Игорь Всеволодович Можейко - Западный ветер - ясная погода

Западный ветер - ясная погода 1925K, 434 с.   (скачать) - Игорь Всеволодович Можейко

Игорь Можейко
Западный ветер — ясная погода


Введение

Вторая мировая война как глобальный конфликт делилась на театры военных действий, а те, в свою очередь, на фронты.

Существуют различные, и порой субъективные точки зрения на число, характер и относительную важность театров и фронтов.

Мне кажется, что театров войны было всего два: Европейский и Тихоокеанский.

Они различались и географически, и составом участников боевых действий.

Европейский театр состоял из двух фронтов: Восточного и Западного.

Восточный фронт — это противостояние СССР и Германии.

Западный фронт — война Англии и Франции (а в конце войны и США) против Германии и Италии в Европе, Северной Африке и на Ближнем Востоке. В составе того или иного фронта совершались порой кардинальные перемены. К примеру, захват Германией Польши в 1939 году — событие Западного фронта. Нападение на Польшу СССР — это открытие Восточного фронта. В пределах же Восточного фронта остаются события в Польше в 1944-1945 гг.

Тихоокеанский театр военных действий был не только географически удален от Европейского и не имел с ним точек соприкосновения, но отличался от него составом участников конфликта.

Тихоокеанский театр — это война Японии против Китая, Англии, Франции и США. Соответственно он делился на три фронта. Ранее других образовался в 1937 г. Китайский фронт. Фронт в Юго-Восточной Азии возник в 1939 г., с проникновением японских войск в Индокитай, а Островной фронт был создан 7 декабря 1941 года с нападением японской авиации на Перл-Харбор.

В отечественной литературе существует стойкое убеждение в том, что Тихоокеанский театр был второстепенным.

Вот как формулирует эту точку зрения профессор Г. Гельфонд в предисловии к капитальному труду японского исследователя Хаттори «Япония в войне 1941-1945 гг.»:

«Само название «второстепенные театры» (Гельфонд не поясняет, какие еще театры существовали во Второй мировой войне и сколько из них можно считать второстепенными. — И.М.) точно отражает их принципиальное отличие от главного театра военных действий — от советско-германского фронта... где скрестились непримиримые противоречия двух диаметрально противоположных социальных систем, где находились основные вооруженные силы сторон, где решался ход и исход всей Второй мировой войны в целом... Тем не менее развернувшиеся на Тихом океане кампании, операции, сражения имели известное значение в ходе войны, и некоторые из них представляют несомненный интерес для изучения ее истории».

В тоне советского историка звучит снисходительность к войне на Дальнем Востоке, точно такая же, какую вы можете услышать в воспоминаниях о войне в России американского историка или мемуариста, полагающего, что судьбы мира были решены на Тихом океане. Китайский же историк может доказать, что масштабы и жестокость войны с Японией, число жертв, принесенных Китаем за восемь лет сражений, и возникновение нового Китая в результате битв на Китайском фронте дают основания считать именно тот фронт первостепенным.

В данном случае, конечно же, число самолетов и масштабы жертв не определяют места фронта или театра военных действий в табели о рангах. Практически любое положение Гельфонда американский или японский историк может успешно оспорить. И не нам сравнивать несравнимое.

Но в числе фронтов Второй мировой войны был фронт, располагавшийся на территории стран Юго-Восточной Азии. Его отличие от прочих фронтов войны заключается в том, что он менее прочих известен и изучен. К чему есть ряд веских причин.

И прежде чем приступить к изложению событий, следует вкратце остановиться на том, почему так произошло.

Война в Юго-Восточной Азии начиналась постепенно. Ее первыми «звонками» было появление японских войск в портах Индокитая, как острый конфликт она вспыхнула в декабре 1941 года и в некоторых частях ЮВА «звонки» почти сразу продолжились, но уже в виде национально-освободительных войн, так как вернувшиеся в свои колонии англичане, французы и голландцы еще некоторое время не могли осознать того, что потеряли эти страны. И с той или иной степенью решимости кинулись завоевывать свои колонии вновь.

Фронт ЮВА во Второй мировой войне охватил гигантский регион Земли с населением в полмиллиарда человек и линия фронта дважды прокатилась фактически по всем землям Юго-Восточной Азии.

В течение считанных месяцев в 1941-1942 гг. рухнул целый мир, состоявший из колониальных владений, исчезла западная колониальная система, утверждавшаяся там веками.

Японцы легко (даже легче, чем сами на то рассчитывали) снесли с лица Земли, казалось бы, незыблемую структуру колониальных обществ. Экономика этих стран пострадала от войны, но так как все они были крестьянскими, сырьевыми житницами империй, на положении народов ЮВА в первые месяцы это почти не сказалось. Воевали колонизаторы, которые, еще вчера утверждали (и были сами в том уверены), что никакой враг не посмеет поднять руку на их могущество, с пришельцами, отношение к которым было неопределенным, так как японцы шли под лозунгами защиты азиатских братьев и освобождения их. Однако в отличие, скажем, от Африки ЮВА состояла из государств с длительной и богатой историей с древней государственностью и высокой культурой. Так что отношение к «освободителям» было сдержанным и выжидательным.

Придя в ЮВА, японцы преподали знатный урок: англичане, французы, голландцы и американцы вовсе не всемогущи. Они боятся японцев, они позорно и трусливо бегут от них.

В одночасье рухнул многолетний миф о всемогуществе белого господина.

И ему уже никогда не вернуться в Азию в прежней роли.

Раз не всемогущи европейцы, величие японцев, о чем они тут же начали твердить, также ставится под сомнение.

В 1942 году, оставаясь еще колониальным миром, сменив привычного колонизатора на нового, куда более жестокого и бесчестного, страны ЮВА морально перестали быть колониями. И чем наглее и корыстнее вели себя оккупанты, тем меньше оснований у них было править Юго-Восточной Азией.

Именно японская оккупация, три года господства японской полиции и дельцов, стала основным испытанием для бирманцев и вьетнамцев, индонезийцев и малайцев — обнищание, преследования, варварский гнет вели к тому, что народы ЮВА с нетерпением ожидали возвращения европейцев и американцев. Азиатский эксперимент Японии провалился. Она не стала колониальной державой, ибо настоящий колониальный администратор не только режет цыплят, но и строит новые курятники. Японцы же были временщиками и вели себя как грабители.

Возвращение европейцев было кратким периодом согласия между колониальными державами и народами ЮВА.

Западные державы пришли в свои колониальные дома под лозунгами спасения демократии от фашизма и милитаризма. Но практически ни одна из них не смогла осознать, что война уже освободила их подопечных. Они не выполнили главного принципа общественного согласия между государем и народом — государь и дружина обязаны защитить народ от супостата. Не защитил — найдем другого государя. Или станем сами себя защищать.

Попытки сделать вид, что война и японцы были лишь дурным сном, ничего кроме в лучшем случае презрения не вызывали. Отсидевшиеся в благодатной Симле британские чиновники продолжали твердить руководящие фразы с полуслова, на котором им заткнули рот японцы. А содержание этих фраз почти никого не удивляло и не интересовало. Остатки привилегированных туземных слоев потеряли значение и состояние во время войны. Выразителями народных интересов и трибунами нового времени стали молодые люди левых взглядов, которым, по мнению чиновника, место только в тюрьме.

Но изучение этой драмы лежит за пределами книги. Я говорю о ней лишь для того, чтобы подчеркнуть: Вторая мировая война коренным образом изменила ситуацию в Юго-Восточной Азии. Она послужила колоссальным социальным катализатором. Не будь войны, национальное освобождение ЮВА затянулось бы еще на десятилетия. И судьбы всего мира обязательно бы изменились.

Специфика ситуации в ЮВА и стала причиной того, что война на том фронте стала войной «неизвестной».

Даже объективная, научная литература развивается в той или иной стране активнее, если предмет описания положителен. То есть легче и охотнее историки пишут о войне, которую государство выиграло. Позорные, проигранные кампании предаются относительному забвению.

Если обратиться к лондонским библиотечным каталогам, то обнаружится, что исторической литературы и мемуаристики о войне в Северной Африке, в которой англичане одолели Лису пустыни — Роммеля, или о высадке в Нормандии и судьбе Западного фронта в 1944 г. куда больше по объему и названиям, чем о событиях сорок второго года в Бирме и Сингапуре. Пожалуй, никогда еще Британскую империю так не пороли публично, как в сорок втором в ЮВА. Тем более что порку производили косоглазые азиаты. И писателю и читателю эти события неприятны. Вспоминать о них не хочется! А что можно написать о трех-четырех годах оккупации японцами стран ЮВА? Да ничего! Англичан и голландцев там не было.

Был момент возвращения с победой.

Но победа эта тут же была омрачена тем, что освободили-то тех, кто не хотел такого освобождения.

Последующие месяцы и годы — цепь ошибок и унижений, исходящих от других азиатов. В лучшем случае победа в 1945 году обернулась мирным признанием независимости, как в Бирме в 1947 году, и в худшем — войной во Вьетнаме и позорным падением крепости Дьен-бьен Фу. Тоже — не самая выгодная тема для документалиста.

Были и еще две стороны в конфликте, которые могли бы участвовать в создании трудов по истории войны в ЮВА. Но японцами написано не очень много и говорить об объективности японских трудов трудно. Чаще японские авторы ставят себе целью доказать читателю, что Япония была невинной жертвой обстоятельств и заговоров западных держав. К войне ее принудили американцы и т.д.

Наконец, есть национальная историческая литература в ЮВА. Но как количественно, так и качественно исследования написанные о войне бирманцами или индонезийцами, пока еще желают большего. Интереснее мемуары, написанные участниками событий. Но они немногочисленны — популярные лидеры военных лет рано гибли или оставляли политическую сцену. Те же, кто удержался надолго, поднявшись к вершине власти — Сукарно, Не Вин, У Ну, Маркос, Хо Ши Мин, — если и написали, то лишь о себе на фоне событий, а не о событиях как таковых.

Понимая все это, автор старался подходить к литературе и документам, невероятно многообразным и порой противоречивым, с учетом субъективных факторов их создания, а также воздействия тех или иных описываемых событий на дальнейший ход истории Юго-Восточной Азии. Если корни сегодняшних событий всегда заложены в прошлом, то Вторая мировая война для Юго-Восточной Азии живое, близкое прошлое.

Наше востоковедение находится при трактовке событий этого периода в выгодном положении, так как в последние десятилетия отечественные исследователи уделяли немалое внимание изучению именно характера национально-освободительного движения в странах Азии, плодом чего явилось немало работ, так или иначе затрагивающих период Второй мировой войны, расстановку социальных сил в Юго-Восточной Азии перед войной, участие этих сил в движении Сопротивления и достижении независимости.

Слабость отечественных исследований заключалась в идеологической заданности, в существовании обязательных стереотипов исторического процесса, что было важнее, чем сами факты. Колонизатор всегда жесток, коварен и злобен, а борец за независимость своей страны — герой. Лишь коммунистическая партия Китая хотела воевать с японцами, тогда как буржуазные силы объективно оставались социал-предателями, склонными к соглашению с оккупантами и стремящимися в первую очередь победить коммунистов. Советский Союз стремился помочь Китаю в борьбе с Японией совершенно бескорыстно, тогда как Англия и США предали Китай и снабжали Японию стратегическими материалами. Вопросы же сотрудничества Японии с национально-освободительными силами в странах ЮВА уходили на второй план. Наконец, окончание Второй мировой войны и капитуляцию Японии положено было объяснять вступлением в войну СССР, который и разгромил непобедимую гигантскую Квантунскую армию. «Силы ее возрастали даже тогда, когда на других направлениях они уменьшились», как утверждал наш соотечественник.

За пределами же этих догм события в ЮВА мало интересовали отечественных исследователей, и если статьи на эти темы публиковались, то махонькими тиражами в специальных изданиях. Лишь два события войны на том театре были отмечены рядом брошюр, большей частью переводных — падение Сингапура и налет на Перл-Харбор. И понятно, почему: это были два крупных поражения наших противников по холодной войне, о чем не мешало лишний раз напомнить.

Настоящая книга вышла впервые в 1984 году.

Основные ее главы написаны объективно и включены в новое издание почти без изменений, хотя и с дополнениями, потому что с тех пор опубликовано немало новых документов и исследований. Но «Вступление» мною переписано, так как носило обязательно ритуальный характер. Я также снял некоторые идеологические отступления и штампы, как не имеющие отношения к делу.

Кроме того, я убрал историографическую часть и сократил библиографию, оставив лишь несколько названий книг, которыми пользовался при написании этого труда.

За исключением редких случаев, сняты также сноски. Желающих ознакомиться с цитируемыми источниками я могу отослать к первому изданию книги, послужившему основой для настоящей работы.

Я не стал переписывать или упрощать текст, ввиду того, что он может показаться сухим и специальным. Я с первых строк старался писать так, чтобы эту книгу мог прочесть любой человек, который интересуется военной историей и историей Востока. Если читателю покажется скучно, то в том нет моей вины — я полагал, что сам материал книги настолько драматичен и экспрессивен, что лучше не вмешиваться в ход событий, а фиксировать его, читатель сам разберется.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


Глава I. Путь к войне

Вторая мировая война началась задолго до считающегося формально днем ее начала 1 сентября 1939 г., когда немецкие войска перешли границу Польши, связанной союзными договорами с Великобританией и Францией. Раскатами надвигавшейся грозы были и нападение Италии на Эфиопию, и мятеж фалангистов в Испании, и захват Австрии, и расчленение, а затем и оккупация Чехословакии. На Востоке эти раскаты зазвучали еще раньше, чем в Европе.

Движение Японии по пути военной экспансии началось войной с Китаем в 1894-1895 гг. и захватом Кореи в 1910г. Шагом на этом пути была русско-японская война 1904- 1905 гг., когда впервые в истории нового времени азиатская держава смогла победить европейскую. Для Японии рубежа XX в. был характерен своеобразный симбиоз растущей национальной буржуазии, победившей в революции Мэйдзи (1867-1868), и самурайства, приспособившегося к новым условиям. Военные победы дали японской буржуазии новые рынки и способствовали экономическому развитию страны; они же укрепили дух самурайства. Превращение Японии в формально конституционную страну с множеством политических партий и шумными дебатами в парламенте отнюдь не означало демократического преобразования общества. Традиционные связи в обществе, экономически бурно развивавшемся по капиталистическому пути, но несшем груз феодальных пережитков, давали преимущества самурайско-промышленному союзу.

Влияние Первой мировой войны на судьбы Японии было весьма велико. Япония удачно выбрала сторону в конфликте и, фактически не воюя, приобрела бывшие немецкие владения. Продолжением мировой войны для Японии стала интервенция против Советской России. 5 апреля 1918г. японские части высадились во Владивостоке — казалось, что к территориальным приобретениям добавятся и дальневосточные районы России. Этого не случилось, пришлось отступить, но кадровое офицерство и крепнущие японские монополии (дзайбацу) стремились к новым захватам.

Первые послевоенные годы ознаменовались борьбой самурайско-промышленного союза и противостоявших ему профсоюзов и партий. В 1918 г. по стране прокатилась волна «рисовых бунтов». Ответом стали репрессии против левых организаций. В 1925 г. был принят Закон об охране общественного спокойствия полицией, который грозил десятилетним заключением всем, кто принимал участие в организациях, ставивших под вопрос незыблемость существующего строя. Еще более жесткая внутренняя политика проводилась пришедшим к власти в 1927 г. кабинетом генерала Танаки — председателя партии «Сэйюкай». Весной 1928 г. по всей стране начались гонения на инакомыслящих. Многие левые организации были официально распущены, а Танака добился принятия императорского декрета, установившего для «нарушителей спокойствия» смертную казнь. Правящие круги добились повиновения в стране.

Предыстория Второй мировой войны на Востоке тесно связана с документом, вошедшим в анналы XX в. под названием «меморандум Танаки». В нем содержалась программа покорения Японией всего мира. «Для того чтобы завоевать Китай, писал Танака, — мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию; для того чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай. Если мы сумеем завоевать Китай, все остальные азиатские страны и страны Южного моря будут нас бояться и капитулируют перед нами. Мир тогда поймет, что Восточная Азия наша, и не осмелится нарушить наши права... Имея в своем распоряжении все ресурсы Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, Архипелага, Малой Азии, Центральной Азии и даже Европы». Важным аспектом «меморандума Танаки» был его антисоветский тон. «В программу нашего национального роста, — продолжал Танака, — входит, по-видимому, необходимость вновь скрестить наши мечи с Россией на полях Монголии в целях овладения богатствами Северной Маньчжурии. Пока этот скрытый риф не будет взорван, наше судно не может пойти быстрее».

В конце 20-х годов эта программа казалась настолько экстремистской, что до сих пор высказываются сомнения в подлинности этого текста, но уже в 1931 г. Япония захватила Маньчжурию, и с тех пор любое действие любого японского правительства было направлено на осуществление концепции мирового господства. Правда, между различными группировками в японском руководстве существовали разногласия, принимавшие порой острую форму, но касались они не конечной цели, а путей ее осуществления. В перемене японских предвоенных правительств можно уследить некое качание маятника: к власти приходили то «бешеные», то «умеренные»; однако политика «умеренных» становилась все более агрессивной, а агрессивные правительства никак не умеривали свою агрессивность. Роль катализатора играли молодые офицеры национал-социалистского типа. Убивая своих противников и запугивая «умеренных», эти, казалось бы, независимые и не получавшие официального одобрения в высших армейских кругах экстремисты последовательно выполняли свою историческую роль: после каждого бунта, устроенного молодыми офицерами, Япония делала еще один шаг к войне.

Борьба самурайства против «умеренных» достигла апогея в феврале 1936 г., сразу же после всеобщих выборов, на которых убедительно победили «умеренные». Буржуазная партия «Минсэйто» почти удвоила число депутатов (205 вместо 127), а милитаристы, взгляды которых в парламенте выражала партия «Сэйюкай», получили лишь 174 места вместо 242. Результаты выборов свидетельствовали об антивоенных настроениях в стране. За три года до этого в Германии нацисты пошли на грандиозную провокацию — поджог рейхстага, так как поняли, что волна мирового кризиса, который вынес их на поверхность разоренной Германии, миновала и с ней теряются голоса избирателей. Японские фашисты, не обладавшие властью, но имевшие сильных покровителей, в похожей ситуации решились на мятеж.

Японская «ночь длинных ножей» выдалась снежной и холодной. Незадолго до рассвета группа лейтенанта Курихары подъехала к дому премьер-министра адмирала Окады, разоружила полицейских и принялась разыскивать главу правительства. Вместо него по ошибке был убит его секретарь, самому же адмиралу удалось отсидеться в чулане, куда его спрятали служанки, а затем бежать. Судьба смилостивилась и над ближайшим советником императора принцем Сайондзи, которому тогда было уже 96 лет и который был последним из остававшихся в живых деятелей революции Мэйдзи. Местные полицейские (принц жил в загородном дворце), чтобы спасти Сайондзи, закутали его в ковер и носили из дома в дом, чтобы сбить убийц со следа.

Однако далеко не всем из намеченных жертв удалось спастись. Погибли, в частности, генеральный инспектор армии Ватанабе, лорд-хранитель печати адмирал Сайте, министр финансов Такахаси, был тяжело ранен главный камергер Судзуки.

В общей сложности в путче 1936 г. участвовало около полутора тысяч солдат и офицеров. Взяв под контроль центр Токио, они в дальнейшем вели себя пассивно. Ими был выпущен манифест, в котором говорилось о продажности японского руководства и необходимости защитить императора и спасти японский дух, но что делать потом, было неясно. Однако сочувствие заговорщикам в генеральской среде было настолько сильным, что, несмотря на бездействие мятежников, поначалу никто не решался выступить против них. Устранился от вмешательства в эту историю даже военный министр. Лишь на третий день, раздраженный неспособностью генералитета справиться с мятежом, направленным, в частности, и против его ближайшего окружения, император приказал армии предпринять немедленные действия...

Мятеж удалось подавить, воспользовавшись соперничеством между армией и флотом. (Во время мятежа было убито по крайней мере три адмирала.) Объединенный флот вошел в Токийскую бухту и объявил о своем намерении высадить десант. Тогда и армейскому руководству пришлось переменить тон. 29 февраля был издан приказ о том, что армия намерена подавить мятеж. Когда приказ дошел до участвовавших в путче солдат, они начали расходиться по домам, и к полудню мятежные офицеры остались без армии. Им было предложено покончить с собой, однако по здравом размышлении они предпочли пойти под суд, мотивируя это тем, что на суде смогут изложить свою позицию. Самурайский дух уступал реалиям XX века.

Для окружающего мира мятеж казался ординарным событием. Действительную его суть поняли немногие, в том числе советский разведчик Р. Зорге, который направил в Москву анализ как социальных корней мятежа, так и сил, стоявших за ним. Он предсказал, что сам факт мятежа означает лишь одно — скорое и неминуемое вторжение в Китай, начало «большой войны».

Следующее японское правительство было куда менее умеренным, чем предыдущее. Военным министром в нем был генерал Тераути, известный своими консервативными взглядами. Он не одобрял решительных действий молодых радикалов, но в то же время был вынесен на поверхность именно этими действиями. Правительство, хотя мятежники и были арестованы, начало активно проводить в жизнь некоторые из их требований. Были, например, запрещены демонстрации и забастовки.

Как уже отмечалось, хотя общий курс на войну в японском руководстве не вызывал сомнений, шли горячие споры относительно объекта этой войны. Командование Квантунской армии, отражавшее точку зрения монополий, стояло за скорейшую войну с Китаем, будучи убеждено, что китайские армии небоеспособны, а с ресурсами Китая, а затем и Юго-Восточной Азии можно будет приступить к реализации планов мирового господства. «Токийская» группа полагала, что настоящим и единственным врагом Японии является Советский Союз. Война с ним, отмечали участники группы, не вызовет противодействия со стороны бывших союзников Японии по Антанте; не исключено, что они даже будут помогать Японии. Агрессия же против Китая и Юго-Восточной Азии неизбежно приведет к войне с западными державами, а к этому Япония еще не готова. Лишь освоив ресурсы Маньчжурии и превратив ее в кузницу империи, т. е. примерно к концу 40-х годов, можно будет осмелиться на войну с Западом.

Отражением этой борьбы мнений были частые перестановки в правительстве и борьба внутри армейского руководства. Наконец, император и армия сошлись на кандидатуре принца Коноэ, председателя палаты пэров японского парламента, человека, с одной стороны, близкого к императорской фамилии, с другой — тесно связанного с концернами. Приход Коноэ к власти означал, что время споров прошло. Победила точка зрения Квантунской армии — сначала быстро разгромить Китай, а затем, опираясь на его ресурсы, приступить к дальнейшим завоеваниям.

Через пять дней после вступления Коноэ на пост главы правительства в Маньчжурию приехал принц Хасимото. Он устроил банкет, на который пригласил командование Квантунской армии, в том числе начальника штаба генерала Тодзио. На банкете Тодзио показал принцу приказ, который уже был разослан по соединениям армии. В нем предусматривался захват восточных портов Китая и дорог, ведущих к ним. В приказе, в частности, говорилось: «В соответствии с нашей стратегией подготовки войны против России и оценкой создавшейся в Китае обстановки мы считаем момент благоприятным, чтобы направить наши силы на уничтожение нанкинского режима».

Целью первого этапа наступления против Китая был Пекин. Части Гоминьдана в этом районе были куда многочисленней японских, но к боям не были готовы и фронта как такового не существовало. Практически японцам противостояла лишь 29-я армия генерала Сун Чжэюаня.

8 июля 1937 г. японская пехотная рота начала ночные учения к востоку от моста Лугоуцяо, который вошел в историю войны под названием моста Марко Поло. Маневры такого рода проводились уже не первую ночь, причем в непосредственной близости от китайских частей, которые довольно вяло сооружали в тех местах оборонительные сооружения.

Выстрелы раздались глубокой ночью. Кто стрелял и были ли потери в японской роте, сегодня уже не установить. Командир роты доложил командиру батальона, что у него пропал без вести один солдат. На поиски «пропавшего» солдата тут же был послан весь батальон. В тот же день сидевший в Пекине член «союзнической оккупационной комиссии» генерал Такэо Имаи предъявил китайскому командованию ультиматум с требованием «наказать виновных солдат и офицеров и вывести все войска из зоны железной дороги Пекин — Тяньцзинь». Как только китайская сторона согласилась на требования японцев, те, не давая противнику опомниться, предъявили новый ультиматум, в котором содержалось требование разоружения китайских войск. А когда генерал Сун Чжэюань отказался принять второй ультиматум, в Токио загремели боевые трубы. 11 июля военный министр потребовал срочного созыва парламента, который должен был санкционировать начавшуюся войну и выделить дополнительные расходы на военные нужды.

Очевидность событий начала войны не означает, что в наши дни и в Японии, и за ее пределами не предпринимается попыток оправдать агрессию, заявляя, будто Япония была «вынуждена» так поступить. Высказываются также сожаления, что японские генералы не послушались тех, кто стоял за поход против Советского Союза, а ринулись в бездонный Китай. В действительности же за спорами японских генералов задача похода на СССР никогда не исчезала. Победа сторонников «южного пути» была не случайностью. Приверженцы немедленного нападения на СССР не могли победить, потому что им противостояло трезвое большинство в командовании. Уже интервенция 1918-1922 гг. показала, что завоевание Сибири непростое дело. С тех пор Советские Вооруженные Силы окрепли, и очертя голову высшие офицеры Японии лезть в бой не желали, тем более что тогда им пришлось бы начинать войну в экономически невыгодном положении — без китайских ресурсов. На СССР идти намеревались лишь после репетиций, проб, тщательной подготовки.

К середине июля на пекинском направлении было сосредоточено уже более 40 тыс. японских солдат, более 100 орудий, 150 танков и столько же самолетов. У китайских войск ни самолетов, ни танков не было, однако они без подкреплений, без боеприпасов, даже без общего командования продолжали сопротивляться Квантунской армии.

Командованию в Токио казалось, что полевые командиры недостаточно энергичны и медлят с наступлением. На фронт под Пекин был направлен новый командующий Кийоси Кицуки, который официально заявил по приезде, что прислан, чтобы «наказать наглых китайцев». Любопытно, что даже в высших кругах японского руководства не было единой формулы, оправдывающей войну в Китае. Поэтому слова «наказать» звучали никак не хуже других.

В те же дни состоялось совещание у премьера Коноэ, на котором тот потребовал у генералов ответа: когда же Китай будет побежден? Генералы заверили премьера, что с Китаем будет окончательно покончено через три месяца. Коноэ дал им три месяца сроку и издал указ о высадке десантов в Шанхае и Циндао. 27 июля Коноэ выступил в парламенте с заявлением, что его правительство приложит все усилия, чтобы установить новый порядок во всей Азии.

В тот же день простой в формулировках генерал Кацуки отдал приказ о бомбардировке городов Северного Китая, объяснив, что намерен «начать карательную экспедицию против китайских войск, которые предпринимают действия, оскорбительные для престижа Японской империи».

Идеологически захваты оформлялись в лучших традициях колониализма XIX века. Любое сопротивление захвату было унизительно для престижа метрополии. А уж на оскорбление такого рода приходилось отвечать с помощью оружия.

Разумеется, действия генерала Кацуки не привели к победе, но они подтверждают характеристику, которую советский комкор Г. Жуков дал японской армии, когда беседовал со Сталиным после окончания боев на Халхин-Голе. «Японский солдат, — сказал Жуков, — который дрался с нами на Халхин-Голе, хорошо подготовлен, особенно для ближнего боя. Дисциплинирован, исполнителен и упорен в бою, особенно в оборонительном. Младший командный состав подготовлен очень хорошо и дерется с фанатическим упорством. Как правило, младшие командиры в плен не сдаются и не останавливаются перед харакири. Офицерский состав, особенно старший и высший, подготовлен слабо, малоинициативен и склонен действовать по шаблону».

Наблюдения Жукова оказались правильными не только по отношению к Халхин-Гольскому конфликту начального периода войны, но и для всех боевых действий. Это не означает, что в японской армии не было талантливых начальников, но было очень мало начальников инициативных, неординарных. Тем более что при неудачах командование начинало тасовать генералов, а это пользы не приносило. Страшные позы, надувание щек и неоправданная жестокость были характерны для высших японских офицеров. И если в обороне солдаты и капралы, зарывшись в землю, сопротивлялись до смерти, то командующий чаще всего вел себя пассивно.

Однако даже при таком положении дел офицерский и генеральский корпус Японии куда как превосходил английских и голландских генералов, практически не нюхавших пороху и воспитанных в Санкхерсте или Сен-Сире по военным законам начала века, которые были отвергнуты уже Первой мировой войной и никак не годились для Второй. Японская же военная верхушка прошла военную практику в достаточной степени, ибо с начала тридцатых годов возможности для этого были широкие. Для японцев война не прекращалась, но важно подчеркнуть, что это всегда была война с уступающим по силе и вооружению противником. Китайский опыт, при котором японские генералы непрестанно «наказывали» противника и удивлялись тому, что он до сих пор не сдается, годился только в первые недели войны против европейских армий. Если бы среди английских военных нашлось бы несколько опытных, талантливых генералов, то вернее всего японское наступление в Юго-Восточной Азии если не провалилось, то задержалось бы значительно. Но такие генералы смогли пробиться к командованию лишь после падения Сингапура, Батавии и Рангуна. Так что в первые месяцы войны японцам хватало и генералов с китайским опытом побед над слабым противником. И некому было тогда заметить, что японские войска действуют по шаблону, без инициативы, лишь пользуясь ошибками англичан.

Стилуэлл, Уейвел и Слим — это находки Второй мировой войны, это аналог Жукову, Рокоссовскому и Ватутину, занявшим место Кулика, Буденного и Тимошенко. Только к сожалению для нас, гитлеровский «естественный отбор» командования произошел раньше, чем германские армии вторглись в СССР. У них были годы боевого опыта.

Отбиваясь от японских армий, Китай старался найти внешних союзников, которые могли бы выйти за пределы сочувственных речей. Обращение за помощью к Советскому Союзу стояло в ряду подобных действий, но дало куда более реальный результат.

В советской исторической литературе подписание 21 августа 1937 г. договора о ненападении воспринимается как благородный и бескорыстный шаг советского правительства, желающего помочь братскому соседнему народу. Очевидно, эта точка зрения будет существовать и далее, особенно из политических соображений, хотя она наивна и ненаучна.

В решении оказать Китаю военную помощь сыграли свою роль ряд факторов, начиная с эмоционального — памяти о японской интервенции в Приморье во время гражданской войны и даже о войне 1904-1905 гг., приведшей к потере северного Сахалина и Курил. Япония рассматривалась советским командованием как потенциальный противник. Причем в планах СССР не было намерения вторгнуться в Японию. Советская дальневосточная доктрина была оборонительной. Но убеждение в том, что рано или поздно, как только обстоятельства будут тому благоприятствовать, Япония совершит попытку захватить Дальний Восток и даже Сибирь, разделялось и руководством Монголии и служило основой для военного союза между СССР и МНР.

Создание Маньчжоу-Го было воспринято в СССР резко отрицательно. Японские армии подошли к южным границам Советского Союза, кроме того, Советский Союз потерял экономически и политически важную КВЖД и позиции вдоль ее путей. Отношения на границе с Маньчжоу-Го всегда были напряженными, и Советский Союз держал сильную Дальневосточную армию и войска Забайкальского военного округа именно против возможной японской агрессии.

Разгром Китая, о чем достаточно громко говорили японские пропагандисты и военные и в чем почти не сомневались в штабах европейских стран, ибо японская армия рассматривалась как дисциплинированная, хорошо организованная и вооруженная сила, тогда как Китай воспринимался как скопище воюющих коррумпированных генералов, для СССР был очень опасен. Тогда на протяжении тысяч километров южной границы утверждалось сильное враждебное государство, которое, овладев ресурсами Китая, станет крайне опасно для СССР.

В то же время в интересах СССР была затяжная изнурительная война Японии с Китаем, которая поглощала бы весь японский военный потенциал.

Следовательно, надо было сделать все, чтобы Китай не сдался.

О победе его над Японией в то время никто и не помышлял, даже сами китайские генералы.

Эти стратегические соображения СССР как бы отодвигали на второй план идеологические интересы. Ведь Чан Кайши отчаянно воевал с коммунистами, забывая порой о японской угрозе, и коммунисты отвечали ему взаимностью. Советский Союз с начала гражданской войны в Китае помогал коммунистам и посылал им вооружение и советников.

Теперь же он вознамерился поддерживать Гоминьдан. Причем трезвые головы в Москве понимали, что значительная часть полученной Гоминьданом помощи из Москвы будет утаена для того, чтобы использовать ее против коммунистов.

Однако соображения безопасности были столь весомы, что помощь коммунистам уступила первое место помощи Чан Кайши.

Уже с конца 1937 года в Китай стали прибывать советские военные советники. К февралю 1939 г. их насчитывалось 3665 человек. СССР направил в Китай как самолеты, так и летчиков, ибо собственная слабая китайская авиация была уничтожена японцами уже в первые дни войны.

По официальным данным, в Китай в 1937-1938 гг. было поставлено 985 самолетов и 1317 орудий, а также более полутора тысяч грузовиков. При этом надо учесть, что на основном пути снабжения Китая — Синьцзянской дороге, тянущейся 3000 километров по пустыне и горам, трудилось более 5000 грузовиков, а по советской территории для китайских грузов было выделено 5640 товарных вагонов. В этот перечень не входят миллионы снарядов и бомб и прочего военного добра, а также такие предприятия, как военные школы и, в первую очередь, летное училище. Наконец, значительное количество грузов для Китая шло морем, к Рангуну, а оттуда по Бирманской дороге в Южный Китай.

По крайней мере 200 советских специалистов, в первую очередь летчиков, погибли в Китае за первые годы войны.

В дальнейшем при стабилизации положения в Китае, когда всем, кроме японских генералов, стало ясно, что отдельные продвижения японцев ведут ко множеству маленьких побед, которые не способны сложиться в одну решающую победу, объем советской помощи Китаю уменьшился. Военная помощь выполнила свою роль и помогла Китаю выстоять в первые три года войны. Убедившись в том, что японцы так же далеки от победы, как в начале кампании, Чан Кайши обратил основное внимание против коммунистов, все большая доля советской помощи уходила либо на обогащение интендантов, либо на борьбу с Мао Цзедуном.

Начиная с 1939 г. Советский Союз активно переводил экономику на военные рельсы. Неизбежность грядущей войны не вызывала сомнений. Теперь каждый самолет был нужен для собственной обороны. Так что военное сотрудничество с Гоминьданом не было прекращено, но сильно сократилось.

В отличие от СССР, который ощущал близость войны к собственным границам и опасался японской агрессии, крупнейшие западные страны воспринимали японскую угрозу достаточно отвлеченно. И, несмотря на различие в подходах к этой проблеме, в целом оставались в границах невмешательства.

Мысль о том, что Япония когда-нибудь нападет на США, казалась там дикой и противоестественной. Несмотря на очевидные экономические и военные успехи Японии, эта страна воспринималась в США как азиатский монстр, пугающий, но не страшный. Хотя агрессия Японии в Китае больно ударяла по американским интересам, капиталовложения которых там превышали интересы прочих держав, изоляционизм как господствующее направление в американском обществе был настолько силен, что, как показали события, кроме открытого нападения на США, ничто не могло поколебать желание американцев остаться в стороне от европейских и азиатских конфликтов. В этом отношении Япония сильно подвела своих союзников по Оси, заставив их, во исполнение договора, вступить в войну с США.

Для Великобритании и Франции война в Китае, хоть и нарушала их экономические интересы, реально ничем не угрожала, потому что их колониальные владения к югу от Китая были отделены от театра военных действий тысячами километров китайской территории, которые японцам вряд ли удастся преодолеть. А даже если случится худшее, японцы не посмеют поднять руку на земли, находящиеся под флагом Британской и Французской империй.

Это не означает, что в западных странах не было политиков, понимавших, как опасна страусиная политика их правительств. Например, когда государственный секретарь США Хэлл в ответ на сообщение японского посла о начале военных действий в Китае заявил, что США занимает по отношению к Японии «дружескую беспристрастную позицию», председатель сенатской комиссии по военным делам Питтмен возражал ему в сенате: «Заблуждаются те, кто думает, что США являются нейтральной нацией и не участвуют в уничтожении человеческих жизней. Мы участвуем в массовом убийстве в Китае, помогая военными материалами Японии, которая покупает у нас 80 % бензина, а также железного и стального лома, нужного ей для вооружения».

Дипломатия к середине XX века в преддверии великой войны становилась все более циничной. Государства руководствовались сиюминутными соображениями собственной выгоды. И следует признать, что это было общераспространенным явлением.

После нескольких дней нервного ожидания, не последуют ли санкции со стороны США, что было опасно для военной машины, Япония, хоть и убедилась в том, что ей ничего не грозит, на всякий случай так и не стала объявлять Китаю войну, лишив таким образом западные страны чисто формального повода к ее осуждению.

Если мы, японцы, ни с кем не воюем, за что нас осуждать?

Японские армии уже оккупировали значительную часть Китая, но японские дипломаты продолжали утверждать, что никакой войны не ведется, ввиду того, что Япония не имеет к Китаю территориальных претензий. При всей смехотворности этой позиции, она оказалась правильной, потому что позволила Соединенным Штатам оставаться нейтральными, не теряя при этом лица.

Лига Наций также постаралась остаться в стороне от войны, предложив созвать конференцию девяти держав, подписавших в 1922 г. Вашингтонский договор о неприкосновенности китайской территории.

Конференция открылась в Брюсселе в ноябре 1937 г. На нее был приглашен и Советский Союз. Разумеется, Япония участвовать в ней категорический отказалась — в самый разгар конференции 11 ноября ее войска захватили Шанхай, а еще через месяц столицу Китая — Нанкин.

Перед участниками конференции не было альтернативы. Единственным способом заставить Японию прекратить агрессию были, помимо прямого участия в войне, экономические санкции. Только лишив Японию стратегических поставок, можно было надеяться ее остановить. За этот путь, однако, высказался на конференции лишь Советский Союз. Для остальных правительств блокада Японии была неприемлема, так как задевала их экономические интересы, а делегат Италии, только что присоединившейся к Антикоминтерновскому пакту, в который уже вступила и Япония, выступал как откровенный союзник и адвокат агрессора. Неудивительно, что конференция ограничилась моральным осуждением Японии и 22 ноября по соглашению между англичанами и американцами прервала свою работу на неопределенный срок.

Уверенность японских правящих кругов в безнаказанности, окрепшая после провала конференции, выразилась в нападении на американскую канонерку «Пеней», которую утопили японские самолеты на Янцзы. Еще через неделю полк под командованием основателя фашистского Общества вишневого цветка Хамимото обстрелял и захватил английскую канонерку «Лэдибэрд». Эти действия «молодых офицеров», официально вроде бы нарушивших приказы сверху, на самом деле выражали настроения японского генералитета.

Инциденты с канонерками позволили американскому президенту занять более решительную позицию. В декабре он пригласил к себе английского посла Линдсея и заявил ему о желании США договориться с другими державами о морской блокаде Японии. Линдсей не скрывал своего испуга. Это могло означать войну с Японией, а правительство Чемберлена было готово на все, чтобы войны избежать. Линдсей телеграфировал в Лондон содержание беседы с Рузвельтом и сообщил, что его «решительные возражения» не произвели на президента никакого впечатления. 17 декабря Рузвельт сообщил о своем плане блокады кабинету, который занял выжидательную позицию, так как без участия Англии и Франции подобная акция теряла смысл. К тому же было ясно, что, как только в США пройдет волна возмущения нападением на канонерки, изоляционисты вновь поднимут голову.

13 января 1938 г. Чемберлен официально отверг американский план созвать конференцию по принципам международных отношений. Как раз в эти дни английское правительство готовило договоры с Японией. Они были заключены весной 1938 г., после чего как японские, так и английские правящие круги не жалели похвал в адрес друг друга, выражая надежду, что никаких споров между их странами более не возникнет. Эти договоры, ничего не дававшие Англии и весьма выгодные Японии, поскольку демонстрировали всему миру, что Англия одобряет японскую политику в Китае, вызвали возражения в Вашингтоне. Но не более. Японские войска продолжали наступать в Китае, и было ясно, что, как только Япония шагнет на следующую ступеньку агрессии, все бумажки, подписанные Англией, будут разорваны. В истории остался Мюнхен, где Чемберлен отдал Гитлеру Чехословакию. Мало кто помнит, что перед Мюнхеном была репетиция.

В декабре 1937 г. пала столица гоминьдановского Китая — Нанкин. Захват этого города сопровождался одним из самых страшных преступлений Второй мировой войны. Японские войска начали с того, что вывезли из города и закололи штыками 20 тыс. мужчин призывного возраста, чтобы те в будущем не могли поднять оружие против Японии. Затем оккупанты перешли к уничтожению женщин, стариков, детей. К концу месяца было убито около 300 тыс. человек. Террор превышал всякое воображение. Даже немецкий консул в официальном докладе описывал поведение японских солдат как «зверское».

Политика террора, с точки зрения японского командования, имела смысл хотя бы потому, что к декабрю, когда пал Нанкин, уже миновали все сроки, назначенные им для окончания войны, а Китай все не сдавался. В зверствах, которые не ограничивались Нанкином, хотя в Нанкине достигли апогея, чувствовались неуверенность японского командования, его озлобленность сопротивлением китайцев и месть за это сопротивление. Легкой прогулки по Китаю не получилось.

Наступила зима, миновал Новый год, но победа в Китае все не приближалась. Множество частных побед, захват десятков городов и разгром китайских дивизий никак не могли превратиться в ту единственную, решительную победу, от которой зависела судьба войны. Более того, наметился, хотя и нестойкий и чреватый распадом, союз китайских коммунистов и Чан Кайши. В марте 1938 г. 8-я армия, руководимая коммунистами, вместе с войсками Гоминьдана смогла окружить и разгромить значительную японскую группировку. Потери японцев составили более 10 тыс. человек. Фронт японцев был растянут, резервы подходили с трудом, снабжение не справлялось с масштабом боевых действий. Война, которая начиналась как блицкриг, превращалась в затяжную и кровопролитную кампанию, и ни массовые убийства, ни бомбардировки, ни дрязги в китайской верхушке — ничто не могло изменить положения дел. Военный престиж Японии падал с каждым днем.

В конце 30-х гг. произошло два японо-советских военных конфликта, которые современные советские историки объясняют слишком просто — желанием японских военных проверить силу Красной Армии в первом конфликте на озере Хасан и далеко идущими планами отторжения Дальнего Востока и покорения Монгольской Народной Республики, когда речь идет о сражениях на Халхин-Голе.

Мне кажется, что в этих объяснениях не учитывается важнейший фактор — кто же участвовал в конфликтах с японской стороны.

Вряд ли кому-то пришло бы в голову заявить, что с советской стороны инициатором или действующей стороной в конфликте был Дальневосточный военный округ. Какие бы части ни воевали на нашей стороне, это были части Красной Армии. С японской армией дело обстояло иначе. Центральная власть в Японии была куда более условной, чем в СССР. Вдоль советской границы располагались части Квантунской армии, вполне автономного образования, которое, будучи крупнейшим военным соединением Японской империи, выполняло две функции — оккупировало Маньчжоу-Го, т.е. Северный Китай, и следило за порядком в этой гигантской стране, а также составляло основу сил, призванных победить Советский Союз в будущей войне. А в том, что такая война будет, почти никто в Японии не сомневался и, уж конечно, никто не сомневался в Квантунской армии.

Квантунская армия в лице своего руководства, независимо от личностей, имен и званий генералов, ее возглавлявших, была постоянно обуяна мессианскими настроениями: победить Россию.

В Токио принимались решения геополитического характера, и в них война с Россией все откладывалась до «более удобного момента». И год от года нетерпение «квантунцев» росло. Их лишали, как им казалось, верной и легкой добычи. Другие армии сражались на юге, покоряя Китай, а Квантунская армия томилась многомесячным бездельем, продолжая при том усиливаться для боев, которые никак не начинались. Тем более что стычки и даже походы против китайских генералов, пытавшихся отстаивать северные провинции, никак не поглощали всей энергии Квантунской армии.

В японской армии, а тем более в ее Квантунской ветви дух неподчинения центру был велик. Тамошние генералы лучше, чем в Токио, знали, чего хотят. Поэтому когда их агрессивность выплескивалась на севере, Токио занимал в конечном счете более компромиссную позицию, хотя никак не препятствовал «всплескам» Квантунской активности.

Антисоветские инциденты с участием Квантунской армии начались в Приморье. Уже в 1933 году Квантунская армия тщательно обследовала этот район и командование армии сочло его удобным для проведения военных операций против Красной Армии. Каковы могут быть дальнейшие действия, очевидно, никому не было известно. Действовал полководческий принцип — ввязаться в бой, а дальнейшее рассудит военное счастье. В любом случае расчеты были наполеоновскими, а первые шаги — разведывательными.

В декабре 1933 года начальник штаба Квантунской армии докладывал заместителю военного министра, что армия готова начать «военные действия против Советской России».

С того дня и практически до конца тридцатых годов на границе с Советским Союзом периодически вспыхивали вооруженные конфликты, о которых в нашей прессе и литературе практически не упоминается, и лишь бои на озере Хасан в 1938 г., объявленные большой победой советского оружия, были ярко, но неточно отражены.

На Дальнем Востоке базировалась Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (ОКДВА) под командованием славного героя Гражданской войны, одного из пяти маршалов Советского Союза Василия Блюхера. Эта армия играла значительную роль в пропаганде непобедимости и силы Красной Армии и поэтому призвана была побеждать японских милитаристов. Туда направлялись лучшие призывники и специалисты, ее части именовались «железными», «краснознаменными» и назывались в честь вождей Советской державы.

Совершенно очевидно, что в тридцатые годы командование Квантунской армии не намеревалось вторгаться в Сибирь — это было делом будущего, и вылазки японских частей были призваны прощупать боеспособность и вооружение советских войск. Японцы накапливали боевой опыт.

Значительно слабее этот опыт накапливался в Дальневосточной армии.

Во-первых, у командования ОКДВА и Красной Армии в целом не было стратегии отношения к японцам, в частности к Квантунской армии. Доктрина должна была быть оборонительной, в то же время предусматривала закидывание противника шапками.

Во-вторых, действительная подготовка ОКДВА, особенно младшего и среднего командного состава, не имеющего даже опыта Гражданской войны и в значительной степени малограмотного, что на основании архивных документов проследил А. Смирнов[1], была настолько низкой, что странно было, как вообще удавалось отстоять рубежи.

Техника была далеко не лучшего качества, а та, что была, отвратительно хранилась и к употреблению была не готова.

Все это усугублялось господством показухи, когда, например, в бригаде отбирались два-три танковых экипажа и они должны были демонстрировать начальству высокий уровень выучки. Остальные и на вид не должны были попадаться.

Наконец, в армии фактически было не единоначалие, а двух- и трехначалие. То есть неоправданно большую власть имели комиссары, которые также поощряли инициативу масс, то есть действия командиров непрерывно подвергались партийной критике, из-за чего командиры предпочитали вообще ничего не предпринимать. Третьей силой в армии были чекисты, которые подозрительно следили за каждым шагом командиров, а те боялись их куда больше, чем японцев. По мере того как увеличивались в масштабе и учащались японские вылазки, приближалась волна массовых репрессий в армии и здесь уцелевал не умнейший и не талантливейший, а лишь серый и незаметный. Не был защищен никто, вплоть до героя-маршала Блюхера.

1 февраля 1936 г. произошел пограничный бой двух рот 26-й Сталинской стрелковой дивизии с двумя ротами японцев, который завершился «вничью», в чем сказалась, как писалось в позднейшем отчете, «недостаточная распорядительность и тактическая малограмотность» командира нашей роты.

25 марта у заставы Хунчун сражались с обеих сторон уже несколько рот. У нас погибло до 10% личного состава, у японцев потерь не было. В наших рядах не оказалось даже пулеметов. Пулеметы-то шли на помощь, но тут командир пулеметной роты увидел, что в грязи застряли пушки, которые также спешили к бою, и приказал своим пулеметчикам вытаскивать пушки. Так что подкрепление пришло, когда бой закончился.

В другом таком же локальном бою произошел казус с танками. Решено было послать танковый взвод на помощь пограничникам. Для этого были выбраны лучшие машины, находившиеся в консервации. Когда их вытащили на плац, оказалось, что они неисправны. Наконец удалось в танковой бригаде найти шесть исправных машин, но они в пути так часто ломались, что на преодоление 150 км у взвода ушло 56 часов, а «технический состав оказался недостаточно подготовлен и с ремонтом не справился». До места боя добрались четыре машины, но к тому времени о бое все уже забыли.

26 ноября в бою у заставы Турий Рог японцы вышибли с позиций подразделение лейтенанта Кочеткова и потеряли несколько человек. Как заявил комбриг И. Боряев: «Рота Кочеткова в смысле боевой подготовки показала в этом столкновении неудовлетворительные качества». Однако к тому времени журналисты уже описали подвиги кочетковцев на всю страну и наконец-то появились новые герои. Бойцы получили ордена Красного Знамени за то, что «уверенно забрасывали японцев гранатами».

5 июля 1937 г.. произошли бои у озера Ханко. И снова «пренебрежение разведкой», командир «управлением роты пренебрег» и т. д.

Что же касается авиации ОКДВА, то еще в 1936 г. она была признана Москвой небоеспособной и никаких выводов не последовало.

В этих столкновениях подготавливалась более крупная операция японцев наступление у озера Хасан.

В штабе Квантунской армии было решено, что можно будет нанести Красной Армии болезненный удар с далеко идущими последствиями.

К западу от озера Хасан протянулась цепь сопок, отделяющих озеро от поймы реки Тюмень-Ула. Советский Союз со ссылкой на русско-китайский Хунчунский протокол от 1886 года указывал, что граница проходит по гребню сопок, тогда как японцы намерены были сдвинуть границу к берегу озера, ибо вершины сопок позволяли контролировать железную и шоссейные дороги с советской стороны.

В течение июля 1938 года шло активное сосредоточение японских войск у границы. Помимо пограничников, туда была стянута 19-я пехотная дивизия.

15 июля японский поверенный в делах в Москве Ниси потребовал, чтобы советские пограничники были отведены с западного берега озера Хасан. В Москве никто не воспринял этого демарша как прелюдии к близкой войне. И тому были причины трагического свойства, отлично известные в Токио. Истребление командных кадров Красной Армии жестоко ударило по Отдельной Дальневосточной, созданию маршала Блюхера. Сам командующий знал, что обречен, и его состояние усугублялось тем, что он был поставлен партией судить своих же товарищей и подписывал смертный приговор Тухачевскому. По воспоминаниям близких, последние недели жизни на воле Блюхер пил горькую, а хозяевами на Дальнем Востоке были чекисты, которые безумствовали, уничтожая командирский корпус. Крупнейший отечественный специалист по японо-китайской войне, автор многих монографий генерал Г. Сапожников вспоминал, как его спас друг — начальник разведки пограничного округа, который дважды вывозил Сапожникова, также ожидавшего неминуемого ареста, на пограничном катере для проверки застав на Камчатке и по берегу Охотского моря. Сам Сапожников ведал контрразведкой в Дальневосточной армии. Дважды друзья уходили на месяц в море, и, на их счастье, им удалось «пересидеть» вдали от штабов самые опасные «сезоны охоты».

Блюхер, его штаб и командиры частей не пересидели.

Самого командарма замучили пытками на допросах и он не дожил до суда. Назначенный на его место командарм не имел ни возможностей, ни сил должным образом заниматься войной с японцами.

Георгий Жуков в своих воспоминаниях пишет об обстановке в Красной Армии в те месяцы: «Шел 1938 год. Тяжелая обстановка, создавшаяся в армии и в стране в связи с массовыми арестами, продолжала действовать угнетающе. Арестам подвергались не только крупнейшие государственные и виднейшие военные работники, но дело дошло и до командиров и политических работников частей..."

Японцы отлично знали о состоянии дел в руководстве Дальневосточной армии и, в общем, не ошиблись тактически, хотя стратегически конфликт у озера Хасан был ошибкой, из которой Квантунская армия не извлекла уроков.

21 июля военный министр Японии Итатаки совместно с начальником генерального штаба получили аудиенцию у императора Хирохито.

Речь на аудиенции шла о разрешении использовать военные силы Японии против Советов у озера Хасан для того, чтобы восстановить законные права Японии на гряду сопок у озера.

Разумеется, император отлично понимал, что у него просят формальной санкции на войну с СССР, исход которой неясен.

Обсуждались вопросы военные и политические. И террор в России, развязанный ее диктатором, был одним из важных аргументов к нападению.

Император не поверил известному близостью к Квантунской армии министру и заподозрил, что тот в данном случае выступает как представитель рвущейся в бой армии. Он спросил у Итатаки, каково мнение морского министра и министра иностранных дел. На что получил ответ, что военные обсуждали с ними будущий конфликт. Это был обман. Но императору хотелось в него верить, и Итатаки не колеблясь сообщил требуемую ложь.

Была получена санкция императора на использование силы в случае «возникновения чрезвычайного положения». Слово «война» не было произнесено ни разу.

29 июля силами одной роты японцы напали на пограничный дозор на высоте Безымянная. Вначале успех сопутствовал японским солдатам, но к вечеру пограничники подтянули все свои силы и им удалось отбить сопку. Затем японцы потеряли двое суток, готовя удар по сопке Заозерной. Они двинули на нее силы всей дивизии утром 31 июля. На процессе в Токио командир дивизии Танака Рюкити подтвердил, что в этот день его дивизия повела решительное наступление на русских пограничников.

Сопка Заозерная была взята.

Начались бои у гряды сопок, в которые втягивались все новые части Красной Армии, благо что с советской стороны близко проходили дороги.

Желание ограничиться силами 19-й дивизии и успех ее в первые дни ввели в заблуждение командование Квантунской армии, полагавшей, что дивизии достаточно для захвата господствующих высот.

Когда же наконец с опозданием в бой вошли части Красной Армии, оказалось, что сил дивизии недостаточно, чтобы им противостоять.

К 11 августа японские части были сброшены с сопок и отступили на исходные позиции.

Квантунская армия постаралась предать этот инцидент забвению.

Что ей и удалось сделать. Кроме как в России, нигде слово «Хасан» не вызывает никаких ассоциаций.

Токийский трибунал, судивший японских военных преступников, расценил в своем приговоре события у озера Хасан следующим образом: «Хотя военные силы, занятые в этом конфликте, не были весьма значительными, однако цель нападения и его результаты, если бы оно было успешным, достаточны для того, чтобы считать эти военные действия войной... операции японских войск носили явно агрессивный характер».

Если исход боев у озера Хасан был проигнорирован японскими штабами и не замечен в мире, то ход боев внимательно изучался в Токио, потому что Генеральный штаб рассматривал их как первую пробу сил в будущей великой войне. Причем слабости в управлении советскими войсками, плохая организация обороны и т.д. были расценены не как временные явления, связанные с нарушением в системе командования, но как свойства русской армии вообще. А отсутствие боевой современной техники — как отсталость советских войск.

Советские военные оказались куда лучшими учениками, чем японцы, хотя взаимная недооценка противниками осталась и в последующие месяцы.

Все эти достижения и недочеты ярко проявились во время войны на Халхин-Голе, яростной и кровопролитной, во многом повлиявшей на будущие военные решения Токио.

В течение второй половины 1938 г. японские войска продолжали наступление в Китае. В октябре были высажены десанты в Южном Китае. 22 октября пал Кантон (Гуанчжоу), затем японцы овладели Уханьским промышленным районом. Но наступление постепенно выдыхалось. Линия фронта растянулась уже на две с половиной тысячи километров, потери японской армии измерялись сотнями тысяч солдат, материальные выгоды не могли компенсировать потерь, нехватка стратегических материалов все росла.

Не желая признавать истинных причин столь упорного сопротивления Китая, одной из которых было то, что оно все более принимало характер национального сопротивления, в Токио начали искать виновников своих неудач на стороне. Наиболее очевидными казались две причины. Первая — существование Советского Союза и его помощь Китаю. Вторая — снабжение Китая Соединенными Штатами через Французский Индокитай и Бирму, где завершалось строительство Бирманской дороги. Кабинет принца Коноэ, склонный на том этапе к переговорам с западными державами, был вынужден уйти в отставку. В январе 1939 г. его сменил кабинет Хиранумы, близкого к японским фашистским обществам. Вскоре после этого, 10 февраля, японский флот высадил десант на о-ве Хайнань и о-вах Спратли в Южно-Китайском море. Оттуда было рукой подать, с одной стороны, до путей снабжения Китая из Ханоя, с другой — до нефтяных месторождений Индонезии. Следующей акцией, связанной с надеждами Японии на заключение Тройственного союза с Германией и Италией, было нападение на Монголию, которое должно было убедить немцев, что японская армия сильна, и в то же время доказать китайцам, что их надежды на поддержку Советского Союза беспочвенны.

Конфликт, вернее война под странным для войны названием «Халхин-Гол» явление парадоксальное.

С одной стороны — это кампания Второй мировой войны. С другой — он и начался, и завершился до ее начала.

Японские источники вплоть до настоящего времени уделяют ему в описании войны лишь несколько строк, а то и вообще умудряются его игнорировать, как «пограничный эпизод».

Монгольская история возводит его в разряд великих сражений, войн, стоящих по значению рядом с чингисхановскими. Любопытно, что участники боев на Халхин-Голе были награждены в свое время монгольскими знаками, а юбилеи битвы вплоть до пятидесятилетнего отмечены в Монголии наградными медалями.

В государстве Маньчжоу-Го война на Халхин-Голе также была отмечена наградной медалью и объявлена победой маньчжурского оружия. Впрочем, за пределами Маньчжоу-Го об этом никто не ведал, как, впрочем, сегодня найдется немного жителей Земли, которые знают, что такое Маньчжоу-Го.

В Советском Союзе, хоть и не было отчеканено медали на это событие, Халхин-Гол был оценен как большая победа советского оружия и отмечен многими наградами. Однако вскоре более значительные события затмили славу халхингольских боев и о них почти не вспоминали до пятидесятилетнего юбилея, когда в прессе появился ряд статей, а также вышли книги с воспоминаниями участников.

Японские историки упорно утверждают, что Халхин-Гол был лишь пограничным конфликтом, не идущим ни в какое сравнение с настоящей войной. Суть дела заключалась лишь в попытках Японии разрешить пограничное недоразумение.

Формально, как ни странно, это чистая правда, хотя при том же это — грубая ложь.

Как неправда и то, что, как утверждают наши историки, Халхин-Гол был для японцев началом войны за захват Сибири и Дальнего Востока.

Даже в опубликованных ныне документах Генерального штаба Японии таких планов нет. Ни обстановка, ни время не позволяли ставить на повестку дня захваты на территории СССР.

Однако операция против СССР готовилась с весны 1939 г. Причем инициатором ее было командование Квантунской армии, имевшее сильные позиции в Генеральном штабе. Неудача на озере Хасан к тому времени была почти забыта и списана на ошибки командования и слишком малые силы, задействованные на том участке границы.

На этот раз решено было ударить по Советскому Союзу, вернее по его сателлиту — МНР — куда большими силами, и вопрос стоял не о двух сопках, а о значительном куске монгольской территории.

По плану операции No 8 решено было захватить южную часть Монголии, пользуясь тем, что в тех местах не было дорог с монгольской стороны и на сотни километров тянется полупустыня, почти не населенная и маловодная.

Для пропагандистской подготовки операции Генеральный штаб санкционировал издание большим тиражом карт, на которых граница между Маньчжоу-Го и Монголией проходила по реке Халхин-Гол, тогда как по общепризнанным международным договорам в том месте она выступала углом на юг.

Место нападения на Монголию выбрано было в том месте не только в силу его удобного расположения, но и по практическим соображениям. Причины тому, сегодня уже скрытые за пеленой времени и ложных оценок, убедительно раскрыл в своих записках того времени Константин Симонов, бывший на Халхин-Голе военным корреспондентом. Я позволю себе привести длинную цитату из текста Симонова, помогающую понять суть обстановки, как она виделась глазами информированного очевидца: «С самого начала конфликта мы были поставлены в очень тяжелые условия. У нас до ближайшей железнодорожной станции армейского снабжения Борзи — было семьсот с лишним километров, а у японцев всего в ста километрах был Хайларский железнодорожный узел, а примерно в тридцати километрах последний пункт строящейся Холун-Аршанской железной дороги. Кстати говоря, постройка этой дороги явилась одной из причин конфликта. Примерно в пятнадцати километрах от границы между Монголией и Маньчжурией начинались первые отроги Хинганского хребта. Японцы тянули дорогу вдоль этих отрогов с юго-востока на северо-запад с таким расчетом, чтобы подвести ее к нашей границе, возможно ближе к Чите. На участке Халхин-Гола монгольская граница образовала большой выступ в сторону Маньчжурии, и японцы должны были или вести здесь дорогу через отроги Хингана, или строить ее в непосредственной близости к границе, на расстоянии орудийного выстрела. Видимо, это не устраивало их, и они, помимо очередной провокации, ставили перед собой и практическую цель — захват всей полосы реки Халхин-Гол и прилегающих к ней высот для обеспечения строительства своей стратегической ветки, которое остановилось как раз перед Тамсаг-Булакским выступом».

Как бы ни формулировали свои цели японские военные и как бы ни описывали этот конфликт наши или монгольские историки, вернее всего первой и главной целью японцев было изменение границы для того, чтобы удобнее строить стратегическую дорогу, кстати, предназначенную для будущей войны против СССР. Расчет был на то, что этот район настолько далек и труднодоступен, что русские не пойдут на большую войну и жертвы ради этого клочка земли. Разумеется, если бы японские и маньчжурские части не встретили сопротивления, они вряд ли остановились бы у реки, а пошли бы на север и попытались извлечь из ситуации максимум выгоды. Но ни на Москву, ни даже на Читу идти они не намеревались это уже позднейшие беллетристические высказывания советских историков, призванные возвеличить подвиг защитников монгольских рубежей.

Кстати, японская операция планировалась локально — в пределах одного из военных округов и силами японской 6-й армии, а также ряда частей армии Маньчжоу-Го, в первую очередь баргутской (монгольской) кавалерии.

Остается неясность и в том, как видели японские военные развитие дальнейших событий в случае успеха на Халхин-Голе. Но можно предположить, что реально мыслившие руководители страны ставили возможность войны с СССР в зависимость от развития событий в Европе.

В начале лета 1939 г. для руководства Японии не было секретом, что Германия готова к началу большой войны в Европе. Оккупация Австрии и Чехословакии доказала, что реального сопротивления Германия своим планам не встречает. Западные державы отступали перед ее требованиями. Следовательно, на очереди стояли новые захваты. Кто следующий? Как далеко сможет пройти Германия по пути захватов, прежде чем Франция и Англия будут вынуждены вмешаться? И станут ли они вмешиваться, если Гитлер продолжит свою политику антикоммунизма и нападет на СССР?

За этим стояла азартная для Японии игра. Ее генералы говорили, что боятся «опоздать на автобус». Им надо обратить оружие против главного врага — СССР вовремя, чтобы не потерять времени и не уступить немцам, союзникам, но не друзьям, русские территории.

В свете этой ситуации авантюра на Халхин-Голе приобретала куда более важную роль, нежели выпрямление границы ради строительства стратегической дороги.

Если Япония покажет всему миру свою силу, пускай на локальном участке, то в глазах Германии она будет достойным партнером. Если русские будут разгромлены и унижены — это тоже станет козырем для Японии и, возможно, подтолкнет Германию к войне против СССР. И тогда путь от Халхин-Гола лежит к Чите.

Численность японских войск, вовлеченных в конфликт на Халхин-Голе, в различных источниках варьируется и эти подсчеты, особенно когда это касается японской армии, различаются до порядка. Если верить запискам советских участников боев в прессе, то получается, что японская авиация на этом фронте была уничтожена дважды или трижды, а танки, которых вроде бы, по данным Г. Жукова, и не было у японцев, превосходили числом наши танковые части, но потом исчезли. Два известных советских подсчета японских сил сильно различаются, и я приведу их, чтобы было ясно: даже в официальных источниках господствует необязательность, возникающая от естественного желания сильно преувеличить силу противника и этим еще более восславить наших воинов.

Г. Севостьянов в капитальном труде «Политика великих держав на Дальнем Востоке накануне Второй мировой войны» говорит о 359 тысячах японских солдат при 1052 орудиях, 585 танках и 355 самолетах. В международном труде «Причины Второй мировой войны. Документы и комментарии» авторы приводят цифры, которые были представлены советской стороной трибуналу в Токио. Они таковы: «38 тысяч солдат и офицеров, 310 орудий, 145 танков и бронемашин, 225 самолетов». Как видно, различия кардинальные.

Из таких авторитетных источников, как воспоминания маршала Г. Жукова, можно составить общую картину поступления пополнений за время войны, из чего следует, что с нашей стороны был значительный перевес в артиллерии и танках, тогда как японская авиация на первом этапе войны господствовала в воздухе, но по мере поступления новых самолетов и появления «испанских» асов во главе со Смушкевичем и Грицевцом, инициатива перешла к советской авиации.

Надо отметить, что в подсчеты не входят — с японской стороны входившие в армию Маньчжоу-Го кавалерийские полки монголов баргутов, а со стороны советской — монгольская конница, несмотря на то что формально эта война шла между МНР и Маньчжоу-Го, а Квантунская армия и Красная Армия выступали лишь как вовремя пришедшие на помощь союзники.

Следует учитывать, что Халхин-Гольский конфликт явственно делится на два этапа. С 11 мая, когда передовой японский отряд перешел границу МНР и отогнал от границы монгольские пограничные заставы, в течение мая-июня продолжались локальные бои, в которых стороны как бы прощупывали друг друга. В начале июля, подтянув подкрепления, 6-я японская армия неожиданно захватила господствующую над долиной реки гору Баин-Цаган. Лишь через несколько, часов и то почти случайно, направившийся с проверкой расположенной на горе 6-й монгольской кавалерийской дивизии советник монгольской армии Афонин обнаружил, что дивизия без боя оставила гору, которую уже спешно укрепляют японцы.

Сложилось тяжелое для советско-монгольских войск положение. Гора Баин-Цаган господствовала над степью и долиной реки, а превосходства в воздухе советские войска тогда не имели.

Пожалуй, бои на Баин-Цагане были критическим моментом войны. Как вспоминает Г. Жуков, назначенный к тому времени командующим советскими частями в Монголии и сменивший командира 57-го особого корпуса Н. Фекленко, который держал штаб в 120 км от реки и ждал указаний из Москвы, подкрепления, которые Жуков требовал из СССР, все еще только подтягивались, коммуникации никуда не годились, снабжение налаживалось с трудом. Казалось бы, японский план-минимум удается. Советские войска держались у Халхин-Гола из последних сил и плацдарм на восточном берегу реки, важный принципиально, доживал последние часы. С переходом в руки японцев горы Баин-Цаган советские войска были обречены на отступление.

И тут сыграл свою роль фактор, который в той или иной мере будет возникать во всех сражениях первого года войны.

Ослабленный советский командирский корпус состоял или из выдвиженцев, обязанных жизнью и карьерой счастливому случаю, каким-то связям или партийной активности, но никак не военным способностям. Исключений было немного, но они обязательно были. И когда возникала острая необходимость, начинались поиски достойного кандидата, не всегда, правда, успешные.

Командиры советских войск, которые стягивались в Монголию с весны 1939 г., когда стало ясно, что японцы скоро ударят по южным границам МНР, были либо случайными выдвиженцами, либо оставшимися в живых ветеранами Гражданской войны. Их главной задачей было выжить и не прогневить Ставку. Лучше ничего не делать, чем совершить ошибку. Очевидно, к такой категории командования относилось руководство 57-го корпуса, тем более что Жуков подчеркивает, что компетентным во всем штабе корпуса оказался лишь один человек. После смерти Блюхера, ликвидации командования дальневосточными войсками, после чистки в Забайкальском округе командиры больше боялись чекистов, чем японцев.

Однако в тот момент, когда в Москве решали, кто должен спасти критическую ситуацию на Халхин-Голе, выбор пал на восходящую на фоне гибели иных командиров звезду — комдива Жукова, ни по возрасту, ни по чинам не подходящего, казалось бы, на такую роль, тем более что это назначение ущемляло гордыню командарма Штерна и других начальников в Сибири и на Дальнем Востоке.

В том конкретном случае недоверие Сталина к армейской элите, а тем более недобитым остаткам элиты сибирской и дальневосточной, сыграло положительную роль. Жукова выхватили из Белорусского военного округа, хотя никто еще не знал, что он — выдающийся талант Второй мировой войны, первый из того поколения полководцев, которые смогут одолеть вермахт.

Жуков был неожиданностью и для японских генералов, вышедших в люди в Квантунской армии, имевших весьма ограниченный военный опыт и мысливших по жестким стандартам ведения «азиатской» войны. Как и сослуживцы Жукова, они уступят место новому поколению генералитета, выросшему в боях с англичанами и американцами.

Когда Жуков узнал о том, насколько критическим было положение его войск, когда обнаружилось, что на Баин-Цагане уже закрепилось более десяти тысяч японцев, которые активно окапываются и уже установили на горе более 150 орудий, он подсчитал свои возможности. У Жукова было 1000 штыков и 50 орудий. Правда, Жуков мог рассчитывать на 150 танков 11-й танковой бригады и 154 броневика 7-й мотоброневой бригады, причем броневики еще были на подходе.

По всем законам тогдашней войны, известным и Жукову, и японцам, танки не могли действовать без поддержки пехоты, тем более в ночное время. Жуков же бросил все свои танки и подошедшие чуть позже бронемашины на гору в двенадцать часов ночи.

Танки прорвались на плоскую вершину горы, нарушили коммуникации японской дивизии, внесли панику и держались на горе до утра, когда подошел 24-й мотострелковый полк.

Гора была очищена от японских войск. Следующей ночью на нескольких машинах бежал командующий 6-й армией генерал Камацубара. «Тихо и осторожно движется машина генерала Камацубара, — писал в дневнике один из штабистов. — Ночь тиха и напряжена, так же как и мы... Картина ужасная. Наконец мы отыскали мост и благополучно закончили обратную переправу. Говорят, что наши части окружены большим количеством танков противника и стоят перед лицом полного уничтожения. Надо быть начеку..."

Однако бои были далеки от завершения. Они шли с переменным успехом до второй половины августа, когда Жуков завершил подготовку к решительной операции, которую смог подготовить в абсолютной тайне так, что до последнего мгновения японцам не удалось ни о чем догадаться.

Принимая во внимание слабость японских флангов и существование плацдармов на «японском» берегу реки, Жуков направил основной удар с флангов. Операция была назначена на воскресный день. Убаюканное радиоперехватом о том, что советские и монгольские части активно заняты оборонительными работами, командование отпустило часть офицеров на выходной день в городок Джанджин Сумэ в ста километрах от места боев.

Операцию взяли на себя советская авиация и танки, на этот раз при поддержке пехоты. 6-я армия была окружена и лишь отдельным ее подразделениям удалось вырваться из окружения. Через два дня война закончилась. Отступив за монгольско-маньчжурскую границу, Квантунские генералы, так позорно проигравшие малую войну, лишились своих постов, за исключением самого Камацубары, который сумел собрать остатки японских частей и вывести их за монгольско-маньчжурскую границу, представив дело в Токио таким образом, будто он предотвратил вторжение Красной Армии в Маньчжурию. После этого последовал ряд воинственных заявлений со стороны Квантунской армии, которая грозилась начать войну вновь и на этот раз живого места от Советов не оставить.

Новой войны не последовало, граница была вновь демаркирована точно так же, как прежде, и японцы поставили под этим свои подписи. С тех пор в японской литературе четырехмесячные бои у Халхин-Гола, унесшие, как говорилось на трибунале в Токио, более 50 000 жизней японских и маньчжурских солдат, характеризуются кратко и лживо. Вот что сообщает наиболее чтимая монография «Япония в войне 1941-1945» бывшего полковника Такусиро Хаттори, изданная в ряде стран: "...Политика Японии в отношении Советского Союза строилась на принципе сохранения на севере полного спокойствия. Однако японо-советские столкновения, которые устрашили японский народ и высшее командование армии Японии, дважды возникали на маньчжурско-японской границе. Это был конфликт в районе высоты Заозерная в июле 1938 года и конфликт в районе Номон-Хана в 1939 году. Оба конфликта представляли собой чисто пограничные инциденты, вызванные неопределенностью в обозначении государственной границы, но создавшие в своем развитии большую угрозу Японии... Во время конфликта в районе Номон-Хана японская армия вела подготовку к длительным военным действиям в Китае, и против тридцати советских дивизий в Маньчжоу-Го имелось всего восемь японских дивизий». К сожалению, столь открытое искажение действительности является той виртуальной правдой, которую японские школьники изучают в школах.

Этот «пограничный инцидент» привел к важным переменам в Японии.

Хотя внутри Японии столь чувствительное поражение Квантунской армии осталось неизвестным — тут уж постаралась цензура, — но в других странах скрыть войну и поражение не удалось, тем более что уверенные в победе японские пропагандисты умудрились свозить на фронт европейских корреспондентов.

Независимо от того, знал ли о поражении рядовой японец, верхушка японского общества прореагировала на него очень остро. И причиной тому не только само поражение, как события в Европе.

Можно представить шок, поразивший Токио, когда в разгар боев на Халхин-Голе становится известно о подписании Советско-Германского договора о ненападении, затем, в последние дни Халхин-Гола, начинается германо-польская война, в которую вступают, хотя бы формально, Великобритания и Франция, тогда как СССР оказывается союзником Гитлера, даже участвует в дележе Польши и присоединяет к себе балтийские государства.

Оказалось, что японское правительство Хиранумы поставило не на ту лошадь. Германия предала Японию и все надежды, связанные с развитием Халхин-Гольского конфликта с помощью Германии и превращением его в победоносную войну против коммунизма, лопнули.

Уже 4 сентября Япония выступила с заявлением, что ни в какой форме не намерена вмешиваться в конфликт в Европе.

Германскую пощечину трудно было вынести. Хиранума с позором вылетел в отставку, на его место пришло правительство Абэ, которое приоритетным направлением в войне считало южное.

Два слова о последствиях Халхин-Гола. Хоть он и был «чисто пограничным конфликтом», в Германии из него сделали однозначный вывод — Япония как военная держава никуда не годится. Мало того, что она уже два года как безнадежно увязла в Китае, она умудрилась потерпеть поражение в условиях и обстановке, выбранных японскими стратегами. К тому же обнаружилось, что японские танки немногочисленны и никуда не годятся, авиация потерпела поражение в боях с русскими летчиками, а артиллерии недостаточно.

Такой союзник, с точки зрения Гитлера, был скорее обузой, чем приобретением. Гитлеру уже надоели союзники балластного типа, он не скрывал своего презрения к военным возможностям Италии, к которой еще не раз придется приходить на помощь.

К Красной Армии отношение изменилось к лучшему. Жуковская военная кампания была убедительна. Использование танков также было новым словом, шагом вперед после испанской репетиции. И если бы не последовавшая вскоре после Халхин-Гола провальная финская кампания, Гитлер был бы куда осторожнее.

В самом же СССР уроки Халхин-Гола были учтены недостаточно.

Жуков в те дни был скорее исключением, чем правилом. Подобного рода военачальники еще не народились. Так что во время боев в Финляндии войсками командовали вновь партийные выдвиженцы и орлы Гражданской войны. Получилось плохо.

Основное внимание Японии в стратегических планах опять обернулось на юг, и не только к Китаю. Разрабатывались планы нападения на европейские колонии в ЮВА. Дело в том, что Китай разочаровал Японию как источник сырья. Основные запасы нефти, каучука и цветных металлов лежали южнее, в Индокитае, Нидерландской Индии, Бирме и Малайе. Но туда пока что путь был закрыт. Оставалось уповать на победы гитлеровских генералов в Западной Европе, что тогда казалось проблематичным.

Поставки сырья из Америки могли прекратиться в любой момент — общественное мнение США становилось все более антияпонским.

Вторым важным раздражителем, толкавшим японскую агрессию к югу, были пути снабжения Китая извне.

Они были связаны с морскими перевозками.

Корабли из Владивостока, из Англии и Америки с товарами для Китая приставали либо в Хайфоне, откуда можно было по железной дороге попасть в Южный Китай, либо в Рангуне, в расчете на Бирманскую дорогу.

Древний путь из Бирмы в Китай, овладение которым было одной из причин активности англичан в XIX веке, функционировал уже не первое тысячелетие. Именно им на пороге нашей эры в Бирму пришли из Тибета и Китая племена тибето-бирманской группы, в первую очередь, и основали в долине Иравади первые государства.

С начала XX в. после открытия Китая для западных товаров Бирманская дорога утеряла свое значение. Стало куда удобнее сноситься с Китаем морским путем, развивались и процветали китайские порты Шанхай, Кантон, Гонконг...

Бирманская дорога стала путем локальным, она связывала северные районы Бирмы, населенные шанами и качинами, с провинциями Южного Китая.

Заброшенная Бирманская дорога постепенно приходила в небрежение и превратилась в сумму горных троп, — пригодных разве что для вьючного транспорта.

Для того, чтобы восстановить ее и приспособить для автомобилей, требовались громадные затраты и, главное, желание это сделать, оправдываемое экономическими соображениями.

Нельзя сказать, что никакого дорожного строительства в Северной Бирме не велось. Правда, железная дорога тянулась только до Лашо, но автомобильные пути, нужные в первую очередь для контроля над северными шанскими и качинскими землями, постепенно подбирались к китайской границе.

После захвата Японией большинства китайских портов правительство Чан Кайши вспомнило о южном пути. В конце 1937 г. в горах Южной Юньнани появились тысячи рабочих, которые начали расширять тропы, ведущие к бирманской границе. До начала муссона 1938 г. это в основном удалось сделать, и в следующий сухой сезон уже можно было пустить гужевой транспорт от Лашо до Куньмина. Однако эта дорога была лишь черновиком будущего пути. В дожди она становилась непроезжей, и даже в сухой период грузовики не могли преодолеть некоторые ее участки. Кроме того, на пути встречались ущелья и горные реки, через которые не было мостов. В 1938 г. китайское правительство выделило крупные средства, в общей сложности на работы было мобилизовано до 300 тыс. рабочих. Автомобильная дорога сооружалась в труднейших условиях, кирками и мотыгами, а заравнивалась каменными катками, вытесанными из скал. Этот титанический труд был официально завершен 10 января 1939 г. Китайская компания Сун, которая ведала эксплуатацией дороги, закупила несколько тысяч американских грузовиков, которые и осуществляли перевозки. Дорога от Куньмина до бирманской границы занимала пять дней, еще два-три дня требовалось, чтобы достичь Лашо. На бирманской стороне дорога была в лучшем состоянии, тем не менее путь по ней был настолько труден, что ежедневно китайцы теряли там в среднем по три грузовика.

Вскоре обнаружилось, сколь своевременным было сооружение Бирманской дороги. В июне 1940 г. в Рангун прибыл первый транспорт, на борту которого было 6 тыс. тонн оружия и боеприпасов из Советского Союза, за ним последовали другие суда. Из Рангуна грузы по Иравади и железной дорогой доставляли в Лашо, где перегружали на грузовики. Бирманская дорога стала реальным и жизненно важным путем снабжения. Поэтому к ней и к Бирме в целом как к ключу в снабжении Китая было с 1940 г. приковано внимание стратегов в Токио.

Весной 1940 г. в правящих кругах Японии не было единства. В сентябре 1939 г., после начала войны в Европе, японское правительство, возглавляемое Абэ, заявило, что будет придерживаться политики неучастия в европейской войне, а главные свои усилия сосредоточит на завершении войны в Китае. Основная ставка была сделана на раскол единого антияпонского фронта в Китае. С этой целью японское командование выдвинуло план создания «центрального правительства Китайской республики», которое должно было заключить союз с Японией. В конце января 1940 г. начались переговоры о создании такого правительства. Но в самой Японии возникли разногласия между сторонниками завершения войны в Китае и теми, кто полагал, что следует как можно энергичнее и быстрее двигаться на юг, чтобы в случае победы Германии принять участие в дележе колоний западноевропейских держав. В конце концов сторонники второй точки зрения возобладали в армейских кругах. Правда, на «пути к югу» было несколько препятствий: отсутствие договора с Германией; неизвестность, как развернутся события в Европе; оппозиция со стороны тех сил, которые боялись возможного конфликта с США из опасений, что Германия не захочет оказать помощь в таком конфликте; наконец, растущее недовольство внутри страны, уже уставшей от многолетних испытаний и жертв ради все менее реального завоевания Китая.

Отражением этой ситуации стали перемены в японской верхушке. Новое правительство должно было в первую очередь навести порядок в собственной стране. После недолгой борьбы различных группировок военных пост премьер-министра занял адмирал Ионаи. Такой выбор свидетельствовал, что время «большой» войны еще не пришло. Ионаи представлял флот, который в Японии был более сдержан в своих имперских устремлениях, чем армия. Адмиралы имели дело с куда более подвластными расчетам цифрами соотношения сил, чем армия, уровень образования флотского офицерства был также выше, чем в армии, и экстремизм был более распространен в оккупационных войсках или в военных училищах, чем на флоте, который во время военных путчей, как правило, выступал на стороне порядка. Сам Ионаи склонялся к проамериканской позиции, его министр иностранных дел адмирал Номура также был сторонником переговоров с США. С первых же дней стало ясно, что и кабинет Ионаи продержится лишь до того момента, пока внешнеполитическая обстановка не сыграет на руку тем или иным милитаристским силам в стране — будь то сторонники завоевания Юго-Восточной Азии или противники Советского Союза. Очень многое зависело, разумеется, от положения дел в Европе. Там в это время шла «странная война», пушки молчали, и было неясно, что намеревается предпринять Гитлер. Переговоры о создании союза Берлин — Рим — Токио, которые вел японский посол в Берлине генерал Осима, продвигались с трудом. Генерал Осима слал в Токио пессимистические послания. Гитлеровский Генеральный штаб, изучив опыт китайской войны и уроки Халхин-Гола, весьма низко оценивал военные возможности Японии и не рекомендовал фюреру связывать себя союзом со страной, которая может стать обузой. Возможный конфликт с США или даже с колониальными владениями европейских держав казался немецким стратегам заранее решенным не в пользу Японии. «В Берлине, — сообщил генерал Осима, — высказывают сомнения в способности Японии выполнить глобальные задачи по установлению нового порядка в Азии, внести свой вклад в борьбу против Советского Союза, а особенно против США и Великобритании». В интересах Гитлера было существование Японии не в качестве воюющей стороны, а как потенциальной угрозы для США и Англии, как сдерживающего фактора, активные же действия относились в будущее, когда Германия уже разгромит европейские державы.

Тем временем 30 марта было объявлено о сформировании «центрального правительства Китая» во главе с Ван Цзинвэем в Нанкине. Однако нанкинский режим был столь откровенно марионеточным, что его признание было равнозначно признанию оккупации Китая Японией. На это не могли пойти даже склонные к компромиссам Англия и Франция, США же были явно раздражены этой неуклюжей попыткой Японии легализовать свою оккупацию страны. Рузвельт заявил, что «США никогда не признают это правительство и будут всемерно поддерживать законное гоминьдановское правительство в Чунцине, считая его единственно законным правительством Китая». Экономические и политические интересы США в Китае были настолько значительны и опасения японской угрозы настолько реальны, что позиция Рузвельта была встречена в США с одобрением.

Заявление Рузвельта разочаровало тех японских политиков, которые желали избежать конфронтации с США, и обрадовало тех, кто стремился к дальнейшим завоеваниям вне Китая. Все громче раздавались требования блокады Китая с юга и высказывались опасения по поводу кризиса в сырьевых запасах. Эти опасения казались реальными после того, как 26 января вступила в силу денонсация американо-японского договора. Однако денонсация договора не означала полного прекращения торговли. Товары и даже стратегическое сырье продолжали поступать в Японию вплоть до начала войны с США.

Стремясь увеличить поставки сырья, японское правительство 2 февраля 1940 г. обратилось к правительству Голландии с предложением заключить соглашение на принципах взаимного благоприятствования при условии, что Голландия не будет принимать ограничительных мер против Японии во внешней торговле. Однако Голландия не стала связывать себя подобными обязательствами.

Затишье в Японии — затишье мнимое, под покровом которого шла мобилизация нации, подавлялась любая оппозиция, интенсивно работала разведка, разрабатывались стратегические планы, — кончилось, как только «странная война» в Европе превратилась в войну настоящую. Позиции сторонников мирных отношений с США сразу ослабли и становились все более ненадежными по мере того, как европейские бастионы рушились под ударами немецких танковых колонн.

Еще не был взят Париж и французские дивизии еще находились у Седана, когда японское правительство обратилось к Франции с нотой, в которой «предупреждало», что в связи с «создавшейся обстановкой» стало возможным вторжение китайских войск во Французский Индокитай. Ввиду этой угрозы Япония потребовала от Франции «закрыть все наземные коммуникации и порты» и в первую очередь железнодорожную ветку от Хайфона до китайской границы и железную дорогу Юньнань — Куньмин, которая обслуживалась французами. Несмотря на тяжелое положение, французское правительство ответило достаточно резко и тогда же заявило протест по поводу бомбардировки Юньнань — Куньминской дороги. Следующим ответным шагом французов и англичан было подписание 12 июня в Бангкоке договора о ненападении между Таиландом с одной стороны, Англией и Францией — с другой. Правда, Таиландом был немедленно подписан и договор с Японией. Это не был договор о дружбе, как его принято называть, стороны лишь обязались «обмениваться информацией и консультироваться по вопросам, представляющим взаимный интерес». Тем не менее положение в Таиланде, где давно, активно и небезуспешно трудилась японская агентура, складывалось благоприятно для Японии.

Новая обстановка требовала новых людей. Кабинет слишком осторожного Ионаи доживал последние дни, однако продолжал бурную дипломатическую деятельность. События в Европе благоприятствовали тому, чтобы осуществить план блокады Китая с юга, закрыв пути снабжения из Французского Индокитая и из Бирмы. Франция была разбита, последние английские войска уже покинули Дюнкерк, и судьба Англии, казалось, тоже предрешена.

17 июня вице-министр иностранных дел Японии вручил французскому послу в Японии ноту с требованием немедленного прекращения провоза через Индокитай оружия и боеприпасов для Китая. Французское правительство, во главе которого уже стоял Петэн, через два дня ответило, что с 17 июня оно наложило запрет на провоз горючего и грузовых автомобилей и примет меры к дальнейшему ограничению перевозок. Франция старалась устранить угрозу своим владениям в Юго-Восточной Азии путем уступок.

Теперь надо было добиться от Англии закрытия Бирманской дороги. Осуществлению этого способствовало убеждение Черчилля в том, что японцев надо задобрить любой ценой. Английский премьер не верил в возможность войны на Дальнем Востоке, но боялся ее спровоцировать. Оставались еще надежды, что Япония обратится против Советского Союза или попытается окончательно расправиться с Китаем. Любой из этих путей устраивал английское правительство, так как означал, что можно на время выкинуть из головы заботу о Сингапуре и Гонконге. Довод, что Бирманской дорогой можно было пожертвовать без ущерба для союзного Китая, так как она находилась в плохом состоянии и требовала ремонта, стал выдвигаться позднее, когда политика Черчилля обнаружила свою трагическую слабость: страстный борец против Мюнхена, сваливший Чемберлена именно своими горячими выступлениями против компромиссов с фашистами в Европе, Черчилль оказался «мюнхенцем», когда речь зашла о Востоке.

После некоторых дипломатических проволочек английское правительство с 19 июля 1940 г. закрыло Бирманскую дорогу, а также Гонконгский порт. Более того, Черчилль предложил в знак доброй воли вывести две индийские бригады из Сингапура. Выступая в палате общин 18 июля по поводу закрытия Бирманской дороги, Черчилль оправдывал свой «маленький Мюнхен» тем, что за ближайшие месяцы «время, полученное таким образом, может привести Японию и Китай к справедливому беспристрастному решению, свободно принятому обеими странами». Нужно было очень крепко смежить веки, чтобы не видеть, что этот шаг вызвал резкую антианглийскую реакцию в Чунцине, где его рассматривали как прямое предательство, да и в Вашингтоне встретил раздражение. Не было единства по этому вопросу и в самой Англии. Против решения Черчилля выступил, в частности, его заместитель Эттли, который заявил, что сомневается, будто «японской угрозы Малайе теперь не существует. Есть все основания полагать, что Германия в последние дни достигла важного соглашения с Японией, и нелишне было бы принять меры для укрепления обороны Сингапура с суши».

Но Черчилль был убежден, что судьба Британской империи и всего мира решается только у берегов Англии и угроза со стороны Японии, так прочно завязшей в Китае, невелика.

Добившись фактической блокады Китая с юга и востока, японские милитаристы не успокоились. На политической авансцене появился принц Коноэ. В эти дни он выступил со своей давнишней идеей, для воплощения которой в жизнь раньше не было удобной возможности: распустить все политические партии и создать одну, послушную правительству. 26 мая на узком совещании под председательством Коноэ было решено добиваться санкции императора на роспуск партий и создание Высшего совета обороны. В начале июня правые партии официально заявили о желании самораспуститься и слиться в едином порыве страны — к войне.

Одновременно усиливалось давление на правительство Ионаи. Уже 5 июня советник правительства Кухара, известный милитарист и реакционер, посетил Ионаи и потребовал от имени правых групп отказаться от «следования» за Англией и США, а также (что было важнее) немедленно принять решительные меры против «третьих государств, которые оказывают помощь Китаю», т. е. против метрополий Европы. Ионаи отказался принять ультиматум, и Кухара вышел из его кабинета. В разгар этого кризиса пришли известия о капитуляции Франции, и давление на правительство усилилось. Параллельно шел процесс ликвидации последних демократических свобод в Японии — в частности, в июне объявила о своем самороспуске Всеяпонская федерация труда. Тогда же генерал Анами от имени военных заявил министру двора: «Кабинет Ионаи по своему характеру совершенно не подходит для достижения договоренности с Германией и Италией. Существует опасность, что мы можем опоздать. Чтобы должным образом действовать в такое чрезвычайно ответственное время, не остается ничего другого, как сменить правительство».

Нельзя преувеличивать умеренность Ионаи и его сторонников — ими руководило основанное на трезвом расчете опасение, что в случае войны с США и Англией Япония неизбежно будет разгромлена, даже если ей удастся на первом этапе войны добиться каких-либо успехов. Ионаи и поддерживавший его начальник Генерального штаба армии принц Канин стремились в конечном счете к той же цели, что и Коноэ, но желали добиться ее с меньшим риском.

17 июля принц Коноэ посетил императорский дворец, а 22 июля кабинет «национального единства» был сформирован. Ключевые посты в нем занимали сам Коноэ, министр иностранных дел Мацуока и военный министр генерал Тодзио.

Существует достаточно обширная апологетическая литература о принце Коноэ. Образ великого государственного деятеля, который выходил на авансцену политики в критические моменты японской истории для того, чтобы внести разум, умеренность и сдержанность в ход событий, человека мягкого и в целом скорее жертвы обстоятельств, оказавшихся сильнее его, нежели реального лидера японского милитаризма, встречается не только в японской, но и в западной литературе. Достаточно привести характеристику Коноэ, предложенную американским исследователем Толандом: «Коноэ был уникальной личностью — князем по рождению и социалистом в глубине души. Он казался мягким, застенчивым, чуть ли не слабым. Для тех, кто знал его хорошо, он представлялся человеком болезненно совершенного вкуса и отличался такими широкими интересами, что мог выслушивать с сочувствием представителей всех политических взглядов. В действительности тот факт, что он с таким сочувствием всех выслушивал, создавал впечатление у каждого, что он согласен именно с ним. Он никогда не мог принять решение сразу, так как ему требовалось время, чтобы ознакомиться с точкой зрения всех заинтересованных сторон, но после того как он принимал решение, почти ничто не могло заставить его изменить свою точку зрения. «Он становился несокрушимым», — вспоминал его секретарь... Будучи продуктом изысканного общества, одной ногой стоявшего в прошлом, другой — в будущем, принц Коноэ скрывал под своей учтивостью и личным обаянием глубокое чувство преданности своей стране и такой глубокий цинизм, что он не доверял ни одному человеку, включая себя самого».

Разумеется, утверждения о миролюбии и тем более о каких-то «социалистических убеждениях» Коноэ неверны. Коноэ стоял во главе правительства в 1937 г., когда началась японская агрессия в Китае; будучи вынужденным оставить этот пост в 1939 г., когда японские войска завязли в Китае, он не отошел от руководства страной. Мы находим имя Коноэ в списках всех основных групп и течений за ликвидацию демократии в Японии, за усиление военного комплекса. Коноэ возглавлял движение за новую политическую структуру, стоял во главе милитаристской Ассоциации помощи трону; он был одним из основных акционеров монополистической группы «Сумитомо» и зятем главы этого концерна. И не случайно в момент, когда японские милитаристы официально приняли лозунг «Не упустить автобус», они поставили во главе страны именно Коноэ.

Генерал-лейтенант Хидэки Тодзио по прозвищу «бритва» получил известность как командующий военной полицией («кэмпейтай») Квантунской армии. Он, судя по всему, был не подвержен коррупции, стоял за строгую дисциплину; «генокудзио» (неповиновение) было для него абсолютно непростительным преступлением, и это обеспечило ему поддержку консервативных кругов японской армии, которые и вытолкнули его на поверхность политики.

Третий член этого правящего союза, министр иностранных дел Мацуока, был раньше председателем правления Южно-Маньчжурской железной дороги, ставленником концерна «Мицуи». Он еще по маньчжурским временам был тесно связан с генералом Тодзио. Говорун и удивительно шумный человек по прозвищу «господин 50 тысяч слов», он казался взбалмошным, чересчур эмоциональным и суетливым. В то же время американский посол Крейг вспоминал: «Я никогда не встречал человека, который бы так много говорил и притом так мало проговаривался».

Остальные министры решающей роли в политике не играли, но все вместе они представляли крупнейшие монополистические группы страны: «Сумитомо», «Мицуи» и «Мицубиси».

На четвертый день своего существования кабинет Коноэ единодушно одобрил принципы новой национальной политики, которая должна была позволить Японии достойно встретить «беспрецедентное испытание» в ее истории. Целью политики объявлялось достижение всеобщего мира, но путь к нему лежал через установление «нового порядка в Великой Восточной Азии», т. е. через войну. На первом этапе создавалось новое объединенное государство в составе Маньчжурии (Маньчжоу-Го), Японии и Китая под предводительством Японии. Вся нация должна была быть мобилизована для достижения этих целей, и каждый гражданин должен был помнить, что его усилия и его жизнь принадлежат государству.

Ряд причин побудил Японию в 1940 г. обратить основное внимание на Юго-Восточную Азию. Главной из них было крушение надежд на быстрое завоевание Китая и получение таким образом сырья и продовольствия для дальнейшей экспансии, в первую очередь против СССР. Война пожирала все больше стратегических материалов, а источники их были ограниченны. Хотя реальную помощь Китаю пока оказывал в основном Советский Союз, позиция США в отношении Японии с каждым месяцем становилась все более жесткой и должна была еще более ужесточиться, так как отказываться от агрессии в Китае Япония не намеревалась.

Война в Европе неожиданно открыла перед Японией новые возможности. Быстрая победа Германии позволяла (при условии, что Германия отнесется с пониманием к японским планам) прибрать к рукам те части Юго-Восточной Азии, которые в ходе побед гитлеризма лишились поддержки своих европейских метрополий. И соображения, стоявшие за надеждами токийских стратегов, были весьма вескими.

Юго-Восточная Азия представляла собой огромный регион, состоявший из нескольких стран, которые значительно отличались одна от другой, но вместе с тем были объединены как географически, так и исторически.

Условно Юго-Восточную Азию можно разделить на две части — материковую и островную. На материке находились Бирма, Таиланд, Французский Индокитай (Вьетнам, Лаос и Камбоджа), Малайя. Большая часть населения региона концентрировалась в двух странах островной его части — Индонезии (которую называли в то время Нидерландской Индией) и на Филиппинах. Все эти страны лежат в тропическом поясе, к началу войны они были (по сравнению с Японией и Китаем) слабо населены и обладали громадными неосвоенными горными и лесными территориями.

Весьма важной чертой, связывавшей регион политически, было то, что, за исключением Таиланда, все упомянутые страны были колониями западных держав. Бирма и Малайя принадлежали Англии, Лаос, Камбоджа и Вьетнам — Франции, Индонезия — Голландии, Филиппины — Соединенным Штатам. Соответственно экономика всех этих стран, несмотря на большие различия, имела общие черты она была сырьевой, рассчитанной на снабжение метрополий, притом отсталой, с сохранением господства мелкого крестьянского хозяйства.

Именно в силу сырьевой ориентации их экономики страны Юго-Восточной Азии были сущим кладом для Японии. Владение ими давало прежде всего возможность полностью решить продовольственную проблему, так как товарный рис производился в больших количествах в Индокитае и особенно в Бирме — в то время главном экспортере риса в мире. В Индонезии существовали значительные нефтяные промыслы, была нефть и в Бирме. В Юго-Восточной Азии была сконцентрирована почти вся мировая добыча каучука, добывалась значительная часть олова, вольфрама, свинца, серебра и т. д. Таким образом, обладание запасами Юго-Восточной Азии решало проблему стратегических резервов как в ходе войны с Китаем, так и на следующем этапе — во время планируемого похода против СССР.

В расчетах японских стратегов важное место отводилось тому факту, что страны Юго-Восточной Азии были лишены независимости и Япония могла выступить в качестве их освободительницы от «белого» гнета. Расчет на это имел под собой реальные основания.

Национально-освободительное движение к началу войны в той или иной степени проявляло себя во всех странах Юго-Восточной Азии. Наибольших успехов оно достигло в Бирме и на Филиппинах, где уже существовали колониальные парламенты, политические партии, профсоюзы и где проблема достижения независимости ставилась на повестку дня. В большинстве стран национально-освободительное движение сопровождалось распространением социалистических идей. Наконец, во всех колониях начало войны в Европе послужило толчком к росту требований независимости.

Пробным шаром на новом направлении японской стратегии стал Французский Индокитай.

Когда 19 июня французское правительство согласилось на ограничение провоза стратегических материалов в Китай, вопрос о капитуляции Франции был уже решен. Понимая это, японцы сразу сделали следующий шаг: потребовали, чтобы в Индокитай были допущены японские наблюдатели. Правительство Франции согласилось и на это, и уже 25 июня первые японские инспектора были в Хайфоне. Очевидно, операция была продумана загодя, иначе трудно понять, как можно было успеть за шесть дней отобрать, проинструктировать и послать инспекторов в Индокитай.

Прошло еще четыре дня. Франция капитулировала. Колониальная администрация уже подчинялась вишистскому правительству, не имевшему реальной власти над своими колониями и целиком зависящему от милости победителя. 29 июня на ханойском аэродроме опустился самолет с японской миссией во главе с генералом Нисихарой. Прибывали все новые инспектора, которые деловито, словно отрепетировав операцию заранее на тайваньских полигонах, принялись оборудовать контрольные посты на основных станциях железной дороги.

Сделав очередной шаг, Япония внимательно следила, как на него отзовутся великие державы, в первую очередь Германия — фактический хозяин территорий, на которые претендовала Япония. За предыдущие месяцы позиции Германии изменились. Успехи ее были столь велики, что покорение всего мира казалось вопросом времени. Как бы ни была слаба Япония, она должна была способствовать этому, и Гитлер побуждал японцев напасть на тихоокеанские владения США, «чтобы помешать Соединенным Штатам включиться в войну в Европе». Однако перспективы такого нападения на данном этапе были ничтожны — в японском руководстве пока не рассматривали войну с США как реальность. Тревожило Германию и другое завоевывая Китай, Япония срывала поставки сырья из Китая в Германию и при этом не только не компенсировала убытки, но даже не выполняла те из поставок, которые были уже оговорены.

В июле 1940 г. в Берлин отправился министр иностранных дел в кабинете Ионаи — Сато. Он заверил Риббентропа, что Япония остается союзником Германии, но прежде всего должна успешно закончить войну в Китае. В интересах рейха, заявил он, оказать нажим на марионеток в Виши, чтобы они не сопротивлялись японской деятельности в Индокитае, так как это «идет на пользу союзным интересам и будет способствовать созданию нового порядка в Азии и Европе». Риббентроп обещал обсудить этот вопрос с правительством Виши, которое он предпочитал изображать как равноправного союзника Германии. В обмен за посредничество он потребовал, чтобы «Япония внесла конкретный вклад в борьбу за новый порядок, так как... германские солдаты ценой значительных жертв уже внесли большой вклад в эту борьбу».

Вернувшись в Токио, Сато сообщил правительству, что Германия вступаться за французские колонии в Азии не будет. Министр полагал, что Германия опасается войны с США, а победа над Англией отодвигается на будущее. Следовательно, с каждым днем заинтересованность Германии в союзе с Японией будет расти и Германия скорее закроет глаза на действия Японии в Индокитае, нежели лишится потенциального союзника в будущих битвах.

Французы располагали в Индокитае сравнительно слабой армией, рассчитанной в основном на подавление внутренних волнений. Из 100 тыс. человек 80 тыс. были местными жителями, подготовка которых и верность метрополии были невысоки. Французский флот также не представлял реальной силы — он состоял из нескольких устаревших кораблей, несших патрульную службу.

Второй этап наступления на Индокитай не заставил себя ждать. Еще не высохли чернила на первом соглашении с Францией, как последовало второе — о введении ограниченного контингента японских войск. По сообщению правительства Виши, «Франция сделала уступки Японии, ибо это единственный путь спасти то, что еще можно спасти в Индокитае». Протест правительства США не остановил японцев, которые начали без промедления направлять в Индокитай воинские подразделения по суше — из оккупированных провинций Китая — и морем. В частности, в первый же день вторжения в Ханой вошли транспорты с морской пехотой на борту. И снова это было сделано так быстро и решительно, словно транспорты уже дожидались в открытом море сигнала к высадке. В первый день были заняты также Хайфон и три аэродрома на берегу Тонкинского залива. Колонны автомашин с грузами, пытавшиеся при известии о появлении японцев прорваться в Китай, были перехвачены. О продуманности и заблаговременной подготовке операции говорило и то, что буквально в тот же день, когда военные транспорты начали высадку, в районе контрольных постов, недавно организованных японцами, и в городах, куда вошли японские части, появились японские торговцы и представители фирм, которые начали срочно скупать рис, каучук, уголь, олово. Деятельность их была успешной, потому что французские и вьетнамские торговцы понимали: то, что не продано сегодня, будет отобрано завтра. В результате в первые же дни были заключены сделки на огромную по индокитайским масштабам сумму — почти 50 млн. иен.

Вскоре обнаружилось, что японцы контролируют не только перевозки в Китай, но и все основные перевозки внутри французской колонии. Началась волна конфискаций стратегических материалов и сырья, не предназначенного для вывоза в Китай, и остановить этот грабеж было некому.

Разумеется, далеко не все в Индокитае были покорны японцам. Среди французской администрации и в колониальной армии с каждым днем все более популярными становились идеи Национального комитета «Свободная Франция», во главе с де Голлем, который призывал к продолжению борьбы с Германией. К сторонникам де Голля относился и губернатор Индокитая Катру. Именно он, когда премьер-министром Японии вновь стал принц Коноэ, обратился в Токио с резким протестом против деятельности японских войск и потребовал разъяснений относительно дальнейших намерений Японии. Ответ был сух и недвусмыслен. Коноэ сообщил губернатору, что Французский Индокитай включен в зону особых интересов Японии и она намерена расширить там свое военное присутствие.

Тогда Катру нарушил субординацию и через голову своего правительства обратился за помощью к Англии и США. Англия все еще продолжала оставаться в убеждении, что ее интересам в Азии ничто не угрожает, и защищать французские интересы не желала. В США же надвигались президентские выборы, и Рузвельт, выставивший свою кандидатуру на третий срок, опасался, что его выступление на стороне Катру приведет к потере голосов изоляционистов. Так стратегические интересы снова были принесены в жертву сиюминутным соображениям. Катру остался один, но не сдался. Он отправил в Вашингтон миссию во главе с полковником Жаком с просьбой предоставить администрации самолеты и вооружение, чтобы предотвратить оккупацию Индокитая Японией. Таким образом, французский губернатор первым вступил в войну с Японией в Юго-Восточной Азии и был всеми предан. Естественно, его карьера была погублена. Японцы, узнав о действиях Катру, сделали представление правительству Виши, требуя «прекратить антияпонские мероприятия». 20 июля было объявлено о смещении Катру и назначении на его место вице-адмирала Деку.

1 августа посол Франции в Токио Анри был вызван к новому министру иностранных дел Мацуоке, который предъявил ему требование создать на территории Индокитая военные базы и перевалочные пункты для снабжения японской армии. Посол сомневался, возможно ли выполнить это требование, фактически означавшее, что Франция вступает в войну против Китая. В ответ на это Мацуока произнес пылкую речь о стремлении Японии к миру в Китае, а в конце своего монолога предупредил Анри, что если Франция будет упрямиться, то Япония применит силу.

21 августа Мацуока вновь вызвал французского посла. На этот раз он объявил о желании Японии построить в Индокитае несколько аэродромов и обеспечить их гарнизонами общей численностью до 60 тыс. человек, а также взять под свой контроль железные дороги.

В течение 20 дней, прошедших между первым и вторым ультиматумом, Япония пыталась добиться дипломатической поддержки Германии. Уже 2 августа Мацуока телеграфировал Риббентропу с просьбой оказать давление на упрямых французов, но тот не ответил. 15 августа, прождав почти две недели, Мацуока вызвал к себе германского посла Отта и вновь произнес обширный монолог о неправильном поведении французского правительства, которое срывает мирную инициативу Японии. Отт заявил, что ответ из Берлина задерживается из-за упрямства правительства Виши, «влияние Германии на которое пока еще ограниченно». Влияние было достаточным, но оказывать его Гитлер не спешил.

В эти дни правительство Виши также попыталось получить поддержку. С этой целью оно обратилось к наиболее заинтересованной стороне — к Чан Кайши, информировав его о требованиях Японии; кроме того, французы просили довести их до сведения Англии и США. Подневольный союзник Германии пытался сопротивляться, обращаясь к своим бывшим союзникам. 26 августа Чан Кайши выступил с заявлением, в котором сообщил, что, если японский флот посмеет появиться в Тонкинском заливе, он прикажет своим войскам вступить в Индокитай. Никаких реальных возможностей сделать это у Чан Кайши не было — его войска, находившиеся в районе границ с Индокитаем, вряд ли могли противостоять массированному японскому вторжению, да и не было гарантии, что командовавшие ими генералы выполнят такой приказ своего главкома. Но для правительства Петэна это заявление было лучом надежды. А что, если Япония всерьез воспримет блеф Чан Кайши? Что, если твердый тон заявления китайского лидера объясняется тайными гарантиями, которые он успел получить от союзников? С явным облегчением в Виши было опубликовано коммюнике, где говорилось, что «Чан Кайши не станет испрашивать разрешения Токио, чтобы ввести свои войска в Индокитай, а это означало бы конец суверенному административному управлению Франции в Индокитае».

Японцы, ознакомившись с нотой Франции, также приняли во внимание возможность того, что Чан Кайши действует не только от своего имени. Поэтому возникла новая пауза. Но энергичная подготовка вторжения во Французский Индокитай продолжалась. Продолжался и дипломатический нажим. И французы постепенно отступали. 30 августа Франция признала за Японией преимущественное право на экономическое и политическое влияние на Дальнем Востоке и согласилась, что Япония получит преимущества перед третьими державами на территории Индокитая. Однако правительство Виши упорно отказывалось подписывать с Японией какое бы то ни было соглашение без предварительных гарантий неприкосновенности территории Французского Индокитая. Это Японию не устраивало. Никаких гарантий она давать Франции не намеревалась.

Подписание Тройственного пакта стало в 1940 г. жизненно важным для Японии. Чтобы обеспечить возможно большую безопасность при движении на юг, следовало заручиться согласием Гитлера. Германские фашисты также относились к подписанию такого пакта более положительно, чем год назад. Англия не собиралась сдаваться, вот-вот могли вступить в войну Соединенные Штаты, и в ставке фюрера уже было решено, ограничившись блокадой Британских островов, направить основной удар против Советского Союза. В этих условиях Япония, которая могла угрожать как дальневосточным границам СССР, так и владениям США и Англии на Тихом океане и в Юго-Восточной Азии, превращалась в первостепенного союзника.

В беседах с Мацуокой перед подписанием пакта Гитлер упирал на то, что пакт нужен ему в первую очередь как угроза США: имея под боком союзника Германии, они не решатся ввязаться в войну в Европе. Именно так объяснил Риббентроп значение пакта и В. М. Молотову, когда тот выразил тревогу Советского правительства по поводу его заключения. Сам Мацуока в беседе со своим заместителем передал слова Гитлера следующим образом: «Пакт нужен нам, чтобы контролировать агрессивные устремления нашей армии и удерживать американских поджигателей войны от того, чтобы присоединиться к войне в Европе, После этого мы сможем пожать руку Соединенным Штатам... В результате сформируется громадный и нерушимый союз капиталистических наций во всем мире против коммунизма».

27 сентября 1940 г. пакт между Германией, Италией и Японией был подписан. Сейчас же после этого Гитлер сменил тон и, в частности, дал указание своему послу в Токио оказывать нажим на Японию с целью как можно скорейшего нападения на Сингапур, чтобы нанести Англии удар в спину. Сам Гитлер в беседах с Мацуокой вновь и вновь обращался к новой для себя идее — нападению Японии на Сингапур. Мацуока отмалчивался, отшучивался, переводил разговор на другую тему — такими обязательствами он связать себя не мог. Нападение на Сингапур в планах японских милитаристов стояло после овладения ресурсами Французского Индокитая. В результате Гитлер так ничего и не смог добиться от Мацуоки, хотя уверял его, что нападение на Сингапур никоим образом не вызовет военного вмешательства США, так как Рузвельт никогда не рискнет послать свой флот в японские воды; если же США все-таки вступят в войну, то Германия придет на помощь Японии и будет «более чем достойным соперником для Америки».

Теперь Мацуоке предстояло совершить еще один дипломатический шаг большой важности — подписать договор о ненападении с СССР. Сомнений в удачном исходе этой акции не было: Советский Союз подчеркивал, что заинтересован в безопасности своих восточных границ и не питает никаких агрессивных замыслов в отношении Японии. Правда, при отъезде Мацуоки из Берлина его внимание привлекла одна будто случайно брошенная фраза. Провожая его, Риббентроп, который ранее не высказывал никаких сомнений или возражений против этой акции Японии, вдруг сказал: «И зачем вам подписывать такой пакт именно сейчас?" В тот же день посол Японии в Берлине генерал Осима, близкий к военным кругам Третьего рейха, сообщил, что, по имеющимся у него сведениям, Германия намерена в ближайшее время нарушить советско-германский договор о ненападении.

Какие бы мысли ни возникли по этому поводу у Мацуоки, они не помешали заключению пакта о ненападении с Советским Союзом. Япония ничего не теряла, заключив его. Было неизвестно, насколько близко нападение Германии на СССР, а «южный автобус» не ждал.

В Токио внимательно следили за реакцией США на подписание союза с фашистской Германией. Реакция эта показалась вполне умеренной. Несмотря на гневные выступления официальных лиц, экономические меры ограничивались изъятием американских капиталов из Японии и дальнейшими ограничениями на экспорт стратегического сырья, в том числе железного лома. Но нефть из США продолжала поступать.

Заключение пакта с Германией означало, что Япония получает свободу действий в Индокитае. Еще до его подписания генерал Нисихара посетил в Сайгоне адмирала Деку и сообщил, что 5 сентября он вводит войска в Индокитай. Из Виши адмиралу могли посоветовать лишь одно — тянуть время. Там уже знали, что Мацуока вот-вот подпишет пакт.

6 сентября первый батальон японских войск перешел границу Французского Индокитая. Через час Деку пригласил Нисихару к себе во дворец. Знает ли генерал о том, что японские войска нарушили границу? Решительный тон адмирала смутил Нисихару. Только что обе стороны получили известия, что 4 сентября посол США в Токио Грю посетил министерство иностранных дел Японии и заявил о заинтересованности США в сохранении статус-кво на Дальнем Востоке. В тот же день Черчилль выступил с аналогичным заявлением в палате лордов английского парламента. К чему приведут эти заявления, не знали ни Нисихара, ни Деку. Нисихара отступил, признав, что батальон перешел границу без его санкции «в целях самозащиты».

В течение следующих двух недель в Токио ждали вестей из Берлина и Вашингтона. Наконец из обеих столиц пришли утешительные новости. Пакт с Германией фактически заключен, остались формальности. США же ничего, кроме словесных демаршей и новых ограничений в экспорте, не предпримут.

19 сентября японское командование потребовало от администрации Французского Индокитая согласиться на ввод в колонию 32 тыс. японских солдат. В тот же день японские военные корабли, неожиданно в большом количестве появившиеся в Тонкинском заливе, начали эвакуацию японских граждан из Ханоя. К этому времени адмирал Деку знал, что Чан Кайши на помощь ему не придет, США и Англия — тем более. Присылки войск из Франции также ждать не приходилось. Правительство Виши было информировано Германией, что следует немедленно согласиться на требования Японии — этот небольшой подарок Гитлер хотел сделать своему дальневосточному союзнику к подписанию пакта.

По соглашению с администрацией Французского Индокитая, подписанному 22 сентября, Япония получала право передвижения через северные районы колонии. Это создавало южный плацдарм для войны против Китая и дальнейших действий в регионе, поскольку японские войска вышли к границам Таиланда. В соответствии с соглашением японцы могли помимо перевозок войск через северные районы ввести до 6 тыс. солдат на военные базы на берегу Тонкинского залива. Эти 6 тыс. солдат высадились на базах 22 сентября, но через три дня не предусмотренные соглашением две японские дивизии перешли северную границу колонии и двинулись к Лангшону. И тут случилось непредвиденное: французские пограничные заставы в районе Лангшона обстреляли японские колонны и в течение нескольких часов отбивали атаки японских войск. Лишь после тяжелых боев горстки пограничников отступили к югу. Столкновение было неожиданным и, главное, болезненным для престижа японской армии.

Бои на границе имели и другие неприятные последствия для японского командования — поднялся шум в американской прессе и зазвучали новые грозные нотки в выступлениях государственных деятелей. Наконец правительство Виши обратилось с жалобой к Гитлеру. Пришлось японцам еще раз отступить. К этому времени выработался своеобразный стереотип японской стратегии в Юго-Восточной Азии. Как только Япония наталкивалась на сопротивление со стороны США, как только возникали осложнения, раздавался сигнал об отступлении — отступлении тактическом, на ранее достигнутые позиции. И сейчас же вступал в действие запасной вариант, который также должен был привести к желаемому результату.

В случившемся был обвинен генерал Нисихара, которого сместили с должности. Вместо него в Ханой прибыл генерал Сумито, японские дивизии вернулись в Южный Китай, французские пограничники — на свои разрушенные и сожженные заставы у Лангшона. А в политическую игру был включен Таиланд, тем более что почва для этого была уже подготовлена.

Договор о ненападении, заключенный в июне 1940 г. между Таиландом, Англией и Францией, с Англией был ратифицирован, а с Францией — нет. Того французского правительства, что подписывало договор, уже не существовало, а с властями Виши Таиланд ратифицировать договор не спешил. Формальным предлогом для затяжки ратификации был отказ Франции передать Таиланду правобережный Лаос. Правонационалистическое правительство Пибун Сонграма, программа которого была в значительной степени антикитайской (один из идеологов этого направления, Луанг Вичит Ватакан, даже предложил решить «китайский вопрос» в Таиланде по примеру решения «еврейского вопроса» в фашистской Германии), склонялось к более тесному союзу с Японией. Здесь не обошлось без активной работы японской разведки и японской пропаганды, которая поддерживала, в частности, созданную в 1939 г. Партию тайской крови, требовавшую присоединения к Таиланду Лаоса и Западной Камбоджи. Территориальные притязания к соседям поддерживали все таиландские политики, но каким путем идти, чтобы наилучшим образом воспользоваться создавшейся ситуацией, было вопросом спорным. Если Пибун и его правительство ратовали за союз с Японией, которая обещала за помощь в надвигающемся конфликте удовлетворить территориальные претензии Таиланда, то известный таиландский политик, бывший министр иностранных дел Приди Паномионг, немало сделавший в свое время для сближения с Японией, теперь выступал за добрые отношения с Англией и Францией. Два основных соображения руководили Приди и его группой. Во-первых, он полагал, что Англия и Франция настолько ослаблены войной, что добровольно согласятся на территориальные уступки, лишь бы сохранить хоть что-то из своих владений в Юго-Восточной Азии. Второе соображение было внутриполитическим — союз с милитаристской Японией резко усиливал военную группу в правительстве и самого Пибуна, которого пленяла роль военного диктатора Таиланда и который на волне военного угара мог подавить группу Приди. Позиция Приди, на первый взгляд куда более слабая, чем у Пибуна, усиливалась тем, что в Таиланде, как и в Японии, существовало соперничество между армией и флотом. И если армия поддерживала правительство и союз с Японией, то флот во главе с военно-морским министром адмиралом Тамронгом Навасаватом стоял на стороне Приди.

Из-за такой сложной расстановки сил в Таиланде его политика отличалась удивительной противоречивостью. Например, поездки таиландских миссий доброй воли в сентябре 1940 г. напоминали поездки средневековых послов по дальним странам в поисках жениха для царской дочери. Так, миссия доброй воли, посланная в Японию, по дороге остановилась в Ханое. 4 сентября ее глава посетил адмирала Деку и предложил ни больше ни меньше как союз против Японии. Правда, не бесплатно, а в обмен на правобережный Лаос. Когда адмирал отказал, миссия собрала чемоданы и отправилась в Токио прозондировать, что можно будет получить от Японии в обмен на помощь при захвате Индокитая. В те же дни другая миссия доброй воли отправилась в Малайю и Бирму, дабы «укрепить дружеские связи с Британской империей»; одновременно в таиландской прессе одна за другой печатались статьи об «исконных таиландских землях», отторгнутых у Таиланда Англией. Наконец, в те же дни правительством Таиланда был положительно решен вопрос об установлении дипломатических отношений с Советским Союзом (они были установлены в марте следующего года).

Отказ Франции от сомнительного «союза» с Таиландом и бесперспективность «дружбы с Британской империей», которая также не намеревалась делать Таиланду подарков, усилили позиции прояпонской группировки в правительстве. Этому способствовала и активная японская пропаганда, которая не переставала сообщать миру о намерении маршала Пибуна «объединить под флагом великого тайского государства» всю Камбоджу, Южную Бирму и уступленные Сиамом Англии по договору 1909 г. султанаты, расположенные на севере п-ова Малакка. Особенно соблазнительны были намеки официальной японской пропаганды на то, что Япония полностью разделяет великодержавные планы таиландского премьера.

Как только стали известны результаты переговоров, которые вели миссии доброй воли, правительство Пибун Сонграма потребовало от Франции уступить Таиланду провинции Камбоджи к западу от Меконга. Адмирал Деку передал Пибуну ответ своего правительства — никаких территориальных уступок. Напротив, в Токио демарш Таиланда, который, без сомнения, был заранее согласован с японскими властями, восприняли более чем доброжелательно. Таиландскому послу в Японии дали понять, что требования Таиланда даже слишком скромны. Это побудило правительство Таиланда действовать смелее. 28 сентября оно потребовало уже целиком Камбоджу и Лаос. На этот раз французское правительство не только резко отказало Таиланду, но и не преминуло заметить, что таиландское руководство «поет с чужого голоса».

3 октября несколько специально подготовленных групп японских диверсантов, переодетых во французскую форму и переброшенных на границу Таиланда с Камбоджей, в лучших фашистских традициях начали совершать нападения на таиландские пограничные посты. Провокации продолжались неделю; за это время правительство Таиланда постаралось подготовить общественное мнение, а также подтянуло к границе части регулярной армии. После этого таиландская армия, вооруженная с помощью США (еще летом был подписан договор с Соединенными Штатами о поставке самолетов), перешла границу и начала продвигаться в глубь камбоджийской территории.

Положение французской колониальной администрации было весьма сложным. Для Деку и его окружения не было секретом, кто и почему устроил провокации на границе. Но число японских военнослужащих в Индокитае уже перевалило за 30 тыс., японские корабли продолжали патрулировать Тонкинский залив, и при желании японцам ничего не стоило в один день оккупировать Ханой. В то же время колониальная армия, на 80 % состоявшая из представителей индокитайских народностей, была ненадежна, особенно в свете поступавших из всех провинций сведений о зреющем там крестьянском недовольстве. Для французских торговцев и чиновников, которых в Индокитае насчитывалось немало, народное восстание было куда более страшной угрозой, чем японская оккупация. Поэтому, когда в сентябре 1940 г. в северных провинциях Вьетнама начались активные выступления крестьян за освобождение от колониальной зависимости, а батальон колониальной армии, состоявший из стрелков народности тхо, дезертировал, японские и французские вооруженные силы выступили совместно. В результате народное движение в Лангшоне и Каобанге было подавлено и начались казни его участников. Почти одновременно вспыхнуло крупное крестьянское восстание в южных провинциях Вьетнама. В ходе его впервые было поднято красное с золотой звездой знамя впоследствии государственный флаг СРВ. Восстание это, плохо подготовленное и преждевременное, было также быстро разгромлено колониальными властями с помощью массированных налетов авиации и при содействии японских войск.

Оказав помощь французским властям в подавлении восстаний, японцы одновременно не переставали вести подготовку к расширению оккупации. Ограничения, наложенные договорами, мешали им полностью использовать выгодное стратегическое положение Индокитая и эксплуатировать его богатства. Но так как Япония все еще не считала себя готовой к конфликту с США, а Сингапур продолжал казаться японским военным неприступной крепостью, приходилось оглядываться на англосаксов и в связи с этим искать обходные пути к господству над странами Индокитайского полуострова.

Вторжение таиландских войск в Лаос и Камбоджу позволило Японии приступить к осуществлению своих планов. Было объявлено, что Япония горячо противится войне, потому что военные действия на южных границах Китая «могут помешать или отвлечь внимание Японии от Китая». В то же время японский командующий в Индокитае получил тайный приказ «в нужный момент прийти на помощь Сиаму». В Токио уже был заготовлен проект мирного договора, по которому Камбоджа передавалась Таиланду, а из остальной французской территории создавалось буферное государство между Китаем и Таиландом под контролем Японии.

Узнав о нападении Таиланда, правительство США объявило, что аннулирует таиландский заказ на самолеты и гарантирует целостность территории Французского Индокитая. Эта более твердая, чем прежде, позиция Соединенных Штатов вызвала вспышку надежд в Виши. В попытках сохранить лоскуты империи союзник Германии продолжал делать ставку на тех, кого официально считал своими врагами. Ободренное реакцией американцев, правительство Виши 15 октября решительно отклонило все требования Таиланда.

В течение ноября таиландские войска, несмотря на многократное превосходство в силах над французскими, топтались неподалеку от своей границы. Японии надо было побудить Таиланд к более решительным действиям. На двух заседаниях кабинета Коноэ, состоявшихся в ноябре, было решено «оказать помощь правительству Таиланда и поддержать его территориальные требования при условии, что последний будет активно участвовать в создании Великой Восточноазиатской сферы сопроцветания». При этом Таиланд был конфиденциально предупрежден, что Япония не будет поддерживать его, если он предъявит французским властям слишком мягкие требования. Для того чтобы надежно привязать Таиланд к японской военной колеснице, надо было побудить его проглотить больше, чем он мог переварить. Но те территории, на которые Таиланд претендовал, надо было еще завоевать, а завоевание все затягивалось. Лишь к зиме таиландские войска смогли оккупировать часть королевства Луангпрабанг на севере и провинцию Бассак на юге Лаоса. В Камбодже таиландским войскам, несмотря на все старания, так и не удалось форсировать Меконг.

Французским войскам в Индокитае не хватало боеприпасов, армия устала и таяла на глазах. После неоднократных просьб Деку о присылке подкреплений правительство Виши отдало приказ четырем батальонам, расквартированным в Джибути, перебазироваться в Индокитай. Однако везший их транспорт был перехвачен английским крейсером, для командира которого вишистское судно было враждебным.

Тем временем военный угар в Таиланде иссякал, и сторонники Приди все смелее призывали к заключению мира, К тому же коллеги адмирала Деку нанесли престижу Таиланда чувствительный удар. 17 января 1941 г. французские миноносцы потопили единственный таиландский крейсер и рассеяли остальные корабли таиландского флота. Это поражение заставило Пибуна поторопиться с заключением мира, пока его условия еще могли быть выгодными для Таиланда. С просьбой о посредничестве таиландское правительство обратилось к английскому командованию в Сингапуре. Оттуда в Бангкок была направлена миссия, которая от имени английского правительства предложила немедленно прекратить военные действия и заключить мир.

Поражение таиландского флота было для японцев неожиданным, непредвиденной оказалась и реакция таиландских властей на это поражение. Японские правящие круги меньше всего хотели, чтобы спор между «союзником» Японии Францией и «другом» Японии Таиландом, срепетированный японцами, улаживался будущим противником и теперешним недоброжелателем Японии. Коноэ направил адмиралу Деку протест по поводу «английского вмешательства». Однако игнорировать мирные переговоры, начавшиеся по инициативе Таиланда, в правящих кругах которого с каждым днем все более усиливались проанглийские настроения, Япония не могла. Поэтому японское правительство поспешило заявить, что и само печется о мире на Индокитайском полуострове, и уже 21 января направило сторонам свой «проект мирных переговоров», предложив провести их на крейсере «Натори», стоявшем в Сайгоне.

По предварительному соглашению, подписанному 30 января, враждующие стороны отводили свои войска на 10 км от линии фронта. Во время подготовки к следующему этапу переговоров, который должен был состояться в Токио, в Сайгоне и Хайфоне начали высаживаться новые подразделения японских войск. Французы предпочли закрыть на это глаза, так как даже при желании не могли оказать сопротивления. По окончательному мирному договору, подписанному лишь в начале марта, Таиланд получил часть Лаоса, расположенную на правом берегу Меконга, а также почти треть территории Камбоджи. В благодарность за посредничество Таиланд должен был подписать с Японией еще два соглашения. Первое — «О безопасности и политическом взаимопонимании» — давало Японии в Таиланде исключительные права, по второму Таиланд брал на себя обязательство не заключать с третьими государствами (это касалось и Индокитая) соглашений, которые могли повредить японским интересам.

Итак, плацдарм на Индокитайском полуострове был создан, и в течение нескольких следующих месяцев японцы интенсивно укрепляли его, превращая в базу для дальнейшей агрессии. Еще совсем недавно английские стратеги считали Сингапур, не говоря уже о Бирме, глубоким и безопасным тылом. Теперь все изменилось — достаточно было взглянуть на карту, чтобы понять, как легко достижимы английские владения для японцев. Тем не менее в Лондоне по-прежнему официально принимали на веру заявления японского правительства, что вся его политика в Юго-Восточной Азии преследует лишь одну цель — блокаду Китая. Принятию решительных мер по укреплению обороны Бирмы и Малайи мешал и новый фактор: вероятность (ожидаемая во всем мире с различными чувствами) того, что следующим объектом агрессии Германии будет Советский Союз. Нападение немецких фашистов на СССР, которого ждали в начале лета 1941 г., сразу меняло соотношение сил как в Европе, так и в Азии. Этот вариант входил в расчеты Англии. Во-первых, в таком случае Гитлер будет вынужден воевать на два фронта, причем фронт западный сразу потеряет свое первенствующее значение, что сильно облегчит положение Великобритании. Во-вторых, Юго-Восточная Азия как направление агрессии Японии также потеряет свое значение по сравнению с выгодами, открывающимися от захвата Сибири и Советского Дальнего Востока. Опасность для Сингапура и Бирмы исчезнет сама собой.

Ожиданием следующего шага Гитлера объясняется и спад японской активности в Юго-Восточной Азии весной 1941 г. Но, разумеется, предусмотрительные сотрудники японской разведки и соответствующих штабов не прекратили подготовку к вторжению в Бирму и другие британские колонии.


Глава II. Канун войны на Востоке

В 1940 г. в военных кругах Японии возрос интерес к Бирме, захват которой, по мнению руководителей Генерального штаба, был необходим для успешного завершения войны в Китае. После захвата японцами китайских портов и оккупации Индокитая казалось, что блокада, а с ней и победа уже достигнуты. Однако Китай продолжал сопротивляться, и в конце концов Англия вновь открыла Бирманскую дорогу. Правда, те несколько тысяч тонн грузов, которые достигали Китая ежемесячно, не могли сыграть серьезной роли в обороне страны не только потому, что их доля в общих военных расходах была мала, но и потому, что большей частью эти грузы до фронта и не доходили, доставаясь либо дельцам, окружавшим правительство, либо генералам, командовавшим армиями. Да и то, что все же поступало в распоряжение Чан Кайши, приберегалось им для борьбы с коммунистами, которых руководитель Гоминьдана считал не менее опасным для себя врагом, чем японцев.

Предпочитая искать причины упорного сопротивления Китая на стороне, японцы преувеличивали роль снабжения Китая через Бирму. В результате вплоть до середины 1941 г., когда на повестку дня встал захват всей Бирмы, все действия Японии в отношении этой страны были направлены прежде всего на закрытие Бирманской дороги.

Одним из первых шагов армейского командования в этом направлении было решение взять подрывную деятельность в Бирме в свои руки и поставить ее солидно. Для этой цели был избран полковник Кейдзи Судзуки, профессиональный военный, окончивший военную академию в Токио еще в 1918 г., имевший большой опыт разведывательной и дипломатической работы, энергичный, честолюбивый, авантюристического склада офицер. Весной 1940 г. Судзуки был направлен в Бирму Генеральным штабом армии для сбора информации о бирманском освободительном движении и о Бирманской дороге. В Токио его заверили, что Япония готова снабжать оружием бирманских националистов, если это приведет к закрытию Бирманской дороги.

В Шанхае Судзуки подобрал себе первых сотрудников из профессиональных разведчиков, затем сменил имя на Масуйо Минами и нашел себе «крышу», став корреспондентом газеты «Йомиури». Появившись в Бирме, он вскоре занял удобное место генерального секретаря Японо-бирманского общества. Из рангунской квартиры Судзуки открывался отличный вид на порт и склады, где разгружались корабли со стратегическими грузами для Китая, а его служба в качестве корреспондента и секретаря общества оправдывала многочисленные контакты с бирманцами. Судзуки заставил работать на себя уже укоренившихся в Бирме разведчиков, из которых особенно важны были буддийский монах Нагаи и торговый представитель Японии в Бирме Оба. Наиболее ценным приобретением оказался монах, небольшой тихий монастырь которого в пригороде Рангуна — Камайюте стал местом встреч японцев с бирманскими националистами.

Вначале Судзуки, видимо, полагал, что главной фигурой, на которую следует делать ставку, является бывший премьер колониального правительства Ба Мо, находившийся в это время в оппозиции англичанам[2]. Судзуки приглядывался и к патриотической организации «Добама асиайон» (Ассоциация «Наша Бирма"), члены которой называли себя, чтобы подчеркнуть право бирманцев быть хозяевами собственной страны, такинами, т. е. «господами». Левые такины, находившиеся под влиянием социалистических идей, также искали контактов с заграницей в надежде получить оттуда поддержку. Однако в этой группе, как и вообще в среде левой интеллигенции, союз с Японией был непопулярен — ведь каждому в Бирме было известно о зверствах японцев в Китае, о страшной судьбе Нанкина. Сам Судзуки впоследствии признавал: «Среди бирманских националистических деятелей было два направления, две точки зрения на зарубежную помощь. Первые полагали, что идеальным источником такой помощи могут стать Россия или Китай, тогда как другие склонялись к Японии. Я понимал, что первое направление превалировало».

Но одно дело — рассуждения в узком кругу единомышленников, другое действия в реальной обстановке. А обстановка была такова, что отказ такинов от японской помощи из принципиальных соображений оставлял их без помощи вообще. Никаких путей не только к получению помощи от СССР, но даже к контактам с Советским Союзом у них не было. В помощь гоминьдановцев верить не приходилось, так как они были союзниками англичан; оставались китайские коммунисты, но их освобожденные районы были отделены от Бирмы громадной территорией, контролируемой Гоминьданом.

И все же, несмотря на почти полную безнадежность этого предприятия, такины из группы молодого и популярного лидера Аун Сана, организатора «университетского бойкота» 1936 г., планировали направить гонцов в освобожденные районы Китая, о расположении которых они имели весьма смутное представление. К этому моменту Аун Сан и его сторонники организовали внутри «Добама асиайон» небольшую Бирманскую революционную партию и на одном из заседаний приняли «Великий план вооруженного восстания». Планом предусматривалась многоступенчатая революция, которая должна была начаться забастовками, демонстрациями и закончиться, если нужно, вооруженным восстанием. Но для восстания требовалось оружие, а получить его можно было только из-за границы.

Полное отсутствие связей с заграницей заставило молодых революционеров обратиться к Ба Мо. Несмотря на определенное недоверие к этому политику, такины были уверены, что он является убежденным сторонником независимости. Еще в октябре 1939 г. «Добама асиайон» и руководимая Ба Мо партия «Синьета» («Беднота») вместе с несколькими другими организациями образовали Блок свободы Бирмы. В январе 1940 г. Аун Сан встретился с Ба Мо. «Мы хотим начать вооруженное восстание во время войны, — сказал он. — Война дает нам сейчас этот шанс. Мы взвесили все, прежде чем обратиться к вам».

В тот момент Ба Мо уже пришел к выводу, что путем парламентской борьбы независимости от англичан не добиться. Смелость взглядов Аун Сана, уверенность такинов в своей победе произвели на Ба Мо сильное впечатление. «Мой мозг работал всю ту ночь. Впервые со дня начала войны я увидел будущее не в тумане... и внезапно понял, что война будет продолжаться, и до того, как она закончится, Япония в нее обязательно вмешается. В таком случае в ее интересах будет поднять восстания как в Бирме, так и в других британских колониях на Востоке. И я сразу решил достичь понимания по этому вопросу с японцами».

Ба Мо в своих воспоминаниях несколько упрощает события и сдвигает их во времени. В действительности Ба Мо думал о союзе с Японией и до прихода к нему Аун Сана и даже беседовал с японцами об этом. Да и мало кто из оппозиционных бирманских политиков не знал господина Минами, не посещал дом Японо-бирманского общества или монастырь Нагаи.

По мере того как менялась ситуация в Европе, разговоры бирманских националистов с японскими агентами становились все более конкретными. В апреле 1940 г. Ба Мо получил сообщение, что один из лидеров радикальной группировки в Индийском национальном конгрессе, С. Ч. Бос, попросил у Японии 10 млн. рупий и 10 тыс. винтовок. Ба Мо заявил, что для бирманских революционеров будет достаточно и половины этого, однако им нужны японские инструкторы. Со своей стороны, Ба Мо обещал поднять антианглийское восстание в Бирме в течение года.

Столь решительный поворот бирманских националистов в сторону Японии был продиктован стремлением не оказаться в случае поражения Англии в войне в положении беззащитной стороны, а разговаривать с теми, кто будет претендовать на Бирму, с сильных позиций. Расчетом на скорое поражение Англии объясняется и неразумное, казалось бы, поведение ряда лидеров Блока свободы в весенние и летние месяцы 1940 г. Нарушая Закон об обороне Бирмы, они начинают выступать с требованиями немедленной независимости, отлично понимая, что каждое слово на митингах и собраниях фиксируется британскими полицейскими и агентами. «Трусы и дураки, — говорил Ба Мо на 15-тысячном митинге в Мандалае, — смеются над нами за то, что мы говорим о силе, тогда как руки наши пусты и нет у нас не только винтовок, но даже острых ножей... Оружие не только куется нами — оружие можно получить и со стороны. Не страшитесь. Поглядите на ваши руки. Они сегодня пусты... но они не всегда будут пустыми».

Лидеры Блока свободы спешили. Они чувствовали, что британская эра истекает, и стремились обеспечить популярность своему союзу в обстоятельствах, которые возникнут в ближайшие месяцы. Когда же, используя Закон об обороне Бирмы, англичане обрушились на оппозицию, многие из ее лидеров сознательно пошли в тюрьмы (так сделал, в частности, Ба Мо, арестованный в начале августа). В результате, когда 28 июля был выписан ордер на арест Аун Сана, он оказался одним из немногих лидеров национально-освободительного движения, еще остававшихся на свободе. В отличие от других деятелей, которые не могли или не хотели уйти в подполье, Аун Сан решил, что его пребывание в тюрьме пользы движению не принесет и единственный выход — немедленный отъезд за рубеж.

Хотя в исторической литературе, включая апологетическую по отношению к Аун Сану, укоренилось мнение, что он ехал по договоренности с японцами, для самого Аун Сана все было далеко не ясно. Аун Сан был ближе к марксистской группировке в «Добама асиайон» (образовавшей в рамках этой ассоциации в августе 1939 г. Коммунистическую партию Бирмы), чем к Ба Мо и другим буржуазным политикам. С японцами Аун Сан начал встречаться лишь в последние недели и то при посредничестве Ба Мо, с Судзуки же он вообще не был еще знаком. Из позднейших высказываний Аун Сана создается впечатление, что им руководили два желания: во-первых, избежать ареста, во-вторых, найти связи с китайскими коммунистами. Впрочем, ясно одно: не отправься Аун Сан в Китай, характер дальнейших событий в Бирме принял бы, вероятно, несколько иную форму. То, что в решающий момент на связь с японцами на высоком уровне вышел левый такин, оказало немалое влияние на события последующих лет.

Узнав о твердом решении Аун Сана покинуть страну, Ба Мо, который был отпущен законопослушными британцами до суда на поруки, связался со своими друзьями из японского консульства. Те одобрили решение Аун Сана и обещали организовать ему, как только он доберется до территории, контролируемой Японией, отправку в Токио, где лидер такинов сможет встретиться с представителями японского командования. Вместе с тем японцы предупредили Ба Мо, что на японском корабле они отправить Аун Сана не смогут из опасения английских проверок и что бирманцы должны сами обеспечить отъезд Аун Сана. Поэтому Ба Мо, пользуясь своими связями в Рангунском порту, устроил Аун Сана и его спутника Хла Мьяина на норвежский пароход, и 14 августа молодые революционеры, спрятанные в трюме, отправились в путешествие, неожиданно для них оказавшееся довольно долгим.

Попав в Амой (Сямынь), такины устроились в деревне на окраине города и стали ждать обещанного вызова в Токио. Прошла неделя, другая, но приезжими никто не интересовался. Деньги были на исходе, такины голодали, и Аун Сан запросил помощи из Бирмы. Получив его письма, оставшиеся на свободе такины собрали немного денег и обратились к Теин Мауну, помощнику Ба Мо, остававшемуся на свободе. Тот направился к Судзуки.

Из истории с пребыванием Аун Сана в Амое видно, что союз бирманских националистов с Японией складывался не столь гладко и быстро, как может показаться, если полностью доверять позднейшим воспоминаниям и документам. Уезжая из Рангуна, Аун Сан совершенно не представлял, что его ждет. Сотрудники консульства имели связь лишь с Ба Мо, которого они считали ведущим бирманским политиком, и ровным счетом ничего не сделали для того, чтобы Аун Сана встретили за пределами Бирмы. Найти такинов в Амое было нетрудно — они были зарегистрированы как иностранцы в полицейском участке, и, когда понадобилось, их нашли за несколько часов; поэтому нам представляется наиболее вероятным, что о поездке Аун Сана никто из консульства в Японию не сообщил, ибо не придавал ей серьезного значения.

К концу лета 1940 г., однако, расстановка сил в бирманском национально-освободительном движении изменилась. Практически все политики, открыто выступавшие за независимость Бирмы, оказались в тюрьмах. Надежд на вооруженное восстание не осталось. Ба Мо, обещавший поднять восстание, был в заключении, а его партия, державшаяся в основном силой динамичной личности своего «ашашина» — вождя, развалилась; продажные радикалы типа У Со и не имевшие никакой власти и влияния правые проанглийские «адвокаты» были растеряны. В этих условиях Судзуки обратил основное внимание на левых такинов.

В августе 1940 г., учитывая новую обстановку, Судзуки принялся энергично действовать. Вместе с оставшимися на воле лидерами Блока свободы он составил «План независимости Бирмы», по которому борьба за независимость должна была пройти в три этапа. На первом молодые бирманские добровольцы отправлялись из Бирмы в Таиланд, а затем в военные лагеря, организованные специально для них. На втором этапе они проходили полугодовую военную подготовку, в то время как на границе с Бирмой организовывались базы снабжения и склады оружия. Наконец, подготовленные бирманские офицеры проникали в Бирму и поднимали там восстание против британского владычества. Этот план был отправлен в Токио, где получил одобрение. Теперь надо было найти человека, который мог бы провести переговоры в Токио от имени бирманских националистов. Судзуки, изучивший к тому времени расстановку сил в Бирме, считал одной из наиболее вероятных кандидатур Аун Сана. И вот выяснилось, что этот необходимый японскому резиденту человек уже давно находится на территории, контролируемой японцами.

Судзуки получил фотографии Аун Сана и Хла Мьяина, а через несколько дней, 3 октября, предупрежденный через агентов Ба Мо в колониальной полиции о том, что ему грозит неминуемый арест, выехал из Бирмы. В первых числах ноября японцы без особых трудов нашли такинов в Амое, а 12 ноября Судзуки встречал их на аэродроме Ханэда в Токио — исхудавших, переболевших дизентерией и утомленных месяцами неизвестности.

Прибыв в столицу Японии, Аун Сан быстро понял, что от его действий и решений во многом зависит судьба его страны. Встреча такинов в Токио была тем более теплой, что менее чем за месяц до этого, 18 октября, английское правительство после долгих размышлений решило вновь открыть Бирманскую дорогу. Пребывание в Токио бирманских националистов, готовых на вооруженную борьбу ради достижения независимости, было козырем Судзуки. Используя старые связи и заводя новые, уверяя своих коллег по разведке и офицеров Генерального штаба, что можно овладеть Бирманской дорогой без лишних жертв, Судзуки требовал средств, людей, оборудования — и получал многое из того, что ему требовалось.

1 февраля 1941 г. было санкционировано создание организации «Минами кикан» («Разведгруппа Минами» — по псевдониму Судзуки). Расходы на ее содержание согласились нести совместно армия и флот. Судзуки добился того, что «Минами кикан» подчинялась непосредственно Токио и местные военные власти в ее деятельность не должны были вмешиваться. Первоначально в разведгруппу входили шесть армейских и трое морских офицеров и семь гражданских лиц, в дальнейшем ее состав значительно расширился.

Пока утверждались штаты «Минами кикан», Судзуки и Аун Сан составили два документа, которые сыграли немаловажную роль в дальнейшем. Одним из них было «джентльменское соглашение» между Японией и Бирмой, которое, как можно судить из косвенных источников, было одобрено Генеральным штабом Японии, но вряд ли подписано кем-либо из государственных деятелей с японской стороны, тогда как Аун Сан подписал соглашение от имени будущего правительства Бирмы. В соглашении говорилось, что из националистических организаций и партий, желающих сотрудничать с Японией, будет организована единая Народно-революционная партия (НРП), которая создаст Армию независимости Бирмы (АНБ) во главе с японским командующим и советниками. НРП организует восстания во всех районах Бирмы во время вторжения туда АНБ. Как только Армия независимости отвоюет плацдарм в стране, Япония признает независимость Бирмы и обязуется защищать ее. НРП получит от Японии 200 млн. рупий, Япония же получит в Бирме экономические привилегии.

При чтении этого документа возникает впечатление, что он создавался скорее для токийских стратегов, нежели для людей, знакомых с обстановкой в стране. Восстание в Бирме организовать было практически некому, да и создать армию, способную разгромить английские гарнизоны, ни за пределами страны, ни внутри ее не было возможности. Этот план имел смысл только в случае войны, на что и намекал пункт о «защите» Японией Бирмы. Можно также предположить, что восстание в Бирме рассматривалось японским командованием зимой 1941 г. как один из предлогов для вторжения в эту страну.

Вместе с выработкой «джентльменского соглашения» в дни пребывания Аун Сана в Токио был конкретизирован «План независимости Бирмы». В этом документе уточнялось число патриотов, которые будут вывезены из Бирмы для военной подготовки, — тридцать, время окончания обучения и начала вооруженного восстания в Бирме — июнь 1941 г. Перед АНБ была поставлена и конкретная задача — немедленно после захвата Тенассерима наступать к северу для того, чтобы перерезать Бирманскую дорогу.

Уже в феврале «Минами кикан» отправила своих первых представителей в Бангкок. Одновременно в Рангун направился Аун Сан, который должен был отобрать будущих офицеров АНБ и организовать их отъезд из Бирмы. Торговым судам Японии было предписано сотрудничать с Судзуки в вывозе добровольцев под видом японских матросов.

1 марта два члена команды японского парохода, остановившегося в порту Бассейн под погрузку риса, проводили Аун Сана до безопасного места, где он переоделся и направился в Рангун. В ту же ночь он встретился с оставшимися на свободе такинами. Новости, которые он привез из Японии, воодушевили их, и они сразу же приступили к отбору кандидатур.

Впоследствии Ба Мо к другие консервативные политики сетовали на то, что они зимой 1940-1941 гг. были в заключении и не могли рекомендовать в число тридцати добровольцев своих людей. «Это привело к первому серьезному конфликту в Блоке свободы, — пишет Ба Мо, — впоследствии расстроило его внутреннее единство и в конце концов уничтожило эту организацию... То, что все отобранные для поездки в Японию принадлежали к одному и тому же политическому союзу, т. е. к такинам и их друзьям из числа студентов... превратило будущее политическое развитие Бирмы в фракционное и персональное в своей основе». По мнению Ба Мо, в случае отправки в Японию представителей не только левых сил, но и правых партий был бы заранее создан национальный фронт и развитие Бирмы стало бы гармоничным и мирным.

Разумеется, отправка из Бирмы для обучения военному делу и затем возвращение в нее «тридцати товарищей» — явление беспрецедентное в истории Юго-Восточной Азии и Второй мировой войны. Три десятка молодых людей, прошедших курс военной подготовки за границей, не только стали ядром национально-освободительной армии страны, но и в течение многих лет после этого играли ведущую роль в политической жизни Бирмы. Однако утверждение Ба Мо, что такинами руководили при отборе добровольцев фракционность и желание пристроить «своих», неверно. Во-первых, движение такинов, возникшее еще в первой половине 30-х годов, не являлось политической партией. В «Добама асиайон» входили люди самых различных политических устремлений. Во-вторых, сам Ба Мо вынужден признать, что обстановка строжайшей секретности, в которой происходила отправка «товарищей», привела к тому, что обращаться можно было лишь к тем, кого ты знаешь и кому ты веришь. Тем не менее Аун Сан, стараясь по возможности сохранить при отборе принцип паритета, обратился к жене Ба Мо и предложил ей также представить кандидатуры. Ба Мо туманно и не очень доказательно пишет, что якобы его жена кого-то нашла, но к тому времени такины уже уехали из Бирмы.

Истина заключается в том, что среди членов партии «Синьета», которую представлял в Блоке свободы Ба Мо, было весьма трудно найти кандидатов для поездки в Японию. Профессиональные политики из окружения Ба Мо либо его телохранители не могли стать костяком народной армии, да и вряд ли стремились к этому. Иное дело — такины. Когда Аун Сан вернулся в Бирму, он встретил своих сподвижников по университету, по Студенческому союзу, готовыми к борьбе. Именно среди них и проходил отбор «тридцати товарищей». Элемент случайности, конечно, присутствовал, но не более, чем при любом другом способе отбора. Двадцатилетние студенты и служащие слабо представляли, что их ждет. Неудивительно, что в последующие годы они оказались в различных политических лагерях. Но до того как Бирма достигла независимости, «тридцать товарищей» оставались вместе, объединенные общностью устремлений. Молодым людям была предоставлена возможность сделать рискованный шаг ради независимости своей страны. Мы не знаем, сколько отказалось, зато всем в Бирме известны имена тех, кто согласился.

Обучение бирманских патриотов проходило на Тайване. Так как восстание в Бирме было назначено на июнь 1941 г., а бирманцев окончательно собрали в лагерь в апреле, то времени было в обрез и 15 инструкторов, приставленных к рекрутам, получили приказание выжать из них все возможное. Бирманцы были заняты почти круглые сутки. Теоретические занятия чередовались с марш-бросками, ночными походами, штыковыми атаками, стрельбами и т. д. Программа была бы нелегка и для курсанта японского военного училища, подготовленного к ней предварительной муштрой, для бирманцев же, вообще не имевших представления о военной дисциплине и трудностях военной службы, жизнь в лагере оказалась настолько тяжелым испытанием, что некоторые из них подумывали о побеге, другие — о восстании. Курсанты тяжело болели, страдали от недоедания. К тому же их волновало отсутствие вестей из дома. Впрочем, новости из внешнего мира вообще приходили с опозданием и к тому же в искаженном виде.

В июле курсанты узнали о нападении Германии на Советский Союз. Это известие потрясло многих из них. Ранее речь шла лишь о том, чтобы с помощью одной империалистической державы освободиться от владычества другой, ныне оказалось, что «тридцать товарищей» очутились в лагере врагов государства, перед которым многие из них преклонялись. Курсанты не знали, что вооруженное восстание в Бирме было снято с повестки дня. Оно откладывалось вообще в случае, если все японские силы будут направлены против СССР, и становилось не более чем вспомогательной задачей, если японские армии пойдут к югу. А так как время шло и бирманцы полагали, что о них забыли, их настроение и отношение к Японии изменились к худшему. Один из инструкторов в лагере вспоминал, что некоторые из бирманцев в эти дни открыто начали говорить «о своем недоверии к японцам».

Военная подготовка рекрутов закончилась в конце октября 1941 г. После этого Аун Сана и Судзуки привезли в Токио на военную игру, на которой отрабатывалось вторжение в Бирму. Именно там в ноябре 1941 г. бирманцам были раскрыты новые планы Японии. В соответствии с ними было решено, что немедленно по объявлении войны японская бригада будет послана в Бирму для того, чтобы захватить Моулмейн (Моламьяйн).

«Тридцати товарищам» поручалось проникнуть в Бирму и в тылу английских войск организовать партизанские отряды. Война самим японцам представлялась затяжной, позиционной, трудной.

Важную роль в организации и координации действий бирманских патриотов должен был сыграть бангкокский центр «Минами кикан». Его агентам удалось к осени 1941 г. создать базы снабжения и резервные филиалы в четырех пунктах таиландско-бирманской границы. С этих баз японские агенты выходили на разведку перевалов на территории Бирмы. Судзуки, как и его бирманские подопечные, изнывал от нетерпения. Нарушив распоряжение ничего не предпринимать, он 15 октября приказал четырем из «тридцати товарищей» направиться в Бирму, чтобы начать там антианглийскую агитацию. Но когда 25 октября такины прибыли в Бангкок, на столе у Судзуки уже лежал приказ немедленно задержать их. В первую минуту Судзуки даже решил, что Токио вообще закрывает «Минами кикан». А поскольку он полагал, что лучше знает, что нужно для блага Японии, чем его начальники в Токио, то решил приказу не подчиняться. На следующий день он ответил в ставку, что бирманцы сбежали и найти их невозможно. Получив 30 октября новую телеграмму, предписывавшую свернуть всю деятельность против Бирмы, Судзуки срочно послал в Токио своего заместителя капитана Нода. 11 ноября тот прислал обнадеживающую телеграмму: «Атмосфера благоприятная, продвигаемся шаг за шагом».

В действительности решение Токио было связано с указанием пришедшего в это время к власти Тодзио принять все меры, чтобы скрыть намерение Японии наступать на юг.

Убежденный теперь, что приказы о свертывании деятельности можно игнорировать, Судзуки немедленно отправил такинов в Бирму. Однако два из них, Хла Пе и Ба Джан, были арестованы таиландской полицией при переходе границы и оказались в тюрьме, откуда их удалось выручить лишь после начала войны, два других — Хла Маун и Тун Кин — проникли в Южную Бирму во второй половине ноября.

На этом деятельность группы пришлось приостановить, так как других такинов вызвать с Тайваня Судзуки не смог. Он остался со своим штабом, но без армии. Более того, прознав о недисциплинированности полковника, командование приказало перевести «Минами кикан» из Бангкока в Сайгон, под контроль маршала Тераути. Впрочем, там сотрудники разведгруппы пробыли недолго. Уже через три дня после нападения на Перл-Харбор агентам Судзуки было приказано срочно возвращаться в Бангкок и приступать к подготовке операций в Бирме. Отныне деятельность «Минами кикан» в Таиланде проводилась открыто. Первым делом Судзуки приказал освободить такинов, попавших в тюрьму при переходе границы. В те же дни «Минами кикан» была передана в ведение командования 15-й армии, которой предстояло овладеть Малайей и Бирмой.

Как уже отмечалось, овладение Бирмой представлялось японским стратегам крайне необходимым для изоляции и последующего захвата Китая. Такое же, если не большее стратегическое значение для Японии представляла и Индонезия, обладавшая значительными запасами нефти. Последняя, после оккупации Нидерландов немецко-фашистскими войсками, осталась, как и Французский Индокитай, «бесхозной». Но подобраться к ее богатствам было куда труднее, чем к французским, — ведь в отличие от Французского Индокитая Нидерландская Индия играла важную роль ъ экономике США. да и интересы Великобритании в Индонезии были весьма значительными.

В начале 1940 г., справедливо полагая, что Нидерланды скоро станут объектом агрессии Германии, Япония односторонне денонсировала договор с Нидерландами о международном арбитраже. 15 апреля, незадолго до падения Голландии, Япония выразила озабоченность возможностью изменения статус-кво Индонезии в случае, если ее метрополия будет вовлечена в войну в Европе. Соединенные Штаты сразу поняли смысл заявления японского правительства. Уже 17 апреля госсекретарь Хэлл пригрозил, что США не позволят Японии вмешиваться в дела Нидерландской Индии под предлогом заботы о сохранении статус-кво. Газеты США и Японии тут же начали словесную войну, в ходе которой некоторые японские журналисты призывали к немедленному вторжению на Яву, а американская пресса требовала защитить Нидерландскую Индию всеми возможными способами.

В мае 1940 г., как только началось вторжение фашистов в Голландию, ее правительство обратилось к США и Англии с просьбой обеспечить безопасность голландских колоний в Карибском море — Суринама и Кюрасао. Просьба была удовлетворена. И хотя Англия, Франция и США заверили Японию, что в отношении Индонезии подобных планов у них нет, а генерал-губернатор Нидерландской Индии Стахувер, введя в стране военное положение, объяснил, что находящиеся в его распоряжении войска могут сами обеспечить оборону архипелага, Японию это не успокоило. Судьба правительства Нидерландов сложилась иначе, чем французского или бельгийского: оно успело эмигрировать в Лондон и продолжало функционировать там как союзник Великобритании. Возможности дипломатическим путем влиять на судьбу Нидерландской Индии, пользуясь двусмысленным положением колонии, как было в случае с Индокитаем, не существовало. К тому же рядом с Нидерландской Индией находился Сингапур, к югу лежала Австралия, к северу Филиппины; подкрепления могли поступить в Батавию быстро, и с этим приходилось считаться. Лишь слабым утешением было заявление Германии, что она судьбой Нидерландской Индии не интересуется, т. е. отдает ее на милость Японии.

Когда голландское правительство переехало в Лондон, Япония своего посланника ко двору королевы Вильгельмины направлять не стала. Японским стратегам казалось, что давление непосредственно на Батавию принесет больше выгод. Черчилль и Вильгельмина были далеко, и властям Нидерландской Индии приходилось принимать решения самостоятельно, исходя из складывающейся обстановки.

Первый ход японского правительства был экономическим, но содержал в себе далеко не экономический вызов. Через несколько дней после оккупации Голландии гитлеровцами генерал-губернатор Нидерландской Индии получил из Токио ноту, в которой сообщалось, какие индонезийские продукты и в каких количествах Япония надеется получить в текущем году. Количество стратегических товаров значительно превышало обычный уровень экспорта в Японию. В частности, японцы требовали поставок 150 тыс. т никелевой руды, 20 тыс. т каучука, 1 млн. т нефти и бензина, 50 тыс. т марганцевой руды и т. д. Заявление говорило о том, что японцы либо не знают, каковы экспортные возможности Индонезии, либо по каким-то причинам знать этого не желают. В ответе колониальных властей резонно указывалось, что страна не может выполнить японских требований.

Отказ голландских властей не смутил Японию, 28 июня эти требования были выдвинуты вновь, а на следующий день премьер-министр Японии выступил по радио с обращением, в котором сказал: «Страны Восточной Азии и района Южных морей в географическом, историческом, расовом и экономическом отношениях тесно связаны между собой. Они должны сотрудничать и помогать друг другу ради общего процветания и благосостояния. Союз этих стран в единой сфере и на базисе общего существования и гарантий посредством стабилизации этой сферы, я думаю, является естественным».

Экономические переговоры тянулись до осени. Японии был важен сам факт их продолжения. Кроме того, они давали возможность собирать стратегические сведения. Для этого, например, в состав делегации, прибывшей в Батавию в сентябре, было включено немало «технических экспертов с дипломатическими паспортами», которые тут же разъехались по всей стране. Особое внимание, естественно, уделялось нефти. Хотя колониальные власти подробно информировали японские миссии о возможностях нефтедобычи и нефтеперегонки, японцы настаивали на новой информации и, кроме того, требовали разрешить им самим начать на концессионных началах разведку и добычу нефти. Концессий японцы не получили, но нуждавшееся в деньгах и товарах правительство Нидерландской Индии согласилось увеличить экспорт нефти в три с лишним раза по сравнению с 1939 г. На принятие этого решения повлияло как все еще бытовавшее мнение о возможности предотвратить японскую агрессию, так и позиция нефтяных монополий, склонных получить максимум прибыли, пользуясь благоприятной ситуацией на рынках сбыта. Недаром один из руководящих чиновников Нидерландской Индии, ее будущий вице-губернатор ван Моок, счел необходимым оправдаться в своей книге, выпущенной впоследствии: «Вопрос в данном случае находился в руках представителей нефтяных компаний... представители правительства Нидерландской Индии в сделке были лишь наблюдателями».

Осенью 1940 г. в Японии были в основном разработаны планы относительно будущей судьбы Нидерландской Индии. 25 октября японское правительство одобрило представленную ему программу, по которой Нидерландская Индия должна была полностью порвать связи с Европой и Америкой и стать членом «Великой сферы взаимного процветания». В соответствии с этим все ограничения деятельности японских фирм отменялись, японцы приглашались для экономического освоения архипелага, получали право издавать там свои газеты и журналы, должны были пользоваться исключительными правами в портах и т. д. Программа предусматривала провозглашение «независимости» Индонезии, но любопытно, что формально во главе этой «независимой» японской колонии должны были оставаться голландский генерал-губернатор и его администрация — на том этапе в Токио предпочитали эту администрацию индонезийским националистам.

Когда в январе 1941 г. в Батавию прибыла новая многочисленная японская миссия, Французский Индокитай был уже покорен, а Таиланд прочно привязан к Японии. На островах Тайвань и Хайнань концентрировались и проходили подготовку к войне в тропических условиях японские дивизии. Тон новой миссии стал куда более агрессивным. Неудивительно, что переговоры, которые со скрипом тянулись до начала лета, были прерваны. Весной в Батавию прилетела группа американских летчиков-инструкторов, шли постоянные консультации с союзниками, и позиция как голландцев, так и американцев становилась все более непримиримой. Еще более твердой эта позиция стала после 22 июня 1941 г.

Превращение Советского Союза в сражающегося участника антигитлеровской коалиции значительно укрепило ее силы. Среди людей, понимавших это, был Черчилль, выступивший в день нападения Германии на Советский Союз по радио с речью, в которой сказал: «Угроза для России — угроза для нас и угроза для Соединенных Штатов, так же как дело русского, защищающего свой очаг и свой дом, является делом каждого свободного человека, каждого свободного народа в любом уголке земного шара». В речи Черчилля было слабое место — народы, находившиеся в колониальной зависимости от Англии, не могли считать себя свободными, хотя Черчилль автоматически отнес их к таковым.

Нападение гитлеровской Германии на Советский Союз, хотя и не было неожиданным для японских правителей, вновь поставило их перед дилеммой: куда нанести первый удар — по Советскому Дальнему Востоку или Юго-Восточной Азии. В правящей верхушке были сторонники и того, и другого пути. В частности, министр иностранных дел Мацуока при первом известии о нападении Германии на Советский Союз бросился к императору с требованием немедленно двинуть войска на Сибирь. Реакция монарха, с которым уже успел поговорить влиятельный маркиз Кидо, была прохладной. Мацуока не унимался — все последующие дни, до отказа заполненные различного рода совещаниями, он не переставал повторять, что Япония должна вмешаться в войну немедленно. Его основным аргументом было: «Когда Германия сокрушит Советскую Россию, мы не сможем попросту разделить с ней плоды ее победы, если в этом не будет нашей доли». Впрочем, уже на третий день Мацуока получил отпор со стороны командования флота, которое полагало, что в случае нападения на СССР возможен конфликт с США, а флот Японии не способен контролировать коммуникации и на юге и на севере одновременно. Мацуока направился к начальнику Генерального штаба армии Сугияме. «Мы ожидаем, как будут развиваться события», — ответил ему генерал. В тот момент Генеральный штаб Японии уже принял решение вступить в войну против СССР, если Москва падет до конца августа.

30 июня пришла телеграмма от Гитлера с требованием немедленно выполнить свои союзнические обязательства и ударить по СССР с востока. Получив телеграмму от посла Отта, Мацуока на заседании Совета министров зачитал ее. Но и телеграмма не убедила его коллег, которые не хотели спешить. Военный министр Тодзио и стоявшие за ним генералы не были склонны недооценивать мощь Советского Союза и боевые качества его дивизий. Пока немцы дойдут до Урала, считали они, будет достаточно времени, чтобы захватить Сибирь и Советский Дальний Восток. Было и еще одно важное соображение, повлиявшее на позицию руководства японской армии: на юге, в Индонезии, были большие запасы нефти, без которой нельзя было вести войну. Только поставив под контроль Индонезию, можно будет направиться на север.

Окончательно этот вопрос решался правительством в присутствии императора 2 июля 1941 г. Премьер-министр Коноэ представил на совещании «Конспект национальной политики в свете современного положения». В конспекте излагалась политика усиления действий на юге и ожидания на севере. Первым шагом должна была быть оккупация Французского Индокитая — на этот раз без дипломатических условностей. Затем выступил генерал Сугияма, который сказал: «Если германо-советская война будет развиваться благоприятно для нашей империи, полагаю, мы сможем применить силу, для того чтобы разрешить эту проблему и обеспечить безопасность наших северных рубежей». Начальник Генерального штаба ВМФ адмирал Нагано также поддержал южный вариант. Неожиданным диссонансом прозвучало выступление председателя Тайного совета Хары, который заявил, что нападение Гитлера на Советский Союз — шанс, который никогда больше не повторится. «Я желаю избежать войны с Соединенными Штатами И убежден, что они не вступят в войну, если мы нападем на Советский Союз. Война же в Индокитае скорее вызовет ответную реакцию англосаксов».

Последнее слово осталось все-таки за Сугиямой, за которым стояли Коноэ и Тодзио. «Я убежден, — сказал он, — что Америка не вступится за Индокитай. Советский Союз еще рано сбрасывать со счетов. Мы должны подождать 50 или 60 дней. И только если мы убедимся, что Германия наверняка побеждает, наступит наша очередь».

Совещание завершилось подписанием официального документа, к которому была приложена государственная печать. Осторожность взяла верх. Жертвой этой полемики стал Мацуока, поклонник Гитлера, ярый сторонник нападения на Советский Союз. Чтобы отделаться от него, пришлось пойти на хитрость. 16 июля Коноэ предложил всему кабинету уйти в отставку (Мацуока был болен и не смог прийти на заседание). На следующий день отставка была принята императором, участвовавшим в этом дворцовом заговоре. Еще через день был сформирован новый кабинет. Состав его остался почти прежним, только пост министра иностранных дел занял Тойода, имевший репутацию проамериканца.

Первым актом нового министра была телеграмма представителю Японии в Виши с поручением довести до сведения французов, что японские войска вступят в Южный Индокитай 24 июля независимо от желания французского правительства. За день до назначенного срока правительство Виши согласилось на мирный ввод войск. Японский посол сообщил шифровкой в Токио: «Причина такой готовности французов согласиться на наши требования заключается в том, что они увидели, насколько нерушимо наше решение». Через несколько часов расшифрованная депеша лежала на столе у государственного секретаря США Хэлла. Японцы не знали, что их шифры уже давно раскрыты американцами и дипломатическая переписка становится известной в США раньше, чем ее получает адресат.

26 июля последовал ответный шаг США — было решено заморозить все японские вклады в американских банках. То же сделало правительство Нидерландской Индии. Газета «Нью-Йорк тайме» писала по этому поводу, что «это наиболее решительный ответ, не считая объявления войны». В действительности же Япония получила еще одну отсрочку, которую могла использовать для подготовки дальнейшей агрессии.

Прошел месяц войны Германии с Советским Союзом, но до Москвы гитлеровцам было еще далеко. В Токио понимали, что с захватом Нидерландской Индии надо спешить, однако ход мировых событий все более убеждал японское правительство, что наступление на юг рано или поздно все-таки натолкнется на более решительное сопротивление США.

А война с США требовала мобилизации всех сил, и начинать ее летом 1941 г. было рано. Флот и армия были едины в требовании — дать им еще время.

4 августа принц Коноэ сообщил руководителям армии и флота, что намерен лично встретиться с Рузвельтом, чтобы устранить разногласия. Если переговоры состоятся, заявил Коноэ, он готов обещать президенту полный вывод войск из Индокитая, но, правда, после окончания конфликта в Китае и установления в Азии «справедливого мира». Командование флота на следующий день сообщило о своем согласии с планом премьера, но в армейской верхушке мнения разделились. Экстремистское крыло возмутилось решением премьера, полагая, что этим предаются принципы пакта с Германией. Поэтому армия поставила условие потребовать от Коноэ обещания в случае отказа Рузвельта от переговоров ускорить приготовления к войне против США.

7 августа Коноэ отправил государственному секретарю Хэллу телеграмму с предложением встретиться с Рузвельтом в Гонолулу. Государственный секретарь отнесся к этому предложению, если верить его дневнику, с большим подозрением. «Мы считали, — пишет он, — что Япония пытается втянуть нас в конференцию, которая закончилась бы заявлением общего характера, после чего Япония смогла бы практически истолковать и практически использовать эти документы по своему усмотрению, как она всегда поступала в таких случаях в прошлом. Больше того, Япония получила бы возможность заявить, будто президент одобрил ее действия».

Рузвельт получил послание Коноэ не сразу. 10 августа, когда Хэлл обсуждал телеграмму Коноэ с японским послом в США, президент находился у берегов Ньюфаундленда на борту английского линкора «Принц Уэльский», где совещался с Черчиллем. На совещании, закончившемся подписанием Атлантической хартии, выявились две точки зрения по дальневосточному вопросу. Американцы по-прежнему предпочитали не дразнить Японию и ждать развития событий. Англичане, напротив, стояли за решительный отпор, поскольку дальнейшие уступки угрожали английским владениям. На борту «Принца Уэльского» Черчилль сказал: «Я не думаю, что мы можем на что-нибудь надеяться, если Соединенные Штаты не сделают ясного заявления, направленного на то, чтобы остановить продвижение Японии к югу. В ином случае предотвратить войну между Англией и Японией не удастся». С опозданием на два года Черчилль требовал принять твердую линию против Японии, заявив, что предложения, поступившие из Токио, не более чем «умело сформулированные требования, с помощью которых Япония возьмет все, что может взять сегодня, и ничего не даст взамен в будущем». Однако Рузвельт принял более умеренный курс, и Японии было заявлено, что, если она приостановит свою экспансию и решит принять программу мира на Тихом океане, «Соединенные Штаты готовы возобновить неофициальные предварительные переговоры и примут меры, чтобы выбрать время и место для обмена мнениями».

28 августа Рузвельту были отправлены два новых японских послания. Одно от Коноэ с подтверждением желания встретиться, второе — с официальным согласием вывести японские войска из Индокитая, как только будет улажен «китайский инцидент» и в Азии будет установлен «справедливый мир». Урегулирование «китайского инцидента» означало покорение Китая, а в понятие «справедливый мир» входил передел Азии; таким образом, Япония ничем не намеревалась пожертвовать и требовала признания Соединенными Штатами своего последнего захвата в обмен на туманные заявления, которые Японию ни к чему не обязывали. Тем не менее Рузвельт все еще склонялся к встрече с Коноэ, надеясь, что с японским премьером можно будет договориться. Остановило его не столько противодействие Англии, сколько донесения американской разведки о подготовке японцев к вторжению в Юго-Восточную Азию, Эти данные были настолько недвусмысленны, что лицемерие японского правительства нельзя было игнорировать. Рузвельт ответил Коноэ, что хотел бы отложить встречу до тех пор, пока не будет достигнута договоренность о выводе японских войск из Южного Индокитая.

Окончательное решение начать войну против США и Англии было принято в Токио 3 сентября, т. е. до того, как был получен ответ Рузвельта. Таким образом, объяснять это решение отказом Рузвельта от встречи с Коноэ, как иногда делается в японской литературе, никоим образом нельзя. На сей раз основным сторонником скорейшего нападения был начальник Генерального штаба ВМФ Нагано. «Я убежден, — говорил он на совещании руководителей армии и флота, что сегодня у нас есть шанс выиграть войну. И я боюсь, что с течением времени этот шанс уменьшится и может исчезнуть совсем. Для того чтобы преодолеть разницу в экономическом потенциале, мы должны нанести решающий удар в первый же день войны». После семичасового заседания было сформулировано следующее заявление: «Для самообороны и сохранения нашей империи мы завершим приготовления к войне в течение первых десяти дней октября, считая эту дату условной, и будем готовы, если необходимо, вести войну одновременно против Соединенных Штатов, Великобритании и Нидерландов». На совещании были рассмотрены и конкретные планы начала войны. Атаки армии и флота должны быть проведены одновременно против Перл-Харбора, Гонконга, Малайи и Филиппин.

Решение Японии вызвало резко отрицательную реакцию в Берлине. Послу Отту одна за другой шли шифровки с требованием оказать давление на японское правительство, с тем чтобы побудить его все-таки начать войну против СССР. Вопрос о том, куда направит свой удар Япония, был жизненно важен и для советского командования. Положение на фронте оставалось крайне тяжелым, а на Дальнем Востоке приходилось держать значительные силы. В начале сентября советский разведчик Рихард Зорге, доверенное лицо Отта, сообщил из Токио, что Япония отложила нападение на Советский Союз и принят план войны в Юго-Восточной Азии. Есть мнение, что информация Зорге, проверенная по другим каналам, позволила советскому командованию перебросить несколько дивизий под Москву, хотя Зорге и не пользовался доверием Лубянки.

Психологическая подготовка к войне была недолгой. Парламент был готов проштемпелевать любое решение, армия полностью доверяла своим лидерам, профсоюзы были фактически разогнаны, оппозиционные элементы — изолированы или запуганы. Перед «контролируемой прессой» поставили задачу «заставить народ поверить, что англосаксы намерены превратить Японию в третьеразрядное государство». Вместе с тем для придания империи окончательной монолитности требовалось сделать еще один шаг. Во главе правительства должны были встать те, кто принимал военные решения, т. е. генералы.

Конечно, принц Коноэ был не меньшим сторонником войны, чем любой из руководителей армии. Однако он, как и другие гражданские премьеры, в первую очередь заботился об интересах монополий, а те, будучи за войну, думали прежде всего о прибылях. Армия рвалась к блистательным победам и в связи с этим отвергала северный вариант, который снова всплыл в октябре, когда началось генеральное наступление фашистов на Москву. Дзайбацу, напротив, наиболее привлекал северный вариант, который казался им легким, — ведь надо было лишь подобрать яблоко, слетевшее под чужими ударами. Поэтому монополии искали на том этапе соглашения с Западом, и Коноэ, выражая их волю, выступил в октябре за продолжение переговоров с США. Однако бешеный Тодзио на ближайшем же заседании Совета министров заявил, что армия будет продолжать подготовку к войне в Юго-Восточной Азии. «Никаких уступок в выводе войск! Вывод войск из Индокитая — это поражение Японии, несмываемое пятно позора в истории Японской империи».

После заседания Коноэ потребовал объяснений. Тодзио отказался взять свои слова обратно и добавил, что Коноэ может оставаться премьером только в том случае, если не будет возражать армии. Коноэ подал в отставку. Борьба в кабинете и во дворце продолжалась еще два дня и закончилась, как и следовало ожидать, победой группы Тодзио. 18 октября он был произведен в полные генералы и возглавил правительство, сохранив за собой пост военного министра.

Реакция на назначение нового премьера в Соединенных Штатах была неоднозначной. Пресса и значительная часть политиков продолжали настаивать на том, что ничего особенного не произошло. Токийский корреспондент газеты «Нью-Йорк тайме» писал: «Было бы поспешно предполагать, что новое правительство будет находиться под контролем экстремистов, чьи воинственные призывы ознаменовали падение Коноэ. Сам Тодзио — известная гарантия против этого... в некоторых аспектах на судьбе переговоров эти перемены могут отразиться благоприятно... По крайней мере теперь Соединенные Штаты знают, что говорят напрямик с армией». К числу заблуждавшихся относился и Рузвельт. В те дни он писал Черчиллю, что, по его мнению, «японцы направятся на север, ввиду этого Вам и мне обеспечена двухмесячная передышка на Дальнем Востоке». Иную реакцию вызвало назначение премьером генерала Тодзио в Лондоне. Уже 17 октября Черчилль рекомендовал Адмиралтейству рассмотреть предложение правительства о посылке на Дальний Восток линейного корабля и авианосца в дополнение к уже отправленному в Сингапур линейному крейсеру «Рипалз». Черчилль полагал, что такая демонстрация произведет впечатление на японские правящие круги. Однако лорды Адмиралтейства не согласились с премьер-министром — они предпочитали держать линкоры в английских водах. Разногласия усугублялись тем, что Адмиралтейство опасалось японского нападения на Сингапур и Малайю, тогда как Черчилль полагал, что важнее охранять водные пути. В конце концов был достигнут компромисс: линкор «Принц Уэльский» направлялся в Кейптаун, а дальнейший его маршрут должен был быть определен в зависимости от обстановки. В Лондоне наивно полагали, что уже само движение одного из сильнейших в мире кораблей в сторону Индийского океана окажет на японцев психологическое давление.

21 октября «Принц Уэльский» под флагом командующего Дальневосточным флотом адмирала Филипса покинул Англию. Навстречу ему в Индийский океан вышел «Рипалз». Третий крупный корабль, направленный на Дальний Восток, авианосец «Иномитэбл», сел на мель при выходе из Кингстона на Ямайке. Его пришлось поставить в док. Другого авианосца для Дальневосточного флота не нашлось. Именно отсутствие его послужило, возможно, причиной крушения британского могущества в ЮВА.

Окончательный оперативный план, предусматривавший одновременную войну против США, Англии и Нидерландов, был согласован командованием армии и флота 20 октября и одобрен японским Генеральным штабом 5 ноября 1941 г. Военные действия должны были проходить в три этапа. На первом осуществлялся захват так называемого оборонительного периметра по линии: Курильские острова — атолл Уэйк — Маршалловы острова — о-ва Гилберта — архипелаг Бисмарка — Новая Гвинея — Тимор — Ява — Суматра — п-ов Малакка — Бирма. Второй этап предусматривал консолидацию и укрепление периметра. На третьем этапе японские войска должны были разгромить противника, намеревающегося прорваться сквозь периметр, и отбить у него желание сражаться. Таким образом, первый этап был наступательным, остальные — оборонительными. Предполагалось, что внутри периметра Япония сможет обеспечить себя всеми необходимыми стратегическими материалами и людскими ресурсами. Оборонительность второго и третьего этапов была относительной. Расчет делался на победу Германии в Европе и на раскол антигитлеровской Коалиции» Тогда уже, обеспечив себе стратегическую независимость, Япония могла ударить по Советскому Союзу.

При отсутствии серьезного сопротивления со стороны противника первый этап должен был быть проведен в следующие сроки: захват Филиппин — 50 дней; оккупация Малайи — 100 дней, оккупация Нидерландской Индии — 150 дней. Следует сказать, что в целом японская армия и флот строго придерживались этого плана, за исключением тех случаев, когда военная обстановка позволяла ускорить сроки наступления.

5 ноября в Токио было решено «с целью построения нового порядка в Великой Восточной Азии» «открыть военные действия в начале декабря, флоту и армии полностью закончить к этому сроку приготовления к развертыванию операций. Переговоры с США продолжать, усилить сотрудничество с Германией и Италией, непосредственно перед началом военных действий установить тайные военные связи с Таиландом».

В начале ноября, когда был принят японский оперативный план, у американского правительства уже не оставалось никаких сомнений в том, что война начнется в ближайшие недели. Даже посол США в Японии Грю, до последнего дня продолжавший надеяться на мирный исход, послал в Вашингтон телеграмму, что в любой момент возможно «внезапное нападение японского флота». И хотя последние предвоенные недели сопровождались оживленной дипломатической деятельностью, американцы все меньше верили в возможность примирения.

В ноте Хэлла японскому правительству от 26 ноября предусматривались следующие меры для улаживания конфликта: заключение пакта о ненападении между США, Британской империей, Китаем, Японией, Голландией, Советским Союзом и Таиландом; заключение соглашения о территориальной целостности Французского Индокитая; отказ от поддержки любых других правительств и режимов в Китае, кроме чунцинского правительства Чан Кайши. Пункт об отводе японских войск из Индокитая и Китая стал камнем преткновения. Когда вечером того же дня Рузвельт заявил японским дипломатам, прибывшим в Вашингтон, что, если Япония не перейдет к более гибкой политике, достичь успеха на переговорах не удастся, тем стало ясно, что милитаристы воспользуются этими словами как поводом для немедленного начала войны.

Судя по документам и воспоминаниям участников событий, Рузвельт полагал, что военные действия начнутся в понедельник 1 декабря, «так как японцы известны тем, что нападают без предупреждения». Впрочем, даже в этот момент в Вашингтоне царило убеждение, что военные действия будут идти лишь в материковой Юго-Восточной Азии. Сигналы американских разведчиков и дипломатов оставались без внимания. В Белом доме все еще рассуждали о том, что считать началом войны — переход японскими войсками таиландской границы или какое-либо иное подобное действие, а японский флот уже концентрировался для похода к Гавайям.

Японские планы «неожиданного и сокрушающего первого удара» были рискованными, но риск был оправдан. Разумеется, транспорты с японскими дивизиями, шедшие к берегам п-ова Малакка, могли быть замечены еще в море (как и случилось на самом деле), и англичане могли принять эффективные меры (чего не случилось); американский флот также мог в решающий момент уйти из Перл-Харбора или встретить нападение во всеоружии. Этого не произошло не в силу счастливого для Японии стечения обстоятельств, а потому, что хорошо поработала японская разведка, шансы были тщательно взвешены, подготовлены альтернативные планы и т. д. Немалую роль, конечно, сыграли и просчеты американских и английских военачальников, считавших невозможным одновременное нападение японцев на столь удаленные один от другого пункты. Японские же стратеги были обязаны рисковать, ибо само решение о начале войны против держав, которым Япония уступала не только в экономическом, но и в чисто военном отношении, было авантюрой. Только сокрушающим первым ударом, который должен был ошеломить врага, японцы могли выровнять шансы и на какое-то время даже склонить чашу весов в свою пользу.

Главный удар по США должен был нанести японский флот. Еще в середине 30-х годов, обсуждая возможность войны с Соединенными Штатами, японские адмиралы придерживались оборонительной доктрины, которая заключалась в том, чтобы препятствовать с помощью подводных лодок и авиации американскому флоту достичь японских берегов. В конце 30-х годов, когда у Японии появились крупные авианосцы, была принята доктрина первого удара. Ее автор, адмирал Ямамото, считал себя наследником знаменитого адмирала Того, который неожиданно напал в 1904 г. на русский флот в Порт-Артуре. Конкретная разработка операции началась в феврале 1941 г. Одновременно с этим японское консульство на Гавайях было превращено в шпионский центр.

Агентурные сводки подтвердили выводы штаба ВМФ Японии о том, что Тихоокеанский флот США в основном продолжает базироваться в удобном заливе Перл-Харбор (Жемчужная бухта), причем именно здесь стоят линейные корабли главная ударная сила американского флота. Не уничтожив одним ударом американские линкоры, японский флот не мог иметь перевеса на морских путях в Тихом океане и, следовательно, не мог обеспечить безопасность коммуникаций, которые в первые же дни войны должны были растянуться на тысячи миль. И перевозка войск, и вывоз сырья из Юго-Восточной Азии требовали одного непременного условия — господства японского флота на этих путях. Следовательно, основной удар надо было нанести по Перл-Харбору.

Одновременно шла подготовка вторжения в Юго-Восточную Азию. Уже в декабре 1940 г. три дивизии, расположенные в Китае, были сняты с фронта и начали подготовку к военным действиям в условиях тропиков. Для проверки всех возможных способов ведения войны в джунглях был создан специальный «Формозский департамент армейских исследований». О тщательности, с которой велись приготовления, говорит следующий факт. Для проверки распространенного, мнения, что солдаты, проведя более недели на борту перегруженных транспортов в жаре и духоте тропиков, будут неспособны с места начать бой, одна из дивизий была посажена на транспорты в условиях худших, чем реальные (по три человека на татами), и в течение двух недель набитые солдатами транспорты находились в открытом море, причем жара в трюмах достигала 60°С. После этого солдат заставили высаживаться под «огнем противника» и выгружать технику, включая танки, на открытый пляж на о-ве Хайнань.

Японская разведка сообщила, что наиболее перспективной будет высадка 5-й дивизии у пограничных таиландских городков Сингора (Сонгкхла) и Паттани, а 18-й дивизии — у Кота-Бару, причем 5-я дивизия должна будет немедленно захватить стратегически важный мост через р. Перак и базу ВВС в Алор-Сетаре. Этот план вторжения в Малайю и был одобрен в Токио.

5 ноября адмирал Ямамото огласил командирам соединений «Особо секретный приказ Объединенному флоту No 1», в котором излагался план одновременного удара по Перл-Харбору, Малайе, Филиппинам, Гуаму, Уэйку и Гонконгу. 6 ноября маршал Тераути принял командование над Южной армией, состоявшей из четырех полевых армий. Перед соединением Тераути была поставлена задача в кратчайшие сроки захватить все американские, голландские и английские владения в Юго-Восточной Азии. Предусматривалось, что после удачной высадки в Малайе и на Филиппинах армия генерал-лейтенанта Ямаситы захватит Малайю и Сингапур, а армия генерал-лейтенанта Хоммы оккупирует Филиппины.

Военные действия было решено начать без объявления войны на рассвете в понедельник 8 декабря. Этот день был выбран по двум причинам. Во-первых, 8 декабря наступало полнолуние, что должно было помочь запуску самолетов с авианосцев, во-вторых, на Гавайях, находящихся в другом полушарии, еще должно было быть утро воскресенья, 7 декабря. В воскресенье бдительность моряков ниже, чем в будние дни, к тому же по докладам разведки было известно, что Тихоокеанский флот входил в бухту по пятницам и оставался на якорях до понедельника.

16 ноября ударная эскадра собралась у берегов Японии. В нее входили шесть авианосцев, два скоростных линкора, два тяжелых крейсера и несколько небольших кораблей. На шести авианосцах находилось 360 истребителей и бомбардировщиков. Командовал эскадрой адмирал Нагумо, который держал свой флаг на авианосце «Акаги».

В тот же день авианосцы и крупные корабли поодиночке покинули японские воды и взяли курс к Курильским островам, где у о-ва Итуруп было назначено рандеву — вдали от морских путей и настолько в стороне от цели, что если бы американские или советские моряки заметили японский флот, то предположили бы, что он готовится напасть на Владивосток или Камчатку, но уж никак не на Перл-Харбор. В то же время были приняты все возможные меры предосторожности кораблям ударного флота было приказано не выходить в эфир, а для того чтобы ввести противника в заблуждение, оставшиеся у берегов Японии корабли должны были усиленно вести радиопереговоры от имени ушедших кораблей. Когда командир флагманского авианосца «Акаги» спросил адмирала Нагумо, что делать, если встретится советское торговое судно, тот ответил коротко: «Потопите его».

25 ноября адмирал собрал на борту «Акаги» пилотов эскадры и объявил им, что корабли идут к Перл-Харбору. Многие из летчиков впервые в жизни слышали это слово, но сообщение адмирала встретили радостными криками.

26 ноября на рассвете эскадра начала вытягиваться в открытое море. Солнце, редкое здесь в это время года, разогнало туман. Японские пилоты сочиняли письма домой и изучали фотографии бухты с темневшими на серой воде силуэтами линкоров американского флота.

28 ноября американская разведка перехватила и расшифровала телеграмму, посланную министерством иностранных дел Японии всем консульским службам империи. Телеграмма показалась перехватчикам настолько серьезной, что в тот же день ее перевод лежал на столе у президента. Там говорилось: «В случае чрезвычайных обстоятельств (опасность разрыва дипломатических отношений)... к ежедневным прогнозам погоды на всех коротковолновых станциях будут добавлены следующие предупреждения:

1. В случае опасности для американо-японских отношений «хигаси-но кадзэ аме» (восточный ветер-дождь).

2. Японо-советские отношения: «кита-но кадзэ кумори» (северный ветер-облачно).

3. Японо-британские отношения: «ниси-но кадзэ харэ» (западный ветер-ясная погода).

Этот сигнал будет повторен в середине и в конце каждой сводки погоды, и каждая фраза будет повторена дважды. Услышав его, немедленно уничтожьте все шифры и т. д. Настоящие сведения сохранять в строгой тайне».

Это сообщение вызвало переполох в Вашингтоне. Было отдано приказание круглосуточно записывать передачи всех японских государственных станций. Впоследствии, выступая на заседании конгресса, американский контрразведчик капитан 1-го ранга Сэффорд сообщил, что ему известно такое сообщение от 3 и 4 декабря. Однако другие радиоперехватчики отрицали, что сообщение было послано.

Только после войны в документах министерства иностранных дел Японии удалось найти ответ на эту загадку. Оказывается, отправка сигнала по радио была задержана по требованию флота, который добивался полной секретности, не доверяя дипломатическим шифрам. И потому сигнал был послан только после нападения на Перл-Харбор. Он прозвучал как «западный ветер — ясная погода», т. е. касался только Юго-Восточной Азии; его услышали многие, но 7 декабря он уже никого не интересовал.

30 ноября, получив наконец от премьер-министра сведения о дне начала войны, министр иностранных дел Того направил послание в Берлин. Оно было перехвачено и расшифровано американцами. В послании содержалось откровенное признание того, что война близка. В то же время Того не забывал о том, какими глазами его будут читать потомки. Потому звучало оно так, словно Япония уже подверглась нападению союзников: «Из-за срыва переговоров с США наша империя стоит перед роковой ситуацией и должна действовать с уверенностью в своей правоте. Прошу Ваше превосходительство ввиду этого немедленно встретиться с канцлером Гитлером и министром иностранных дел Риббентропом, конфиденциально сообщить им о событиях и заявить, что в последние дни Англия и Соединенные Штаты заняли провокационную позицию... Сообщите им под полным секретом, что существует чрезвычайная опасность неожиданного начала войны между англосаксонскими нациями и Японией из-за какого-либо вооруженного инцидента, причем война может начаться ранее, чем кто-либо подозревает».

Как видим, даже перед своими союзниками по агрессии японское правительство предпочитало лицемерить. Можно справедливо упрекать США за то, что они потворствовали японской экспансии, оттягивая момент решительной конфронтации с Японией, что они до последнего дня тешили себя мыслью, будто их минет чаша войны, но нет никаких оснований полагать, что Соединенные Штаты (так же, впрочем, как Англия или Советский Союз) намеревались напасть на Японию. Тем не менее и в наши дни в сочинениях современных японских и даже некоторых американских авторов можно встретить версию, которая в свое время прозвучала в выступлении Тодзио на процессе военных преступников в Токио: война Японии с США была чисто оборонительной. В частности, в недавно изданной в Англии «Истории XX столетия», собранной из статей историков разных стран, эта версия следующим образом сформулирована Масами Табата: «Основным фактором, заставившим Японию начать враждебные действия против Америки, Голландии и Великобритании, была так называемая нота Хэлла... теперь ни для кого не секрет, что война была решена нотой Хэлла».

Разумеется, нота Хэлла не содержала угрозы существованию Японии. Она не была ультиматумом, а правительство США и после продолжало вести переговоры с Японией. Но как бы ни расценивать ее саму по себе, нельзя забывать, что за несколько часов до ее вручения японские авианосцы уже взяли курс на Гавайи. Впрочем, в ноябрьские дни 1941 г. никто в японской верхушке всерьез не думал об оправданиях перед потомством. Иное дело — после войны, когда даже император заявил главному обвинителю США на процессе военных преступников в Токио, будто не подозревал о том, что будет совершено нападение на Перл-Харбор. В действительности же императору сообщили о дне начала войны, и лишь после этого эскадре, шедшей к Гавайям, была послана телеграмма «Взбирайтесь на гору Ниитака», подтверждавшая предыдущий приказ.


Глава III. Первое утро войны

Судя по японским источникам, император принял решение о начале военных действий против США, Великобритании и Голландии 1 декабря 1941 г. в 4 часа дня.

Несмотря на то что это действие было скорее ритуальной игрой, нежели актом, что-то решавшим, тем не менее слова «война» или «объявление войны» в указе не фигурировали.

Присутствовали при историческом подписании начальник Генерального штаба Сугияма и начальник Морского Генерального штаба Нагано. Они тут же передали соответствующие указания нижестоящим армейским и морским штабам без упоминания дня начала войны, хотя предполагали, что это случится 8 декабря.

Важно отметить то, что обычно выпадает из работ, посвященных войне на Тихом океане: в указе императора говорилось, что в случае, если «японские соединения и части подвергнутся нападению до дня X, они должны немедленно открыть военные действия». Приказ начальников штабов соответственно требовал уничтожать самолеты противника в случае попытки совершать разведывательные полеты над важными пунктами сосредоточения японских сухопутных войск и базами кораблей японского флота.

А так как концентрация японских войск в исходных местах наступления началась задолго до императорского эдикта, то этот пункт приказа означал фактическое начало войны, если считать таковой сознательное уничтожение вражеской боевой силы и техники.

2 декабря начальники Генеральных штабов окончательно согласовали начало боевых действий — 8 декабря. При выборе этого учли то, что наиболее благоприятным моментом для нападения с воздуха во взаимодействии с кораблями будет двадцатая ночь с момента последнего полнолуния. К тому же 8 декабря выпадало на воскресенье, а в выходной день бдительность обязательно снижается и часть ключевых фигур в командовании противника покидают свои части или корабли.

Здесь уместно вспомнить о том, что комкор Жуков начал свое наступление на реке Халхин-Гол именно в воскресенье, когда многие японские офицеры и генералы отъехали на выходной день в городок в ста километрах от места боев.

Командование японской армии и флота всю последнюю неделю находилось в крайне нервном состоянии, что можно проследить по японским источникам. В Токио полагали, что если Англия и США догадаются о решении начать войну, все погибло — перенести начало удара там уже не могли. Нетрудно предположить, что любая неожиданность воспринималась в Ставке как провал.

Неожиданно из Штаба экспедиционных войск в Китае пришла телеграмма о том, что разбился транспортный самолет, на борту которого находился майор Сугисака, который вез приказ о начале войны командующему 23-й армией. Самолет упал на контролируемой китайцами местности в районе Кантона.

В Генеральном штабе началась паника. Главное, что желали там узнать: сгорел ли самолет и сгорел ли вместе с ним документ? Туда было послано несколько разведывательных самолетов и готовили группу парашютистов — но катастрофа произошла в горах и далеко от линии фронта. Спуститься к обломкам самолета не удавалось. Тем более что его окружила толпа китайских солдат.

Если документ попадет в Чунцин, в ставку Чан Кайши — все пропало!

Пока томились ожиданием, попал ли приказ в руки китайцев, из Таиланда морской атташе сообщил, что в местной прессе опубликована телеграмма о вторжении японских войск в Таиланд 4 декабря.

Из Нидерландской Индии телеграфировали, что там введено чрезвычайное положение. Почему?

Из Сиамского залива шли сообщения о разведывательных судах неизвестной принадлежности.

Корабли эскадры Нагумо начали подзаправку в открытом море. Погода улучшилась, волнение спало. Японские газеты вышли под большими заголовками: «Япония возобновляет попытки достичь соглашения с США».

Как уже отмечалось, значительная доля ответственности за то, что нападение японцев на Перл-Харбор застало американский флот врасплох, лежит на тех, кто отвечал за оборону страны. В том, что Перл-Харбор не встретил японские самолеты в полной готовности, виноваты и руководители США, которые продолжали убеждать себя и флот в том, что Япония не решится напасть на Перл-Харбор, и командование базы, которое разделяло эту удобную точку зрения. Даже сообщение американской разведки о том, что она «потеряла» шесть японских авианосцев, никого не встревожило. Наконец, 2 декабря японский консул в Гонолулу получил телеграмму из Токио, в которой требовались такие подробности о пребывании в порту кораблей и средствах его обороны, что любому стало бы ясно — нападение будет произведено именно на Перл-Харбор. Телеграмма была отправлена на дешифровку в Вашингтон и отложена ждать очереди — ведь речь в ней шла о Гавайях, а Гавайям, как считали в американской столице, ничего не угрожало.

6 декабря, когда японский флот с потушенными огнями, храня радиомолчание, приближался к Гавайским островам, в Вашингтоне было получено сообщение из Лондона. В нем говорилось, что 35 японских транспортов, 8 крейсеров и 20 эсминцев сопровождения направляются к Малаккскому полуострову. Это могло означать лишь одно: японцы решили нанести удар по Сингапуру. И когда на ежедневном совещании морской министр Ф. Нокс задал вопрос: «Не собираются ли японцы ударить по нам?", контр-адмирал К. Тэрнер от имени командования флота ответил: «Нет, господин секретарь. Они ударят по англичанам. Они еще не готовы напасть на нас». Ни один человек не возразил адмиралу.

В субботу вечером в официальных учреждениях Вашингтона наступило предвоскресное затишье. Зато в японском посольстве кипела жизнь. Там переводили на английский полученный из Токио меморандум, который следовало вручить госсекретарю в 13 час. следующего дня. Посольские работники не подозревали, что на этот час назначено нападение на Перл-Харбор.

В отличие от Гонолулу, в Сингапуре была объявлена тревога. Сведения о том, что громадный караван транспортов движется к берегам Малайи, распространились по крепости и городу. Настороженно глядели орудия могучих «Рипалза» и «Принца Уэльского», изготовились пушки береговой обороны. В Токио тоже царила тревога. Генералы стояли перед картами, на которых были нанесены точки — корабли и эскадры. Поступили сведения, что караван, идущий к Малайе, замечен английским самолетом-разведчиком. Самолет сбит. Успел ли он сообщить об увиденном? Но главное — эскадра, идущая к Перл-Харбору. Что означает молчание американцев? Может быть, флот уже замечен и движется к ловушке?

Утром 7 декабря Рузвельт решил направить императору Японии личное послание. Оно было выдержано в миролюбивых тонах, и, единственное условие, которое ставилось Японии, был вывод войск из Индокитая. О Китае в послании не было ни слова. В 7 час. 40 мин. государственный департамент объявил журналистам, что личное послание президента США императору составлено и отправлено. Оно достигло Токио в полдень, но осталось на телеграфе. Дело в том, что главный военный цензор по поручению армейского начальства приказал директору телеграфа задерживать все иностранные телеграммы на 10 часов. Кому-то (в первую очередь, очевидно, премьеру Тодзио) было невыгодно, чтобы в последний момент американцы предложили мир.

В 11 час. утра перед Белым домом остановилась небольшая машина. Капитан-лейтенант Крамер вбежал в приемную и, вручив дежурному офицеру пакет, сказал, что в нем находится перехваченный и расшифрованный документ чрезвычайной важности — меморандум из Токио, который должен быть вручен госсекретарю сегодня. Выйдя из приемной, Крамер задумался, что бы мог означать срок передачи меморандума, указанный в приписке. Раньше Крамер служил два года на Гавайях, и ему пришло в голову, что час дня в Вашингтоне означает половину восьмого утра в Гонолулу — время завтрака на кораблях. Крамер ворвался в кабинет адмирала Старка, когда тот дочитывал меморандум, и с порога сообщил командующему флотом, что через полтора часа на Перл-Харбор может быть совершено нападение и еще не поздно позвонить адмиралу Киммелю. Рука Старка потянулась к телефонной трубке, но замерла. «Нет, — сказал Старк, — не следует тревожить его. Нападение на Перл-Харбор совершенно невероятно"[3]. Вместо этого адмирал решил рассказать об опасениях Крамера президенту, но телефон у того был занят, и Старк занялся другими делами. Правда, начальник Генерального штаба армии генерал Маршалл, узнав о японском меморандуме, все-таки послал предупреждение командующим войсками на Филиппинах, в зоне Панамского канала, Сан-Франциско и на Гавайи. Три первых адресата телеграмму получили. Но на Гавайи телеграмма пошла без грифа «срочно», и командующий гарнизоном получил ее только через несколько часов после японского нападения.

К часу дня Хэлл вызвал к себе военного и морского министров. Они ждали, когда явятся японские послы, но прежде чем это случилось, радиостанция Гонолулу передала сообщение о начале японского нападения на Перл-Харбор. Поэтому, когда вошли японские дипломаты, Хэлл уже знал, каким образом началась война и что означал срок передачи меморандума. Государственный секретарь внимательно прочитал его, стараясь не показать, что он уже знаком с этим документом. Затем он поднял голову и, глядя послам в глаза, сказал: «Я должен заявить, что за все 50 лет моей государственной службы я никогда не видел документа, наполненного гнусной ложью и извращениями в таких размерах. До сего дня я никогда не думал, чтобы хоть одно правительство на нашей планете было способно на это». Не ожидая ответа, Хэлл указал японцам на дверь. Те, поклонившись, вышли. Они были единственными в здании госдепартамента, кто еще не знал, что война началась более часа назад. Вернее, еще раньше: японский конвой, который подошел к тому месту Малаккского полуострова, где Таиланд граничит с Малайей, в полночь по токийскому времени бросил якоря неподалеку от берега. Основная группа кораблей остановилась у Сингоры, три транспорта стали в виду Паттани, еще три приблизились к Кота-Бару. Было тепло, маслянистые волны покачивали корабли, солдаты вполголоса переговаривались на палубе, осторожно разминаясь после тяжелого пути. Луну заволокло облаками. В 1 час 15 мин. артиллерия конвоя открыла огонь по берегу. В Перл-Харборе было без четверти шесть. Таким образом, война на самом деле началась за два часа до нападения на Перл-Харбор.

Грохот пушек от берегов Малакки не докатился до центра Тихого океана. В эти минуты самолеты начали отрываться от палуб авианосцев. Качка была больше допустимой, но самолеты один за другим взмывали с мокрых палуб и исчезали в низких облаках. Вскоре 183 самолета первой волны ушли к Перл-Харбору. Через час стартовала вторая волна — 170 самолетов. И сразу, как только стих гул моторов, на авианосцах наступила гнетущая тишина.

Первые японские бомбардировщики приблизились к Перл-Харбору в 7 час. 48 мин. Пустоту неба нарушали лишь те небольшие частные самолеты, владельцы которых, пользуясь отличной погодой, поднялись в воздух. Командир эскадрильи передал адмиралу Нагумо радиосигнал «Тора-тора-тора». Услышав это кодовое слово, означавшее «тигр», на авианосцах поняли, что война началась, и началась удачно. Часть самолетов рванулась к американским аэродромам, на которых крыло к крылу стояли сотни машин, остальные по пологой дуге снижались к линкорам.

В этот момент на кораблях заканчивался завтрак, готовились к подъему флага, духовые оркестры вот-вот должны были грянуть гимн. Выпустив торпеды, самолеты взмыли вверх. Вдруг раздался глухой взрыв, и линкор «Оклахома» содрогнулся. Тут же в борт линкора врезались еще две торпеды, и «Оклахома» начала крениться на борт. Оркестр разбегался, бросая инструменты, ничего не понявшие матросы выскакивали на палубу, но за те восемь минут, что были отмерены «Оклахоме» с момента первого взрыва до той секунды, когда линкор перевернулся и уткнулся мачтами в дно, мало кто успел спастись. Когда линкор через несколько месяцев подняли со дна, в нем было найдено более 400 трупов.

Громадные клубы дыма поднялись над «Вест-Вирджинией», в которую попало несколько торпед. Линкор медленно опустился на дно; в месте его стоянки было неглубоко, мачты и верхние надстройки корабля остались над водой. Линкор «Калифорния» также затонул после ряда прямых попаданий. Худшая судьба ждала «Аризону». Через несколько минут после начала нападения один из снарядов с пикирующего бомбардировщика достиг ее порохового погреба — столб дыма, огня и обломков поднялся на 300 м ввысь. Практически все, кто был на борту, более 1 тыс. человек, мгновенно погибли.

Когда последний японский самолет покинул небо Перл-Харбора, из восьми американских линкоров, стоявших в бухте, пять были потоплены и три повреждены. (Все они, за исключением «Аризоны» и «Оклахомы», впоследствии вернулись в строй.) Повреждены были также три легких крейсера, три эсминца и четыре вспомогательных судна. На аэродромах было уничтожено и повреждено более 300 самолетов.

Погибло около 2,5 тыс. человек, в основном моряков; более 1 тыс. было ранено и обожжено — многие, когда старались отплыть от тонущих кораблей по воде, затянутой слоем пылающего мазута. Японцы потеряли 60 человек, 29 самолетов и пять малых подводных лодок, также участвовавших в нападении.

В 10 час. утра возвращавшиеся японские самолеты начали опускаться на палубы авианосцев. Пилоты упрашивали командующего повторить налет, чтобы довершить разгром, тем более что авиация противника не сможет оказать сопротивления — ее больше не существует. Ожидая приказа, механики и оружейники спешно готовили самолеты к новому вылету. Помимо кораблей в Перл-Харборе оставались важные цели, в первую очередь доки и склады топлива — если их удастся уничтожить, то база выйдет из строя надолго. Однако Нагумо объявил офицерам, что больше атак на Перл-Харбор не будет. Эскадра авианосцев слишком ценна для Японии, чтобы рисковать ею, оставаясь в такой близости от Гавайских островов. Ведь неизвестно, где находятся американские авианосцы.

В огромной литературе, посвященной нападению на Перл-Харбор, существует множество мнений по поводу того, прав или нет был японский адмирал, решив вернуться домой. Нет общей точки зрения и по вопросу о том, насколько целесообразным было само нападение. «С точки зрения высокой политики, — пишет американский историк Э. Йоне, — нападение на Перл-Харбор было страшной ошибкой. Трудно представить себе любой иной акт, который смог бы сплотить американский народ против Японии... Японцы предвидели американскую реакцию, но полагали, что стратегические результаты нападения стоят этого. Однако с точки зрения стратегии ошибка Перл-Харбора заключалась в том, что это нападение было бессмысленным. Тихоокеанский флот США не смог бы даже при желании помешать высадке японцев на юге. Американские планы войны были в сущности своей оборонительными... Даже с точки зрения тактики атака на Перл-Харбор была ошибочной, потому что линейные корабли не были настолько эффективны, как авианосцы. Куда эффективнее было уничтожить нефтяные склады и портовые сооружения».

Однако в 1941 г. удар по Перл-Харбору никем не рассматривался как японская ошибка. Психологический эффект был действительно велик, и в первую очередь в самой Японии. В стране возобладали настроения шовинизма, уверенности в непобедимости японского оружия. Удар по американскому флоту и авиации также был значителен, и независимо от рассуждений, сделанных много лет спустя, остается фактом, что ни авиация на Гавайях, ни флот не смогли прийти на помощь Филиппинам и другим странам Юго-Восточной Азии, и это облегчило задачу «первой фазы» японской агрессии. По крайней мере на год японский флот стал хозяином морских путей в Тихом океане и этим преимуществом воспользовался.

После того как вести об удаче в Перл-Харборе и начале высадки в Малайе достигли Токио, следовало сделать формальный шаг — объявить войну. В полдень император приложил свою печать к рескрипту об объявлении войны, а премьер Тодзио выступил по радио, заявив, что причиной войны стало желание Запада покорить мир. Тодзио предсказывал, что война будет долгой и трудной и ставка в ней — жизни сотен миллионов азиатов, за свободу которых сражается Япония. По окончании речи Тодзио, которую жители Токио и других городов слушали, выйдя на улицы, прозвучали слова военной песни:

В море трупы, трупы в воде,

В горах трупы, трупы в полях.

Я умру за императора,

Я никогда не обернусь назад.

Известие о вступлении Японии в войну против США не вызвало в гитлеровской Германии радости. В день Перл-Харбора Гитлер находился на Восточном фронте. Начало советского контрнаступления под Москвой вызвало в немецком командовании состояние, близкое к панике. Наиболее дальновидные гитлеровские генералы понимали, что за этим ударом последуют более ощутимые.

Первой реакцией Гитлера на японскую акцию у Перл-Харбора было раздражение. До последней минуты фашистская ставка рассчитывала, что Япония вторгнется в Сибирь и не даст таким образом советскому командованию перебрасывать подкрепления на Запад. Теперь же стало ясно, что масштабы военных действий на Тихом океане не позволят Японии воевать на севере.

Риббентроп доложил Гитлеру, что Япония через своего посла Осиму настаивает на объявлении Германией в соответствии с Тройственным пактом войны Соединенным Штатам. Гитлер предпочел сохранить союз с Японией и приказал Риббентропу довести до сведения Осимы, что отдан приказ о нападении на все американские суда и вопрос формального объявления войны — дело ближайших дней или часов, тем более что он понимал: в ближайшем будущем США и без японского фактора вступят в войну. 11 декабря Гитлер выступил на заседании рейхстага. «Мы всегда ударяем первыми! — кричал он. — Сумасшедший Рузвельт разжигает войну, а затем фальсифицирует ее действительные причины». Затем Гитлер принял японского посла, и тот изложил стратегические планы японского командования, в которых предусматривалась оккупация Юго-Восточной Азии с последующим завоеванием Индии. От имени своего правительства Осима предложил Германии синхронизировать действия в этом районе. Гитлер дал обещание двинуться через Кавказ к Ирану и Ираку: он стремился к нефти. Успехи японских войск в Азии были так внушительны, а потери в сырье, территориях, людях, которые несли англичане и американцы, столь велики, что вскоре германское военное руководство сочло их достаточно веской компенсацией за отказ Японии напасть на основного противника Германии — Советский Союз.

* * *

Филиппины лежали на пути японской агрессии. Они обладали немалыми собственными богатствами, но главное, были ключом к Индонезии и материковым странам Юго-Восточной Азии. Логика строительства империи требовала обеспечения тыла при наступлении в сторону Индии и Австралии, и, до тех пор пока Филиппины оставались в руках США, коммуникации японской армии находились под угрозой.

Нельзя сказать, что возможность нападения на Филиппины полностью игнорировалась военным командованием США. Меры по укреплению обороны архипелага проводились, туда были направлены «летающие крепости» дальневосточной авиации, строились береговые укрепления, увеличивалась армия, в том числе филиппинские части. Но все эти меры принимались с такой недооценкой японской армии, будто ее возможности остались на уровне начала века.

По своему политическому развитию Филиппины значительно отличались от других стран Юго-Восточной Азии. К концу XIX в., когда такие страны материковой Юго-Восточной Азии, как Бирма и Вьетнам, стали частью британской и французской колониальных империй, на Филиппинах уже существовало сильное национально-освободительное движение и колониальная эпоха готова была завершиться. Однако борьбе филиппинцев за независимость не дано было в тот период увенчаться успехом, и на смену испанским колонизаторам пришли американские, которые под предлогом помощи филиппинцам высадили на архипелаге свои войска. Независимая Филиппинская республика просуществовала недолго, однако память о ней не исчезла, и колониальной администрации США приходилось всерьез считаться с национальными силами.

Включение Филиппин в американскую экономическую систему привело к более быстрому, чем прежде, развитию страны, укреплению местной буржуазии, росту рабочего класса и проникновению на Филиппины новых идей. Политическая активность на Филиппинах была также куда более разнообразной и свободной, чем при испанцах. В то же время энергичный и могущественный американский капитализм подавлял местную экономическую активность, и оппозиция американскому господству исходила в значительной степени от филиппинской буржуазии, вынужденной отступать перед американским и китайским капиталом. Бурлящая деревня, всегда готовая к восстаниям, охватываемая порой мессианскими волнениями, была источником массовой поддержки национальных сил. Рост национального движения заставил американский конгресс принять в 1932 г. Закон о независимости Филиппин, предусматривавший предоставление независимости после десятилетнего переходного периода. В рамках этого закона Филиппины в 1935 г. получили автономию, и тогда же была принята конституция, действовавшая до 1973 г., что говорит о ее достаточно прогрессивном для своего времени характере. Выборы в парламент, прошедшие в сентябре 1935 г., дали победу Партии националистов во главе с Кесоном. Пылкий оратор и «сильная фигура», Кесон был известен всей стране как неутомимый пропагандист независимости. Он умело использовал как свою популярность, так и то, что его политические воззрения устраивали местную буржуазию и американцев. Кесон стал президентом страны, пост вице-президента занял Ос-менья.

Объявляя автономию Филиппин, американцы поступились рядом своих колониальных прав. Многие крупные административные должности были переданы филиппинцам, была создана национальная филиппинская армия. Впрочем, суверенитет США над архипелагом в течение переходного периода сохранялся, американские войска оставались на Филиппинах, и всеми вопросами обороны страны ведал американский генерал Макартур, получивший после увольнения из армии США чин фельдмаршала филиппинской армии.

Автономия была в первую очередь выгодна крупнейшим торговцам и торговым посредникам, связанным с политической элитой тесными родственными и деловыми узами. После прихода к власти Кесона крупные торговцы и помещики еще более разбогатели, а мелкие торговцы и промышленники все чаще разорялись. Они не выдерживали конкуренции дешевых американских беспошлинных товаров, их старались вытеснить китайские торговцы, большинство которых заняли нишу между филиппинской элитой и мелкой национальной буржуазией. В итоге мелкая буржуазия была разочарована плодами автономии. Не ощущали радости от автономии и крестьяне, особенно беднейшие, и сельскохозяйственные рабочие, среди которых было около миллиона безработных.

Искренний поборник независимости своей страны, Кесон в то же время видел себя в будущем главой государства с диктаторскими полномочиями, не ограниченными рамками введенной в период автономии политической системы западного типа. И хотя до независимости еще следовало сделать значительный шаг, власть, предоставленная филиппинской элите в 30-х годах во внутренней жизни страны, была настолько реальной, что авторитарные устремления Кесона получили черты официальной идеологии. Перед самой войной Кесон вознамерился даже ввести в стране однопартийную систему. Была создана Кесоновская ассоциация, целью которой было «распространять, поддерживать и пропагандировать уважение, любовь и восхищение президентом».

Через пять часов после налета на Перл-Харбор командующий дальневосточной авиацией США генерал-майор Льюис Бреретон обратился к генералу Макартуру с просьбой отдать приказ об ударе по японским аэродромам на Тайване. «Летающие крепости» были готовы к вылету, у Бреретона были все основания полагать, что нападением на Перл-Харбор японцы не ограничатся и скоро наступит очередь Филиппин. С аэродромов Тайваня и мог быть нанесен бомбовый удар по филиппинским укреплениям и аэродромам. Макартур отказал в разрешении на вылет, он все еще надеялся, что Перл-Харбор был ошибкой.

Предчувствия Бреретона были оправданными. Именно в эти часы пилоты японских бомбардировщиков стояли у своих машин, с нетерпением ожидая, когда рассеется туман, — сотни самолетов, готовых к взлету, были бы идеальной мишенью для американских летчиков. Через два часа, в половине десятого по местному времени, Бреретон вновь обратился с той же просьбой к Макартуру. Американские бомбардировщики уже давно бесцельно кружили над Манилой, сжигая горючее, — Бреретон поднял всю авиацию в воздух, для того чтобы не повторилась трагедия Перл-Харбора. Наконец долгожданный приказ был получен, но, чтобы выполнить его, следовало дозаправить машины.

Пока продолжались переговоры, туман над Тайванем рассеялся, японская авиация поднялась в воздух и взяла курс на Манилу. Двести бомбардировщиков с сильным эскортом истребителей подлетали к Лусону. Самолеты были обнаружены еще в океане, и было послано предупреждение. Однако на авиабазе Кларк-Филд, где стояли все американские «летающие крепости», его не получили.

В 12 час. 30 мин., через 10 часов после Перл-Харбора, японские самолеты спокойно, как на учении, волнами пошли на Кларк-Филд. То, чего не сделали бомбардировщики, довершили японские истребители. Они на бреющем полете безнаказанно ходили кругами над аэродромом, поливая его пулеметным огнем. Когда истребители наконец исчезли в облаках, оказалось, что у Дальневосточного воздушного флота осталось лишь три «летающих крепости». Все японские бомбардировщики и почти все истребители вернулись на базы. Генерал Макартур проиграл свое первое сражение только потому, что не решился его начать.

Психологический урон, нанесенный Перл-Харбором, пытались компенсировать публикацией статей типа тех, что ежедневно направлял с Филиппин некий Кларк Ли, корреспондент агентства Ассошиэйтед Пресс в Маниле. В них утверждалось, в частности, что «японская армия — масса плохо одетых, необученных мальчишек от 15 до 18 лет, вооруженных лишь стрелковым оружием такого малого калибра, что практически убить американца из своей винтовки японец не сможет... Мы потерпели урон от ее авиации — погодите, пока вступит в действие наша». Американское командование понимало лживость подобных сообщений, заполнивших американскую прессу, но ничего не делало, чтобы остановить этот поток дезинформации, и даже само способствовало ее распространению. Так, именно им была придумана «грандиозная победа» 12 декабря в бухте Лингаен на севере Лусона, когда американцам, как сообщалось в коммюнике штаба Макартура, удалось сорвать высадку десанта и уничтожить после отчаянных боев 154 японских судна. В момент, когда коммюнике уже отправляли в печать, к начальнику пресс-отдела армии подошел только что вернувшийся из бухты Лингаен американский журналист, который сказал, что никакого вторжения японцев вообще не было, а к берегу подходил лишь один японский катер, по которому открыли стрельбу все береговые батареи, после чего, зафиксировав их расположение, катер благополучно ушел в море. Начальник пресс-отдела выслушал журналиста и сказал коротко: «Битва была. Вот отчет о ней», — и показал готовое коммюнике.

Рейд катера дал возможность японскому штабу высадки убедиться, что бухта Лингаен отлично охраняется. Потому решено было высадить десант в 30 милях к северу от бухты, где береговых укреплений не существовало. Тем не менее «победа» в бухте Лингаен почти во всех трудах по истории Второй мировой войны и истории Филиппин считается датой реальной высадки японских войск на Филиппинах. На самом деле высадка произошла лишь в ночь на 22 декабря, когда 85 транспортов в сопровождении сильного эскорта без помех доставили десант к северу Лусона. Несмотря на то что сообщение о движении конвоя было отправлено патрульной подводной лодкой Макартуру, тот был настолько убежден, что высадка состоится на охраняемом южном берегу бухты Лингаен, где японцы уже были «разгромлены», что никаких мер принимать не стал. В результате к утру авангард армии генерала Хоммы, включая горную артиллерию, беспрепятственно высадился на неохраняемом берегу. К середине дня на суше уже находилась вся пехота и половина танков армии, а к вечеру на филиппинской земле насчитывалось 43 110 японских солдат и офицеров. Если не считать утонувших при высадке и раненных в бою с филиппинским батальоном, прибывшим к берегу в середине дня и поспешно отступившим при виде японской армады, одна из самых крупных десантных операций первого периода Второй мировой войны прошла без потерь.

Макартур в Маниле в тревоге ждал вестей с севера. С явным опозданием он обратился в Вашингтон с просьбой прислать к Филиппинам авианосцы, так как своей авиации на островах почти не осталось. Главную дорогу к Маниле почему-то защищали необученные филиппинские части, которые при первом же столкновении с танками генерала Хоммы бежали, оставив артиллерию, а командующий американскими силами на Северном Лусоне заявил Макартуру, что со своими слабыми частями удержать Манилу он не сможет. После этого Макартур, хотя его основные силы еще не были введены в бой, поспешил объявить своему штабу, что принимает резервный план, который предусматривал в случае поражения концентрацию американских и филиппинских войск на длинном гористом полуострове Батаан к западу от Манилы с перенесением штаба на укрепленный остров Коррехидор, пронизанный туннелями и способный продержаться несколько недель даже без помощи извне. Приказ об отступлении был отдан немедленно, и начался отвод войск из района Манилы и с юга острова. Положение осложнилось тем, что почти одновременно с высадкой армии Хоммы на юге Лусона также беспрепятственно высадились 10 тыс. японских солдат 16-й пехотной дивизии, которые, тесня редкие филиппинские заслоны, устремились к Маниле с юга.

Страх скорого разгрома охватил Манилу. Город был полон диких слухов, всех местных японцев согнали в концлагерь. В городе начались грабежи. В этот момент тяжело больной туберкулезом президент Филиппин Мануэль Кесон вызвал к себе известных политиков Хорхе Варгаса и Хосе Лауреля и предложил им остаться в столице и сотрудничать с японцами, в то время как сам Кесон и вице-президент Осменья переедут на Коррехидор вместе с Макартуром. Лаурель пытался возражать, он не хотел нести на себе клеймо коллаборациониста. «Кто-то должен защищать наш народ, когда сюда придут японцы», — ответил Кесон. Сегодня невозможно решить, были ли сказаны эти слова. Может быть, пересказывая этот разговор американскому историку Толанду после войны, Осменья хотел оправдать Лауреля. Ведь опасения Лауреля были оправданны — до сих пор существует мнение, что он добровольно сотрудничал с японскими оккупантами, рассчитывая «использовать победу Японии в интересах освобождения от гнета американского империализма».

Неожиданное решение Макартура отвести войска на Батаан, обрекая их на неминуемое поражение, если не поступит крупных подкреплений из США (а в ближайшие месяцы на это рассчитывать не приходилось), обнаружило, что резервный план существовал лишь на бумаге. «Сам полуостров производил впечатление бедлама. Тысячи перепуганных гражданских беженцев, спасавшихся от армии Хоммы, бросились к Батаану пешком, на повозках, в машинах; остатки разбитых частей не знали, куда деваться, потому что не было указателей и никто не руководил этим исходом. Траншеи и укрепления существовали только на бумаге. Деревенские жители должны были быть эвакуированы, но кто-то явно забыл отдать соответствующий приказ, и они стояли у своих хижин и в изумлении глядели на лавину грузовиков, легковых машин и орудий, которые громыхали мимо, покрывая бамбуковые дома густым слоем пыли».

Требовалось по крайней мере две недели для того, чтобы распутать узел Батаана и организовать его оборону. Однако этих двух недель не было.

В первый день 1942 г. войска генерала Хоммы, ломая слабое сопротивление деморализованных американских и филиппинских заслонов, подходили с двух сторон к столице Филиппин. За несколько миль до нее Хомма приказал войскам остановиться и привести в порядок обмундирование и снаряжение — он хотел, чтобы армия вступила в город при полном параде. 2 января, на одиннадцатый день после высадки, передовые японские части вошли в Манилу. Американский флаг перед резиденцией верховного комиссара был спущен, вместо него заплескался на мачте флаг с красным солнцем.

Как сам генерал Хомма, так и его непосредственное начальство, не говоря уже о токийских стратегах, были глубоко убеждены (тут разведка допустила ошибку), что отступление на Батаан — это паническое бегство и с падением Манилы сопротивление на Филиппинах завершится. Поэтому маршал Тераути распорядился взять у Хоммы его лучшую 48-ю дивизию и передать ее десанту, который готовился к высадке на Яву. Успех на Филиппинах настолько превзошел все ожидания, что можно было на месяц сдвинуть вперед сроки вторжения в Индонезию.

Для штурма Батаана была выделена одна 65-я бригада второго эшелона, набранная из солдат, пригодных лишь для гарнизонной службы. Этой бригаде противостояли 15 тыс. американских и 65 тыс. филиппинских солдат. К тому же Батаан зарос джунглями, его пересекают крутые горы, и использовать на нем танки почти невозможно. Тем не менее на просьбу командира бригады генерал-майора Нары отсрочить наступление, чтобы подождать подкрепления, Хомма, полагавший, что важнее не дать противнику опомниться, ответил приказом немедленно начать штурм.

Принадлежа к сливкам японской аристократии, Масахару Хомма имел немалый опыт общения с европейцами, так как в Первую мировую войну был наблюдателем при союзниках на Западном фронте, затем принимал участие в китайской войне. Он являл собой тот тип японского военачальника, который полагал свое мнение и понимание судеб войны более значимым, чем точка зрения Генерального штаба, который не любил своих начальников в Токио и был нелюбим в центре. Раб собственной гордыни, он являл собой смесь жестокости и сентиментальности, но в отличие от своих коллег открыто выступал против войны с Западом, полагая, что это — гибель для Японии. В то же время даже американцы вынуждены были признать, что кампанию по захвату Филиппин он провел блестяще, нанося поражения американцам силами, явно уступающими силам противника. В том числе он отлично предугадал ошибки Макартура и воспользовался ими, Макартур не смог организовать противодействие высадке японцев и их смелым и быстрым маневрам, а предпочел после первых неудач затвориться в крепости, а потом и вовсе убежать с Филиппин. Но затянувшийся штурм Батаана был отмечен в ждущем скорых побед Токио как неудача. Затем туда же полетели доносы на Хомму, который спешил дать филиппинцам автономию под японским контролем. И уже в августе 1942 года Хомма был снят и до конца войны оставался в опале как неудачливый либерал.

Разумеется, Хомма не был либералом и знакомство с европейцами лишь усиливало его презрение к ним. Очевидно, есть справедливость в том, что он был признан Трибуналом в Токио одним из главных военных преступников и повешен. Так что он был отвергнут как своими, так и врагами. Хотя я допускаю, что если бы марш смерти на Батаане не стал широко известен именно потому, что жертвами его стали американцы — не только основные враги, но и основные победители японцев, наказание могло быть куда более мягким. Ведь другие жестокие генералы отделались тюремным заключением, а то и вообще не попали под суд.

Достоин рассмотрения и изучения феномен роста жестокости на войне в течение первой половины XX века. У меня хранится дома фотография, сделанная моей бабушкой, сестрой милосердия в Порт-Артуре, на которой пленных русских офицеров после падения крепости погружают на японский корабль. Улыбаются все присутствующие при этом печальном событии. Известно, что никаких жалоб на дурное обращение японцев с русскими в лагерях, где содержались десятки тысяч русских солдат и моряков, взятых в плен в 1904-1905 гг., не существовало. Больше того, старостам бараков для русских военнопленных — «батькам» — японцы при отправлении на родину выдавали серебряные медали. Никто не считал позорным их носить и даже существует в архиве официальная переписка, допустима ли эта японская медаль на колодку вместе с русскими медалями. Вопрос, правда, так и не был решен.

Европейские лагеря для пленных в Первую мировую войну не отличались комфортом, но там соблюдались правила гуманности и Красный Крест контролировал их по обе стороны фронта.

Если мы можем объяснить перемены в отношении к пленным в германских лагерях Второй мировой войны соображениями идеологическими — сама фашистская идеология отводила неарийцам и негерманцам места на расовой лестнице далеко внизу, а некоторые народы вообще не имели права на жизнь, то ведь в Японии никакой новой идеологии не возникало. Более того, появился новый стратегический лозунг — создание Великой Восточноазиатской сферы сопроцветания. Все азиаты — братья! Мы идем их освободить.

Лозунги оказались совершенно мертворожденными. Потому что если ими можно было бы оправдать повышенную жестокость к европейцам, то уж никак нельзя было оправдать зверств по отношению к китайцам или бирманцам. Исследователь зверств, совершенных государствами Оси лорд Рассел, автор труда «Рыцари бусидо», в котором рассматриваются некоторые из преступлений японских военных, скорее фиксирует факты, нежели находит им общее убедительное объяснение. Ведь не один генерал и не один полковник виновны в издевательствах над пленными и мирным населением — это была общераспространенная практика и пик зверств и убийств приходится на период 1938-1943 гг. До этого преступления как бы раскручиваются по спирали, а на закате войны японские командиры пробуждаются от кровавого сна и задумываются: а как отнесутся к ним их враги в случае поражения Японии?

Рассел объясняет японские массовые преступления, в частности, определенным толкованием кодекса «бусидо» — то есть японского свода правил поведения воина. Никакой пощады побежденному врагу! Плен — позор хуже смерти. Побежденных врагов следует истребить, чтобы они не отомстили, и т.д.

Почему же тогда не было массовых казней и издевательств над русскими пленными в 1905 году?

Можно допустить, что в начале века Япония (и в том числе ее военная верхушка, позднее самурайство) тщилась стать европейской державой — как бы вступить в сообщество цивилизованных народов. Каждый командир помнил о том, что путь Японии — это путь в мировое сообщество, как бы его ни понимать. И даже захватывая немецкие колонии во Второй мировой войне, Япония совершала это «в хорошей компании» — ее допустили в цивилизованную войну.

Во Второй мировой войне и речи не шло о цивилизованном содружестве. Началась война с учителями, Япония уже превзошла их (по крайней мере в собственных глазах) и потому «цивилизованные» правила поведения лишь мешали завоеванию мира.

Худшие из традиций и обычаев были возрождены пропагандой и на практике. И когда они были опробованы в Китае, посмевшем сопротивляться покорителям Вселенной, когда замечательно удалась резня в Нанкине, на которую окружающий мир смог ответить лишь неубедительными упреками, он вообще лишился уважения в глазах генералов.

Отбросив игру в «цивилизацию» (как это сделал и Гитлер, ибо фашистский мир «выше любой цивилизации"), японские военные вообще лишились ограничений в действиях и управляла ими отныне лишь целесообразность. Эта целесообразность диктовала тотальное запугивание врага, включая мирное население. И особенно приятно было запугивать тех, кто не может ответить. И если поднять в солдате душевную грязь, поощряя зверства, то результаты становятся устрашающими.

В отличие от гитлеровской германии в Японии общей стратегической доктрины устрашения не существовало. Но нормы поведения выковывались на практике, а практика была широчайшей.

Кстати, презрение и бесчеловечное отношение к пленным свойственно тем системам, которые полагают, что человек — это «винтик» (по выражению Сталина) и он должен скорее отдать жизнь, чем сдаться врагу. Ни в Германии, ни в Японии, ни в СССР не существовало и не могло существовать наград для своих военнопленных. Если Бельгия или Франция рассматривали плен как трагедию своего гражданина, который, попав в плен, продолжает быть человеком и единоплеменником, страдающим за свою страну, то для японского офицера плен был не меньшим позором, чем для красноармейца. И то, что в плен к немцам попадут многие сотни тысяч солдат и командиров, никак в том не виноватых, не спасало их от мести тех, кто был на самом деле виноват в их бедах.

К. Симонов на Халхин-Голе попал в комиссию обмена пленными. Он подробно поведал о жестоком отношении японцев к собственным пленным. Вместо того чтобы позаботиться о своих раненых и больных единоплеменниках, японцы подчеркивали презрение к ним и были демонстративно грубы. Но характерно, что когда речь заходит о советских пленных, Симонов только упоминает о том, как плохо с ними обращались в японском плену, и замолкает... словно их и быть не должно.

Во всех трудах о войне подчеркивается, что японцы не сдавались в плен и для них характерно массовое самоубийство, особенно когда дело касалось младших офицеров — носителей кодекса бусидо и склонных к самоубийству более, чем образованные офицеры.

Но данные о японском поведении на поле боя в основном исходят из американских источников. А американцы вели специфическую, островную войну. Каждый остров был полем боя и изолированным фронтом. И эти острова американцы брали с невероятными трудами и большой кровью. Их спасало лишь несравнимое преимущество в авиации и артиллерии — порой оборона японцев превращалась в месиво, прежде чем начинались высадка и штурм. Но в этих островных баталиях японский солдат был поставлен спиной к стене. Психологически он был готов к смерти, потому выхода у него не было. Недаром на подмандатных японских территориях совершали массовые самоубийства и женщины с детьми — они все были в капкане.

Но для равновесия во мнениях следует обратиться к событиям 1945 года в Маньчжурии. Там не было островного тупика. Зато каждый солдат знал, что Япония уже проиграла войну. И порой вместо того, чтобы сражаться или отступать, целые полки и дивизии предпочитали сдаться русским, несмотря на ужас, который нагнетала японская пропаганда, которая обещала попавшим в плен к русским мучительную смерть. Тем не менее советским войскам сдались более 600 000 японских военнослужащих. Несколько сот тысяч сдались китайской армии, а вот погибших и самоубийц было немного.

Сам Хомма на Токийском процессе и его защитники утверждали, что он ничего не знал о марше смерти Батаана. Это чистой воды ложь, так как командующий армией не может не знать, что плененный им противник числом более 70 тысяч человек построен в колонны и его гонят несколько дней к концлагерям.

Вернее всего, Хомма просто не придавал значения мучениям американцев, потому что они не стоили его сочувствия. Свидетельские показания говорят, что ему о событиях на марше докладывали. Еще марш не кончился, как о нем услышал и сам премьер Тодзио. Он признал на трибунале, что ему доложили о множестве погибших американцев. Больше того, именно тогда в Токио поступил официальный протест американского правительства по этому поводу. В апреле 1942 года этот вопрос обсуждался в Военном министерстве, однако, по словам Тодзио, ни к какому решению там не пришли.

Больше того, Тодзио обсуждал этот марш с начальником штаба филиппинской армии в мае 1943 года во время своего визита на Филиппины и выслушал его доклад, но на этом эпизод был закрыт. И на вопрос обвинителя в Токио, почему же ничего не было сделано, хотя бы для того, чтобы облегчить участь десятков тысяч американцев, медленно умиравших в лагерях, Тодзио спокойно ответил: «Соответственно японским обычаям, командующий экспедиционной армией имеет полную свободу действий в тех вопросах, которые не являются прерогативой Ставки в Токио».

Неудивительно, что события в Нанкине, на Батаане и при строительстве Таиландско-Бирманской железной дороги, а также в десятках других мест, о которых не столь широко известно, многократно повторялись.

Усиленная артиллерией и танками 65-я бригада начала наступление 10 января. Хомма полагал, что ей удастся прорвать оборону американцев с ходу. Однако в дело вступила американская артиллерия. Японцы наступали на позиции филиппинской дивизии по полю сахарного тростника и постепенно перед позициями филиппинцев вырос вал из японских трупов. Когда бригада откатилась назад, от нее осталось менее половины солдат. Поражение было первой неудачей японцев в этой войне, и генерал Хомма потерял лицо. Неудачный штурм его бригады в будущем припомнят.

Однако не следует забывать, что в распоряжении Хоммы в первый день штурма было меньше 10 000 солдат, тогда как его противник по самым скромным подсчетам насчитывал более 50 000 человек. К тому же применять танки в горах и джунглях было трудно, авиация и артиллерия также использовались неэффективно, не видя целей.

Командовал обороной Филиппин генерал Макартур, которому как раз исполнилось 55 лет — немало для боевого поста. Его политическая известность, принадлежность к сливкам американского общества придавали ему спеси в поведении, что было небезопасно для его подчиненных. Если искать аналогии, Макартур был сродни нашим героям Гражданской войны, которые, подобно Ворошилову и Буденному, готовы были повести в бой конные армии, но не совсем понимали, что делать с авианосцами.

Однако Макартур имел манеры «великого человека» и умел к тому же изъясняться афоризмами и отправлять исторические телеграммы. Так что для американца он остался победителем японцев, хотя его участие в войне не столь велико, как принято считать.

Обороной полуострова Батаан командовал генерал-лейтенант Джонатан Уэйнрайт по прозвищу Скинни (худышка, кожа да кости). В начале 1941 года он прибыл на Филиппины и принял командование американскими и филиппинскими войсками на островах, но в июле, в преддверии войны с Японией, его сочли недостаточно крупной фигурой и общее командование перешло к назначенному в июле Макартуру. В отличие от спесивого Макартура Уэйнрайт был популярен в армии, и когда в начале войны он получил приказ оборонять Батаан, то перенес свой штаб на полуостров и все долгие и жуткие недели батаанской эпопеи находился на переднем крае.

Все те дни Макартур находился на Коррехидоре и осуществлял командование из-под земли.

После неудачного штурма Хомма подтянул на Батаан 2-й пехотный полк и перенес свой штаб на полуостров.

Бои шли до 22 января, после чего японцам удалось зайти одним батальоном по неприступным горам во фланг филиппинской дивизии, и, опасаясь окружения, Уэйнрайт приказал отступить. Но последующие действия японцев не дали результата, и к 30 января они не только застряли окончательно, но часть 65-й бригады попала в окружение.

9 февраля Хомма решил прекратить наступление, потому что его сил для преодоления фронта недоставало. В его докладе, отправленном в Ставку и вызвавшем там негодование, в частности говорилось: «Наши усилия овладеть первой линией обороны противника привели лишь к незначительному успеху... Мы, вопреки ожиданиям, понесли значительные потери. Дальнейшее продолжение наступления бесперспективно и приведет лишь к еще большим потерям и к ухудшению общей обстановки на филиппинском направлении..."

Неудача на Батаане вызвала тревогу в Ставке. Так быть не должно. Следует как можно скорее овладеть Филиппинами, без чего дальнейшее продвижение к югу становится опасным и проблематичным.

Срочно к Филиппинам двинулись транспорты с войсками из Японии и Китая. К началу апреля силы Хоммы на Батаане были усилены 4-й дивизией, тремя отдельными пехотными полками, полком горной артиллерии, полком 240-мм гаубиц и двумя эскадрильями бомбардировщиков.

Для защитников Батаана ничего сделано не было. Штаб Макартура находился в странном состоянии, словно пассивной обороной можно чего-то добиться. Ждали подкреплений из США, которые не прибывали.

Довольно выразительную картину состояния американских войск на Батаане рисует официальный британский труд «Образы войны (Действительная история Второй мировой войны)": «На Батаане война превратилась в бесконечную изматывающую осаду в джунглях. Для молодых американских солдат, выросших в чистом, гигиеническом мире, самым страшным стала зловонная грязь. Они существовали в окопах, покрытые потом, вшами и грязью. Окопы были окружены кучами дерьма, потому что все страдали от дизентерии и были так слабы, что не могли отползти от окопа, к тому же это могло обернуться смертью от снайперской пули. Не было ни лекарств, ни нормальной горячей пищи. Все голодали, паек измерялся тысячью калорий... разумеется, низко упала мораль и дисциплина, особенно после того, как сбежал Макартур».

Английский историк не упоминает при том, что в голоде не все были равны. Филиппинцев, которые составляли большинство защитников Батаана, почти совсем перестали кормить. Нельзя забывать, что в американской армии в те годы расистские взгляды были обычны и официальны. В том числе «цветным» не только нельзя было служить в одной части с белыми, но и столовые у них были раздельные. Разумеется, такое разделение не способствовало укреплению боевого духа. Так что превосходство американцев в численности измученных солдат еще не означало военного превосходства.

Положение наступающих было также незавидным. 65-я бригада уже потеряла значительную часть своего состава; кроме того, в армии Хоммы было более 10 тыс. больных малярией и дизентерией. Фактически наступление вели всего три батальона, и Хомма более всего опасался, что американцы узнают, как слабы японские части. В его штабе полагали, что, если прибегнуть к блокаде Батаана, американцы вскоре будут вынуждены сдаться, так как продовольствия и боеприпасов у них осталось немного. Однако в Токио ждали побед, и сам Тодзио прислал Хомме телеграмму, в которой корил его за медлительность.

13 января президент Кесон направил Рузвельту послание, в котором обвинял американское правительство в том, что оно не сдержало обещания защитить Филиппины. В письме Макартура, которое было приложено к посланию, говорилось: «Неужели в Вашингтоне уже решили, что филиппинский фронт не представляет важности в свете судеб войны, и неужели мы не можем рассчитывать на помощь извне до того, как будут истощены наши возможности обороняться?" Услышав через некоторое время по радио речь Рузвельта, в которой американский президент сообщал, сколько самолетов, орудий и иной техники отправляется из США в Европу, Кесон был взбешен. «Тридцать лет я трудился для моего народа. Теперь мои филиппинцы сражаются и умирают за флаг, который не делает ничего, чтобы их защитить, — заявил он генералу Макартуру. — Я полагаю, что мое дальнейшее пребывание на Коррехидоре теряет всякий смысл. Мне лучше вернуться в Манилу и сдаться в плен». Тогда же Кесона посетил лейтенант Акино, сын спикера Национальной ассамблеи, который рассказал, что филиппинские солдаты возмущены дискриминацией и требуют, чтобы их кормили так же, как и американцев. Кесон сейчас же потребовал, чтобы Макартур направил в Вашингтон его новое послание, в котором он обращался к Рузвельту с просьбой немедленно предоставить Филиппинам независимость, с тем чтобы они объявили себя нейтральной страной и потребовали вывода как японских, так и американских войск. Макартур, который, как отмечалось, также считал, что его оставили на произвол судьбы, охотно сделал это. Рузвельт, как и следовало ожидать, отклонил просьбу Кесона.

В феврале на Батаане наступило затишье. Генерал Хомма готовил свои войска к решающим боям. Медицинское обслуживание в японской армии улучшилось, болеть стали меньше. В то же время американцы и филиппинцы жестоко страдали от недоедания и от болезней. Только за первую неделю марта на Батаане в госпитали поступило 500 больных тропической дизентерией.

Генерал Макартур предпочитал не покидать безопасный туннель в Коррехидоре, лишь раз за четыре месяца он появился в штабе Уэйнрайта на Батаане и, побыв несколько минут, испарился. Зато все свои депеши в Вашингтон он подписывал: «Из блиндажа на Батаане».

Он отлично понимал, что Филиппины не получат подкреплений. Американская стратегия исключала их из списка приоритетов. Но для защитников Батаана Макартур выступал по радио с такими текстами: «Скоро придет помощь из Соединенных Штатов. Тысячи солдат и офицеров, сотни самолетов уже отправлены к нам... необходимо держаться, пока не придет помощь..."

Никаких попыток изменить ситуацию и перехватить инициативу у японцев Макартур не предпринимал. Зато внимательно изучал разведсводки и понимал, что скоро японцы вновь перейдут в наступление. Недаром на Филиппинах высаживались все новые японские части.

Более всего Макартур боялся попасть японцам в плен. Поэтому когда, по его мнению, до начала японского наступления времени не осталось, он принял неожиданное для всех, включая Вашингтон, решение. Он забрал семью, которая была с ним на Коррехидоре, ближайших своих помощников, и глубокой ночью 10 марта на торпедном катере умчался из крепости. На острове Минданао он пересел в бомбардировщик Б-17 и оказался в Австралии, откуда сообщил всему цивилизованному человечеству: «Президент Соединенных Штатов приказал мне прорваться сквозь японские линии обороны и проследовать из Коррехидора в Австралию с целью, как я понимаю, организации американского наступления против Японии. Первейшей его задачей будет освобождение Филиппин. Я прорвался и я вернусь!"

Бегство из крепости было обставлено как редкий по силе подвиг.

Вскоре с Филиппин американской разведкой были вывезены Кесон и Осменья, позднее организовавшие в США правительство Филиппин в изгнании.

Макартур был убежден, что в числе прочих обязанностей он сохранит общее командование над филиппинским фронтом. Но в Вашингтоне были недовольны ролью Макартура в последние месяцы и были убеждены, что Филиппины пали в значительной степени из-за ошибок Макартура. Однако из соображений пропагандистских, полагая, что критика Макартура во время войны вредна, его не стали даже открыто критиковать, но командование на Филиппинах от него отобрали, как бы демонстрируя этим недовольство президента. Макартуру пришлось проглотить эту пилюлю, тем более что командование было передано генералу Уэйнрайту, который оставался на Батаане и не помышлял о бегстве.

Уэйнрайт оставался со своими солдатами до конца, разделив с ними все тяготы последних боев, попал в японский лагерь для военнопленных, и когда в конце войны американцы приближались к Филиппинам, его вывезли в Маньчжурию. Он провел в лагере три с половиной года и его освободили только советские войска в августе 1945 г., многократно битого и измученного, опирающегося на палку, больного и искалеченного, но отказавшегося сотрудничать с японцами. К тому же он был на всю жизнь травмирован убеждением, что повинен перед американским народом в падении Коррехидора, даже когда в сентябре 1945 года был назначен Главнокомандующим Вооруженными силами США на Востоке и награжден медалью Конгресса, высшей и редчайшей наградой Америки.

Уэйнрайт с Батаана продолжал бомбардировать Вашингтон просьбами и требованиями подкреплений. Он был убежден, что положение может спасти авиация или хотя бы свежая дивизия. В марте он телеграфировал, что если подкрепления не подойдут, изможденный, больной, без боеприпасов гарнизон Батаана будет вынужден сдаться.

Уэйнрайту сочувствовали, от него требовали стойкости и мужества, а Макартур из Австралии выражал недовольство позицией Уэйнрайта и телеграфировал в Вашингтон: «Возможно, с моим отъездом требования к дисциплине и стойкости были ослаблены». Именно так и никак иначе!

После отъезда Макартура генерал Уэйнрайт перенес свой штаб в Коррехидор, а командование частями на Батаане передал генералу Кингу.

В 22 часа 2 апреля мощной артиллерийской подготовкой начался решительный штурм Батаана. Множество японских самолетов на бреющем полете засыпали джунгли зажигательными бомбами и бочками с бензином. Вспыхнул сильный пожар, заставивший американцев и филиппинцев оставить позиции. Тем временем японские части начали карабкаться на незащищенную семисотметровую гору Самат, которую американцы считали неприступной, и к утру господствующая над полуостровом высота была в их руках. После нескольких часов битвы линия обороны была прорвана, американцы и филиппинцы начали отступать к югу. Попытки Уэйнрайта заставить еще державшиеся на флангах части перейти в наступление ничего не дали — их командиры отказались идти в бой, полагая, что сопротивление бесполезно. Но Уэйнрайт продолжал настаивать на контрнаступлении: он понимал, что Макартур будет впоследствии обвинять его в нерешительности и некомпетентности.

Генерал Кинг сделал все от него зависящее и даже больше. Он собрал легкораненых, штабных писарей, поваров — всех, кто мог еще держать в руках оружие, и сам повел их в контратаку.

Ему удалось несколько задержать японцев, по крайней мере настолько, что медсестер и часть раненых успели посадить в лодки и перевезти в Коррехидор.

К 7 апреля армия на полуострове уже перестала существовать — остались лишь толпы дезорганизованных, еле живых людей. Генерал Кинг собрал в штабе офицеров, которые смогли туда пробраться. Он формально сообщил, что есть приказ Макартура защищать Батаан до последнего солдата, о котором все присутствующие отлично знали, и добавил, что сопротивление приведет лишь к лишним жертвам. Он, генерал Кинг, знает, что будет отдан под суд, если вернется живым в США, потому что его сделают козлом отпущения — генерал Уэйнрайт ответственности брать не хочет. «Поэтому, — закончил свою речь Кинг, — я берусь объявить о капитуляции, но сообщать об этом Уэйнрайту не буду, чтобы не перекладывать на него ответственность». Кинг приказал взорвать склады, уничтожить орудия и пулеметы, чтобы они не попали к японцам, а затем велел поднять белые флаги. Узнав об этом, Уэйнрайт бросился к рации: «В 6 час. утра генерал Кинг, не поставив меня в известность, сдался японскому командующему. Как только я узнал об этом позорном шаге, я приказал отменить капитуляцию. Но меня информировали, что ничего изменить уже нельзя».

Когда Кинг прибыл в расположение штаба генерала Хоммы, тот поначалу заявил, что будет вести переговоры только с Уэйнрайтом. Кинг ответил, что у него нет связи с командующим. Тогда Хомма потребовал безоговорочной капитуляции. Кинг согласился при условии, что к пленным будут применены законы войны и гуманности. «Мы не варвары», — ответил Хомма.

На Батаане сдалось 78 тыс. американцев и филиппинцев. Японские солдаты согнали пленных в группы и начали грабить их — срывать золотые кольца, одежду, сапоги...

По одобренному генералом Хоммой плану эвакуации пленных с Батаана в первый день их должны были перегнать на расстояние 35 км и не давать им никакой еды, так как у них должна была еще оставаться своя. На следующий день планировалось доставить их на грузовиках на железнодорожную станцию, на третий день товарным поездом — до концлагерей. Этот план, однако, существовал только на бумаге, так как его единственной целью было оставить документальное подтверждение гуманности генерала Хоммы. План предусматривал, что пленных будет около 25 тыс. — японцы даже не могли представить, что сдавшаяся им армия настолько превосходит их собственную. Когда же оказалось, что пленных в три раза больше, чем победителей, их просто погнали по дороге под палящим солнцем к северу, разделив на колонны по 300-500 человек. Никакого различия между здоровыми, больными и ранеными сделано не было. Из полевых госпиталей выгоняли всех, кто мог идти. Остальных закалывали штыками.

35-километровый переход «первого дня» растянулся на трое суток. С каждым часом конвоиры раздражались все больше и искали любой предлог, чтобы наброситься на пленных. Пищу дали только на третий день — по горсти риса, и то при условии, что пленные отдадут конвоирам все ценности, которые смогли припрятать. Затем поредевшие колонны медленно двинулись дальше.

«Марш смерти», как его назвали впоследствии, длился 10 дней. По самым скромным подсчетам, за эти дни было убито, умерло от ран, болезней и истощения более 8 тыс. военнопленных. Когда через год японский офицер связи проехал по дороге через Батаан, он обнаружил, что обе ее стороны буквально завалены скелетами людей, которых никто так и не похоронил. Офицер был настолько потрясен, что сообщил об этом генералу Хомме, который выразил удивление, что ему не доложили об этом. Это была ложь. Даже в манильских газетах, контролировавшихся японской цензурой, появились сообщения о «марше смерти» слишком много людей об этом знали. Знали о преступлениях японских солдат и офицеров и в Токио — ведь вскоре после событий на Батаане американское правительство направило Японии протест по этому поводу, который, как признал позднее Тодзио, обсуждался на заседании Совета министров. Но ни к какому решению министры не пришли, вопрос был оставлен открытым.

После захвата Батаана японцы приступили к осаде о-ва Коррехидор. Тяжелые орудия, подвезенные на южную оконечность Батаана, начали обстрел крепости. Решающие события развернулись 29 апреля, в день рождения императора Японии. Три дня непрерывно продолжались авиационная бомбардировка и обстрел из тяжелых орудий. Прямыми попаданиями были взорваны два склада боеприпасов. Вышли из строя многие орудия защитников крепости. 3 мая Уэйнрайт радировал Макартуру: «Ситуация становится безнадежной». Не получив ответа, он на следующий день сообщил Маршаллу, что не надеется на то, что при штурме защитники крепости смогут выстоять — их боевой дух низок. Как видно из последующих событий, самым низким был боевой дух у самого командующего.

4 мая генерал Хомма пошел на рискованный шаг — он погрузил на лодки и понтоны 2 тыс. солдат и несколько танков и приказал им взять Коррехидор штурмом. На каждого наступавшего приходилось по семь защитников укрепленного острова, т. е. превосходство американцев, даже учитывая их усталость, было подавляющим. Высадка прошла с большими потерями — американские береговые батареи утопили чуть ли не половину лодок, и в общей сложности на берегу оказалось лишь 600 японских солдат, которые бросились к входам в казематы. Ворваться туда им не удалось, и они отступили на берег, где держались на маленьком плацдарме. Всем, и в первую очередь японскому командующему, было ясно, что операция провалилась. Но в этот момент прибыли понтоны с танками и несколько машин выползло на берег. Уэйнрайт словно ждал этого — узнав, что на острове вражеские танки, он тут же приказал объявить по радио, что гарнизон сдается. Текст капитуляции был заготовлен им заранее.

Выбравшись на поверхность, Уэйнрайт сел в машину и подъехал к кучке японцев на берегу. Японский полковник, командовавший десантом, приказал ему ехать на Батаан к генералу Хомме. Тот в это время обдумывал план дальнейших действий. И вдруг он увидел, что от Коррехидора идет катер. Из катера, опираясь на трость, вышел американский командующий. Воспрянувший духом Хомма потребовал безоговорочной капитуляции не только защитников Коррехидора, но и американских войск на Минданао и других южных островах, куда японцы еще не показывались. Все попытки Уэйнрайта убедить японцев в том, что он не имеет власти за пределами Коррехидора, Хомму не убедили. Видя, что американский генерал сломлен, Хомма накричал на него и велел отправить его обратно на Коррехидор, чтобы тот провел еще одну ночь в туннелях.

Когда Уэйнрайт вернулся на остров, он увидел, что за день, проведенный им в японском штабе, противник высадил на Коррехидоре свежие войска. В гарнизоне крепости никто не хотел воевать. На рассвете, чтобы не тратить времени даром, японцы забрали невыспавшегося Уэйнрайта с острова и отвезли его по разбитым боями дорогам в Манилу, на радиостанцию, чтобы он обратился по радио с требованием сдаться к американским войскам на Минданао. Генерал послушно проделал и эту операцию. Уже наступила ночь 7 мая.

Речь Уэйнрайта повергла в изумление Вашингтон. Многие решили, что он просто сошел с ума. Макартур радировал на Минданао, чтобы американцы продолжали сражаться. В Вашингтоне была получена очередная радиограмма от Макартура: «Я убежден, что Уэйнрайт... потерял душевное равновесие... его состояние вызывает подозрение, не является ли он игрушкой в руках противника». Однако ничего сделать уже было нельзя. Правда, призыву Уэйнрайта последовала лишь незначительная часть находившихся на Минданао войск (главным образом американцы), а остальные ушли с оружием в горы, но в целом американская оборона Филиппин закончилась с падением Коррехидора.

В Вашингтоне предпочли представить оборону Коррехидора героической страницей в истории войны. Сидевшего в японском плену Уэйнрайта было решено наградить медалью Конгресса — высшей наградой США. Правда, из-за противодействия Макартура сделать это удалось не сразу. Уэйнрайт получил в конце концов медаль, но уже после войны, когда история ее первых дней покрылась дымкой прошлого.

Еще в полном разгаре были бои на Батаане, а в Маниле генерал Хомма уже искал политиков, на которых японцы могли бы опереться. Долго искать не пришлось: политики из Партии националистов и других правых организаций наперебой предлагали свои услуги. Мэром Манилы был утвержден Хорхе Варгас, а уже 23 января 1942 г. он стал главой системы гражданского управления, которая состояла из Консультативного государственного совета и Исполнительной комиссии. В состав этих органов вошли в основном крупные деятели национал-реформизма, представители филиппинской элиты. Но в числе членов комиссии оказались также и известные националисты, сторонники независимости Филиппин — Кларо Ректо и Хосе Лаурель.

Японцы сохранили в основном старый административный аппарат, полицию, заявили о гарантии прав и собственности церкви. Правда, разговоры о немедленной независимости стихли, как только Филиппины были окончательно завоеваны, но политические партии еще некоторое время функционировали (разумеется, кроме тех, которые заявили о неприятии японской оккупации и безжалостно преследовались), и создавалась видимость того, что японцы и в самом деле пришли сюда освободителями. Но эта идиллия продолжалась недолго.

Через несколько недель после захвата Манилы там уже появились в немалом числе представители японских фирм и ведомств, единственной целью которых было получить от страны все, что только можно было. Начали расти цены, стала ощущаться нехватка продуктов, так как внешние рынки были закрыты, а Япония не могла и не намеревалась заменить собой США и предпочитала вывозить филиппинские продукты, ничего не давая взамен. Ограбление крестьян шло так интенсивно, что заинтересованность трудиться пропала. Таким образом, происходило то же самое, что раньше или позже произошло во всех оккупированных Японией азиатских странах. Притом в стране развернулся полицейский и военный террор, и достаточно было любого доноса о принадлежности к коммунистической или социалистической партии, о симпатии к американцам, об обладании радиоприемником, как виновного хватала военная полиция «кэмпейтай», а из японских тюрем мало кто выходил живым. Правда, крупные филиппинские промышленники, представители самых богатых кланов, бывшие американофилы, получившие образование в Соединенных Штатах и бывавшие в доме Макартура, потеряли меньше других. Японцы в обмен на верность охраняли их интересы, а громадный черный рынок и сотрудничество с японскими монополиями позволяли им сводить концы с концами.

Говоря о начальном периоде оккупации, следует отметить, что в японском командовании не было единого мнения о том, как должна вести себя японская армия на Филиппинах. Предвоенные посулы независимости подверглись серьезному испытанию, когда во время военной кампании японцы убедились, что большинство филиппинцев не видит в них своих освободителей. Это способствовало росту настроений, проводниками которых были экстремистски настроенные офицеры. Они проповедовали идеи прямого управления завоеванными землями. За спинами экстремистов зачастую стояли «молодые» японские монополии, да к тому же на все это накладывалась обычная в японской армии борьба генералов.

Примером такой борьбы в первые же месяцы оккупации могут служить два инцидента с видными филиппинскими политическими деятелями.

Через два дня после сдачи Уэйнрайта в штаб Хоммы прибыл генерал-майор Кавагучи (командир дивизии на Минданао) и потребовал объяснить, почему был отдан приказ о расстреле Верховного судьи Филиппин Хосе Абада Сантоса и его сына, захваченных на о-ве Негрос. Кавагучи, представлявший ту фракцию японского генералитета, которая полагала полезным создание прояпонских органов власти из авторитетных националистов, намеревался включить Абада Сантоса в состав марионеточного правительства. Однако из штаба Хоммы пришел ответ: «Вина арестованного очевидна. Немедленно ликвидируйте его». Когда Кавагучи отказался это сделать, он получил из штаба новое предписание: «Немедленно доставьте арестованного к гарнизонному командиру в Давао (Минданао) для расстрела». Генерал Кавагучи был вынужден расстрелять Абада Сантоса, но при первом же появлении в Маниле обратился с жалобой к Хомме, чьим именем были подписаны приказы. Тот заявил, что таких приказов не отдавал. Оказалось, что инициатива исходила от императорской ставки, а проводником этой политики на Филиппинах был генерал-майор Хаяаси, военный администратор 14-й армии.

Через несколько дней участь Абада Сантоса едва не разделил известный националистический деятель Мануэль Рохас, представлявший интересы правого крыла предпринимателей. Он называл себя сторонником корпоративной системы Муссолини, призывал к тому, чтобы покупать только филиппинские товары, разжигал травлю мусульман и провоцировал китайские погромы. Его партия Новый Катипунан в середине 30-х годов насчитывала около 100 тыс. членов, но постепен. но растеряла сторонников, что не помешало Рохасу остаться на ведущих ролях в политике. Когда местный командующий генерал Икута сообщил о задержании Рохаса начальству, он получил ответ за подписью генерала Хаяаси, приказывавший расстрелять Рохаса «секретно и немедленно». Отказавшись выполнить приказ, Икута обратился к Хомме. Тот был крайне удивлен происшедшим, так как связывал с Рохасом большие надежды. Сначала генерал Хаяаси и его штабные офицеры отрицали, что посылали подобный приказ, но когда приказ был им предъявлен, начали обвинять Икуту в предательстве интересов Японии. Хомма послал жалобу императору, жизнь Рохаса была спасена (впоследствии он стал первым президентом Республики Филиппины), однако сам Хомма, ставший на пути влиятельных экстремистов, по настоянию Тераути был снят с должности, отозван в Японию и отчислен из армии. (После войны Хомма был судим американским трибуналом и расстрелян как военный преступник, виновник «марша смерти» на Батаане.)

Несмотря на инциденты, подобные перечисленным выше, в целом отношения японской администрации с представителями правых партий, как и с помещичьей верхушкой, были сносными и не они стали во главе Сопротивления, организованного левыми партиями.

В разгар подготовки к сопротивлению на компартию обрушился тяжелый удар: «кэмпейтай» с помощью доносчиков удалось захватить в момент заседания председателя КПФ Крисанто Эванхелисту, его заместителя, основателя Социалистической партии Педро Абада Сантоса (брата расстрелянного Верховного судьи) и двух других руководителей компартии. Эванхелиста был вскоре зверски умерщвлен в тюрьме, а тяжело больной Абад Сантос оставлен в тюремном госпитале.

Однако движение развивалось стремительно. Уже в феврале состоялась конференция ряда организаций и представителей Независимой церкви, которая провозгласила создание Национального единого антияпонского фронта. Еще через месяц Национальный фронт объединил все созданные к тому времени отряды в Народную антияпонскую армию (по-тагальски «Хукбонг байян лабан са Хапон», сокращенно Хукбалахап). В нее были включены местные крестьянские отряды самообороны, которые создавались в деревнях, а также группы филиппинских солдат, спасшихся от плена во время быстротечной кампании на Лусоне.

Проблемой номер один была нехватка оружия. К концу февраля все отряды, вместе взятые, имели 82 винтовки, 14 револьверов и несколько охотничьих ружей. Оружие можно было раздобыть у помещиков, для чего были отправлены реквизиционные группы. Гораздо больше добычи давали опасные экспедиции в места боев, особенно на п-ов Батаан, где в джунглях и горах было брошено немало американского оружия. К лету 1942 г. у партизан было уже 7 тыс. винтовок и пистолетов.

С мая, когда штаб Хукбалахап обосновался в горном районе Пампанги на Центральном Лусоне, отряды «хуков» начали активные операции. В отличие от индонезийских и бирманских подпольных групп, которые готовились к борьбе исподволь, филиппинские партизаны сразу перешли к партизанской войне, хотя Центральный Лусон, наиболее населенная сельскохозяйственная область страны, был далеко не идеальным местом для ведения такой войны. Но именно там «хуки» черпали поддержку у крестьянства, могли достать продовольствие и укрыться. За осень «хуки» смогли отразить несколько карательных экспедиций японцев, и к концу года на Центральном Лусоне уже появились первые освобожденные районы, где стали возникать комитеты самообороны.

Немалую роль в организации сопротивления на Филиппинах сыграли американские и филиппинские офицеры, которые остались на островах после капитуляции американцев, а в ряде случаев были заброшены впоследствии американской разведкой. Крупный отряд под командованием Андерсона действовал на Южном Лусоне, американцы командовали отрядами на Минданао. Немало групп организовывалось патриотической буржуазией и интеллигенцией. Они существовали в основном в крупных городах. Наконец, широкое движение, которое возглавили антияпонски настроенные вожди, развернулось на Юго-Западном Минданао и Сулу. Мусульмане (моро, как их называют на Филиппинах) с Сулу не ограничивались войной у своих берегов, но совершали рейды на Сабах и Саравак и даже участвовали в восстании на Сабахе в 1943 г. В общей сложности в партизанских отрядах сражалось до полумиллиона филиппинцев и вдвое больше принимали участие в подпольном движении Сопротивления.


Глава IV. Малайя и Сингапур

П-ов Малакка протянулся с северо-запада на юго-восток. У его южного острия лежит о-в Сингапур. Ось полуострова занимают горные хребты, поросшие труднопроходимыми лесами. К западу и востоку горы понижаются, переходя в аллювиальные долины. На западе эти долины превращаются в мангровые болота, на востоке — в песчаные пляжи. Многочисленные потоки и речки, пересекающие долины, сильно препятствуют сообщениям с севера на юг. К 1941 г. освоенные районы находились на юге, в Джохоре, и на западной равнине, в то время как восточное побережье было практически необработанным. Вдоль западного берега от Сингапура через Куала-Лумпур к таиландской границе и далее к Бангкоку шла железная дорога, от которой отходили ветки к основным городам и портам полуострова. Еще одна железная дорога тянулась через центральную часть Малайи. Она начиналась в Гемасе, стоявшем на основной дороге, и шла к Кота-Бару, а затем по территории Таиланда к Сингоре, близ которой сливалась с основной дорогой. Автомобильные дороги тоже были в основном сосредоточены на западном побережье и в Джохоре.

Перед Второй мировой войной Британская Малайя подразделялась на следующие административные единицы:

1) Стрейтс-Сетлментс — английскую колонию, включавшую о-в Сингапур, о-в Пинанг, провинцию Уэлсли и Малакку;

2) Малайскую федерацию, в которую входили государства Перак, Селангор, Негери-Сембилан и Паханг; контроль над этими государствами осуществляли английские резиденты, находившиеся при дворах правителей государств; 3) не вошедшие в федерацию четыре северных малайских государства — Кедах, Перлис, Келантан и Тренгану — и находившийся на юге Джохор; в этих государствах британскую корону представляли советники, фактически пользовавшиеся такой же властью, как и резиденты. Из четырех с лишним миллионов населения Малайи к 1941 г. примерно половину составляли малайцы, преимущественно жившие в сельских районах. Китайцы, которых было два миллиона, жили большей частью в городах. Они были в основном ремесленниками, мелкими торговцами, рабочими. Примерно треть их считали себя жителями Малайи и родились там, остальные приезжали на заработки и надеялись вернуться обратно, как и большинство индийцев, которые концентрировались большей частью в Сингапуре.

Национально-освободительное движение в Малайе развивалось медленнее, чем в других странах Юго-Восточной Азии, и часто замыкалось в рамках этнических групп. Малайские патриотические организации, как правило, выступали под исламскими лозунгами, часто с шовинистических позиций. Параллельно с этим в среде просвещенных малайцев росло влияние идей «паниндонезизма» — объединения малайской нации в составе Индонезии. Значительная часть китайцев в той или иной мере поддерживала гоминьдановские организации, хотя влиятельные круги китайских торговцев выступали за «объединенную самоуправляющуюся малайскую нацию» с равными правами для всех ее граждан независимо от национальности, что неизбежно дало бы большие преимущества китайской буржуазии. С 1936 г. в Малайе действовала Центральная индийская ассоциация Малайи, близкая по взглядам к Индийскому национальному конгрессу; существовали также индийские профсоюзы, портовые и плантационные, в основном в Джохоре и Селангоре. Такая разобщенность населения по этническому признаку была весьма удобна для управления колонией в мирное время, но, когда приблизилась угроза войны, выяснилось, что, за исключением армейских частей, оборонять Малайю от возможного японского вторжения некому. Казалось бы, колониальные власти могли рассчитывать на поддержку китайской общины. И действительно, в начале 1941 г. ее представители посетили губернатора и предложили свои услуги, объявив, что Япония — общий враг Англии и Китая. Губернатор принял к сведению предложение китайских поселенцев, однако никаких конкретных шагов не последовало.

Любому беспристрастному наблюдателю, прибывшему в Сингапур в 1941 г., стало бы ясно, что город совершенно не подготовлен к современной войне. Форты с могучими орудиями, глядевшими в море, не могли помочь в случае наступления противника по суше. В городе и других населенных пунктах страны не было никаких бомбоубежищ и укрытий для населения. В Сингапуре долго обсуждали, как защитить город от воздушных налетов; в результате было решено не строить бомбоубежищ и укрытий, потому что остров расположен так низко, что в траншеи и доты будет поступать вода. Для возведения наземных оборонительных сооружений требовалось много свободного места, а в городе его не нашлось. Вопрос о введении в городе затемнения также был решен отрицательно из опасения, что отключение электричества дурно скажется на вентиляции жилых помещений, так как перестанут работать фены (стоявшие, естественно, лишь в домах англичан и богатых китайцев). Уровень подобных рассуждений доказывает, что колониальные власти ни в какое нападение Японии не верили и не представляли себе, что такое современная война.

После долгой переписки с Лондоном армии в Малайе разрешили сформировать на месте два военизированных строительных батальона. Однако при наборе рекрутов в них военные натолкнулись на сопротивление гражданской администрации колонии. Шла война, экспорт олова, каучука, железа и других сырьевых продуктов приносил большую выгоду, расстаться даже с малой частью рабочих казалось немыслимым. В результате строительные части так и не были сформированы.

Состояние вооруженных сил, дислоцированных в Малайе перед войной, было плачевным, хотя на первый взгляд армия казалась достаточно сильной. Всего в регулярной армии и добровольных частях в Малайе числилось 90 тыс. человек, в том числе 20 тыс. англичан, 15 тыс. австралийцев, 37 тыс. индийцев и 17 тыс. местных жителей. 31 армейский батальон был разделен на три дивизии — 9-ю и 11-ю индийские и 8-ю австралийскую. Артиллерия в основном была береговой, а танковых частей вообще не было. В Лондоне считали, что они здесь не понадобятся, так как рельеф местности и состояние дорог не позволят действовать танкам. ВВС Малайи составляли четыре истребительные эскадрильи на новых американских истребителях «Буффало», пилоты остальных авиационных частей летали на старых самолетах и ждали, когда из Европы поступит новая техника.

По мнению военного командования, для надежной защиты Малайи требовалось укрепить военно-воздушные силы, прислать 17 пехотных батальонов и два танковых полка. Однако главная беда английской армии в Малайе заключалась не в малочисленности, а в низких боевых качествах как солдат (в основном это были новобранцы из Индии), так и офицеров. При этом последние были искренне убеждены, что японцы воевать не умеют и каждый англичанин стоит десятка японцев. Австралийцы, прибывшие в Сингапур, услышали от своих английских коллег, что японцы не смогут воевать в джунглях, что тактически они слабы, лишены инициативы и командный состав японской армии никуда не годится. В действительности японские части уже имели опыт действий в Южном Китае и Французском Индокитае, в то время как английские войска в Малайе совершенно не знали войны.

На штабных играх в Сингапуре английское командование рассмотрело возможный вариант высадки японцев не в самой Малайе, а на юге Таиланда — в Сингоре, откуда шли дороги, позволявшие в считанные часы ворваться в Малайю с севера. Чтобы предотвратить такую возможность, был разработан план «Матадор», согласно которому английские войска в случае высадки японцев в Сингоре должны были форсированным маршем перейти границу с Таиландом, блокировать японский десант и сбросить его в море. На пляжах в самой Малайе, пригодных для высадки десанта, в первую очередь на пляже в Кота-Бару (который и был избран японским командованием), были выкопаны гнезда для пулеметов и протянут один ряд колючей проволоки. Больше ее не нашлось, да и большинство огневых точек были макетами — из песка торчали палки.

Главной надеждой англичан на Востоке оставался флот. По замыслу союзников, в защите Сингапура от врага британскому Восточноазиатскому флоту, которым командовал адмирал Том Филипс, должны были помогать корабли голландского военного флота, находившиеся в Нидерландской Индии, и Азиатского флота США, стоявшего на Филиппинах. Однако реальных оперативных планов сотрудничества выработано не было, и координация действий зависела от договоренности адмиралов.

Уже к октябрю из докладов разведки в Китае и Индокитае, из сообщений прессы и беженцев стало ясно, что японские войска концентрируются в Южном Индокитае. Все данные указывали на то, что Малайя или Нидерландская Индия будут следующим объектом агрессии. Но как американцы продолжали в эти недели убеждать себя, что японцы не посмеют напасть на Перл-Харбор, так и англичане не могли поверить в нападение на Малайю и Сингапур. В официальной английской истории войны с Японией говорится: «Несмотря на информированность в том, что Япония проводит подготовку в Индокитае, губернатор Малайи продолжал оставаться в твердом убеждении (и это убеждение совпадало с линией, которой придерживались в Лондоне), что Япония не планирует близкую войну с Соединенным королевством, но готовится поддержать Германию в ее войне с Россией». Это приведшее к трагическим последствиям заблуждение владело англичанами вплоть до декабря 1941 г. Поэтому, хотя английские части и были передвинуты к северным границам Малайи, а несколько пулеметных гнезд было выкопано у пляжа в Кота-Бару, реально ничего для обороны Малайи так и.не делалось.

Убежденность в неприкосновенности империи, характерная для европейского общества Малайи, передалась малайской аристократии и китайским магнатам. В Сингапуре продолжали функционировать роскошные клубы, устраивались балы, проводились спортивные состязания, театры и рестораны были заполнены. В воспоминаниях одного из австралийских офицеров, прибывших тогда в Сингапур, говорится: «У меня сохранились яркие впечатления первой встречи с Сингапуром. Мы прибыли туда подготовленные (хотя бы на 50 %) к войне и готовые воевать. Но первое, что мы увидели, были офицеры в парадных мундирах и их жены в бальных платьях. Это было не только неуважительно к нам — это было неправильно. Или мы сошли с ума, или они сошли с ума».

25 ноября комитет начальников штабов Великобритании сообщил в Сингапур, что операцию «Матадор» нельзя начинать без соответствующих действий Японии, однако подготовка к ней должна проводиться. Штабы заявили губернатору, что гарантируют отправку ему приказа о начале этой операции не позже чем через 36 часов после начала японского вторжения — таким образом японцам заранее давалась значительная фора. 28 ноября комитет направил в Сингапур очередное послание, смысл которого сводился к следующему: будьте готовы ко всему, но ждите. И только 5 декабря, когда японские транспорты уже были в пути, Лондон сообщил, что операцию «Матадор» можно будет начать, если японские войска нарушат территориальную целостность Таиланда. Однако и это сообщение, не говоря уже о том, что оно опоздало и у командования в Малайе попросту не оставалось времени развернуть части для операции, было сформулировано столь туманно и осторожно, что и без того не очень решительные власти в Сингапуре предпочли, объявив военное положение, ничего более не предпринимать. Они даже не наладили разведку залива, хотя в их распоряжении находились подводные лодки, эсминцы и авиация. Никто не знал толком, приближаются японские транспорты к берегам Малайи или повернули к Калимантану.

По планам командующего японской 25-й армией генерал-лейтенанта Ямаситы 5-я пехотная дивизия должна была стать авангардом вторжения и осуществить высадку в Сингоре и Паттани. Для высадки в Кота-Бару был предназначен лишь один 55-й полк, главной задачей которого был захват аэродрома Кота-Бару. Основная ударная сила армии, императорская гвардейская дивизия, не должна была принимать участие в высадке — ей предстояло занять Бангкок, основные аэродромы и железнодорожные станции Таиланда. Лишь после этого гвардейские полки могли направиться по железной дороге из Бангкока в Северную Малайю и там усилить десантные части. Японский штаб предусматривал возможность движения английских войск в Таиланд для того, чтобы выйти к Сингоре раньше, чем там укрепится японский десант. В таком случае основная высадка в Сингоре должна была быть отложена до того момента, когда удастся обеспечить господство в воздухе.

В составе 25-й армии находилось в общей сложности 180 танков, однако далеко не все они должны были принять участие в боевых действиях в Малайе. Воздушное прикрытие вторжению обеспечивала 3-я воздушная дивизия с аэродромами в Южном Индокитае. В ее составе было 354 самолета. Кроме того, к операции могла подключиться 22-я авиафлотилия ВМФ, усиленная до 180 самолетов. Таким образом, преимущество японской армии в танках и авиации было подавляющим. Английские войска могли рассчитывать лишь на флот и на превосходство в численности войск.

6 декабря англичанам повезло, но они этим не воспользовались. Погода в те дни стояла плохая, небо было затянуто муссонными облаками, и воздушная разведка практически отсутствовала. И все же австралийский летчик Дж. Рэмшоу, днем 6 декабря поднявшийся в воздух и, несмотря на плохую погоду, упорно круживший у северных берегов Малайи, увидел в просвет между облаками неизвестный корабль и два минных тральщика в 200 милях от Кота-Бару. Еще через полчаса он обнаружил линкор, пять крейсеров, семь эсминцев и, главное, 25 транспортов. Через полчаса другой австралийский летчик нашел еще один караван, идущий чуть севернее, — в нем было 20 транспортов и несколько кораблей сопровождения. Воздушные разведчики смогли сообщить в Сингапур о движении конвоев, однако губернатор Малайи сэр Роберт Томас заявил подчиненным: японские корабли идут к Таиланду. Командующий обороной Малайи генерал Персиваль, который участвовал в обсуждении ситуации, записал в дневнике: «Мы объявили готовность номер один, но оснований для тревоги у нас не было, так как японская экспедиция была направлена против Сиама».

В 18 час. 30 мин. 7 декабря в Сингапур поступило сообщение, что один из конвоев замечен вновь и что он движется на юг. Решено было, что это ошибка, и приказа о начале операции «Матадор» снова не отдали.

Совсем иное настроение царило в японской армии. Из опасения, что армейская авиация не сможет противостоять английским бомбардировщикам и истребителям, адмирал Ямамото приказал срочно перебросить на помощь конвоям 22-ю авиафлотилию ВМФ, торпедоносцы и бомбардировщики которой уже несколько месяцев активно тренировались в охране морских конвоев и в уничтожении кораблей в океане. Японскому командованию казалось, что иначе защитить транспорты на подходе к Малайе и Таиланду даже при превосходстве в авиации невозможно — ведь самолеты японских ВВС базировались на индокитайские аэродромы и радиус их действия был ограничен. Чем дальше отходили от Индокитая тихоходные транспорты с солдатами, тем труднее было их прикрывать. Известно было также, что с 3 декабря в Сингапуре стоят «Принц Уэльский» и «Рипалз», боевая мощь которых превосходила мощь японской эскадры охранения, а та была вынуждена разделиться, чтобы охранять транспорты, веером расходящиеся по морю — к Бангкоку и к Северной Малайе. Никто не сомневался, что английский флот примет меры, чтобы перехватить конвои. Надежда была только на плохую погоду, но и она исчезла после 6 декабря. Один из морских летчиков, лейтенант Такай, записал в тот день в дневнике: «Наши самые худшие страхи подтвердились. Британские патрульные гидросамолеты обнаружили конвои с десантом. Весь наш план вторжения полностью раскрыт врагом задолго до того, как мы сможем высадиться в Малайе. Теперь англичанам совершенно точно известно, куда направляются транспорты, сколько их и когда они прибудут в точку высадки. Мы вынуждены отказаться от тактики скрытого подхода и перейти к открытому наступлению. Не менее беспокоит нас и то, что противник должен вот-вот ударить по нашим воздушным базам в Индокитае. Мы начали срочно рассредоточивать бомбардировщики по посадочным площадкам».

Но прошло шестое декабря, прошло седьмое, наступило восьмое, а конвои спокойно следовали к месту высадки. В Сингапуре не могли понять, куда делись японские транспорты, однако число самолетов, отправленных на их поиски, было столь незначительным, что надежды найти их было мало. Элементарные расчеты показывали, что если конвои, замеченные ранее, будут продолжать движение с прежней скоростью, то они достигнут берегов полуострова примерно в полночь. Совсем игнорировать такую возможность было нельзя, поэтому постановили с рассветом выслать самолеты на разведку.

Сразу после полуночи зазвонил телефон. Из штаба 8-й бригады, которая прикрывала пляж в Кота-Бару, сообщили, что берег обстреливают с моря. Через полчаса с таким же известием позвонил командир эскадрильи, которая базировалась на аэродроме в Кота-Бару. Командующий авиацией вице-маршал Пулфорд подсказал своему подчиненному ход, который тому почему-то не пришел в голову, — поднять самолет, долететь до пляжа и выяснить обстановку. Вскоре стало известно, что у Кота-Бару стоят три японских транспорта и несколько небольших кораблей охранения. Когда английские самолеты наконец поднялись в воздух и начали бомбить транспорты, все три вскоре были повреждены, а один утонул. Однако они были уже пусты: шлюпки, плоты и другие десантные средства незадолго до налета отошли от транспортов и уже приближались к берегу. Если бы налет начался на полчаса раньше, высадка в Кота-Бару была бы сорвана.

В то время как штаб в Сингапуре пытался на расстоянии руководить действиями в Кота-Бару, весь остальной город, не считая ночных клубов, погрузился в сон. Правда, улицы были ярко освещены, горели огни реклам, ровными рядами тянулись посадочные огни аэродромов, светились иллюминаторы стоявших в порту кораблей. Неожиданно пункт наблюдения ВВС сообщил, что с северо-востока к городу приближается группа самолетов. Была приведена в готовность система противовоздушной обороны военного порта и аэродромов, но ровным счетом ничего не было сделано для того, чтобы предупредить население города. Как оказалось, недавно созданный центр ПВО города не укомплектовали дежурными: в здании, где он находился, никто к телефону не подошел.

В первом налете на Сингапур, который имел скорее символический характер, участвовало 17 тяжелых морских бомбардировщиков. Плохая погода, отсутствие видимости и ливни привели к тому, что эффект бомбардировки аэродромов Сингапура был невелик, зато несколько бомб упало в самом центре города, и там погибло много народу.

Подлетая к Сингапуру, японские летчики были поражены, увидев, как ярко освещен город. Свет был выключен только через полчаса после окончания налета. Все японские самолеты благополучно вернулись на базы: английские истребители так и не поднялись в воздух. Было решено, что, так как зенитчики и прожектористы еще не привыкли к налетам, появление в небе своих истребителей собьет их с толку.

Утром Пулфорд приказал своим самолетам вылететь к Кота-Бару, чтобы сорвать высадку десанта. Добравшись туда к восьми утра, летчики обнаружили, что она уже закончилась. Английские самолеты опустились на аэродромах Северной Малайи, чтобы заправиться. Именно в этот момент японская авиация получила приказ нанести одновременный удар по всем северомалайским аэродромам. Совпадение оказалось роковым. Примерно через час японские бомбардировщики уничтожили большинство английских самолетов, прилетевших с юга.

В это время из Лондона наконец-то пришло разрешение начать операцию «Матадор». Персиваль позвонил губернатору, но тот ответил: «Ничего не предпринимайте», — он только что, как было решено накануне, выслал самолеты к Сингоре, чтобы выяснить, высаживаются там японцы или нет. В 9 час. 15 мин. в Кота-Бару опустился изрешеченный пулями английский самолет-разведчик. Сведения, доставленные им, были неутешительны. Большое число транспортов замечено у берега в районе Сингоры и, что еще неприятнее, — у Паттани. Получив эти сообщения, сэр Роберт отменил операцию «Матадор», так как для развертывания войск и наступления на Сингору времени не оставалось — надо было защищать Северную Малайю. Было решено двинуть войска в Таиланд, оседлать дорогу на Паттани и удерживать ее. Однако отдать приказ о наступлении было некому, так как генерал Персиваль в то утро неожиданно решил посетить очередное заседание Законодательной ассамблеи в Сингапуре. Только в 11 час. утра генерал вернулся в свой штаб и спустя еще полчаса отдал приказ войскам двинуться на север. Так было потеряно еще два часа. Генерал Хите, командующий войсками в Северной Малайе, получил приказ в 13 час. и сейчас же начал добиваться связи с Сингапуром, чтобы Персиваль подтвердил разрешение перейти таиландскую границу. В результате в 11-ю дивизию приказ был направлен только в 13 час. 30 мин.

В эти часы батальоны 11-й дивизии под командованием генерала Мюррей-Льона стояли в строю под проливным дождем, ожидая приказа начать выполнение операции «Матадор». Когда выяснилось, что план изменен, началась неразбериха, и, прежде чем удалось наладить порядок, прошло еще немало времени. «Вероятно, сдержанно сообщает официальная британская история войны, — сэр Роберт не полностью осознал необходимость быстроты в проведении операции... у противника оказалось шесть часов форы и возник риск, что наши части не успеют занять оборонительные позиции, прежде чем войдут с ним в соприкосновение».

Наконец в 3 часа дня 8-я английская бригада вышла к таиландской границе к северо-западу от Кота-Бару, и здесь случилось непредвиденное: передовая колонна натолкнулась на заграждение, возле которого заняли оборону 300 таиландских таможенников и пограничников. Начался вялый, неуверенный бой, который продолжался до темноты, хотя жертв с обеих сторон практически не было. Лишь к ночи английская бригада заняла городок на таиландской стороне границы, и ее командир расположил солдат на ночевку. Шел дождь, никто не думал, что японцы в такую плохую погоду предпримут какие-нибудь действия. Поэтому после завтрака англичане сели в грузовики и поехали дальше. Проехав 25 миль, они неожиданно увидели за очередным поворотом шоссе японский танк. Через несколько секунд первый грузовик загорелся, колонна сбилась в кучу, солдаты начали выскакивать из машин и разбегаться по сторонам.

В тот же вечер под покровом темноты, потеряв немало солдат, 8-я бригада отступила от Кота-Бару, оставив японцам аэродром. Наступила ночь, и, выставив охранение, измученные тяжелым боем английские и индийские солдаты заснули, полагая, что враг также даст отдых своим войскам. И опять английские офицеры, действовавшие по правилам прежних, благородных и размеренных войн, недооценили японцев, которые пожертвовали сном, ужином и завтраком, но подтянули войска к английским позициям и, как только начало светать, перешли в наступление. Командир бригады, придя к выводу, что фронт его бригады слишком растянут, и зная, что английские резиденты в Кота-Бару и султан Келантана уже отправлены на грузовиках на юг, решил, что бригаде и прибывшему ей на помощь индийскому 19-му хайдарабадскому полку пора отступить южнее. Командир бригады не знал, что силы японцев значительно уступают его силам, но должен был понимать, что измучены японские солдаты после тяжелой высадки и ночного марша куда больше, чем его солдаты. Тем не менее в течение 10 декабря бригада продолжала отступать в поисках выгодных позиций для обороны. За этот день ей удалось наконец обогнать наступающих японцев и уже без помех с их стороны взорвать железную дорогу, вдоль которой шло отступление, разрушить мосты и станционные здания.

Скорость отступления превышала самые смелые предположения японцев, которые не могли догнать противника. Однако командующий войсками на севере генерал Хитс предложил Персивалю отвести бригаду еще на 120 миль южнее к Куала-Липису, мотивируя это тем, что основной ее задачей была защита аэродромов в Северном Келантане, а так как они оставлены, бригаде уже нечего делать на севере. Трудно понять, чего было больше в этом предложении — военной неграмотности, страха или растерянности, ведь отступление отдавало в руки японцам всю Северо-Восточную Малайю и позволяло им быстро отрезать остальные части того же генерала Хитса. Персиваль отказал, тогда Хитс бросил вверенные ему войска, сел в поезд и поехал в Сингапур уговаривать командующего. Его отсутствие в столь критический момент, несомненно, сыграло свою роль в событиях, разыгравшихся на севере Малайи в последующие дни.

Когда армия лишена твердого командования и теряется общий смысл действий, возникает опасность моральной деградации войск, роста недоверия к командирам, паники, вспыхивающей стихийно и неожиданно. Дождь, поливающий разбитые и скользкие горные тропы, голод (в первые же дни нарушилась система снабжения войск), усталость, такой привычный в отступлении крик «Нас обошли!", которого ждали солдаты, прикорнув ночью под осыпающим тяжелые капли деревом, страшные слухи о зверствах японцев, об убийствах раненых и пленных (которые оказались лишь малой частью правды), перепуганные чиновники, штурмующие вагоны, чтобы с чемоданами и плачущими детьми прорваться в спасительный Сингапур, растерянные полковники, тщетно ожидающие приказов, — из всего этого складывалась картина отступления в Малайе. Но не только из этого. Были и другие страницы этой войны. Был одинокий бронепоезд, который умудрился прорваться на 10 км в глубь таиландской территории и остановить танковую колонну японцев. Затем, вырвавшись из окружения, бронепоезд не только вернулся обратно, но и спокойно останавливался на своем пути и под огнем противника взрывал за собой мосты. Был и подвиг капитана Скарфа, который на последнем оставшемся на севере бомбардировщике бомбил пляж Сингоры и смог поразить бомбами колонну танков, только что выгруженных на берег. Машину атаковали сразу 20 японских истребителей, Скарф был смертельно ранен, однако все же смог посадить самолет на аэродроме Алор-Сетар и сейчас же умер. Все остальные члены экипажа остались живы.

В день начала войны в Малайе англичане имели 110 годных к полетам самолетов. На второй день войны их оставалось меньше 50. Им в воздухе противостояли более 500 японских машин.

На совещании на борту «Принца Уэльского» 8 декабря адмирал Филипс сообщил, что японские войска ведут высадку в Синторе и Кота-Бару. Прикрывают транспорты по крайней мере один линкор типа «Конго», три тяжелых и два легких крейсера и 20 эсминцев. Сведений о силе японской авиации не имеется, но адмирал полагал, что, если он получит воздушное прикрытие, можно будет «разгромить японские силы» у Сингоры и Кота-Бару. Это понимало и японское командование, которое старалось вести непрерывное наблюдение над морем.

Звено за звеном поднимались японские самолеты с индокитайских баз — день 8 декабря уже кончался, а английских кораблей в море не было. Японский лейтенант писал в тот день в своем дневнике: «Ни постоянное патрулирование океана, ни разведполеты над Сингапуром не давали сведений об английских кораблях. Мы никак не могли понять, что заставляет врага задерживать введение в бой столь серьезной силы. Сегодня самая критическая фаза нашей операции — армейские части высаживаются в Малайе. Отсутствие британского флота пугало нас, заставляло ждать неожиданного удара. Будь я командиром британских кораблей, я вывел бы их в море и сорвал бы высадку».

В это время адмирал Филипс, решив выйти в море, направил командующему авиацией Пулфорду запрос, сможет ли авиация выполнить три задачи: а) обеспечить разведку для отряда «Зет» на 100 миль к северу от него начиная с рассвета 9 декабря; б) обеспечить разведку Сингоры и ее окрестностей на рассвете 10 декабря; в) обеспечить прикрытие истребителями у Сингоры на рассвете 10 декабря. На первый пункт Пулфорд смог ответить утвердительно, второй и третий вызвали у него сомнения. Он не был уверен, что аэродромы на севере, с которых могли бы подняться истребители, останутся в руках англичан.

Ответ от ВВС пришел вечером 8 декабря, когда флот уже вышел в море, но отсутствие авиации не смутило адмирала Филипса. Он полагал, что и без ее поддержки можно будет нанести противнику сокрушительный удар. Громадные дредноуты медленно растворялись в завесе ливней и вечернем тумане. Несколько сот жителей Сингапура стояли на пирсе, наблюдая, как уходят в море их защитники. Английский корреспондент, находившийся на палубе «Рипалза», напишет впоследствии: «Я подумал, нет ли среди провожавших японского агента, который сейчас устремится к своему радиопередатчику».

Вполне допустимо, что агенты были. Во всяком случае, на следующий день японское командование приказало пилотам 22-й авиафлотилии сменить бомбовый запас на торпеды. К 7 час. вечера 9 декабря подготовка к нападению на английские корабли была закончена, однако обнаружить их в этот день не удалось. С рассветом 10 декабря решено было вновь поднять в воздух бомбардировщики и направить их ближе к Сингапуру — японское командование предположило, что линкоры, опасаясь нападения с воздуха, могли повернуть обратно к своей базе.

Весь день 9 декабря «Рипалз» и «Принц Уэльский» шли к северу. Во второй половине дня погода улучшилась, в облаках появились разрывы, несколько раз на кораблях слышали шум пролетающих самолетов. Истребителей прикрытия не было. Сначала Филипс хотел отправить обратно эсминцы и нанести удар по Сингоре двумя кораблями, но по мере удаления от Сингапура уверенность оставляла его. Очевидно, следовало вообще отменить операцию, как только стало известно, что воздушного прикрытия не будет, но Филипс рассчитывал, что низкая облачность не позволит авиации противника обнаружить эскадру. Нерешительность адмирала привела к тому, что приказ поворачивать обратно был отдан только тогда, когда корабли почти добрались до Сингоры.

В полночь, когда эскадра проделала половину обратного пути, была получена телеграмма из Сингапура: «Противник высаживается в Куантане». Корабли как раз проходили широту этого города на побережье Паханга, и адмирал решил проявить инициативу и нанести противнику хоть какой-нибудь удар, чтобы не возвращаться с пустыми руками. Эскадре оставалось примерно восемь часов хода до относительной безопасности Сингапурского рейда. Отклонение к Куантану также требовало восьми часов. Был отдан приказ идти к берегу: Филипс был убежден, что на этот раз наверняка застанет японцев врасплох.

Адмирал не сообщил в Сингапур, что собирается идти к Куантану. В результате 453-я истребительная эскадрилья, ожидавшая в Сингапуре сигнала вылететь на помощь эскадре в случае, если она появится в пределах досягаемости, осталась на земле. Эскадрилью можно было даже за ночь перебазировать в Куантан, где был аэродром, или по крайней мере поручить ей проверить, действительно ли там высаживаются японцы. Ничего этого сделано не было. Эскадра шла к берегам Малайи, и ни один человек в Сингапуре об этом не знал. Ночь казалась надежным покрывалом, скрывающим от японцев неожиданный рейд.

Но как раз в тот момент, когда корабли Филипса поворачивали к Куантану, они были замечены японской подводной лодкой, которая сообщила эту новость в штаб армии. Вторая подводная лодка нашла эскадру в 2 часа ночи и выпустила по кораблям пять торпед, но ни одна из них не попала в цель. Командующий 2-м флотом адмирал Кон-до понял, что его подлодкам не догнать англичан, и потому приказал направить в район Куантана 12 самолетов-наблюдателей, а на рассвете поднять в воздух 85 бомбардировщиков (из них 51 торпедоносец). Примерно в 10 час. утра один из наблюдателей сообщил координаты английской эскадры. Наблюдателя увидели и с «Принца Уэльского», но еще раз менять курс адмирал Филипс не стал. До берега оставалось 40 миль. Оба самолета-разведчика на линкорах были посланы к берегу проверить, нет ли на пути подводных лодок и как идет высадка японского десанта в районе Куантана. Вскоре разведчики сообщили, что никакого десанта в районе Куантана нет. Тогда Филипс отдал приказ догнать и осмотреть несколько барж и джонок, которые были замечены одним из эсминцев за час до этого. После недолгих колебаний корабли направились к северу, затем к востоку. Прошло еще почти два часа, погода все улучшалась, в просветы облаков проглядывало солнце. Неожиданно Филипс получил от эсминца «Тенедос», отправленного незадолго перед тем в Сингапур, потому что у него кончалось топливо, сообщение, что он подвергся нападению японских самолетов. Эскадра сейчас же повернула к югу.

«В 11 час. 3 мин. впереди по курсу примерно в 20 милях от нас мы заметили черные точки, — пишет в дневнике японский летчик. — Вскоре мы смогли различить корабли — два линкора в сопровождении трех эсминцев... было решено, что наша 1-я эскадрилья атакует самый большой корабль, а второй по величине остается для 2-й эскадрильи. Мы вертели головами в поисках вражеских истребителей, которые должны обрушиться на нас, но, к нашему крайнему удивлению, в небе не было ни одного английского самолета».

В это время приближающиеся японские бомбардировщики были замечены радаром «Рипалза». В 11 час. 13 мин. все английские корабли открыли зенитный огонь по самолетам. Первый удар был нанесен «Рипалзу», на который обрушили бомбы пикирующие бомбардировщики. Бомбы подняли фонтаны воды вокруг корабля, некоторые попали в него, но не смогли пробить броню. Пока весь зенитный огонь был отвлечен на бомбардировщиков, с двух сторон к кораблям на небольшой высоте подкрались торпедоносцы. В 11 час. 44 мин. «Рипалз» смог сманеврировать и уйти от торпед, но «Принц Уэльский» не успел этого сделать, и две торпеды ударили ему в борт. Корабль немедленно потерял управление. Крен за несколько минут достиг 13 градусов, скорость упала до 15 узлов. Практически замолчала вся артиллерия линкора. В 11 час. 50 мин., не будучи уверен, что флагман послал хоть какое-нибудь сообщение в Сингапур, командир «Рипалза» капитан Теннант приказал радировать на базу: «Нас бомбит вражеская авиация». Эта радиограмма была первым и единственным сообщением от эскадры. Тем временем «Рипалз» снова отразил нападение нескольких десятков японских самолетов, маневрируя и огрызаясь зенитным огнем. В 12 час. 10 мин. «Принц Уэльский» поднял сигнал «Неуправляем», и Теннант повернул «Рипалз» на помощь флагману. Но оказать ее было уже нельзя: за последние минуты линкор получил еще три прямых попадания торпед.

Когда очередная волна японских самолетов завершила атаку, у англичан появилась надежда, что больше атак не будет — уж слишком далеко были японцы от своих баз. Но торпедоносцы все возникали из низких рваных облаков — казалось, что их неисчислимое множество. Наконец одна торпеда настигла и «Рипалз», но тот не снижал хода и попытался оторваться от самолетов. В этот момент на «Рипалз» бросились 26 торпедоносцев 2-й эскадрильи — в какую бы сторону ни повернул «Рипалз», к нему неслись торпеды. Четыре одновременно ударили в его борта, корабль буквально подскочил и начал быстро погружаться. Теннант приказал оставить корабль. «Когда крен достиг 30 градусов, я выглянул с мостика и увидел, что на борту собралось около 300 человек. Я обратил внимание, что никто не поддался панике. Я крикнул им с мостика, что они хорошо сражались, и пожелал удачи. Корабль кренился все более. Затем он замер при крене более 60 градусов и около минуты висел неподвижно, затем в 12.33 медленно перевернулся вверх килем», — так описал последние минуты «Рипалза» его командир, который не ушел с мостика, решив погибнуть вместе с кораблем, но был выброшен водоворотом на поверхность моря. Эсминцы «Вампир» и «Электра» бросились на помощь гибнущему «Рипалзу» и начали подбирать из воды моряков. С японских самолетов, истративших боезапас, эсминцам сигналили: «Мы свое дело сделали, делайте свое». Из команды «Рипалза» погибло более 500 человек, 800 были спасены эсминцами.

«Принц Уэльский» еще держался на плаву и полз со скоростью восемь узлов к берегу. Вода стояла почти в уровень с боевой палубой, всем было ясно, что гибель флагмана — дело ближайших минут. Японские самолеты один за другим уходили на восток — горючее у них было на исходе. Над «Принцем Уэльским» кружили лишь разведчики. Японский наблюдатель отметил, как сильный взрыв потряс тонущий линкор, и он начал переворачиваться. В 13 час. 20 мин. на поверхности моря среди обломков черными точками покачивались сотни голов моряки старались скорее доплыть до эсминцев. На «Принце Уэльском» погибло более 300 моряков, в том числе и адмирал Филипс.

Ликование в Индокитае и в Токио по поводу уничтожения британского флота не уступало радости по случаю победы в Перл-Харборе. В Перл-Харборе японские самолеты ударили по не ожидавшим нападения кораблям, стоявший на якорях, теперь же они атаковали линейную эскадру, находясь в 600 км от своих баз, притом британское командование знало об атаке заранее и корабли были к ней готовы. Битва у берегов Малайи доказала куда очевиднее, чем Перл-Харбор, что в современной войне не прикрытый авиацией линкор становится не более трудной жертвой для самолетов, чем любой другой корабль.

* * *

Стратегически английская армия с первых же дней войны была поставлена в невыгодные условия, потому что ее командование с удивительным упорством придерживалось оборонительного варианта и ни разу всерьез не попыталось перейти в наступление. Тактически это выражалось в том, что английские войска ставили заслоны на дорогах, а узнав, что японцы их обходят, отступали, стремясь взорвать мосты. Война в основном шла вдоль немногочисленных дорог, идущих в меридиональном направлении, однако если японцы использовали дороги для танковых прорывов, то англичане — лишь для отступления; если японцы умели отказаться от дороги, чтобы совершить обходный маневр, то английские войска лишь старались догадаться, каким будет этот обходный маневр, чтобы отступить раньше, чем попадут в окружение. Превосходство японцев в танках и авиации можно было нейтрализовать, оторвавшись от дорог или хотя бы сооружая на них противотанковые укрепления. Но даже те противотанковые средства, что были у англичан, ими не использовались. Известно, что в бою на р. Селим в начале января у 11-й дивизии, разгромленной в результате танкового прорыва, было 1400 противотанковых мин и полк противотанковой артиллерии. Однако на поле боя было использовано всего 24 противотанковые мины, а артиллерия в сражении практически не участвовала.

Однообразие в тактике английских войск вполне устраивало японское командование, так как действия противника всегда можно было предугадать. Помимо умелых обходных маневров по бездорожью и танковых атак японское командование практиковало высадку десантов в тылу англичан, используя для этого небольшие корабли, баржи и джонки, захваченные в прибрежных городках. В результате, хотя в течение всей кампании в Малайе японские войска по численности значительно уступали противнику, они не потерпели ни одного поражения. Впрочем, сведений о численности японских войск ни у командования 11-й дивизии, ни в Сингапуре не было. Японцы, напротив, отлично поставили разведку и всегда имели четкое представление, кто противостоит им; более того, не раз во время отступления японские снайперы, переодетые малайскими крестьянами, засев в зарослях по краям дороги, не спеша, аккуратно выбивали офицеров в толпах отступающих англичан. Необходимо отметить, что англичане практически ничего не сделали для того, чтобы привлечь на свою сторону местное население (особенно китайское, настроенное резко антияпонски), включить его в борьбу с японцами. Для отношений между англичанами и местным населением характерна эвакуация о-ва Пинанг и расположенного на нем г. Пинанг (Джорджтаун), который считался до войны, как и Сингапур, неприступной крепостью. Когда японцы начали обходить его по суше и в Сингапуре сочли, что защищать Пинанг невыгодно, было решено эвакуировать оттуда все гражданское население европейского происхождения. Китайским, индийским и малайским жителям Пинанга в эвакуации было отказано, чтобы не увеличивать население Сингапура. Этим как бы подчеркивалось, что война «не касается» азиатов.

Крушение английской колониальной империи, происходившее в те дни, сопровождалось необратимыми изменениями в сознании местных жителей, в их отношении к англичанам. Этот процесс затронул и те слои, чье существование целиком зависело от благорасположения колонизаторов. Так, во время отступления англичан султан Перака обратился к английскому губернатору с официальной нотой, в которой уведомил, что Перак отныне не признает британского протектората, ибо англичане нарушили один из основных пунктов соглашения между султанатом и империей — обязанность защищать Перак от врагов.

Завершив 8 декабря первый этап высадки в Сингоре и Паттани, японские части двинулись в Северо-Западную Малайю по двум дорогам. Два полка, усиленные танковым батальоном, были направлены из Сингоры к позициям англичан у Джитры, а 42-й пехотный полк — из Паттани на Керох. Практически же в боях первых дней приняли участие два передовых японских батальона и несколько танков. Им противостояла 11-я британская дивизия, в составе которой были как английские регулярные полки, так и индийские, в основном слабо обученные и плохо вооруженные. В течение первого дня боев, 10 декабря, были разгромлены два индийских полка и при начавшемся отступлении была оставлена почти вся артиллерия; 11 декабря, продолжая теснить дивизию у Джитры, японцы умело использовали танки, что заставило командира 15-й британской бригады ввести в бой не только все свои резервы, но и резервы соседней 28-й бригады. Командир дивизии генерал Мюррей-Льон узнал об этом лишь на следующее утро, так как связь между частями поддерживалась обыкновенным телефоном: телефонистки, на станции в Джитре до последнего момента не покидали своих мест. Так как японские войска не только сильно потеснили дивизию, но и угрожали ей обходом, Мюррей-Льон в тот же день послал телеграмму в Сингапур, прося разрешения немедленно отступить на 50 км к югу на неподготовленные позиции у Гуруна. Эта просьба была встречена в Сингапуре с удивлением — генерал Персиваль закономерно предположил, что подобное отступление не только приведет к потере Северного Кедаха, но и плохо скажется на боевом духе войск, а 50-километровый марш при непрерывных атаках противника может нанести больше потерь войскам, чем упорная оборона. На следующий день Мюррей-Льон был еще более настойчив, и Персиваль сдался. Началось отступление, быстро превратившееся в бегство. К тому же приказ об отступлении дошел далеко не до всех частей и подразделений; некоторые из них начали отступать только на следующее утро и потеряли в результате все тяжелое оружие и снаряжение. Одни из опоздавших пошли прямиком через горы, другие по шпалам железной дороги, третьи вырвались к морю, где начали отнимать у рыбаков джонки, чтобы плыть к югу. Одна из таких групп потеряла дорогу в море и пристала к Северной Суматре. Таким образом, через двое суток боев два японских батальона при поддержке танковой роты, понеся небольшие потери, заставили бежать 11-ю дивизию, которая занимала подготовленную полосу обороны.

Дальнейшее отступление англичан из Северо-Западной Малайи, сопровождавшееся эвакуацией Пинанга и прилегающей к нему провинции Уэлсли, было скорее гонкой с единственной целью: не дать обойти себя японцам, пытавшимся перерезать путь отхода англичан и с помощью обходных маневров по бездорожью, и фланговыми движениями с востока: сначала по дороге Керох Сунгай-Петани (южнее Гуруна), затем через горы из Келантана. Попытки англичан закрепиться на южных берегах рек, стекавших в Малаккский пролив, всегда срывались из-за некоординированности действий командования. При этом самое боеспособное соединение в Малайе — австралийская дивизия весь первый месяц боев оставалась в резерве, хотя ее ввод в дело именно в этот момент мог изменить ход событий, поскольку в декабре в распоряжении генерала Ямаситы была только 5-я дивизия.

В создавшемся положении не могли помочь и срочные перемены в командном составе английских войск. 24 декабря командира 11-й дивизии Мюррей-Льона заменил бригадный генерал Пэрис, в тот же день были сменены все командиры бригад этой дивизии (впрочем, следует сказать, что все они находились в госпиталях). Перед новым командиром дивизии, как и перед другими британскими командирами в Малайе (оставались еще части на восточном берегу и некоторые подразделения, не входившие в 11-ю дивизию), никто не ставил задачи победить японцев или хотя бы перейти в наступление. В Сингапуре были убеждены, что отступление неизбежно — вопрос лишь в том, чтобы отступать как можно медленнее и не отдать японцам аэродромы в Южной Малайе, с которых можно бомбить Сингапур и транспорты, идущие по Малаккскому проливу с запада, — на прибытии подкреплений из Европы и с Ближнего Востока и строился весь расчет. Переход от уверенности в том, что с японцами справиться нетрудно, к убеждению о неизбежности поражения произошел так незаметно, что эту грань невозможно сегодня определить ни по официальным сводкам, ни по воспоминаниям участников событий.

В начале января генерал Ямасита приказал 5-й дивизии разделить свои силы. Часть их была направлена по шоссейной дороге с задачей прорваться к главному городу Центральной Малайи — Куала-Лумпуру, остальные должны были по прибрежным дорогам и на захваченных судах зайти в тыл к английским войскам, чтобы изгнать их из Центральной Малайи.

Наступление вдоль шоссе велось 42-м пехотным полком, усиленным танковой ротой, практически же в прорыве участвовало куда меньше японских войск — не более батальона. Впрочем, это не смущало японское командование, так как близко подходящие к шоссе лесистые холмы не давали возможности развернуть более значительные силы. Англичане также понимали, что танки и грузовики японцев могут двигаться только по дороге, и потому построили эшелонированную оборону на много километров вглубь в виде застав и преград на шоссе. Штабы же английских полков и бригад располагались под прикрытием леса в стороне от дороги.

Поздно вечером 6 января китайские беженцы с севера сообщили английским постам, что по шоссе движутся японские танки. Сообщение это стало известно передовой, 12-й бригаде, но до второй, 28-й бригады оно так и не дошло. К 3 час. ночи взошла луна, и при ее свете перед заставой хайдарабадского полка показались танки, а за ними — грузовики с солдатами. Грузовики были в основном английские, трофейные, некоторые без шин, но японцы научились ездить и на них и даже порой предпочитали это делать: стук ободов по шоссе напоминал стук гусениц танков, и не раз новобранцы из индийских частей бежали при одном этом звуке. Под прикрытием танков солдаты из грузовиков быстро разобрали завал на дороге и двинулись дальше — закрепление успеха отводилось на долю батальонов, движущихся следом. У следующего заслона эта история повторилась. Пенджабский полк, старавшийся задержать японцев, был почти полностью уничтожен, и оставшимся в живых солдатам пришлось пробираться к своим по густому лесу. Таким образом, к утру 15 японских танков и батальон механизированной пехоты уже разгромили два английских полка. Примерно в 7 час. утра о том, что 12-я бригада ведет бой, узнал командир дивизии генерал Пэрис, но в штабе самой бригады об этом пока не знали, потому что офицеры штаба еще спали в 1 км от шоссе в доме владельца каучуковой плантации.

Следующий английский батальон встретился с японским авангардом неподалеку от Селима. Батальон шагал плотным строем, чтобы занять позицию на шоссе. Танки открыли огонь, и от первых двух рот в строю осталось чуть более 20 человек. Затем наступила очередь 2-го батальона 2-го полка гуркхов, который также не успел занять позиции. Две противотанковые батареи 137-го полка стояли у дороги, полагая, что находятся в глубоком тылу; танки задержались на несколько минут, чтобы расстрелять и раздавить пушки. В 8 час. 40 мин. утра танки вышли к р. Селим. У моста их встретила батарея зенитных орудий и взвод саперов, которые готовили мост к взрыву. Подавив батарею и заставив саперов разбежаться, японцы оставили один танк сторожить мост и двинулись дальше. Через четыре километра они столкнулись со свежим 155-м полком, который шел в подкрепление 28-й бригаде. Танкам удалось разгромить штаб полка и смять его передовые роты, однако артиллеристы успели выкатить на шоссе орудие и прямой наводкой подбить передний танк. После этого танки отошли за реку. Вернувшиеся после отступления танков английские саперы срочно взорвали мост, и солдатам из разбитых частей 11-й дивизии, выходившим к р. Селим, приходилось переправляться на южный берег по остаткам моста; многие из них при этом срывались и гибли в быстрой, глубокой реке.

Таким образом, в течение ночи и утра 7 января роте танков и батальону пехоты удалось фактически разгромить 11-ю дивизию — основного противника японцев в этом районе. Рейд японского авангарда оказал роковое влияние на последующие события в Малайе — фронт был оголен, войска деморализованы. Генерал Персиваль рассматривал планы быстрого отступления, чтобы оторваться от японских войск и получить возможность создать новую линию обороны в Южной Малайе. Однако, прежде чем он успел отдать соответствующие приказания, в руководстве военными действиями в Юго-Восточной Азии произошли кардинальные перемены.

На новом театре войны, который охватывал всю акваторию Тихого океана и постепенно расширялся на Индийский океан и прилежащие страны, было по крайней мере пять верховных главнокомандующих из разных стран антифашистской коалиции, и каждый из них заботился прежде всего об интересах своего государства. Чтобы координировать действия союзников в регионе, на совещании Исполнительного (позднее — Объединенного) комитета начальников штабов США и Великобритании в Вашингтоне 25-26 декабря 1941 г. было решено создать объединенное командование союзными войсками в зоне Дальнего Востока, Юго-Восточной Азии и Тихого океана. Называлось это командование АБНА (Америка, Британия, Нидерланды, Австралия). Американцы предложили назначить главнокомандующим АБНА английского генерала Уэйвелла. Черчилль, да и сам Уэйвелл согласились на это не без серьезных колебаний. Положение в зоне было катастрофическим, не сегодня-завтра можно было ожидать новых ударов.

При определении границ зоны поднялся вопрос о Бирме. Бирма в английской структуре обороны была включена в индийское командование, и англичане желали оставить ее вне АБНА, ссылаясь на то, что все снабжение Бирмы идет через Индию, а единственный большой бирманский порт, Рангун, относится к бассейну Индийского океана, т. е. лежит вне пределов зоны АБНА. Однако американская точка зрения, указывающая на значение Бирмы как пути снабжения Китая, победила, и Бирма также подпала под общее командование Уэйвелла. В то же время из зоны АБНА были исключены Таиланд и Французский Индокитай, поскольку американцы обещали Чан Кайши включить их в Китайскую зону, а также Австралия и Новая Зеландия (хотя оперативно они оставались в зоне).

Прилетев в середине января в Сингапур, Уэйвелл немедленно отправился на фронт. Положение там он нашел настолько безнадежным, что сейчас же приказал остаткам 11-й дивизии оставить Центральную Малайю и отступить на юг, в Джохор, где японцев должна была встретить австралийская дивизия, находившаяся до того в резерве. После этого Уэйвелл вернулся в Сингапур и обследовал его укрепления. Здесь он обнаружил то, о чем и не подозревали в Лондоне, — что Сингапур беззащитен с севера. Оказалось, что мощные орудия береговой обороны, охранявшие остров с юга, не могут быть обращены на север без больших фортификационных работ, времени для которых уже не оставалось. Получив доклад Уэйвелла, Черчилль направил начальникам штабов записку, в которой, в частности, отмечал: «Я должен признаться, что совершенно поражен телеграммой Уэйвелла от 16 января... Мне ни на секунду не приходило в голову, что могучая крепость Сингапур, отделенная от суши рвом шириной в полмили, совершенно не была подготовлена к нападению с севера. Какой же смысл превращать остров в крепость, если его нельзя защитить? Почему могло получиться, что ни один из вас не указал мне на это во время соответствующих совещаний?"

Пока в Лондоне решали, кто виноват в том, что Сингапур оказался беззащитным, японские войска продолжали наступление. Куала-Лумпур, большой город с громадными складами, без единого выстрела перешел в их руки. Правда, генерал Уэйвелл настаивал на его защите, однако это указание противоречило приказу самого же Уэйвелла об отступлении из Центральной Малайи, которое и начало осуществляться по плану, разработанному Персивалем.

Еще в дни отступления 11-й дивизии из Северной Малайи в Сингапур начали прибывать подкрепления. Вслед за австралийцами прибыла 53-я английская бригада, которая перед этим провела три месяца в море, так как противоречивые указания, куда ей направляться, заставляли транспорты с войсками все время менять курс. Прибыла 45-я индийская бригада, укомплектованная новобранцами, никогда не нюхавшими пороха; прибыли сразу три артиллерийских полка, в том числе один противотанковый и один зенитный, правда, без орудий... Танки в Сингапур так и не были отправлены, поскольку они были нужны на Ближнем Востоке. Но главная беда англичан заключалась не в отсутствии танков и авиации, а в том, что английские генералы уже перестали верить в возможность победы. Все они, включая главнокомандующего, были озабочены только тем, чтобы отступить с минимальными потерями. В результате, как только подкрепления разгружались с транспортов, их немедленно бросали в бой, стараясь заткнуть очередную дыру на фронте. Никаких попыток создать стратегические резервы, использовать свежие войска для контрнаступления, никаких попыток перехватить инициативу не было — были только постоянные смены командиров, перекраивание оперативных групп и приказы удерживать тот или иной пункт до последнего человека.

В соответствии с планом Персиваля остаткам 11-й дивизии и другим частям, потрепанным в боях с японцами, было приказано отступить на 200 км южнее и занять позиции от Бату-Пахата у западного побережья до станции Палох на железной дороге. Здесь эти части должны были построить линию обороны, отдохнуть и переформироваться. На смену отступающим на передний край выдвигались две бригады австралийской дивизии, 9-я индийская дивизия и 45-я индийская бригада, которые должны были занять фронт протяженностью почти 70 км от г. Муар на побережье, в устье одноименной реки, до узловой станции Гемас. Таким образом, создавались два эшелона обороны, один в 40 км от другого, и в каждом из них было больше войск, чем всего в распоряжении генерала Ямаситы. Однако эти два эшелона практически не были связаны между собой и, несмотря на возражения командира австралийской дивизии генерала Беннета, подчинялись разным штабам.

Отступление англичан сразу на 200 км не нарушило планов генерала Ямаситы наступать, по-прежнему сочетая танковые прорывы по шоссе с обходными маневрами. В распоряжении Ямаситы оставались все те же две дивизии — 5-я и императорская гвардейская, и подкрепления к нему подходили куда реже, чем к англичанам, так как стратегические резервы Японии в эти дни были брошены на завоевание других стран. Пока австралийские и индийские бригады занимали свои позиции, а отступавшие части проходили сквозь их боевые порядки, Ямасита разделил свои войска: 5-й дивизии было поручено двигаться вдоль железной дороги, а гвардейской дивизии — по дорогам вдоль побережья.

В то время как австралийцы довольно успешно сдерживали натиск 5-й дивизии, японские гвардейцы вышли к р. Муар. Англичане, перегнавшие на южный берег широкого Муара все лодки и джонки, чувствовали себя здесь в совершенной безопасности. Они даже умудрились не заметить, как несколько десятков японских добровольцев на плотах и бревнах ночью переплыли реку и, отвязав все лодки и джонки, переправили их на свой берег. На следующую ночь (а пропажа почему-то осталась незамеченной) японцы смогли уже крупными силами форсировать реку. Уничтожив сторожевую роту, они начали обходить 45-ю бригаду с востока, а основные части гвардейской дивизии рванулись к югу по прибрежной дороге, чтобы зайти бригаде в тыл. Узнав об этом, Персиваль в нарушение приказов Уэйвелла, который требовал, чтобы в Сингапуре накапливались резервы для контрнаступления, бросил на помощь только что сошедшую с кораблей 53-ю английскую бригаду. Бригада попала в распоряжение нового командира 11-й дивизии генерала Кея, а тот оставил ее у себя на левом фланге, чтобы прикрывать прибрежную дорогу на «английском» фронте, находившемся, как известно, в 40 км за линией огня. Не встречая сопротивления, танки и пехота японцев вышли на дорогу, соединявшую тыл 45-й бригады с городком Бакри, и начали окапываться на ней. Тут обнаружилось, что другая дорога, идущая вдоль моря, никем не охраняется, и японский 4-й гвардейский полк, не обращая внимания на остающиеся у него в тылу части противника, начал продвигаться по ней к г. Бату-Пахат, который был одним из ключевых пунктов «английского» фронта. В результате 45-я бригада и два австралийских батальона были отрезаны. Приказ оставить позиции у р. Муар и отступить к Бакри и далее на юг был отдан им лишь 19 января, примерно на сутки позже, чем следовало. К этому времени 5-й гвардейский японский полк уже оседлал дорогу между «австралийским» и «английским» фронтами, и отступавшим австралийцам и индийцам пришлось не только отбиваться от преследующих их японских частей, но и прорываться сквозь заслоны вдоль шоссе. Если им удавалось преодолеть один из заслонов, японцы планомерно и спокойно отступали на несколько сотен метров, где уже была готова следующая оборонительная полоса.

Весь день австралийцы и индийцы, непрерывно сражаясь, пробивались от Бакри к мосту через р. Симпанг-Кири, где их должны были встретить выдвинутые вперед подразделения «английского» фронта. И лишь вечером стало известно, что мост находится в руках японцев. Как потом оказалось, частям, которые должны были охранять мост, 18 января не подвезли еды, и к утру 19 января, решив, что о них забыли, они покинули свои позиции и отправились в тыл искать полевую кухню. Правда, 53-й бригаде был отдан приказ пробиться навстречу 45-й, но, несмотря на отчаянные требования находившегося далеко и бессильного что-либо сделать Беннета, командир бригады так и не двинулся с места. А остатки прорывавшихся частей застряли у моста. Желая спасти раненых, полковник Андерсон, заменивший убитого командира бригады, решился на меру, продиктованную его пониманием того, как следует вести войну. Он погрузил в две оставшиеся у него кареты «скорой помощи» наиболее тяжело раненных и под белым флагом отправил их к мосту, чтобы японцы разрешили им проехать к «английскому» фронту. Как только машины приблизились к мосту, японцы приказали им остановиться и направили Андерсону ультиматум: либо он и его бригада немедленно сдаются, либо раненые будут тут же перебиты. Было уже темно, и, пока Андерсон тянул время, надеясь, что японцы не пойдут на такое нарушение кодекса войны, водители карет «скорой помощи» (кстати, оба тоже раненные), воспользовавшись тем, что дорога к мосту шла в гору, незаметно для японцев отпустили тормоза; машины, набирая скорость, покатились назад и под прикрытием огня австралийцев скрылись за поворотом дороги.

На несколько ночных часов бой затих. В 9 час. утра Андерсон в последний раз поднял солдат в атаку, но и на этот раз мост взять не удалось. Все эти часы австралийцы и индийцы ждали, что в тылу японцев раздадутся выстрелы, но помощи не было: «английский фронт» готовился к отступлению. Понимая, что дальнейшее промедление приведет к истреблению всей бригады, Андерсон приказал уничтожить все снаряжение, машины и даже пулеметы, и через болота и джунгли прорываться к своим. Сделать это удалось лишь четверти из тех, кто сражался у Муара.

Раненых вместе с медицинским персоналом и добровольцами, согласившимися остаться с ними (тяжело раненных, которые не могли идти, было более 200), разместили в деревушке у дороги. Через час после того как последний из солдат Андерсона скрылся в джунглях, к деревушке подъехали японские машины, и всех раненых и медперсонал загнали в хижины. Если раненые просили пить, японские солдаты подходили к дверям хижин с кувшинами воды и демонстративно выливали ее на землю. Вскоре приехали несколько офицеров; по их приказу раненых и медиков стали вытаскивать на дорогу и, связав, расстреливать из пулемета и добивать штыками. Трупы облили бензином и сожгли. Лишь три человека смогли спастись и впоследствии дать показания на суде над японскими военными преступниками в Токио. Командир гвардейской дивизии генерал Нисимура, санкционировавший это и многие подобные убийства, был приговорен к смертной казни.

Казалось бы, горький опыт отступления должен был уже чему-то научить англичан, однако они с каким-то упорством повторяли одни и те же ошибки. Недалеко от места гибели 45-й бригады и австралийских батальонов в местечке Бату-Пра оборонялась 53-я бригада. С каждой минутой росла опасность, что она будет отрезана точно так же, как 45-я, которой она не пришла на помощь. Западнее ее, в г. Бату-Пахат, держалась 15-я бригада, которая должна была обеспечить ей пути отхода. Никто в обеих бригадах не знал, что батальон 4-го гвардейского японского полка, зайдя на лодках морем им в тыл, уже перерезал дорогу на Бенут. 23 и 24 января, с трудом удерживая отрезки дороги между деревнями, командиры бригад просили разрешения отойти. Но Сингапур такого разрешения не давал. После двух дней бесплодных попыток прорваться 15-я бригада была уничтожена, и 11-я дивизия во второй раз перестала существовать.

В эти же часы подобная драма разыгрывалась далеко от побережья. Вдоль железной дороги на юг отступали 22-я и 8-я индийские бригады, составлявшие 9-ю дивизию, 22-я бригада находилась в арьергарде, а 8-я составляла вторую линию обороны. Вечером 7 января по ошибке был взорван мост между расположением этих бригад. Ничего никому не сообщив, 8-я бригада отступила, оставив 22-ю в окружении. Четыре дня таявшая в арьергардных боях бригада прорывалась на юг, но вокруг были только японцы. На пятый день от бригады осталось примерно 10 % состава — измученных, падающих от усталости солдат. И когда в горной долине японцы окружили эту группу, остатки бригады, израсходовав последние патроны, сдались.

Этими похожими эпизодами фактически закончились военные действия на полуострове Малакка. Английские части, как потрепанные в боях, так и не участвовавшие в них, откатились к дамбе, которая соединяла Сингапур с материком. Начался последний этап войны — оборона Сингапура.

О-в Сингапур, отделенный от материка Джохорским проливом шириной от полумили до нескольких миль, протянулся на 27 миль с запада на восток и на 30 миль — с севера на юг. На его южном берегу находится сам город, население которого к началу войны составляло 550 тыс. человек, но к моменту подхода к острову японцев практически удвоилось, в основном за счет беженцев. Город был охвачен слухами, с каждым днем в нем увеличивалось число дезертиров, полиция не справлялась с преступностью, госпитали не могли принять всех жертв ежедневных бомбежек. Каждый день в среднем погибало и получало ранения до тысячи человек. Кроме того, на острове скопилось более 10 тыс. раненых, привезенных из Малайи, а так как к февралю японский флот полностью господствовал в Сингапурском и Малаккском проливах, надежды на эвакуацию практически не было.

В распоряжении генерала Персиваля было примерно 85 тыс. солдат и офицеров, из них 15 тыс. выполняли административные, охранные и прочие функции и участия в боях не принимали. Но и 70 тыс. человек были достаточной силой; запасы горючего и боеприпасов были далеко не исчерпаны, водой город снабжали большие резервуары, продовольствия должно было хватить по крайней мере на несколько недель. По подсчетам английской разведки, в распоряжении генерала Ямаситы было примерно 60 тыс. человек. В действительности Ямасита имел в строю вдвое меньше солдат. Японская разведка также допустила просчет, полагая, что после жестоких поражений в джунглях Малайи англичане располагают лишь 30 тыс. человек. Это характерная деталь — разведка наступающей армии вдвое преуменьшила силу противника, разведка армии обороняющейся и готовой сдаться вдвое преувеличила силы врага.

Несмотря на то что даже по подсчетам английского командования силы сингапурского гарнизона превосходили силы японцев, никаких планов наступательного характера им не разрабатывалось. Более того, не было принято никаких мер по мобилизации хотя бы части способных носить оружие из миллиона обитателей острова. Неверие англичан в возможность победить выразилось в преждевременных и неорганизованных акциях по уничтожению военных объектов, которые продолжались в течение всей обороны Сингапура, снижая и без того низкий уровень боевого духа солдат. К примеру, военно-морскую базу — гордость Великобритании самовольно уничтожал ее начальник контр-адмирал Спунер. Взрывы доков, укреплений и складов сотрясали небо над Сингапуром сильнее, чем японские бомбежки.

Перед Персивалем стояла альтернатива: либо расположить части по всему берегу пролива, либо сконцентрировать их в наиболее опасных местах и иметь крепкий оперативный резерв. Он выбрал первый вариант. В результате войска растянулись по прибрежным болотам и плантациям гевеи, а то и по открытым местам, где они служили хорошей мишенью для японских самолетов.

Английский штаб полагал, что японцы начнут наступление не раньше десятых чисел февраля. Ямасита же готовил спешную высадку. Его части были не меньше английских измучены тысячекилометровым двухмесячным маршем через всю Малайю, однако их боевой дух был значительно выше. Японское командование уже знало, что английских войск на острове значительно больше и снабжены они лучше, чем ожидалось. Несмотря на это, Ямасита решился на штурм, так как был уверен, что противник деморализован.

Для того чтобы англичане не могли узнать о месте наступления, Ямасита приказал выселить все население на милю от пролива. Разгрузка поездов и грузовиков с боеприпасами и орудиями проводилась ночью, ночью же к проливу подтаскивали резиновые лодки и понтоны.

Когда на рассвете 8 февраля японская авиация, а затем и артиллерия обрушились на позиции 22-й австралийской бригады, протянувшиеся на несколько километров вдоль берега в северо-западной части острова, в штабе обороны Сингапура не были обеспокоены. Там царило глубокое убеждение, что это — начало многодневной подготовки к штурму. В расчете на трехмесячную оборону Персиваль приказал тратить не более 20 снарядов на орудие в день, полагая, что японская артиллерия имеет снаряды в изобилии (точка зрения, разделяемая английскими историками и сегодня). На самом деле в японской армии снарядов было мало, но Ямасита, рассчитывавший на быструю победу, приказал их не беречь.

По логике вещей высадка японцев на участке обороны 22-й бригады не могла быть неожиданностью для англичан. Недалеко от этого места со стороны полуострова к берегу подходили железная и шоссейная дороги, а в пролив впадали речки, по которым было легко сплавить переправочные средства. Да и начавшаяся утром 8 февраля воздушная и артиллерийская подготовка должна была заставить оборонявшихся принять меры особой предосторожности. Тем не менее, когда в 10 час. вечера того же дня сотни лодок, понтонов и плотов поползли через узкий пролив к английскому берегу, им дали добраться до цели, прежде чем кто-либо помыслил о сопротивлении. Прожекторный полк, который должен был освещать пролив, имел инструкции беречь прожектора и включать их лишь в крайнем случае, а приказа о том, что такой случай наступил, не получил. Артиллерия тоже молчала, и высаживавшихся на остров японских солдат встретил лишь разрозненный огонь пехоты. Со своего наблюдательного пункта Ямасита видел и разрывы снарядов, но в темноте понять, что происходит, было нельзя. Наконец над берегом острова взлетели синие ракеты — сигнал, что передовые части 5-й дивизии уже на английском берегу. К утру на расширенном плацдарме находилось более 10 тыс. солдат, начали переправлять танки и артиллерию, а вечером Ямасита уже смог перенести свой штаб на территорию острова, западная часть которого с нетронутыми складами, резервуарами и даже аэродромом всего за день перешла к японцам.

Весь день 9 февраля Персиваль пытался заткнуть дыры в обороне, снимая с других участков части, ибо резерва, как уже отмечалось, у него не было. На следующее утро в Сингапур прилетел генерал Уэйвелл. Вероятно, уже тогда у него сложилось впечатление, что крепость падет в ближайшие дни, — потребовав от Персиваля немедленного контрнаступления, главнокомандующий одновременно приказал убрать с острова все оставшиеся там самолеты и авиационное оборудование, чтобы оно не попало к японцам в руки. Вечером того же дня, улетая из Сингапура, Уэйвелл упал, сломал два ребра и вынужден был лечь в госпиталь в Батавии, откуда и сообщил Черчиллю: «Сражение за Сингапур идет плохо, боевой дух некоторых частей низок». Премьер-министр направил Уэйвеллу ответ, в котором упреки и опасения смешивались с надеждами. «У Персиваля, говорилось в нем, — столько людей, сколько у японцев вряд ли наберется на всем Малаккском полуострове... в этих обстоятельствах защитники города имеют безусловное превосходство в силе и при разумно организованной обороне могут разгромить противника... Битва должна вестись до победного конца... Когда русские сражаются так, как они сражаются, а американцы столь отважно держатся на Лусоне, вопрос стоит о всей репутации нашей страны и нашей расы. Мы надеемся, что все части будут сражаться с противником».

Однако приказы и письма в стиле адмирала Нельсона уже не могли оказать влияния на развитие событий. Рос разброд в командовании: Беннет отказывался выполнять приказы Персиваля, командующие авиацией и морской базой на небольшом пароходе вообще покинули Сингапур. Этот пароход был вынужден, спасаясь от японского миноносца, выброситься на мель у небольшого островка; когда через два месяца на нем высадились японцы, большинство оказавшихся на острове, включая обоих командующих, умерло от жажды, голода и болезней. Усилилось дезертирство — тысячи солдат покидали фронт, стараясь скрыться в переполненном людьми городе. Правда, у японцев кончались снаряды и с каждой минутой усиливалась опасность, что штурм захлебнется. Но англичане продолжали отступать. Японские войска захватили все резервуары, и город остался без воды; склады неизрасходованных снарядов были взорваны отступавшими; наконец, в руки японцев попали и продовольственные склады.

Последнее наступление на сузившийся периметр обороны, проходивший уже по окраинам Сингапура, началось на рассвете 15 февраля. Утром этого дня, вошедшего в военную историю Великобритании как «черное воскресенье», генерал Персиваль посетил службу в соборе. Затем, получив сообщения из различных секторов обороны, он созвал военный совет. Почти непрерывно продолжалась бомбежка, артиллерия японцев вела огонь прямой наводкой, с окраин доносилась ружейная и пулеметная стрельба. На совещании Персиваль узнал, что вода в городе кончится в ближайшие сутки, запасы продовольствия и боеприпасов также на исходе, бензин остался лишь в баках машин. Командующий заявил собравшимся, что у защитников города есть две возможности: немедленно перейти в контрнаступление и отбить у японцев резервуары и склады либо сдаться. Присутствующие склонились к мнению, что контрнаступление невозможно, и Уэйвеллу было отправлено сообщение о решении гарнизона капитулировать. Уэйвелл, ждавший такого сообщения уже несколько дней, ответил: «Что бы ни произошло, я благодарю Вас и ваши войска за отважные действия последних дней». В этих словах был горький упрек — Уэйвелл говорил лишь о последних днях.

Утром 15 февраля, несмотря на продолжающееся наступление, в штабе Ямаситы царило уныние. У японских войск кончилось горючее и боеприпасы, а потери в частях были столь велики, что даже наиболее самоуверенные офицеры понимали, что наступление захлебнулось. Оставалась единственная возможность — отойти с острова и продолжить штурм, когда прибудут подкрепления. Но об этом в штабе вслух говорить не смели.

В 11 час. 30 мин. командир одного из передовых подразделений сообщил о прибытии к японским позициям машины под белым флагом. Штабной офицер, встретивший делегацию, задал только один вопрос: «Вы хотите сдаваться?" Услышав утвердительный ответ, офицер от имени своего командующего сообщил, что японцы согласны на переговоры о капитуляции, если в них будет принимать участие генерал Персиваль. Переговоры были назначены на вечер.

В 17 час. английская делегация, которую возглавлял Персиваль, почему-то решивший сам нести белый флаг, подъехала к японскому штабу. Продержав англичан несколько минут под палящим солнцем, Ямасита пригласил их в комнату. В небольшом помещении столпилось более 40 человек. Нечем было дышать. Ямасита резко произнес: «Мы требуем немедленной безоговорочной капитуляции». Более всего он опасался, что англичане поймут, в каком угрожающем положении находится его армия. Как бы подтверждая его опасения, Персиваль заявил, поставив белый флаг в угол, что окончательный ответ английская сторона даст в половине одиннадцатого вечера. Ямасита понял, что теперь все зависит от его напора, что англичан ни в коем случае нельзя выпускать отсюда. Впоследствии, через много лет, он заявил: «Я понимал, что, если нам придется сражаться в Сингапуре, мы будем разгромлены... Наша стратегия была чистым блефом, но блефом, который нам удался».

Ямасита пригрозил Персивалю, что, если условия капитуляции не будут приняты немедленно, японцы начнут всеобщее наступление. Персиваль был растерян. «Нельзя ли попросить японскую сторону оставаться на позициях до утра? Мы продолжим переговоры по отдельным проблемам в 5 час. 30 мин. утра». Ямасита был непреклонен, и Персиваль уступил, согласившись прекратить огонь в 20 час. 30 мин. Было уже шесть часов вечера. Он попросил японского генерала сохранить жизнь семьям английских граждан. «Мы примем меры», — ответил Ямасита.

В Японии известие о капитуляции Сингапура было встречено как национальный праздник. Со времени падения Порт-Артура, который сопротивлялся много месяцев, подобных побед над европейскими армиями Япония не одерживала. Каждая семья по этому случаю получила от правительства по пакетику красных бобов, а каждый ребенок до 13 лет — кулек с леденцами. На заседании парламента премьер-министр Тодзио сообщил, что после победы над союзниками Бирма и Филиппины получат независимость, а Малайя, Сингапур и Гонконг войдут в состав Японской империи, так как нужны ей как военные базы.

На следующий день генерал Ямасита приказал разделить остров на четыре зоны и подчинить их дивизионным командирам. Начальникам зон вменялось в обязанность проверить лояльность китайцев, живущих на острове, и ликвидировать тех из них, кто принимал участие в обороне или высказывал антияпонские убеждения. В течение нескольких недель после этого в Сингапуре шло массовое истребление китайского населения (по японским данным, было убито 5 тыс. человек, в действительности — в несколько раз больше). Процедура была упрощена до предела. У согнанных китайцев спрашивали адрес и род занятий, затем одним из них разрешали вернуться домой, других на грузовиках отвозили на берег моря. Там их связывали, выводили на несколько метров в воду и расстреливали из пулеметов. Европейцев и индийцев сгоняли в концлагеря. Расстрелы и грабежи в Сингапуре продолжались весь март. Некоторые из руководителей и исполнителей массовых казней в Сингапуре были арестованы и осуждены после войны. Был повешен и командир «кэмпейтай» в Сингапуре генерал-майор Кавамура, известный своим садизмом.

23 марта 1942 г. японское генеральное консульство в Сингапуре было закрыто и военная администрация объявила, что отныне Малайя — неотъемлемая часть империи. Малайя была разделена на десять провинций, г. Сингапур (с 1942 г. Сёнан) стал отдельной административной единицей. Каждой провинцией правил японский офицер или генерал со штатом военных администраторов, которые руководствовались системой, «существовавшей в провинциях Японии». Государственные советы при султанах были уничтожены, и японцы даже обсуждали, не лишить ли вообще султанов власти. В конце концов было решено оставить их на прежних постах при условии, что реально никакой властью султаны пользоваться не будут и даже лишатся выдававшихся англичанами окладов. В школах страны было введено обязательное обучение японскому языку, английский язык активно, хотя и неэффективно, изгонялся из употребления. Для того чтобы жители Малайи и Сингапура осознали, что они теперь прямые подданные империи, 29 апреля во всех городах Малайи была проведена торжественная церемония празднования дня рождения императора. Все жители Сингапура и других городов должны были выйти на улицы, повернуться лицом к северо-востоку и минуту простоять в полном молчании со склоненными головами. Командующий оккупационными войсками Ямасита поздравил малайцев с тем, что они отныне являются гражданами Японии. Поскольку в городах, особенно в крупных, малайцев жило не так уж и много, в церемонии участвовали в основном перепуганные китайцы и индийцы, жившие в обстановке террора. Они не получили японского гражданства и оставались для японцев подданными враждебных стран. Японская администрация извлекала из этого максимальные выгоды. В частности, 25 июня Ямасита сообщал в Токио, что им собрано 50 млн. малайских долларов от китайцев Сингапура в качестве «добровольного дара».


Глава V. Оккупация Индонезии

Захват Малайского архипелага начался с британских владений на севере о-ва Калимантан: Британского Борнео (Сабаха), Саравака, протектората Бруней и королевской колонии — о-ва Лабуан. Стратегическое положение этого района было исключительно важным: тот, кто господствовал над ним, держал в руках пути из Тихого океана в Индийский. Поэтому операция по захвату Северного Калимантана началась всего через восемь дней после высадки японских войск на п-ове Малакка. Для ее осуществления из состава Южной армии было выделено в общей сложности около двух полков. Противостоявшие им подразделения англичан уступали японским в численности и к тому же были разбросаны, охраняя аэродромы, города, нефтяные промыслы и складские сооружения. Силы англичан состояли из одного пенджабского батальона, местных добровольческих отрядов, береговой охраны и отряда полиции.

Тактика, избранная англичанами еще до начала войны, заключалась в уничтожении нефтяных промыслов и прочих сооружений и стягивании подразделений к аэродрому в Кучинге, который представлялся единственным достойным обороны объектом. В соответствии с этим планом в первый же день войны были взорваны нефтепромыслы на побережье Саравака и уничтожены портовые сооружения, а пенджабские пехотинцы отведены в Кучинг. Японские транспорты высадили десант у нефтяных промыслов, а затем с двумя батальонами на борту направились к Кучингу. 19 декабря одной ротой японцев была без сопротивления захвачена столица Британского Борнео Сандакан, и британский губернатор со всем своим штатом попал в плен. Он отказался работать на оккупантов и был переправлен в концлагерь, став одним из первых его обитателей (строительство концлагерей было предусмотрено заранее — они открывались в ближайшие дни после падения того или иного города или страны).

Когда японские транспорты подходили к Кучингу, голландские бомбардировщики, базировавшиеся в Синкаванге, получили приказ потопить их, но японцы предусмотрели такую возможность и перед самым вылетом бомбардировщиков совершили налет на аэродром Синкаванга. Затем конвой пытались остановить голландские подводные лодки; им удалось потопить несколько катеров, однако большинство их благополучно достигло цели. Англичане, не дожидаясь высадки десанта, начали срочно уничтожать посадочную полосу аэродрома в Кучинге. 24 декабря японцы высадились у Кучинга. После недолгой перестрелки пенджабцы отступили к аэродрому и в течение следующего дня держались в районе аэродрома, отправив раненых и семьи европейцев в Нидерландскую Индию, граница с которой проходила в нескольких десятках километров. Ночью было решено отвести туда же и защитников Саравака.

31 декабря остатки английских подразделений и беженцы прибыли в г. Синкаванг, где находился голландский гарнизон в составе 750 человек. Беженцы были эвакуированы на одном из последних кораблей, а солдаты присоединились к голландцам.

25 января, почти через месяц после захвата Саравака и Северного Борнео, пять японских рот ударили по защитникам Синкаванга, приютившего англичан. Часть пенджабцев была окружена японцами, но сражалась до последнего патрона. После того как боеприпасы у них кончились, японцы взяли в плен и замучили всех пенджабских солдат. Остатки пенджабского батальона были вынуждены отступить в глубинные районы огромного гористого, заросшего лесами Калимантана. Отсюда им пришлось совершить тысячекилометровый многодневный путь на юг острова, где они надеялись соединиться с голландскими войсками. Никто, насколько известно, не описал этого удивительного путешествия горстки индийских солдат через совершенно не изведанные раньше горы и болота Калимантана — сначала пешком, потом на плотах вниз по бурным рекам, добывая себе пропитание в лесу. 6 марта оборванные, босые пенджабцы достигли г. Сампит и, выйдя из леса, были встречены выстрелами японцев, которые захватили этот порт за день до появления пенджабцев. Несгибаемые пенджабцы окопались близ городка, но 8 марта им стало известно, что Ява пала и все английские и голландские войска капитулировали. После совещания, на котором высказывались пожелания уйти вновь в джунгли, чтобы продолжать борьбу, командир пенджабцев все же решил капитулировать: все солдаты были больны дизентерией и лихорадкой и вряд ли кто-либо из них мог выжить, вернувшись в лес. 9 марта остатки гарнизона Британского Борнео сложили оружие. Японцы были поражены, увидев, что пенджабцы пронесли через горы и болота не только винтовки, но и пулеметы и запас боеприпасов, ничего не бросив в пути. Эпопея этих пенджабских солдат — один из наиболее ярких моментов первого периода войны в Юго-Восточной Азии.

Японские успехи в Малайе и на Филиппинах в первые недели войны были настолько внушительны, что в Токио решили ускорить захват голландских владений в Юго-Восточной Азии. Решение об этом было принято в конце декабря, и тогда же японское правительство обратилось через нейтральных шведских дипломатов к правительству Нидерландов с предложением «во имя гуманности... отказаться от любого рода враждебных действий против японских сил». Этот лицемерный демарш был отвергнут, а так как никто в Токио и не считал его серьезным, то приготовления к вторжению в Нидерландскую Индию шли полным ходом. В первых числах января к выходу в море были готовы три больших конвоя. Западная группа сил вторжения должна была отплыть из Французского Индокитая на Южную Суматру, как только падет Сингапур. Центральная группа двигалась от Минданао к порту Таракан, расположенному на островке у северо-восточного побережья Калимантана и оттуда Макасарским проливом на юг, Восточная группа также с Филиппин направлялась для захвата Сулавеси, Амбона и Тимора. Центральной и восточной группам было предписано действовать совместно и поддерживать одна другую, а в конце операции все три группы должны были обрушиться на Яву. Командование группами было поручено морякам, так как операция обеспечивалась 2-м флотом под командованием вице-адмирала Кондо. Сухопутные десанты находились под общим командованием командующего 16-й армией генерал-лейтенанта Имамуры.

Японскому флоту и армии вторжения противостояла голландская колониальная армия, усиленная союзным флотом. В составе ВВС армии было некоторое число английских и американских самолетов, а флот включал в себя несколько английских, американских и австралийских кораблей. Накануне войны голландская армия в Индонезии насчитывала примерно 35 тыс. человек, 10-15 % в ней составляли голландцы, которые и занимали почти все офицерские должности; большинство солдат были родом с Амбона и других восточноиндонезийских островов с христианским населением, что делало их с голландской точки зрения надежнее мусульман основных западных островов. Кроме армии в распоряжении командования были территориальные части, куда входили способные носить оружие мужчины-голландцы, части внутренней охраны (примерно 30 тыс. человек), а перед самой войной в армию было включено еще 6 тыс. индонезийских добровольцев. Считается, что, когда был объявлен призыв добровольцев в армию, на призывные пункты явилось около 100 тыс. индонезийцев. То, что из них было отобрано лишь 6 тыс. человек, голландские историки объясняют лишь нехваткой оружия, однако можно с достаточным основанием предположить, что энтузиазм, проявленный индонезийцами, показался голландским властям весьма подозрительным. Впрочем, с военной точки зрения, несмотря на убежденность некоторых исследователей в обратном, любое число добровольцев, вооруженных лишь стрелковым оружием и не имеющих настоящей военной подготовки, не могло бы изменить соотношения сил в пользу голландцев. Их частям в Индонезии не хватало именно современного вооружения и квалифицированных военных кадров — ведь даже профессиональная армия Нидерландов не имела опыта ведения современной войны. В численности японцы во время кампании в Нидерландской Индии везде уступали своим противникам. Но они имели психологическое преимущество, поскольку были уверены в победе, а также военное и техническое превосходство — их авиация господствовала в воздухе, флот — в море, танки и артиллерия — на дорогах, пехота — в лесу и в горах.

10 января наблюдатели в порту Таракан — важном месте добычи нефти заметили дымы, возвещавшие о приближении японского конвоя. Комендант острова тут же приказал разрушить все промыслы и зажечь запасы нефти. Когда японские корабли приблизились к острову, они увидели, что опоздали — внезапное нападение не удалось. В ночь на 11 января с кораблей, остановившихся в 10 милях от берега, был высажен десант, и уже утром голландский гарнизон численностью 1300 человек сдался. Четыре дня спустя японцы смогли восстановить аэродром в Таракане, а это означало, что их авиации придется покрывать куда меньшее расстояние для обеспечения высадки на юге архипелага.

Тогда же, когда началась высадка десанта у Таракана, корабли восточной группы подошли к г. Манадо на северо-восточной оконечности о-ва Сулавеси. Голландские и американские самолеты, базировавшиеся на о-ве Амбон, получили предупреждение о высадке и совершили налет на транспорты, но ни одного из них потопить не смогли. Помимо морского в Манадо японцами впервые был применен массированный воздушный десант: болей 500 парашютистов были сброшены на аэродром южнее города. На земле их встретил сильный огонь голландских войск. Значительная часть десанта погибла, однако у голландцев кончились боеприпасы, и японским парашютистам удалось обратить их в бегство. Обозленные потерями, парашютисты на месте расстреливали тех, кто сдавался в плен. В течение нескольких дней продолжалось сопротивление отступивших в горы голландцев, но постепенно японцы выловили и перебили их.

Таким образом, к вечеру 12 января японские десантники выполнили первоначальное задание и создали плацдармы на севере Индонезии, увеличив радиус действия своей авиации на 500 км. К этому времени стратегическое положение союзников в Юго-Восточной Азии уже было угрожающим. Под контролем японцев оказалась почти вся материковая Юго-Восточная Азия (кроме Бирмы), Лусон и ряд тихоокеанских островов. Японские части приближались к Сингапуру, блокировали американцев на п-ове Батаан. Существовала угроза, что японцы постараются отрезать от союзников Австралию, захватив Амбон и Тимор. Однако генерал Уэйвелл отказался от мысли укреплять опорные пункты на Малых Зондских островах, Сулавеси и Калимантане и, несмотря на возражения его голландских, австралийских и американских коллег по АБНА, приказал все поступающие из других районов подкрепления направлять в Сингапур. Что касается обороны Индонезии, то Уэйвелл надеялся более всего на возможности голландского и английского флота, а также на обещание американцев в течение двух ближайших месяцев направить на его театр военных действий тысячу самолетов. Однако этих двух месяцев в его распоряжении не оказалось.

20 января корабли японской центральной группы вышли из Таракана на юг, в сторону порта Баликпапан — крупного центра нефтедобычи на Южном Калимантане. За несколько дней до выхода конвоя в море в Баликпапан были направлены японские эмиссары, которые обратились к голландскому коменданту города с требованием не наносить вреда нефтяным промыслам, угрожая в противном случае жителям города и пленным репрессиями. Комендант города правильно истолковал ультиматум как весть о приближении вражеских сил и сейчас же приказал уничтожить нефтепромыслы. В результате, когда корабли японского конвоя подошли к Баликпапану, они увидели черную стену дыма от горящей нефти. «Дипломатическое» предупреждение японцев было принято во внимание и голландским командованием, которое выслало к месту высадки авиацию и флот. Самолетам и подводным лодкам удалось потопить два транспорта, а эсминцы начали расстреливать остальные суда, хорошо различимые на фоне пылающего города. Но транспорты уже частично разгрузились, и потому потери японцев оказались незначительными, если не считать гибели оборудования и припасов, которые не успели выгрузить.

Восточная группа старалась не отставать от своего соседа. 24 января ее десантом был захвачен порт Кендари на Южном Сулавеси. С этого момента японская авиация могла спокойно совершать налеты на Яву и даже на Северную Австралию. Вступила в действие и западная группа. Из Гонконга для участия в операциях был переброшен 229-й пехотный полк, и к 20 января десант был готов к выходу в море. Как только стало ясно, что падение Сингапура — дело ближайших дней, решено было начать оккупацию Южной Суматры, в первую очередь района Палембанга, где кроме нефтепромыслов находились нефтеперерабатывающий завод и аэродром.

Отряд транспортов, двигавшийся к Южной Суматре, сопровождали крейсер, авианосец и несколько эсминцев. Хотя основной задачей военных кораблей была охрана транспортов, на деле получилось иначе. Войдя 10 февраля в пролив Банка, конвой оказался в центре оживленного движения. Именно в эти дни из Сингапура вырывались последние суда, которые еще могли его покинуть. Некоторые из них собирались в караваны и шли под прикрытием военных катеров, но подавляющее большинство пароходов, корабликов, джонок никто не охранял. У большинства судов была только одна цель — уйти как можно дальше от пылающего, гремящего взрывами Сингапура. Море в эти дни было спокойно, дул устойчивый северо-восточный муссон, и потому даже неуправляемые лодки гнало ветром к берегам Суматры. Но почти для всех, кто отплыл из Сингапура в эти дни, путь сквозь пролив Банка оказался последним. Конвой западной группы, войдя в пролив, перегородил его словно сетью и начал методично уничтожать безоружные корабли и лодки. Крейсер и эсминцы расстреливали перегруженные жертвы в упор, самолеты поливали их пулеметным огнем или точно бросали бомбы с бреющего полета. Ни один из японских военнослужащих не погиб во время этой охоты, зато было потоплено более 40 пароходов и множество джонок и лодок. На необитаемых островках в проливе скопились тысячи людей, которым удалось выплыть после гибели пароходов и которые теперь были обречены на смерть от жажды и голода.

Спастись удалось лишь тем, кто добрался до Суматры и был встречен там группой английских и голландских офицеров, организовавших переброску беженцев на западное побережье, к порту Паданг, откуда голландские и английские суда вывозили их на Яву и Цейлон. Последние беженцы, которых удалось вывезти, были взяты на борт военной эскадрой, уходившей от Нидерландской Индии к Цейлону. Это случилось 1 марта, когда собравшиеся в Паданге беглецы уже не надеялись на спасение. В общей сложности до Цейлона добралось таким путем более 1600 англичан, некоторые смогли достичь Явы и даже Австралии. Около тысячи человек, оставшихся на Суматре, попали в плен, и никто не знает, сколько тысяч погибло в море.

Судьба тех, кто очутился в местах, занятых японцами, зачастую также была трагична. Достаточно привести пример с небольшим английским пароходом «Вайнер Брук». На его борту из Сингапура 12 февраля были эвакуированы 65 австралийских медсестер, которые до последних дней оставались в госпиталях, более 200 женщин и детей, а также несколько десятков тяжелораненых солдат и офицеров. Перегруженный пароход шел ночами и к утру 15 февраля остановился у одного из островов в проливе Банка, так как кончилась вода и раненые на борту умирали. На острове уже высадились японцы, которые задержали пароход и согнали на берег пассажиров. Затем часть раненых затащили на холмы и расстреляли, а медсестер и женщин с детьми погнали в море. Когда те зашли в море по колени, их начали расстреливать из пулеметов. Лишь одна из женщин осталась жива и смогла рассказать о судьбе парохода.

После задержки, вызванной преследованием пароходов, бегущих из Сингапура, японский конвой возобновил движение к месту высадки. Он был замечен авиацией союзников, однако налет на него не принес результатов. Чтобы захватить нефтепромыслы и завод, прежде чем их успеют взорвать, японское командование решило вновь использовать парашютистов. Самолеты, на борту которых находились 400 десантников, последнюю часть пути шли в сплошной дымовой завесе — дым от грандиозных пожаров Сингапура тянулся к югу на много километров и достигал Южной Суматры. На рассвете 14 февраля самолеты внезапно появились над Палембангом и сбросили часть десанта у аэродрома, а часть — у нефтеперерабатывающего завода. Десантники смогли (хотя почти все они погибли в этом бою) воспрепятствовать взрыву завода, и через несколько дней после прихода японцев он уже вновь работал и поставлял японским войскам столь нужный им бензин.

На следующий день, не дожидаясь высадки японцев с моря, голландский командующий приказал отходить от Палембанга. Уэйвелл также рассудил, что после падения Сингапура никаких надежд удержать Суматру не остается, и приказал всем английским войскам независимо от того, что решат голландцы, немедленно отступать на Яву. Пока японский десант высаживался у Палембанга, англичане и голландцы направились по железной дороге к южной оконечности Суматры, в порт Оостхавен (Телукбетунг), чтобы переправиться через Зондский пролив на Яву. Отступление из Палембанга было настолько поспешным, что пришлось оставить японцам почти всю технику и транспорт. В разгар бегства к причалу Телукбетунга подошли суда, доставившие подкрепления из Австралии. Два батальона и танковый отряд уже были на берегу, когда получили приказ срочно вновь грузиться на корабли и плыть к Яве.

Бегство с Суматры имеет эпилог. После того как 17 февраля последний голландский солдат покинул Телукбетунг, командование на Яве получило сведения, что японцы не только не продвигаются, но до сих пор даже не заняли Палембанг. Соединившись с остатками парашютистов на аэродроме, японские войска продолжали концентрацию в устье реки и разгрузку транспортов, полагая, что Палембанг твердо удерживается англичанами и голландцами. Еще через два дня 50 английских летчиков-добровольцев взошли на борт канонерки «Балларат» и отправились к Телукбетунгу. В порту было тихо, лишь кое-где местные жители распаковывали контейнеры, сваленные на берегу, выясняя, чем бы там поживиться. Летчики сошли на берег и сносили на канонерку ценное оборудование и припасы до тех пор, пока корабль не погрузился в воду по боевую палубу. Затем они взорвали и подожгли портовые сооружения и уничтожили подъездные пути железной дороги и так же спокойно, как и прибыли, вернулись в Батавию. Японские же войска лишь 18 февраля начали занимать населенные пункты Суматры и за несколько дней без всякого сопротивления оккупировали всю южную часть огромного острова.

К 20 февраля японцы завершили окружение Явы, захватив Бали и Тимор. Оккупация о-ва Бали не входила в первоначальные планы японского командования, однако испортившаяся погода препятствовала налетам японских самолетов на города Явы с аэродромов Калимантана и Сулавеси, и потому было решено использовать аэродромы на Бали, с которых до с Явы было рукой подать. Когда в штабе АБНА стало известно, что к Бали приближаются японские транспорты, Уэйвелл приказал командующему Объединенной эскадрой союзников в Индонезии голландскому адмиралу Доорману принять меры. Сделать это было нелегко, потому что корабли союзной эскадры были разбросаны по архипелагу, скрываясь от японской авиации. Поэтому адмирал пошел к месту высадки с большим запозданием, толком не собрав своих сил. Когда его корабли наконец подошли к месту высадки, выяснилось, что японские транспорты, благополучно высадив войска, уже ушли в море. Эскадра столкнулась лишь с японскими эсминцами, которым удалось потопить два американских корабля и так повредить тяжелый крейсер «Тромп», что тот надолго ушел в Австралию для ремонта.

О-в Тимор был захвачен комбинированной атакой японских парашютистов, которые захватили аэродром, и морского десанта. Несколько ранее Уэйвелл направил на Тимор подкрепление из австралийского порта Дарвин, но, когда конвой вышел в море, его обнаружили японские бомбардировщики, и конвой вернулся в Австралию. Этим был подписан смертный приговор о-ву Тимору и находившимся там войскам. Остатки австралийских и голландских войск отступили в горы центральной части острова и, когда им удалось собрать радиопередатчик, вышли на связь с Австралией, где давно уже были убеждены, что от гарнизона острова никого не осталось в живых. Почти год эти солдаты с помощью местных жителей вели партизанскую войну против японцев и лишь в декабре 1942 г. были эвакуированы в Австралию. Поддержка местных жителей была вызвана, разумеется, не их симпатиями к голландцам, а зверской политикой японцев, которые с первых дней оккупации восстановили против себя население Тимора. О взаимоотношениях захватчиков и коренного населения острова красноречиво свидетельствует рассказ капитан-лейтенанта Ямабэ: «Однажды на старшего унтер-офицера 1-го взвода Такано, когда он направлялся на наблюдательный пункт в сопровождении нескольких парашютистов отряда, неожиданно напали местные жители. Такано выхватил меч, нанес удар, и голова одного туземца отлетела прочь. Остальные в страхе разбежались. После этого случая Такано прослыл героем среди туземцев». Несколько месяцев, последовавших за захватом острова, ушли, по японским данным, на «боевые действия по умиротворению».

Полагая, что Яву союзникам не защитить, генерал Уэйвелл обратился к начальникам союзных штабов с предложением не выгружать в Батавии австралийскую дивизию, которая уже была отправлена на помощь голландцам, а использовать ее для обороны Бирмы. Однако 20 февраля он получил от Объединенного комитета начальников штабов указание удерживать Яву любой ценой. Для того чтобы генерал мог сконцентрироваться на этой задаче, из-под его командования была изъята Бирма. На этот приказ Уэйвелл ответил, что защиту Явы лучше доверить голландскому командующему, а ввиду того что АБНА отныне не имеет других объектов, которые следовало бы защищать, он просит распустить его штаб и освободить его самого от командования АБНА, поскольку таковой фактически не существует. На следующий же день начальники союзных штабов приняли предложение Уэйвелла. Уходя, генерал предупредил их, что оставшиеся на Яве самолеты союзников смогут участвовать в защите острова лишь в течение недели. После этого Ява, отрезанная в результате падения Тимора и Бали от Австралии и отделенная от Цейлона половиной Индийского океана, останется без всякой авиационной поддержки, что отдаст ее на милость японской авиации. Ввиду этого последним действием Уэйвелла был приказ повернуть к Яве транспорты, которые везли к Цейлону разобранные американские самолеты и летчиков. Один из транспортов дошел до Явы, но собрать самолеты уже не успели. Сам же Уэйвелл 25 февраля покинул Яву, чтобы принять командование индийским театром войны, т. е. присутствовать при крушении бирманского фронта.

Реальных надежд на удержание Явы, гарнизон которой составляли многонациональные, в значительной степени деморализованные части, конечно, не было. Понимая это, тысячи голландцев и англичан бились за места на последних пароходах, уходивших к Цейлону. В Сурабае и Батавии в это же время разгружались суда с беженцами из Сингапура и с восточных островов архипелага.

Регулярная голландская сухопутная армия на Яве насчитывала приблизительно 25 тыс. человек. Техническое оснащение голландских войск было весьма слабым. Особенно плохо обстояло дело с танками и артиллерией, так как США и Великобритания не смогли выполнить своих обещаний по поставке Голландии современного вооружения. На острове находились также австралийские, английские и американские части. В основном это были артиллерийские полки и танковые подразделения, однако их боевая ценность была невысока, потому что это были, как правило, бежавшие с Суматры или прошедшие малайскую кампанию части, потерявшие значительную часть снаряжения. Разномастные самолеты ВВС не могли не только соперничать с японскими, но даже эффективно вести боевую разведку или препятствовать высадке десантов. При этом, по подсчетам англичан, на острове скопилось более 6 тыс. пилотов, механиков и солдат обслуживания ВВС, которые были лишены самолетов, и пришлось принимать меры по их эвакуации с Явы, для того чтобы сохранить летные кадры. Оставался еще объединенный флот, в составе которого к этому времени было восемь устаревших крейсеров, 12 эсминцев и 32 подводные лодки, но ни одного авианосца, что резко снижало его возможности противостоять японским эскадрам.

После 19 февраля, когда японцы привели в порядок аэродромы на Бали и Южной Суматре, налеты японской авиации стали ежедневными и по мере приближения дня высадки становились все более интенсивными. Не зная, куда направит свой основной удар противник, командующий обороной острова голландский адмирал Хелфрич приказал подводным лодкам патрулировать Зондский пролив, а остальным кораблям стянуться в две эскадры, чтобы охранять западную и восточную оконечности острова. Хелфрич полагал, что вторжение будет произведено с двух концов острова. В соответствии с этим основные силы союзников были расположены в районах Батавии и Сурабаи, в то время как центральная часть острова была оголена.

Японская Южная армия смогла выделить для вторжения на Яву значительные силы — маршал Тераути надеялся покончить с сопротивлением гарнизона острова одним мощным ударом, чтобы развязать себе руки для дальнейших операций. Поэтому к Яве одновременно приблизились восточная группа — 48-я пехотная дивизия на 41 транспорте в сопровождении крейсера и шести эсминцев — и западная группа — 2-я дивизия и 230-й пехотный полк 38-й дивизии на 56 транспортах в сопровождении эскадры эсминцев. Движение групп прикрывалось 2-м флотом, в составе которого было два линкора, четыре авианосца и несколько крейсеров. Кроме того, эскадра в составе двух линкоров, трех тяжелых крейсеров и трех эсминцев обогнула Яву и вышла в Индийский океан, чтобы отрезать защитникам Явы пути к отступлению.

24 февраля голландцы обнаружили караван транспортов, идущий к Яве Макасарским проливом. Чтобы настичь и уничтожить его, в Яванское море вышла эскадра союзников под командованием адмирала Доормана. 25 февраля Доорман японские транспорты не нашел и на следующий день вышел в море вновь. К этому времени он лишился трех английских крейсеров, которым английское командование приказало покинуть Яву и уходить к Цейлону. В результате в распоряжении Доормана осталось только пять крейсеров и несколько эсминцев.

В ночь на 27 февраля крейсеры адмирала Доормана пошли вдоль побережья Явы, рассчитывая найти японские транспорты, однако за ночь им никто не встретился. Утром корабли повернули обратно. Уже у входа в гавань Сурабаи Доорман получил известие, что японские транспорты приближаются к берегу, и немедленно пошел на перехват. Адмирал не знал, что транспорты уклонились в сторону от маршрута и он идет на сближение с японской боевой эскадрой адмирала Такаги.

В 16 час. союзная эскадра увидела на горизонте дымы, и уже через 15 мин. началась артиллерийская дуэль, в которой японские корабли имели преимущество за счет дальнобойных орудий. Отбивая атаки японских миноносцев, крейсеры союзников маневрировали, чтобы сблизиться с японской эскадрой и ввести в действие тяжелую артиллерию. Во время одной из атак английский крейсер «Экзертер» был поражен японским снарядом и, снизив скорость, вышел из строя. И здесь сыграла злую роль несогласованность действий капитанов многонациональной эскадры. Один из крейсеров продолжал идти за «Экзертером», тогда как три остальных изменили курс, и эскадра смешалась. В этот момент одна из японских торпед попала в голландский эсминец, который разломился пополам и пошел ко дну, а остальные эсминцы, окружив «Экзертер», закрыли его дымовой завесой. Доорман приказал английскому крейсеру возвращаться в Сурабаю.

Наконец начало темнеть. Американские эсминцы покинули эскадру и также пошли к Сурабае, чтобы заправиться горючим и взять торпеды — эсминцы расстреляли весь свой запас, ни разу не попав в цель. Остальная эскадра в темноте потеряла противника, и Доорман в надежде все же настичь транспорты приказал идти к северу. Через полтора часа союзные корабли снова натолкнулись на японскую эскадру. Торпедная атака японских эсминцев на этот раз была эффективной — два голландских крейсера получили прямые попадания и через несколько минут пошли ко дну. На флагманском корабле погиб и адмирал Доорман.

Остатки эскадры смогли вернуться в Батавию и там заправиться. Утром английский крейсер «Хустон» и австралийский «Перт» покинули Батавию, которая находилась под непрерывной бомбежкой, и пошли на запад в надежде прорваться в Индийский океан. В 40 милях от Батавии они неожиданно натолкнулись на громадный караван транспортов, разгружавшийся у берега, — десант западной группы. Союзные крейсеры начали расстреливать транспорты в упор. Два транспорта пошли ко дну, несколько было повреждено, прежде чем корабли японского конвоя успели к месту этого боя и в течение нескольких минут пустили ко дну остатки эскадры Доормана.

Из всего союзного флота спаслись лишь четыре американских эсминца, которые не участвовали в последней стадии битвы в Яванском море. Ничто уже не мешало японским десантникам спокойно высаживаться на Яве.

Высадившись в 150 км к западу от Сурабаи, десант восточной группы не встретил сопротивления, так как в этом месте голландских войск не было. К утру 2 марта японцы продвинулись более чем на 50 км, захватив нефтепромыслы и железнодорожный узел. Отбрасывая голландские заградительные отряды, к утру 7 марта японцы вступили в Сурабаю.

Десант западной группы высадился в двух пунктах по обе стороны от Батавии. Колонны грузовиков, сопровождаемые легкими танками, сейчас же двинулись внутрь острова с целью захватить аэродромы и перерезать железную дорогу между Батавией и Бандунгом. Нападение было столь внезапным, что далеко не все самолеты смогли подняться в воздух и аэродромы достались японцам вместе с самолетами. 5 марта голландские части оставили Батавию и начали отступать к Бандунгу. Перед оставлением Батавии командующий обороной города генерал Поортен предложил объявить столицу Нидерландской Индии открытым городом и сообщил на запросы английского и австралийских офицеров, что голландское правительство не намерено принимать мер по организации партизанской войны «ввиду неясности отношения местного населения к европейцам».

Не успели австралийцы и англичане занять позиции у Бандунга, как генерал Поортен обратился по радио к войскам на Яве с приказом безоговорочно капитулировать, так как он достиг об этом договоренности с командующим японскими войсками. Это случилось утром 8 марта. В общей сложности оборона Явы — острова с многомиллионным населением, который защищали значительные силы союзников, продолжалась шесть дней — ровно столько, сколько понадобилось японским десантам, чтобы добраться до ее основных центров. По официальному японскому сообщению, в плен на Яве было взято 93 тыс. голландцев и 5 тыс. австралийцев, англичан и американцев.

Японское завоевание Индонезии завершилось высадкой десанта на Северной Суматре, которую произвела императорская гвардейская дивизия, переброшенная туда из Сингапура. Эта операция была проведена столь безбоязненно, что транспортам даже не было придано боевое охранение. Оккупация Северной Суматры была завершена к 28 марта. Таким образом, за два с половиной месяца была захвачена вся Юго-Восточная Азия, за исключением Бирмы. Правда, американские войска тогда еще держались на Батаане и о-ве Коррехидор, но это не оказывало никакого влияния на общий ход событий.

Для начального периода японской оккупации Индонезии характерны поиски наилучшего варианта административного устройства захваченной страны. На первых порах административное деление просто соответствовало расположению оккупационных армий, нередко игнорируя при этом старые государственные границы. Так, Суматра была объединена под общей военной администрацией с Малайей. Оправдывалось это не только военными интересами, но и тем, что какие-то теоретики в Сайгоне или Токио решили, что в расовом отношении ближайшими родственниками японцев являются коренные жители п-ова Малакка и Суматры, тогда как кровь яванцев «не отвечает высоким требованиям расовой чистоты». Ява находилась в ведении 16-й армии, а Калимантан и острова восточной части архипелага — флота.

При разработке планов управления Индонезией на будущее японские администраторы исходили из варианта, уже испробованного при захвате французских колоний. Согласно этим планам, в Индонезии должно было быть создано «независимое правительство», контролируемое Японией. После принятия «конституции», выработанной комиссией, в которую планировалось включить представителей основных национальных групп страны, в том числе (!) и японцев[4], страна должна была заключить с Японией военный договор. За высшими чиновниками старой голландской администрации сохранялись их прежние посты и титулы, но права их должны были быть ограничены.

План провалился, так как японцы недооценили решимости голландского правительства оставаться на стороне западных союзников (на французское правительство давить было куда легче, раз оно фактически подчинялось Берлину). Голландская администрация на сотрудничество не пошла. Следовало искать иной путь, и в его поисках оккупационные власти обратили внимание на деятелей индонезийского освободительного движения.

В планах японских стратегов страны Юго-Восточной Азии делились на те, которым следовало обещать независимость, так как они, с точки зрения японцев, имели достаточно сильное национально-освободительное движение и политическую организацию, через посредство которой управлять страной в случае ее оккупации было удобнее, чем использовать собственную военную администрацию, и те, провозглашение независимости которых не давало японцам никаких политических преимуществ. Этим можно объяснить разнообразие подходов к местным проблемам, выработанное еще до войны.

В Бирме, где уже несколько лет существовали парламент и легальная политическая деятельность, японская агентура нашла союзников в самой верхушке национально-освободительного движения. Во главе прояпонской фракции стоял бывший премьер-министр Ба Мо, на контакты с японцами пошли и представители левого крыла патриотических сил. Привлекая на свою сторону лидеров бирманского национализма и ведя с их помощью пропаганду, японцы вынуждены были признавать и цель, к которой стремились эти лидеры, — независимость Бирмы. За оказанную ими поддержку необходимо было дать то, что англичане дать отказались.

К той же, что и Бирма, категории относились Филиппины. Там также уже существовали сложившаяся парламентская система, сильные партии, опыт политической деятельности. При этом Филиппинам уже была обещана в ближайшем будущем независимость. Для того чтобы заручиться поддержкой филиппинских буржуазных лидеров, следовало предоставить независимость не позже запланированного срока. В ином случае японцы, завоевав Филиппины, рисковали столкнуться с сильной и организованной оппозицией.

Остальным странам Юго-Восточной Азии независимость обещать не имело смысла. Одни из них можно было прямо включить в состав империи, в отношении других надо было выработать какую-то систему управления. В странах Французского Индокитая был испытан вариант сохранения старой европейской администрации. На эту администрацию можно было сваливать вину за невзгоды народов Вьетнама, Лаоса и Камбоджи, ее же следовало твердо держать в руках, компрометируя сотрудничеством с оккупантами и в то же время не давая возможности встать к оккупантам в оппозицию. А так как французы не пользовались любовью местного населения и были фактически лишены поддержки метрополии, то они становились не добровольными, но верными союзниками и слугами. Будучи зависимыми от японцев, они были вынуждены мириться с неблагодарной ролью проводников оккупационной политики, рассчитывая на то, что со временем смогут восстановить свои позиции.

Такую же систему японцы предложили сначала Нидерландской Индии, но, когда получили решительный отказ и поняли, что за спиной голландцев стоят англичане, они пошли на то, чтобы разработать для Индонезии иной вариант оккупации.

Он заключался в том, чтобы независимости конкретно не обещать, но в то же время и не отказывать в ней категорически. Таким образом, по типу оккупационного режима Индонезия должна была занять промежуточное место между Малайей, которая попросту была включена в Японскую империю, и такими странами, как Бирма и Филиппины, которым независимость была обещана.

Готовя вторжение в Индонезию, японское командование располагало подробными отчетами своих агентов о состоянии дел в национальном движении Индонезии и полагало, что оно не будет определяющей силой в стране. Крупнейшая политическая организация — Коммунистическая партия Индонезии после разгрома антиколониальных восстаний в конце 20-х годов так и не смогла восстановить свои силы. Мусульманские партии, в первую очередь «Сарекат ислам», выражали интересы слабой индонезийской буржуазии, исламского духовенства и чиновников низшего звена колониальной администрации — массовой поддержки они в Индонезии не имели и политически их можно было игнорировать. Правая партия Париндра (Партия Великой Индонезии), хоть и вела националистическую пропаганду, добиваясь для Индонезии статуса доминиона, также не была массовой организацией. Наконец, левобуржуазная Партиндо (Партия Индонезии), которая была создана Сукарно, к началу войны фактически самораспустилась, лишенная лидера, который был в очередной раз заключен в тюрьму за свои решительные выступления против колониализма. Позднее тюремное заключение было заменено ссылкой на о-в Флорес, а с 1938 г. — в городок Бенкулен на Южной Суматре.

Крупнейшей легальной партией в Индонезии к началу войны стала Гериндо (Народное движение Индонезии), которая впитала в себя и осколки Партиндо, и группы левых националистов и коммунистов, один из которых, Амир Шарифуддин, был в числе ее лидеров. Гериндо не требовала в то время независимости, а выступала за представительное самоуправление, ограничение власти генерал-губернатора и т. д. После начала Второй мировой войны Гериндо выступила с заявлением, в котором говорилось, что «великие события, потрясшие мир, обусловлены столкновением не между народами и не между Азией и Западом, а между демократией и фашизмом. Гериндо должна бороться против влияния фашизма, стремящегося проникнуть в Индонезию». Дальнейшая консолидация патриотических сил привела к созданию ГАПИ (Политическое объединение Индонезии), куда вошел ряд крупнейших партий и профсоюзов.

Из-за всего этого, а также потому, что Японии выгоднее было рассматривать Индонезию не как единую страну, а как громадный архипелаг, включавший в себя несколько потенциальных государств, в Токио было решено, внешне подчеркивая свое стремление к поддержке индонезийского национализма, отложить вопрос о предоставлении независимости Нидерландской Индии на будущее, а также предусмотреть возможность подготавливать независимость отдельно для Явы и для других районов, называемых в отличие от Явы Внешними провинциями.

Японская оценка ситуации в Индонезии в значительной степени подтвердилась во время кампании 1942 г. Индонезийский народ в основном не принимал в войне участия, оставаясь по мере сил сторонним наблюдателем. Известны отдельные попытки создать кое-где местные органы власти. Наиболее широкое распространение эти действия получили на Сулавеси. Там было даже создано местное правительство во главе с Джанупойо и Нани Вартабоне, которое просуществовало до прихода японцев. Но в целом оккупация Индонезии прошла и без поддержки индонезийцев, и без их сопротивления.

Действия японцев, призванные завоевать симпатии населения, были скорее формальными, чем направленными на создание союза с индонезийцами. Правда, во главе некоторых японских колонн на танках развевался красно-белый флаг Индонезии, с самолетов разбрасывали листовки с призывами к единению всех народов «желтой расы» и уверениями в том, что Япония несет освобождение «младшему брату». Проведение в жизнь пропагандистской кампании было возложено на отдел пропаганды 16-й армии, которой и предстояло ведать дружбой индонезийцев и японцев, не давая при этом индонезийцам слишком много надежд. Кампания была придумана еще в Токио и называлась движение «Тига-А», т. е. три «А». Это название расшифровывалось как три ипостаси Японии в Азии: «светоч», «вождь» и «покровитель». Цель движения была весьма утилитарной: доказать индонезийцам, что их связывает с Японией общность интересов, а потому они должны трудиться на японскую армию и поддерживать японскую войну. Поэтому движение было обречено на провал еще до того, как было создано.

Осознав уже в первые месяцы после захвата страны, что индонезийцы не испытывают к оккупантам никакой благодарности, командование 16-й армии решило привлечь к сотрудничеству политиков левого толка, не высказывавших ранее прояпонских симпатий, но популярных в стране и гонимых голландцами. На первом месте среди таких политиков был Сукарно.

Вскоре после того как Суматра была оккупирована японцами, командир дивизии на Южной Суматре полковник Фудзияма приказал отыскать Сукарно и доставить его к себе. Полковник потратил немало времени, доказывая. Сукарно, что Япония несет свет в Азию и борется за освобождение народов мира от западных колонизаторов. Очевидно, Фудзияма намекнул на возможность предоставления в будущем независимости Индонезии. Со своей стороны, Сукарно согласился способствовать укреплению власти японцев при условии, если ему будет предоставлена свобода действий. «Японское правительство не будет чинить вам никаких препятствий», — обещал Фудзияма и в знак особого расположения тут же предоставил в распоряжение Сукарно черный «бьюик», конфискованный у голландского плантатора.

Сукарно, проведший несколько лет в ссылке в вынужденном безделье, с энтузиазмом начал пропагандистскую работу. Главным для него было то, что он получил возможность укреплять свою несколько потускневшую популярность в народе и готовить почву для создания националистических организаций. Разумеется, за это надо было платить, но Сукарно был убежден, что стратегические надежды оправдывают тактические неудобства и жертвы. Сукарно был обязан пропагандировать освободительную миссию Японии, необходимость бороться с западным колониализмом и помогать японской армии. Он выбивал поставки для армии, уговаривал население за бесценок сдавать продовольствие. Как он сам вспоминал, порой у него от этих обязанностей сердце разрывалось на части, но он делал все это, так как в противном случае японское командование не разрешило бы ему вести подготовку народа к независимости.

Чем хуже шли дела с главной затеей японских пропагандистов, движением «Тига-А», тем нужнее были популярные личности, выступавшие в роли союзников Японии. Прознав, что Фудзияма успешно использует Сукарно, командующий армией на Яве генерал Имамура начал заигрывать с другими националистическими лидерами. Однако все его переговоры упирались в их желание привлечь к работе на Яве самого Сукарно. В ином случае, давали понять генералу, движение «Тига-А» погибнет, так и не дав плодов. Поэтому, несмотря на известные японцам антифашистские убеждения Сукарно и опасение, что харизматическая популярность Сукарно может оказаться для японцев вредной, если он попытается выйти из-под контроля, генерал Имамура решил перевезти Сукарно в центр.

В июле 1942 г. Сукарно после девяти лет отсутствия вернулся на Яву. Японская пропаганда решила извлечь все выгоды из его появления в Джакарте. Ему был предоставлен дом в центре города, генерал Имамура пригласил индонезийского лидера к себе в резиденцию. Резиденция генерала находилась в бывшем дворце голландского генерал-губернатора. В тот день, когда Сукарно ввели во дворец, он вряд ли предполагал, что через несколько лет кабинет генерала Имамуры станет рабочим кабинетом самого Сукарно.

В первые же дни по приезде в Джакарту Сукарно смог встретиться с основными лидерами индонезийского национализма — правым буржуазным националистом Хаттой и своим старым соратником Шариром. Сукарно предложил им сотрудничество до тех пор, пока не будут изгнаны японцы. План Сукарно заключался в том, чтобы использовать все легальные возможности для укрепления индонезийских освободительных сил и создания национальных организаций. Шарир, которому в альянсе крупнейших индонезийских лидеров, созданном в конце 1942 г., отводилась роль организатора подпольного антияпонского движения, вспоминал, что уже в июле 1942 г. Сукарно настаивал на видимости сотрудничества с японцами и необходимости использовать тот шанс, который дает желание японцев использовать национальное движение в своих интересах. И в последующие месяцы Сукарно утверждал в разговорах с близкими ему людьми, что «лучшей тактикой будет, если мы заставим Японию бороться за наши интересы» и что «мы посадили семена национализма. Теперь пускай японцы их выращивают».

К этому времени на все посты, которые ранее занимали голландцы, были назначены японские офицеры и чиновники, причем количество их все время росло и достигло к концу войны совершенно фантастической цифры — почти 25 тыс., что вело к возникновению бюрократии, межведомственных трений, массы ненужной писанины и удивительного разнобоя мнений по поводу того, как следует управлять Индонезией и на кого следует в этом опираться. Правда, японцы нашли себе вскоре союзников в слое тех индонезийцев-чиновников, выходцев из феодальной верхушки общества, которые и при голландцах послушно трудились в колониальном аппарате. Если в первые недели оккупации японцы относились к ним с опаской, полагая, что в их среде широко развиты проголландские настроения, то впоследствии они поняли, что эти чиновники — куда более надежная опора, чем молодые националисты, идущие за Сукарно.

Мертворожденное движение «Тига-А» не смогло завоевать, популярности в стране и после того, как во главе его согласились стать Сукарно и Хатта. Откровенная односторонность движения отталкивала от него индонезийцев. Даже генералу Имамуре стало понятно, что упорствовать, поддерживая его, — лишняя трата сил. Поэтому в ноябре 1942 г. движение было ликвидировано. Однако требовалась какая-то иная прояпонская форма общественного движения. И тогда на помощь японцам пришли Сукарно и Хатта, которые предложили в конце 1942 г. создать массовую организацию, целью которой была бы мобилизация индонезийцев на помощь Японии, но которая строилась бы на элементах индонезийского национализма.


Глава VI. Бирма

Проблемам обороны Бирмы почти до самого начала войны практически не уделялось внимания. Считалось, что с востока Бирма достаточно защищена как Сингапуром, так и существованием нейтральных соседей — Таиланда и Французского Индокитая. С запада же лежала Индия с ее громадными людскими и материальными ресурсами, что само по себе казалось достаточной гарантией бирманской безопасности. Правда, хороших сухопутных дорог между Индией и Бирмой не было, и связь между двумя колониями (как и вообще почти вся связь Бирмы с внешним миром) осуществлялась морским путем. На обеспечение перевозок этим путем была ориентирована вся транспортная система Бирмы. Единственная железная дорога, шоссейные и речные пути тянулись в меридиональном направлении и заканчивались у основных морских портов — Рангуна, Бассейна и Моулмейна. Таким образом, связи с западными и восточными соседями по суше практически отсутствовали; строительство дорог через горные массивы не вызывалось ни экономической необходимостью, ни стратегическими соображениями, ибо сомнений в безопасности морских путей в условиях казавшегося незыблемым господства английского флота не возникало. Единственная дорога, связывавшая Бирму с Китаем, была, как указывалось, построена китайцами, нуждавшимися в получении военной помощи.

После отделения от Индии в 1937 г. встал вопрос, кому должна подчиняться Бирма в военном отношении. Стратегически Бирма была связана с Индией, однако индийское колониальное правительство не было заинтересовано в том, чтобы брать на себя расходы по обороне Бирмы. Бирманское правительство также не желало тратить денег на военные нужды, а метрополия делала вид, что ее это не касается. Лишь командующие английскими вооруженными силами в Индии время от времени поднимали вопрос о подчинении Бирмы командованию Индийской зоны. В 1940 г. в Лондоне проходило совещание по этому вопросу, на котором военные власти Британской Индии требовали включения Бирмы в Индийскую зону, но английский Генеральный штаб пришел к выводу, что Бирма в стратегическом отношении относится к Дальневосточной зоне. В результате такого решения в ноябре 1940 г. Бирма была подчинена командованию этой зоны в качестве глубокого тыла Сингапура.

Даже после того как Япония оккупировала Французский Индокитай и фактически подчинила себе Таиланд, т. е. Бирма лишилась «прикрытия» с востока, просьбы и требования командования Индийской зоны игнорировались. В ноябре 1941 г., посетив Бирму, командующий зоной Уэйвелл пришел к выводу, что оборона страны вообще существует лишь на бумаге. Уэйвелл оказался первым английским генералом, который отважился высказать такую крамольную мысль. Он сообщил в Лондон, что «я был крайне обеспокоен масштабами неготовности бирманской обороны, в чем я убедился во время своего визита. Я понял, что количество и уровень подготовки войск, их техническое оснащение, разведка, размеры и организация управления, административная система и оборонительные планы... не соответствуют требованиям момента».

Действительно, состояние обороны Бирмы было плачевным. Формально вооруженные силы в Бирме были равны дивизии, но на деле никакой дивизии не существовало. Там находилось лишь два регулярных батальона, остальные части и подразделения набирались и готовились на месте, большей частью в последние месяцы перед войной, и их боеспособность была весьма условной. Пограничные заставы, которые входили в состав вооруженных сил, были разбросаны на тысячи километров вдоль границ, артиллерийский противовоздушный полк не имел орудий, в частях не было раций, самолеты насчитывались единицами, о танках даже не слышали.

В апреле 1941 г. в Бирму прибыла 13-я индийская пехотная бригада, которую разместили в Мандалае. Теперь в дивизию, которая должна была защищать Бирму в случае японской агрессии, входили эта бригада, 1-я бирманская бригада, состоявшая из двух полков «бирманских стрелков», набранных из каренов, чинов и других малых народов Бирмы (англичане упорно отказывались брать в свою армию бирманцев), и 2-я бирманская бригада, собранная в основном из пограничных подразделений, сведенных в три «стрелковых полка». Помимо этих частей в Бирму с конца ноября стала прибывать на транспортах 16-я индийская пехотная бригада. Эта бригада осталась в резерве командующего войсками в Бирме.

Английские генералы почти единодушно сходились на том, что японцы вторгнутся в Бирму через территорию Шанских государств (ныне Шанская национальная область) в районе Кентунга (Чёнггуна), к которому шла единственная дорога из Лаоса. Южный путь — через Тенассерим (Танинтайи) практически не рассматривался, так как через гористый и поросший лесом перешеек Кра можно было пробраться лишь по тропам, а английский Генеральный штаб полагал, что вторжение в Бирму, если таковое произойдет, не может быть успешным без соответствующих путей сообщения. Ввиду этого командующий войсками в Бирме генерал Маклеод, разделявший и пропагандировавший эту точку зрения, отправил накануне войны 13-ю индийскую и 1-ю бирманскую бригады в Шанские государства, в то время как в Южной Бирме осталась лишь 2-я бирманская бригада, в задачу которой входила оборона 500 км границы, а также крупных городов Моулмейна и Тавоя и аэродрома в Виктория-пойнт (ныне Кодаун) единственном пункте, где могли заправляться самолеты, летевшие из Индии в Сингапур. Такое решение лишний раз свидетельствовало об отсутствии у английского командования в Бирме какого-либо представления о том, что творится по другую сторону границы. Единственная информация, которую получали в Бирме, поступала из Сингапура, и то с большим опозданием.

Никаких попыток обратить в свою пользу бирманское общественное мнение, заручиться поддержкой населения страны для ее обороны не предпринималось. Более того, последние месяцы перед началом войны прошли в энергичном преследовании бирманских националистов. Объявляя на основании Закона об обороне Бирмы всех недовольных саботажниками и предателями дела борьбы с фашизмом, английские карательные органы полагали, что таким образом они уничтожают внутреннюю оппозицию и даже «пятую колонну». В действительности не только в далекой перспективе, но и в тактическом отношении репрессии предвоенных месяцев и первых недель войны лишили англичан последней надежды наладить хоть какое-либо сотрудничество с народом страны.

С началом войны на Бирму наконец обратили внимание в Лондоне. 11 декабря был утвержден переход Бирмы в Индийскую зону, под командование Уэйвелла. Черчилль сообщил ему, что 18-я британская пехотная дивизия, находившаяся в Кейптауне, будет немедленно переправлена в Бирму и, кроме того, Уэйвелл имеет право направить в Бирму из Индии 17-ю индийскую пехотную дивизию. Ему было обещано также при первой возможности переслать шесть эскадрилий средних бомбардировщиков. Однако к 21 декабря, когда Уэйвелл прилетел в Рангун, обещанные подкрепления туда еще не прибыли. На его тревожные запросы последовал ряд ответов, смысл которых сводился к тому, что нападение на Бирму маловероятно, но следует заняться тщательной организацией ее обороны. В результате Уэйвелл сделал единственное, что было в его силах, — вызвал из Индии своего начальника штаба, опытного администратора генерал-лейтенанта Хаттона, и поручил ему оборону страны.

Японский план оккупации нейтрального Таиланда и последующего наступления на Бирму предусматривал, что 15-я армия, состоявшая из 33-й и 55-й дивизий, при поддержке 10-й воздушной бригады займет Таиланд, а затем, захватив английские аэродромы в Тенассериме и тем самым прервав воздушное сообщение Сингапура с западом, будет прикрывать тылы 25-й армии, наступающей в Малайе, от возможного британского наступления из Бирмы. В случае успешного наступления в Малайе 15-я армия должна была вторгнуться в Южную Бирму в направлении Моулмейна и в кратчайшие сроки достичь Рангуна.

8 декабря 15-я армия заняла все таиландские аэродромы и железнодорожные узлы и вошла в Бангкок. В тот же день 143-й пехотный полк из состава 15-й армии высадился в Сингоре вместе с частями 25-й армии и направился на север, к перешейку Кра. 16 декабря один батальон этого полка, пройдя по горным тропам, беспрепятственно достиг городка и аэродрома Виктория-пойнт. Городок был пуст: за два дня до появления японцев все англичане были эвакуированы оттуда морем в Рангуне были убеждены, что удержать аэродром не удастся. Укрепившись в Виктория-пойнт, японский батальон подготовил аэродром к приему самолетов и в течение нескольких дней готовился к дальнейшему продвижению к северу, в то время как два других батальона того же полка концентрировались на перевалах, чтобы ударить по г. Мергуи (Мьей).

21 декабря в Рангун прилетел генерал Уэйвелл. Он был настроен оптимистично и надеялся, что Бирму отстоять удастся, особенно при условии, если оборона Малайи, куда лучше подготовленной в военном отношении, будет стойкой. Захват Виктория-пойнт и последовавшие за ним жестокие бомбардировки аэродромов и городов Тавоя и Мергуи Уэйвелл ошибочно рассматривал как часть плана вторжения в Малайю, а не как угрозу Бирме. Во время пребывания в Рангуне его больше заинтересовало другое: он узнал, что в рангунском порту скопились тысячи тонн материалов, которые должны были быть отправлены в Китай, но задержались из-за того, что дорога не справлялась с таким потоком грузов. Посетив склады, Уэйвелл пришел к выводу, что для обороны Бирмы, лишенной стратегических резервов, китайские запасы могут быть совершенно незаменимы. Если же Бирму придется оставить, то эти запасы (а они скопились не только в Рангуне, но и на всех станциях и речных пристанях почти до границы с Китаем) пропадут или достанутся японцам.

Поэтому, когда 22 декабря Уэйвелл полетел в Чунцин для переговоров с Чан Кайши о совместных действиях, он в числе прочих проблем хотел обсудить и возможность использования китайских запасов для обороны Бирмы. Переговоры проходили в натянутой атмосфере: Чан Кайши не доверял англичанам, которые только недавно вновь открыли Бирманскую дорогу, ему не нравилось, что через несколько дней после первого выстрела они уже говорят об оставлении Малайи и Бирмы и просят передать им военные материалы, нужные в Чунцине не меньше, чем в Рангуне. Правда, будучи опытным дипломатом, глава гоминьдановского правительства ушел от прямого ответа на вопрос о запасах, а предложил оставить в Бирме одну из предназначенных для отправки в Китай американских эскадрилий. Более того, Чан Кайши заявил, что считает оборону Бирмы жизненно важной для Китая и согласен даже двинуть в Бирму китайские войска. Он предложил Уэйвеллу до 50 тыс. солдат (две армии), которые бы подчинялись оперативно английскому командующему, но действовали отдельно от англичан на выделенных им участках фронта, ни в коем случае не смешиваясь с английскими частями.

Требование разместить китайские войска на самостоятельных участках фронта было воспринято Уэйвеллом как оскорбление английского флага. Он отклонил предложение Чан Кайши под предлогом того, что 50 тыс. китайских солдат — это слишком много. Достаточно одной дивизии на территории Бирмы и одной — в резерве на китайской территории. У английского командования, заявил Уэйвелл, нет возможности обеспечить китайские армии всем необходимым и разместить их достойным образом. Генерал Уэйвелл был невысокого мнения о боевых качествах китайских войск, к тому же никак не хотел давать возможности Чан Кайши утверждать в случае успеха, что Бирму отстоял он. Могли всплыть и старые споры о принадлежности северных районов Бирмы. Точку зрения Уэйвелла в тот момент разделяли как в Лондоне, так и в Рангуне. Губернатор Бирмы Дорман-Смит полагал, что допуск китайских войск в страну может привести к отрицательным результатам, так как чреват возникновением конфликтов между ними и бирманским населением, поскольку они, как известно, плохо снабжены и совершенно недисциплинированны. О китайцах говорилось в таком презрительном тоне, что становилось непонятно, стоит ли допускать их в Бирму?

Сразу же по окончании переговоров начались столкновения из-за китайских запасов. Пришедший 18 декабря в Рангун американский пароход «Тулса» был по указанию губернатора отведен в сторону от китайских складов, и ему было приказано разгружаться на военных складах британской армии. Правда, англичане оправдывали это решение тем, что хотели рассредоточить грузы, опасаясь японских налетов на порт, но китайские представители им не поверили. Английский посол в Чунцине сообщал, что «генералиссимус настолько разгневан, что намеревается прекратить любое сотрудничество с Бирмой». Несмотря на то что этот и подобные ему инциденты удалось уладить, отношения между Чунцином и Рангуном в целом остались прохладными, что сыграло отрицательную роль в обороне Бирмы.

В день, когда произошел первый воздушный налет на Рангун (а случилось это в 10 час. утра, при отличной погоде), большинство жителей полумиллионного города вышли на улицы поглядеть, что это такое. В воздух успели подняться английские истребители. Они встретили японцев на подходах к Рангуну, но силы были слишком неравны, и, хотя англичанам удалось сбить 11 японских самолетов, остальные сбросили бомбы на порт и аэродром, а затем начали засыпать осколочными бомбами улицы города. Более 2 тыс. человек погибло в тот день, еще около 1 тыс. умерло от ран, потому что некому было подбирать пострадавших и везти в госпитали — только к вечеру удалось убрать с улиц трупы и раненых, число которых установить невозможно. В результате налета, как и рассчитывали японцы, город охватила паника. В ту же ночь сотни тысяч человек бросились бежать из Рангуна. В основном это были индийцы, составлявшие большинство населения столицы. Их бегство привело к тому, что в считанные часы город лишился значительной части рабочей силы. Потоки людей тянулись на запад, к Индии, толпы штурмовали пароходы. К этому бирманская администрация совершенно не была готова. На следующий день губернатор Бирмы сообщал в Лондон: «Наиболее серьезная проблема — полное бегство рабочей силы. Вся жизнь города буквально замерла... откровенно говоря, я не ожидал, что сложится такая драматическая ситуация». Главное — замер порт, единственный источник снабжения Бирмы. Тем из беженцев, что двинулись к северу, по населенным местам, в первые дни ничего страшного еще не грозило. Хуже всего пришлось поначалу тем, кто направился к Аракану (Ракхайн), надеясь достичь Бенгалии. Этим людям надо было пересечь крутые лесистые горы Ракхайн-Йома. Никто из беженцев не представлял, что означал этот путь длиной в несколько сот километров.

Во время второго налета на Рангун японцы потеряли 21 самолет, а защитники города — шесть. Но для англичан эти шесть истребителей составляли чуть ли не половину способных подниматься в воздух самолетов, у японцев же было более 300 машин. Второй налет заставил покинуть город почти всех еще оставшихся в нем индийцев.

В те дни Уэйвеллу, только что отказавшемуся от помощи Чан Кайши, пришлось испытать горькое разочарование. Вот как он сам пишет об этом: «Когда я возвратился в Индию (26 декабря), я обнаружил, что войска, на которые я рассчитывал для обороны Бирмы, взяты... для укрепления Малайи. Таким образом, из двух дивизий, на которые я рассчитывал, мне оставили лишь одну индийскую бригаду».

Когда генералу Хаттону стало ясно, что основное наступление японцев будет разворачиваться со стороны Тенассерима, он перебросил в Моулмейн прибывшую из Индии 46-ю бригаду и 13-ю бригаду, находившуюся ранее в Мандалае. Одновременно Хаттон старался как можно лучше использовать свою авиацию: немногочисленные английские самолеты совершали налеты (скорее психологического характера) на аэродромы в Сингоре и Чиенгмае, а 8 января совершили налет на Бангкок.

Тем временем почти вся японская 55-я дивизия сконцентрировалась недалеко от бирмано-таиландской границы, близ перевала, через который шла дорога из Таиланда в Моулмейн. В начале января к ней присоединились отозванные из Китая два полка 33-й дивизии, которые с помощью мобилизованных таиландцев стали срочно расширять тропы и дорогу, ведущие к Бирме. Пока шла эта подготовка, пехотный батальон, преодолев перевал, неожиданно обрушился на г. Тавой и разгромил английский батальон, который его охранял. Таким образом, крупный город и порт Мергуи, находившийся южнее, был отрезан. Захват Тавоя был осуществлен необычно — узнав расположение бирманских войск, японцы выслали вперед инфильтрационные группы, которые смогли обойти англичан, захватить их грузовики и штаб. После этого защитники Тавоя попросту разбежались и начали пробираться джунглями на север, к Моулмейну. Когда весть о падении Тавоя достигла Мергуи, командир размещенного в этом городе гарнизона связался с Рангуном и запросил разрешения эвакуироваться морем. 20 января из Рангуна пришел пароход, который забрал гарнизон. Таким образом, в руки японских войск за несколько дней перешел весь Тенассерим, прибрежная полоса гор длиной в пятьсот километров, за исключением его самой северной части, где находился второй по величине порт и один из крупнейших городов Бирмы — Моулмейн.

Британскую администрацию в Рангуне беспокоило не только быстрое продвижение японских войск, но и то, что в Тавое они были встречены местными такинами, которые поспешили вступить в Армию независимости Бирмы, формировавшуюся уже на бирманской территории. Опасение, что и другие такины (а под этим именем тогда широко понимались все бирманские левые националисты) с нетерпением ждут прихода японских войск и могут ударить с тыла, заставило губернатора произвести массовые аресты всех, кто подозревался в принадлежности к «Добама асиайон» и другим левым организациям. Была предпринята «решительная облава на такинов». В это время в Рангуне стало известно об аресте колониального премьер-министра Бирмы У Со, который на обратном пути из Лондона, где он безуспешно старался доказать необходимость предоставления Бирме независимости, попытался связаться с японцами, но был выслежен и арестован. Это еще больше усилило взаимное недоверие и враждебность между бирманцами и «обороняющими» их англичанами.

* * *

22 января командир 17-й дивизии генерал-майор Смит сообщил в Рангун, что, по его сведениям, на перевале, ведущем к Моулмейну, замечены крупные японские силы. Это было похоже на начало настоящего вторжения. На вопрос губернатора, можно ли надеяться удержать столицу, генерал Хаттон ответил, что шансы невелики, если в ближайшие 10 дней в Рангун не прибудут подкрепления.

Хаттон приказал бригаде, защищавшей перевалы, ведущие к Моулмейну, отступить, чтобы не быть окруженной японцами, та проделала это так быстро, что потеряла большую часть транспорта. И хотя потери в бригаде были невелики японцы ее не преследовали, боевой дух ее солдат был совершенно подорван. В Моулмейне тоже царила паника — японцы упорно бомбили аэродром и город. Смит приказал эвакуировать из города всех европейских и индийских женщин и детей, а дивизии отступить за р. Салуин. Однако Хаттон и прилетевший в Рангун с Явы Уэйвелл, только что назначенный главнокомандующим АБНА, решили, что отступать рано и следует попытаться удержать японцев у Моулмейна. Приказ об этом был передан уже эвакуировавшему свой штаб из Моулмейна генералу Смиту. Тот скрепя сердце покорился, опасаясь, что попадет в ловушку, имея за спиной труднопроходимую дельту Салуина, а впереди — горный хребет с несколькими тропами, на которых могли неожиданно появиться новые японские войска. Опасения Смита были оправданны — 26 января командующий 15-й японской армией генерал-лейтенант Йида приказал 55-й дивизии захватить Моулмейн, а 33-й дивизии — перейти границу севернее и двигаться на Рангун, отрезая Моулмейн от столицы.

Моулмейн обороняли четыре батальона, которые были растянуты на 20 км по фронту. Утром 30 января японские части атаковали английскую линию обороны одновременно с юга и востока. До вечера англичане упорно отражали все атаки японцев, которые наступали без танковой поддержки, так как танки нельзя было перебросить через горные перевалы. К вечеру командир сводной бригады Икин узнал, что японцы на лодках поднимаются по реке, разрезающей город, чтобы вклиниться в расположение его усталых батальонов. Хаттон и Смит к этому времени уже поняли, что Моулмейн удержать не удастся, и приказали отходить. Ночью бой продолжался на улицах города, освещенных очагами пожаров. Потеряв в общей сложности 600 человек, защитники города смогли уйти на западный берег Салуина, оставив часть арьергарда и всех раненых.

Линию фронта, образовавшуюся в результате отступления английских войск из Моулмейна, занимали четыре бригады. Четыре бригады — это примерно две дивизии, но по численному составу, вооружению и подготовке бригады, имевшиеся в распоряжении генерала Хаттона, значительно уступали японским частям. К тому же японцы полностью господствовали в воздухе. Положение английских войск осложнялось тем, что в 30 км к западу от их позиций протекала р. Ситаун, очень широкая в устье и подверженная действию приливов — приливная волна высотой до 6 м прокатывалась вверх по реке на 80 км. Через Ситаун был только один мост на железной дороге Моулмейн-Рангун. Оттуда до Рангуна оставалось 80 км по плоской равнине. У Хаттона не было надежды отбросить японские дивизии. Единственное, что ему оставалось, — это попытаться в течение месяца, необходимого для подхода подкреплений, удерживать японцев в междуречье. Отдать Рангун он не мог, потому что тогда терялась связь Бирмы с внешним миром. Тем не менее параллельно с подготовкой линии обороны Хаттон приказал начать вывоз из Рангуна как китайских, так и английских запасов военного снаряжения и материалов. Для. этого в его распоряжении были железная дорога, шоссе и река,: но остро не хватало транспортных средств и людей.

Надежда оставалась только на китайские войска, столь непредусмотрительно отвергнутые недавно. Забыв про имперские амбиции, Хаттон вылетел в северобирманский город Лашо, через который должен был пролететь в Индию Чан Кайши, и там от имени английского командования просил прислать армии, которые предлагал ранее Уэйвеллу глава чунцинского правительства. Чан Кайши разрешил себя уговорить, но повторил условие: китайские армии займут изолированные участки фронта. Чан Кайши мог позволить себе говорить с Хаттоном без дипломатических ухищрений — со дня на день должен был пасть Сингапур, японские войска вышли к Салуину и были готовы к наступлению на Рангун. Кроме того, в споре с англичанами Чан Кайши чувствовал за своей спиной поддержку Соединенных Штатов.

К этому времени четко обозначились различные подходы США и Великобритании к военным действиям на Востоке. Для американцев, имевших важные экономические интересы в Китае и вложивших крупные средства в его оборону, главным объектом заботы и тревоги помимо своих тихоокеанских владений был именно Китай. Президента Рузвельта, в частности, весьма беспокоил вопрос, не заключит ли Чан Кайши сепаратный мир с Японией в случае, если будет разочарован в своих союзниках. Сын президента Эллиот вспоминал, что отец говорил ему вскоре после Перл-Харбора: «Как ты думаешь, сколько японских дивизий освободится в таком случае? И куда они денутся? Они захватят Австралию, захватят Индию — ведь она уже готова упасть с ветки, как спелая слива. Затем они двинутся на Ближний Восток, и клещи нацистов и японцев сомкнутся там, изолировав Россию, отрезав Египет, перерезав все коммуникации в Средиземном море». Для англичан же война в этом регионе была войной по защите Британской империи — Китай оставался на втором плане. Когда в одной из бесед с Черчиллем во время Атлантической конференции Рузвельт предположил, что война положит конец колониальным европейским империям в Юго-Восточной Азии и что стремление к независимости приведет к изгнанию европейцев не только из этого региона, но и из Индии, возмущение Черчилля, который ставил своей основной целью сохранение империи, было так велико, что, как признавался он сам, он «среагировал столь бурно и так многоречиво», что президент больше никогда не поднимал этот вопрос. В результате этих разногласий и к Бирме, в защите которой были заинтересованы обе стороны, они подходили по-разному. Для США Бирма была воротами в Китай, основным путем его снабжения, для Англии — предмостьем Индии и тылом Сингапура.

1 января 1941 г. генерал Маршалл вызвал находившегося не у дел неуживчивого и колючего генерала Стилуэлла, специалиста по Китаю, проведшего там много лет в качестве военного атташе, и предложил ему отправиться в Чунцин в качестве начальника штаба Чан Кайши, которого назначили главнокомандующим всеми силами союзников на Китайском фронте. В обязанности Стилуэлла входило командование всеми американскими силами, находящимися в Китае, или теми, что будут туда направлены, помощь Чан Кайши в планировании операций, которые будут предприняты Китаем вместе с союзниками, и командование китайскими войсками на направлениях, важных для союзников. Кроме того, чтобы прибавить Стилуэллу веса при чунцинском дворе, он был назначен распорядителем американского ленд-лиза.

В начале февраля, когда генерал Стилуэлл летел в Чунцин, чтобы занять свой новый пост, в Рангун снова прибыл Уэйвелл. Он нашел состояние дел там настолько тревожным, что своей властью приказал повернуть в Бирму транспорты, которые везли в Сингапур 7-ю танковую бригаду; Действительно, в Сингапуре танки уже не были нужны, но и в Бирму они прибыли слишком поздно.

Японский командующий генерал Йида 30 января издал приказ: 55-й дивизии после занятия Моулмейна приготовиться к движению к северу, 33-й дивизии переправиться через Салуин у Пхаана. В ночь с 3 на 4 февраля авангард 33-й дивизии занял Пхаан, в то время как части 55-й дивизии проводили рекогносцировки с целью выявить слабые места в английской обороне на западном берегу реки.

9 февраля части японской армии получили приказ начать наступление на Рангун. Перед ними медленно отходили части 17-й дивизии, командир которой Смит настаивал на том, чтобы оторваться от противника и уйти за р. Билин, впадавшую в море на полпути от Салуина к Ситауну. Уэйвелл, а за ним и Хаттон возражали против этого — в таком случае японские войска оказывались слишком близко к Рангуну, в котором и без того царила паника. Из полумиллиона жителей в столице осталось чуть более 100 тыс. — в основном бирманцы, жившие на окраинах. Когда из города уходили на север последние поезда, драка за места была такой отчаянной, что пришлось послать на вокзал войска. Проникнув в поезд, солдаты извлекли оттуда, в частности, весь состав тюремного управления: надзиратели бросили свои посты и, давя детей и женщин, набились в вагоны. Спокойно вышедшие из тюрем уголовники (политических заключенных успели перевести в Мандалай) присоединились к мародерам, грабившим пустой город. Начальник тюремного управления Филдинг-Холл, узнав о происшедшем, застрелился. Сбежала из города и большая часть полицейских (полицейскими в Бирме, как правило, служили индийцы). Город патрулировали солдаты, которые сначала расстреливали мародеров, а затем стали арестовывать их и сгонять в порт, чтобы разгружать корабли. Но грузчиков все равно не хватало — когда 21 февраля прибыла долгожданная танковая бригада, танкистам пришлось самим выгружать боевые машины с транспортов на берег.

К этому времени Дорман-Смиту удалось эвакуировать практически всех англичан — как чиновников, так и дельцов. Но по мере того как линия фронта приближалась к столице, а в ней оставалось все меньше жителей, уверенность губернатора и военных в том, что удастся удержать Рангун, все уменьшалась. Последний удар ей нанесло падение Сингапура. Если неприступная крепость с гарнизоном в 70 тыс. человек сдалась японской армии, что же ожидает Бирму, которую защищает гораздо меньше войск?

Две великие державы воевали на территории этой страны. Одна из них считала, что имеет право владеть ею, не спрашивая мнения самих бирманцев, а если они оспаривали это право, их сажали в тюрьму. Другая держава объявила, что несет Бирме освобождение, хотя каждому трезвомыслящему бирманцу было понятно, что Японии нужны рис Бирмы, ее тик, ее нефть и вольфрам, ее рабочие руки. При этом самолеты, бомбившие Рангун и Мергуи, не разбирались, где англичане, а где — бирманцы, и жгли кварталы, города и деревни безотносительно от того, кто в них живет. Война унесла жизни десятков тысяч бирманцев, которые до того лишь изредка видели англичан и вряд ли даже подозревали о существовании японцев. Губернатор Бирмы Дорман-Смит признавался: «Перед нашими глазами разворачивалась бирманская трагедия. Бирманцы были ее настоящими жертвами. Их страну разоряли, их города жгли и стирали с лица земли, их железные дороги разбирали и взрывали, их довели до нищеты и отрезали от всего мира». Такими же безвинными жертвами войны оказались сотни тысяч индийцев и китайцев, живших до того в Бирме. Одни приехали туда работать, другие разбогатеть, но никто не ехал туда, чтобы погибнуть под бомбами. И когда, умирая от голода, сквозь бирманские деревни потянулись бесконечные колонны индийцев, которых до войны не любили в Бирме (не любили лавочника, не любили ростовщика, не любили даже кули, который сбивает цену на работу), мало кого из бирманских крестьян охватывало злорадство. Наиболее совестливые из англичан понимали, что ответственность за смерть индийцев на лесных перевалах, а бирманцев — у собственных домов лежит на великой Британской империи, хотя не все догадывались, сколь близко крушение этой империи.

Наконец-то генерал Хаттон подсчитал, что для обороны Бирмы потребуется как минимум шесть дивизий, и сообщил об этом в Лондон. Подкрепления можно было прислать либо из Африки, либо с Ближнего Востока. Из Индии, армия которой и так была ослаблена тем, что многие индийские части были посланы на Ближний Восток или погибли в Сингапуре, англичане больше брать не хотели — внутреннее положение в стране было настолько напряженным, что существовали опасения, не отделится ли Индия от империи. Поэтому Черчилль обратился к премьеру-министру Австралии с просьбой отправить в Бирму две австралийские дивизии, которые направлялись к Сингапуру, но опоздали. Австралийское правительство неожиданно ответило отказом, заявив, что войска нужны для обороны самой Австралии, границы которой беззащитны перед японской агрессией.[5] Таким образом, в Бирме приходилось рассчитывать лишь на собственные силы и гипотетическую помощь китайских армий.

На р. Билин 17-я дивизия, наконец-то собравшаяся воедино, смогла продержаться четыре дня. Решающую роль в этом сыграли два фактора: во-первых, подход 48-й индийской бригады, состоявшей из боеспособных гуркхских частей, во-вторых, осторожность генерала Йиды. Последний в отличие от покорителя Малайи Ямаситы предпочитал действовать наверняка и накапливать преимущество над противником, прежде чем наступать. Впрочем, когда 19 февраля японская разведка перехватила переданную открытым текстом радиограмму противника с приказом отступать к р. Ситаун и концентрироваться у железнодорожного моста, Йида понял, что наступила возможность нанести решающий удар по английским войскам — при условии, что удастся выйти к мосту раньше, чем туда подойдут англичане.

Задача, стоявшая перед 215-м японским полком, которому было приказано напрямик через джунгли прорваться к мосту, была сложной — ему предстояло пройти почти 50 км без дорог и, выйдя к реке, немедленно вступить в бой. Расчет японского командования строился на том, что англичане задержатся с отступлением и не учтут возможности обходного маневра японцев. И этот расчет оправдался.

На рассвете 20 февраля, оторвавшись от противника, 16-я английская бригада вышла в район городка Чайтхо, пройдя за сутки почти 30 км. Отсюда до моста оставалось не более 25 км, однако впереди путь усложнялся. Если до Чайтхо шла шоссейная дорога и дивизия, обремененная артиллерией, обозом и госпиталями, продвигалась сравнительно быстро, то дорога от Чайтхо до городка Ситаун, расположенного у моста, была проселочной, разбитой машинами и изрытой воронками от бомб. Накануне вечером, ведя арьергардные бои с японцами, к Чайтхо вышла и 48-я бригада. Наконец, в том же районе остановилась и 46-я бригада. Таким образом, вся дивизия скопилась на небольшом плацдарме, мост же через Ситаун охраняла одна рота, выдвинутая из Рангуна. Если бы японский полк успел к мосту 20 февраля, он бы смог захватить его без всякого сопротивления. К счастью для англичан, переход через джунгли оказался куда труднее, чем рассчитывало японское командование.

20 февраля штаб генерала Смита начал планировать отход дивизии к мосту. На это ушел весь день: следовало решить сложную проблему, как пропустить дивизию по узкой, разбитой проселочной дороге, а затем через мост, недавно открытый для железнодорожного сообщения. Мост состоял из 11 пролетов по 50 м каждый — в этом месте река сужалась, а выше моста и ниже его разливалась до километровой ширины и течение было быстрым. С восточного берега над мостом господствовали два крутых холма — холм Пагоды и холм Будды. На первом возвышалась позолоченная пагода, на втором — громадная статуя Будды.

Движение к мосту дивизия должна была начать утром 21 февраля. В первую очередь предполагалось отправить роту саперов, чтобы подготовить его взрыв, и сторожевой батальон, в задачу которого входила защита предмостного укрепления. Затем выдвигались дивизионный штаб и службы, за ними 48-я и 16-я бригады и, наконец, в арьергарде 46-я бригада. Отступление должно было занять два дня. К вечеру 21 февраля планировалась переправа на западный берег одного батальона и штаба, все остальные части должны были провести ночь на дороге. Казалось, что штаб дивизии полностью игнорировал японцев, словно их и не было.

На рассвете 21 февраля дивизия начала движение в соответствии с диспозицией. Слышались выстрелы — передовые посты японцев завязали перестрелку на окраинах Чайтхо, как бы напоминая, что переход не будет тихим и мирным. День выдался очень жарким. Густые тучи красной пыли поднимались над проселком, забитым машинами и повозками, — войска шли по обочинам. Все время налетали японские самолеты и движение на дороге замирало. Бригадир Икин, находившийся в арьергарде, волновался — он понимал, что время упущено, и считал, что главной ошибкой помимо задержки отступления на целый день было запрещение перебросить хотя бы часть дивизии к мосту ночью.

В середине дня на английскую колонну, уже растянувшуюся на несколько километров, налетели все имевшиеся в наличии в Рангуне бомбардировщики и истребители. Оказывается, воздушная разведка донесла, что по дороге из Чайтхо к мосту движутся крупные японские силы. Потери, которые понесла дивизия от этого слишком удачного налета британской авиации, были большими, чем во всех предыдущих боях. И главное, движение колонны застопорилось на несколько часов, так как дорога была забита разбитыми грузовиками и повозками.

Только к вечеру батальон, выделенный для охраны моста, добрался до Ситауна. Там обнаружилось, что предмостные укрешения не готовы, а минирование моста только началось и потребуются еще сутки, чтобы его завершить. Наступила ночь. Дивизия растянулась вдоль дороги на 25 км. Передовые части находились у моста, основная часть дивизии заночевала в карьерах Моупалина, не дойдя до моста примерно 10 км, тогда как 46-я бригада все еще оставалась в Чайтхо.

На следующее утро передовые части дивизии начали переправу. В первые же минуты один из грузовиков провалился колесами сквозь настил, положенный на железнодорожные пути, и возникла пробка — для того чтобы расчистить мост, потребовалось около трех часов. Японские самолеты несколько раз поливали из пулеметов скопление машин, но мост не бомбили, рассчитывая, что он достанется им целым. Наконец, к 7 час. утра на западный берег смогли перейти два батальона 48-й бригады и штаб дивизии. После этого Смит передал командование зоной моста командиру 48-й бригады Хью-Джонсу, а сам отправился с штабом дальше к Рангуну.

Вскоре раздалась ожесточенная стрельба — это 215-й полк все же одолел джунгли и вышел к переправе. В наступившей панике казалось, что японцам вот-вот удастся прорваться к мосту. Однако в отчаянной схватке оставшиеся на восточном берегу два батальона 48-й бригады смогли остановить наступление японцев, которые были настолько измотаны переходом, что буквально валились на землю от усталости. Затем Хью-Джонс выдвинул часть своих сил на холм Пагоды и холм Будды.

Тем временем к мосту подошел авангард английской 16-й бригады. Не имея связи со своими, командир бригады Джонс предположил, что японцы уже овладели позициями у моста, и решил занять господствующие над окружающей местностью холмы. Подтянув артиллерию, Джонс начал яростный обстрел холмов, и английские войска, удерживавшие их, были вынуждены отступить. В бой вмешались и японцы, наступила всеобщая неразбериха, но в конце концов передовые части бригады Джонса заняли холмы. Основные силы бригады все еще находились у Моупалина, где вели бой с японскими войсками. Дело в том, что во время марша от Чайтхо к мосту в разрыв между 46-й, арьергардной, и 16-й бригадой, составлявший около мили, вклинились с фланга группы японцев, вышедшие к шоссе из джунглей. Часть их стала преследовать 16-ю бригаду, а остальные установили на дороге баррикаду, и ничего не подозревавший авангард 46-й бригады натолкнулся на огонь японских пулеметов. Командир бригады Икин решил спасти положение, применив японскую же тактику, — он собрал вокруг себя примерно 500 человек и повел их джунглями в обход японского заслона, приказав остальным также пробиваться к реке. Однако войска Икина к таким действиям не были готовы и вскоре заблудились в лесу. Лишь в темноте примерно 300 человек выбрались к Моупалину неподалеку от р. Ситаун. Разрозненные части бригады Икина всю ночь тянулись к Моупалину, к позициям, занимаемым 16-й бригадой, командир которой Джонс все еще безуспешно пытался связаться со штабом дивизии.

На западном берегу Ситауна находились в это время лишь два батальона 48-й бригады. Остальные 10 батальонов дивизии все еще не переправились через мост. Хью-Джонс, стоявший со своим штабом у моста, не знал о судьбе войск, оставшихся на восточном берегу, в том числе и двух своих батальонов.

В часы, когда 46-я бригада пробивалась лесом к Моупалину, а 16-я отражала атаки японских войск, саперы завершили минирование трех центральных пролетов моста. Ночью к мосту начали подходить и переправляться через него отдельные группы солдат 16-й и 46-й бригад, отбившиеся от своих в бою и ничего не знавшие об их судьбе. Допросив их, Хью-Джонс решил, что обе бригады уже разбиты японцами. В 4 час. 30 мин. утра в штабе дивизии, который располагался в 15 км западнее моста, раздался телефонный звонок — Хью-Джонс сообщил, что сможет удерживать мост не более часа, а затем, чтобы не отдать его японцам, должен будет его взорвать. Об этом разговоре было доложено генералу Смиту, который весь день провел в ожидании вестей с Ситауна, очень переживал, но так и не собрался доехать до моста, и генерал, «полагая, что большая часть дивизии уже перешла через мост, дал распоряжение командиру бригады взорвать его, выбрав для этого наиболее подходящий момент». Это нелепое сочетание паники командира бригады, которому была поручена охрана моста, и полной неосведомленности командира дивизии о судьбе вверенных ему войск и привело к событию, вошедшему в историю Второй мировой войны под названием «катастрофа у Ситауна».

В 5 час. 30 мин. 23 февраля, не в силах выдержать нервного напряжения, бригадир Хью-Джонс взорвал мост через Ситаун, оставив на восточном берегу этой реки почти половину британских войск, защищавших Бирму. Услышав взрывы и поняв, что они означают, командир 16-й бригады Джонс, назначивший на рассвете общую атаку, чтобы пробиться к мосту, отменил наступление и приказал всем, кто не находился на передовых позициях, спуститься к реке, рубить деревья и строить плоты. Утром, когда плоты еще не были готовы, на расположение бригады налетели японские бомбардировщики и сбросили на сухой лес зажигательные бомбы. В это время к Джонсу присоединился Икин с остатками своей бригады. Вот как он описывает сцену, представшую перед его глазами: «На берегу царил хаос и беспорядок: сотни людей бросали оружие, раздевались и бежали к воде... с оружием уплывали лишь те, кому хватило места на плотах... когда мы пересекали реку, я понял, что она представляет собой сплошную массу голов. С неба нас атаковали самолеты, с восточного берега поливали огнем пулеметы». На берегу порядок еще сохранялся, но у реки части перепутались; не все даже умеющие плавать решились броситься в быструю реку, разлившуюся в том месте на километр. Те, кто ушел в джунгли в поисках более удобного места для переправы, большей частью погибли или попали в плен. Несколько смельчаков смогли натянуть канаты через проваленные пролеты моста, но по этим канатам удалось перевести лишь немногим более 300 человек.

Жалкие крохи того, что было за день до того 17-й дивизией, собирались в районе Пегу. Дивизия потеряла всю артиллерию, автомашины и обоз, в руках японцев оказались почти все раненые. Вместе с теми двумя батальонами, что перешли реку по мосту, в составе дивизии осталось лишь 80 офицеров и 3404 рядовых, причем только у 1420 были винтовки.

Разгром на Ситауне был вызван в первую очередь смелым решением японского командования бросить сквозь лес один из полков, который смог выйти к мосту, когда переправа только началась. Однако и английское командование сделало все возможное, чтобы этот разгром был окончательным.

20 февраля генерал Уэйвелл получил на Яве очередную радиограмму от Хаттона, в которой снова говорилось, что если в ближайшие дни в Бирму не прибудут подкрепления, то после крушения линии обороны на Ситауне Рангун неизбежно падет. В предвидении этого британское командование приказало закрыть рангунский порт для всех судов, кроме тех, что везут войска. Хаттон сообщил также, что начинает эвакуацию всех складов в Аракан, а авиацию перебазирует в Магуэ. Реакция Уэйвелла на это сообщение была бурной. «Ради бога, с чего бы линии обороны на Ситауне рухнуть?" — спрашивал он в ответном послании 21 февраля, когда битва за мост только начиналась. Получив дополнительные сведения из Бирмы, Уэйвелл писал в тот же день: «Не вижу никаких оснований для того, чтобы прекратить бои за Рангун и продолжать отступление. Вы уже остановили противника, он устал и понес тяжелые потери. Нет никаких данных, что он превосходит вас числом. Необходимо прекратить отступление и контратаковать при первой возможности».

За три дня до этого вице-король Индии предложил Черчиллю сменить командование в Бирме, так как оно лишено боевого духа и не справляется со своими обязанностями. В тот же день премьер-министр сообщил Уэйвеллу, что Лондон предлагает кандидатуру генерала Гарольда Александера. Сначала Уэйвелл воздержался от ответа — ведь Хаттон был его протеже. Но, получив пессимистическую телеграмму от Хаттона 20 февраля, Уэйвелл отбросил сомнения и сообщил в Лондон, чтобы Александера посылали немедленно. Хаттона оставили при нем начальником штаба, как имеющего опыт боев в Бирме.

В ожидании приезда нового командующего Хаттон подтягивал к Пегу части с севера и из тыла, чтобы восстановить линию обороны, и в то же время сообщал Уэйвеллу и в Лондон, что сдавать Рангун японцам он, конечно, не намерен, однако уверен, что город все равно не удержать. Его пессимизм не могли развеять успехи английских и американских летчиков, отразивших в эти дни два крупных японских налета на Рангун, в которых японская авиация потеряла немало самолетов. Победы англичан были пирровыми: если перед первым налетом у них было 46 истребителей, то после второго осталось всего 10. Некоторые машины можно было бы еще починить, но не хватало запасных частей.

Что касается генерала Александера, то о его назначении Черчилль написал в своих воспоминаниях: «В нашем распоряжении не было войск, которые могли бы достичь Рангуна вовремя, чтобы его спасти. Но если мы не могли послать армию, мы могли послать одного человека». Это звучит красиво, однако нельзя забывать, что появление нового командующего не помогло отстоять ни Рангун, ни Бирму в целом.

4 марта Александер прилетел в Индию. Там его встретил Уэйвелл, который именно в эти дни лишился командования исчезнувшей зоной АБНА и был возвращен в Индию командовать Индийской зоной.

Над Рангуном в конце февраля стояли облака черного дыма. Горел подожженный японской авиацией нефтеперерабатывающий завод в Сириаме (Танхльине), горели склады. Из них, помимо всего прочего, не успели вывезти 972 несобранных грузовика, 5 тыс. покрышек, 1 тыс. пулеметов и несколько тысяч тонн военного снаряжения. В пустом горящем городе слышались выстрелы — патрули расстреливали мародеров, бандиты стреляли по проезжавшим машинам.

Вечером 27 февраля губернатор Дорман-Смит объехал город. «Я не заметил никаких грабежей, — записал он в дневнике, — полагаю, что грабить уже нечего». Затем он сообщил в Лондон: «Собрав всю доступную информацию, я решил, что Рангун должен быть эвакуирован завтра. Если не случится чуда, начнем взрывать в 7 час. утра 1 марта. Я намерен покинуть город в 8 час. утра, как только будут отданы последние указания». Жена губернатора уже уехала с собачкой и одним чемоданом в «роллс-ройсе», в котором поместились еще три жены высокопоставленных чиновников колонии. За «роллс-ройсом» ехало три грузовика со слугами — удалось взять с собой лишь 60 человек.

Ночью была получена срочная телеграмма от Уэйвелла. Он сообщал, что по пути в Лашо, где в очередной раз будет уговаривать Чан Кайши поторопиться с вводом в Бирму китайских войск, прилетит в Магуэ, и приказывал отложить взрывы в столице до его приезда. Дорман-Смит сделал соответствующие распоряжения и покинул Рангун. Он старался не вспоминать ни о том, как 20 дней назад поклялся жителям Рангуна, что город никогда не будет отдан японцам, ни о своем вчерашнем решении не покидать город, «пока не будут отданы указания» о взрывах.

В эти дни в Бирму наконец-то вступили китайские войска. Первой начала движение на юг по Бирманской дороге 6-я армия — плохо вооруженная и оснащенная, огневой силой примерно в британскую дивизию. Более сильная 5-я армия, включавшая, в частности, моторизованную дивизию и артиллерийский полк, начала движение 1 марта — в день, когда генерал Уэйвелл встретился в Магуэ с Дорман-Смитом, Хаттоном и вице-маршалом ВВС Стивенсоном. «Я не вижу причин, сообщил он после совещания в Лондон, — почему бы не удерживать Рангун и дальше, по крайней мере пока там не разгрузят подкрепления — 63-ю индийскую бригаду и полк полевой артиллерии. Нет никаких свидетельств того, что силы противника за Ситауном увеличились. 7-я танковая бригада не понесла еще никаких потерь, китайские дивизии движутся на юг к Таунгу». В тот же день Уэйвелл поехал к Смиту, продолжавшему еще командовать 17-й дивизией, которую усилили 7-й танковой бригадой, некоторыми другими частями и подразделениями и оставили возле г. Пегу. Выслушав доклады Смита и штабных офицеров, он категорически отказался санкционировать отступление. В Лондон он сообщил: «Смит производит впечатление совершенно рехнувшегося человека, и я был вынужден тут же заменить его бригадиром Коуэном». Уэйвелл следовал тактике Черчилля — если не мог послать армию, то посылал человека.

Сейчас трудно решить, насколько правильны были действия Уэйвелла, которого отдельные английские историки укоряют в чрезмерном оптимизме, в том, что он настаивал на удержании фронта, когда надо было уносить ноги. Ясно одно применявшаяся англичанами в Бирме, как незадолго до этого в Малайе, тактика не могла принести успеха. Скованные статьями устава, привязанные к дорогам, непривычные к горной и лесной войне, индийские и английские части неизбежно попадали в ловушку легких и подвижных японцев. Хотя у генерала Йиды танков было мало (тогда как у англичан появилась 7-я танковая бригада), тактика обходов, внезапных засад и максимальной подвижности применялась им не менее удачно, чем генералом Ямаситой в Малайе. Впрочем, настойчивость Уэйвелла, запрещавшего отступать, была не в последней степени продиктована соображениями политическими. Если бы Уэйвелл санкционировал эвакуацию Рангуна, то его встреча в Лашо с Чан Кайши, которому Бирма была нужна в первую очередь как линия снабжения, могла оказаться бесплодной. По словам самого Уэйвелла, Чан Кайши был удовлетворен тем, что Рангун все еще держится, и пообещал поторопить своих генералов.

Прямо из Лашо Уэйвелл вылетел в Индию, где его уже ждал генерал Александер. Как прямой начальник Александера Уэйвелл дал ему приказ: «Удержание Рангуна является делом чрезвычайной важности для наших позиций на Дальнем Востоке, и вы должны сделать все от вас зависящее, чтобы не уступить его врагу. В случае если это не будет представляться возможным, нельзя допускать, чтобы британские части были отрезаны и разгромлены. Их следует отвести из района Рангуна для защиты Верхней Бирмы. Верхнюю Бирму следует удерживать как можно дольше, охраняя нефтяные промыслы в Енанджауне и сражаясь в контакте с китайскими войсками до тех пор, пока не будет завершена дорога Ассам-Бирма[6]". Александер и сам был настроен защищать столицу Бирмы, однако по прибытии туда увидел, что дела обстоят хуже, чем он ожидал.

Наступление японцев началось лишь 3 марта. Таким образом, англичане снова получили от осторожного Йиды передышку, однако ею не воспользовались. Генерал Йида был осведомлен о том, что в Рангун все еще прибывают английские подкрепления и что в Бирму вступают китайские армии. Его главным козырем по-прежнему оставалась быстрота, и в то же время он не мог не учитывать, что его две дивизии, шедшие с боями от самой границы с Таиландом, практически не имеют поддержки с тыла. К тому моменту, когда японские части перешли Ситаун, их положение было критическим — не хватало продовольствия и боеприпасов, совершенно не было (если не считать трофейного) автомобильного транспорта. Не было и подкреплений. Сама переправа через Ситаун, несмотря на то что английские войска совершенно не мешали японским дивизиям, заняла почти 10 дней. Поэтому только 3 марта японцы смогли возобновить наступление.

Пока шла переправа, Йида вел бумажную войну с командованием Южной армии. Маршал Тераути требовал, чтобы он повернул свои части к северу и нанес удар по вошедшим в Бирму китайским войскам, с тем чтобы уничтожить их раньше, чем они сумеют занять позиции. Йида полагал, что гораздо важнее другое — как можно скорее прорваться к Рангуну, захватить его склады и порт, получить возможность доставлять подкрепления и технику морем. Генерал смог убедить сайгонский штаб в своей правоте и приказал обеим дивизиям 3 марта начать наступление на Рангун. Часть своих войск он был вынужден оставить для прикрытия с севера от китайских дивизий и от английских частей в Центральной Бирме.

3 марта японские части начали веером растекаться по рисовым полям Нижней Бирмы. 5 марта южные звенья веера достигли Пегу и, охватывая его полукругом, атаковали позиции 17-й дивизии. Прибывший в Бирму именно в это время Александер услышал от генерала Хаттона, теперь уже его начальника штаба, настоятельную, почти истерическую просьбу отдать приказ об оставлении столицы. Более того, Александер обнаружил, что перед его приездом Хаттон в нарушение указаний Уэйвелла уже приказал оставить Пегу. Александер, все еще надеясь на возможность сопротивляться японцам, отменил предыдущие распоряжения Хаттона и приказал защищать Пегу, двинув туда с севера 1-ю бирманскую дивизию и велев 17-й дивизии, в состав которой теперь вошли 63-я индийская и 7-я танковая бригады, перейти к активной обороне. Теоретически положение войск Александера было не таким уж плохим. Численно они превосходили две дивизии генерала Йиды, при этом в их составе была танковая бригада, что позволяло англичанам, используя множество дорог, пересекающих долину Иравади, обходить японские части с флангов. Однако бои за Пегу, продолжавшиеся два дня, в основном заключались в том, что та или иная английская часть обнаруживала у себя в тылу японские войска и начинала срочно пробиваться к своим, опасаясь погибнуть в окружении. Так действовали, например, подразделения 17-й дивизии, которые понесли большие потери, потому что отступали, придерживаясь дорог, а когда натолкнулись на очередной японский заслон, остались на ночь на месте. С рассветом, когда части готовились прорываться, налетели японские самолеты. К утру 8 марта дивизия смогла занять оборону на перекрестке шоссейных дорог в 40 км к северу от Рангуна, у городка Хлегу.

Рангун фактически опустел после того, как Дорман-Смит отдал приказ об эвакуации. 28 февраля по приказу Хаттона началось уничтожение всех запасов. В ночь на 7 марта был отдан приказ взорвать портовые сооружения, электростанцию и склады горючего, а также подвижной состав железной дороги. Однако у англичан не хватало саперов, и к тому же отсутствовало четкое руководство операцией. В результате к утру была взорвана лишь малая часть причалов и складов, при этом в порту осталось несколько сот джонок, катеров и даже небольших пароходов. Захватив все это, японцы смогли не только перевооружить и оснастить свои дивизии, но и обеспечить их продовольствием на всю дальнейшую кампанию в Бирме.

В 7 час. 30 мин. утра 7 марта последние из подрывников покинули город на катерах, с тем чтобы направиться вверх по Иравади. Также на север, но по шоссе, ведущему в Пром (Пьи), двинулся на рассвете гарнизон Рангуна. Он состоял из зенитного и артиллерийского полков, подразделения саперов, полка пехоты и нескольких танков; с гарнизоном шли остатки полиции и некоторое число чиновников, остававшихся в городе до последнего дня, а также генерал Александер и офицеры его штаба. Процессия растянулась на несколько километров по шоссе. Было тихо. Лишь сзади черной стеной в половину неба поднимался дым горящего Рангуна. Вдруг впереди послышались выстрелы: за ночь, не замеченный никем, японский отряд блокировал шоссе. Командующий срочно организовал отряд прорыва, но заслон сбить не удалось. Бой продолжался весь день. Генерал Александер не знал, что в те же часы одно из подразделений 17-й дивизии, отступая, оказалось по другую сторону заслона. Командир этого подразделения хотел было ударить по японцам с тыла, однако не решился на это, опасаясь, что его люди погибнут от английских снарядов — дело в том, что Александер подтянул на шоссе всю свою артиллерию, но она обстреливала заслон очень неточно. К вечеру, отчаявшись пробить заслон собственными силами, Александер приказал двинуть из Хлегу, до которого было всего 15 км, 63-ю бригаду и все имевшиеся там танки, чтобы следующим утром прорвать его любой ценой. Когда авангард 63-й бригады ночью вышел к шоссе, его командиру показалось, что севернее проходят какие-то воинские части. Он сообщил об этом в штаб бригады, но донесению не придали значения.

Утром 63-я бригада и два танковых полка вышли на позицию для атаки. Заслон — баррикада поперек дороги — молчал. Первый танк перевалил через баррикаду ни одного выстрела. Заслон был загадочным образом оставлен японцами. Ни одного врага не было поблизости. Никто не заметил ночью, как японцы ушли.

В английских трудах о войне в Бирме эта история представляется как чудесное спасение генерала Александера и рангунского гарнизона. Если обратиться к японским источникам, она предстанет в ином свете. Дело в том, что генерал Йида сейчас же после перехода через Ситаун направил два полка (214-й и 215-й) практически без танков и артиллерии прямо на запад с заданием пересечь дорогу Рангун — Пром в 40 км севернее столицы и затем ударить по Рангуну с северо-запада. Йида и его штаб не представляли, что англичане оставят Рангун без боя, так как тот, кто обладал им, неизбежно выигрывал кампанию. Для того чтобы обеспечить безопасность перехода колонны через шоссе, командир 214-го полка полковник Сакума приказал одному из батальонов оседлать его и оставаться там до тех пор, пока оба полка не выйдут на исходные позиции для штурма города. Когда батальон, занявший дорогу, подвергся яростным атакам англичан, Сакума предположил, что движение полков открыто врагом, который хочет ударить им во фланг. Поэтому батальон держался лишь до ночи, а когда японские полки (их-то и заметили англичане, готовившиеся штурмовать заслон) перешли дорогу, снялся с позиции и двинулся с ними к Рангуну. Японцы спешили, так как считали, что их движение разгадано противником и помочь им может лишь скорость. Днем 8 марта сначала 215-й, а вслед за ним и 214-й полк вошли в Рангун. Изумление японцев, обнаруживших, что город пуст, было велико, но не помешало командиру 33-й дивизии немедленно бросить 215-й полк по дороге на север, чтобы настичь англичан. Но погоня опоздала — английская колонна ушла уже далеко.

С этого момента Китай был фактически отрезан от внешнего мира[7]. Большая часть запасов, доставленных в Бирму для Китая, погибла или была захвачена японскими войсками. Как английские, так и китайские дивизии, остававшиеся в Бирме, могли рассчитывать только на имевшиеся в их распоряжении снаряжение и боеприпасы, которых при плохой организации и постоянном отступлении надолго хватить не могло. Японская же Южная армия имела возможность использовать причалы Рангунского порта для снабжения своих войск и подвоза подкреплений. В результате оказался стратегически бесполезным рейд в Индийский океан эскадры адмирала Нагумо, одной из целей которого было нарушить сообщение Бирмы с Индией и Цейлоном (ныне Шри-Ланка). К тому времени, когда самолеты с авианосцев Нагумо бомбили Коломбо и топили английские крейсеры и пароходы, полностью парализовав на несколько недель движение в Индийском океане, Рангун уже пал. Война подкатилась и к границам Индии — обстрел прибрежных городов в Бенгальском заливе, безнаказанно проведенный японскими крейсерами, вызвал такую панику, что в портах некому стало работать. Генерал Уэйвелл, полагая, что высадка японских десантов вполне возможна как в Южной Индии, так и на Цейлоне, слал в Лондон тревожные радиограммы. Юг Индии было некому защищать все, что было в распоряжении Уэйвелла (не считая полиции, которая требовалась для подавления внутренних волнений), он перебросил в Ассам, полагая, что японцы скорее всего выйдут к границам Индии в том районе. Наступил, по словам генерала Уэйвелла, «самый опасный час в жизни Индии».

Оккупация Индии и Цейлона в планы японцев пока не входила, тем более не собирались они на этом этапе переносить свои действия далее на запад. Однако гипотетическая возможность такого поворота событий заставила англичан направить свои войска, столь необходимые в Индии и Бирме, на Мадагаскар, который принадлежал вишистской Франции. Страх перед тем, что японцы высадятся на этом острове и сделают его базой для дальнейшего наступления в Африке и на Ближнем Востоке, был настолько велик, что в дни, когда судьба Бирмы висела на волоске, целая английская дивизия штурмовала позиции французов на севере Мадагаскара. Впрочем, именно эта никому не нужная экспедиция прошла успешно: французские части не желали сражаться и сдавались при одном виде англичан.


Глава VII. Конец кампании

Как уже говорилось, Бирме предстояло стать первой и единственной колониальной страной в Юго-Восточной Азии, национальная армия которой должна была войти на ее территорию вместе с японскими войсками.

В декабре 1941 г. полковник Судзуки разработал и представил командованию «План операций в Бирме», в котором говорилось, в частности, что главной целью Армии независимости Бирмы будет помощь японским войскам во время военных действий. Командовать армией будет начальник «Минами кикан», т. е. сам Судзуки, подчиняющийся непосредственно командующему 15-й японской армией генералу Йиде. Как только японские войска укрепятся в районе Тенассерима, будет образовано правительство независимой Бирмы; контроль над государственной собственностью будет осуществляться АНБ. Последние пункты представляют наибольший интерес, поскольку, на наш взгляд, убедительно свидетельствуют о том, что военные планы японского командования предусматривали на первом этапе кампании оккупацию только Тенассерима. Война представлялась затяжной и трудной, а помощь бирманской армии и бирманского населения — чрезвычайно важной. Организацию в этих условиях под эгидой «Минами кикан» временного правительства Бирмы можно было только приветствовать.

Однако развитие событий обрекло план Судзуки на провал. Пока он изучался в кабинетах штабистов в Бангкоке и потом путешествовал в Сайгон, обстоятельства коренным образом изменились: английские войска быстро откатывались на запад, и японское командование с каждым днем убеждалось в том, что при завоевании Бирмы обойдется без помощников. Неудивительно, что в Сайгоне в январе 1942 г. к плану Судзуки отнеслись куда прохладнее, чем в декабре в Бангкоке. В результате 6 февраля 1942 г., в разгар боевых действий в Бирме, из штаба Южной армии последовало строжайшее указание отложить обсуждение независимости Бирмы на будущее, а пока обойтись военной японской администрацией. Вопрос же о независимости следовало решать только после окончания войны.

Это указание достигло Бангкока в середине февраля, а Бирмы, очевидно, лишь к марту. Таким образом, в начале войны командиры 15-й японской армии никаких инструкций о запрещении бирманским националистам, выступающим на стороне Японии, заниматься политической деятельностью, устанавливать местные органы власти и т. д. не имели. Разумеется, в зависимости от взглядов того или иного японского командира и решительности того или иного бирманского политика или офицера АНБ конкретные вопросы решались по-разному, но в целом реальной оппозиции возникновению местных бирманских органов власти в первые недели войны не было.

Дополнительную неразбериху в ситуацию внесла позиция японского кабинета, руководители которого, включая Тодзио, на первых порах выступали за предоставление Бирме независимости. Еще до того как Сайгон в этой независимости решил отказать, премьер-министр, выступая в парламенте 21 января 1942 г., заявил, что, «если Бирма решит сотрудничать с Японией в установлении Великой Восточноазиатской сферы сопроцветания, Япония с радостью предоставит Бирме независимость». Более того, в начале февраля в Сайгоне была получена телеграмма из Токио, в которой говорилось: «Продолжайте политику предоставления Бирме независимости либо незадолго перед оккупацией Рангуна, либо сразу после этого». Телеграмма достигла Сайгона 10 февраля, а решение ввести военную администрацию было принято командованием Южной армии 9 февраля. Поэтому приказ из Токио был положен под сукно, и о его содержании ни бирманцев, ни полковника Судзуки не информировали. Впрочем, через некоторое время и политики в Токио, опьяненные легкими победами и громадными приобретениями, решили, что нужда в националистах отпала. До сведения командования 15-й армии было доведено, что любая агитация в пользу независимости, «исходящая от коммунистов или либералов», не допускается и сами агитаторы должны безжалостно уничтожаться. Характерным симптомом изменения имперской политики был перевод Бирмы (как и прочих стран Юго-Восточной Азии) из ведения министерства иностранных дел в ведение контролируемого армией министерства Великой Азии, в задачи которого входило надежное прикрепление завоеванных территорий к японской военной машине. Конкретные акции этого министерства включали в себя отправку в Японию молодых бирманцев для обучения японскому языку и внедрения японского духа, привлечение в Японию бирманских миссий «доброй воли» и т. д.

Когда Судзуки узнал, что вопрос о независимости отложен на послевоенный период, он был искренне возмущен. В записке командованию он утверждал, что, «если Япония не признает независимости, за достижение которой так яростно сражаются бирманские националисты, бирманцы в конце концов обязательно поднимутся против Японии». Конечно, заинтересованность Судзуки в создании бирманского правительства объяснялась в первую очередь тем, что он рассчитывал быть в этом правительстве ключевой фигурой, однако нельзя отрицать и того, что Судзуки, имевший конкретный опыт работы в Бирме и знавший местную обстановку, был ближе к реальности, чем японские глобальные политики. Убеждение в том, что национальные силы можно игнорировать и достаточно армейских карательных органов, чтобы подавлять недовольство, сыграло впоследствии роковую роль в судьбе японских войск в оккупированных странах.

Армия независимости Бирмы была официально создана 27 декабря 1941 г. в Бангкоке. За день до этого было объявлено о записи в нее добровольцев. Слухи о том, что бирманская армия будет освобождать Бирму от англичан, широко распространились среди бирманцев, живших в Таиланде, и в первый же день в АНБ записалось более 200 человек. Кроме них в армии состояли «тридцать товарищей» и примерно 70 японцев, которые составляли штат инструкторов, а также обеспечивали ее связь с японским командованием.

Полковник Судзуки был торжественно введен в должность главнокомандующего АНБ в чине бирманского полного генерала. Генерал-лейтенантом стал капитан Кавасима, возглавивший тавойскую «группу войск», генерал-майорами — капитан Нода, назначенный начальником штаба, и Цукаса Судзуки — начальник медицинского управления. Лишь одна генеральская должность досталась бирманцу — лидер такинов Аун Сан получил звание генерал-майора с туманной должностью «старший штабной командир». Еще 11 японцев из «Минами кикан» стали полковниками и подполковниками АНБ, и лишь семь бирманцев из числа «тридцати товарищей» получили офицерские звания. Один из них, подполковник Бо Не Вин (впоследствии генерал Не Вин, после освобождения — министр обороны, а в 1962-1974 гг. председатель Революционного совета Бирмы, затем председатель правящей Партии бирманской социалистической программы), возглавил группу по саботажу и диверсиям за линией фронта.

Судзуки, достигший наконец-то реальной власти, старательно распространял слухи, что он Бо Мо Джо, сын принца Мьингуна, законный наследник бирманского престола, идущий освобождать свою родину. Этот слух проник в Бирму и попал на благодатную почву склонного к мессианским настроениям бирманского крестьянства — лишь за 10 лет до того короновался Сая Сан, возглавивший последнее большое крестьянское восстание.

31 декабря 1941 г. один из отрядов АНБ вошел в Бирму и вслед за японскими войсками стал продвигаться к северу по Тенассериму, помогая частям 55-й японской дивизии. Другой отряд был придан 33-й дивизии, которая готовилась к переправе через Салуин. Наконец, небольшая группа во главе с Не Вином проникла 2 февраля в Рангун, где приступила к организации подпольного сопротивления англичанам.

Появление в рядах японских войск бирманских отрядов имело огромный пропагандистский эффект. Современники вспоминают, что весть о приходе «своих» солдат обгоняла армию и толпы людей выходили на улицы, желая удостовериться в этом. Трудно сегодня установить, сколько добровольцев присоединилось к армии в первые же недели. Но можно быть уверенными в том, что генеральские чины руководителей АНБ уже к марту приобрели реальное значение. Минимальная численность армии к моменту вступления в Рангун — 4 тыс. человек — встречается в официальном английском источнике, максимальная — 150 тыс. — в «Истории бирманской армии». Очевидно, реальнее всего цифра, приводимая Ба Таном, директором Института истории вооруженных сил Бирмы, основывавшимся на современных документах, — 23 тыс. человек.

Японцы без восторга наблюдали за быстрым ростом АНБ. Бирманская армия была совершенно не обучена, практически не вооружена и как боевая единица ценности в боях с английскими войсками не могла представлять. В то же время, какой бы ни была эта армия по боевым качествам, иметь в тылу войска, воодушевленные идеей освобождения Бирмы, а отнюдь не создания Японской империи, было опасно. Следовательно, надо было держать эту армию в тени и при первой возможности снизить ее численность и значение. Такая политика проводилась не только по отношению к АНБ. Достаточно вспомнить, что в Индийской национальной армии во главе с Босом к 1943 г. было до 40 тыс. солдат, объединенных в три дивизии. Но даже в решающем сражении при Импхале, когда каждый солдат был на счету и когда, казалось бы, можно было бросить в бой эту армию, одержимую мечтой об освобождении Индии, и тем самым переломить ход событий в свою пользу, японское командование на это не пошло. Основной причиной были опасения, что индийцы (к тому времени в значительной степени разочарованные общением с японскими союзниками) могут повернуть фронт.

Конечно, называть АНБ армией в действительном смысле этого слова было нельзя. С первых дней войны в Бирме возникло множество отрядов, чаще всего руководимых такинами, которые именовали себя полками либо батальонами Армии независимости Бирмы, но действовали самостоятельно. Все они за малым исключением (а в условиях вызванного войной хаоса было неизбежно вовлечение в движение какого-то числа бандитов и авантюристов) были движимы антиколониальными патриотическими настроениями и пользовались широкой народной поддержкой, однако руководить ими из центра в военных условиях не было никакой возможности.

Рассматривая сегодня состав и характер АНБ и органов власти, создававшихся ею, нетрудно выделить некоторые их основные черты. Во-первых, состав армии был почти исключительно бирманским. Зародившись в Бангкоке, где в нее вступали именно бирманские эмигранты, она получила первое пополнение в Тенассериме и Нижней Бирме, т. е. в собственно бирманских районах. Представители национальных меньшинств, за исключением некоторого числа монов и каре-нов, не могли вступить в АНБ уже по той причине, что в районах их обитания она на первых порах не появлялась. Кроме того, отступление англичан способствовало росту бирманского национализма и даже шовинизма» что было реакцией бирманцев на политику колонизаторов, предоставлявших определенные преимущества представителям христианизированных национальных меньшинств, главным образом каренам, которые таким образом в представлении бирманцев тесно связывались с колонизаторами.

Второй характерной чертой АНБ и связанных с ней новых органов власти было преобладание в них выходцев из Нижней Бирмы, более подверженной влиянию современных идей, чем Верхняя Бирма, где сила традиций была сильнее. Третья черта движения заключалась в том, что оно было по существу своему демократичным. Большинство солдат АНБ были крестьянами, среди командиров преобладали представители городской и сельской мелкой буржуазии, а также интеллигенции — студенчества, учителей, клерков и т. д. Ощущение единой национальной миссии на первых порах отодвигало на второй план проблемы социальные.

Как только Рангун был освобожден от англичан, АНБ образовала там Центральный административный штаб. Сюда стекались сведения о положении на местах, отсюда шли циркуляры и указания в города и деревни, в той или иной мере признававшие власть АНБ, а таких в стране было большинство. Как правило, по вступлении в населенный пункт отряд АНБ устанавливал там порядок, прекращая (порой весьма суровыми мерами) грабежи. Затем происходил сбор оружия, конфисковывались автомобили (дальнейшие пределы конфискаций, как часто бывает в период революции, зависели от инициативы командира отряда) и устанавливалась (обычно такинами) местная администрация. Вблизи столицы Центральный административный штаб пытался навести порядок и пресечь экстремистские акции, для чего на места направлялись комиссары АНБ, что приводило к многовластию и конфликтам. Теин Пе Мьин вспоминает, что в мае в округе Мьяунмья на власть претендовали четверо «командующих». Показательную таблицу, которая дает возможность понять обстановку в Бирме к началу лета, составила на основе различных документов Дороти Гуйо.


Соотношение временных органов власти, установленных АНБ, японцами и местными старейшинами в городах и районах Бирмы к 4 июня 1942 г., %
Верхняя Бирма Нижняя Бирма Всего по стране
районы города районы города число городов процент
АНБ 75 25 78 100 32 80
японцы 13 75 22 - 7 18
местные старейшины 12 - - - 1 2

Таким образом, большинство крупных населенных пунктов в Бирме и все — в Нижней Бирме к этому времени находились в руках АНБ. В стране сложилось двоевластие, при котором общая власть принадлежала японцам, а власть на местах — бирманским националистам.

Разумеется, в ажиотаже освобождения и административного восторга местные комитеты натворили немало дел — тут было и сведение личных счетов, и попытки обогатиться, и наполеоновские устремления мелких начальников. И неудивительно, что как бирманские правые политики, ненавидевшие такинов, так и некоторые западные историки относятся к деятельности местных комитетов резко отрицательно и не жалеют черных красок. Кейди даже полагает, что «действия по ликвидации активного контроля АНБ стали одним из немногих популярных в Бирме мероприятий японцев».

В отличие от других стран Юго-Восточной Азии, в которых национально-освободительные революции были связаны с крушением японского господства и совершались либо в последние дни японской оккупации, либо сразу после ухода японцев, в Бирме такая революция произошла в дни прихода японцев и крушения британской колониальной системы. Политический вакуум, образовавшийся при паническом бегстве англичан, падение колониальной административной системы позволили прийти к власти левым националистам — организаторам Армии независимости Бирмы, которая оказалась единственной жизнеспособной национальной силой. И они эту власть уже не потеряли, несмотря на все превратности войны. Не увенчались успехом, в частности, попытки англичан после возвращения в страну вернуть на прежние посты своих верных слуг, эмигрировавших с англичанами в Индию. Более того, те из такинов и других левых элементов, которым с усилением японского контроля и партии «Синьета» пришлось временно отойти от власти, после 1945 г. вернулись к ней вновь, в большинстве своем по спискам Антифашистской лиги народной свободы, порой по спискам компартии. Знакомство с составом Конституционной ассамблеи, избранной в 1947 г., позволяет убедиться, что люди, выдвинутые к власти революцией 1942 г. в Бирме, и после войны не уступили места тем, кто до войны занимал в бирманской политике господствующее положение. Достаточно привести такие цифры: из 132 членов Конституционной ассамблеи Бирмы, избранной в 1947 г., и 36 членов сената лишь девять избирались в парламент на выборах 1937 г. Этим ситуация в Бирме коренным образом отличается от положения на Филиппинах, где собравшийся после изгнания японцев конгресс в значительной степени действовал так, будто ни войны, ни антияпонского сопротивления внутри страны не существовало. Править страной снова начали адвокаты и латифундисты, чьи имена фигурировали в парламентских списках до войны. В отсутствии политической преемственности коренное отличие Бирмы от Филиппин.

Итак, в 1942 г. в Бирме произошла национальная революция. Однако она не стала революцией социальной — более того, она отказалась даже от лозунгов, провозглашенных в манифесте «Добама асиайон» 1940 г.: национализации средств производства, демократической диктатуры пролетариата и крестьянства и свободного распределения земли между бедными крестьянами. Причина заключалась прежде всего в том, что бирманская революция 1942 г. оказалась в значительной степени стихийным национальным движением и как таковое подпала под сильное влияние традиционных лозунгов и идеалов, рожденных буддизмом и выражавшихся монахами. Для монахов и деревенской элиты, которая была по натуре своей антиколониальной и антибританской, колониальное господство было неприемлемо прежде всего потому, что угрожало буддизму и отдавало экономическое превосходство иноземцам. Вопросы же справедливого социального переустройства внутри бирманского общества их не волновали.

Неспособность бирманской революции 1942 г. приступить к решению социальных проблем стала одной из ее основных слабостей. Как только прошли первые дни освобождения и светлых надежд, обнаружилось, что новая власть в большинстве случаев не подозревает, что же ей делать, и действия ее начали в значительной степени определяться местными помещиками и торговцами, куда более опытными в вопросах управления обществом, чем формально руководившие местными органами власти такины. Характерным для тех дней документом можно считать постановление районного административного совета в г. Мьяунмья, в котором говорилось: «В настоящем году у нас нет возможности провести в жизнь планы, за которые мы выступаем, а именно распределить землю поровну между всеми земледельцами. Следовательно, пока землевладельцы должны отдавать свои земли в аренду своим арендаторам без всякого изменения в условиях аренды, чтобы сельскохозяйственные работы проходили спокойно». Местные комитеты с каждым днем все более утопали в формальной бумажной деятельности, местные начальники, войдя во вкус, стремились использовать свое положение в корыстных целях, к тому же начались трения внутри самой системы местных советов. Создание в марте рангунской «администрации» Тун О, подчинявшейся Судзуки, привело к вспышке деловой активности поначалу небольшого штата этого правительства. Желая получить реальную власть, Тун О старался насадить своих людей хотя бы в тех комитетах, что находились неподалеку от Рангуна. Однако их руководители уступать свою власть людям, назначенным Тун О, без борьбы не намеревались. Одновременно с этим продолжалось наступление на север. Бирманская армия была разделена на колонны под командованием Бо Зея и Бо Не Вина[8], которые должны были продвигаться вместе с японскими войсками вверх по Иравади. Именно там и оказались лидеры левых такинов. И это неудивительно — большинству из них в то время было чуть более 20 лет и боевая слава привлекала их куда больше, чем заседания в сельских и городских комитетах. Они продолжали обольщать себя надеждой, что идут в последний бой ради свободы и все остальные проблемы можно отложить до того момента, когда этот бой завершится. А тем временем из подполья стали выходить представители буржуазных партий, ранее находившиеся в оппозиции к англичанам, однако по своему мировоззрению стоявшие даже правее администрации Тун О. Они старались, с одной стороны, проникнуть в эту администрацию и влиять на ее политику, с другой — искали связей с японским командованием, и небезуспешно, так как в штабе 15-й армии были сильно обеспокоены деятельностью такинов.

Доказательством того, что японское командование уже весной 1942 г. начало оттеснять АНБ от власти, может служить решение Йиды не допускать бирманские части в Шанские княжества и вообще в северные районы Бирмы. Хорошим поводом для обоснования этого решения были бирмано-каренские столкновения, подорвавшие не только авторитет АНБ, но и позиции Судзуки, который разделял опасную и чреватую последствиями точку зрения, что горцы и христиане Бирмы — агентура англичан. Казалось бы, небольшой поначалу инцидент отразил в себе как в зеркале многие больные проблемы будущей Бирмы, остающиеся нерешенными и по сей день.

Когда в марте пал Рангун, многие карены, сражавшиеся в составе английской армии, дезертировали, считая безопасность своих семей в дельте куда важнее спасения остатков британского престижа. Несколько сотен каренских дезертиров скопилось в деревнях неподалеку от Рангуна, населенных каренами. Это стало известно командованию АНБ, и по приказу Судзуки туда были направлены команды, чтобы собрать оружие. Сбор оружия был стандартной процедурой, предпринимавшейся всеми местными органами власти, однако если в бирманских районах крупных конфликтов из-за этого не возникало, то в каренских деревнях можно было ждать беды. Так как при этой операции на сцене появились воинственно настроенные бирманские монахи, возник конфликт, который удалось уладить лишь потому, что в дело вмешались как лидеры такинов, так и крупные каренские деятели. Однако внутренние причины трений ликвидированы не были, и через два месяца, в мае, возник новый конфликт, когда бирманские власти г. Мьяунмья, расположенного в дельте Иравади и окруженного христианскими каренскими деревнями, заподозрили каренов в желании захватить город. Охваченные паникой бирманцы расстреляли каренского бургомистра города, бывшего министра юстиции Со По Та и его семью. Карены и в самом деле попытались войти в город, но их атака была отражена, и в городе начался антикаренский террор. Несколько десятков каренских заложников было убито. В ответ в окрестностях города карены начали убивать бирманцев. Вражда разгоралась, и к середине июня стычки распространились по всей дельте.

Характерна позиция Судзуки во время каренско-бирманских конфликтов. Склонный к театральным эффектам, жестокий и тщеславный, он не только стал инициатором преступления, но и попытался втянуть в него в качестве исполнителей бирманских солдат, мотивируя это заботой о «своих людях». Во время одной из стычек с каренами был убит подполковник Изима, близкий друг и соратник Судзуки. Судзуки решил жестоко отомстить каренам и приказал бирманским частям окружить две большие каренские деревни — Каназогон и Тайягон. Акция проводилась ночью. Деревни были подожжены с одного конца, а когда перепуганные крестьяне бросились бежать от огня, на выходе из деревень их ждали бирманские солдаты под командованием японских офицеров и убивали всех без исключения. События в Мьяунмья и беспорядки в дельте, а также память о тех днях, дошедшая до конца 40-х годов и послужившая одной из причин жестокости и размаха гражданской войны в Бирме, в некоторой степени исходят из этого прискорбного эпизода. В сущности, политика японцев была доведенной до крайности политикой англичан: всеми мерами разделять живущие в Бирме народы. Неудивительно, что японцы хладнокровно наблюдали до лета за кровопролитием в дельте, а затем, введя туда войска, выступили в роли «арбитра».


Глава VIII. Верхняя Бирма

Как уже отмечалось, многие беженцы из Рангуна, числом более 100 тыс., избрали путь через перевал Таунгоу в Аракан, откуда они рассчитывали добраться морем до Индии. Дорога от Рангуна до Прома шла через обжитые районы, но дальше — а от Прома до г. Таунгоу на побережье Бенгальского залива было больше 150 км — путь шел через горы, где нельзя было достать ни пищи, ни воды. Тропа, по которой двигались группы беженцев, была на много метров вокруг усеяна трупами тех, кто не выдержал тяжести пути, занимавшего не меньше недели. Помимо голода и жажды беженцев преследовали холера и дизентерия. Несколько добровольцев, в их числе профессор Пирн из Рангунского университета, старались как-то облегчить судьбу беглецов, встречая их на берегу, доставая пищу и воду и, главное, распределяя билеты, чтобы отправить беженцев пароходами и баржами, которые присылали из Калькутты. В лагере в г. Таунгоу скапливалось более 25 тыс. человек одновременно, и ежедневно подходили тысячи больных, изможденных людей. Суда из Калькутты могли забирать не более тысячи человек в день, и каждый раз, когда приходило судно, начиналось столпотворение: озверевшие люди давили друг друга, стараясь любой ценой попасть на корабль — никто не знал, придет ли завтра другой. Больше судов калькуттские власти выделить не смогли. Люди у пристани погибали от жажды, хотя в нескольких километрах оттуда были колодцы — но никто не смел отойти далеко от пристани, а носить воду было некому. Когда профессор Пирн в отчаянии призывал индийских бедняков как-то наладить снабжение водой, избрать комиссию, которая смотрела бы за порядком, чтобы люди не гибли при посадке, многотысячная толпа начинала сначала нестройно, потом все громче кричать: «Ганди-киджай!", словно вождь ИНК мог перенестись через море и спасти своих соотечественников, брошенных на произвол судьбы. Лишь 18 марта жизнь в лагере несколько облегчилась, потому что из Бомбея и Мадраса приплыли добровольцы-медики.

После продвижения японцев к Прому путь на Таунгоу был закрыт, и уйти из страны в Индию можно было лишь через северные перевалы. Наиболее известным из них был перевал Таму, до которого можно было добраться через Мандалай. Поэтому индийцы со всей Бирмы тянулись к Мандалаю, окружив его кольцом палаток и навесов. Многие тысячи из них умирали от холеры и дизентерии — медицинского персонала здесь тоже не хватало, а военные власти перекрыли дорогу на западном берегу Иравади и не пропускали по ней больше 500 человек в день, чтобы не мешать возможному отступлению войск по этой дороге и работам по ее расширению. В начале апреля, по официальным данным, в лагерях вокруг Мандалая все еще находилось более 100 тыс. человек (всего через перевал Таму прошло более 200 тыс. беженцев), из них 500 умирали ежедневно от холеры. В мае начались дожди, жара спала, холера поутихла и администрации удалось наладить питание беженцев.

В начале марта 1942 г. правительство Бирмы во главе с губернатором, штаб генерала Александера и небольшой штаб генерала Стилуэлла устроились в Мемьо летнем курорте для английских чиновников к северу от Мандалая. Было тесно, привыкшим к комфорту офицерам приходилось жить по два-три человека в комнате, зато питание было поставлено отлично — большинство рангунских чиновников привезли с собой поваров, да и на месте слуг хватало.

Приехав в Мемьо, Стилуэлл нанес визит Дорман-Смиту и Александеру. Оба англичанина произвели на Стилуэлла неблагоприятное впечатление. Стилуэлл задал губернатору вопрос: если бирманцы будут поддерживать японцев и присоединятся к ним, следует ли китайским войскам по ним стрелять? Губернатор не раздумывая сказал, что следует. Александеру не понравилось заявление Стилуэлла, что тот будет командовать китайскими войсками. Александер полагал, что китайские дивизии должны подчиняться непосредственно ему. Убежденность Стилуэлла, что командующий китайскими войсками — он, не разделялась и китайскими генералами. Сразу же после Стилуэлла визит губернатору нанес генерал Ду Лимин, командующий 5-й армией, и представился Дорман-Смиту как командующий китайскими войсками в Бирме. На следующий день с такими же претензиями явился еще один генерал. Когда английский губернатор спросил Ду Лимина, как же один пост могут занимать несколько человек, тот ответил: «Американский генерал только думает, что командует. В самом деле ничего подобного он не делает. Мы, китайцы, полагаем, что единственный способ удержать американцев в войне — это дать им несколько командных постов на бумаге. Они тогда нам не будут мешать».

Стилуэлл вскоре действительно обнаружил, что любой приказ, который он получал от Александера и передавал своим китайским подчиненным, должен был совершить длительное путешествие до самого Чан Кайши, после чего чаще всего не выполнялся или выполнялся с опозданием. Глава чунцинского правительства уже жалел, что двинул свои дивизии в Бирму. Он не доверял англичанам, полагая, что они предали его и предадут снова, и не хотел рисковать своими войсками, так как никаких перспектив после потери Рангуна и хранившихся там запасов не видел. По словам Стилуэлла,.Чан Кайши в те дни так отзывался о союзниках: «Будь они прокляты. Они убежали из Рангуна и даже не удосужились предупредить моего офицера связи. Они обещали бензин для наших танков и машин и ничего не дали». В результате лишь одна 200-я дивизия встретила у Таунгу начавших наступление японцев, а остальные китайские части остановились южнее Мандалая. И хотя Стилуэллу все же удалось в середине марта убедить Чан Кайши двинуть к Таунгу другие войска, спасти изолированную 200-ю дивизию от поражения уже не удалось.

7 марта 15-я армия Йиды получила приказ начать наступление на север с целью разгромить китайские войска и занять Мандалай. Для этого из Малайи и Вьетнама к генералу Йиде должны были поступить подкрепления, однако он не стал их ждать: наступать следовало немедленно, до начала муссона, пока дороги были сухими и можно было использовать автотранспорт для быстрых рейдов. Прихода муссона ждали и англичане, причем с двойным чувством: с одной стороны, они надеялись, что дожди затруднят наступление японских войск, с другой опасались, что придется отступать в условиях, когда горные тропы и перевалы станут почти непроходимыми.

К 15 марта Йида разработал план операции по захвату Средней и Верхней Бирмы. Он намеревался воспользоваться тем, что Бирма разделена речными долинами и горными хребтами в меридиональном направлении, что позволяло разбить защищающие ее части поодиночке. 55-я дивизия начинала наступление по долине Иравади, вдоль железной и шоссейных дорог, тогда как 56-я дивизия (прибытия которой ждали со дня на день) должна была направиться против китайских войск, перекрывавших долину Ситауна, и захватить Таунгу, аэродром которого планировалось использовать для японской авиации. Генерал Йида был невысокого мнения о возможностях китайских дивизий. И не только потому, что китайская армия была плохо вооружена, плохо снабжалась и плохо управлялась. Он делал ставку на то, что китайцы находятся на чужой территории и защищать Бирму не захотят, т. е. при первой возможности будут отступать к своей границе.

Вскоре после прибытия в Мемьо генерал Александер попросил Уэйвелла прислать ему заместителя, который взял бы на себя командование английским корпусом в долине Иравади. Просьбу Александера выполнили оперативно, и уже 29 марта в Бирму прилетел генерал-майор Слим. В тот момент никто не рискнул бы сказать о нем то же, что сказал Черчилль об Александере. Бирманская кампания была проиграна, и посылать в Бирму генерала, нужного на других, более перспективных театрах войны, никто бы не стал. Александер, когда ему предложили Слима, хотел было отказаться, так как никогда ранее не слыхал этого имени, но один из его помощников, который знал Слима по Индии, уговорил рискнуть — ведь Слим по крайней мере не скомпрометировал себя поражениями, как те генералы, что скопились в штабе Александера и которым он доверить командование корпусом не желал.

Генералу Уильяму Слиму было 50 лет. Лишь за два года до того он был подполковником, безнадежно застрявшим на служебной лестнице в индийской армии и зарабатывавшим в основном тем, что писал бесчисленные экзотические рассказы из индийской жизни под псевдонимом Энтони Миллс и редактировал военный журнал. В 1940 г. Слим ввиду острой нехватки офицеров был отправлен со своим батальоном на Ближний Восток, там вскоре получил очередное звание и бригаду, а в 1941 г. уже успешно командовал в Ираке и Иране дивизией. Смирившись за долгую и неудачную военную карьеру с тем, что ему не везет, Слим покорно принял безнадежное назначение и обосновался на линии фронта у Прома с двумя в значительной степени уже фиктивными дивизиями и потрепанной танковой бригадой. Ему было дано задание любой ценой удержать нефтепромыслы в Енанджауне, потеря которых оставляла оборонявшихся без горючего. Однако еще до того как Слим приступил к исполнению своих обязанностей, произошли важные события на востоке страны, в долине Ситауна.

Город Таунгу после ухода английских войск на запад защищала, как уже говорилось, 200-я китайская дивизия силой примерно в английскую бригаду. Против нее наступали японские войска, численно втрое ее превосходившие. Тем не менее в течение четырех дней китайская дивизия оказывала упорное сопротивление японцам. 23 марта 143-й японский полк обошел китайцев и отрезал им путь к отступлению, но 200-я дивизия продолжала сопротивление, сковав значительные японские силы. Исход сражения зависел от того, кто сможет быстрее подбросить в район Таунгу подкрепления. В распоряжении Стилуэлла находились 22-я и 96-я китайские дивизии и два резервных полка — силы достаточные, чтобы не только сорвать японские планы, но и начать контрнаступление.

Опасаясь этого, генерал Йида срочно перебросил к Таунгу части, только что прибывшие в Рангун. Однако китайские войска медлили прийти на помощь своим. Когда Стилуэлл приказал резервным полкам, стоявшим в тылу 143-го японского полка, ударить по нему, командиры полков не двинулись с места, а попросту переправили приказы Стилуэлла в Чунцин. 26 марта к району боев подошла 96-я дивизия, но 22-я задержалась, так как все железнодорожники разбежались и некому было перевезти ее по железной дороге, как было запланировано. Командир 22-й дивизии обещал начать наступление на юг 28 марта, однако и в этот день его части не двинулись с места. Не надеясь на помощь Мемьо и Чунцина, Стилуэлл бросился к Слиму с просьбой ударить во фланг японцам из долины Иравади и спасти сражающуюся уже 10 дней в окружении, без боеприпасов и пищи китайскую дивизию. Слим, выслушав Стилуэлла, вопреки строгим указаниям командования снял со своего фронта танковую бригаду, но ее наступление вскоре остановилось; более того, опасаясь попасть в окружение, командир бригады, полковник старой школы приказал отступать.

К утру 30 марта Стилуэлл понял, что спасать 200-ю дивизию некому. Узнав, что китайские войска бездействовали по указанию своего главнокомандующего, который не хотел ими рисковать, предпочитая потерять одну дивизию, чем целую армию, Стилуэлл фактически предъявил Чан Кайши ультиматум, заявив ему, что не может доверить тем, кто не выполняет свои обещания, американские самолеты, защищавшие Чунцин. В то же время, будучи человеком объективным, Стилуэлл записал в дневнике: «Надо отдать китайцам должное — нельзя ожидать от них, чтобы они передали две армии чертову иностранцу, которого они не знают и которому они не имеют никаких оснований доверять». Этот аргумент, казалось, подействовал: Чан Кайши прилетел в Мемьо вместе с женой, собрал китайских генералов и сообщил им в присутствии Стилуэлла, что они в будущем должны беспрекословно подчиняться Стилуэллу, для чего последнему вручается красная печать, чтобы скреплять ею свои приказы. Печать была вручена, однако, как оказалось, вместо обещанного титула «главнокомандующий войсками в Бирме» на ней была надпись «начальник штаба объединенных сил», что в глазах китайских генералов низводило американского генерала до положения советника и ничего в отношениях Стилуэлла с командующими его армиями не изменило.

После двух недель отчаянного сопротивления, потеряв более 1 тыс. человек и почти всю технику, 200-я дивизия вырвалась из окружения и ушла на север, открыв японцам путь в Шанские княжества. Сейчас же после этого генерал Йида перевел свой штаб в Таунгу и на следующий день издал измененную диспозицию сражения за Мандалай. Он решил перебросить основные силы в долину Ситауна, чтобы форсированным маршем выйти к самой северной оконечности Бирмы и, развернувшись фронтом на запад, выбросить англичан в Индию, не дав им соединиться с китайскими войсками. Ничего не зная об этих планах Йиды, генерал Александер тем не менее понимал, что у него недостаточно сил, чтобы защищать долину Иравади и нефтепромыслы в Енанджауне. 6 апреля он встретился с Чан Кайши в Мемьо и уговорил того перебросить одну дивизию в долину Иравади. В ответ на просьбу китайский главнокомандующий поставил условие, чтобы англичане перестали наконец отступать, с чем Александер согласился. Однако недоверие было взаимным и глубоким. Через три дня Чан Кайши прислал Стилуэллу телеграмму с приказом дивизии англичанам не отдавать, чтобы не ослабить обороны долины Ситауна.

Пока шли переговоры, неутешительные известия поступили как с востока, так и с запада. В долине Ситауна японские войска начали энергично теснить китайцев, которые отходили к северу, не оказывая серьезного сопротивления. Ни поездки Стилуэлла на фронт, ни его жалобы Чан Кайши не помогали. В эти же дни продолжалось начавшееся 2 апреля отступление английских войск от Прома. Апрель — самый жаркий и влажный месяц в Бирме, к тому же войска шли по самой засушливой и жаркой части страны. Мелкая, как пудра, рыжая пыль поднималась облаками, и ничего не было видно в трех шагах. У колодцев в редких деревнях солдаты сбивались в громадные толпы. Японские самолеты знали, где расположены эти колодцы, и устраивали возле них кровавые побоища. Отступление продолжалось два дня с короткой ночевкой. За это время части корпуса покрыли расстояние в 60 км с лишним и достигли Аланмьо. Отступление шло в такой спешке, что англичане даже не взрывали мостов, что позволило японцам без препятствий следовать за противником. Китайский и английский штабы обменивались гневными телеграммами, обвиняя друг друга в предательстве. Генерал Александер в официальном сообщении в раздраженных тонах писал о китайских солдатах как о «паразитах», которые «ожидают, что я буду их кормить».

10 апреля японские части вновь вошли в соприкосновение с корпусом генерала Слима и начали атаковать его малыми силами в различных пунктах обороны. Мелкие группы японцев и бирманцев из АНБ проникали в тылы и вносили панику. Английские части были измотаны и деморализованы, началось дезертирство. Фронт трещал по швам, однако генерал Александер слал из Мемьо приказы удерживать его любой ценой. Понимая, что еще день-два и его войска попросту разбегутся, генерал Слим без разрешения сверху приказал взрывать нефтепромыслы и хранилища нефти в Енанджауне.

Еще над одним бирманским городом поднялась черная стена дыма. Но если горящий Рангун месяц назад оставался сзади и с каждой минутой англичане уходили все дальше от него, то теперь английским частям предстояло пройти сквозь эту стену — там, в руинах пылающего Енанджауна, была отрезана одна из дивизий Слима — 1-я бирманская.

Под давлением японцев дивизия начала отступать к реке, потому что больше нигде не было воды. Спиной к реке солдаты заняли оборону, почти не имея боеприпасов. Весь день они делали бесконечные попытки найти брешь в японском кольце, и каждый раз им приходилось переходить к обороне, а кольцо становилось все теснее. Не только раненые, но и здоровые солдаты умирали от тепловых и солнечных ударов. Попытки 17-й дивизии пробиться к блокированным войскам ни к чему не привели. Перебраться через быструю, шириной больше километра реку окруженные тоже не смогли.

В эти трагические для корпуса часы с севера подошли первые части 38-й китайской дивизии, которую Чан Кайши, поддавшись уговорам Стилуэлла, все же согласился перевести в долину Иравади. Так как у Слима не оставалось ничего, кроме нескольких танков и артиллерийской батареи, он пошел на риск и отдал их в подчинение генералу Суй Личжену, командиру китайской дивизии. Китайцы прямо с марша вступили в бой и смогли потеснить японцев, однако прорвать кольцо окружения им не удалось.

Во второй половине дня 18 апреля командир окруженной дивизии генерал Скотт радировал Слиму, что больше дивизия держаться не в состоянии. Он предложил оставить всю артиллерию, раненых и имущество и «просачиваться, как придется», вдоль реки. Перед Слимом стояла трудная задача: если не разрешить дивизии отходить группами, то все ее солдаты могут погибнуть, если разрешить — дивизия как боевая единица перестанет существовать. Связавшись с командиром китайской дивизии, Слим приказал дивизии Скотта держать оборону до утра, а затем прорываться навстречу китайцам, которые начнут новое наступление.

На следующее утро окруженные возобновили попытки пробиться. Кольцо все сжималось, японские самолеты с бреющего полета расстреливали скопления людей. Примерно в полдень Скотту сообщили, что крупные японские силы приближаются с севера. Ожидая оттуда нового удара, Скотт приказал своим частям оттянуться на более удобные позиции и начать уничтожение артиллерии и всех припасов. Часть раненых положили на броню оставшихся танков, остальных оставили в расчете на то, что японцы окажут им помощь (на следующую ночь разведчики вернулись в Енанджаун и увидели, что все раненые заколоты штыками). После отчаянного боя остатки дивизии прорвались на север и соединились со своими частями.

К сожалению, это была трагическая ошибка — разведка Скотта приняла за японцев китайские части, занимавшие позиции для атаки. Наступление китайской дивизии началось через полчаса после того, как английская дивизия оставила своя позиции. К вечеру китайские части прорвали оборону японцев, заняли Енанджаун, освободили оставшихся в живых английских пленных и собрали всех, кто еще скрывался в окопах и зарослях на берегу реки. Таким образом, единственное удачное наступление на этом этапе бирманской кампании было проведено именно китайской дивизией. Прорыв внес разлад в планы генерала Йиды, заставив приостановить наступление и даже временно оставить Енанджаун. Английские же части смогли оторваться от противника.

Отсутствие общего плана кампании и твердая уверенность британского командования на всех уровнях в том, что Бирма уже потеряна, способствовали быстрейшему поражению. Была теоретическая возможность усилить китайские части настолько, чтобы переломить ход кампании, но Чан Кайши больше думал о том, как бы спасти завязшие в Бирме дивизии, чем о присылке подкреплений. Мог бы спасти положение сильный десант в Рангуне, в тылу японской армии, но рейд эскадры адмирала Нагумо, разгром баз и аэродромов на Цейлоне, паника в Южной Индии, паралич судоходства в Бенгальском заливе заранее обрекали такой десант на неудачу. Наконец, можно было двинуть через перевалы из Ассама части, которые охраняли индийскую границу, но преодолеть перевалы они были способны лишь без снаряжения, транспорта и артиллерии, не говоря уже о танках. Да и вряд ли полк или два, прибыв в Бирму, изменили бы общую картину. Генерал Йида уже имел в тылу восстановленный и действующий рангунский порт и получал столько подкреплений, сколько было нужно. К апрелю бои на остальных фронтах Юго-Восточной Азии завершились и у японцев освободились крупные резервы. Число убитых и раненых в боях с обеих сторон было примерно равным и при этом гораздо меньшим, чем потери союзников в результате ряда последовательных капитуляций: 70 тыс. в Сингапуре, 13 тыс. на Яве и т. д. В общей сложности союзники потеряли пленными более 100 тыс. человек — именно за счет этих потерь и возникло явное преимущество японцев в численности войск. Впервые с начала войны их силы превышали силы союзников (даже включая китайские армии). И несмотря на то что в Бирме командование английскими войсками в общем находилось на несравненно более высоком уровне, чем в Малайе или на Яве, кампания, проигранная еще до ее начала, не могла быть спасена весной 1942 г.

В послевоенном письме Слиму Александер, вспоминая о бирманской кампании, писал: «Вы пишете, что мы не имели общей установки и общего плана кампании, и вы правы. Меня прислали в Бирму, чтобы я попытался спасти Рангун: После того как Рангун был потерян, я не получал более никаких директив из центра — по правде сказать, у меня даже не было передатчика, с помощью которого я мог бы связаться с Индией! Мы рассчитывали, что китайцы сделают больше, чем они смогли сделать, — вернее, нам следовало бы знать, насколько они слабы и насколько прогнила их система управления, начиная от Чан Кайши и до самой низшей инстанции. Вскоре мне стало понятно, что нам придется отступать в Индию, однако, если бы китайцы догадались, что мы планируем такое отступление, они расстались бы с нами еще раньше, чем они это сделали».

Действительно, как только в Лондоне и Индии решили, что кампания в Бирме продлится недолго, встал вопрос — куда отступать. Войска, находившиеся в Бирме, отходили к горной подкове, охватившей страну с севера. Отступление на запад, в Северо-Восточную Индию, должно было привести к большим потерям и гибели транспорта, всех танков и военных запасов, так как в Индию вели лишь горные тропы. Несмотря на это, в Лондоне все же предпочитали отвести войска в Ассам, так как это позволяло укрепить бирмано-индийскую границу. Однако на совещании союзников был принят иной план: отступать на север, не теряя связи с китайскими войсками, с тем чтобы остаться в районе Лашо, имея в тылу Бирманскую дорогу, которая позволяла вывезти из Бирмы технику. Этот путь отступления устраивал американцев, которые желали показать Чан Кайши, что его не бросили на произвол судьбы и что его державу охраняют с юга не только его собственные войска, но и союзники.

По мере того как ускорялось движение японских войск по долине Ситауна и росла угроза, что они обойдут Мандалай и Мемьо с севера, отношения между союзниками обострялись. На этом этапе войны британские генералы применили по отношению к китайцам элементарную (даже не военную) хитрость: они уже давно решили, что, несмотря на соглашение, отступать будут именно на запад, в Ассам, хотя в переписке и публичных выступлениях продолжали повторять, что желают одного — отойти вместе с китайцами на север и оттуда угрожать японцам. Еще в марте, когда Уэйвелл впервые заявил об отступлении англичан в Китай, в английском Генеральном штабе, по словам начальника оперативного отдела этого штаба генерал-майора Джона Кеннеди, понимали, что, «если этот план будет принят, наши войска будут совершенно отрезаны от источников снабжения и смогут в лучшем случае вести партизанскую войну. Мы чувствовали, что Александер двинется в Ассам».

Поспешить с принятием «индийского варианта» отступления помогли Александеру японцы.

Во второй половине апреля японские войска, пользуясь неразберихой на китайском участке фронта, начали быстро продвигаться по направлению к г. Лойко. 18 апреля они, используя свою обычную тактику, смогли обойти 55-ю китайскую дивизию и поставить заслон в ее тылу. В тот же день связь с 55-й дивизией прекратилась, и о ее судьбе стало известно лишь значительно позднее: окруженная противником, лишенная толкового руководства, дивизия была частично перебита, частично взята в плен. На этот раз в японских частях появились танки, переброшенные через Рангун. Моторизованные колонны японцев с танками впереди на большой скорости прорывались сквозь китайские дивизии и, не давая опомниться, членили и крушили китайскую оборону. 20 апреля пал г. Лойко, 22 апреля японские части добрались до г. Таунджи. Здесь их наступление могло приостановиться, так как танки и грузовики оказались без горючего, однако помощь пришла со стороны китайцев — они в такой спешке отступали из Таунджи, что не успели взорвать хранилища, достаточные для того, чтобы дать возможность японским моторизованным частям довести до конца кампанию в Бирме.

Вскоре положение на Восточном фронте обострилось еще больше, потому что 56-я японская дивизия, двигаясь к северо-востоку от Таунджи, заняла Лойлем и открыла себе дорогу к северным Шанским княжествам. Войска китайской 6-й армии, опасаясь быть отрезанными в этом горном районе, начали быстро откатываться на север и через несколько дней ушли из Бирмы. 200-я китайская дивизия — та самая, которая столь отважно сражалась у Таунгу, — тем временем шла с запада на выручку Таунджи. 22 апреля дивизия достигла окраин Таунджи, но здесь, натолкнувшись на сопротивление японцев, остановилась. Прилетевший туда Стилуэлл пошел на нарушение всех уставов и пообещал дивизии 50 тыс. рупий, если она возьмет город. Этот прием оказался настолько эффективным, что дивизия не только выбросила японцев из города, но и преследовала их до самого Лойлема. Однако Лойлем был пуст и сожжен, и 200-я дивизия также ушла в Китай. После этого численность китайских войск в Бирме сократилась вдвое.

Рассматривая варианты дальнейших действий, Александер пришел к выводу, что защита Мандалая может привести к полному разгрому английских войск. Этот город расположен у большой излучины Иравади, и, отступая к нему, войска Слима вынуждены были бы сражаться, имея за спиной реку. Поэтому Александер решил взорвать основной мост через Иравади у Авы, а войска без сражения перевести на правый (в этом месте северный) берег реки. 25 апреля Александер встретился со Стилуэллом и Слимом у Авы. Было ясно, что фронт на Иравади, который теперь держали остатки английских дивизий и китайской 5-й армии, вот-вот развалится. Решено было начать переправу через Иравади 26 апреля.

Приняв решение отводить войска в Индию, Александер тем не менее поначалу предполагал сконцентрировать свои войска после переправы через Иравади в квадрате, образованном излучиной Иравади и ее основным притоком — Чиндуином. Однако уже 26 апреля английский штаб получил информацию, которая изменила все планы, — оказалось, что японские и бирманские подразделения вышли к г. Чау, от которого было совсем недалеко до одной из дорог, ведущих из Бирмы в Индию. Эти страны связывали две горные дороги, непригодные для автомобильного транспорта на всем протяжении, несмотря на усилия англичан в последние недели расширить их. Южный путь начинался от г. Пакхоуху, затем выходил в долину р. Мьиты и, превратившись в тропу, шел на север до впадения Мьиты в Чиндуин у расположенных по соседству городков Калева и Калемьо. Северный путь, более короткий и удобный, начинался от Мандалая, потом шел по долине Чиндуина и через горы выводил также к Калеве.

Общая длина северного пути, кое-где приспособленного для грузовиков, но иногда сужающегося до тропы, была всего около 150 км, однако там было плохо с водой и, поскольку по нему все еще шли индийские беженцы, существовала опасность возникновения эпидемий, заторов на тропе и т. д. Поэтому Александер решил разделить свою армию, 17-я дивизия и танковая бригада без танков должны были идти северным путем, остальные части — южным, причем немедленно, чтобы опередить японцев.

Отступление по южному пути началось уже 26 апреля. Приказав 17-й и 38-й китайским дивизиям защищать мост у Авы, Слим приказал частям бирманской дивизии начать движение к долине Мьиты. Часть сил генерал бросил на задержку японских танковых и моторизованных колонн, которые стремились отрезать англичанам пути отступления и не дать им возможности выйти на тропы к перевалам. Сопротивление англичан возросло — было ясно, что если японцы прорвутся к Авскому мосту или долине Мьиты, придется сдаваться.

В эти драматические дни последних боев судьбы войны начали постепенно меняться. В Малайе в декабре и январе японцы побеждали превосходящие силы противника, в Бирме в апреле и начале мая они не могли одолеть английские войска, уступавшие им в численности. За пять месяцев боев в Бирме те английские части, что не были уничтожены в первые недели, постепенно научились сражаться. Командование частей также постепенно сменилось — генералы и полковники мирного времени, как всегда бывает на войне, постепенно были заменены либо командирами более высокого класса с опытом боев на Ближнем Востоке и в Африке, либо выдвинулись из нижестоящих офицеров. Следует учесть, что в долине Иравади бои велись в основном в безлесном открытом пространстве среди сухих рисовых полей, где японская тактика инфильтрации давала куда меньший эффект. Японцы уже не гнались за противником, а только оттесняли его. И хотя бирманский театр войны доживал последние дни, отход англичан из Бирмы оказался куда менее окрашенным паникой и беспорядком, чем первые недели кампании. Да и войска генерала Йиды были уже не те, что в начале военных действий. Пять месяцев непрерывных боев, в которых дивизии потеряли до половины состава, сильно измотали солдат. В ходе всей Второй мировой войны не раз обнаруживалось, что японские части скорее способны на отчаянное наступление, на сильный удар, на отчаянное сопротивление, чем на последовательные, длительные и разнообразные военные действия.

Несмотря на то что в кампании в Малайе участвовало значительное число войск, она оказалась локальной — война прокатилась вдоль железной дороги, почти не коснувшись прибрежных районов и не затронув жизни районов глубинных. Даже в самом Сингапуре, где англичане потеряли большие материальные ценности и целую армию, разрушения были не настолько велики, чтобы парализовать город. Бирма, напротив, испытала все ужасы войны. При этом менее всего пострадали англичане: чиновников удалось эвакуировать, армия хотя и понесла большие потери, однако многие солдаты и офицеры ушли из Бирмы живыми. Даже в плен в Бирме попало сравнительно мало англичан. Зато двум основным группам населения страны — бирманцам и индийцам — война принесла невероятные бедствия. Полмиллиона индийцев превратились в беженцев, и едва ли не половина из них погибли — истинного числа их не узнает никто. Сотни тысяч бирманцев также потеряли жизнь, а миллионы — имущество. Все города Бирмы подверглись налетам японской авиации, многие были сожжены и разрушены. Значительная часть деревень также была уничтожена — ведь военные действия прокатились по обеим основным долинам страны, где сосредоточено большинство ее населения. Взрывали мосты и заводы, уничтожали нефтепромыслы отступавшие англичане, жгли деревни и разрушали города наступавшие японцы. Был разрушен Рангун, но судьба обошлась с ним милостиво по сравнению с участью второго по величине города Бирмы Мандалая.

Массированный налет на Мандалай японская авиация совершила 3 апреля. Несмотря на то что большинство населения к тому времени покинуло город, сотни людей были убиты бомбами или погибли в пламени пожара, охватившего весь город. Сгорели госпитали с больными и ранеными, сгорели железнодорожный узел и все склады. Погибла и жемчужина бирманского деревянного зодчества — королевский дворец. Некому было убирать трупы — даже полиция покинула город. Проехавшая по городу в машине леди Дорман-Смит записала в дневнике: «Описать это невозможно... квартал за кварталом полностью выгорели дотла, улицы завалены сгоревшими деревьями... людей не видно... ужасный запах. Видимо, даже приступить к разборке этого хаоса нет возможности... Я никогда в жизни не видела более скорбного зрелища. Жизнь города прекратилась».

Адъютант Уэйвелла Питер Коутс, побывавший в Мандалае вместе со своим шефом в последний прилет Уэйвелла в Бирму в начале апреля, так описывает чувства англичан в эти дни: «Это был действительно кошмар. Потоки запряженных буйволами повозок, толпы беженцев, бирманцы, похожие на зловещих старух в их длинных юбках и белых шапках, все с ножами за поясом, все смотрят с ненавистью на нашу машину. В одном месте неподалеку от Мандалая по сторонам дороги лежали горы трупов, некоторые, видно, несколько дней, над ними вились мухи — зрелище было отвратительным. Когда стемнело, мы все зарядили пистолеты и положили рядом с собой на сиденья, на случай если на нас нападут бандиты или свободные бирманцы».

В меньшей степени были затронуты войной горные окраины Бирмы. Но по наиболее освоенным и населенным районам Шанских княжеств также прокатился фронт. В этих местах воевали недисциплинированные, зачастую антибирмански настроенные китайские солдаты, грабившие и убивавшие всех без разбора. Местное население так ненавидело их, что японцы казались желанными освободителями. Репрессии гоминьдановцев против горцев Бирмы особенно усилились в последние дни перед их отступлением в Китай. Уходившие в апреле через границу китайские дивизии были похожи на перегруженные караваны, а за их спиной оставались полностью разграбленные города и деревни.

Приняв решение отступать в Индию, командование армии скрыло его не только от китайцев, но и, как это ни странно, от собственной гражданской администрации. В конце апреля Дорман-Смит со своим аппаратом и оставшимися министрами бирманского колониального правительства перебрался из Мемьо, к которому с юго-востока приближались японские части, в Мьичину — конечную северную станцию железной дороги. Кроме железной дороги к Мьичине подходило шоссе, которое шло к Бамо, а затем соединялось с Бирманской дорогой. Так как губернатор и его правительство имели самое слабое представление о том, что творится на фронтах, они были уверены, что переезд в Мьичину — подготовка к дальнейшему отступлению в Китай и что с востока город оберегают китайские дивизии, а вскоре и английская армия подойдет сюда и создаст кулак, который японцам не одолеть. В Мьичине скопилось также несколько тысяч индийских беженцев — как из окружающих районов, так и добравшихся сюда с юга в надежде уйти через горы в Индию. Но уйти из Мьичины на запад было практически невозможно: в горах, отделявших эти места от Индии, были кое-где разбросаны редкие деревушки нага, тибетцев и качинов, а между ними тянулись тропки, известные лишь охотникам и торговцам. Таким образом, и беженцы, и бирманская администрация, попавшие в Мьичину, оказались в западне, однако военное командование не сочло нужным их об этом предупредить. Пока Дорман-Смит то уверял супругу, что уйдет в джунгли и будет там партизанить, то поддавался уговорам своих советников и решал, что он нужнее в Индии, чем в джунглях, офицеры центрального штаба в Мемьо жгли бумаги и укладывали в джипы канистры с горючим и консервы. Со дня на день должны были взорвать мост под Авой, и тогда через Иравади можно будет перебраться только на лодке. Интендантство спешно заготовляло продовольственные базы на пути к Калеве, из Индии к границе также подвозили продовольствие — но ни китайские союзники, ни даже губернатор страны не знали о том, что все разговоры о сопротивлении на севере Бирмы — вздор.

30 апреля английский штаб был переведен в Шуэбо, и там состоялось совещание Стилуэлла с Александером. Александер поставил Стилуэлла в известность, что англичане уходят на запад, оставляя китайские войска на произвол судьбы (имелись в виду те дивизии 5-й армии, которые были переброшены на помощь английским войскам в долину Иравади и которые не могли пробиться к востоку, так как японцы уже овладели Лашо и оседлали Бирманскую дорогу). Стилуэлл намеревался отправить самолетом в Индию большую часть своего штаба, а сам перелететь в местечко Лойвин, где, по его плану, должны были концентрироваться китайские дивизии, еще остававшиеся в Бирме. Однако 1 мая он узнал, что генерал Ло, командовавший ими, вместо того чтобы направиться в Лойвин, силой захватил один из поездов, уходивших на Мьичину, и со своим штабом решил прорываться в Китай. На полдороге захваченный китайцами поезд столкнулся со встречным составом, и это крушение на два дня остановило все движение. Судьба генерала Ло была неизвестна, к тому же Стилуэлл практически потерял связь с китайскими войсками, разрозненно откатывавшимися из Бирмы. А те и не подозревали, что будут дальше делать их английские союзники. Сегодня из документов и мемуаров участников событий можно понять, что генерала Александера в те дни волновало только одно — как вывести из Бирмы английскую армию, которая имела практически лишь один путь отступления — дорогу от Шуэбо к Калеве в верховьях Чиндуина.

После взятия Лашо 56-й разведывательный полк японской армии разбил к северу от города 29-ю китайскую дивизию и, выйдя 3 мая к Бирманской дороге, захватил важный мост через р. Шуэли. Путь на Мьичину был открыт, и японские моторизованные части, почти не встречая сопротивления, двинулись к этому городу.

Далеко не сразу, но Дорман-Смит все же понял, что происходит что-то неладное. Никакие английские войска, если не считать дезертиров, к Мьичине не подходили, на запросы штаб Александера не отвечал. Связь с Индией и Лондоном была слишком ненадежной, чтобы потребовать ясности из центра, к тому же в Лондоне о последних планах Александера знал очень тесный круг лиц, к которым губернатор не имел доступа. Лишь 1 мая офицер связи губернатора при ставке попал на совещание, где, к своему изумлению, узнал, что армия уже повернула на запад и Мьичина осталась беззащитной. К вечеру того же дня офицер смог пробиться к Александеру и убедить главнокомандующего, что оставлять губернатора Бирмы и все правительство в плену у японцев неразумно. Получив 2 мая наконец сообщение о том, что армия уходит в Индию, Дорман-Смит срочно вылетел в Калькутту на военном самолете, оставив в Мьичине большую часть своего штаба и правительства. Кроме чиновников в Мьичине скопилось немало солдат и офицеров, как английских, так и китайских, — отступившие сюда гарнизоны северных городов, пограничники, оторвавшиеся от своих частей солдаты и целые подразделения, немало европейцев — миссионеров, торговцев, лесников и т. д., не считая многих тысяч индийских беженцев. Несколько транспортных самолетов, все же присланных из Индии в Мьичину, смогли вывезти раненых и небольшую часть гражданского населения, а остальные, когда японские части показались 8 мая на окраинах города, бросились по узким тропам в горы.

1 мая 215-й японский полк переправился через Чиндуин и занял г. Моунъюа. Так как контроль над этим городом позволял японцам подняться по Чиндуину и раньше английской армии достичь Калевы, англичане повернули назад две бригады и танковый полк и попытались отбросить противника. Сделать это не удалось: на следующий день японцы спасли свой полк, который из последних сил держался в Моунъюа, с помощью военной хитрости — английской 13-й бригаде был отправлен по радио открытым текстом якобы от имени Слима приказ оставить позиции у Моунъюа и двигаться на соединение с армией к северу. Бригада немедленно снялась с позиций и поспешила отступить. За ней отступили и остальные части. Таким образом, нижнее течение Чиндуина оказалось в руках у противника. Началась гонка — кто скорее успеет к переправе у Калевы. Английские части спешно стягивались в Шуэбо и двигались к перевалам по узкой дороге, которая пересекала на своем пути множество ручьев — чаунов, пересыхающих в сухой период и превращающихся в непреодолимые потоки во время муссонных ливней. Ливни должны были хлынуть со дня на день, и, если бы они застали армию в пути, выбраться из Бирмы ей бы не удалось — чауны вздуваются в считанные часы. К тому же в колоннах находилось немало повозок и грузовиков с ранеными и больными: Александер не хотел такого поражения, какое потерпел Персиваль в Сингапуре, — его задачей было сохранить личный состав армии.

Вскоре после начала отступления командир китайской 38-й дивизии обратился к Александеру с просьбой разрешить его частям, которые все эти недели сражались бок о бок с английскими войсками и фактически спасли 1-ю бирманскую дивизию от разгрома при Енанджауне, идти вместе с англичанами. Александер на это не согласился. Он мотивировал отказ тем, что 38-я дивизия, которая прикрывает собой две другие китайские дивизии от японцев, может ухудшить их положение. Действительным мотивом отказа были опасения, что присутствие китайских частей вызовет нехватку продовольствия и заторы на дороге к Калеве. Более Александер не поддерживал связи с китайцами и об их дальнейшей судьбе не знал.

Под давлением японских частей 38-я китайская дивизия начала отступать дальше к северу. В ночь с 3 на 4 мая все три китайские дивизии сконцентрировались в районе Шуэбо, где образовалось огромное скопление войск и беженцев. Японские самолеты расстреливали людей из пулеметов, все ближе гремела японская артиллерия, сминая арьергард 38-й дивизии. Единственная железнодорожная ветка, забитая поврежденными вагонами и паровозами, разбомбленная японцами, уже не функционировала. Здесь же, в Шуэбо, находился Стилуэлл, который отказался уходить вместе с Александером на Калеву, полагая, что его долг — оставаться с китайскими войсками. Даже когда в Шуэбо приземлился американский транспортный самолет, посланный, чтобы вывезти генерала, Стилуэлл отправил на нем большую часть штаба, а сам улететь отказался — он еще надеялся, что удастся что-то сделать. Рация Стилуэлла работала плохо — в китайских штабах, если и удавалось кого-то найти, царили уныние и полная неосведомленность. Правда, объявился генерал Ло: он не погиб в крушении на железной дороге и желал встретиться со Стилуэллом. Однако вечером, когда Стилуэлл приехал к китайскому генералу, того на месте уже не оказалось. В ту ночь Стилуэлл направил радиограмму генералу Маршаллу: «Контроль китайцев над своими частями ослаб. Убежден, что стоим на пороге полного крушения».

Наутро Стилуэлл решил пробиваться на автомашинах к Мьичине. Вокруг него собрался отряд численностью более 100 человек, в котором были остатки его штаба, госпиталь Сигрейва с двумя докторами и 19 бирманскими медсестрами, охрана Стилуэлла (16 китайских солдат), несколько отставших от своих частей британских офицеров и чиновников и даже корреспондент. Двое суток этот отряд в окружении отступавших китайских частей пробирался на север, но дальше станции Индо пройти не смог — пришло известие, что Мьичина занята японцами. В любой момент японцы могли ворваться в растянувшееся на много километров скопление китайских войск. «В Индо, — вспоминают очевидцы, — исчезли последние следы порядка. Солдаты грабили и убивали, гражданские лица — умирали... Китайские солдаты, ехавшие на грузовиках, били прикладами по пальцам своих товарищей, которые пытались забраться в кузов. Впоследствии Стилуэлл скажет, что хаос в Индо был самым страшным зрелищем, которое ему пришлось наблюдать на Востоке. Он предупредил свой маленький отряд, что, может быть, придется отбиваться от своих».

Стилуэлл пр'едложил спутникам идти тропами через горы в направлении речки Ую, притока Чиндуина, на ней соорудить плоты и спуститься к Хоумалину, а оттуда пробираться горами в Индию. Стилуэлл знал, что этот путь совершенно неизведан, что переход через перевалы слишком труден, что в любую минуту могут хлынуть муссонные ливни. Однако больше любых трудностей он опасался забитых беженцами дорог, по которым будут бежать китайские солдаты и английские дезертиры. Стилуэлл полагал, что небольшой отряд, в котором много женщин, имеет гораздо больше шансов уцелеть в борьбе с дикой природой, чем с людьми.

На машинах отряд Стилуэлла доехал до гор. Здесь у начала тропы сожгли автомобили и все, что было трудно унести с собой. Затем Стилуэлл отправил в Индию последнюю радиограмму, в которой сообщал свой маршрут и просил встретить его отряд в Хоумалине. Он информировал также, что в ближайшие дни тысячи беженцев и китайских солдат пойдут через северные тропы, где нет пищи, и рекомендовал организовать снабжение — сбрасывать продовольствие с воздуха. Затем рация была разбита, и Стилуэлл обратился к своим товарищам с короткой речью, в которой предупредил их о трудностях многокилометрового пути по диким горам с перевалами высотой в 7 тыс. футов. К концу этого пути, заявил он, «многие из вас меня возненавидят. Чтобы выжить, мы должны проходить 14 миль в день». После этого он пошел впереди отряда с равномерной частотой 105 шагов в минуту и так прошагал две недели, несмотря на то что ему было 60 лет и у него сильно болела спина. Только его железной волей можно объяснить то, что из 114 человек, которые вышли за ним из Индо, не умер ни один, хотя дорога, которой они шли, была одной из самых трудных.

Основная часть английской армии сравнительно быстро достигла берега Чиндуина напротив Калевы. Здесь уже ждали пригнанные с Иравади баржи, которые начали перевозить раненых и солдат к Калеве, откуда шла более или менее укатанная и расширенная индийскими дорожными рабочими дорога до г. Таму. Однако переправа оказалась трудной, так как японцы лишь немного отстали в этой гонке. Несмотря на то что японские катера, двигавшиеся вверх по Чиндуину, обстреливали и бомбили самолеты, присланные из Индии, японцы смогли к вечеру 9 мая высадить десант на восточном берегу реки, где скопились в ожидании переправы сотни машин и повозок, танков, пушек и тысячи солдат и беженцев, не считая трех тысяч больных и раненых, которых армия везла с собой. Японский отряд занял невысокую каменную гряду, которая господствовала над переправой, и начал обстреливать скопление машин и солдат. Попытки выбить японцев с гряды не увенчались успехом, поэтому было решено сжечь все машины, повозки, танки и отступать вверх по реке в надежде переправиться в другом месте. Был вечер, над Чиндуином собрались грозовые облака, и Слим приказал истратить все снаряды, прежде чем взорвать орудия, многие из которых доставили к Калеве на руках. «Началась такая артиллерийская канонада, какой нам еще ни разу не приходилось слышать в Бирме. Наконец пушки замолчали, и через пять минут мы начали отход. Огромные костры поглощали остатки снаряжения нашей армии, боеприпасы, амуницию, танки, грузовики, повозки — это была зловещая картина на фоне темнеющего неба, и горько было терять все на последнем шаге к Индии. Со стороны противника не раздавалось ни звука. Видимо, японцам тоже досталось».

Японцы (а англичане не знали, что их задержала буквально горстка японских солдат) противника не преследовали, и все английские войска, переправившись через Чиндуин, двинулись к перевалу Таму и далее в Индию. Официально кампания в Бирме завершилась. Британская армия потеряла в ее ходе 13463 человека, японцы, по их данным, — около 5 тыс. На самом деле людские потери в Бирме были куда больше, чем в Сингапуре и на всех остальных театрах войны в Юго-Восточной Азии, вместе взятых. Никто не подсчитывал потери китайских войск, которые были куда большими, чем у англичан, никто не считал, сколько же погибло индийских беженцев и сколько — бирманцев, а это тоже сотни тысяч смертей...

20 мая генерал Александер сдал командование армией, получив приличествующие случаю поздравления за блестящее спасение войск. В прощальной речи он сказал: «Разумеется, мы вернем себе Бирму — она часть Британской империи». После этого генерал, мысливший имперскими масштабами, отбыл на другие фронты, где умело сражался и даже стал фельдмаршалом. Но в Бирму он уже никогда не вернулся.

Официальное окончание кампании в Бирме не означало действительного конца военных действий, 38-я китайская дивизия пробивалась на запад из Ванто, расположенного между Шуэбо и Индо, т. е. южнее пути, которым шел генерал Стилуэлл. Причем в отличие от английской армии эта дивизия отступала в непрерывных боях. Два ее полка перешли индийскую границу 24 мая, а последний полк, отбиваясь от японских войск в течение месяца, добрался до Импхала 30 мая.

96-я китайская дивизия смогла пробиться сквозь японские заслоны на севере и через вечные снега Гималаев в районе Нонкая достигла Китая. Хуже всех пришлось остаткам 22-й дивизии, которые лишь в середине мая смогли оторваться от преследующих японцев и, двигаясь к северо-западу, прошли почти 500 км по диким отрогам Гималаев под непрерывными дождями, по колено в грязи, без всяких дорог. До г. Ледо у истоков Брахмапутры изможденные, умирающие от голода, голые, похожие на привидения солдаты добрались, когда никто уже их не ждал — в самом конце июля. Они провели в безлюдных горах два с половиной месяца.

В мемуарах, исследованиях и даже официальных изданиях, посвященных первому периоду Второй мировой войны в Юго-Восточной Азии, можно встретить немало рассуждений о случайностях, повлиявших на исход кампании. В качестве явных ошибок союзного командования называются отказ от операции «Матадор», которая должна была привести к оккупации Южного Таиланда и воспрепятствовать высадке японских войск в Сингоре, решение адмирала Филипса повернуть к берегу и попытаться найти японский десант, допуск японской высадки на о-ве Сингапур и т. д. Примером подобных рассуждений может служить параграф в официальной английской истории войны, в котором подробно рассматриваются варианты действий адмирала Филипса и делается вывод, что если бы он смог сохранить свои корабли, то они стали бы центром соединенной эскадры и помешали бы японским десантам на последующих этапах кампании.

Анализируя эти рассуждения, нельзя не заметить прежде всего, что европейцы совершали ошибки не потому, что хотели их совершить, а потому, что их принуждали к этому японские войска, которые превосходили их умением и желанием воевать. Независимо от гибели или спасения «Рипалза» и «Принца Уэльского», независимо от исхода битвы за Джохор, независимо от недостатка танков или численного превосходства англичан в Малайе они были обречены на поражение еще до начала кампании в политическом и моральном отношении. Недаром за три месяца боев в Юго-Восточной Азии было столько странных, даже невероятных случаев, когда хорошо вооруженные и обученные части английской армии бежали или сдавались небольшим японским отрядам — они терпели поражение раньше, чем вступали в бой.

На судьбы кампании 1941-1942 гг. в Юго-Восточной Азии оказали решающее воздействие несколько факторов. Первым был тот, что война велась в колониальных странах, где европейские войска не только были лишены поддержки местного населения, но и отвергали такую поддержку даже в тех случаях, когда могли ее получить. Второй фактор — пораженчество, возникавшее от сознания того, что этот театр войны второстепенный и потому в конечном счете борьба бессмысленна. Сюда же можно отнести и фактор низкого боевого духа войск союзников, который слагался как от ненужности этой войны, так и от ее безнадежности. Последний важный фактор — военный. Превосходство японской армии в числе танков и самолетов, в авианосцах и боевой подготовке было результатом более передовых военных доктрин, разработанных на основе боевого опыта японской армии и изучения итогов предыдущей войны. Времени для того, чтобы противник смог научиться, японцы европейцам не дали. В результате они выиграли не только все сражения 1941-1942 гг., но и саму военную кампанию куда скорее и легче, чем сами рассчитывали. И неудивительно, что по мере продвижения вперед японцы были все более уверены в своей победе, а их противник все более убеждался в своем неминуемом поражении.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ


Глава I. Оккупация

Как уже отмечалось, в западноевропейской и американской исторической литературе события Второй мировой войны в Юго-Восточной Азии рассматриваются как конфликт между западными державами и японским милитаризмом, в то время как народам региона отводится в целом пассивная роль. Для этой литературы характерно также представление о ходе войны в Юго-Восточной Азии как о кривой с двумя пиками — большим, совпадающим с кампанией 1941-1942 гг., и вторым, не столь очевидным — кампанией 1945 г., ознаменовавшейся возвращением союзников. О периоде между этими пиками принято говорить походя; что касается жизни в оккупированных странах, то обычно описываются лишь грабеж и террор со стороны оккупационных войск на фоне бедствий и разорения населения.

Союз японского милитаризма с германским фашизмом, стремление обоих этих режимов к мировому господству привели к естественному в исторической литературе феномену — рассмотрению их оккупационной политики в одной плоскости, к отождествлению ее целей и методов. Аналогии с европейской действительностью привели к терминологическим калькам. В частности, применительно к Юго-Восточной Азии употребляются термины «коллаборационизм», «движение Сопротивления» и т. п.; однако реалии Юго-Восточной Азии настолько отличаются от европейских, что зачастую терминология теряет объективное содержание.

Разумеется, японская и гитлеровская «колониальные империи» имели общие черты, объяснимые не столько сходством породивших их режимов, сколько сходством объективных условий, в которых эти системы функционировали. Как германский Третий рейх, так и японская «сфера сопроцветания» создавались в условиях войны, интересы которой преобладали над стратегическими интересами. В результате планомерная эксплуатация завоеванных стран, подобная той, что осуществлялась, скажем, английскими и голландскими колонизаторами, по необходимости заменялась открытым, спешным и жестоким грабежом.

Принципиальное различие между немецко-фашистской и японской оккупационной политикой заключалось в том, что целями Германии были ликвидация порабощенных народов или низведение их до положения рабов ради освобождения жизненного пространства, Япония же под маской «освобождения» стран Востока от господства «белых» колонизаторов старалась создать собственную вполне традиционную колониальную империю. Отсюда и различие сопротивления в этих странах. Если сопротивление германскому господству начиналось в первый же день агрессии и становилось борьбой за сам факт выживания народов Европы, то сопротивление японцам возникало обычно лишь после того, как принципы и заявленные цели захвата и «освобождения» вступали в разительное противоречие с реальным положением вещей.

Из различия характера оккупации исходит и разное отношение оккупантов к административным кадрам и местным властям. Гитлеровцы разрушали государственную структуру оккупированных стран, порой привлекая к власти профашистские элементы, японцы же стремились опереться на старый колониальный аппарат и местных консервативных политиков либо сразу после завоевания, либо, как в Бирме, после недолгого периода заигрывания с радикальными кругами общества.

Решение ликвидировать возникшую в Бирме в ходе военных действий систему местных органов власти было принято японским командованием, как только стало ясно, что военная кампания завершается в пользу Японии. Однако размах национально-освободительного движения и очевидная поддержка, которой пользовались в стране левые силы, заставляли искать путь, который исключил бы взрыв возмущения в Бирме. Поэтому японцы отказались от введения в стране прямого военного управления и стали срочно подыскивать кандидатуры людей, которых можно было поставить во главе местной администрации, послушной японцам и в то же время пользующейся достаточным авторитетом у бирманцев. Наряду с этим японское командование твердо решило ликвидировать АНБ, которая, как бы плохо она ни была вооружена и организована, представляла опасную силу.

Разочарование в японских союзниках увеличивалось в рядах бирманской армии с каждым днем. Уже в начале кампании бирманские офицеры выражали недовольство тем, что всеми делами в их армии заправляют японцы. Первый «бунт» в верхушке АНБ, когда офицеры обратились к Судзуки с письмом, требующим отстранить японских командиров от власти, привел к компромиссу — власть японских инструкторов была несколько ограничена и Аун Сана назначили командующим армией. Однако по мере того как японская армия устанавливала контроль над страной, АНБ и такинам все чаще приходилось сталкиваться с «кэмпейтай». Начались аресты среди бирманцев, которых подозревали в коммунистических симпатиях либо в антияпонских действиях и настроениях. Историк Ба Тан полагает, что примерно три четверти таких арестов были вызваны доносами бывших чиновников колониальной администрации, недовольных действиями новых органов власти. Многие офицеры АНБ подумывали о том, чтобы обратить оружие против японцев, основные силы которых были заняты на фронте. К подобной идее склонялся, в частности, командир батальона в Аракане Во Ян Аун.

Стычки с японцами, опасения за судьбу комитетов, оставленных в тылу, и беспокойство по поводу того, каким мыслят в японском штабе будущее Бирмы, все это привело Аун Сана к решению покинуть фронт и направиться в Мандалай. Аун Сану и его ближайшим соратникам уже было ясно, что союз с Японией явился ошибкой, которая может иметь трагические последствия для судеб их страны. Как только Аун Сан покинул армию, которая стояла под Бамо, начались новые трения между японскими офицерами и командованием армии, в результате чего заместитель Аун Сана полковник Бо Зея был арестован «кэмпейтай» и подвергнут пыткам. Лишь вмешательство представителя Судзуки, заставившего освободить арестованных бирманских офицеров, предотвратило восстание бирманской армии.

В Мандалае Аун Сан встретил полковника Бо Ле Я, командовавшего тылом АНБ, и узнал от него немало неприятного о состоянии дел в тылу, где японцы уже начали разгонять комитеты, учрежденные армией. Со своими заместителями Аун Сан даже обсуждал возможность ухода частей АНБ в Китай, с тем чтобы вести оттуда войну против Японии. На совещании Аун Сана с полковником Бо Не Вином, а также руководителями коммунистов Тан Туном и Теин Пе Мьином было решено любой ценой сохранить армию и возможность организованного сопротивления. Вместе с тем коммунисты, известные своими антияпонскими настроениями, должны были немедленно скрыться и начать подпольную деятельность (за одним из них, Теин Пе Мьином, японцы шли по пятам и даже арестовали и подвергли пыткам совершенно случайного человека, его тезку).

Аун Сан понимал, что успешное восстание в условиях, когда Япония торжествует на всех фронтах, в Бирму только что введены свежие японские дивизии, а народ считает АНБ союзником японцев, невозможно. Он понимал также, что тридцатитысячную АНБ японцы не согласятся содержать, что она им не нужна и даже опасна. Полковник Маун Маун, прошедший с Аун Саном всю кампанию 1942 г., пишет: «В то время никто не был готов к восстанию. Многие разочаровались, и большинство согласны были смириться с судьбой. Некоторые из молодых офицеров возмутились, но Аун Сан... жестоко отчитал их и приказал положиться на его руководство».

У японского командования к этому времени уже почти не было сомнений, кого поставить во главе бирманской администрации. Человек этот должен был быть известен своим национализмом, не слишком связан с англичанами, быть близким к японцам и достаточно послушным. Аун Сан для этой роли не годился — он не устраивал правые круги бирманского общества, с которыми японцы все активнее сближались, был непокорен и, по сообщениям «кэмпейтай», не прерывал связей с коммунистами и другими подпольщиками. По той же причине не подходили японцам лица, близкие по взглядам к Аун Сану. Правый такин Тун О, продержавшийся несколько месяцев на месте администратора в Рангуне, не пользовался популярностью. У Со, вождь партии «Мьочит» и последний премьер Британской Бирмы, находился в тюрьме в Кении, другие известные политики были вывезены англичанами в Индию. Следовательно, выбор неизбежно падал на Ба Мо.

Ба Мо во время войны был переведен англичанами из мандалайской тюрьмы на север, в небольшой горный город Могоу, поближе к китайской границе и подальше от линии фронта. Англичане также понимали значение Ба Мо как вывески для любого антианглийского режима и намеревались вывезти его в Индию, где, как они не без основания полагали, он стал бы послушным проанглийским политиком.

В это время интерес к бирманским лидерам, находившимся в английских тюрьмах, начали проявлять китайские генералы. Чунцинское правительство считало наилучшим вариантом для себя Бирму, свободную от англичан, но зависимую в той или иной степени от Китая. В марте 1942 г. Ба Мо, находившийся в Могоу, узнал, что с ним намерен встретиться генерал Ван, чтобы склонить Ба Мо отправиться в Чунцин и оттуда возглавить борьбу бирманцев против Японии. Впоследствии Ба Мо получил от Вана письмо с подтверждением этого предложения. Однако в то время Ба Мо уже твердо решил сделать ставку на союз с Японией и на китайские предложения даже не стал отвечать. Иной была реакция на эти предложения одного из лидеров «Добама асиайон», Такина Ну, и коммунистов Такина Со и Такина Чжо Сейна, находившихся в мандалайской тюрьме. Они согласились отправиться в Чунцин, чтобы с территории Китая организовать антияпонское сопротивление. Более того, в последние дни английского господства в Бирме китайцам удалось добиться от англичан согласия на освобождение левых лидеров. На китайской машине они пытались прорваться на север, однако дорога была настолько забита транспортом, что им пришлось вернуться назад. А через несколько дней Мандалай пал и туда вступили японцы. Несколько коммунистов и левых такинов смогли пробиться в Китай позднее.

13 апреля 1942 г. Ба Мо с помощью жены и друзей удалось бежать из тюрьмы в Могоу и скрыться в небольшой деревне племени палаунов, где он намеревался дождаться японцев. Через несколько дней Ба Мо, в сопровождении охраны начал пробираться горными дорогами на юг, пока не добрался до городка, уже занятого японцами. Найдя где-то настенный календарь со своим портретом, Ба Мо явился в японскую комендатуру и предъявил его офицеру как доказательство того, что он бывший премьер-министр Бирмы. Чтобы доказать свою лояльность, он непрестанно выкрикивал «Банзай!". Тем не менее первый визит был неудачен, и лишь на следующий день Ба Мо удалось найти японского полковника, который знал английский язык и даже слышал о том, что агенты «кэмпейтай» прочесывают окрестные горы, разыскивая этого весьма нужного Японии человека.

К началу июня японцам удалось собрать известных бирманских политиков, которые по разным причинам были склонны к сотрудничеству с ними. Одни из них, как Аун Сан и его соратники, полагали, что это даст возможность сохранить силы для будущей антияпонской борьбы, неизбежность которой уже тогда была для них очевидной. Другие, подобно Ба Мо, рассчитывали, что будущее Бирмы зависит от доброго расположения Японии и служения ей в интересах Бирмы (и, разумеется, их собственных).

На совещании японцев с бирманскими лидерами, состоявшемся в Мемьо, Аун Сану пришлось пойти на ряд уступок. 5 июня он был вынужден согласиться с японским приказом о запрещении АНБ вмешиваться в политику, что означало смертный приговор местным комитетам, созданным по всей стране. Согласие это, как и сам приказ, были, в общем, констатацией того, что уже произошло. К июню многие из комитетов были разогнаны японцами, которые устанавливали в областях и районах собственную администрацию. Тогда же, в июне, японцы ввели войска в дельту Иравади и жестокими мерами прекратили карено-бирманские столкновения.

Следующим шагом была ликвидация АНБ как крупной вооруженной силы. Добившись от командования АНБ и набиравшего силу Ба Мо согласия на эту меру, японцы все же опасались волнений в бирманских частях. Поэтому в июле подразделения АНБ были разведены на несколько сборных пунктов якобы для переформирования и получения нового оружия и обмундирования. Там им и было объявлено, что армия распускается по домам. Вопреки ожиданиям, никаких выступлений не произошло. Среди причин этого были и военные — части АНБ были разрозненны и окружены японскими войсками, и пропагандистские — одновременно с роспуском АНБ было объявлено, что создается Армия обороны Бирмы, куда могут записываться добровольцы, т. е. речь идет лишь о перестройке армии. Главной же причиной было то, что война уже закончилась, англичане были изгнаны из страны и крестьяне, составлявшие большинство в АНБ, думали в основном о своих семьях и хозяйствах, тем более что из деревень все чаще приходили тревожные вести. Поэтому в большинстве случаев, получив 100 рупий наградных, солдаты с облегчением сдавали оружие и разъезжались по домам.

В новой армии должно было остаться лишь 2700 человек, и находиться они должны были под строгим надзором японских инструкторов и офицеров. Характерно, что уже к концу 1942 г. японцы предложили Аун Сану увеличить численность армии, которая была нужна для несения внутренней службы, до 7500 человек, но обнаружилось, что набрать добровольцев в нее трудно — во всяком случае, в ближайшие месяцы сделать это не удалось. В глазах бирманцев армия потеряла престиж национальной, освободительной организации. Требовалось время, чтобы она вновь стала центром сопротивления.

На совещании в Мемьо генерал Йида прямо объявил бирманцам, что ни о какой независимости до тех пор, пока Япония не победит в войне, мечтать не следует. «Ваша судьба определяется японской победой, — сказал он. — После победоносного завершения войны Бирма достигнет свободы. Бирма должна быть готова к длительной войне и мобилизовать все свои ресурсы для войны. Те же, кто подвергает опасности военные усилия или отказывается содействовать удовлетворению военных нужд, будут жестоко наказаны японскими властями». Вместе с тем японцы рассматривали введение военного управления страной лишь как переходный этап, нужный в первую очередь для того, чтобы ликвидировать «самодеятельность» бирманцев. В дальнейшем они собирались опираться на бирманскую администрацию, которая должна была быть эффективной и послушной. Ба Мо обещал создать такую администрацию. Прочие лидеры Бирмы добровольно либо под давлением обстоятельств согласились с его кандидатурой в качестве главы правительства автономной Бирмы.

Формирование нового правительства проходило далеко не гладко. Ба Мо, судя по всему, был бы рад составить его, только из своих сторонников. Такины были слишком опасными конкурентами в борьбе за власть — если не сегодня, то в завтрашней Бирме. Однако именно популярность такинов заставляла Ба Мо привлечь их к сотрудничеству — без этого его режим, как бы ни поддерживали его японцы, не мог быть представительным. К возможно более широкому представительству толкали Ба Мо и японцы, в чьих интересах было создать картину сотрудничества всего бирманского народа. Такин Ну вспоминал, что на банкете, данном японскими властями в конце июля, т. е. перед самым установлением администрации Ба Мо, японский полковник Насу устроил Такину Ну формальный допрос, почему тот не хочет войти в марионеточное правительство — не находится ли он в оппозиции к японцам? Такину Ну, по его словам, пришлось объяснять, что такова договоренность с Ба Мо.

Пойдя на вынужденное сотрудничество с такинами, Ба Мо попытался по возможности отыграться за то, что случилось в последние месяцы, и из 120 руководящих постов по стране, которые предоставили бирманцам японские власти, отдал такинам лишь пять. Это вызвало их возмущение, и, по сведениям Такина Ну, Такин Мья и Такин Тан Тун поставили перед «внутренним кругом» такинов вопрос об отказе от своих постов. Однако «внутренний круг» приказал им остаться в администрации Ба Мо.

Упоми