Довид Миронович Кнут

Биография

Кнут Довид (настоящее имя Давид Миронович Фиксман) [10(22).9.1900, Оргеев, Бессарабия, близ Кишинева — 14.2.1955, Тель-Авив] — поэт, прозаик.

Был старшим сыном в семье владельца бакалейной лавки Меира (Мирона) Фиксмана (ум. 1932) и его жены Перл (урожденная Кнут, ум.1930). Детство и юность Кнута прошли в Кишиневе. С 14 лет сотрудничал в кишиневской печати — в газете «Бессарабский вестник», «Бессарабия», «Свободная мысль», в 1918 редактировал журнал «Молодая мысль».

В 1920 приехал в Париж, учился на химическом факультете г.Кан (Нормандия), по окончании его работал на сахароваренном заводе; «переменил уйму самых разнообразных профессий» (письмо Кнута к 3.А.Шаховской от 10 июля 1935 г. // Шаховская 3. В поисках Набокова. Отражения. М., 1991. С.166): владелец дешевого ресторана, раскрасчик тканей, велосипедист-рассыльный. В Париже Кнут участвовал в деятельности литературно-художественных кружков «Гатарапак» (в 1921 избран вице-председателем), «Через», «Палата поэтов», в 1922 вместе с Б.Б.Божневым организовал «Выставку Тринадцати», в которой участвовали русские поэты и художники (см. автобиографическую справку Кнута // Флейшман Л., Хьюз Р., Раевская-Хьюз О. Русский Берлин, 1921-1923. Paris, 1983. С.314-315); в 1925 вступил в парижский «Союз молодых поэтов и писателей». Два стихотворения Кнута («В поле», «Джок») были напечатаны в СССР (Недра. М., 1924. Кн.4. С.262-263). Участвовал в журнале «Благонамеренный», «Воля России», «Звено», был одним из соредакторов парижского журнала «Новый дом» (1926-27. №1-3).

В 1926 вошел в поэтическую группу «Перекресток». Незаурядные творческие возможности у Кнута распознал В.Ф.Ходасевич, способствовавший его самоопределению в литературной жизни русского Парижа.

Первая книга стихов Кнута «Моих тысячелетий» (Париж, 1925) стала заметным событием в лит. жизни русской эмиграции; она обратила на себя внимание неожиданной эмоциональной тональностью, резко контрастировавшей с трагическими, меланхолическими звучаниями, «упадочными» настроениями, преобладавшими в тембре молодых эмигрантских поэтов. Как отмечал в рецензии на книгу Бронислав Сосинский, «в поэзии Кнута, не избегающего подчас и печальных мотивов, жизнь неизбежно везде торжествует. В восприятии внешнего мира у Кнута на первом месте стоит непосредственно тело. Зрение и слух отступают перед осязанием, обонянием, вкусом. <...> В его лирике и при широких захватах чувствуется злободневность во всей ее конкретности и простоте» (Своими путями. Прага. 1926. №12/13. С.70. Подпись: Б.С). Ю.К.Терапиано оценил Кнута как «поэта высокого лирического напряжения и плодоносной творческой силы», спонтанного вдохновения, не порабощенного зависимостью от лит. авторитетов и предустановленных образно-стилевых стандартов: «Д.Кнут живет и движется в ярких, динамических образах, в тугом и ясном сочетании слов. Лирические темы, правильно почувствованные, тяготеют у него к простому, без вычурности, не осложненному "заданием" рисунку. Язык Довида Кнута звучит подчас с библейской торжественностью, широтой и многообразием. <...> Древность, и не только еврейского народа,— ввела читателя <...> в плотный, плоский и реальный мир и показала, как живой и приемлющий природу человек может дышать полным дыханием в поэзии, не нуждаясь ни в допингах умышленной самобытности, ни в масках символической игры, которой никакая реальная вещь в мире не соответствует» («Парижские молодые поэты» // Там же. С.45).

«Вторая книга стихов» (Париж, [1928]) укрепила репутацию Кнута как «одного из наиболее подлинных дарований» в среде эмигрантских поэтов — мастера, сумевшего в редкостном сочетании современных парижских впечатлений и ощущений с древним, ветхозаветным началом передать «полуязыческую радость бытия, любовь к земле, радостную богосыновность» (Цетлин М. // Современные записки. 1928. Кн.35. С.538). И хотя Г.В.Адамович порицал лирику Кнута за отсутствие воодушевления и «передвижническую вакханалию» (Звено. 1928. №6. С.295), а М.Л.Слоним — за «отсутствие вкуса» и «некультурность стиха» (Воля России. 1928. №7. С.73), тем не менее мажорное звучание поэзии Кнут в сочетании с энергией, щедростью и непосредственностью самовыражения придавали его поэтическому голосу особую притягательность: «...искренний напор чувства — широкое "дыхание" — "могучая музыка", которая подчас слышится в его стихах, наконец, ввысь поднимающийся эмоциональный порыв — воля к жизни, устремление к Богу — делают его стихи особенно живыми среди безволия и анемичности многих его поэтических сверстников. <...> Поэзия для него не есть лишь исповедь, но существеннейшее начало в жизни, раскрытие, узнавание» (Ю.Т<ерапиано> // Новый корабль. Париж, 1928. №4. С.62). Та же эмоциональная тональность преобладает и в небольшой книжке стихов К. «Сатир» (Париж, 1929), напечатанной в количестве 100 экземпляров без имени автора на титульном листе (с пометой перед стихотворным текстом: «Copyright by D. Knout»); предназначенный «для немногих» (что отчасти объясняется изобилующими в «Сатире» «пикантными» деталями и раскованностью, с какой поэт воспевает «веселые сокровища», даруемые «охотникам за радостью любви»), этот «потаенный» сборник провозглашает те же ценности, что и другие поэтические книги Кнута,— утверждение жизненных первооснов, чувственный экстаз, ведущий к простому и мудрому миропониманию.

В 1930-е Кнут — один из наиболее известных и признанных поэтов русского Парижа, участник основных эмигрантских периодических изданий («Современные записки», «Числа», «Круг», «Русские записки»). Здесь появляются и его прозаические произведения: «Круглоголов и компания» (Встречи. 1934. №1), «Парижский рассказ» (Круг. [1937]. №1), «Дама из Монте-Карло» (Русские записки. 1938. №12); более 10 рассказов (в т.ч. цикл «кишиневских рассказов») — в газете «Возрождение».

Третья книга стихов Кнута «Парижские ночи» (Париж, 1932) включала его поэтический шедевр — стих. «Кишиневские похороны» («Я помню тусклый кишиневский вечер...»), рисующее печальную картину еврейских похорон и воссоздающее сквозь зримые приметы и колорит суетной житейской повседневности величественный образ нетленного бытия, подлинную реальность, засвидетельствованную с «редкой строгостью, серьезностью, убедительностью тона» (Бицилли П.М. [Рец.: «Парижские ночи»] // Числа. Париж. 1932. Кн.6. С.257). В целом же в «Парижских ночах» еврейская национальная проблематика отходит на второй план, в центре внимания поэта — трагические переживания совр. человека, ощущающего свою неприкаянность в «заброшенном мире»: «Меж каменных домов, меж каменных дорог, / Средь очерствелых лиц и глаз опустошенных, / Среди нещедрых рук и торопливых ног, / Среди людей душевно-прокаженных...» (С.31). В.Ф.Ходасевич отметил в «Парижских ночах» признаки поэтического созревания Кнута, его стремление к формальному мастерству, языковому и стилевому совершенству: «Кнут сделался строже к своим стихам <...> и вполне естественно, что легкость, с которою прежде стремился он просто запечатлеть на бумаге свое "волнение", сменяется тяжестью сознательного художественного творчества» (Возрождение. 1932. №2494. 31 марта. С.3).

Четвертая книга стихов Кнут «Насущная любовь» (Париж, 1938), развивавшая трагические мотивы «Парижских ночей» и утверждавшая начала «нового гуманизма» (Бицилли П.М. [Рец.] // Современные записки. 1938. Кн.67. С.451), была отмечена спадом лирического напряжения: по мнению убежденного поклонника его поэзии Ю.Терапиано, в ней Кнута «как-то расслабился и расшатался, сузил свою тему — порой до частного, лишь ему интересного случая» (Круг. Париж, 1938. Кн.3. С.172).

В 1937 Кнут совершил поездку в Палестину на борту парусника Еврейской морской лиги «Сарра Алеф», результатом чего стали его путевые записки «Альбом путешественника» (Русские записки. 1938. №5,7) И стих., позднее составившие цикл «Прародина» в его последней книге «Избранные стихи» (Париж, [1949]); в сборник вошли стихи из ранее изданных книг Кнут, некоторые — в переработанных редакциях. Неосуществленным остался замысел «книги рассказов из южного русско-еврейского быта» (письмо К. к Р.С.Чеквер, 3 февр. 1946 // Stanford Slavic Studies. Vol.4. №2. Stanford. 1992. P.382). Во время немецкой оккупации Кнут и его вторая жена Ариадна (1905-44; дочь композитора А.Н.Скрябина, перешедшая после замужества в иудаизм) стали активными участниками подпольной еврейской организации Сопротивления, принимали участие в партизанском движении на юго-западе Франции; Ариадна Скрябина была расстреляна гестаповцами в Тулузе в 1944 (ныне ей там поставлен памятник), Кнут сумел бежать в Швейцарию. О движении Еврейской боевой организации позднее он написал книгу «Contribution a I'histoire de la Resistance Juive en France 1940-1944» (Paris, 1947). Трагедия мировой войны и геноцида евреев заставила Кнут ощутить себя «бывшим» поэтом; 3 янв. 1946 он писал Р.С.Чеквер: «Шесть лет не писал стихов. И только в последнее время, да и не без труда, занимаюсь — вяло — хлебной литературой. <...> Не осудите — но я — онемел» (Stanford Slavic Studies. Vol.4. №2. P.379).

В 1948 Кнут приехал в Израиль; в 1949, после непродолжительного возвращения в Париж, переехал в Израиль навсегда, поселился в Тель-Авиве. В последние годы жизни от литературных кругов русской эмиграции отошел, пробовал писать на иврите. Скончался от опухоли мозга.

Называвший себя «евреем, помноженным на русского» (письмо к Р.С.Чеквер от 10 мая 1946 // Stanford Slavic Studies. Vol.4. №2. P.388), Кнут в своем творчестве в полной мере отразил эту национально-языковую и психологическую двусоставность.



Показывать:
Вне серий
X