Анна и Сергей Литвиновы - Звезды падают вверх

Звезды падают вверх (Комиссия по контактам (Агент секретной службы)-1)   (скачать) - Анна и Сергей Литвиновы

Анна Литвинова, Сергей Литвинов
ЗВЕЗДЫ ПАДАЮТ ВВЕРХ


Глава 1
Представление героев

2 августа. 7 часов 45 минут. Москва, аэропорт Внуково. Капитан Петренко

Черная «Волга» на минуту притормозила перед контрольно-пропускным пунктом аэропорта Внуково. Охранник взглянул на пропуск. Не спеша отворил железные ворота. Машина с мигалкой понеслась по летному полю. Миновав долгие ряды самолетов, она подъехала прямо к трапу старенького «Ту-154».

Самолет уже стоял под парами. Двигатели надсаживались.

Стюардесса ждала на верхушке трапа. Ее лицо выражало крайнюю степень нетерпения.

Капитан Петренко быстро вышел из машины, взял с заднего сиденья чемоданчик, бросил водителю: «Спасибо». Хлопнул дверцей авто и взбежал по трапу. «Здравствуйте и извините», – сказал он стюардессе. Та, само недовольство, не ответила. Неохотно пропустила капитана в чрево самолета и сразу принялась задраивать люк. Другая стюардесса, лет пятидесяти, была радушней. Она сказала Петренко, сверкнув золотыми зубами: «Проходите в конец салона».

В самолете было жарко, словно в сауне. Пассажиры изнемогали. Петренко пошел по проходу, стараясь избегать их взглядов. Самолет стал потихоньку выруливать к взлетке.

Ради миссии капитана Петренко вылет рейса 1177 авиакомпании «Внуковские авиалинии» по маршруту Москва – Ростов-на-Дону был задержан на двадцать минут.

Через семь минут они взлетели. Ветхий «Ту-154» гудел и трясся. Капитан глянул в иллюминатор и отвернулся. Слишком часто доводилось видеть ему удаляющуюся под крылом самолета землю. Надоело.

Он сидел у окна. Места рядом были свободны. Вот и хорошо. Никто не помешает ему обдумать дело. То дело, ради которого телефонный звонок разбудил его сегодня в половине шестого утра.


– Вставай, мой мальчик, – раздался в трубке голос полковника Савицкого.

– Слушаю, Владимир Евгеньич, – пробормотал хриплым со сна голосом Петренко.

Столь ранний звонок мог быть связан только с работой. Поэтому назвать Савицкого «дядей Володей» Петренко никак в эту минуту не мог. Но именовать его, согласно уставу, «товарищем полковником» у Петренко язык тоже не поворачивался.

– Есть для тебя одно дельце, – мягким голосом проговорил полковник. – Через полчаса выходи на крылечко, я пришлю за тобой машину. Шофер привезет конверт. Вскроешь и прочитаешь по дороге…

– По дороге – куда?

– В аэропорт.

Хотя линия была защищена от прослушки, полковник даже не намекнул о характере дела. И названия аэропорта не упомянул. Куда Петренко предстояло лететь? В Тулу? В Астрахань? А может, на Колыму?

– Унты брать? – спросил окончательно проснувшийся Петренко.

– Кто его знает, – неопределенно проговорил полковник.

Черт бы побрал эту секретность! Впрочем, будь у него командиром кто-то другой, а не «дядя Володя» Савицкий, Петренко даже невинного, но неуставного вопроса про унты не смог бы себе позволить.

– Будь внимателен. И желаю удачи, – проговорил на прощание полковник.

– Постараюсь. Спасибо за доверие.

Петренко дал отбой своему мобильному телефону и десять секунд лежал, собираясь с мыслями. Затем резко вскочил с кровати. Времени на зарядку не оставалось. Капитан сунул ноги в шлепанцы, перекинул через плечо полотенце и, как был в трусах, поспешил по коридору общаги в душ.

Несмотря на ранний час, общежитие потихоньку просыпалось. За стеной одной из комнат раздалось жеребячье ржание. В другой выл магнитофон: «Ветер с моря дул, ветер с моря дул…».

Петренко ни по званию, ни по возрасту не полагалось проживать в этом общежитии с удобствами в конце коридора. Но перевели его из Питера в столицу всего полгода назад. А получение квартиры ожидалось не ранее сентября. Вот и приходилось ютиться в комитетской общаге, где жили, как правило, молоденькие лейтехи, сразу после высшей школы или училищ.

Однако бытовые неудобства не тяготили капитана. Удручало отсутствие двух его любимых девочек – супруги Олечки и дочери Юлечки, двадцати семи и пяти лет от роду соответственно. Петренко, убывая в Москву, решил звонить им, дабы не подрывать семейный бюджет, всего один раз в неделю. Однако не выдерживал, набирал родимый номер чаще. Да и Олька наезжала из Питера в Белокаменную не единожды в месяц, как они постановили на семейном совете, а примерно раз в две недели. Тоже скучала, миленькая, без ласки. Чуть не все капитанское денежное довольствие уходило на эти поездки.

Впрочем, чего роптать. Как писано в уставе, военнослужащий обязан стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы. Вот Петренко и переносил.

Спустя полчаса после звонка полковника Савицкого капитан Сергей Петренко, бодрый и благоухающий туалетной водой «Жиллет», стоял на крылечке комитетской общаги держа в руках заблаговременно приготовленный «тревожный чемодан» – его Олечка собрала заботливыми своими ручками. «Тревожным чемоданом» капитан Петренко пользовался после перевода в Москву впервые.

К крылечку общаги подрулила черная «Волга» с мигалкой и шофером в штатском. Капитан сел на заднее сиденье. Шофер лениво поприветствовал его: «Здравия желаю!» и протянул конверт с двумя сургучными печатями. Петренко расписался в получении. Водила резко, как Шумахер, взял с места.

Капитан вскрыл конверт. «Волга» летела по пустынным московским улицам на скорости сто сорок километров в час, проскакивая светофоры на красный.

Дело, заключенное в конверте, потрясло Петренко.

Оно состояло всего из четырех страничек. Первой лежала шифрограмма из управления ФСБ по Ростовской области. Второй – шифровка из штаба Северо-Кавказского военного округа. На обеих стоял гриф ОВ – особой важности. Шифровки во многом повторяли одна другую.

Если перевести с казенного военно-юридического языка на общечеловеческий, в них сообщалось следующее:

11 августа, то есть вчера, в 14.30 в военном городке Азов-13, расположенном в семидесяти километрах от Ростова-на-Дону, в одной из квартир пятиэтажного дома был обнаружен труп хозяйки, Марины Петровны Кольцовой, 1965 года рождения, замужней, не имеющей детей, временно не работающей.

Однокомнатная квартира, в которой проживала гражданка Кольцова, была расположена на третьем этаже стандартного «хрущевского» дома. Следов взлома входной двери, а также оконных проемов не имелось. Все окна и форточки, несмотря на жару, были закрыты изнутри.

Утром того дня, 11 августа, Марина Кольцова собиралась поехать вместе с соседкой в Ростов на вещевой рынок. Они договаривались встретиться за проходной военного городка на остановке рейсового автобуса. Кольцова на встречу не пришла. «Проспала», – подумала соседка и уехала в Ростов без нее. А когда завершила в областном центре свои дела и вернулась в военный городок, то позвонила в квартиру Кольцовой – сначала по телефону, а затем в дверь. Никто не ответил. Соседка осведомилась у соседей. Никто не видел, чтобы Кольцова утром куда-нибудь выходила – в военных городках, подобных Азову-13, все обычно знают все и обо всех, это капитан Петренко помнил по себе, по собственному детству. Соседи разволновались. В 14.30 их беспокойство достигло высшего градуса, и они вызвали участкового. Участковый решил взломать дверь в квартиру.

Взломали – и обнаружили лежащий посреди комнаты труп.

Марина Петровна Кольцова проживала вместе с супругом, Иваном Петровичем Кольцовым, 1966 года рождения. Кольцов вот уже год как был комиссован из рядов Российской армии по болезни. Получал пенсию по инвалидности. Подрабатывал частным извозом. Вечером 10 августа, то есть накануне того дня, когда был найден труп, соседи слышали у Кольцовых шум ссоры. Затем Иван Кольцов выскочил из дома с двумя чемоданами, побросал их в багажник своего «жигуленка» и укатил в неизвестном направлении. С той поры он больше в Азове-13 не появлялся.

Вроде бы произошло обыкновенное бытовое убийство… Но… когда бы дело обстояло так, милиционерам не пришлось бы брать у тех, кто обнаружил труп, строжайшую подписку о неразглашении. И им самим не пришлось бы давать своему начальству столь же строгую подписку. И не разбудили бы тогда в половине шестого утра капитана Петренко. И не пришлось бы ему сломя голову мчаться по улицам Москвы во Внуково…

Потому что труп Марины Кольцовой, обнаруженный внутри наглухо закупоренной квартиры, имел такие повреждения, которые получали люди, упавшие на землю с большой высоты. С очень большой высоты! Километра два или три.

То же самое время. Черноморское побережье Кавказа. Поселок Абрикосово. Лена Барышева

Лена проснулась с радостным предчувствием. Сегодня должно произойти что-то хорошее. Обязательно что-то радостное должно сегодня случиться!

Она засмеялась. Что, интересно, может быть радостного? От отпуска осталось два дня. И послезавтра – прощай, море! – на самолет и в Москву.

А вот поди ж ты: радостное настроение не оставляло.

Лена секунду понежилась под прохладной простыней, а потом резко отбросила ее и вскочила. Чего разлеживаться, когда два последних дня плещет для нее голубое море, блистает жаркое солнце и яркая зелень гор окружает пляж!

Лена босичком подошла к зеркалу. Спала она обнаженной. Даже кривобокое, со щербинами зеркало не могло скрыть ее красоты. «Ах, как она хороша!» – подумала о себе Лена в третьем лице цитатой из Льва Толстого. Она вся была напичкана цитатами. Что поделаешь – профессиональное. Чего еще ждать от училки? Учительницы русского языка и литературы в московской гимназии номер двести восемьдесят восемь с углубленным изучением гуманитарных предметов – классной руководительницы десятого «Б». Да, как она хороша: разведенная худенькая красавица двадцати девяти лет!

О, ее ученички, ее любимые мальчики, дорого бы дали, чтобы увидеть свою Елену Геннадьевну сейчас обнаженную перед зеркалом! Не одному из них потом являлась бы она в грешных снах, не один мастурбировал бы при воспоминании о теле училки!

В самом деле, хороша. Роскошная грива черных волнистых волос. Бесенята в глазах – черных глазах на загорелом, разглаженном, отдохнувшем лице. Худое, стройное тело. Ни грамма лишнего! Вся покрыта ровным кофейным загаром, только небольшой треугольник над волосами внизу – белый. Даже грудь целиком загорела.

Лена была в Абрикосове первооткрывательницей – первооткрывательницей груди. Загорала «топлесс», только на сосочки клала камушки. Сперва на нее все на санаторном пляже до неприличия пялились. Она, спрятавшись под солнечными очками и закрыв глаза, всей кожей, каждым волосочком чувствовала эти взгляды: похотливые и оценивающие – мужские, презрительные и завистливые – женские. Ну и черт с ними. Здесь, в Абрикосове, она одна. Ни единого знакомого человека. Можно делать все, что захочется.

Вскоре народ попривык к виду ее обнаженной груди. А затем то одна, то другая, то третья девушка стали следовать ее примеру, избавляясь от верхней части купальника. Не многие, конечно, а те, кому формы позволяли. Вот и умнички, думала про них Лена. Даешь свободу! Смерть мужикам! Нарушим броским декольте патриархальную целомудренность древней деревни Абрикосово!

За окном номера проорали петухи.

«Интересно, откуда в санатории петухи? – подумала Лена. И тут же сама себе ответила: – Наверно, сотрудники держат». – На задах ее корпуса были расположены одноэтажные домики, в которых проживал персонал.

По коридору, было слышно, уже топали отдыхающие, направляясь стройными рядами и колоннами на завтрак. На фиг его, этот санаторский завтрак, на фиг! За девятнадцать деньков пребывания в казенном заведении его, так сказать, «вкусная и здоровая» пища уже стояла у Лены поперек горла. Все эти творожки, кефирчики, отварные яички, геркулесовые кашки… Хватит! Сейчас побегу на пляж, выпью там чашку крепчайшего кофе и съем чебурек. Даже две чашки кофе и два чебурека. Вот им всем, поборникам здорового питания! Лена показала язык своему отражению – худющему, смуглому, озорному – и отправилась в ванную комнату.

По потрескавшейся плитке уверенно вышагивали тараканы. Горячей воды опять не было. И это санаторий бывшего Четвертого главного управления Минздрава! И это – номер люкс!

Что поделаешь, на Анталию или на Кипр в этом году не хватило денег. Вернее – на сам факт поездки хватило бы, однако отнюдь не на отдых. На заграничном курорте можно было позволить себе прожить недельку, а никак не три. А так хотелось подальше – и на подольше! – убежать из осточертевшей раскаленной столицы. Забыть о своей надменной директрисе, об ученичках, молодчиках-охламонах, об их продвинутых родителях с сотовыми телефонами наперевес… Что лучше – одна неделя на Кипре и без тараканов или три недели, но с отечественными?.. Риторический вопрос. Кому что нравится.

Лена спокойно относилась к тараканам. Она смыла их струей ледяной воды. Быстренько почистила зубы.

Вот теперь можно и на пляж.

Солнце еще не встало из-за гор, было по-утреннему прохладно, но день обещал быть ярким. И жарким. И еще каким-то… Почему-то думалось, что счастливым… Почему – непонятно.

Лена вышла из корпуса и бодрым шагом направилась к морю. На территории санатория стояла полная – если не считать петушиного крика – тишина. Отдыхающие принимали пищу. Лена в одиночестве шла по могучей эвкалиптовой аллее и предвкушала, как она бросится в ослепительно прозрачное утреннее море. По дороге вдруг вспомнила, как одиннадцать лет назад – еще живы были родители – она гуляла по этой же аллее этого же самого санатория. Одна, совсем одна… Нескладная, угловатая… И мечтала о том, как рядом с ней вдруг остановится шикарная белая машина с открытым верхом, из нее выйдет ОН, протянет букет цветов… Смешно вспоминать: надо же было быть такой наивной! Какие уж тут, в Абрикосове, принцы… Горячие южные парни – есть, пропитые кубанские казаки – есть, романтические московские студенты – встречаются. А вот с принцами – напряженка. И поэтому сегодня она никого не ждала. Сыта по горло этими, с позволения сказать, принцами. И белыми машинами без верха тоже. Одну угнали, а вторую Макс разбил так, что не удалось даже на запчасти продать. И цветов ей больше не надо – муж всегда приносил «извинительные» охапки роз после своих безумных гулянок. Муж… Бывший муж… Слава богу, уже бывший…

Лена не спеша шла по аллее и слушала пробуждающееся южное утро. Вокруг – ни души. Только вдалеке горячо дышит, зовет еще невидимое отсюда, но такое притягательное море.

Весь отпуск Лена просидела паинькой. На нее, была ли она «топлесс» или же в полном обмундировании, постоянно клевали мужики – но не то все это было… Не то… Их назойливому обществу Лена предпочитала книгу или просто собственные мысли. Сидела на балконе в номере с чашкой кофе, собственноручно сваренного собственным кипятильником. Или отсиживалась в санаторном парке на кривобоких лавочках – в укромных уголках, чтобы не добрались до нее подвыпившие искатели приключений.

Ей было хорошо наедине с собой. Без людей, без общения, без курортных интриг. Только так, в полном одиночестве, она отдыхала от муравейника-школы и от скандалов с экс-муженьком. «Сижу как бобылиха, – подкалывала сама себя Лена. И сама же себе отвечала: – Ну и чудненько, зато – нервишки лечатся». Что уж говорить, расшатались нервы за этот год. Слишком много народу ее доставало: по утрам – школьнички, а по вечерам – бывший, но по-прежнему не слишком адекватный муженек Макс.

К нынешнему лету ее даже начало раздражать собственное отражение в зеркале – в нем отражалась вроде она, оптимистка-хохотушка Леночка, только взгляд стал противно тусклым. А тусклый взгляд ей не идет! Значит, надо начинать бороться за яркий взгляд! Бороться с неврозом – так это, кажется, называется?

Злюка-невроз отступил только под конец отпуска. Утонул в Черном море, расплавился под южным солнцем. Не понадобилось ни снотворных таблеток, ни успокаивающих настоек. Только море, солнце и полное одиночество. За пару дней до отъезда Лена наконец почувствовала себя совсем молодой и здоровой. В теле ощущались поразительная легкость и свежесть – как будто она не училка Елена Геннадьевна, без малого тридцати уже лет, а юная шестнадцатилетняя Ленка на каникулах.

Она чувствовала, что готова. Готова к тому, что наконец произойдет что-то новое. К тому, что случится что-то хорошее. Случится именно сегодня. Произойдет нечто настолько хорошее, что ради него не жалко будет расстаться с полюбившимся отпускным одиночеством.

Скоро все изменится. Встреча, которую она предчувствовала, сегодня произойдет. И жизнь понесется с такой головокружительной быстротой, какая ей даже не снилась.

Ну и чудненько. Именно это ей сейчас и нужно.

В то же самое время. Москва. Казино «Византия». Алла Вельская

Раннее утро – самое сложное время.

Утром аура в казино взрывоопасная: часам к шести становится ясно, что отыграться не получится. Вернешь сотню – а проигрыш приближается к штуке…

Интеллигентные игроки в это время мрачнеют, а «быки» – их, разумеется, большинство – начинают придираться к дилерам и материться.

Крупье тоже не железные. Ночью они еще хоть как-то держатся, но к утру им становится все трудней сохранять на лице дежурную приклеенную улыбку.

У Аллы не было фиксированного графика работы. Многие в казино весьма бы обрадовались, когда б она вообще здесь никогда не появлялась. Дала бы коллективу возможность спокойно разворовывать «Византию».

Но Алла никому и никогда не позволяла держать себя в стороне от большой игры. А раз ты играешь по-крупному, раз ты – босс, тут уж, хочешь не хочешь, сложные участки приходится брать на себя. Поэтому она всегда старалась находиться на работе в самое тяжелое утреннее время. Утихомиривать разбушевавшихся игроков и «строить» уставших от однообразия дилеров.

В семь утра она сходила в душ и сменила блузку – в шкафу ее кабинета всегда висела свежая одежда. Стерла косметику, умылась холодной водой и наложила легкий утренний макияж. Глаза покраснели – спасибо регулярным бессонным ночам. В уголках глаз проглядывали мелкие морщинки – когда она высыпалась, их обычно заметно не было. Алла внимательно всмотрелась в зеркало – определенно пора готовить пару штук на «золотые нитки». Как ни страшно это звучит, но ей уже за сорок. Совсем чуть-чуть, но за. А она хотела бы всегда выглядеть хотя бы на тридцать два. Тело еще можно поддерживать в форме – шейпингом, тренажерами, теннисом, пробежками. Алла гордилась, что при росте сто семьдесят она весила всего пятьдесят три. А вот лицо… Одними масками и косметичками не обойдешься. Работа, годы, плюс бессонные ночи накладывали свой отпечаток. Придется, как бы этого ни хотелось, прибегнуть к хирургическим средствам. А пластические хирурги в нынешнее время совсем недешево стоят…

Ну и бог с ними, с деньгами. Лучше уж на себя потратить, чем просадить в казино за один вечер, как это делают заядлые игроки. Алла до сих пор не могла понять, уразуметь до конца, откуда люди берут такие деньги… И зачем с упрямством деревенского осла проигрывают их в казино… Впрочем, что жаловаться!.. Ведь только благодаря игрокам она могла позволить себе и дорогую косметику, и блузки от Валентино, и – в будущем – «золотые нити». Словом, весь тот уровень жизни, к которому она уже давно успела привыкнуть.

В семь часов сорок пять минут утра (как раз в то время, когда капитан Петренко всходил на борт самолета во Внуково, а Лена Барышева просыпалась в своем номере в абрикосовском санатории) Алла спустилась в игровой зал. Девушки-крупье не преминули оценить, что хозяйка, как всегда, выглядит свежо, холодно и недоступно.

Ночная смена, которая надеялась спокойно достоять до девяти и с легким сердцем отправиться по домам, засуетилась. Девушки-крупье принялись спешно натягивать под столом туфли, а мужчины – застегивать верхние пуговки рубашек. Все знали, что хозяйка ненавидит беспорядок в одежде и даже лично проверяет маникюр у дилеров.

В казино было пустовато. Что поделаешь – лето. Завсегдатаи перебрались в Монте-Карло – кормят буржуйские игорные дома. Несчастные студенты – а в «Византии» они появлялись регулярно с потной стодолларовой бумажкой в кулачке – разъехались на каникулы.

У столов для покера и блэк-джека – никого, кроме скучающих дилеров. Лишь на одной из рулеток упоенно играл пожилой длинноволосый армянин. Его глаза горели нехорошим, отчаянным блеском. Алла прошла к столу и тихонько поинтересовалась у супервайзера: «Много проиграл?» Тот быстро и раздосадованно ответил: «Везет ему!»

– В каких пределах… везет?

– Уже пара штук. С двух ночи.

Алла присмотрелась к игре. Через несколько бросков шарика она определила, какую из многочисленных игровых систем использует везучий армянин. Все эти суперсистемы, якобы дающие возможность обыграть казино, она давно и тщательно изучила. И армянин не изобрел ничего нового. «Все это мы проходили», – подумала Алла. Сперва игрок ставит на первые восемнадцать цифр, затем – на вторые восемнадцать. Если проиграл – увеличивает ставку. Сначала повышает вдвое, потом на одну треть. Затем опять вдвое… «Подкованный попался, – злорадно подумала Алла. – Бывает, что с этой системой и везет. Если дилер бросает стабильно – то в начало, то в конец».

– Смена давно была? – тихо спросила она у супервайзера, наблюдателя за несколькими игровыми столами.

– Десять минут назад.

– Пронин сегодня работает?

– Да.

– Зови.

Аллу здесь слушались беспрекословно, посему Пронина спешно выдернули из комнаты отдыха. Через минуту он уже стоял за столом. Игрок-армянин, казалось, смены дилера даже не заметил. Он продолжал ставить – то на начало – первые восемнадцать цифр, то на конец – последние восемнадцать.

Алла, которая симпатизировала способному крупье с чекистской фамилией Пронин, слегка улыбнулась. Парень понял, зачем его позвали. Теперь Алла может спокойно поработать у себя в кабинете.

Через полчаса в дверь почтительно постучались. На пороге стоял Пронин. По его улыбке Алла поняла, что все в порядке.

– Семнадцать раз попадал в конец! – гордо отчитался он. – А хачик ставил на начало.

– Какой плюс?

– Тысяча пятьсот пятьдесят.

– Негусто…

– Да у него больше не было!

Алла протянула Пронину три стодолларовые бумажки. Он ловким движением засунул их в носок: карманов крупье не полагалось.

– На что потратишь? – Алла иногда позволяла себе задавать неформальные вопросы.

Пронин озабоченно ответил:

– Да я вчера опять ввинтился. В «Ауди».

– Молодец! – саркастически похвалила Алла. – В который раз?

– Да я уже не считаю, – беспечно ответил дилер.

Вот так всегда. Если у человека есть талант, любой, хотя бы маленький, крошечный, как вот у этого Пронина, у него обязательно имеется и свой «скелет в шкафу».

Способный дилер был откровенным пьяницей. Алла с грустью подумала, что все равно придется его выгонять. Пока он в пьяном виде не врезался в какой-нибудь бандитский «Мерседес».

Найти бы настоящий, могучий и «чистый» талант! Не надо ей просто везучих. Не надо знатоков «системной игры» – это все она уже изучила. И поняла, что с этой стороны пробить казино невозможно. Любая «система» работает, только когда игроку везет. А везет не вечно. Везет всегда до определенных пределов. И слишком уж они невелики, эти пределы…

Но Алла, которая крутилась в казиношном бизнесе вот уже пять лет и знала игру «от и до», никак не могла смириться с мыслью, что ей не удастся найти слабое звено в этой гигантской, сверкающей, богатой игровой машине.

Она его найдет. Обязательно найдет.

Сама.

Или – с чьей-то помощью.

В то же самое время. Черноморское побережье, поселок Абрикосово. Иван Кольцов

Утро на море – самое благословенное время. Солнце только-только вываливается из-за гор. Еще зябко. Еще знобко. Но светило, прячась до поры в легкой дымке, уже обещает своим, пока неспешным накалом, что оно еще раскочегарится, еще опалит курортников и аборигенов-садоводов всей своей силой.

Экс-капитан ВВС Иван Кольцов выбежал за калитку и неспешно потрусил по улице, разогреваясь. С каждого двора на него гавкали здешние беспородные Шарики и Мухтары – отрабатывали завтрак. Улица с лихим названием Удалова Щель, на которой остановился Иван, была совсем не похожа на курорт. Курортный поселок Абрикосово (местные жители, а также многие приезжие называли его фамильярно: Абрикосовка) растянулся в глубь побережья на несколько километров. Удалова Щель представляла собой обыкновенную станичную, южнорусскую улочку. Здесь даже и не пахло морем. Откуда! До кромки прибоя было от Удаловой Щели три километра двести метров – Кольцов засекал по спидометру машины.

Сопровождаемый собачьим лаем, Иван добежал до конца Удаловой Щели. Она упиралась в главную улицу поселка – естественно, та называлась улицей Ленина. Эта улица тянулась сквозь всю Абрикосовку. Прихотливо изгибаясь, подходила к самому морю, затем снова завинчивалась в горы… День и ночь по ней грохотали фуры, трюхали «жигуленки», проносились иномарки: улица была частью приморской магистрали, уходящей от Геленджика к Сочи и дальше, к слабодоступным нынче Гаграм, Сухуми, Тбилиси…

Кольцов выждал, пока в череде машин – несмотря на ранний час, они уже неслись по магистрали – появится разрыв. Перебежал дорогу. На противоположной стороне улицы Ленина в этой части поселка не было домов. Здесь текла река Буран – прозрачная и летом мелкая. Каждый год она обильно разливалась, затапливая даже часть поселка, и всякое лето меняла русло. Поэтому в этой части никто ничего не строил, а берега Бурана служили пастбищем для коров и коз, прибежищем для рыбаков, влюбленных и выпивох. По берегам реки тянулись заросли по-южному буйной и цепкой растительности. Впрочем, неутомимая молодежь протоптала вдоль Бурана свои тропинки.

Иван выбежал на одну из них и ускорил бег.

Физическая нагрузка – вот что отвлекает от дурных мыслей. Хорошенько пропотеть – вот что ему надо, чтобы забыться. Не водку же пить.

Раз – два – три… Раз – два – три… Ноги работали исправно. Легкие, никогда не знавшие табачного дыма, мощно втягивали и выталкивали утренний воздух. Первые капли пота выступили на лбу, тельняшка стала прилипать между лопатками.

«Как же мне быть с Мариной?» – думал Кольцов. Думал против своей воли, как думал об этом все время после того, как они расстались, поскандалив, позавчера вечером. Думал, пока вел машину, ел, спал, купался, разговаривал с Васькой и Ирмой… И только когда пил – забывался. Но нельзя же пить, не переставая.

«Что же делать с ней – сучкой, потаскушкой, любимой, сексуальной, единственной?.. Уйти. Надо уйти… Уехать от нее. Уехать как можно дальше. Вычеркнуть ее из своей жизни… Хватит! Жить с ней – мучение… Но и без нее – тоже мучение».

Он вспоминал их последний разговор. Их последнюю ссору. Вспоминал со жгучим стыдом, опаляющим его изнутри.

Вспоминал, как он не сдержался – пожалуй, впервые в жизни. Как накатила на него слепящая, словно огненный шар, ненависть. Как он смотрел в ее бесстыжие глаза и на ухмыляющийся рот. И впервые доподлинно узнал, что она ему изменяет. Что он рогат. Что она трахалась с другими. И не с одним. И когда он уходил на полеты, и когда зарабатывал для нее деньги, и пока лежал в госпитале…

Он не мог понять, откуда узнал это. Она ничего не говорила ему. Ничего!.. Просто вдруг череда этих картин – мерзких, больных, бесстыжих – раз за разом, мгновенно сменяя друг друга, стала всплывать в его мозгу. Марина… Нагая… А сзади нее, пристроившись, с перекошенным лицом… Уф! Не думать, не думать об этом!.. Но опять против воли всплывало: Марина, мужчина лежит на ней сверху, у него волосатая спина, она изо всех сил обхватила ногами его ягодицы, ее лицо искажено криком… Образы в мозгу сменяли один другого – такие же ясные, явные, как позавчера вечером у них на кухне, на третьем этаже их дома в Азове-13… А Марина тогда сидела против него и ухмылялась…

Тогда, позавчера вечером, боль от внутреннего созерцания этих отвратительных и жестоких картинок, проносящихся в его мозгу – еще более отчетливых, чем если бы он вживую увидел их! – в какой-то момент стала нестерпимой. Боль, боль… Она быстро сменилась ненавистью. Подкатил огненный шар ярости. И, не помня себя, он закричал, пытаясь криком заглушить боль и гнев: «Шлюха! Шлюха!»

Марина тогда спокойно пожала плечиком:

– Ну шлюха. И что дальше?

Нет, он не ударил ее. Русский офицер не может ударить женщину. Но ярость его была столь огромна и невыносима, что Иван крикнул:

– Ненавижу тебя! Чтоб ты сдохла!

Он вложил в этот крик всю свою боль и всю искренность.

А потом выскочил из комнаты и дрожащими руками стал собирать чемоданы. Ровно через десять минут – прямой, успокоившийся, ненавидящий – вышел из дома.

Как полагал – навсегда.

Воспоминание снова грызло сердце, и, чтобы хоть как-то избавиться от него, Иван еще прибавил скорости.

Тельняшка уже насквозь пропиталась потом, а он все бежал и бежал, быстрее и быстрее, в ласковой сени растущих над рекой деревьев.

Бежал к морю. Бежал навстречу своей судьбе.

Он и не ведал, что в Азове-13 уже вовсю идет следствие по делу о смерти Марины.


Глава 2
Странная смерть в Азове-13

Тот же день. 10 часов 30 минут. Аэропорт Ростова-на-Дону. Капитан Петренко

Азов-13 встретил капитана Петренко подобострастно, но неласково. Лейтенант, который ждал его прямо у трапа, потянулся взять чемодан. Когда Петренко отказался, встречающий только пожал плечами и пробормотал что-то нечленораздельное. Капитану показалось: «Была бы честь предложена…»

Петренко усадили на заднее сиденье потрепанной черной «Волги». Лейтенант сел спереди, рядом с шофером-сержантиком, и важно приказал ему: «Гони!» Окна в машине были раскрыты, в салоне гулял-шумел беспутный южный ветер.

Военный городок Азов-13 располагался от Ростова-на-Дону совсем в другой стороне, нежели Азов обычный, без номера. «Ох, как запутывали раньше вероятного противника», – усмехнулся про себя Петренко. Городок никогда не значился на советских географических картах. Теперь, при торжестве гласности, он на них, впрочем, появился – под уродливым именем Синеводск. Однако все называли его по старинке, Азовом с номером, а местные жители говорили о нем просто: «Городок».

После часа утомительной езды под раскаленным донским солнцем (дороги, впрочем, оказались здесь на удивление отменные) «Волга» подрулила к трехметровому бетонному забору. Солдатик на проходной немедленно открыл ворота и отдал честь.

Азов-13 оказался обычным военным городком, каких в Союзе были сотни, если не тысячи. Петренко и сам когда-то жил в похожих – пока отец был жив и его все переводили и переводили из одной части в другую. В скольких таких городках Петренко довелось учиться, привыкать к новой школе, приобретать друзей для игры в штандер-стоп и футбол?.. В четырех, кажется. Один находился под Благовещенском, другой – в Коми, третий – на берегу Балтийского моря, четвертый – в Московской области… И все были на одно лицо. Словно братья-близнецы от матери-Родины и отца – военно-промышленного комплекса. Точь-в-точь такие же, как этот Азов-13.

Унылые пятиэтажки. Разросшиеся тополя. Совсем старые кирпичные дома послевоенной постройки. На них – облезлые таблички: «ДОС-3», «ДОС-4»… «ДОС» – это дом офицерского состава, вдруг вспомнилась Петренко давно забытая аббревиатура.

Во дворах никого. Август. Полдень. Жара.

Проехали заброшенную водокачку, нелепо возвышающуюся над домами. Сквозь ее бурые стены прорастали деревья.

Петренко вдруг вспомнил точно такую же водокачку, и они, пацаны, играют возле нее в «расшибного». Монетки, звеня, отлетают от стены. Какой азарт!.. Крыло ностальгии на секунду накрыло капитана. Он вроде бы даже расслышал звон разлетающихся монеток…

«Волга» остановилась перед кирпичным старым домом с номером на торце «ДОС-5». «Опять общага», – расстроился Петренко.

ДОС действительно оказался общагой. Петренко, сопровождаемый лейтенантом, долго шел по длиннющим коридорам. Краска на полах была стерта тысячами офицерских сапог и полуботинок. Где-то плакал-заливался ребенок.

Однако поместили Петренко в отдельный номер. Здесь имелся совмещенный санузел и даже холодильник. Номер был на удивление вылизан – видно, специально постарались для московского чина. Блестел всеми трещинами тщательно протертый стол, гордо возвышалась подушка в накрахмаленной наволочке, а унитаз закрывала буржуазная полосочка – пломба. Но воздух в комнате стоял унылый и затхлый: несмотря на жару, окна были закупорены. Сопровождающий лейтенант буркнул:

– Располагайтесь… Горячая вода – с шести до восьми утра и с шести до восьми вечера. Холодную иногда тоже отключают, так что наберите себе про запас в ванну… Вот тут, если надо будет слить, есть ковшик… Свет иногда тоже отключают. Но ненадолго. Зато – вот телевизор…

Лейтеха щелкнул выключателем. На черно-белом экране что-то зарябило. «Семь программ!» – с гордостью пояснил лейтенант.

Затем участливо спросил:

– Отдохнете с дороги?

Петренко, не распаковывая, зашвырнул чемодан в скособоченный шкаф и сказал лейтенанту:

– Немедленно отвезите меня к командиру части.

Лейтенант опешил:

– Но… мне надо уточнить…

Петренко безапелляционно повторил:

– Я сказал – немедленно.

Через пятнадцать минут он уже разговаривал с полковником Букаевым, командиром части, расположенной в Азове-13.

***

Полковник Букаев оказался толстяком необъятных объемов. «Размер пятьдесят восьмой, а то и шестидесятый», – не преминул отметить про себя Петренко.

– Оперативно, оперативно, товарищ!..

– Капитан, – подсказал Петренко, пожимая руку командиру части.

Букаев, привставший для рукопожатия, облегченно опустился в огромное кресло. В кабинете работало три вентилятора – два настольных и один, с громадными лопастями, скрежетал под потолком. В порывах горячего сквозняка, сбиваясь с курса, неровно кружили мухи.

Петренко окинул цепким взглядом Букаева. Работа научила его составлять психологический портрет собеседника в считанные секунды. «Толстяк. И умело это использует. Прикидывается наивным, добродушным простачком. Хотя ох как не прост. Иначе не дослужился бы до полковника… – сделал предварительный вывод капитан. – Как его определить одним словом? Какую дать ему «рабочую кличку»? Чтобы лучше запомнился?» Петренко на секунду задумался, а затем откуда-то из подсознания, даже против его воли, в мозгу всплыло: Железный Пончик.

Петренко черканул в блокноте: «Полковник Букаев Ж.П.»

Командир части тоже с минуту буравил Петренко заплывшими глазками и по-бабьи принялся причитать:

– Что же это делается, а? Какая беда случилась!.. Из Москвы человека прислали!

При этом он вглядывался в Петренко, следя за его реакцией.

Сергей отреагировал спокойно:

– Случилось – убийство. И наша с вами задача, – с нажимом сказал Петренко, – его раскрыть.

– Кольцов! Ванька Кольцов! Какой парень был! Умный, красивый!

Петренко пожал плечами:

– Почему – был? Его что, убили?

Букаев мгновенно отреагировал, совсем не смутившись:

– Просто жалко человека. Жена погибла. Такая трагедия!

«Ага, ты считаешь, что убийца – Кольцов! – подумал Петренко. – Интересно, знает ли Букаев, сколь странно погибла Кольцова?.. – задался вопросом Петренко и тут же ответил сам себе: – Конечно, знает. Иначе какой он командир части. А раз знает – значит, вскорости будет знать и его супруга-полковничиха. И собутыльники полковника… А там и весь городок. Потом и вся Ростовская область наполнится дикими слухами… А потом – вся Россия. В газеты попадем… Скверно… Надо пресекать утечку и – одновременно – создавать легенду».

– Полковник! – жестко сказал Петренко, намеренно игнорируя обращение «товарищ». – Вас предупредили, что во всем, что касается данного дела, вы подчиняетесь мне? И выполняете все мои приказания?

– Д-да… – промямлил опешивший Букаев.

– Ну так вот: если информация о том, как погибла Кольцова, выйдет за эти стены, с погонами можете распрощаться. Уволят с позором. Это как минимум. А то и под трибунал пойдете. Ясно?

Полковник сразу как-то обмяк.

– И еще, – продолжил Петренко, – мне нужны помощники.

– Лейтенант, который вас встречал…

– Я имею в виду нормальных помощников, – повторил капитан.

Толстяк пролепетал:

– Будут, будут… Все будет!..

***

Генералу принесли шифровку в тот же день уже в 11.15.

Он внимательно просмотрел бумаги.

Ничего особо необычного в случившемся не было.

Простая публика даже не подозревает, сколько удивительного, непонятного, непознанного происходит в такой огромной стране, как Россия. Происходит еженедельно, ежедневно. Кое-что из так называемых чудес попадает в газеты. Что-то становится предметом пересудов. Многое вовсе остается незамеченным. Но практически все случившееся в итоге получает разумное, логическое, вполне материалистическое объяснение.

Практически все. Но – не все.

Шифровку, доставленную генералу, можно было бы оставить безо всякого внимания, если бы не то место, где событие произошло.

А что, если он – один из этих? Из тех немногих, кто остался?

От одной этой мысли генералу на долю секунды стало жарко.

Он нажал интерком, вызывая помощника.

***

Благодаря личному участию самого полковника Букаева Петренко через пять минут получил в свое распоряжение отдельный кабинет. Он принадлежал начальнику особого отдела, убывшему в настоящее время в отпуск. Здесь стоял опечатанный сейф, имелось два вентилятора и два телефона. На полке синело полное собрание сочинений Ленина в пятидесяти пяти томах. На стене висел к тому же и ленинский портрет. Портрет огромный, казавшийся несоразмерно большим для такого кабинета. «Видно, раньше этот Ильич висел в красном уголке части, – мельком подумал Петренко. – Затем его приказали вынести, а особист к себе притаранил. Интересный, видать, фрукт этот особист».

Спустя три минуты в распоряжение Петренко прибыли помощники. Это были два молодых особиста – оба в звании старшего лейтенанта. Фамилия одного была Жуков, а второго – Дубов. Первого звали Саша, а второго – Паша. Или, напротив, Жуков был Пашей, а Дубов – Сашей? Словом, старлеи были так молоды, подтянуты и неразличимы между собой, что у Петренко даже не получилось придумать для каждого отдельную кличку. Обозвал он обоих одинаково, во множественном числе: «Грибочки».

Первому из них, кажется, Жукову, Петренко поручил умереть, но выяснить, куда мог уехать капитан Кольцов.

– Поспрашайте соседей, друзей, сослуживцев… Проверьте поликлинику – может, ему давали путевку в санаторий?.. И у него, кажется, есть машина?

– Так точно!

– Он на ней уехал?

– Предположительно.

– Тогда поговорите в гаражах. Может, кто из соседей по боксам знает куда… А потом – проверьте авиа– и железнодорожные кассы: не брал ли Кольцов билет…

– Только Ростов-Дон проверять?

– Пока да… И узнайте адрес его родителей – если они живы, конечно… Про братьев-сестер – тоже… И других близких… Может, адреса друзей Кольцова узнаете… И все, что нароете, немедленно сообщайте мне.

– Есть! Разрешите приступать?

– Валяйте.

«Грибочек номер один» вышел – сосредоточенный до важности.

Второму Грибочку Петренко поручил договориться о встречах, которые он решил провести непременно сегодня.

***

Участковый Андрей Пивоваров отчаянно хлюпал носом и ежеминутно чихал, старательно отворачиваясь в сторонку. Он смущался из-за того, что предстал перед московским гостем в таком непрезентабельно простуженном состоянии, и нервно теребил промокший платок.

Петренко постарался отсесть на безопасное от вирусов расстояние. Участливо сказал, не утруждая себя холодно-вежливым «вы», – с участковым, хочешь не хочешь, нужно было устанавливать контакт:

– Да не щемись ты! – Петренко намеренно употребил южное просторечное слово, имеющее крайне широкий, в зависимости от контекста, диапазон значений. В данном случае «не щемись» было эквивалентом предложения: «Да не стесняйся!» – предложения, которое нормальными, литературными, словами один мужик в беседе с другим и не выговорит. – С кем не бывает! – по-свойски продолжил Петренко. – Где простыл-то так?

Участковый, опасливо ожидавший каверзных вопросов по делу, удивленно ответил:

– Раков в воскресенье ловили!

Петренко проговорил, усмехнувшись:

– Что, без прокладки ловили?

Андрей ответил – почему-то виновато:

– Да я за рулем был, какие уж тут прокладки…

– Много взяли?

– Два ведра. Слоны! Бо-ольшие! Но вчера…

Петренко рассмеялся. Ему нравился этот хитрован-казак с южным говором и простецким юмором.

Участкового, смуглолицего, с казацким чубом, Петренко, верный своей привычке давать каждому встречному-поперечному кличку-определение «для внутреннего пользования», почему-то захотел назвать: «Есаул-есаул, что ж ты бросил коня». Кликуха получилась несуразно длинной, поэтому капитан сократил ее до Есаул-Есаул. Тоже неплохо получилось.

– Ну, давай, участковый, к делу, – посерьезнел Петренко. – Труп ты обнаружил?

– Да. Вскрывал квартиру по звонку соседки из сорок второй.

– Тебе сказали…

– Что Кольцова с утра не подает признаков жизни. На встречу с подругой не пришла. Телефон не отвечает. Из квартиры вроде не выходила.

– И ты сразу примчался? Оперативно на сигналы реагируешь…

Есаул-Есаул слегка смутился:

– Не на все, конечно. Но про эту семью я давно знаю. У них там не все ладно. Скандалят часто, посуда летает, жена верещит… А при таком раскладе до беды недалеко.

Последнее предложение участковый произнес с каким-то социалистическим пафосом. Петренко скептически скривился:

– Взяли, значит, на заметку…

Участковый не растерялся:

– Конечно, у вас там, в Москве, о таких делах участковые не всегда в курсе. Но у нас-то – городок маленький.

– Ну, а труп?

Андрей гордо вскинулся:

– Я у нас на аэродроме таких видал. Точная картина – как парашют не раскрылся. С виду люди – целехонькие, а руки-ноги мягкие. Как будто костей вовсе нет. Так и у этой Марины было. Я еще при визуальном осмотре заметил, что у нее тело как-то странно вывернуто…

– Сам кого-нибудь подозреваешь?

Андрей поспешно ответил:

– Ну, муж… с которым они все ругались… он летчик. Бывший.

– Ну и как ты сам это представляешь?

Участковый – очень неуверенно – сказал:

– Странная получается картина. У нас в городке полетов уже два месяца не было. Позавчера тоже не летали… Досаафовские аэродромы есть в Батайске и в Каменске… Что, значит, выходит? Кольцов там взял самолет… Посадил в него супругу. Взлетел. Скинул ее… Потом сел. Поехал в район десанта. Нашел труп… Подобрал… Привез зачем-то в свою квартиру… Уехал… Глупо как-то…

– А он, Кольцов, вообще-то – как? В себе? Может, у него крыша съехала?

– Да он, конечно, странноватый… Особенно после того, как его комиссовали…

– За что комиссовали-то?

– Да по здоровью.

– А что с ним было?

– Вот он-то как раз, – участковый усмехнулся, – без парашюта брякался. Точнее – с парашютом, но он не раскрылся.

– И выжил?

– Ага. Как, почему – я толком не знаю. Но побился он сильно. Голова, ноги… В госпитале в Ростове полгода лежал… У него и сейчас шрамы… Ну, после госпиталя Кольцова и комиссовали…

– Чем он занимается?

– Когда чем. Частным извозом подрабатывает. Лекарства какие-то по аптекам развозит…

– Лекарства? Какие?

– А я знаю? Оно мне надо?.. Хер… этот… хербалайф какой-нибудь… Еще где-то подрабатывал… На рынке, что ли…

– А женка его? Ты говоришь, они плохо жили?.. А почему? Он пил, что ли? Гулял?

– Не, пить не пил. Это точно. После того как брякнулся, почти даже в рот не брал. Это я точно знаю. И не гулял, по-моему, тоже. У нас ведь городок. В одном углу, извините, пукнут – в другом веер достают.

– А Марина?

Участковый сделал секундную паузу.

– Да в том-то и дело, что ничего толком не знаю. Так, слухи только. От бабок на лавочке. Говорят, погуливала Марина.

– Погуливала… А кто у нее хахаль?

– Да черт его знает. Вроде бы даже не было постоянного… Но, говорят, любила она это дело… Солдатикам даже давала…

– Ого!.. Ну, а кто, например, из ухажеров мог ее замочить? У кого еще, может, были ключи от кольцовской квартиры?

– Вот это я тебе, капитан, сказать не могу, – с сожалением молвил участковый.

– Ну, а, может, у нее враги были? Или она задолжала кому? Она ж ведь на рынке торговала…

– Да какие там у нее деньги! Торговать-то она торговала… Но гроши там были невеликие. Когда полтинник в день… Когда стольник… Ну, два… За это не замачивают… Хотя…

– Что?

– Ладно. – Андрей подобрался. – Расскажу. В субботу, седьмого то есть, я задержал Леонида Плешакова, 1978 года рождения. Сын подполковника Плешакова. Студент Ростовского пединститута. Подрабатывает спекуляцией. Бизнесом то есть. Пьян был, как свинья, у Дома офицеров шатался с девками, «Мурку» горланил. Доставил я его в отделение… протокол оформлять не стал… отец… сами понимаете… Вытрезвил на скорую руку – из ведра окатил… Так этот Ленька, пока в обезьяннике сидел, пьяный в сосиску, много всякой ерунды кричал. И одну странную вещь ляпнул. Я никому не говорил пока. Он сказал: «Заказали нашу Кольцову. За большие долги заказали».

Петренко сделал в блокноте пометку: «Плешаков».

– А что ты, капитан, думаешь – как эту Марину убили? Что, в самом деле с самолета сбрасывали?

– Без понятия. Я уже себе мозги сломал.

– Ты подписку о неразглашении давал?

– Давал.

– Ну, так вот: именно об этом – в каком виде ты труп обнаружил – молчи! Даже жене ни гугу…

– Могила! – лживым голосом воскликнул участковый.

– …Но только тебе, Пивоваров, я могу рассказать, в чем дело, – продолжил Петренко, понизив голос.

Участковый – весь внимание – подался вперед.

– На одном из наших военных складов похищен яд, который оказывает подобное действие. Руки-ноги размягчаются, кости словно испаряются… Яд действует мгновенно… И у нас есть основания думать, что этот яд каким-то образом оказался дома у Кольцовых… Понял? Даже лица ее никто не мог узнать.

Участковый кивнул. Глаза его горели.

– Но об этом – никому ни слова. Информация – совершенно секретная, особой важности. Понял?

Участковый снова кивнул.

Петренко не сомневался, что рано или поздно тот проболтается. Расскажет в приливе чувств жене или выболтает друзьям по пьянке.

На то и было рассчитано.

Петренко вспомнил, как учил его дядя Володя – полковник Савицкий, когда он только поступил полгода назад на службу в Комиссию: «Расследовать событие – это только полдела. Даже треть дела. Самое главное – обеспечить легендирование. Чтобы ни у кого даже тени подозрения не возникло. Чтобы все как один из числа тех, кто с событием сталкивался (а таких людей обычно бывает больше, чем ты даже можешь представить!), считали: ничего странного не случилось. Все в пределах здравого смысла. И привычной логики… Пусть люди спят спокойно».

***

Квартиру Кольцовых Петренко осматривать пока не стал.

Старлей-особист (Жуков?.. Дубов?.. Черт их поймет – в общем, Грибочек…) уже сговорился для него о встрече с подругой погибшей.

Она проживала в том же подъезде. Именно она всполошилась из-за отсутствия Кольцовой, а после позвонила в милицию и вместе с участковым обнаружила труп.

Соседка, Анастасия Журавлева, 1965 года рождения, к визиту особиста из Москвы подготовилась.

– Прошу в залу! – несколько игриво пригласила она.

«Залой» здесь именовали гостиную со стандартным набором мебели из стенки, горки и телевизора. В углу комнаты громоздились баллоны с закатанными помидорами, кабачками, салатиками, а также черешневым, малиновым, грушевым вареньем. Закатанных банок насчитывалось никак не меньше ста.

Подле дивана был сервирован столик в стиле «а-ля фуршет». Настя разложила в художественном беспорядке персики, яблоки, сливы и бутерброды-канапе, насаженные на шпажки.

– Чай? Кофе? – Настя постаралась задать вопрос с интонацией профессиональной официантки. – Чего покрепче не предлагаю, вы ведь при исполнении, но если хотите – есть водка, коньяк, херес…

– А квас имеется? – чуть иронически поинтересовался Петренко. Его слегка забавляла эта провинциальная комедия.

– Есть минералка, – смутилась женщина.

– Не откажусь.

Дамочка слетала на кухню и принесла запотевшую бутылку.

– Компотик, извините, не сварила. У нас тут такие события… Ну да что я вам рассказываю…

Петренко залпом осушил стакан ледяной воды с явным привкусом сероводорода и взял крошечный бутерброд с заплывшим от жары сыром:

– Ну, у вас прямо как в ресторане.

Женщина польщенно улыбнулась.

Петренко через силу проглотил бутерброд и сказал:

– Давайте знакомиться. Я – следователь главной военной прокуратуры, меня зовут…

– Бонд! Джеймс Бонд! – перебила его Настя, расхохотавшись, и откинулась на спинку дивана.

Сверкали загорелые коленки. Грудь так и рвалась наружу из легкого халатика.

Похоже, молодуха явно напрашивалась, чтобы столичный Джеймс Бонд тут же, на этом самом диване, кинулся на нее в совершенно джеймс-бондовском стиле. Петренко глянул на смуглые полные коленки гражданки Журавлевой и поймал себя на предательской мысли, что ему тоже этого хочется. «И грудь у нее знатная…» – помимо воли подумалось ему.

Капитан смутился и постарался отогнать наваждение.

– Сергей Петренко, – сухо представился он. – Сергей Иванович.

«А Настя на удивление в хорошей форме, – подумал он. – Всего-то через день после смерти лучшей подруги. Будто даже радуется, что в городке произошло событие. Да еще какое!»

– Джеймс Бонд, он же Сергей Петренко… – игриво вздохнула хозяйка.

– А вы, стало быть, Анастасия…

– Можно просто Настя, – поспешно добавила женщина.

Петренко решил не спешить с разговором по делу. Подумалось: «Какую же ей дать «внутреннюю» кличку? Такую, чтобы эта Настя Журавлева и через месяц вспомнилась?» Но что-то ничего не приходило в голову. Потом в мозгу вдруг безо всякой логики вспыхнуло: Золотые Шары. «А ведь и правда, – подумал Петренко. – Непонятно почему, но кличка явно подходит. Из-за грудей, что ли? Или из-за коленок?.. Ну, неважно. Подходит – и все. Пусть она будет Золотые Шары».

Он вздохнул и пересел поближе к распахнутому окну и подальше от ее блестевших коленок. Сказал:

– Ну и жара тут у вас! До моря сколько ехать?

– Часов семь – если без гаишников.

– Часто выбираетесь?

– Раньше почти каждые выходные ездили. А сейчас… – Настя только рукой махнула. – Скоро вообще придется машину продавать. Муж с мая ничего не получал.

– Он у вас тоже военный?

– Да здесь все военные. Только летчики на земле сидят: керосина нет, А завод стоит: заказов нет…

– А вы чем занимаетесь?

– О-о, у меня редкая и почетная профессия – я библиотекарь… Вы читали «Парфюмера»? Или что у вас там сейчас все читают в Москве?..

– Можно еще минералки? – не поддержал светскую беседу Петренко.

– О, конечно, конечно! Извините, что я за вами так плохо ухаживаю, но мы, вы же видите, живем в глуши, не то что вы, москвичи…

Петренко выпил второй стакан холодной сероводородной воды и решил, что пора переходить к делу, а не то Золотые Шары свернут куда-нибудь на московские премьеры, Петренко же в театре, равно как и в кино, был не силен.

– А вы давно знакомы с Кольцовыми?

– Да с тех пор, как они сюда переехали… Года четыре…

– Вы дружили? Были близко знакомы?

– Как – «близко»?.. В городке все друг друга знают. А мы все ж таки соседи…

– Чем они занимались?

– Я у них под дверью не подслушивала.

Хозяйка поджала губы, и Петренко понял, что не слишком корректно поставил вопрос.

– Я имею в виду: как зарабатывали?

– Ну, Ваньке повезло больше, чем моему. Он купил раздолбайку, калымил каждый день.

– А Марина?

– Торгашка. Купи-продай-надуй! Косметикой торговала – все наши у нее затаривались. Лифчики продавала. Купальники.

– Кстати, вы в тот день с ней собирались на рынок?..

– Она сама позвала. Говорит, буду закупать купальники, поехали – возьмешь себе один по оптовой цене. Померишь хоть заодно. Ей одной, мол, тащиться скучно. Ну, я и согласилась. Только все равно пришлось ехать самой и по обычной цене покупать…

Петренко не уставал удивляться: Настя говорила о погибшей с не очень-то скрываемой неприязнью. Он внимательно посмотрел на женщину:

– Вы с Мариной дружили?

Настя не смутилась:

– Мужики наши дружили. А мы… – она пожала плечами. – Видите ли, у нас с покойной были совершенно разные мировоззрения…

– Разные – в каком смысле?

Настя пожала плечами.

– На жизнь. На работу. На мужиков. Марина считала, что нужно хватать, если дают. И если не дают – тоже. Когтями вырывать. А я так не умею. У меня когтей нет. – Настя продемонстрировала Петренко свои руки с обрезанными под корень ногтями.

Петренко отчего-то показалось, что и Настя-Золотые Шары тоже из лапок своих при случае ничего не упустит, однако поинтересовался:

– И чего же такого Марина вырывала? Своими-то когтями?

– Ну, этот бизнес ее… В долг она, к примеру, никогда не продавала… Даже мне… Да что – мне! Никому вообще!.. А вот вам характерный показатель. Для гостей она кофейный напиток держала. С цикорием! А сама кофе пила – колумбийский, в зернах…

– У нее были, э-э, внебрачные связи?

– Были, – ясно и просто ответила Золотые Шары. – На мужиков она вешалась. Да так, что не снимешь…

«Ага, вот оно что», – понял Петренко и простодушно спросил:

– И на вашего мужа – тоже?

Настя поспешно ответила:

– Ну, моему Семену она на фиг не сдалась. Он подстилок не любит. А кто менее разборчивый – всегда пожалуйста. Семен рассказывал – у них в части солдатик похвалялся, что пробовал капитаншу…

Петренко потянулся за бутербродом. Сыр был невкусный, но ему нужен был минутный тайм-аут. С одной стороны, конечно, приятно иметь такого свидетеля, как Настя, который бескомпромиссно называет все своими именами. А с другой… хорошенькая же была у Марины подруга!

– Скажите, – осторожно начал он, – а в тот вечер вы что-нибудь слышали?

– Слышали.

– А что?

– Ругались они.

– Как? О чем, я хотел сказать, они говорили?

– Я же вам сказала: я не прислушиваюсь.

– Значит, вы просто слышали шум ссоры…

– Так точно!

– А слов не слышали? Обрывков фраз? Припомните. Это очень важно, э-э, Настенька…

– Ну какие там слова? Ссора же… Ну, он вроде кричал… Что-то типа: «Шлюха! Шлюха!»… Потом: «Чтоб ты сдохла!» – кричал…

– Ого! А она в ответ?

– Не разобрала.

– Ну, а ссорились они громче, чем обычно? Или как всегда?

– Громче, тише! Что я, с децибелом у них под дверью стояла?

Петренко слегка усмехнулся этому самому «децибелу»: видать, Настя изо всех сил пыталась произвести впечатление «образованной». Сказал:

– Спасибо вам, Настя… Вы, правда, очень мне помогаете… Ну, а потом что было?

– Ну, а потом все стихло. Где-то через полчаса Ванька выскочил на крыльцо. С чемоданами. С двумя. Кинул их в свой багажник – и был таков.

– А он раньше куда-то ехать собирался?

– Так в том-то и дело, что собирался!.. В отпуск, говорит, махну на недельку.

– Один? Без жены?

– А они всегда порознь отдыхали… Только он вообще-то наутро собирался. А уехал раньше – в ночь.

– А куда он собирался, не знаете?

– Без понятия.

– Ничего не говорил?

– Мне – нет. Куда-то к друзьям… У него друзей – пол-Союза. И в Москве есть… А мать в Питере живет…

– А муж ваш может знать, куда он поехал?

– Спросите у него.

– А он где?

– На дежурстве. Будет утром.

Петренко пометил в блокнотике. Кашлянул.

– Настя, вы давали подписку о неразглашении… Значит, вам известно, что… Марина умерла от… необычных повреждений. У вас есть мнение, кто мог это сделать?

Настя бросила быстрый взгляд на книжные полки, на которых красовалось не меньше сотни любовных романов в аляповатых обложках, и уверенно ответила:

– Любовник-маньяк, кто же еще?

– Мне кажется, вы правы… – пробормотал Петренко. – Причем, похоже, что убил ее кто-то… – Капитан осекся, а потом как бы нехотя продолжил: – Кто-то, кто имел дело с одним из видов секретного оружия…

Анастасия Журавлева вся подалась вперед и ловила каждое слово.

– Учтите, – словно спохватившись, продолжил капитан, – это я говорю одной вам, одной! Вы же давали подписку… Разглашение государственной тайны – дело серьезное… Так вот, есть основания думать, что Кольцова отравлена особым ядом. Поэтому так необычен характер ее… э-э… травм. Яд этот был похищен с военных складов… А вот кто его похитил?.. И как яд оказался здесь, в вашем городке?.. Вот вопрос… Так что если вы вдруг что-то узнаете, немедленно сообщите… Сразу же – лично мне… Но о том, что я сказал вам, никому ни слова. Вы давали подписку, помните?

Настя с расширенными глазами вся обратилась в слух.

Петренко был доволен. Рано или поздно, под страшным секретом Анастасия Журавлева, Золотые Шары, в кругу подруг наверняка проговорится. И поползут слухи. Именно такие слухи, какие нужны.

Что ж, внедрение легенды шло успешно.

Но знать бы, черт побери, что все-таки с Кольцовой случилось на самом деле!

***

Пообедал Петренко уже в половине четвертого в офицерской столовой.

От щей отказался, с отвращением съел биточки с гречневой кашей. Жара стояла неимоверная. Солдатик в грязно-белом халате налил ему добавки компота – теплой белесой жидкости.

После обеда капитану принесли в его временный кабинет, под сень огромного Ильича, личное дело офицера Кольцова Ивана Петровича, 1966 года рождения.

С фотокарточки в деле смотрел белокурый красивый парень. Почти мальчик.

Петренко быстро пролистал дело. По мере присвоения очередных воинских званий (на каждое из которых приходилась большая фотография) лицо Кольцова мужало. Более строгими становились глаза, отчетливей обозначалась морщинка на лбу.

Петренко встал и запер дверь в кабинет.

Сел, расстегнул рубашку, скинул ботинки. Включил оба вентилятора, под потолком и на столе.

Быстро просмотрел дело, а затем начал его внимательно читать – с конца.

«13.03.1998. Уволен из рядов РА по состоянию здоровья. Основание: Приказ Главкома ВВС №…»

Что же стряслось там с его здоровьем? Участковый говорил что-то о неудачном прыжке с парашютом…

А вот оно:

«Находился на излечении в главном окружном госпитале СКВО».

А срок нахождения в госпитале? Ого! С 11 апреля 1997 года по 28 декабря 1997 года! Больше восьми месяцев. Здорово же ты, капитан, побился!

Что было до этого?

Переведен в в/ч 22345 (Это часть, которая помещается здесь, в Азове-13, – понял Петренко) 12 мая 1993 года. Звание – старший лейтенант. Должность – майорская. Специальность – летчик-инструктор.

С того дня, как Кольцов был переведен в Азов-13, и по время увольнения в личном деле находился ворох бумаг – стандартных и мало что говорящих.

Присвоено очередное воинское звание – капитан… Награжден медалью «За пятидесятилетие Победы в Великой Отечественной войне»… Остановлен инспектором за нарушение правил дорожного движения. Вот рапорт капитана Кольцова по поводу нарушения. Наложено взыскание… А вот благодарность в приказе… Еще одна благодарность… И еще одна… Выделена путевка в окружной санаторий СКВО… «Знаю я этот санаторий, он находится в поселке Бетта – славное местечко… Интересно, супруга, Марина Кольцова, с ним тогда в санаторий ездила? Ах, да, они же никогда не отдыхали вместе…»

Мысли Петренко текли своим чередом по мере того, как он перелистывал дело Кольцова. Ничегошеньки в нем интересного для следствия не оказалось, да и не рассчитывал Петренко ничего особенного в нем найти… Но… чем черт не шутит…

Посмотрим дальше… Что там было с капитаном Кольцовым ранее… Каков его, так сказать, генезис… Петренко отчего-то нравилось слово «генезис». Дядя Володя Савицкий тоже любил его употреблять…

Сюда, в Азов-13, Кольцов переведен в мае 1993-го. Откуда переведен? Почему? Так, переведен из в/ч 28972… В/ч 28972 – что бы это значило?

Петренко набрал местный номер полковника Букаева, три цифры: 1-01.

Железный Пончик откликнулся сразу.

– Полковник, есть вопрос: «вэ-че» двадцать восемь девятьсот семьдесят два – это…

Петренко сделал паузу.

– Котласская ударная авиабригада, – охотно пояснил полковник.

– Благодарю вас.

– Всегда к вашим услугам.

Ишь, как перестроился полковник!

– А почему Кольцова к вам перевели? Там-то он небось на «двадцать девятых» летал, а здесь – летчик-инструктор… Проштрафился?

– Нет, насколько я помню, он сам рапорт подал. Там-то он в общаге жил, а здесь мы ему квартиру сразу дали… Да и у жены его со здоровьем что-то было…

– Что именно?

Полковник на секунду замялся. «Уж не пользовал ли и ты покойную Марину?» – мелькнуло у Петренко.

– Да я точно не знаю… С легкими что-то… – промямлил Железный Пончик.

– Спасибо, полковник, – сухо бросил Петренко и положил трубку.

И тут его пронзила мысль, от которой капитан даже похолодел: «Мы-то ищем Кольцова – а вдруг это не он? Вдруг это не загадочное убийство? А что-то случилось – с ней? Неведомый вирус?.. Заболевание, неизвестное науке? Эпидемия?.. И я, дурак, прошляпил?»

Петренко немедленно набрал номер одного из старлеев, приданных ему генералом, – кажется, Дубова.

– Слушаю, товарищ капитан! – отрапортовал Грибочек.

– Слушай: быстро возьми у медиков результаты вскрытия Кольцовой. Переправь их по факсу в Москву. Вот тебе номер.

– Есть!

Петренко бросил трубку. Вот так прокол! Как же это он сразу не подумал о таком простом варианте? Простом – и страшном? Почему не подстраховался?

Ладно, будем надеяться, что все обойдется… А ведь и он, Петренко, контактировал и с участковым, и с соседкой… И если капитанша умерла от неведомой науке болезни?.. И если вирус передается через третье лицо?..

Петренко на секунду стало страшно.

«Если, если! – сердито оборвал себя капитан. – Слишком много «if» и «but» , как говаривал дядя Володя Савицкий. Продолжай лучше, капитан, заниматься своими делами!..»

Петренко вернулся к досье капитана Кольцова.

Стал листать его – все ближе и ближе к началу. Итак, вот период службы капитана в в/ч 28972 – Котласской авиабригаде. Прибыл в 1987-м, после окончания Тамбовского высшего военного училища. Лейтенант…

Благодарности. Грамоты: «За высокое летное мастерство», «За освоение новой техники», «За мужество, проявленное при…». А вот и выговор. Один на кучу благодарностей. Выговору предшествует рапорт:

Докладываю, что я, ст. л-т Кольцов И. П., 28 июня 1989-го был задержан в 02 часа 55 минут военным патрулем. В тот момент я, будучи в нетрезвом состоянии, приобретал у незнакомого мне таксиста 1 (одну) бутылку водки. В тот день был день рождения моего друга, и в совершенном поступке я раскаиваюсь.

30 июня 1989 г.

Подпись.

Эх, Кольцов-Кольцов!

Петренко на секунду закрыл глаза и представил двадцатитрехлетнего лейтеха, который ночью нетрезвой походкой бродит с друзьями по улицам Котласа в поисках добавки. А сверху белеет полярная ночь…

А симпатичным, черт возьми, парнем представал на страницах личного дела экс-капитан Кольцов… Как-то не верилось, что он мог убить свою супругу… Хотя если она такая, какой ее нарисовала ее «заклятая подруга» Настя – Золотые Шары – потаскушка, пробы негде ставить!.. – тогда… Тогда вполне мог и убить… На почве ревности и, так сказать, личных неприязненных отношений.

Но вот как? Как можно измолотить человека до смерти, чтобы на теле не осталось никаких следов? А внутренние повреждения оказались такими, словно дамочка упала с трех-четырехкилометровой высоты?

Петренко быстро пролистал последние страницы дела Кольцова, продвигаясь еще ближе к началу.

Окончил Тамбовское училище – 1987 год. Вот выпускная характеристика, подписанная командиром части и замполитом: «Отличник учебы… Высокое летное мастерство… Политически грамотен… Морально устойчив… Комсорг роты… Принимал активное участие в деятельности театра «КАТЮША» (Курсантский Театр Юмора, Шутки, Анекдота)…»

А вот это что? Ну-ка стоп!

Лаконичная запись:

15.06.1985 – откомандирован в распоряжение в/ч 45355.

15.08.1985 – возвратился в училище.

Что за странность? Куда это девятнадцатилетнего курсанта командируют? Летом, да еще на два месяца? Кому это он там понадобился? Что за в/ч?

Петренко достал свой ноутбук, подключил к нему свой личный спутниковый телефон. Последовательно набрал пять разнообразных паролей (они менялись еженедельно) и вышел в сеть Комиссии.

Поставил на своем сообщении гриф «сов. секретно» и попросил срочно сообщить ему, что это за воинская часть такая – номер 45355? И что делал там два летних месяца 1985 года курсант Тамбовского летного училища И. П. Кольцов?

Через десять секунд «мэссидж» Петренко примет его приятель и напарник Вася Буслаев. Он, по правилам, принятым в Комиссии, должен постоянно страховать его из Москвы, всегда находясь на связи. Ну а в распоряжении напарника всегда имелась самая мощная информационная база, какая только есть в России. Да и во всем мире, пожалуй. Поэтому минут через двадцать Петренко получит из столицы ответ на свой запрос. Узнает, в какую такую часть командировали тогда, в далеком восемьдесят пятом, курсанта Кольцова и чем он там занимался.

На всякий случай к запросу о в/ч Петренко в своем «и-мэйле» присовокупил еще два задания. Первое – поднять полное досье, включая медицинские карты, на родителей экс-капитана. И второе – установить нынешние адреса и род занятий однокашников Кольцова по летному училищу.

Петренко закрыл ноутбук. Потом вздохнул и захлопнул досье на Кольцова. Эх, Ваня-Ваня, бывший капитан Кольцов! Что же ты наделал?..

***

Ровно через двадцать минут, как и предполагал Петренко, ему позвонил из Москвы его напарник Буслаев. Звонил он по защищенному спутниковому телефону – Петренко всюду приходилось таскать с собой эту бандуру в килограмм весом, – голос Буслаева звучал растерянно:

– Я проверил ту воинскую часть, куда в восемьдесят пятом откомандировывали объекта…

– Ну?

– Такой вэ-че в архиве Минобороны не значится.

– Что?!

– Что слышал.

– Разговорчики! Ты правильно понял номер?

– Так точно.

– Четыре-пять-три-пять-пять?

– Так точно.

– Слушай, Буслаев, ты мне голову не морочь! Как это – была вэ-че, а нигде ее нет! Давай влезай в любые архивы, ломай пароли, но чтобы мне про эту часть выяснил! До вечера тебе сроку!.. Понял?

– Так точно…

– Что там по родителям объекта, по друзьям?

– Ничего особо интересного. Я тебе пошлю электронку.

Буслаев был убежденным русофилом, посему e-mail, электронную почту, обзывал «электронкой», а, к примеру, компьютер – «вычислялкой».

– Давай шли. Но, главное, узнай мне все про ту вэ-че! Да поживее!

– Слушаюсь, – вздохнул Буслаев.

***

В дверь отрывисто постучали. Петренко позволил войти. На пороге появился один из старлеев-Грибочков. Жуков? Дубов?

– Товарищ капитан, разрешите доложить?

– Валяй.

– Мною установлено: никаких путевок в санатории Кольцов не получал!

– Да ты садись.

– Так точно!.. Ни железнодорожных, ни авиационных билетов Кольцов не приобретал!.. Мною установлен адрес его родителей. Санкт-Петербург, Литовский проспект, шестьдесят пять, квартира…

– Земляки… – вздохнул Петренко.

– Не понял.

– Ничего, продолжай.

– Короче, я связался с родителями. Ничего, конечно, о том, что произошло, я им не докладывал. Они ничего о сыне не знают. Он им уже месяц как не звонил. Последнее письмо пришло от него примерно три недели назад. В последние дни он не появлялся…

– Но если он поехал на машине – он еще к ним не доехал? До Петербурга-то далековато, а?

– Так точно! Я попросил, если он появится, немедленно с нами связаться. Сказал, что он срочно нужен в части.

– Молодец.

Вот список тех, с кем Кольцов в последнее время поддерживал отношения вне городка. Адреса, телефоны – у кого есть… По имеющимся телефонам я уже позвонил: никто ничего о Кольцове не знает. В последние дни он о себе не давал знать.

Петренко посмотрел список. В нем значилось одиннадцать фамилий, одиннадцать адресов. Телефоны имелись только у двоих: у одного человека, проживающего в Ростове, и у второго, живущего в каком-то Благовещенске-31. Остальные девять были не телефонизированы.

– Ты и в Благовещенск звонил? – усмехнулся Петренко.

– Так точно, – без тени юмора отвечал Грибочек.

– Нет его там?

– Никак нет.

– Да, туда машиной за сутки не доехать… – иронически проговорил Петренко.

Капитан просмотрел оставшийся список. Еще у двоих друзей Кольцова адреса были в Республике Коми, у одного – где-то под Брестом. Ни в Коми, ни в Брест разыскиваемый, если он поехал на автомобиле – а он, похоже, отправился именно на своей машине, – добраться еще не мог.

– Надо отрабатывать всех, – вздохнул Петренко.

– Так точно.

– Только действуй очень аккуратно.

– Есть.

Последним в списке из одиннадцати знакомых и друзей Кольцова значилось: Дегтярев Василий: п.г.т. Абрикосово, улица Удалова Щель, дом 30.

***

Буслаев, старлей-русофил, перезвонил Петренко из Москвы через час.

– Докладывай, – буркнул в трубку Петренко.

– Я узнал, что это была за вэ-че, – сказал напарник.

Голос его по спутниковому каналу связи звучал так ясно, словно Буслаев сидел в соседней комнате.

– Ну?

– Это ИППИ.

– Что? Кого «епи»?

– ИППИ – Институт прикладных психологических исследований. Институт в составе Минобороны. Расформирован в девяностом году. Больше ничего, кроме названия, об институте не известно. Все материалы по нему идут под грифом ОВ – особой важности. Моего допуска, чтобы к ним добраться, не хватает.

– Слушай, Буслаев, – ласково сказал Петренко, – ведь ты же хакер. Что, мне тебя учить, как пароли ломать?

– Я не хакер, я машинный взломщик, – гордо поправил русофил Буслаев. – А информации по ИППИ, похоже, в электронном виде нигде нет. Все, что осталось, – если осталось – имеется, наверно, только на бумажных носителях.

– Иди к Савицкому. Иди к генералу. Проси допуск. Это – особая ситуация, ясно?

– Так точно, – вздохнул Буслаев.

– И вот еще, – в голову Петренко пришла одна идея. – Узнай: этот самый Кольцов тогда, в восемьдесят пятом, он что – один из своего училища был в этот самый ИППИ командирован? Может, еще кого-то вместе с ним посылали?.. А? И если так – то кого?.. И где эти «кто-то» сейчас?.. На это твоего допуска хватит?

– Понял, – сказал Буслаев. – Выясняю.

…В десять вечера Петренко наконец оказался в своем душном гостиничном номере. Хотя перед уходом он открыл оба окна, в комнате по-прежнему стояла липкая южная духота. Пахло застарелой пылью и почему-то – бензином. Сергей задернул шторы и с облегчением сорвал пропотевшие рубашку и брюки. Горячей воды не было, но холодная вода подавалась исправно. Майор выдержал под ледяным душем ровно пять минут ноль-ноль секунд – засек по водонепроницаемым часам. Растерся шершавым, как точильный камень, полотенцем.

В двадцать три ноль-ноль капитан объявил сам себе отбой и тут же провалился в сон. Свой внутренний будильник он завел на шесть ноль-ноль утра. Семи часов крепкого сна ему хватит за глаза.

Капитан еще не знал, что через четыре часа его разбудит тревожный телефонный звонок.


Глава 3
Купание при Луне

Вечер того же дня. Черноморское побережье. Поселок Абрикосово

Вася пришел с работы усталым, с ярко-красными от новой порции солнца щеками.

– Опять ты поджарился! – всплеснула руками его жена Ирма. – Сейчас буду тебя кефиром мазать!

– Какой там кефир! – Василий подмигнул Ивану Кольцову. – Водочки по сто вовнутрь!.. Вот и вся медицина.

– Водочки! Тебе бы чуть что – водочки!.. – беззлобно ворчала Ирма. – От всех болезней: от простуды до, прости господи, поноса!..

Меж тем Ирма уже поспешно включила газовую плиту: скорей, скорей кормить вернувшегося с работы мужа.

Кузя – верный дворовой пес – тут же заступил на дежурство возле плиты. Не упадет ли случайно на землю лакомый кусочек? Или, может, у хозяйки отходы какие появятся? Но Кузя, хоть и голодный, сидел тихо, не скулил. Только смотрел преданным взором прямо в Ирмины глаза.

Плита стояла во дворе. Летом Дегтяревы переносили кухню во двор, под навес, увитый виноградом. Ели, естественно, тоже на свежем воздухе. Васька каждый год в мае без напоминаний переносил из дома плиту, стол, рукомойник и шкафчик для посуды.

Сегодня Ирма угощала овощным соусом из кабачков и картошки – все со своего участка – и курицей, которую мастерски жарила, насаживая на бутылку из-под пива. Мужчины ели молча – у обоих разыгрался зверский аппетит после целого дня, проведенного на воздухе. Иван втихомолку, под столом, кидал Кузе косточки. Василий укоризненно поглядывал на друга, баловавшего собаку, но молчал. Кузя благодарно хрустел…

На десерт Ирма подала компот из только что созревших слив и остатков яблок. К компоту прилагался пирог с поздней малиной – от него к концу обеда почти ничего не осталось.

– Приятно посмотреть! – довольно сказала Ирма. – Все съели. Лучшая награда для хозяйки.

Василий ласково потрепал жену по плечу и привычно похвалил ее:

– Ты у меня суперповар!

Иван с улыбкой наблюдал за супругами и изо всех сил старался побороть в себе чувство зависти. Его Марина обычно ограничивалась макаронами и сосисками, лишь изредка снисходя до жарки бифштексов из покупного фарша.

Для Кольцова семья Дегтяревых всегда была образцом, по которому он сам хотел бы – да не сумел! – выстроить собственную семейную жизнь. Ирма Дегтярева – радушная хозяйка. Все у нее в руках горит. И накормит до отвалу, и белье простирнет, и двор подметет… И с мужем всегда ровна, весела и ласкова. Детишки, двое пацанов-наследников – Павлик да Дима – всегда ухожены, спокойны, не капризны. И на них, малолеток, никто в семье голос не повышает. А если папа скажет коротко и строго: «Нельзя!» – понимают мгновенно. Нынче они у Ирминой мамы в Бердянске. А жаль. Так хотелось бы потискать их, к потолку поподбрасывать, поговорить с ними, сказки порассказывать… Да и вообще… Душевным теплом веяло всегда от семейства Дегтяревых… Кольцову это настолько нравилось, что позавчера, выскочив из своего дома и покидав вещи в багажник, он даже сам не заметил, как взял курс на Абрикосовку. Свалился на них в семь утра – а они только рады. «Ванька! – кричат наперебой и Василий, и Ирма. – Ванька приехал!»

Встав из-за стола, хозяева и гость перебрались в шезлонги, которые стояли за домом. Там участок круто поднимался в гору. С горы видна была и крыша их домика, и двор, и зеленеющие деревья на участке. Вот грушевые и персиковые деревья – жаль, урожай уже убрали; вот сливы – они как раз вовсю синеют и желтеют сквозь листву, ешь – не хочу; вот инжир – ему еще поспевать – может, Кольцов, если поживет подольше, застанет… Идиллия!

Абрикосов только нет. Не росли они на участке у Дегтяревых – как, впрочем, и во всей Абрикосовке. Так что этимология названия «Абрикосово» оставалась совершенно неясной. То ли первопоселенцы, высадившиеся здесь в 1831 году с кораблей адмирала Лазарева и основавшие форт на побережье, называли «абрикосами» персики, а ими местечко в самом деле славилось, то ли штабс-капитан, заложивший укрепление, дал ему имя в честь возлюбленной – какой-нибудь графини Абрикосовой… Приятно было об этом лениво думать в густой тени орешника, в шезлонгах на горе…

Васька блаженно вытянул ноги и прокомментировал:

– Расслабляемся, как курортники! Просто стыд!

– А Ваня и есть курортник, – не растерялась Ирма. – А мы так, с ним за компанию. Кстати, он сегодня после обеда часа два кемарил! – Она озорно подмигнула гостю.

Иван виновато ответил:

– Приставал к ней, приставал – давай помогу. А она – ни в какую. Иди, говорит, отдыхай. Еще и груш мне принесла.

– Было за что! Я его на самом деле вовсю тут эксплуатировала. Ванечка мне душ наладил, – похвалилась или слегка уколола мужа Ирма. – И два ведра сливы собрал. И семь баллонов мне завертел!.. Не мужик – находка! Как тебя твоя Марина не ценит – не понимаю.

– Ирма… – поморщился Кольцов.

– Что – Ирма? Ты меня извини, но дура она, твоя Маринка. И ты дурак, что на ней женился!

– Женщина, – строго сказал Вася, – замолчи.

Ирма послушно примолкла.

– Ладно, – заторопилась она, – вы тут расслабляйтесь, а у меня еще посуды гора. – Она легко встала и сбежала вниз, во двор. Зазвенела там рукомойником и тарелками. Мужчины остались одни.

Вася достал сигарету «Донской табак», пыхнул дымом. Предложил:

– Пойдем завтра с аквалангом?

– У тебя ж работа! А ты еще собираешься меня развлекать!.. Спасибо, что вообще приняли.

– Не базарь.

Василий затянулся. Потом с расстановкой продолжил:

– Утречком, часиков этак в шесть, пока курортников нет, на моем катере выйдем. – Вася работал спасателем на местной водной станции. – А к восьми уже вернемся. Может, наловим рапанов – я их Ефимычу сдам.

– В кафе?

– В кафе.

– Что, едят их курортники?

– Еще как!

– Ну, раз ты сможешь заработать, тогда о'кей.

– «О'кей», – передразнил Василий. – Ишь, набрался словечек от вероятного противника! Замполита на тебя нет.

– Нет сейчас в армии замполитов.

– Я знаю.

– А помнишь нашего подполковника Дуганова? Как он принимал полбанки и шел в казарму нас воспитывать: «Быстренько все взяли табуреточки – и смотреть программу «Вре-е-емя»!»

– Помню, – усмехнулся Кольцов.

– Хорошее было время.

– Хорошее.

– Ладно, – Кольцов поднялся с шезлонга, – поеду-ка я на дикий пляж. Искупнусь.

– Не наелся еще?

– Морем-то? Не наелся.

– Давай чеши. Смотри рапанов завтра не проспи.

Кольцов сбежал по ступенькам с горки к дому.

В том, что он ответил Василию: «Не наелся морем», была только часть правды.

А вся правда заключалась в том, что сегодня, когда утром он выходил с санаторного пляжа, то лицом к лицу столкнулся с загорелой худенькой девушкой в красном сарафане и с роскошными черными волосами. Одну секунду он смотрел в ее глаза. И она тоже смотрела на него одну секунду – но зато с такой искрой, такой жизнью!

Девушка прошла мимо. Потом Кольцов не выдержал и оглянулся. И в этот момент обернулась девушка. Посмотрела, а потом улыбнулась ему. И пошла себе дальше своей дорогой. Минуту Кольцов простоял словно дурак. Побежать за ней? Взять за руку? Наговорить с три короба?

Девушка смешалась с толпой отдыхающих. А Кольцов поплелся дальше своей дорогой, презирая себя за трусость и неуклюжесть.

Но сейчас, вечером, вдруг засобирался на дикий пляж – потому что был уверен: она тоже будет там. С какой, спрашивается, стати он себе это вообразил? И, главное, почему ему так отчетливо казалось, что она тоже ждет встречи с ним? Именно с ним?

***

Иван сидел у самой кромки прибоя.

Море готовилось к ночи.

Уже спала дневная жара – когда солнечный жар словно давит на кожу, хочет прожечь ее. Ветер стих. Солнце медленно клонилось к закату. Казалось, оно собирается сесть в море – это к теплой погоде, да и примета хорошая. Ивану хотелось, чтобы солнечный диск упал-таки в воду. Но в последний момент солнце передумало: закатилось за гору. И тут же воздух задышал прохладой. Парочка отдыхающих, сидевших на берегу метрах в ста от Ивана, засобиралась домой.

Иван с радостью проводил их взглядом: одному гораздо лучше.

Берег опустел. Сюда вообще редко добирались курортники. Надо было знать дорогу по горам. Или идти вдоль берега, спотыкаясь, по камням. Да и ради чего, спрашивается? Дно здесь ужасное – валуны, покрытые скользкой тиной. Того и гляди расшибешься.

Морская вода сияла чистотой – дождей давно не было. Ободренные вечерней тишиной, на мелководье выползли крабы.

Иван присел на соседний с крабами валун и наслаждался в одиночестве закатом. На пляже никого не осталось. Только в небе кружился-тарахтел мотодельтаплан. Поселок Абрикосово стремился – и не безуспешно – к мировым курортным стандартам: к услугам отдыхающих появились не только водные велосипеды, скутеры и резиновые «акулы», на которых курортников таскали за моторной лодкой, но и небесная экзотика. Можно было полетать на парашюте, который тянули за катером, или прокатиться с инструктором на мотодельтаплане. Нынче утром Иван поинтересовался ценами. Оказалось, что пятиминутный полет стоит пятьсот рублей. Удовольствие явно не про его кошелек. Да и не очень-то хотелось лететь пассажиром. А к управлению его никто не подпустит.

Кольцов понаблюдал, как летчик отрабатывает свои деньги: делает «коробочку» над пляжем, демонстрируя пассажиру наиболее привлекательные морские виды. Благодаря своему более чем стопроцентному зрению Иван видел, как пассажир с видеокамерой опасно перегибается через низкие бортики аппарата. «Высота – метров семьсот, – автоматически отметил Кольцов. – Вывалится – пиши пропало». Но в Абрикосово еще не доросли до такой капиталистической ерунды, как соблюдение техники безопасности. Васька сегодня утром рассказывал: в прошлом году парашютист, которого тащили за катером, со всей дури грохнулся на пляж. Повредил позвоночник и сломал обе ноги. И это – за свои деньги, в свой собственный отпуск!

Он-то, Иван, рисковал, когда приходилось, по долгу службы, ему за это деньги платили…

Мысли автоматически перепрыгнули в прошлое на собственный опыт.

Память услужливо преподнесла тот злосчастный полет. Ясно, будто в кино, Иван увидел: вот уходит в сторону самолет. Он сам кувыркается, лишенный опоры, в ослепительном небе… Удар! – это открылся основной парашют, наполнился воздухом. Иван подумал, что все напасти позади. И сглазил. Потому что тут же сама по себе сработала «запаска». Два купола, малый и большой, грозились перехлестнуться. Кольцов тогда даже не испугался. Стандартная ситуация. Он стал делать все, как учили. Земля наплывала снизу. Он попытался вручную отцепить основной парашют – и с ужасом понял: замки заклинило. Он дернул раз, другой. Бесполезно. А стропы малого уже захлестнулись за стропы большого парашюта… И купол стал гаснуть. И земля начала надвигаться на него все быстрее, быстрее, быстрее… И когда Иван понял, что отцепить основной парашют не удается – да это уже и не нужно! – когда кошмарная твердь земли налетала на него все ближе и ближе, Кольцов, помнится, спокойно, даже с усмешкой подумал: «Ну вот тебе и п…ец!» И сразу – вспышка боли и глухая темнота.

Очнулся он в госпитале…

Эх, небо, небо…

С тех пор как на полетах пришлось поставить крест, он черной завистью – да, именно черной! – завидовал тем, кому путь в небо не закрыт. Нет, не коллегам из авиагородка, которые уже несколько месяцев не поднимались в воздух из-за отсутствия керосина, а, например, американским военным летчикам. Те-то добросовестно налетывают свои ежемесячные часы. И получают такую зарплату, за которую не приходится оправдываться перед женой.

Перед женой, которой нужна то шуба, то новая косметика, то сапожки… Да была бы Марина сейчас вместе с ним в Абрикосово – черта с два она согласилась просто так сидеть на пляже. Потребовала бы ресторан, шампанское с персиками, песенку заказать: «А сейчас для красавицы Марины звучит ее любимая композиция «Тополиный пух»…»

Деньгами он ее и сам, верно, купил, когда она за него выходила. Купил, сам того не подозревая. Офицер! Летчик! 280 «рэ» ежемесячного довольствия!.. А сейчас он кто? И какие у него деньги? А вот у других они есть. И на этом, вдруг отчетливо понял Кольцов – ресторанах, персиках, косметике, – ее сейчас покупают другие.

Хрустнула галька. Иван резко обернулся: ему почудилось, что его, с этими его горькими мыслями, застигли врасплох на месте преступления. Кольцов всмотрелся в приближающуюся к нему по берегу фигуру – и у него перехватило дыхание.

Это была та самая девушка с пляжа. Та самая, которой он сегодня днем столь пристально заглянул в глаза. Та самая, что оглянулась в тот момент, когда обернулся он, и улыбнулась ему. Она, правда, была одета иначе, чем утром: не красный сарафан, а черные кроссовки, черные шорты, белая маечка-топик – но это, без сомнения, была она! Роскошные черные волосы, смуглое лицо и руки. Искрящиеся глаза – да, это она!

Вот это совпадение! В Абрикосове – десять тысяч жителей постоянного населения, плюс, наверное, сейчас тысяч сто приезжих. В Абрикосове – сотни мест, где проводят время курортники: три пляжа, десятки кафе, две дискотеки, летнее кино, санаторный парк… – но она, та самая девушка, вдруг оказывается на уединенном пляже за три километра от города! И в тот самый час, когда здесь, на пляже, он!

Но дело даже не в этом. А в том, что он, Кольцов, заранее знал, чувствовал, что она сюда придет.

Он поднялся с валуна – сильный, красивый. На его ноге и плече были шрамы, но сейчас он почему-то перестал стесняться их.

Девушка подошла ближе и улыбнулась.

***

Здесь, в этой комнате, не было окон. Точнее, они были – но бутафорские. Стекла вечно закрыты жалюзи. Сквозь них пробивается свет. Он даже становится ярче к полудню, меркнет к вечеру, совсем угасает ночью – но свет этот вовсе не дневной, не солнечный. Его испускают установленные за стеклами лампы. Они искусно управляются реле, создавая иллюзию, что за невсамделишными окнами разгорается и угасает день. Комната защищена от прослушивания. Ни сигнал вражеского спутника-шпиона, ни лазерный луч не должны пробиться сквозь двойные стены (сталь, затем прослойка воздуха, а следом бетон), не должны зафиксировать мельчайшие сотрясения воздуха в этой комнате – ни одного слова не должно отсюда просочиться наружу.

Если только кто-то из собеседников, находящихся в этой комнате, сам не расскажет о том, что здесь говорилось.

Об этом думал генерал, сидя за большим полированным столом.

К 19.45 ему доложили картину происшедшего.

Самые худшие его опасения подтвердились.

Он уже знал, что этот человек может нести самую мощную угрозу власти, правительству, его стране – самую мощную, за исключением, пожалуй, ядерной бомбы. А возможно, и еще сильнее.

И единственным разумным выходом виделась немедленная ликвидация этого человека.

Но генерал понимал, что операция по ликвидации потребует стольких сил и вовлечет в свою орбиту так много людей, что о сохранении режима секретности уже не могло идти речи. И значит, все станет известно как минимум – вероятному противнику, а как максимум – широкой общественности.

И этого, конечно, допустить ни в коем случае нельзя.

Правда, совершенно не исключен вариант, что случившееся – это только зарницы, которые посветят-посветят да потом утихнут. Утихнут навсегда. И все придет в свою норму. И никогда не повторится вновь.

Был бы очень благоприятен именно такой исход.

Кроме того, генералу сообщили, что уже начато расследование особого происшествия. А раз начато, зачем же суетиться? Не разумнее ли выждать? Дождаться хотя бы первых результатов? На войне, как и в жизни, зачастую побеждает не самый сильный. Не самый сильный, а самый терпеливый. Тот, кто умеет затаиться и подождать.

Да, в самом деле, умнее было бы, решил генерал, выждать. Выждать хотя бы сутки. И если ситуация начнет выходить из-под контроля – вот тогда отдать приказ о ликвидации самого объекта.

Но ведь возможен и удачный поворот событий. Всегда нужно верить в удачу. (Но не бесцельно уповать на нее!..)

«Выждать, – окончательно решил генерал. – Лучше выждать. И затем – сделать грязную работу чужими руками. Если получится. Ну, а если не получится – тогда…»

Он подошел к бутафорскому окну и подумал, что предстоящие двадцать четыре часа будут не самыми спокойными в его жизни.

***

Черное море, скалистый берег, ни души, сумерки.

Двое красивых молодых людей – мужчина и женщина.

Они стоят и смотрят друг на друга. Во второй раз в жизни.

– Я вас ждал, – просто сказал Иван Кольцов и подумал, что это, без дураков, самое умное из всего, что он когда-либо говорил. Самое умное, что он только мог сказать.

Она улыбнулась. Секунду подумала.

«Ляпнет глупость?» – пронеслось у него в голове.

Но девушка неожиданно просто призналась:

– А я вас искала.

И эти две фразы сделали совершенно ненужной всю ту длительную и мало осмысленную болтовню, которая обыкновенно бывает при первом знакомстве. Иван и Лена с первых же фраз стали беседовать друг с другом так, словно давным-давно были добрыми друзьями.

– А почему ты искала меня именно здесь? – улыбнулся Иван, даже не заметив, что сразу перешел на «ты».

Но Лена уже вполне пришла в себя. Ей больше не хотелось признаваться в том, что ей тоже хотелось этой встречи. Она пожала плечами и лукаво улыбнулась:

– Я каждый вечер хожу сюда купаться. Обычно здесь никого нет…

Последняя фраза прозвучала с легким укором, но глаза ее выдавали. Они говорили: «Как хорошо, что ты оказался тут!»

Иван смотрел и смотрел на нее. Смуглая. Худая. Жгуче-черноволосая. И эти задорные глаза… Нет, он, право, почувствовал, что влюбился. Еще тогда, мельком на пляже увидев, влюбился. Несмотря на то, что еще пять минут назад был уверен, что любит свою жену.

С мужчинами это случается.

– Хороший вечер.

– Очень тихо.

– Да. Здесь такое – редкость…

– А ты давно здесь, в Абрикосовке?

– Давно.

– А я вчера приехал.

– Я вижу, – улыбнулась она.

– По загару?

– По его отсутствию.

Иван, который весь предыдущий день старательно подставлял лицо солнцу, немного расстроился:

– Что, совсем не загорел?

– Тебе идет романтическая бледность, – подмигнула девушка.

Лене почему-то было легко. Пустой пляж, валуны, море, плавно переходящее в небо. И она – вдвоем с этим милым бледнолицым…

Почему-то вспомнилось вечное тети-Верочкино: «Смотри, не влипни в историю!». Тетя Верочка ее бы точно не одобрила. Сумерки, никого вокруг, а она дружески болтает с каким-то незнакомцем. «А вдруг он маньяк?!» – прошелестел в глубине сознания предостерегающий теткин голос.

Да какой он маньяк. Милый, скромный и не успевший загореть парень…

«Ладно тебе, теть Вер, – обратилась Лена к строгому призраку. – Во-первых, мы ничего не делаем. Пока. А во-вторых, я человек свободный!»

Иван внимательно смотрел на нее:

– Тебя что-то беспокоит? Хочешь, мы отсюда уйдем? Посидим в кафе?

«Боже, какой он милый, – подумала Лена. – Как будто почувствовал».

Она поспешно ответила:

– Нет, давай останемся здесь!

Стряхнула со лба надоевшую прядь. Расправила плечи. Да плевать ей на все эти порядки-правила! Не желает она ждать пресловутого «третьего дринка», никак не раньше которого, по заповедям женских журналов, можно отдаваться мужчине. По крайней мере, сегодня не желает! Ей хотелось, чтобы наконец произошло что-то хорошее? Хотелось. Вот оно и происходит.

«Неужто я влюбилась? Или влюбляюсь? А красиво это звучит по-английски: falling in love. Буквально: впадая в любовь. Вот и я сейчас, кажется, впадаю в любовь. Как в какой-то припадок впадают… Как в ересь. Как в грех…»

«Я хочу ее. И хочу, чтобы она всегда была рядом», – в голове у Ивана помутилось. Ее чуть хрипловатый голос сводил его с ума.

«В чем дело? – останавливала себя Лена. – Что я в нем нашла? Что со мной?.. Да, у него мощный торс, широкие плечи… Эта обаятельная улыбка – добрая, веселая, чуть смущенная… Ну и что? Ведь ничего особенного… Ну, грудь… Ну, улыбка…»

Но она чувствовала, как сладко тянет у нее внизу живота, как слегка напряглись соски.

Обычно у нее легко получалось отгонять дурацкие мысли. Этому она научилась с первых дней работы в школе. В выпускных классах ведь есть пара-тройка та-аких обалдуйчиков… Мышцы, попки, горящие глаза… Так и хочется наброситься. Но одно неверное движение, один неправильный взгляд – и парень уже понимает, что на уме у молодой училки. А дальше – пошло-поехало, вся школа засмеет. Поэтому Лена подавляла свои желания без всякой жалости. Что поделаешь – ОБЖ. «Основы безопасной жизнедеятельности». Инстинкт у нее был – убивать игривые мысли в зародыше. Держать свое тело в черном теле.

Но сегодня инстинкт ей явно отказывал.

– Пойдем купаться? – сказал Иван.

– Еще рано. Потом.

Небо уже стало темно-синим. Над горой – там, куда упало солнце, – загорелась первая звезда, яркая Венера.

– Позагораем? – предложил он.

Она расхохоталась.

Эта девушка отчего-то вселяла в Ивана невиданную раньше уверенность в себе – и радость. Ему хотелось острить, веселить, побеждать, завоевывать – ее и весь мир.

– Ну, я, пожалуй, разденусь, – сказала она.

– Вечер теплый.

– Не смотри.

Иван послушно отвернулся к морю. Через минуту она уже скинула шорты, футболку и кроссовки и оказалась в купальнике. У Ивана перехватило дух, когда он ее увидел: худая, ни единой лишней жиринки, – и смуглая-смуглая, словно негритоска.

Было очень тепло. Наступала южная ночь. На горе, покрытой лесом, неутомимо трещали цикады.

Они сели на камень. Рядом. Смотрели на море. В море различался белый катер, катавший курортников. На нем уже зажгли сигнальные огни.

– Ты здесь отдыхаешь – от чего? – спросил Иван.

– От школы. От ученичков. От директрисы. А ты?

– От самолетов и курсантов. – Иван не решился сказать, что это все – самолеты и курсанты – уже в прошлом. Не говорить же, что он отдыхает от пассажиров своего «такси». И от жены.

– Ты летчик?

– Да.

– Слушай, летчик, ты в штопор когда-нибудь входил?

– И выходил – тоже, – усмехнулся Иван.

– А я не входила. Но вхожу, – призналась она откровенно. И про себя подумала: «Просто Маргарита какая-то. Ни стыда, ни совести. Сейчас схвачу метлу и начну летать над пляжем…»

Он взглянул на нее. Ее глаза влажно блестели.

– Пойдем купаться, – предложил он.

– Пойдем.

Они медленно вошли в воду. Уже совсем стемнело, и вода казалась светлее, чем воздух. И теплее – теплой, как в ванне.

Она оскользнулась на камне и схватила его за руку. Ее рука была сухой и горячей.

Осторожно поддерживая ее, он вошел в воду.

– А я шла сюда купаться голой, – сказала она.

– Купайся.

«Что со мной? – подумала она. – Что я творю?» Но сняла в воде сначала лифчик, а затем и трусики. Зашвырнула их на берег.

Он сделал шаг к ней. «Нет, нет!» – засмеялась она, оттолкнула его и поплыла. Плыла она мощно, красивым кролем. Во тьме вспыхивали белые искры пены.

Он припустил за ней. Заплыв далеко – берег уже был не виден в чернильной темноте, – она перевернулась на спину. В жгуче-черном небе стояла бесконечная россыпь звезд. Через все небо протянулся белой пенкой Млечный Путь. Иван подплыл к ней и тоже лег на воду рядом.

Под плечами была темная бездна, берег терялся в темноте, загадочная бездна простиралась над головой. Рядом лежал незнакомец. Было страшно и хорошо.

Она не выдержала и кролем полетела к берегу. Плыла она красиво и быстро и знала это. Достигнув мелководья, встала на ноги, запыхавшись. Подплыл Иван. Его дыхание было ровно. «Ну, возьми же меня! – подумала она. А потом: – Я просто сошла с ума».

Он обнял ее. Сильные руки сжали ее бедра. «У меня месяц не было мужчины, – мелькнуло в голове. – Но дело не в этом… Дело в нем, этом парне…» Он поцеловал ее. Так ее еще никто не целовал. Голова у нее совсем закружилась. Она закрыла глаза и притянула его к себе…

Они вышли из воды, тяжело дыша, и сели на полотенце. Было так тепло, что даже не хотелось вытираться. Он продолжал ласкать ее, гладил волосы, шептал что-то нежное. Она закрыла глаза.

Он притянул ее к себе и снова вошел в нее. «Боже!» – подумала она. Она побывала замужем; у нее были мужчины до мужа; у нее случались встречи после него – но так хорошо, как сейчас, ей никогда не было. Словно… Словно ее ласкает кто-то, знающий ее так же хорошо, как она сама… Чувствующий каждую ее клеточку, предвосхищающий каждое ее желание… Словно этот посторонний кто-то была она сама. И этот любящий ее сейчас, ее все понимающий двойник, был при этом – мужчиной.

Она крепко зажмурила глаза и не понимала уже, где она и что с нею. Кажется, она кричала: «Ну, давай же, летчик, давай же, миленький, давай!»

И тут внутри ее словно взорвался сладкий, яркий, огненный шар. Последней мыслью было: «Я сумасшедшая!»

***

Сегодня ему снились черви. Полная жестяная банка червей. Противных и розовых. Они шевелились и сплетались в клубки. Гадость, черт возьми!

Крис проснулся с тяжелым чувством. Оказалось, что его простыня мокра от пота, несмотря на то что кондиционеры гудели вовсю. Наташка крепко спала. Перед сном она не стерла косметику, и ее подушку украсили сине-черные разводы. Крис брезгливо взглянул на девушку и грубо ткнул ее в бок. Та испуганно подскочила.

– Слушай, к чему это черви снятся? – поинтересовался он.

Наташка закатила заспанные глаза и прошипела:

– Во, блин, вопросик! К башлям снятся. Чем больше червей – тем больше денег.

– Ладно, дрыхни, – разрешил Крис и нехотя встал с постели. Дай-то бог, чтобы толкование сбылось. Вечер предстоял тяжелый.

Крис завел себе моду: спать днем, после обеда, а работать – утрами и вечерами. Он где-то читал, что так принято в Испании. И в других странах с жарким климатом, типа Бразилии. «Сиеста», кажется, называется. Или «фиеста». А у нас тут, в Абрикосовке, летом чем не Бразилия!

По утрам он с пацанами обычно торчал в любимом кафе «Катран». Вели всякие базары – когда просто «за жизнь», а когда по-деловому. Там же он ел, а иногда снимал на время своей «фиесты» девочку.

А вечерами, когда спадала жара, выходил на работу. Дел было невпроворот. По четвергам, например, он собирал бабки. А сегодня как раз был четверг. Восемнадцать точек надо обойти, не игрушки! Со всех струсить положенное и отвезти хозяину, который за каждую копейку спрашивает отчет.

А народец борзеет. Так и норовит на халявку проехаться. Нет выручки, видите ли, у них. Спросу нет. Народу везде – залейся, а у них спросу нет.

Крис прошлепал в ванную и включил водонагреватель. Тут же потекла теплая вода, что для Абрикосова являлось роскошью. Местные жители в лучшем случае пробавлялись летними душами, а то и вовсе ходили мыться в море. Вот быдло!

Крис полез в ванну – и натолкнулся на огромную жирную гусеницу, которая притаилась в мыльнице.

– Вот зараза! – выругался он, спуская ее в унитаз.

Кругом одни черви.

Посмотрим, сколько-то нынче будет денег.

Крис вынул из холодильника запотевшую бутылку «Балтики» номер девять, выпил пару добрых глотков – в голове сразу прояснилось – и спустился во двор. Охранники были на месте. Крис хмуро кивнул им и направился к машине.

– Сначала на море, – приказал он водителю.

Несмотря на то что солнце уже садилось, пляж был заполнен народом. Сегодня Крис решил начать с фотографа. Вот он, урод: на голове убор из индейских перьев, поверх плавок – соломенная юбочка (с понтом «я – туземец»). За руку держится обезьянка. Рядом – пальма из картона. И чего только люди не делают, чтобы этим дурацким курортникам угодить!

Лениво следуя курсом на мужика, Крис вдруг увидел, как фотограф быстро-быстро, бочком, покидает свою огромную бутафорскую пальму и, прихватив обезьянку, устремляется к выходу с пляжа.

– Бежит, сука! – удивленно сказал Крис охранникам. Парни, умело лавируя между загорающими людьми, перехватили беглеца и подвели его к Крису.

Фотограф жалобно взглянул на него:

– Есть только половина!

Крис молчал.

Фотограф судорожно вцепился в свою обезьянку, которая меланхолично ковыряла в носу, и воскликнул:

– Они, заразы, все со своими «мыльницами» приезжают! Я им тут не нужен! Только обезьяну мою щелкают за «чирик»!

Крис нахмурился. Отдыхающие стали поглядывать на них с интересом. Фотограф, понимая, что его вряд ли будут бить на глазах у публики, совсем осмелел:

– С ума спятить, половину отстегивать! Вон, в Инале тридцать процентов берут! А в Сочи вообще всего по сотке в день!

В самом деле, ну не бить же урода на глазах у толпы. Придется с ним поговорить отдельно. Крис протянул руку:

– Давай что есть, ублюдок. Завтра пойдешь сам с хозяином разбираться.

Фотограф радостно протянул ему пять сотен.

Отсрочка получена! А до хозяина когда еще дело дойдет… А может, и не дойдет? Может, забудут?

…Дальше сборы тоже шли невесело. Пятеро из восемнадцати точек до конца не рассчитались. Продавцы арбузов жаловались на поборы гаишников и экологов. Тир – на то, что с утра налетела налоговая полиция. Водная станция – на проблемы с бензином: «По восемь рубликов заправляемся! Вместо трех! Откуда бабки-то?»

Крис собрал тридцать штук – вместо положенных сорока. На десять косых меньше. Не велика вроде разница. Но хуже, что каждый неплатеж – да еще на глазах у пацанов – подрывал его авторитет. Придется теперь всю неделю разбираться с должниками.

«Разбираться» – не значит обязательно бить или там поджигать чего-то. Нет. Мы ж не какое-то там зверье. Не чурки же, не беспредельщики! Для начала надо посидеть с человеком, поговорить по душам, покумекать. Может, действительно иной раз войти в его положение. Может, и в самом деле тот налог, что он платит Крису, завышен. У нас же никакой не рэкет, а плата за охрану! Бывает, надо пойти человеку навстречу. Снизить таксу. Мы же не дураки: резать курицу, несущую яйца… «Но вот фотографа, старого паскудника, я бы лично урыл без разговоров!» Очень Крису не нравился этот слюнявый тип с обезьянкой.

В довольно мрачном расположении духа Крис подходил к последней точке – любимому кафе «Катран».

***

«Боже, что со мною? – думала Лена Барышева, сидя рядом с Иваном в теплой темноте его «жигуленка». – Я веду себя как настоящая шлюха. Отдалась первому попавшемуся мужику. Практически – незнакомцу… Вот так курортный романчик! Держалась весь отпуск, а как уезжать – запрыгнула на мужика через полчаса после знакомства. Ну, Ленка, ты даешь!..

Но ведь до чего хорош! До чего мил! И как ловок! Наверно, впервые за год меня кто-то поимел так, что больше совсем ничего не хотелось».

Хотелось одного – сидеть и расслабленно мычать. Тем более что Иван был рядом, не заводил мотор и только обнимал, целовал руки, шею…

«Фантастика! – продолжила думать Лена. – Где-то на юге встретить летчика из Сальских степей, сразу отдаться ему и млеть теперь в машине под его поцелуями! Умелыми, надо сказать, и такими сладкими поцелуями…

В самом деле: у меня был муж, у меня были мужчины и до него, и после. Я тело свое знаю все, до последней клеточки. У меня даже, черт возьми, женщина была! Но так хорошо, так сладко мне не делал никто: ни я сама, ни женщина и ни один мужчина.

А самая большая странность заключена в том, что я поняла: так будет, как только увидела этого Ивана тогда, утром, на пляже. Мне даже в тот момент почудилось прикосновение его рук… И потом я весь день, даже не задумываясь над этим, искала его… Но самая удивительная странность даже не в этом… А в том, что я все-таки нашла его: одного, на пустынном пляже, в трех километрах от поселка… С чего я взяла, что он будет именно там? И ведь он оказался там!»

– Куда поедем? – хриплым голосом спросил Иван, отрываясь от нее.

Темная машина стояла в заросшей низким горным лесом расщелине. Неумолчно трещали цикады.

– А куда ты хочешь? – покорно проговорила Лена.

– Поедем к моим друзьям! Они здесь живут. Они классные ребята, Васька и Ирма. Я хочу тебя с ними познакомить!

Она задумчиво покачала головой.

– Поедем! – восторженно продолжал Иван. – Они здесь недалеко. В поселке – улица Удалова Щель, тридцать! Я тебя познакомлю, посидим у них во дворе…

– Ванечка, – мягко сказала Лена, – да ведь уже поздно.

Иван бросил взгляд на часы на приборной доске: половина первого ночи.

– Да, действительно, – пробормотал он, – я совсем потерял голову… Знаешь, Лен, – вдруг начал он, потом споткнулся, а затем все-таки выдохнул и продолжил, словно в воду кинулся: – У меня такое чувство, что я… что я искал тебя всю жизнь… И что я… Я… Словом, я жить без тебя не могу…

Лена приблизилась к Ивану, поцеловала его в щеку и просто, без затей, сказала:

– Мне тоже очень хорошо с тобой.

Иван повернул голову и принялся яростно целовать ее.

– Постой, постой!.. – высвобождалась она, смеясь. – Поздно уже… Отвези меня домой!

Иван вдруг протрезвел, помотал головой, словно пес, выскочивший из моря. Затем собрался, повернул ключ зажигания и спросил уже совсем другим, деловым тоном:

– Куда едем, гражданочка?

До поселка парочка добралась за пять минут.

Несмотря на позднее время, под открытым небом работали все кафе. Столики были полны. Шашлычный чад мешался с ревом музыкальных ансамблей. По темной набережной прохаживались толпы гуляющих. Гремела дискотека. Многие купались в черном – по-настоящему черном! – и тихом море.

– Может, выпьем кофе? – предложил Иван, когда они добрались до «цивилизации».

– Давай, – согласилась Лена.

Им просто не хотелось расставаться друг с другом. Машина Ивана остановилась у кафе «Катран».

***

Мальчишка-бармен покопался в столбике кассет и выбрал Джо Дассена. Лена улыбнулась:

– Красота! Чем не Марсель?

Кафе находилось метрах в ста от набережной, живой музыки здесь не водилось, оттого занят здесь был всего один столик. За вторым, в уголке, примостились Иван с Еленой, пили свой скромный чай с коньяком и лимоном.

Иван погладил ее по руке:

– Может, потанцуем?

Лена не смутилась из-за того, что площадка для танцев была пуста:

– С удовольствием!

Иван осторожно обнял ее. Лена доверчиво положила правую руку ему на плечо. Они не обратили внимание на то, что в этот момент в кафе зашли трое мужчин самого мрачного вида.

Крис рявкнул:

– Зови хозяина.

Мальчишка-бармен тут же скрылся в недрах кухни. Хозяин появился мгновенно:

– Крис, дорогой, совсем горю! Видишь, народа нет. Оркестр не поставил – никто не ходит! А кто ходит – только место занимает!

Он украдкой показал на танцующую пару:

– Вот глянь. Два чая и пятьдесят коньяку. Семнадцать рублей. Прибыль – пятерка! Время самое ходовое, а в кафе – пусто. «Трешку» только могу тебе дать…

Три тысячи вместо положенных пяти!

Крис молча прошел к столику. Хозяин тут же мигнул-махнул, призывая официантку с холодной водочкой.

Крис выпил залпом и невидящим взглядом уставился на танцующих. Больше всего ему хотелось выхватить пистолет – он был в рубашке навыпуск, чтобы скрывать ствол, – и пристрелить хозяина. И тупую официантку – тоже. И эту сладкую парочку. Девчонка – стройная, зараза! – так и вцепилась в своего мужика, в этого лоха.

Крис рявкнул на все кафе:

– Выключи эту дрянь!

Бармен поспешно нажал на «стоп». Песня оборвалась на полуслове, парочка остановилась на полушаге… Мужчина и женщина взглянули на Криса и… дружно засмеялись. Потом спокойно вернулись к своему столику. Крис только и расслышал: «Местная мафия предпочитает Кучина». Он тяжело поднялся и подошел к веселой парочке. Мужчина что-то понял, весь подобрался, напружинился. Женщина по-прежнему улыбалась. Крис видел ее роскошные черные волосы и тонкие загорелые руки. Бармен по собственной инициативе поставил «Поручика Голицына». Крис протянул женщине руку:

– Пошли, потанцуем.

Она бесстрашно ответила:

– Спасибо, нет.

Он грубо схватил ее и одним легким рывком вытащил из-за стола:

– Я сказал – пошли.

Ее спутник вскочил. Крис махнул охранникам.

От первого удара мужчина уклонился. Вторым ударом ему разбили губу. Женщина пыталась вырваться, и Крис больно выкрутил ей руку.

Мужчина отчаянно сопротивлялся. Ему удалось угостить одного из охранников таким ударом, что тот тяжело, как медведь, рухнул на землю. Второй опешил – и тут же получил мощный хук в челюсть. Крис выпустил женщину, бросился на нахала и ударил его ногой под колено. Бармен тем временем запирал входную решетку, ограждавшую кафе от улочки, – он решил, что лишние свидетели сейчас совершенно ни к чему. Охранники встали с земли. Их глаза горели откровенной злобой…

Лена отступила на шаг назад. Она не успела даже испугаться.

Казалось, все происходит во сне. Или в кино. И совсем даже не с ней. Не с ними.

Вот трое амбалов наступают полукольцом на Ивана. Один размахивается – и бьет. Иван уклоняется. Кулак проходит мимо.

Вот Иван уже оказался в кольце троих мужчин.

Один из них – тот, что приглашал Лену танцевать, – достает пистолет. Входная дверь закрыта. Бармен и официантка вмешиваться не собираются.

– Ну держись, падла! – ревет мужик с пистолетом и бросается на Ивана.

…Рукоятка пистолета отчаянно больно хлестнула по щеке. Иван покачнулся – и тут же получил мощнейший удар по почкам. И потом – в живот. Лена, почему ты молчишь, Лена, почему просто смотришь и не зовешь на помощь?

Вот Иван уже на земле.

Главарь – тонкий бритый хлыщ – наступает ему на лицо ботинком. Двое других, нехорошо усмехаясь, обступают Ивана.

И вдруг Лена видит, как декорации чудесным образом меняются.

Охает главарь. Хватается за живот. Опускается наземь. Корчится. Хрипит.

Тут же удивленно, как сноп, падает на пол второй бандит. И, вскрикнув, схватившись руками за горло, прохрипев что-то, – третий.

Иван медленно встает с земли. Лицо его кровоточит. Глаза бессмысленны. Они ничего не выражают. У него под ногами корчатся подонки.

Иван, глядя невидящими глазами, хватает Лену за руку, тянет ее к выходу.

Переступая через троих поверженных, они выходят.

Официантка, бармен и сам хозяин провожают их изумленными глазами.

Крис и его приспешники лежат на полу кафе без признаков жизни.

***

Внезапно наступила тишина. «Куда подевались оркестры? – подумал Иван. – Народ, шум, смех?» Он чувствовал только, что кто-то крепко и нежно держит его под руку. Но никак не удавалось вспомнить, кто это… В голове стучало, было нестерпимо жарко и не хватало воздуха.

Иван с усилием повернул голову и как будто впервые увидел девушку, которую держал под руку. Испуганные глаза, узкие смуглые руки… Это же Лена, моя Лена!

Она ни о чем не спрашивала. Просто молча держалась за него и вела его все дальше от злосчастного кафе, к морю, к воде. Иван был благодарен за то, что она молчала.

Постепенно он начал различать окружающие их звуки. Оказалось, что и оркестры на месте, и по-прежнему полно гуляющих. Звуки постепенно наплывали и становились все громче и громче…

Лена привела его на санаторный пляж, почему-то незапертый, несмотря на позднее время. Усадила в креслице водного велосипеда, который на ночь вытащили на сушу. Ласково погладила по щеке:

– Все, Ванечка, все. Теперь все хорошо.

Рядом шипело море. Здесь, на санаторном пляже, не было ни души. В сумраке летней ночи он выглядел немного зловеще. Баррикада из лежаков. Траншеи-песочницы. Кривобокий душ. И одиночество, пустота в груди. Как будто он один во всей Вселенной. Один во враждебном мире.

– Испугалась? – спросил Иван. Лена отреагировала неожиданно:

– Иван, ты был ве-ли-ко-ле-пен. Настоящий воин!

Эх, женщины, женщины!.. Как вы любите воинов! Но что это было? Что было с ним? Он помнил только одно: драку. Удары чужих кулаков. Боль. Стыд. И – наползающую ярость. Ярости становилось все больше и больше. Она быстро набухала в нем – огненная, яркая. Потом ярость превратилась в огромный красный шар. Он ярче, больше… Он, этот полыхающий шар, становится нестерпимей, чем боль…

А после – взрыв, пустота, беспамятство…

Что это было? Что было с ним?

***

В половине второго ночи Иван проводил девушку до санатория.

Заспанный вахтенный отворил дверь.

Они поцеловались на прощание и договорились встретиться здесь же, у корпуса, завтра ровно в десять утра.

Иван сел за руль своего «жигуленка».

Что с ним было? Что случилось с ним сегодня? Что вообще, черт возьми, с ним происходит?

Дорога к дому Дегтяревых проходила мимо почтового отделения. Иван затормозил, остановился. Выключил зажигание. Дверь телеграфа и переговорного пункта была раскрыта. Внутри горел свет. Входили-выходили люди.

Иван вылез из машины, запер ее.

Ему обязательно надо было позвонить жене.

А зачем? А зачем – он и сам не знал.

***

Лена легко взбежала по мраморной лестнице.

Прошла по темным санаторским коридорам. Открыла дверь в свой номер.

Зажгла свет. Прошлась по оборудованному с казенным уютом номеру.

В голове был полный сумбур. Какая-то звенящая легкость и пустота. И радость.

Рука скользнула в карман шортиков и что-то нащупала там. Она вытащила: цепочка, крестик. Простая серебряная цепочка. Простой серебряный нательный крест. Лена вспомнила: во время драки в кафе этот крестик сорвался с груди Ивана, отлетел по полу к ней под ноги. Она машинально сунула его в карман – и забыла о нем.

Лена походила по номеру, затем задумчиво достала из тумбочки свой сотовый телефончик. С нынешнего года Абрикосовка была подключена к сотовой сети, так что позвонить куда угодно – хоть в Москву, хоть в Питер, хоть за границу – было не проблемой.

Лена набрала знакомый номер.


Глава 4
Ночной звонок

13 августа (та же ночь), 3 часа 10 минут. Азов-13. Капитан Петренко

Капитана разбудил телефонный звонок.

Просыпался он тяжело. Проснулся, когда телефон прозвонил раз пятнадцать.

Схватил трубку, еще не понимая, где он находится: у себя дома в Петербурге? В комитетской общаге в Москве? Где-то в командировке?

И что за телефон звонит? Его мобильный? Домашний?

Или то вовсе не телефон, а будильник?

Или он вообще в Петербурге, дома, и во дворе-колодце под окном сработала сигнализация у его «девятки»?

Нет, это все-таки был телефон. Капитан снял трубку.

– Товарищ капитан, разрешите доложить! – гаркнул прямо в ухо свеженький, молодой голос.

– Докладывайте, – просипел со сна Петренко и вспомнил все: он в офицерской гостинице в военном городке Азов-13, он ведет расследование таинственной смерти жены капитана Кольцова, а бодрый утренний голос принадлежит Грибочку – одному из бравых местных старлеев-особистов.

– Товарищ капитан, засекли Кольцова!

– Как засекли? – спросил Петренко, оттягивая и предвкушая главный вопрос: где же он, Кольцов?!

– В два десять он звонил по междугородному телефону своей жене…

– В морг? – иронически поинтересовался Петренко. Избыточная бравость старлея посреди ночи раздражала.

– Никак нет! Звонил Кольцов по междугородному телефону в квартиру своей бывшей жене. После того, как на звонок никто не ответил…

– Естественно… – пробурчал Петренко.

– …После этого, в два двенадцать по Москве, Кольцов позвонил майору Журавлеву…

«Это тот майор, жена которого – Золотые Шары – так любезно меня принимала», – вспомнил Петренко.

– …Разговор между ними зафиксирован. Записан…

– Тащите его мне. Ну и, старлей, откуда он звонил?

– Из Абрикосовки.

– Откуда-откуда?

– Виноват: из поселка городского типа Абрикосово. Черноморское побережье Кавказа.

– Там у него кто-то был… – вспомнил капитан вчерашний список родственников и однокашников экс-капитана Кольцова.

– Так точно. Дегтярев Василий. Его дружок по училищу…

Абрикосово… Черноморское побережье… На мгновение у капитана вдруг похолодело в груди: все-таки Черноморское побережье… Двенадцать, кажется, морских миль – а там территориальные воды… Он может похитить на побережье любой катер… Даже лодку… Граница сейчас на том участке знамо как охраняется – поди, не Таджикистан… А в море Кольцова может взять на борт любой корабль… Хоть турецкий, хоть натовский, хоть украинский… Вдруг Кольцов именно так все и задумывал? И это заранее подготовленная операция? И Кольцов уйдет?..

Но зачем тогда ему было звонить?.. Тем более – мертвой жене? В пустую квартиру? Неужто он не знает, что она – мертва?

– Слушай сюда, старлей, – внятно сказал Петренко. – Сделаешь все, как надо – я буду не я, – возьму тебя в Москву. Я это тебе обещаю. Там хваткие нужны…

У старлея аж в зобу дыхание сперло.

– Твою фамилию напомни.

– Жуков я!

Так вот, Жуков, – продолжил Петренко. – Первое. Быстро тащи мне в штаб, в мой кабинет, запись разговора с Кольцовым этого Журавлева. Второе. Буди самого Журавлева, тоже тащи его ко мне. Третье… Сколько тут километров до Абрикосова?

– Километров пятьсот пятьдесят – шестьсот.

– Ого!

Петренко подумал: не разбудить ли полковника Букаева, не попросить ли у него вертолет – но потом прикинул: пока вертолет заправят, пока летчика разбудят… Пока полет со всеми согласуешь, да еще по ночному времени… Получится, что на машине быстрее. Ну, или, по крайней мере, не медленнее. И главное: не надо ждать никаких согласований, а можно действовать. А капитан любил действовать.

– Да, – продолжил капитан в трубку (Грибочек, ободренный перспективой возможного перевода в столицу, жадно внимал), – организуй мне машину. С водилой. Самую надежную тачку в части возьми. Если надо – у командира части отбери. Я с ним как-нибудь разберусь. Заправь полный бак, залей канистры. К четырем ноль-ноль сделаешь?

– Постараюсь.

– И еще: связывайся с тамошним, абрикосовским, погранотрядом, сообщи, что есть точные оперативные данные, что в районе Абрикосова готовится переход госграницы. Пусть они там усилятся… Береженого бог бережет… Все понял?

– Так точно.

– Ну, с богом.

Когда капитан положил трубку, оказалось, что он уже стоит у кровати: бодрый, четкий, готовый действовать. Сна как не бывало.

А побриться все равно не мешает.

То же самое время. Абрикосово. Лена

Она долго не могла уснуть. Вставала, пила воду. Стояла у черного окна, за которым шумели деревья санаторного парка: начинался норд-ост.

Ее тело переполняла блаженная легкость. Она получила сегодня компенсацию за жаркие ночи без сна, что провела на курорте. За то зудящее чувство, порой поднимавшееся снизу и не дающее уснуть всю ночь. Случайный незнакомец удовлетворил ее на все сто. Тело ее могло быть довольно.

А вот на душе было неспокойно. В ней смешивались стыд и любовь: «Отдалась случайному мужику, через час после знакомства! Позор!» И: «Как он был хорош! Везде, все время… В машине, в кафе, в море, на берегу… Во всех своих проявлениях… Разве не о таком мужчине мечтаешь всю жизнь?» Грызла сердце к тому же невесть откуда взявшаяся ревность. И досада: «Почему он уехал? Почему не остался со мной? Он, наверно, презирает меня за то, что я сделала? Считает обычной курортной шлюхой… И никогда больше не подойдет ко мне…»

И еще в незнакомце была какая-то тайна. Лена вспомнила, как упали, корчась, на пол кафе мужики, напавшие на Ивана. Она могла поклясться: он даже не дотрагивался до них. Он лежал на земле, закрыв глаза и стиснув кулаки. Лицо его было искажено яростью. Но он не бил их. Отчего же они захрипели и стали оседать на пол? Что за странный приступ, похожий на эпилепсию?

Лена вздохнула. Нет, никак не уснуть. Она слишком взволнована. Придется, черт побери, принять снотворное.

То же самое время, или 7 часов 10 минут вечера по времени Восточного побережья. США, штат Вирджиния, Лэнгли. Штаб-квартира Центрального разведывательного управления США

– Шифровка агенту-оператору.

– Да, сэр.

– Молния, по запасному каналу связи.

– Да, сэр.

– «Ваше сообщение о русском феномене представляет исключительный интерес. На ваш счет в Швейцарии переведено дополнительно сто тысяч швейцарских франков. Вопрос о предоставлении вам американского гражданства рассматривается Госдепартаментом и будет, вероятно, принят в самые ближайшие дни. Просим вас активизировать работу по русскому феномену. Мы были бы весьма заинтересованы в том, чтобы вы сумели вступить с ним в близкий контакт. В случае если вам удастся обеспечить вывоз объекта за пределы России, ваше вознаграждение составит пять миллионов швейцарских франков, и мы будем готовы немедленно предоставить вам защищенное убежище в любой точке земного шара. Выполнение этого условия гарантирует вам президент Соединенных Штатов лично. Пожалуйста, ускорьте работу по русскому феномену и по возможности подробно информируйте нас о ходе дела»… Вы записали?

– Да, сэр.

– Шифруйте и отправляйте немедленно.

3.40 ночи. Азов-13. Капитан Петренко

Над российским военным городком лежала темная теплая степная ночь. За пять минут капитан Петренко бодрым шагом добрался от офицерского общежития до штаба и в три сорок ночи уже сидел в своем временном кабинете под сенью несуразно огромного Ленина.

Не успел Петренко включить свой лэп-топ и выйти в комитетскую сеть, как в дверь постучали.

– Войдите!

Появился Грибочек. Он был в форме и в идеально начищенных полуботинках, даже верхняя пуговица рубашки застегнута, а галстук затянут – аж воротничок в шею врезается. В руках Грибочек тащил огромный катушечный магнитофон.

– Разрешите обратиться?

– Валяй.

– Принес вам перехват телефонного переговора между гражданином Кольцовым и майором Журавлевым! Разрешите включить?

– Давай-давай.

– И еще. Майор Журавлев лично прибудет в ваш кабинет в четыре ноль-ноль!

– Очень хорошо.

– Машина для вас готовится. Будет подана к четырем пятнадцати. Прикажете к подъезду?

– Да, пожалуйста.

Чинопочитание Грибочка, чрезмерное даже для человека, которому посулили перевод в Москву, начинало действовать на нервы.

– Давай иди! – поморщился Петренко.

Грибочек подключил магнитофон и, бережно ступая, вышел, тихо-тихо прикрыв дверь.

Петренко уставился на магнитофон. Такие же, с катушками, он помнил еще по своему детству. «Маг, – всплыло у него забытое слово. – Тогда мы называли их «магами». На таких монстрах он гонял тогда пинк-флойдовскую «Стену» и «Иисуса Христа – суперзвезду». И «По волне моей памяти» Тухманова. Как там, бишь, он включается?

Петренко щелкнул тумблером. Катушки закрутились, и сквозь шелест междугородного эфира послышался далекий голос:

– Привет. Не разбудил?

«Это Кольцов, – понял Петренко. – Голос хороший, спокойный, уверенный».

– А, Ванька!– ответил Журавлев. – Ты откуда?

– От верблюда. Слушай, что-то я Маринке не могу дозвониться… Не знаешь, где она?

Пауза.

– Ты… Ты ничего не знаешь?

В голосе майора Журавлева был нескрываемый ужас.

– Нет. А что?

Кольцов был сама безмятежность, сама невинность. Неужто так хорошо играет? Вот артист! «А почему бы нет? – вспомнил Петренко. – Он же в училище был в самодеятельном театре…»

– Ее нет…

Голос Журавлева подрагивает.

– В смысле?

– Она… она погибла.

– Что?

– Она умерла… Прости… Ее убили…

– Как? Когда?

– В тот вечер, как ты уехал… Ее нашли на следующий день… В вашей квартире… Слушай, тебя здесь все ищут…

– Как… как она погибла?

– Никто ничего не знает. Идет следствие… Приехал следователь из Москвы…

– И что… И что говорят?

– Я не знаю – что. Слушай – приезжай. Сам приезжай. Понял? Тебя все ищут.

– Я понял тебя… А когда похороны?

– Не знаю.

Молчание. Шуршание пленки и междугородного эфира. Петренко сжал кулаки. Он готов был пришибить этого Журавлева. Разболтал все, что можно!

– Алло? Алло! – голос Журавлева. – Ваня, ты где? Ваня! Алло!

Повесили трубку. Короткие гудки.

Петренко выключил магнитофон.

Итак, п.г.т. Абрикосово – курортный поселок на берегу Черного моря.

В два десять ночи Кольцов был еще там. Надо надеяться, что до утра он никуда не уедет.

4.30 утра. Азов-13

Капитан Петренко вышел на крыльцо штаба. Отставая на полшага, его провожал Грибочек.

У подъезда стояла черная «Волга». Рядом слонялся шофер-солдат: гимнастерка расстегнута до пупа, пилотка сбита на затылок, в руке цыгарка.

– Смир-рна-а! – злобным шепотом скомандовал Грибочек.

Служака не слишком поспешно выкинул сигарету, застегнул гимнастерку и встал по стойке «смирно».

– Поступаешь в распоряжение капитана Петренко. Следователя из Москвы! Вместе с машиной. Понял?..

– Так точно, – с ленцой ответил солдат.

– Вольно, – перебил Петренко. – Как звать?

– Сержант Трофимов!

– А по имени?

– Ну, Алеша…

– Как, Алеша, машина в порядке? Тормоза, сцепление?

– Все путем, товарищ капитан!

– Хорошо. Сейчас заедем в гостиницу за вещами, потом устроим автопробег. Бензин?

– Залили полный бак, товарищ капитан, – вмешался Грибочек. – И еще – две канистры.

– Спасибо тебе, старлей, – с чувством сказал Петренко. – Помог мне. А я свои обещания помню. Так что жди вызова в Белокаменную.

– Спасибо вам, товарищ капитан!

– Давай. – Петренко похлопал старлея по плечу, прямо по трем колючим звездочкам на погонах.

Сборы были недолги. Петренко на минутку заскочил в «ДОС», покидал в чемоданчик бритвенные принадлежности, вчерашнюю рубашку и носки. Спустя пару минут заспанный караульный солдатик уже открывал перед «Волгой», в которой сидел Петренко, ворота проходной.

Едва они выехали из городка, Петренко тормознул сержанта Алешу.

– Давай вылезай. Я поведу. А ты ложись назад, покемарь.

– А вы умеете?

Петренко только усмехнулся.

Пересели.

Степная теплая ночь обнимала машину. Ни машин, ни людей. В свете фар прострекотал по дороге ежик.

Петренко плавно тронулся с места. Сцепление было туговато, и разгонялась «Волга» не ахти. Зато уж, верно, разгонится – не остановишь.

Петренко не спеша, привыкая к машине, доехал до трассы – а там уж полетел вовсю. Ни встречных, ни попутных не было. Южная ночь лежала над степью. Фары дальнего света выхватывали из мрака дорогу, белые столбики вдоль шоссе и пирамидальные тополя вдоль обочины. Тополя по пояс покрашены в белый цвет. В какой-то момент фары выхватили вдруг вспыхнувшие глаза то ли кошки, то ли какого иного ночного зверя. Мошкара размазывалась по лобовому стеклу.

Стрелка спидометра быстро добралась до ста пятидесяти. Часы показывали без пяти пять утра. На заднем сиденье засопел сержант Алеша.

Петренко улыбнулся. Получасом раньше он подтвердил из двух независимых источников информацию, которую дал ему старлей Грибочек. И старлей Вася Буслаев, страхующий Петренко в Москве, и майор Журавлев сообщили, что в п.г.т. Абрикосово проживает однокурсник Кольцова по Тамбовскому высшему военному училищу летчиков Василий Дегтярев, ныне уволенный в запас, и его адрес: Абрикосово, улица Удалова Щель, 30.

Петренко ни на секунду не сомневался, что, если Кольцов в Абрикосове, он в гостях у своего друга Дегтярева. По разговорам вчерашнего дня у него создалось о Кольцове впечатление как о человеке, весьма дорожащем дружбой и поддерживающем хорошие отношения со многими однокашниками.

Петренко еще прибавил газу. Двигатель «Волги» зарычал, и стрелка спидометра поползла к ста семидесяти.

Петренко не боялся ни дорожных ям, ни гаишников, ни встречных. Он боялся одного: уйдет Кольцов.

До Абрикосова оставалось шестьсот десять километров.

То же самое время

Агент-оператор получил шифровку из центра полчаса назад. Шифровка пришла по запасному каналу связи, к помощи которого Центр прибегал впервые, – через сеть Интернет. Для любого случайного пользователя на экране ноутбука высветилась бы случайная хаотичная картинка. Оператор, подключив декодер, прочитал сообщение и тут же нажал «Delete».

Было о чем задуматься. Пять миллионов швейцарских франков – это не шутка. Это – больше трех миллионов долларов. И – убежище по программе защиты свидетелей.

Весь последний год, год своей работы на американцев, агент-оператор ждал именно такого задания. Ждал чего-то такого, что позволит ему слупить с хозяев одну большую сумму разом – и уйти. Уйти из России и жить в покое. Где-нибудь на вилле на Багамах или на Гавайях.

Но он даже и представить себе не мог, что последнее задание будет связано с человеком. Во всяком случае, с таким человеком. Внутренне он был готов к тому, что ему придется работать с кем-то, вербовать кого-то из московских высших кругов – и он подбирался к этим самым высшим кругам, благо род его деятельности позволял ему держаться к ним достаточно близко. Но вот то, что объектом окажется какой-то занюханный летчик из провинциального гарнизона, нет, этого оператор представить себе не мог. И был внутренне не готов к работе с ним.

А для начала объект надо найти.

Оператор сидел, глубоко задумавшись.

Ночь лежала над Россией. Поднимался ветер.


Глава 5
«Его все ищут, но его нигде нет»

Следующее утро, 13 августа, 10.00. Абрикосово. Лена Барышева

Она сидела на лавочке перед корпусом. Было солнечно и ветрено. Где-то в вышине шумели платаны санаторного парка.

Лена не выспалась, но ей было хорошо, маетно и немного страшно. Как в детстве: ждешь на день рождения подарка, и волнуешься, и предвкушаешь, и боишься – а вдруг его не будет.

Лена знала: скоро придет Иван. Странно: она совсем не помнила его лица. Руки его – помнила. Тело – помнила. Все помнила, каждую клеточку. А вот лицо – забыла. Она почему-то засмеялась: «Вдруг я не узнаю его?»

Лена сидела в блаженной полудреме и мечтала: сейчас они встретятся. Он поцелует ее. Они пойдут к морю, взявшись за руки. Море, наверное, штормит. Она бросит в волны монетку – ведь сегодня ее последний день.

Потом они позавтракают где-нибудь в кафе на берегу. Выпьют кофе – а может, даже шампанского. А потом она утащит его к себе в номер. Уж предлог какой-нибудь придумает. И они опять будут любить друг друга.

А потом он примчится к ней в Москву… Почему-то она не сомневалась, что примчится. Она была уверена, что Иван испытывает к ней точно такие же чувства, что и она к нему. Чувство такой силы, при котором нельзя быть врозь…

Лена взглянула на золотые часики от «Картье». Однако! Четверть минут одиннадцатого. Что за идиотская манера – опаздывать! Надо будет этого летчика проучить…

Однако и в двадцать минут, и в половине одиннадцатого проучивать было некого – Иван не пришел.

Отчего-то Лена ни на секунду не подумала, что Иван забыл о свидании. Или что он решил посмеяться над ней. Или – бросить ее. Даже отдаленно такая мысль не приходила ей в голову. Но… Вдруг что-то случилось? Вдруг те мордовороты из кафе решили отомстить Ивану? Подкараулили его? Избили?

А если он попал в аварию? От санатория до места, где он живет, дорога кружная. Часть ее проходит по трассе… Вдруг навстречу Ивану несся какой-нибудь пьяный «МАЗ»? Или – обкурившиеся братки на «БМВ»?

Сердце Лены болезненно сжалось.

Она решительно поднялась со скамейки. Часики показывали без двадцати одиннадцать.

«Что-то определенно случилось, – подумала Лена. – Надо идти к нему».

То же самое время. Черноморское побережье. Капитан Петренко

Указатель сообщал, что до Абрикосова оставалось шесть километров. Справа раскинулась площадка для отдыха. Петренко решительно направил машину туда.

Остановился, выключил зажигание. За всю дорогу он останавливался второй раз. Первую остановку он сделал, когда проезжал Адыгею, близ станицы Псекупская: долил в бак бензина из канистр.

Гаишники его не беспокоили. Близ стационарных постов – под Краснодаром, в Адыгейске, у Горячего Ключа – Петренко сбрасывал скорость, переходил на предписанные тридцать километров в час. Когда его все-таки останавливали, показывал через стекло одно из своих удостоверений – подполковника МВД. На трех засадах – а на южной трассе ближе к морю самые коварные во всей России гаишники – Петренко на свисты мильтонов даже внимания не обращал, продолжал мчать во всю мочь – пускай догоняют. Если смогут.

Петренко вышел из машины. Помассировал затылок. Повращал головой. Сделал гимнастику для глаз. Затылок и спина затекли, глаза устали. Но Петренко знал себя и знал, что через двадцать минут, когда настанет момент брать Кольцова, он будет как огурчик.

Петренко сошел с асфальтовой площадки в траву. Вокруг высились горы, поросшие голубым и зеленым лесом. Солнце шпарило вовсю. Непонятно почему, но чувствовалось, что где-то рядом – море.

Петренко вошел в низкий и густой лес, отлил. Вернулся к машине. Сержантик спал, свернувшись калачиком на заднем сиденье. Разулся, сапоги аккуратненько поставил на пол салона, намотал на голенища портянки… Так ведь он и дрых, зараза, с той самой минуты, как они шесть часов назад выехали за ворота Азова-13, ни разу не проснулся.

– Рота, подъем! – властно скомандовал Петренко.

У солдатика сработал условный рефлекс на знакомую команду. Он подскочил, чуть не пробив стриженой своей башкой крышу «волжанки».

– Быстро за руль, – приказал Петренко. – Подъезжаем.

Сейчас он справится по своему лэп-топу, где там, в Абрикосове улица Удалова Щель.

В местную милицию капитан решил не звонить. Что он, один с каким-то летчиком-инвалидом не совладает?

11.05 Абрикосово. Лена Барышева

– Хозяйка! Хо-зяй-ка!

Ирма поставила на землю ведро, полное помидоров, и сбежала сверху, с террас, где были расположены цветник и огород.

У калитки стояла девушка. Незнакомая девушка. Явно – курортница.

– Извините, пожалуйста, – взволнованно сказала девушка, – я ищу одного своего знакомого…

– Входите, – радушно пригласила Ирма. Девушка ей понравилась – спокойная и скромная.

Ирма распахнула калитку, и они вместе с гостьей прошли мимо желтого «жигуленка» Ивана во двор. Под навесом, увитым виноградом, стоял обеденный стол. На нем уже лежали кабачки и болгарские перцы: Ирма собиралась закатывать овощную икру.

– Садитесь, – сказала Ирма. – Я сейчас кофе поставлю…

– Я только хотела спросить… Может, я не по адресу…

– Вы ищете Ванечку Кольцова, – опередив ее, проговорила Ирма.

– Да… Ивана… И, наверно, Кольцова…

– Вы – Лена и живете в санатории в двести десятой комнате?

– Да.

– Вам Иван оставил письмо.

– Письмо? А где он сам?

– Его сейчас нет. Да вы сами почитайте.

Ирма легко вбежала в дом, достала записку.

Она не была бы женщиной, когда б не прочитала ее раньше. Содержание письма ей понравилось. И незнакомая ей девушка уже тогда заочно понравилась.

Ирма опять появилась на крыльце. Девушка терпеливо ждала, с любопытством оглядывая двор – их южный, станичный, столь не похожий на московский уклад жизни.

– Извините, – проговорила Ирма, – я вам не принесла письмо утром, как Иван просил, у меня тут дела…

– Ничего.

Лена взяла из рук Ирмы линованный тетрадный листок. Торопливо развернула. Крупным четким почерком, наспех, на нем было написано:

Прости меня, Лена.

Мне надо срочно уехать. Это очень важно. Я не знаю, как и когда, но мы с тобой обязательно встретимся. Я опять найду тебя. Мне кажется, что я очень тебя люблю.

Твой Иван.

«Мне кажется, что я очень тебя люблю…» – вздохнула про себя Лена и проговорила вслух:

– А все-таки все мужики – козлы.

– А ты разве сомневалась? – улыбнулась Ирма.

12.05. Абрикосово. Капитан Петренко

Случилось самое неприятное из всего, что только могло случиться: Кольцов исчез.

Разговор с Ирмой Дегтяревой – женой того самого Василия Дегтярева, с которым Кольцов учился в военном училище на одном курсе, – дал следующую информацию: вчера Кольцов уехал на море на своей машине около семи вечера, а вернулся только поздно ночью. Хозяева, Ирма и Василий Дегтяревы, уже спали.

Во сколько конкретно вернулся на улицу Удалова Щель в дом номер тридцать Кольцов?

Ирма сообщила, что проснулась, когда услышала шум мотора. Выглянула в окно: «жигуленок» Кольцова заезжал во двор. Взглянула на часы: было половина третьего ночи.

«Значит, он вернулся сюда, к Дегтяревым, сразу после звонка в Азов-13, – подумал Петренко. – Звонок состоялся в два десять ночи. Почта отсюда, от этой Удаловой Щели, недалеко – около километра. Все сходится. Позвонил и вернулся…»

Затем гражданка Дегтярева снова уснула. Примерно через полчаса ее опять разбудил Кольцов. Он потрепал ее по плечу. Он был взволнован. Шепотом сообщил ей, что ему надо срочно уехать. Куда – не сказал. Зачем – не обмолвился и словом, и о том, куда он мог последовать, гражданка Дегтярева никакого понятия не имеет.

О письме, которое Ирма передала Лене, равно как о ее визите, она предпочла молодому красивому следователю из главной военной прокуратуры – как Петренко представился Дегтяревой – не распространяться.

Кольцов ничего не сказал Ирме о том, когда он вернется. Но Иван должен, похоже, вернуться: практически все его вещи остались у Дегтяревых. Он уехал среди ночи с одним «дипломатиком» в руках. Взял зубную щетку, электробритву… И, пожалуй, все… А главное – у Дегтяревых осталась машина Кольцова. Вот она тут, во дворе, стоит – даже незапертая.

Петренко попросил позволения, а затем досмотрел вещи Кольцова и его машину – впрочем, он досмотрел бы их и безо всякого разрешения.

Ровным счетом ничего предосудительного – ни в каком смысле этого слова – Петренко в результате осмотра не обнаружил.

Итак: в два десять ночи Кольцов звонит майору Журавлеву в Азов-13. А затем час спустя сбегает из Абрикосова. Без машины, без вещей, с одним «дипломатиком» в руках.

Вопрос: куда он побежал? И зачем?

Машину с водителем-сержантиком Петренко оставил на трассе, на улице Ленина, при повороте на Удалову Щель, чтобы лишний раз не отсвечивать на тихой станичной улице черной начальнической «Волгой».

По раскаленному асфальту Петренко вернулся к «волжанке». Солдатик, открыв в машине все окна, опять дрых на заднем сиденье. Как в него столько влазит? Петренко достал из багажника свой спутниковый телефон и лэптоп.

Сперва капитан позвонил в Азов-13, в особый отдел.

Один из Грибочков, то ли Дубов, то ли Жуков, бодрым голосом отрапортовал, что никаких известий о Кольцове в городок после его ночного звонка не поступало. Все телефоны по-прежнему прослушиваются, на проходных предупреждены, его квартира под наблюдением.

Да и не мог он успеть вернуться в городок. Вернее, мог бы – когда бы поехал туда на машине. Но он оставил автомобиль здесь, под виноградником, в доме тридцать по улице Удалова Щель.

Почему? Зачем? И куда он направился?

Как-то все очень странно получалось с этим Кольцовым. Два дня назад он убивает жену – или все-таки не он? После чего как ни в чем не бывало отправляется к другу на курорт и преспокойно проводит время на пляже, а также за починкой душа и закатыванием банок. Затем вдруг среди ночи решает позвонить с поселковой почты в квартиру покойной супруге. Зачем? В самом деле, ни сном ни духом не ведает, что она убита? Или так хитро отводит от себя подозрение?.. Но он же не знал, что его телефон – под контролем… Затем он перезванивает приятелю, майору Журавлеву, и узнает о том, что его супруга мертва. Удивляется, причем очень натурально. После этого возвращается к Дегтяревым и… исчезает.

Почему, зачем и куда?

Если он невиновен и в самом деле ничего не знает о гибели супруги, самое логичное и единственно возможное решение – это вернуться в городок. Похороны, поминки, скорбь и все такое… Но тогда он должен был сесть в свою машину и отправиться в путь – это самый быстрый способ добраться до Азова-13. Общественным транспортом туда тащиться, со всеми пересадками, ожиданиями рейсов и дорогами в аэропорт и из аэропорта – куда дольше, чем на своем авто… На частной, чужой машине ехать? Крайне дорого для военного пенсионера, да и какой смысл?.. Нет, Кольцов, когда б он был невиновен, выехал бы из Абрикосова либо ночью, сразу же после того, как узнал о гибели жены, либо поутру. Но – на своем «жигуленке». Автомобиль, проверил капитан, исправен настолько, насколько вообще могут быть исправны «Жигули» в возрасте десяти лет, в баке полно бензина…

Однако Кольцов убежал в ночь пешим ходом, бросив своего железного коня, взяв с собой лишь минимум вещей. Значит, он решил скрываться? И стало быть, он виновен.

Или он перестал владеть собой и начал совершать поступки, неподвластные человеческой логике. Или – он уже вообще не человек.

Капитан Петренко вздохнул. Достал из багажника свой ноутбук. Подключил его к спутниковому телефону. Набрал пароли, вышел в специальную сеть Комиссии.

В электронном «почтовом ящике» для него имелось два сообщения. Оба были от напарника из Москвы.

В первом, датированном десятью вечера вчерашнего дня, Василий Буслаев извещал:

Удалось установить, что одновременно с «объектом» в распоряжение интересующей нас в/ч в 1985 году были откомандированы еще шестеро курсантов Тамбовского высшего военного училища летчиков. Их местонахождение сейчас устанавливается.

Второй «мэссидж» от напарника поступил в «почтовый ящик» капитана в 11.45 сегодняшнего дня. В нем говорилось:

Установлены все лица, которые командировались одновременно с «объектом» в распоряжение данной в/ч:

1. ХОМЯКОВ П. К. Погиб 23.05.1992-го при выполнении служебных обязанностей.

2. ТОЛСТЫХ И. И. 19.09.1991-го покончил жизнь самоубийством.

3. КОСТЮКОВ А. Б. 27.03.1990-го погиб в результате несчастного случая.

4. СЕМЕНОВСКИЙ В. Г. 13.04.1993-го покончил жизнь самоубийством.

5. КОЗЛОВ И. А. 03.05.1990-го погиб в автомобильной катастрофе.

6. БОРТКО К.Е. 01.04.1988-го покончил жизнь самоубийством».

Не менее полуминуты капитан Петренко, сидя в раскаленном чреве черной «Волги», ошалело смотрел на этот скорбный список.

Из семерых человек, откомандированных из Тамбовского авиационного училища в распоряжение таинственного Института прикладных психологических исследований в 1985 году, в живых оставался только Кольцов. Все остальные умерли, причем никто из них не ушел из жизни естественным путем. Или аварии, или несчастные случаи, или самоубийства… Причем все семеро были, по определению (раз из летного-то училища!), молодыми и очень здоровыми. И из них один только Кольцов дожил до тридцати лет. Все прочие трагически погибли. А вот теперь что-то таинственное происходит с Кольцовым…

Вряд ли это могло быть простым совпадением.

Тот же день, 14.40. Абрикосово. Капитан Петренко

Автостанция размещалась в самом центре Абрикосова. Рядом возвышалась, сверкая новыми куполами, недавно отстроенная церковь.

У стен автостанции шумел базарчик. Курортники приобретали персики и арбузы. Пили квас из бочки. Покупали шлепанцы, соломенные шляпы и майки. В кафе торговали пивом, чебуреками и чахохбили. Рядом стояли авто. Те, кто проезжал по трассе, устраивали здесь привал. Торопливо насыщались, разложив чебуреки в бумажных тарелках прямо на багажниках своих автомобилей.

В кассе автостанции Петренко узнал: первый автобус из Абрикосова отходит в 5.10 утра. Билеты на него продает сам водитель, а касса открывается только в семь утра.

Петренко предъявил кассирше фотографию Кольцова. Нет, этого парня она никогда не видела. Билета ему сегодня не продавала. Кассирша говорила совершенно уверенно. Петренко верил, что она Кольцова не видела. Конечно, он смылся из Абрикосова раньше. Не стал бы он, прибежав в три часа ночи на автовокзал, дожидаться семи утра, когда откроются кассы.

На ступеньках автовокзала паслись водители-частники. Временами старшой, мужчина метров двух роста и килограммов ста пятидесяти весу, вскрикивал, зазывая пассажиров: «Туапсе! Сочи! Джубга! Геленджик! Аквапарк! Водопады!»

К нему и подошел Петренко, отозвал в сторонку.

Представился следователем ФСБ из Москвы. Продемонстрировал соответствующее удостоверение. Человек-гора сразу проникся, даже заметно съежился и стал внимательно слушать.

Петренко предъявил фото Кольцова и сказал, что этот опасный преступник, числящийся во всероссийском розыске, мог отъезжать от автостанции сегодня ночью, после трех часов.

– Так, – деловито молвил человек-гора. – Сегодня ночью дежурили Боря и Витя. Сейчас разберемся… Борька! Витька! – зычно кликнул он. – Ком цу мир!

Мгновенно подошли послушные Боря и Витя.

– Хорошая у вас организация, – пробормотал капитан. Человек-гора верноподданнически осклабился.

Петренко продемонстрировал двум частникам фото. Один из водителей, Витя – седовласый интеллигентный красавец, – тут же уверенно опознал Кольцова.

– Это я его возил. Он пришел ночью. С «дипломатом».

– Когда точно?

– Часа в четыре.

– Куда вы везли его?

– В Туапсе.

– Куда конкретно?

– На железнодорожный вокзал. Были там в пять тридцать утра.

Петренко едва не застонал: в Туапсе – крупный вокзал. Поезда. Электрички. Плюс автостанция. Плюс морской порт. И еще – аэропорт.

– Вы совершенно уверены, что это ваш ночной пассажир?

– Абсолютно.

– Во что он был одет? Что нес в руках?

Водитель описал Кольцова совершенно так же, как Ирма Дегтярева: белая рубаха, серые брюки, черный «дипломат». Да, это был он. Сомнений быть не могло. Значит, в половине шестого утра Кольцов оказался на туапсинском железнодорожном вокзале. Стало быть, он, Петренко, отставал от Кольцова уже как минимум на девять часов. При условии, что он не имел ни малейшего представления о том, в какую сторону он отправился.

На север – к своему городку? Или в Москву? Или дальше: в Сибирь или на Север? У него есть друзья и в Республике Коми…

Или он понесся на восток? К Сочи, Адлеру и дальше, в не подчиняющуюся никаким нормам Абхазию (почти в Чечню!)? Хорошенький вариант!..

Или он побежал на юг? То есть фактически – на Запад, пытаясь через Турцию, через море нелегально проникнуть к вероятному противнику?

Да, задачка…

Петренко поблагодарил водителей-частников и поспешил к своей «Волге», припаркованной у бочки с квасом.

Руль машины нагрелся так, что обжигал руки.

– Опять поедем? – осоловело спросил сержантик.

– Поедем, – буркнул капитан.

– А куда?

– На кудыкину гору.

Черт возьми!.. Туапсе!..

Петренко посмотрел на часы. Половина третьего дня. Сейчас Кольцов уже мог быть где угодно.

– Давайте я поведу, – лениво предложил солдатик.

– Сиди уж.

Петренко резко выжал сцепление. «Волга» взревела. Капитан вырулил на улицу Ленина – на трассу, ведущую к Туапсе. Он опять опаздывал. Было похоже, что первое же задание, которое выполнял в Комиссии, он проваливал.

То же самое время. Абрикосово. Лена

Лена шла по дикому пляжу. Кроссовки с толстой подошвой мягко пружинили на камнях.

Обычно отдыхающие располагались прямо у спуска к морю – кому охота тащиться по каменистому побережью? Тем более если сумки полны выпивкой и продуктами.

Но Лене хотелось уйти подальше от людей. Подальше от надоедливых станичников, которые приезжали в Абрикосово целыми колхозами, – а сегодня как раз пятница, день массового заезда. Такое впечатление, что все Ставрополье, Краснодарский край, Адыгея, Ростовская область устремляются на летний уик-энд сюда, на узкую полоску черноморского пляжа. Приезжают целыми автобусами, раскидывают палатки-шатры на склонах гор, а на пляж спускаются напиться-искупаться (именно в таком порядке). Лена поймала себя на мысли, что думает о новоприбывших на курорт с неприязнью, словно старожил, и улыбнулась. Самой ей сегодня уезжать, и хотелось сохранить в памяти – на весь следующий дождливый, снежный, ледяной московский год – образ моря, согреваться воспоминаниями о нем все эти долгие месяцы.

Но шумные компании совершенно не гармонировали с уединенной дикостью морского побережья. Громовой хохот под теплую водку начисто убивал очарование свободной стихии. К тому же парубки, увидев Лену, частенько забывали о своих законных половинах и горячо приглашали ее принять участие в застолье. От застолий она вежливо отказывалась – к нескрываемой радости провинциальных жирных тетенек. А от компаний приходилось прятаться за утесом – полтора километра по побережью, если считать от спуска к морю. Ленивые отдыхающие никогда не забирались так далеко.

Лена устроилась на огромном валуне – его, как и безлюдный дикий пляж, она считала своим. Камень был горячим и гладким. А если подстелить махровое полотенце, то вообще будешь лежать, как на кровати! Лена скинула кроссовки – за время отпускных прогулок по острым камням они окончательно износились – и улеглась на свой валун. И, уже лежа, поняла, что сегодня – подсознательно! – устроилась не лицом к морю, а так, чтобы был виден спуск на пляж. Дура, он все равно не придет! А вдруг придет?

Лена чувствовала себя пятнадцатилетней школьницей. С теми же ощущениями. Море волшебно колышется и переливается под солнцем – это потому, что есть ОН. Солнце сегодня особенно нежное и деликатное – из-за него, из-за Ивана… В мозгу услужливо всплыла история любви бог весть какой давности. Ее первая любовь, которая приключилась здесь же, в этом же санатории. Ей только исполнилось пятнадцать, ему – девятнадцать. Лёнчик, мускулистый, щеголеватый и не шибко образованный курсант морского училища. Как и Кольцов, надо заметить, человек служивый. Оба тогда, и она, и Леня, приехали сюда на каникулы. Они проводили время в одной компании, переглядывались-пересматривались… Так они и играли в гляделки почти до самого отъезда. И только за день до окончания каникул Лена, которая только что прочитала «Унесенных ветром», подкараулила своего Лёнчика после утренней пробежки и выпалила ему в лицо:

– Лёка… я люблю тебя!

Как засияли его глаза!.. Лёня, несмотря на всю свою взрослую браваду, оказался чрезвычайно стеснительным. Он все каникулы мечтал объясниться – но не хватало духу. Ленино признание освободило его от тяжкой миссии. Он подхватил ее на руки, закружил-завертел и чуть не уронил в кусты тамариска… Но у них оставался единственный вечер – назавтра надо было уезжать. Его они провели на этом же пляже – может быть, даже на этом валуне – точно Лена не помнила. Они «ловили» падающие звезды и загадывали желания. Им хотелось сказать друг другу так много – один начинал, а другой заканчивал мысль. Как будто они были настроены на одну и ту же волну… Будущая учительница Лена читала стихи, а Лёня, который никогда не утруждал себя изучением литературы, пытался отгадать, кто автор:

– Пушкин!

– Нет!

– Тютчев? – неуверенно произносит Леня.

Лена радуется, что темно и он не видел, как она покраснела… Эти стихи были ее. Но в этом она так и не признается, назвав автором Афанасия Афанасьевича Фета…

Боже, как давно это было!.. А все повторяется. Столько лет прошло. И тот же пляж. И тот же валун. И море – тоже.

И она – такая же дура.

Лена делает вид – для кого? – что смотрит в морскую даль. Но нет-нет – и оглянется на спуск к пляжу…

Наконец солнце повернулось в сторону гор.

Лена возвратилась из финального отпускного заплыва, вытерлась. Оделась. Широко размахнувшись, бросила монетку на счастье… Посмотрела на часы: до отъезда остается всего полтора часа. А ведь надо еще собраться…

Бросив прощальный взгляд на равнодушно горящую гладь – интересно, а морю жалко ее отпускать? Или ему все равно? – она быстрым, упругим шагом направляется прочь от него…

«Прощай – и если навсегда, то навсегда прощай».

Тот же день. 18.20. Черноморское побережье Кавказа, г. Туапсе. Капитан Петренко

Вскоре после Джубги трасса вышла к морю. Огромное, синее, оно лежало справа, перекатывалось своими блестящими на солнце боками.

Вдоль дороги тянулись пляжи, пляжи, пляжи. Всюду стояли припаркованные автомобили. Рядом с ними ветер надувал навесы и палатки. Тысячи людей резвились в море. Тысячи поджаривались на песке.

«Затеряться здесь – ничего не стоит, – мрачно думал Петренко. – Век этого Кольцова ищи – не отыщешь». Рубаха капитана насквозь промокла от пота. Прилипала к спинке сиденья. Ярчайший день, синь моря и золото пляжей слепили глаза. Странно, но Петренко даже не приходило в голову остановить машину, выкупаться в море, освежиться, переодеться. Какое там купание, если он проваливал задание. Какое там море, когда каждая минута на счету!

Скоро трасса стала удаляться от береговой кромки. Начался перевал. Дорога тянулась в гору. Повороты, и каждый на сто восемьдесят градусов, следовали один за одним. Петренко пытался ехать с максимально возможной скоростью, с трудом удерживая тяжелую «Волгу» на «тещиных языках». Визжали шины. Вдобавок к жаре он весь взмок от напряжения. Ну и трасса!

Только около пяти вечера припарковался у железнодорожного вокзала города Туапсе.

С четырех утра Петренко проехал около семисот пятидесяти километров. Кроме двух утренних чашек кофе и полуторалитровой бутылки воды, ничего за весь день во рту не было. Петренко пошатывало от дороги и усталости. «Не надо было пижонить, – сердито подумал капитан. – Нечего строить из себя Джеймса Бонда. Опять считаешь, что все на свете делаешь лучше других. Солдатик и сам бы мог машину вести. Правильно меня полковник Савицкий критикует: не хватайся за все дела, у тебя есть подчиненные… И сейчас мог бы поберечь силы для следствия, тем более что работаешь один, под прикрытием легенды и никаких подчиненных у тебя, в сущности, нет. Кроме этого шофера. Мог бы и его поэксплуатировать!..»

Петренко вздохнул и выбрался из машины. В течение следующего часа он последовательно имел беседы с кассирами в туапсинских железнодорожных, автобусных и авиационных кассах, а также с милиционерами, дежурившими этим ранним утром на туапсинском вокзале.

В компьютерах железнодорожного вокзала и авиакассах человека по имени Иван Кольцов не значилось. Не смогли припомнить его лицо ни автобусная, ни авиационная, ни железнодорожная кассирши. Ничего не говорила его внешность и милиционерам.

В 18.20 капитан Петренко, до предела измученный, уселся на дальнюю лавочку аллеи, ведущей к морскому порту. Набрал прямой номер полковника Савицкого. Когда соединение установилось, горестно выдохнул в трубку:

– Владимир Евгеньевич, я его упустил…


Глава 6
Тайны Кольцова

На следующее утро – 14 августа. 5.30. Где-то в Воронежской области. Иван Кольцов

Старый поезд подрагивал и скрипел. За вагонным окном тянулся серенький предрассветный пейзаж.

Иван Кольцов не спал. Он лежал на верхней полке, отвернувшись к стене. Подтянул колени к подбородку, опустил голову к груди. Его поза точь-в-точь напоминала положение младенца в материнской утробе. Глаза рассматривали бессмысленные узоры на вагонной перегородке.

«Что происходит? – думал капитан запаса. – Что со мною происходит?»

Об этом он бесконечно думал с той самой минуты, как в душной ночной кабине переговорного пункта в Абрикосове узнал о смерти Марины.

Что произошло тогда вечером одиннадцатого августа, вслед за тем ослепительным приступом ярости, которая накатила на него? Что случилось после того, как внутри его словно взорвался раскаленный огненный шар и он в ярости, не помня себя, заорал жене: «Да будь ты проклята! Чтоб ты сдохла!»?.. Он помнил только, как схватил веши, хлопнул дверью и скатился по лестнице… Но… Может, что-то произошло еще? Еще что-то – после этой вспышки безумной, нечеловеческой злобы? Быть может, он ударил ее? Может, у него в руках оказалось что-то тяжелое? И он убил ее? Или так: он ударил ее, она упала, и… Нет-нет, он не делал этого! Он не мог этого сделать!.. Он не мог… А вдруг это все же он?

Или… Или: все-таки произошло то, о чем его предупреждал Веничка? Да нет, быть не может!.. То Веничкино письмо было полным бредом. Абсолютным бредом. Письмом совершенно спятившего человека… Об этом ему, Кольцову, тогда так и сообщили. Самоубийство в результате приступа острого психоза; острый психоз вызван злоупотреблением спиртными напитками. Но… Правда ли это – то, что ему написали? Может, правду-то написал как раз Веничка?

Они познакомились с Веничкой в госпитале, своего рода санатории, летом тысяча девятьсот восемьдесят пятого.

Прекрасное времяпрепровождение для двадцатилетних курсантов. Палаты, невозможно себе и представить, на одного. В палате-келье – широкая кровать, ковры и телевизор. Да-да, цветной телевизор. И изумительная кормежка. Икра, балык, крабы, сырокопченая колбаска… Кто курит – тому по пачке сигарет в день. Да не простых, советских или болгарских, а самых настоящих «Мальборо» – пять рублей на черном рынке! Прямо-таки царские условия. Точнее – цековские…

Вокруг корпуса – парк. Футбольное поле, корт, волейбольная и баскетбольные площадки. В корпусе – бильярдная, сауна… И делай что хочешь. С утра до вечера – что хочешь… И за каждые сутки сладкого безделья обещали еще и заплатить по пятнадцати рублей. Четыреста пятьдесят «рэ» в месяц!

Отлучаться, правда, за территорию строжайше запрещено. Санаторий огражден бетонным забором, четыре метра в высоту. Поверху стены – колючка, да еще под током. По периметру дежурит БОН – батальон особого назначения: солдаты с овчарками.

И еще условие: никакой выпивки. Абсолютный сухой закон. Сказали: узнают, что выпил, выгонят немедленно и ничего не заплатят. Плюс накатают телегу в училище. Да никто и не стремился особо. Ребята подобрались хоть молодые, резвые, да не слишком пьющие. Был, правда, один случай – экспедиция, побег в ближайший винный магазин. Но и тот закончился ничем: лето восемьдесят пятого, Горбачев начинал закручивать гайки по части алкоголя…

И еще никаких баб. На территории их вообще не было ни одной. Санитарки, уборщицы, медсестры, повара, посудомойки – все мужики. Не говоря уж об администрации и врачах. Настоящий мужской монастырь.

Но, если не лежать лежмя, а нагружать себя – футбольчик, волейбольчик, баскетбол… – вполне можно прожить без баб. Даже таким жеребцам, как все они. Побегаешь в день пять-шесть часов – спишь потом как убитый. Правда, когда на волю вырвались – ох, они и понеслись! Дорвались! Тогда он, в этом послемонастырском загуле, и встретил Марину… И женился как миленький…

Да, санаторий-санаторий… Тогда бы догадаться, что бесплатных пирожных не бывает, что скатерть-самобранка бывает только в сказке, а за балыки-икру советская власть привыкла, чтобы с нею расплачивались. Кто-то совестью своей расплачивался, а они вот, кажется, здоровьем. Все его друзья уже, кажись, расплатились. Теперь и его, Ивана, похоже, пришел черед…

А тогда радовались!.. Делов-то! Два раза в день сдать кровь из пальца. Один раз в день – из вены. Все руки по-истыкали, санитары-сволочи! Утром и вечером – анализ мочи. И еще всякие там энцефалограммы. Увешают электродами, и давай: решай в уме уравнения, считай от ста к единице, декламируй стихи или устав. Плюс к тому: вечером, с восьми до девяти, после плотного ужина, еще одна обязательная процедура.

«Гаданье» – так это они между собой назвали.

Садишься в полутемной комнате. Каждый в одиночку. Перед тобой колода карт. Но не обычных игральных. Величиной они побольше и более квадратные, что ли. А на них – не валеты-дамы-тузы, а разные фигурки: то звезда, то волнистые линии, то знаки Марса или Венеры, как в генетике… И вот сидишь, карты лежат перед тобою на столе. Рубашкой вниз. Потом напрягаешься: мысленно пытаешься представить, что там за карта перед тобой лежит. Можешь руками над ней провести, можно даже рубашку пощупать… А потом надо сказать – вслух, в микрофон, – что там за карта у тебя под рукой. Потом переворачиваешь ее. Когда угадываешь. Когда нет.

Чаще, надо сказать, – нет… Куда как чаще… Ну, что ж, нет так нет… За это током не бьют, вечерней пайки не лишают… Обидно просто… Ну, берешь следующую карту. И все по новой: проводишь над нею рукой. Сосредотачиваешься. Пытаешься угадать… Переворачиваешь… Следующую… И так – в течение сорока пяти минут. А потом: все, спасибо, можете быть свободными, пожалуйте смотреть программу «Время».

О том, для чего они находятся в этом госпитале-санатории, им сообщили сразу же. Взяли с них подписку о неразглашении – без срока давности, пожизненную. Они, курсанты, сообщили им, являются участниками строго секретного эксперимента. Эксперимента по определению телепатических способностей человека. Исследования эти проводятся в сугубо военных целях и могут иметь, в случае удачи, важнейшее значение для укрепления обороноспособности Родины. Если в ходе эксперимента, сказали им, удастся выявить человека с повышенными телепатическими способностями, он немедленно поступит в распоряжение Главного разведывательного управления Генштаба. Такой военнослужащий может стать в СССР разведчиком номер один. Он сможет на расстоянии выведывать все тайны западных держав, узнавать коварные планы НАТО, быть в курсе зловещих приготовлений американской военщины, своим острием направленных против стран Варшавского договора и Советского Союза. Подобные эксперименты, сказали им, уже идут, в обстановке строжайшей секретности, в стане вероятного противника: в Англии, Франции, Израиле и США. Пока эти опыты там, на Западе, не увенчались успехом. Но только – пока. «И мы обязаны противопоставить планам натовской военщины свой адекватный ответ!» – так сказал на инструктаже седовласый статный человек. Человек был одет в штатский костюм, но выправка у него была военная, и ребята сошлись в мысли, что по званию он никак не ниже генерал-майора.

Что ж, Родина сказала: «Надо!» – комсомол ответил: «Есть!»

Тем более – за такие деньги. И за такую жратву.

Всего их там было тридцать парней: молодые, веселые, абсолютно здоровые… Все – курсанты: летчики, подводники, моряки, десантники. Из Питера, Ачинска, Владикавказа, Тамбова… Чем не отряд первых космонавтов!

Но, в отличие от космонавтов, никого из них никуда не «запустили». Наверное, эксперимент окончился неудачей. Ни у кого телепатических способностей не обнаружили.

После двух месяцев в госпитале все разъехались назад, по своим училищам. Каждому, не обманули, перечислили на сберкнижку по девятьсот рублей (Кольцов на них купил себе кожаный плащ). И никто, похоже, разведчиком-телепатом не стал. Во всяком случае, все семеро из Тамбова вернулись назад. И продолжали вместе с другими проходить службу.

А потом был выпуск, первые, лейтенантские звездочки. Гулянки. Клятвы в вечной дружбе, обмен адресами…

Потом они разъехались по частям. И постепенно потеряли друг друга из вида.

Кольцову писал из числа «телепатов» только Веничка. Правда, совсем нечасто. Так – черкнет открытку то на Новый год, то на Первое мая.

А потом – Кольцов тогда еще жил в Котласе-5 – вдруг приходит от него письмо. Странное письмо. Жутковатое письмо. Без обратного адреса. И без подписи. Но Кольцов по штемпелю понял: от Венички.

Письмо было написано отчего-то красной ручкой. Крупными буквами, на двух тетрадных листочках.

Иван его никому не показал. Впоследствии сжег, но перед тем пару раз его перечитал. От письма на него такой жутью пахнуло, что до сих пор Кольцов помнил его почти наизусть – хотя и рад был забыть.

Имеешь ли ты представление, друг моя Ваня, – так начиналось послание, – что среди тех, с кем тогда мы, на заре Перестройки и Антиалкогольной кампании, лежали в госпитале, почти никого уже не осталось на свете: только ты да я, да мы с тобой? Да еще один морячок из Питера. А, Ванечка? Я узнавал, и это медицинский факт. Все остальные погибли. Как тебе разверстая перед нами перспективка?

Знаешь, они ведь там, в госпитале, нас не только проверяли. Они ведь над нами тогда опыты ставили. А ты думал, у нас такое, опыты на людях, невозможно? Возможно, Ванечка. Еще как возможно. Помнишь, они ведь там «витаминки» нам давали. Разные: желтенькие, синенькие, беленькие… Я вот теперь только понял, что это за «витаминки» были. Ведь мне еще тогда, в нашем «санатории», после них кошмарики стали сниться, а теперь-то вообще невмоготу. Я, если засну вдруг, так через час просыпаюсь, весь в жару, в поту, сердце дрожит – и уснуть больше не могу. И что за ужас мне снится!.. Хуже не бывает, Ванечка! Не бывает!

Они ведь там не способности наши телепатические измеряли. Они из нас эти способности вытягивали – как жилы вытягивают. Они пришпоривали их, эти наши таланты, – и нас тоже! – как лошадь пришпоривают. Да только тогда, Ванечка, ни у кого из нас не получалось – а теперь вдруг получилось! Ванечка! «Витаминки»-то те замедленного действия были! Как мины замедленного действия! И сейчас они, минки-витаминки, внутри нас взрываются!

Иду я как-то, Ванечка, по нашему городку и на окна смотрю. Я люблю вообще смотреть, где какие занавесочки, где какая люстрочка, телевизорчик – кто вообще как живет. Смотрю: в окне силуэт. Черный. Стоит мужик у окна и курит себе. И на меня смотрит. А я на него смотрю. И вдруг слышу… Не дай бог тебе такое… А ведь и ты когда-нибудь услышишь… Так вот: слышу я все, этого черного мужика, мысли. А ведь они, мысли-то, не так, как мы говорим с тобой: сначала одна мыслефраза, затем – другая… восьмая, двенадцатая… Они все, мысли, как положено в голове, мешаются… Одна на другую наползает… Как у тебя и у меня… И вот у мужика тоже. А я все эти мужиковские мысли слышу… И что курить вредно, надо бросать. И что не дай бог Верка закурит. И что Верка большая, скоро месячные придут. И что грудь у нее уже ого-го-го. Сам бы потрогал. И что у мамани ее тоже такая красивая грудь была. А сейчас вислая, как у козы. И что хорошо бы задуть какой-нибудь молоденькой – такой же, как Верке, – да где ее взять, молодуху-то… И: «Что это за мужик под окном остановился – смотрит?» А мужик этот – я. Это я смотрю на него. Под его окном…

А потом на меня другие, другие, другие мысли нахлынули. Все исходящие из этого дома. Ото всех. От мужчин, от женщин, от ребятишек… И даже сны детские… И все это в голову лезет, мешается, бьется, друг на друга наползает…

Если б так все время было, я б, наверно, давно с собой покончил. Но – я убежал оттуда, бежал до самого дома, будто все они, эти мысли, как черные люди, за мной гнались. А дома прошло. Я посидел, выпил как следует – уснул.

А назавтра, вечером, снова то же самое… Я уже дома тогда сидел…Опять – мысли, мысли, мысли… Да больше, чем вчера, сильнее, мощнее… Как будто в нашем многоквартирном доме я в каждой квартире сижу и вижу, кто что делает, кто с кем и о чем разговаривает… И все это в голове сплетается, путается, мешается… И так это невыносимо…

И на будущий вечер – снова… И еще сильнее… И еще… Крещендо, громче, мощнее, огненней!..

Дальше у Венички, видать, кончилась паста. Ручка оставила несколько вдавлинок на бумаге, затем ее, видно, яростно пытались расписать. Потом схватили другую ручку – зеленую.

Зачем я пишу тебе? А чтобы знал ты. А чтоб готовился. А вдруг и тебе ТАКОЕ придет? (А ведь придет…) Чтоб ты – ты каждый день свой ценил. И радовался, как тебе хорошо.

И как мне плохо. Я ведь, миленький мой Ванечка, если ЭТО еще раз ко мне придет, с собою-то кончу. Не могу терпеть я больше. Страшно. И больно. А ведь ОНО придет! А меня даже и не поймет никто… Вот ты разве что. И то только не сейчас, а потом, когда ОНО и к тебе придет.

Так что, Ванюша, прощай, выпей за упокой моей души, не поминай лихом и прости-прости-прощай меня за то, что я испортил тебе настроение.

Твой В.

Тогда, в девяносто третьем, получив это страшное красное письмо, Иван дня три ходил сам не свой. Хотел ответить – но рука даже не поднималась. Потом пересилил себя, заставил-таки написать. Черканул Вене открыточку. Спокойно, обтекаемо. Все, мол, Веничка, пройдет… Все образуется… Ты устал, переутомился. Передохни, возьми отпуск… Может, к врачу сходишь?

Через месяц из городка, где служил Веничка, Ивану пришло сухо-отстраненное письмо от Веничкиного сослуживца.

Веничка, писал сослуживец, ответить на ваше письмо не может, потому что три недели тому назад покончил жизнь самоубийством: на пригородной платформе прыгнул под проходящий товарняк.

…Сейчас, лежа на жесткой верхней полке плацкартного вагона, Иван с содроганием вспоминал эту историю. Письмо Венички напоминало бред сумасшедшего. Да оно, верно, и было бредом. Его следовало забыть. Но забыть оказалось невозможно. Можно было только отодвинуть его в дальний угол памяти. И заставить себя в этот угол никогда не заглядывать…

Спустя месяц после истории с Веничкой Кольцов случайно услышал о трагической гибели еще одного однокашника, бывшего с ним и Веничкой тогда в больничке-санатории. Илья Ильич (так, уважительно, по имени-отчеству, его звали все друзья), блестящий офицер, учился в Москве, в Академии имени Жуковского. На одном из юбилеев, отмечаемом в стенах академии, он (всегда хладнокровный, трезвый, выдержанный!) пошел, что называется, вразнос. Напился, принялся нести какую-то ахинею: дескать, за ним следят инопланетяне… Коллеги хотели отвезти его домой – он вырвался, убежал… Типичная белая горячка… Конец истории оказался трагическим. Наутро его нашли в снегу. Упал, заснул, умер от переохлаждения… Нелепая смерть.

С тех пор, встречая однокашников, а происходило это очень редко и всегда случайно, Кольцов исподволь старался завести разговор о тех друзьях, с кем проводил он веселое сытое лето восемьдесят пятого в подмосковном санатории за бетонным забором. И постепенно Иван узнал: Веничка оказался прав. Из тех шестерых выпускников-тамбовцев, с кем двадцатилетний Ваня делил кров и шикарную жратву летом восемьдесят пятого, никого в живых уже не осталось. И все его коллеги погибли не в постели, не в небе, не в бою, но по-бытовому трагически: кто-то налетел на пьяный нож в драке, кто-то разбился за рулем своего авто, кто-то, как Веничка, сам свел счеты с жизнью…

Проанализировав эту информацию, Иван содрогнулся. Словно сама смерть на мгновение распростерла над ним холодное крыло… А потом… А потом он постарался обо всем забыть. И продолжал жить, как жил…

А что еще он мог сделать?

И вот – эти странные приступы… Иван, лежа на верхней полке вагона, постарался вспомнить: когда это началось?

А началось это, думал Иван, позавчера. Всего-то позавчера, в среду. В последний его день перед объявленным самому себе отпуском. В тот самый день, когда была убита Марина.

Иван постарался вспомнить как можно более дотошно, не упуская ничего, хоть вспоминать было и неприятно, как все происходило.


Он возвращался домой после своей ежедневной работы «бомбилой». Радовался, что отправится в отпуск. Думал о Марине, о деньгах, о том, как жить дальше… Ни о чем особенно серьезном, словом, не думал… Все как обычно.

Он съехал тогда с шоссе и повернул на городок. Путь был знакомым, привычным… К городку от трассы вела шикарная двухполосная бетонка. В самом ее начале помещался «кирпич» и пост ГАИ.

Пост ГАИ был бутафорским, построенным из фанеры. Сроду на нем ни одного гаишника не было. Поставили его здесь, словно пугало, чтобы «чайники» не совались на своих раздолбайках, не разбивали колесами стратегическую дорогу, не бродили у стен военного объекта.

Кольцов свернул с трассы, проехал мимо бутафорского поста и поднажал. «Копеечка» его желтенькая, старушка ненаглядная, чуя дом, помчалась быстрее. До городка оставалось километров пять.

Вдоль дороги тянулась лесополоса. Кольцов отстегнул ремень. Жарко, а натуральных, не бутафорских гаишников здесь сроду не бывало. Навстречу проехал майор Журавлев на своей «четверке» – видать, в город за товаром. Иван приветственно помигал ему фарами.

Он уже предвкушал, как выпьет ледяного кваса из холодильника, примет холодный душ… Вдруг из лесополосы, с фунтовой дороги прямо перед ним лихо высунулась морда «Москвича» и загородила всю его полосу.

А по встречной шел из городка рейсовый автобус. А за ним еще «Газель». Встретиться с Кольцовым они должны были аккурат подле «Москвича» – лоб в лоб. Даже если встречные сумеют снизить скорость – все равно не до нуля: какая у автобуса масса, какая инерция!.. Нет – только не лобовое! Может, уйти направо, на обочину? Но справа шел довольно-таки крутой откос. Он не удержится, улетит, начнет кувыркаться… А он не пристегнут…

Мысли эти пролетели в мозгу в одно мгновение, даже не осознанные – не говоря уже сформулированные, просто организм, натренированный мгновенно принимать решение в критической ситуации, выдал решение: не уходить ни вправо, ни влево. Тормозить!

Кольцов стал сигналить, мигать фарами – «Москвич» не убирался. Оставалось одно – тормозить. «Резина лысая, не занесло бы», – мелькнуло в голове у Ивана. Но выхода не было, и Кольцов изо всех сил даванул на тормоз, не переставая сигналить. В груди что-то оборвалось. Он словно смотрел на себя со стороны и вроде бы спокойно думал: успею или не успею? Это было похоже на русскую рулетку. Теперь ничего от него не зависело.

В какие доли секунды все это пронеслось в мозгу Ивана, кто знает. Жизнь опять убыстрила свой бег, а время растянулось, вязкое, словно жвачка: как в те секунды, когда он бросал свою «сушку» в штопор.

Тормозя со скорости девяноста «кэмэ», его «жигуль» несся прямо на «Москвича». А тот хоть бы что, ни единого движения, ни назад, ни вперед! Иван, чтобы сделать торможение эффективней, успел перебросить рычаг скоростей с четвертой на вторую, а потом еще рванул ручник – вот она, летчицкая школа!

«Жигуль» остановился в полуметре у москвичовского бока. Сила инерции швырнула Кольцова вперед. Он ударился грудью о руль. Голова ушла вперед, к лобовому стеклу. Он на излете стукнулся лбом о стекло – не смертельно, но чувствительно.

В башке зашумело. Будет шишка.

Автобус медленно проехал мимо. Немногочисленные пассажиры, вытаращившись, прилипли к стеклам.

Водитель «Москвича» сидел ни жив ни мертв. Иван узнал его. Это же Антон – сын подполковника Гревцева. И машина это гревцевская.

Автобус остановился. Остановилась следовавшая за ним «Газель». Шоферы смотрели в зеркала заднего вида, не требуется ли помощь. Пассажиры оглядывались.

Иван вышел из кабины. Махнул автобусу и «Газели»: все, мол, в порядке.

Он был приучен не проявлять эмоций в стрессовых ситуациях – потому просто подошел к «москвичонку» и спросил:

– Ну, ты что, офигел, что ли, Антошка?

Подросток сидел, вцепившись в руль, и только кивал. Ивану вдруг послышалось: «Простите меня, простите, дядя Ваня! Прости меня, господи!»

– Ладно, не бери в голову, – проговорил Кольцов. – Заглох, что ли?

– За-аглох, – выдавил из себя парнишка. «Только бы папа не узнал, только бы отцу не сказали», – вдруг услышал Иван.

– Да не скажу я папане, езжай спокойно, – улыбнулся Кольцов. – Заводись давай.

Антон глянул на него с удивлением.

Кольцов вернулся к своей машине. Антошка прокрутил стартер – двигатель «Москвича» завелся.

Иван сел за руль, сдал назад, спокойно обогнул «Москвич» и покатил к дому. Потрогал лоб. Да, ударился он здорово. Точно, будет шишка…


…За окном совсем рассвело. Утренний туман лежал в лощинах. Спросонья хмуро, исподлобья смотрели перелески.

Плацкартный вагон постепенно просыпался. Где-то за четыре купе от Ивана вдруг отчаянно заревел ребенок. Звонкий шлепок – и рев стал еще отчаянней.

Заворочался сосед на верхней полке, пробормотал во сне: «Пища… Пища!» – и опять уснул.

Никаких таких мыслей, как предсказывал в своем письме Веничка, Иван не слышал. А тогда? Тогда, на дороге, слышал?.. Или… Или он это придумал? Ему померещилось? От стресса, от удара… Почудилось?

Ведь после ничего подобного не повторялось. Ни с Дегтяревыми, ни с Леной… И сейчас он никаких мыслей не слышал. Хотя вот они вокруг: люди, люди, люди… Весь вагон людьми забит. Пятьдесят четыре человека, не считая проводников. И кое-кто не спит. Ходят, курят… А он ничего этакого не слышит. Ничего настораживающего, странного. Ни-че-го-шень-ки!

Но… Но ведь было и еще кое-что. Позавчерашняя драка в абрикосовском кафе, например. В какой-то момент от ярости и унижения он тогда будто бы потерял сознание. Внутри его словно разорвался огненный шар. А когда очнулся, вернулся в жизнь – его противники лежали, поверженные, на полу кафе. Что это было? Просто вспышка ярости? Нечеловеческой гордости, когда его унижали подонки на глазах у любимой девушки? Может быть…

Но коли так… Если подобный яростный приступ беспамятства случился с ним однажды – значит… Значит, он мог произойти с ним и раньше?.. Значит, он мог Марину… Мог во время вспышки бешенства убить собственную жену… И – не помнить об этом…

Нет!.. Кольцов застонал и резко перевернулся на другой бок. Вагон заполняли острые, не выветрившиеся за ночь запахи дорожной снеди: вареной картошечки, яиц вкрутую, малосольных огурцов, копченой курицы… Народ спал, храпел, курил, пил, собирал пожитки… Ветер из раскрытого окна раздувал занавески.

В отсек, в котором ехал Иван, вдруг занесло мужика в гимнастерке. Тот был вдрабадан пьян. Таращась, изумленно вглядывался в Ваню. На горле его была татуировка: справа – «40», слева – «96», а прямо на кадыке – «18». «Что бы это значило?» – подумал Ваня. Потом сообразил: да это же градусы! Сорок – крепость водки, девяносто шесть – спирта, восемнадцать – портвейна. «Паша?!» – удивленно-испуганно вдруг проговорил алканавт, всматриваясь в лицо Ивана. Кольцова обдало крепчайшим алкогольным духом. И это была нормальная человеческая речь, а никакие не «мыслефразы», как писал ему безумный Веничка. «П-паша?!» – еще раз повторил, испуганно глядя на Ивана, пьянчуга.

– Не Паша я, не Паша, – ласково проговорил Кольцов. – Ваня я.

– А! Правда не Паша! – радостно-изумленно воскликнул пьянчуга. – Паша умер! – счастливо закричал он, развернулся и, пошатываясь, хватаясь за полки, вышел в коридор.

Надо же: «мыслефразы»! Мерещилось, мерещилось Веничке! Так же, как сейчас этому мужику в нем, Иване, его мертвый дружок привиделся…

«Но ведь было еще одно… – с внутренней оторопью подумал Кольцов. – Вспомни: отчего ты так тогда взбеленился – вечером в своей квартире, в городке?..» Вспоминать это было больнее всего. Иван скривился. Вспоминать было тяжко…

«А оттого, милый друг, ты взъерепенился, – стараясь быть отстраненным, додумывал-таки мысль до конца Иван, – что тогда у тебя в мозгу прозвучала – пользуясь Веничкиным лексиконом – «мыслефраза» Марины… Что-то вроде: «Спала с ними – и спать буду!» И еще – в уме твоем тогда, будто наяву, промелькнули образы: яркие, бесстыжие, до остроты откровенные… В них была Марина. С мужчинами. Разными. Знакомыми. Незнакомыми… Что это было? Ее, Маринина, мысль? Рожденный ее мозгом и каким-то чудом уловленный им образ?.. Да нет же! Нет же! Нет же!.. Это была его болезненная, взвинченная ссорой и ревностью, фантазия!

«Я не могу читать ничьих мыслей, – проговорил вслух вполголоса Кольцов. – И я не мог убить Марину. Не мог!»

Но кто же тогда убил ее?

Кто?

Почему?

И за что?

То же самое время. Примерно то же самое место. Лена Барышева

Лена улетала в Москву из Сочи ночным рейсом. Из Абрикосова ее и других отъезжающих вез в адлерский аэропорт старенький микроавтобус «Фольксваген».

За рулем, как ни странно, сидела женщина. Точнее, тетенька средних лет. Типичная клуша.

Повороты и перевалы по дороге в Адлер измучили Лену. У автобусика не работала первая передача, поэтому тетенька-шофер старалась не останавливаться. В гору «фолькс» полз на второй передаче – еле-еле, со скоростью три километра в час.

Мысли у Лены все были вперемешку. Никаким математическим законам они не подчинялись. То она вспоминала о санатории, пляже, этой милой Ирме Дегтяревой… И, конечно же, о Ванечке Кольцове… Об их безумной ночи… То мысли перекидывались к Москве, и она вспоминала о своей школе, любимом братике, шестнадцатилетнем Ромке – единственном родном ей человечке…

Наконец они притащились в адлерский аэропорт. Клушка-супердрайвер попрощалась с ними и выдала каждому сухой паек от санатория: по три бутерброда с сыром и бутылке газировки.

В газетном киоске Лена купила штук семь газет – центральных и местных. Весь отпуск она газет не читала, не смотрела телевизор, не слушала радио. Это была традиция. Отдыхать так отдыхать. Не нервировать себя политическими дрязгами и всякими там валютными кризисами. Раньше, когда они с Максом проводили отпуск за границей, отторжение от домашних проблем получалось само собой. В Париже или Майами «Известия» днем с огнем не найдешь, ОРТ не поймаешь. В этом году приходилось отгораживаться от столичных забот искусственно… Ну а теперь отпуск кончался, и Лена поняла, что она соскучилась по новостям.

Прошли регистрацию, объявили посадку. Аэропортовский автобус отвез их к громадине «Ил-86». Лена заняла свое место. Отгородилась газетой от самолета, пассажиров, стюардесс – всего мира! Ни о чем не хотелось думать и говорить. Уснуть бы сейчас – а проснуться в своей московской квартире.

Но Лене не спалось. Слишком взвинченной она была последние сутки. Слишком многое произошло за это время: знакомство с милым летчиком Ванечкой, купание на ночном пляже, их скороспелая любовь, его непонятное исчезновение… Лена лениво листала газеты. Сознание не задерживалось ни на чем. Она едва понимала заголовки.

Вдруг в местной газете с ужасным названием «Голос курорта» ее внимание привлек заголовок:


ГЕРОЙ В АБРИКОСОВСКОМ КАФЕ


Она вчиталась внимательнее. Заметка была написана в разухабистом провинциальном стиле и содержала намеки, понятные, видимо, одному только автору.

Вчера в Абрикосове в одном из приморских кафе были повержены трое «бойцов» местной оргпреступной группировки. «Бойцы» были вооружены огнестрельным оружием. Это не помешало неизвестному молодому человеку лет тридцати, плечистому и крепкому, победить криминалитетов голыми руками. Молодой человек, который заступился за девушку, расшвырял своих соперников в стиле Ван Дамма. Все произошло настолько быстро, что свидетели утверждают, будто неизвестный даже не прикасался к обидчикам. «Они просто попадали вокруг него», – утверждает хозяин кафе, пожелавший остаться неизвестным. Герой вместе со своей девушкой с места разборки тут же скрылись. Его противникам оказана первая медицинская помощь, и они отпущены по домам.

Что произошло в приморском абрикосовском кафе? Нам остается только гадать. Что это? Очередная бандитская разборка? Или часть большой и мощной операции спецслужб по нейтрализации криминальных авторитетов побережья? Или нашелся наконец единственный мужчина на всем российском юге, который сумел противостоять бандитам?

Заметка была подписана очевидным псевдонимом – О. Правильная.

Лена усмехнулась. «Неизвестный герой вместе со своей девушкой»! «Вот ты и попала в газеты», – сказала она себе. Интересно, откуда репортерша узнала? В кафе ведь никого не было… Хозяин, наверно, рассказал…

Что вообще произошло в кафешке? Как Ивану удалось в минуту расправиться с тремя обидчиками – причем вооруженными? Все произошло в одну секунду. Лена вспомнила: вот Ваня, кажется, побежден, сломлен. Вот перегнулся пополам, схватился за живот… Сейчас он упадет… Они добьют его… Лена в ужасе закрывает глаза… А через секунду его противники уже лежат у его ног, а Иван стоит, гордо выпрямившись, сжав кулаки… И глаза у него – какие-то потусторонние, белые-белые…

Самолет приближался к Москве.

Небо в иллюминаторе уже стало совсем светлым. Скоро взойдет солнце.

То же самое время. Капитан Петренко

И еще одного человека заботила в те самые минуты судьба Кольцова.

Когда капитан Петренко накануне вечером позвонил из Туапсе по спутниковому телефону полковнику Савицкому и доложил ему обстановку, полковник вздохнул: «Ну что ж… Иди искупнись – и возвращайся».

После звонка капитан отправился к своей «волжанке», стоявшей в тени шелковицы. Довольно-таки грубо растолкал солдата – опять ведь дрых, зараза! – и усадил его за руль.

– Гони в Адлер, в аэропорт! – скомандовал Петренко.

Солдатик Алешка оказался водителем мастерским, под стать самому Петренко. Но гнать не получалось. Дорога между Туапсе и Сочи оказалась – хоть ралли устраивай. Она то круто шла в гору, то не менее стремительно летела вниз. Перевал следовал за перевалом, один «полный поворот кругом» сменял другой. К тому же в обе стороны шел сплошной поток авто. А впереди колонны тянулась какая-нибудь сеновозка или трактор с яблоками.

И не обгонишь: справа – пропасть, слева – закрытые повороты, а за ними уже летит наготове встречный «КамАЗ»… К тому же возвращались с дневных пастбищ стада, перекрывали шоссе. Кое-кто из жвачных укладывался поперек пути. Коровы грелись на жарком асфальте. Гуди им, не гуди – бесполезно: на железных коней парнокопытные даже не косились. Приходилось лавировать мимо стада – того и гляди буренка заедет рогом в лобовое стекло!

За час Петренко с Алешей не до аэропорта добрались (как планировал капитан), а проехали всего пятьдесят «кэмэ».

Петренко собирался вздремнуть на пассажирском сиденье – да где тут, разве заснешь! Не дорога, а американские горки. К тому же виды разворачивались за окном «Волги» один краше другого. Жалко было пропускать.

Горы сплошь в синих лесах. Золотилось, ликовало бесконечное море. Солнце скатывалось в сторону горизонта. Море, кажется, смеялось над Петренко: упустил, упустил, упустил!

К 19.50 достигли поселка Лазаревское, на полпути к аэропорту. Здесь дорога шла по самому берегу. По правую руку от Петренко тянулась железнодорожная ветка, а за нею – бесконечный пляж. И волны, волны… Солдатик принялся выразительно вздыхать… Да и сам Петренко стал подумывать… На море он не был, почитай, вот уже пять лет… Работа же начнется только завтра в Москве… А самолеты, верно, летают всю ночь… И Кольцова он уже все равно упустил… Словом, капитан решительно скомандовал: «Тормози!»

Дал-таки слабину.

В Лазаревском Петренко с шофериком потеряли еще два часа. Купались в волнах в закатном море. У Петренко в «тревожном чемодане» обнаружились плавки – молодец Олюсенька, положила – как знала! Солдат же – человек абсолютно без комплексов – полез в волну в синих трусах до колена.

Затем, сидя в кафе, капитан любовался закатным солнцем. Оно стремительно сваливалось за морской горизонт. Волны одна за одной, шипя, налетали на берег.

Петренко с наслаждением выпил запотевшую кружку пива и съел три бутерброда с колбасой. Шоферику он пива не взял, но заказал для него половину жареной курицы. Тот срубал ее в один момент. Петренко показалось, что столь же быстро солдатик смолотил бы и цельную птицу. Или барана.

Словом, расслабились.

В итоге в адлерском аэропорту они оказались только в одиннадцать вечера. На Москву имелся только один дополнительный рейс в четыре тридцать ночи.

На прощание капитан еще раз накормил солдата в аэропортовском буфете. Шести сосисок шоферу Алеше вроде бы хватило. Капитан пожелал ему удачи. Пожал руку. «Спасибо, товарищ капитан», – с чувством произнес мальчишка-солдат. Он остался, очевидно, доволен и своим временным командиром Петренко, и нечаянной командировкой. Расхлябанной походочкой солдатик отправился к своей «Волге». Ему же предстоял обратный неблизкий путь в Азов-13.

Весь ночной полет до Москвы капитан проспал.

Через два ряда от него сидела худая, дочерна загорелая брюнетка. Когда рассаживались, Петренко обратил на нее внимание – жену он уже две недели не видел, так что простительно. Да и грех было на девушку не посмотреть. Стройная до худобы, загорелая – чистая мулатка! Лицо отдохнувшее, глаза сияют…

Она после, кажется, даже приснилась Петренко в мимолетном сне. Сон был нескромным: они целовались.

Петренко дернулся и проснулся. Гигант «Ил-86» заходил на посадку.

Он был бы чрезвычайно поражен, если бы ему сказали, что мысли соблазнительной брюнетки заняты сейчас тем же самым человеком, за которым охотился Петренко: Иваном Кольцовым.

14 августа. То же самое время. 6.10 утра. Москва. Алла Вельская

Имелись, конечно, в России люди, причем таких было подавляющее большинство, которые знать не знали, думать не думали ни о каком Иване Кольцове. Но с некоторыми из них его судьба должна была пересечься в самое ближайшее время и самым удивительным образом…

– Алла Олеговна, у нас – чепэ! – с такими словами в кабинет ворвался менеджер.

Алла Вельская предостерегающе махнула рукой, ввела в калькулятор последнюю цифру, нажала на плюс, подвела итог и только после этого подняла глаза.

– Ну что там еще стряслось? – как ни в чем не бывало спросила она. – Да ты сядь.

Михаил опустился на краешек стула. Он явно нервничал.

– В зале Шилков хулиганит.

Алла еле заметно поморщилась. Шилков, председатель правления крупного банка и обладатель золотой карты казино «Византия», был ее постоянной головной болью. Его не касались обычные правила – слишком лакомым кусочком был для казино вечно хмельной банкир. Шилкову разрешалось бросать фишки на стол после объявления о конце ставок. Позволялось швыряться картами и чашками – спасибо, что он бросал их на пол, а не в официанток. А когда банкир напивался, его не выводили с позором – как простых посетителей, – а старались «завести» на максимальный пьяный проигрыш. И только выудив всю наличность, доставляли домой на машине казино.

– Ну и что у нас сегодня? – Алла говорила, как всегда, спокойно и тихо, заряжая перепуганного менеджера своей энергией.

Михаил откашлялся и постарался говорить спокойней.

– Он ударил Васюкову. У той здоровенный фингал. Наташка ревет и говорит, что подаст в суд.

Алла не стала спрашивать, за что досталось Васюковой. Ясное дело – за то, что выиграла у банкира.

– Где он сейчас?

– Мы сменили дилера и все оставили как есть. Но он опять проигрывает.

– Хорошо, я посмотрю.

Алла заперла в сейф бумаги, с которыми работала, и вместе с Михаилом прошла в игровой зал.

Шилков сидел за самой крутой рулеткой – с минимальной ставкой в пятьдесят долларов. «Пьян как свинья», – мгновенно определила Алла, едва взглянув в его налитые кровью бычьи глазки и окинув быстрым взглядом выбившуюся рубашку и съехавший галстук.

Банкир сразу заметил Аллу. Как-то по пьянке он и ее пытался ударить. Алла не стала звать охрану и просто дала ему коленкой по яйцам. Шилков был настолько пьян, что не успел среагировать и согнулся пополам. С тех пор он ее не трогал. Оскорблял, как говорится, словами.

– Иди ко мне, моя сучка! – радостно проревел он на все казино. Дилеры за другими столами с трудом сдерживали торжествующие улыбки.

Алла королевской походкой подошла к банкиру и вежливо поздоровалась.

– Привет, привет, подстилка! – откликнулся Шилков. Двое охранников, стоявших за его спиной, откровенно злорадствовали.

– Дерьмовое у тебя казино, – продолжал банкир. – Рулетка замагничена, подстава, чисто конкретно.

– Воля ваша – не играйте, – спокойно ответила Алла.

– Нет, буду играть! – с пьяной решимостью выкрикнул банкир. – С тобой буду играть!

Алла пожала плечами:

– Хорошо!

И кивнула дилеру, который выскочил из-за рулетки с завидной крейсерской скоростью. Вообще-то это было против правил – играть могли только оформленные в штат дилеры. Но что не сделаешь ради выгодного клиента. Тем более что Алла бросала шарик не хуже самого способного крупье.

Она автоматическим жестом протерла руку об руку и произнесла сакраментальное:

– Делайте ваши ставки.

Шилков бросил сто долларов на «последние шесть», еще сто – на «зеро», и пятьсот на «черное».

Алла окинула круг быстрым взглядом и бросила шарик так, чтобы он попал в конец. Выпало «тридцать шесть, красное». Алла пододвинула Шилкову шесть стодолларовых фишек. Банкир радостно взвизгнул:

– Ага, помойка, надрал я тебя!

О том, что он проиграл ровно столько же, сколько и выиграл, Алла решила ему не напоминать.

За десять минут Алла дала Шилкову выиграть около тысячи долларов. Она не сомневалась в том, что он уже оставил здесь не меньше десяти штук, так что тысячи было не жалко. Но банкир радовался выигрышу, как ребенок, и Алла холодно подумала: «Как же тебе банк доверили, если ты так хреново считаешь?» Но, видно, банком Шилков управлял, пользуясь какими-то совсем другими правилами арифметики.

Наконец банкир сгреб остатки своих фишек и откровенно признался:

– Все, надрался я в зюзю. Еще разик ставлю – и алле-е.

Он швырнул все свои фишки на красное, проскрипел возбужденно:

– Давай крути!

Алле больше хотелось бы не выиграть, а избежать скандала и попасть на красное. Но шарик повертелся-повертелся и остановился на «зеро». Банкир проиграл – разом около семи тысяч долларов.

Шилков разразился восхитительным матом. Охрана с трудом подняла его из-за стола и поволокла к выходу. Алла тяжело вздохнула. В голове против воли вертелись эпитеты, которыми наградил ее пьяный банкир. Хорошо, хоть бить не пытался. Проклятая работа!

…Когда в семь утра она выходила из казино, обнаружилось, что у ее любимого желтенького джипа «Рэйнджлер» проколоты все четыре колеса. Отомстил-таки, гаденыш! Отомстил, как мальчишка! И не сам баллоны резал – охрану свою натравил. Сукин сын!

Сидя в покалеченной машине, Алла не выдержала, разрыдалась. «Не могу, не могу так больше! – всхлипывала она. – Что за жизнь дрянная! Больше близко к этому казино не подойду!»

Однако пока у нее не было другого выхода. Ей придется выспаться и опять прийти сюда. Чтобы встретить новых Шилковых. Или?..


Глава 7
Тайны Петренко

Тот же день, 10.30 утра. Москва. Капитан Петренко

Настроение у Петренко было гаже не придумаешь.

Из аэропорта он заехал в комитетскую общагу: бросить вещи и переодеться. Оставалось время сделать получасовую, чтоб семь потов сошло, зарядку – гори, гори, адреналин! Затем капитан принял контрастный душ. Физупражнения и водные процедуры, конечно, слегка поправили настроение. Но спасти его так и не смогли. Факт оставался фактом: ему поручили после перевода в Москву, в Комиссии, первое дело – а он его провалил. Подозреваемый скрылся. И то обстоятельство, что он, Петренко, установил объект и вышел на его след, ситуацию нисколько не улучшало, а, напротив, в глазах капитана только усугубляло.

Когда Петренко вышел утром из комитетской общаги, ничто не напоминало ему вчерашнего ослепительного черноморского пейзажа. Вроде бы здесь, в столице, и солнце светило, и деревья зеленели – да только свет был не таким жарким, а зелень – не столь зеленой. Все словно покрыто серой пленкой. Под стать сероватому московскому утру было и настроение у Петренко. Предстоял весьма неприятный «разбор полетов» у полковника Савицкого, а то и у самого генерала. К тому же надо было решать, как дальше разыскивать Кольцова. Самое печальное, что никаких светлых идей по этому поводу у Петренко не появилось. Пока.

Петренко спустился в метро, а через сорок минут вышел на станции одной из московских окраин. Отправился пешком. Через десять минут он подошел к неприметному зеленому забору под сенью дерев. Набрал у ворот код. Телекамера уставилась в его лицо. Замок щелкнул, калитка распахнулась.

За небольшим садом помещалось одноэтажное здание. Перед входом в здание процедура повторилась: кодовый замок, телекамера… За дверью имелся и одушевленный страж: прапорщик в гэбэшной форме. Он тщательным образом осмотрел петренковский пропуск, сличая ежемесячные чернильные пометки в нем – семиконечную звездочку, лупу и ястреба – с оригиналом.

Прапорщик козырнул, Петренко пересек небольшой холл. Подошел к лифту. Приложил ладонь к считывающему устройству. Охранная система сравнила дактилоскопический узор с оригиналом – все сошлось, дверь лифта растворилась.

Петренко вошел в лифт, нажал единственную кнопку. Лифт поехал вниз – до сих пор Петренко не привык, что едет на работу на лифте не вверх, а вниз, – кабина остановилась – сколько этажей они проехали? Три? Пять? Кто знает!

Капитан оказался в унылом холле с бетонными стенами. Набрал код еще на одном замке – слава богу, последнем. Распахнулась еще одна стальная дверь, и Петренко вступил в те помещения, где размещалась Комиссия.

Капитан работал здесь уже семь с лишним месяцев, ровным счетом с Нового года. Он помнил, как удивили его попервости меры безопасности – даже в комитете они были куда менее суровыми.

Теперь-то понятно почему.

Комиссия являлась самой, пожалуй, засекреченной спецслужбой России.

О ее существовании знал, бесспорно, президент. Знали также министр обороны, начальник Генштаба, председатель ФСБ и глава Службы внешней разведки. А более, кажется, никто. Даже премьер-министры, бесконечно сменяющие один другого, могли о существовании Комиссии услышать, а могли до своей отставки и не успеть.

Петренко узнал о Комиссии первого января сего года, аккурат день в день, когда был зачислен в ее штат. До того, покуда шла многомесячная морока с тестированием, проверками, оформлением документов, он был убежден, что его просто переводят в одну из центральных служб ФСБ. А тогда, в Новый год, к одиннадцати ноль-ноль утра первого января, когда вся страна спала или похмелялась, Петренко впервые прибыл в этот особнячок. «Приходи, поговорим, – сказал тогда «дядя Володя» – полковник Савицкий, – я как раз дежурю, никто мешать не будет…»

Савицкий рассказал тогда Петренко не слишком много. Но и того, что он поведал, хватило, чтобы поразить воображение капитана.

Полное название Комиссии было: «Комиссия по контактам». Сокращенно – КОМКОН. «Помнишь, – со смехом сказал ему Савицкий, – у Стругацких в цикле о Максиме Каммерере есть КОМКОН? Когда наши это прочитали, у них глаза на лоб полезли: решили, что произошла утечка… Так что братьев-фантастов тогда, в конце шестидесятых, не только по идеологическим соображениям прессовали. Андропов решил: может, они шпионы, раз такое знают…»

Организован КОМКОН был в 1962 году. У его истоков стояли Королев, Сахаров, Тихомиров, Келдыш. Комиссию, собственно, и создали после их коллективного письма на высочайшее имя. Хрущев, когда прочитал письмо академиков, вызвал Семичастного, спросил: «А что, у американцев такая служба есть?» – «Есть, Никита Сергеевич!» – не моргнув, отвечал председатель КГБ, хотя знать об этом не знал, ведать не ведал. «Королев! Проработать вопрос, доложить!» – начертал на углу письма академиков Первый секретарь ЦК КПСС. С той самой резолюции и отсчитывается история КОМКОНа.

Все последующие в СССР, а затем в России перестройки и пертурбации обошли КОМКОН стороной. Так и работает Комиссия по контактам в том же самом помещении без малого сорок лет. Бюджет у нее невелик. Штаты малы. Но зато ее сотрудники обладают огромными полномочиями. В особых ситуациях обыкновенным оперативникам КОМКОНа, по воинским званиям обычно капитанам и майорам, подчиняются даже генералы, командующие войсковыми округами и областное начальство вплоть до губернаторов…

За сорок лет в структуре КОМКОНа произошла только одна перемена: в 1987 году появился отдел «Д» – дезинформации. Тогда, одновременно с расцветом гласности, мудрые головы решили: не надо, как было принято раньше, замалчивать информацию о «летающих тарелках», экстрасенсах, случаях телепатии, телекинеза и прочем. Напротив, следует сообщать о всевозможных «чудесах» в средствах массовой информации, причем как можно более. Именно так давно уже действовали аналогичные западные спецслужбы. Решено было поступать по их образцу: поощрять полубезумных уфологов, подкидывать прессе экстрасенсов, колдунов, медиумов и прочую нечисть, организовывать «утечки» о контактах с гуманоидами… «Как писал Эдгар По: где легче всего спрятать книгу? – с усмешкой сказал тогда Савицкий. – В библиотеке… А лист – в лесу… А человека – в толпе… А реальный контакт и настоящего телепата?.. Среди сотен сумасшедших контактеров и телепатов…»

В составе КОМКОНа, кроме отдела «Д» – дезинформации, имелись также, пояснил тогда Петренко Савицкий, следующие отделы: «И» – исследовательский, «Р» – разведывательный, «КР» – контрразведывательный и «О» – оперативный. Ему, Петренко, предстояло работать в отделе «О», который возглавлял Савицкий.

– Каким будет круг моих обязанностей?– поинтересовался тогда, в первый день нового года, Петренко.

– Пока – читать, – пожал плечами Савицкий. – У тебя как с английским?

– So-so.

– Придется учить. А с немецким?

– Нихт ферштейн.

– Тоже подучишь…

– Что же, Владимир Евгеньевич, – осторожно спросил Петренко, – раз есть Комиссия по контактам – значит, есть и сами контакты?

– Об этом все новички спрашивают… И есть, и нет…

– Как это?

– Нет – летающих тарелок. И зеленых человечков нет. Никакое такое НЛО в Альбукерке не разбивалось… И никого они с Земли не похищают. И экспериментов гуманоиды ни над кем не ставят… Это все туфта, дымовая завеса, которую и мы, и американцы по мере возможностей старательно поддерживаем… И невозможно – пока невозможно! – прочитать секретный документ, который заперт в сейфе… Или напряжением ума сбить боеголовку с курса… Все это – чепуха на постном масле…

– А что – не чепуха?

– Скажи, а тебе, капитан, приходилось в своей жизни сталкиваться с чем-то необыкновенным?

– Приходилось, – уверенно сказал Петренко.

– Ну-ну? – поощрил его Савицкий.

– Ну… Однажды, я тогда только начал служить, я был в командировке. В Выборге… И вот я ночью увидел сон… Такой кошмарный – как никогда в жизни… Очень страшный сон… Я проснулся, побежал на почту звонить домой… А Оля – вся в слезах… Оказалось, ночью Юлечку – ей тогда годик был – в больницу, в Снегиревку, увезли… Она из кроватки выпала – сломала два ребра, сотрясение мозга получила… Как раз, наверно, я думаю, в тот момент, когда я в Выборге этот кошмар видел…

– Вот видишь… А наши коллеги из Минобороны проводили эксперимент – это было еще в начале пятидесятых, потом такие опыты запретили как бесчеловечные… Человека – заключенного – помещали в бронированную камеру во Владивостоке. А в Москве, тоже в стальную камеру, – его жену. Или мать. С матерями это лучше всего удавалось… И вот человеку во Владивостоке в какой-то момент ломали руку. Или ногу. И в этот самый момент – с небольшим опозданием, причем опоздание зависит от расстояния до объекта – у близкого человека в Москве наблюдается скачок давления, пульса, расширение зрачков – словом, выброс адреналина… Дикий опыт, конечно… Варварство, что там говорить… Но таким ведь способом скорость мысли тогда измерили!.. Сталинскую премию ребята получили…

– Их потом не расстреляли?

– Нет, хотя те исследования лично Берия курировал… А вот тебе еще история на тему, есть ли что-то или нет… Это уже в наши дни дело происходило… Жил себе в городе Нижнем Тагиле учитель географии. Увлечен был своей работой – выше крыши. Школьный музей создал. Черепки там у него хранились, кости динозавра, бивень мамонта, образцы пород… Таскал своих ребят в доморощенные экспедиции по родному Уралу… Палатки, романтика, шурфы, пробы пород… И вот в одной из таких экспедиций находит он с мальчишками камень. Камень как камень – кусок породы черного цвета величиной с кулак… Возвращаются они в город… Учитель с двумя десятиклассниками принимаются булыжник исследовать. Ни под какие определители камешек не подходит. Они пытаются его расколоть – не удается. Нагревают – не лопается. Цвет не меняет. Капают серной кислотой – никаких повреждений. Ну, тогда учитель – он уверен, что сделал выдающееся открытие, а, кстати, так оно, в общем-то, и было! – шлет булыжник в Москву, в президиум Академии наук. Из академии его переправляют в институт Ферсмана…. И выдают для исследования младшему научному сотруднику. Он, этот «мэнээс», тоже пытается камешек разрезать. Потом воздействует на него рентгеновскими лучами. Затем помещает в тигель, разогревает до пяти тысяч градусов… С камнем не происходит ни-че-го… То есть вообще ничего. Он не трескается, не меняет цвета… «Мэнээс» запирает камешек в сейф и спешит вприпрыжку домой… Ему чуть ли не Нобелевская премия грезится… А ночью – умирает. Острая сердечная недостаточность… При том, что «мэнээсу» двадцать пять лет и никакими сердечными болезнями он никогда, естественно, не страдал… А вскоре становится известно: в Нижнем Тагиле погибли тот самый географ-учитель, который камень нашел, и двое его учеников-старшеклассников… Погибли от разных причин, но в один и тот же день… У географа случился инсульт – это хотя бы объяснимо, дяденьке было как-никак семьдесят лет… А один из парней-старшеклассников – очень домашний, кстати сказать, мальчик – вздумал вдруг залезть на крышу цеха на заброшенном заводе – и сверзился с пятого этажа. Второго мальчишку сбила машина… Хорошенькие совпадения, а? Мы тут, в КОМКОНе, стояли тогда на ушах. Работали по двадцать пять часов в сутки… Одна группа вылетела в Нижний Тагил, другая работала на месте находки камня… Третья – прослеживала весь его путь с Урала до Москвы… И все это – в обстановке строжайшей секретности… Довольно быстро мы выяснили: никто из тех, кто прикасался к камню, преследуя, так сказать, неисследовательские цели, – почтовики, грузчики, курьеры… – не пострадал. Живут себе, как жили… Место находки камня тоже ничем выдающимся не отличалось, хотя мы обнюхали там каждую песчинку…

– Потрясающе, – проговорил как бы про себя Петренко. Он и вправду был потрясен.

– Ну, – продолжил Савицкий, – тогда двое ребят из нашего исследовательского отдела все-таки принялись за этот камень… Поместили его в стальную камеру. Сами надели скафандры. Дотрагивались до булыжничка не голыми руками, а манипуляторами… Воздействовали кислотой – ничего. Рентгеновскими лучами – ничего. Пытались замерить его излучение – ничего. Ни в одной из частей спектра. «Молчит» камень… Парни наши закончили эксперименты, прошли строжайший медосмотр. Абсолютно все было в норме. Чувствовали себя прекрасно… А в ту же ночь… – Савицкий на секунду замолчал, задумался, вздохнул. Потом продолжил: – Да… Словом, оба они погибли. У одного – внезапный паралич органов дыхания. А второй возвращался поздно вечером в тот день домой, подошли четверо хулиганов… Именно хулиганов… Обычное дворовое быдло, мы проверяли… Не дал им закурить, и те измолотили его до смерти… Совпадение, да?..

– Ну, и что дальше?

– А что дальше? Камень так и лежит у нас в подвале в сейфе. Лежит, есть не просит, нас не трогает… И мы его не трогаем… Кстати, может, ты, Петренко, хочешь попробовать?.. Записаться добровольцем?.. Шучу, конечно.

Тогда Петренко с Савицким проговорили целый день – все первое января. Так было интересно, что капитан чуть не опоздал к поезду – Оленька приезжала «Авророй»: навестить, посмотреть, как он тут устроился, поздравить с Новым годом… Капитан тогда прискакал на Ленинградский вокзал, воодушевленный до крайности – и новой работой, и своею к ней причастностью… Как жаль, что даже намекнуть Оленьке, чем он в действительности будет заниматься, было невозможно…

В последующие семь месяцев энтузиазм Петренко не испарился, но поутих. Вошел в берега, что ли. До позавчерашнего дня основной его обязанностью было просматривать, день за днем, десятки – нет, скорее, даже сотни свежих газет – центральных, областных, городских и даже районных. Самым внимательным образом он читал сообщения, которые газетчики старой закваски скрепя сердце помещали под рубрикой «Это интересно», а желтая пресса выносила на первые полосы.

Таинственные круги, появившиеся на жнивье в Ростовской области… Мальчик, притягивающий к своему телу утюги и свинцовые пластины… Светящийся шар в небе над Хабаровском… Раньше Петренко и не подозревал, что газеты печатают так много откровенной туфты… Редкие, очень редкие заметки капитан обводил красным фломастером и писал рядом: «ПП?» Это означало: «Подлежит проверке?» Однако даже те немногие сообщения, на которые советовал обратить внимание Петренко, как правило, браковал полковник Савицкий. В итоге «по следам публикаций» оперативники выезжали за семь месяцев всего три раза. Они тоже ни разу ничего действительно необычного, требующего дальнейшего исследования, не обнаружили.

«Это естественно, – пожимал плечами Савицкий. – У нас работа – та же добыча радия. В граммы – добыча, в годы – труды!.. Если ты хоть раз в жизни найдешь что-то в самом деле необычайное – можно считать, что служил здесь не зря. Считай, весь свой оклад за все годы отработал».

И вот Петренко получил первое задание. Столкнулся с чем-то в самом деле необычным. И… И – потерпел неудачу.

«Впрочем, почему неудачу? – подумал Петренко. – Мы еще повоюем!»

Он шел коридорами КОМКОНа к своему кабинету – а здесь каждому работнику, даже рядовому, полагался отдельный кабинет. Случайный посетитель, попавший сюда, что, впрочем, было совершенно исключено, подумал бы: учреждение как учреждение. Красные ковровые дорожки. Обшитые деревянными панелями стены. Ряды дверей. На них нет ни имен, ни должностей, ни номеров. В коридорах никого.

Тишина в коридорах стала уже привычной. Петренко за семь месяцев работы сталкивался в них с сослуживцами, ну, может, от силы пару раз. Да и знал он из числа работников Комиссии только четверых. Во-первых, конечно, полковника Савицкого – друга семьи, своего босса, начальника отдела «О». Затем – младшего товарища и своего помощника старлея Василия Буслаева.

Еще он представлялся в первый день службы начальнику КОМКОНа генерал-лейтенанту Струнину. Видел его тогда в первый и последний раз. И наконец, имел счастье несколько раз быть вызванным заместителем начальника КОМКОНа полковником Марголиным. Вот и все – если не считать, конечно, прапорщиков у входа.

Кто еще работал в его отделе и вообще в Комиссии? Сколько человек? Чем остальные занимались?.. Ничего не было известно, все было тайной…

Петренко открыл магнитной карточкой дверь своего кабинета. Кабинет был крошечный, два на три метра. Старая мебель, книжные полки. Окна, естественно, не имелось. Освещался кабинет лампами дневного света. И еще стояла доисторическая зеленая лампа в стиле Наркомата внутренних дел.

На столе его уже ждала порция сегодняшних газет. Интересно, откуда они берутся? Кто их сюда приносит? Кто просматривал в те дни, когда капитан был в командировке?.. Тайны, тайны… Сплошные тайны!

Петренко уселся за стол. Включил в розетку свой ноутбук.

Звякнул внутренний телефон. Петренко схватил трубку. Савицкий.

– Зайди к Марголину, – тихим голосом сказал полковник.

– Есть!.. На ковер?

– Вроде того… Ты слушай, Сереженька, если что там будет – сиди и молчи, не очень-то ерепенься…

Савицкий впервые за время совместной службы назвал Петренко по имени: похоже, дела плохи.

Когда Петренко вошел в кабинет заместителя начальника КОМКОНа полковника Марголина, там уже сидел Савицкий.

– Заходи, Петренко, садись, – сухо пригласил Марголин.

Петренко уселся рядом с Савицким. Марголин свысока, приподняв одну бровь, оглядел Петренко. Впрочем, он все делал свысока. Самомнение этого человека было поистине чудовищным. Петренко, верный своему обычаю давать всем встречным-поперечным клички «для внутреннего пользования», уже давно прозвал про себя Марголина «Козлом Винторогим». Звучало, пожалуй, обидно, но Марголин в самом деле чем-то походил на козла: глаза навыкате, взгляд свысока, вечно брезгливо оттопыренная нижняя губа… Не нравился он Петренко. Впрочем, это чувство, кажется, было обоюдным.

– Ну, докладывай, – сделал высокомерно-усталый жест Марголин, когда Петренко уселся.

Петренко прокашлялся и коротко рассказал начальникам о происшедшем в Азове-13, а затем в поселке Абрикосово.

Он старался не упускать деталей, но и не погрязать в подробностях. Рассказал, как ему удалось установить местонахождение Кольцова. Упомянул о своих усилиях по внедрению в умы сослуживцев объекта легенды, объясняющей загадочную смерть его супруги. Обратил внимание полковников на участие Кольцова пятнадцать лет назад в проекте загадочного ИППИ. О том, что сослуживцы Кольцова, участвовавшие в исследованиях, трагически погибли. И позволил себе высказать гипотезу, что странное поведение объекта как-то связано с пресловутым институтом.

Помимо прочего – хоть момент был, очевидно, выбран неудачно – капитан упомянул в положительном контексте Грибочка, то есть старлея Жукова из Азова-13, и сказал, что старлей, на его взгляд, заслуживал бы перевода в столицу.

Марголин слушал Петренко снисходительно. На его устах по-прежнему блуждала высокомерная полуулыбка. Когда Петренко закончил, слово взял Марголин:

– Скажите, э-э, товарищ капитан, вы установили, чем занимался объект во время своего пребывания в Абрикосове?

– Н-ну, ничем, – пробормотал Петренко. – Купался, загорал…

– С кем он вступал в контакт?

– Его друзья Дегтяревы…

– А еще?

– Не могу знать.

– Ах, вы не мо-ожете, – протянул Марголин. – А вот мы, кажется, можем. Интересно, почему мы, сидя здесь, в Москве, можем, а вы, капитан, будучи там, в Абрикосове, не можете?

– Поступило сообщение, – бесстрастно пояснил Савицкий. – Позавчера, в Абрикосове, в приморском кафе «Катран» молодой человек один вступил в рукопашную с тремя бандитами, вооруженными огнестрельным оружием. И уложил их. Было это как раз во время пребывания объекта в Абрикосове. Приметы того молодого человека совпадают с приметами нашего Кольцова.

«Тону», – с отчаянием подумал Петренко.

– Вы знали об этом? – в упор спросил его Марголин.

– Никак нет.

– Я почему-то не сомневался… – усмехнулся Марголин и подытожил: – Итак, товарищ капитан, задание вы провалили…

Петренко попытался было возразить, но Савицкий, незаметно от Марголина, сделал ему предостерегающий жест: молчи, мол. Петренко увял.

– …Идите, Петренко, – продолжил Марголин. – И к шестнадцати ноль-ноль будьте добры представить свои соображения на тему, как вам исправлять ситуацию. Если, конечно, – недобро усмехнулся полковник, – у вас есть хоть какие-то соображения. Идите!.. А ты, Вова, – обратился он к Савицкому, – задержись еще на две минуты.

Петренко встал и вышел из кабинета, чувствуя спиной насмешливый взгляд Марголина.


Глава 8
«Приколись?»

14 августа, тот же день – несколькими часами ранее. Москва, 5.30 утра. Лена Барышева

Тяжелые шторы не пропускали лучей утреннего солнца, и в комнате царил прохладный, расслабляющий полумрак. Проклятый будильник, до чего же некстати!

Накануне Роман Барышев – младший, шестнадцатилетний братик Лены – лег спать в третьем часу ночи, как всегда на каникулах. Смотрел, не отрываясь, пестреющие красками клипы MTV и попивал свой любимый яблочный сок без сахара. Вот и засиделся, как дурак, допоздна.

А будильник все не унимался. Ромке стоило огромных трудов раскрыть глаза и заткнуть надрывающиеся часы. Электронный циферблат показывал 5.33. Это означало, что будильник кричал три минуты. Рома подивился себе: как же он крепко спал! Он опять отвалился на подушки. Мысли в голове начинали возвращаться на свои места. Ромка собирал их, словно горошины, рассыпавшиеся по полу, и вдруг наткнулся на одну, очень важную: надо было ехать встречать Лену. Логическая цепочка замкнулась: вот почему сейчас так рано, вот почему так рано гремели часы.

Вчера Роман приехал с тети-Вериной дачи в Головкове в их с Леной квартиру, чтобы здесь переночевать и с утра пораньше отправиться в аэропорт встречать сестру.

Ромка поднялся с кровати и окунулся в приятный холодок комнаты. Он приоткрыл дверь в коридор и увидел, что в остальных двух – никого нет, и везде тихо. Это означало, что Макс, бывший Ленин муж, не появлялся. Ну и слава богу. Рома, ежась, нацепил огромный Максов банный халат и поплелся на кухню.

Взрослых не было, и потому можно было не пить омерзительно-полезное какао, а заварить самому себе кофе.

***

– Алло, здравствуйте. А скажите, пожалуйста, не опаздывает ли дополнительный чартерный рейс Адлер – Москва?

Ромка проговорил эти слова скороговоркой, так как стеснялся общаться с посторонне-официальными людьми, тем более такими скрипучими, как тетеньки из справочной.

Оказалось, что самолет опаздывал на сорок минут, и это очень Рому обрадовало: отпадала необходимость спешить. Он допил кофе, затем принял душ, а потом отправился жарить себе яичницу. Одним глазом следил за кухонным телевизором, по которому шла утренняя программа неизменного MTV. Шли, как всегда по утрам, плохие клипы. Ни тебе Оффспринга, ни тебе Ред Хот Чили Пепперз или хотя бы Корн. Эфир занимали всякие там Рики Мартины, «Руки вверх!» и прочая «На-на». Когда начался Филипп Киркоров, Рома сквозь зубы сказал: «Отстой! Я бы даже сказал: отстой отстоев!» – и в сердцах выключил телевизор.

***

Но все-таки Ромка умудрился опоздать больше, чем самолет. Когда он кубарем выкатился из «автолайна» в аэропорту Внуково, часы показывали начало восьмого.

Наверняка пассажиров уже привезли в здание аэровокзала, и встречающие разобрали всех, кроме его сестры. Он знал, что Лена встревожится, когда не увидит брата, и потому торопился, мчался бегом, расталкивая неповоротливых пассажиров с баулами. Он вечно спешил, опаздывал и считал время своим ненавистным врагом.

Аэропортовские толпы, сквозь которые он пробирался, усердно работая локтями, провожали его неодобрительными взглядами. В аэровокзале болтались в основном провинциалы и, на их взгляд, Роман имел крайне хулиганский вид. Пассажирки в устаревших малиновых леггинсах и китайских футболках, которых Роман распихивал, расчищая себе путь, даже предположить не могли, что его вид продуман с не меньшей (а возможно, и большей) тщательностью, чем наряд любого их местного щеголя. Итак, Рома был экипирован следующим образом: на голове – низко надвинутая кепка-бейсболка защитного цвета с надписью Deer Lodge, MT; на ногах – широченные, скроенные тетей Верой вельветовые штаны, ниспадающие на кеды фирмы Vans. Торс прикрывала футболка работы фирмы Independent с модным в нынешнем сезоне изображением инопланетянина, а сверху была расстегнутая на все пуговицы красная рубаха, изготовленная компанией Killer Loop. Экипировку довершала мощная стальная цепь, которая тянулась поверх штанов от ремня в задний карман. На конце цепи имелся в кармане кошелек. (Цепь была приобретена в магазине «Преданный друг» и на самом деле предназначалась в качестве жесткого собачьего поводка.) Словом, когда бы Рому увидел человек понимающий, он непременно подумал бы: «Вот он, настоящий стильный столичный парень!» Однако что взять с аэропортовской публики…

Роман спросил на бегу у какой-то клушки:

– Где зал прилета?

Клушка, осуждающе взглянув на него, не ответила. Только неопределенно махнула рукой куда-то в сторону. Он озорно-вежливо поблагодарил:

– Спасибо за подробное объяснение!

И помчался дальше.

***

Ромик добежал до зала прилета. Здесь стояла толпа похожих друг на друга мужиков в джинсах и футболках – местные «бомбилы». Они взяли Лену в плотное кольцо, наперебой уговаривая ее «домчаться с ветерком». Роман углядел в плотном кольце мужчин расстроенное лицо сестры. И тут же решительно бросился на выручку:

– Леночек! Крошка моя!

«Крошка» просияла. Роман растолкал таксистов и ловко подхватил Ленину сумку. Обниматься времени не было – нужно поскорей отойти подальше от дотошных таксистов, а дальше уже спокойно решить, как лучше добраться до дома.

Они отошли в сторону, и тут уж Лена чуть не задушила его в объятиях. Расцеловались.

Ромик выбрался из объятий сестры и воскликнул:

– Эх, ну и загорела же ты! Класс!

– Ты тоже – сущий негр.

– Где нам с вашим морем-то тягаться! Небось солененькое…

– Ну, у вас на пруду тоже хорошо.

– Да, уж конечно…

– Не ворчи, не ворчи… Дай я тебя лучше еще поцелую…

– Ученику с учительницей целоваться? Елена Геннадьевна! Это же непедагогично!

– Ты не ученик мой, а братик.

– И ученик – тоже. Ладно, пошли. Сейчас «автолайн» поймаем. А там уж, у метро, частника возьмем. Выйдет гораздо дешевле, чем на местном таксере.

Несмотря на то что Лена была старше Ромика на тринадцать лет, да к тому же являлась его учительницей и классной руководительницей их теперь уже одиннадцатого «Б», он в последнее время усвоил снисходительную манеру обращения с сестрой. Будто старший – он, а вовсе не она. А ей такое покровительство временами нравилось. Какой женщине не понравится, когда о ней Заботятся, – хотя бы даже младший брат. В последнее время Лена так мало видела мужской заботы…

Вот и сейчас Лена безропотно согласилась с планом Романа. Он принялся прилаживать ее сумку у себя на плече. Рукав задрался, и Лена увидела на Ромкиной руке бинт.

– Что это у тебя?

– Ерунда. Порезался.

– Ну да. На порезы гипс не кладут. Горе ты мое луковое, опять шлепнулся на своих коньках?..

– Роликах.

– Какая разница!.. Руку опять сломал?

– Вывихнул. Вывих самой легкой формы. Пришел в травмпункт, дядька пощупал и как надавит! Аж глаза на лоб вылезли. А потом – ничего, прошло.

– Ну, а упал, конечно, с перил?

– Риторический вопрос.

– Не умничай. Когда гипс снимут?

– Сказали, еще три дня.

– Ну вот – хоть кататься не будешь.

– Ага, щаз-з-з!

Лена не стала возражать – знала, что бесполезно.

Раньше надо было принимать меры. Недосмотрела за братцем – как раз два года назад, когда начались у них разборки с Максом, Ромик увлекся роликовыми коньками. А точнее, как это у них называлось, agressive inline skating, то есть не просто на конечках кататься, но прыгать со ступенек, делать с трамплина сальто-мортале, носиться по железным перилам лестниц и гранитным парапетам.

Однажды Лена потащилась вместе с Ромиком на Поклонную гору, где имела место основная тусовка роллеров-агрессивщиков. Смотрела за братом издалека. Сердце у нее так и падало, когда она видела, как Роман взлетает над ступеньками и прыгает, успев сделать в воздухе оборот-полтора вокруг своей оси. Хорошо, если на коньки приземлится, а то ведь брякается прямо на бетон!

А Рома в этой тусовке – как рыба в воде. Всех знает: и Перестрелку, и Слюнтяя, и другого Рому-Акробата. У него и у самого, как это у них там водится, прозвище есть. Сначала его называли, чтобы со знаменитым Ромой-Акробатом не путать, He-акробат. Ромику, тем более что он от природы ловкий, прыгучий, это показалось обидным. И он добился иной, отфамильной клички – Бар. Носил кликуху Рома с гордостью, тем паче что bar по-английски – не только то место, где выпивают, но и «ограждение, загородка, перила»… А перила для этих агрессивщиков – что классная трасса для гонщика «Формулы-1». Нечто, доступное только настоящим мужчинам. Ромик себе перелом руки заработал, пока освоил перила, а синяков-вывихов-растяжений даже не считал.

…Теперь он уверенно просочился сквозь толпу приезжих и нашел нужный «автолайн». Забрался вместе с сумкой в салон. Протянул Лене руку, помог ей подняться на высокую ступеньку. Ловко приладил сумку под сиденье и усадил сестру к окну: «Москвой будешь любоваться». Водитель маршрутки удивленно взглянул на странную пару: красивая загорелая девушка – года двадцать три? – и парень – сколько ему может быть? Семнадцать?.. Ромка отстегнул от своей собачьей цепи кошелек и протянул водителю пятьдесят рублей: «За меня и за даму». Лена фыркнула. Роман взял сдачу и подозрительно взглянул на сестру:

– Чего хихикаешь?

– Та с цепи твоей прикалываюсь! – Лена очень похоже изобразила южнорусский говор.

Роман восхитился:

– В Абрикосове все так говорят?

– Та шо ж тут такого?

Ромка восхищенно посмотрел на сестру:

– В артистки тебе надо… Слу-ушай, а давай ты на уроках тоже будешь так говорить?

– Не да-аждешься, – мгновенно откликнулась Лена, сразу же переходя на московский акцент с аффектированным «а».

…У метро «Юго-Западная» на них опять налетели таксисты. Ленин загар и ее дорожная сумка действовали на водил, как красная тряпка на быка.

– Триста! За триста до квартиры домчим!

– Не-е, мы лучше на метро.

– Двести восемьдесят! Двести семьдесят!

На двухсот пятидесяти торг прекратился. Больше таксисты не соглашались уступить ни десятки.

– Может, правда на метро? – предложила Лена брату. Она ни словом не упрекнула его за идею ловить такси не в аэропорту, а у метро. Но Роман не собирался сдаваться. Он поставил сумку на асфальт и велел сестре:

– Стой смирно.

И умчался, в очередной раз оставив ее на растерзание таксистам.

– Стой, куда ты?.. – жалобно крикнула вслед Лена. Но брата уже и след простыл.

Роман отбежал метров на пятьдесят от таксистской стоянки и поднял руку. Первая же остановившаяся машина согласилась ехать в их несчастное Марьино за сто пятьдесят. Старенькая «шестерка», включив аварийку, задом сдала до того места, где стояла Лена вместе с сумкой. Один из таксистов грозно крикнул:

– Шины проколю!

Но Ромик мгновенно запихнул сумку в багажник, а сестру – в салон, и машина быстренько тронулась с места. Водитель пожаловался:

– Спасу нет от этих таксеров…

…По дороге домой Лена без устали рассказывала про свое пребывание на юге, а Рома только и успевал задавать вопросы:

– Ты небось в люксе там расслаблялась?

– Ага, в люксе… Три на три с древним телевизором.

– И удобств не было? – ужаснулся Роман.

– Удобства были. С водой только проблемы. Горячая – не предусмотрена, а холодную только по ночам давали.

– Значит, ты в море мылась, – подытожил Роман.

– Ага. Брала мочалку, мыло… фен, чтобы волосы сразу уложить. – Лена говорила абсолютно серьезно.

Роман влюбленно посмотрел на сестру. Только его Ленка могла так правдоподобно говорить всякие глупости!

От темы бытовых удобств Роман перешел к питанию:

– А кормили как?

– Да вполне прилично. Кухня, конечно, столовская, но хоть без тухлятины обошлось. А ты как питался?

Роман поспешно доложил:

– По утрам варил себе геркулесовую кашу. Запивал какао – с пенками, заметь! Потом шел на рынок, покупал курицу, начинал варить бульончик… Пюре всякие себе делал диетические… Котлетки морковные… Фрикасе…

– Ясно, – вздохнула Лена. – Ты ел «Биг-Маки» и хот-доги. Хоть без пива, надеюсь?

– Обижаешь, начальник… Я – не пью.

Домой приехали в начале десятого утра. Войдя в квартиру, Лена первым делом прошлась по всем комнатам.

– Следы разрушений ищешь? Не боись, тусовок не было.

Но Лену больше всего интересовали цветы. Особенно она беспокоилась за свое последнее приобретение – тенелюбивую юкку. Рома тем временем варил кофе. Одним глазом косил на капризную пенку в турке, а другим – проверял, найдется ли что-нибудь в холодильнике. Он быстренько выкинул в помойное ведро посиневший плавленый сырок и два гнилых огурца. А вот колбаса выглядела еще вполне прилично.

Лена, войдя на кухню, печально сообщила:

– Папоротник почти сдох.

– Что, совсем? – Роман изобразил крайнюю озабоченность. Про то, что цветы надо было поливать, он вспомнил только вчера и залил их водой так, что потом пришлось протирать подоконники.

– Да нет, я его, конечно, реанимирую…

Роман подозрительно посмотрел на сестру. Что-то с ней не так. Да в другое время она бы ему такой втык устроила за свои дурацкие цветочки. Могла бы и подзатыльник вгорячах влепить… Но сегодня она была поразительно спокойна. Не называла брата вандалом-варваром. Не цитировала Даниила Гранина: «Глуп, туп, неразвит и богу противен». Даже не поворчала для приличия. Что-то с ней произошло в этом Абрикосове, и Роман решил, что он просто обязан выяснить – что именно.

…На кухонном столе весело плясали солнечные блики. Уютные дворовые звуки доносились в открытое окно: шелестели деревья, поскрипывали качели, подгавкивали собаки… Хорошо летним утром сидеть дома за чашечкой доброго кофе – а кофе Роман варил профессионально, все друзья тащились. Лена выспрашивала брата, чем он занимался, будучи предоставленным сам себе. Рома не прикидывался паинькой и честно отчитался: целыми днями торчал с друганами-«агрессивщиками» на Поклонной горе. Осваивал новые прыжки – даже после того, как вывихнул руку. Вечерами, случалось, прогуливал по Москве девчонок, а ночевать ездил на дачу к тете Вере – на последней электричке.

– Не страшно так поздно? – поинтересовалась Лена.

– Зато контролеров нет, – отпарировал Роман.

Вот Ленка дает! Даже не поворчит для приличия, не скажет, что ночами в электричках опасно!

Ромик продолжал выспрашивать Лену о южных впечатлениях:

– Так ты что – весь отпуск так на пляже и провалялась?

– Ну, почти… – Лена чуть покраснела. Румянец на загорелой коже выглядел очень эффектно – Роман в таких вещах уже разбирался.

– А культурная программа? Рестораны с горячими южными парнями?

– Ой, да брось ты! – слишком уж поспешно ответила Лена. – Какие там рестораны. Вечерами я в санаторном парке эвкалиптами дышала. Или читала Сандру Браун.

– Bay! Сандра Браун! Какой деграданс! И это без десяти минут кандидат филологических наук!.. А я тут Павича прочитал. И «Модель для сборки» Кортасара. И Сартра…

– Мозги ты свихнешь со своим Корто-Сартром… Ты бы лучше «Мать» прочел.

– Чью мать?

Лена только вздохнула. С Ромиком спорить – себе дороже.

– Ладно, давай рассказывай, чего еще делала, – сказал Роман.

Лена продолжала:

– Ездила на экскурсии в Новороссийск и в Абрау-Дюрсо – дегустировать вино. Была в дельфинарии и на водопадах в Тешебсе.

– Те… Ше… кто?

– Поселочек недалеко от Абрикосова. Еще в аквапарк ездила. В Небуг.

– Ну и как там? Как в Майами?

– Не хуже. Только народу очень много. Чуть не затоптали.

Роман внимательно наблюдал за сестрой, которая изо всех сил старалась казаться веселой, довольной и отдохнувшей. Кажется, он начинал понимать, в чем дело…

Лена похвалила его кофе, колбасу есть отказалась – «выглядит подозрительно» – и отправилась в душ.

– Смотри-ка ты, даже загар не смылся! – отметил Рома, когда она вышла из ванной комнаты.

Лена сладко потянулась и сообщила:

– Пойду подремлю немножко…

– Ага, минут эдак семьсот.

Она продолжала:

– А ты посуду сполосни, пожалуйста… – При этих словах Роман скорчил такую ужасную рожу, что Лена невольно улыбнулась.

Брат послушно ответил:

– Помою, конечно, не волнуйся. Только ты мне скажи: с кем у тебя был роман на юге?

– Че-его? Ты, Ромочка, не заболел?

– А-а! Покраснела! Покраснела! Ленка втрескалась!

– Какую-то дичь несешь!.. – неуверенно сказала Лена.

– Ничего не дичь. У тебя там был роман. Хочешь – замажем? На сто баксов?

– Да ничего у нас не было… – Лена осеклась.

Как быстро, однако, малолетний братик все просек!

– Давай колись. Кто он? Типа Макса? Бизнесмен-неудачник?

– Не смей его так называть!

– Извини. Ну правда, расскажи. Тебе же самой легче будет.

И Лена, сама не зная почему, выложила ему все. Или почти все. Правда, места, как говорится, опасные для сердца отроков, она пропускала. А с кем ей еще было поделиться? Их с Ромиком родители, и мамулик, и папочка, погибли семь лет назад; теть-Вере такое не расскажешь, а закадычных подруг у Лены не было. Вот и пришлось признаваться несовершеннолетнему Роману про тот единственный вечер в Абрикосове, который она провела не одна. И про то, как ходила в тот дом, где остановился Иван. И про его записку. И о том, что она только о нем теперь и думает.

– Просто не ожидала, что со мной может быть такое… – жалобно закончила Лена.

Роман вздохнул. Час от часу не легче! Он всегда считал – с известной долей подростковой снисходительности, – что сестра совершенно не разбирается в мужчинах. Чего уж скрывать – он терпеть не мог бывшего Лениного мужа Макса. Типичный отстойный понтярщик. Все пытался строить из себя папочку! «Роман, не забудь вымыть руки… Почему у тебя опять тройка по алгебре? С такими оценками тебе в бизнесе делать нечего».

Но Роман и не собирался идти в бизнес. Да если бы и собирался – не с Макса же ему брать пример! Неудачник несчастный. И подставщик. Орет опять же не по делу. Потому и прогорел – из собственной фирмы выперли!

Но сестра-то какова! Не успела отделаться от Макса – и пожалуйста, какой-то деревенский Ваня появился!

Из Ростова! Даже не из самого Ростова, а с какой-то пригородной станицы. И имя-то какое – Ваня!

Роман только открыл было рот, чтобы решительно сказать сестре: «Наплюй и забудь. Курортный роман!.. С кем не бывает!», но взглянул в ее расстроенное лицо и спросил тихо и участливо:

– У тебя, что, с ним… все по-настоящему?

Лена отозвалась горячо:

– Ромик, мне кажется, сейчас я не ошибаюсь. Не знаю почему – но мне так кажется… Иван, по-моему, тот самый человек, который мне нужен… Честно… Я вот тебе что еще не рассказала…

И Лена красочно описала, как Иван защитил ее от абрикосовских бандитов:

– Бугаи – абсолютно квадратные. Все – с пушками. И пикнуть не успели, как уже на полу корчатся. Даже в местной газете об этом написали.

Это Роману понравилось. Бывший-то Ленкин, Макс, был дохляк дохляком. Сестра горячилась:

– Ромульчик, ты уже взрослый… Пойми меня. С Максом – это, правда, была ошибка. Поспешила, на деньги его клюнула. И поплатилась…

– Мы оба поплатились, – мрачно добавил Роман.

Лена продолжала:

– Но Иван – он… он настоящий. Надежный, умный мужик.

– А почему тогда он сбежал?

– Не знаю, – недоумевала Лена. – Не знаю… Но я найду его…

Роман никогда не видел сестру такой. В ее лице он видел совсем новые, неожиданные черты. В детстве брат частенько дразнил ее «зубрилой» и «Мальвиной». Сейчас же от «зубрилки-училки-Мальвинки» не осталось и следа: щеки разрумянились, в глазах сияет хулиганский блеск…

И он решился:

– Слушай, сеструха… Я – за тебя. Я помогу тебе его найти.

– Ха, братик!.. Я только об этом и думаю. Только – как его найти? К экстрасенсу идти?

– Можно и к экстрасенсу. А еще лучше – к хакеру. Тебе за бабки любую базу данных взломают. Пусть даже и кагэбэшную. И найдут его адрес.

– Ну, ты скажешь… Это же – криминал. – Лена немного подумала и добавила: – Да и лишних денег у меня нет.

– Ладно, это действительно глупо, – быстро согласился Роман. – Значит, остается белая магия…

– Агрессивщики верят в магию? – съехидничала Лена.

– Ну, а почему нет?.. Давай у Копперфильда спросим?

– У кого? Это – который летает?

Лена рассмеялась. Смех получился грустным.


…Хотя Ромка и понимал, что его идея с Дэвидом Копперфильдом – чистый абсурд, эта мысль упорно не давала ему покоя. Пусть он наплетет ей что угодно. Только бы сестра поверила. Тогда она хотя бы будет надеяться. Роман понимал, что Лене не вынести пустого и отчаянного ожидания, пока ее Иван появится сам.

Ей нужно было ожидание, скрашенное надеждой.

И Роман решил подарить ей эту надежду.

…В честь приезда великого мага Дэвида Копперфильда любимое Ромино MTV устроило грандиозную акцию. В число разнообразных рекламных мероприятий входил розыгрыш ужина – на двоих! – вместе с магом и – ни много ни мало! – Клаудией Шиффер. Однако MTV сделало все, чтобы максимально усложнить получение такого сказочного выигрыша. Во-первых, нужно было дозвониться в программу «Каприз» – что само по себе уже непросто. Но если ты и дозвонился, а в копперфильдовских делах не разбираешься, то тебе тоже ничего не светит. Дозвонившемуся задавали такие коварные вопросы по малоизвестным фактам жизни и творчества Копперфильда, что для победы нужно было быть настоящим фанатом творчества мага. Копаться в западных газетах и просматривать все интервью Копперфильда, которые он давал, будучи на гастролях в разных странах.

Сам Рома даже не пытался участвовать в таком конкурсе. Ему, конечно, хотелось бы взглянуть на живого мага, а пуще того – на Клаудиу Шиффер, но не бросать же на изучение творчества Копперфильда все силы! Роману было гораздо проще бросить их на одноклассницу Соню Метелкину. Пухленькую и занудную девочку. Пятерок в дневнике у нее было полно, а с поклонниками дела обстояли гораздо хуже. Губа у Сонечки была не дура-с кем попало гулять не хочет. Метелкина гордо отвергла ухаживания прыщавого Женьки со второй парты и малорослого худющего Тошки. Она мечтала о звезде «Титаника» Леонардо Ди Каприо и покупала тетрадки с его изображением. Но пока Леонардо сидел в своей Америке, Соня решила найти ему приемлемую замену. На эту роль она выбрала Романа, популярного во всей школе. Еще бы, защищает честь учебного заведения на показательных выступлениях по агрессив-скейтингу! Прекрасно говорит по-английски! И вообще – умен, весел и хорош собою.

Сердце Ромчика в данный момент было свободно. С подружкой Ксюшкой он разругался, и новой романтической любви пока не предвиделось. Так что он спокойно проводил свободное время с Сонькой – благо та была не настолько толстой, чтобы с ней было стыдно иногда прогуляться по бульварам. Опять же всегда домашку списать можно и поговорить с ней есть о чем – тоже Сартра с Булгаковым читает.

Роман на правах близкого друга прекрасно знал, что Метелкина обожает дурацкие фокусы и магическую чертовщину, а также боготворит Копперфильда. К тому же девчонка, у которой хватает упорства каждый день готовить уроки, вполне может проявить недюжинное терпение и дозвониться в прямой эфир MTV.

Поэтому на всякий случай он решил встречаться с ней почаще. В последнее время они виделись почти каждый вечер. Гуляли по московским бульварам, ели мороженое и болтали про булгаковского Иешуа и сартровскую «Тошноту». Пользуясь случаем, Роман пытался улучшить Сонин музыкальный вкус и отчаянно критиковал любимых Метелкиной «Иванушек-интернейшнл». Проводив ее до подъезда и целуя на прощание, он иногда невинно интересовался, не дозвонилась ли она на MTV.

Однако Соня печально докладывала: «Ничего не получается… Занято беспрерывно».

А Роман с завидным упорством перед сном представлял, как непринужденно он скажет красотке Шиффер: «Nice to meet you!»

И сейчас, когда Лена наконец отправилась спать, он почти без надежды набрал номер Метелкиной. Соня ответила мгновенно:

– Ромик, здравствуй! Я как раз собиралась тебе звонить! У меня – ужасные новости…

– Ты беременна? – не удержался Роман.

Соня отчаянно смутилась. Ромику показалось, что она и в самом деле верит в то, что можно залететь всего-то от поцелуев и обжиманий. Метелкина пробормотала:

– Мы можем встретиться?

Рому мало интересовали ее «ужасные новости» – наверно, «Иванушки-интернейшнл» распались. Но встретиться он согласился. Все равно делать было нечего. Лена спала, закрывшись в своей комнате. И на Поклонку ехать не хотелось. Не хотелось впервые за последние два года. Поэтому Рома назначил Метелкиной свидание в Коломенском. Через час.

…Соня явилась в короткой бордовой юбке – чуть более короткой, чем можно было позволить при ее толстоватых ножках. Грудь была вызывающе обтянута рюшечной кофточкой – точно такую же его сестра пустила на тряпки год назад. Всем хороша Метелкина – вон как глаза старательно подрисовала и волосы уложила, так что дыбом стоят! – но, скажем, до Ленки, сестренки-училки, ей все равно как до неба…

Мысли Романа опять вернулись к сестре и к ее загадочному Ивану. Соня не мешала ему думать – она по-хозяйски взяла его под руку и повлекла в глубь парка, в сторону «счастливых камней», посидев на которых можно ожидать исполнения самых заветных желаний. Метелкина сегодня тоже была удивительно молчалива и даже от пирожного, великодушно предложенного Романом, категорически отказалась. Они молча дошли до ручья, на берегу которого стояли заветные камни. Сели. Роман машинально взял Сонину руку в свою. Она слегка отстранилась – чего это с ней?

– Сегодня вечером мы с папой улетаем в Прагу.

– Везуха! – искренне отреагировал Роман. – А где же ужасная новость?

Соня глубоко вздохнула:

– А ужасная новость… Утром я выиграла приглашение на ужин с Копперфильдом. Завтра. В гостинице «Метрополь». Приколись?.. Так что придется тебе идти туда с сестрой!


Глава 9
Приступ ностальгии

14 августа, день. Москва. Иван Кольцов

Иван сошел с поезда на московскую землю.

Любезно попрощался с проводницей. Та отворотила от него свой мощный круп, будто бы незнакома. Похоже, тетенька не без задней мысли брала на борт молодого бравого мужчину. Глядишь, думала она, в благодарность за предоставленную плацкарту станет в дороге шутить, угощать вином, лезть за пазуху… А он… Пролежал всю дорогу, как сыч, на верхней полке. Вялый мужик нынче пошел.

Иван, помахивая пластиковым своим «дипломатиком», не спеша шел по перрону. Несмотря ни на что, настроение у него было безоблачным. Он не признался бы в этом сам себе, но радужное мироощущение было тем не менее напрямую связано со смертью жены. Он вдруг почувствовал себя свободным. А значит, молодым. Перед ним раскинулась солнечная, вечно молодая Москва. И он мог идти, куда захочет, и делать все, что он ни пожелает! И никому ничем он больше не обязан!

А еще – Иван знал, что он собирается делать. Что ему нужно сделать. Все сомнения и колебания были отброшены. Он принял решение.

Но для начала ему необходимо раздобыть денег.

А еще раньше – привести себя в порядок.

Кольцов вышел из здания Павелецкого вокзала и направился не в метро, а в противоположную сторону, по улице Кожевнической. Шагал по тротуару, помахивая «дипломатикой». Привыкал к столице.

Он уже испытывал на себе это и раньше: в Москве время движется будто бы раза в два быстрее, чем в провинции. Машины резко берут с места и нетерпеливо сигналят на замешкавшихся. Люди скорее ходят, стремительней говорят – даже, кажется, мыслят быстрее.

Был выходной, суббота. Но все равно везде полным-полно народу. Ивана все обгоняли, толкали, и он волей-неволей ускорил шаг.

На одном из домов Кольцов приметил вывеску: БАНЯ. Зашел в холл. Цены на помывку показались ему несуразно огромными. Но что оставалось делать! Он любил выглядеть и чувствовать себя с иголочки, но после тридцати часов в жарком плацкартном вагоне был сам себе неприятен.

В бане по дневному времени народу было мало. Париться Ваня не стал. Принял душ, побрился. Затем щедро сдобрил себя дезодорантом «Фа» и одеколоном «Деним» и переоделся в чистое.

…Спустя сорок пять минут он уже сидел в электричке, уходящей с Ярославского вокзала.

То же самое время. Москва. Капитан Петренко

Суббота была для сотрудников Комиссии, как правило, обычным рабочим днем. Вот и сегодня ровно в шестнадцать ноль-ноль четверо – капитан Петренко, полковники Савицкий и Марголин, а также лейтенант Вася Буслаев – вошли в кабинет начальника КОМКОНа генерала Струнина.

Генерал, как и все они, был, естественно, в штатском. Он сидел за обширным столом и просматривал бумаги. Мельком глянув на подчиненных поверх очков, он сделал приглашающий жест и опять погрузился в отчеты. Сотрудники оперативного отдела КОМКОНа расселись за столом для заседаний. Петренко и Буслаев поместились рядом с Савицким у одной стороны стола. Напротив них уселся Марголин. Вид у него, как всегда, был скучающе-презрительный.

Хозяин кабинета генерал Струнин, начальник КОМКОНа, являл полную противоположность своему заместителю по оперативной части полковнику Марголину, этому высокомерному Винторогому Козлу. Генерал вызывал уважение уже хотя бы тем фактом, что являлся дважды доктором наук – причем в таких полярно отстоящих друг от друга специальностях, как математика и медицина. Внешностью он обладал располагающей: живые глаза, большие руки, седой ежик и губы, всегда готовые по-отечески улыбнуться. Петренко заранее, даже не встречаясь с генералом, уважительно прозвал его Дважды Доктор.

Струнин встал из-за своего рабочего стола (росту он оказался недюжинного) и пересел во главу стола для заседаний.

– Начнем? – улыбнулся он сотрудникам, глянув на них поверх очков.

То же самое время. Где-то в Подмосковье. Иван Кольцов

Кольцов вышел на полустанке Первушино. Электричка унеслась, и он остался один на платформе. Покрутил головой, стараясь сориентироваться.

Перед ним расстилалось бесконечное поле. За полем виднелась сельцо. То самое?

Ваня вспомнил, как однажды они все-таки сорвались из «санатория» в самоволку – ах, что за дураки они тогда были! Вчетвером: он, а еще – Веничка, Илья Ильич и этот морячок из Питера – как же его звали? Средь бела дня их выпустил из ворот «санатория» караульный солдатик – они ему пообещали принести из самоволки бутылку портвешка.

Они вчетвером совершили тогда по лесу и полю безумный марш-бросок до села. В тамошнем сельпо спиртного не подавали – начинался горбачевский «сухой закон». Тогда друзья после короткого совещания рванули к станции – вот откуда он помнил название – Первушино. Примчались тогда, взмыленные, к магазину. На ступеньках вяло толпились колхозные мужики. Ровным счетом никакого спиртного не оказалось и здесь. Веничка – он всегда был среди них самым заводным – предложил рвать когти в Москву: «Там отоваримся!» Илья Ильич, наиболее рассудительный, сказал: «Нет, возвращаемся». Моряк из Ленинграда промолчал – он вообще был молчаливый, этот морячок, слова не вытянешь… Как же его звали?.. Печальный такой морячок… Кольцов тогда, на совещании у магазина, поддержал благоразумного Илью Ильича. Согласился с ним и морячок. Веничка остался в одиночестве, и они попылили в обратный путь. Вернулись в «санаторий» несолоно хлебавши. И правильно, в общем-то, сделали. Если б погнали тогда за спиртным в Москву, точно опоздали бы к вечернему «гаданию». А, значит, их самоволка стала бы реальностью… И они вылетели бы с треском из отряда… И не получили бы свои девятьсот рублей… И Иван не купил бы кожаный скрипучий плащ… И, может быть, не познакомился бы с Мариной? И, может, Веничка был бы жив? И Илья Ильич?..

Да, кажется, там, за полем, раскинулось то самое сельцо. Он помнил: тогда, в восемьдесят пятом, с этой же точки от самой станции видел его… Селение изменилось. В нем прибавилось новорусских кирпичных домов. Колоколенка сияет, отреставрированная, на солнце… Но оно было тем же самым, сомнений быть не могло. Кольцов безошибочно узнавал его. За деревенькой протекала быстрая речушка. На другой берег был перекинут бетонный полуразбитый мост. Еще дальше начинался лес. А там, за лесом, – место его назначения…

Кольцов спустился с платформы на грунтовую дорогу и зашагал через поле молодой кукурузы.

То же самое время. Москва. Капитан Петренко

– …Нами было установлено, – заканчивал свое сообщение капитан Петренко, – что летом тысяча девятьсот восемьдесят пятого года в распоряжение вэ-чэ сорок два триста пятьдесят пять, то есть Института прикладных психологических исследований, было откомандировано в общей сложности тридцать человек – курсантов различных военных училищ. К сегодняшнему дню по самым разным причинам трагически погибли двадцать восемь из них. Этот факт не может не настораживать – особенно учитывая, что курсанты отличались абсолютным физическим и психическим здоровьем. Нам представляется, что такая повышенная смертность, несомненно, коррелирует с участием этих людей в каких-то исследованиях, проводимых в институте.

Капитан Петренко сделал паузу и оглядел собравшихся офицеров. На него никто не глядел. Генерал Струнин что-то записывал стремительным неразборчивым почерком в лежащем перед ним секретном блокноте. Петренко сделал над собой усилие и продолжил:

– Сегодня из числа тех, кто был прикомандирован к ИППИ в восемьдесят пятом году, в живых остались только двое. Один из них – Иван Кольцов…

– А кто второй? – с живейшим интересом спросил генерал Струнин.

То же самое время. Подмосковье. Иван Кольцов

Дорога когда-то была асфальтовой, но по ней не ездили уже лет сто – выбоина на выбоине. Пока Кольцов шел по ней сквозь лес, его не обогнала ни одна машина, ни одна не прошла навстречу.

Дорога круто повернула. Иван уткнулся взглядом в высоченный бетонный забор. Будочка КПП. Ворота.

Точнее – место, где были ворота. Вместо них в бетонном ограждении зияла дырища. Одна железная створка, облупленная и ржавая, держалась на единственной петле. Другой просто не было.

В будке КПП не осталось ни единого целого стекла. Рамы были выбиты.

Кольцов осторожно вошел на территорию объекта. На месте клумбы росла в полчеловеческого роста сорная трава.

Скрипнула дверь. Кольцов вздрогнул и обернулся.

Нет, никого. Это ветер покачивает распахнутую дверь КПП.

Прямо перед Иваном открылся трехэтажный корпус. Окна зияли пустыми глазницами, кое-где заколоченные досками. В единственном уцелевшем пыльном стекле на втором этаже насмешливо краснело заходящее солнце.

По бетонной дорожке – сквозь нее пробивалась трава – Кольцов подошел к мертвому корпусу. Поднялся по бетонному крыльцу, по щербатым от времени ступеням. Опасливо вошел внутрь. В холле гулко отозвались шаги. Холодный полусумрак поглотил Ивана. Над головой пронеслась тень. Кольцов вскинул голову. Ласточка. Она, попискивая, пронеслась по коридору и вылетела наружу.

Пахло чем-то кислым. У стены лежало два плесневелых матраца. Валялись пыльные бутылки, промасленная бумага, ржавые банки. Даже вандалов, похоже, здесь не было с весны.

Кольцов пошел налево по гулкому мертвому коридору. Когда-то здесь, на первом этаже, размещались кабинеты администрации. Проходили вечно озабоченные врачи. Топали сапогами солдатики – повара и санитары. И он, Иван, вместе с друзьями возвращался, взмыленный и веселый, со спортплощадки к себе «в номера» на третий этаж… Тогда казалось, этот корпус простоит века. Теперь здесь царила мерзость запустения.

Кольцов заглянул в один из покинутых кабинетов. Двери не было. Пятнадцать лет назад здесь, помнится, размешался главврач, как они его промеж собой называли, – тот самый высокий, статный генерал в штатском. Теперь же в кабинете не осталось ни-че-го. Столы, стулья, дверь, даже косяки и рамы – все, что могло пригодиться в хозяйстве, было вывезено: мародеры из ближних деревень постарались. Умывальник вырвали с мясом. Кафельную плитку на стенах побили вдрызг. На полу валялись керамические обломки и битое стекло. Железный медицинский шкаф валялся на боку. Высокий сейф зиял распахнутой дверцей.

Конечно, никаких документов. Ни единой бумажки. Да и глупо было надеяться, чтобы хоть что-то могло сохраниться.

Кольцов вздохнул. Он ожидал чего-то подобного. А даже если бы все здесь сохранилось в том виде, как было пятнадцать лет назад, – что бы ему это дало? Он походил бы вдоль неприступного забора? Нанес секретный объект на карту?

Если быть честным перед самим собой, его привело сюда не столько дело, сколько ностальгия. Ему снова захотелось побывать там, где они – молодые, веселые, здоровые, полные надежд и честолюбия, – бежали когда-то наперегонки, как дети, на спортплощадку. И были живы Веничка, Илья Ильич… И все другие… И Марина… Ему просто захотелось снова оказаться в том месте, где он был счастлив… А он – несмотря на опыты, строгий режим и несвободу – был, черт возьми, счастлив тогда…

Кольцов развернулся и заторопился по коридору прочь из здания.

Как же звали того морячка? Судя по письму Венички, он оставался единственным из них живым. Кличка у него была… Да, все звали его Карандашом. Но не потому, что он был маленьким или субтильным. Нет, Карандаш уже тогда выглядел как настоящий мужик: мощный торс, большая голова… Он, кажется, был самым старшим среди них… Отслужил три года во флоте… Карандаш, Карандаш… Кажется, это прозвище шло от фамилии… От какой? Карандашов? Нет… Карандин? Не похоже. Фамилия была необычная, он ни раньше, ни после ни разу такой не встречал… Каранин? Да нет же… Ну, думай, думай, Кольцов!.. Ты же два месяца напролет слышал, как его выкликают на вечерней поверке…

Вдруг в памяти четко всплыло: Карандышев. Точно: Карандышев! Все сошлось. Когда вышел фильм Эльдара Рязанова по «Бесприданнице», Кольцов услышал эту фамилию второй раз. Там еще Карандышева Мягков играл… Помнишь, ты еще поразился непохожести лысенького хлюпика в исполнении Мягкова на нашего Карандаша – мощного, большеголового, мужиковатого?..

Карандышев. Курсант из Ленинграда.

Впрочем, курсантом из Ленинграда он был пятнадцать лет назад. Сейчас он запросто может быть кем угодно. И жить где угодно.

И не жить – тоже.

Кольцов вышел на крыльцо разоренного корпуса. Сквозь бетонные плиты дорожки пробивалась трава. Солнце, клонящееся над лесом, отбрасывало длинные тени. «И все-таки Карандышев – это единственная ниточка, – подумал Кольцов. – Я должен его отыскать. Или хотя бы попытаться отыскать».

Он вышел из ворот и, не оборачиваясь, зашагал к станции.

То же самое время. Москва. Капитан Петренко

– …Пока мы установили только фамилию единственного, за исключением Кольцова, непогибшего курсанта, принимавшего в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году участие в испытаниях по программе Института прикладных психологических исследований, – продолжал капитан Петренко. – Его зовут Максим Семенович Карандышев. Одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения, русский. Из рядов ВМФ демобилизован в восемьдесят седьмом году. С тех пор за Министерством обороны он не значится. Местожительство его в настоящее время неизвестно.

– Негусто… – пробормотал генерал Струнин. Полковник Марголин саркастически улыбался.

– У вас все? – спросил генерал.

– Так точно, – пробормотал Петренко.

– Ну-с, товарищи офицеры, какие будут предложения? – мягко оглядев собравшихся, спросил генерал Струнин.

Сотрудники КОМКОНа молчали.

– Пожалуйста, Владимир Евгеньевич, – он кивнул Савицкому.

– Для начала я хотел бы отметить огромный объем работы, который провели капитан Петренко и лейтенант Буслаев… – начал Савицкий.

Марголин скептически поднял брови.

– Сейчас не время для комплиментов, – перебил Струнин. – Пожалуйста, товарищ полковник, по существу…

– Мои предложения, – быстро переориентировавшись, Савицкий заговорил кратко и сухо, – сводятся к следующему. Первое, что касается поисков объекта. Разослать портреты и словесные описания Кольцова нашим коллегам из ФСБ. Повод есть: он разыскивается по подозрению в совершении убийства. Вместе с тем предупредить, чтобы его, в случае установления личности, не брали. Пусть установят наблюдение и тихо-спокойно ведут. Второе. В МВД о Кольцове предлагаю не сообщать. Там слишком много дыр, я боюсь утечки. К тому же менты не разберутся, возьмут объект, отобьют ему почки – зачем нам это надо?

– Пожалуйста, без фантазий, товарищ полковник, – прервал Савицкого Струнин.

– Есть, товарищ генерал!.. Далее… – продолжил Савицкий. – Я уверен, в течение сегодняшнего дня Петренко и Буслаев установят местонахождение Карандышева. Предлагаю за ним также установить наблюдение силами чекистов… И наконец, третье. Предлагаю попросить внести в машину фамилии-имена-отчества как Кольцова, так и Карандышева. Полагаю, что это может помочь вывести нас на них обоих… Если кто-то ими вдруг будет интересоваться, помимо нас.

Под машиной полковник Савицкий подразумевал супер-ЭВМ, к которой были подключены все телефонные линии страны (в том числе АТС-1, АТС-2, сотовые и спутниковые системы связи). Она находилась в подвалах здания ФАПСИ (Федерального агентства правительственной связи и информации) в центре Москвы, в четырех минутах ходьбы от Лубянки, в Большом Кисельном переулке. Супер-ЭВМ занимала три этажа и как бы пропускала через себя практически все телефонные разговоры, которые велись в столице. Подавляющее большинство этих переговоров – наверное, 99,99 процента или даже больше! – пролетало сквозь машину, не оставляя ровным счетом никаких следов. Однако существовала система «тревожных кодовых слов». Когда кто-то из телефонных собеседников произносил эти слова, ЭВМ отдавало команду записать весь разговор. Автоматически начинали записываться и все остальные переговоры обоих неосторожных абонентов. Раз в сутки записанные переговоры прослушивали оперативники, после чего решали, случайно ли произнесено кодовое слово или нет, и если возникали подозрения, что нет, говорившего брали в более плотную разработку. Библиотека «тревожных слов» могла насчитывать до двухсот слов и выражений. Постоянно существующими и никогда не отменяемыми выражениями были такие, например, как: «убить президента», «заложена бомба» (или «заложено устройство»), «взрывчатка», «тротил», «изделие»… К ним добавлялись другие кодовые слова, изменяемые в зависимости от политической и криминальной ситуации, а также от конкретного заказа, который имели право делать силовые структуры (ФСБ, Минобороны, МВД, Служба внешней разведки, Минюст, Генеральная прокуратура, налоговая полиция, управление охраны президента и КОМКОН), а также администрация президента. Слова менялись довольно часто. Например, после убийства Владислава Листьева в машину была внесена его фамилия, а также его клички и фамилии главных подозреваемых по делу. А, к примеру, перед президентскими выборами в машину были заложены фамилии основных кандидатов. Благодаря этому можно было с большой точностью отслеживать реакцию населения на пропагандистские мероприятия, а также составлять прогнозы по поводу итогов голосования (которые выгодно отличались от социологических опросов высокой точностью).

Теперь полковник Савицкий предлагал внести в память ЭВМ фамилии Кольцова и Карандышева.

– У вас все? – спросил генерал.

– Так точно!

– Что вы скажете, товарищ полковник? – мягко обратился Струнин к Марголину.

Козел Винторогий скривил губы и бросился в бой.


Глава 10
Неудачник?

Тот же день. 22.35. Москва. Иван Кольцов

Над столицей сгустились сумерки. Кольцов подходил к казино «Византия». Оно горело тысячей огней. Перед входом было светло, как в яркий солнечный день.

Кольцов, конечно же, робел. Он никогда в жизни не был в казино. Но его полжизни учили превозмогать страх. Страх перед первым полетом. Перед первой самостоятельной посадкой. Перед первым штопором… А уж казино-то… «Подумаешь, дерьмо!» – подбодрил себя Кольцов. К тому же ему были нужны деньги. Очень нужны. И, словно в омут, он бросился в двери «Византии» – они тут уже услужливо разъехались перед ним.

У Кольцова оставалось шесть сотен. Двести рублей он припрятал в «дипломате». Если ничего не выйдет, этих денег ему хватит, чтобы вернуться в городок.

Он сдал «дипломат» в камеру хранения. На входе его попросили предъявить документы. Кольцов достал паспорт. Данные переписали в амбарную книгу. Заставили его расписаться. «Если меня ищут – я оставил след», – подумал Иван.

Перед входом в игорные залы стояла рамка, вроде тех, что имеются в аэропортах. Иван прошел сквозь нее. Бугаи-охранники вдобавок прошлись детекторами по его карманам.

Куда теперь? Ага, вот что-то вроде кассы… Кольцов сунул в окошко двести рублей. Взамен ему равнодушно выкинули восемь однодолларовых фишек.

Иван вошел в огромный зал. Никто не обращал на него никакого внимания. Народ толпился у игровых столов. Иные столы были поменьше – там играли в карты. Другие – побольше; рядом с этими крутились, клацая шариками, диски рулеток.

Иван решил играть в рулетку. Никаких других казиношных игр он не знал.

Он подошел к одному из столов. Вокруг зеленого поля, расчерченного на квадраты, сидели на высоких стульях люди. Все места были заняты. За спинами игроков толпились зрители.

Кольцов стал наблюдать за игрой.

Игроки бросали фишки на зеленый расчерченный стол – на один из пронумерованных квадратов. Многие, впрочем, клали их и на линии, которыми отделялись друг от друга квадраты, и на пересечения этих линий. Что это означало, Иван не знал. Те из игроков, кто не мог дотянуться, отдавали фишку крупье и кричали: «Пять в номер!..» или: «Шестнадцать и соседи!» Тот клал фишки в назначенное игроками место и раскручивал рулетку. Затем крупье, типичный сукин сын в белой рубашке и бабочке, выкрикивал: «Ставки сделаны!», но после этого все равно кое-кто впопыхах кидал фишку на зеленое поле. Потом ведущий еще раз орал: «Ставок больше нет!» – шарик все замедлял и замедлял свой ход.

Летел шарик. Он трещал и катался, черно-красное поле рулетки сливалось в один цвет, игроки замирали… Рулетка тормозила, шарик, попрыгав, останавливался в одной из ячеек. Крупье выкрикивал: «Двадцать семь, красное!» – и ставил на выигравшее поле тяжелую пластиковую гирьку. Затем передвигал выигрыш к одному из сидящих. Однако большую часть фишек он загребал к себе. И все повторялось сначала…

Одно из мест за столом освободилось. Игрок, похоже, проигрался подчистую. Печально сполз с табурета. От него пахнуло запахом пота и поражения.

«Ну, давай, Кольцов!» – приободрил сам себя Иван и занял освободившееся место.

Иван не понимал всех премудростей этой игры. Он знал только одно: если он поставит на какую-то цифру и она вдруг выпадет – он получит в тридцать пять раз больше, чем поставил. Вместо доллара – тридцать пять. Вместо двадцати пяти рублей – почти девятьсот. Два удачных броска – и ему хватит денег на все его поиски.

Когда крупье провозгласил дежурное: «Господа, делайте ваши ставки!», Иван, первым среди игроков, аккуратно положил одну свою фишку на цифру «тридцать три». «Тридцать три» – потому, что это поле было ближе всех к нему – не надо обращаться к крупье. К тому же «тридцать три» означало его возраст.

Другие игроки тоже стали швырять фишки на стол.

Иван постарался сосредоточиться. Он прикрыл глаза. Мысленно представил расчерченное зеленое поле. Квадратик с цифрой «33». На нем лежит его фишка. И вот крупье провозглашает: «Тридцать три, черное!» Поверх его фишки ставят пластмассовую гирьку. А ему подвигают целую кучу фишек. Картина была такой отчетливой, что Иван чуть не протянул руку к своему воображаемому выигрышу…

«Ставок больше нет!» – дурным голосом прокричал крупье. Иван открыл глаза. Колесо рулетки вертелось, цокал шарик. Иван устремил свой взгляд на рулетку и постарался вообразить: колесо останавливается, шарик совершает последние прыжки… и замирает в ячейке «тридцать три»…

Колесо стало крутиться медленней. Шарик напоследок подпрыгивал неохотно… Ударился в одну из ячеек, вроде бы замер… Отскочил… Снова запрыгал… Остановился…

«Двадцать семь, красное!» – закричал крупье.

Кольцов проиграл.

Крупье поставил гирьку на клетку «двадцать семь». Разбросал двум выигравшим игрокам фишки. Большую часть оставшихся, в том числе несчастную кольцовскую, загреб себе.

«С чего ты решил, что выиграешь? – тоскливо спросил себя Кольцов. – Неужто ты и в самом деле поверил безумному Веничкиному письму? И вообразил, что ты экстрасенс, Вольфганг Мессинг?.. Да тебя, парень, лечить надо!..»

Но отступать было некуда. Денег у Ивана уже почти не оставалось. А они ему были нужны на то, чтобы жить, скрываться и бороться. Единственной альтернативой выигрышу стала поездка в Азов-13 и сдача правосудию… К тому же Иван привык всякое дело доводить до логического конца… И он снова положил фишку на ту же самую клетку с цифрой «тридцать три».

У него оставалось теперь шесть однодолларовых кругляшков.

Кольцов украдкой осмотрел играющих. Он думал, что в казино встретится с лощеной, изысканной публикой – смокинги, белые манишки, вечерние платья, драгоценности… А потому, когда входил сюда, робел за свои простенькие брючата и рубашку, купленную на ростовском рынке. Однако оказалось, что волновался Иван зря: народ за столиком был в самом что ни на есть затрапезе, мятые брюки, несвежие рубахи. Попахивало потом и перегаром. Рядом сидели два вьетнамца. Чирикали что-то по-своему, уснащая речь русским матом. От них тянуло жареной селедкой. Напротив пристроился жирный армянин в расстегнутой до пупа рубахе. На седой груди золотился мощный крест. По лицу стекали струйки пота. Девушка в грошовом вискозном костюмчике, его соседка, хмурилась и грызла ногти. Никто из игроков не обращал на рядом сидящих ровно никакого внимания: все были поглощены игрой.

– Ставок больше нет! – крикнул крупье. Все засуетились, пытаясь в последнюю секунду метнуть фишки. Девушка замешкалась, потом отчаянно бросила последний свой кругляшок на то же поле, что и Кольцов, на «тридцать три».

– Ставки сделаны! – злобно гаркнул крупье и кинул фишку обратно к девушке.

Завертелся волчок. Заскакал шарик. В этот раз Кольцов безучастно смотрел на колесо. Ни о чем не думал, ничего, казалось, не хотел…

Колесо остановилось.

– Двадцать, красное! – проорал крупье.

Выиграл армянин. Ему пододвинули гору фишек. Он отделил одну достоинством в десять долларов, постучал три раза ею по столу и кинул назад, крупье, который скривился: «Большое спасибо!» – и бросил чаевые в щелочку в столе. Вьетнамцы, которые опять проиграли, посовещались на своем птичьем языке, а потом один извлек откуда-то из носка двадцатидолларовую купюру и протянул крупье. Тот небрежно отправил ее в щель и придвинул узкоглазеньким столбик фишек.

Кольцов снова, с маниакальным упорством, поставил на «тридцать три». Туда же, искоса глянув на Ивана, отправила свой последний кругляшок девушка.

Завертелось колесо. Ваня тупо смотрел на мечущийся шарик… Рулетка замерла, шарик остановился.

– Зеро! – гаркнул сукин сын в бабочке и загреб все фишки себе.

Девушка проигралась. Она безучастно смотрела перед собой и, казалось, хотела заплакать. Потом справилась, резко встала и, протиснувшись сквозь толпу зрителей, отправилась прочь, гордо вздернув голову.

У Ивана осталось всего четыре фишки. Четыре доллара. Сто рублей. Если он сейчас немедленно прекратит игру, у него хватит на купейный билет до Ростова. А если продолжит и проиграется – поедет на свои отложенные в «дипломате» деньги плацкартой. И безо всякого чая и еды. Какая, в сущности, разница… Жизнь опять нанесет ему поражение… А там…

А там он придет в милицию и скажет… А что он им скажет? Что не убивал Марину? Что не имеет понятия, кто это сделал? Что он испугался и оттого не вернулся из Абрикосова в городок, а убежал куда глаза глядят?.. А потом… А потом, даже если его оправдают, он будет продолжать тянуть свою опостылевшую лямку. Возить «хачиков» на своем «жигуленке»… Возвращаться домой в пустую квартиру… Варить пельмени… Жизнь поманила его. Она пообещала ему яркий свет, удачу, любовь… Он встретил необыкновенную девушку и на миг поверил в себя – в свое призвание, в свои необыкновенные способности… И так же бестрепетно и равнодушно, как этот сукин сын крупье, судьба смахнула его надежды, словно битую фишку, со стола…

Нет! Он еще поборется!

Кольцов поставил очередной свой кругляшок – теперь на «двадцать семь». Крупье меланхолично выкрикнул, что ставки сделаны, и волчок завертелся.

Иван уставился на бешено мелькавшее колесо. Его начала охватывать холодная ярость – примерно такая же, как тогда, в кафе, когда под его ударами разлетелись трое бандитов. «Двадцать семь, двадцать семь, двадцать семь…» – твердил про себя Иван, неотрывно взирая на крутящийся диск. Выпади, выпади, выпади, выпади!..

Рулетка остановилась.

– Двадцать семь, красное! – выкрикнул крупье.

Черт возьми, он выиграл! Бешеная радость захлестнула Кольцова. Он, кажется, наконец схватил судьбу за хвост!.. Жизнь-злодейка повернулась к нему лицом! Судьба столько раз в последние годы хлестала его по щекам – авария, госпиталь, увольнение из армии, измены Марины, тупая работа, безденежье… И вот теперь, впервые за столько лет, он – победитель!.. Он – выиграл!..

Крупье проворчал сквозь зубы: «Поздравляю!» – и подвинул Ивану кучку фишек. Кольцов отчего-то не сомневался, что теперь-то у него все пойдет на лад. Удивительная уверенность в самом себе, в собственных силах заполнила все его существо. «Я выиграл раз – и выиграю снова!» Кольцов нисколечко не сомневался в этом.

Он поставил снова на «двадцать семь» весь свой выигрыш.

– Максимум – двадцать пять! – рявкнул на него крупье.

Кольцов вопросительно смотрел на него. Сзади, из-за спины, кто-то жарко зашептал: «Нельзя ставить больше двадцати пяти долларов! Забери лишние!» – у Кольцова тут же, как это случается со всяким победителем, появились болельщики. Иван понял, снял с квадрата десятидолларовый кругляшок, оставив на «двадцати семи» две фишки по десять долларов и пять однодолларовых – итого двадцать пять.

Крупье снова завертел колесо, снова запрыгал, зацокал шарик.

«Я выиграю снова, – без тени сомнений подумал Иван. – Я – победитель!»

Волчок вращался все медленнее. Шарик упал в одну ячейку, выскользнул, угнездился в другой, опять убежал… Иван гипнотическим взглядом смотрел на рулетку. «Я выиграю! – беззвучно кричал он, внутренне содрогаясь от предвкушения победы. – Я должен выиграть!» Внутри его все пело.

Шарик остановился.

– Двадцать семь, красное, – прошипел сквозь зубы крупье.

Тот же вечер. 23.45. Москва. Иван Кольцов

Иван выскочил из казино словно ошпаренный.

В его нагрудном кармане лежала тугая пачка долларов. Он их не пересчитывал, но, кажется, в ней было около семи тысяч.

За ним никто не гнался.

Предводитель таксистов, дежуривших у заведения, ласково поинтересовался у Ивана, покручивая на пальце ключи от машины:

– Куда поедем?

– Никуда! – крикнул Кольцов и бросился к проспекту, простиравшемуся в некотором отдалении от казино.

По проспекту текли редкие фары. Иван подбежал к обочине и отчаянно замахал. Взвизгнули тормоза. Рядом с ним остановилась красная «шестерка». Приоткрылась дверца.

– Куда?

– Десять долларов! Прямо!

– Садись!

Иван запрыгнул в машину. «Шестерка» резво отвалила от тротуара.

Кажется, они двинулись в сторону от центра столицы.

Следом за частником, уносившим Ивана, от казино отчалил «Фольксваген-Пассат». Иван не заметил преследователей.

То же самое время. То же самое место. Алла Вельская

– У нас проблемы, – сказал супервайзер, бесшумно вошедший в кабинет Вельской, хозяйки казино «Византия».

Алла оторвалась от приходно-расходной книги, в которой велся истинный и потому строго секретный счет прибылей-убытков казино.

– Почему вы не стучите? – сухо произнесла она.

– Простите… – растерянно пробормотал супервайзер. – Я спешил…

– Выйдите и постучите, – отрывисто произнесла Алла.

Супервайзер, про себя кляня взбалмошную начальницу на чем свет стоит, тем не менее послушно вышел и постучал в дверь кабинета Вельской.

– Войдите! – бросила Алла.

Супервайзер снова вошел.

Алла за это время успела спрятать тетрадь с двойной бухгалтерией в стол.

– Я вас слушаю.

– Клиент взял семь тысяч долларов.

– Блэк-джек? Армянская бригада? – полуутвердительно спросила Алла.

Армянская бригада была грозой всех столичных казино. Их было четыре человека, и они играли только в блэк-джек. Говорили, что все они – математики экстракласса, а возглавляет их шахматный гроссмейстер. Они то появлялись в Москве, то исчезали – но всегда выигрывали. Однажды, два года назад, они «опустили» одно из столичных казино почти на миллион долларов.

– Нет, не армяне, – отвечал супервайзер. – Одиночка.

– Во что выиграл?

– В рулетку.

– На одном столе?

– На разных.

– На разных? – Алла нахмурилась.

Если клиент выигрывал изрядную сумму на одном столе, это было основанием для служебного расследования. Всегда существовала вероятность того, что он в сговоре с крупье. Но выигрывать на разных стоках… Это значит, что он сговорился сразу с несколькими крупье?

Странно, глупо и непрофессионально.

– Как выиграл?

– Пять раз подряд попал в цифру.

– В цифру?!.

Сговориться с дилером на рулетке можно было о том, чтобы он попадал по заказу напарника или в начало поля, или в конец. Но… Как ни бросай шарик, попасть по заказу в конкретную цифру не способен ни один крупье.

– Да, клиент пять раз подряд ставил на цифру, – повторил супервайзер. – На разных рулетках. И пять раз выигрывал.

– Год-дэм… – пробормотала Алла. Что бы это могло значить?

– Что же это за клиент? – отрывисто спросила она.

– Судя по всему, лох.

– У нас впервые?

– Так точно-с.

– Он еще играет?

– Собирается уходить.

– Так что ж ты молчал, осел?!

– Я и рассказываю…

– С этого надо было начинать! – крикнула Алла. – Ублюдок!

Супервайзер покорно выслушивал оскорбления начальницы. Что делать – его работа на дороге не валяется…

– Быстро начальника охраны ко мне! Все данные на этого лоха! Сделать мне нарезку с видеокамер – как он играл!.. Живо, живо, шевелись!..

– Будет сделано-с, – провинившийся супервайзер даже добавил от усердия в конце слова «-с», прищелкнул каблуками и вышел, склонив голову.

Вельская откинулась в своем кресле. Нахмурилась. «Что бы все это могло значить?» – подумала она. С подобным она сталкивалась в своей практике впервые. Неужели?..

Десять минут спустя. Иван Кольцов

Частная «шестерка» уносила Ивана по проспекту Мира.

– Ну, куда едем? – спросил водила. – А, командир?

– Пока прямо. Там скажу.

– Что, сам не знаешь?

Они стояли на очередном светофоре. Кольцов коротко взглянул на водителя. Молодое, умное, интеллигентное, чуть насмешливое лицо. Шофер посмотрел на Ивана, улыбнулся. Улыбка была хорошей, мягкой. Черт знает, кого нынешние времена только не заставляют подрабатывать частным извозом! По виду водитель – совсем не профессиональный «бомбила». Скорее – молодой научный сотрудник или аспирант.

Зажегся зеленый. Сзади нетерпеливо забибикали. Водитель ругнулся и резко тронулся.

– Нервные у вас в Москве, – усмехнулся Иван.

– Очень нервные, – легко согласился водитель. – А сам-то откуда?

– Из Ростова.

Шофер кивнул:

– Я уже понял, что ты с юга.

– По акценту?

– Ага. По букве «гэ».

– Да, это наше фирменное, – подтвердил, усмехнувшись, Кольцов.

Ему отчего-то было легко с этим парнем-водителем. Каким-то он казался понимающим. Иван откинулся на спинку сиденья, расслабился. Захотелось говорить, рассказывать. Радость выигрыша сладко разливалась по всему телу. Это было похоже на эйфорию.

– Что, казино ободрал? – невзначай поинтересовался шофер.

– Слегка, – осторожно ответил Кольцов. – А что, заметно?

– Ага. Радостный очень.

– Да, немного повезло.

Иван глянул на водителя. Нет, его, кажется, можно не опасаться. Можно ему доверять. Хотя сейчас кто его знает…

Парень вызывал у Ивана симпатию. Примерно такого же возраста, как он. Может, даже помоложе. Открытый и дружелюбный.

Они миновали путепровод над железнодорожной веткой. «Шестерка» спокойно ехала в правом ряду. За ней следовал не замеченный ни Иваном, ни водителем «Пассат».

– Так все-таки куда едем? – спросил шофер.

– А тебе не все равно?

– Да в общем-то все равно. Лишь бы платил.

– Ну, и поехали пока прямо.

Шофер пожал плечами.

– Хозяин – барин… По делам в Москве? Или отдыхаешь?

– Да я сам не знаю… – пробормотал Кольцов.

– Тоже хорошее занятие, – весело откликнулся водитель.

– Слушай… – начал Иван. Он принял решение. В конце концов, спрос не ударит в нос. А водила, кажется, парень грамотный, а кроме того, симпатичный. – Ты не знаешь, как можно узнать адрес одного человека?..

– В справочном бюро, – пожал плечами водитель.

– Только он не в Москве живет. Скорей всего – не в Москве. Фамилию-имя я знаю. А больше – ничего.

– Тогда, наверное, по ЦАБу.

– А что это?

– Центральное адресное бюро. Но если человек живет не в Москве, узнавать они будут долго.

– «Долго» – это как?

– Наверно, недели две. Или месяц.

– Ого!

Иван помрачнел.

Водитель коротко поглядел на него и спросил сочувственно:

– А что, очень надо? Женщина?

– Не женщина. Но надо – очень.

– Ну, я мог бы завтра узнать… – задумчиво протянул водитель. – По своим каналам…

– Я заплачу, – поспешно сказал Ваня.

– Я за информацию денег не беру, – отмахнулся шофер и добавил: – С частных лиц.

– А с кого берешь? – полюбопытствовал Кольцов.

– С организаций. Точнее – с одной организации. Газета называется.

– Ты что, журналист?

– Вроде того.

Они приближались к Кольцевой дороге – границе Москвы.

– А в какой газете работаешь? – поинтересовался Ваня.

– В «Молодежных вестях».

– О, крутая газета.

– Наверное.

– А зовут тебя как? Может, я читал?

– Дмитрий Полуянов.

– Полуянов!.. Знаю!.. Вот здорово!.. Это ты за красным бриллиантом охотился?

– Ну, я.

– А ты правда Полуянов?

– Права показать? – усмехнулся Дима.

– Да нет, не надо… Но что ж ты на машине деньги сшибаешь? Платят мало?

– Да нет, платят мне нормально… – чуть смущенно проговорил журналист-водитель. – Понимаешь, я репортаж готовлю о «бомбилах». «Репортер меняет профессию» – знаешь?.. Рубрика такая… Ну а если попутно на пиво заработаю – почему нет?

– Счастливый, – вздохнул Иван. – Я вот этим постоянно занимаюсь…

Произнеся это, он вдруг с удивительной остротой понял: к прежней жизни – в которой были ежедневный отупляющий труд за баранкой, провинциальный тихий Азов-13 – ему больше нет возврата. Перед Иваном расстилалась новая, иная жизнь. Судьба начиналась с чистого листа. Что ждет его там, впереди? Эта мысль не тревогу вселила в него, а отчего-то – радостное возбуждение. На секунду показалось: все у него будет хорошо.

Но для этого надо найти убийц Марины. И оправдаться самому. А путь к этому, почему-то казалось Ивану, лежит через его прошлое. Через странный подмосковный объект-санаторий. Через питерского морячка Карандышева…

– А кто ты по профессии? – поинтересовался водитель.

– Был летчиком.

– О!

– Сейчас на пенсии… Вот и подрабатываю… Слушай, а ты быстро сможешь найти этого Карандышева?

– Не знаю, – проговорил Дима.

Он уже пожалел, что пообещал седоку помочь в поисках. «Бабки с него брать за информацию не хочется, – подумал он, – а бесплатно возиться – чего ради?»

Пассажир, казалось, почувствовал его колебания. Вроде бы на что-то решившись, он проговорил:

– Помоги!.. Я тебе такой материал дам – сенсацию сделаешь!

– Да? – вяло откликнулся Дима. И без энтузиазма поинтересовался: – А в чем дело?

– Долгая история.

– Я тебя за язык не тянул, – пожал плечами водила.

«Может, в самом деле рассказать ему? – подумал Иван. – В конце концов, именно это я и собирался сделать: встретиться с каким-нибудь журналистом и рассказать ему все… Правда, я думал найти газетчика потом, когда у меня появятся хоть какие-то доказательства… А если они, доказательства, никогда не появятся? Или меня посадят раньше?.. А этот журналюга – малый, кажется, неплохой… Может, именно он мне и поможет?..»

– Ты не против, если мы возьмем бутылочку, посидим где-нибудь? – решился Иван. – Я угощаю. И я тебе кое-что расскажу…

Они стояли на последнем перед Кольцевой дорогой светофоре. Уже были видны пост ГИБДД, двое скучающих гаишников и залитая мертвенным светом фонарей многоуровневая развязка на пересечении Ярославского шоссе и МКАД.

Дима искоса бросил изучающий взгляд на Кольцова. «Нет, на психа совсем не похож, – подумал он. – Может, и в самом деле какая-то сенсация? Да нет, скорей провинциальная бодяга… Полковнику квартиру дали без очереди… Или какой-нибудь прапорщик гранатами на базаре торгует… Ладно, послушаю… Будет в его рассказе хоть что-нибудь ценного, выбью с главного командировку… Юг все-таки, не Колыма… Настоящего рыбца там куплю… Раков…»

– Ладно, – решился водитель-журналист и предложил: – Поехали ко мне?

– Поехали, – сразу согласился Иван.

«Шестерка» свернула на МКАД и понеслась по пустынной Кольцевой дороге направо, на юг столицы.

За ней, не замеченный седоками, неотступно следовал «Пассат».


Глава 11
Побег

15 августа, та же ночь. 01.45. Москва. Иван Кольцов

Иван Кольцов И Дима Полуянов заехали в ночной супермаркет на улице Генерала Белова. Иван поменял в обменке двадцать долларов. Купил бутылку водки «Смирновъ», сыру и салатов в пластмассовых коробочках – лососевый, селедку под шубой, традиционный «оливье». Полуянов жил неподалеку.

Бросили машину под окнами его семнадцатиэтажного дома. На Ивана давили однотипные громады домов спального микрорайона.

Иван и Дима поднялись на восьмой этаж. Квартира у Димы оказалась однокомнатная и по-холостяцки захламленная. Прошли на кухню. Сунули водочку в морозильник. Дима нарезал колбасу и сыр толстыми ломтями. Хлеб оказался слегка заплесневевший. Ну ничего страшного: и не таким продуктом им обоим в своей жизни приходилось закусывать. Очистили хлебушек от белого налета, порезали, открыли салатики. Дима достал водяру. Устроились, конечно же, на кухне.

Откупорили, разлили по первой. Чокнулись, выпили: «За знакомство!»

Ивану, не слишком привычному к выпивке, водка сразу ударила в голову. Приятное тепло разлилось по телу.

Из распахнутого окна веяло совсем не московским – чистым, теплым и ароматным воздухом. В семнадцатиэтажной громаде дома напротив горело лишь несколько бессонных окон.

Иван начал свою историю. Он решил рассказать Полуянову обо всем, что знал. Ничего не утаивать – разве что о встрече с Леной не упоминать: это его интимное, к делу не относится. А поверит ли ему журналист или не поверит – его право.

Дима своими по-журналистски умелыми вопросами время от времени направлял рассказ Кольцова в нужное русло. Иван поймал себя на мысли, что ему отчего-то оказалось очень легко делиться с Дмитрием о происшедшем. Словно нужна была ему эта исповедь.

Он старался быть последовательным. Сначала рассказал о госпитале-санатории близ подмосковной станции Первушино, в котором в восемьдесят пятом году ставили опыты над курсантами. Затем – о письме Венички, его самоубийстве. Потом перешел к тому эпизоду на дороге перед городком, когда он впервые «услышал» мысли сына подполковника Гревцева. Затем рассказал о том, как узнал о смерти жены… Голос его сорвался. Дима налил еще по рюмке. Они выпили, не чокаясь. Иван перешел к рассказу о драке в кафе в Абрикосове. Поведал даже о своем выигрыше в казино «Византия»…

Дима слушал его, затаив дыхание. «Только бы все это оказалось правдой, – думал он. – Вот это бомба!.. И звучит очень складно… Это ж какую голову надо иметь, чтобы все это придумать… Хоть сейчас садись и пиши… А парень совсем не похож на психа… Но ведь у него нет никаких доказательств… Кто нам поверит?..»

Когда Иван закончил свой рассказ, Дима налил по третьей. Кольцова и без того, правда, слегка развезло.

Выпили, зажевали сыром.

Дима сказал:

– Извини за вопрос, но я должен его задать… Ты говоришь, что давал подписку о неразглашении… Без срока давности… И вот решил все рассказать… И для газеты расскажешь?

– Расскажу.

– Почему?

– Почему… Ну, во-первых, я давал подписку другой стране. Союзу Советских Социалистических Республик… Нет сейчас такой страны!.. А потом… Я не думал тогда, что эти опыты – опасны… Что они – убивают… Ладно бы только нас… А Марина? Чем она провинилась?! – вдруг выкрикнул Кольцов. Потом немного успокоился, добавил: – А если умрет кто-то еще? По моей вине?.. Точнее – по их вине…

Дима промолчал. Встал, прошелся по кухне. Оперся на стол и пристально посмотрел на Ивана.

– Извини, а ты уверен, что все это было на самом деле? Тебе ничего не приснилось? Прости, но у тебя нет никаких доказательств…

– Помнишь, я рассказывал, Веничка писал мне: среди тех, кто был вместе с нами в госпитале, в живых остался только морячок из Питера…

– Помню.

– Так вот, когда я был в Первушине, я вспомнил его фамилию… Его звали Карандышев. Максим Карандышев. Довольно редкая фамилия… Можно найти его. Он подтвердит…

– Если захочет говорить. И если он до сих пор живой…

– Попытка не пытка.

– Да, попытка не пытка… Что ж, я постараюсь узнать его адрес… Но пока мы до него доберемся… Слушай, Кольцов, ведь твой рассказ можно подтвердить куда проще…

– Как?

– Не догадываешься?

Журналист вышел из кухни, отправился в комнату. Через минуту он вернулся. В одной руке у него была колода карт. В другой – видеокамера.

– Давай!

– Что?

– Покажи свои способности.

– Ох, нет…

Лицо Кольцова исказила гримаса боли.

– Почему – нет?

– Это тяжело. И больно. И страшно…

– Иначе тебе никто не поверит. И я тоже – не поверю.

– Это обязательно?

– Считай, что да.

– О, черт!..

Дима убрал с кухонного стола бутылку водки и закуску. Положил на стол колоду карт. Включил видеокамеру. Произнес: «Сегодня пятнадцатое августа тысяча девятьсот девяносто девятого года, один час пятьдесят пять минут ночи. Мой собеседник – Иван Кольцов, бывший капитан Российской армии, участвовавший в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году в экспериментальной программе, которая проводилась на засекреченном объекте под Москвой, близ станции Первушино. Возможно, именно эти опыты стали причиной необыкновенных способностей Ивана, которые он сейчас продемонстрирует…»

Дима направил видеокамеру на Ивана. Перевел объектив на колоду карт, лежащих рубашкой вверх. Снова навел камеру на Кольцова.

Иван закрыл глаза. На его лице застыла гримаса боли. По виску поползла капля пота. Рука замерла над колодой. «Верхняя карта – восемь бубей», – глухо проговорил он.

Дима открыл карту. Это была восьмерка бубен.

– Еще! – подстегнул Дима, не переставая снимать.

На лбу Кольцова набухла жила. Лицо перекосило нечеловеческой мукой. Он провел рукою в воздухе над колодой.

– Туз пик, – прошептал он.

Открыли следующую карту – там лежал туз пик.

– Ну, еще! – в азарте выкрикнул Дима.

Иван закрыл лицо руками. Видно, ему было невмоготу. Смертельная бледность проступила на лице.

– Король червей, – одними губами проговорил он.

– Громче!

– Король червей! – зло выкрикнул Иван. Дима перевернул карту. Это был король червей. У Ивана из носа потекла струйка крови. Он вскочил и бросился к раковине.

Следующее утро. 11.30.

Иван, естественно, остался ночевать у Полуянова. Тот постелил ему на раскладушке в кухне.

Дима поставил будильник на восемь тридцать. Проснулся за пять минут до звонка и отключил его. В квартире было тихо. Иван спал. За плотными шторами газовал утренний автобус. Перекрикивались горластые дворничихи. Московское летнее утро, утро выходного, набирало силу.

Дима неслышно встал, прошел в ванную. Тихонько принял душ. Завтракать не стал, чтобы не разбудить Ивана. Накорябал для него записку:

«Я поехал в редакцию. Сегодня дежурю по номеру. Попытаюсь заодно отыскать Карандышева. Пожалуйста, никуда не выходи из дома. Приеду в два».

По пути в редакцию думал о своем герое. Отчего-то Дима верил ему. Вчера он обещал Ивану, что ничего для газеты писать не будет, и собирался выполнить свое обещание. До того как броситься к машинке, он хотел сам побывать на том месте, где размещался «санаторий». Сделать фотографии заброшенного объекта. Может быть, съездить в часть, где служил покойный Веничка. Но главное – надо было найти этого самого морячка из Питера, Максима Карандышева. Вот кто основной свидетель. Независимый друг от друга рассказ двоих – вот что станет бомбой. Вот что все подтвердит. Если, конечно, этот Карандышев захочет говорить. И если он жив.

Дима не собирался упускать сенсацию. У него уже имелся неубиенный, по-настоящему «жареный» факт: пленка с видеозаписью того, как Иван отгадывал карты. Кольцов отгадал три раза из трех. Вероятность того, что это произошло случайно, равнялась приблизительно одной сорокатысячной. Дима не верил в такие совпадения. Это не могло быть совпадением.

«Скоро Кольцов будет популярней, чем Мэрилин Монро, – думал Полуянов. – Ну, а я – я прокричу о нем первым».

В половине одиннадцатого Дима приехал в редакцию и сразу принялся названить своим людям, поставляющим ему информацию, в МВД и Министерство обороны. «Только бы они сегодня были на дежурстве!» – молил судьбу Полуянов. Ему – кровь из носу! – надо было как можно быстрее установить местожительство Карандышева, в прошлом – курсанта-моряка из Ленинграда.

Тот же день, 12.20. Алла Вельская

Дело чести любого казино – позаботиться, чтобы игрок, выигравший изрядную сумму, благополучно вместе с этой суммой добрался домой.

Но любое казино имеет право знать, по возможности, как можно больше о том игроке, который подсадил его на большие деньги.

Именно поэтому двое охранников «Византии» проводили вчера вечером на своем «Пассате» Ивана Кольцова до самого дома Полуянова.

Далее в течение часа начальник службы охраны, Олег Качуков, сделал несколько звонков. Сперва от своего человека в МВД он узнал, что Иван Кольцов, военный пенсионер, проживает в городе Азов-13. Затем он попросил проверить номер автомобиля полуяновской «шестерки». Ему вскоре назвали личность его хозяина и адрес: Полуянов Дмитрий, корреспондент газеты «Молодежные вести», проживает в Москве, на Новороссийской улице, в доме номер тридцать пять, квартире девяносто пять. Дом и подъезд, к которому подрулила ночная «шестерка» с двумя седоками, соответствовали месту прописки гражданина Полуянова. «Значит, Кольцов остался у Полуянова. Что они, гомики? Или просто решили выпить?.. Но в любом случае до утра они отсюда вряд ли выйдут», – подумал Качуков, начальник охраны казино «Византия».

Он отзвонил Вельской и доложил о результатах своего мини-расследования.

Итак, уже в три часа ночи Алла Вельская знала, что Иван Кольцов, безработный, прописанный в Азове-13 Ростовской области, нашел этой ночью прибежище в квартире Дмитрия Полуянова, журналиста «Молодежных вестей». Однако не знала и знать не могла (как не подозревали об этом, конечно же, ни Кольцов, ни Полуянов), что «машина прослушки» в подвале штаб-квартиры ФАПСИ из сотен и тысяч телефонных переговоров, происходящих в столице нынешней ночью, выхватила упоминание об Иване Кольцове. Те самые слова, которые произнес в свой сотовый телефон корыстный и беспредельно себялюбивый начальник охраны казино «Византия» Качуков. Его телефон был автоматически поставлен на постоянное прослушивание. Велась запись всех его ночных переговоров. А они, эти переговоры, опять касались Кольцова и полуяновской квартиры. (Записи этих неосторожных переговоров, скажем, забегая вперед, в конце концов и сгубили Качукова…)

Так что о том, где находится Иван Кольцов в эту ночь, стало известно не только Вельской.

Но ничего этого Алла, конечно, знать не могла. Она по телефону отдала Качукову команду: наблюдать за полуяновским домом. Сама же рассудила, что до утра Кольцов никуда не денется, а утро вечера мудренее.

Она тихо, как говорится, по-английски, через запасной выход удалилась из казино: пусть сотрудники думают, что их грозная шефиня все еще у себя в кабинете, и не расслабляются.

В одиннадцать утра пятнадцатого августа Алла, проснувшись в своей спальне, первым делом – еще даже не выпив кофе! – позвонила Качукову. Тот сообщил: журналист Полуянов покинул квартиру в девять сорок пять утра; Кольцов пока не выходил.

В одиннадцать сорок Вельская, напившись свежесваренного в бошевской кофеварке крепчайшего «эспрессо» и приняв душ, снова позвонила охранникам.

– Снимите пост ровно через тридцать минут, – сухо распорядилась она. – И езжайте отдыхать.

– А если Кольцов вдруг выйдет из дому?

– Тут же отзвоните мне. И продолжайте наблюдение.

Алла рассчитала, что за полчаса она как раз успеет доехать до дома Полуянова.

На своем пижонском лимонно-желтом джипе «Рэйнджлер» Алла вынеслась на Кольцевую дорогу и погнала на юг по крайней левой полосе со скоростью сто сорок.

Неужели, все думала она, этот парнишка в грошовой рубашечке и есть тот самый чистый талант, о котором она мечтала всю жизнь? Да еще такой талант, что – по его дешевым ботиночкам судя! – даже не подозревает о себе самом ничего подобного?.. Как это могло случиться? Вот уж поистине богатство России – в ее провинции… Сидел мужик у себя в Азове-13 и не подозревал о своем даре… А потом слез с печи в тридцать три года и, как Илья Муромец, явился совершать подвиги… А она его нашла… И, значит, она, Алла, может этого Кольцова, словно драгоценный и необработанный бриллиант, огранивать так, как сочтет нужным… А потом – использовать его. В своих, конечно, интересах… Неужели мечта ее жизни сбудется?

Одна эта мысль заставляла ее все сильнее жать на акселератор. Нетерпеливо сигналя дальним светом, она сгоняла со скоростной левой полосы Кольцевой автодороги замешкавшихся «жигулят». Через двадцать минут Вельская свернула на Каширское шоссе и поехала в сторону центра. На первом же светофоре она повернула направо. До дома Полуянова оставалось четыре перекрестка – перед выездом Алла сверилась по карте и теперь прекрасно представляла дорогу.

Спустя пару минут лимонно-желтый, пижонско-пляжный джипчик Аллы свернул на Новороссийскую улицу – здесь жил журналист. Улица была уставлена бело-голубыми семнадцатиэтажными домами, похожими друг на друга, как ячейки «Лего». Алла взяла трубку сотового телефона и в третий раз за сегодняшнее утро набрала номер Качукова, следившего за квартирой. «Вы ушли? – спросила Алла. – Нет? Почему?.. Вам же было сказано!..»

Совершенно не нужно, чтобы Качуков заметил ее, свою хозяйку, здесь, в этом районе. Вельская затормозила свой приметный «Рэйнджлер», а потом свернула в первый попавшийся двор. Остановилась так, чтобы видеть улицу, заглушила мотор, закурила. Спустя пару минут по дороге, ведущей от дома Полуянова, проехал белый «Пассат» казиношной охраны.

Ну, теперь скорее в путь! Алла завела мотор, выехала на улицу. Глубоко вздохнула, несколько раз проговорила про себя: «Я должна его расколоть. Я должна его завербовать. Он будет моим». Аутотренинг всегда помогал ей добиться своего. Метров через пятьсот, увидев стандартный бело-голубой дом с цифрой тридцать пять, Алла остановила машину и решила не заезжать во двор – оставив свой приметный желтый угловатый «Рэйнджлер» на улице, не спеша пошла к дому Полуянова.

Подъезд, где жил журналист, выходил во двор. Никакого плана действий у нее не было. Она полагалась на вдохновение. Вдохновение никогда ее не подводило. Она шла не спеша, вдыхая все запахи, краски и звуки окраинного московского лета. Первый раз в жизни она жалела, что выглядит столь эффектно: жгучая брюнетка в черном топике от Армани и широких брюках от Валентино, все пальцы унизаны перстнями. Семнадцатиэтажный дом, казалось, уставился на нее всеми своими окнами, и Алла внутренне как-то поежилась.

А вот и нужный подъезд. Алла нырнула в его спасительную прохладу. Поднялась на восьмой этаж.

Вот дверь. Квартира девяносто пять. Глубоко вздохнув, Алла позвонила. За дверью – тишина. На миг ее охватила паника: вдруг он сбежал?

Нет – шаги. Голос из-за двери:

– Кто здесь?

– Вы – Иван Кольцов, – уверенным голосом сказала Алла. – Вчера вас обсчитали на восемьсот долларов. В казино «Византия». Я менеджер казино. Приехала, чтобы извиниться перед вами и передать деньги.

Глухой голос из-за двери:

– Вы меня с кем-то путаете.

«Будь настойчивей!»

– Нет. Вы же – Кольцов?

Молчание.

– Вы – Иван Кольцов, – повторила под дверью Алла. – Вы были вчера в казино «Византия», и наш кассир обсчитал вас на восемьсот долларов… Откройте же, я ехала через всю Москву!..

Молчание.

– Я менеджер казино «Византия», Алла Вельская. Меня уволят, если я не передам вам деньги!

Она старалась быть одновременно настойчивой и вызывающей жалость.

Кольцов тщательно рассматривал женщину в дверной глазок.

«На, смотри, смотри хорошенько! Убедись, что со мной нет никаких амбалов, нет пистолета, я одна – маленькая, хрупкая, беззащитная женщина!» – будто говорила она.

Наконец замок щелкнул. Дверь приоткрылась. И на пороге появился Кольцов – взлохмаченный, босой, в незаправленной рубашке. Но все равно хорош – даже лучше, чем получился на пленке, снятой в заведении.

– Вы позволите войти? – настойчиво и твердо продолжала Алла.

– Да, пожалуйста, – пробормотал Кольцов и уступил ей дорогу.

Алла быстро осмотрелась в крохотной однокомнатной квартирке. Постель не убрана. На кухне – раскладушка. На кухонном столе – недопитая бутылка водки. Ошметки колбасы. Холостяцкий скромный уют.

Она решительно прошла в комнату, села в кресло. Кольцов туповато следовал за ней, остановился в дверях.

– Знаете, Ваня, буду откровенной: вы вчера произвели на меня неизгладимое впечатление. Да вы садитесь… В ногах правды нет…

Она чувствует себя хозяйкой положения. Главное – вошла, завязала разговор, а что дальше – будет видно. В своей жизни ей приходилось и банкиров убеждать, и западных миллионеров-фирмачей, так что с провинциальным воякой как-нибудь справится.

– Но вы не одну меня вчера поразили, – продолжает Вельская, – всех сотрудников нашего казино… И знаете почему?

Кольцов не садился, стоял как столб. «А он прехорошенький», – мелькнула непрошено-игривая мысль.

– Почему же? – хрипло спросил он.

Она, кажется, завораживает его: своим угольно-черным нарядом, своими серебряными перстнями, которыми унизаны все ее пальцы, своим уверенным, чуть хрипловатым голосом…

– Вы удивили нас потому, что выиграть пять раз подряд на число – невозможно. Игрок может сговориться с дилером. Но и тогда бросить точно в число дилер не может. В первую или последнюю треть – да. В первую или вторую половину – да. Но точно в число… Нет, это невозможно!.. А если учесть, что вы выигрывали на разных столах… У двух разных дилеров… Н-да. Это возможно только при одном условии…

– Каком? – хрипло спрашивает Кольцов.

– Вы – гений. Настоящий гений игры.

Кольцов ненатурально смеется.

– Ну, положим, я гений. И что?

– А то, Ваня, – она проникновенно смотрит ему в глаза – снизу вверх, словно бы пришла, чтобы подчиниться ему во всем, дать понять, что гению всегда трудно одному. – Гениям нужна поддержка. Помощь нужна… Потому что только тогда они покоряют мир. Ты меня должен понять.

Ответа она не дождалась. Потому что в этот момент раздался долгий-долгий, как вечность, звонок в дверь.

Иван бросается к двери.

– Кто здесь?

– Открывайте, милиция!

Иван смотрит в глазок. Отшатывается. Отбегает в комнату. Он явно растерян.

– Кто это? – громко шепчет Иван, словно ища у женщины ответа.

– Не знаю, – тихим шепотом отвечает Вельская. Она явно растеряна.

– Кого ты с собой привела?

– Никого. Я правда не знаю.

Он пристально смотрит на нее – сверху вниз, будто он ее начальник, а она – его подчиненная. Кажется, он поверил ей.

Гремит еще один звонок.

– Надо бежать! – шепчет Кольцов. Кажется, он не вполне владеет собой.

– Куда?

Иван указывает на распахнутый балкон. Алла кивает.

Кольцов выскакивает на балкон. Алла – за ним.

Звонок повторяется снова и снова, становится настойчивым.

Кольцов перелезает через балконные перила. Под ним пустота. Алла замирает посреди балкона. «Вот так попалась!» – бьется у нее одна мысль. Во входную дверь начинают ломиться.

Иван, перебирая руками, оказывается на соседском балконе. В дверь раздаются уже громовые удары. Алла, мысленно перекрестясь, перекидывает через перила одну ногу, затем вторую. Под ее ногами – ненадежный воздух. На асфальте, далеко-далеко, девочки играют в классики. По дороге, натужно ревя, ползет автобус. У Аллы нехорошо сосет под ложечкой.

Кольцов уже с внешней стороны чужого балкона. Вот он перекидывает одну ногу, вторую, оказывается на соседской лоджии. Алла, стараясь не смотреть вниз, в пропасть, продвигается вдоль перил к соседскому балкону. Вот она уже на нем. Держится с внешней стороны за перила. За ее спиной – восьмиэтажная бездна. «Знала бы, надела туфли без каблуков», – мелькает запоздалая мысль. Но что она могла знать!

Вот Кольцов подходит к соседской балконной двери. Она заперта изнутри. Он бьет локтем в стекло. Еще раз! Грохот обваливающихся стекол.

Алла переползает через перила следом – на соседскую лоджию. На черном топике от Армани появляется пятно ржавчины.

Иван, просунув руку в разбитое стекло, отпирает чужую балконную дверь. Кажется, он порезался. Из квартиры, которую они только что покинули, раздается грохот. С шумом что-то распахивается. Кажется, преследователи сломали входную дверь.

Кольцов проникает внутрь чужой квартиры.

Алла – за ним. Под ногами трещит разбитое стекло.

Квартира такая же, как у Полуянова, – однокомнатная. Они оказываются в большой комнате. Стенка, диван, торшер. Застарелый запах духов. Набычившись, из угла на них смотрит кот, сверкая глазами. Больше в жилище, кажется, никого нет.

Иван бросается в коридор, к входной двери. За ним поспешает Вельская.

Замок самый простой. «Только бы оказаться в чужом подъезде!» – мелькает в голове у Аллы. Кольцов открывает входную дверь. Слышно, как преследователи уже выбежали на балкон полуяновской квартиры.

За дверью чужой квартиры никого нет. Иван и Алла, слава богу, оказываются в другом подъезде. Кольцов вылетает на лестничную площадку, Алла опешит за ним. Оба запыхались.

Оба стремглав летят по лестнице вниз. Неужели им так легко удалось спастись? Спастись!.. Но, спрашивается, от кого? Кто их преследует? Мафия? Милиция? КГБ?

Дробный стук ее каблуков – вниз, вниз… Пятый этаж, четвертый, третий…

Вот наконец и первый. Кольцов несется впереди – босой, в развевающейся рубахе. Алла отстает от него на лестничный пролет. Что за сюрреалистический побег!

Кольцов настежь распахивает дверь чужого подъезда. Этот подъезд выходит не во двор, как у Полуянова, а на улицу. Его ослепляет свет и жар августовского дня. На расстоянии пяти шагов от подъезда стоит, покуривая, мужчина.

Мужчина оборачивается на шум распахнувшейся двери. Видит Кольцова, летящего прямо на него. Лезет за пазуху. Не успевает. Иван с разбегу налетает на него. Бьет коленом в пах. Человек охает, сгибается. Кольцов бьет его сверху по шее. Мужчина, скорчившись, падает. Рядом с ним гремит выпавший из-под его футболки пистолет.

Из подъезда выбегает Алла. Видит яркий солнечный день, босого Кольцова. У его ног – распростертый мужчина. От автобусной остановки с удивлением на них уставились двое пассажиров. «Желтый джип!» – кричит Кольцову Алла – до ее «Рэйнджлера» рукой подать. Она будто знала – оставила его на улице. Кольцов понимает, кивает, бросается к дороге.

Алла и Иван подбегают к джипу. Из подъезда выскакивают преследователи. Их двое.

Алла отпирает джип центральным ключом. Щелк! Все двери открыты. Они бросаются в машину. Алла – за руль. Один из преследователей вскидывает руку. В ней пистолет. Выстрел! Еще один! Пассажиры на автобусной остановке, как по команде, падают на асфальт, прикрывая головы руками. «Рэйнджлер» срывается с места.

Преследователи бегут за ними, останавливаются. Их машина осталась далеко, во дворе.

«Рэйнджлер» исчезает в потоке машин.

Москва, штаб-квартира КОМКОНа. Тот же день. 13.40. Капитан Петренко

В кабинете Петренко зазвенел телефон.

– Записывай адрес, – высокомерно проговорил полковник Марголин. Такими вещами, как приветствия, он пренебрегал: настоящий Козел Винторогий.

– Да, товарищ полковник.

Петренко схватил карандаш.

– Москва, Новороссийская улица, дом тридцать пять, квартира девяносто пять.

– Чей это? – спросил Петренко.

– Поищи там своего Кольцова, – усмехнулся Марголин.

– Откуда информация? – спросил Петренко, но Марголин уже бросил трубку.

Петренко вскочил, достал из сейфа и сунул под рубашку «Макарова». Выскочил из кабинета, запер, постучал в соседнюю «келью», к Буслаеву.

– Вася, в ружье! – крикнул он.

Вася мгновенно поднялся из-за стола.

Во дворе они впрыгнули в черную «Волгу» – Петренко за руль, Буслаев рядом. Петренко установил на крыше синюю мигалку. Прапорщик отворил ядовито-зеленые ворота, отдал честь.

Покрикивая сиреной, капитан вел машину по резервной полосе. Мигая фарами, проскакивал на красный. На Братеевском мосту через Москву-реку их задержало настоящее автомобильное столпотворение: рабочие меняли дорожное покрытие. Жарящиеся в пробке автолюбители неохотно уступали дорогу машине с «маячками».

– Ну не стрелять же в них! – с отчаянием проговорил сквозь зубы Петренко.

– А почему бы и нет? – лениво отозвался со своего сиденья Буслаев.

– Добрый ты… – проворчал Петренко.

К нужному дому Петренко с Буслаевым прибыли только в 14.10. Захлопнули машину, бегом вбежали в подъезд. Поднялись в лифте на восьмой этаж.

Петренко вышел из лифта и присвистнул.

Дверь квартиры номер девяносто пять была взломана. Петренко и Буслаев с пистолетами наизготовку вошли в нее. Никого. От распахнутого настежь балкона развевались занавески. В кухне стояла неубранная раскладушка, на столе – недопитая бутылка водки и закуска. Рядом с раскладушкой притулился «дипломат». Буслаев прошел на лоджию.

Петренко поднял «дипломат», осторожно открыл. В «дипломате» было завернутое в газету грязное белье и документы: паспорт, права и техпаспорт на имя Ивана Петровича Кольцова.

То же самое время. Кольцов и Алла

Безо всяких помех желтый, как цыпленок, «Рэйнджлер» Вельской доехал до шумного Каширского шоссе. Их никто не преследовал. Алла и Иван молчали, переводя дух.

На светофоре, на пересечении с Каширским шоссе, Алла повернула налево, в сторону области. Через три минуты они миновали пост ГИБДД. Их никто не задержал. Москва кончилась. «Значит, никакого розыска на нас не объявлено, – подумала Вельская. – Стало быть, нас преследовала не милиция. Тогда – кто?»

– Куда мы едем? – нарушил молчание Кольцов.

Желтый джип резво несся со скоростью сто тридцать километров в час по крайней левой полосе по шикарной автостраде, ведущей к аэропорту Домодедово.

– Не знаю, – ответила Алла. – Почему ты побежал?

После их совместного побега ее «ты» показалось вполне естественным – и, более того, единственно возможным.

– Они хотели меня убить.

– С чего ты взял?

– Я почувствовал.

Она на секунду отвлеклась от дороги, пристально взглянула на него.

Он сказал это просто и безыскусно. И совсем не был похож на сумасшедшего. В груди у Аллы ворохнулось радостное предчувствие. «Неужели, – подумалось ей, – этот человек – тот самый?» Она крепче сжала руль.

Лимонно-желтый «Рэйнджлер» несся со скоростью сто сорок километров в час по крайней левой полосе трассы Москва – Домодедово.


Глава 12
Ужин с ясновидцем

Тот же день, 15 августа. 16.55. Москва. Лена Барышева

Она смотрелась потрясающе в своем белом топе и узкой голубой юбке. Ромка поневоле залюбовался сестрой. В голове стрельнула греховная мысль: «Жаль, что она мне родственница. Прямо скажу, не отказался бы дружить с такой девчонкой…» Елена Геннадьевна смотрелась легкой, непринужденной и… какой-то неземной. Казалось, она совсем не волнуется из-за того, что ей предстоит ужинать в компании самого знаменитого в мире фокусника и самой красивой на планете супермодели. Сам же Роман чувствовал себя скованно в нещадно наглаженной Леной белой рубашке. Ботинки, заразы, скрипели и жали. Только что они с сестрой имели бурную дискуссию на предмет галстука-бабочки. Лена считала, что «бантик» удачно довершит его наряд, а Ромка отчаянно сопротивлялся:

– Жара же на улице! Да и как я в метро поеду?!! Еще за крупье примут!

В конце концов Лена оставила надежду повязать ему бантик, но уговорила сбрить Ромкину гордость, небольшую бородку-пушок. Честно сказать, Роман еще ни разу не брился, хотя станок и пенку в подарок уже получил. Бородка – это круто, а бриться было совсем не круто. После бурных дебатов от бороденки договорились избавиться. Роман торчал в ванной, корчил себе в зеркало рожи и неумело орудовал бритвой. Лена стояла за спиной и давала советы. Совместными усилиями они обошлись без боевых ранений. Как ни странно, результат Ромке понравился. Сестра помазала свежевыбритое лицо увлажняющим кремом.

Наконец Лена критически осмотрела Ромин наряд и осталась довольна.

– Хорошо, что мы начали собираться за три часа, – удовлетворенно сказала она.

Рома удивленно взглянул на часы: действительно, уже пора было выходить. Он заметил:

– А мне казалось, что и часа не прошло…

– А тебе всегда так кажется, – фыркнула Лена. – Кто вчера в аэропорт опоздал?

– Ну не зуди, училка… И не вздумай за ужином мне ротик вытирать.

– Дурацкая это затея – с ужином, – опять не удержалась Лена.

***

– Дурацкая это затея – с ужином, – опять не удержалась Клаудиа.

Дэвид пожал плечами. Он не видел в этом ничего дурацкого. Обычный рекламный ход. Один из многих. Ему даже интересно было посмотреть на обычных русских, которые будут сидеть с ними за одним столом.

Клаудиа продолжала:

– А вдруг они будут чавкать? Или – нести чушь? Или – просить политического убежища?

– Да брось ты, – улыбнулся Дэвид. – Их наверняка КГБ сто раз проверил.

Они вышли из своего метропольского пентхауза. За спинами тут же бесшумно вырисовалась охрана. В ресторане «Театро» их уже ждали.

За столиком у окна сидела очаровательная, отчаянно загорелая девушка лет двадцати пяти в компании с совсем молодым и слегка перепуганным парнем-тинейджером.

Дэвид галантно поцеловал ручку русской девушке – он остался вполне доволен и ее внешним видом, и тонким ароматом духов, исходившим от чистого тела. А юный русский юноша весьма умело приложился к ручке Клаудии Шиффер и сообщил на вполне приличном английском: «Всю жизнь мечтал с вами познакомиться!»

Клаудиа по привычке ослепительно улыбалась. В ее глазах Дэвид прочел легкое недоумение: его подруга, похоже, ожидала, что гости явятся в лаптях. А то и медведя с собой на цепочке приведут. Дэвид спросил, стараясь говорить по-английски медленно и членораздельно:

– Что будем заказывать?

Девушка ответила:

– Мы уже посоветовались с официантом… Хотите попробовать настоящую русскую кухню?

Ее английский звучал вполне прилично. Легкий акцент придавал речи неуловимый шарм. Дэвид взглянул на Клаудиу:

– Рискнем?

Та пожала плечами. Роману почудилось, что фотомодель с легкой неприязнью покосилась на Лену. Казалось, что звезде не нравится ни красота сестры, ни ее сносный английский. Роман сему обстоятельству весьма порадовался. Значит, даже такие фантастические красотки способны на ревность! Значит, Шиффер почуяла в его сестре соперницу! Браво, Ленка! Может, выдать ее замуж за Копперфильда? То-то Макс утрется! И ее Ванька этот!..

Роман глубоко вздохнул и рывком, как в омут, кинулся в монолог:

– Не бойтесь, русская кухня – это совсем не страшно. Салат «оливье» похож на обычный винегрет – только с курицей. Квашеная капуста и соленые грибы – идеальная закуска под водку. А пельмени – это кусочки мясного фарша, завернутые в тесто и сваренные в воде с приправами.

Переводчик, который стоял за спинами Копперфильда и Шиффер, показал Роману большой палец – мол, молодец, парень! – и бесшумно отошел. Клаудиа тепло улыбнулась Роману:

– Ты отлично говоришь по-английски… Что ж, я согласна на русскую кухню!

За едой обстановка окончательно разрядилась. Лена хлопнула для храбрости стопочку водки, заев ее восхитительным, как у тети Веры, маринованным грибочком. Роман, который не пил спиртного, недовольно взглянул на нее и прошипел по-русски:

– Ты еще на брудершафт с ними выпей!

Дэвид тут же заинтересовался:

– Кто такой – брю…дер…

Роман поспешил объяснить.

Копперфильд шумно согласился. Они с Леной чокнулись и поцеловались. Клаудиа тут же предложила «брьюдер» Роману. Оба не пили спиртное, поэтому породнились с помощью апельсинового сока. От Шиффер пахло ландышами и солнцем. Ее кожа была безупречно гладкой и бархатной. Роман прилагал все усилия для того, чтобы не покраснеть. Но все-таки покраснел. И тут же, верный своему принципу – если смущаешься, надо не отсиживаться, а, напротив, совершить нечто вызывающее, – решил разрядить обстановку. Он взял бутылку кристалловской водки. Водка была исполнена в экспортном варианте – с этикеткой, написанной на английском языке. Ромик показал на привычную иностранцам надпись «No preservatives» и спросил:

– А вы знаете, что означает «презерватив» по-русски?

Лена возмущенно пнула его ногой под столом. Роман ответил ей делано невинным взглядом.

Конечно, гости не знали и загорелись желанием узнать. Рома выдержал драматическую паузу и перевел слово «презерватив» на английский язык.

Раздался такой дружный хохот, что к столику бросился перепуганный официант. Лена быстро отослала его:

– Нет-нет, спасибо… У нас ничего не упало.

Веселый ужин продолжался. Рома чувствовал себя так, будто и сам хватанул стопку водки, – раскованно и непринужденно. Он вворачивал довольно смелые комплименты Шиффер и злорадно наблюдал за тем, как она нервничает, когда Копперфильд порой как бы невзначай, но весьма ласково касался руки его сестры.

Однако Роман старался не расслабляться. Если Лена даже не вспоминала о сверхзадаче их визита, то он-то прекрасно об этом помнил. Но очень уж не хотелось переводить дружескую беседу в деловую плоскость. Не хотелось просить. Рома вспоминал своего любимого Булгакова: «Никогда ни о чем не просите. Сами предложат. И сами все дадут…» Интересно, хватит ли у него силы воли дождаться, когда Дэвид предложит помощь сам?

Но тот явно не собирался ничего предлагать. Он со смехом отбивался от Лениных вопросов, почему он не падает, когда летает. С аппетитом ел пельмени. Сокрушался, что не знает русского языка и не может разговаривать без переводчика со своими московскими зрителями…

Принесли десерт – Лена специально подчеркнула, что мороженое они хотят русское. Такое, как продается в ГУМе. И украсить его свежей клубникой – желательно подмосковной. Официант поклялся в точности исполнить просьбу. Роман принялся уговаривать Клаудиу хоть разок в жизни изменить диете и попробовать «Russian icecream». Та галантно ответила:

– Только ради тебя.

И мужественно принялась есть. И слопала грамм двести, не меньше.

Вокруг стола уже кругами ходил переводчик. Радиусы кругов становились все меньше и меньше. Переводчик посматривал на часы и всем своим видом показывал, что надо бы и честь знать – у иностранцев запланирована плотная культурно-рекламная программа.

Заморские гости предложили русским оставить на память автографы. Роман достал из своего кожаного рюкзачка блокнот.

Дэвид написал для Лены: «Счастья тебе и любви!»

Супермодель черканула специально для Романа: «У тебя все будет хорошо!»

Роман закрыл блокнот, как в полусне. Его даже не порадовали теплые слова, написанные для него женщиной его мечты. Он с ужасом думал, что он, дурачок, так и не решился!

Лена первой поднялась из-за стола:

– Вы не представляете! Мне было так приятно с вами познакомиться!

Роман и Копперфильд тоже вскочили. Рома последними словами клял себя за то, что отчего-то решил, будто маг сам предложит ему помощь. А сейчас просить было уже поздно. Слишком поздно.

И тут маг сказал Роману:

– Давай свою карту.

Рома опешил. Но не растерялся и тут же достал из рюкзачка карту России. Лена пыталась отсоветовать ему брать с собой рюкзак, но Роман настоял на своем. Только… только откуда фокусник узнал про карту?

Дэвид разложил полотнище на столе. И Россия разлеглась прямо поверх неубранной посуды. Краем глаза маг осмотрел южные регионы, на Урал с Сибирью даже не взглянул, сосредоточился на Москве и Подмосковье… И вдруг указал на точку в дальних окрестностях столицы:

– Здесь.

– Что – здесь? – недоуменно спросила Лена.

Она, казалось, не понимала.

Маг сказал:

– Здесь находится ваш ненаглядный.

Лена густо покраснела.

– Иван? – чуть слышно спросила она сквозь навернувшиеся от смущения слезы.

– Да, да, – закивал маг, – Ивьян…

Переводчик уже стоял совсем рядом с ними и цокал ногтем по циферблату часов.

– Спасибо, дорогой Дэвид, – совсем по-взрослому сказал Ромик. – Вы нам очень помогли.

Лена, так и не сумев справиться со смущением, растерянно молчала.

Клаудиа дважды, по-европейски, поцеловала ее. «Слава богу, – мелькнула у супермодели непрошеная мысль, – мы никогда эту русскую больше не увидим… Слишком уж она хороша. По-моему, даже сама не знает, насколько хороша».

Великий фокусник галантно поцеловал Лене руку. Клаудиа ласково потрепала по голове тинейджера, слегка наклонилась – Ромка был все-таки ниже супермодели – и нежно поцеловала мальчика прямо в губы. «Пусть я ему приснюсь», – весело подумалось ей.

Вечер с простыми русскими, как ни странно, очень даже удался.

…Поздно вечером, уже после пресс-конференции, представления в «Олимпийском» и легкого ужина в ресторане, когда великая парочка собиралась разойтись по своим номерам люкс в «Метрополе», Клаудиа спросила Дэвида:

– Эти русские в ресторане… Дэви, как ты догадался, что они хотят что-то узнать?

Маг снисходительно улыбнулся:

– Эта русская – такая красивая женщина. И смелая… А на вечеринку к нам пришла не с мужем, не с бойфрендом, а с младшим братом… И в глазах у нее стояла печаль… Мне стало ясно: она грустит не потому, что ее кто-то не любит или кто-то бросил – таких не бросают! – а оттого, что она этого «кого-то» не может найти… Да и мальчик ее весь вечер хотел меня о чем-то попросить, но стеснялся… Самое же главное, – маг подмигнул, – когда малыш доставал блокнот, чтобы взять у меня автограф, я увидел уголком глаза у него в портфеле географическую карту России. Зачем, спрашивается, приносить карту на званый ужин?

– Но – место? Ты и в самом деле показал им место, где находится ее бойфренд?

Копперфильд снисходительно посмотрел на нее:

– Я, дорогая, великий фокусник. Я – лучший в мире иллюзионист. Но я не ясновидящий.

– Значит, ты ткнул в карту наугад?

– А вот это пусть будет моей тайной. Даже от тебя.


Глава 13
Желтый джип

Тот же день, 15 августа. 14.20. Автострада Москва – аэропорт Домодедово. Кольцов и Алла

Кольцов откинулся на пассажирском сиденье джипа, который летел по вполне европейскому, прекрасного качества автобану в сторону от Москвы. В салоне царили тишина и прохлада, работал кондиционер, и оттого, что помещение на колесах было наглухо закупоренным, пейзаж за окном – да и все происходящее! – казался слегка нереальным. Скорость джипчика, ведомого Аллой, была так велика, что казалось, будто машины, которые они обгоняют, стоят на месте.

Зеленые поля, синь неба, летнее солнце медленно поворачивались за окном «Рэйнджлера», следуя за прихотливыми изгибами автострады.

Алла молчала. Кольцов украдкой, искоса, посматривал на нее. От Вельской исходил аромат богатства и властности. И вовсе она никакой не менеджер, подумалось ему. Директор или замдиректора, по меньшей мере.

Все пальцы Аллы – даже большие! – были унизаны серебряными перстнями. Серебряными, а не золотыми с бриллиантами, не потому, что хозяйка не могла себе этого позволить, а оттого, что таким был ее стиль. Это Кольцов понимал. Руки Аллы спокойно лежали на руле. Тщательным образом ухоженное, выразительное лицо, обрамленное иссиня-черными волосами, говорило – нет, прямо-таки кричало! – что Алле никак не больше тридцати двух – максимум тридцати трех. Стало быть, подумалось Кольцову, ей все тридцать девять – сорок.

Одета его похитительница была во все черное, и Иван подумал, что только женщина может подобрать себе гардероб, так элегантно контрастирующий с цветом машины. В самом деле, жгучая брюнетка в черных одеждах на желтом, как цыпленок, джипике смотрелась со стороны очень эффектно.

Но Кольцов глядел на эту женщину не со стороны. Он был рядом с ней, и тяжелый, чувственный аромат ее духов ласкал его ноздри. Иван вдруг почувствовал, как в нем, помимо его воли, поднимается желание. Страсть нахлынула на него, дружок встал торчком, а во рту появился неприятный привкус, словно он дотронулся губами до электрода батарейки. «Да что со мною происходит?! – изумился Кольцов. – Что за юношеская гиперсексуальность? Ведь мне же она совсем не нравится, отчего же бесится дружок!?.. Ты ведь только два дня назад любил Лену на пляже, и то была настоящая любовь, когда чувственность и нежность сливаются воедино… И ты до сих пор любишь ее… Любишь? – строго спросил он себя и тут же ответил: – Да, люблю. И не могу ее забыть… Так какого же дьявола ты теперь хочешь эту?!. Что с тобой?!. Ведь не прошло и недели, как умерла твоя жена!..»

Мысль о смерти жены – на долю секунды Иван вдруг явственно представил Марину в гробу, с бумажной полоской вдоль воскового лба – мигом охладила его пыл. «Интересно, похоронили ее?.. – мелькнуло в голове. – Какая же я сволочь, что даже не попрощался с ней, сбежал с похорон! Все в городке считают меня, конечно, последним подонком!» Однако ему показалась ненавистной и отвратительной мысль – увидеть Марину мертвой…

Алла искоса глянула на Кольцова. Кажется, она почувствовала вдруг накативший на него минуту назад сексуальный позыв – и это, похоже, польстило ей.

– Я остановлюсь, мне надо позвонить, – проговорила она.

«Неужели у нее, такой крутой, нет сотового телефона?» – подумалось Ивану. Словно отвечая на эти мысли, Алла сказала:

– Я не люблю звонить на ходу.

Джип стал замедлять движение и смещаться вправо. Впереди был мост. Синяя табличка перед ним гласила: «р. Пахра». Джип перестроился, затормозил. Затем на малой скорости проехал по обочине и начал неуклюже спускаться по проселочной дорожке к самой реке.

На берегу стояло несколько автомобилей. Пара компаний загорала на подстилках. Играли в волейбол. Шум брызг и детский смех долетали от реки.

Алла поехала дальше, под мост, проехала под ним и остановилась, метров трех не доезжая до прибрежных кустов. Здесь купальщиков не было. Вельская не стала глушить мотор, чтобы не выключать кондиционер. Поставила машину на ручник и потянулась за мобильным.

– Куда мы едем? – спросил Иван.

– А это мы сейчас выясним, – ответила Вельская.

– Зачем… – Кольцов хотел спросить: «Зачем я тебе нужен?», но не договорил.

Алла перебила его, спросив в трубку:

– Оля?.. Да, это я, моя дорогая… Я по мобильному звоню, поэтому буду краткой… Мне нужна твоя дача… Ты же все равно сейчас у Павлика. Я знаю…

В трубке что-то ответили, Алла искоса глянула на Ивана и сказала:

– Нет, не за этим…

Иван понял: телефонная собеседница интересуется, нужна ли его похитительнице дача для того, чтобы перепихнуться с мужчиной, и поразился постыдной простоте столичных нравов.

– Просто хочу спрятаться ото всех… Да, одна… Такой период… Подумаю о жизни и бизнесе… – продолжала Алла в телефон. – О'кэй… О'кэй… Думаю, денька на три… Я навек твоя должница… Можешь просить чего хочешь… Три карты?.. – Алла усмехнулась. – Ну, это просто: тройка, семерка, туз…

Она засмеялась резким гортанным смехом.

Ивану понравился деловой и внятный стиль разговора Вельской. В ней ощущалась гордость, сила, и Кольцов невольно почувствовал к ней уважение. Как она мастерски водит джип! Как лихо оторвалась от погони! А как стильно одета!.. Но в то же время он понимал, что никогда не сможет полюбить такую – и опять застыдился сексуального порыва, который настиг его пять минут назад на дороге.

– Едем, – коротко бросила Алла, положив трубку.

– Куда и зачем? – отрывисто переспросил Кольцов, невольно впадая в тон ее деловитости.

– Куда? На дачу моей подруги. А зачем?.. Будем откровенны… Ты, Иван, произвел на меня впечатление… Большое впечатление… Ведь ты, похоже, тоже игрок… Даже суперигрок. Игрок с особым даром… Я уже говорила тебе: чтобы выиграть пять раз подряд на число, должно необыкновенно, фантастически повезти… И я хочу понять: это случайность или… Или – ты можешь выигрывать и дальше…

– А если смогу?

Иван спокойно-пристально взглянул на нее.

– Тогда… – Алла облизнула губы. – Тогда весь мир у нас в кармане… Я сделаю тебе загранпаспорт – у тебя ведь нет загранпаспорта?..

– У меня теперь вообще нет никаких документов.

Я тебе сделаю. И мы уедем. В Ниццу, Монте-Карло, Прагу, Лондон, Лас-Вегас, Атлантик-Сити… Пока суть да дело, я обеспечу тебя всем: документами, билетами, одеждой, гостиницей, средствами… А потом ты начнешь выигрывать – и все мне вернешь… И я надеюсь – вернешь с прибылью… Так вот я предлагаю: давай учредим венчурное предприятие «Кольцов энд Вельская». Акции делим «фифти-фифти» – пятьдесят процентов тебе, пятьдесят – мне. Все первоначальные инвестиции, вложенные в тебя, – мои. Все дальнейшие доходы – если они, конечно, будут – станем делить пополам…

– Что такое «венчурное предприятие»? – перебил ее Иван.

– Предприятие, в котором велик риск проиграть.

– А если я буду проигрывать?

– Значит, предприятие обанкротится… – усмехнулась Алла. – Но ты-то ничего не теряешь… Я доставлю тебя за свой счет в ту самую точку, где мы встретились… Или ты предпочитаешь Азов-13?..

Лицо у Кольцова слегка дернулось. «Откуда она знает про городок? – мелькнула мысль. – И что она еще про меня знает?»

– К тому же, прошу учесть, – продолжила Алла, – в ту долю, что вношу в наше акционерное общество закрытого типа я, входит предоставление тебе убежища… Ведь за тобой, кажется, кто-то гонится? Или я ошибаюсь?

– Не знаю…

– А у меня появилось ощущение, что гонятся, – усмехнулась Алла.

– А если я откажусь?

– Я высажу тебя здесь же. Сейчас же. Уговаривать не буду.

Кольцов перевел взгляд на свои босые ноги и пробормотал:

– Я согласен. Едем.

– Ну и хорошо, – удовлетворенно проговорила Алла, сняла машину с ручника и направилась на разворот.

***

Агент Оператор получил очередное шифрованное сообщение из штаб-квартиры ЦРУ. В этот раз американские хозяева снова, во второй раз, использовали самый оперативный (но и самый опасный!) способ связи: через Интернет. Оператор вошел в сайт, который никто и никогда не связал бы с американской разведкой (он и зарегистрирован-то был за сингапурской частной картинной галереей). Просмотрел содержание. Затем остановился на одном изображении – картине, выставляемой галереей на продажу. Она представляла собой парафраз известного раннего и реалистического полотна Сальвадора Дали – того самого, где девушка, стоя спиной к зрителям, смотрит в окно. Сингапурская вариация называлась «Ожидание» и представляла собой такую же на вид комнату – только вместо девушки спиной к зрителям, лицом к окну стоял юноша. Красивый, стройный, мускулистый, юноша был абсолютно гол. Картину «Ожидание» (масло, холст 58х125) сингапурская галерея выставляла на продажу за 199 американских долларов, не считая стоимости доставки в любую точку земного шара. Оператор скачал изображение на свой компьютерный диск.

Получив его, Оператор немедленно вышел из сети. Вывел изображение картины на экран. Вставил в свой ноутбук дискету. Затем выделил в правом верхнем углу картины квадрат пять на пять сантиметров и максимально увеличил этот кусок. Фон картины – бессмысленные мазки (в них даже кое-где виднелись волоски от кисточки, прилипшие к полотну) – заполонил теперь весь экран. Оператор запустил с дискеты записанную на ней программу дешифровки. Через несколько секунд программа завершила работу. На экране вспыхнуло сообщение: несколько фраз по-русски.

Сообщение поразило Оператора до глубины души. Он немедленно уничтожил его. Затем стер с компьютерного диска копию картины. Потом достал из дисководов сначала диск, а после – дискету. Выключил ноутбук. Компьютерный диск Оператор положил в коробочку и бросил в верхний ящик стола, где валялось не менее пятидесяти подобных дисков. Встал из-за стола, прошелся в раздумье по комнате. Затем открыл тайник и спрятал в него дискету с дешифрующей программой.

Дискета-дешифратор представляла собой последнюю разработку ученых и технологов из Лэнгли. На вид – дискета как дискета, обычная трехдюймовая, марки TDK Таких в России миллионы. Однако благодаря хитроумному устройству записанной на ней программой мог воспользоваться только один человек – он, Оператор. Перед тем как взять ее в руки, Оператор нажимал большим пальцем на металлический кружок в центре дискеты. Нажатие запускало встроенный микрочип, процессор сравнивал отпечаток большого пальца с тем, что был заложен в его памяти. Если папиллярный рисунок не совпадал (или нажатия пальцем на центр дискеты вовсе не следовало), через двадцать секунд поступала команда на уничтожение. Крошечный кусочек пластита, также вмонтированный в дискету, разносил ее (а заодно и компьютер противника) в мелкую пыль.

Все это Оператору очень доходчиво объяснил в свое время его куратор из американского посольства. Они сидели тогда на лавочке в Gorky Park, и тот, почти без акцента, с неизменным американским чувством скучающего превосходства втолковывал Оператору о высотах, коих достигла «звездно-полосатая» техническая мысль.

Помнится, тогда Оператор тоскливо подумал: «Так-то оно так, дискету с дешифрующей программой, может, и разнесет на кусочки, если она окажется в чужих руках. Но кто мне даст гарантию, что у вас в посольстве, или в Лэнгли, или еще где-нибудь не сидит российский «крот», который сдаст (или уже сдал!) меня со всеми потрохами!» Когда Оператор шел на вербовку, он настаивал, чтобы о его работе на врага знали только его куратор из посольства, директор ЦРУ и президент Соединенных Штатов. Однако он понимал, что такое вряд ли возможно. Наверняка о том, кто он на самом деле, знают и другие люди в Вашингтоне. И кто может за них поручиться! Кто может дать гарантию, что его не сдадут – как Гордиевский сдал американцам всех, каких только знал, советских агентов, а Эймс – американских… Никаких иллюзий по поводу того, что американцы будут, случись что, отстаивать, выкрадывать или обменивать его, у Оператора не было. Не было у него иллюзий и по поводу американских свобод и их хваленого образа жизни. «Российская империя – тюрьма, – вспомнились Оператору строки любимого поэта. – Но за границей – та же кутерьма…»

Однако американцы хоть платили… Что было у него в России? Что ожидало его впереди? Двухкомнатная квартирка, бревенчатая дачка на участке в шесть соток… Печурка, которую надо начинать топить уже в конце августа… Уже в конце августа – заморозки на почве, надо успеть выкопать картошку, а земля тяжелая, глинистая, руки и ногти все грязные от клубней… Да еще если ледяной дождь зарядит…Бр-р-р!… Что за ужасная страна!.. Холодная, громадная, ленивая, пьющая, промозглая!.. О, как бы хотелось Оператору провести жизнь в праздности и тепле – слишком много он в своей жизни работал, слишком часто мерз… Поселиться в южной стране – скажем, в Испании… В рыбацкой деревушке, где дома из белого камня… Жить в маленьком белом доме – на берегу моря, над самым обрывом… Белые ставенки-жалюзи… А внизу, под ногами, бурунится прибой, а из окон далеко-далеко видна синяя гладь… И припекает солнце… А по утрам, не известный никому и никому не интересный, он будет ходить в близлежащее кафе завтракать… И бармен станет называть его по имени и вежливо спрашивать: «Вам как всегда, сеньор?»… И ставить перед ним чашку крепчайшего кофе, и сливки, и рогалик с маслом, вареньем и медом… А он не спеша будет завтракать и лениво пролистывать газету… И зима будет длиться не шесть месяцев в году, как в этой ненавистной Москве. Так, ненадолго задуют шторма, налетят дожди, а потом снова – солнце… А теплыми вечерами он будет ходить в то же кафе смотреть, как отплясывают молодые танцоры фламенко… Ночь теплая, и лавром пахнет, и лимоном…

Как ясно он представлял эту свою жизнь «после»! И ведь это «после» может наступить совсем скоро. Буквально через месяц. Или даже через две недели… Его вывезут отсюда, и у него будет много денег… А значит, будет покой и воля… Он это заслужил… И ради этого он может потерпеть… Все перетерпеть… В конце концов, недолго осталось… Можно вынести и гадкое сознание того, что он, как ни крути, – предатель… И удушливый страх… И высокомерие его куратора Стива… И – необходимость убивать…

Оператор еще раз прокрутил в уме полученную из Лэнгли шифровку. Задание казалось неожиданным, странным и сложным. Пока он не представлял себе, как его можно выполнить. Но выполнить его было необходимо. Ведь они обещали, что оно станет последним. А значит, мечта его жизни – маленький беленький домик на юге – станет реальностью. Только руку протяни!..

То же самое время. Москва. Капитан Петренко

Какая-то чепуха творилась с этим Кольцовым. Настоящая неразбериха. Второй раз он удирал из-под самого петренковского носа.

Капитан откинулся в кресле в своем кабинете-клетушке в подвале КОМКОНа. Посмотрел в потолок и попытался связать события в логическую цепочку.

Связываться они не хотели. Все было странным. Для начала: как и почему Кольцов встретился с хозяином той самой квартиры в Орехове-Борисове, журналистом Полуяновым? Неужели Полуянов не врет и это была действительно случайная встреча? Кольцов выбежал из казино, «голоснул» – а тут как тут журналист проезжает на своей «шестерке»? Ох, не любил Петренко случайных совпадений, не верил он в них… А почему Полуянов с Кольцовым в таком разе отправились к журналисту домой? Ну, скажите: какой нормальный «бомбила» повезет случайного седока к себе на дом (если тот, конечно, не хорошенькая девчонка, напрашивающаяся на любовь)? Может, журналюга – «голубой»? Эту версию, конечно, надо проверить, но на гомика Полуянов явно не походил…

Еще вопрос: Полуянов с Кольцовым полночи сидели у того на кухне, выпивали, закусывали… Стало быть, как это водится у нас, говорили; точнее даже – задушевно говорили… Что Кольцов успел растрепать о себе Полуянову? Сам Полуянов по этому поводу молчал как партизан, и как раз это-то и настораживало. Похоже было – по глазкам его хитреньким, – что журналист что-то скрывает… Допросить бы его как следует – нет, безо всякой «третьей степени устрашения» и физического воздействия, однако взять в оборот психологическими методами… Однако, во-первых, стремно – все ж таки корреспондент, и не какого-нибудь «Краснококшайского рабочего», а всероссийски известных «Молодежных вестей». Он и так, появившись в собственной квартире, начал с наездов: кто они, мол, такие и что они в его жилище делают. Пришлось демонстрировать ему красную книжицу с аббревиатурой «ФСБ» и внятно, но внушительно приводить в чувство: вы, дескать, гражданин Полуянов, укрываете преступника, совершившего, между прочим, убийство, а еще имеете наглость качать права перед представителями органов… Но заниматься с Полуяновым вплотную. Петренко просто не было времени – тем более что тот, судя по всему, знать не знал, ведать не ведал, куда Кольцов исчез… Единственное, что сделал Петренко, – это внедрил в сознание журналиста легенду: Кольцов-де – мошенник высокого полета, гипнотизер и «катала», в данный момент прибыл в столицу на гастроли, но разыскивается он органами не только за свои махинации, но и по поводу жестокого убийства… «И вам еще повезло, гражданин Полуянов, что вы остались после общения с ним целы и невредимы…» К тому же было очевидно: никакой, даже самый жесткий разговор с Полуяновым не помог бы дать Петренко ответ на вопрос: куда исчез бывший летчик?

А в самом деле – куда?

Петренко постарался восстановить последовательность событий – со слов немногочисленных свидетелей. Итак, около тринадцати ноль-ноль в квартире Полуянова наедине с Кольцовым каким-то образом оказалась женщина. Кто она была?.. Знакомая Кольцова?.. Или – Полуянова?.. Или – «девочка по вызову»?.. Полуянов по этому поводу заявлял категорически: никто из его знакомых в его отсутствие приезжать был не должен; Кольцов ни с кем встречаться не собирался и ни с кем о встрече не уславливался… Значит, это случайный человек? Или Кольцов кого-то вызвал?.. Загадки, загадки…

Далее: примерно в час тридцать Кольцов вместе с женщиной спешно покинули жилище журналиста, причем покинули, прямо скажем, нетрадиционным способом: через балкон, соседскую квартиру и соседний подъезд. Далее объект вместе с дамочкой впрыгнули в поджидавшую их машину – и были таковы. Создавалось ощущение, что за Кольцовым с подругой кто-то гнался. Ощущение подкрепляли вещественные доказательства, как-то: высаженная входная дверь в квартире журналиста и разбитое стекло на соседском балконе. А также пять стреляных гильз от пистолета «ТТ», найденных возле подъезда, из которого выскочили беглецы.

Вот эта погоня и была интересней всего. Кто же, черт возьми, гнался за Кольцовым? Кто – и, главное, как – сумел установить местонахождение подозреваемого? Да еще опередив самого Петренко с его, прямо скажем, немалыми возможностями? Или это очередная случайность, вроде (если верить Полуянову) их нечаянной встречи на обочине проспекта Мира? Случайно – к объекту в чужую квартиру пришла женщина, случайно – кто-то взялся преследовать ее и Кольцова… Да-а-а… Петренко, конечно, верил в случайности – но в единичные, а не в переплетение цепи случайностей. Подобное может иметь место только в романах Марининой, но никак не в реальной жизни…

Так что же произошло в квартире Полуянова днем? Пожалуй, это был один из главных вопросов. Как и следующий: кто, почему и зачем штурмовал квартиру журналиста? За кем (или за чем) эти неведомые «кто-то» охотились? А если вдруг допустить, что они преследовали Кольцова? Тогда этот вопрос «кто и зачем?» становился еще более острым. И еще: откуда они, эти люди, узнали, что беглец находился именно там?

Петренко о местонахождении Кольцова сообщил полковник Марголин. И конечно, логичней всего было бы спросить, откуда он узнал об этом, у него самого. Но местный телефон Марголина не отвечал. А может быть, слава богу. Петренко положил трубку, в которой раздавались безнадежно длинные гудки, не без облегчения. Он представил себе, какой поток – нет, шквал ледяного высокомерия прольется на него, когда он жалобно спросит у Козла Винторогого: как вы, мол, установили, где находится объект? И каким тоном Марголин спросит в ответ: «А почему вы интересуетесь? Что, Петренко, опять его упустили?»

Легче всего было бы разузнать обо всем у Савицкого. Милый дядя Володя, конечно, не только рассказал бы все, что знал, но и дал бы совет, как действовать дальше. Однако рабочий телефон полковника тоже молчал. На службе его не было – можно понять: воскресенье. Петренко набрал его сотовый. Может, он на даче? «Абонент не отвечает или временно недоступен. Попробуйте перезвонить позднее». Петренко уже передал Савицкому на пейджер просьбу срочно с ним связаться, однако прошло сорок минут, а от полковника все еще ни слуху ни духу. Капитан снова набрал номер пейджингового оператора и повторил свою просьбу. Подождал семь минут – звонка опять не последовало. Тогда Петренко вздохнул и набрал домашний телефон Савицкого. Как друг семьи полковника и его протеже он имел на это полное право. Трубку взяла жена.

– Здравствуйте, Инга Петровна.

– А-а, Сереженька, – радушно поприветствовала его она. – Какими судьбами? Что не заходишь?

– Да вот, работы много, – промямлил Петренко.

– Работа не волк, в лес не убежит, – парировала тетя Инга. – Давай закругляйся и приезжай к нам. У меня сегодня расстегаи с визигой.

– Звучит заманчиво.

– Вот и приезжай! Чем ты там в своей общаге питаешься? Супчиком пакетным?

Про пакетный суп, между прочим, была чистая правда.

– Да мне бы с Владимиром Евгеньевичем потолковать надо, – ушел от ответа капитан.

– Нет его. И не знаю, когда будет. Звонил пару часов назад – сказал, чтоб к ужину не ждали. Дела службы, говорит. Ну, как вы все обычно в таких случаях оправдываетесь. – Инга Петровна засмеялась.

– Это чистая правда – дел полно, – проговорил Петренко.

– Ой, врунишка, – совсем развеселилась Инга Петровна. – То-то у вас с Владимиром Евгеньевичем дела в разных местах. Хоть бы сговорились, как женам-то врать!.. Ладно-ладно, шучу… Я вам верю… Давайте там, мужички, не перетрудитесь…

Капитан положил трубку. Вздохнул. Судя по всему, ему предстояло выпутываться из ситуации самостоятельно, то есть искать Кольцова.

Тот же день, 20.30. Московская область, в трех километрах от города Киржач. Алла и Кольцов

«Дачка», о которой Вельская сговорилась по телефону с Олей, оказалась двухэтажным особняком белого кирпича, стоявшим посреди огромного участка за трехметровым кирпичным забором.

Ворота угодливо отворил мужчина интеллигентного вида, кажется, даже в пенсне. Одет он был, однако, в овчинную безрукавку и резиновые сапоги. Алла слегка приоткрыла окно джипа и снисходительно бросила:

– Мы будем здесь жить.

– Да-да, – забормотал дядечка, кивая, – Ольга Евгеньевна звонила. Проезжайте, пожалуйста, Алла Валерьевна, вам показать, где гараж?

– Я помню, – сухо ответствовала Алла и закрыла окно.

– Кто это? – полюбопытствовал Кольцов.

– Олькин сторож. Профессор химии. А она ему платит, как академику.

Сторож с зарплатой академика остался стоять у ворот.

Кольцов оглянулся посмотреть на профессора и без труда разглядел в глазах сторожа плохо скрываемое презрение – Кольцову стало как-то неуютно.

Джип с вызывающим писком притормозил у крыльца.

– Выгружайся! – приказала Алла.

Ее резкий голос и безапелляционный тон напомнили Ивану о жене: Марина тоже обожала командовать. И этот профессор-химик в роли сторожа Марине бы очень понравился. И двухэтажный особняк, скрытый за вызывающе высоким кирпичным забором…

Алла провела Ивана в комнату, площадью никак не менее метров тридцати, с дубовым паркетом и стенами, обшитыми деревянными панелями, двумя огромными окнами, задрапированными гобеленами. Кольцов с некоторой робостью вступил в свое новое жилище и поинтересовался:

– Здесь живут ваши друзья?

Алла снисходительно пояснила:

– Живут они в Москве, на Кутузовском. А сюда иногда приезжают на выходные.

В ее тоне словно читалось: «Слушайся меня, и ты будешь жить не хуже».

Алла открыла громадный зеркальный шкаф, подозвала Ивана жестом:

– Иди сюда, покопайся. Тебе надо переодеться.

Кольцов подошел к шкафу. На плотных рядах плечиков в несколько слоев висели рубашки, брюки, женские кофточки и мужские свитера… Запах духов смешивался с нафталиновым духом. Алла стояла рядом и не сводила с Кольцова глаз. Он выбрал рубашку в крупную голубую клетку и синие джинсы.

– Носки – в боковом ящике, – махнула рукой Вельская.

Иван бросил одежду на огромную кровать и выразительно посмотрел на Аллу, но та, казалось, не собиралась выходить из комнаты. Он буркнул:

– Мне надо переодеться.

Она многозначительно повела носом и сообщила:

– Душ – вон за той дверью. Загляни и туда. Только поторопись.

И вышла из комнаты, на ходу повиливая бедрами и постукивая каблуками.

Оказавшись наконец в одиночестве, Иван устало откинулся на безразмерную кровать. Ему показалось, что, когда Вельская вышла, в комнате стало как-то спокойнее. А пока она стояла рядом с ним, воздух был пропитан тревогой.

И эта женщина предлагает ему – как она сказала – венчурное предприятие?.. Он будет акционером пополам с ней… Но пока Алла что-то не похожа на партнера. Она держит себя с ним как начальница. Как хозяйка – хозяйка положения его, Ивана, его судьбы и жизни. Она предлагает ему Монте-Карло, Лондон, Атлантик-Сити и кучу зеленых долларов… Предлагает свою поддержку и абсолютно легальные деньги. Ведь никому же не запрещено выигрывать. Только отчего-то его совсем не прельщает эта радужная картина.

Иван прошел в ванную. Она сверкала мрамором и зеркалами. На полке у огромного трюмо теснились тысячи, показалось Ивану, флаконов и пузыречков с иноземными этикетками. «А ведь это у людей всего лишь дача, – против воли мелькнуло у Ивана в голове. – Люди сюда просто наезжают время от времени. Как же они тогда живут в городе?» Иван поискал глазами колонку – ничего похожего. Неужели здесь централизованное водоснабжение? Он осторожно открыл кран – тот хрюкнул и выплюнул порцию рыжеватой воды. Поплевался еще, натужно погудел, и полилась чистая тугая струя. Кольцов с наслаждением подставил под нее ладони. Потом заткнул сливное отверстие в ванне: плевать он хотел на Аллины поторапливания. Он нашел на полке морскую соль и пустил горячую воду.

Впервые за сутки рассмотрел себя в зеркале и остался весьма недоволен. На подбородке и щеках вылезла щетина, глаза – покрасневшие и тревожные. Ничего не скажешь – настоящий пайщик преуспевающего предприятия! Иван предпринял дальнейшие розыски и обнаружил в ванной комнате нераспечатанный бритвенный станок, упаковку хороших лезвий и пену для бритья. Лицо-то он приведет в порядок, а вот глаза… глаза…

Внутренний голос внезапно подсказал:

«Глаза у тебя такими и останутся».

– Почему? – требовательно поинтересовался Иван.

Ему почудился ехидный смешок:

«Потому что начальник у тебя – баба».

Иван закончил бритье и погрузился в ванну. Внутренний голос был абсолютно прав: с таким «партнером», как резкая и уверенная в себе Алла, ему будет очень непросто. Но есть ли у него иной выход?

***

Алла ждала его в гостиной. Сидя в глубоком кресле, курила, пуская дым в инкрустированный потолок. Каблуки ее босоножек утопали в пушистом ковре. Она удовлетворенно оглядела Ивана:

– Ну вот, теперь стал похож на человека. Слава богу, что побриться догадался!

Кольцов внезапно вспылил:

– Послушайте, Алла… – он запнулся.

– Можешь без отчества, – снисходительно разрешила она.

– Так вот, я попросил бы оставить при себе ваши комментарии!

– Как скажете, Иван Петрович, – с ехидной кротостью промолвила она.

Да, эту даму так просто не прошибешь.

Он опустился в соседнее кресло.

Алла продолжала бесцеремонно его рассматривать. Он постарался выдержать ее немигающий взгляд. Наконец она отвела глаза. Загасила сигарету и протянула:

– И откуда ты такой взялся?..

Он нахмурился. Она тут же поправилась:

– Откуда вы такой взялись… В казино – первый раз?

Иван не ответил. Алла сказала за него:

– Видно, что первый. Откуда это у вас?

Иван решил, еще лежа в ванне, что ни словом не обмолвится о своем странном прошлом, только легальные сведения – бывший летчик, ныне таксист – пожалуйста. Но ничего из того, что он рассказывал вчера вечером журналисту Полуянову. Он не может себе позволить быть откровенным. Особенно – с ней.

Поэтому Иван изложил Алле облегченную версию: несколько лет назад он неудачно прыгнул с парашютом. Сильно побился. Мыкался по госпиталям, мучился головными болями. Врачи не скрывали, что прогноз на будущее сомнительный. Ждали «периода отдаленных последствий», пичкали бесконечными таблетками и уколами. Он просился домой: от лечения толку не было. Его не отпускали. Говорили, что еще немного его понаблюдают…

– Какой был диагноз? – спросила Алла. Иван без запинки ответил:

– Перелом основания черепа. Сотрясение и травма.

Далее, продолжал он, кантуясь по бесконечным больницам, Иван начал замечать: ему стало необыкновенно везти в карты. Всех соседей по палате в «дурака» и в «козла» обыгрывал – а что еще делать, как не в карты резаться скучными больничными вечерами? Врачи с ним пробовали играть, своих друзей приводили – и все проигрывали… Нет, денег он с этого никаких не имел. Играл на интерес, от скуки…

Головные боли постепенно сходили на нет. Отдаленных последствий – обмороков и припадков – тоже не последовало. Наконец его выписали. Но из армии комиссовали, несмотря на диагноз «практически здоров». Он пытался бороться за то, чтобы остаться в своей летной части, но чиновники упорно стояли на своем: никому не был нужен летчик с такой историей болезни, и на здоровых-то керосина не хватает.

И Иван наконец отступился. Оформил пенсию, стал подрабатывать извозом. В карты играть уже было некогда – и не с кем.

– А жена? – требовательно спросила Алла.

Кольцов помрачнел:

– Жена карты никогда не любила… Да и нет у меня теперь жены.

– Где же она? – Алла хотела знать все.

«Ее право знать», – подумал Кольцов о своей бизнес-партнерше и ответил коротко, сухо:

– Погибла. Несчастный случай.

– Дети?

– Нет.

– Хо-ро-шо, – по слогам произнесла она и взяла с журнального столика нераспечатанную колоду карт.

Лицо Ивана исказилось – ну зачем они все одно и то же?! Сначала – журналист Полуянов. Теперь – эта Алла… У него вырвалось:

– Угадывать карты не стану!

И тут же спохватился, что сказал лишнее зря. Вельская впилась в него своими острыми глазами:

– Ты это тоже умеешь?!

Он замялся. Алла мгновенно взяла тайм-аут:

– Хорошо, не хочешь – не будешь отгадывать. Только не волнуйся. Мыс тобой в «дурачка» сыграем.

Она опять перешла с ним на «ты», но у Ивана уже не было сил сопротивляться.

Алла раздала карты. Ее острые ногти цокали по полированной глади журнального столика. Карты ложились ровненько – одна к одной. Иван не удержался, сказал:

– Красиво у вас получается.

Она усмехнулась:

– В казино и не такому научат.

Кольцов слегка заробел. Вдруг он сейчас оскандалится? В больницах-то играл с такими же, как он сам, любителями. Один раз только завотделением выставил против него шулера мелкого пошиба. Вся палата потешалась, когда Иван громогласно объявлял: «В правом рукаве – туз червей! Настоящий туз – в отбое, был десять карт назад». Шулер тогда с позором ретировался, а медсестричка Милочка, наблюдавшая за игрой, с тех пор стала очень выразительно посматривать на Кольцова… Но то был мелкий ростовский катала, с каплей под носом и немытыми волосами. А тут против него – Алла. Директор казино. Иван теперь окончательно уверился в том, что она – настоящая хозяйка: и казино, и жизни. У Аллы были все повадки настоящей хозяйки.

Вельская изящным жестом открыла козырь – червовую даму – и ловким движением расположила карты в правой руке, заявив:

– Хожу я.

Иван посмотрел в ее спокойные самоуверенные глаза. Взял себя в руки, поинтересовался:

– По вашим правилам, кто ходит первым?

А сам подумал: может, в Москве в «дурака» как-то по-особому играют? Алла удивилась:

– Как – кто? У кого козырная шестерка, тот и ходит. Правил не знаешь?

Иван резким движением оттолкнул свои карты:

– Козырная шестерка лежит в колоде.

Он вскочил. Опять накатила головная боль. В глазах все поплыло, Алла стала превращаться в черное расплывчатое пятно. Сквозь забытье, в которое он уже почти провалился, донесся голос Вельской:

– Быстро! Сколько карт до шестерки?

Иван зажмурился. Его обволакивало удушливое черное облако. Дом горит, что ли? Он прошептал:

– Валет бубновый… Король пик… и потом – две шестерки. Одна из них – козырная.

Потеряв равновесие, он опустился на пушистый ковер.

И последнее, что увидел, было склонившееся над ним взволнованное лицо Аллы.


Глава 14
Слишком много женщин

Тот же вечер – 15 августа, воскресенье. Москва. Лена Барышева

Ромик с отвращением расстегнул верхнюю пуговицу парадной рубашки. Не любит он эти крахмальные заморочки! Украдкой покосился на Лену – та явно была занята своими мыслями – и расстегнул еще пару пуговиц.

Роман и Лена вышли из «Метрополя». Таксисты – о, как они надоели! – сделали на них стойку. Хорошо хоть, не сильно приставали. Метропольские «бомбилы» – элита, у них особый нюх на состоятельную публику. А Лена с Романом – московская училка и школьник – для них большого интереса не представляли. Поэтому брат с сестрой быстро миновали кордон водил, покручивающих на пальце ключи, и не спеша направились в сторону метро «Театральная».

Роман украдкой посматривал на сестру – она совсем онемела, что ли? Лена шла, сосредоточенно задумавшись, и не обращала внимания ни на Романа, ни на свежий летний вечер, ни на нарядные витрины. Ну и ладно, пусть помолчит, все обдумает. Ромик тоже предался своим мыслям. Точнее, одной мысли – Клавка-то, Клаудиа… Ее постер некоторое время висел у него над кроватью (лишь недавно его сменила фотка знаменитого роллера-«агрессивщика» Арло Айзенберга). И вот она, девушка его мечты, наклонилась… и!.. его!.. поцеловала! Одно обидно: ведь никто не поверит, никто. Скажут: гонишь, Ромка, свистишь, Бар!

От поцелуя Клаудии мысли перескочили на слова мага. Неужели тот действительно знает? Знает, где можно найти Ленкиного Ивана?

Но стоп, стоп – ведь ее милый, кажется, прибыл откуда-то из-под Ростова. Что ему делать в подмосковном городке? Прятаться? В записке, которую тот оставил Лене, был явный намек на то, что Ивану нужно от чего-то спасаться. Или от кого-то. Но кто же прячется в глухой провинции, где любой новый человек на виду? Роман еще бы поверил, если б маг сказал, что Иван скрывается где-то в Москве. Или в Лондоне. Или в Екатеринбурге. В любом большом городе. Так, может, это все чушь? Милая копперфильдовская шутка? Фокусник просто назвал от балды первое пришедшее в голову место, чтобы чем-то занять Ленкино время и ее мозги. А сестра-то фокуснику, похоже, и поверила – вон какая задумчивая идет…

У Большого театра было шумно и празднично. Шелестел фонтан, бородатый дядечка пиликал на губной гармошке. Тусовалась группка явно приезжих подростков – в Москве узкие джинсы уже сто лет не носят! Приезжие пацаны фотографировали своих девчонок на парапете фонтана, а гомики, засевшие на лавочке, поедали глазами их обтянутые штанишками попки. Роман терпеть не мог «голубых». Он перехватил парочку плотоядных взглядов, направленных в его сторону, и, чертыхнувшись про себя, застегнул рубашку. Лена, выйдя наконец из состояния меланхолии, предложила брату:

– Посидим?

Роман фыркнул:

– Тоже мне, нашла место.

– Чем тебе не нравится?

Роман показал глазами на лавочку, где примостились женоподобные создания. Лена бросила любопытный взгляд в их сторону, обняла Романа за плечи, притянула его к себе, сказала громко:

– Ты мой красавчик…

Брату оставалось только подыграть. Он по-хозяйски похлопал Лену пониже спины – она сделала страшные глаза – и усадил ее на лавочку.

Роман с удовольствием отметил: сестра почти избавилась от своего отрешенного взгляда. Ее глаза светились озорством. Лена осмотрелась и спросила:

– Пиво тут продают?

Роман закатил глаза:

– Ну ты даешь, мать… Ты же водку только что пила.

– И что?

– Да ничего. Кто же градус понижает? Будешь потом анальгин глушить.

– Ты-то откуда знаешь про градус? – подозрительно глядя, поинтересовалась она.

– Так… общее развитие, – туманно ответил Роман.

Но на сестру вечер в компании с Копперфильдом подействовал явно не лучшим образом. Хотя Лена и оставила мысль о пиве, ее все равно тянуло на подвиги. Она вытащила из кошелька пятьдесят рублей.

– Ромик, будь другом…

Брат сразу понял, в чем дело. Он взял деньги и презрительно поинтересовался:

– Зубочисток твоих купить?

Зубочистками Роман именовал сигареты «Вог», которыми изредка баловалась Лена. Брат не одобрял ее увлечения – сам он никогда не курил и даже не пробовал. «Агрессивщику» без дыхалки – никуда, а от сигарет быстро начнешь пыхтеть, как паровоз из прошлого века. Но сестра принадлежала к другому поколению – ее подружки все иногда покуривали. Ладно, пусть уж побалуется… После такого вечера… Роман купил в ближайшей палатке пачку сигарет с зажигалкой и принес покупки сестре.

– Травись на здоровье!

– Добрый ты у меня, – заметила Лена, неумело щелкая зажигалкой.

– Дай помогу. – Роман спрятал пламя от зажигалки в домике из ладоней, и Лена наконец прикурила. Тут же закашлялась – отвыкла. Весь отпуск обходилась без сигарет.

– Только продукт переводишь, – заметил Роман, когда она неумело выпустила дым через нос.

– Фу-ты, зануда какой, – фыркнула Лена. И тут же перешла в наступление: – Ты по спецкурсу что получил?

– Ну, «четыре»… – протянул Роман.

Странно у Ленки голова работает. При чем тут его спецкурс по автоделу? Ромик промучился с ним весь десятый класс и итоговый экзамен еле сдал… Не было у него склонности к устройству карбюраторов и бензонасосов. Вот ролики разобрать – это другое дело. Он и на четверку вытянул только благодаря Тошке, царю и богу в автотехнике, который успел помочь другу.

– Машину завести сумеешь? – продолжала допрос Лена.

– Какую машину? Угонять, что ли, будем?

– Вот ты тупыч! Зачем угонять? Максовскую возьмем.

– Так он тебе и дал.

– Так я у него и спросила. Ключ от гаража у меня есть.

– А техпаспорт?

– Темный ты, Ромик, – снисходительно сказала сестра. – На машину выдают два документа: ПТС и свидетельство о регистрации. Свидетельство Макс с собой таскает, а ПТС у нас в секретере лежит. А гаишнику все равно, с каким ты документом едешь.

Сестра метким броском отправила окурок прямо в урну.

– Баскетболистка, – ехидно похвалил Роман. – Майкл Джордан.

Лена продолжала:

– Так, значит, ключи у нас есть. Техпаспорт тоже. Доверенность – сами состряпаем. Одна проблема…

– Водить ты не умеешь, – закончил Роман. Лена неуверенно сказала:

– Ну, права-то у меня есть…

– Ага, есть… На пятый раз ты гаишникам просто надоела, они и сжалились. Сама убьешься и машину разобьешь! А кстати – куда это ты собралась ехать?

Лена удивилась:

– Как куда? Поеду, куда Копперфильд сказал.

– Ну, приедешь ты в город. И что дальше? – требовательно спросил Роман.

– Ну, пройдусь по улицам, – неуверенно сказала сестра.

– Долго тебе ходить придется… Соскучишься.

Она задумалась. Спросила:

– А ты что предлагаешь?

– Да наплевать и забыть. И вообще, зря мы это с Копперфильдом затеяли. Чудес давно уже на свете не бывает.

Но сестру разве переспоришь?.. Иногда Лена демонстрировала просто верх осторожности. Но только не сейчас. Только не тогда, когда сам великий маг сказал, где искать ее ненаглядного Ивана. Поэтому она беспечно сказала:

– Ну и ладно. Зато проветрюсь. Новые места посмотрю. Делать-то все равно нечего.

Той же ночью. Иван Кольцов

…Иван пришел в себя. Он лежал на кровати. Шелковые простыни скользко обволакивали тело. В изголовье примостился неяркий ночник. Алла в черном шелковом халате, с голыми ногами и в домашних тапочках держала на коленях нераскрытый, в яркой обложке роман. Но глаза были прикованы к Ивану.

– Сколько времени? – слабым шепотом спросил Кольцов.

– Два часа ночи, – без запинки ответила Алла. Похоже, часы были у нее в голове. Или же она просто тщательно следила за временем.

Вельская покинула свой пост в головах постели, пересела на край кровати и, взяв его руку в свою, спросила:

– Ты в порядке?

«Как в боевиках, – подумалось Ивану. – Герой падает в пропасть, а ему сверху кричат: «Ты в порядке?»

Он ничего не ответил. Было муторно; идеальное тело женщины, затянутое в идеально скроенный халат, раздражало. Он прикрыл глаза.

Вельская настойчиво потеребила его за руку, неподвижно лежавшую поверх простыни:

– Иван, проснись…

Он неохотно откликнулся:

– Я не сплю…

Хоть бы она, наконец, вышла из комнаты и оставила его одного!

Алла придвинулась поближе.

«Сейчас хвалить начнет», – подумалось Ивану. И точно.

Возбужденно, с восторженным придыханием Алла сказала:

– Иван! Ты был великолепен! Представляешь хоть отдаленно, что нас с тобой ждет впереди?

Он тут же ответил:

– Не знаю, что ожидает тебя… А я сдохну, как собака, в первом же казино.

Похоже, он угадал ее мысли, потому что Алла сразу сбавила тон:

– Тебе и в самом деле было нехорошо? Но как именно – нехорошо?

Он честно признался:

– Помню, что видел карты. Болела голова. Было душно. И потом – ничего.

Алла неуверенно предположила:

– Может быть, привыкнешь…

Иван про себя вздохнул: «Это все, что ее интересует. Главное – чтобы я привык. И – неважно как, неважно какой ценой – угадывай ей карты, и все тут».

Он вяло ответил:

– Наверно, привыкну.

А в голове стучало: «Только бы она ушла!»

Но Алла не собиралась этого делать. Она подтянула ноги – и неожиданно оказалась рядом с ним, на кровати. Стала примащиваться на его плече. Провела рукой по Ивановой щеке.

«Задабривает», – мелькнуло в голове Кольцова. Алла его задабривает! Чтобы понять это, никаких сверхспособностей не нужно. Нет необходимости читать ее мысли. И так видно, что она на все готова ради того, чтобы Иван, как дойная корова, исправно поставлял ей молоко – добывал деньги. Много, много денег. И за это он может делать с ней все, что захочет. Захочет – ударит. Захочет – может откинуть простыню и приказать: бери в рот… Может. Все может. Она безропотно вынесет все унижения и будет терпеть их до тех пор, пока он будет ей нужен. Но ведь его способности могут отказать в любой момент. И тогда она его бросит. Бросит без всякого сожаления, как использованный презерватив.

Перспективненький расклад получается… Кольцов с трудом подавил желание высказать все, что он думает, ей в лицо. Подавил невыносимое желание встать с постели, навсегда уйти и никогда больше не видеть ни Аллу Вельскую, ни роскошный этот особняк со сторожем-профессором.

Но внутренний голос – а Кольцов в последнее время все чаще слышал свой внутренний голос – проговорил: «Эй, парень… Будь похитрей… Сейчас – ночь. У тебя – ни документов, ни машины, ни более-менее разумного плана действий… Может, у тебя уже и денег нет. Вдруг Алла покопалась в твоих карманах и забрала обратно те доллары, на которые ты подсадил ее казино?!»

Иван осторожно сбросил ее руку, которая принялась путешествовать по его груди, сказал вполголоса:

– Извини, не до того… Устал…

Ее такую – властную, хищную – совсем не хотелось. Хотелось просто спокойно полежать на чистых простынях, послушать шепот ночного ветра. Побыть в одиночестве. Никуда не спешить и ни от кого не убегать.

Вельская с разочарованной миной на лице встала с постели. «Пожалуй, она и без всякой задней мысли мне дала бы», – подумалось Ивану. Видно было, что Алла до глубины души поражена его поведением. Преклоняясь перед его способностями, она была бы счастлива отдать ему себя, отдать – уникуму. Герою. Отдать хотя бы на одну эту ночь.

Последняя мысль приятно согрела душу: жена никогда не хотела его или делала вид, что не хотела. Почти никогда.

Алла послушно встала и, не говоря ни слова, направилась к выходу из комнаты. Послушание в ее исполнении выглядело нонсенсом. На пороге она остановилась:

– Я сейчас принесу фотоаппарат. Сделаю пару снимков. Причешись. На загранпаспорт все-таки. А завтра с утра поеду в Москву делать тебе документы.

Иван слабо улыбнулся:

– Ты всерьез полагаешь, что сможешь?

Она сбросила маску покорности и назидательно сказала:

– Видишь ли… Если я захочу – я смогу все.

16 августа. 6.30 утра. Москва, штаб-квартира КОМКОНа. Капитан Петренко

Капитан в общагу не поехал: втиснул раскладушку между столом и стеной в своем кабинетике и улегся. Он надеялся, что в скором времени даст о себе знать Савицкий, однако вплоть до нуля тридцати, когда Петренко объявил самому себе отбой, полковник так и не звонил, не появился и не отвечал на звонки.

Вчера в двадцать один тридцать на службу, в подземелье Комиссии, вернулся Василий Буслаев. Он провел день в полуяновском доме и около него. Разыскивал свидетелей удивительного происшествия и беседовал с ними. Он доложил Петренко результаты своих изысканий. Капитан слушал, делал пометки, затем вдруг спросил:

– Вася, а где этот Полуянов подобрал нашего героя?

– На проспекте Мира, сто восемнадцать.

– Что там рядом?

– Не могу знать.

– А я – могу. Там, Вася, рядом казино «Византия».

– Получается, объект играл в азартные игры?

– А почему бы нет?..

– Офицер-пенсионер из окраинного городка? – весьма скептически спросил Вася. – В игорном доме? – Борец за чистоту русского языка Буслаев величал казино не иначе как игорным домом.

– А почему нет? Знаешь что, Вася, давай-ка чеши в казино.

Буслаев скривился и выразительно посмотрел на часы.

– Нормально-нормально, – подбодрил его Петренко. – Там как раз самая игра. Поспрашай администрацию. Может, видели объекта? Может, они регистрируют играющих? Кое в каких казино это принято…

– У меня нет вечернего костюма… – вяло попытался отбиться Василий. – Этого, как его… – отчаянный русофил Вася задумался, тщетно пытаясь найти исконно русский эквивалент слову «смокинг».

Петренко усмехнулся, заметив его филологические затруднения:

– «Но панталоны, фрак, жилет – всех этих слов на русском нет…»

– Чего-чего?

– Ничего! Пушкина цитирую. Мог бы когда-нибудь и «Онегина» почитать, борец за чистоту языка!

– Я болел, когда мы проходили…

– Короче! В казино – марш-марш! Давай-давай, ноги в руки, не рассиживайся…

В двадцать три двадцать лейтенант, тяжко вздыхая, убыл.

А Петренко еще час анализировал и группировал информацию, сообщенную Буслаевым.

Теперь, утром следующего дня, они, эти данные, записанные в сжатом виде, лежали на петренковском столе. Первое, что сделал капитан после того, как открыл глаза, – бросился к ним, чтобы на свежую голову попытаться разобраться в происшедшем.

На одной странице рабочего блокнота было записано:

1. «Похитители»

Имелись в виду те, кто преследовал экс-летчика и от которых он удирал через лоджию и чужой подъезд. О них информация была самой скупой.

Два (или три?) человека.

Возраст – двадцать пять – тридцать.

Рост – выше среднего.

Крепкие физически.

Особые приметы – никаких.

Вооружение – пистолеты «ТТ».

Стреляные гильзы, найденные у подъезда, были отправлены вчера с нарочным в экспертно-криминалистический центр. Эксперты должны дать заключение: «светилось» ли раньше где-либо оружие, примененное «похитителями». Однако Петренко был отчего-то уверен, что пистолеты «чистые».

Одежда – ничего запоминающегося, абсолютно стандартная.

Машина?..

Неясно, были ли эти люди на автомобиле, и если были, то на каком. Скорее всего машина имелась – не на автобусе же они приехали, с пистолетами-то за пазухой! Но никто из свидетелей никакого авто не заметил.

Да, с «похитителями» было сложнее всего: почти никаких зацепок.

И Петренко почувствовал, что здесь, возможно, действовали коллеги. Или бывшие коллеги. Во всяком случае, от этих ребят за версту несло спецслужбами.

И это было поганей всего.

Так погано, что Петренко даже додумывать до конца боялся: что это за люди и откуда.

Но стоп: ежели они из спецслужб, то почему так топорно сработали? Почему дали беглецам уйти?

Непонятка какая-то… Ладно… Додумаем потом… Капитан перевернул листок спецблокнота. Следующий лист он озаглавил

ПИКОВАЯ ДАМА.

Здесь Петренко поместил информацию о женщине, которая, судя по показаниям, бежала из квартиры журналиста Полуянова вместе с Кольцовым. Итак:

Возраст – тридцать – тридцать пять лет.

Рост – ниже среднего.

Волосы – черные (кажется, крашеные).

Одета во все черное.

Да… Весьма исчерпывающе… Под такие приметы подпадали тысяч сто жительниц Москвы и области!

Однако в записях Петренко имелось и еще кое-что:

Женщина уехала с Кольцовым на иномарке.

Иномарка – «что-то вроде джипа, но маленького».

Номер, конечно, никто из свидетелей не запомнил, но именно о «маленьком джипе», на котором скрылись объекты, говорили, независимо друг от друга, трое очевидцев.

Цвет машины?

Двое свидетелей показывали, что желтый. Один утверждал, что бежевый.

Желтый или бежевый джип… Нехарактерный окрас для внедорожников… Они обычно черные, как катафалки… К тому же свидетели утверждают, что подозреваемые скрылись не просто на джипе, а на маленьком джипе… Маленький желтый джип… Очень подходящая машина для женщины… Вряд ли мужик – если он в здравом уме и не гомик – станет разъезжать по Москве на желтом (или даже бежевом) маленьком автомобильчике…

А какие модели подпадают под определение «маленький джип»? Ну, прежде всего, конечно, «Рэйнджлер». Затем – «Спортэйдж» компании «Киа». И еще «японец»… Как его… Да, «Сузуки-самурай»… И еще маленький джип в версии китайского «Сан-Йонга»… Ну, такие в Москве совсем редкость…

А может, свидетели все напутали и «маленьким джипом» обозвали какой-нибудь «Линкольн» типа «Рэнджровера»? Вот для него желтый цвет – цвет пустынь и ралли «Кэмел-трофи» – вполне естествен… Скрепя сердце капитан добавил в свой список еще и «Рэнджровер»…

В любом случае женщина, одетая в черное, управляющая джипом (маленьким джипом?) нехарактерного желтого (бежевого?) цвета, – это зацепка. Это хорошая, полноценная зацепка.

Петренко включил свой ноутбук. Набрал один за другим несколько паролей и вошел в базу данных ГИБДД.

То же самое время. 16 августа, 7.30 утра. Москва. Лена Барышева

– Только Макс мог купить такую раздолбайку! – в сердцах сказал Роман, в очередной раз тщетно поворачивая ключом в замке зажигания. Двигатель крутанулся – но искры по-прежнему не было. Лена стояла рядом, засунув руки в карманчики своих шорт, и внимательно наблюдала за мучениями младшего брата.

Роман вышел из салона и склонился над открытым капотом. Еще раз подправил провода на свечах, перещупал все предохранители и зачем-то потрогал бачок со стеклоомывающей жидкостью.

– Наверно, аккумулятор сел, – важно сказала Лена.

Роман презрительно фыркнул:

– Сел, ха! За чайника меня держишь? Ты, между прочим, вчера пришла и расколбасилась. Храп подняла на всю квартиру. А я в гараж потащился. Всю ночь аккумулятор заряжал, – он махнул в сторону зарядного устройства.

– Ой, тогда извини, – искренне смутилась Лена. И предложила: – Может, я попробую завести?

Роман не ответил – какая разница, кто будет мучить машину?

Лена села за руль, ласково погладила рулевую колонку, прошептала:

– Давай, девочка, не подведи меня!

Роман презрительно хмыкнул:

– Какая она тебе девочка? Карга старая, раздолбайка…

Лена сердито махнула на него рукой: не говори, мол, под руку! – и вдруг выскочила из-за руля:

– Ромик, я вспомнила! У Макса же секретка стоит! Он мне хвастался! Говорил, что сам изобрел противоугонку! Давай открывай багажник.

В багажнике они без труда отыскали рычажок, скрытый за запасным колесом. Лена с торжествующим кличем перевела его в верхнее положение и приказала Роману:

– Теперь заводи!

Брат повернул ключ. «Девятка» охнула, чавкнула и – завелась. Лена тут же выставила Романа из-за руля и провозгласила:

– Сейчас я буду выезжать из гаража!

– Ну-ну, попробуй, – скептически прокомментировал Роман.

Лена бодро включила первую передачу, дала газу… и машина тут же заглохла. Не смутившись, она заявила:

– Попробуем еще…

В итоге выехать ей удалось только с третьего раза. Они с Романом немного покатались на безопасной внутригаражной территории. Через полчаса Лена научилась не глохнуть при торможении, а через сорок минут – вполне прилично разворачиваться. Роман перестал закатывать глаза во время ее маневров и сказал с некоторым даже уважением:

– Ничего, ничего… Потянет. При одном условии.

– При каком же?

– Я поеду с тобой.

– Ну вот еще! – Похоже, Лена уже начала жалеть, что слишком втянула младшего брата в свои личные дела.

Но Роман заявил не без коварства:

– А если ты по дороге колесо проколешь, кто менять будет? А если в кювет усвистишь?

– Типун тебе на язык, – замахала на него Лена.

– Да не бойся! – фамильярно успокоил ее Роман. – Если вы прямо в дороге решите, ну, это самое… отпраздновать встречу… – я пойду в лесу погуляю.

Лена покраснела:

– Рома. Сейчас же прекрати!

– Да ладно, я пошутил. – И добавил жалобным тоном: – Ну возьми меня с собой… Мне же интересно… И потом – уверяю тебя, Копперфильд от балды ляпнул. Нет там Ивана. А вдвоем нам веселей будет. Хоть проветримся.

– А я говорю, что он там, – упрямо сказала сестра. И добавила совсем уж какую-то чушь: – Мне вещий сон приснился.

Роман закатил глаза:

– Божечки мои! И такие люди – мистические, суеверные, насквозь пропитанные идеалистическим мировоззрением – еще учат нас, несчастных школяров!

Но он видел – Лена готова сдаться и взять его с собой.

Она и сдалась, однако предупредила грозно:

– Только сиди молча. В смысле – без комментариев. А то высажу.

Рома безропотно согласился молчать как рыба. Они заперли бокс и триумфально выехали из ворот гаражного кооператива. Ленивые сторожа не обратили ни малейшего внимания на то, что у «девятки» Макса из сорокового бокса сменился хозяин. При выезде на главную дорогу Лена включила поворотник – и повернула вполне успешно. Как только она заняла место в самом спокойном среднем ряду, Роман принялся безудержно хохотать.

– Что еще такое? – сердито спросила Лена, не отрывая взгляда от дороги.

– Я только что Макса видел! – отчитался Роман. – Он как раз к гаражам подходил, когда мы выезжали… Ты-то ничего, кроме дороги, не замечаешь, а я его засек… Знаешь, какая у него была рожа!

То же самое время. Подмосковье. Алла

Алла чертыхнулась и повернула зеркало заднего вида так, чтобы даже часть лица в него не попадала. Ей совсем не хотелось видеть свое отражение. Ритуал такой был заведен – когда она высыпалась и выглядела свежо и молодо, зеркало поворачивалось, чтобы можно было изредка поглядывать на себя и радоваться. Но сегодня оттуда на нее глядела сама правда – уставшая женщина на полный сороковник. Еще бы, после почти бессонной ночи!..

Высыпаться в последнее время удавалось все реже и реже. А в ее возрасте недосып мгновенно отражался на внешности. Обидно! Юным свистушкам даже идет романтическая бледность и легкие тени под глазами. А если после тридцати поспишь меньше семи часов – пиши пропало. Лицо становится сероватым, сразу проступают морщинки и неровности. Косметика же – вопреки своему назначению – проблему только усугубляет. Подчеркивает то, что хотелось бы скрыть.

Алла решила не мучиться с тональным кремом и пудрой – все равно лучше не будет. Подвела глаза, тронула тушью ресницы, нарисовала чувственные губы – слава богу, хоть на них недосып не отражается…

Встав сегодня в шесть утра, она первым делом прокралась в комнату Ивана. Тот спал. Тихонько постанывал. Простыни были сбиты, по его лицу бродили хмурые тени. «Слабачок, – отстраненно подумала Алла. – Только бы не сдулся раньше времени».

Правда, ей много времени и не понадобится. Сначала она думала, что их с Иваном «венчурное предприятие» будет действовать осторожно, не привлекая внимания. Хотела брать не количеством, а числом: подсаживать европейские казино на небольшие суммы и тихо сматываться. Но после вчерашнего вечера переменила решение: лучше одна большая игра, чем много маленьких. Много Иван не выдержит. Еще помрет, выиграв какую-нибудь вшивую сотню штук долларов. Не стоит овчинка выделки. Придется им действовать одним ударом. Брать какое-то одно богатое и респектабельное казино. Любить – так короля. Выигрывать – так сразу миллион. Или даже лучше несколько миллионов. Но после этого им надо срочно убираться из страны. А в России такой номер вообще не пройдет ни под каким видом. Найдут и замочат без малейших колебаний.

Ее сбережения на сегодняшний день составляют тридцать семь тысяч долларов. Им нужно три заграничных паспорта. Два Ивану – на две разные фамилии. И один – ей. Вацек берет по семь косых за ксиву. Дорого, конечно, зато беспроблемно. На настоящих бланках, с «родными» печатями. Вацек, в отличие от множества своих коллег, гарантию дает, что погранцы не тормознут. Ей, конечно, тоже не помешал бы второй паспорт – левый, на чужое имя. Но тогда денег почти совсем не останется. С чем игру-то начинать? Так что придется улетать по собственному документу, по настоящему.

Алла позвонила Вацеку рано утром, в половине седьмого – нечего дрыхнуть, работать надо. Потом разбудила сторожа-профессора. Сунула тому сто баксов и выдала строгие указания. Сказала между прочим, что хозяева им недовольны. Без пятнадцати семь она уже выехала с участка. Сторож поспешно закрыл за ней ворота и поплелся в свой домик. Алла доехала до конца улицы, свернула на параллельную и вернулась обратно к дому. Машину оставила метрах в ста, прошлась пешком. Тишина. Улица спит. Соседей не видно. Только в доме напротив пожилая тетенька в обтягивающих лосинах поливает клумбу с астрами. Алла решительно подошла к ее калитке и надавила на звонок. Предусмотрительность еще никому не мешала.

То же самое время. Иван

Ему снился дикий пляж в Абрикосове. Ослепительное море. Скользкие валуны – по ним балансировали курортники, заходя в воду. Народ. Много, много людей, которые заполонили весь пляж. Толпа окружала Ивана, подкатывалась все ближе и ближе. Он чувствовал себя беззащитным на своем махровом полотенце. Люди приближались, он чувствовал жар их распаренных солнцем тел… Стало страшно. Его уже окружили плотной стеной. Стоят, смотрят. Молчат. Пока молчат…

Первой к нему обратилась рыхлая, красная от неумелого загорания тетка. Она требовательно сказала: «Называй! Называй карту!» Тетке вторил мужик с носовым платком вместо панамы на голове: «Признавайся!» И толпа взрывается. Люди подходят все ближе, гул голосов становится все оглушительней: «Карта! Какая карта?!» Иван пытается что-то сказать, но, как всегда бывает в кошмарном сне, язык ему непослушен… Жарко, муторно, страшно. Проснуться, проснуться!.. Не получается… Перед глазами мелькают распаренные, злые лица – и карты: валеты в бархатных шапочках, дамы с веерами и диадемами, грозные короли в коронах. Вот уже кто-то подкрался сзади и крепко берет его за плечо…Ему может помочь только она. Лена. Но Лены здесь нет. Она – в открытом море, катается на катере. Иван видит, чувствует ее – но не может заставить вернуться. Лена! Лена! Она не слышит… А толпа придвигается все ближе и ближе.

Иван вскрикивает – и просыпается.

Рядом с его постелью стоит сторож-профессор. Его лицо встревожено. Он неуверенно говорит:

– Вы так кричали…

Кольцов с трудом отгоняет кошмар. Благодарно улыбается:

– Спасибо, что разбудили… Сон плохой снился.

Сторож внимательно на него смотрит. В его глазах – сегодняшняя жалость, смешанная со вчерашним презрением. Сразу видно, что он сыт по горло элитными гостями и их барскими замашками.

Сторож спрашивает Ивана, и в его голосе опять сквозит легкое пренебрежение:

– Прикажете подавать завтрак?

Иван в первый момент его даже не понимает.

– Чего? – довольно глупо переспрашивает он.

– Завтракать в постели будете?

Кольцов наконец окончательно оправился от своего страшного сна. Он смущенно говорит:

– Зачем в постели? Я сейчас встану.

«Ну и порядки здесь, – мелькает мысль. – Неужели все богачи так живут?»

Ивану неудобно от одной мысли, что пожилой человек стоит рядом, а он валяется в постели. Кольцов откидывает простыню и осторожно, боясь возвращения вечерней слабости, встает. Хорошо – его совсем не качает. Особой бодрости, правда, тоже не ощущается. Иван чувствует себя словно выздоровевшим после затяжной болезни. Во всем теле – незначительная тяжесть, но в целом терпимо. Кольцов приветливо улыбается сторожу:

– Извините, я до сих пор не знаю, как вас зовут… Михаил Львович? Очень приятно. Меня можно просто Иваном. Вы сами-то завтракали?

Михаил Львович неуверенно говорит:

– Обычно я ем у себя…

– Алла ведь уехала… – Иван не спрашивает. Он это знает. Он чувствует, что ее нет поблизости. И ему от этого становится легко.

Сторож утвердительно кивает. Кольцов озорно улыбается:

– Пойдемте! Имеем право – поесть на барской кухне.

Михаил Львович принимает его веселый тон:

– Согласен. Там хорошо. Кондиционер. Прохладно…

То же самое время. Лена

…Пока они ехали по городу, Роман сидел молча. У светофоров грозно посматривал на соседей, которые заинтересованно пялились на Лену. Сестра сосредоточенно крутила руль, не замечая ничего вокруг. Они благополучно миновали пост ГИБДД и даже умудрились не запутаться на развязке. Когда Лена заняла свою полосу на Кольцевой дороге, Роман нарушил молчание:

– Эй, ногу со сцепления убери.

– Почему?

– Машине это вредно. Нас учили.

Лена опустила стопу на пол и надменно спросила:

– Что-нибудь еще?

– Ага, еще, – невозмутимо добавил Роман. – Спину расслабь. А то ты как шомпол проглотила.

Сестра послушно откинулась на спинку сиденья и удивленно сказала:

– Действительно, гораздо удобней!

– То-то! Слушайся старших.

– Тоже мне, старший нашелся, – пробурчала сестра.

Роман и сам устроился поудобней. Расшнуровал кеды и забрался на сиденье с ногами. Он с досадой наблюдал, как их обгоняют не только иномарки, но и такие же, как у них, «девятки» и даже древние «копейки». Хотел съехидничать на предмет «старческой манеры езды», но сдержался: пусть сестра окончательно освоится. А уж на обратной дороге он заставит ее ехать побыстрей.

Ромик задумчиво протянул:

– И чего мы туда чешем?

Лена ничего не ответила. Сегодня, при свете дня, сестра, похоже, тоже начала сомневаться в том, что они действительно найдут Кольцова.

Иван

Завтрак Иван и Михаил Львович соорудили вместе. В холодильнике обнаружили внушительные запасы колбас, ветчин и карбонада в вакуумных упаковках. Имелись там яйца, сыр и помидоры. В хлебнице нашелся вполне приличный хлеб. Иван принялся жарить яичницу, а Михаил Львович взялся готовить тосты и варить кофе. Они тщательно старались удерживать беседу в рамках легкого трепа, не касаясь темы взаимоотношений Кольцова и Аллы. Как водится, обсудили погоду, здоровье президента и курс доллара. Иван поинтересовался, между прочим, правда ли, что сторож – доктор наук. Михаил Львович только рукой махнул: мол, давно это было. Кому оно сейчас нужно, его звание, равно как десятки научных статей, учебник и две монографии… Сейчас не до науки: жена тяжело болеет, и безмужняя дочка с ребенком на их иждивении… Приходится вот сторожить особняк и стелиться перед гостями. Однако в голосе проскользнула обида: «Я для них – слуга. Второй сорт. Быдло. Два года здесь работаю – и вот, первый раз удостоился на хозяйской кухне откушать».

…За кофе Михаил Львович небрежно обронил:

– Алла сказала мне – глаз с вас не спускать.

Похоже, Михаил Львович решил принять сторону Ивана. А Кольцов безоговорочно принял сторону Михаила Львовича. Как же иначе: ему всегда нравились такие люди – порядочные, образованные и поэтому, наверное, небогатые, в отличие от Аллы и ей подобных – циничных, расчетливых и оттого обеспеченных. Иван поинтересовался:

– Здесь телефон есть?

Михаил Львович внимательно посмотрел на него и ответил:

– Считается, что нет.

Кольцов удивился:

– Как так?

– Алла спрятала.

Иван нахмурился. Госпожа Вельская, похоже, плотно за него взялась…

Михаил Львович пристально наблюдал за гостем:

– Иван… Скажите… Алла – она кто вам? Извините за вопрос, конечно…

Кольцов ответил, с трудом сдерживая злобу:

– Заработать на мне хочет. Я, видите ли, специалист редкой квалификации.

«Хорошо, – подумалось ему, – если бы сторож удовлетворился этим ответом».

Но Михаил Львович, тактичная душа, больше не стал спрашивать ни о чем. Он молча направился к выходу из кухни, поманив за собой Ивана. Кольцов поспешил за ним. В гостиной Михаил Львович подошел к секретеру, открыл выдвижной ящик и поднял пачку бумаг.

На дне ящика чернел пистолет Макарова.

Михаил Львович смущенно сказал:

– Мне сегодня нужно было страховку на дом продлить. Документы все – в этом ящике. Вот я и нашел случайно…

Иван к пистолету не притронулся. Зачем? Он повернулся к сторожу, спросил требовательно:

– А телефон?

– Телефон она спрятала в духовке.

То же самое время. Москва, штаб-квартира КОМКОНа. Капитан Петренко

– Здрасьте всем, большой привет! – фамильярно поприветствовал капитана вломившийся в его кабинет лейтенант Вася Буслаев.

– Привет-привет, – буркнул Петренко.

Он уже успел помыться-побриться. В те далекие времена, когда Комиссию создавали и строили для нее это убежище, душевые для сотрудников, как, впрочем, и горячая вода, считались вредным излишеством. Вот и пришлось Петренко принимать водные процедуры в туалете, изгибаясь над жестяной раковиной и чертыхаясь. Однако ледяная струя все равно взбодрила капитана. Компьютер же за время умывания отсортировал из базы данных ГИБДД все зарегистрированные в Москве и Московской области небольшие джипы (плюс «Рэнджроверы») желтого, бежевого и, на всякий случай, белого цвета. В списке оказалось семьдесят восемь автомобилей, вместе с номерами и именами владельцев. Не так уж мало. Но, откровенно говоря, не так уж и много. Могло быть хуже. Петренко не стал, естественно, вводить еще одно ограничение на поиск – хозяйкой должна быть непременно женщина. Ездить Пиковая Дама может и по доверенности, а машина может быть зарегистрирована на кого угодно, хоть на мужика, хоть на фирму. В конце концов, даже числиться в угоне…

И как теперь все эти семьдесят восемь авто проверять?

– Что-то ты радостный… – протянул Петренко при виде ухмыляющейся рожи Буслаева. – Миллион, что ли, в казино выиграл?

– Почти!

– Ну, рассказывай.

– Приезжаю я вчера в игорный дом. Он весь сверкает огнями. Привратник делает мне поклон, двери сами собой отворяются…

– Ближе к сути, – прервал Петренко.

– Пожалуйста, о сути: был вчера там наш клиент! Был! Есть о нем запись в ихнем «журнале боевых дежурств» или как там его еще называют? «Книга почетных посетителей», что ли… Сам видел, черным по белому: Кольцов Иван Петрович. И его собственноручная роспись!.. Больше того!..

Буслаев сделал эффектную паузу. Петренко промолчал.

– Помнят в игорном доме этого самого Кольцова. Помнят! И знаешь почему? Да потому, что он не далее как вчера выиграл в этом самом игорном доме около семи тысяч американских дензнаков!..

Подчеркнутое русофильство напарника порой раздражало Петренко (Буслаев, в частности, не только именовал казино «игорным домом», но и доллары – «американскими дензнаками»). Однако сейчас Петренко старался не обращать внимания на буслаевские лингвистические закидоны, только мысленно подгонял Василия: давай, мол, выкладывай все поскорее!

– Поговорил я с ихним начальником охраны, – продолжал Буслаев. – Большой прохиндей, должен вам заметить, между прочим. Фамилия Качуков. Он почему-то сначала весьма испужался, но затем довольно-таки внятно пояснил мне, что видят они нашего героя в первый раз…

– Ну, еще бы!.. – усмехнулся Петренко.

– …ни в каких «черных списках» он не состоит – значит, в других игорных домах его также с плохой стороны не знают. Пробыл Кольцов в «Византии» не более двух часов, примерно от двадцати трех до часа ночи. За это время выиграл, как я уже сказал, более семи тысяч зеленых хрустов. При этом он – внимание, господа, туш! – пять раз подряд выиграл на «число». Вы, сударь, кажется, петербургский мехмат кончали? Значит, можете в точности подсчитать вероятность сего события. Я пока ехал назад, прикинул: получилось что-то около одной шестидесятимиллионной. Неслабо, да?..

Петренко не удержался и вздохнул.

Черт побери!.. Объект становился все более и более публичным. Мало того, что он встречался с этим журналистом Полуяновым и, бог его знает, что успел ему, быть может, наболтать! – он еще и в казино засветился!

– Начальник охраны мне говорит, – продолжил Буслаев, – мы, говорит, так и поняли, что он жулик. Больше, мол, этот тип в Москве ни в один игорный дом никогда не войдет. Ну, я ему подыграл (а я сотрудником РУБОПа представился): мол, товарищ с документами Кольцова известен нам как крупный мошенник и гипнотизер, и мы его в настоящее время разыскиваем… Тот поверил мне… Заахал… Так что с легендой прикрытия, я думаю, там, в «Византии», все в порядке… Но вообще, между нами, девочками, говоря, начальник ихней стражи мне не понравился… Что-то он недоговаривает… Что-то – причем именно в связи с этим Кольцовым, – как мне почудилось, он скрывает… Может, товарищ капитан, договориться с ребятками из ментуры, взять его в отделение да и поговорить с ним? Применить третью степень устрашения? А?.. Как вы думаете?

– Это не наш метод.

– Наш, не наш, подумаешь! Главное, было бы дело!..

– Ладно, там поглядим… Может, и займешься этим охранником… Но позже…

Противно заверещал местный телефон. Петренко взял трубку.

– Струнин на проводе, – раздался в телефоне властный голос генерала.

– Слушаю, товарищ генерал! – молодцевато откликнулся Петренко.

– Товарищ капитан, зайдите ко мне. Срочно.

– Есть! Петренко вскочил.

– Я к генералу, – бросил он Буслаеву.

То же самое время. Лена

Из Романа получился неплохой штурман. В бардачке обнаружилась карта Подмосковья, и Ромик умело направлял сестру на многочисленных поворотах и круговых движениях. Совместными усилиями они добрались до Киржача за два с половиной часа. Миновали перекошенную табличку с названием города. Справа чернели какие-то складские помещения. Слева кособочились пятиэтажки.

– И что дальше? – неуверенно спросила Лена. Роман почувствовал, что сестра очень устала за дорогу в непривычном для нее положении водителя.

Поэтому авторитетно заявил:

– Как чего дальше? Давай тормози потихоньку. Вон, видишь, палатка? Купим соку, отдохнем. Потом поедем колесить по городу.

Лена послушно включила правую мигалку и остановилась точно у ларька.

– Молодец, растешь! – похвалил ее брат. – Круто запарковалась!

Лена заглушила двигатель и облегченно откинулась на сиденье. Она виновато посмотрела на брата:

– Похоже, зря я тебя в это втянула…

Роман тоже полагал, что приехали они сюда зря, но бодро ответил:

– Ну и что? Зато потренировалась. На обратном пути у леса остановимся. Может, грибов наберем. А не наберем – так купим. Видела, сколько их там на обочине продают?

– Не-а, – честно призналась Лена.

– Ну да, тебе не до этого, – серьезно, без тени насмешки хмыкнул Ромик. – А там и белые грибы, и красные, и сыроежки, и лисички… И черника: хочешь – ведро, хочешь – баночку… Дешево, наверно…

– Какой ты стал хозяйственный… – вздохнула Лена.

– Ну так! – гордо ответствовал Роман.

Он вышел из машины. Потянулся, разминая затекшие мышцы. Рядом с палаткой помещалась хромоногая лавочка и облупившийся стенд с надписью ИН…О…МАЦИЯ. Роман мельком взглянул на пестревшие объявления и прошел мимо. Услышал за спиной резкий звук – хлопнула дверца машины. Лена как сумасшедшая выскочила и уставилась на одну, самого внушительного вида бумажку. На листе помещалась сосканированная фотография двухэтажного дома из белого кирпича. Текст гласил: «Общая площадь 400 квадратных метров, жилая – 189. Два туалета, две ванные комнаты. Участок 30 соток. ПРОДАЕТСЯ. Улица Дзержинского, дом 42. Спросить Михаила Львовича».

Роман поспешно вернулся к сестре:

– Ленка, ты что? Она глухо ответила:

– Этот дом… Он мне сегодня снился.


Глава 15
Рентген

То же самое время. Иван Кольцов

– Алло, это Дмитрий?.. Полуянов?.. Кольцов тебя беспокоит.

– Иван! Наконец-то! Где ты?

– Не важно… Дима, кто это был? Кто за нами охотился?

Молчание.

– Я не знаю.

– Ты кому-то обо мне говорил?

– Ни слова. Клянусь.

– А кассета?

– Все время при мне. Никому не показывал.

– Честно?

– Иван, ну сам посуди… Кстати, ко мне приходили из ФСБ. Спрашивали про тебя.

– Когда?

– Вчера вечером. Сказали, что ты убийца и шулер.

– И ты поверил?

Опять молчание.

– Вообще-то не очень.

– Может, они хотели взять меня вчера? У тебя на квартире?

– Не думаю. Эфэсбэшники вроде сами не знают, что случилось. Меня раз пять спрашивали, нет ли у меня врагов.

– Может, за нами днем охотились менты? Они кричали, когда дверь высаживали: «Милиция!»

– Хочешь, я тебе то же самое сейчас крикну?

– Значит, не менты… А может, и менты… И не ФСБ… Или ФСБ… Гадай – не угадаешь…

– Иван, я узнал то, что ты просил…

– Не говори. По телефону – не говори!

– Понимаю. Как мы встретимся?

– Я сам тебя найду. Обязательно найду.

…Иван положил трубку, фантастика! Просто фантастика! Значит, кто-то за ним охотится – причем вовсе не ФСБ… Точнее, эфэсбэшники тоже охотятся, но кто-то их опережает.

Но кто же это? Алла и иже с ней? Однако зачем Вельской проворачивать такую хитрую комбинацию? Ведь она же удирала вместе с ним. Бесстрашно перелезала с балкона на балкон и пригибалась под пулями…

А если журналист лжет? Пытается выманить его в Москву и сдать со всеми потрохами? Потому и сказал, что ему удалось получить нужную Кольцову информацию. Единственно логичный вывод – это то, что Полуянов ему, Кольцову, ничем не обязан… Но тогда – грош цена его, кольцовским, способностям. Грош цена тому, о чем писал Веничка. Ведь Иван слышал, что журналист – на его стороне. Слышал: «Вот гады… подставили мужика! Теперь всполошились. Свидетелей убирают. Ненавижу!»

Но в любом случае ему нужно отсюда, из особняка Аллиных друзей, сматываться. И – срочно. Телефон Полуянова вполне может быть на прослушке. Значит, комитет, менты – или кто там за ним гоняется? – могут быть здесь через пару часов. Или минут…

Иван бросился в спальню. Подобрал свои брюки, которые так и валялись со вчерашнего дня на полу в углу комнаты. Сунул руку в карман – деньги были на месте. Алла о них или забыла, или благородно решила оставить их в качестве аванса. Пересчитывать было некогда. Иван рассовал доллары по карманам джинсов.

То же самое время. Алла

Она опоздала на пятнадцать минут. Вацек жалобно сказал:

– Вы задержались…

– Бывает, – холодно отреагировала она. Ничего страшного не случилось, пусть лучше подождут ее, чем ей самой неприкаянно бродить вокруг памятника Пушкину.

Утренняя Москва была солнечной. По Тверской беспрерывным потоком текли и нетерпеливо сигналили автомобили. Время вечерних свиданий еще не наступило, и у бронзового Пушкина, кроме Вацека, ждали возлюбленных (или деловых партнеров?) всего двое мужчин, и один из них был с букетиком.

Алла и Вацек сели на лавочку.

Она протянула ему конверт. Вацек сунул туда нос, проворчал: «Фотки хреновые». Он всегда так говорил – ритуальная фраза. Потом поинтересовался:

– Когда нужно?

– Завтра.

– Тогда по червонцу.

– Десять зеленых штук? Не могу, – пожала плечами Алла.

– Значит, я не могу завтра, – холодно сказал Вацек.

– Когда сделаешь?

– Через месяц.

Это было безумием. Месяца у них в запасе нет.

– По семь, – начала торговаться Алла.

Вацек замотал головой. Она спокойно продолжала:

– И плюс к тому – золотая карта в мое казино. Бесплатный ресторан, бесплатное такси и… благосклонность дилеров.

Вацек с трудом скрыл радость. Алла устало вздохнула – придется теперь пробивать его кандидатуру на совете директоров. Если, конечно, она вернется в свое казино. И ей еще будет нужен этот совет со всеми его директорами.

Она распрощалась с Вацеком и решила наконец позавтракать. На ресторан времени не оставалось, и Алла зашла в «Лукоморье» – закусочную на первом этаже кинотеатра «Россия». Здесь варили неплохой кофе. И пирожное она тоже может себе позволить – одно. Только одно.

Алла как раз стояла у стойки, выбирая между клубничным и безе, когда зазвонил ее мобильный.

– Алла? Это Марина Сергеевна.

– Спасибо, что позвонили… Я слушаю.

– Сторож вошел в большой дом в девять утра. До сих пор оттуда не выходил.

– Это все?

– Нет. В половину десятого я зашла в ваш двор… вроде удобрений подзанять… Все было тихо. Заглянула в окна. Сторож мыл посуду на кухне. Гость сидел в большой комнате. Говорил по телефону. Пока все…

Черт, что же он задумал? И как добрался до телефона?!

– Так какое пирожное? – терпеливо спросила продавщица.

– Никакое, – бросила Алла, поспешно бросаясь к выходу.

Москва, штаб-квартира КОМКОНа. То же самое время. Капитан Петренко

В кабинете у генерала Струнина уже сидели два полковника: замначальника Комиссии Марголин, Козел Винторогий, и начальник оперативного отдела Савицкий, знакомый с пеленок дядя Володя. Марголин с высокомерно-скептическим выражением просматривал газету. Савицкий был очевидно расстроен и задумчиво глядел в стол прямо перед собой.

– Садитесь, – приказал генерал, махнув Петренко на стул рядом с Савицким.

– Где вы были? – прошептал Петренко Савицкому, усаживаясь.

– Потом, – одними губами отвечал Савицкий.

– Начинаем! – сказал генерал и пересел со своего начальственного стола во главу стола для заседаний. – Давайте в порядке возрастания старшинства. Первым вы, капитан, – кивнул генерал Петренко. – Доложите, пожалуйста, что происходит с этим самым Кольцовым. Где он, наш голубчик? Что с ним? – Струнин строго посмотрел на Петренко поверх очков.

Капитан откашлялся и начал. Хвастаться ему особенно было нечем. Однако он подробно и внятно изложил все, что удалось установить: путь Кольцова от казино «Византия» до полуяновской квартиры, его побег оттуда вместе с неустановленной женщиной. Не умолчал капитан и о впечатляющем выигрыше, который обломился в казино объекту, и о странных преследователях – двух? трех? – паливших из «ТТ» вслед удалявшемуся джипу… Остановился он также на перспективах расследования.

– Ясно, – сухо проговорил генерал, когда Петренко закончил. – Какие будут мнения? – Офицеры молчали. – Прошу вас, – он кивнул Марголину, Козлу Винторогому.

Петренко внутренне весь сжался.

– А что тут говорить? – снисходительно пожал плечами Марголин. – Полный провал.

Савицкий едва заметно поморщился.

– Ситуация выходит из-под контроля, – продолжил меж тем Козел Винторогий. – Местонахождение объекта неизвестно. Петренко и Савицкий позволили ему бегать по всей стране. Встречаться с уймой лиц. Демонстрировать, с позволения сказать, чудеса при всем честном народе. А как иначе прикажете расценить его… э-э… эскападу в казино? Его знакомство с журналистом?.. Дело усугубляется тем, что объект является военнослужащим… Какая у него была форма допуска? – неожиданно спросил Марголин у Петренко.

– Я думаю, первая… – пробормотал Петренко.

– Вы думаете!.. А точно?

Петренко промолчал.

– Но как бы то ни было, – продолжил Марголин, – объекту доступны секреты, а, главное, он не какая-нибудь безграмотная бабка-медсестра, а человек образованный. Причем в самом неприятном для нас смысле образованный – в военном… Поэтому я считаю, что в данной ситуации Савицкий и Петренко не оставили нам, к величайшему сожалению, никакого выбора. И выход из создавшейся ситуации, увы, может быть только один. Жесткий. Самый жесткий… Я предлагаю начать вариант «Рентген». И чем скорей, тем лучше. Что тут еще говорить?

Марголин сердито отодвинул от себя газету. Савицкий и Петренко смотрели в стол.

– Спасибо, товарищ полковник, – кивнул Марголину генерал. – Наш молодой сотрудник еще, видимо, не знает сути операции «Рентген»? – обратился Струнин к Петренко.

– Так точно, – проговорил Петренко, – то есть никак нет, товарищ генерал, не знаю.

– Похоже, в данной ситуации, – продолжил генерал, – мы столкнулись с «прецедентом Журова». Он, сей прецедент, назван так по имени одного военнослужащего Советской Армии. Майора, кажется?

– Капитана, – глухим голосом поправил генерала Савицкий. Это была его первая реплика за все совещание.

– Да, капитана… – продолжил генерал. – Так вот… Чтобы ввести вас, Петренко, в курс дела… В одна тысяча девятьсот девяносто третьем году капитан Журов – тоже, кстати, летчик, проходящий службу в Поволжском военном округе, – находился в очередном отпуске в Москве. И стал настойчиво, но осторожно искать встречи с дипломатами из американского посольства. Служба наружного наблюдения комитета зафиксировала этот факт. Было установлено наблюдение за Журовым. В гостинице, где он остановился, а также на его квартире были проведены негласные обыски. И в дилетантски устроенных тайниках в гостинице и на квартире Журова чекисты обнаружили дискеты, на которых была записана информация, составляющая предмет государственной тайны. Когда эксперты комитета изучили ее, они были шокированы. Информация, которой непонятно как овладел Журов, была настолько важной и секретной, что ее разглашение нанесло бы нашему государству колоссальный, ни с чем не сравнимый ущерб. То, что передал когда-то противнику Пеньковский, показалось бы детскими игрушками по сравнению с тем, что имелось у Журова. Причем информация, которой он обладал, относилась к самым разным аспектам нашего военно-промышленного комплекса. Там были и те сведения, что относились к тактико-техническим данным ракет стратегического назначения, и чертежи новейших, еще только начатых в разработке самолетов, и мобилизационные планы Генерального штаба… Причем ни к одному из этих секретных документов сам Журов по роду своей службы не имел ни малейшего отношения. Однако если ориентироваться на те данные, которыми он располагал, создавалось впечатление, что не менее двадцати предателей, занимающих очень высокие посты в самых разных отраслях военно-промышленного комплекса, передали господину Журову все самое важное, самое уязвимое из того, что они знали!.. Журова немедленно арестовали. На допросах он успел показать, – генерал повысил голос, – что вся эта информация просто пришла ему в голову!..

Генерал обвел глазами офицеров, в упор уставился на Петренко. Тот отвел взгляд.

– Стали отрабатывать его связи, – продолжил Струнин, – и выяснилось, что контакты капитана Журова не выходили за рамки обычных служебных. Ни с одним человеком из тех, кто мог быть носителем столь важной информации, Журов никогда не встречался – да и встречаться по роду своих служебных или неслужебных контактов не мог!.. Тогда возник вопрос: откуда появились именно у него эти секретные сведения? Неужто и впрямь пришли ему в голову?.. Вот на этом этапе к работе с Журовым наконец догадались подключить нас, КОМКОН… Но мы ничего не успели сделать: предатель покончил жизнь самоубийством. Разбил себе голову прямо в камере Лефортовского следственного изолятора…

Генерал обвел взглядом собравшихся офицеров. Марголин явно скучал. Он, очевидно, прекрасно знал всю эту историю. Савицкий по-прежнему сидел, уткнувшись взглядом в стол. Петренко, в отличие от старших товарищей, слушал Струнина затаив дыхание.

– Оставалось только гадать, – продолжил генерал, – каким образом капитан Журов смог добыть столь важную и разнородную информацию абсолютно закрытого характера, причем касающуюся столь разных отраслей оборонного комплекса… Версий прорабатывалось много. Но ни одна из них с реалистической и, если угодно, материалистической точки зрения ситуацию не объясняла. А во всем, что касалось иррационального, наш научный отдел накидал таких версий не один десяток… Нафантазировали – будь здоров!.. Может быть, это машина времени? – фыркнул генерал. – Наши далекие потомки подталкивают нас к разоружению?.. А может, это делают инопланетяне?.. С благой целью – обеспечить разоружение во всем мире? Или с целью, наоборот, дурною – ослабить военную мощь землян?.. Талмуды отчетов исписали!.. Наиболее правдоподобной, на фоне всей этой чертовщины, оказалась все-таки следующая теория: у господина Журова проявились необыкновенные телепатические возможности. И он решил поставить эти свои способности на службу врагу. Ему, кстати, – усмехнулся генерал, – согласно показаниям его сослуживцев, необыкновенно, как и этому вашему Кольцову, везло в карты. Правда, играл он не в казино, а все больше в «дурачка»… И еще – он был офицером. Боевым летчиком. А значит, он, в отличие от человека штатского, хотя бы представлял, – генерал возвысил голос, – где какая совсекретная информация лежит… Где ее искать… Как знает это и ваш Кольцов…

Петренко замер, слушая генерала. Как и подавляющая часть населения, он, даже начав работать в КОМКОНе, ни малейшего представления не имел о том, что в России могут происходить такие вещи. «Умеем мы еще хранить секреты друг от друга. Но только друг от друга, – усмехнулся про себя он. – И что за несчастная наша страна! – мелькнуло в голове против воли. – Бог дал человеку необыкновенные способности – да не просто человеку, русскому офицеру! – а он использует их, чтобы подороже продаться врагу!..»

– Так вот, после этой истории с капитаном Журовым, – продолжил генерал, – был разработан превентивный план, получивший оперативное название «Рентген». Его исполнение – в случае, если такая необходимость возникнет, – возложено на нашу службу. Суть плана заключается в том, что при обнаружении человека, обладающего бесспорно – я подчеркиваю: бесспорно – необычными способностями, и если эти способности могут в принципе нанести урон обороноспособности и безопасности нашей Родины, мы обязаны принять все меры, чтобы такого человека – немедленно нейтрализовать.

– То есть ликвидировать, – глухо пояснил Савицкий.

Петренко будто громом поразило.

– Как?! – прошептал он, на минуту позабыв, где находится, что перед ним сидят его начальники, старшие офицеры. – Не изучить, не исследовать? Просто – убить? Без суда и следствия?

– Да, – сухо и просто молвил Струнин.

– Но это в случае, если объект действительно может представлять угрозу безопасности России, – примирительным тоном пояснил Савицкий.

– А кто определит, представляет объект опасность или нет? – спокойно спросил Петренко. Он уже совершенно взял себя в руки.

– Мы, – просто пояснил генерал. – КОМКОН.

То есть мы – здесь и сейчас – должны вынести приговор? – продолжал вопрошать Петренко. «Что-то я много на себя беру», – мелькнуло у него.

– Да, – спокойно ответил генерал и прямо взглянул в глаза капитана. Тот, не выдержав, отвел взгляд.

– Но почему не взять объект, не изолировать? Не изучить его? – продолжал упорствовать Петренко. – Зачем же сразу убивать? Это бесхозяйственно, в конце концов!

– Объясните ему, полковник, – устало и почти раздосадованно приказал генерал, обращаясь к Савицкому.

– «Казус Мессинга», – проговорил Савицкий. – Ты-то, Петренко, не помнишь, а вот мы, старшее поколение, еще застали этого гипнотизера-чудотворца. Тогда, в пятидесятые годы, ходил слух, что Мессинга однажды посадили в тюрьму, а он загипнотизировал охранников. Те ему открыли камеру, расковали наручники и дали уйти… Мы, конечно, потом проверяли: слух оказался полной ерундой. Да, Мессинг был гипнотизером, да, способностями обладал впечатляющими, – но чтобы вот так уйти… Нет, этого даже он не мог… И вот теперь представим: если в тюрьме окажется не Мессинг! Если за решетку попадет не просто хороший гипнотизер, но человек с действительными, реальными телепатическими способностями? Такому-то кто помешает уйти из-под какой угодно сильной охраны? Уйти… И куда он в таком случае направится? Прямиком к врагу?..

– По-моему, наша окологуманистическая дискуссия несколько затянулась, – досадливо поморщился, перебивая, Марголин. Он выразительно глянул на часы и демонстративно зевнул.

– Петренко надо знать, – возразил Савицкий.

– Совсем необязательно, – бросил Марголин.

– В самом деле, товарищи офицеры, – сказал генерал, – вернемся к нашему предмету. Время идет, а ни местонахождение, ни планы Кольцова нами не установлены. – Генерал еще раз строго глянул на Петренко.

Петренко снова не выдержал генеральского взгляда, отвел глаза, однако проговорил достаточно твердо:

– Я считаю, что мы не должны ликвидировать Кольцова.

– Ваше мнение мы уже слышали, – деликатно заметил генерал. – Что скажете вы, товарищ полковник? – он обратился к Савицкому.

– Сохраняя жизнь Кольцова, мы взваливаем на себя огромную ответственность, – ответил «дядя Володя». – Непомерную ответственность. Перед своим народом прежде всего. И если взвесить на невидимых, но вполне ощутимых весах… – Петренко подумал, что все, что сейчас говорит Савицкий, он говорит не для генерала или Марголина, а для него, Петренко. – …если на одну их чашу положить безопасность людей – миллионов людей во всей стране, от Владивостока до Калининграда, а на другую – жизнь одного отставного офицера… К тому же человека – я прошу вас не забывать этого! – который вольно или невольно послужил причиной смерти другого человека, собственной жены… И кто знает, что он, Кольцов, еще способен натворить… И что тогда, спрашивается, перевесит?.. – Савицкий поднял глаза: без очков они казались беззащитными. – Словом, идея о задействовании плана «Рентген» представляется мне в данном случае разумной, и я вполне могу понять требования о немедленной ликвидации Кольцова… Однако… Есть ли у нас хоть какие-то факты, свидетельствующие о том, что Кольцов предатель? Есть ли хоть малейшие основания предполагать, что Кольцов уйдет к противнику? Давайте подумаем. Впервые за все время существования КОМКОНа к нам в руки может попасть уникальный материал: человек, обладающий очевидными телепатическими способностями. Зачем же нам немедленно расправляться с таким объектом? Почему бы сначала не поработать с ним? Не лучше ли все-таки Кольцова изучить, провести с ним эксперименты? Найти его – да, необходимо, и как можно скорее… Но немедленно ликвидировать… – Савицкий с сомнением помотал головой. – Нет, я решительно не согласен.

– Понятно, – кивнул Струнин. – Вы, товарищ полковник? – генерал обратился к Марголину.

– По-моему, то, о чем ты, Вова, сейчас говоришь, – пожал плечами Марголин, обращаясь к Савицкому, – вообще лишено всякого смысла. Сплошное бла-бла-бла… Мы переливаем из пустого в порожнее – а время уходит… А у нас, – возвысил голос Марголин, – есть, между прочим, оперативный план. И по всем инструкциям мы должны поступать согласно ему. Все! Точка! Кольцов Должен быть ликвидирован, и как можно скорее.

– Спасибо, – сказал генерал и резюмировал: – Товарищ полковник, – он обратился к Савицкому, – мы все ценим ваш ум и знания. – Голос генерала прозвучал язвительно. – Нам понятны также ваши рефлексии по поводу объекта… Но не она ли, эта ваша склонность к рефлексированию, – голос генерала становился все тверже, – к прекраснодушным и пустопорожним размышлениям привела к тому, что вы раз за разом упускаете объект? Может, – подумайте хорошенько, товарищ полковник! – вам, с вашей тягой к философствованиям, тяжело возглавлять оперативный отдел? Может быть, вам подыскать работенку поспокойнее? – Савицкий опускал голову все ниже и ниже. – Вы только скажите, – саркастически продолжал генерал, – и мы тут же освободим вас от необходимости действовать быстро и четко… Для вас, я не сомневаюсь, найдется другая работенка – менее ответственная…

Савицкий сидел с непроницаемым лицом, уставя тяжелый взгляд прямо перед собой.

– А теперь, наконец, к делу, – продолжил генерал, выразительно глянув на часы. – Мы непозволительно опаздываем. Кольцова надо найти, и немедленно. Активизируйте план «Рентген», подключайте комитет, ментов… Всюду должны висеть фотографии Кольцова, описание его примет… Всюду! Маньяк, опасный преступник и так далее… Но лучше бы вам, – генерал оглядел Савицкого с Петренко, – найти его первыми. Найти – и немедленно ликвидировать. Все! Вперед и с песней!

И генерал быстро встал, давая понять, что совещание окончено.

Петренко не двинулся с места. Все только что происшедшее казалось ему дурным сном.

– Отдайте мне письменный приказ! – побледнев, потребовал он.

– Что?! – В голосе генерала переплелись гнев, удивление и раздражение.

– Прошу отдать мне письменный приказ об убийстве Ивана Кольцова, – еще раз тихо, но твердо проговорил, не вставая, Петренко.

– Капитан, смирно! – скомандовал генерал.

Петренко встал, замер.

– Можете быть свободным, Петренко! – спокойно и грозно сказал генерал. – А вас, товарищи офицеры, попрошу остаться еще на пару минут.

Петренко повернулся «кругом» и, чеканя шаг, вышел из кабинета.

Киржач. То же самое время. Лена и Роман

Улица с непопулярным ныне названием Дзержинского была надежно спрятана в хитросплетении уютных Яблочных, Тенистых и Колокольных. Роман устал приставать с расспросами к прохожим. Попадались все больше бабули с бидонами, которые пускались в крайне пространные и более чем бестолковые объяснения. Лена, сидючи на водительском месте, нетерпеливо постукивала кроссовкой по педали сцепления. Ей не терпелось поскорее разрешить проблему. Да – так да, ну, а если нет – возвращаться обратно. Она изо всех сил старалась не раздражаться, не сердиться на брата, который никак не мог изыскать эту таинственную улицу Дзержинского. Неужели ни один прохожий не может толково объяснить, где ее искать?

Они в очередной раз остановились на какой-то Вишневой улице. Ромик поспешно выскочил из машины – увидел на противоположной стороне молодого мужчину.

«Уж он-то объяснить сможет!» Лена наблюдала через окно, как брат догнал прохожего… Тот остановился… Принялся показывать, куда ехать… На минуту мужчина обернулся. Это был Иван!

Сердце сначала радостно стукнуло… и почти остановилось. Лена вдруг ощутила непонятную тяжесть… Надо вставать, выходить из машины, бежать к нему… Ей стало страшно. Страшно от того, что ее желание исполнилось. И стыдно – потому что она приложила так много сил для его исполнения. Перед глазами мелькнула яркая цепочка событий: и ее исповедь младшему брату, и Копперфильд, и тяжелая дорога. Все это она делала ради НЕГО.

Но нужно ли ему все это? Не преувеличивала ли она впечатления от своего курортного романа?

У кого Иван жил здесь? Лена заметила, что он выглядит свежо и дорого одет: дешевые джинсы так ладно не сидят. Что он здесь делал? И куда направляется сейчас?

Роман между тем поблагодарил Ивана и помчался назад к машине. Кольцов почему-то не пошел своей дорогой, а стоял и смотрел ему вслед. Ромик вспрыгнул на сиденье и заторопил:

– Погнали, мы совсем рядом!

Лена не видела его и не слышала. Она неотрывно смотрела на Ивана, который теперь поспешно шел по направлению к их машине.

– Эй, сеструха, ты чего? – удивился Роман.

Но она не ответила. Хватит трусить. Решительно распахнув дверь, она бросилась навстречу Кольцову.

То же самое время. Москва, штаб-квартира КОМКОНа. Капитан Петренко

Петренко вернулся в свой кабинет. На душе было прегадко.

Вася Буслаев вольготно расселся в петренковском кресле и глядел в экран петренковского ноутбука.

– А-а, вставили пистон! – радостно сказал он, мельком глянув на расстроенное лицо капитана.

– Разговорчики! – буркнул Петренко. – Давай брысь с моего места.

Буслаев встал.

– Между прочим, пока некоторые по начальствам прохлаждались, – проговорил он, – я тут кое-что надыбал…

Он указал на монитор, где значился выведенный капитаном список подозрительных джипов, и ткнул ручкой в строку, выделенную жирным шрифтом. Там значилось:

«Рэйнджлер», гос. номер У 654 ЕУ 77RUS, цвет – желтый, владелец – ООО «Казино „Византия”».

– А? – торжествующе воскликнул Буслаев.

– Молодец, – бесцветным голосом проговорил Петренко. – Звони туда, узнавай, кто на нем ездит.

– Уже узнал! – ликующе сказал Буслаев. – Все узнал!.. – Он схватил со стола петренковский рабочий блокнот и зачитал: – Ездит на нем управляющая «Византией» Вельская Алла Викторовна, 1958 года рождения, не замужем. Домашний адрес: Пятая Парковая, дом тридцать один, квартира пятнадцать. Между прочим, она – крашеная брюнетка невысокого роста… А? Как вам это нравится?.. Все сходится! Едем к ней?

– Пока погодим, – вяло проговорил капитан.

Он чувствовал себя совершенно уничтоженным. Все его самолюбивые мысли о карьере в Москве, в суперэлитном сверхсекретном подразделении, кажется, разлетелись в пух и прах. Но в то же время он вовсе не жалел и не казнил себя за то, что поступил именно так, как поступил. Поступил так, как подсказывал ему внутренний голос – невидимый миру камертон, называемый некоторыми совестью… А все равно на душе было прегадко.

В кабинет вошел полковник Савицкий.

Он тоже выглядел явно расстроенным.

– Товарищ лейтенант, – обратился он к Буслаеву официальным тоном, – прошу вас, оставьте нас с капитаном.

– Есть! – молодцевато проговорил Буслаев и вышел.

– Садитесь, Владимир Евгеньевич, – вяло предложил Петренко.

– Что ж ты, Сереженька, творишь?!. – с искренней болью проговорил Савицкий. – Кто ж тебя просил вылезать-то?!. Только службу начал, а уже… – полковник раздосадованно махнул рукой.

– Я высказал свое мнение, – тихо и твердо проговорил Петренко.

– Да кто тебя спрашивал-то?!. Ты что, самый умный?!. Что ж ты поперек батьки-то лезешь?!. – гневливо высказал все, что накипело, полковник. Замолчал, устало опустился на стул.

Молчал и Петренко, смотрел куда-то вбок, на искусственное окно, за которым светильники создавали иллюзию разгорающегося дня.

– Ведь речь уже шла о твоем неполном служебном соответствии. И даже об увольнении… – уже спокойней проговорил Савицкий. – Скажи спасибо, удалось отстоять… Пока только тебя отстранили. От этого дела… И вообще… Ты ведь в этом году в отпуске не был?..

– Никак нет, – вздохнул Петренко.

– Ну так пиши рапорт на имя Струнина: прошу предоставить с сегодняшнего числа отпуск… Давай… Отдохнешь, подумаешь о жизни… В Питер к своей Олечке съездишь… Как она там, кстати? Скучает?

– Скучает…

– Как Юлечка?

– Ничего, растет.

– Ну, привет им от меня передашь… А дочку поцелуешь… Давай, капитан, не рассиживайся. Не мозоль начальству глаза. Оно и так на тебя сердитое.

– Можно вопрос?

– Валяй.

– А кто возьмет дело Кольцова? Буслаев?

– А вот это, сынок, не твоего ума дело… Найдутся люди, не бойся…

Через полтора часа, покончив со всеми формальностями, капитан Петренко в самом мрачном расположении духа покидал – возможно, навсегда? – вросшее глубоко в землю здание КОМКОНа.

Ему не потребовалось записывать адрес и телефон Аллы Викторовны Вельской, хозяйки желтого джипа «Рэйнджлер». Память у него была отменной, и эти сведения он запомнил без труда.

А все свои последние изыскания, включая координаты Вельской, он в оставленном на службе ноутбуке решительно (хотя и не без угрызений совести) стер. Надеясь, что у Буслаева память похуже, чем у него, Петренко.

То же самое время. Киржач

– Леночка! Милая! Я знал, знал!.. – Иван обнял ее, спрятал лицо в волосах.

Его тело было душистым и крепким. Лена отдалась объятиям, обхватила руками широкую спину. Губы шептали:

– Иван, я нашла тебя…

Он никак не мог отпустить ее, прижимал крепко-крепко. Редкие прохожие посматривали в их сторону. Роман оторопело глядел из машины.

– Значит, это правда, – шептал Иван.

– Что правда? Что?

– Сон. Ты тоже видела сон? Ты приехала поэтому?

– Во сне я видела только дом… Из белого кирпича, двухэтажный… Ты лежал в большой спальне на втором этаже и звал меня… Но я не знала, где этот дом. Понимала только, что не в Москве… И мучилась от этого.

– Но как же? Как?

Лена постепенно приходила в себя: ушла ошалелость из глаз, сердце стало биться ровнее.

– Спасибо Роману, – сказала она. – Он мне встречу с Копперфильдом устроил. Ужин с магом в «Метрополе». А под десерт фокусник сказал, что искать тебя надо в Киржаче. Мы не поверили, конечно. Но я все равно пока в отпуске, – она слегка смутилась, – вот мы и решили поехать сюда. На всякий случай, а вдруг…

Лена окончательно взяла себя в руки. И добавила:

– В Абрикосове, в кафе, ты уронил крестик. Я подняла его, а сразу отдать забыла. Вот и приехала – вернуть.

Иван наконец отпустил ее. Встал в полушаге и, будто еще не веря, рассматривал сияющими глазами. Казалось, он тоже позабыл обо всем. Сцену свидания деловито нарушил Роман. Он подошел к ним, сказал решительно:

– Давайте в машину. Что ж вы на улице…

Иван протянул ему руку:

– Приятно познакомиться. Меня зовут Иван.

– Я уже въехал, – хмыкнул Рома. И, как взрослый мужчина, протянул руку. – Меня зовут Роман. Роман Барышев.

– Знаешь, я уже почти понял, – усмехнулся Кольцов, – когда ты дорогу у меня спрашивал… Уж больно вы с сестрой похожи.

– Она лучше, – серьезно возразил Ромик.

Роману Кольцов понравился. Похоже, на этот раз Ленка не ошиблась… Хотя…

– Ну что, поехали? – повторил предложение Ромик.

Кольцов на минуту задумался. Имеет ли он право?

Лена встревоженно наблюдала за его колебаниями.

Неужели он откажется? Ведь она сказала ему, что приехала-то всего-навсего из-за того, чтобы отдать крестик…

Но когда Лена стояла рядом, Иван отказаться не мог. Он направился к машине. Придется все объяснить по дороге…

Иван с Леной подошли к машине. Роман благородно уступил гостю переднее сиденье, но от вздоха не удержался. Лена – тоже со вздохом – села за руль. Кольцов перехватил ее взгляд:

– Я права потерял… Но, может, рискнем? У меня стаж – будь здоров…

Она улыбнулась:

– Рискнем… Но только когда я окончательно устану. А пока надо хотя бы пост на выезде из города проехать. Куда мне, господа штурманы?

Роман и Иван прокричали хором:

– Прямо! – и засмеялись от этой своей слаженности мыслей.

Машина тронулась по направлению к выезду из города.

А из переулка, укрывшись за стволом векового дуба, за ними наблюдала пожилая женщина в молодежных лосинах. И едва машина отъехала от тротуара, она поспешно засеменила в сторону улицы Дзержинского.

То же самое время. Алла

Телефон зазвонил, когда Алла находилась километрах в тридцати не доезжая до Киржача.

Она мчалась назад, как на пожар, выжимая из своего «цыпленочка» все, на что тот был способен. Рискованно обгоняла – встречные только подтормаживали и злобно мигали дальним светом.

Услышав в трубке мобильного телефона голос доброхотки Марины Сергеевны, она еле удержалась от раздраженного: «Ну что еще?»

Марина Сергеевна начала с долгих предисловий:

– Вы хорошо заплатили… Я привыкла отрабатывать деньги… поэтому и взяла на себя смелость…

– Короче, – торопила ее Алла.

– В одиннадцать ваш гость вышел из дома.

– Как?! – не удержалась от восклицания Алла.

– Через главные ворота, – простодушно уточнила ее корреспондентка.

– И куда пошел?

– Я так поняла, на автобус…

– Где у вас там автостанция? Говорите быстро! – Вместо того чтобы, как всегда, остановиться и выяснить все по сотовому спокойно, не на ходу, Алла, напротив, прибавила газу. Часы показывали пятнадцать минут двенадцатого: она еще может успеть. До Киржача совсем близко, а автобусы ходят не так уж и часто.

– Станция – на улице Красной, – доложила Марина Сергеевна. – Это в центре города. – И добавила: – Только он не дошел до станции. На Вишневой улице он встретился с женщиной. – Марина Сергеевна, будучи провинциалкой и профессиональной сплетницей, намеренно не упомянула о подростке, который эту женщину сопровождал. Без подростка получалось эффектней.

– И что? – Алла старательно изображала полную незаинтересованность.

– Он сел к ней в машину.

– Какую машину?

Марина Сергеевна решительно выдохнула:

– Сто долларов!

Алла чуть не застонала:

– Да говорите же быстрей!

Джипчик, казалось, даже против ее воли ускорил бег. По обочинам замелькали продавцы грибов и ягод – значит, город совсем близко.

– А деньги? – проскрипел в ухо голос соседки. И откуда у провинциалов такая хватка?!

– Возьмете у нашего сторожа. Я ему позвоню.

– Сначала деньги, – упорствовала соседка.

Но не родился еще тот человек, который смог бы шантажировать Вельскую. Алле вполне удалось справиться со своим гневом. И несмотря на то что ее джип в это время развил скорость сто сорок километров, она сказала спокойно:

– Дело ваше, Марина Сергеевна. Или вы полагаетесь на мое слово – или не получите ничего. Информация мне нужна сейчас, сию минуту. А деньги вы сможете взять у меня в любое время, по первому требованию. Не хотите – не говорите… Тогда уж точно ничего не получите.

– Так я могу зайти за деньгами? – как ни в чем не бывало продолжала настаивать соседка.

– Запросто, – уверила Алла, которая на самом деле вовсе не собиралась прямо сейчас звонить сторожу и просить его рассчитаться с ней. Та выдохнула:

– Вишневая «девятка». Номер – О 206 КМ… Номер московский… «Ольга», два-ноль-шесть… – принялась повторять соседка.

– Хватит, я поняла! – раздраженно буркнула Алла и бросила трубку.

Алла приняла на ходу решение. Сбросила скорость, посмотрела по сторонам, развернулась. Остановилась на обочине. Вряд ли они поедут по другой дороге…

***

Лена послушно и четко выполняла инструкции Ивана и Ромы – через несколько минут они уже были на окраине города.

Гаишник на выезде из Киржача не проявил к старенькой «девятке» ни малейшего интереса. Лена, которая робела перед всемогущей ГАИ-ГИБДД еще с тех времен, когда никак не могла сдать экзамен по вождению, облегченно вздохнула и предложила Ивану:

– Может, теперь ты поведешь?

Он кивнул:

– Отъедем чуть-чуть и поменяемся местами.

Лена благодарно улыбнулась:

– Хоть поговорить сможем. А то когда я за рулем – ничего не соображаю.

Машина выехала на шоссе. С обеих сторон на дорогу наступали могучие сосны. Лена не удержалась:

– Красотища какая!

– Ого, уже прогресс, – хмыкнул со своего сиденья Роман. И пояснил Кольцову: – Пока мы сюда ехали, она вообще ничего не замечала. Первый день за рулем, понимаете ли.

А Иван все смотрел на Лену и никак не мог наглядеться. До чего хороша! Сидит за рулем такая сосредоточенная, серьезная… И восхитительно, ну просто нечеловечески красивая!..

Кольцов понимал: он должен. Должен рассказать ей все. И честно предупредить, что, пока она с ним, опасность угрожает и ей. И ее брату, который здесь уж совсем ни при чем. Он не сомневался: Лена все поймет. Она не примет его за сумасшедшего, и никогда не предаст, и не будет, как Алла и Полуянов, заставлять угадывать карты… Кольцов был уверен. Но почему-то ему все равно не хотелось начинать свой рассказ. Ему так было хорошо – просто молча сидеть и смотреть на нее… Но тянуть больше нельзя. Кольцов вздохнул:

– Останавливайся, Леночка… Поменяемся.

– Сейчас, – ответила она, – только джип пропущу…

– Какой джип? – встревожился Кольцов.

– Да желтый, – досадливо ответила Барышева. – Сзади несется с такой скоростью, что мне аж страшно.

Иван быстро обернулся.

Этот желтый «Рэйнджлер» он узнал бы из тысячи.

– Газу! – нечеловеческим голосом выкрикнул он. – Лена, жми!

Она вздрогнула от его крика и автоматически прибавила газу.

– Что происходит? – потребовал ответа Роман.

– После! После объясню! – жестко бросил Иван, который принял на себя роль старшего. – Уходить надо…

Желтый джип неуклонно уменьшал разрыв, догоняя старенькую «девятку».

***

Догнать, только догнать! Остановить их. Алла не успела обдумать, что скажет, когда «девятка» остановится. Но она придумает. Обязательно придумает. Только бы остановить их. Взглянуть в глаза Ивану, который так легко нарушил их договор. Предал их сотрудничество.

Она вжала педаль в пол. Стрелка на спидометре дернулась и пошла еще правее. Сто тридцать… Сто сорок пять… «Девятке» ничего не светит. «Рэйнджлер» все ближе и ближе к ней. Поравняться, прижать к обочине…

Алла уже различала, что в «девятке» сидят трое. За рулем – женщина. Рядом – Иван. И – сзади еще кто-то. Прижался лицом к стеклу. Кто это может быть? Ведь Марина Сергеевна говорила, что их только двое…

Однако Алле никак не удавалось настигнуть «девятку». На ее спидометре – уже сто шестьдесят, она все ближе и ближе к ним, но пока еще не догнала. Хорошо идут, ничего не скажешь. Значит, заметили погоню и решили от нее отрываться. Алла недобро усмехнулась: пусть попробуют.

***

Иван резко бросил:

– Роман! Подбери ноги, прими группировку, понял?

Ромик послушно выполнил приказание.

Иван пристегнул Ленин ремень безопасности. Пристегнулся сам. Он сосредоточенно смотрел на дорогу. Где-то здесь должен быть крутой поворот направо… Совсем рядом. Он запомнил его тогда, когда они ехали в Киржач с Аллой. Иван еще удивился, заметив извилистый, почти как на юге, кусок дороги. Он сказал Лене:

– Держи скорость. Ничего не бойся. Когда я скажу, затормозишь и резко повернешь налево. На разворот. Повтори.

Она послушно повторила:

– Притормозить и налево… Не занесет?

Молодец Лена, не теряется! Он спокойно ответил:

– Занесет. Попробуем удержаться.

Джип неуклонно сокращал разрыв, хотя стрелка на Ленином спидометре давно остановилась на ста пятидесяти. Сейчас будет поворот, еще километр, вот он, родимый…

– Приготовься… Начинай тормозить… Плавней…

– Джип в нас влетит! – крикнула Лена. Роман закусил губу.

– Не влетит! Тормози!..

В два голоса завизжали покрышки – «Рэйнджлер» тоже отчаянно тормозил. Спидометр в «девятке» показывал девяносто пять. Дорога абсолютно пуста. Только две машины схлестнулись в отчаянном поединке.

– Приготовились! Разворачивай!

Лена послушно вывернула руль влево. Машину занесло, они проскочили в каком-нибудь сантиметре от внушительного кювета – но удержались на дороге. А джип, не ожидавший такого маневра, пролетел прямо, не вписавшись в крутой правый поворот – Иван все рассчитал точно! – и съехал в канаву. Зарылся в ней носом – задние колеса остались на весу и жалобно вращались. Лена хладнокровно снизила скорость. Остановилась. Внутри у нее все дрожало. Она неудержимо расплакалась.

Тот же день, 13.30. Москва. Капитан Петренко

У капитана было сильнейшее искушение: немедленно мотнуться в комитетскую общагу, собрать нехитрые пожитки и рвануть на Ленинградский вокзал. А там… Взять билет, сесть на вечернюю «Аврору», подремать, сидя в кресле… И еще не пробьет полночь, как он войдет в квартиру, обнимет милых своих девочек, Олечку и Юлю. То-то визгу, то-то радости будет!.. «Папа приехал!»… Ах, как хотелось именно этого!

Однако иное чувство, иной искус оказался сильнее. Он чувствовал себя в ответе за незнакомого, но отчего-то симпатичного и, как был уверен Петренко, ни в чем не повинного капитана Кольцова. Каким-то он ему беззащитно-милым казался: после просмотра личного дела в Азове-13, разговоров со знавшими его в военном городке людьми, с этой Ирмой Дегтяревой из Абрикосова… А ведь Кольцову ни за что ни про что грозила, судя по разговору в кабинете генерала Струнина, смертельная опасность.

Зачем вводить этот план «Рентген»? Зачем ликвидировать Кольцова? Ну, спрашивается, зачем? Петренко по-прежнему был убежден, что, если, предположим, отбросить гуманистические соображения, даже с научной – практической, так сказать, – точки зрения убивать Кольцова не следовало. Но он, Петренко, убедить никого из начальников не смог. А значит, над объектом нависла смертельная опасность…

И вот еще какая мысль возникала… Если он, Петренко, вдруг всерьез начнет противодействовать своим коллегам, пытающимся убрать Кольцова, дело кончится не просто позорным увольнением, а военным трибуналом. Так стоит ли ему ввязываться в эту историю? Не самоубийца же он?.. Однако он доверял Савицкому. А Савицкий, судя по разговору в кабинете у Струнина, был на его, петренковской, стороне. Неужели если он, Петренко, найдет Кольцова, то не сможет убедить начальников в том, что Кольцов отнюдь не предатель? В том, что Кольцов будет полезен Родине живым, но никак не мертвым? Неужто, когда Петренко отыщет Кольцова и убедит его сотрудничать, Савицкий не сможет доказать Струнину, что необходимо отменить приказ о ликвидации? Все-таки генерал производил впечатление человека разумного и вполне вменяемого… Правда, есть еще этот козел Марголин… Но Комиссией, слава богу, пока руководит не Марголин, а все ж таки Струнин…

Все равно: то, что затеял капитан, было против всех инструкций и уставов. «А что я такого собираюсь делать? – с мальчишеской бравадой возражал сам себе Петренко. – Я в отпуске. В отпуске что хочу, то и делаю… Могу я, к примеру, захотеть встретиться с симпатичной женщиной бальзаковского возраста?.. Могу. Вот я и назначу ей свиданку».

Так думал, сидя на лавочке в парке, капитан Петренко, а закончив рефлексировать, дошел до ближайшего телефона-автомата – по сотовому звонить не рискнул, наверняка на всякий случай прослушивается коллегами, – вставил телефон-карту, набрал номер мобильного телефона.

– Слушаю, – раздался в трубке усталый голос Аллы Вельской.

Тот же день, 14.50. Капитан Петренко Москва

Вельская приняла Петренко у себя в квартире. Хозяйка открыла дверь в шелковом фирменном халатике на голое тело, волосы ее были влажными от душа. «А она очень даже ничего для своих сорока с хвостиком, – против воли отметил Петренко, окинув взглядом миниатюрную фигурку. – Если б не знал о ее возрасте, никогда столько б не дал».

– Проходите в комнату, – отрывисто бросила Вельская. – Я сейчас.

Петренко на секунду подумал – снять ли обувь, но потом решил, что участковые врачи и сыщики не разуваются, и прошел в апартаменты.

Квартира Вельской была отделана по последнему европейскому слову. Больнично-белые стены. Окна – в стеклопакетах, с шумной улицы не доносится ни звука. Кондиционер разносит приятную прохладу. Одну из стен, от потолка до пола, занимает зеркальный шкаф. Огромный телевизор «Сони» с плоским экраном и проигрывателем видеодисков. Музыкальная аппаратура Hi-End стоимостью в десяток тысяч долларов. Из вделанных во все углы динамиков льется негромкая музыка – что-то классическое.

Из кухни появилась Вельская с двумя длинными бокалами в руках. В них соблазнительно побрякивал лед.

– Пейте, – требовательно сказала Алла, протягивая капитану запотевший стакан. – Это грейпфрутовый сок пополам с минералкой. Ничто лучше не утоляет жажду.

У капитана были другие взгляды на утоление жажды: он бы, в частности, не отказался от доброго стакана пива, но перечить хозяйке, разумеется, не стал.

– Спасибочки, – пробормотал он, принимая из рук Вельской стакан.

У капитана не было четкого плана разговора с ней. Больше того, он даже не определился, идя сюда, кем представится, но он верил в силу импровизации. И еще в свое природное обаяние. Люди отчего-то верили ему. Особенно безошибочно его мужское начало действовало на таких вот дамочек бальзаковского возраста.

– Прошу садиться, – сухо бросила Алла. Петренко утонул в ослепительно белом кожаном кресле. Вельская присела на белый кожаный диван против него. Халатик распахнулся, обнажив маленькую стройную ногу.

– Чему обязана? – проговорила Вельская, отхлебнув из бокала.

– Я буду краток. Моему другу, Ване Кольцову, грозит опасность. Смертельная опасность. За ним охотятся очень серьезные и безжалостные люди.

Вельская слушала неотрывно, магнетически глядя на капитана.

– Я должен найти его, – продолжал Петренко, – найти и перевезти в безопасное место. Знаю, что вы встречались с ним. Мне кажется, что он и его судьба небезразличны и вам тоже. Пожалуйста, помогите мне его отыскать.

– Почему я должна вам верить?

– Ни почему, – пожал плечами Петренко.

Она усмехнулась.

– Ценю откровенность. И простоту… А как вы узнали, что я была с ним?

Петренко всей кожей своей чувствовал, что с этой дамочкой, чтобы добиться успеха, надо быть предельно откровенным.

– Я работаю, скажем так, в одной из спецслужб. А у вас очень приметный джип.

– Good job, – как бы про себя пробормотала Алла и добавила: – Быстро вы управились. И суток не прошло… Люблю профессионалов… А кто вашему Кольцову угрожает?

– Честно, не знаю. Возможно – какая-то другая спецслужба. Может быть, даже иностранная.

– О! – не без иронии воскликнула Вельская. – Настоящая бондиана!.. Что ж, Кольцов того стоит… Я и сама за ним, признаюсь откровенно, охотилась, да только дичь быть подстреленной не пожелала… Что ж, это ее, дичи, право, хотя, признаюсь, обидно… За себя – и за Ванечку тоже. Очень бы многого сумел он добиться в умелых – то есть моих – руках…

– Вот как! – воскликнул Петренко. – И как же, если не секрет, вы планировали использовать Ивана?

– Ну, если, как говорите, вы друг Кольцова, то можете себе представить, как его можно использовать…

Петренко со значением покивал.

– Но Кольцов работать на меня отказался… – продолжала Алла. – Что ж, вольному, как говорится, воля, спасенному – рай… Зла я на господина Кольцова не держу… И ничего плохого ему не желаю. Счастья ему, как говорится, в личной жизни…

Петренко мгновенно среагировал на ее последние слова:

– А что, здесь замешана женщина?

– Замешана. Думаю, что замешана…

– Кто? Вы знаете?

– Что ж, – Вельская оглядела Петренко. – А вы, как мне отчего-то кажется, не лжете и желаете этому Ванечке добра… А если нет – тем лучше… – словно про себя проговорила она. – Ну, может, ваша охота будет успешней, чем моя… Слушайте. Можете записывать. У меня есть, – она взглянула на часы, – двадцать пять минут.

Алла рассказала капитану все. Начала с того, как обратила внимание на Кольцова и его гигантский выигрыш в казино.

Петренко утвердительно кивнул.

– Вы и это знаете? – быстро спросила Вельская.

– Знаем.

– Да, вы в самом деле профессионалы…

Далее Алла поведала, как руководитель ее охраны выследил Кольцова, когда тот покинул заведение, и проследил его машину вплоть до квартиры Полуянова. Рассказала о своем визите в ту квартиру. О том, как они скрывались через соседский балкон от преследователей.

– Как вы думаете, кто это был? – перебил Аллу в этом месте Петренко.

– Понятия не имею.

– А как вам кажется? Кто они? Милиция? Какая-то спецслужба? Урки? Блатные?

– Спецслужбы? – пожала плечами Вельская. – Вряд ли… Те бы, я думаю, когда захотели – поймали… Или я слишком хорошего мнения о спецслужбах? – усмехнулась она.

– Так все же кто?

– Они, как вы понимаете, визитных карточек мне не оставляли.

– Хорошо. Извините. Продолжайте, пожалуйста.

Далее Вельская рассказала о вечере на даче в Киржаче, о том, как она покинула особняк, а когда вернулась, Кольцов бежал… Не умолчала о погоне и о полете в кювет…

– Что ж, – закончила она, – Ванечка сам выбрал свою судьбу. Захотел быть с той лахудрой – его право. Я больше гоняться за ним не собираюсь. Да только не будет у него с ней ни власти, ни славы, ни денег… Ничего… Кольцов – огромный талант, но очень, очень сырой… Он нуждается в тщательной шлифовке… А она – она не сможет из него ничего вылепить… Не тот мастер… Если его вообще не возьмут в оборот другие силы… Такие, например, как вы, капитан…

Петренко как молнией ударило. Ведь он не представлялся Вельской, ни фамилии своей, ни звания не называл. Откуда ж она знает?!.

– Поражены? – усмехнулась Алла. – Да на вас – клеймо спецслужбы. У вас глаза – чекистские. Значит, вы мне не соврали… А почему «капитан»… Ну, для старлея вы слишком стары, для майора или тем более подполковника – пожалуй, что молоды… Элементарно, Ватсон!..

– Отдаю должное вашей прозорливости… – пробормотал Петренко. – А вы случайно не заметили номер той машины, что столкнула вас в кювет?

– Случайно? – расхохоталась Алла. – Именно не случайно я его, этот номер, заметила. Пишите.

– У меня хорошая память.

– О 206 КМ. Естественно, «77 rus».

– Спасибо, – пробормотал капитан.

– Больше того, – продолжила Вельская, – я уже проделала за вас дополнительную работу… У меня хорошие связи. Так что записывайте или запоминайте, как хотите… Машина – «девятка» с этим номером зарегистрирована на Максима Леонардовича Березникова. Он прописан по адресу: Москва, Лыткаринская улица, сто двадцать два, квартира восемьдесят семь.

– Но за рулем «девятки» была женщина?

– Женщина. И еще в ней был подросток. Впрочем, даю наводку: по тому же адресу – Лыткаринская, сто двадцать два и так далее… – проживает бывшая жена господина Березникова некая Елена Барышева, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения, а также ее брат Роман Барышев, шестнадцати лет… Вот так-то, мой дорогой Холмс.

Петренко был поражен.

– Спасибо, Алла Викторовна, вы меня избавили от лишней работы… Но зачем вы все это узнавали?

– Сгоряча… Честно скажу – сгоряча… Приехала сюда после того, как эта засранка меня в кювет столкнула, ну и стала разузнавать… Дай, думаю, я на эту стерву братков нашлю… Пусть покуражатся… А потом… Потом остыла… Нет, ей, этой Барышевой, сама жизнь отомстит… Или наши дорожки когда-нибудь опять схлестнутся… Жизнь – штука непредсказуемая… Вот тогда и посмотрим, кто кого… – Глаза Вельской недобро блеснули. – Что-то я разоткровенничалась, – весело вдруг перебила она саму себя. – Вредная это штука – откровенность. Никогда, как говорится, не разговаривайте с неизвестными.

– Почему же… – пробормотал Петренко. – Вы оказали мне неоценимую услугу… Кольцову – тоже… И я обещаю: ваша откровенность никому не будет употреблена во вред… Ни вам, ни ему…

– А вот он, – жестко проговорила Алла, – меня больше никоим образом не интересует.

Москва. Тот же день, 17.30. Капитан Петренко

За дверью на пределе громкости звучала музыка: что-то ну уж очень современное. Сплошной ор. Капитан Петренко прислушался. Ему почудилось нечто знакомое. А-а, да это же Red Hot Chili Peppers, их новый диск Californicatins!«He такой уж я и старый перец, – с удовлетворением подумал капитан. – Вот, «Рэд хот чили пепперз» узнал». На фоне гремящей изо всех сил музыки из квартиры примерно через равные промежутки времени доносились тупые удары, будто на пол роняли что-то тяжелое. «Ага, – смекнул Петренко, – видать, дома у Барышевых один подросток, иначе музыка б так не орала. Как его там, Роман, что ли…»

Капитан позвонил. Музыка не затихала, глухие удары об пол продолжались. Петренко нажимал на кнопку звонка еще и еще. Наконец его звонку удалось вклиниться в паузу между песнями. Мелодию сразу сделали тише. Капитан почувствовал, что его разглядывают в дверной глазок. Затем юношеский запыхавшийся басок, пытающийся звучать взрослее, чем на самом деле, настороженно спросил из-за двери:

– Кто здесь?

– Твоя сестра звонит! – крикнул Петренко, и в данном случае рассудив действовать также по вдохновению. – Ты чего трубку не берешь?

– А вы кто?

– Да сосед я ваш из девяносто седьмой квартиры!

У Барышевых квартира была восемьдесят семь, значит, девяносто седьмая располагалась двумя этажами выше. – В таких новых домах никто никого не знает, поэтому было бы чудом, рассудил Петренко, если б подросток знал настоящего соседа.

– Да открывай же, – поднажал капитан, чувствуя за дверью нерешительное молчание, – у Лены для тебя важное сообщение.

Наконец щелкнул замок и стальная дверь сторожко приоткрылась. Перед капитаном стоял подросток невысокого роста с живым и милым лицом. Одет он был в широченные шорты, обнажен по пояс. Торс его блестел от пота. «Какой-нибудь брэйк-данс разучивал, – подумалось Петренко. – Или просто скакал от щенячьего восторга. Каникулы, музыка изо всех сил, взрослых нет – красота!..»

– Да не держи ты меня на пороге, – миролюбиво сказал капитан, при этом мысленно старательно внушал подростку: «Мне можно доверять, все спокойно, ты в безопасности» – словом, все, как учили на тренировках по вхождению в психологический контакт. Ладони он держал открытыми перед собой: жест, символизирующий дружелюбие.

Подросток колебался.

– Я один и без оружия, – спокойно добавил капитан. – А Лена правда просила передать тебе, Роман, что-то важное. С ее Иваном беда.

Глаза у подростка округлились, и Петренко понял, что попал в точку.

– П-проходите, – как сомнамбула сказал Роман и посторонился, пропуская Петренко в квартиру. «Впустил, – удовлетворенно подумал капитан. – Ох, как бы я за такую «осторожность» свою дщерь Юльку отшлепал бы!»

– У меня в самом деле очень серьезный разговор, – сказал Петренко, оказавшись в квартире. – Ивану Кольцову – а значит, и твоей сестре – угрожает опасность. Ведь они сейчас вместе, да?

На лице подростка отразилось мучительное размышление, и капитан понял, что опять попал в точку.

– За Иваном Кольцовым идет настоящая охота, – внятно, открыто, миролюбиво проговорил капитан. – Его преследуют. И очень серьезные, даже страшные люди. А я хочу ему помочь.

Они с Романом продолжали стоять в прихожей. И Роман по-прежнему не совсем доверял ему.

– А вы кто? – спросил он.

– Я – капитан Сергей Петренко из Федеральной службы безопасности России, – сказал капитан, доставая краснокожее удостоверение.

Дал документ в руки мальчику, чтобы тот рассмотрел как следует.

– При современном развитии печатного дела на Западе… – пробормотал Роман, возвращая удостоверение. Тем не менее оно его, очевидно, впечатлило.

– Рома, времени мало, поэтому скажи мне: Лена с Иваном?

На лице у подростка отразилась мучительная борьба.

– Я понял, что «да», – продолжал Петренко. – Иван ведь необычный человек, наверное, тебе Лена рассказывала. Поэтому-то за ним и охотятся. Охотятся плохие парни. – Петренко использовал термин из голливудского боевика: «bad guys». – Очень плохие. Я хочу помочь им: и Ивану, и, стало быть, твоей Лене… Может быть, спасти их… Верь мне. Пожалуйста, скажи мне: где они?

Лицо подростка будто закаменело.

– Ты доверяешь мне? – проговорил Петренко, глядя мальчику прямо в глаза.

Тот молчал. Тогда капитан спросил еще раз:

– Ты доверяешь мне?

Роман по-прежнему молчал. По его лбу сползла капелька пота.

– Хорошо, – вздохнул Петренко. – Я клянусь тебе – клянусь здоровьем своей дочери, что я не причиню им зла. Самым святым клянусь!

Роман молчал.

– Ладно, – капитан продолжил говорить, мягко нажимая. «Только бы не пережать!» – мелькнуло у него. – Я постараюсь угадать, где они. Они решили скрыться? Спрятаться, лечь на дно?

По лицу подростка капитан понял, что – нет.

– Они собрались бежать за границу?

По глазам Романа Петренко стало ясно: он опять промазал.

– Они ищут сослуживца Ивана?.. – вдохновенно сымпровизировал капитан. – Того самого, с кем он подвергался опытам пятнадцать лет назад? Единственного, кто еще остался в живых?

По глазам подростка, в которых на мгновение метнулся страх, Петренко понял, что попал в точку.

– Не бойся, Рома! Не бойся! Ты не предатель, Роман! – горячо заговорил капитан. – Ты совсем не предатель. Ты умный, верный, честный и надежный человек. Настоящий брат прекрасной сестры…

Было видно, что Роме приятно это слышать.

– Я обязательно помогу ей, – продолжал Петренко. – Ей и Ивану. Обещаю тебе, Роман.

– Пожалуйста, – вдруг жалобно сказал подросток. Его лицо исказила гримаса боли, и капитану показалось, что тот готов расплакаться.

В ясных голубых глазах юноши капитан вдруг увидел такую любовь и такое волнение за сестру, что отчетливо понял: никуда ему теперь от этого дела не деться. Его мечты бросить все, сесть на поезд и укатить к своим в Питер – не больше чем обыкновенное малодушие: он обязан найти Лену, найти Ивана. И попытаться спасти их.

– Скажи мне: ведь этот человек, Максим Карандышев, он живет…

– В Поволжске, – тихо промолвил мальчик.


Глава 16
Метро

Вечером того же дня – 16 августа. Поезд Москва – Поволжск. Кольцов и Лена

– А я говорю – в Москве ничего хорошего нет! – в очередной раз заявил Юрий Васильевич.

Лене безудержно хотелось зажать уши. Надо же, как не повезло с попутчиком!

Юрий Васильевич являлся главным агрономом в бывшем колхозе-миллионере «Заветы Ильича». Об этом он с нескрываемой гордостью заявил своим соседям по купе сразу же, пока поезд еще стоял на Павелецком вокзале. Теперь, когда за окном замелькали пригородные станции, агроном облачился в полосатые пижамные брюки и фуфайку и приготовился к обстоятельной беседе с молодыми попутчиками. Беседу он понимал по-своему, как патетический монолог. Ругал президента, правительство, Думу, Чубайса лично, всех политиков – чохом, высокие цены, маленькие пенсии. Возмущался распущенностью молодежи и развратностью телепрограмм.

Похоже, агроном полагал, что поезда для того и существуют, чтобы доводить попутчиков до неудержимого желания поскорее прибыть к месту назначения.

Главный агроном приезжал в столицу навещать внуков. «Теперь, на свою пенсию, я могу это позволить себе только раз в несколько лет!» – патетически воскликнул попутчик. «И слава богу, что не чаще», – подумалось Лене. Она еще на вокзале заметила: агрономская дочка едва скрывала радость, усаживая папашу в купе. На ее лице без труда читалось: «Погостил – и будет… Скатертью дорожка!»

Она оказалась права: Юрий Васильевич мог, похоже, «достать» кого угодно. Со случайными попутчиками он и вовсе не церемонился.

– Метро стоит четыре рубля! Мыслимое ли дело! – грохотал агроном на все купе. – Этот ваш… «биг бэн» – сорок рублей! Сорок! Пенсии хватит на десять бутербродов!

– Не «биг бэн», а «Биг-Мак», – машинально поправила Лена.

Юрий Васильевич тут же перешел в наступление:

– Конечно, москвичи-то знают! Знают! Могут эти ваши «Биг-Маки» кушать… Небось каждый день в ресторанах…

– «Макдоналдс» – это закусочная, а не ресторан. – Лена и сама не знала, зачем она пререкается с громогласным агрономом. Может быть, потому, что в их с Иваном отношениях опять возникла какая-то напряженность, и ей нужно было хоть как-то отвлечься, пусть даже в никчемной перепалке с агрессивным попутчиком.

По мере сил Лена защищала любимый город и уверяла агронома, что далеко не вся столичная молодежь распущенная, а телепрограммы развратны. Она сама не понимала, зачем позволила втянуть себя в этот дурацкий спор. Может быть, ради того, чтобы на какое-то время забыть об Иване.

По правде сказать, Лена до сих пор не понимала, как она согласилась все бросить и отправиться неизвестно куда. И по большому счету – неизвестно с кем…

Кольцов же не обращал на агронома никакого внимания. Он спокойно устроился у окна напротив и, не переставая, смотрел и смотрел на Лену. А Лена тщательно прятала взгляд. Но все равно то и дело наталкивалась то на влюбленные глаза Ивана, то на гневный взор агронома…

Юрий Васильевич продолжал грохотать:

– Вот вы, молодые, отдаете себе отчет в том, куда мы катимся?!

– По-моему, в Поволжск, – спокойно сказал Иван.

– А по-моему, в пропасть! – заявил агроном.

Лена выглянула в окно, с легкой иронией заявила:

– Нет, все в порядке… Никакой пропасти. Идем ровнехонько по рельсам.

Однако Юрий Васильевич шуток не понимал:

– Рельсы нашего государства ведут в тупик!

Лена закатила глаза. Иван еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Его совсем не раздражал желчный старик-попутчик. Но если Лене он так не нравится…

Иван взял ее за руку:

– Пойдем? Посидим в ресторане?

Она благодарно кивнула. Еще бы минута – и Лена, наверно, вцепилась бы ногтями в редкие агрономские волосенки.

Юрий Васильевич горестно крикнул им вслед:

– Всю мою пенсию в кабаке оставите!

Лена с Иваном перешли в соседний вагон. Коридор был пуст, пассажиры попрятались по своим купе. Они остановились у окна, Лена в сердцах сказала:

– Послал же черт попутчика!

Иван предложил – без тени иронии:

– Хочешь, я его успокою?

– В смысле? – не поняла она.

– Ну… усыплю. Или выгоню в соседний вагон.

– Нет-нет! – поспешно возразила Лена. – Давай лучше мы сами где-нибудь погуляем.

– Пойдем в ресторан? Проедим агрономскую пенсию?

– Может, просто постоим здесь? – Лена с детства не любила поездные вагоны-рестораны.

– Здесь так здесь, – не возражал Иван.

Оба чувствовали, что пришло время. Пришла наконец пора объясниться. Поставить все точки и запятые в их отношениях. И, почувствовав это, оба разом оробели. Стояли молча, держась за руки, как двое подростков. За окном мелькали картофельные делянки, пресловутые шесть соток. Несмотря на то что уже смеркалось, на земле вовсю кипела работа. Мужчины и женщины усердно орудовали лопатами и не обращали никакого внимания на стремительно летящий поезд. Только малыши, стоящие с велосипедами на переезде, самозабвенно махали вагончикам.

Лена не сводила глаз с заоконного пейзажа.

Как и подобает мужчине, Иван решился первым:

– Лена… Леночка!.. Ты не ошиблась.

Она не смогла унять дрожь, а он все повторял:

– Ты не ошиблась! У нас все будет. Будет хорошо. Мы вместе разберемся с этой проблемой, а дальше… Дальше все – как захочешь ты. Москва, заграница… Или где-нибудь в Сибири, в тайге обоснуемся… Знаешь, какой там воздух!

Лена пробормотала:

– Соглашайся хоть на рай в шалаше…

– На дворец, где играют свирели! – перефразировал Высоцкого Иван.

…Весь сегодняшний длинный-предлинный день для Лены прошел в странном полусне. Полусон-полуявь обволакивали ее с того момента, когда она под руководством Ивана отправила в кювет желтый джип. Остановившись и отплакавшись, она с трудом могла вспомнить, что произошло. Лена искренне не понимала, чему так радуется ее брат и почему он кричит: «Ну, сеструха, ты гонщица! Во замутила! Просто чума!»

Издалека они увидели: хозяйка желтого джипа, слетевшего в кювет, жива и вполне здорова. Вельская, заметили они, вышла из машины (кажется, джипчик тоже не особо пострадал), обошла «Рэйнджлер» кругом, а потом зачем-то принялась протирать заднее стекло. Двигалась она как сомнамбула. Кажется, у нее был легкий шок.

К Алле они подходить не стали. Иван сел за руль «девятки». Роман под предлогом заботы о самочувствии сестры – «Тебе сейчас лучше прилечь» – выхлопотал себе место на переднем сиденье. Иван завел двигатель и бодро погнал в сторону Москвы. Роман авторитетно заявил:

– Придется к нам ехать. Деваться больше некуда.

– Погоди, Рома, не гони картину… Сначала мне кое-что вам надо рассказать… Может, еще и не приютите…

Иван слегка смутился, услышав столь уверенное предложение Романа. Роман не растерялся:

– Послушаем по дороге.

Лена была рада, что решение приняла не она, а младший брат, которому, похоже, понравился Иван Кольцов.

Ромик привычно пристроил на коленях карту Подмосковья и сказал:

– Пока все время прямо!

– Спасибо, – совершенно серьезно поблагодарил юного штурмана Кольцов, который и сам в общем-то запомнил дорогу до Москвы. Иван встревоженно поглядывал в зеркало заднего вида на Лену, которая полуприлегла на заднем сиденье.

Роман равнодушным голосом поинтересовался:

– А эта тетка на джипе – кто она?

Лена старательно делала вид, что разговор ее не интересует, но внимательно слушала. Поэтому Кольцов сказал правду – он решил, что обманывать их нельзя.

– Это Алла Вельская. Хозяйка казино «Византия». Знаешь такое?

– Ого! Знаю, конечно. У них там «Ауди» каждую неделю разыгрывают… А чего она хотела?

Иван вздохнул.

– Она хотела, чтобы я на нее работал.

– Кем? – Роман действительно хотел узнать все до конца. – В охране, что ли?

Иван подмигнул подростку:

– Подымай выше!

– Этим, как его… крупьем? – Ромик намеренно усмешливо исказил слово: всякие там казино и ночные бары он презирал всей душой.

– За «крупьями» на джипах не гоняются, – пробормотала Лена с заднего сиденья.

– Да нет, не крупье, – спокойно ответил Иван. – Видишь ли, Рома… Алла отчего-то решила, что я – суперигрок… И буду играть для нее… И выигрывать…

– Хм. Круто. А с чего она взяла? – Роман казался равнодушным.

– Понимаешь, я позавчера зашел в ее казино… И пять раз подряд выиграл на число. Семь тысяч долларов за два часа. Алла, видать, это просекла: ну, она и предложила составить совместно с ней предприятие: уехать за границу и обчищать тамошние игорные дома.

Роман снова бросил:

– Круто!

– Роман! – вдруг выкрикнула с заднего сиденья Лена. – Следи ты за языком! Что за жаргон? Что ты все заладил: «круто» да «круто»! Других слов, что ли, нет?!

Рома нисколько не обиделся, только скривил рожу и прошептал Ивану:

– Училка! Борец за чистоту морали, ногтей, ушей и языка!

Иван же очень хорошо, как ему показалось, понял истинную причину Лениного гнева, вдруг излившегося на братца. Скорее всего, сказался пережитый ею стресс. Плюс, пожалуй, не очень-то ей было приятно слышать, что в тот день, когда Лена ждала и искала его, он, оказывается, проводил время с другой женщиной…

– Извини, другого выхода не было… – пробормотал Иван, ища в зеркале заднего вида Ленины глаза. Она, кажется, поняла, что он имеет в виду, и откинулась на подушки. Не хватало еще, чтобы они, не успев встретиться, начали ревновать друг друга.

А Ромик тем временем продолжил расспросы:

– Ты правда можешь угадывать числа? Или это была случайность?

Кольцов помолчал и твердо сказал:

– Нет, это не случайность.

– Cool! – воскликнул Роман. – И что тут плохого?.. Поехал бы, расколбасился… ой, прошу прощения, – он оглянулся на Лену, – …то есть оттянулся бы… тьфу, черт, то есть развлекся бы в Монте-Карло. Ободрал бы буржуев! Чего ты отказался-то? – недоумевал Ромик.

Иван просто ответил:

– Я не хотел иметь дела с этой Аллой… И еще: хотел найти твою сестру. – Лена поняла, что это Иван снова говорит для нее. – Но вот в чем я не уверен, так это в том, имею ли я право втягивать вас в это…

Иван занял место в среднем ряду, разогнался до положенных на трассе девяноста километров в час, сделал еще тише радио. Слава богу, новости ничего не сообщали о розыске опасного преступника Ивана Кольцова. Пока не сообщали…

И вот так, сидя за рулем Лениной, точнее – Максовой «девятки», Иван рассказал Лене и Роману все. Или почти все. О странном военном эксперименте в восемьдесят пятом году. О своем неудачном падении с полураскрывшимся парашютом. О том, что еще в госпитале ему стало везти в «дурачка». И про безумное письмо однокашника Венички рассказал. И о случайной встрече с журналистом Полуяновым. И еще рассказал он, что за ним кто-то охотится. Как в них стреляли, когда они с Аллой бежали из квартиры Полуянова. А под конец Иван помрачнел и, сжав зубы, признался, что он был женат. Рассказал и о том, что жена его недавно умерла – и не исключено, что он, Кольцов, явился причиной ее смерти…

Роман и Лена слушали затаив дыхание. Дорога летела незаметно, приближаясь к Москве. Уже до них доносилось жаркое бензиновое дыхание большого города. До Кольцевой оставалось не больше пяти километров. Иван остановился на обочине, выключив двигатель. Сказал, по-прежнему обращаясь не к Лене, а – к ее младшему брату:

– Теперь ты знаешь все. Куда мы едем?

Роман не колебался ни секунды:

– Мы все едем к нам.

А Лена, которая всю дорогу молчала, слушая рассказ Ивана, добавила:

– А я почему-то верю этому журналисту… Он, кажется, обещал помочь?.. Давайте встретимся с ним…

– А если Полуянов нас сдаст? – Роман упоенно участвовал на равных во взрослом разговоре.

– Думаю, не сдаст. Но на всякий случай мы подстрахуемся, – предложила Лена.

Черт возьми, она верила Ивану и хотела, несмотря ни на что, быть рядом с ним.

Лене стало легко-легко. Она приняла решение. Может, поспешное. Скорее всего, глупое. Но она его приняла. Сделала свою ставку. Поставила на Ивана. Поставила все. Всю свою судьбу. И не жалела об этом. Не жалела весь сегодняшний день – может быть, хотя бы потому, что раздумывать, жалеть-переживать было просто некогда.

…Встречу с Полуяновым они обставили по всем законам шпионского фильма. Роман и Лена в организации «явки» принимали самое активное участие.

Кольцов позвонил журналисту из телефона-автомата на заправке на Щелковском шоссе и договорился встретиться с ним у памятника Гоголю, на бульваре, в три часа дня.

Лена и Роман прибыли на Гоголевский бульвар в половине третьего. Они долго бродили по раскаленному асфальту, присматривались к прохожим, замечали номера машин, которые тормозили у тротуара… Без пяти три Лена достала из сумочки носовой платок. «Ты уверена?» – прошипел Роман. «Да!» – Она вытерла свой взмокший от городской жары, да и от напряжения тоже, лоб. Это было сигналом. Кольцов, который наблюдал за ними, укрывшись в тени подворотни на правой стороне бульвара, быстро подошел к журналисту, который уже десять минут нервно курил, стоя у памятника.

Они обменялись несколькими словами, Иван взял тетрадный листок, который протянул ему Полуянов, и отправился восвояси. Роман пошел за ним, внимательно посматривая по сторонам. Лена в свою очередь проводила Полуянова до его «шестерки», которая была припаркована у кинотеатра «Художественный».

Через пятнадцать минут вся компания встретилась в музыкальном магазине на Арбате. Роман отчитался: «хвоста» за Кольцовым не было. Полуянов, доложила Лена, ни с кем не встречался и никому не звонил. Впрочем, Иван все равно немного нервничал: профессиональный «хвост» обнаружить совсем непросто…

Потом были поспешные сборы – Лена порадовалась, что успела перестирать и перегладить все свои вещи накануне, сразу по приезде из Абрикосова… Потом – поездка на вокзал с обязательной проверкой, нет ли «хвоста»… Покупка билетов с рук – чтобы не светить паспорта в кассе… Все было тихо. Поразительно тихо. Но все равно страшно – особенно Лене, за которой никогда никто не охотился. И было тем более страшно оттого, что непонятно, кто же преследовал Ивана. Иван, похоже, тоже разделял ее тревогу, хотя и заявлял с некоторой бравадой, что сердце ему ни о какой опасности не вещает.

Именно он уговорил Романа прямо с вокзала отправиться на дачу к тете Вере в Головково, а домой не заезжать ни под каким видом. Рома послушно кивал. Лена же, которая прекрасно знала повадки брата, отнюдь не была уверена в том, что тот предпочтет общество старенькой тетушки Веры, заслуженного учителя России, обществу своих «агрессивщиков» с Поклонки и телевизора, настроенного на MTV.

– Роман! – строго сказала она, прощаясь с братом.

– Да, мэм? – вытаращил он на нее глаза.

– Немедленно езжай к тете Вере! Понял? – Она и впрямь очень беспокоилась за Романа.

– Йес, мэм!

– Пожалуйста, Ромик!

Вдруг страшные люди, преследующие Ивана, смогут как-то повредить ее брату? Господи, спаси его и сохрани…

– Все будет хорошо, – снисходительно проговорил Рома и похлопал сестру по худенькому плечу. Иронически добавил: – Что за комиссия, создатель, быть брату взрослому сестрой!

– Не коверкай Грибоедова, – машинально сделала Роману замечание Лена.

– Прибереги свой пафос для уроков, – проворчал Роман.

…Сейчас, вечером, в спокойствии и бездеятельности поезда, который вез их неведомо куда, перед глазами Лены все еще стояла фигурка братика: как он махал ей рукой с платформы – юный, колючий, милый, беззащитный… И Лена опять засомневалась. Что она творит? Чем это все закончится?

Нет, в Ивана и в то, что он, кажется, любит ее, она верила… А вот стоит ли ей связывать с ним жизнь… Не ошибается ли она, как ошиблась уже раз, когда поспешно вышла замуж за Макса? Не опрометчиво ли поступает, позволяя втянуть себя в такую историю?

Похоже, Иван понял, что творится у нее в душе, или в самом деле прочитал ее мысли.

– Лена, я сделаю для тебя все. Я люблю тебя и сделаю все для тебя.

Она выдавила улыбку:

– Даже будешь всю дорогу спорить с нашим попутчиком?

Иван отважно сказал:

– Без перерыва!

Поезд уверенно летел по рельсам, приближаясь к Поволжску. Приближаясь к разгадке: и Иван, и Лена почему-то были уверены, что именно Карандышев – тот человек, который подтвердит слова Кольцова. И он, Карандышев, расскажет обо всем. История Кольцова получит еще одно подтверждение. И тогда они уже смогут поведать «городу и миру» обо всем, что творится с Кольцовым.

Лучше всего, думал Иван, это будет сделать через Полуянова. Тот, судя по всему, парень надежный. И хваткий. За Кольцова и его историю уцепится зубами. А когда все всем станет известно, отпадет причина охотиться за Иваном, кто бы его ни преследовал. И его, наконец, оставят в покое.

– Когда все устаканится, я тебя тогда в казино свожу! – отважно пообещал Иван. – Обыграем буржуев на миллион!

– Ты же говорил, для тебя болезненны…

– С тобой не будет больно, – соврал он.

– Ты знаешь, Иван, – она внимательно посмотрела на него, – деньги меня не интересуют. А казино я вообще просто ненавижу.

Он благодарно взглянул на нее. Обнял. Поцеловал в губы, крепко сжимая ее покорное нежное тело… Неужели все и вправду будет хорошо?

Они вернулись в купе. Агроном-попутчик радостно кинулся им навстречу:

– Дорого в ресторане?

– Дорого, – не растерялся Иван. – Чашка кофе – полпенсии.

Следующий день, 17 августа, 4.55 утра. Капитан Петренко

Капитан Петренко уставился в овал иллюминатора. Первые солнечные лучи боролись с безжизненной ночью. За окном было серо и зябко. Выпуклое стекло иллюминатора тускло отражало искаженное, не очень-то свежее лицо капитана.

Это был третий полет Петренко за последние пятеро суток – с тех пор, как он стал заниматься делом о таинственном убийстве жены капитана Кольцова. Первый раз он летел, ни о чем еще не подозревая, из Москвы в Ростов-на-Дону. Второй – после следствия в Азове-13 и путешествия в Абрикосово возвращался из Адлера в столицу… Прошло всего несколько дней, однако, кажется, как давно это было! И сколь разнились между собой нынешний перелет и два предыдущих!

Тогда путешествовал секретный агент, сотрудник всемогущего КОМКОНа, офицер с огромными полномочиями, поддержанный всею мощью государственной машины. Тогда он был вооружен спутниковой связью, переносным компьютером, не говоря уже о штатном «Макарове». В случае чего Петренко мог обратиться за помощью к любому официальному лицу. Выйти на связь к страховавшим его из Москвы коллегам и попросить поддержки всяческого рода и любой, самой изощренной информации… Теперь капитан путешествовал как сугубо частное лицо. В его багаже не было ни ноутбука, ни оружия, ни спутниковой связи. Из техники остался один только сотовый в кармане… Петренко не мог рассчитывать на помощь коллег – напротив, он ни в коем случае не хотел, чтобы они узнали, где он теперь. Более того: не поставив в известность начальство о месте своего назначения, капитан уже совершил должностное преступление… К тому же – немаловажное обстоятельство! – ему пришлось оплатить билет из собственного кармана. Потратил он на него почти тысячу рублей – едва ли не половину месячного денежного довольствия.

«Что я творю? – в который раз подумал про себя Петренко. – Зачем связался с человеком, который объявлен, по сути, вне закона? Зачем охочусь за ним? Пытаюсь найти его? Найти – и спасти? Ведь я его ни разу в жизни даже не видел!.. Что за дело мне до него?.. Почему я веду себя, как та собака-ищейка – ее оттаскивают за поводок, дают пинка, орут «фу!», а она все идет и идет по следу?.. Все-таки поумнее надо быть, Петренко! Ты-то не четвероногий друг, а человек разумный. Так почему поступаешь столь неразумно?»…

Капитан откинулся в самолетном кресле и прикрыл глаза.

«Куда как правильней – и приятней! – было бы лететь теперь в Питер… – продолжал размышлять Петренко. – А там… Там влететь в парадное, взбежать по гулкой лестнице, открыть квартиру своим ключом… Олька проснется, бросится ему на шею… Он сожмет ее в объятиях… Потом тихонько поцелует Юлечку – спящую, разметавшуюся во сне (или прижавшую к себе мишку)… А потом он набросится на Ольку и будет любить ее, задыхаясь, станет мучить до самого рассвета… Стоп! Стоп! Отставить мерехлюндии!..»

Вот так, ругая себя и казня, Петренко все же летел в Поволжск. Летел по следам экс-капитана Кольцова и его таинственной, ни разу не увиденной им даже на фото спутницы его Елены Барышевой.

Почему он это делал? Может быть, потому, что запали ему в душу слова Толстого: делай что должно – и пусть будет что будет? А он как раз считал, что сейчас делает именно то, что должно… И еще: вспоминались ему другие слова – то ли Канта, то ли Хемингуэя, то ли Сент-Экзюпери, он не помнил, кого именно, но это изречение было сейчас близко ему: есть только звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас. И вот этот «нравственный закон внутри» оказался для Петренко – неожиданно для него самого! – сильнее денег, приказа и даже верности присяге…

– Наш самолет пошел на посадку, – пролепетал голосом стюардессы бортовой динамик. – Просьба пассажирам занять свои места и пристегнуть привязные ремни. Расчетное время прибытия в аэропорт города Приволжска – пять часов сорок минут Москвы или шесть часов сорок минут по местному времени. Температура в районе аэропорта – плюс восемнадцать градусов…

Рев моторов изменил тон. Самолет опустил нос и начал входить в облака.

То же самое время. Поезд Москва – Поволжск. Кольцов и Лена

Ровнехонько в шесть утра беспокойный попутчик Юрий Васильевич на полную громкость включил поездное радио, загрохотал своим агрономским басом:

– Всем подъем!

Лена спала на верхней полке. Уговорила Ивана остаться на нижней, по соседству с агрономом. Лена с детства, когда это строго запрещалось родителями, обожала спать на «втором этаже». Здесь было куда уютней, чем внизу.

Однако радиодинамик располагался прямо над ее ухом. Поэтому она испуганно вскочила, услышав бодрый рык Киркорова: «Я – мышь!»… Глянула в окно. Поезд шел скоро; мелькали перелески, мокрая от росы трава серебрилась под ранним утренним солнцем. Лена взглянула на часы – начало седьмого. А поезд прибывает только в половину двенадцатого… Она свесилась со своей полки. Агроном стоял перед зеркалом и орошался одеколоном – судя по запаху, явно «Шипром». Иван спешно натягивал джинсы.

Лена отчего-то смутилась, увидев его обнаженное сильное тело. Откинулась назад, спряталась за подушкой. И услышала приглушенное Иваново:

– Можно вас…

Протопали шаги, Кольцов и неугомонный попутчик вместе вышли в коридор. Через минуту Иван вернулся один. Ласково провел по Лениной руке:

– Спи, девочка… Еще рано.

И поспешно выключил радио.

Лена пробормотала:

– Да я все равно проснулась…

Он как будто не услышал. Продолжал ласково поглаживать ее руку:

– Сейчас ты уснешь…

В голове у Лены мгновенно начала разливаться приятная тяжесть. Иван между тем опустил на окно защитный экран, продолжая гладить ее руку. Засыпая, она улыбнулась и прошептала:

– Ты у меня – бесплатное снотворное…

А Юрий Васильевич тем временем пил чай, сидя в коридоре на неудобнейшем откидном стульчике и не мог понять, почему он никак не может заставить себя вернуться в купе!

***

Окна всю ночь оставались распахнутыми – иначе было просто нельзя. И каждый шорох в летнем сумраке, каждый шаг запоздалого прохожего, каждое кошачье мяуканье заставляли вздрагивать. Она достала из аптечки вату. Пыталась заткнуть уши. Но так почему-то было еще страшнее. В искусственной ватной тишине ей слышался то чей-то заунывный далекий вой, то – еще хуже – его голос… Самым неприятным было то, что она никогда не страдала бессонницей. С наступлением темноты организм требовательно заявлял: пора ложиться, пора засыпать. И сегодняшняя ночь не была исключением. Ее стало клонить в сон как обычно, около одиннадцати… Она разделась, легла, раскинулась на кровати… сейчас вот-вот уснет… И в самый последний момент, когда мышцы уже приятно расслабились и сознание блуждало на грани сна и реальности, ее будили нехорошие, странные звуки. Чьи-то шаги, чей-то шепот…

В половине третьего ночи она окончательно сдалась. Зажмурив глаза, на ощупь, прошла через гостиную на кухню. Заварила себе кофе. В глазах щипало: от горя, от бессонницы, от безысходности. Только бы пережить завтрашний день!

***

Второй раз Лена проснулась в половине одиннадцатого. Иван пил кофе, пристроившись у окна. Агронома в купе, к счастью, не было. Лена немного полежала с закрытыми глазами. Потом на ощупь дотянулась до своей сумочки, которую она, как и полагается в отечественных поездах дальнего следования, держала под подушкой. Вытащила пару драже «тик-так». Бесшумно положила их в рот – Иван ведь поцелует ее, когда увидит, что она проснулась, ведь так?

Рассосав конфетки, она опустила руку и ласково взъерошила его волосы:

– Доброе утро!

Иван сжал ее руку в своих крепких ладонях:

– Проснулась, красавица…

Она нагнулась, потянулась поцеловать его.

– Не упадешь?

– Не-а… Ты – сильный. Поймаешь…

Он нежно ответил на ее поцелуй. Пощекотал языком Ленины губы. Обдал ее жаром своего тела, и у нее перехватило дыхание. Утро начиналось хорошо.

***

Подружки опаздывали. Обещали прийти пораньше, часиков в девять, но уже половина одиннадцатого, а девчонок все нет. И осуждать их не за что. Она сама бы на их месте тянула до последнего…

Домашними зеркалами пользоваться нельзя. Сколько было можно, она тянула – не хотелось идти в спальню и проходить для этого через гостиную. Но в спальне остались не только косметичка с маленьким зеркальцем, но и одежда. Наконец она решилась. В этот раз не удержалась, открыла глаза. И разрыдалась, бегом бросилась обратно на кухню. Она не может пройти мимо… Машинально открыла забитый водкой холодильник, с трудом подавила искушение открыть бутылку и выпить – прямо сейчас. На подоконнике оставались ЕГО сигареты – ядреная «Прима». Она порывисто вытянула из пачки сигарету, прикурила… Запах дыма ударил ей в ноздри. Она с ужасом почувствовала, что «Прима» пахнет не только табаком. Явственно ощущались запахи его одеколона. И его тела – у него всегда был какой-то особенный, волнующий запах… Она опустилась на пол. После бессонной ночи и сигареты натощак перед глазами поплыло, сердце прихватило. Облокотившись спиной о батарею, она покорно отпустила остатки сознания… В таком виде – в ночной рубашке и с потухшей сигаретой в бледных пальцах – ее и застали подружки, которые наконец-то соизволили явиться.

Приволжск. 7.05 (по местному времени). Капитан Петренко

Багажа у Петренко не было. Он первым вышел в здание аэропорта. Прошел сквозь строй встречающих и таксистов – те его разве что за руки не хватали. Капитан упорно мотал головой на все их предложения поехать куда угодно – хоть в центр города, хоть в Саратов, хоть в Тольятти. Он поспешил к справочному бюро. Оно, несмотря на полночный час, было, к радостному удивлению Петренко, открыто – и уже через пять минут он, заплатив четырнадцать рублей, получил в окошке бумажонку с адресом Максима Павловича Карандышева. Все оказалось так просто. Ему не понадобился ни компьютер, ни поддержка Буслаева из Москвы, ни сеть Комиссии с ее обширнейшей базой данных.

На выходе из здания аэровокзала Петренко «проверился». Он не был разведчиком, и его никто не учил обнаруживать слежку и «обрубать «хвосты». Он привык действовать на своей территории, в условиях не враждебного, но дружественного окружения. Поэтому о том, как распознать «наружку», Петренко знал только из шпионских романов. Он прибегнул к старому трюку с развязавшимся шнурком. Было похоже, что никто за ним не следил. Капитан быстро подошел к стоянке такси и, не торгуясь, сел в одну из машин.

– В город! – приказал он водиле. – Там скажу куда.

Капитан, разумеется, не мог ни видеть, ни слышать, как в одной из машин поблизости, «девятке» с тонированными стеклами, прохрипела рация:

– Объект уходит в город. Такси желтого цвета 12-12 ВЛ. Вести не надо. Повторяю: вести его не надо. Выезжайте на место. Как поняли меня?

– Понял вас хорошо, – отозвался стриженый амбал за рулем. – Вести объект не будем, выезжаем на место.

«Девятка» не спеша отвалила от тротуара.

***

Игра, кажется, подходила к концу.

На душе, особенно после того, что произошло позавчера, было муторно. Он старался не думать ни о случившемся, ни о том, что ему предстоит совершить в ближайшие дни. Это как лечение, думал он. Как будто принимаешь горькое, отвратное, муторное лекарство. Но надо перетерпеть. Зато в один прекрасный день проснешься свежий, радостный, бодрый… Так и тут: потерпишь немного – и скоро, очень скоро, откроешь глаза в беленьком домике над морским обрывом, и солнце будет светить сквозь решетчатые ставенки…

Мечта о домике, кажется, потихоньку начинала материализовываться. Вчера Оператор достал из запасного тайника послание от своих американских друзей. По обыкновению тщательно проверился. Все было спокойно, за ним никто не следил.

Дома, применив ветхое, тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года, издание «Трех товарищей» Ремарка, он прочитал адресованное ему шифрованное сообщение из Лэнгли. Агента Оператора извещали, что в качестве благодарности за проделанную работу, а также в виде задатка за выполнение операции «Ясновидец» на его счет в швейцарском банке уже переведена сумма в сто пятьдесят тысяч американских долларов. В шифровке американские друзья настаивали: очень желательно, чтобы «объект» был вывезен из России живым и по возможности здоровым. В совершенно крайнем случае, если все варианты ухода «объекта» за кордон не сработают, Оператору предлагалось его ликвидировать. Соответственно вознаграждение за доставку «посылки» в страны свободного мира было обещано ровно в два раза больше, чем за уничтожение. К тому же «вывезти объект» означало еще одно, о чем в послании не говорилось, но подразумевалось. А именно: ему, Оператору, придется расшифроваться самому и также покинуть страну. Вот чего ему хотелось сильнее всего – это сбежать из России. И как можно скорее.

Шифровка, полученная из Центра, содержала также два плана – основной и запасной, – предусмотренных для отхода из страны вместе с «объектом». Кроме того, в тайнике Оператор обнаружил две ампулы с сильнодействующим наркотиком. Эти препараты, пояснялось в послании, передаются агенту на тот случай, если переговоры с «объектом» не увенчаются успехом и его придется вывозить из страны помимо его воли. Интересно, как они представляют себе это чисто физически? Что, он взвалит экс-капитана на плечо и потащит через границу?

Однако Оператор отчего-то не сомневался, что ему удастся договориться с Кольцовым. Условия, которые американцы предложили «объекту», поразили даже его воображение. Кольцову можно было посулить максимум десять миллионов долларов плюс убежище в тихой стране. Оператор почувствовал укол профессиональной ревности: ему за всю операцию, за весь риск предстояло получить куда меньше. Жаль: не удастся получить деньги, адресованные «объекту», самому, а потом замочить его! Такой случай «тихие американцы», конечно же, предусмотрели. И все-таки десять зеленых «лимонов» для Кольцова – как-то уж чересчур много. Они, видать, решили поразить воображение «объекта». Разве можно, смекнули они, устоять против такого предложения – да еще полунищему российскому военному отставнику, подрабатывающему частным извозом!.. Не устоит он, ох не устоит… Он, Оператор, и перед меньшей суммой не устоял…

Да, он сломался… А вот теперь ему так муторно и тоскливо… Откуда эта ноющая боль? То ли сердце, то ли желудок… Скорей бы все это кончилось… Оставалась последняя фаза операции: выйти на «объект» и вступить с ним в контакт. Кольцо вокруг него, кажется, сжималось. Бог даст, все решится в течение ближайших полусуток.

Итак, последние двенадцать часов. Двенадцать часов напряжения и страха. Последние полсуток в этом удушливом, унылом, бандитском государстве… А там: «Прощай, немытая Россия!..» Он волновался, как всегда, перед решающей стадией операции и молил бога, чтобы у него все получилось.

Поезд Москва – Поволжск. 10.35. Кольцов и Лена

– Что ты с ним сделал? – с ужасом спросила Лена.

Она решила предать забвению вчерашнюю перепалку со вздорным попутчиком. Поэтому, выглянув в коридор, предложила ему пройти в купе и выпить вместе кофе.

Но Юрий Васильевич, с благоговейным ужасом взглянув на Ивана, пробормотал:

– Нет-нет, спасибо. Мне и здесь очень хорошо.

Его голос на пониженных тонах звучал необычно подавленно.

Агроном остался стоять в коридоре, обозревая заоконный пейзаж, а Лена с Иваном в приятном уединении принялись за кофе.

– Иван, ну объясни… Мне же интересно… Как ты с агрономом-то управился?

Кольцов пожал плечами:

– Я и сам не знаю! Когда в шесть утра он включил радио, я ужасно разозлился. И самому спать хотелось, и тебя будить жалко… Честное слово, я просто вывел его в коридор. Посмотрел в глаза и попросил нам не мешать.

– А ты ему… ну… ничего не повредил?

Иван понял намек, содержавшийся в словах Лены. Опустил голову. Глухо ответил:

– Нет, Лена. – И еще раз, твердо: – Нет… Я долго думал… Понимаешь, не думаю, что могу вот так, на ровном месте, вредить… Я просто внушил ему, что он здесь – лишний… А может, он и без меня, как человек тактичный, все понял и вышел…

– Ага, был бестактный, а стал тактичным!.. – Лена задумчиво помешала ложечкой кофе. Потом пристально посмотрела Ивану прямо в глаза: – А твоя жена?.. – Ей ничего не оставалось, как задать вопрос напрямую.

Он твердо ответил:

– Я не верю в то, что мог убить Марину.

– Но кто же тогда это сделал?

Лене очень хотелось, чтобы слова Ивана оказались правдой.

Иван потерянно покачал головой:

– Не знаю… В одном уверен – убивать я не могу.

– Но ведь другое – можешь?! Абрикосовское кафе помнишь?.. А числа в казино?.. А меня усыпил… Усмирил бешеного агронома…

Он горячо спросил:

– Ну и кому от этого стало плохо?.. Кому – от того, что я выиграл?! Алле Вельской? Казино ее разорилось, что ли, от этих семи тысяч? Для них это – пыль… При мне мужик двадцать тысяч долларов проиграл! Представляешь: двадцать тысяч!.. А то кафе… Прости меня за кафе…

Он опустил голову.

– А что – кафе?! – жарко воскликнула Лена. Она почувствовала, что Иван в эту минуту, пожалуй, как никогда раньше, нуждается в ее поддержке. – Почему это «прости»? Ты очень здорово вел себя в кафе. Расшвырял бандитов. Один… А уж как ты их раскидал – ну какая разница…

Лена соскочила со своей полки и села рядом с ним. Порывисто обняла, положила голову ему на плечо.

– Ты знаешь, я думаю, – прошептала она, – ведь на обезьяну, которая первая взяла в руки дубину и огрела своего обидчика по башке, тоже, наверно, другие обезьяны смотрели… ну, как на ненормальную, что ли… А потом, вскоре, все остальные вслед за ней дубинки похватали… Вот я и думаю – знаешь что?.. А может, ты – как та, первая обезьяна?.. Представитель нового рода?.. А правда, – шепнула она ему в ухо, – жил, жил гомо сапиенс, развивался-развивался… Летать научился, передавать изображение на расстояние, связываться с кем хочешь… Самолеты, телефоны, телевизоры, Интернет… А сам человек как был прямоходящей обезьяной, так и остался… Все те же у него пять чувств… И без своей техники он не может ни черта…

Иван слушал, крепко сжав ее ладонь.

– И вот я думаю, – вдохновенно продолжала шептать ему в ухо Лена, – неужели он, человек разумный, сам по себе не будет развиваться?.. Неужто у него так и останется, как миллион лет назад, только мозг да руки? И все?.. И никакого прогресса?.. И никаких новых органов чувств?.. А может, ты, Иван, – горячо говорила она, обжигая ему шепотом шею, – как раз и есть тот новый человек, человек чувствующий?.. И скоро все будут – как ты?..

Иван вздохнул. Сильно, словно спасательный круг, сжал ее руки. И глухо сказал:

– Молодец… Сейчас придумала?..

– Нет, еще вчера…

– Ты моя умница…

Лена обратила внимание, как через силу, напряженно, почти навзрыд прозвучали последние слова Ивана.

– Что-нибудь случилось? – озабоченно спросила она.

– Что-то мне нехорошо. Тревожно как-то…

– Роман? – побледнела Лена.

– Нет, не Роман, – твердо ответил Иван. – Что-то происходит здесь, в Поволжске.

– Но «хвоста» ведь не было, – робко сказала Лена. В голове мелькнула дурацкая мысль: она бы никогда раньше не подумала, что ей, филологу и учительнице русского языка и литературы, придется употреблять слово «хвост» в значении «слежка»…

***

Месяц назад на первой платформе поволжского вокзала произошла перестрелка. Приезжих вьетнамцев встретили местные боевики. Деловая беседа переросла сначала в оскорбления. Оскорбления – в замахи классического стиля карате, которыми вьетнамцы попытались устрашить поволжских «деловых». «Деловые» поступили радикально: открыли огонь на поражение. В перестрелке погибли два вьетнамца и один местный бандит. Под пули попала и случайная прохожая, ее еле выходили…

Как назло, с тем же поездом, что и вьетнамцы, в Поволжск прибывала съемочная группа с ОРТ. Оператор, не раз бывавший в Чечне, хладнокровно заснял перестрелку во всех подробностях. Пленку тем же вечером показали в информационной программе…

На следующий день распоряжением мэра в Поволжске был введен особый режим. Милиционеров отозвали из отпусков, в город стянули солдатиков внутренних войск, обратились с призывом к народным дружинникам… Местные бандиты поубавили активность, а простые горожане быстро привыкли носить с собой паспорта и не показываться на улицах после одиннадцати вечера. И хотя никаких перестрелок больше не происходило, каждый прибывший поезд до сих пор встречал патруль, состоящий из двух милиционеров и одного дружинника.

Во вторник, семнадцатого августа, ничего не предвещало изменений в «особом режиме». В восемь утра на службу заступила новая смена. А в восемь ноль одну в вокзальное отделение милиции прибыл «московский десант». Нахальные, самоуверенные гости дали местным ментам строгий приказ под ногами не мешаться. А крепкие москвичи рассыпались по платформе, на которую вот-вот должен был прибыть столичный поезд.

– Что там наш режим… – потрясенно сказал лейтенант милиции Савельев, наблюдая через окно за приезжими коллегами. – Мы поезд втроем встречаем. А их – человек двадцать!

Поволжск. То же утро, 11.05. Иван и Лена

– Ты действительно сильный! – восхищенно сказала Лена.

Иван смутился:

– Нет, это ты… легкая.

Они стояли на перекрестье рельсов и смотрели вслед удалявшемуся поезду. Они не доехали до станции всего ничего – метрах в пятистах уже виднелось уродливое здание вокзала.

…За пятнадцать минут до прибытия Лена сделала вид, что отправляется в тамбур покурить. Попутчик-агроном, успевший уже оправиться от утреннего смущения, проскрипел ей вслед:

– Сигареты отравляют женский организм!

Иван поинтересовался:

– А мужской – не отравляют?

– В меньшей степени, – не растерялся агроном. Кольцов отправился следом за Леной. Курить они и не думали: перешли в следующий вагон, потом – в третий… Наконец в одном из плацкартных встретилось пустое купе проводников. А на столе красовался ключ – трехгранка, которым запирают поездные двери. Проводница носилась по вагону, покрикивая на пассажиров, припозднившихся с бельем. «Ничего мы вам собирать не обязаны! В «эсвэ» ехайте, чтоб за вами собирали!» – заливалась она.

Иван на секунду заскочил в проводницкое купе и позаимствовал ключ. Поезд между тем начал замедлять ход – то ли уже подъезжая, то ли перед светофором.

– Пора! – крикнул Иван и распахнул дверь. В тамбур ворвался свежий волжский ветер. – Готова?

Лена поспешно кивнула. Ей было и страшно, и радостно. В груди газированными пузырьками бился адреналин. «И это – я? Училка?» – мелькнуло в голове в момент прыжка.

Иван, который выпрыгнул раньше и уже бежал за поездом, подхватил ее на лету и даже не присел. Так и стоял на прямых ногах, удерживая Лену. Мимо проплыл их вагон. В окне мелькнуло изумленное лицо агронома.

Иван бережно поставил Лену на землю. Ее ноги слегка дрожали. Он осторожно провел рукой по ее испуганному лицу:

– Ты не боишься?.. Не боишься…

– Опять внушаешь? – весело спросила она.

– Пытаюсь, – признался он.

– Ну и незачем, – сказала Лена. – Я и так ничего не боюсь.

Они взялись за руки и бодро стали выбираться из паутины железнодорожных рельсов.

К тому моменту, когда поезд прибыл на станцию, Иван и Лена уже сидели в потрепанной «волжанке», которая неторопливо катила по указанному адресу. А законопослушные пассажиры, прибывшие на городской вокзал, ежились под колючими взглядами сотрудников спецслужб, недоумевая, отчего это у каждого вагона стояло по одному крепкому парню, обшаривавшему глазами пассажиров?

Юрий Васильевич, агроном-зануда, выходил из поезда почти последним и сразу обратил внимание на необычных встречающих. Почему-то он сразу догадался, кто они и откуда. И вот ведь – в каждой бочке затычка! – ринулся прямо к мужчине в штатском с профессионально колючим взглядом.

– Двое, молодой человек и девушка, – зашептал он тоном профессионального доносчика, – выпрыгнули из поезда. Минут десять назад. Метров пятьсот не доехали. Там они, там! – бешеный агроном энергично замахал руками в направлении Москвы.

***

– Нам везет! – радостно возвестил Иван.

Такси быстро удалялось от вокзала. Они выехали на набережную. Волга золотилась под полуденным солнцем, сверкая и переливаясь. На песчаных пляжах загорали и купались люди, пили пиво и квас.

Вскоре такси свернуло направо, и по обеим сторонам дороги потянулись унылые бетонные заборы, виадуки, подъездные пути железнодорожных линий, газгольдеры – грустно-промышленный русский пейзаж.

Дорога стала хуже, такси то и дело ухало в ямы. Кольцов нагнулся к Лене – оба сидели на заднем сиденье – и прошептал:

– Если нас ждали на вокзале – мы все равно приедем раньше.

Лена, так же шепотом, возразила:

– А если они знают, что мы поедем к Карандышеву? Они могут ждать нас и там.

Иван задумался, помрачнел, сказал негромко:

– Откуда им про него знать? – но в его голосе не было уверенности.

– Ты-то знаешь… – прошептала Лена.

Дорога снова вывернула к Волге. Река лениво и важно сверкала теперь слева от них. А по правую руку потянулись совершенно деревенские домики. Резные наличники, ставенки, палисадники, колонки с водой… Кажется, они подъезжали. Иван обратился к таксисту:

– Остановите в начале улицы. Мы пройдемся пешком.

…Улица Ермолова оказалась не по-городскому уютной. Одноэтажные, в основном бревенчатые дома утопали в выгоревшей августовской зелени. Во всех дворах на деревьях вызывающе краснели яблочные бока. По пыльной улице носились мальчишки-велосипедисты. Иван и Лена зорко смотрели по сторонам – никаких припаркованных машин, никаких подозрительных людей. Только бабули, несмотря на жару, обутые в галоши. Проторопилась почтальонша с выпуклой кожаной сумкой. Процокали каблучками девчонки-малолетки.

Дом номер девятнадцать выделялся в ряду других ветхим забором и ржавой крышей. И – неуютно распахнутой калиткой.

Во дворе – пусто. Ни машины, ни собаки. Иван первым вошел во двор, первым открыл дверь в сени… Здесь было тесно и сумрачно. Свет лился из единственного тусклого окна. В лучах солнца плясали пылинки. А рядом со входом в дом стояла горько-красная крышка гроба.

Кольцов невольно отшатнулся.

– Кажется, мы опоздали, – прошептал он.

***

К Максиму Карандышеву жители Поволжска относились с подозрением. Местные интеллигенты тактично именовали его «странным». Народ попроще величал «придурком». И многих, особенно женщин, возмущало, что прибабахнутый Максим отхватил себе замечательную жену, которая безропотно терпела его причуды. Не заставляла идти на нормальную работу, сама колотилась за двоих. И даже не наставляла рога непутевому мужу.

Настя Карандышева, в девичестве Иванова, всегда была любимицей поволжан. Она родилась здесь, закончила школу, потом уехала учиться в Петербург. Но для горожан оставалась своей: все каникулы проводила дома, помогала маме и ходила с бывшими одноклассниками купаться на Волгу…

Питер, вторая столица с ее соблазнами, и вольготная студенческая жизнь ее совсем не испортили: она сохранила добрый, веселый характер, сияющие голубые глаза и даже косу до пояса.

После третьего курса Настя вышла замуж. «За питерца, с квартирой, с пропиской», – гордо докладывали соседям Настины родители.

Муж оказался под стать русской красавице Насте – мощный, кряжистый моряк. Весь Поволжск на них любовался, когда году в восемьдесят шестом молодожены приехали представляться родителям и соседям… После медового месяца в родном Настином городе молодая семья вернулась в Петербург. Ее родители регулярно докладывали соседям: у Насти все хорошо, муж – отличник, она – учится, только детей бог пока не дает… Ну, да это дело наживное.

…А в 1988 году Настя с мужем внезапно приехали в Поволжск. Они приехали не в отпуск. Вернулись навсегда. Настя выглядела уставшей и подавленной. Ее муж – еще грустней, без своей щеголеватой военно-морской формы… Соседям скупо сообщили, что Максим будет искать работу на гражданке. Ну а Настя устроится в местную школу – выпускницу Санкт-Петербургского университета должны взять туда без проблем.

Настя вышла на работу. На полторы ставки. Плюс – продленка. А Максим оформился сторожем на местный кирпичный завод: сутки через трое. Свободные дни он посвящал занятию, которое вызвало шок у добропорядочных горожан: зачем он за это взялся? Кому это нужно?

Кумушки-доброхотки не раз советовали Насте бросить своего никчемного супруга. Но та в ответ только печально улыбалась. В ее глазах больше не загорались лукавые искорки, и косу свою она отрезала… Продала волосы на вес…

Карандышевы никогда не ходили в гости и никого не приглашали к себе. Не присутствовали на концертах заезжих артистов. Не ходили с друзьями на Волгу. После работы Настя пулей мчалась домой – к своему Максиму… Обиженные соседи, привыкшие к дружелюбной и общительной Насте, не могли простить происшедших с ней перемен. Ей лишь сухо кланялись, а с Максимом не здоровались вовсе. Но Карандышеву, казалось, было на все это наплевать…

В конце концов на них перестали обижаться. Оставили в покое. Даже к максимовской чудинке привыкли и демонстрировали его достижения всякому столичному журналисту. Гордиться им стали!.. Его снимали на Российском и Центральном телевидении, о нем писали журнал «Смена» и «Комсомолка»… Теперь при упоминании названия Поволжск многие припоминали: «А-а, это там, где этот чудак живет!..» – имея в виду Карандышева.

***

– Бежим отсюда! – Лена с ужасом смотрела на крышку гроба.

Но Кольцов словно окаменел. Он не мог заставить себя двинуться с места. Не мог ни пройти в дом, миновав сени, ни выйти обратно на улицу. Лена тоже не могла прийти в себя – она безумно боялась всего, что связано со смертью. После гибели родителей один вид гроба вводил ее в состояние абсолютного ступора.

– Бежим! – лихорадочно повторяла она.

– Нет. – Кольцов отвечал ей, как в полусне.

– Почему? – отчаянно крикнула Лена. Она тревожно вглядывалась в безжизненные глаза Ивана.

– Бесполезно, – его голос звучал тяжело и тускло. – Дом окружен. Нас убьют.

– Никого там нет! – Впервые за время их знакомства Лена разозлилась на Кольцова. Что за чушь он мелет! Они же оба только что прекрасно видели: улица абсолютно пуста!

– Нас ждут, Лена, – механически сказал Кольцов. – Нас приговорили…

У Лены в голове металось: «Что делать? Что же ей делать? Неужели Иван… Неужели он все-таки… все-таки – просто ненормальный? Нет, она в это не верит!»

Лена схватила его за руку, потащила за собой… Она заставит его убраться прочь из этого зловещего дома! Но Кольцов оказался сильней. Он перехватил ее руку. Сказал твердо:

– Нам нужно в дом.

– Нет! – Лена ничего не могла с собой поделать. Нет, она не пойдет в дом, она не хочет смотреть на покойника.

– Извини, милая, – пробормотал Иван и втащил ее в прихожую. Лена отчаянно вырывалась.

***

От подружек не было никакого толку. Они суетились вокруг Насти, наперебой предлагали ей то выпить, то покурить и даже пытались рассказывать анекдоты. Карандышева их внимательно слушала, машинально принимала уже зажженные сигареты и выпивала налитые стопочки. Но лицо ее оставалось безжизненным. Таким же неживым, как и у того, кто еще вчера звался Максимом Карандышевым…

Петренко сидел в уголке кухни и отчаянно ждал момента, когда можно будет рявкнуть на бестолковых кумушек:

– Оставьте ее в покое!

Он не мог больше смотреть на измученное лицо молодой вдовы. Но вместо окрика вздохнул и вышел в прихожую. Деваться все равно больше некуда – в гостиной стоял гроб, в спальню идти было неудобно, а тетки на кухне его уже достали… Вышел – и обомлел.

На пороге стоял Кольцов. Кольцов собственной персоной. Объект, за которым он охотился вот уже, казалось, целую вечность. Ошибиться невозможно: Петренко хорошо запомнил его фотографии в личном деле. Рядом с ним стояла перепуганная насмерть худенькая девушка с роскошными волосами. Наверное, это та самая Барышева.

– Я вас искал! – уверенно сказал Иван.

Девушка ошалело переводила взгляд с Кольцова на Петренко.

Знакомиться было некогда. И отступать – тоже поздно. Петренко выдохнул:

– Идите за мной. Быстро!

– Куда?.. – слабо засопротивлялась было девушка. Кольцов схватил ее за руку. Скороговоркой выдал:

– Лена, пожалуйста.

И добавил:

– Поверь мне, он за нас. Я чувствую…

***

Лена могла идти, просто слегка пригнувшись. Петренко с Кольцовым передвигались едва ли не на корточках – высота стен составляла примерно полтора метра. Влажно пахло сырой землей и почему-то – картошкой. По стенам сочилась влага, зато пол был хорошо утрамбован, по нему тянулись рельсы для вагонетки. В тоннеле, на далеком расстоянии друг от друга, горело несколько лампочек: здесь, под землей, царила полутьма. Они тащились по тоннелю – впереди Кольцов, следом Лена, а прикрывал тылы Петренко.

– Долго еще? – спросила запыхавшаяся Лена.

– Почти километр, – отрапортовал Петренко.

– Просто не верится… – прошептала Лена.

…В 1988 году, почти сразу после того, как они с женой переехали в Поволжск, Максим Карандышев однажды вдруг заявил супруге:

– Настена, Поволжску в строительстве метро отказали. Будем обходиться своими силами. Начну сам строить.

Она же, измученная его многочисленными причудами, даже не отреагировала. Только кивнула устало. Метро так метро. Пусть хоть этим побалуется. Только бы вел себя спокойно.

Максим приобрел лопаты – штыковую и совковую, кирку, лом, тачку и десять пар строительных перчаток. И в тот же день выбрал точку, откуда начнется тоннель – прямо из погреба его дома.

– Фундамент просядет, – слабо сопротивлялась Настя.

– Не просядет, – заверял муж. – Зато прямо от дома будем на метро ездить… А скоро другие подключатся… Так, всем миром, и построим… Всенародное метро…

Но другие жители Поволжска поддержать великую городскую стройку не захотели. Максим рыл тоннель в одиночку. Максим каждое утро поднимался вместе с Настей в семь утра. Она спешила в школу, а он отправлялся в свой забой. По его плану, первая очередь приволжского метро должна была составить километр и заканчиваться на берегу Волги. Ходить в метро будут небольшие вагончики, вроде как на американских горках.

За десять лет он прошел восемьсот пятьдесят метров. Скоро можно будет сесть в вагончик прямо у себя дома, в подвале, оттолкнуться и – эх! – долететь под землей до самого пляжа. Чем наш Поволжск хуже Москвы? И Петербурга? И Парижа с Лондоном? А будет в Поволжске метро – и люди другими станут. Более культурными, уважительными… А потом он, Карандышев, и не собирался заниматься благотворительностью: он окупит свою стройку. Билет на его метро будет стоит три рубля, как в столице. Если в день сто пассажиров – уже набежит три сотни. А если пассажиров – тысяча?..

– Озолотимся, Настя! Вот увидишь!..

***

– Предупреждаю – всех брать живыми! Только живыми! К бою!

Захват двухкомнатного дома занял не более минуты. В кухне столпились перепуганные до полусмерти женщины. В гостиной – гроб с телом Максима Карандышева, который лежал в гробу восковой, скорбный и отрешенный.

Обшарили чердак, сарай, кладовые: всюду чисто, нигде никого.

– Где они?

У женщин, сидевших на кухне, одинаково плясали губы.

– Где они?!

– В… в… метро.

– В каком метро?

– Т-там, в погребе…

Группа захвата ринулась в узкий проход. А в это время Петренко, Кольцов и Лена уже запрыгивали в неприметную «копейку» с местными номерами, припаркованную у выхода из тоннеля.

«Копейку» Петренко арендовал у местного водителя, заплатив за сутки проката триста рублей своих кровных денежек.

Утром, до прихода поезда, он изучил все подходы к дому погибшего Максима Карандышева. Выведал про «метро», сбил замок на двери, которой кончался тоннель. Неподалеку от выхода поставил рядом машину.

Если б Карандышев только знал, что его десятилетний каторжный труд все-таки пригодился, причем пригодился его старому другу и в такой экстремальной ситуации, – наверное, он бы порадовался.

***

«Копейку» они загнали на укромный пляж. Петренко не побоялся зыбучих песков и подъехал почти к водной кромке. Когда они на полной скорости сворачивали на неприметную просеку, Иван спросил:

– Проедем?

Петренко не ответил. Только, сжав зубы, сказал:

– Должны.

Машина отчаянно тряслась на ухабах. Дорога казалась такой узкой, что Лена то и дело зажмуривала глаза: вот сейчас деревья, обступающие машину, возьмут ее в плотное кольцо, сожмут, раздавят!.. Но они и на сей раз прорвались через кордон могучих сосен, выехали к воде, остановились на пляжике.

По площади он был не больше кухни в типовой многоэтажке. Прямо к реке подступал лес, узкая полоска песка занимала не более шести квадратных метров.

Тряская дорога измотала. Нервное напряжение отняло все силы. Петренко заглушил двигатель.

Никому не хотелось первым начинать разговор. Кольцов и Лена знать не знали даже, как зовут их таинственного спутника. Кто он? И зачем их спас? Да и вообще – спас ли?..

Лена первой решилась нарушить молчание. Она требовательно сказала, обращаясь к незнакомцу:

– Объясните же наконец! Кто вы? Зачем нас сюда притащили? И что вообще происходит?

Тот быстро ответил:

– Меня зовут Сергей Петренко. Капитан Петренко, ФСБ… Давайте выйдем из машины…

Они покинули «копейку». Хорошенькие вопросики девушка задает!.. Зачем он их только сюда притащил?.. Петренко сейчас дорого бы дал за то, чтобы объяснить – хотя бы самому себе, – зачем он это сделал. Зачем спас Ивана с Леной? Зачем привез их сюда?

А вот что происходит – он догадался. Петренко спускался в тоннель последним – как и положено командиру. И слышал, как застонала взламываемая входная дверь в квартиру Карандышева. Значит, чутье его не подвело – ОНИ пошли на штурм. И все эти бабульки в галошах и почтальонши в провинциальных платьицах не зря казались ему подозрительными – их выдавали глаза. Цепкие, недобрые, непровинциальные. Захват дома прошел как по маслу. Как по инструкции. Только вот ни в одной инструкции не написано, что полоумный хозяин дома может вырыть свое собственное метро…

А раз был штурм, значит, думал всю дорогу Петренко, кто-то (скорее всего исполнители операции «Рентген») пытался захватить или убить Кольцова с девушкой. Стало быть, он, Петренко, фактически перешел на сторону врага. Он из охотника превратился в зайца. И оказался среди тех, кто убегает. И не просто убегает сам, но и помогает спастись тем, кого власть объявила вне закона… Значит, он, Петренко, помогает… Кому? Убийце?

Петренко вдруг спросил, обращаясь к Кольцову:

– Ты убил жену?

Кольцов выпрямился. Посмотрел на Петренко – глаза в глаза. И ответил:

– Нет, не я.

«Хорошо, не будем спорить», – пронеслось у Петренко.

– Почему тогда ты сбежал? – продолжал он допрос.

Лена, стоявшая рядом с Иваном, придвинулась еще ближе, прижалась к кольцовскому плечу. По всему было видно: ее этот вопрос тоже интересовал. И ей хотелось, чтобы Иван дал правдивый ответ.

Кольцов задумался. «Не сник, не испугался. Именно – задумался», – подметил Петренко. Иван глухо ответил:

– Мы поссорились. Она призналась, что всегда мне изменяла. И – изменяет в настоящее время. Кричала, что ненавидит меня. Презирает… Я хлопнул дверью. И уехал. Я не знал, что с ней было дальше…

– Если так, почему не вернулся, когда узнал о ее смерти? Не поехал на похороны?

– Я… – Кольцов с вызовом посмотрел на Петренко, – я стал сомневаться.

– В чем? – Капитан задавал вопросы быстро.

– В себе. Я не был уверен в том, что действительно не убивал ее. Мне нужно было разобраться.

– Разобраться – в чем?

– В том, что я могу. И чего не могу.

– Разобрался? – Петренко не скрывал иронии.

– Разобрался, – твердо ответил Иван. – Я разобрался в себе. И понял – я этого не делал… Ну, Марину то есть не…

Кольцов разгорячился, сменил свой поначалу холодный и уверенный тон на более взволнованный:

– Я проверял, на что способен. И теперь точно знаю, что убивать – не в моих силах. Потому что – не в моих принципах.

Петренко опустился на песок. Иван поспешно присел рядом, увлекая за собой Лену. Кольцов же продолжал говорить, горячо и торопливо:

– Я могу угадывать карты. И числа на рулетке. И иногда – но только иногда – предчувствовать то, что будет. Еще когда мы только стояли в сенях, я понял – дом окружен. И угадал, что вы в доме. И что вы нам поможете…

Петренко оборвал его:

– Ты знаешь, отчего умерла Марина? Нет? Так я тебе скажу. От множественных разрывов внутренних органов. Желудка, печени. Селезенки… И – ни одной целой кости. Все – практически в порошок. Ничего не напоминает?

Кольцов побледнел:

– Падение с большой высоты?

– Именно!

Иван закрыл лицо руками. И прошептал:

– Когда я выходил тогда из квартиры, я только подумал… подумал: «Чтоб ты сдохла». – Он вскочил: – Но я все равно не верю! Я не могу убивать! Не верю!..

– Ладно, ладно, не горячись… – успокаивал Петренко. – Теперь все это не так уже и важно… Важно – другое. За тобой, Кольцов, а значит, и за нами, охотятся. И охотятся очень серьезные люди… Мне кажется, они все-таки задействовали план «Рентген»…

– А что это такое?

– План по твоей, Кольцов, ликвидации, – жестко объяснил Петренко. – Раньше я еще сомневался, а теперь, после штурма дома Карандышева, почти уверен… полагаю, все выезды из области перекрыты… От спецназа мы оторвались… Пока оторвались… максимум на час… И вот у меня вопрос: что мы, – капитан сделал ударение на этом «мы», – будем делать?

Кольцов и Лена молча переглянулись. Петренко продолжал:

– Просто так нам отсюда, из этого Поволжска, не выбраться… А даже если и выберемся? Что, будем скрываться всю жизнь?.. У меня, к примеру, семья…

Иван и Лена по-прежнему молчали.

– Пока у меня есть только одно предложение… – продолжал капитан. – Надо позвонить одному человеку, и он, думаю, поможет нам…

– Что это за один человек?– настороженно спросила Лена.

– Полковник. Мой начальник. Просто хороший человек. Друг, можно сказать…

– Хороший человек, – скептически покривилась Лена. – Наверное, из тех же хороших ребят, что мечтают ликвидировать Кольцова…

– Вы не понимаете… Он друг моего отца… Они с ним служили… Он меня знает с пеленок… Я сумею его убедить…

– Не надо никому звонить, – с мрачной решимостью отрезал Кольцов. – Давайте лучше сейчас разойдемся. Разойдемся все. И в разные стороны…

– Я с тобой! – тут же сказала Лена.

– Лена!.. – укоризненно посмотрел на нее Иван.

– И правда, не надо никуда звонить, – донеслось с опушки леса.

Все повернули головы. На опушке стоял полковник Владимир Савицкий.

– Насколько я понимаю, ты, Сережа, собирался звонить именно мне? – обратился он к Петренко. – Так зачем же? Вот он я, собственной персоной. А ты, – по-отечески попенял капитана Савицкий, – когда скрываешься, сотовый телефон с собой бы не таскал. Не знаешь, что ли, что он легко пеленгуется…

– Даже когда по нему не звонишь? – ощетинился Петренко.

– А когда не звонишь – есть другие устройства. «Жучки» называются. Очень легко в твою трубку монтируются. Нешто ты этого не изучал?.. Ах, да, я забыл – ты же с мехмата… «Пиджак»…

Савицкий, говоря все это, неторопливо подошел вплотную к беглецам. Задержал взгляд на Кольцове и особенно внимательно поглядел на Лену. На полсекунды задумался и протянул Ивану руку:

– Будем знакомы! Владимир Евгеньевич. А вы, я знаю, Кольцов.

Иван машинально пожал Савицкому руку.

– Ну, ладно, – снисходительно проговорил полковник, – дело не в этом, а в том, что вы хотели меня видеть, – и вот я здесь, у ваших ног. – Савицкий усмехнулся. – Правда и то, что времени у нас действительно мало. Поэтому я буду краток, предельно краток.

Савицкий отошел так, чтобы держать в поле зрения всех троих беглецов. Чуть повысил голос:

– У меня есть для тебя, Кольцов, предложение, от которого ты, уверен, не сможешь отказаться… Поверь, у тебя – огромные возможности, поэтому перед тобой открыт весь мир…

Петренко осторожно прервал Савицкого:

– Значит, план «Рентген» отменяется?

«Дядя Володя» проигнорировал его вопрос и продолжал обращаться прямо к Ивану, к нему одному:

– Ты будешь богат. Независим. Влиятелен. Ты будешь владеть миллионами.

– Какими миллионами?! – воскликнул пораженный Кольцов.

– А зачем тогда штурмовали дом Карандышева? – не унимался Петренко.

Савицкий раздраженно посмотрел на него:

– Да ты что – не понимаешь, что ли? Неужели думаешь, что Кольцов нужен нашей стране? Да здесь, в России, его прибьют, как последнюю собаку. Или отправят на опыты!.. Но у него есть другой путь. Он летит в Америку, ему изменят внешность, придумают биографию. Он получит десять миллионов долларов – сразу… Десять миллионов долларов!.. Ты представляешь, Кольцов, ЧТО это за деньги?!

Полковник Савицкий повернулся к Ивану и властно сказал:

– Ты можешь взять свою женщину. Ты можешь просить что хочешь. Соглашайся! Нам надо спешить.

Петренко был поражен услышанным:

– Дядя Володя! О чем вы? Вы предлагаете ему предать?..

– Тебе, сынок, я ничего не предлагаю, – жестко отрезал Савицкий. В его руках молниеносно вспыхнула черная сталь пистолета. – Ты, Сереженька, свою игру закончил.

– Подождите! – отчаянно закричала Лена. – Я не хочу! Не надо!

Ее звонкий голос отразился от водной глади и, казалось, разнесся по всей реке.

Петренко, стоявший лицом к лесу, заметил мелькнувшую в кустах какую-то тень. И его крик слился с Лениным криком. Он заорал во весь свой могучий голос, привлекая внимание тех, кто мог оказаться вблизи.

– Сволочь! Предатель!

Но Савицкий, однако, не растерялся, не потерял присутствия духа. Черты его лица исказились в дикой гримасе. Он выстрелил. Петренко метнулся вправо, влево, упал, покатился – пули вспенили вокруг него песчаные бурунчики.

В следующее мгновение Савицкого уже повалили на землю – группа захвата подошла с тыла.

***

В глазах у Лены рябило: крошечный пляж мгновенно заполнился множеством людей в камуфляжной форме. Пятнистые черно-зеленые костюмы сливались с деревьями и представлялись жуткой, зловещей мозаикой.

Но на Лену никто не обращал внимания.

Она видела, как на запястьях Савицкого защелкнулись наручники.

Бледный Петренко что-то возбужденно объяснял крупному мужчине, который часто перебивал его своим властным голосом.

Другой мужчина, в белом халате, что-то спрашивал тоже очень бледного Кольцова, но тот отрицательно мотал головой. Лена понимала, что Ивану – плохо. Но не могла заставить себя подойти к нему, чтобы приободрить, утешить, сказать ласковые слова. Странная слабость охватила вдруг все ее тело, будто из нее вытекла по капле вся кровь.

Петренко и важный мужчина в штатском подошли к Ивану. Лена прислушалась к словам Петренко. Его голос звучал слегка возбужденно:

– Иван, ты был прав!

– В чем прав? В чем?

Петренко махнул рукой в сторону леса. Доктор в белом халате взял Ивана за запястье.

На опушке появилась женщина лет тридцати. Ее туфли на каблуках утопали в песке, шею охватывал развевающийся шифоновый шарфик, короткая юбка не прикрывала колен. На лице застыло выражение брезгливости.

«Красивая», – мгновенно оценила Лена.

– Боже мой! – только и смог вымолвить Иван. Женщина приблизилась к нему, сказала снисходительно:

– Успокойся, зайчик. Я жива.

– Марина?!

Кольцов покачнулся, едва не упав; смертельная бледность залила его лицо, но сознания он не потерял. Было чему поразиться: перед ним стояла его супруга, Марина Петровна Кольцова, живая, здоровая и невредимая.


Глава 17
Полет в никуда

17 августа, 17.30. Борт спецрейса

Самолет «Ту-154» принадлежал, судя по надписи на фюзеляже, Министерству по чрезвычайным ситуациям России. На деле он числился за КОМКОНом и использовался одним только этим ведомством – правда, в ситуациях экстремальных и потому весьма редких.

Ни об этом ни, тем более о самом КОМКОНе никакого представления не имели ни Иван Кольцов, ни Лена Барышева. Полуоглохшие, они под покровом ночи выпрыгнули из вертолета прямо на бетонку какого-то явно не гражданского аэродрома. Двое крепких парней цепко подхватили каждого из них под руки и повлекли к трапу рядом стоящего самолета. Иван оглянулся. Следом за ним шел Петренко. Около капитана шествовал высокий, крепкий, седовласый мужчина. Судя по его величественной поступи, можно было предположить, что тот привык повелевать – командовать.

Последним из вертолета грузно вывалился полковник Савицкий: покачнувшись, он едва не упал. Руки полковника были скованы наручниками. Савицкого повели к трапу самолета двое мощного сложения ребят.

– Не вертите головой, – приказал мужчина, державший под руку Кольцова.

Все молча и быстро взбежали по трапу, никаких стюардесс не было и в помине.

Кольцова, Лену и Савицкого сопровождающие проводили в хвостовой отсек.

Петренко, а также высокий мужчина-командир, шедший вместе с ним, разместились в переднем салоне.

Немедленно после того, как пассажиры взошли на борт, самолет начал выруливать к взлетке.

Пассажиры второго салона остановились при входе. Иллюминаторы тут были зашторены, светились лишь призрачные люминесцентные лампы, отсутствовали обычные ряды кресел. В середине салона возвышался овальный пластиковый стол; на нем, ближе к председательскому месту, выстроились три телефонных аппарата. Вокруг стола – зачехленные кресла, скорее кабинетного, нежели самолетного вида. В одно из них усадили полковника Савицкого с двумя сопровождающими по обе стороны от него. Кольцов и Лена заняли места напротив. Два их молчаливых спутника уселись рядом.

Самолет загудел, задрожал, стал разгоняться, понесся по полосе… Наконец они почувствовали, что колеса оторвались от земли. Иван ласково сжал Ленину ладонь. Она ответила ему легким ободряющим пожатием пальцев: все, мол, будет хорошо.

Савицкий сидел напротив с закрытыми глазами, лицо его было изжелта-бледным, губы плотно сжаты.

Когда лайнер набрал высоту, дверь, ведущая в передний салон, отворилась. Оттуда, улыбаясь, выглянул капитан Петренко.

– Товарищ Барышева, можно вас на минуточку? – весело сказал он.

Лена поднялась. Встал и ее безмолвный спутник-охранник.

– А вы сидите, сидите, – махнул ему Петренко.

Петренко распахнул дверь и пропустил Лену вперед.

Передний салон был обставлен иначе, чем хвостовой.

Судя по всему, это было более приватное помещение, предназначенное скорее не для совещаний, а для уединенной работы и отдыха. Иллюминаторы здесь также были зашторены, и салон заливал блеклый свет ламп. Стояло два дивана в белых чехлах; в головах каждого из них, словно в поезде, лежало по комплекту постельного белья. Кроме того, к корпусу самолета был прикреплен небольшой рабочий стол, вокруг него – четыре кресла. На столике, как и в хвостовом отсеке, – три разноцветных телефона.

В одном из кресел сидел давешний седой властного вида мужчина. Перед ним лежала кожаная державная папка с гербом на обложке. Мужчина не без интереса присматривался к Лене.

– Присаживайтесь, – мягко пригласил он, кивнув на кресло напротив.

Лена уселась.

Петренко тоже занял место напротив нее, рядом с мужчиной.

– Позвольте представиться, – молвил седовласый, – Струнин Александр Егорович. – Чуть помедлив, добавил: – Генерал-майор.

– Очень приятно, – автоматически проговорила Лена. – Елена Геннадьевна.

– Прежде всего, – мягко начал генерал, – я просил бы вас… э-э, Елена Геннадьевна, ознакомиться вот с этим. И подписать.

Генерал достал из папки листок и протянул ей. Там было несколько напечатанных на лазерном принтере строк. Лена внимательно пробежала их глазами – это только Макс, ее непутевый и потому бывший муж, подмахивал контракты, не вникая в их суть, оттого и разорился сам и чуть окончательно не разорил Лену с Ромиком.

Я, Елена Геннадьевна Барышева,– прочитала Лена, – ознакомлена со сведениями, составляющими предмет военной и государственной тайны. Я предупреждена, что разглашение этих сведений в любой форме повлечет за собой ответственность по соответствующим статьям УК РФ. Срок действия подписки – пожизненно.

17.08.1999 года. (Подпись).

– С какими такими сведениями вы меня собираетесь знакомить? – спросила Лена.

– А вы уже знакомы с ними, – мягко отвечал генерал.

– Вот как? И что я теперь должна делать? Не выезжать за границу? Не встречаться с иностранцами?

– Ничего вы не должны, – вздохнул генерал. – Просто не болтайте о том, что знаете, и все.

– А если я не подпишу?

– У вас могут возникнуть неприятности, – отечески заверил генерал. – Крупные неприятности.

Лена закусила губу, взяла ручку и подмахнула бумагу. Генерал, не выказывая ни малейших эмоций, принял листок и уложил назад в свою папочку.

– Теперь позвольте спросить, – мягко проговорил Струнин, – какого рода отношения связывают вас и товарища Кольцова?

Лена вспыхнула.

– Почему я должна отчитываться?

– Да потому, что нам с вами необходимо определиться: собираетесь ли вы связать свою судьбу с Кольцовым или нет. Определиться – сейчас…

– Обычно об этом спрашивают в церкви, – усмехнулась Лена. – Или хотя бы – в загсе.

– Наше любопытство вовсе не праздное, – тихо, как и прежде, промолвил генерал. – Дело в том, что, если вы не связываете свои жизненные планы с Кольцовым, вам придется сегодня же с ним попрощаться, и… И, боюсь, вы его больше не увидите…

– Вот как?.. А если я скажу «да»?

– Тогда вам придется… – генерал сделал паузу, – …быть с ним. И делить с ним все радости и печали – пока, как говорится, смерть не разлучит вас.

– Кольцову что-то угрожает?

– Нет-нет, вы меня неправильно поняли. Ему не грозит ни тюрьма и ни ссылка – если вы об этом. Ни, бог даст, болезнь…

– А что?

– Слишком много вопросов, Елена Геннадьевна! – чуть повысил голос генерал. – Да или нет?.. Скажете «нет» – нам же меньше хлопот… И вам – тоже.

Лена на секунду задумалась. Расстаться с Ваней и сегодня же, в аэропорту? Через пару часов? И никогда его больше не увидеть? Вообще никогда?

Она на секунду вообразила себе это: мир, ее мир, привычный, обыденный, обыкновенный – школа, квартира, Ромик, подруги, – но в котором нет Кольцова… Его больше нет в ее жизни – вообще… Представить это было невозможно. Она ужаснулась, вообразив это.

– Да, я согласна, – решительно прошептала она. – Да, да…

У нее на секунду мелькнула мысль, что это, возможно, самое странное бракосочетание, которое когда-либо совершалось: в спецсамолете, который летит неведомо куда, в отсутствие жениха… И с генералом ФСБ в роли священника…

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул Струнин и обратился к Петренко: – Пожалуйста, распорядитесь обо всем, а потом пригласите сюда Кольцова.

Через пару минут, которые прошли в молчании, Петренко вернулся в салон вместе с Иваном.

– Присаживайтесь, – любезно предложил генерал.

Кольцов сел рядом с Леной. Петренко снова устроился в кресле подле генерала. Таким образом, они оказались за столиком друг против друга: двое представителей могущественной и странной спецслужбы – и двое обычных россиян, волею безумной судьбы попавших в самую удивительную переделку в своей жизни.

– Я хотел бы рассказать вам, господа хорошие, – начал генерал Струнин, – о том, что происходило с вами все последние дни. Полагаю, это вас интересует?

– Да, – прошептала Лена.

Кольцов молча кивнул.

– Но расскажу я вам это, – продолжил генерал, – не только для того, чтобы удовлетворить ваше законное и естественное любопытство, но и затем, чтобы определиться, как нам с вами действовать дальше. Итак…

Генерал сделал паузу, а затем продолжал.

– Во всякой истории существует предыстория, – сказал он, выделив интонационно приставку «пред», – поэтому начнем с нее. Как вам уже, Елена Геннадьевна, – легкий поклон в сторону Лены, – видимо, рассказал ваш спутник, она началась четырнадцать лет назад, летом восемьдесят пятого. Тогда Иван Кольцов в составе группы курсантов принимал участие в неких медико-биологических исследованиях, проводившихся по линии Министерства обороны. Смысл экспериментов, в общем виде, заключался в том, чтобы, воздействуя на человеческий мозг комбинацией химических препаратов и электромагнитного излучения, пробудить в нем некие экстрасенсорные способности. Я опускаю подробности. Например, то, чего стоило тогда, в годы торжества материалистической науки – воинствующего, я бы сказал, торжества – пробить в инстанциях эти исследования… Как долго они проводились… Каким – конкретно! – образом осуществлялось воздействие на реципиентов… Это либо неинтересно, либо скучно, либо по-прежнему засекречено… Скажу одно: в ходе экспериментов никаких более или менее обнадеживающих результатов получено не было. В восемьдесят седьмом исследования по программе были свернуты – и теперь уже, видимо, навсегда… Вы, товарищ Кольцов, и ваши коллеги оказались в конечном итоге единственными людьми, на которых экспериментальная программа была опробована в наиболее, так сказать, отшлифованном и полном ее объеме.

– Нас никто не предупреждал об эксперименте… – куда-то в пространство проговорил Иван.

– А тех, кто в Семипалатинске прошел маршем через эпицентр атомного взрыва, – их предупреждали? – возвысил голос генерал. – Вы офицер, Кольцов! Вы были офицером. И давали присягу!..

Генерал глянул прямо в глаза Ивану. Тот промолчал. Молчали и его спутники.

Равномерный звук самолетных турбин заметно переменился: лайнер пошел на разворот.

Куда они летели, зачем?.. Об этом в салоне, похоже, не догадывался никто, кроме генерала.

– Знали, не знали об эксперименте, – махнул генерал рукой, – предупреждали вас, не предупреждали – это все схолас