Михаил Ахманов - Ливиец

Ливиец 1280K, 304 с. (Первопроходец-2)   (скачать) - Михаил Ахманов

Михаил АХМАНОВ
ЛИВИЕЦ


01

Гигантский Южный Щит, даривший Антарду жизнь и благостное тепло, казался призрачной тенью в глубине ночного неба. Сейчас его гиперболоид был развернут боком и походил на лезвие искривленного меча, рассекающего вышитый яркими звездами полог от горизонта до слабо сиявших шлейфов, с их жилыми куполами, тороидами верфей и ретрансляторами. Такие серповидные клинки, не бронзовые, а железные, привозили в Египет из сирийских городов, и моя рука еще не забыла их смертоносную тяжесть.

Я поднял голову, всматриваясь вверх. Первый предвестник рассвета – небо чуть поблекло… Ночь выдалась безлунной, и оттого шлейфы, расходящиеся конусом, светятся сильнее, а звезды за ними горят, будто ледяные драгоценности в холодной космической тьме. Одни неподвижны, другие кто-то перекатывает по небосводу с края на край, швыряет горстями из бесконечности то к зениту, то к невидимой черте земной атмосферы. Те, что блестящими искрами стремятся вниз, – скутеры и челноки любителей сильных ощущений, а над ними, в вышине, меж звезд и мерцающих шлейфовых полос, плывут огни круизных лайнеров и боевых кораблей Констеблей. Сотни огней, рубиновых, алых, золотистых, изумрудных…

Земля дремлет, но небеса полны жизни, подумалось мне.

Земля и в самом деле еще не пробудилась. Сад, в котором росла одна-единственная яблоня-биоморф, раскинувшая вокруг похожие на сытых питонов ветви, и прораставшая сквозь них сирень, и золотистый тростник, оплетенный стеблями орхидей с резными, будто сотканными из клочьев тьмы соцветиями, и купольный дом с парой Туманных Окон в глубине – словом, весь бьон [1] Октавии и все его окрестности казались нереальными, точно волшебный, скрытый от глаз людских карнавал плавающих в предутренних сумерках фантомов и масок. Сон в это время особенно крепок, и, покоряясь ему, дремлют травы и деревья, стрекозы и бабочки, вода и камни в ближнем ручье и даже неугомонное днем пернатое племя.

Октавия, моя возлюбленная с Тоуэка, тоже спала, и веера длинных пушистых ресниц колыхались на ее щеках в такт дыханию. Она была тут, рядом со мной, а ее мир, ласковая хризолитовая искорка, сияла где-то на другом конце Галактики. Ее безмерно далекий Тоуэк, невидимый среди светил земного неба… Однако ж, думал я, стоит приподняться, сделать несколько шагов, коснуться Туманного Окна – не серо-желтого, а другого, того, что переливается голубым и зеленым, – и вот он, Тоуэк, на расстоянии волоса! Сутки там побольше земных, и поэтому Тави, как урожденная фея-тоуэка, нуждалась в долгом и спокойном сне. Часов пять ежедневно, а то и шесть, если наши любовные игры затягивались сверх меры или были особенно бурными.

Хрупкая изящная фигурка, порывистость движений и привычка долго спать роднили Октавию с ее подопечными. Дети, пока не свершится первая мутация, тоже спят чуть ли не третью часть суток, а в стайке двенадцатилетних девчонок-землянок моя подруга не выделялась ни ростом, ни сложением. Груди у нее были маленькими, стан – тонким и гибким, ноги – длинными, с узкими бедрами, и каждую из ягодиц я мог накрыть ладонью. Накрыть, погладить, поцеловать… Что и делал неоднократно в темноте, когда блистающий лик Южного Энергетического Щита отворачивался от Антардских островов.

В Койне* Продления Рода Тави очень ценили, считая едва ли не эталоном Наставника-Воспитателя. Дети и правда быстрее и легче сходятся с теми взрослыми, которые во всем на них похожи, не подавляют ни ростом, ни силой, не демонстрируют мощь интеллекта, стараются ответить на любой вопрос, а неизбежные свои ошибки и просчеты воспринимают с юмором. Эти ребячьи предпочтения нужно уважать. Хотя не прошедшие обеих мутаций еще не люди в полном смысле слова, они являются крохотным слепком с нашего общества, с любой и каждой человеческой культуры, что возникала и гибла со времени неандертальцев. Так было, так есть и так будет – поверьте, я знаю, о чем говорю. За мной опыт странствий в тех мрачных тысячелетиях человеческой истории, когда жизнь была коротка и существовал лишь один способ продлить ее – через своих потомков.

Над садом серело и розовело. Один за другим гасли шлейфы – Первый Нижний, Второй, Третий, потом Серебристый, Шлейф Дианы, Шлейф Джей Максима. Начали тускнеть заатмосферные огни и звездные россыпи, сменяясь видениями облаков, – они застыли жемчужными тенями на фоне наливавшихся алым небес.

Вдыхая ароматы сирени и пряных орхидей, я смотрел на спящую Тави. Прежде, когда я возвращался из дальних странствий, кожа ее была розово-белой, щеки – округлыми, личико – овальным, в ореоле пепельных волос, а глаза – зеленовато-серыми. Типичная тоуэка, грациозная, миловидная, сладко пахнувшая и – что скрывать! – соблазнительная, точно спелый финик. Особенно для мужчины, который много лет валялся на песке или на блохастых козьих шкурах и нюхал… Лучше не вспоминать, как пахли эти шкуры, как воняли котлы и потные тела моих сородичей! И чем несло из загонов, где грудились козы и ослы!

Нынче моя возлюбленная изменилась. Мы не расставались уже несколько дней, и ментальные флюиды, исходившие от меня минута за минутой, час за часом – особенно, думаю, в сладкие мгновения любви, – стерли с кожи Тави белизну, сделав ее медно-смуглой, щеки – впалыми, а личико – треугольным, плавно стекающим от широковатых скул к узкому изящному подбородку. Ее глаза и волосы тоже потемнели, словно вобрав в себя мрак ночных небес над Нильской долиной. Конечно, я не рассказывал своей подруге о Небем-васт, но память об арфистке из Танарена* была еще свежа, еще не покинула ни рук моих, ни разума, ни чресел, и потому, хотел я того или нет, ее знакомые черты проступали в лице Октавии. Метапсихический резонанс, верный знак, что я был ей небезразличен! Во всяком случае, в такой же мере, в которой Небем-васт была небезразлична мне.

Она погибла под Аварисом* двенадцать тысяч лет назад. Я мог бы забрать ее душу с собой, спрятав в ментальной ловушке, и даровать ей в нашем времени новое тело и новую, почти бесконечную жизнь. Жизнь, но не цель… Что до цели, то эта проблема дебатируется не первый век, даже не первое тысячелетие, но, несмотря на радужные надежды супериоров и их упрямство, я полагаю, что она неразрешима. Для наших древних предков, яростно искавших смысл во всех глобальных категориях, в существовании Вселенной, пространства, времени и человека, фактически не было разницы между жизнью и целью. Такой уж был у них императив – не жизни, а, скорее, выживания… Для Небем-васт это означало не гневить богов, встречать молитвой солнце и в знак благодарности за посланное счастье таскать приношения в храм. Еще готовить трапезу для своего мужчины, содержать в порядке его дом, садиться к нему на колени… В нашем мире ничего не сохранилось из этих наивных радостей, разве лишь одна из вечных поз любви. Не думаю, однако, что Тави была бы довольна, увидев на моих коленях другую женщину. Поэтому Тави, нежная и теплая, здесь, а Небем-васт – всего лишь туман, растаявший во мгле тысячелетий.

Временами милосердие бывает так жестоко…


02

Энергетический отражатель, паривший в семи тысячах километров над моей головой, чуть дрогнул, добавив розового облакам и небу. Пастельный, слишком нерешительный мазок, чтобы пробудить мир Детских Островов, что назывался прежде Антарктидой, краем холода и льда. Этот факт древней этимологии отмечен, конечно, в Зазеркалье, но помнят о нем лишь историки, да и то один из десяти. Мало приятного соваться в файлы, реконструирующие былой Антард – пронзительный ветер и смертоносный холод, бешеную круговерть снегов над белой равниной, торосы, айсберги и бесконечную полярную ночь. Сам я в эти файлы заглядывал – так, из любопытства, ибо холодов не люблю. С тех пор не люблю, как шарили мы в Кольце Жерома под скудным светом Песалави, а затем копались в мерзлой глине на Панто-5, высвобождая какое-то древнее святилище. Впрочем, не уверен, что эта постройка являлась святилищем – размеры не впечатляли, а в культурном слое нашлись одни окаменевшие фекалии, спрессованные с лиственными грамотами.

Признаюсь, что лед и снег, мрак и холод, как планетарный, так и космический, меня не вдохновляют. К лесам, горам, озерам и речным долинам я отношусь с меньшей неприязнью, но это тоже не мое. Нет, не мое! Я – человек пустыни, и если когда-нибудь умру, то среди песчаных дюн, уставившись выжженными глазами в знойное беспощадное небо.

Когда-нибудь умру!.. Демоны Песков! Будто я, носитель духа Гибли, великого вождя и колдуна, не умирал именно так дюжину раз! В остальных случаях мне протыкали печень копьем или дротиком, забрасывали камнями, душили тетивой от лука, били секирой в висок и, связанного, швыряли крокодилам. Думаю, последняя смерть была столь же антисанитарной и мучительной, как в зубах гиены, но это лишь мои предположения. Ни разу я не решился довести дело до конца и дать себя слопать живьем.

В небе посветлело, полыхнуло алым и золотистым, и запах сирени стал гуще – будто победный рокот труб, которому подыгрывают тонким ароматом скрипки-орхидеи. В ветвях яблони завозились, засверкали крохотные разноцветные комочки, потом один из них расправил лиловый шлейф-парашютик, шевельнул его краями и неспешно перебрался на янтарный колпак жилища Тави. Бескрылая птичка-медуза… Кажется, с Телирии или Банна… Дети любят с ними играть.

Стараясь не потревожить Тави, я осторожно поднялся и натянул короткие штаны с нагрудником. Нагрудники последнее время носили вычурные, кружевные, сотканные из яркого паутинного шелка, с орнаментом из нитей астабских пчел-жемчужниц. Кружева и орнаменты иногда заменялись личным гербом с девизом на каком-нибудь древнем языке, предпочтительно греческом или латыни. Что-нибудь этакое, с намеком – «Magna res est amor» или «Calamitas virtutis occasio», что означает «Великая вещь – любовь» и «Бедствие – пробный камень доблести». Ну, любовь – она всегда любовь, а вот бедствий, чтобы оттачивать на них свою доблесть, в наши времена не сыщешь. Во всяком случае, на Земле, но можно забраться на Панто-5 и углубиться с киркой и лопатой в те самые окаменевшие фекалии.

Да, так насчет нагрудников, шелков и всяких орнаментов с кружевами… Мои привычки скромнее: я сторонник серого, желтого и коричневого, тех оттенков, что теряются в песках пустыни, а из старинных девизов мне ближе всего «Crede experto» – «Верь опытному». Впрочем, я не выставляю своих пристрастий напоказ.

Тишина. Теплый ласковый полумрак и аромат женского тела… Ментальный образ Тави плывет в моем сознании – цветок на стройном стебле, запах шиповника и шелест листвы под ласковым ветром… Яблоня, ограждавшая земную часть ее бьона, окружает нас сотней гибких толстых веток, в хаосе которых теряется главный ствол и пропадают многочисленные стволики-подпорки. Над этим темным ожерельем из сучьев, плодов и листвы уже стали проступать в светлеющем небе призрачные видения крыш соседних зданий, фантомы труб, башенок, флюгеров, шпилей и полоскавшихся на них вымпелов. То был район, в котором обитали Целители, Операторы и Наставники-Воспитатели Койна Продления Рода – небольшие особняки, бассейны, павильоны, умилительно мягкие и ровные лужайки, разбросанные в причудливом беспорядке среди ухоженной зелени. Словом, буколический пейзаж. Чуть дальше, за рощицами дубов, эльбуков и канадских кленов, высились строения поосновательней – учебные коллегии и развлекательные центры. Каждое на свой лад, то в виде уступчатой майясской пирамиды или башни рыцарского замка, то наподобие старинного дворца, античного храма, морского жилища-лагуны или скалы, прорезанной галереями и серебристой спиралью подъемника. Эти архитектурные изыски былых эпох рисовались скорее в моем воображении, чем в яви – их закрывали деревья, и лишь огромный ствол Координации Койна отсвечивал над ними вдалеке бледным нефритом.

Тави спала, подложив одну ладошку под смугло-розовую щеку и прижав другую к нежной маленькой груди. Бескрылые птички – те, что с Телирии, а может, с Банна – перепархивали над ней и, распустив свои летательные перепонки, усаживались на самом краю кровли-колпака. Ни дать ни взять скопище крохотных гномов, решивших полюбоваться на спящую принцессу…

Я не мог заподозрить их в желании любоваться чем-то другим – например, мною или роскошью жилища Тави. Сейчас я выглядел не самым лучшим образом, так как еще не избавился от последствий темпорального скачка. Инерция психики неизбежна: память о Небем-васт влияла на Октавию, и точно так же память о разбойнике-ливийце, чью плоть я носил семнадцать без малого лет, влияла на меня. Мои ладони были в мозолях от дротика и топорища, на груди красовался внушительный рубец, под мышкой – шрамы от львиных когтей, на голове – колтун из рыжеватой шерсти, который ни в одном из тысяч цивилизованных миров не признали бы волосами или, тем более, прической. В нашей компании психоисториков такой эффект называют мнемоническим эхом: вернулся в свое нетленное тело, не воевавшее, не трудившееся, лежавшее мирно в саргофаге хроноскафа, а через час-другой собственная плоть воспроизводит следы перенесенного. Стигматы бывают различными: шрамы от ран и побоев, выпавшие волосы и зубы, опухоли, ожоги, внутренние повреждения и всякая иная ерунда. Впрочем, ничего такого, с чем иммунная защита не справилась бы за два-три месяца.

Пройдет недолгое время, и шрамы рассосутся, руки станут гладкими, вместо рыжих зарослей вырастут нормальные волосы – мои, короткие, светло-каштановые. Потом померкнут воспоминания о Небем-васт, и Тави снова будет такой, какой я ее помню, знаю и люблю: милое округлое личико, зеленые глаза и кожа с жемчужно-розовым отливом. Но в ее доме вряд ли что-нибудь изменится.

Октавия, как я упоминал, с Тоуэка, с Нежданного Браслета. Планетарный радиус чуть меньше земного, соотношение воды и суши три к одному, материк охватывает планету по экватору, бури, пустыни, ледники и кровососущие насекомые начисто отсутствуют. Плюс фауна флорального типа, благоприятный для людей биоценоз и сказочный климат с ничтожными колебаниями температуры. Я мог бы припомнить кое-что еще про Тоуэк, не менее любопытное – о растениях-симбионтах, целебных водах и чудесных фруктах, облачных мотыльках и потрясающих полотнах мастера Сиддо, но все описания меркнут перед единственным, но емким словом: рай. Во всяком случае наши наивные предки, мечтавшие о Парадизах и Элизиумах, сочли бы Тоуэк раем.

В понятиях обитавших там людей, а значит, и моей подружки, дом являл собой поляну с разбросанными тут и там беседками, легкими куполами и тентами, с живыми пнями и кочками, игравшими роль столов, кушеток и кресел, с садом-биоморфом, кормившим своего хозяина и украшавшим его жизнь приятными запахами и мелодичными звуками. Не стану утверждать, что недостаток мебели так уж плох – кочка, служившая нам ложем, была на диво мягкой, покрытой тканью или большим бархатистым листом и пахла именно так, как пахнет постель в раю: женщиной после грехопадения.

Кажется, к последнему я тоже был причастен…

Небо продолжало теплеть и светлеть. В листве, чья чернота уже сменилась зеленью, мелькнула гибкая фигурка зверька: длинные лапки, опушенные сероватым мехом, хвост – чередование коричневых и белых колец, кофейная грудка со снежным воротничком. Хомми, молоденькая обезьянка, одна из зверушек-приживалок в доме Октавии… Я спроектировал ей образ яблока – небольшого, золотистого, исходящего соком. Хомми, обнаружив спелый плод, бросила его мне и, весело скаля зубки, уставилась на нас с Октавией. Мысли ее скользили, как говорится, на поверхности: вот сейчас большой самец прикончит яблоко, потом скинет эту нелепую одежду, нырнет под одеяло к своей подружке, и они… Было у меня подозрение, что Хомми, еще не испытав радостей любви, стремится набраться опыта при всяком удобном случае.

Откусив от яблока, я вообразил, как огромная уродливая горилла подбирается к Октавии. Хомми панически взвизгнула и исчезла, а Тави пошевелилась и, не открывая глаз, схватила меня за руку:

– Ливиец? Ты что меня пугаешь, Ливиец?

– Не тебя. Совсем другую девушку, мохнатую и слишком любопытную.

– Прогнал? – пробормотала Тави, прилаживаясь щекой к моей ладони. Я показал ей порыв ветра и улетающий вдаль серый шерстяной комочек. – Хорошо… – Губы ее сомкнулись, и, на грани ментального восприятия, я расслышал: «Теперь спи, Андрей… спи, милый… Еще рано…»

«У жителей Земли ускоренный метаболизм. Мы не умеем так долго спать», – беззвучно возразил я, склонившись над нею.

«Тогда уходи или сядь рядом и береги мой сон. Любуйся мной… Думай о карнавале, веселье и сочных арнатах… Мы ведь отправимся на карнавал, да?»

– Непременно, – сказал я, поглаживая темные волосы Тави. Пусть ей приснится карнавал… Сумеречная зона на Меркурии, небо в фиолетовых облаках, край ослепительного солнца над зубцами утесов, хрустальное ожерелье Пятиградья и равнина с арнатовыми деревьями… А среди них – шатры, навесы и беседки, столы и чаши с грудами плодов, множество ярко одетых людей, пьянящий сок в широких полусферических бокалах, музыка и плывущие в воздухе картины…

Улыбаясь этим мыслям, я направился к жилому куполу. Ковер из голубого мха пружинил под ногой и, ощущая мое присутствие, мерцал цветными пятнами – синим над скрытой сейчас поверхностью маленького бассейна, оранжевым и желтым в тех местах, где затаились предметы, что заменяли Октавии мебель. Если не считать ковра и этих пятен, мелькающих повсюду, а еще янтарного света, профильтрованного колпаком, купольный домик был абсолютно пуст. Обманчивое впечатление! Стоило мне приблизиться к Окнам, как мох раздался, и из прорех пошли вылезать одно за другим кочки-кресла, столик-пень и какая-то ажурная конструкция, в которой я опознал синтезатор. Он развернулся с тихим звоном, и над приемной панелью проплыла тарелка с чем-то ароматным, дразнящим, а за ней – кофейник, чашки и блюдо с фруктами.

– Убери. Я не хочу кофе. – Мой голос разрушил фантом завтрака. На миг я замер между Окнами, словно выбирая, в какое шагнуть, потом коснулся ладонью неощутимой серо-желтой мембраны, повернул голову и бросил взгляд на спящую Тави. Если не напрягать глаза, она была сейчас неотличима от Небем-васт… Вздохнув, я шагнул в Окно и очутился в собственном доме.


03

Здесь, в уэде Джерат, в сахарском заповедние Хоггар-Тассили, стояло позднее утро. В холле, длинной узковатой комнате, дальний конец которой уходил в скалу, зной не чувствовался, но на галерее, у тонких прозрачных стен из оксинита*, было жарковато. Солнце плавило выцветшую синеву небес, раскаленный воздух струился над барханами и бурыми трещиноватыми скалами, порывы ветра кружили песок, сталкивали смерчи друг с другом, бросали их на камни. Пожалуй, здесь ничего не изменилось за прошедшие тысячелетия, но не природа хранила эту частицу Сахары, а воля человека: от Джерата заповедник тянулся на семьсот километров в любую сторону. На северо-востоке и юге он граничил с жилыми зонами у берегов Ливийского и Нигерийского морей, а на западе, за плато Танезруфт, лежала обильная водой саванна, где водились мастодонты, шерстистые носороги и саблезубые тигры. Там тоже был заповедник, на месте бывшей пустыни Эль-Джуф.

Сенеб, мой дом и хранитель бьона, приветствовал меня бравурной мелодией и вспышкой пламени в камине. Он конструкт* и потому удостоился имени; хоть не совсем разумное существо, зато на редкость преданное и заботливое.

Музыка отзвучала, и Сенеб спросил:

– Чай с булочками, магистр?

Дом знает мои вкусы и полон уважения к хозяину: магистр, и никак иначе! Хотя последние три столетия меня обычно зовут Ливийцем.

– Чай? Не откажусь. – Полюбовавшись языками пламени в камине, я сел в кресло, вытянул ноги и повернулся к Туманным Окнам. В холле их три: одно, из которого я вынырнул пятью минутами раньше, ведет к Октавии, другое – в мой кабинет в меркурианской половине бьона, а третье – обычный стандартный портал. Сейчас он связывал мой дом с базой Реконструкции под Петербургом.

Узкая щель прорезала стену, в воздухе поплыл поднос с дымящейся чашкой и горкой булочек.

– Есть сообщение от Давида, – вымолвил Сенеб. – Интересуется, когда вы закончите работу над отчетом.

Голос его изменился: чай мой дом предлагал нежным контральто, а сейчас прозвучал сухой деловитый баритон. Сенеб лишен видимого облика, но речью, звуками и запахами умеет пользоваться виртуозно.

Поднос замер у моего локтя. Я отхлебнул золотистый настой, потом впился зубами в булочку. То и другое было великолепным. Просто восхитительным, особенно на взгляд человека, почти забывшего о благах цивилизации. В Древнем Египте, конечно, умели делать превосходные напитки, хороший хлеб и всяческие лакомства, но Яхмос был владыкой суровым и не баловал деликатесами своих солдат, особенно ливийских и эфиопских наемников. В наш рацион входили лук, чеснок, каша из полбы, жидкое пиво и временами финики. Правда, став предводителем отряда, я получил возможность оттянуться.

– Координатор Давид просил передать, что торопиться нет нужды, – прежним суховатым тоном сообщил Сенеб. – Хотя магистр Гинах очень хотел бы повидать вас и…

Я помахал рукой, и дом замолк. Гинах вернулся три месяца назад и уже успел разгрузиться. Улов у него был богатый; не считая обычных сведений, интересных для психоистории, он раздобыл подлинный текст отчета Ганнона о путешествии на запад, за Столбы Геракла или Мелькарта, как их называли в пунической традиции. Мы с Гинахом занимались смежной тематикой: я – ливийцами, он – историей Карфагена, что контактировал с ливийскими племенами на протяжении многих веков. Однако работали мы не в фазе, ибо Карфаген был основан за восемьсот лет до новой эры, а я в те годы еще не добрался. О поздних ливийцах – тех, которые то нанимались в армии карфагенян, то сражались с ними, устраивая бунты и набеги, – я не мог рассказать ничего интересного. Пока не мог. Через восемьдесят лет реального времени ситуация могла перемениться.

Фантомные языки огня метались в камине, соперничая яркостью красок с Туманным Окном – тем, что соединяло земную и меркурианскую части бьона. Стандартный портал был, как и положено, затянут серебристым, а в Окне, ведущем к Тави, плескалась синева. Я сидел расслабившись и думая о том, как приятно вернуться домой, вернуться во всех смыслах – в свою эпоху, в свое жилище и в собственное тело. Тут было так много привычного, хорошего – ощущение данной с рождения плоти и этот прохладный холл с камином, с дверьми, ведущими в спальню, и пространственными вратами; полные жизни небеса и мирная зелень Антарда; внимание коллег; заботливый Сенеб; чай, приготовленный им, и сладкие булочки… Было и кое-что еще, не просто хорошее, а прекрасное – руки, губы и глаза Октавии. Я чувствовал, как семнадцать лет мниможизни уходят в прошлое, проваливаются в никуда, и вместе с ними тает память о Небем-васт. Я еще вспомню о ней и вспомню эти годы, час за часом, день за днем, но это будет в Зазеркалье, в континууме Инфонета, в таком же почти нереальном существовании, как моя жизнь в облике Гибли в Ливийской пустыне.

– Для вас есть еще одно сообщение, магистр, – вкрадчивым бархатным голосом произнес Сенеб. – От старого, очень старого друга. Он сказал, что не виделся с вами целое столетие, но надеется, что вы о нем не позабыли. Его зовут Саймон, ксенолог.

Я замер, приоткрыв рот, потом сунул в него остаток булочки и энергично прожевал. Саймон, надо же! Мог ли я забыть его? Нет, клянусь теен и кажжа! С ним и с Корой, моей подругой, мы работали в системе Песалави и на Панто-5, а еще на Бу-Банге, Топазе и Нейле, где похожие на стрекоз аборигены собирают мед тысячи сортов. Не всякий их мед подходит для гуманоида с земным метаболизмом, и однажды Саймон…

– Желаете связаться с вашим другом? – спросил Сенеб, прервав мои воспоминания.

– Да. Разумеется! – Я оттолкнул поднос, и тот неторопливо направился к стене, а затем исчез в щели рециклера*, оставив слабый запах чая и сдобы.

Стена с частью камина тихим перезвоном растворились в ви-проекции*. Я увидел обширный покой дисковидной формы: пол, плавно перетекающий в потолок, слабое свечение, что опоясывало комнату, нити причудливой паутины – они, казалось, вырастали прямо из воздуха. На планетарное жилище это не походило; скорее, ячейка где-нибудь в космическом поселении или на борту круизного корабля. В центре паутины парил человек – крупный, мощного сложения и почти нагой, если не считать мерцающего ореола вокруг бедер. Рядом с ним, на расстоянии протянутой руки, плавала в невесомости пара инфонетных капсул.

Человек прикоснулся к одной из паутинных нитей и сел. По его лицу, расслабленному, с полузакрытыми глазами и ярким пятном рта, скользнула усмешка.

– Тайтеро тилланаги прор опата зз'нуку!

Приветствие туземцев Нейла: чтобы твой зародышевый прор вздулся от личинок. Они придают большое значение воспроизводству потомства.

– Тайтеро зз'нукус этака ма, – произнес я, с некоторым усилием достигнув нужной артикуляции. – Чтоб у тебя тоже вздулось.

Мы захохотали, потом Саймон звонко хлопнул ладонью по голому колену:

– Не забыл еще нейл'о'ранги?

– Такое не забывается. Этот язык, эти крылатые создания и мед, который ты…

Он ухмыльнулся и тут же скорчил жуткую гримасу:

– Ни слова более, Андрей! Никто из нас не застрахован от ошибок. Кроме Носфератов, но к ним я не тороплюсь.

Это был все тот же Саймон, неунывающий и улыбчивый, как солнце в погожее утро. Я чувствовал, что нас разделяют космические пропасти, но, преодолев безмерность расстояний, его аура обволакивала меня теплом – не тем знойным и гибельным жаром, которым дышат раскаленные пески, а теплотой дружеского участия. Хоть мы трудились в разных койнах, он, несомненно, входил в мою вару* – так же, как Октавия, немногие мои друзья и бывшие возлюбленные вроде Коры. Это предполагает особую близость. Койн всего лишь общественный институт, пожалуй, единственный, что сохранился в наше время; он объединяет миллионы и уже поэтому не в силах заменить ни рода, ни семьи. Другое дело вара, своеобразное братство, где люди связаны не профессиональным интересом, а симпатией, духовной близостью и, наконец, любовью. Род и семья исчезли, но им на смену появилась вара – как знак того, что человек, хоть и сравнившийся мощью с богами, жить в одиночестве не может.

Застыв в невесомости над своей паутиной, Саймон молча разглядывал меня. Потом произнес:

– Твой дом утверждает, что прошло двенадцать дней, как ты вернулся. Но эти волосы и кожа… и эти шрамы… Крепко досталось?

– Крепко, – подтвердил я.

– Где ты был? Когда?

– В Ливийской пустыне, а после – наемником в Египте. Командовал отрядом копьеносцев, бился с эфиопами на юге, с гиксосами* на севере. Штурмовал Аварис с войсками Яхмоса.

Наморщив лоб, я перешел на певучий язык Та-Кем*, Черной Земли. Внимая этим звукам, Саймон задумчиво хмурился.

– И что это значит?

– Мы шли перед фараоном, как дыхание огненное, и растекались по земле, как гнев Сохмет*. Мы были, как львы, – терзали врагов и брали в добычу скот, зерно и серебро. Гиксосы, дети праха, бежали от нас словно гонимые ветром пустыни. – Помолчав, я добавил: – Так говорилось в папирусах Нового царства. Теперь я увидел это своими глазами.

– А где тебя приложили? – Он уставился на шрам под моей ключицей.

– При осаде Шарухена*, на юге Палестины. – Я погладил шрам пальцем. – Это железный сирийский клинок, Сай, и за него держался здоровенный аму* или хабиру*… словом, азиат твоей комплекции. Перерубил мне ребра и проткнул сердце. Смерть была быстрой.

Мой друг неодобрительно покачал головой:

– При чем тут комплекция? Мне думалось, ты ловчее…

– Ну, как было сказано, никто не застрахован от ошибок. – Поднявшись, я сделал шаг к невидимой завесе, что отделяла мою комнату от жилища Саймона. – Где же ты был все эти годы, дружище? И где ты сейчас?

– В Архибе, под кольцами Сатурна. Отдыхаю. – Он повел рукой, и потолок исчез. Там, в темной глубине, пылали звезды и, затмевая их, мерцал гигантский серебристый шар, окруженный плоским кольцом из льда, камней и пыли. Кольцо выглядело сплошным, если не считать щели Кассини, разделявшей его наружную и внутреннюю часть; звезды, сиявшие в черном провале щели, казались пойманными в ловушку светлячками. Архиба, одно из космических поселений в Сатурнианском шлейфе, славилась этим чарующим видом и всякими иными развлечениями – насколько мне помнилось, не очень шумными. Прогулки в парках под светом Сатурна, полеты к кольцу, экскурсии на Титан, Рею и Тефию плюс превосходная кухня… Еще Дом Уходящих – для тех, кто отправлялся к Носфератам. Когда-то я провел здесь несколько дней вместе с Корой, лет за семь до того, как мы расстались.

Саймон, помнивший о Коре и нашей великой, но скоротечной любви, глядел на меня с улыбкой.

– Сейчас я здесь, а до того был в Рваном Рукаве, в Воронке, – сообщил он. – Большая экспедиция Чистильщиков, сотни кораблей, два Носферата и уйма спецов с половины Галактики. Порталов там нет, доступ любопытным ограничен, связаться трудновато. Так что извини… – Саймон развел руками. – Но обещаю искупить молчание! И непременно искуплю. Во-первых, личным присутствием, а во-вторых… – Он выловил одну из информационных капсул, осмотрел ее, хмыкнул, отбросил и схватил другую. – Вот! Подарок тебе приготовил. Оригинальная запись с Пепла, возраст – двести двадцать миллионов лет.

Подарок есть подарок, и я с благодарностью кивнул. Сказать по правде, чудовищная война, отгремевшая в неизмеримой древности, не слишком меня занимала. Если верить Сенебу, который вел статистику моих темпоральных авантюр, мне довелось участвовать в сорока трех войнах, не считая пограничных стычек и грабительских набегов. Конечно, в сравнении с космическими битвами масштаб был не тот, но сути это не меняло: земные войны оставляли пепел на месте городов, космические – засыпанные пеплом планеты.

– Ты знаешь код моего портала, – произнес я. – Жду. Может быть, явишься прямо сейчас?

– Немного попозже, Андрей. Сейчас ты занят, готовишь отчет, не так ли? А кроме того, – Саймон таинственно подмигнул, – я здесь не один.

Женщина?.. – подумал я. Саймон любил женщин и часто менял подруг. По его словам, склонность к непостоянству перешла к нему от предков, но вот от каких? Народы и расы частью перемешались еще в Эпоху Взлета, частью были уничтожены; затем, в период экспансии на Поверхность, жители подземелий, многочисленные, как муравьи, поглотили племена одичавших. Их кровь – в наших жилах, но можно ли сказать, от кого происходит каждый из нас?

– Ты слышал о карнавале в Пятиградье? О том, что бывает каждый стандартный год в Долине Арнатов? – спросил я. – До него четыре дня. Встретимся там. Я буду со своей подругой, а ты приводи свою.

Саймон снова подмигнул мне:

– Я не с подругой, а с приятелем и потому не возражаю, если девушек будет побольше. Видишь ли, приятель мой издалека. Очень любопытный! Интересуется всеми аспектами нашей жизни.

– Он что же, не человек?

– Человек. Во всяком случае, был им.

Скорчив загадочную мину, Саймон отключился. Пару минут я размышлял, кем может оказаться его приятель. Кто он такой? Инопланетное создание, в чей мозг имплантирован человеческий разум?.. Какой-нибудь оригинал с модифицированным телом, с обличьем кентавра, крылатого эльфа или гоблина?.. Некто, изменивший свою плоть в стиле и форме фантазий Зазеркалья?..

Покачав головой, я дал распоряжения Сенебу насчет вечерней трапезы (фрукты, сыр, грибы, рагу из овощей – Октавия не ела мяса) и вышел на галерею. Она охватывает внутренние помещения со всех сторон, с учетом того, что половина дома на Земле, тогда как другая – на Меркурии, у самой границы Сумеречной зоны. Дом, массивное квадратное сооружение, земной своей половиной выступал из высокого крутого утеса, меркурианской – из склона кратера Маринер-10. Холл и спальня глядели на скалы Джерата, а кабинет и комнаты гостей – на Море Калорис, пышущее зноем за силовыми экранами, в трех километрах к востоку от кратерной стены. Пара Туманных Окон, перекрывающих сечение галереи, позволяет обойти ее, не заглядывая в холл. Если начать с левого Окна, рядом с которым изображение стада жирафов, то до угла будет шестнадцать шагов, потом тридцать два вдоль фронтона, поворот и снова шестнадцать до правого Окна. Семнадцатый шаг уже не на Земле, а на Меркурии, и здесь все повторяется: поворот, прогулка вдоль фронтона, еще поворот, и к левому Окну. Шагая по галерее, я озираю свой бьон, свое поместье на границе двух миров: то бурые скалы и желтый песок под голубыми небесами, то выжженный обрывистый склон, багровые и алые камни, и над ними – краешек гигантского солнца Меркурия.

Но сейчас я не собирался мерить шагами галерею. Всему свое время: час любви сменяет отдых, а беседу с другом – труд. Во всяком случае, так заведено у нас, людей, и этим мы отличаемся от Носфератов, Галактических Странников, или, к примеру, от мыслящей плесени с третьей планеты Альтаира.

Не терплю работать в кабинете. Я полевой агент, меня, как волка, ноги кормят, и потому работа воспринимается мной как активное действие. Мыслительный процесс тоже связан с движением – для этого и существует галерея, тридцать два шага от угла до угла. Кабинет скорее дань традиции, символ достоинства магистра, нечто совсем не обязательное для реальных дел. В конце концов, каждый из нас, музыкант ли, художник, историк или математик, работает с компьютерной сетью, а войти в нее можно в любой точке земного, околосолнечного или межзвездного пространства. Кабинеты для этого не нужны.

Оксинитовые стены галереи, раньше прозрачные, чуть потемнели, поглощая избыточный свет. Я сбросил одежду и обувь, щелкнул пальцами – дверь отъехала в сторону, и солнечное сияние поглотило меня. Каменные ступеньки под босыми подошвами были горячи, пара солнц, повисших в небе и отраженных в стене, струила яростный жар на грудь и спину, ветер швырял песок в лицо. Полдень, самое пекло, самое страшное место Сахары… Ни один из психогенных носителей, в чьи тела я вселялся, не выдержал бы тут и трех часов; любой высох бы под этим солнцем, отдал бы воду жизни, как говорили темеху*, мои соплеменники. Их тела – и тело Гибли, ливийского вождя, военачальника фараона Яхмоса – были не такими совершенными, как наши, не способными сопротивляться холоду и зною, ранам, болезням, старости и смерти.

Я вздрогнул – сработала защитная терморегуляция, на лбу выступил и тут же высох пот. Песок под ногами уже не казался обжигающе горячим, солнце грело, а не жгло, кровь не грозила закипеть и выплеснуться из жил, прорвав кожу. Когда с физиологией в порядке, начинаешь ощущать красоту пустыни: величие серых и красно-бурых скал, глубину знойного безоблачного неба, беспредельность усыпанных песком пространств, что тянутся от уэда Джерат на все четыре стороны – молчаливые, сверкающие бледным золотом. Когда-то здесь текли ручьи, и в саванне, обильной водами и травами, кипела жизнь, но нынче напоминают о ней лишь рисунки на скалах, те, что старше пирамид и всех иных рукотворных художеств, египетских или шумерских.

Мой дом окружен древними картинами, призраками и тенями минувшего. Слева от галереи, на серой с прожилками кварца скале – стадо жирафов, к которым подкрадывается леопард, а справа, где высится красноватый утес, – два мощных быка с рогами, подобными полумесяцу. Дальше растянулся целый фриз: антилопы и слоны, львы, лошади и носороги, пальмы с перистыми листьями, страусы и смуглые люди с копьями. На каждой плоской поверхности что-то нарисовано: животные или птицы, сцены охоты, поклонения богам, ритуальных плясок, выпаса коров или доисторических любовных игр. Я побывал в том времени, когда создавались фрески Тассили – давно, за десять тысяч лет до новой эры, когда Сахара была цветущим садом. Древние охотники и пастухи, что населяли этот край, не имели отношения к ливийцам. Невысокие, изящные, темноволосые и темноглазые, со смуглой кожей, они являлись прародителями египтян. По мере того как Северная Африка пересыхала, они мигрировали на восток и юг, к великим рекам – Нилу, Нигеру, верховьям Конго; те, что осели в долине Нила, смешались с пришельцами из Азии, образовав хамитскую подрасу. Их место на средиземноморском побережье и в засушливой саванне заняли другие племена, мигранты из Иберии и с островов, народ совсем иного склада – рослые, рыжие и белокожие, с серо-зелеными глазами. Жители Та-Кем называли их темеху и техени*, римляне – либанос.

Ливийцы… Я собирался вернуться к ним – правда, не во плоти, а лишь в своих воспоминаниях.

Песок у лестницы, ведущей в дом, был испещрен следами ветра, гребешками мелких волн, с которых срываются и кружатся в потоках воздуха пылинки. Среди них, будто остров в миниатюрном океане, лежит шероховатый камень, большой базальтовый валун с округлой выемкой со стороны заката. Священный древний камень, трон вождя или жреца, а для меня – место раздумий и воспоминаний.

Я сел. Выемка была такой, что в ней свободно умещался взрослый человек. Твердый прочный камень подпирал мне спину и был горяч, но жар его казался приятным, словно тепло от ладошек Октавии. На миг я представил ее черты, и тут же перед мысленным взором закружились, замелькали другие лица – Саймона, координатора Давида, Гинаха, Егора и Витольда, моих коллег, подружек Тави с Тоуэка. Хоровод моих знакомцев из текущей реальности постепенно менялся, включая все новых и новых персонажей: Небем-васт с потупленным взором, сурового горбоносого Яхмоса, чезу* Хем-ахта, молодого Инхапи, рыжего Иуалата и других ливийских воинов – Усуркуна, Масахарту, Псушени, Осохора. Отличный способ сосредоточения – представлять их одного за другим, рассматривать эти надменные, грозные, хищные физиономии, более похожие на морды гиен, гепардов и волков, чем на обличье человека.

Пелена Инфонета всколыхнулась перед мной и раздалась, свернувшись серыми клочьями. Я был сейчас на грани двух миров, реальности и мниможизни Зазеркалья. Реальный мир включал Вселенную с ее полями и частицами, разумной жизнью и причинно-следственным законом; потоки времени текли в ней от Большого Взрыва и разбегания галактик до сжатия и неизбежного коллапса. Мниможизнь, или Вселенская Инфосфера, относилась к творениям разума, создавшего компьютерную сеть; в чем-то она отражала реальность, но, подчиненная людским желаниям, мечтам и воле, была несравнимо более гибкой и причудливой. В определенном смысле Зазеркалье являлось тем магическим континуумом, где происходят чудеса: время поворачивает вспять, рыбы парят в поднебесье, и оживают мертвецы, давно рассыпавшиеся в прах.

Обычно я связываюсь с Инфонетом мысленным усилием, без интерфейсного обруча. Многим этот фокус не под силу – одним мешает лень, другим снобизм, а третьим – излишнее доверие к машинам. Машины, конечно, облегчают жизнь, но я привержен старым ценностям и полагаю, что технология, лежащая вне человека – вернее, вне его ментальных и физических возможностей, – потенциально опасна. Это мудрый принцип; Носфераты, к примеру, обходятся вообще без машин.

Бестелесный, невесомый, выпавший из пространства и времени, я парил в пустоте, разглядывая гигантский лабиринт. Трехмерная структура переплетающихся, пересекающих друг друга линий и фигур словно уходила в бесконечность, напоминая источенную ходами гроздь алмазов, что заполняла Вселенную. Глаз привычно выхватывал знакомую фигуру, спираль, завиток кохлеоиды, эллипсоид, тор или кольцо; они приближались, повинуясь моему желанию, росли, заполняли мир Зазеркалья, начинали переливаться и сиять яркими красками, фонтанировать потоками образов, глифов, символов, испускать разноцветные лучи или целые протуберанцы, огромные колонны и арки пламени в ореолах миллиардов искр. Глиф Реконструкции Прошлого, двойная спираль, пронзавшая сферу, в которой угадывался земной шар, неторопливо наплывала на меня, разбрасывая блестки звезд и крохотных комет. Спираль являлась информационным мегалитом, хранившим совокупность данных о человеческой истории; искры, кометы и звезды были открытыми порталами для входа в мегалит, общественными форумами и магистралями, ведущими к другим информполям, архивами, еще подлежащими обработке, и личными сайтами членов Койна.

Искра, мерцающая желтизной песков и серым цветом скал, вспыхнула, точно невиданное солнце, разгорелась и заслонила спираль мегалита. Я – по-прежнему бестелесный дух среди призрачных конструкций – погрузился в ее сияние словно ныряльщик в воду. Тут же все переменилось; телесный облик, тактильные ощущения, привычная тяжесть, чувство времени и ограниченности пространства вернулись ко мне. Я стоял в точном подобии своего холла: слева – синтезатор, щель рециклера и проход в ванную, справа – камин, кресла, стол и двери в спальню, а в глубине – Туманные Окна. Все это, включая мои чувства и тело, являлось иллюзией, миражом; холл, преддверие моего сайта и в этом измерении чудес, мог выглядеть как угодно. Да и сам я обладал способностью к любой метаморфозе – скажем, мог обернуться десятиногой каракатицей и подключить свой разум к десяти информканалам.

Давно известно, что дом и бьон, где человек обитает годами, есть отражение его характера. Но в большей степени это относится к личному сайту, так как при его устройстве мы не ограничены практически ничем – ни вселенскими законами, ни условностями, принятыми в обществе, ни нормами морали. Надо думать, по этой причине многие личные сайты закрыты или снабжаются особой зоной посещений. И это правильно; то подсознательное, что овеществляется в наших фантазиях, – вещь интимная, не предназначенная для чужого взгляда. Фантазии, тайные мысли и желания бесспорно часть человеческой души, но человек не равнозначен им – ведь есть еще сфера деяний и высказанных слов, пропущенных сквозь фильтр благоразумия.

Сам я не склонен фантазировать, ибо экспедиции в прошлое, моя медиана между реальностью и мниможизнью Зазеркалья, приносят массу сильных ощущений. Битвы, поединки, бегства и погони, раны и смерть, страх и ненависть, любовь и наслаждение – все это я испытал в телах своих носителей, а значит, не нуждаюсь в суррогатах. И тем не менее мой сайт закрыт в своей профессиональной части. Здесь я храню воспоминания о странствиях в горах, пустыне и у великой реки, о людях, которые дороги мне, и о своих поступках, естественных для той суровой эры, но непростительно жестоких, если смотреть глазами дилетанта. Не каждую деталь, не всякий штрих пережитого мною надо сохранить в тех записях, что будут со временем общедоступны, и только я решаю, чем поделиться с современниками. Только я, не Давид, не Гинах и не другие мои коллеги… Не слишком объективно? Да, согласен. Однако историческое знание субъективно по своей природе, так как преломляется сквозь восприятие очевидцев, затем – составителей летописей и их эпигонов. Я очевидец, летописец и комментатор в одном лице, но я описываю свою жизнь. Стоит ли упрекать меня за некоторую скрытность и пристрастность?

Не шевельнув ногой, я поплыл над полом мимо камина и кресел к той двери, что в реальном мире ведет в мою спальню. Она послушно распахнулась. Дань условности! Я мог попасть сюда, провалившись вниз, протаранив стену или потолок, пройдя сквозь Туманные Окна или щель рециклера.

Здесь жаркое солнце клонилось к закату, но небо, утесы и почва еще дышали зноем. Позади, на западе и юге, лежал Синай, Страна Син, Земля Луны и Бирюзы, как называли ее в благословенном Кемте – Синай, марш длиною в двести с лишним километров среди бесплодных скал и гор, что плавились днем под лучами светила, а ночью пугали непривычным холодом. Впереди, на севере, в двух днях пути, раскинулось море Уадж-ур*, Великая Зелень, и там, на побережье, стояли великие города – Газа и Аскалон, Сидон и Тир, Библ и Арвад. Там была Страна Джахи – Палестина, а дальше – Страна Хару, Сирия. За горными хребтами, что громоздились на востоке, начиналась Страна Бехан, Аравийская пустыня, и прошедший ее попадал к двум рекам, не таким огромным, как священный Хапи, но тоже полноводным и большим. Реки казались странными – текли, в отличие от Нила, не к северу, а на юг, и по этой причине звались Перевернутой Водой. Восточнее них простиралась неизвестность, но не было сомнений, что мир огромен и чудесен.

Глубоко втянув сухой, пахнувший дымом и травами воздух, я улыбнулся и запечатал дверь, ведущую к моим воспоминаниям.


04

Жаркое солнце клонилось к закату, но небо и земля еще дышали зноем. Зной наплывал от утесов Синая, остроконечных и рваных, словно гигантские куски щебенки, раздробленной молотами богов и поставленной торчком. К северу от этого жаркого каменного лабиринта пейзаж был более приятным: здесь простиралась холмистая долина с рощами пальм и оливковых деревьев, текли неглубокие речки, виднелись хижины десятка деревень, нанизанных на узкую пыльную дорогу, а в самом конце ее – стены и башни Шарухена, последней гиксосской твердыни в этих краях. Вероятно, крестьян с чадами и домочадцами согнали в город – деревни были пусты, и лишь кое-где бродили забытые тощие козы, оглашая окрестность жалобным блеянием. Но гулять им оставалось недолго – не успеет отгореть закат, как все они очутятся на вертелах и в котлах нашего воинства.

Египетская армия числом двенадцать с половиной тысяч воинов разворачивалась вдоль линии скал, по обе стороны от полотняного царского шатра. Слева – трехтысячные корпуса Амона* и Гора*, справа – более многочисленный корпус Сохмет, колесничие и наемники, светлокожие ливийцы и черные жители страны Куш. Лазутчики, посланные на север, уже обошли вокруг города, продвинулись на пару километров дальше и вернулись, осмотрев территорию. Остальное войско готовилось к ночлегу: тут и там солдаты втыкали копья в землю, прислоняли к ним плетеные щиты, сгружали с повозок корзины с овощами и зерном и скудные вязанки хвороста. Те, что пошустрее – и, разумеется, мои ливийцы, – уже занялись козами, а заодно и безлюдными домами в ближайшей деревеньке. Повсюду раздавались грохот колес, тоскливое мычание тягловых быков, людские голоса, крики и ругань десятников, теп-меджет, как называли их у египтян. Однако лязга и звона почти не было слышно. Эта армия не могла похвастать обилием металла, ее бойцы обходились без шлемов, кольчуг и панцирей, а также без щитов, окованных железом. Дерево, камень, медные наконечники копий, бронзовые топорики и клинки, минимум одежды… Что до кушитов, те были почти нагими.

Яхмос, пер'о, Великий Дом, владыка Обеих Земель и основатель XVIII династии, расположился под полотняным навесом на легком кедровом стуле, окруженный воеводами, стражей, носителями кувшинов, опахал и табуретов. Слуги и телохранители стояли, военачальники устроились на шатких раскладных сиденьях, а всякая мелочь вроде писцов, скороходов и молодого Инхапи, лазутчика, – прямо на земле. Фараону было под пятьдесят, правил он лет пятнадцать и успел за это время избавить Дельту от векового владычества гиксосов, разбив их на воде и суше. В ближайшее десятилетие, до того как упокоиться в своей гробнице, он сумеет взять Шарухен, повоевать с сирийскими князьями, усмирить кушитов у третьего нильского порога и перерезать глотки мятежным правителям номов, князьям из старой знати. Словом, грядущее у Яхмоса ожидалось не менее бурным и славным, чем истекшие годы. В тот день я считал, что, проследив его жизнь до самого конца, смогу послужить еще Аменхотепу, его наследнику и сыну. Отчего бы и нет? Тело Гибли едва приблизилось к сорокалетию, и мой психогенный носитель был крепок, как ливанский кедр.

Взгляд фараона скользнул по лицам Амени, Уахенеба и Тхути, генералов, командующих корпусами, и обратился к Унофре, Правителю Дома Войны:

– Говори!

– Глаз Ра не успеет закатиться, как мы разобьем лагерь, Великий Дом, – с важным видом доложил военный министр. – Мной посланы лазутчики и колесничие, чтобы осмотреть лачуги грязных шаси*. Но, кажется, из их селений все сбежали, страшась твоей ярости, сын Гора. Да живешь ты вечно и уничтожишь всех врагов! Пусть станут они пылью под твоими ногами! Пусть…

Щека фараона раздраженно дернулась, и Унофра смолк. В отличие от будущих преемников, этот владыка не любил пустых славословий, отличался практичностью и понимал, что враги страшатся не его ярости, а копий, секир и стрел египетских солдат. Прагматизм Яхмоса питала изрядная примесь гиксосской крови в его жилах – во всяком случае, так представлялось мне. Хоть гиксосы считались в Верхних Землях варварами, многие номархи и князья брали их женщин и признавали потомство законным. Кровь завоевателей не портила породы – разум у этих кочевников-азиатов был острый, и править они умели не хуже египтян.

Яхмос тут же это доказал, обратившись к Амени:

– Пошли со своими воинами писцов. Повелеваю собрать зерно, финики и масло, пригнать в лагерь скот и все переписать! Животы у солдат пусты, но есть они будут только из моей ладони. – Он вытянул крепкую длань. – И потому утаившим горсть зерна – десять палок, а утаившим козу или птицу – тридцать!

К этому я давно привык. С кем ни отправишься в поход, с шайкой своих соплеменников, с пиратами из Финикии или с войском фараона, порядок всюду одинаков: первым делом забирают скот, зерно и масло. Очередь золота и серебра, тканей и каменьев – вторая, ибо сыт с них не будешь.

– Великий Дом – жизнь, здоровье, сила!.. – повелел! – выкрикнул Унофра.

Амени низко склонил голову:

– Будет исполнено, сын Гора. Прикажешь вырубить плодовые деревья?

– Нет. Если Хиан покорится и выдаст заложников, я не трону его владение.

Хиан был последним из непокорных князей хека хасут, «повелителей пустыни», как называли гиксосов жители Та-Кем. Оставить его в этом состоянии было бы крайне опасно: Шарухен – богатый город, земли вокруг плодородны и к тому же изобилуют разбойными людьми, аму, хабиру и хериуша*, не говоря уж о сирийцах и их заносчивых владыках. Так что через пару лет, собравшись с силами, Хиан мог ворваться в Дельту с двадцатитысячным войском. Уже сейчас у него были союзники и в Сирии, и в Палестине, и даже в прибрежных финикийских городах.

Яхмос щелкнул пальцами, и слуга поднес ему чашу с вином. По краю майоликового сосуда змеился голубой узор, напиток отливал алым в лучах заходящего солнца. Темные глаза фараона затуманились; взгляд его, скользнув по рощам, лугам и рекам этой земли, мрачно уперся в стены и башни Шарухена. Мозг ливийского вождя, который предоставил мне приют, не обладал ментальной силой, но было нетрудно угадать, о чем размышляет владыка Та-Кем. Слишком прочны врата и стены, высоки башни, и ни один полководец в мире еще не знает, как штурмовать такие крепости… Их все-таки берут, но лишь измором, и, если правдивы древние папирусы, под этими стенами войско застрянет на годы.

Хотя писцы могли преувеличить, думал я, разглядывая город и земли Хиана. Преувеличить славу Яхмоса и превратить три месяца осады в год, или в три, или в десять лет, как в будущем случится с Троей. Масса древних документов, стел, папирусов и фресок, найденных в Эпоху Взлета, затем погибла в период Большой Ошибки, так что о надежных перекрестных ссылках не приходилось и мечтать. Конечно, велись полевые исследования этой эпохи, но внимание моих коллег притягивали более яркие личности, чем Яхмос, – царица Хатшепсут, Тутмос Завоеватель, Эхнатон, Рамсес Великий. Яхмосом тоже занимались, но без подробностей и точных датировок каждого события и факта; для египтологов он являлся всего лишь промежуточным звеном между Средним и Новым царствами.

Досадное пренебрежение! Хоть я не египтолог, Яхмос был мне интересен, поскольку в его времена, за полтора тысячелетия до новой эры, контакты египтян с темеху и техени, людьми из Западной пустыни, стали постоянными и длительными. Их отряды вливаются в армию фараона и режут гиксосов и непокорных номархов; знать нанимает их в телохранители и стражи; распорядитель царских охот оплачивает ливийских проводников и загонщиков; кое у кого из ливийских вождей вдруг появляются усадьбы на нильских берегах, а красота ливийских женщин чарует знатных египтян. Верно и обратное – ведь я, ливийский предводитель, был очарован Небем-васт… Словом, контакты разнообразны, достойны изучения, и потому я здесь, при фараоне Яхмосе. Сижу, кстати, не на земле, на раскладном сиденье, хоть и последним в ряду воевод. А молодой Инхапи жмется на камнях.

– Утром, – сказал фараон, отхлебнув из чаши, – утром Амени двинется к востоку, а Тхути – к западу. Уахенеб с воинством Сохмет приступит к городским стенам, а ты, Унофра, будешь начальствовать над колесничими. Я желаю… – Он на мгновение смолк, оглядывая равнину, затем повторил: – Я желаю, чтобы колесницы встали за холмами – так, чтобы их могли пересчитать со стен и башен. Ты понял, Унофра?

– Да, Великий Дом.

Акт устрашения: обойти противника, взять город в клещи, продемонстрировать свою решительность и силу. Пятьсот колесниц – страшное зрелище для осажденных, гарантия, что вылазок не будет. Для нынешних времен Яхмос был вполне приличным полководцем и не пренебрегал советами. Главным образом, моими.

Владыка Обеих Земель допил вино, затем кивнул Унофре:

– Что донесли лазутчики?

Молодой Инхапи, ходивший со своими людьми к Шарухену и дальше, на север, мягко повалился на живот, выворачивая шею и поедая фараона взглядом. Но слова ему не дали – не тот чин, чтобы говорить перед лицом владыки.

– Хиан – да будет на нем проклятье Амона!.. – заперся с войском в городе. Низкие шаси из деревень бегут к побережью и в Страну Джахи, что лежит за горами, – отрапортовал Правитель Дома Войны. – Там есть проход, мой господин. Ущелье, а в нем река, которая течет к востоку, к большой воде. Соленой, как Уадж-ур.

Мертвое море, отметил я. В северной оконечности, около устья Иордана – два поселка. Когда-нибудь их назовут городами – Иерусалим, Иерихон… Но сейчас это всего лишь стойбища козопасов.

Яхмос повернул ко мне суровое лицо:

– Гибли! Что ты думаешь об этом, Гибли?

Меня он всегда спрашивал последним. Верный знак того, что военный совет заканчивается.

– Тысячу раз простираюсь ниц, целую прах под твоими ногами, – пробормотал я дежурную фразу. – В это ущелье надо послать воинов, Великий Дом. Если князья из Джахи или Хару захотят сюда прийти, будет кому их встретить. А лучше поискать их отряды за ущельем и напасть первыми.

Фараон с благосклонным видом повел рукой:

– Верно. Найти отряд из Хару, взять несколько голов и перебросить через стену… пусть Хиан убедится, что помощь не придет… Ты, Гибли, принесешь мне эти головы! Ты и чезу Хем-ахт! Хватит для этого тысячи воинов?

– Да, сын Гора. Тысячи воинов хватит.

– Великий Дом повелел! – снова выкрикнул Унофра.

Яхмос поднялся, поправил полосатый клафт, спускавшийся на плечи, и шагнул к завесе, скрывавшей внутренность шатра. За ним шли двое с опахалами, слуга с винным кувшином и рослые телохранители-кушиты.

– Идите и помните: наши враги шаси и хека хасут – трава под копытом быка, – произнес Правитель Дома Войны, направляясь следом за владыкой. – Но помните и другое: малый недосмотр губит совершенство.

Унофра был не только военным министром, но и верховным жрецом храма Амона в Уасете*. Жрецы во все времена любили поговорить.

Солнце повисло над самым горизонтом, пыль улеглась, и в прозрачном воздухе протянулись вверх тонкие дрожащие пальцы дыма от сотен костров. Воины отдыхали – почти все, за исключением провинившихся. Этим, как обычно, достались рытье отхожих ям на дальней границе лагеря, ночные караулы, сбор хвороста и чистка котлов. Я шел к ливийскому стану, петляя среди полуголых солдат, сидевших у огня, повозок с быками, колесниц и лошадей, около которых суетились возничие. Здесь, на равнине у Шарухена, места хватало, да и людей с животными было не так уж много, но все же лагерь производил впечатление скученности и тесноты. Не помню, чтобы мне довелось испытывать такое чувство в своей эпохе, хотя я бывал на стадионах и в парках, где собирались сотни тысяч. Однако, при всей своей многочисленности они не выглядели толпой – или, вернее, каждый оставался личностью, бессмертной и неповторимой. Но в мире, что окружал меня сейчас, даже боги не были бессмертны, людей же считали пылью и прахом под стопой владык. Смириться с этим, преодолеть себя, забыть врожденное достоинство и гордость, было нелегко, и потому из любопытных неофитов, спускавшихся во тьму минувших лет, лишь единицы повторяли странствие. Считалось, что принадлежность к Койну Реконструкции Прошлого весьма почетна, но многолюдством мы похвастать не могли.

За обозом колесничих – телегами, груженными сеном и ячменем, – меня догнал Инхапи, двадцатилетний воин, старший над пятью лазутчиками. Если я не ошибался, и он был тем Инхапи. В ближайшую половину столетия ему предстояло служить четырем фараонам, достигнуть генеральского чина и должности Хранителя Южных Врат и, в завершение карьеры, возвести на трон правнучку Яхмоса, женщину-царицу Хатшепсут. Георгий, мой коллега, который занимался начальным периодом Нового царства, еще не установил идентичность этого Инхапи и того, который в семьдесят лет будет командовать корпусом Сохмет и короновать царей.

– Унофра – да будет Монт* благосклонен к нему! – повелел мне, господин, сопровождать твоих людей. К ущелью, – произнес Инхапи, склонив голову.

– Хорошо. Желаешь провести ночь в моем лагере?

– Если позволишь, Ветер Смерти.

Так меня звали – Гибли, Ветер Смерти. У народа, к которому принадлежал мой психогенный носитель, были названия для всех и всяческих ветров: рагис – дующий с гор, шаркийя – дующий с моря, псуш – дующий из сухой саванны. Ветер гибли был самым страшным – смерч, несущий песок пустыни, способный засыпать поля, каналы и дома, убить людей и все живое. Поистине Ветер Смерти! Имя это носили самые великие из ливийских вождей.

Спустилась ночь, когда мы достигли ливийского стана. Небо казалось мне мертвым – ни движущихся огней, ни сияющих шлейфов с заатмосферными городами, только ледяное мерцание звезд. Одна из них, кроваво-красная, повисла прямо над башнями Шарухена.

Мои воины дремали, завернувшись в плащи из козьих шкур, но рыжий Иуалат и Усуркун, начальники отрядов, ждали у гаснущего костра. Масахарта, сын Усуркуна, поворачивал над алыми углями вертел с тушей ягненка. В отсветах пламени руки и лицо его казались розовыми – светлокожие ливийцы в отличие от прочих племен и народов почти не загорали. То была их странная генетическая особенность, такая же древняя, как раса, от которой они произошли.

Я сел, вытащил нож, отрезал кусок себе, потом Иуалату, Усуркуну и Инхапи. Мы ели с жадностью. Жир, падавший на угли, взрывался крохотными фонтанами огня.

Масахарта притащил из темноты кувшин с пивом величиной с ведро и занялся остатками ягненка. Сделав большой глоток, я передал сосуд Иуалату и сказал:

– Завтра покинем удел Хиана. Пойдем дальше гор, искать тех шаси, что спешат на помощь хека хасут.

– Одни? – спросил Усуркун, принимая пиво от Иуалата.

– С чезетом Хем-ахта.

– Да пожрут его теен и кажжа! – произнес Иуалат. – Корм гиены! Этот Хем-ахт много взять не даст.

– Шкуру с козы можно снимать по-разному, – молвил Усуркун и, поколебавшись, все же протянул сосуд с пивом Инхапи. Потом добавил: – Много ли возьмешь с убитых воинов? Не упустить бы город! – Его глаза хищно сверкнули, когда он повернулся к Шарухену.

Инхапи промолчал, ибо был слишком молод, чтобы вмешиваться в разговор ветеранов, грабивших гиксосов, кушитов и египтян, когда его еще на свете не было. Некоторое время мы пили пиво и болтали, взвешивая надежды на добычу – где она будет обильней, в долинах Джахи или за стенами Шарухена. Наконец Иуалат мудро заметил, что за стены нужно еще попасть, не потеряв при этом голову, а перерезать шаси в поле неизмеримо легче. Пиво тем временем кончилось, Масахарта обглодал ягненка до последней косточки, и мои соратники легли наземь у погасшего костра.

Все, кроме Инхапи – он сидел, уставившись в угли, играя коротким бронзовым мечом. То ли ему было неуютно среди нас, то ли что-то мучило его, а спросить лазутчик не решался. Пребывая в теле, лишенном ментального дара, я, однако, не потерял способностей к эмпатии и чувствовал сейчас Инхапи как напряженный лук с растянутой тетивой.

Он пробормотал:

– Позволишь ли говорить, мой господин?

– Да.

– Видит Маат*, что слова мои истинны: я – потомственный воин. Ини, мой почтенный отец, был из Стражей Западной пустыни. Я вырос между пальмой и песком и в детстве метал не камни, а дротики. Моя мать… – рука его коснулась губ знаком скорби, – Мерит, моя мать, ушла в поля Осириса, когда я увидел третий разлив Хапи. У нас была служанка из твоего народа, господин, старая женщина-мешвеш*. Она вырастила меня.

Я прищурился:

– Намекаешь, что сердце твое крепко, как у жителя песков?

Инхапи сделал жест отрицания:

– Сердце мое крепко – пусть я останусь без погребения, если лгу! – но сказать я хочу о другом. Когда я был мал, Шешала, та женщина из людей пустыни, учила меня своим словам. Кое-что я помню… Теен и кажжа – это ведь Демоны Песков? Кажжа – демон сухого песка, теен – зыбучего, а еще есть чиес, демон пещер и трещин в скалах… Так?

– Так. Это все, что ты хотел мне сказать?

– Нет. Я… – Он смутился. – Я понимаю смысл твоего имени, господин. Шешала говорила, что так называют великих вождей и чародеев и что в пустыне Запада они были всегда. Во все времена, даже во время Снофру и Хуфу, строителей пирамид. Они, эти вожди, передают друг другу свое ка, дух Гибли… – Сделав наузу, Инхапи спросил: – Так ли это?

Я молчал. Того умирающего юношу, в которого я вселился семнадцать лет назад, звали Аупутом, но, исцелив телесные раны своего носителя, я назвался Гибли. Я всегда Гибли, во всех эпизодах своей мниможизни в прошлом – такова дань традиции. Я выбрал это имя на заре времен, когда ливийцы еще не пришли в пустыню, да и самой пустыни еще не было, и с той поры ношу его в каждом из десятков моих воплощений. Постоянство имени – важный знак; с одной стороны, оно позволяет отделить Андрея Ливийца от ливийца Гибли, с другой – перебросить мосты между всеми Гибли, которыми я был и буду. Об этих моих ипостасях ходят легенды среди людей пустыни, но я не знал, что их уже повторяют в Обеих Землях.

– Так ли это? – снова прошептал Инхапи, глядя на меня со смесью ужаса и восторга. – Верно ли, что твое ка вновь и вновь приходит с полей Иалу*, даруя избранным тобой мудрость, мощь и силу?

– Почему ты так решил, Инхапи?

– Потому что сам Великий Дом, сын Гора, слушает твои советы. Потому что ты один из всех людей пустыни смог подняться высоко в Та-Кем. Потому, что ты читаешь знаки папирусов, как Тот*, писец богов, и бьешься с врагами, как Львиноголовая Сохмет. Потому что я видел, как ты сражался под Аварисом. Он был не прав, под Аварисом мне крупно не повезло. Там погибла Небем-васт, когда сорок гиксосских колесниц обошли моих ливийцев с фланга, растоптали египетских лучников и, ворвавшись в наш лагерь, устроили кровавое побоище среди поваров, погонщиков, танцовщиц, арфисток и певиц.

Помрачнев, я бросил взгляд на юное лицо Инхапи и молвил:

– Ты ждешь ответа, сын Ини? Его не будет. Мой дух, мое ка подсказывает мне, что истина не для твоих ушей. Даже жрецы не ведают путей Осириса и способов, какими он перемещает души меж миром мертвых и живых. Это тайна, тайна для всех живущих в твоем мире и в будущих мирах, которые придут ему на смену. Разве не страшно прикоснуться к ней?

– Страшно, – с содроганием подтвердил он. – Но ты уже ответил, господин. Я… – Голос его замер в нерешительности.

– Чего же еще ты хочешь?

– Стать послушным твоему зову. Есть из твоих рук, как ел я в этот вечер. Носить за тобой что прикажешь – меч, опахало, табурет. Быть спутником твоим, учиться у тебя и унаследовать песчинку твоего могущества.

Я выдавил улыбку и хлопнул его по плечу:

– Унаследуешь, клянусь Демонами Песков! Непременно унаследуешь, если ты т о т Инхапи!

Он лег на землю, повозился, устраиваясь поудобнее, и заснул.

Вот юноша, жаждущий силы и власти, подумалось мне. Неглупый юноша и очень смелый, если, преодолев страх потустороннего, он говорил со мною так, как говорил. Но даже самым умным, самым смелым в этих временах не оценить масштабов своего несчастья. Осознание придет позже, в Эпоху Взлета, с началом зрелости, когда поймут, что даже великая жизнь, жизнь гения, творца, пророка, трагически коротка и заканчивается дряхлостью, старческой немощью и неизбежной смертью. А пока… Пока людей поддерживает вера – в поля Иалу, в Элизиум, в рай, где праведным будет даровано вечное счастье. Стоит ли разрушать эти иллюзии?

Мы выступили рано утром и к полудню уже миновали Шарухен. Городская стена восьмиметровой высоты была сложена из необработанных бурых камней и охватывала территорию с четверть квадратного километра. На стене торчали мрачные горбоносые воины в кожаных шлемах, кто с луком, кто с копьем, провожавшие нашу колонну руганью и непристойными жестами. Было их не так уж много, да и сам Шарухен, в понятиях более цивилизованной эпохи, являл собою не город, а городишко с десятком тысяч жителей, если не считать предместий. Но за полтора тысячелетия до новой эры он мог соперничать с любым из крупных финикийских поселений, с Тиром, Библом или Сидоном, площадь которых была почти такой же. Конечно, эти портовые города были богаче и многолюднее, зато Шарухен лежал в уникальном месте, между пустынным гористым Синаем и плодородной Палестиной. Важный стратегический пункт, который не обойдешь, не объедешь; для Египта – ключ к Палестине и Азии, для Азии – ключ к Египту.

Наше воинство двигалось двумя отрядами по пыльной дороге, мимо пальм, олив, смоковниц и разоренных деревушек: впереди – четыреста моих ливийцев, за ними – чезет Хем-ахта, шесть сотен копейщиков и стрелков. Чезет был полком в египетской армии, и, значит, чезу Хем-ахта удостоили полковничьего чина, хотя он к старой знати не принадлежал и вообще не отличался благородством: отец – сборщик податей в трех селениях Заячьего нома, братья – храмовые писцы. Такие, как Хем-ахт, выслужившиеся из мелких чиновников, звались немху – сословие, до гроба преданное фараону. Преданность их подкреплялась делами: тот же Хем-ахт был осторожен, в меру храбр и беспредельно честен – всю добычу тащил в фараонову казну. За это его не любили, особенно наемники.

Осматривая городские стены, я размышлял о том, как расколоть их таранами, разбить из мощных катапульт, придвинуть осадные башни и лестницы. При изобилии дерева нетрудно построить такие орудия и взять Шарухен за неделю, но это было бы слишком серьезным вмешательством в местные распри. Хватит уже подсказанного воеводам Яхмоса, того, о чем они догадались бы сами или переняли у хека хасут: тактики фланговых обходов, концентрации резерва и упреждающих ударов. В последнем деле ливийцы были большие мастера: ведь всякий упреждающий удар – повод пограбить.

Они считались копьеносцами – пустая формальность, связанная со снаряжением, полученным из арсеналов в Уасете и давно потерянным либо сломанным и брошенным за ненадобностью. Копий и луков мои бойцы не любили, пользовались дротиками, пращами, а также трофейным оружием – широкими гиксосскими кинжалами и мечами сириян, подобными огромному серпу, откованному из железа. Такой клинок висел у меня за спиной, поверх плаща из шкуры леопарда, положенной вождю. Шагавший рядом Инхапи поглядывал на него с вожделением; видно, в самом деле хотел бы что-нибудь потаскать за мной, однако ни табуретов, ни опахал у меня не водилось. Сомневаюсь, что мой клинок был ему по силам: ливийцы – люди рослые, крепкие, выше и шире в плечах, чем египтяне. Устрашающая орда, если поглядеть со стороны: в козьих и овечьих шкурах, с огромными мечами и связками дротиков, с перьями страуса в светлых и рыжих, заплетенных в косы волосах.

Солдаты Хем-ахта были экипированы скромнее. В полотняных чепцах, передниках и нагрудниках в серую и желтую полосу они походили на больших пчел, несущих отдельно свои жала: короткие, подобные кинжалам мечи, тонкие копья, луки со спущенной тетивой и полные стрел колчаны. Оружие легковесное, но боевой дух, питаемый давней злобой к гиксосам, был крепок: ливийцы молча миновали Шарухен, а египтяне перебранивались с защитниками, грозили растопыренными пятернями, напоминая, что кисти врагов будут отрублены и брошены наземь к ногам фараона. «Порази вас Сохмет, песчаные вши!» – кричали одни; «Чтобы Анубис* тебе кишки вывернул! Чтоб на тебя Исида* помочилась!» – вторили другие. Это было явное богохульство; взревели теп-меджеты, послышались хлесткие удары палок, и шум смолк.

Солнце пекло, но свежий ветер с побережья умерял жару. Мы вступили в деревушку километрах в трех от Шарухена – безлюдную, но еще не разграбленную. На ее окраине струился по камням ручеек, плетенные из веток загоны и хижины были пусты, во дворах валялся жалкий скарб, брошенный в спешке: ручные жернова, корзины и горшки, глиняные блюда и рваные сандалии, обрывки веревок и кожаных ремней. Рыжий Иуалат, который вел первую сотню воинов, облизнулся.

– Пошарить бы надо, вождь… Гачир* не тронут. Вдруг Семеро* пошлют удачу!

– В этой земле Семеро не властны, – напомнил я, но Иуалат, старый грабитель, упрямо буркнул:

– Все равно пошарить надо.

Шарили бы тщательно и долго, до самой темноты, но за нами топал чезет Хем-ахта, посланный мудрым фараоном, чтобы приглядывать за наемниками. Поэтому я отправил Масахарту и Псушени с тремя десятками парней из четвертой сотни, распорядившись, чтобы брали скот и финики – рассчитывать на что-то более ценное тут не приходилось.

За ручьем, у трех больших смоковниц, дорога раздваивалась, и я велел остановиться. Люди Хем-ахта жадно приникли к воде, мои не пили, помня о древнем законе преследователей и беглецов: в походе пьют утром и вечером. Я зачерпнул ладонью влагу, вытер лицо, капли попали на язык. Воды этой земли были чистыми и сладкими, совсем не похожими на мутноватую жижу из песчаных колодцев и воду Хапи, иногда бурую, иногда красноватую, но в любой сезон негодную для питья. Египтянам этот ручей, должно быть, казался чудом… В Та-Кем хорошую воду брали из водоносных подпочвенных слоев.

Хем-ахт, в сопровождении знаменосца и десятника с палкой, приблизился ко мне и Иуалату. Он был еще не стар, но его лицо и бритая голова, обтянутые пергаментной кожей, походили на череп. С шеи Хем-ахта свисал уджат, амулет в виде глаза из бирюзы и серебра. Прижав его ладонью к груди, чезу молвил:

– Храни нас Исида… Куда теперь, вождь?

– Мудрый Унофра дал нам проводника. – Я вытолкнул вперед Инхапи.

– Этот путь, доблестные, – лазутчик показал налево. – Пройдем половину сехена*, и будет деревня из двадцати домов, за ней другая, с храмом, а дальше – горы и ущелье.

– С храмом? – насторожился Иуалат. – Каменным?

Инхапи сделал жест отрицания:

– Нет. Он совсем не похож на святилище Амона в Уасете или на храм Маат в Саи* – просто большая хижина, а в ней глиняный бог. Ни золота, ни серебра, ни меди.

– А приношения? Есть там приношения? Масло, пиво, мед, вино?

– Ничего нет, мой господин. Пусто.

– Чтобы шакалы сожрали мумии твоих предков! – выругался Иуалат. – Ты дважды ходил по этой дороге, сын осла, и ты не нашел ничего ценного?

– Я – лазутчик пер'о, – с достоинством произнес Инхапи. – Я ищу дорогу для войска, а не добычу на ее обочине.

Сплюнув, Иуалат дернул себя за рыжую косу. Хем-ахт, не обращая на него внимания, повернулся ко мне:

– Кое-что вы все-таки нашли. Довольствуйтесь этим, ибо все по-настоящему ценное принадлежит Великому Дому.

Я проследил за его взглядом. Масахарта и Псушени возвращались – с ослом и полудюжиной тощих коз. На осла были навьючены бурдюки и корзина с сушеными смоквами.

– Выступаем, – сказал я и кивнул Хем-ахту: – Быстрее, досточтимый чезу, пока твои воины не выпили ручей. Мало воды – плохо, много воды – тоже плохо… Боюсь, они за нами не поспеют.

Так и вышло. Когда мы добрались до деревни с двадцатью домами, чезет египтян плелся в километре сзади нас. Еще через пару часов, когда мы миновали селение побольше, с храмом и полусотней дворов, на дороге не было заметно даже пыли. Усуркун, который вел четвертую сотню, наш арьергард, пробрался в первые ряды, и они с Иуалатом заспорили: рыжий считал, что надо остановиться, обшарить деревню и заодно подождать Хем-ахта, а Усуркун не видел в этом смысла. Люди разбежались, талдычил он, и Семеро видят, что взять в этом гачире нечего, кроме драных коз. Пройдем ущельем в долины Джахи, где нас не ждут, а там уж найдется добыча – и козы пожирнее, и вино, и женщины. Может, и серебро – а если так, то лучше его прикарманить, пока Хем-ахт – чтоб печень его высохла в песках! – не наложил загребущую лапу.

Прекратив их свару, я велел двигаться вперед. Инхапи вел нас прямо к горам, невысоким и покрытым редким лесом. Они отличались от мрачных гор Синая, выглядели более приветливыми и округлыми; у их подножий зеленели травами пологие склоны, выше торчали гребенкой сосны и раскидистые тамариски, а над ними поднимались светло-серые скалы, блестевшие прожилками кварца и слюды. Отличное пастбище, подумал я, такого не встретишь ни в сухой саванне, ни в оазисах. Вид и правда был буколический, даже библейский, не хватало только стада овец с пастухом.

Хижины, пальмы и оливы остались позади, и теперь с обеих сторон тракта лежала пустошь, заросшая травой и кустарником. Трава была объедена до корней, а в мягкой почве тут и там отпечатались копыта, следы босых ног и сандалий всех размеров – верный признак, что день или два назад жители благоразумно убрались с пути отрядов фараона. Скорее всего, ушли на северо-восток, за Мертвое море или в долины Иордана. Пожалуй, во всем египетском войске я один имел представление об этой местности, лежавшей за горами. Военные экспедиции Та-Кем бывали здесь не раз, но в давние, почти легендарные времена, в эпохи Древнего и Среднего царств. Где-то в тайных святилищах и усыпальницах хранились папирусы с описанием этих земель, но как найти их после гиксосского завоевания и столетней смуты? Найдут, конечно, но еще до этого опять разведают дороги, расспросят купцов, сирийских, финикийских и ахейских, и через семь десятилетий Тутмос Завоеватель обрушится на Азию. Может быть, и в его армии будет Гибли, вождь ливийских наемников… Поживем – увидим.

Мы подошли к ущелью, довольно широкому, с обрывистой восточной стенкой, которую подмывала мелководная, но бурная река. Был пятый час пополудни; мои воины, привычные к жаре и долгим переходам, двигались бодро, не выказывая признаков усталости. Одни жевали на ходу финики, смоквы и вареное просо, другие болтали на шипящем языке жителей пустыни, третьи, раскрыв рты, глядели по сторонам – уж больно эти земли отличались от африканских степей, долины Хапи и хмурого безжизненного Синая. Какие только люди не жили здесь и какие будут еще жить! Ханаанеи, хурриты, амореи, филистимляне, иудеи, арамеи, греки, римляне, арабы…

Подозвав Осохора из племени уит-мехе*, я послал его разведать путь. Осохор, оставив мешок с припасами и меч, обогнал с тремя своими людьми нашу колонну, забрался на западный склон ущелья и вскоре исчез из вида. Уит-мехе, жители нагорий, были непревзойденными скалолазами и меткими пращниками.

Мы шли вдоль бурлящей реки, по каменистой почве. Ширина ущелья, если не считать потока, была метров восемьдесят – как раз столько, чтобы развернуться сотне бойцов. Развернуться, бросить камни и дротики, ударить – этим почти исчерпывались тактические ухищрения нынешних времен.

– За ущельем река поворачивает к восходу, к большой соленой воде, – задумчиво произнес Инхапи. – Мы туда не дошли, но поймали нескольких хабиру. Они клялись, что такие воды есть воистину и что они соленые, как в море. Может, лгали, дети гиен? Ведь Уадж-ур на закате, а не на восходе.

– Не лгали. На восходе есть… – начал я и запнулся: понятия «озеро» не было ни в ливийском, ни в египетском языках. – Есть водоем, очень большой, с солеными водами.

Инхапи словно не удивился, что я это знаю, – кажется, был уверен в моих магических талантах.

Колонна воинов втянулась в ущелье. Строй они не соблюдали и видом своим были похожи на разбойничью шайку – ни панцирей, ни шлемов, ни щитов, окованных металлом. Все это, а также короткий тяжелый меч, длинное копье, строй гоплитов и фаланга, появится в Элладе лет за семьсот до Рождества Христова и приведет к новому виду столкновений – кровавому и беспощадному ближнему бою. Сейчас, в более патриархальные времена, врагов старались поразить таким же способом, как и опасного зверя – издалека, стрелой, дротиком и камнем из пращи. Еще старались напугать криками и угрозами, своей решимостью и числом.

В эту эпоху так воевали все, кроме ливийцев. Ливийцы не боялись схватки грудь о грудь, предпочитая стрелам мечи и секиры. Не выучка была тому причиной, даже не жажда завладеть добычей и не презрение к смерти, а лишь природная свирепость.

Слева, на гребне стены, возникла фигурка нашего разведчика. Он махнул дротиком, затем сделал вид, что пронзает им врага, и начал спускаться на дно ущелья.

– Похоже, наткнулись на шаси, – молвил Иуалат, оскалив зубы в волчьей ухмылке.

Человек Осохора – я не помнил его имени – скатился по склону:

– Люди, вождь. Вооруженные. Вступили в ущелье.

– Сколько их? – спросил я, взмахом руки подзывая к себе старших над сотнями.

– Осохор считает.

– Далеко?

– Пятая часть сехена. Пешие, без колесниц. Два отряда, а в середине – повозки с быками.

Египетский сехен составлял примерно одиннадцать километров – значит, враг доберется до нас минут через двадцать – двадцать пять. То, что мы встретили врагов, не подлежало сомнению, но кто они и сколько их?

На фоне неба возникли силуэты Осохора и двух его уит-мехе. Спускаясь, они прыгали по камням словно небольшое стадо горных антилоп. Воины за моей спиной уже готовили мечи и секиры, распускали ремни на связках дротиков, привязывали к запястьям пращи. В сумках пращников глухо шелестели глиняные снаряды, кто-то поспешно – жик-жик! – подтачивал топор.

– Сотен семь впереди, – доложил Осохор, – потом повозки и еще четыре-пять сотен воинов. В повозках люди в красных плащах. Богатые, мой вождь! Шапки золотые, плащи красные, как солнце на закате, и тоже шиты золотом. Еще ожерелья из бирюзы.

Сирийцы, мелькнуло у меня в голове. Сирийские князья любили пышно одеваться – в пурпурные финикийские ткани, в тиары, украшенные самоцветами и золотом. Войско, с которым нам предстояло столкнуться, могло быть первой из дружин, отправленных на помощь Шарухену. Видно, в Сирии еще не знали, что Яхмос уже стоит под городскими стенами.

– Золото… – пробормотал Усуркун.

– Бирюза… – эхом откликнулся Иуалат.

– Плащи, – добавил Тахи, старший над третьей сотней.

Эти трое, как, впрочем, и все остальные за моей спиной, не думали о численном превосходстве врага, о вероятности смерти или тяжелой раны; ими руководил разбойничий инстинкт: всех перерезать и отобрать богатства. Эта идея фикс не вызывала у меня ни неприязни, ни, разумеется, сочувствия. Они были тем, чем были, а я – одним из них и, кроме того, наблюдателем и собирателем фактов. Нам, психоисторикам, известно, что прошлое, цепь событий и нравы людей, не изменить и что попытка подойти к истории в терминах вины и правоты, жертв и злодеев нелепа. Это лишь эмоциональные оценки, связанные с определенной эпохой, не существующие вне ее контекста, и если смотреть с удаления, понимаешь, что злодей мог превратиться в жертву и наоборот. Мы изучаем историю так же, как изучают Вселенную Носфераты – sine ira et studio, без гнева и пристрастия.

Я огляделся. Позиция была отличной – шагах в семидесяти к северу ущелье изгибалось, и, значит, противник наткнется на нас внезапно. Миг ошеломления нужно использовать, как и крутые скалистые стены, и россыпь камней за рекой.

– Пращников – на скалы! – приказал я. – Осохор, возьми своих уит-мехе. Иуалат, готовь дротики. Ты поведешь первую сотню, я – вторую. Усуркун, отправь Масахарту и пятьдесят человек за реку. Пусть спрячутся вон в тех в камнях и ударят шаси во фланг. С остальными и сотней Тахи будешь в резерве. Нападешь, когда я дам сигнал мечом.

Протяжные выкрики сотников – и воины зашевелились. Гибкие быстроногие уит-мехе побежали к скалам – кто полез на западный пологий склон, другие, разбрызгивая воду, пересекли поток и начали взбираться по более крутой восточной стенке. Вслед за ними двинулась полусотня Масахарты, тоже одолела реку и растворилась среди каменных глыб, заросших кустарником. Люди Иуалата втыкали в землю секиры и мечи, пристраивали поудобнее дротики, за спиной или на левом плече. Эти были из племен темеху – мускулистые рослые мешвеш, рисса* и зару*, охотники на антилоп и скотоводы. Воинов техени в моем отряде было немного – этот племенной союз располагался на западных территориях, в районе от Идехан-Музрука до Атласских гор и залива Габес, где через семь веков воздвигнут Карфаген. Еще западнее, дальше Тассили, у озера Себха-Мекерган, на плато Адрар и атлантическом побережье, жили десятки племен, неизвестных в Египте и называвших себя ошу*, что на ливийском значит просто «люди». Внешность, язык, обычаи и верования были у всех одинаковыми, но единым народом они себя не считали. Такого понятия в их мире не было; «своими» считались родичи или близкие соседи, подчинявшиеся одному и тому же племенному вождю. В районах, населенных ошу, я побывал двенадцать раз, и, вероятно, за всю человеческую историю никто не знал их лучше меня.

Люди Иуалата перегородили ущелье неровной цепочкой, за ними, шагах в семи-восьми, стояла вторая сотня. Как обычно, в таком построении Иуалат был на левом фланге, я – на правом, у самой воды. Поток журчал и плескался около сандалий, овевая разгоряченное тело прохладой. Сзади и наискосок от меня собрались в плотную толпу бойцы третьей и четвертой сотни. С севера уже доносился мерный топот ног, гортанные выкрики и скрип колес повозок.

Я вытащил свой железный серп и поглядел на замершего рядом Инхапи. Его клинок длиною в локоть был неважным оружием для предстоящей схватки. Слишком легкий и короткий меч, которым сражаются в строю, прикрытые слева и справа щитами и броней соратников. Случай, однако, был не тот – ни щитов, ни брони, ни дисциплины легиона, который бил словно единая рука. В эту эпоху, стоило боевым порядкам сойтись, как строй ломался, противники перемешивались и битва распадалась на ряд отдельных поединков.

Наклонившись к лазутчику, я прошептал:

– Держись около меня, парень. Не отставай ни на шаг, но в свалку не лезь.

Он кивнул, непроизвольно сглотнув. Наш страх – сила наших врагов, говорят воинственные мешвеш, но на его лице не было страха, только напряжение и готовность к бою. Тот ли он Инхапи? – снова подумал я. Если тот, мне не о чем беспокоиться: он выйдет из битвы невредимым и доживет до старости. История нерушима.

Пращники уит-мехе словно прилепились к скалам – кое-кто еще искал опору для ног, другие уже раскручивали над головами ремни из прочных бычьих шкур. Некоторые из меченосцев последовали их примеру – с тихим шелестом рубили воздух, разминая мышцы, вгоняя себя в ярость. Моим соплеменникам требовалось очень немногое, чтоб ощутить прилив адреналина.

Первые сирийские шеренги показались из-за поворота. Воины шли вразброд, занимая всю ширину ущелья; покачивались копья и топоры, поблескивали кое-где медные шлемы, плыл паланкин из светлой ткани над облаченным в пурпур человеком, князем или военачальником. Смуглые бородатые лица, темные глаза, резкие черты – тут были те, кого лет через пятьсот-семьсот назовут амореями, хурритами, иудеями, арабами. Для египтян все они являлись шаси, азиатами, и лишь немногие народы уже получили имя: аму – семиты, хериуша и хабиру – кочевые арабские и иудейские племена.

Увидев нас, сирийцы завопили. Передние пытались замедлить шаг, вытащить клинки, наклонить копья, но масса, давившая сзади, подпирала их, выжимая в ущелье и в речные воды. Кто-то упал, поскользнувшись на мокрых камнях, кто-то выдернул меч, едва не лишив соседа уха, кто-то кричал, призывая на помощь богов, но эти крики тут же сменились шелестом падавших сверху снарядов, хищным посвистом дротиков и предсмертными стонами. Глиняное ядро, пробив ткань паланкина, цокнуло по шлему воеводы, и тут же в его живот и грудь вонзились дротики. Они летели тучей – бронзовые острия на пальмовых древках, направленные сотней рук. Из долгого опыта я знал, что причиненные ими раны большей частью не смертельны, но человек, истекающий кровью, уже не боец. Травинка под копытом быка, если вспомнить слова Унофры.

Обстрел прекратился, я вскинул клинок и выкрикнул:

– Вперед, во имя Семерых!

Вообще-то полагалось идти в атаку с именем фараона либо божеств войны Монта и Сохмет, но Семеро Великих из пустыни, демонов бурь, песков и ветра, все-таки нам ближе. Хем-ахт находился далеко и, значит, не мог зафиксировать нарушение устава. Я был готов поставить гнилой финик против серебряного кольца, что к этой битве он не успеет.

Мои бойцы с бешеным ревом обрушились на сирийцев, разом проложив десяток просек. Те казались ошеломленными – несомненно, дел с темеху они не имели, хоть память о былых походах фараонов была наверняка жива. Но в эпохи Древнего и Среднего царств ливийский контингент в войсках Та-Кем отсутствовал, да и сейчас экспансия сынов пустыни в нильскую долину только начиналась. Причину я выяснил еще во время прошлой экспедиции: взрыв вулкана Санторин в Эгейском море около 1600 года до новой эры. Взрыв был чудовищной силы, и следствием его явились климатические изменения в Сахаре и во всем восточном Средиземноморье: африканская саванна и прилегающая к Синаю часть Аравии пересыхали уже второй век. Гиксосы с северо-востока и ливийцы с запада хлынули к Нилу, но хека хасут успели первыми. Что не удивительно – все же в их войске имелись лошади и колесницы.

Я двинулся вперед, раздавая удары то плоской стороной клинка, то рукоятью, расталкивая и сшибая противников наземь. Не в моих правилах лишать кого-то жизни, ссылаясь на историческую необходимость; кроме того, победа в битве или тем более в войне не означает кровь и резню. Египтяне, народ цивилизованный, это понимали, но втолковать подобные истины темеху было невозможно. Они рычали вокруг меня, как прайд осатаневших львов, – искаженные яростью лица, перекошенные рты, козьи шкуры в алых пятнах, кривые широкие лезвия, взмывающие вверх, чтобы обрушиться на плоть и кости. Исход таких единоборств зависел не от искусства и ловкости, а от неистовой грубой силы, ибо тяжким оружием было невозможно фехтовать; чуть ли не всякий удар означал или смерть, или страшную рану, которую, пожалуй, не исцелили бы даже в эпоху Взлета, через три с половиной тысячелетия.

За мною шли Инхапи и троица воинов мешвеш, которым полагалось оберегать вождя в бою. Я не питал больших надежд на их защиту – Инхапи был почти что безоружен, а три телохранителя кололи и рубили всласть, не очень заботясь о том, чтобы прикрыть мою спину. К счастью, мой психогенный носитель был силен, как бык, и быстр, точно леопард. Удивительно, что вышло из юнца, который умирал от ран и заражения крови! Когда я вселился в Аупута, он походил на гниющий скелет.

Ошеломление у сирийцев миновало, и теперь они защищались отчаянно, так, как бьются люди с волчьей стаей, не знающей пощады, не понимающей слова о сдаче или перемирии. Цену они заплатили высокую – сотни четыре убитых и раненых валялись в кустах, среди камней на берегу и в речке, окрашивая ее алым. Остальных мы отбросили к возам, прямо на быков, мычавших и бивших в ужасе копытами, но тут получилась заминка: второй отряд пришел на помощь первому. Им командовали воеводы в пурпурных плащах и блистающих тиарах, и среди них был, вероятно, сирийский князь или иная персона высокого ранга. Окруженный стеной щитов и копий, он вел своих солдат прямо в воду, огибая повозки и бесновавшихся животных. Единственный путь для контратаки и удара с фланга; свежий отряд мог потеснить нас, дать передышку отступавшим, а после навалиться всеми силами. Несмотря на потери, сирийцев было вдвое больше, чем моих бойцов.

Я закричал, вращая в воздухе клинок. Я обладаю сильным голосом, а рост и шкура леопарда на плечах делают меня заметным в самой гуще схватки. Увидев сигнал, мой арьергард, ведомый Усуркуном, бросился в воду наперерез сирийцам, а люди Масахарты, поднявшись точно тени меж камней, встретили врага тучей дротиков. Пращники, засевшие на склонах, начали спускаться вниз; кое-кто раскручивал ремень с глиняным ядром, другие подбирали и швыряли камни или готовились биться врукопашную, секирой и мечом.

Мы сшиблись с сирийским отрядом в бурлящей воде, на скользких камнях и гальке, где всякое неверное движение могло отправить воина в поля Иалу. Впрочем, у шаси свой рай и свой у ливийцев, так что в Поля Блаженных, где правит Осирис, мог попасть один Инхапи.

Стена щитов возникла предо мной, я проломил ее мощным усилием, достал клинком грудь человека в пурпуре. Он захлебнулся кровью, начал падать, а вместе с ним – мои телохранители. Похоже, князя защищали лучшие бойцы, десяток или полтора наемников-хабиру, крепкие чернобородые мужчины в медных шлемах. Дрались они с ливийцами почти на равных: за троих отдали пятерых.

К нам, живущим тысячелетия, забывшим о страхе смерти, время относится благосклонно, не заставляя нас ни медлить, ни спешить, ни, напрягая жилы, растягивать мгновения в тщетной попытке добиться отсрочки у судьбы. Но тот, кто погружается в прошлое, знает: так было не всегда. Для миллиардов навеки ушедших секунды не равноценны – одни торопили их, заставляя действовать стремительно, повиноваться не разуму, но чувствам, другие, унылые, не поддающиеся счету, тянулись, складывались в месяцы и годы, истекали, как вода меж пальцев. Был среди них и самый черный миг – тот, что отделяет жизнь от внезапного конца.

Мы с Инхапи стояли над телом сирийского князя, вдвоем против восьмерых хабиру. Речные струи звенели и кружились вокруг нас, справа летели дротики, посланные Масахартой, сзади, оступаясь на камнях, рыча и потрясая секирами, спешили на помощь люди Осохора. Но в это мгновение мы были вдвоем, только вдвоем против восьмерых.

Чернобородый воин с гневным воплем прыгнул ко мне, вздымая меч, и рухнул в воду с перерубленным плечом. Упал еще один – дротик раскачивался меж его ребер, красные нити извивались в хрустальной влаге точно лепестки цветка. Третий занес клинок над Инхапи.

Тот Инхапи или не тот?.. – мелькнула мысль. Я мог отступить, промедлить секунду, но странное предчувствие повелевало мной: пальцы на рукояти клинка окаменели, мой меч сверкнул и снес нападавшему голову.

Затем – чудовищный удар в грудь, у сердца, обжигающий холод реки, солнечный диск, прыгнувший вверх, и прямо под ним – черные бороды, рыжие гривы, звон оружия и крики: «Гибли! Гибли!» И темнота…

Смерть была быстрой, и только это отличало ее от других моих смертей, более долгих и мучительных.


05

Просторная открытая лоджия висела на пятисотметровой высоте. Я был тут в полном одиночестве; до старта оставался час, и Зал Прощания за моей спиной еще не начал наполняться. Мне всегда казалось, что стоило бы считать его местом проводов, а не прощаний – в последнем есть оттенок необратимости, заставляющий вспомнить о тех, кто ушел к Носфератам. Что же до нас, психоисториков, то мы уходим, но возвращаемся всегда, каким бы образом нам ни пришлось расстаться с жизнью. С мниможизнью, говоря точнее – ведь путешествует наш разум, наша душа, которая теперь бессмертна.

Шел снег, мягкий, пушистый, редкий. Снежинки падали на защитный экран, вспыхивали серебристыми искрами, проваливались сквозь силовое поле, но это был уже не снег, а лишь его иллюзия. Невесомые и прозрачные снежинки кружили надо мной, не касаясь изразцового пола и малахитовых чаш с огромными цветами ниагинги. Они наполняли лоджию тонким, едва заметным ароматом.

Ствол Евразийской базы Койна Реконструкции Прошлого стоит на возвышенности, где некогда располагалась древняя обсерватория. Несколько ее наблюдательных куполов и парк с березами и соснами восстановили в тридцать пятом веке, но гигантская башня нашего Койна была не так стара. Она ровесница открытия ПТ, психотемпорального перехода, который позволил проникнуть в прошлое, или эффекта Джослина, как называют его космологи. Джослин, давно приобщившийся к Галактическим Странникам, построил три ствола, Евразийский, Австралийский и Квезинакский, и оказалось, что этих баз вполне достаточно. Квезинакская база расположена в Нью-Джерси, под Филадельфией, и там занимаются Эпохой Взлета и прилегающими ареалами, примерно с семнадцатого по двадцать второй век. Австралийскую воздвигли в Кимберли, на берегу Тиморского моря; этот центр специализируется на Эре Унижения. Вся остальная история человечества, то есть Темные Века – наша прерогатива. Мы еще не опускались во времена неандертальцев (весьма опасный опыт – примитивный мозг может отторгнуть психоматрицу!), но побывали в Шумере и Египте, Риме, Индии, Китае, в Древней Америке и Греции – в общем, на всех континентах. Сейчас исследуется огромный интервал эпох, включающий четырнадцать тысячелетий и сотни разнообразных культур, однако людей, особенно масштаба гениев, в этом периоде немного. Эры Взлета и Унижения не столь обширны во временном диапазоне, но густо населены, так что рабочие графики трех наших баз считаются примерно адекватными.

Серые тучи затянули небо, свет померк, снег пошел обильнее. Зима! Превратить ее в лето нетрудно, слегка переместив Сибирский Щит, но Балтика, да и вся Европа – заповедные края. Тут ничего не меняют, даже климат.

В светлое время, между весенним и осенним равноденствием, с этого балкона видно далеко – я различаю купол Исаакия, шпиль Адмиралтейства, серо-стальную полоску Невы и пятна зелени на левом берегу – Летний сад, Таврический и Смольный парки. Но сейчас горизонт затянут мутной пеленой, и кажется, что внизу заснеженная тайга, прорезанная древней, взбегающей на холм дорогой. У подножия холма – большая площадка, на которую не падает снег; по ее периметру – двойной ряд гранитных колонн с мерцающими тут и там Туманными Окнами, а в центре – круглое отверстие шахты, и из него в трагическом усилии тянется гигантская рука с шестью фигурками на ладони. Историческое место; как доказали точные изыскания и экспедиции с Австралийской базы, здесь обитатели подземелий впервые поднялись на поверхность. На Поверхность, ибо у этих крошек данный феномен обозначался с заглавной буквы.

Не знаю, кем и когда установлен монумент – может быть, сразу за Эрой Унижения. Первопроходцы… Шесть фигур на огромной ладони, женщина и пять мужчин в броне, Эри, Крит, Хинган, Дамаск, Мадейра и Дакар. Странные имена, будто взятые из географических справочников, но так было принято в их эпоху. Первые четверо были Охотниками, Мадейра – ученым, а Дакар, как помнится мне, художником. Вероятно, их настоящие занятия отличались от того, что понимают сейчас под охотой, наукой и искусством, но я никогда не вникал в детали. Детали и странности, надо думать, существуют. Киннисон, историк-австралиец и мой приятель, как-то заметил, что Эри и Дакар – самые загадочные личности в шестерке Первопроходцев. Про остальных известно, как они жили и как умерли, а эта пара словно исчезла из реальности и растворилась… Где? Ойкумена пространства-времени не безбрежна, и где-то им полагается проявиться. Их непонятная судьба – одна из исторических загадок, что придают нашим трудам смысл и интерес.

Я ощутил присутствие других людей. Двое – взрослый и ребенок, девочка. Ее аура еще не сформировалась, а ментальный образ взрослого был знаком – аура с привкусом моря, соли и сосны, с оттенком серо-голубого и звуками плещущих о берег волн. Витольд… Я повернулся. Разумеется, Витольд, а с ним девчушка-синеглазка между первой и второй мутациями, румяная и кругленькая точно колобок. Светлые распущенные волосы, пухлые губки, на вид – тринадцать лет… Она взирала на меня с безмерным почтением, словно я был героем Троянской войны или самим Ганнибалом.

– Зоэ, моя дочь, – произнес Витольд, и тут же до меня донеслась его мысль: «Хочешь побыть один?»

«Нет». – Потом сказал вслух:

– Я Андрей. Здравствуй, Зоэ. Такому имени, как у тебя, можно позавидовать. Знаешь, что оно означает?

– Знаю, – шепнула она, краснея от смущения, – знаю. Жизнь!

Витольд улыбнулся:

– Зоэ первый раз со мной. Хочет посмотреть на церемонию прощания. Кстати, кого мы сегодня провожаем? Риту? Линду?

– Риту.

– Очень милая женщина… и толковая… – Он ласково растрепал девочке волосы. – Иди, малышка, полюбуйся залом. Там много интересного.

Девочка, кивнув, исчезла под аркой.

– Шестое дитя, которое я вырастил, и, наверное, последнее, – сообщил мой коллега, делая шаг ко мне. Темная мантия, спадавшая с его плеч, тихо шелестела. Сероглазый и белолицый, с кудрями цвета льна, он смотрел на меня с легкой улыбкой. – Ты изменился, Ливиец… Ментальная инерция? – И, не дожидаясь ответа: – Мои стигматы уже проходят. Вот, погляди.

Повернув голову, Витольд прикоснулся к щеке. Бледно-розовая отметина пересекала скулу, висок и пряталась под волосами. След меча или секиры, шрам от смертоносного удара… Повезло! Витольд, как и я, не мучился, дожидаясь смерти.

– Пустая экспедиция, – заметил он, пригасив улыбку. – Думал уйти лет на двенадцать, добраться с первыми судами до Квезинакса, обследовать Гренландию, да вот не получилось. Не вышло, чтоб мне в Хель провалиться!

– Почему так?

– Партнера неудачного выбрал, кровника Олафа Медвежьей Пятки. Олаф его копьем проткнул, а после, узнав, что кровник жив-здоров, в такое чудо не поверил. Тут бы мне и покинуть Швецию, уехать хоть к данам, хоть в Британию… Не успел! Столкнулись с этим Олафом на Готланде, ну и… Неудачный партнер, – закончил он со вздохом.

Партнер – неофициальное обозначение психогенного носителя. Кое-кто из наших склонен употреблять более интимные термины – брат или сестра, но, разумеется, в тех случаях, когда речь идет о людях древности. В общем случае психогенный носитель – субстрат для физического вместилища психоматрицы, и таковыми могут являться биологические объекты с развитой нервной системой, среда Инфонета либо подобные Носфератам существа.

Витольд подошел ко мне, встал рядом, и некоторое время мы любовались падающими снежинками и обсуждали результаты своих последних странствий. Сфера его интересов – Скандинавия, викинги и их экспансия на запад, в Исландию, Гренландию и на континент, что назывался некогда Америкой. Сейчас это название почти забыто, как относящееся к историческим курьезам и ошибкам.

В отличие от Саймона Витольд не входит в мою вару, мы не были близкими друзьями, но я относился к нему с глубоким уважением. Этот человек был упорен и храбр, умел искать, и заслуги его велики: он упорядочил представления о скандинавской мифологии еще в те годы, когда мы с Саймоном рылись в Кольце Жерома. К другим его подвигам относятся записи исландских саг, восстановление драккаров, оружия, предметов быта северян и масса сведений психоментального характера. Я просматривал капсулы его воспоминаний – это потрясающий материал! Ему приходилось изучать народ не менее дикий, чем ливийцы, и, кроме того, обитавший на краю земли, у ледяных морей. Он, вероятно, был столь же приспособлен к холоду, как я – к жаре, но это не разъединяло нас, ибо имелась причина глубокого сходства наших занятий: мы изучали самых отъявленных, самых свирепых разбойников во всей человеческой истории.

Лицо Витольда стало задумчивым, взгляд скользнул к затянутому облаками небу.

– Я не представил отчет о своем последнем погружении, – вдруг произнес он. – Нет смысла. Ничего нового, ничего интересного, все уже было – Бирка и Готланд, воины, корабли, торговые склады, песни скальдов, бахвальство и пьяные драки… Делиться тем, как Олаф выпустил мне кишки? Нет, увольте! – Помрачнев, Витольд пожал плечами. – Но это, в сущности, мелочь, пустяк. Когда-нибудь я все же попаду в Квезинакс, в Винланд, как называли его скандинавы, пересеку океан в их ладье и опишу подробно это странствие. Узнаю каждого человека, их жизни и судьбы, их мечты, надежды, страхи… узнаю это и сохраню для миллионов, желающих вспомнить о прошлом. Так же, как делаешь ты, как делают Рита, Вацлав, Егор и остальные… – После паузы он с хмурым видом вымолвил: – Наступит пора, когда мы узнаем все. И что же потом?

– История конечна, зато обширна, Витольд. Очень обширна, – сказал я с улыбкой. – Что тебя печалит? У нас отличная работа, ты имеешь дочь и, вероятно, возлюбленную… На Тоуэке говорят: если у вашей планеты три луны, стоит ли жалеть о том, что нет четвертой?

Пальцы Витольда коснулись моей груди.

– Ты еще молод, Ливиец. У долгой жизни масса преимуществ и лишь один недостаток – она надоедает.

Возможно, и так. Crede experto – верь опытному. Витольд втрое старше меня, если считать в реальном времени, и мниможизнь его была не менее долгой. Тысячелетие тут, тысячелетие там – достаточный срок, чтоб испытать пресыщение.

Витольд снова уставился на небо, но вряд ли он видел сейчас низкие тучи, пляску снежинок в морозном воздухе и скрывшую город белесую мглу. На миг коснувшись его разума, я ощутил усталость и грусть; рокот моря, вкус, аромат, цвета и краски, ментальный символ его личности как бы пригасали, уступая более мощному позыву – вверх, вверх, в темное бескрайнее пространство, в нескончаемую ночь среди звездных равнин. Этот образ диктовался нашим восприятием Галактики и был, вероятней всего, несовершенным: тьма и ночь для нас, свет и вечный день для Носфератов.

– Ты хочешь?.. – Мой голос дрогнул.

– Нет, еще нет, пока Зоэ мала. – Витольд покачал головой. – Но я начинаю понимать ушедших, и смотри, как мало времени для этого нужно. Столько… – Он сорвал яркий пунцовый цветок, и мы оба смотрели, как трепещут, сворачиваясь плотным шариком, лепестки, как шар замирает, трескается и вдруг рассыпается пылью. Цветы ниагинги не живут отдельно от стеблей и корней.

Мы направились в Зал Прощания, откуда уже доносился сдержанный шелест голосов.

Начинаю понимать ушедших… Вот так и бывает, думал я, замедлив шаги, так и бывает. Детям это вообще не интересно – они уверены в своем бессмертии, а молодые не представляют, зачем отказываться от тела и телесных радостей. Такая мысль как минимум повод к недоумению, а иногда и страху – пожалуй, это единственная причина страха в нашем мире. Но время идет, недоумение сменяется любопытством, любопытство – пониманием, а понимание – решимостью. И рано или поздно мы уходим…

На какой же стадии я сам? Недоумения и страха уже не испытываю, понять еще не могу… Определенно не могу! Жизнь в человеческом обличье держит меня крепко, и солнечный зной, ветер и жаркие пески пока мне дороже прохладных и вечных звездных равнин. А кроме того, мои ливийцы и мои исследования, наш Койн, мои коллеги и любимая, ребенок, не выращенный мной, Егор, Саймон… Подумав о нем, я вспомнил о его таинственном приятеле и усмехнулся. Вот и ответ! Любопытство, мой друг, любопытство…

Зал Прощания – сплюснутый, искаженный додекаэдр: просторные пятиугольники пола и потолка обрамлены, словно лепестками, мелкими пятиугольными стенными панелями с отчеканенным символом Койна, двойной спиралью, пронзающей сферу. Пентагональная симметрия тоже символ, ибо у истоков ПТ стояли пять отцов-основателей: космолог Жильбер, психолог Ву, два математика, Аль-Джа и Ольгерд, и нейрофизик Джослин. В их честь – или, возможно, по практическим соображениям – в нашем Койне пять фратрий – координаторы, аналитики, полевые агенты, а также службы биотехнической поддержки и реконструкции памятников прошлого. Когда-то, еще до открытия ПТ, последняя фратрия была основной, и в ней трудилась уйма народа, не говоря уж о привлеченной технике и энергетических ресурсах. За пару тысяч лет реконструкторы восстановили сотни городов и миллионы памятников культуры, от рукописей и живописных полотен до крепостей, святилищ и древних ирригационных систем. Благодаря их усилиям Земля превратилась в музей, не ставший, однако, хранилищем мертвых экспонатов – мы можем не только любоваться Афинами, Нью-Йорком, Вавилоном, Римом императорской эпохи, Теночтитланом или Парижем, но жить в этих старинных городах.

Зал наполнялся. Я встал у арки, ведущей в лоджию, кивая и улыбаясь коллегам, чувствуя их ментальные прикосновения. Давид, Гинах, Егор, Илья, Линда, Тенгиз, Георгий, Хьюго, Вацлав… Координатор Давид – нечто прочное, основательное, в неброских коричневатых оттенках; Гинах – краб, ползущий по песку, бурый панцирь, крепкие ухватистые клешни; мой друг Егор – пурпур и золото, грохот барабанов и литавр, вкусный запах вина и жаркого; Илья – ночь, седое серебро, лунная дорожка в море; Линда – нежный аромат жасмина, белый и лиловый цвет; Тенгиз – лапа снежного барса со втянутыми когтями, мышцы, напрягшиеся, как струна; Георгий – блеск меди, густой перезвон колоколов; Хьюго – дождь, поникшая ива над водой, свежие запахи трав и зелени; Вацлав – каменная башня, зубчатый парапет, посвист летящей стрелы… Эти ментальные образы незаменимы при общении, они ясней и четче сложных имен, принятых в древние эпохи.

Туманные Окна вновь и вновь вспыхивали на стенных панелях-лепестках, один за другим прибывали люди, кто сквозь портал, кто с помощью гравиколодца или через обычную дверь. Аналитики, полевые агенты, биотехнологи – Патрик, Фархад, Мэй, Астарта, Петр, Дана, Атаназ… Знакомые лица, шум голосов, тепло соприкоснувшихся рук, чья-то ладонь на моем локте, нежное ментальное приветствие и поцелуй… Астарта, гибкий бамбук под горным ветром, несущим прохладу. Ког-да-то мы с ней…

Краб протягивает клешни. Гинах. Сухощавый, с резкими чертами и упрямым подбородком, предпочитающий возраст зрелости – морщины у губ, на переносье и лбу, тронутая сединой шевелюра.

– Рад видеть вас, Андрей. Я попытался связаться с вами, однако конструкт…

– Сенеб, – поправил я. Не люблю, когда моего хранителя бьона называют конструктом.

– Да, Сенеб… Он постоянно твердил, что вы в Зазеркалье, готовите записи к отчету. Надеюсь, работа была успешной?

– Вполне. Никто не забыт и ничто не забыто.

Выглядел мой коллега странно – хмурился и озирался по сторонам. К тому же от Гинаха исходили совсем несвойственные ему флюиды смущения и нерешительности.

– Я хотел бы встретиться с вами, Андрей. Желательно лично, не в ви-проекции. Есть одна проблема… не могу разобраться, понимаете… – Помявшись, он добавил: – Проблема – одно, а другое – человек, который интересуется нашими исследованиями, вашими и моими. Некто Принц.

Принц! В восприятии Гинаха – синева и упругая неподатливость стали.

– Слышали о таком?

– Не припоминаю. – Я покачал головой. – А что за проблема? Касается западных ливийцев? Ошу?

– Да. Хотя в период моей мниможизни их называли иначе.

– Возможно, это совсем другое племя, Гинах. Я изучал тех ошу, которые жили на западе в середине второго тысячелетия, за семь веков до дней, когда на месте Карфагена вбили первую сваю. В такую временную щель могут провалиться не один, а пять народов, неизвестных нам. Пришельцы с моря, с Сардинии, Сицилии, Иберии или темнокожие мигранты из долины Нигера… В данный момент я не имею информации о них.

– Это мне известно. И все же я хотел бы встретиться с вами. Простите мою настойчивость, но должен сказать…

Пурпур и золото, гром боевого барабана. Егор.

Гинах, насупившись, отступил. Егор из моей вары, а значит, имеет право на первоочередное общение со мной. Он пользуется этим не всегда, но если друг атакован упрямым Гинахом… Впрочем, Гинаха я не хотел обижать.

«Где вы хотите встретиться? Когда?»

В его ответной мысли все еще сквозила нерешительность.

«Может быть, в моем бьоне? Сегодня?»

Мощная ладонь Егора опустилась на мое плечо.

– Сегодня, но не раньше, чем мы отметим мое возвращение. Так, малыш?

– Так, – подтвердил я.

Рост у меня вполне приличный, но рядом с Егором мы все малыши. О таких, как он, ливийцы говорили: пантера ляжет на его груди, тяжесть быка не согнет его плеч, камень рассыплется в кулаке. Он великан с Кельзанга, что в древнем шаровом скоплении Рерит, тысяча триста парсек над краем галактического диска. Великолепный мир, почти не нуждавшийся в терраформировании. Без Галактических Странников мы бы его не нашли.

Мантия Егора спускалась ниже колен, темный нагрудник под ней прикрывал шею. Он обхватил меня за плечи и прижал к себе. Моя голова пришлась напротив сердца, и я услышал его громовые удары: бах, бах, бах! Каждый – словно ядро, разбившееся о крепостную стену несокрушимых ребер.

– Как твоя девочка? – Это он о Тави. – И как ты сам? Давно уже здесь?

– Все отлично, – пробормотал я, барахтаясь в его объятиях. – Приводил в порядок свои записи, когда… гм-м… – Личико Тави мелькнуло передо мной, и я закончил: – Когда позволяли обстоятельства. Вернулся тринадцать дней назад.

– А я позавчера, – мрачнея, сообщил мой друг, – и с тех пор все отмечаю и отмечаю. – От него и в самом деле вкусно пахло вином. – Отмечаю красным, белым и розовым, хересом и мадерой, вермутом, браккой с Титана и альфастинеллой с Луны… Пытаюсь восстановить душевный покой и попранную гордость.

– Кто же осмелился ее попрать? – Я был искренне удивлен.

– Ты видишь этого человека, малыш? – произнес Егор, приподняв меня и отодвинув на длину руки. – И как он тебе?

– Титан-кельзанг! Лучший из образцов человеческой расы! Огромный, как гора!

– Правильно, – со вздохом подтвердил Егор. – И этому титану пришлось втиснуться в крохотное тело. Во-от в такого братца-карлика.

Он провел ладонью пониже груди, на уровне моей ключицы. Не такой уж карлик, мелькнула мысль, но по Егоровым масштабам что-то, разумеется, ничтожное, совсем неподходящее для личности, привыкшей обозревать большую часть человечества сверху. Каждый из нас, полевых агентов-наблюдателей, стремится к тому, чтобы носитель был такого же роста и веса, как он, ибо телесное сходство облегчает адаптацию. Но это удается не всегда – тем более что в миг вселения наш будущий партнер не в самой лучшей форме. Тут важно осознать его потенциальные возможности, способность увеличить мышечную массу, нервный тонус, скорость реакции и тому подобное. С Аупутом мне определенно повезло, а вот Егора, кажется, постигла неудача. Как и Витольда.

– В карлика! Меня – в карлика! – повторил Егор, сокрушенно качая головой. – Ноги как палки, руки – хворостинки, происхождение – хуже некуда, самое плебейское, и к тому же он умирал от чумы… Пришлось поработать над парнем, и кое-чего я добился, но рост, рост!.. Рост мешал карьере и многому другому, даже в постели с девицами. Что за унижение, представляешь?! Сделался жонглером, мышцы окрепли, но в войско таких все равно не берут. Шел с Аэцием в обозе, развлекал солдат и так допер до Каталаунских полей. – Помолчав, он скромно добавил: – Все, кстати, записал.

До Каталаунских полей! На миг мое сердце замерло. Обязательно посмотрю эту запись! Есть события, определяющие ход истории и миллионы судеб, вехи поистине великие, и битва между Флавием Аэцием и Аттилой, между римлянами и гуннами, бесспорно принадлежала к их числу. Егор занимается Европой третьего–пятого веков от Рождества Христова и в основном Римской империей времен ее распада на Западную и Восточную. Для исследователя в этой области стать очевидцем сражения века – потрясающий успех! Даже если твой носитель – карлик, шут из армейского обоза.

Я хотел сказать об этом Егору, но внезапно гулкий звук раскатился под сводами, заставив нас отступить к стенам. Зал словно бы сделался шире, и в самой его середине вспыхнул пятиугольник Туманного Окна. Голубоватая пленка, затягивающая портал, раздалась, пропустив хрустальный саркофаг с обнаженной женской фигуркой. Рита. Черный лебедь, скользящий в пруду среди кувшинок, тихий перезвон кимвал… Она улыбалась нам.

Провожающих, по традиции, было немного, меньше сотни человек – близкие из Ритиной вары, те, кто хорошо ее знал, коллеги, трудившиеся в смежных областях. Все специалисты Койна – в темных одеяниях, мантиях или плащах, переливавшихся на сгибе серебряной волной, в чем-то вроде униформы, не официальной, а, как и сама церемония, связанной с давней традицией: темный цвет символизирует для нас погружение в Темные Века. Витольд и Зоэ, его дочь, стояли напротив, а рядом с ними, в объявшем саркофаг кольце, ярким пятном выделялись четверо в сверкающих радужными искрами нагрудниках. Один из них, невысокий рыжеватый мужчина, держался с уверенностью лидера. От этой группы не исходило никаких ментальных излучений, что казалось странным, даже невежливым – люди, явившись в незнакомую компанию, обычно не ставят мысленный блок. Цель таких визитов – поискать контакты с новыми людьми, расширить круг общения, но если разум ваш закрыт, кому захочется общаться с вами?

Давид, строгий и важный в черном, ниспадающем до пола плаще, шагнул к саркофагу. Его глаза на миг затуманились – как бывает, когда выходишь на связь с Инфонетом. Одна из частиц Зазеркалья, машина нашей базы, уже завершила расчет и, вероятно, настраивала сейчас системные модули – те, что экстрагируют из мозга психоматрицу и посылают ее в точку с нужной темпоральной кривизной, и те, которые внедряют механизм возврата с прочими ментальными устройствами, и те, что следят за телом путника, чей разум погрузился в мниможизнь. Компьютер и все подчиненные блоки – это хроноскаф-конструкт с искусственным интеллектом порядков на пять мощнее, чем у моего Сенеба. Умный агрегат, но без нас он ничто. Без нас он просто не имеет смысла; мы, существа, наделенные разумом, живем не только в настоящем, мы простираемся в прошлое и будущее, за рубежи, когда нас не было или уже не будет. Во всяком случае, не будет в тех телах, которое дарованы природой.

Мысленный приказ Давида отозвался эхом в моем сознании. Невольно я вздрогнул, чувствуя, как сильные пальцы Егора стискивают мое предплечье. Рита вытянулась в своем саркофаге и закрыла глаза. Я видел, как на ее виске сильно и часто бьется жилка.

– Расчетный темп реальности и мниможизни – один к девяносто семи, пять, пять, три, восемь, – произнес сухой голос конструкта. Это означало, что за один день настоящего в прошлом истечет три месяца с небольшим – вполне приличный показатель, лучший, чем у меня в последнем странствии. Темп определяется топологической структурой пространства-времени, его кривизной; чем она больше в сравнении с моментом старта, тем меньший период в настоящем займет экспедиция.

Мантия Давида зашелестела. Он повернулся, раскинув руки, будто хотел обнять нас всех:

– Прощаемся, коллеги. Ваши пожелания.

Кто-то сразу выкрикнул:

– Не греши слишком много, детка!

Раздался смех, затем посыпалось:

– Хорошего тебе партнера!

– Удачи! Мы тебя любим!

– Здесь Кей и Елена. Не забывай о нас!

– Воплотись красавицей, дорогая!

– Подари Шота счастье!

– И царице передай привет!

– Помни: красота убеждает больше, чем сила!

– Помни: лучше славная кончина, чем позорное житье!

Тенгиз, сделав шаг к саркофагу, начал:


– Как прекрасное алоэ,
В золотых садах Евфрата,
Восседала на престоле
Та, чьи брови из агата…

Вацлав продолжил:


– Как рубин, уста горели,
Лик был светел, как кристалл…

Линда подхватила:


– Ни один мудрец афинский
Красоты такой не знал!

И снова:


– Воплотись красавицей!

В нашу эпоху торжества генетики нет переходных градаций между полами, нет мужеподобных женщин и женоподобных мужчин, нет странных и диких извращений, свойственных древним временам. Очень редко мы выбираем носителя другого пола, и считается, что это опасный, крайне нежелательный эксперимент, ибо ломка психики неизбежна. Нет и особой необходимости мужчине воплощаться в женщину и наоборот – в прошлом для нас хватает и сестер, и братьев, стоящих на пороге смерти. Это так, но все же у нас, на Евразийской базе, женщин-психоисториков немного. Причина не связана с выбором носителя – просто в большинстве древних культур, если не считать матриархата, женщина была едва ли не рабыней, что, несомненно, мешает плодотворным историческим трудам. Были, правда, времена особые и редкие места, где и когда не властелин, а повелительница правила страной, и там выходило дамам послабление. Не всем, конечно, а близким к королеве, но это уже дело техники.

Давид вскинул руку, и пожелания смолкли. Лицо Риты под прозрачной крышкой саркофага побледнело и застыло; потом ее хрустальный кокон начал медленно тонуть в Окне, опускаясь прямиком в криотронный бункер хроноскафа. Плоть ее пребывала здесь, в последнем веке одиннадцатого тысячелетия, но дух, сознание, разум – нейронная структура мозга или то, что называли в прошлом душой, – уносилось сейчас в средневековую Грузию, в эпоху царицы Тамар, в сказочное время Шота Руставели. Собственно, его подробное жизнеописание и оригинал «Витязя в тигровой шкуре» и являлись целью экспедиции.

Все дальше и дальше в глубь веков, все ниже и ниже в колодце времени… Я знал, как это выглядит: камера в основании башни, мягкий гул темпорального реактора, затем псионный всплеск, фонтан холодного прозрачного огня, бушующего между цилиндрами эмиттеров. Доля секунды – и после экстракции психоматрицы, все исчезает; псионный импульс, запечатлевший душу Риты, мчится через годы и столетия, мелькая призраком в давно прошедших временах. Тень будущего в прошлом…

В Туманном Окне поблескивала крышка саркофага, и Ритино лицо под ней казалось ликом беломраморной богини. Последний миг прощания, но четверо в ярких одеждах, стоявшие рядом с Витольдом, глядели не на нее, а на меня. Глаза у рыжего, невысокого, были ливийские – светло-серые и удлиненные к вискам; лоб его пересекала полоса интерфейсного обруча. Похоже, он пытался зондировать мой разум – не представившись и не послав приветствия. Скверное начало для знакомства.

Саркофаг исчез, Туманное Окно закрылось.

– Улетела, – промолвил Егор, выпустив мою руку. – Пойдем, малыш. Я знаю один кабачок в Ниневии… мясо барашка и красное вино… – Он выразительно причмокнул.

– Пойдем, – кивнул я и, на секунду сосредоточившись, прикоснулся к Зазеркалью. Часть моего отчета, готовая и должным образом отредактированная, была уже сброшена в главный мегалит и сделалась общедоступной. Не считая Давида, с ней ознакомились Гинах и еще сотни три специалистов. Кроме того, масса любопытствующей публики – разумеется, взрослые, ибо многие мои воспоминания не предназначались для детей.

Егор, обняв меня за пояс, повлек к Туманному Окну.


06

Боюсь, что в этот раз я оказался плохим сотрапезником. Мы сидели в увитой лозами беседке, в кабачке «Благословение Шамаша», пили красное вино, ели устриц и нежное мясо барашка (то и другое – из синтезатора), и Егор рассказывал мне о гуннах, готах, латинянах и вечном городе Риме, что раскинулся у Тибра на семи холмах. Окрестные пейзажи весьма подходили к его историям: кабачок, несколько уединенных павильонов, располагался на искусственном холме, откуда были видны стены, врата и башни Ниневии, уступчатые пирамиды храмов и дворцов с крылатыми быками и грозными фигурами царей, улицы и площади, вымощенные розовым обожженным кирпичом. Рим, волчье логово, Ниневия, логово львов… Тщательно восстановленные, как и другие исторические города, свидетели минувшего, полные жизни и в нашу эпоху… У Ассирийского Музея и Корпуса Анналов Саргона толпится народ, над плоской кровлей Глиптотеки повисла воздушная лодка, Площадь Фонтанов заполнена людьми, и там полощатся на ветру пестрые тенты, кружат глайдеры и сияют, переливаются голографическим светом вывески театров, ресторанчиков и винных погребков.

С запада городскую стену подпирали набережная и бурая дуга Тигра, с трех остальных сторон простирались рассеченные дорогами сады с пирамидой Дома Уходящих и мелькающими тут и там кровлями и башенками вилл. В Петербурге – исход февраля, снег и метель, а здесь под бирюзовым небом уже курчавятся свежей листвой яблони и персиковые деревья. Серый и желтый камень, оранжевый кирпич, голубизна трипластовых дорожек смотрелись празднично и ярко на фоне зелени. Я любовался этой картиной, пил вино, слушал Егора, но думал о другом.

Зал Прощания, Рита в хрустальном саркофаге, фигуры в темных мантиях, отблескивающих серебром… Проводы. Семьдесят девять моих экспедиций и сотни, даже, наверное, тысячи, когда я провожал других – коллег, друзей, знакомых. До Риты я попрощался с Аль-Хани, за пару дней до собственного погружения. Не прошло и трех месяцев с этого часа, однако торжественный ритуал казался новым, неожиданным или, во всяком случае, изрядно подзабытым. Не труды над отчетом и не сладкие губы Тави тому виной, а причуды времени: три месяца прошли в реальности, но для меня, Андрея-Гибли, истекло семнадцать лет.

Время! Если осталось что-то мистическое в нашу эпоху, то это тайны времени и Носфераты. Но Галактические Странники далеко, и с ними мы не сталкиваемся каждый день, а время – та неизбежность, которая рядом. Рядом всегда, и мы, как все вокруг, плывем в его потоке.

В потоке ли? Время дуально, и это значит, что объективное время и восприятие его мыслящим существом – разные вещи. Время как объективная категория связано с пространством, с игрой вселенских сил, и кажется, что оно непостижимо – ведь чтобы раскрыть его тайны, нужно расстаться с реальностью, выйти из потока и бросить взгляд извне на Мироздание. Что же касается восприятия времени, то это ментальный процесс, зависящий от биохимии и энергетики мозга. Органическая жизнь подвержена тлену, если не принять особых мер; молекулярные структуры, основа жизни, не восстанавливаются с идеальной точностью, клетки и ткани стареют и гибнут, и в результате мы воспринимаем время самым тривиальным образом. Интуитивно, подсознательно время мыслится нам однородным и линейным, текущим в завтра из вчера, и в этом убеждении нас поддерживают астрономические циклы, коловращение небес, смена сезонов, фаз луны, ночи и дня.

Иллюзия! Всего лишь иллюзия!

Дуальность времени ощутили еще в Эпоху Взлета, но его связь с ментальными процессами осталась не понятой и не раскрытой. Как и загадка мышления – к ней не успели даже подступиться.

Мозг созданий, способных изменяться и усложняться, по мере своего развития идет к порогу, перешагнув который, животное становится разумным. Смутное осознание индивидуальности, выделение себя-личности среди других особей – вот первый прогрессивный шаг, и он всегда и всюду, во всех известных нам мирах, сопровождается восприятием времени. Затем ощущение собственного «я» делается отчетливей, возникает язык или иная сигнальная система, появляется дар к логическим умозаключениям, сначала простейшим, затем все более сложным. Следующий этап – построение моделей мира, религий, наук и искусств, активное преобразование реальности; и одновременно с этим нарастает мощь ментальных излучений мозга. Наконец, качественный скачок: признание факта, что разум способен функционировать не только в биологическом коллоидном растворе, но и в других субстанциях, структурированных должным образом, более гибких, подвижных и долговечных. Это означает, что психоматрицу – то есть душу или собственное «я» – можно экстрагировать из тела, внедрив затем в небиологический, даже невещественный субстрат – скажем, в среду Инфонета. Такому разуму доступно, казалось бы, невозможное: выйти из темпорального потока и бросить на него тот самый взгляд извне. Иными словами, разум, не отягощенный плотью, способен построить модель объективного времени.

Это было сделано в девятом тысячелетии. Я не космолог, не математик и не могу утверждать, что разбираюсь в их теориях во всех деталях. Но основы мне понятны – те философские аспекты, что предваряют формулы и уравнения.

Пространство и время – суть атрибуты Вселенной, взаимосвязанные, целостные, слитные с момента Большого Взрыва. Пространство – не пустота, изотропная в любом направлении, оно обладает кривизной, фрактальной многомерностью и прочими свойствами, особыми для каждой точки Вселенной. Также и время; его нельзя представить в виде простых геометрических фигур, линии, круга, спирали, ибо оно сложнейший топологический объект. Как и пространству, ему присущи кривизна, фрактальное самоподобие, изгибы, складки, вихревые токи, сингулярность в районах черных дыр – собственно, все это относится к общей топологии пространства-времени, так как они неразделимы. Все события в Метагалактике, закономерные и хаотические, случайные и обусловленные причинной связью, происходят в определенных точках топологической структуры и в определенном смысле могут считаться одновременными. Это нелегко понять, но в данном случае речь идет не о той одновременности, которую мы обычно представляем, а о многомерном процессе – или, скорее, о его удобном описании.

В рамках такой модели не существует категорий прошлого, настоящего и будущего; их с равным успехом можно считать игрой воображения, либо сиюминутным восприятием мыслящего мозга, либо биологической особенностью нервных тканей. Когда это было осмыслено, возник естественный вопрос о восприятии перемещений в топологической структуре. Жильбер из Койна Космологов отметил, что всякий сдвиг от точки к точке является, в сфере ментальных ощущений, переходом из настоящего в прошлое или будущее. Почти столетие эта идея то принималась, то отвергалась в академических кругах; кто соглашался с нею, а кто считал игрой ума или гипотезой, которую не доказать и Носфератам. Затем психолог Ву и математик Аль-Джа с Альгейстена все же прояснили ситуацию, установив, что материальные объекты и связанные с ними события жестко фиксированы в объективном времени, но психоматрица более подвижна. Методика экстракции психоматрицы в среду Инфонета была уже хорошо известна, и Джослин, опираясь на результаты Ву и Аль-Джа, разработал теорию ПТ, а через несколько лет и опытную установку.

Первое странствие совершила женщина-историк Дейдра, изучавшая миграцию полинезийских племен. Ее вояж был недолгим, всего четыре дня, что обернулись для Дейдры семью месяцами. Этот эксперимент дал импульс теории – Аль-Джа и Ольгерд, его ученик, погрузившись в Зазеркалье, вынырнули в реальность с расчетом кривизны топологической поверхности. Было доказано, что в зонах с большей кривизной время течет быстрее, и эти области воспринимаются нами как прошлое; попав туда, мы проживаем годы мниможизни, тогда как в настоящем проходят месяцы и дни. Более плоские зоны будущего тоже доступны для изучения, но в этом нет нужды: ждать результатов дольше, чем сделать компьютерный прогноз. Наш мир стабилен и надежен, и все, что происходит в нем, известно в будущем. Не стоит его торопить и тревожить.

Другое дело прошлое. Мы потеряли столь многое во времена Большой Ошибки, в тысячелетие глобальных катастроф! От городов остались груды кирпича, бетонных плит и ржавой арматуры, сгнили полотна, шедевры гениальных мастеров, сгорели фотографии и книги, стерлись ленты и диски с фильмами и памятными записями, рассыпались прахом сокровища, добытые археологами, папирусы и пергаменты, посуда, рукописи, расписные вазы, оружие, одежды, украшения… Пожалуй, только глина и камень пережили ту эпоху, еще раз доказав, что нет материалов долговечнее. Где-то, в каких-то особых случаях нам повезло: под Эрмитажем, Прадо и Лувром нашли хранилища картин, храмы майя и пирамиды на нильском берегу не рухнули, сохранились тоннель под Ла-Маншем, тысяча-другая статуй, руины Колизея и Помпей, фрески Тассили… Но многое, слшком многое пришлось восстанавливать с нуля. Не только восстанавливать – заново писать историю цивилизаций и народов, которые уже не воскресишь.

Что бы мы делали, если б не нашелся способ проникновения в прошлое? Отправились в космос, к Носфератам, и попросили бы их рассказать, кто мы такие, от кого произошли? Это был бы акт отчаяния, явное свидетельство того, что корни наши утеряны и мы не в силах их восстановить. Достойна ли такая раса уважения?

«Впрочем, о чем сожалеть?..» – думал я, слушая рассказ Егора. Дело прошлое, и мы с ним справились. Ошибаться, каяться и исправлять содеянное – естественные процессы жизнедеятельности человека.

Мой друг прищелкнул пальцами.

– Чего желаете? – приятным контральто отозвалась беседка.

– Еще вина. И ви-проектор… Есть тут ви-проектор?

– Видеопроектор прямо над вами. Вмонтирован в потолочную балку. Список популярных зрелищ: пляски жриц в храмах Ашшура и Бела, возвращение царя Синаххериба из похода на Вавилон, осада и разрушение Ниневии, битва при…

– Не требуется! – Егор хлопнул по столу ладонью, и плывущий в воздухе поднос опустился у его руки. Он поднял кувшинчик, налил мне и себе. Вино плескалось в прозрачных оксинитовых бокалах.

Егор сказал:

– Выпьем за возвращение, Ливиец. Выпьем за то, чтобы оно было скорым и безболезненным. У Риты, у тебя и у меня. У всех нас.

Когда бокалы опустели, он подпер крупную голову кулаком и мрачно уставился в блюдо с костями барашка. Казалось, недавнее оживление покинуло его; щеки и лоб побледнели, и серые полукружья под глазами, знак рождения на Кельзанге, сделались заметнее.

– Возвращение… – пробормотал Егор. – Я должен рассказать… рассказать и показать, чтобы избавиться от тяжести… Мой путь обратно, малыш, был нелегок.

Что-то произошло, понял я. Что-то случилось там, на Каталаунских полях, после или во время битвы. Что-то такое, что мучает его, гнетет и не дает забыться. Кому же поведать об этом, если не другу?

Налетел ветерок, и листья виноградной лозы, оплетавшей беседку, тихо зашелестели. Солнце клонилось к закату за бурыми водами Тигра, из города, что раскинулся под нами, долетали звуки музыки, далекий гул толпы и смех. Город, замкнутый в кольце стен, был невелик, не то что мегаполисы Эпохи Взлета, и всю его территорию можно было окинуть взглядом. На севере, над садами, всплыл в небо изящный корпус яхты – эллипсоид на тонком стержне, раскрывшемся лепестками гравиподъемника.

– Рассказывай, – произнес я.

– У меня был возок с лошадью, – начал Егор. – Хороший мерин италийской породы, приученный бегать под седлом. Когда началась заварушка, я выпряг его, покинул лагерь и направился к холмам. Искал место повыше.

Повыше, ясное дело. Чтобы обозреть и зафиксировать столкновение двух многочисленных армий, нужен холм, или дерево, или крепостная башня. Найти их нелегко, если ты сторонний наблюдатель – все подходящие высотки заняты военачальниками. Наилучший вариант, если ты сам полководец или состоишь в генеральской свите адъютантом либо посыльным. Посыльным даже удобнее, шире возможности для сбора данных.

Но мой друг в той мниможизни не был ни генералом, ни адъютантом, ни гонцом. Шут, жонглер, который следует за войском, чтобы развлекать солдат…

Уловив мои невысказанные мысли, Егор шевельнул бровью:

– Да, все было занято, малыш, набито под завязку. На холмах стояла пехота германцев-вестготов, союзников римлян. На лесной опушке прятались конные франки и бургунды, тоже союзники, а легионы перекрыли равнину. Для Аэция и его штабных воздвигли помост, но сам понимаешь, туда мне дорога была заказана. Все же я нашел курганчик в стороне – там росли старые вязы, разлапистые и не слишком высокие, но лучше хоть это место, чем ничего. Половину дня пришлось сидеть на дереве. – Он покрутил бокал в пальцах, поднял и отпил вина. – Знаешь, на Кельзанге есть оог, тварь такая вроде здоровенной птицы, однако не летает, а лазает по веткам – клюв и лапы у нее как тиски. Затаится в листве, крутит башкой туда-сюда, крыс-короедов высматривает… Вот и сидел я на дереве точно оог, а крысы внизу мельтешили да резали друг друга. Ну а когда гунны ударились в бегство, я слез, сел на своего конька и поехал разглядывать местность и что там на ней творится после побоища. Искушение, понимаешь… Хотелось мне Аэция зафиксировать, и не только его – возмечтал до Аттилы добраться.

Я кивнул. Естественное желание! Увидеть полководца и вождя, две исторические личности, запомнить их и воспроизвести в записях полного присутствия… Аэция – в момент виктории, в час его великого триумфа, Атиллу – в миг величайшего поражения… Тем более что судьбы у победителя и побежденного были одинаковы – через два-три года оба умрут и, вероятно, насильственной смертью. Я бы тоже не устоял, не высидел на дереве!

– Все там перемешалось… – задумчиво протянул Егор. – Люди, кони, мертвые, живые, готы, гунны, франки, латиняне… Но гунны – шустрые ребята, хоть и бежали, а пропустить, что плохо лежит, не в их обычае. В общем, малыш, меня заарканили – наткнулся на какой-то небольшой отряд из запасных, что не были в бою и панике не поддались. Увезли за Дунай – становище у них где-то в районе нынешнего Будапешта. Пока везли, лютовали в меру, ухо отрезали, руку сломали, пальцы отдавили, а как приехали на место… Псы у них, Андрей, большие, злые, косматые. Забавно показалось, что я невелик, размером с собаку – вот и стравили с псом. Первого я задавил…

Он поднял лицо к балке, где был вмонтирован ви-проектор, нахмурился, подумал и буркнул:

– Нет, просто смотреть бесполезно, надо почувствовать. Не возражаешь?

Я не возражал. Есть вещи, истинный смысл которых не передашь изображением и звуком, как делают дети до второй мутации. К счастью, это не единственный способ.

Егор свесил голову, закрыл глаза. Через секунду-другую кровь стукнула у меня в висках, я ощутил сильные частые удары его пульса, и панорама Ниневии, со всеми ее стенами, башнями, садами и храмами, начала расплываться. Разумы наши искали тропу друг к другу, торили путь к слиянию. Внеречевой обмен с любыми партнерами не представляет трудностей, если его ограничить словами, но полный ментальный контакт возможен лишь с близким человеком. Редкий случай, когда незнакомца допускают к своим сокровенным переживаниям.

Контуры башен и стен исчезли, сменившись туманным, почти неразличимым фоном. Кажется, там была равнина, покрытая травой, какие-то повозки или фургоны, табуны пасущихся лошадей и люди, множество мужчин и женщин, обступивших меня плотным кольцом, орущих, улюлюкавших, махавших руками, приседавших, чтобы лучше видеть, колотивших соседей по спинам и плечам. Но это все происходило где-то в отдалении и не касалось меня – не касалось в данный момент, хотя эти люди имели власть надо мной и над моею жизнью. Сейчас эту власть и меня самого отдали зверям.

Я валялся на земле, стискивая пальцами две мохнатые жилистые шеи. Клыкастые пасти нависали надо мной, тупые когти скребли бок, разрывая одежду, кожу, мышцы, на ноги давил труп мертвого пса, и я никак не мог его скинуть. Я чувствовал боль в дюжине мест, там, где плоть была истерзана собачьими зубами и где впивались в тело когти, но это казалось не самым ужасным. Рука, правая рука! Пальцы левой пережимали горло псу, но правая кисть, сломанная, с раздробленными пальцами, мне не подчинялась. Я не мог прикончить эту мохнатую тварь, не мог подняться на ноги! Только ярость поддерживала меня, но и в ней был изъян – на кого я, собственно, ярился? На этих ли безмозглых чудищ или на людей, стравивших их со мною? Или на себя самого, на то, каким я стал – маленьким, слабым, лишенным ментальной силы? Стать бы прежним и прикончить псов одним ударом кулака! Впрочем, и удар не нужен – я мог просто приказать…

Шея под пальцами левой руки обмякла, но второй зверь тянул и тянул к горлу ощеренную пасть. Перехватить бы, стиснуть обеими руками…

Я не успел. Заорали, засвистели люди, послышался хриплый рык, и тяжесть в ногах стала сильнее. Еще одна тварь! Навалилась на тело дохлого пса, поводит башкой, высматривает, где рвануть, куда вцепиться…

Вцепился в пах. Жуткая боль пронзила меня, ярость сменилась отчаянием. Зубы у горла, зубы, что вгрызаются в живот… Пора уходить.

В последний миг я увидел лесную чащу с огромными деревьями – их стволы отливали золотом, а кроны из собранных в пучки синих игл плыли подобно облакам в прозрачном нефритовом небе. Под деревьями высился хрустальный купол, и из его распахнутых врат бежала ко мне девушка. Бежала, раскинув руки, точно хотела защитить меня от смерти.

Кельзанг… Родина Егора, где я никогда не бывал…

Переход к реальности был внезапным и резким. Стол из древесины вейлара, кувшин с вином, прозрачные бокалы и тарелки… Мы сидели друг напротив друга; я, сцепив челюсти, навалился грудью на столешницу, Егор, бледный, с черными дугами под глазами, вытирал со лба испарину.

– Прости, – пробормотал он, – прости… И спасибо, что ты разделил мою боль. Мой позор…

– Ты… остановил сердце? – с трудом выдохнул я.

– Да.

– Это надо было сделать раньше.

– Возможно. – Он помолчал. Краски жизни возвращались на его лицо. – Возможно, Ливиец. Но, видишь ли, так я никогда не уходил. Разная случалась смерть, но принимал я ее по собственной воле, и никогда – униженным и побежденным. Понимаешь?

Что тут было не понять? Наш мир отличается от прошлого не тем, что все свободны, сыты и довольны. Довольство, богатство и личная свобода воспринимаются теперь как непреложный факт, как имманентное правило жизни, а это меняет ее цель и смысл. Каждый из нас может владеть дворцом, усадьбой-бьоном на десяти мирах, любыми транспортными средствами, роскошной обстановкой, всем тем, что так ценили в прошлые века. Теперь это не значит ничего – меньше, чем ничего, если только не вспоминать о редкостных произведениях искусства. Императивы изменились, и в наше время главный капитал – личные достоинства и отношения между людьми. Высокая самооценка, гордость, честь, признание таланта и, как результат – слава и уважение. Даже власть, не в первобытном ее смысле, не власть над людьми, но лишь возможность влиять на события.

Мы, темпоральные странники, не можем забыть и отринуть все это. Погружаясь в прошлое и получая новое тело, мы несем с собой наш мир. Мы можем лицедействовать и убивать, подчинившись исторической неизбежности, но изменить свой модус вивенди не в силах.

Гордость Егора была уязвлена. Он не любил проигрывать, даже в мниможизни. Кельзанги все такие – быть может, оттого, что рост и сила не способствуют смирению. В нашем Койне мало уроженцев Кельзанга.

Мы поднялись. Бокалы и посуда на полированной крышке стола начали мерцать, растворяться, и в воздухе повеяло озоном. Мой друг распахнул мантию, дернул вниз нагрудник, и я увидел страшные шрамы между его ключицами.

– Как они были жестоки! Как жестоки! – задумчиво произнес он.

– Наши предки.

– Да, наши предки, ничего не поделаешь. Монстры проклятые!

На губах Егора мелькнула улыбка, и я с облегчением вздохнул.


07

В Петербург я вернулся ночью. Солнце давно закатилось, тихий город дремал под темным беззвездным небом, и только Невский, старинные набережные и мосты озаряли сполохи ярких огней. Со стрелки Васильевского острова и из садов за Петропавловской крепостью слышались звуки музыки, и над широким речным разливом кружили в воздухе танцоры.

– Он был там, – произнес Гинах, едва мы перешагнули порог кабинета. Мысли его оставались скрытыми, и я не понял, о ком речь.

– Кто и где?

– Принц, тот человек. Был на церемонии прощания.

Синева и упругость стали. Приоткрывшись, Гинах послал мне дополнительный образ: невысокий рыжеволосый мужчина с серыми глазами.

– Кажется, вы говорили, что он интересуется нашими занятиями? – спросил я. – Что же в этом странного? Прошлое у многих вызывает любопытство. Прошлое, наша необычная работа и мы сами… Легенды так притягательны!

– Не менее, чем легендарные герои, – буркнул Гинах.

В узкой длинной комнате, служившей ему кабинетом, была половинная сила тяжести, и мне казалось, что я вот-вот всплыву вверх, к белым закругленным потолочным сводам. Шел двадцать пятый час*, во тьме за окнами шумели кроны деревьев, журчала в гранитных берегах Фонтанка, перемигивались фонарики на мосту. Снег здесь не падал – весь исторический центр Петербурга был прикрыт силовыми экранами.

Поднявшись с кресла, Гинах прошелся к огромной печке, потом к окну. Длинные скользящие шаги – так ходят на Луне, Меркурии, Титане или в космических поселениях, в зонах пониженной гравитации. Комната была погружена в полумрак; слабо светились прозрачные панели столов и сиденья, повисшие в воздухе, тянули гибкие шеи конусы ви-проекторов, сияла мягким опалесцирующим светом голографическая стойка с картотекой, тысячи крохотных разноцветных клавиш, похожих на звезды, выстроенные по шеренгам и колоннам. Печь, покрытая расписными изразцами, похожая на маленький дворец, выглядела в этой обстановке анахронизмом.

– Я понимаю, что вы хотите сказать, – вымолвил Гинах, с задумчивым видом уставившись в окно. – Наши занятия так увлекательны и романтичны… Мы восстанавливаем историю Земли – не только факты, сооружения, сокровища былого, но живую, подлинную историю. Мы опускаемся в глубь тысячелетий, в шахты времени, где мы уже не мы, а люди минувших эпох, мы проживаем их жизни, чтобы добыть крупицы истины, понять, как и почему случилось так, а не иначе. Насилие, боль, несправедливость, жестокость – все это знакомо нам, все, даже смерть! Мы умираем в муках снова и снова, чтобы поведать о том, чего уже нет, чтобы не забылось прошлое и каждый мог приобщиться к нему – пусть не в реальности, не в яви, а только в Зазеркалье, но все же попасть туда и увидеть, каким оно было. – Он резко повернулся ко мне. – Мы, Андрей, герои! Несомненно, герои – в нашем благополучном и счастливом мире. И этот мир нуждается в нас.

Прекрасная речь во славу исторической науки, подумал я. Нужны ли еще доказательства, отчего столь многие интересуются нами? Хотя бы этот Принц и троица его приятелей… Конечно, он пытался влезть в мой разум, не испросив разрешения, но и такое бывает – в первые годы после ментальной мутации, когда опыт мысленной связи еще незначителен.

– Он молод? – спросил я.

– Вы о ком? О Принце? – Гинах с сомнением хмыкнул. – Не думаю. Видимо, ваш ровесник, если считать реальное время. Вполне зрелый, но весьма бесцеремонный человек.

– Из ваших слов я заключил, что он испытывает тягу к героям.

– Неверный вывод, Андрей. Я лишь хотел проиллюстрировать ваш тезис о притягательности легенд. Но к Принцу это не относится – тут ни романтики, ни сантиментов, и цели весьма конкретные. Он… – Гинах на миг приоткрылся, и я ощутил его смущение. – Он хочет ознакомиться с нашими необработанными записями.

– Вот как? – Я был изумлен. Вторжение в чужую жизнь, в интимные воспоминания неэтично, а в данном случае речь шла об этом. Имеется разница между первичной информацией, добытой в поле, и сканированными с нее отчетами, но нельзя считать, что наши отчеты в большей степени субъективны. Нравы и обычаи ливийцев, их пища и одежды, приемы боя и охоты, фольклор, миграции и племенная иерархия – все это и многое другое есть достояние истории, однако ночи с Небем-васт – мои. Женщина в оазисе Кууш, куда я дополз полумертвым от жажды, яма в деревне нехеси*, где я утопал в нечистотах, раны от львиных когтей и жуткая боль, когда дубиной разбивают позвоночник, жуки и черви вместо мяса и лепешек – тоже мое, то, чем я не желаю делиться со всем человечеством. Как Егор картиной своей гибели… Делятся, конечно, но не со всеми, скажем так; иная память тяготит, и дружеское участие небесполезно.

Гинах сел. Что-то шевельнулось на печи, на самом ее верху, среди похожих на башенки украшений. Огромный рыжий, с белым подбрюшьем кот спрыгнул на пол, покосился на меня и, мягко перебирая лапками, затрусил к хозяину.

– Первичные записи? Зачем они ему? – Я нахмурился. – Думает найти что-то упущенное нами? Но это же надежды дилетанта!

– Согласен. – Кот устроился у Гинаха на коленях, и тот поглаживал мягкую шерстку. – Согласен насчет вашей оценки надежд, но могут быть и другие причины. Например, стремление поближе узнать нас, вас и меня.

– Он выбрал для этого не самый лучший способ.

– Наши желания иногда порождаются фокусировкой на какой-то идее. Как правило, из разряда великих.

Намек, но без ментальной подсказки, и потому я не мог с ним разобраться. Я молчал, пребывая в недоумении.

– Этот Принц… он из Койна Супериоров, – произнес после паузы Гинах. – Меня это настораживает. А вас?

Мне это было, в общем-то, безразлично. Отдельные представители человечества – в том числе, вероятно, и Гинах – относятся к супериорам с насмешкой и даже с опаской, но я их образа мыслей не разделяю. Склонность к созданию странных, по временам шокирующих концепций, как и вера в них, необоримы, но этого ли нужно опасаться? Хуже, когда идей нет вообще.

Супериоры со всей искренностью полагали, что нами перейден рубеж, который отделяет homo sapiens от homo superior – проще говоря, человека разумного от сверхчеловека. Не такая уж пустая мысль, если учесть перспективы общения с Носфератами, однако вывод из нее неверный. Вывод супериоров заключался в том, что человек, достигший божественной силы и величия, имеет право реализовывать любой проект, который в принципе возможен. Проекты предлагались всякие – скажем, создать Мыслящую Биосферу, наделив животных разумом, переиначить историю так, чтобы крови в ней было поменьше, или всем переселиться в космос в виде кораблей-киборгов. Последняя идея рухнула, когда мы узнали о Носфератах, вторая технически невыполнима, а что до первой, то был в ней все-таки рациональный элемент – правда, в части флоры, а не фауны. Звери в наше время поумнели, хоть и не стали разумными, зато возникли биоморфы, вид растений, способных к эмоциональной связи с животными и человеком.

Кот мяукнул и поглядел на меня с укоризной – видно, дошло, что опасениям Гинаха я не привержен. Гинах тоже это понял, поморщился и произнес:

– Понимаете, коллега, Принц явился ко мне с кучей вопросов о западных ливийцах, тех, кого вы зовете ошу. Насколько мне известно, они обитали на плато Танезруфт и дальше до самого океана. Так? – Дождавшись моего кивка, он повернулся к картотеке, и две ее клавиши, мигнув, стали увеличиваться в размерах, превращаясь в окна. – Я сопоставил ваши данные с моими, – продолжал Гинах, глядя на появившиеся в окнах изображения нагих фигур. – Вот типичный ошу или западный ливиец в тысяча шестисотом году до новой эры: представитель древнеазилийской расы с пониженным содержанием меланина и с очень плотным эпидермисом. Мощное, но сухопарое телосложение, рыжие волосы, серая радужка глаз, краниальные показатели… – Фигура в левом окне поворачивалась, рядом бежали цифры, выстраиваясь в таблицы и графики. – Главная особенность все-таки кожа, светлая кожа с низкой чувствительностью к ультрафиолету… А теперь взгляните на этого! Такие люди нанимались в войска Карфагена через тысячу – тысячу двести лет, и приходили они с запада. Ливийцы, по мнению римлян и пунов, но какая разница! Мало похож на ваших ошу, не так ли? Кожа гораздо темнее, и это не загар, я проверял…

Он пустился в подробности, но и без них суть проблемы была мне ясна. Мои ливийцы, что западные, что восточные, были белокожими и вообще не загорали – странный признак древнеазилийской расы, связанный с тем, что подкожный меланин у них почти отсутствовал. Ливийцы Гинаха выглядели иначе – смуглыми, хотя и отличными от нумидийцев и негров; определенно другой народ, сменивший ошу. Те племена, что жили на востоке, темеху и техени, мигрировали к нильским берегам и растворились среди египтян, гораздо более многочисленных – семь-восемь миллионов против пары сотен тысяч. С ними все понятно, но что случилось с племенами ошу? Возможно, они вымерли в пересыхающей саванне, были уничтожены или поглощены пришедшими с юга народами или, наоборот, поглотили их, смешав свою кровь с кровью негроидной расы? Не исключался любой вариант и все они вместе, в той или иной пропорции.

Когда окна картотеки съежились и погасли, я спросил:

– Вы хотите выяснить судьбу племен, кочевавших в западной части пустыни в допунические времена? И, если я правильно понимаю, этот интерес стимулирован вопросами Принца?

Морщины на лице Гинаха сделались резче.

– Стимулирован не интерес, а опасение, – сухо заметил он. – У Койна Супериоров, знаете ли, бывают очень странные идеи. Фактически ни одна из них не реализована, но вдруг?.. – Гинах помолчал, затем, многозначительно приподняв брови, добавил: – В Солнечной системе три хроноскафа, которые используются нами для исторических исследований. Но кто мешает построить четвертый и применить его иначе?

Никто, подумал я. Можно лишь утверждать, что новых хроноскафов пока что нет, ибо такие приборы в Инфонете не зафиксированы.

Если бы все было так просто!

Их нет сейчас, но, вероятно, они когда-нибудь появятся. Или не появятся, но для каких-то проектов с благоприятным прогнозом используют наши установки. Об этих будущих проектах нам не известно ровным счетом ничего – как и о том, можно ли проследить последствия из воздействия. Мы полагаем, что таких последствий нет, что объективное время и ткань минувшего нам не подвластны, но доля сомнения остается. И Гинах знает об этом не хуже меня.

Не вступая в ментальную связь, мы уставились друг на друга. Кот встревоженно мяукнул. Кошки – чуткие существа, обычно они ощущают возникшее напряжение.

Наконец Гинах сказал:

– Вы понимаете, что я имею в виду? Был народ, и нет народа – исчез, как многие другие. Но об этих других есть масса информации, так что, согласно парадоксу Ольгерда, можно о них не беспокоиться. А ваши западные ливийцы жили на самой окраине мира, с Египтом и культурами Средиземноморья не контактировали, и не осталось от них ничего, даже захоронений и письменных свидетельств… Тень истории, а еще – отличный объект для эксперимента.

Я невольно рассмеялся:

– Простите, Гинах… Какого же эксперимента? Вам кажется, что их изъяли, перенесли куда-то в объективном времени? Что Койн Супериоров осуществил вмешательство в историю – или, верней, осуществит его в будущем? Но это невозможно! Тот же парадокс Ольгерда, упомянутый вами…

Он приоткрылся, и я замолк, внезапно ощутив его растерянность и беспокойство. Эмоции, свойственные человеку, который полон подозрений, который выстроил гипотезу на шатких фактах и предчувствиях, и потому боится унизиться в глазах коллеги… Таков он, Гинах. Краб в жестком панцире… К тому же с излишне рациональным складом ума – сам я, не смущаясь, доверяю своим предчувствиям.

И предчувствие подсказывало мне, что возражать Гинаху не стоит. Мысль о вмешательстве в прошлое – тем более, таком вмешательстве – была абсурдной; я не представлял, какую цель могло преследовать изъятие ливийцев с запада Сахары. В мировой истории ошу не значили ровным счетом ничего – не персы, не китайцы, не англосаксы, даже не бушмены, дожившие до Эры Взлета. Народ-тень, как правильно заметил Гинах… Любые манипуляции с ними казались бессмысленными, да и самих манипуляций быть не могло, как утверждала теория объективного времени. Словом, доводов против гипотезы Гинаха – море, даже океан! Однако мой коллега не нуждался в возражениях, ему была нужна поддержка.

Как Егору, подумалось мне. С Егором мы разделили тяжесть поражения, а с Гинахом разделим бремя подозрений.

– Кенгуровый поиск? Желаете, чтобы я занялся этим?

– Да, Андрей. Да, да!

Кот заурчал и, приподнявшись, коснулся лапкой его щеки, будто спрашивая: что ты так разволновался, хозяин?

Гинах шумно выдохнул.

– Несвоевременная просьба, верно, Ливиец? Признаю, виноват… я отвлекаю вас, ломаю график погружений… да и другие работы… ваш незаконченный отчет… Но все же сходите, коллега, сходите туда для общего спокойствия. Как там у Ольгерда? Свершившееся – свершилось?

– Вот именно. Ткань прошлого нерушима.

Почти не слушая меня, он продолжал каяться:

– Вы ведь недавно вернулись? Долгая экспедиция, семнадцать лет мниможизни… Хотели отдохнуть, а я помешал, нарушил ваши планы? Я знаю, у вас есть подруга… Уйдете опять, она, пожалуй, рассердится… и это тоже на моей совести…

– Тоже, – мрачным тоном подтвердил я. Потом, не выдержав, улыбнулся. – Не тревожьтесь, Гинах, она не рассердится, хотя наверняка огорчится. Она с Тоуэка.

– О! Вам повезло, Андрей!

– Знаю, – машинально отозвался я, размышляя уже об иных предметах и материях. Кенгуровым, или скачущим, поиском именуют на нашем жаргоне ретроспективный обзор больших временных интервалов, цель которого – проследить судьбу определенной культуры на протяжении многих столетий. Скачки могут быть от нескольких лет до веков, в любом направлении, но в каждом пункте остаешься недолго, дни или месяцы, необходимые для быстрой рекогносцировки. В общем, прыгаешь взад и вперед, как кенгуру, пытаясь нащупать моменты расцвета и спада царств, величия империй и гибели их под натиском варваров. Занятие более чем хлопотливое! И, разумеется, прыгать без возвращения в реальность можно лишь при надлежащей тренировке, с инструментарием для темпорального дрейфа.

Потом я вспомнил о карнавале в Пятиградье, куда мы собирались с Тави, о встрече с Саймоном и его таинственным приятелем, подумал о незаконченном отчете и произнес:

– Дней через десять, коллега. Раньше отправиться не смогу, есть другие обязательства.

Гинах кивнул и поднялся, спустив кота на пол.

– Очень благодарен вам, Андрей. – В его голосе чувствовалось облегчение. – Итак, если мы закончили с делами… Не хотите ли пройтись по моему бьону? Тут есть кое-что интересное. В основном реконструкция, но все же, все же…

Он повел меня к двери, растаявшей перед нами. Его кабинет и другие жилые комнаты находились на третьем, самом верхнем этаже. За дверью во всю длину здания тянулся коридор; в одном конце – овальный проем портала, через который я прибыл, в другом – начало деревянной лестницы, ведущей вниз. Тяготение здесь тоже было уменьшенным – вероятно, поле гравигенератора накрывало всю постройку. Окна – а их тут оказалось восемь, венецианских, закругленных поверху – выходили в парк, за которым светилась огнями громада старинного многоэтажного дома. В простенках – портреты, писанные телирийскими красками: Жильбер, Ву, Аль-Джа, Ольгерд и Джослин. Отцы-основатели… Этим полотнам было не меньше двух тысяч лет.

Мы спустились по лестнице. От дубовых ступенек и перил пахло воском. Кот, забавно подпрыгивая, бежал впереди.

– Как его зовут? – спросил я.

– Что? А, этого рыжего… Афанасий, коллега, Афанасий. Умница, но хитрец! Командует в моем бьоне, даже конструкты его побаиваются…

Кот оглянулся, сверкнув изумрудными глазами. От него исходили ментальные волны благожелательности и лукавства. Вы властелины Галактики, будто говорил он, однако без нас не обойдетесь. Мы вам не слуги, не подданные, не рабы, а братья по плоти и крови. Меньшие, но все-таки братья.

Тоже завести кота? – подумал я. Или собаку? Псы больше не терзают людей, как в мниможизни Егора… Да и тогда – чем они виноваты? Животные лишь отражение наших эмоций; наткнулся на злобного пса, ищи поблизости злодея-человека.

Интересно, как уживется пес или кот с моим Сенебом?

Просторный, ярко освещенный зал второго этажа предназначался для карфагенских коллекций. Стены были задрапированы тканями; оксинит, универсальный материал нашей эпохи, прекрасно передавал фактуру полотна и шерсти, льняных одежд и тончайшего пурпурного и белого виссона. Панели, парящие в воздухе, поддерживали бронзовые кинжалы в филигранных ножнах, боевые топорики, луки и полные стрел колчаны, фибулы и пряжки из золота, меди и серебра с грубо ограненными самоцветами, светильники, серьги, браслеты, ножные цепочки с колокольчиками, металлические и стеклянные чаши, кубки, подносы, кувшины, резные жезлы, коробочки, отделанные лазуритом, ониксом и бирюзой, флаконы с какими-то снадобьями и бальзамами. У стен стояла или, скорее, висела в зоне нулевой гравитации разнообразная мебель, частично реконструированные копии, частично подлинники: табуреты, столы и ложа из слоновой кости, розового и черного дерева, расписанные яркими красками сундуки и шесть огромных шкафов с пергаментными свитками, моделями галер, повозок, колесниц и небольшими каменными изваяниями. Среди всего этого изобилия, в самом центре зала, виднелись огромные глиняные амфоры, заполненные оливками, финиками, виноградом и разного рода зерном. Продукты, конечно, голограмма, но амфоры – несомненный артефакт глубокой древности. Им было по крайней мере одиннадцать с половиной тысячелетий.

– Карфаген? – спросил я, бережно коснувшись шероховатой глиняной поверхности.

– Нет, из Утики. Если помните, Утику не стали восстанавливать. Все культурные слои на месте города просеяны, выбраны предметы, имеющие историческую ценность, и размещены в музеях и частных коллекциях. Мы с Жоакимом руководили работами. Он взял себе эти сосуды, а я – вон тот ларец и бронзовый светильник. Ну а потом…

Он мог не продолжать – Жоаким отправился к Носфератам лет восемьсот тому назад, когда меня еще на свете не было. Эти амфоры не только древняя реликвия, но и память об ушедшем друге…

Рыжий кот мяукнул, приглашая нас следовать дальше, на первый этаж. Здесь находились чертоги в карфагенском стиле: небольшой мощеный дворик и окружавшие его с трех сторон комнаты, обставленные мебелью из лондайла*, почти вечной генетически измененной древесины. Она имитировала кедр, палисандр и орех, слоновую кость и поделочный камень; сиденья и ложа были обтянуты шкурами львов, жирафов и зебр, темные слепые окна занавешены пурпурными шторами.

– Мое жилище, – пояснил Гинах. – Мой дом на Бирсе во время сорок второй экспедиции, когда я был купцом и одним из доверенных помощников суффета Итобаала Магонида. Шестой век до новой эры. Если хотите, включим ви-проекцию, и за окнами предстанет Карфаген – форум, Круглый порт, дома, корабли и морские стены. – Я покачал головой, и он, с видом гостеприимного хозяина, предложил: – В таком случае прошу сюда…

С четвертой стороны, за анфиладой увитых плющом арок, что делили двор пополам, мерцала под жарким солнцем вода в бассейне и простирался тенистый сад. Вокруг водоема были высажены пальмы – их кроны колыхались на десятиметровой высоте, темные гладкие стволы уходили в небесную синь, и справа меж ними высилась стела с изображением Баал-Хаммона, главного из карфагенских божеств. Дорожки, посыпанные толченым желтым кирпичом, петляли среди лавровых, гранатовых и оливковых деревьев, сбегаясь к площадкам с фонтанами и мраморными скамьями, цвел, распространяя сладкий аромат, какой-то кустарник, щебетали птицы, жужжали пчелы, тут и там виднелись цветочные куртины, но что росло на них, я разглядеть не мог.

Ви-проекция, конечно, но выполненная тщательно, с любовью к делу – наверняка здесь поработал хороший художник. Тем не менее Гинах тащил меня в этот мираж, прямо к увитой зеленью арке, и кот, шагавший впереди с задранным хвостом, как будто разделял его энтузиазм. Мы миновали первую из арок, затем вторую, третью, и я заметил, что тяготение растет. Затем в конце анфилады возникло Туманное Окно, затянутое розовой переливчатой мглой, мы нырнули в нее и очутились в настоящем саду под самым настоящим небом. Пальмы, водоем, скамейки, каменный Баал-Хаммон и все остальное-прочее было на своих местах, только небо оказалось не голубым и не синим, а цвета прозрачного янтаря, с двумя золотистыми яркими солнцами. Сад, очевидно, разбили на склоне холма – я видел, как между древесных крон просвечивает полоска земли, заросшая чем-то изумрудным, с желтыми и алыми цветами, а дальше дремал в солнечном свете зеленый океан.

– Малахит? – спросил я. – Кажется, там два солнца и такое же море цвета весенней травы… Неплохая планета, только жаркая – галактический рукав Персея, восемь тысяч триста парсек от Солнечной системы.

– Альгейстен, – поправил меня Гинах. – Родина Аль-Джа.

– А почему так безлюдно и тихо? – спросил я, но тут в янтарных небесах зарокотало, и над нами бело-золотистым призраком проплыл гигантский воздушный корабль. Кот, вспрыгнув на скамейку, проводил его неодобрительным взглядом.

– Не обращайте внимания. Любопытствующие путешественники с Бетастена и Ормузда, ближайших планет, – сказал Гинах. – А вообще-то здесь и в самом деле тихо и безлюдно. Почти незаселенный материк в северной полярной зоне… Ну а сад, который вы видите, находился при моей усадьбе к югу от святилища Тиннит, в семьсот тринадцатом году, в период двадцать девятого погружения. – Вздохнув, он улыбнулся каким-то своим воспоминаниям и добавил: – Земли в Карфагене тогда были дешевы, а я владел целым флотом из восьми кораблей, возил переселенцев из Тира и очень неплохо на этом зарабатывал… Спустимся к морю? Хотите искупаться? Здесь чудный пляж, а воды так чисты, что…

– Нет. Пожалуй, я отправлюсь домой. Посплю немного, и за работу.

Мы двинулись обратно к порталу, миновали его, и Гинах задумчиво протянул:

– Вы еще спите, Андрей… А мне вот сон почти не нужен – так, раз в два-три дня. Сколько вам лет?

– В реальности – пятьсот двенадцать.

– А в мниможизни?

– Больше шестисот.

– Вы младше меня, намного младше, но это ничего не значит. Ровным счетом ничего… Настроить для вас портал?

– Не нужно. Хочу пройтись по набережной.

Он проводил меня к древней, вращавшейся на петлях двери и поднял руку в знак прощания. Я вышел, кот выскользнул за мной и тотчас исчез в траве. Близился третий час ночи; тишина, полумрак и влажная речная прохлада объяли меня. Слева, на мосту с четырьмя башенками и соединявшими их цепями, тускло горели фонари, справа, вдалеке, тянулась лента светящегося воздуха над Невским, а за спиной, выстроившись плотным рядом, дремали старинные дома.

Я пересек улицу, встал у парапета, за которым журчала река, и осмотрел жилище своего коллеги. Небольшое трехэтажное здание, зажатое и как бы заглубленное между более высокими соседями; от улицы его отделял палисадник, где росли два развесистых эльбука со стволами неохватной толщины. Фасад за ними был почти не виден, и я смог разглядеть только двери и пару окон внизу. Окна были такими же, как на третьем этаже – венецианские, закругленные сверху наподобие арки.

«Что здесь было?» – мысленно поинтересовался я, связавшись на секунду с Инфонетом. «Центр обучения, – пришел ответ. – Школа, в которой в 1892–2088 годах учились дети. В Эпоху Унижения и последующие столетия постройка частично разрушилась. Восстановлена в 6120 году с максимальным использованием сохранившихся фрагментов, пропитанных консервантами. С тех пор частное жилище. Здесь обитали…»

«Перечислять не надо».

Я повернулся и зашагал вдоль кованой решетки парапета.

У городов и зданий, даже поверженных в руины, долгий век. Это понимаешь, когда встает задача восстановления и реконструкции города, особенно города-долгожителя вроде Рима, Афин, Парижа или Пекина. Любой из них имеет добрую сотню обличий, и все они привлекательны – к примеру, императорский Рим ничем не хуже Рима Эпохи Взлета. Приходится выбирать. Один облик, древний, но живой, остается в реальности, другие хранит Зазеркалье, и посетить их можно только в мниможизни. С Петербургом было проще – этот город много моложе Рима, и его восстановили таким, каким он был в середине двадцатого века. Мосты, соборы и дворцы, многоэтажные кирпичные дома, гранит набережных, парки, брусчатка, фонари и филигранные решетки…

Еще статуи. Я добрался до моста с четырьмя изваяниями – конь, сразившийся с человеком и покоренный им – и замер, прижавшись спиной к теплому пьедесталу. Невский тек мимо меня в мерцании цветных огней, в сиянии глаз и лиц, в говоре, смехе и музыке, в ярких одеждах и свежих запахах карельской сосны и близкого моря. Ночь в огромном городе – время веселья, время влюбленных, время тех, с кем встретился впервые, и тех, с кем расстаешься навсегда. Радость требует вина и нежных объятий, танца, улыбки, пожатия рук, но все это может скрасить и горький мед разлуки. Я помню об этом, я это знаю… Помню, клянусь теен и кажжа! Здесь, в этом городе, я встретил Кору, и здесь мы с ней расстались, когда я решил перейти в Койн Реконструкции. Мы сидели в маленьком кафе на углу Невского и Литейного, я гладил ее руки, а потом, подняв бокал, сказал… Что?.. Какие слова?..

– Ты один?

Девушка. Совсем еще юная – может быть, год или два, как с Детских Островов. Темная челка падает на лоб, глаза карие, губы словно лепестки тюльпана… Красивая… В нарядном, косо срезанном от бедра к колену платье – алый паутинный шелк, кружева, пояс с пурпурными камнями. Молодая, не умеет разбираться в чужих эмоциях – грусть о минувшем мнится ей тоской одиночества.

– Ты один? – повторила она и тут же, не дожидаясь ответа: – В такую ночь нельзя быть одному. Пойдешь с нами… со мной?.. Я – Ольга.

Образ чайки над прозрачной, как стекло, водой. Милая девушка, добрая, но не моя.

Оторвавшись от гранитного пьедестала, на котором боролись конь и всадник, я шагнул в полумрак набережной.

– Меня зовут Андрей. Спасибо, Ольга, но я не одинок. Ты ищи, девочка, ищи… Кто-то ждет тебя – узнаешь, не ошибешься.

– Не ошибаются только на Тоуэке, Андрей!

Она рассмеялась, исчезла в толпе. Я отступил еще дальше в тень и тишину, что нарушал лишь шорох речного потока, упрямо полировавшего гранит. «Не ошибаются только на Тоуэке!» – звучало у меня в ушах. Желание вернуться домой, к Сенебу и отчету, внезапно покинуло меня, зато потянуло в Антард, к моей сероглазой фее. Тут, на Невском, порталы во всех ресторанчиках и залах развлечений… Шаг в Окно, и я в ее бьоне, в теплых сумерках под Южным Щитом…

Но вместо этого я вызвал глайдер. Бывают моменты, когда торопиться ни к чему, и надо узнавать их – так, как узнаешь тропинку в зыбучих песках, место, куда поставить ногу. Инстинкт и ментальное чувство подсказывают: остановись и не спеши!.. – и это верный знак нарушенной гармонии или каких-то сложных обстоятельств, над коими полезно поразмыслить. Погрузиться в них, отрешившись от мыслей о Тави, ее губах, глазах и голосе, забыв на время о работе, а заодно и о собственном теле.

Воздух чуть слышно зашелестел – глайдер, хрустальный стакан на фоне темного неба, завис надо мною. Разрешающий жест, на миг пропавшее ощущение тяжести, и я очутился в аппарате. Затем – череда мысленных образов-картинок: парабола, что изогнулась над миром гигантскими вратами от Балтики до Детских Островов, жилой купол Октавии, яблоня, сирень и золотистый тростник, лицо моей феи и отражение в зеркале белого как снег цветка.

Глайдер ринулся вверх, мгновенно пробив низкие тучи. Бездонное звездное небо распахнулось предо мной, и я как будто уже не поднимался, а падал и падал в его глубины, словно подбитая птица над ночным городом, сиявшим миллионами огней. Звезды-огни померцали недолгое время, потом, когда глайдер вышел за границу ионосферы, сделались ярче и застыли в ледяной пустоте. Но искры рукотворного света пылали все сильнее и сильнее. Разворачиваясь изогнутыми коническими хвостами, поплыли в черной пропасти северные шлейфы – Первый Верхний, Второй, потом Сибирский, Скандинавский, Шлейф Полярной Звезды и Шлейф Кассиопеи. Конус Полярной Звезды, где находилась база Констеблей, светился особенно ярко – огромная конструкция в точке Лагранжа то озарялась вспышкой ослепительного света, то чуть тускнела, и тогда я мог различить эллипс пространственного портала между разнесенными на сотни километров шарообразными генераторами.

«Выталкивают корабли… Куда?» – мелькнула и исчезла мысль. Завороженный ритмичными сполохами, я уплывал из реальности в Зазеркалье, из мира звезд, планет, космических доков, станций и орбитальных поселений в галактику ноосферы, что раскинулась невидимой сетью над Землей и протянулась до границы Мироздания, дальше самых далеких солнц. Никто из живущих, кроме, возможно, Носфератов, не представляет этих границ, если они существуют, и еще меньше способен представить, что таится за ними, но сеть Инфонета беспредельна. И в ней всему хватает места, от квантов до гигантских звезд, от атома до туманности в тысячи парсек, от амебы до человека, от человека до Носферата.

Мгла при входе в Зазеркалье дрогнула и разошлась. На краткий, почти неощутимый миг я словно раздвоился: одна моя половинка, та, что оставалась в глайдере, взмывала – или падала?.. – в звездную Вселенную; другая была вне времени и вне пространства – подхваченная информационным потоком, она неслась в лабиринте мегалитов, отыскивая свой портал. Искра, мерцающая желтизной песчаных дюн и серым цветом камня…

Чувство раздвоенности исчезло. Я стоял в иллюзорном холле, преддверии своего сайта: слева – проход в ванную, справа – камин и двери в спальню, а в глубине – Туманные Окна. Зеркальная пленка затягивала их, и в каждом я видел отражение, но не свое, а Гибли – Гибли-Аупута, каким я был в последней экспедиции. Мускулистый обнаженный торс, бледное свирепое лицо, рыжие патлы и убор из перьев страуса… Шутки подсознания! Но не пустые, а с явным смыслом: кажется, я был готов исполнить просьбу Гинаха и принял соответствующий облик.

Что-то должно сейчас произойти… Соединение разума с инфонетной средой по временам давало поразительный эффект, подобно тому, как смесь селитры и серы образует порох. В различных ситуациях это могло проявиться по-разному – как связь с Носфератом, как ментальный импульс, ведущий к построению логической конструкции, как откровение или подсказка на языке Эзопа, на уровне метафор и чувственных ассоциаций.

Я ждал.

В каминной трубе зашелестело, посыпалась сажа, которой там не было никогда, и что-то лохматое, серое свалилось прямо в топку. Домовой из древних сказок? Нет, кот! Он выгнул спину, отряхнулся, сажа и пепел растаяли в воздухе, рыжая шкурка заблестела. Сел, демонстрируя белое брюшко. Изнанка лапок тоже была белой.

Кот Гинаха… Афанасий… Видимо, в этой мниможизни он был назначен мне проводником.

«Ну? Куда прикажешь?» – мысленно спросил я.

Кот поднялся и с невозмутимым видом начал обходить комнату. Дверь в спальню, за которой хранились необработанные записи, была запечатана паролем – Афанасий обнюхал ее и чихнул. Затем прошел мимо стола и кресел, мимо Туманных Окон и выпуклости синтезатора, остановился у прохода к ванной, повернул ко мне голову и мяукнул.

Определенно, приглашение. Я двинулся следом за ним.

В доме, в моем настоящем доме, тут находилась ванная – камера в форме куба, где в зоне невесомости плавал водяной шар трехметрового диаметра, а в углах торчали выпуклые головки распылителей. Но в этом мире ванной не было, здесь тянулся коридор, место совсем незнакомое, хотя имевшее отдаленное сходство с тем коридором, который я видел в бьоне Гинаха. Замкнутое пространство без окон, без дверей; ни портала, ни лестницы, ведущей вниз, ничего, кроме общего сходства очертаний и старинных полотен на стене.

Кот, слегка подпрыгивая, скользил на мягких лапах вдоль коридора. Я послушно шел за ним.

Пять портретов, писанных нетускнеющими телирийскими красками, пять гениев, ушедших к Носфератам. Жильбер, космолог и философ, первый наш пророк… Ву, специалист в псионике мозга, и математик Аль-Джа, творцы теории объективного времени… Джослин, открывший психотемпоральный переход… Последним висел портрет Ольгерда, ученика Аль-Джа, с которым великий математик трудился над расчетом кривизны пространства-времени. Самая крупная работа, которой Ольгерд славен меж специалистов, но популярность у широкой публики он снискал не этим.

Незрелому уму странствия во времени кажутся парадоксальными, и самый типичный из парадоксов связан с убийством предков. Вообразим, что путешественник-хронавт прикончил собственного деда или прадеда – но как он сам появился на свет? Что станет следствием такого поступка? Исчезнет ли хронавт, как только свершится преступный умысел, или будет изъят из реальности в момент возврата в свое время? Или он не исчезнет, а как-то изменится, сделавшись потомком других людей, не тех, которые убиты? Коснутся ли эти перипетии только хронавта или всего Мироздания? И что случится с этим Мирозданием – чуть заметная метаморфоза или глобальный крах?

Должен заметить, что бестелесность темпоральных странствий на первый взгляд не ликвидирует такие парадоксы. Путешествует психоматрица, но можно думать, что хронавт в теле партнера-носителя зарежет, утопит или пристрелит дедушку с тем же успехом, что и в своем собственном. Тело ведь, в конечном счете, не постоянное вместилище души, а лишь инструмент под властью разума, который его направляет и отвечает за последствия деяний.

Разумеется, это так, но все же прикончить деда хронавту не удастся, равно как попасть во временную петлю или встретиться с самим собой. Это запрещено парадоксом Ольгерда, гласящим, что путешествия во времени не приводят ни к каким парадоксам. Утверждение, парадоксальное хотя бы потому, что оно запрещает парадоксы! Пожалуй, самый известный для неспециалистов факт, который касается нашей работы.

Что же до парадокса дедушки… Мы научились погружаться в прошлое, в эпоху, когда ближайших родичей нельзя убить. Собственно, последние семь тысяч лет это относится к любому человеку, причем не в смысле моральных запретов, а, так сказать, в чисто техническом плане. Гибель тела не равнозначна гибели души; если тело распылить на атомы или необратимо изувечить, разум, то есть психоматрица, перемещается в инфонетную среду, в сектор временной поддержки, где хранят генетические карты всех живущих. Восстановить тело в синтезаторе, вернуть на место матрицу – несложная задача… Конечно, дальних родичей из Эры Унижения, Эпохи Взлета или древнейших времен так не воскресишь, тут нужны ловушки Григса, но кому известны эти предки? Кровное родство прослеживается лишь на двадцать-тридцать поколений, дальше генетика бессильна.

Я размышлял об этих вещах, стоя у портрета Ольгерда, глядя на его строгое властное лицо, выступающее из плоскости картины. Внешность человека, знающего себе цену… Случайно ли я оказался здесь, перед ним? Видимо, нет; мяукнув, рыжий Афанасий поднял хвост, будто желая привлечь мое внимание, и исчез в стене.

Путешествия во времени не приводят ни к каким парадоксам… Это одна из формулировок, предложенных Ольгердом, но есть и другие: свершившееся – свершилось, случившегося не изменить, а это значит, что ткань прошлого нерушима – так, как сказал я Гинаху. Данный тезис – или, если угодно, постулат – двойственен, как и понятие времени. События в прошлом, известные нам, отмеченные в древних письменных источниках и видеозаписях, подкрепленные археологией и прямым наблюдением, являются неизменными; что случилось, то случилось. Это с одной стороны, а с другой мы ничего не можем сказать о неизвестных нам периодах истории, которые еще не наблюдались, о фактах, зафиксированных предками, но не дошедших до нас в виде материальных памятников и документов. В такие периоды могли происходить любые чудеса – всемирный потоп, явление инопланетных пришельцев или вмешательство в прошлое из будущего, сколь бы это ни было невероятным. Иными словами, если я выясню, что ошу исчезли по причинам, связанным с засухой или нашествием врагов, то этого уже не изменить; небулярность иссякает в том же объеме, в каком растет информация, и если наблюдения проведены, иным вариантам, кроме естественных, не остается места.

Как раз об этом и просил меня Гинах. Сходите, коллега, сходите туда для общего спокойствия… Что ж, я схожу, хотя рассчитывал потратить ближайшие месяцы на отдых и обработку материалов. Схожу! Рано или поздно придется это сделать. Я собирался уделить внимание Западной Сахаре через шестьдесят или восемьдесят лет, когда опишу в деталях миграцию в Египет темеху и техени, период в шесть с половиной столетий, от времени Яхмоса до царских ливийских домов XXII и XXIII династий – может быть, даже до битв с эфиопами и ассирийского нашествия. Но с этим можно не торопиться – вдруг изучение эпохи, богатой яркими событиями, потребует не восемьдесят, а сто восемьдесят лет? Такие вещи сложно прогнозировать… А кенгуровый поиск, если спланировать его по-умному, займет не больше месяца реальной жизни.

Я сделал мысленное усилие и очнулся. Коридор с портретами таял в зыбком тумане, и сквозь него просвечивали, перемигивались огоньки, но не звезды и не световые сигналы заатмосферных станций, а радужная голограмма пульта. Звезд я уже не видел – глайдер достиг апогея, повернул и мчался сейчас обратно к Земле, отсчитывая каждую минуту по тысяче километров.

Вниз, вниз, вниз, вниз… Как сани с высокой горы, как падающая комета, как болид, окруженный светящимся ореолом… Вниз, в теплый вечер Детских Островов, к яблоне, к ароматам сирени и орхидей, к бьону сероглазой феи, к ее теплым и нежным губам… Вниз, вниз, вниз…

Вздохнув, я опустил веки и улыбнулся.


08

На Тоуэке время двигалось к полудню.

Для большинства из нас привычен быстрый переход из ночи в день, из утра в вечер, от неба с одной луной или солнцем к другим небесам, где сияют два или три светила, а спутников ночью не перечесть. Туманные Окна, позволяющие странствовать между мирами, одна из основ нашей цивилизации, но важность их не в том, что с помощью пространственных порталов мы достигли звезд, а, как мнится мне, в радикальном изменении обычного бытия. Мы расселились на тысячах планет по всей Галактической Ойкумене, мы обитаем во всех ее рукавах и ветвях, в Гиадах, Плеядах и древних шаровых скоплениях, в Магеллановых Облаках и Облаке Ниагинги, в туманностях Ориона, Телирии и Ронтгира, и все же мы едины. Едины, хотя всякий мир, который становится нам родным, накладывает свою печать на человеческий облик и душу, делая нас легкими, изящными, стройными, как жители Тоуэка, мощными и горделивыми, как великаны Кельзанга, или, подобно альгейстенам, склонными к абстрактному мышлению. И все же мы едины, ибо каждый из нас – житель прародины Земли, куда выходит хоть одно окошко его бьона.

Расстояние исчезло, но это не значит, что исчезло время. Просто появилась возможность потратить его с большей пользой, чем на преодоление расстояний.

Бьон, дом и личное поместье, каждым возводится и украшается по собственному вкусу. Но бьон не только жилище, он еще и связующий элемент культуры, основа ее цельности, нечто способствующее уединению в шаге от людского моря: ты в одиночестве, но, сделав этот шаг, сольешься с миллионом волн на Земле или Арансе, Телирии, Астабе или Малахите, Бу-Банге или Альгейстене – словом, в тысяче тысяч мест на лунах, на планетах, заатмосферных поселениях и космических кораблях. Как минимум бьон связан с двумя-тремя мирами, где лежат те или иные его части, сад или парк, комнаты, дворы, башенки, лестницы, галереи. Бывает, что сутки иномирья в точности равны земным, и бьон расположен в обоих мирах на одной и той же долготе, так что время в нем течет синхронно, и утру отвечает утро, а ночи – ночь. Но это редкая ситуация, и Тоуэк к ней не относится. Здесь планетарные сутки равны тридцати часам, на пять длиннее, чем земные, и я, попадая в жилище Тави, в его тоуэкскую половину, нередко вынужден менять свои намерения. Вот и сейчас земная ночь мгновенно сменилась полднем Тоуэка, и мой любовный пыл угас. День, разумеется, во многих отношениях ничем не хуже ночи, но Тави была занята – разучивала со своими подопечными какой-то сложный акробатический этюд.

Я появился из портала, она улыбнулась и махнула мне рукой. «Сядь, милый, и жди, – донеслась ее мысль. – Можешь поглядеть на нас».

Ей нравится, когда я на нее смотрю. Мне тоже. У нее эльфийская пластика движений – то есть если бы на свете существовали эльфы и эльфийки, они, наверное, двигались бы так же грациозно.

Но девочки, с которыми она занималась акробатикой – или, скорее, танцевала, едва касаясь быстрой ножкой трав, – были земными. Обе лет двенадцати, младше, чем Зоэ, дочка Витольда, одна кареглазая, с короткой стрижкой, другая с распущенными русыми волосами. Их танец в самом деле походил на пляску эльфов или фей, которую можно исполнить лишь на Тоуэке. Дело не в том, что тяготение здесь меньше земного и оттого прыжки и пируэты приобретают эфирную легкость – этот фокус возможен с самым примитивным гравигенератором. И не в том, что поляна у жилого купола Октавии поросла особенной мох-травой, короткой, плотной и упругой. И не в том, что фоном их танцу служили огромный солнечный диск и аметистовое небо редкой прозрачности и глубины, а под ними – равнина и озеро с причалами, яхтами и белым овальным амфитеатром. За озером тянулись мягких очертаний холмы, увенчанные жилыми куполами среди голубых, синих, серебристых букетов деревьев.

Бывают такие пейзажи и на Земле. И однако, однако…

Они танцевали без музыки, но музыка все же была. Звуки, запахи, сопровождение кордебалета… Ветви и листья олонгов и гиму выпевали мелодию флейт, хрустальной арфой звенел водопад, взлетавший со скал за куполом, растение – или животное? – зеленоватое, полупрозрачное, с сотней похожих на лианы отростков, вело партию трубы, в живом ковре под ногами плясуний в нужный момент что-то гулко рокотало, а над ними, повторяя все фигуры танца, кружился рой огромных то ли цветов, то ли многокрылых бабочек. Крылья-лепестки переливались перламутром, сияли сапфирами и изумрудами фасетчатые глаза, и этот воздушный хоровод был так плотен, что казался вытканным из невесомого искрящегося тумана. Облачные мотыльки… Мотыльки, симфония вод, листьев и трав, чудный запах, которым тянуло от деревьев, и три почти нагие фигурки, гибкие, как клинок дамасского меча…

Я опустился на кочку, услужливо раскрывшуюся креслом, и замер. Небывалый покой, сладкая истома, что заменяет сон, вдруг охватили меня. Я был уверен, что пребываю в месте, где надлежит мне быть, и занимаюсь тем, чем должен заниматься – впитываю ароматы, звуки, краски, насыщаюсь ими точно преодолевший пустыню путник, нашедший три заветные пальмы у источника с водой. Видимо, такая релаксация была мне нужна – после жуткой сцены, показанной Егором, и беседы с Гинахом. Я чувствовал, как становлюсь самим собой; сглаживались рубцы, рассасывались шрамы, таяли, как воск в огне, мозоли, меняла фактуру и цвет рыжая поросль на голове. Все это шло будто помимо моей воли; таинство, за которым я следил, подстегивало иммунную защиту, возвращая прежний облик. Шаг за шагом, от Гибли-ливийца к Ливийцу Андрею…

Мелодия оборвалась на резкой звенящей ноте, танец завершился. Ладошки Тави коснулись моих плеч, запах ее разгоряченного тела защекотал мои ноздри, и мир вокруг обрел черты реальности. Серебряные гиму, синие олонги, небо с огромным ярким светилом, холмистая равнина и пестрые мозаичные дорожки, что протянулись от холма к холму, от бьона к бьону, – все это вдруг отпустило меня, позволив вернуться из зачарованного царства снов. Все, кроме моей возлюбленной – она держала меня крепко.

– Ты выглядишь лучше… да, гораздо лучше… – Пальцы Тави гладили почти исчезнувший рубец. Она повернулась к девчонкам, что с любопытством глазели на меня. – Это Андрей, Андрей Ливиец, мой друг. Я вам о нем говорила… А это Лена и Лусия.

Лена – кареглазая, смуглая, с капельками испарины на лбу; Лусия – та, что с распущенными волосами… Тави подтолкнула их ко мне. От лица ее струился мягкий свет, и мне припомнилось: так Витольд смотрел на Зоэ, свою дочку.

– Говорила, правда, – голосок у Лусии был тонким, но твердым. – Но почему Ливиец? – Она уставилась на меня серыми блестящими глазами. – Ливийцы – это такой народ, что кочевал в Сахаре и дрался с египтянами. Еще они охотились на львов и страусов, а еще…

– Андрей психоисторик, и если хочешь, расскажет тебе и Лене о ливийцах. – Оставив меня, Октавия шагнула к девочкам и вытянула руки, формируя сенсорный щуп. – Так, у Лус все хорошо… Лена, ты слишком напрягаешься и потому устала. Наши упражнения не требуют больших усилий. Помни, танцует не тело, танцует душа. Она, в отличие от тела, неутомима… Сядь и постарайся расслабиться.

Кареглазка опустилась рядом со мной, прижалась к моему колену. Я вытер ей лоб краем мантии.

– Вы… ты…

– Ты, – подсказал я.

– Ты путешествуешь в прошлое?

– Да.

– О! – Рот у Лены округлился. – Селина говорила… – Что говорила Селина, узнать мне не удалось – она перебила саму себя: – Прежде я хотела стать модератором, потом констеблем или вояжером… Но погружаться в прошлое гораздо интереснее, ведь так? Очень романтично… Быть рядом с великим поэтом, Гомером или Пушкиным… встретить гениального художника… или сделаться царем или царицей, древним воином и даже… – Рот ее захлопнулся.

– Жизнь длинна, и ты успеешь побывать во многих Койнах, – сказала Тави.

Ресницы Лены взметнулись и застыли.

– Но она все равно кончается…

– Нет, не кончается! – возразила Лусия. – Мы просто уходим… уходим к Носфератам… Ведь так, Андрей?

Приподняв брови, она требовательно глядела на меня, но я молчал, зная, что говорить с детьми о Галактических Странниках не принято. Детская психика – слишком хрупкий пьедестал для возведения монумента бесконечности.

«Отвлеки их. Расскажи что-нибудь интересное», – подсказала Тави.

Я откашлялся:

– Хотите узнать, как ливийцы охотились на страусов?

Девочки переглянулись, и Лена вежливо, совсем по-взрослому произнесла:

– Как-нибудь в другой раз, Андрей. Ты ведь еще придешь к нам? – Она бросила лукавый взгляд на Тави, ее губы дрогнули в улыбке, потом личико сделалось серьезным. – Если бы я путешествовала в прошлое, я бы… я бы… Наверное, я бы не стала ни воином, ни царицей, даже в стране амазонок. Лучше отправиться в подземный город, где все такое маленькое! Нас водили в один из этих городов. Там дома-колонны от пола до потолка, и в каждом триста ярусов, но если подпрыгнуть, можно достать до свода. И в этих крохотных домах жили люди-крошки… Почему? Разве им было тесно на Земле?

– Тесно, – сказал я. Она спрашивала о Большой Ошибке или Эре Унижения, странном периоде истории, последовавшем за Эпохой Взлета. Невероятные времена! Кстати, служившие доказательством того, что всякую фантазию можно материализовать и овеществить. Вот только стоит ли?

Лена тревожно шевельнулась, и окружавшие бьон деревья-биоморфы отозвались целой симфонией успокоительных ароматов.

– Но нас теперь так много… сотни миллиардов, да? – Лусия кивнула в знак согласия и насупила брови – видно, припоминала более точную цифру. – Нас очень много, – продолжила Лена, – но всем хватает места. Мир такой огромный!

– Мир, девочка, мир, но не Земля. Теперь мы обитаем не на одной-единственной планете, а в Галактике, где хватает сырья и энергии для чего угодно – для переделки планет, строительства космических сооружений и для наших синтезаторов. Но в прошлом, в двадцать первом веке, не было ни синтезаторов, ни Туманных Окон, ни энергетических щитов. Сырье, руды, нефть и газ, извлекали из земных недр, а на земной поверхности, там, где не было гор, пустынь и льдов, разводили животных на убой да всякие плоды и злаки. Еще там стояли заводы, атомные и тепловые станции, гигантские города, и в результате воды, воздух и земля были загажены отходами, а кое-где – отравлены ядом и радиацией. Человек еще по-настоящему не вышел в космос, не овладел ресурсами Солнечной системы, а на Земле уже близилась катастрофа. Экологический кризис, пандемии страшных болезней, нехватка пищи и энергоносителей, войны и невозможность контроля за смертоносным оружием – каждое из этих бедствий и все они вместе могли уничтожить людей, и ничего бы от нас не осталось. Не больше, чем находят на Мертвых Мирах… Вы ведь знаете их названия?

– Пепел, – сказала Лена.

– Печаль, – добавила Лусия.

– Облако Слез…

– Кольцо Жерома…

– Панто-5…

– Воронка…

Демоны Песков! Их хорошо учили! В свои мальчишеские годы я не назвал бы и половины. Правда, в те времена Кольцо Жерома, останки погибших планет, разорванных геохтоническим катаклизмом, только начали исследовать, а к Воронке, гигантскому пространственному разлому в Рваном Рукаве Галактики, даже не подобрались. Подумав об этой аномалии, я вспомнил Саймона. Будет приятно увидеться с ним… Старый друг лучше новых двух…

– Дальше! – потребовала Лусия, и Лена откликнулась эхом:

– Пожалуйста, Андрей!

– Двадцать первый век был столетием генетики. Тайн мышления и мозга раскрыть не удалось, однако научились управлять генным механизмом на всех стадиях от яйцеклетки до взрослой особи. Появилась возможность клонирования органов, телесных оболочек, изменения структуры ДНК, то есть аппарата наследственности – сначала у животных, а затем…

Лусия, всплеснув руками, перебила меня:

– Они хотели сделать животных разумными? Так, как супериоры?

– Нет, пожалуй, нет. Не совсем. Супериоры предлагали создать разумную среду обитания, говорили о животных-друзьях, о соратниках и спутниках человека, а в те далекие времена вопрос ставился иначе. Речь шла о животных-слугах, рабах и солдатах, намного более дешевых, чем роботы. Эти исследования надежд не оправдали, но в одном эксперименте был получен странный результат – лабораторные животные, кролики, мыши и собаки, стали уменьшаться от поколения к поколению. Кажется, эффекта миниатюризации добились в Беркли и почти одновременно в Пущино под Москвой и в Генетическом Центре Объединенной Европы…

Я сделал паузу, соображая, как лучше рассказать об этом детям. В самом деле, невероятные времена, но и самые мрачные и мерзкие, какие только известны истории. Сначала геноцид, массовое уничтожение несогласных и неугодных, затем строительство подземных трасс и куполов для обитателей-крошек и, наконец, Метаморфоза, частью добровольная, частью принудительная, а после нее – тысячелетие забвения… Забвение дат и имен, рас и народов, событий и географических названий, искусства и в какой-то степени науки, так как культура куполов не прогрессировала, а была нацелена на поддержание статус-кво. Затем – неизбежная стагнация и взрыв, когда первопроходцы вышли на Поверхность…

Втянув всей грудью живительный воздух Тоуэка, я медленно промолвил:

– Это было такое соблазнительное решение всех проблем… Если уменьшить человека в сотню раз, его потребности снизятся в кубе. За всю свою жизнь он израсходует сто граммов пищи, столько же воды и еще меньше других ресурсов, металла, дерева, стекла, энергии… К тому же в процессе перехода от макроцивилизации к миниатюрной можно создать запасы сырья, которые будут для крошек огромными, выстроить подземные убежища с замкнутым экоциклом и поселить в них массу народа, а потом изолировать всех от Поверхности. Можно сделать кое-что еще – например, пустить легенду, что люди всегда были ростом в два сантиметра и жили под землей, что там их естественная среда обитания. Сменятся несколько поколений, и все поверят этому, забудут о солнце, о звездных небесах, горах, долинах, реках, океане… Им будет казаться, что они исконные жители пещер, вечные троглодиты, слишком крохотные и слабые, чтобы жить в том, настоящем мире.

Лусия возмущенно фыркнула.

– Но это… это унизительно!

– Да, унизительно, – подтвердил я. – И потому то время называют Эрой Унижения. Она длилась около тысячи лет и нанесла не меньше ущерба, чем разрушительные войны. Планетный биоценоз, конечно, не пострадал, а люди-крошки даже расплодились, но наша культура лежала в руинах. Тысячи городов, тысячи древних музеев, храмы, дворцы, картины, книги, статуи, имена художников, поэтов и ученых, деяния властителей и полководцев… Если бы не ПТ-переход и возможность погрузиться в прошлое, мы имели бы сейчас лишь осколки своей истории.

– А как… – начала Лена, но Октавия плавно повела рукой:

– Достаточно на сегодня. У вас есть и другие занятия. Сейчас мы что-нибудь съедим, и вы отправитесь к Йоди-до или Аль-Пиру.

С этими словами моя фея-тоуэка поднялась и шагнула к живой беседке, сплетенной ветвями трех деревьев гиму. Не успела она скрыться в густой листве, как девчонки снова принялись переглядываться и подталкивать друг друга. На их полудетских личиках явно читался вопрос, и, чтобы понять его, я не нуждался в своем ментальном даре.

Наконец Лена сказала:

– Правда, Тави чудная? Красивая, умная, добрая… Повезло, что у нас такая Наставница.

– В этом нет сомнений, – согласился я.

– Ты давно ее знаешь?

– Ровно тридцать лет и три года.

– Наверно, не только ее, – поддержала разговор Лусия. – Если ты ее друг, то часто бываешь на Тоуэке, да? И ты знаком с другими взрослыми, с мужчинами и женщинами, и с их обычаями?

– Знаком, – подтвердил я, улыбаясь их наивной хитрости. – Но обычаи Тоуэка не слишком отличны от земных. В них нет ничего странного.

– Как же нет! – возразила Лусия. – Ведь говорят… – она оглянулась на беседку и понизила голос, – говорят, что женщины Тоуэка волшебницы и лучше их нет во всей Вселенной! Это правда?

Они глядели на меня в четыре глаза, пара карих, пара серых. Их первая мутация еще не миновала, но они хотели знать о том, о чем мечтают все девчонки. Загадка женского очарования… секрет, дарующий любовь… тайна, что привлекает мужчин…

– Думаю, вы бываете на Тоуэке не реже меня и у вас есть тут подружки, – заметил я. – Спросите у них.

– Ну-у, – протянула Лена, – они наговорят… Они такого наболтают…

Внезапно мои маленькие собеседницы заговорили наперегонки, перебивая друг дружку:

– Правда, что тоуэки могут изменять свой облик?

– Правда, что они привораживают мужчин?

– Правда, что они не делают ошибок в выборе? Что друг у них один на тысячу лет?

– Даже не на тысячу, а на всю жизнь?

– И они никогда не сердятся, верно? Они всегда такие ласковые, такие нежные…

Лусия сделала огромные глаза:

– Правда, что лучше их нет? И если у мужчины возлюбленная-тоуэка, то он… он не захочет потом ни с одной девушкой… – Щеки ее заалели. – Ну, ты понимаешь… Не захочет или даже не сможет… Правда?

Правды во всем этом было ровно половина, но какая именно, я решил умолчать. Тайны нельзя раскрывать с поспешностью, а наиболее интимные из них лучше постигнуть на собственном опыте. И потому я сказал:

– Через несколько лет, через каких-то три-четыре года, вы расцветете и станете прекрасными, как феи-тоуэки, и все узнаете сами. А я… что я могу вам сказать? Что для меня нет лучше Тави? Это так, но я пристрастен. Причина вам ясна?

– Ты ее любишь, – сказала Лусия, качая русой головкой.

– Любишь, – эхом откликнулась Лена.

Нас позвали в беседку, к столу с фруктами, печеньем и молоком, а после девочки убежали по выложенной мозаикой дорожке, споря на ходу, куда они отправятся: к местному художнику Йоди-до на урок рисования или на Альгейстен, к математику Аль-Пиру.

Я сидел, жевал какой-то фрукт, похожий на большую, с кулак, сливу, глядел на Тави и впитывал очарование Тоуэка. Этот мир в Облаке Ниагинги, по другую сторону галактической спирали, нашли шесть тысяч лет тому назад. Его обнаружил Гэсер, капитан Вояжеров, осмотрел с орбиты и, восхитившись, назвал Нежданным Браслетом. Нежданным, ибо он не надеялся когда-либо увидеть столь прекрасную планету, ну а Браслет был связан с географией: материк Тоуэка обнимает его по экватору и в самом деле похож на пестрый браслет в бирюзовой голубизне океана. Откуда пришло название «Тоуэк», неясно; есть легенда, что это имя первого мужчины, познавшего тот необычный дар любви, которым планета одарила женщин.

Могущественный дар! Наверное, поэтому я стал забывать Небем-васт, как забыл других своих женщин из мниможизни, ливиек, кушиток и египтянок, как забыл Кору и первых своих девушек, Элину и Гюльнару. Не то чтобы совсем забыл, но спрятал далеко в тайные ларцы памяти, куда не проникнешь без ключика-поводыря… Недаром же Тави, как и сам я, начала изменяться, расставаясь с отзвуками ментального эха; кожа ее уже не казалась такой смуглой, личико округлилось, глаза отливали прежней зеленью. Причина происходящих с Тави изменений была ей, разумеется, ясна, но об этом она не промолвила ни слова. Ее торжество читалось лишь в легком наклоне головы, блеске глаз и едва заметном изгибе губ. Все тоуэки таковы – не спорят, не упрекают, не ревнуют, но любят так, что покинуть их нельзя. Трудно сказать, с чем это связано – быть может, правда, что они не делают ошибок в выборе?

Тави села ко мне на колени. Беседка из ветвей гиму, казалось бы прочно стоявшая на земле, вдруг приподнялась и начала бесшумно и мягко раскачиваться, словно плот среди невысоких, набегающих на берег волн. Вверх-вниз, вверх-вниз, и снова вверх и вниз… Соразмеряя речь с этими плавными колебаниями, я стал рассказывать Тави о Саймоне, явившемся из бездн Воронки, о проводах Риты и тоске Егора, о рыжеволосом Принце из Койна Супериоров и странном беспокойстве Гинаха. Она слушала так, как умела слушать лишь она одна – не перебивая, не прижимаясь ко мне слишком тесно, заглядывая искоса в лицо.

Золотой цветок на стройном стебле, запах распустившегося шиповника, шелест листвы под ласковым ветром… Ее ментальный фон не изменился, когда я сказал, что снова отправляюсь в прошлое – видимо, после карнавала в Пятиградье. Была ли она огорчена? Во всяком случае, не в этот момент, когда мы были вместе; наше счастье она умела отделять от своих огорчений. Она прикоснулась щекой к моей щеке и сказала, что Егор должен быть с нами на Меркурии – что развеет грусть-тоску лучше арнатов и красивых девушек? Наверное, она была права.

Длинный день Тоуэка клонился к вечеру, сизые тени протянулись от холмов, на мозаичных дорожках тут и там возникали фигурки, парочки и целые компании, спешившие к озеру и амфитеатру. Обнимая Тави, я думал о том, что, пожалуй, зря пообещал Гинаху тронуться в путь через десять дней. Мне так не хотелось расставаться с моей феей! Но формула счастья сложна, и составляющие любви, духовных и телесных радостей уравновешены в ней другим, но столь же важным компонентом. Мы получаем удовольствие от работы, особенно если умеем делать ее с мастерством и чувствуем, что она кому-то необходима. Работа сама вознаграждает нас, даруя жизни смысл; она частица нашего предназначения, такая же, как отданная женщине любовь, продление себя в потомстве или уход к Носфератам.

Не потому ли я согласился исполнить просьбу Гинаха?

Три луны Тоуэка одна за другой вознеслись в темное небо и пошли играть в пятнашки среди звезд и огней космопорта, солнечных станций и терминалов базы Чистильщиков. Кроме этих сооружений, развлекательных комплексов и нескольких яхт, вверху ничего не висело – Тоуэк не нуждался в энергетических щитах, управляющих климатом и погодой. Климат здесь был стабильный, погода – всегда отменная.

От озера, сиявшего в темноте голубым опалом, долетел хор мелодичных голосов. Кажется, в амфитеатре шло представление.

– Красиво, но незнакомо, – промолвил я. – Новая опера?

Не отвечая на мой вопрос, Тави помотала головой, и звуки разом ослабели, поглощенные колоннами деревьев.

– Не желаю этого слушать! Хочу, чтобы ты мне спел! Не новое, старое!

Старое – значит, то, что я обычно ей пою. Даже не старое, а совсем древнее… Не ливийское, нет; ливийцы не признавали лирики и не томились от любви. Простые парни, разбойники и душегубы… К счастью, рядом с ними жил другой народ.

Я запел, запел на языке, мертвом больше десяти тысячелетий. Ветви олангов и гиму аккомпанировали мне.

Подари мне улыбку, прекрасный цветок лотоса,
Спустись в сад, дай насладиться видом твоим.
Взгляни на меня, обрадуй мое истомленное сердце…
О, как я люблю тебя!
Стан твой – пальмовый ствол, дыхание ароматней мирры,
Груди – виноградные грозди, а губы источают мед –
Подобного меда не собирают даже в полях Иалу.
О, как я хочу вкусить его!
Вот идешь ты, словно Хатор*, нежнейшая богиня,
И сердце мое замирает, и кажется, что заря
Спустилась на землю после темной ночи.
О, как я люблю тебя!


09

День спустя я сидел на пороге своего жилища, поджидая Тави и Егора. Желтый и бурый простор – камни, щебень, песок и скалы, покрытые рисунками – тянулся к горизонту, и там, на юго-западе, мерцал мираж, видение, пришедшее из заповедника Эль-Джуф: три десятка мастодонтов медленно и важно двигались по равнине среди высоких трав, бамбуковых зарослей, пальмовых и банановых рощиц. Выше и правее миража парил воздушный корабль, искусно стилизованный под старинный фрегат – полные ветра паруса, высокие мачты с развевающимися флагами, и вдоль бортов – трехярусные галереи, прикрытые силовым защитным полем. Я видел крохотные фигурки, толпившихся на палубе и галереях; наверняка то были гости с далеких миров, решившие полюбоваться на редкостное зрелище. Кое-кто из них не походил на хомо сапиенс, но я не присматривался к любопытным посетителям моей пустыни. Чем они могли бы меня удивить? Собственно, ничем, тогда как перемены, происходившие со мной, были гораздо интереснее.

Я размышлял о детях.

Не исключительный случай; раньше или позже такие мысли приходят к каждому. Сперва намеком на то, что жизнь, быть может, щедрей и богаче, чем представлялось до сих пор, а спектр человеческих привязанностей обширнее, и есть в нем место для всякой любви – той, что соединяет женщину с мужчиной, и той, которую мы дарим существам слабее нас. Вот начало, а после мы чаще и чаще вспоминаем тех, кто ушел к Носфератам, вложив в нас частицу собственной души; и так, шаг за шагом, приходит желание отдать, не получив ничего взамен, кроме мимолетной радости и долгого-долгого чувства потери.

Это не родственные узы и не стремление продлить себя в потомстве. Этика общества, забывшего о старости и смерти, во многом изменилась с древних пор; возраст более не рассматривается как признак мудрости и опыта, понятие преемственности поколений среди живущих сотни и тысячи лет лишено смысла, цепь кровного родства распалась – да и узнать о нем без справки в генетическом архиве невозможно. Семья исчезла вместе с наследуемым имуществом и титулами, судьбы родителей, детей, братьев и сестер, часто разделенных несходством характера и темперамента, а также провалами в несколько веков, не интересуют никого, сменившись иной формой привязанности – к личностям, вызывающим широкую палитру чувств, от симпатии до поклонения и страсти. Союзы между людьми теперь отличаются большим разнообразием, связи – большей гибкостью, тонкостью, изощренностью; временами они рвутся при малейшем усилии, а иногда способны выдержать груз столетий.

Но отношение к детям, то любовное и заботливое желание отдать, одарить, что приходит с возрастом, не претерпело перемен. Правда, теперь считается бестактным – даже постыдным – напоминать взрослому о детских годах, представляя сильного самодостаточного человека тем зависимым созданием, каким он был ничтожную частицу своей жизни. Воспоминания о детстве и детских привязанностях являются столь же интимными, как первый сексуальный опыт. Интимными, хоть и не вызывающими стыда – наоборот, детские годы были и есть время беззаботного счастья, неповторимо ярких эмоций и грез, всплесков интуиции, когда за секунду познаешь такое, на что без помощи Зазеркалья понадобились бы часы и дни. Нет, детство осталось волшебной порой, щедро приправленной нежностью, которую взрослые дарили детям – всем детям, не разделяя их на своих, самых любимых, и чужих, не вызывающих особо теплых чувств.

Шамиль, отец мой… Селина, мать… Давно, четыреста семьдесят лет назад, они ушли к Галактическим Странникам, но разве я могу их позабыть? Когда-нибудь мы снова встретимся… Когда-нибудь!

Почему я думал об этом? Девочки, те две девчушки, Лусия и Лена… их голоса, их взгляды, прикосновения их рук… то, как Тави смотрела на них… И Зоэ, дочка Витольда… Дочь не потому, что была его плотью и кровью – просто маленький человечек, взятый некогда на воспитание, существо, к которому прикипела душа. Шестое дитя, которое он вырастил…

Вероятно, я приближался к возрасту, когда понимаешь тех, кто уходит к Носфератам, и тех, кто обзаводится детьми. Это так просто и так сложно! Являясь историком, я знал, что обретение ребенка в наше время имеет смысл не такой, как в древности, не связанный с союзом двух полов. Тот союз скреплялся чаще не любовью, а материальными соображениями, традицией, религией или, наконец, желанием оставить некие прерогативы своим прямым потомкам. Но формула «владеет по праву рождения», чем бы ни оборачивалась эта власть – богатством, огромными землями и миллионами рабов, – вычеркнута и забыта навсегда, вместе с кровной связью. Хочешь ребенка? Отправляйся в Антард, на Детские Острова, поживи там какое-то время, и однажды почувствуешь, что этот малыш с карими глазами – твой сын. Или та синеглазая кроха – твоя дочка… Лет на пятнадцать-семнадцать, ибо после второй мутации ты потеряешь их. Возможно, они к тебе вернутся взрослыми, вернутся как друзья, единомышленники, близкие из твоей вары. Возможно… Но детьми – никогда.

Только в твоих воспоминаниях, в мниможизни Зазеркалья…

– Жаркий денек, – промолвил Сенеб сочным басом где-то за моей спиной. – Не желает ли магистр прохладительного? Кейя из плодов олонга, нейлский мед, минеральные воды Астаба и соки: апельсиновый, березовый…

– Не нужно, – прервал я его. – Магистр не желает пить. Магистр думает и хочет, чтобы ему не мешали.

Голос Сенеба стал вкрадчивым и выше на три октавы – что-то среднее между меццо-сопрано и драматическим тенором.

– Однако вблизи наблюдается воздушное судно. Не следует ли приготовить угощение для гостей? Их примерно сотен пять, и чтобы накрыть столы, понадобится время.

Скучает по хозяину, мелькнула мысль. Такое с Сенебом бывало, как и с другими конструктами, чья связь с определенным человеком длилась много лет. Искусственные псевдоразумы конструктов могли общаться в Инфонете, но это не заменяло беседы с живым существом. Тем более с личностью, которая воспринималась равной богу.

Я поднял голову, всматриваясь в застывший над миражом фрегат.

– Думаешь, к нам заявятся все эти толпы? Сомневаюсь! – Ментальные импульсы, плывущие от корабля, свидетельствовали о восторге, удивлении и непонятных эмоциях, которым я не нашел аналогов – кроме людей там были негуманоиды с Нейла и, вероятно, Смарагда. Никто из них не собирался навязываться мне в гости.

– Но вы кого-то ждете, – заявил Сенеб уверенным баритоном. – Ваши размышления не связаны с работой, ибо протекают вне инфонетной среды. Кроме того, вы переоделись. На вас наряд арабского эмира – чалма с алмазом, шелковые шаровары, расшитый золотом халат. Определенно вы ждете гостей или куда-то собрались. Не прилетел ли этот корабль за вами?

Мираж задрожал и исчез. Ментальный поток от фрегата сделался слабее, затем воздушное судно величественно взмыло вверх и направилось к западу. Сенеб испустил нечто похожее на разочарованный вздох.

– Ты прав, – промолвил я. – Скоро у нас будут гости, Октавия и Егор. Приготовь для Егора комнату в правом крыле – ту, где самое большое ложе и самые прочные кресла. Стол накрой на меркурианской галерее. Желательно что-нибудь легкое – фрукты, напитки, сыр и красное вино. Еще вызови для нас наземный глайдер. – Я призадумался, затем посмотрел вслед удалявшемуся кораблю. – Пусть он будет в виде ялика, в сказочном восточном стиле… Резная корма, мачта с шелковым парусом, носовое украшение – голова джинна, сиденья, крытые коврами.

– Для вашего друга Егора – сиденье попрочнее? – деловитым тоном переспросил Сенеб.

– Разумеется.

– Может быть, армированное неопланом*?

– Нет, это уже лишнее.

Иногда он меня удивляет – не могу понять, есть ли у Сенеба чувство юмора или я принимаю за таковое его излишнее усердие. Неоплан – прочнейший материал с особой нейтронной структурой, практически вечный; из него собирают космические сооружения и корабли.

Я встал, вызвал зонт и принялся прохаживаться перед лестницей, от серой скалы со стадом жирафов до красного утеса с быками. Под ногами поскрипывал песок, солнце палило, но плывший надо мною зонтик навевал прохладу. Сенеб был абсолютно прав – денек и в самом деле выдался жаркий, как и все прочие деньки в заповеднике Хоггар-Тассили. Приноравливаться к зною не хотелось – я облачился в роскошный наряд, и пятна пота могли испортить мое одеяние. Отогнав серьезные мысли, я попытался вычислить, в чем явится на карнавал моя подруга, но Тави была непредсказуемой особой.

– Вызов, магистр, – вдруг произнес Сенеб тонким девчоночьим голоском. – С вами хотят связаться. Однако не по делам вашего Койна.

Октавия? – подумал я. Или Егор? Может быть, Саймон? Нет, рано, слишком рано. Великан-кельзанг и Тави должны были явиться минут через сорок – сорок пять; затем планировалась легкая закуска с видом на Море Калорис и неспешное путешествие в Пятиградье по живописной равнине Меркурия – так, чтобы поспеть к самому началу карнавала. Что до Саймона и его загадочного друга, то они собирались перебраться в Долину Арнатов прямо с колец Сатурна.

Я поднялся по лестнице и сел в кресло у входа на галерею. Зонт, похожий на полупрозрачное, серое и совершенно круглое облачко, парил надо мной.

– Ви-проекцию, Сенеб. Сюда, пожалуйста.

– Вызывающий вас человек просит о встрече в Инфонете, – проинформировал Сенеб, и голос его на этот раз был сухим и бесстрастным, то есть неодобрительным.

Я тоже не мог одобрить этой просьбы. В Зазеркалье встречаются лишь очень близкие люди или коллеги по работе: в первом случае – для развлечения, во втором – для совместных ментальных усилий по решению сложных задач. Контакт с незнакомцем, конечно, возможен, но это дело случая – бродишь тут и там, встречаешь всяких чудаков, красивых девушек или другую не слишком серьезную публику, знакомишься, устраиваешь шутки, розыгрыши, ну и тому подобное. Обычно этим увлекается зеленая молодежь, только-только получившая полный доступ к Инфонету. Но не представившись человеку, не познакомившись с ним, просить о встрече в Зазеркалье нетактично. Сразу возникает вопрос – зачем?.. Зачем, раз есть обычная связь и видеопроекция, которая, кстати, передается через ту же инфонетную среду, причем без всяких искажений? Что на входе, то и на выходе… Не спрячешься!

– Отказать в контакте? – тем же бесстрастным тоном спросил Сенеб. Похоже, он демонстрировал готовность поставить наглеца на место.

– Нет, – ответил я, погружаясь в контактный транс. – Время есть, поговорим. Соединяй!

Снежная кисея Зазеркалья разорвалась, и я очутился в странных хоромах. Зал, подобный восьмиконечной звезде, потолок и стены, уходящие вдаль, в каждом из восьми отростков медленно вращаются галактики – Андромеда, Мессье-33, Кандарус, Млечный Путь и другие, которые я с ходу опознать не смог. Центральная часть этой звездчатой конструкции была окружена рядами колонн, и сквозь прозрачную их поверхность я видел огромные человеческие фигуры, не вырубленные в мраморе или граните, а как бы реальные, только шестиметровой высоты. Ассириец в боевом доспехе, хетт, китаец, смуглый индус, женщины – египтянка и гречанка, римский патриций в тоге, франк, скандинав, бронированный рыцарь, воин-зулус, индеец майя, папуас, снова женщины – таиландка, темнокожая дравидка, ирландка с рыжими косами, потом люди Эпохи Взлета в национальных костюмах – русский, англосакс, француз, бурят, японец… Несколько сотен колонн, а в них, как в огромном этнографическом музее, все племена и народы Земли, разных времен и стран, разных континентов; похоже, там были даже подземные крошки из куполов, только увеличенные раз в пятьсот. Заглядевшись на этот паноптикум, я не сразу заметил фигуру в центре, не статую, а вполне живое существо, насколько можно счесть живым голографическое видение в Инфонете.

Вероятно, то был мой абонент, надежно скрытый под избранной им личиной. Он явился в обличье Тота, египетского бога мудрости, бога писцов – голова ибиса с длинным загнутым клювом, серые перья спускаются к плечам, торс обнажен, на груди – золотая пектораль с бирюзой и финифтью, от пояса – белая, в мелких складках юбка, к которой подвешен пенал с тростниковыми кисточками. Какая-то символика? Мудрый бог в обрамлении земного человечества, а на заднем плане – круговращение Вселенной… Впрочем, шутники в Зазеркалье выдумывают и не такое.

Но этот тип не был юным шутником. Когда я пробрался сквозь чащу колонн, птичья голова склонилась, руки взлетели вверх в ритуальном жесте – он приветствовал меня как равный равного. Кажется, он кое-что знал о той эпохе, в костюм которой нарядился.

– К чему эта комедия? – спросил я. – Не принять ли вам свой настоящий облик? А заодно назваться?

Он прикоснулся к амулету, свисавшему с пекторали.

– Умерьте ваше негодование. Эта маска сейчас предпочтительней, так как я хотел бы сохранить инкогнито. Это мое право, согласны?

Голос его казался нечеловечески гулким, наверняка синтетическим. И, разумеется, никаких ментальных излучений – в Инфонете есть сотня способов, чтобы блокировать их. Видимо, это и было истинной причиной выбора места для рандеву.

– Ваше право – остаться безымянным, мое – отказать вам в беседе, – нахмурившись, промолвил я.

– Но вы же не отказали.

– Это еще не решено. Чего вы хотите?

Он промолчал, продолжая играть амулетом. Птичья маска не передавала мимики, голос его был искажен, ни мыслей, ни эмоций я уловить не мог, однако кое-что прояснилось. Многое можно скрыть в Зазеркалье, но истинная природа человека рано или поздно просвечивает сквозь любую пелену. Жесты, речь, осанка, манера держаться – это способен переделать лишь великий художник, творец иллюзорного бытия, да и то после изрядных усилий. Мы долгожители, а это значит, что с течением лет и веков мы все больше и больше становимся сами собой. Мы не стареем и как будто не меняемся, но это не так: черты характера, привычки, переживания, итоги размышлений – словом, все, что составляет наше эго, – откладывается в душе и, как печать времени, формирует нашу внешность и ментальный облик. Спрятать их, завуалировать – почти неразрешимая задача.

Мой незнакомец в маске Тота был высокомерен, самолюбив, упрям. Вероятно, он привык полагаться на собственное мнение и не стеснялся навязывать его другим; это, вкупе с умом, решимостью и упорством, делало из него прирожденного лидера. В древности он стал бы незаурядным полководцем, а в другие, более цивилизованные эпохи – политиком, вершителем судеб миллионов. В наше время амбиции таких людей имели более разумный выход – у Модераторов и Чистильщиков, как и у нашего Койна, хватало опасных и сложных проектов.

Наконец он нарушил молчание:

– Вы – исследователь прошлого, один из самых опытных агентов-наблюдателей. Я нуждаюсь в вашей консультации. Если я скрыл свое имя, то есть ли в этом повод для отказа?

Просьба, но сформулированная так, будто мне оказывали милость.

– Отчего бы вам не обратиться в наш информационный мегалит? – сухо поинтересовался я. – В нем наверняка есть то, что вы желаете узнать.

Он покачал головой. Было странно видеть этот жест, столь человеческий, у бога-ибиса, лишенного шеи. Перья прошли сквозь его плечи, напомнив, что передо мной всего лишь голограмма.

– К сожалению, я не нашел там ничего полезного – ничего, кроме описания устройств, которые вы берете с собой. А меня интересуют детали их использования.

Разумеется, он говорил о ментальных инструментах. Погружаясь в прошлое, мы не можем взять с собой ничего материального, ни средств защиты, ни записывающих приборов, однако мы не безоружны: в момент экстракции психоматрицы к ней добавляется инструментальный блок, сложная псионная структура с набором модулей. Важнейший из них гарантирует нам возвращение в миг гибели носителя-партнера, и еще один, почти такой же важный – полную запись увиденного, услышанного и всех остальных испытанных ощущений. Эти два псионных аппарата, финишный модуль и модуль фиксации, имеют наивысший приоритет и действуют с полной надежностью, вне зависимости от характеристик мозга, избранного хронавтом. Кое-что из остального снаряжения тоже работает с гарантией, а кое-что – увы! – определяется носителем. Так, прямое восприятие мыслей и телепатический контроль возможны лишь тогда, когда партнер имеет к этому способности, пусть на самом зачаточном уровне.

Мысленной командой я вызвал свой привычный уголок – камин с мерцающим пламенем, часть стены и кресло. В этом зале они смотрелись скромной заплаткой на роскошном одеянии. Акт противоречия, не более того…

Я опустился в кресло.

– Вы хотите спросить о чем-то конкретном?

– Да. – Он тоже сел – в возникшую из пустоты иллюзию трона. Сел и погрузился в молчание, смысл которого был мне понятен: я изучал его, он изучал и взвешивал меня. Я уже догадывался, с кем имею дело, но эта догадка лишь подогревала мой интерес.

– Спрашивайте. Я, к сожалению, ограничен временем.

Мой собеседник задумчиво опустил голову, погрузив длинный птичий клюв куда-то в область солнечного сплетения.

– Вопрос касается ловушки Григса. Я не нашел данных о ее использовании.

– И не найдете. Такой информации не существует.

Ловушка Григса! Демоны Песков! Сказать, что вопрос меня удивил, было бы неверно – пожалуй, я был изумлен.

– Вы в этом уверены? – произнес он. – Темпоральные исследования ведутся около трех тысячелетий, с эпохи Джослина, и за этот период в прошлом побывали десятки тысяч наблюдателей. Я знаю о ваших контактах с гениями, великими провидцами, учеными, художниками, писателями… Участь многих была трагичной – голод, холод, болезни и ранняя смерть. Временами еще ужаснее – странные, можно сказать, неестественные привычки, моральная деградация, осуждение общества, иногда – самоубийство… Взять хотя бы Тьюринга или Оскара Уайльда… – Он сделал паузу. – Вы уверены, что никто не пытался спасти такого человека? Никто и никогда?..

– Никто и никогда, – подтвердил я. – Если бы Тьюринг и Уайльд были перенесены в нашу эпоху, вы бы об этом знали. И не только вы – эта новость стала бы сенсацией на всех обитаемых мирах.

– Хм-м… – протянул он с видом человека, который собирается сделать заход с другой стороны. – Ну, оставим гениев в покое; в конце концов, они были сложными и часто неприятными людьми, так что ваши агенты могли не испытывать к ним симпатий. Но!.. – Перья на его темени вдруг встопорщились. – Но если бы речь шла о любимой женщине? О той, которую вы не хотели бы потерять или страшились оставить в прошлом, предвидя ее тяжкую судьбу? Что стоит взять ее с собой? Приютить в своем сознании, потом наделить телом… Будем откровенны: вы уверены, что таких случаев не было?

– Уверен.

Горькая память о Небем-васт кольнула меня. Конечно, этот длинноклювый не знал о ней, но мог догадаться о чем-то подобном – не так уж трудно сообразить, что мы, проживая годы в прошлом, приобретаем близких, а значит, возвращаемся с потерями. Да, сообразить нетрудно, но и другое доступно пониманию: нельзя копаться в чужой душе.

Кажется, мой собеседник об этом не думал.

– Уверены? – Он резко приподнялся в кресле. – В чем вы можете быть уверены! Ведь каждый из вас редактирует свои воспоминания! Данные в вашем мегалите не адекватны вашим личным записям!

– Личным, – с нажимом повторил я, одновременно послав ему образ: рыжеволосый мужчина с серыми глазами, ощущение синевы и упругости стали. – Личным, Принц! Вы что-то имеете против?

Его выдержке можно было позавидовать – обличья он не изменил, и даже голос остался по-прежнему раскатистым и гулким.

– Догадались? Что ж, хвалю вашу проницательность… Наверное, Гинах с вами говорил? – Не дождавшись от меня ответа, Принц буркнул: – Ну, хорошо, хорошо… все, возможно, к лучшему… Теперь вы яснее поймете, что меня интересует. Положим, личный файл – это святое, и ни один психоисторик им не поделится с коллегами, а уж со мной и подавно. Итак, теоретически никому не известно в полном объеме, что вы творите в прошлом и как используете инструментальный блок. Но это – теоретически! А на практике есть возможность это выяснить. Человеку свойственно делиться с друзьями и обращаться к их содействию – или не делиться, не обращаться, не отвечать на нежеланные вопросы, но давать на них ментальный отклик. И что мы имеем в результате? – Он выдержал паузу. – Имеем домыслы, слухи, предположения, гипотезы, что циркулируют в узком кругу специалистов. Они недоступны для меня, но для вас…

Я молча пожал плечами. Конечно, ходят среди нас легенды, не отраженные в официальных записях – к примеру, о том, что некий хронавт по имени Мухаммед написал Коран, а другой, то ли Петр, то ли Павел, вселился в йети. Но о реальных опытах с ловушкой Григса я ничего не слышал, а если бы слышал, то не сказал бы Принцу даже под страхом четвертования. Ловушка Григса (официально – аварийный транспортный модуль) слишком необычное и опасное устройство, чтобы использовать его без крайней необходимости. К счастью, подобная необходимость не возникала ни разу.

Принц, видимо, расценил мое молчание как отказ поделиться информацией. На миг фантом птичьей головы расплылся, и сквозь дымку из полупрозрачных перьев проглянули его настоящие черты. Это длилось долю секунды, но я догадался, что он недоволен. Можно сказать, почти в ярости.

Ему понадобилась минута, чтобы овладеть собой. Затем он произнес:

– Что ж, не хотите говорить, не надо, заставить я вас не могу. Но перейдем от практики в область гипотез: вы думали об этом? Представим, что в ваших силах спасти нечто бесценное, дорогое – ибо что дороже нам, чем жизнь любимой? И это так просто сделать, это в ваших силах, и если даже долг или иные соображения не позволяют исполнить желаемое, то отчего бы не помечтать? Признайтесь, посещал ли вас такой соблазн?

Упорный дьявол! – подумал я и усмехнулся.

– Меня, как и любого человека, посещает множество соблазнов. Скажем, в данную минуту я свернул бы шею одной надоедливой птице… Но, как человек цивилизованный, я этого не делаю. – Кажется, он что-то хотел сказать, но я прервал его нетерпеливым жестом. – Если говорить о транспортном модуле, то с ним никакие соблазны не связаны – по крайней мере, у меня. Поверьте, Принц, это так. Вы слышали о парадоксе Ольгерда и психологической несовместимости с эпохой? Первое позволяет взять людей из прошлого в момент их смерти, но, согласно второму, в нашем мире они будут беспомощны и, значит, глубоко несчастны. Мы можем снабдить их новыми телами, избавить от увечий и недугов, но только не от ментальной ущербности. Это, Принц, вы знаете не хуже меня!

– Старый спор, – проворчал он, – очень старый… На вашем месте я избегал бы столь безапелляционных утверждений. Носфераты еще своего слова не сказали.

– Если проигрываешь в дискуссии, обращайся к авторитетам, – не без ехидства заметил я. – Давайте в открытую, Принц – чего вы хотите от меня и Гинаха? Чего добиваетесь? И что вас на самом деле интересует – ловушка Григса, ливийцы или моя скромная персона?

– Все! Первое, второе и третье, – хмуро признался он. – В данный момент – вы. Больше всего остального!

– Но почему?

– Потому, что вы – человек, оказавшийся в нужном месте в нужное время.

С этими словами он, не распрощавшись, прервал контакт. Скорее всего, я был ему так же неприятен, как он мне, но причины наших неприязней не пересекались: мне не нравятся бесцеремонные типы, а Принц, несомненно, не жаловал людей, ставивших его в зависимое положение. Что-то ему было нужно от меня, что-то такое, о чем он не хотел или не мог сказать прямо. Его расспросы Гинаха, интерес к ливийцам из западной пустыни и к ловушке Григса – все это могло оказаться лишь поводом для встречи со мной или, возможно, попыткой меня заинтриговать. Я, не скрою, любопытен, такая уж профессия… Но даже этот бесспорный факт не делал Принца более приятным собеседником.

Покинув Зазеркалье, я обнаружил, что по-прежнему сижу в своих арабских одеяниях у входа на галерею и что у правого колена застыл поднос. Машинально протянув руку, я нашарил что-то гладкое, прохладное, обхватил пальцами, поднес к губам, отпил. Отличная кейя и подана так, как положено у тоуэков – в синем сферическом бокале на прозрачной ножке, отчего кажется, что сосуд повис в воздухе без поддержки. Сенеб всегда внимателен к мелочам…

Тут же раздался его голос:

– Глайдер вызван и переоборудован, стол накрыт, и комната для магистра Егора приготовлена. Будут еще распоряжения?

– Нет, – сказал я, поднимаясь. Сквозь широкий проем в задней стене галереи был виден холл и Туманные Окна в его глубине. Одно из них – портал, связывающий меня с остальным миром, – замерцало, подернулось рябью и, как бы с усилием, раздалось, пропуская огромную фигуру Егора. Он был облачен в малиновый камзол с тонкой работы кружевами, двухцветные красно-зеленые штаны, ботфорты с раструбами и чудовищных размеров шляпу, с которой пышным кустом свисали страусиные перья. Его наряд дополняли шитая золотом перевязь с висевшей на ней шпагой, кремневые пистолеты, фляга и длинный кинжал у пояса. Все это, если не придираться к мелочам, можно было счесть костюмом испанского идальго или французского шевалье эпохи Возрождения.

Раскрыв объятия, Егор двинулся ко мне, пересек холл и галерею, но у лестницы затормозил и, шумно отдуваясь, вымолвил:

– Однако жара! Странные у тебя пристрастия, малыш! Поселился в пекле, когда в Галактике столько прохладных мест!

Он всегда так говорит, являясь в мой бьон, и дальше галереи, защищенной оксинитовыми стенами, его не выманишь. Что вполне понятно: средняя температура на Кельзанге плюс девять по Цельсию.

Я шагнул ему навстречу, мы обнялись и сели у камина; я – где обычно, а Егор – в массивное кресло на ножках из бивней мамонта. Это сиденье, поданное Сенебом, пронеслось в холл с такой поспешностью, что всколыхнулся воздух. Тоже понятная предосторожность; одна из базовых программ Сенеба – следить, чтобы в доме все было в целости и сохранности, какой бы гость ни заявился к нам. Кроме того, как всякий хранитель бьона, он любит порядок.

Минут пятнадцать мы болтали; я рассказывал Егору о Саймоне, с которым тот не был знаком, а он мне – про кухню кельзангов: тушеного тхоу, фаршированного орехами мья, печень доласси-нага под соусом доичель, крыльях дракона дод-по с гарниром из лепестков оринамбура, корня парган и хвойных иголок кельзангской сосны. Не знаю, что здесь было правдой, а что – свободным полетом фантазии, не ведаю и не знаю, ибо на Кельзанге не бывал. Но чувство было такое, что друг мой излечился от меланхолии, и потому я был готов простить любые шутки.

Внезапно Егор, сидевший лицом к Туманным Окнам, вздрогнул, замер на полуслове и тут же выдавил: «Юпитер Громовержец! Клянусь Носфератами!» Кажется, он был потрясен.

Я обернулся. Из сине-зеленого портала, соединявшего мой дом с бьоном Октавии, одна за другой выплывали сказочные феи. Были они пленительны, грациозны и воздушны, точно несомые ветром лепестки цветка; очи их сияли, легкие одеяния развевались, плавные движения подчеркивали гордую осанку, на груди и в волосах, собранных в пышные высокие прически, посверкивали каменья, у каждой свои – рубины, сапфиры, изумруды. Черты их, кроме огромных глаз и ярких губ, разглядеть не удавалось – благодаря какому-то неведомому ухищрению лица красавиц мерцали, одна половина на долю секунды становилась видимой, другая таяла в искрящейся мгле, и ритм этих исчезновений и проявлений подчинялся некой мелодии. Сенеб, более чувствительный, чем люди, тут же ее уловил, и в комнате раздались звон литавр и нежные звуки свирели.

– Боги Олимпа! – пробормотал Егор. – Ну и где же тут твоя малышка?

Они встали напротив нас – Изумрудная, Сапфировая, Рубиновая. Ускользающие улыбки струились по их лицам, словно рябь на поверхности реки. Не в силах узнать Тави, я попытался уловить знакомый образ – цветок на стройном стебле, запах шиповника, шелест листвы. Тщетно! Не глухое молчание было мне ответом, а ласковая и игривая насмешка.

– Помилуй меня, мать Венера! – вымолвил Егор. – Парни со всех пяти городов сбегутся, чтобы поглядеть на нас!

– На них, – уточнил я.

– И на нас тоже – им захочется взглянуть, кому досталось этакое диво. Однако, – лицо Егора приняло озабоченное выражение, – их трое, а нас двое. Может быть, учтены мои габариты и размеры моих неприятностей, требующих ласки и сочувствия? Я, разумеется, польщен, но все же…

Мерцание исчезло, черты девушек обрели устойчивость, словно портреты, с которых разом сорвали газовую кисею. Тави была Сапфировой.

– С нами будет третий, – сказала она, улыбаясь. – Саймон из Гибельной Воронки. Человек, вынырнувший к свету звезд из вековечного жуткого мрака. Он тоже нуждается в ласке и сочувствии.

– А его приятель? – спросил я, поднявшись и обнимая свою фею.

– С твоих слов я поняла, что он не человек… то есть, не совсем человек. Но если понадобится, вызовем подкрепление. Никто не будет забыт и обижен. – Она обняла подруг за плечи. – Это Ники, а это Джемия, художник. Ники очень интересуется Кельзангом.

Ники – поле с васильками и ромашками в ясный жаркий полдень, солнечная улыбка, свежий запах сена… Джемия – капли дождя на оконном стекле, их мерный и негромкий перестук, аромат застывших в озере кувшинок…

Рубиновую Ники, генетика, веселую хохотушку, я знал; она, как и Тави, входила в Койн Продления Рода и занималась теорией скрещивания межпланетных рас. Возможно, она решила продвинуться в практическую область – это могло объяснить ее интерес к Кельзангу и лично к Егору. Джемия, Изумрудная, была очень красивой брюнеткой с тонким нервным личиком; кажется, тоже из Койна Продления Рода – во всяком случае, на их конференциях, которые я посещаю вместе с Тави, мне эта девушка встречалась.

Велев Сенебу приготовить еще две гостевые комнаты, я представил девушкам Егора, и мы гурьбой направились к Окну, ведущему в меркурианскую половину бьона. Его поверхность была алой с золотистыми прожилками и напоминала полированный мрамор; Меркурий – жаркая планета, и его цвета – красный и золотой. Красные скалы, пурпурная почва, темно-багровые ущелья и золотой, невообразимо огромный солнечный диск… Все это, конечно, на дневной стороне; ночная погружена в вечный мрак и холод.

Джемия и Ники одна за другой исчезли в портале, за ними шагнул Егор, и на несколько мгновений мы с Тави остались одни. Она быстро взглянула на меня; в ее волосах, над лбом и маленькими ушками, холодным светом пылали сапфиры – диадема из синих нетающих льдинок, оправленных в снежное серебро.

– Что случилось? – спросила она. – Что, Ливиец?

Я нахмурился; говорить о Принце в преддверии праздника не хотелось, но изобрести другую причину я не мог: как все уроженки Тоуэка, Тави различала ложь и правду с безошибочным чутьем Фемиды.

– Неприятный разговор, как раз перед тем, как вы пришли. Помнишь, я рассказывал о человеке, который заявился к Гинаху? – Она кивнула. – Теперь он пожелал увидеться со мной. Странная встреча, в Инфонете и в слишком помпезных декорациях… Мне казалось, что он мнит себя если не богом, то уж во всяком случае владыкой восьми галактик.

Чистый лоб Октавии прорезала морщинка.

– Он что-то хотел от тебя?

– Да. Но что, я так и не понял, клянусь теен и кажжа! Он расспрашивал меня о ловушке Григса.

– О чем? – Брови ее приподнялись в недоумении.

– Это один из ментальных инструментов, которые мы берем с собой. Григс – да живет он в мире с Носфератами! – придумал эту штуку лет семьсот назад. Модуль аварийной эвакуации. Предназначен для того, чтобы свернуть и закапсулировать психоматрицу, но никогда не применялся.

– Возможно, стоило сказать ему об этом?

– Я сказал.

– И что же?

– Кажется, он не поверил.

Моя возлюбленная мягко улыбнулась:

– Не верящий в очевидное подобен ребенку, который сует пальцы в огонь. Кто убедит его, Андрей? Только мы, взрослые.

Это был упрек, и я, склонив голову, принял его. Затем мы шагнули в ало-золотое марево, и портал перенес нас на девяносто миллионов километров ближе к Солнцу.


10

Некогда Меркурий обращался вокруг оси примерно за сорок восемь земных суток, а год его был равен пятидесяти пяти суткам – тоже, разумеется, в земном исчислении. В сорок первом веке, когда были открыты первые порталы и Койн Модераторов приступил к планетарным преобразованиям, вращение Меркурия замедлили, сделав его почти таким же, как период оборота вокруг светила. Этот проект в свое время вызвал изрядные споры, ибо предлагались и другие решения – скажем, перебросить Меркурий на орбиту между Венерой и Землей или сделать спутником одной из более крупных планет, после чего подвергнуть глобальному терраформированию. Но в таком случае Меркурий исчезал как оригинальное тело Солнечной системы, и вместе с ним уходили навек девственные просторы с жутковатыми, но величественными пейзажами, и тот аромат непредсказуемости и опасности, который несут странствия среди раскаленных скал, в лабиринтах извилистых ущелий, под гигантским, источающим зной Солнцем. Словом, не хотелось лишать Меркурий его характерных особенностей, но из-за близости к светилу он был неудобен для освоения – рано или поздно каждый квадратный метр его поверхности выжигало безжалостное солнце.

Итак, Меркурий притормозили, и теперь в одном его полушарии царил огненный день, в другом – вечная ледяная ночь, а между пламенем и льдом, в зоне либрации, прикрытой силовыми щитами, располагались сотня городов и городков, парки, сады и озера, соединенные каналами, а также сеть туристских центров, откуда любители экстремального спорта уходили в походы на Дневную и Ночную Стороны. Разумеется, без скафандров, полагаясь лишь на адаптивные свойства организма и собственную выносливость.

Неофициальной метрополией планеты считалось Пятиградье – пять довольно крупных городов, расположенных по краям огромной, тридцать километров в диаметре, котловины с несколькими озерами. Эту территорию отвели под плантации арнатов, плодового дерева, мутировавшего естественным путем в меркурианских условиях из черной виноградной лозы. Гибкий стебель превратился в мощный толстый ствол с вытянутыми шатром ветвями, ягодные грозди – в большие, величиной в два кулака плоды пурпурного цвета, листья тоже увеличились, порозовели и обрели иную форму, сходную с пятипалой человеческой рукой. Но цикл плодоношения остался прежним; будто сохраняя память о земной прародине, арнаты созревали раз в шесть с половиной коротких меркурианских лет.

Названия городов, окружавших Долину Арнатов, писались только на древней латыни: Sator, Arepo, Tenet, Opera, Rotas. Легенда гласит, что так их назвал один из видных модераторов, формировавший местный ландшафт и, видимо, увлекавшийся палеолингвистикой. Пять слов являлись латинской фразой, которая переводилась так: «Сеятель Арепо с трудом держит колеса». То был древнейший суперпалиндром, который, если записать слова в виде квадрата

S a t o r

A r e p o

T e n e t

O p e r a

R o t a s,

читался четырьмя способами – слева направо, справа налево, сверху вниз и снизу вверх. Из-за этих чудесных свойств «формуле Sator» в Pax Romana приписывали магическую силу; считалось, что она защищает от зла и недугов и дарует счастье.

Так ли это на самом деле, знал, пожалуй, лишь сеятель Арепо; к тому же Меркурий, если понимать под этим именем не бога, а планету, к Римскому миру не относился. Тем не менее, невзирая на просвещенные времена и абсолютное отсутствие болезней, в пору плодоношения арнатов в Пятиградье собиралось от двух до трех миллионов гостей, желающих разжиться толикой счастья. А заодно – поучаствовать в традиционном карнавале, поплясать, пообщаться с друзьями и испить хмельной арнатовый сок не из бутылки, а прямо с дерева.

Тави на этом празднестве никогда не была и сейчас, сидя на балконе гостевого дома, любовалась розовым морем древесных крон, синими озерами, хрустальными башнями Сатора и Арепо и приближавшейся к нам карнавальной процессией. Балкон, имевший форму чаши, затеняли ветви с сочными пурпурными плодами, а с высокого склона, на котором террасами поднимались дома приезжих, было видно, как пестрое нескончаемое шествие, извиваясь змеей среди арнатовых рощ, озер и живописных скал, ползет все ближе и ближе к Арепо. По традиции действо начиналось в Саторе, лежавшем у восточных гор Дневной Стороны, затем пешие шеренги в фантастических костюмах, всадники, плясуны, оркестры, гравиплатформы с живыми картинами и всякими редкостями вроде инопланетных зверей и необычных механизмов двигались на юг, к Арепо, там поворачивали на запад, шли к Тенету и равнинам Ночной Стороны, затем – на север к Опера, на северо-восток к Ротасу и на юго-восток снова к Сатору. Путь, по которому карнавальное шествие обходило равнину, составлял девяносто два километра, преодолеть которые при пониженном тяготении Меркурия было нетрудно за три-четыре дня. Гости могли присоединиться к процессии, петь, танцевать, показывать фокусы или развлекаться зрелищем проходящих мимо толп, попивая арнатовый сок на балконе. Второй вариант, избранный нами, не исключал возможности склониться к первому в любое время.

Но мы еще не наговорились. Егор еще не рассказал о битве народов на Каталаунских полях, Саймон еще не поведал о тайнах Воронки и Рваного Рукава, я еще не спел ни боевой ливийской песни, ни гимна в честь Хатор, владычицы любви, а девушки еще не выслушали нас, не восхитились и не осыпали героев знаками внимания. Пусть человечество достигло звезд и угнездилось в тысячах миров, пусть победило смерть, страшнейшую из бед, пусть познало прошлое не через книги и древние руины, а наяву, пусть, пусть!.. Но в чем-то жизнь не изменилась – в том, например, что мужчины жаждут одобрения прекрасных женщин. Подвиги – ради них, острое слово и умная мысль – ради них, и этот праздник под темным меркурианским небом, эти песни, смех, фонтаны огня и пьянящий сок – все это тоже ради них.

За столом нас было семеро – трое мужчин, три женщины с Тоуэка и Павел, таинственный приятель Саймона. Несомненно мужчина, но настолько странный, что я не мог определить, с какого мира он явился. В Галактике не существует миров, где люди подвержены старости, а он был стар – не в смысле прожитых им лет, а по тому, как износилась телесная оболочка. Кое-кто из нас – скажем, те же Гинах, Илья и Давид – предпочитают возраст зрелости, зримой зрелости, когда на лице пролегают первые морщинки, но у Павла они были не первыми. Сообразуясь со своим опытом историка, общавшегося с людьми прошлых эпох и видевшего старцев, я дал бы ему лет пятьдесят или немного больше. Он был на редкость низкорослым, сутулился при ходьбе и явно не отличался красотой: серые водянистые глазки прятались под нависшими бровями, нос бесформенный, маленький рот со слишком пухлыми губами и большие залысины на лбу. Волосы, даже брови, будто припорошены снегом – я не сразу догадался, что это не ухищрение косметики, просто он начал седеть.

Седеть! Поразительно! Егор, как и я понимавший, что к чему, посматривал на Павла с удивлением, девушки – с сочувствием; наверняка им мнилось, что он попал в Воронке в черную дыру, состарившись в ней на десять тысяч лет. К тому же от него не исходило внятных ментальных посланий, только ровный и какой-то безразличный фон, словно его разум был наглухо заблокирован.

Странный человек!

– Смотрите! Смотрите! – воскликнула Ники, перегибаясь через балконные перила. – Огненные жонглеры! Какое чудо!

Головные шеренги процессии уже проходили под нами: сотни юношей и девушек, увеличенных ви-проекцией до десятиметровой высоты. Из рук одних гигантов били столбы разноцветного пламени, изгибаясь и скрещиваясь в темно-фиолетовом небе, образуя изящные аркады; другие подбрасывали вверх обручи, шары, булавы, диски, которые ослепительно вспыхивали в полете и превращались в огромные цветы, земные, астабские, телирийские, цветы Тоуэка и Ниагинги; третьи ткали мелодию, взмахивая руками – повинуясь их жестам, звуки музыки то струились плавным потоком, то набирали темп.

Джемия восхищенно вздохнула и положила головку на плечо Саймону, тут же завладевшему ее рукой, Ники и Тави зааплодировали, Егор расстегнул пояс с кинжалом и пистолетами, стащил перевязь и сказал:

– Стараются ребята, но до латинян им далеко. Случилось мне быть на коронации Диоклетиана, и там…

Звон литавр, гул барабанов и медный голос труб заглушили его слова – теперь мимо нас проходил оживший оркестр. Музыкантов видно не было, только плыли в сумрачном воздухе огромные инструменты, наигрывая торжественные гимны. Потянувшись к ветвям, усеянным арнатами, я сорвал несколько штук и принялся выдавливать их в бокалы. Кожура пружинила под пальцами, рубиновый сок тонкими струйками брызгал из плодов.

Мы выпили за встречу со старыми друзьями, потом за свою вару – она имела шанс увеличиться, если дела у Егора с Ники пойдут хорошо. За Джемию я бы не поручился; Саймон был изрядный вертопрах, и вряд ли она позволит ему что-то большее, чем пожатие руки и пара поцелуев. Павел пил с нами и в то же время оставался сам с собой; звуки и краски карнавала, расцветавшие в сумрачном небе, обтекали его словно вода мрачноватый утес. Не только его облик и выражение глаз казались странными; одежда тоже выглядела непривычной – широкие темные брюки, рубаха с круглыми застежками и поверх нее накидка с рукавами, похожая на сьют, но не приталенная и слишком короткая. Костюм, не очень подходящий для карнавала – такие, насколько мне помнилось, носили в Эру Взлета.

Мимо нас продефилировала процессия в скафандрах древних астронавтов, гусарских мундирах, рыцарских латах, эллинских туниках и снаряжении корсаров – кафтаны с абордажными саблями у поясов, высокие сапоги, волосы перехвачены жгутами из цветных платков. Женщины были наряжены столь же разнообразно: одни изображали ведьм, другие – афинских гетер, дам эпохи Возрождения, амазонок, индийских танцовщиц, астабских пчел-жемчужниц и шестируких обитательниц Нейла. При виде их Саймон потер мощную шею и ухмыльнулся:

– Типа-типа кхару'данга мелсити зз'кин, увара тосидомо пай.

– Что? – Глаза Октавии широко распахнулись.

– Это на нейл'о'ранги, милая, – пояснил я. – Примерный перевод таков: женщины, что предаются увеселениям, не плодоносят.

– Что есть великий грех, – добавил Саймон. – На Нейле очень трепетно относятся к воспроизводству потомства. У них трехлетний репродуктивный цикл, и в урочное время планета словно вымирает – тишина, ни производственных шумов, ни развлечений, транспортная сеть обесточена. Из-за этого задержалась наша экспедиция – Нейл являлся нашей базой, как ближайший к Воронке цивилизованный мир.

Он принялся рассказывать об этом великом походе, не первом и наверняка не последнем на нашем веку. Вояжеры из Койна Чистильщиков обнаружили в Рваном Рукаве, рядом с Воронкой, крохотный звездный кластер – три системы в кубическом парсеке, очень редкий случай, тем более что восемь планетных тел из двадцати одного вполне подходили для заселения. Группу назвали Триолетом, и сотни кораблей Чистильщиков-Констеблей двинулись туда, чтобы, как они выражаются, «заштопать» пространственную ткань. Без этого, как показали расчеты, кластер будет поглощен Воронкой в ближайшую тысячу лет, и эта грустная перспектива вряд ли могла привлечь переселенцев. Игры с пространством – штука тонкая, да и сам Рваный Рукав относится к числу интересных объектов, и потому экспедицию сопровождал научный корпус из космологов и ксенологов, а также два Носферата, которых Саймон называл Асуром и Красной Лилией.

Общеизвестно, что у Носфератов нет ни прозвищ, ни имен, ибо, общаясь телепатически, они воспринимают в полном ментальном объеме каждую личность. Но у этих были имена, то ли присвоенные членами экспедиции, то ли принятые ими самими в знак уважения наших обычаев или же с целью облегчить контакт с людьми. Саймон заметил, что Красная Лилия, старший, формой похож на цветок размером в три световые секунды, и если считать его ипостасью галактического божества, то младший, Асур, исполнял при нем функции ассистента. Павел – тоже, видимо, участник экспедиции, – вдруг оживился и начал объяснять, что Саймон неверно понимает взаимоотношения Носфератов; дескать, у них нет никакой иерархии, ни старших, ни младших, ни главных, ни помощников, и что эти термины вообще неприменимы к Галактическим Странникам, чья культура насчитывает сотни миллионов лет. Категория подчиненности не годится уже потому, что Носферат является одновременно индивидуальностью и коллективным разумом – иными словами, он может распараллеливать свое сознание и решать одновременно множество задач. Иногда, если проблема очень сложная, реализуется другой процесс – слияние разумов нескольких Носфератов, причем один из них берет на себя формирование общего и обычно временного сверхсознания. В паре Красная Лилия – Асур этим занимался Лилия, что, на человеческий взгляд, может выглядеть как признание его лидерства.

Слушая его, я думал, что Павел наверняка принадлежит к той фратрии Койна Ксенологов, на которую возложены контакты с Носфератами. Может быть, по этой причине он выглядит таким постаревшим и мрачноватым – трудно сохранять юную улыбку, общаясь с существами, столь же далекими от человека, как мы от муравьев. Несколько угнетает, скажем так.

Теперь мимо нас тянулись заполненные народом платформы на гравитационной подвеске. Изображались осада Трои, штурм Эвереста, последнее путешествие Амундсена на дирижабле, битва славян со скифами, реставрированная по одной из картин XIX века, и многое другое. Горы, степи, крепостные башни, разнообразные древние механизмы были, конечно, голографическими, люди в доспехах и костюмах прежних времен – живыми. Это было соревнование групп художников и любителей-непрофессионалов, и мы, по совету Егора, отдали свои голоса сцене «Гибель Помпей». Кажется, она тоже воспроизводила старинное полотно, одно из немногих, переживших Эру Унижения.

Я смотрел на Павла и гадал, почему он не переменит внешность. Отнюдь не все в наше время красавцы и красавицы; возраст и опыт чеканят лица, и этой индивидуальностью дорожат. Но изменения и исправления все же не исключаются, под влиянием каких-то идей, событий или любимого человека. Иногда в этих поправках заметны черты характера: гордецы добавляют себе роста и физической мощи, тщеславные – красоты, совсем молодые – черточки зрелости. Сам я таков, каким вышел в свет из Антарда, но понимаю тех, кто хочет стать прекраснее – красота, в конце концов, единственное, что можно назвать материальным сокровищем в нашем мире. Все остальное – любовь, признание, слава и другие удовольствия – суть ценности духовного порядка.

Любопытно, если бы Павел хотел измениться, то в какую сторону? Прибавил роста, ширины плеч, мускулатуры? Сделал бы орлиный нос и темные густые волосы? Исправил линию губ? Но в том, что он не пожелал облагородиться внешне, был определенный вызов: принимайте меня таким, какой я есть, или не принимайте вовсе.

Загадочный человек!

Егор поднялся, подхватил Ники, посадил на плечо. Она принялась срывать арнаты с верхней ветви, где они были крупней и сочней, и перебрасывать их Джемии. Движения обеих тоуэкских девушек были изящны и точны, словно в балете или хорошо отрепетированной пантомиме: вверх и вниз мелькают гибкие руки, летят пурпурные плоды, корзинка на столе полнится как бы сама собой. Мы с Тави принялись выдавливать сок. Иногда наши пальцы соприкасались, и по губам моей феи скользила нежная улыбка.

– Я бы чего-нибудь съел, – произнес Саймон. – Дом! У тебя есть имя, дом?

– Симург, к вашим услугам, – послышался музыкальный голос конструкта.

– Что у нас есть для праздничной трапезы, Симург?

– Все, что пожелаете.

Бесконечный перечень блюд вспыхнул над столом и начал неторопливо вращаться, дразня нас вкусными запахами.

– Либро, – сказал Саймон. – Либро, тушеные баклажаны и олью по-андалузски. Кто чего хочет?

Егор опустил Ники на пол. Посыпались заказы, сопровождаемые смехом и шутками, только Павел оставался молчаливым, даже мрачным. Может быть, наше пиршество что-то ему напоминало, что-то такое, о чем он хотел бы, но не решался забыть.

Ментальный поток, исходивший от Саймона, изменился; почти физически я ощутил его тревогу.

– Возьми либро, Павел, – предложил он. – Или вот миртах гетуза, блюдо альгейстенской кухни… Попробуй, это очень вкусно!

Павел сделал отрицательный жест:

– Мне хочется другого, но этих кушаний, пожалуй, нет в меню.

Долю секунды Симург, будто придя в полное ошеломление, молчал и переваривал эту информацию, затем сухо сообщил:

– Наш комплекс гостевых жилищ связан с Инфонетом, где хранятся все – повторяю, все! – кулинарные рецепты человечества, прошлые и настоящие, принятые во всех обитаемых мирах. Возможно, вы желаете что-то из кухни негуманоидов? Тогда я свяжусь с Большим Каталогом инопланетных блюд, совместимых с человеческим метаболизмом и…

– Ни к чему с ним связываться, время тратить, – буркнул Павел. – Ты, гниль подлесная, скажи, есть у тебя паштет из лягушачьей печенки?

– Простите, что?..

– Паштет из лягушачьей печенки, – невозмутимо повторил Павел. – Еще хочу жареных мясных червячков.

Саймон расхохотался с явным облегчением, девушки, сообразив, что нас развлекают, тоже не могли сдержать смех, а Егор важно пояснил:

– Побрехоно, игра такая Эры Взлета, когда появились первые интеллектуальные компьютеры.

– А в чем суть? – спросила Ники.

– В том, чтобы в беседе с компьютером поставить его в тупик, не используя, однако, никаких гипербол, парабол и прочего невероятия. Нельзя сообщить компьютеру, что морковку рвут на дубе или что кенгуру носят ботинки – то и другое нелепица, обман, а вот паштет и жаркое, которых требует Павел, в принципе могут существовать.

– Вы в этом уверены? – тоном обиженного ребенка поинтересовался Симург.

– Я уверен. – Павел придвинул к себе чашу с арнатовым соком, отхлебнул, поморщился и вымолвил: – Ну, раз с лягушачьим паштетом напряженка, дай мне мидий с лимоном и сосиски вместо червячков. И водки, большой пузырь. Водка у тебя есть, кухарь электронный?

– Разумеется. Семьсот девятнадцать сортов, из агавы, кайяка, кобыльего молока, риса и пшеницы. Пшеничная – по русским, польским, финским старинным рецептам, а кроме того…

– Пшеничную давай, – распорядился Павел. – Русскую.

Центр стола исчез и тут же материализовался вновь, заставленный тарелками и блюдами. Среди них, словно высотная башня меж низких округлых корпусов, торчала внушительная бутылка литра на два, полная прозрачной жидкости. Павел потянулся к ней, взвесил в ладонях и с какой-то особой торжественностью разлил в четыре бокала, предупредив:

– Для девочек будет крепковато, а нам, мужикам, в самый раз.

Мы выпили. Это был этиловый спирт пополам с водой, ни приятного вкуса, ни аромата, сплошное жжение в глотке. Усилием воли я нейтрализовал напиток, и, кажется, Саймон с Егором сделали то же самое. Павел откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и некоторое время сидел в задумчивости, будто прислушиваясь к себе.

Саймон дернул его за рукав:

– Ну, убедился? Я же говорил тебе…

– Говорил! Что с того, что говорил! Я и сам знаю… – Несколько слов на незнакомом мне языке слетели с губ Павла, потом он вдруг усмехнулся, и Джемия, смотревшая на него во все глаза, ответила улыбкой. – Знаю! – повторил Павел. – Вот дьявольщина! Времена пошли – ни оттопыриться, ни опохмелиться!

Мы принялись за еду, и он снова надолго смолк. Мимо нас текли все новые и новые толпы: чародеи, свивавшие в воздухе кружево из нитей цветного огня, всадники на мамонтах, медведях и пещерных львах, римские гладиаторы, потрясавшие копьями и трезубцами, гигантский дракон, прямо из легенд Китая, на котором ехал император Поднебесной, древняя машина начала двадцатого века – похоже, паровоз, тоуэкские звери-кусты с отрядом фей и эльфов, группа горнистов и барабанщиков, наездники на голенастых птицах с Песалави. Тарелки и блюда постепенно пустели, чаши наполнялись арнатовым соком, и вскоре мы перешли к другим занятиям, столь же приятным, как завершавшееся пиршество. Ники, устроившись на колене Егора, что-то ворковала ему на ухо, Джемия и Тави шептались, поглядывая на них, а Саймон принялся рассказывать мне, где был и что делал последние сорок лет. Павел сосредоточенно опустошал бутылку с разведенным спиртом, и я заметил, что его блеклые глаза чуть-чуть затуманились.

Внезапно он вскочил, приник к балюстраде балкона и свесился вниз. Там снова цепочкой плыли гравиплатформы, и на одной из них, третьей от начала, изображалась сцена выхода на Поверхность: отверстие глубокой шахты и гигантская рука с шестью первопроходцами. Охотники: Эри, Крит, Хинган и Дамаск – были с оружием и в темных кирасах, напоминавших рыцарский доспех, Мадейра, ученый – в белой броне, а художник Дакар – в облегающем одеянии, с закрепленной над плечом видеокамерой. Довольно приличная реконструкция, но Павел, глядя на нее, кривился и недовольно бормотал: «Не похоже, дьявол!.. Вот манки трахнутые… все не то и не так… не так ведь было…»

А как? – подумал я и, выпав на секунду из реальности, связался с Инфонетом, с тем сегментом исторического мегалита, который заполняли наблюдатели с Австралийской базы. Яркая картинка мелькнула предо мной: шесть человек в одинаковой одежде, в шлемах и комбинезонах, а за их спинами – угловатый летательный аппарат и радужный пузырь силового экрана, прикрывавшего выход из шахты. Эта реконструкция была наверняка точнее, ибо базировалась на видеолентах, отснятых первопроходцами – по вполне понятным причинам само историческое деяние мы наблюдать не могли. Один из них, Дамаск, вскоре погиб, но внедрить в него психоматрицу было невозможно из-за повреждения мозговых тканей.

Вернувшись, я снова уловил тревожную эманацию Саймона. Павел продолжал бормотать:

– Там был скаф… скаф, а не эта дурацкая рука… камеру нес Мадейра… все – в броне, с огнеметами… и купол… он переливался, и по поверхности струились пятна… а еще – фонтаны, целые гейзеры огня… Эри сказала…

Саймон, вытянув длинную руку, похлопал его по плечу:

– Вернись к нам, дружище! Это лишь копия памятника, что установлен в Петербурге. Не реальность, а идеализация, в некотором смысле – мниможизнь.

Павел словно очнулся. Тави пристально посмотрела на него, потом бросила взгляд на Джемию и предложила:

– Не пройтись ли нам? Начало шествия уже в Арепо. Мы могли бы присоединиться к нему или отправиться к озеру, туда, где белый павильон и яхты…

– К озеру! – поддержала Джемия, и мы стали подниматься.

Симург, как и другие строения гостевого комплекса, был возведен между Сатором и Арепо, на крутом склоне Восточных гор Дневной Стороны. Архитектура современная: многоэтажный дворец из сфер и капель, соединенных трубами гравилифтов; вверху – жилые комнаты, лоджии, балконы, внизу – кабачки, помещения для игр и галереи, где выставлены произведения местных умельцев и даже магистров из Койна Художников. Мебелью тут служили мягкие пузыри, принимавшие по ментальной команде любую форму, у потолков плавали декоративные фигуры – светильники, похожие на облака, на изящных бабочек и птиц, на стенах светились фрактальные образы и узоры, плод фантазии домового голографа. Спустившись в холл-оранжерею, украшенную яркими цветами ниагинги и мутировавшими земными орхидеями, мы нашли Туманное Окно и перенеслись в парк, на равнину, к одной из арнатовых рощиц у кольцевой дороги, по которой двигалось шествие.

Здесь, на тропинках под деревьями, царила приятная прохлада. Острые пики Восточных гор и башни Сатора почти терялись в золотистом ослепительном сиянии Дневной Стороны. Край солнечного диска, чудовищно огромный, пышущий протуберанцами, горбом поднимался над горной грядой, но его свет, профильтрованный силовыми щитами, не был убийственным. Небо на востоке пылало яркими красками, золото переходило в алый, желтый, зеленый и синий цвета, принимая над самой либрационной зоной темно-фиолетовый оттенок. Где-то ближе к Ночной Стороне висели звезды, а между ними и планетой – Западный Экваториальный и Полярные Щиты, предохранявшие обитаемый мирок Меркурия от холода и утечки воздуха. Они казались размазанной над горизонтом туманностью, в отличие от Восточных Щитов, невидимых в гневном блеске светила.

Вдоль рощи тянулся канал с пологими, заросшими травой, вейларом и серебристыми ивами берегами и две дороги по его краям. Их, видимо, предназначали для гуляний: по обочинам высились тонкие световые мачты, тут и там виднелись беседки и скамьи с парившими над ними гирляндами фонариков, рамы Туманных Окон и всяческие украшения: цветочные куртины, статуи-голограммы неведомых птиц и зверей, лестницы, ведущие к воде или крутым мостам, изогнутым словно хребты стегозавров, узорные, кованные из металла ограды у причалов и купален.

Мы двинулись по дороге среди других гуляющих. Народу было много; одни спешили присоединиться к карнавальной процессии, другие, наоборот, покинув ее, отдыхали на скамейках, сидели за столиками кафе или перебирались на яхты, челны и каноэ, ожидавшие у пристаней. Канал был довольно широк, не меньше сотни метров, и в темных его водах уже плыли под звуки музыки и блеск фейерверков вереницы мелких и крупных судов. Мимо нас прошла миниатюрная римская галера, за ней – другая, похожая на драккар викингов с резным форштевнем в виде конской головы: серебряная грива расплескалась вдоль бортов, четыре весла вздымаются и опускаются в ровном темпе, будто ноги иноходца.

Здесь было светлее, чем на балконе, и Павел, приглядевшись к Егору, вдруг сказал:

– Простите, уважаемый… Кажется, у вас испачкано лицо.

– Где?

– Вот тут, на щеках под глазами. – Павел обернулся к нам. – Разве вы не замечаете? Эти темные полукружья…

Егор рассмеялся – будто грохнули в барабан.

– Испачкано! Ха! – Огромной рукой он обхватил Павла за плечи и наклонился к нему. – Разве испачкано? Присмотритесь! Вы что же, кельзанга никогда не видели?

– Нет. – Павел выглядел смущенным. – Простите меня еще раз. Я многого не видел. Праздников на Меркурии и таких великанов, как вы… странников в прошлые эпохи и таких красивых девушек… – Он улыбнулся Джемии. Улыбка необычайно красила его. – Может быть, вы вовсе не люди, а пришельцы из других миров?

– В каком-то смысле, особенно если учесть наши занятия, – пробормотал Егор. – Сегодня ты великан в реальности, а завтра – карлик в мниможизни… Пришелец в чужом теле.

Но Тави с ним не согласилась.

– Мы не пришельцы, а переселенцы, – пояснила она. – Кельзанги, тоуэки, жители Альгейстена, Ниагинги и Телирии, сотни человеческих рас, что обитают в Галактике. И в то же время мы – земные люди. – Помолчав, моя подруга мягко добавила: – Странно, что вы этого не знаете, Павел. Долго отсутствовали?

– Тысячи три лет.

– О!

Невольный возглас вырвался у Джемии. Я изумился, но смолчал. Демоны Песков! Три тысячелетия! Это многое объясняло, кроме одного: где и как Павел провел все это время. Возможно, лежал в анабиозе на корабле Вояжеров, одном из первых, достигших Воронки, и потерпевшем там крушение? Я решил принять это в качестве рабочей гипотезы: он – ксенолог, специалист по Носфератам, попавший в катастрофу и замороженный в Рваном Рукаве, пока его не отыскала наша последняя экспедиция. В пользу такого предположения говорил его помятый вид, но имелись доводы и против: так, даже три тысячелетия назад корабли крушений не терпели. Что может случиться с кораблем-конструктом? Ровным счетом ничего. Летали, летают и будут летать до полного коллапса Вселенной…

Мы подошли к озеру и павильону, привлекшему внимание Тави. Это оказалась крытая галерея в форме подковы, которую поддерживало множество сплетенных рук-колонн: крохотные ручки малышей, руки побольше – детей и подростков, руки женщин, художников и музыкантов – изящные, с длинными пальцами, сильные руки мужчин-воинов с выступающими жилами, и руки ничем не примечательные – такие, как мои. При каждой колонне одна рука словно бы ответвлялась, делая неповторяющийся жест – сожаления, покровительства, призыва, согласия, отрицания и десятки других; я и представить не мог, что руки бывают так выразительны. Голографическая надпись у входа сообщала, что в павильоне хранятся картины великих мастеров: испанца Гойи, русского Брюллова, японца Хокусая, Сиддо с Тоуэка и ронтагирки Инессы-Гюз-Бра. Воскликнув: «Надо же, подлинники!» – Ники с энтузиазмом устремилась вперед, мы ринулись за ней, но тут Павел придержал меня, вцепившись в рукав халата.

– Гравитация здесь небольшая, но я устал от карнавальных толп и склонен с кем-нибудь уединиться, – заметил он. – С кем-нибудь толковым и информированным, поскольку лучший отдых для меня – беседа. Не составите ли компанию?

Кивнув, я двинулся рядом с ним по темной и тихой аллее. Позади, у павильона, толпился народ и слышался слитный гул сотен голосов; впереди, там, где аллея выходила к площади с фонтанами, взлетали вверх хрустальные струи вперемешку с разноцветными голографическими фейерверками. Игра воды и света в темных небесах создавала чарующее зрелище – словно магия мниможизни, где возможно все, на час-другой вторглась в реальность.

«Мы так много знаем и умеем! – думал я, прислушиваясь к смеху и восклицаниям, что раздавались за спиной. – Больше, чем призрачные демоны и боги былых времен! Мы научились перемещаться в астральных глубинах, творить живое и изменять свои тела, длить собственное «я» до бесконечности и даже посылать его туда, куда, казалось бы, ничто не может проникнуть – в прошлое, к своим истокам и корням. Каждый из нас теперь не жалкая песчинка, не крохотная тварь, которой правят обстоятельства и случай – нет, каждый самодостаточен, независим и обладает мощью, не снившейся ни одному тирану древности. Ибо теперь Человек – повелитель пространств и времен, владыка пустоты и звезд, император Вселенной!

И все же, все же… Все же главное наше открытие в том, что жизнь человеческая без других людей бессмысленна. Этот вывод, несомненно, есть результат долгого личного существования – столь длительного, что хватает времени совершить ошибки, исправить их и догадаться, чего же ты хочешь, что принесет тебе радость и полноту ощущений. И тогда приходит понимание, что человек остается человеком, пока он погружен в Великую Ноосферу, в ментальное поле своих собратьев, друзей и недругов и вовсе незнакомых, однако необходимых ему с той же неизбежностью, с какой он нужен им самим. В те эпохи, когда наш век был короток, мы, наверное, не успевали это осознать, но для бессмертных дела обстоят иначе. Во что превратится бессмертный, лишенный общества себе подобных на тысячи лет? Кем он станет? Не человеком и не Носфератом; возможно, даже не разумным существом. Чудовищем?»

Быть может, эти рассуждения в каком-то смысле относились к Павлу, но на чудовище он не походил. Скорее на растерянного человека, который хочет начать разговор, но не знает, как. Единственное, что меня смущало в нем – отсутствие ментальных излучений; я не знал, в самом ли деле он растерян, или сердит, или, что тоже не исключалось, попросту устал. Я не привык к такой эмоциональной слепоте.

Наконец он произнес:

– Вы путешествуете в прошлое. Зачем?

Я пожал плечами, и Павел, должно быть, сообразил, что вопрос мне непонятен.

– Начальные цели я представляю – восстановить утерянное в Эпоху Унижения и в Темные Века, спасти сокровища человеческой мысли, книги, что сгнили и сгорели, великие произведения искусства, уникальные механизмы, архитектурные сооружения. Еще – придать истории, этнографии и палеолингвистике цельность и завершенность, уточнить все важные факты и даты, воссоздать биографии гениев, умершие языки, облик, быт и легенды исчезнувших народов… Мне ясно, что это гигантская задача, но ясно и другое – с ней можно справиться лет за пятьсот. Ежедневные запуски с трех баз – кажется, у вас их три?.. – в целом дают полмиллиона посещений. Каждая экспедиция длится как минимум месяцы, а чаще – годы… Достаточно, чтобы пропахать земную историю вдоль и поперек! – Он сделал паузу, но тут же недоуменно нахмурился: – Но вы путешествуете в прошлое около трех тысяч лет, в шесть раз дольше! Почему? Что вы там ищете?

Обычная ошибка непрофессионала – он путал психоисторию с историей. Предмет один, задачи разные…

Я взял его под руку:

– Вы правы, оценивая труд по завершению истории как компендиума взаимосвязанных фактов и событий. Но вот представьте, что эта задача решена: мы точно знаем все и обо всем, знаем число солдат в фалангах Александра Македонского, детали сделок вавилонских купцов, вид храма Артемиды в Эфесе, тайны политики Людовика XIV, даже раскраску прялок в Архангельской губернии… Это – история, но она мертва – в том смысле, что мы знаем, но не ощущаем. Улавливаете разницу? Можно все узнать о рыцарском мече – подробности его изготовления, вес, размеры, боевые приемы; можно воспроизвести этот меч и порубить им войско пугал. Но осознать себя в жестокой битве, представить кровь, текущую по клинку, смерть врага-человека или, наоборот, стальное жало в собственной плоти… Теоретическое знание и чувственная практика – разные вещи, не так ли?

Павел кивнул:

– Теперь я понимаю. Вы хотите обладать не только фактами и датами, но реставрировать внутренний мир людей из различных эпох – их знания, память, эмоции, их жизни в течение ряда лет… Жизнь дружинника князя Владимира, полинезийского вождя, чиновника в Древнем Китае, ученого из Лос-Аламоса или Черноголовки, военного летчика Второй мировой… Так, Андрей?

– Так, но с одним дополнением: мы сохраняем в записи не только жизнь человека, но все, что его окружает. Человек-партнер, в конце концов, в большей степени одушевлен нашим собственным «я», пришедшим из будущего, и наша задача – правильный выбор партнера, чтобы наблюдать жизни других людей и те великие события, которые вершатся ими. Архив этих записей в Инфонете позволяет каждому приобщиться к минувшим жизням и испытать их на себе со всей полнотой ощущений.

– Зачем, черт побери? Чтобы развлечься?

– Иногда. Но это не главная задача психоистории; основное – чтобы не терялась связь времен. Живая связь, – уточнил я и, подумав, добавил: – Не всегда наши наблюдения успешны, даже если говорить о фактах. Ко многим историческим событиям не подобраться – нет подходящих носителей.

Павел хмыкнул:

– Что вы имеете в виду?

– Проблему малочисленных коллективов. Представьте, что мы хотим наблюдать сражение, в котором участвуют тысячи людей. Можно заранее выбрать партнера, внедриться в него, стать солдатом или обозным – словом, незначительной личностью, затерянной среди огромных толп. Но если речь идет о путешествии, в котором участвуют пять-шесть человек, внедрение не всегда возможно. Мы не можем подменить собой историческую личность, и, кроме того, мы вправе выбирать партнеров лишь среди тех, кто находится в состоянии клинической смерти и наверняка не выживет без нашей помощи.

– Вот как? Разве вы не можете войти в любой разум?

– Можем, но это эквивалентно полному его подавлению – поступок, не совместимый с этикой. – Вы говорили о рыцарском мече… Значит, вы убиваете! Там, в прошлом!

– Убиваем, ибо то, что случилось, должно случиться. Но есть разница между исторической необходимостью и целенаправленным убийством, а уничтожение личности вполне жизнеспособного носителя – именно такой поступок. – Я вздохнул. – По этой причине мы не имеем точных и объективных свидетельств для ряда важнейших событий. Помните ту сцену – выход обитателей куполов на Поверхность? Вот момент истории, к которому никак не подобраться.

Что-то случилось с лицом Павла – не то чтобы он помрачнел, но сделался печальным и задумчивым, как Гамлет у могилы Йорика. Грусть, сожаление, память о былом… Хотя откуда? То былое кануло в вечность.

– Выход на Поверхность… – пробормотал он. – Один из членов экспедиции погиб. Дамаск, если мне не изменяет память.

– Погиб, – согласился я, – но его череп и мозг были в таком состоянии, что не годились для восстановления.

– Да, было бы странновато, если бы Дамаск вдруг ожил! С разбитой головой и переломанной шеей! Вот бы его спутники удивились! Особенно Крит! Он всегда был слишком подозрительным и… – Павел оборвал фразу, подумал и вдруг сказал: – Дамаска ударила камнем девушка-дикарка, приняв его за насекомое – вы, очевидно, знаете об этом из отчетов экспедиции. Хинган убил ее… поднялся в скафе и убил из лазера… Она подходила вам в качестве партнера?

– Безусловно, но лишь в биологическом смысле. Если бы она ожила, это было бы столь же странно, как и воскрешение Дамаска. Реакцию подземных жителей трудно предугадать…

Павел издал короткий и сухой смешок.

– Ну почему же! Хинган бы этого так не оставил! Такой уж парень этот Хинган – сначала стрелял, потом думал.

– Откуда вам известно… – начал я и смолк, заметив впереди два силуэта. Беседуя, мы с Павлом добрались почти до самого конца аллеи, и вспышки огней от фейерверков, метавшиеся над площадью, по временам озаряли фигуры и лица приближавшихся к нам незнакомцев.

Незнакомцев? Ощущение синевы и упругости стали коснулось меня, и я узнал идущего впереди человека. Принц! Второй – один из тех, что были с ним на проводах Риты. Оба – не в карнавальных одеждах: Принц – в строгом сером сьюте, его спутник – в нагруднике с латинским девизом: Fortes fortuna adjuval – смелым помогает судьба. Многозначительное заявление!

Мы сошлись у скамьи под арнатом, отягощенным плодами. Взглянув на Павла, Принц небрежно склонил голову:

– Мое имя Принц. Принц из Койна Супериоров, резонансная нейрофизика, магистр. Это Доминик, мой помощник и тоже нейрофизик, специалист по ментальным инструментам.

– Павел из Рваного Рукава, – представился мой спутник. – Я… э-э… криптолог-психолог, изучаю секреты межличностных отношений. Так сказать, инженер человеческих душ.

В ответ на это Доминик усмехнулся, а брови Принца приподнялись.

– Никогда не слышал о такой специальности и сомневаюсь, что она существует. Но если вы в самом деле занимаетесь не обычной психологией, а тайной, то, вероятно, уже определили мое желание.

Лично я определить ничего не мог – на висках Принца и Доминика поблескивали интерфейсные обручи, включенные в режиме блокировки. Но Павел, к моему изумлению, потер свой бесформенный нос, хмыкнул и заявил:

– Андрей, эти типы искали вас, чтобы поговорить без свидетелей. То есть этот рыжий штемп, – он без церемоний ткнул пальцем в Принца, – хочет, чтобы я убрался ко всем чертям.

Своеобразная манера выражаться! Скажем прямо, оскорбительная! Но чего требовать от человека, замороженного на три тысячелетия? Возможно, он иногда оттаивал и поносил своего недотепу-конструкта, который не мог включить двигатель и возвратить его к цивилизации.

Принц побледнел – той снежной бледностью, какой бледнеют рыжие. Я наблюдал такую у своих ливийцев.

– У вас усилитель, так? Где вы его прячете?

Нелепый вопрос – ментальный усилитель слишком громоздкая штуковина, чтобы таскать его под одеждой. Кажется, Принц это понял и махнул рукой:

– Ладно, будем считать, что вы угадали, мой невежливый друг: у нас действительно серьезный разговор, и нам не нужны свидетели. Могу я теперь просить вас удалиться? Прямо к чертям, которых вы упомянули.

– Ах ты, моча крысиная, – пробормотал Павел и набычился. Я, пытаясь сгладить неловкость, выступил вперед:

– Вы упрямы, Принц! Что ж, если хотите, договоримся встретиться, но не сейчас. Я отдыхаю здесь с друзьями и не хочу их покидать. И видеть вас не хочу, по крайней мере в три-четыре ближайших дня.

– Это важно и неотложно, – вступил в разговор Доминик. Голос у него был низкий, басистый, а форма глаз и ушей свидетельствовала, что он уроженец Ваасселя. – Вы не понимаете, насколько это важно!

– Так же важно и неотложно, как моя позавчерашняя встреча с Гинахом? – спросил я, стараясь загородить от них Павла. Определенно эти два супериора были ему несимпатичны, и он мог что-нибудь выкинуть.

– Гинах! – фыркнул Принц. – Никто в вашем Койне не представлял, когда вы вернетесь из экспедиции, и потому я встретился с Гинахом. Ошибка! О ливийцах он знает мало, зато много фантазирует. Что он вам наговорил? – Достаточно, чтобы я изменил свои планы.

– Вот как! Собираетесь в очередное погружение? – Он пристально уставился на меня, затем повернулся к Доминику: – Видишь, я не ошибся! Поэтому мы и хотели с вами поговорить. До того, как вы исчезнете в тумане прошлых лет. Если ваш спутник не возражает…

– Возражаю я! – Его настойчивость стала меня раздражать. – Встретимся в ви-проекции или лично в полдень, через пять дней. Прошлый раз вы просили о консультации? Вы ее получите. Это все!

Бледность Принца сменилась багровым румянцем. Видимо, он не привык к отказам.

– Не все! Давайте отправим вашего криптопсихолога пить сок или кататься на яхте, а сами сядем на эту скамейку и…

– Принц, ты еще не король, – произнес Павел за моей спиной и щелкнул пальцами. Голос Принца точно отрезало; я видел, как он шевелит губами, как что-то говорит Доминик, но звуки к нам не доходили. Потом Доминик сделал три шага вперед и уперся в невидимую стенку. Вздрогнув, он приложил ладонь к чему-то непроницаемому в воздухе, двинулся вдоль этой преграды и обошел скамейку по кругу. У Принца, следившего за коллегой, глаза стали совсем бешеные.

Интересно, какие они у меня?.. – мелькнула мысль. Многое может человек, но создавать силовые коконы движением пальца никто пока не научился. Для этого как минимум нужно войти в Инфонет, задействовать один из ближних генераторов и пропустить через себя такой поток энергии, что половина нервных клеток будет сожжена и с прежней плотью можно распрощаться. Но Павел не входил в Инфонет и не катался в траве, завывая от боли и требуя новое тело. Вместо этого он взял меня под локоток и развернул к тому концу аллеи, что упирался в белый павильон.

– Пора возвращаться, Андрей, – девушки, наверно, ждут, и Саймон беспокоится. А эти козлы, – он посмотрел на Принца и Доминика, – пусть посидят под колпаком. Минут двадцать или тридцать… Хватит, чтобы остыть?

Не отвечая на этот явно риторический вопрос, я в полном ошеломлении втянул сквозь зубы прохладный воздух, выдохнул и молвил:

– Как вы это сделали?

– Так, маленький фокус…

– И много у вас еще таких фокусов?

По лицу Павла скользнула отрешенная улыбка.

– Вы, кажется, собираетесь в экспедицию? Погружение – это ведь она и есть? Возьмите меня с собой, узнаете.

– Как? – поинтересовался я. – Хроноскаф, знаете ли, не глайдер с двумя сиденьями!

Он снова улыбнулся и крепче сжал мой локоть.

– Как – это один из обещанных фокусов. Вы только согласитесь, Андрей, только согласитесь… Поверьте, второе сиденье мне не нужно, и много места я не займу.

Не знаю отчего, но я поверил.


11

Внешняя стена кратера обрывалась вниз, и с двухсотметровой высоты я мог разглядеть самое жаркое место в Солнечной системе – Море Калорис, тянувшееся на Дневную Сторону хребтами алых скал, багровыми трещинами ущелий и красно-бурыми полями осыпей. Величественное, но довольно тоскливое зрелище – даже для человека, привыкшего к пустыням! Отвернувшись, я побрел по галерее, считая шаги. Тридцать два от угла до угла, поворот, еще шестнадцать – к Туманному Окну, затем семнадцатый шаг – и я на Земле, в Джерате, под звездным небом. Здесь была ночь, и ее хватило на шестьдесят четыре шага, от серой скалы с жирафами до красноватой с быками. Снова Меркурий – обрыв, раскаленные камни, край ослепительного солнечного диска над ними, Восточный Экваториальный Щит, невидимый в потоке света… Здесь на скалах не было рисунков, и временами я прикидывал, не изобразить ли что-то самому. Что-нибудь удивительное – скажем, лысоватого и седого Павла, фокусника-криптолога, проспавшего в анабиозе три тысячи лет. А еще лучше – Тави, мою пленительную фею, и двух ее учениц, парящих в танце под деревьями, и сами эти деревья, гиму и олонг, наигрывающие им мелодию вальса или модного в этом сезоне паракуто…

Последний день праздника закончился, одарив нас приятной истомой и чувством выполненного долга. Праздновать – тоже нелегкий труд.

– Как гости? – спросил я Сенеба, не прекращая движения. Земная пустыня и пустыня Меркурия чередовались, как две клетки шахматной доски.

– Джемия и Октавия спят, – доложил мой хранитель бьона, – ваш друг Егор и Ники… – Он поперхнулся, примолк на мгновение и заиграл какую-то бравурную мелодию.

Темная клетка, светлая клетка… Звезды, луна, туманные полосы шлейфов, и сразу – безжалостный свет от сегмента солнечного диска.

– Это что такое? – полюбопытствовал я.

– Это, магистр, свадебный марш Мендельсона, – строгим голосом всезнайки сообщил Сенеб. – Был такой композитор в начале Эры Взлета.

Шаг, еще шаг… Земля – Меркурий, Меркурий – Земля…

– А что Саймон и Павел?

Они остались у Симурга, в гостевом доме. Думаю, не потому, что Саймон пренебрег моим гостеприимством – что-то с Джемией у них не получалось. Кажется, ее больше интересовал Павел.

– Сейчас свяжусь, выясню, – сказал Сенеб. И через мгновение: – Они в Тенете, осматривают Пятиградье. Магистр Саймон спрашивает, ознакомились ли вы с его подарком.

– Скажи, что нахожусь в процессе, – распорядился. И правда, лучше уж посмотреть эту капсулу с Пепла, чем болтаться из мира в мир, соображая, какие фокусы и как может выкидывать приятель Саймона, проспавший три тысячелетия. Тем более что эти мысли перебивались другими, совсем уж бессвязными – о двух девчушках, Лене и Лусии, о просьбе Гинаха и неприятной назойливости Принца, который, надо думать, скоро свяжется со мной. Еще – о незаконченном отчете и погружении, которое я намеревался совершить.

Направившись к кабинету, я сказал:

– Пошли запрос в наш мегалит… даже два запроса, во все мегалиты и массивы, имеющие отношение к ПТ-скачку. Первое: использовалась ли на практике ловушка Григса? Второе: возможен ли психотемпоральный переход двух взаимосвязанных психоматриц? Парное погружение, иначе говоря.

– Будет исполнено, магистр, – произнес Сенеб тоном хорошо вышколенного секретаря.

В кабинете было прохладно. Одну стену тут занимает картотека, а три других отданы под коллекцию, не столь роскошную, как у Гинаха, но все же включающую несколько подлинников: бронзовые статуэтки кошки, ибиса и богини Нейт, посмертную маску казначея Нехси и пару-другую свитков пергамента. Все остальное, ливийские пращи и дротики, копья кушитов и египтян, сирийские кинжалы, луки и колчаны с боевыми стрелами, сверла и серпы из кремня и многое другое изготовлено мной по древним образцам. Кое-что, разумеется, голография – храм Амона в Уасете, вид на стойбище ливийцев уит-мехе, воин мешвеш в полном вооружении, карта Северной Африки с путями миграций ливийских племен. Я уселся под ней, вставил капсулу Саймона в проектор и отключился от реальности.

Краткий миг забытья, и я на корабле, многокилометровом корабле Чистильщиков-Констеблей, что вынырнул вместе со всей флотилией из портала, соединившего орбиты двух планет: в ста двадцати парсеках – Нейл, а подо мною – Пепел. Ни воды, ни воздуха, ни земли, ни гор; гигантская оплавленная глыба со следами атмосферы, где попадаются линзы некогда выгоревшей и плотно спрессованной за сотни миллионов лет органики. Корабль – вероятно, исследовательское судно – отстреливает шатлы с экипажем и аналитические модули; модули вгрызаются в плоть мертвого мира, уходят в глубину, дробят и просеивают камень, шлак и уголь. Аморфная масса, в которой попадается нечто упорядоченное – останки каких-то агрегатов или живых существ, а может, то и другое вместе. Машины, слишком похожие на животных, животные, слишком похожие на машины…

«Кладбище местных динозавров, – произносит голос Саймона. – Третье, которое мы раскопали».

Я вижу его руки в перчатках-манипуляторах, силовой пинцет, в котором что-то поблескивает. Крошечная, как песчинка, звездочка… Она блестит, как ограненный бриллиант.

Снова голос Саймона:

«Чип магонов. Примерный возраст – двести двадцать миллионов лет. Нам удалось расшифровать эти записи. Частично. Предваряю их своими комментариями».

Сияние звездочки колет глаза, заполняет пространство…

Из центра Галактики, где еще не угас свет творения новых миров, исходят три рукава спирали и, раскручиваясь, тянутся к периферии нашего звездного диска: Рукав Стрельца, Рукав Ориона и Рукав Персея. Некогда был четвертый; то, что от него осталось, мы называем ныне Рваным Рукавом. Как и три других, он начинается в галактическом ядре, но делает только лишь четверть оборота и кончается провалом, чудовищным разрывом пространственной ткани, имеющим форму воронки. Как утверждают космологи, это подобие черной дыры, но не локальной, а размазанной на тысячи парсек – протяженная область сингулярности, размеры которой сравнимы с Малым Магеллановым Облаком. Астрономы древности не разглядели этот феномен; им казалось, что Рваный Рукав – часть галактическго ядра, которое нельзя изучить с дальних дистанций.

Теперь мы знаем, что это особый объект. И знаем, что Воронка постепенно расширяется, захватывая ближайшие звездные системы; на ее границе нет ни солнц, ни планетарных тел, а лишь пыль да камни в газовом облаке. Газ – бренные останки светил, пыль – руины распавшихся миров… Но их Воронка тоже поглотит; она, как огромное Туманное Окно, высасывает материю нашей Галактики, переправляя ее куда-то – может быть, на край Вселенной.

Воронка – не природная аномалия, а результат техногенной катастрофы, несомненно длительной войны, что бушевала среди звезд в далеком прошлом. Но, по сведениям Галактических Странников (а они всегда точны), магоны, развязавшие ее, сражались не с другой межзвездной расой – то была, в наших человеческих понятиях, гражданская война, битва каждого с каждым, всех против всех. Странное отклонение для столь высокоразвитой цивилизации! Возможно, связанное с физиологическими особенностями магонов, которые были долгожителями и не нуждались в партнерах для воспроизводства потомства. Не берусь описывать их облик (что-то почти бесформенное, с массой придатков и щупалец), но информация биологического плана впечатляет: от природы им была дарована способность к регенерации нервных тканей и узлов, которая являлась быстрой, вполне осознанной и управляемой. Их нервные окончания легко сращивались с неорганическим материалом, что позволяло «достраивать» тела за счет электронных систем, эффекторов, манипуляторов, и эта технология была для них естественной и привычной. Собственно, она вытекала из их процесса репродукции, так как взрослый магон формировал потомство из собственной мышечной массы и отпочковывал его в любой желаемый момент. Потомок был жизнеспособным, обладавшим наследственным знанием и не нуждавшимся в родителе; ему передавался определенный минимум технических средств, которые он мог наращивать в течение столетий.

Раса, щедро одаренная Провидением… Человечеству этаких благ не досталось.

В урочный час магоны вышли в космос и повстречались с Носфератами. Обычно это перелом в развитии любой цивилизации: приобщение к инфонетной среде, возможность взаимодействовать с ней, черпая доступные знания и пополняя элементами собственной культуры, а главное – выигрыш в сражении со смертью. Но для магонов это был шок; они столкнулись с существами вечными, мудрыми и могущественными, создавшими то, что им самим хотелось бы создать – вселенскую информационную структуру. Они полагали, что миром правит тот, кто владеет информацией, и это отчасти верно – если в наличии желание править.

У них оно было, но в разной степени у каждого. Одни считали, что Инфонет и Носфератов можно сохранить, другие – что древнюю расу надо уничтожить, а ее творение взять под контроль, третьи – что все должно быть разрушено и создано вновь самими магонами; мнение четвертых, пятых и шестых состояло в необходимости подчинения Носфератов, однако в способах они расходились: кто предлагал технические средства, кто ментальное проникновение или, наоборот, псионную блокаду. Не было единства и в понимании цели предполагаемого владычества; им, как и нам, цель Галактических Странников была недоступна, а собственная фантазия играла злые шутки: к чему эта власть?.. Для изыскания ресурсов, которых и без нее хватает?.. Для неограниченной экспансии?.. Для доказательства превосходства над другими расами?.. Поиски смысла власти были бесплодными и лишь добавляли ожесточения в спорах.

Эволюция существ, столь адаптабельных и независимых от общества, имевших примером Носфератов, пошла неизбежным путем: магоны срастили себя с механизмами, с огромными космическими кораблями, что давало свободу маневра и практически вечное существование. Воспроизводство потомства прекратилось; каждый потомок мог стать конкурентом через пару веков, а требовались не соперники, но боевые машины, чтобы навязать свой вариант грядущего. Машины и стали потомством магонов – разнообразные, многочисленные, частью выращенные из собственной плоти, с послушным хозяину разумом, не знающие жалости к врагу и бесконечно преданные сотворившей их особи. Однако контроль над ними не был всеобъемлющим, и где-то – наверное, сразу в десятках или сотнях мест, на планетах и в околозвездном пространстве – армии полуживых созданий начали сражение. Предвидя результат, Носфераты удалились из этой области Вселенной. Они не вмешиваются в дрязги младших рас, тем более тех, кто пренебрег их дарами.

Галактические Странники сохранили информацию о биологии магонов, описание их базовых миров и причин столкновения. Но и только; как развивался конфликт, сколько особей и какие механизмы участвовали в битвах, какие средства уничтожения применялись, имелись ли среди магонов союзники или каждый сражался сам за себя – о том неведомо. В определенный момент Носфераты зафиксировали цепную реакцию взрывов сверхновых и мощные выбросы энергии, ориентированные как в плоскости витков Галактики, так и перпендикулярно ей, в стороны древних шаровых скоплений. Что-то было ими сделано – не знаю что, но Мироздание, дрогнув, все же устояло. Правда, немалая его частица ушла из жизни, сменившись провалом Воронки и Мертвыми Мирами, что кружат на ее границах – Пепел, Печаль, Облако Слез, Мешок Аримана… За Пеплом, в двенадцати световых годах – кластер Триолет и восемь пока еще живых миров, пять безымянных, под номерами, и три уже имеющих названия – в честь Тримурти, индийской троицы. Шива, Брахма, Вишну… Спасли ли их Чистильщики?

Вводная часть, надиктованная Саймоном, кончилась, пошла оригинальная запись. «Эпизод первый«, – произнес голос моего друга, и Вселенную затопил мрак. На фоне далеких звезд перемещались какие-то огромные тела, гигантские глыбы величиной в десятки километров, как показывала светившаяся рядом с ними шкала масштаба. Орбиты их были проложены пунктиром и отличались от эллипса, типичного для тел в Поясе Астероидов – скорее это был отрезок параболической траектории, уходивший, как мнилось, в пустоту.

Изображение приблизилось стремительным скачком. Теперь я видел, что в потоке угловатых рваных глыб прячутся машины – многосуставчатые, с центральной частью в виде сфер, цилиндров и вытянутых сигар, похожие на пауков. Кажется, они управляли движением астероидов, хотя ни вспышек двигателей, ни вообще каких-либо огней не замечалось. Каждый «паук» прятался за своей глыбой, то ли вцепившись в нее лапами, то ли связанный с ней силовым лучом, и их направленное целеустремленное движение сильно напоминало скрытую атаку. Против кого, оставалось пока неясным – в точке пересечения орбит по-прежнему был полный вакуум.

Небесные камни и механизмы-»пауки» тянулись и тянулись мимо меня нескончаемой чередой, затем в разрывах между ними возникло нечто столь же огромное – выпуклый диск с торчавшими из него решетчатыми консолями, полусферами, трубами, каждая из которых заканчивалась широким конусом. Эта конструкция плыла словно полководец, окруженный личной гвардией и легионами солдат, тихо и скрытно маршировавших к вражеской армии. Голос Саймона за кадром произнес: «Хозяйский модуль. Магон, который в нем сидит, командует вторжением; все остальное – боевые роботы с мозгами из нервной ткани, отпочкованной хозяином. Квазиживые существа».

В точке пересечения орбит звездный фон затмился. Там висела тьма, мешок темноты чернее космической, и я невольно подумал: возможно ли такое?.. Вероятно, этот мрак казался более интенсивным в сравнении с пунктирной светлой линией орбит, наложенной на изображение. Линия быстро сокращалась, я как бы мчался к угольному мешку вместе с роем астероидов и боевыми машинами; теперь они летели так стремительно, что глаз не успевал выхватывать отдельные глыбы и механизмы. Внезапно картина мигнула, ее прорезали яркие белые полосы, и рой исчез. «Тут запись повреждена, – произнес Саймон. – Восстановить не удалось, однако прослеживается связь со вторым эпизодом».

Это было начало сражения. Поток небесных скал стремился к темному пятну, машины и диск магона оттянулись назад, словно прикрываясь подвижным щитом из каменных обломков. Вспыхнул столб дрожащего света – один, другой, третий, множество столбов. Эти лучи, испускаемые «пауками», шарили в пространстве точно пальцы гигантской многопалой руки, и там, где они касались астероидов, расцветало пламя. Оно было ослепительным, безжалостным, ярче блеска любого светила, и я знал, что породить такое можно лишь одним-единственным путем.

«Темное – какой-то силовой щит, – пояснил за кадром Саймон. – Они аннигилируют астероиды, чтобы его пробить. Очень высокая плотность энергии, мощное световое давление. Больше, чем при вспышке сверхновой».

Зигзагообразная трещина прорезала тьму. Сквозь нее ринулась армада оборонявшихся, мелькавших словно призраки во мраке. Эти машины имели тороидальную форму; внутри массивного кольца пульсировал, бился свет, и из огненного зарева стремительно выпрыгивали похожие на рыб тела. Их, вероятно, было много – тысячи или десятки тысяч мошек, посланных навстречу атакующим. «Торпеды? – неуверенно произнес Саймон. – Но какие-то странные. Принцип действия мы понять не смогли. Похоже на поле, дестабилизирующее межатомные связи».

Торпеды, если это были они, развернулись конусом. Его основание было обращено к рою каменных глыб и аппаратам-»паукам» и надвигалось на них раскрытой пастью хищника. Астероиды, попавшие в эту плоскость, не взрывались, а таяли, рассыпаясь в пыль, в атомарный газ или, возможно, в разреженную плазму. То же происходило с «пауками»; я видел, как несколько атакующих машин исчезли в пространстве конуса, но не так, как инертные массы, служившие им защитой – каждый на мгновение вспыхивал жарким пламенем. Я снова услышал голос Саймона: он диктовал свои соображения, отмечая, что конус дестабилизирующего поля является вероятным прототипом Воронки. Еще он добавил, что запись, очевидно, сделана третьей стороной, не участвовавшей в конфликте, но желавшей изучить тактику потенциальных врагов.

Последнее, что было представлено в этом эпизоде – машины-»пауки», смешавшиеся с тороидами, длинные колонны испепеляющего огня, сверхзвездный свет аннигиляции и темный силовой экран, который сворачивался под напором света точно крылья бабочки.

«Третий и последний эпизод, – сказал Саймон. – Очень короткий, зато с моей эпитафией. Надпись на могиле такова: победителя нет».

В самом деле, нет. Пустота, а в ней – кружение облаков догорающей пыли, раскаленный газ и ни единого обломка. Оружие магонов не оставляло руин, только прах и пепел.

Да, эта старая-престарая Галактика знавала страшные времена…

«Впечатляет? – произнес Саймон будто бы над ухом; на этот раз он обращался прямо ко мне. – Жуткие, но такие величественные события… Масштаб титанов! Не жалеешь, что ушел из нашего Койна? Мы так славно поработали на Панто, Песалави и Бу-Банге… Хочешь вернуться, Андрей?»

Не хочу, мысленно ответил я. Не желаю копаться в чужом прошлом, когда в своем не счесть загадок. Ливийцы, дети пустыни, вот мой скромный удел! Народ, который исчез бы без следа, если бы египтяне не писали о нем в своих папирусах, не рисовали бы белокожих незагорающих воинов на стенах своих гробниц. Народ, не знавший письменности, не высекавший статуй, не строивший храмов и городов и потому промелькнувший бы тенью в земной истории, если бы не щедрость его соседей из нильской долины. Но все же они были пристрастны, как все соседи, и полагаться только на их суждения нельзя; надо все увидеть самому.

– Магистр просил сделать два запроса, – напомнил мне Сенеб. Казалось, голос его исторгнут из посмертной маски казначея Нехси. Чувство юмора? Или случайность? Воистину мой хранитель бьона тоже полон загадок!

– Слушаю, – вымолвил я и подмигнул казначею.

– Ответ на первый запрос: нет официальных данных о применении ловушки Григса. Ответ на второй запрос: теоретически ПТ-скачок двух взаимосвязанных психоматриц возможен, если одну из них рассматривать как дополнительный блок ментальных инструментов. Но в этом случае…

– Да?

– Вторая психоматрица не должна себя проявлять, чтобы не возникло раздвоение сознания. – Помолчав, Сенеб жалобно добавил: – Надеюсь, магистр не собирается участвовать в таком опасном эксперименте?

– Посмотрим. Для начала свяжи меня с Павлом.

Он оказался в своей комнате – видимо, туристский маршрут по Тенету был завершен. Мы приветствовали друг друга, затем я сказал:

– Кажется, вы собирались пропутешествовать со мной к ливийцам? Я обдумал такую возможность. Если вы согласны на роль ментального багажа…

– Согласен, – быстро произнес он.

– Сначала дослушайте. Это значит, что вы не получите тела, что нам обоим придется разместиться в мозге одного носителя. Контроль за всеми функциями организма будет, естественно, за мной. Вы сможете видеть моими глазами, слышать моими ушами – ну и так далее. Никакой активности и никаких вопросов, иначе есть риск, что мы оба станем шизофрениками. Временно, разумеется, но ничего приятного я в том не вижу.

– Кто не рискует, не пьет пива, – буркнул Павел. – Повторяю, я согласен. И если уж нам придется делить одну черепушку, не перейти ли на «ты»?

Предложение было разумным. Я уже вознамерился обсудить кое-какие детали нашего совместного проживания, как Сенеб сказал:

– Вызов, магистр. От Принца, нейрофизика из Койна Супериоров. Поставить его на очередь?

– Нет, соединяй!

Трудно сказать, что мною двигало. Боюсь, не слишком благородные мотивы; кажется, подсознательно я хотел уязвить Принца, напомнив ему о случае на карнавале. О том, что мой невероятный приятель, криптолог-психолог и инженер человеческих душ, никуда не делся, а пребывает на связи со мной и даже находится на небольшом расстоянии – от моего бьона до Пятиградья можно было добраться минут за двадцать без всяких Туманных Окон.

Фигура Павла, закрывавшая папирусные свитки и часть стены с древним оружием, сжалась, потеснилась, и рядом с ней появился Принц – как при прошлых наших встречах, с обручем на голове. К моему изумлению, его реакция была нормальной, если не сказать больше: мне он всего лишь кивнул, а при виде криптолога расплылся в любезной улыбке.

– Беседуете с вашим другом? Очень кстати! Я тоже хотел его видеть.

– Если не ошибаюсь, вы желали поговорить со мной наедине?

– Отнюдь! Бывает, что наши желания диктуются обстоятельствами, а они переменчивы. Рад видеть вас, Павел. – Он улыбнулся снова.

– А я уж как рад! – Ответная улыбка Павла казалась слегка кисловатой.

– Я в своем бьоне, – сообщил Принц, отодвигаясь, чтобы мы могли увидеть просторный зал, увешанный картинами. – Мое маленькое собрание, – он кивнул на стены, потом, приблизив одно из небольших полотен, пейзаж в великолепной нефритово-зеленой гамме, с гордостью добавил: – Великий Сиддо, подлинник, жемчужина коллекции… Но оставим эти любезные сердцу художества и обратимся к делам насущным. Не хотите ли посетить мою лабораторию? Оба?

Слишком Принц сегодня вежливый, мелькнула мысль. Что-то он про Павла выведал, что-то важное, такое, о чем неизвестно мне. Ну, посмотрим, посмотрим… Вдруг проговорится!

Я велел Сенебу настроить Окна должным образом, и через три минуты мы с Павлом очутились в зале, который больше походил на широкий и длинный коридор с высоким сводчатым потолком. Портал, из которого мы вынырнули, светился рядом с большим проемом, сквозь который открывалось эллиптическое пространство с мерцающим куполом и были видны дома, что поднимались террасами от зеленеющего внизу парка. Эта часть жилища Принца находилась в каком-то космическом поселении, может быть, у Земли или Венеры, а может, в созвездии Кассиопеи или Весов.

Коридор шел от внешней террасы, засаженной невысокими сине-зелеными марионами, в глубь орбитального комплекса. Сверху струился мягкий приглушенный свет, позволявший лучше рассмотреть встроенные в стены полотна, частью голографические, частью реальные, писанные красками – копии и несколько подлинников, залитых в прозрачный оксинит. Здесь висели исключительно пейзажи, и, судя по их содержанию, у Принца была страсть к горным хребтам, покрытым снегами вершинам, скалам, ледникам и бурным водопадам. Обозревая все эти сокровища, Павел вертел головой, и, заметив его любопытство, Принц начал пояснять тоном гостеприимного хозяина:

– Пик Император на Ронтагире, речка в ущелье Татта, Альгейстен, знаменитые гейзеры Ниагинги, хребет Трех Лун на Сальвадоре, а это – подлинник Сиддо! – альпийские луга на континенте Элизиум, Тоуэк. Я коллекционирую живопись с видами гор, на которые забрался – сам, без всяких технических средств, с мешком и посохом. Таких на сегодняшний день, – он окинул взглядом коридор, – сто сорок три, и места здесь хватит еще на сотню.

– Увлекаетесь альпинизмом? – спросил Павел, любуясь изображением снежного обвала, свергавшегося в пропасть словно серебряный водопад.

– Скорее горным туризмом. – Принц уже вел нас в дальний конец своей галереи, где всю торцевую стену занимало большое Туманное Окно. Обычно порталы монохроматичны или, по желанию владельца, отсвечивают переливами красок, но здесь был особенный вид, созвучный живописной коллекции: белесое бессолнечное небо, серовато-белая равнина, плоская скалистая возвышенность и на ней – серое, в тон окружающего пейзажа, здание, расплывшееся по выровненному и сглаженному камню подобно гигантской амебе с десятком щупалец. Я узнал дом-биот, предназначенный для поселений на недавно освоенных мирах, почти что живую конструкцию, что создавала внутри своей плоти любые помещения и интерьеры и даже пищу и питье. Такой дом мог стоять на суше, прилепиться в горах, на леднике или плавать в океане; его выращивали из споры величиной с кулак, а при нужде снова переводили в состояние эмбриона. Удобная вещь, но мне такое жилище не нравилось; казалось, что ты не входишь в дом, а он транспортирует в себя хозяина, как бы проглатывая его в необъятное чрево.

– Моя лаборатория на Ягеле, – вымолвил Принц. – Прошу!

Мы шагнули в Окно и очутились в белесоватом, тянувшемся до горизонта пространстве. Портал располагался снаружи, у края скалы, в самом конце одного из вытянутых щупалец, и отсюда я видел, что равнина покрыта не снегом, не песком, а невысокими, метр с небольшим, растениями. Они переплетались так густо, что ни стеблей, ни веток не рассмотреть, только светло-серые соцветия, пушистые шарики, обрамленные то ли узкими листьями, то ли жгутами. Лишайник?.. Огромный мох?.. – мелькнула мысль, когда я вспомнил название планеты.

Принц кивнул, словно соглашаясь со мной.

– Ягель, но не простой. Не совсем животное, но уже не растение. – Он вытянул руку, и жгутики, стремительно распрямившись, тотчас обхватили ладонь. – Фауна флорального типа, как на Тоуэке, но не такая дружелюбная. Пытается высосать немного крови.

– Знаю я об этой планетке, – проворчал Павел. – Ни океанов, ни рек, ни гор, только хищные мхи да черви в почве. Мох жрет червей, черви – мох… Не слишком приятное место вы выбрали, Принц!

– Зато уединенное, – ответил наш хозяин, отряхивая руку, – и вполне безопасное. Скала искусственная, базальт, выдавленный из магматических слоев, и тут им не укорениться. Опять же масса органики для питания биота… – Он пошевелил пальцами в мелких алых точках, наблюдая, как закрываются ранки. – Ну, войдем? Открой проход в оранжерею, Бракенберри!

Стена раздалась и с чмоканьем сомкнулась за нами. Внутри был лес лиан с большими огненно-красными цветами; их стебли оплетали прозрачные подпорки, листья с алыми прожилками колыхались в слабом токе воздуха и тихо шелестели в такт звону водяных струй нескольких фонтанчиков. Мы шли меж колонн и фонтанов по мозаичной дорожке.

– Приветствую гостей, – произнес конструкт сочным басом, напомнившим мне голос Доминика. – Сенчери, пандру, ффай, керго?

Видимо, это были любимые напитки хозяина, продукция далеких миров для людей с изысканным вкусом. Я сделал жест отрицания:

– Благодарю, ничего не надо.

– Вам, Павел? – Принц повернулся к моему приятелю. – Не желаете пандры? Гораздо приятнее кофе и…

Клянусь теен и кажжа! Мне показалось, что он заискивает перед Павлом! Почти невероятное предположение для человека такого нрава!

Сталь, прочная, упругая… Но также гибкая, о чем не стоит забывать!

Оранжерея кончилась, и Бракенберри открыл перед нами проход в центральное помещение. Им оказался округлый зал с высоким куполом и шестью сферическими кабинами по периметру; в самом его центре светилась ледяным пламенем колонна псионного огня, к которой были проложены от кабин утопленные в пол цилиндры сенсоропроводов. С этой машинерией кто-то работал – псионное поле стремительно меняло конфигурацию, и над тремя кабинками горели алые предупреждающие огни.

Павел внезапно замер, уставился на колонну и с изумленным видом пробормотал:

– Черт побери! Это что еще такое? Машина времени?

– Это стандартный ментальный модулятор, – пояснил я. – Вспомни, что наш хозяин – специалист по резонансной нейрофизике. Такой аппарат ему совершенно необходим.

– Резонансная нейрофизика? Что за дьявольщина, крысиный корм?

– Нейрофизика – наука, оперирующая как с материальными, так и с полевыми носителями информации, в том числе – с психоматрицами и ментальными инструментами, – с непроницаемым лицом, но с прежней любезностью пояснил Принц. – Мозг живого существа, псионное поле или искусственный компьютерный интеллект – словом, любая структура, способная генерировать ментальные импульсы, – вот предмет ее изучения. В этих кабинах сидят мои ассистенты, и сейчас…

Он подталкивал нас к креслам, но Павел уперся:

– Резонанс! При чем тут резонанс?

– Резонанс – это…

– Избавьте от школьных определений! Я не только криптопсихолог, у меня степень по физике! – рявкнул мой приятель.

Принц был само терпение, но, кажется, дар популяризатора не относился к числу его достоинств.

– Резонансная нейрофизика занимается процессами переноса высокоорганизованной ментальной информации… – начал он.

– Например, мыслей и психоматриц, – подсказал я, и Павел, с довольным видом буркнув: «Телепатия!« – плюхнулся в подплывшее кресло. Потом он спросил:

– А кто там в кабинках? Чем они занимаются?

– Там помощники Принца. Эти кабины – нейроприемники, связанные с инфонетной средой, и в то же время эмиттеры, передающие информацию в модулятор. Специалист создает ментальную структуру, модулятор принимает ее и фиксирует в виде стационарного мыслепакета. Это может быть произведение искусства, разум робота или ментальный инструмент.

– Какой? – Павел выудил из воздуха кружку с чем-то дымящимся и пахучим, видимо с пандрой, и сделал глоток. – Хм-м… Недурственно!

– Например, ловушка Григса, – сказал я. – Вы ведь интересовались этим модулем, Принц?

– Интересовался опытом применения старого модуля, – подчеркнул он и, многозначительно усмехнувшись, добавил: – Однако есть новый, нашей оригинальной разработки. Доминик!

Алые огни над одной из сфер погасли, и ее половина, обращенная к нам, растворилась в воздухе. Доминик выскользнул из невидимых объятий гравикомпенсатора и, не снимая интерфейсный обруч, подошел к нам и отвесил два коротких поклона.

– Долгожданные гости! – Его голос в самом деле можно было перепутать с голосом конструкта Бракенберри. – Давешний психолог-чудодей и сам Ливиец! Вижу, мы не опоздали с этим разговором. Когда собираетесь в очередное погружение?

Принц слегка поморщился:

– Не торопись, Доминик. У наших гостей – точнее, у одного из них – наверняка имеются вопросы. Так? – Он уставился прямо на меня.

– Так, – подтвердил я. – Кажется, сегодня вы не намерены говорить загадками, а потому начнем с одной из них – с той, что была загадана при нашей первой встрече. Вы сказали, что я – человек, оказавшийся в нужном месте в нужное время. И что это значит?

– Мы нуждаемся в испытателе, Ливиец. – Кажется, он впервые так меня назвал, и это, очевидно, было знаком доверия. – Я расспрашивал вас о том, была ли когда-нибудь задействована ловушка Григса, и вы ответили, что данных об этом нет. То ли действительно ее никто не использовал, не желая этого или боясь, то ли инцидент остался в тайне… Нас такое не устраивает. Как всякие исследователи, мы хотим проверить свою разработку. Она практически завершена, и это значит, что нужное время наступило. И есть нужный человек – вы! – Сделав изящный пируэт рукой, он закончил: – Вам ясна моя логика?

– Не совсем. Желание проверить свой инструмент мне понятно, но при чем тут я, Гинах, наши исходные записи и мои ливийцы?

Теперь он глядел на меня словно на ребенка, не прошедшего второй мутации.

– Кто может проверить модуль аварийной транспортировки, кроме психоисторика? Кроме специалиста, который путешествует в прошлое? – Пауза. – Но случайный человек мне не подходит. Испытатель должен отвечать неким требованиям, и, чтобы определиться с этим, я хотел бы вступить в контакт и выяснить его… э-э…

– Подноготную, – вставил Павел, выпустив из пальцев пустую кружку и наблюдая, как она тает в воздухе. – Примерно то же, чем занимаюсь я сам.

– Вот именно. Лучше всего это сделать, ознакомившись с личными записями. В мниможизни психоисториков бывают критические ситуации, и поведение в такой момент…

– Не продолжайте, все понятно, – я поднял руку. – Но есть другие способы знакомства – сведения в Инфонете, личная беседа и, наконец, ментальная связь.

– Данных Инфонета недостаточно, беседа полного представления не дает, а что касается ментальной связи, то я не расположен к ней. – Он коснулся обруча на голове. – Я не открываюсь всем и каждому и не требую того же от других. Но беседы, разумеется, необходимы, ибо они помогают отсеять заведомо неподходящих. Таких, как Гинах, – добавил Принц, помолчав. – Хотя он, вы и еще трое-четверо, находящихся сейчас в погружении, единственные, кто разбирается в ливийской проблеме.

– Проблемы нет, – сказал я. – Есть планомерное научное исследование, к которому вы питаете интерес. Почему? Почему ливийцы, а не индейцы тотонаки, не древние монголы или племена кикуйю?

– Укромные места и малонаселенная территория, – подал голос Доминик. – Помимо того, достаточно древняя эпоха и…

Принц кашлянул, и его ассистент смолк.

– Все это верно, но главное в другом. Главное все-таки в вас, Ливиец! Если бы я мог сам провести этот цикл испытаний… – Сожаление промелькнуло в его глазах, затем он усмехнулся. – Я могу довериться лишь человеку, с которым ощущаю родство душ. Человеку, подобному мне – очень надежному, а кроме того – упрямому, несговорчивому, самолюбивому… Да-да, вы именно таковы, клянусь Носфератами! И потому я вам доверяю.

Признаюсь, я был ошеломлен.

– Благодарю за комплимент. Однако…

Павел, будто успокаивая, положил руку на мое плечо, затем покосился на мерцавшую в центре зала колонну и негромко произнес:

– Обращаю ваше внимание на то, что выяснение отношений ведет к потере сути. А суть такова: что за новый модуль? В чем его отличие от предыдущего? В чем состоит испытание? Задаю эти вопросы как лицо заинтересованное, ибо собираюсь, так сказать, погрузиться в прошлое вместе с другом Андреем. Одно тело, две души, а тут еще ваш ментальный инструментарий… Не тесно ли будет?

Принц и Доминик переглянулись, потом ассистент недоверчиво протянул: – Разве такое возможно? Парное погружение?

– Возможно, – уверил его я. – При некоторых условиях, которые Павел готов выполнять.

Глаза Принца блеснули. Кажется, мысль о нашем совместном путешествии пришлась ему по душе и даже, быть может, вдохновила на какие-то новые идеи. Он сдвинул обруч на затылок, энергично потер виски и сказал:

– Ну что ж, утверждению магистра надо верить. Поверим и мы и перейдем, как выразился Павел, к сути. Она заключается в том, что мы добились автономности ловушки Григса и ее частичной активизации – например, с заданным хронавтом периодом или в определенные моменты, опять же интересующие наблюдателя. Фактически это превращает аварийный модуль в коллектор информации, которую хронавт может теперь собирать с помощью нескольких ловушек, посланных в… Простите, кажется у вас есть специальный термин?

– Не послать, а отстрелить, – поправил я.

– Вот именно! Итак, добравшись к месту назначения, вы отстреливаете ряд ловушек, внедряя их в различные объекты, в людей и подходящих животных. Ловушки предварительно настроены – положим, они активизируются дважды в сутки, в указанное вами время, на срок до двух часов. Информация от всех объектов с внедренными ловушками пересылается вам в псионном импульсе и добавляется к той, которую вы собрали лично. Представляете, насколько это расширяет возможности наблюдателя? Полезный инструмент, не так ли?

Спорить с этим не приходилось. Я кивнул, соображая, что этот модуль незаменим при кенгуровом поиске, ибо нужные массивы информации удастся собрать гораздо быстрее и без особых хлопот. Вторая моя мысль касалась Гинаха – он, похоже, ошибался, подозревая за Принцем неблаговидные цели. Не стоит забывать, что реальность часто отличается от картин, рисуемых нашим воображением, которое подогревается фантазией. Нельзя забывать и другое: к какому бы Койну ни относился человек, кем бы он ни был, чистильщиком, модератором, психоисториком или супериором, он прежде всего творец. Естественное стремление творца – продвинуть в жизнь свои идеи, и ради этого он способен на удивительные – даже необъяснимые! – поступки.

– Сколько ловушек можно отстрелить? – поинтересовался я.

– Сколько угодно – они копируются с исходного ментального пакета. Если пожелаете, можете засеять ими всю Сахару.

– Максимальное время их действия?

– Ограничено жизнью объекта – с его смертью внедренный в нейронную структуру модуль исчезает. Кстати, его емкость равна алеф-восемь.

Это означало, что ловушка, в принципе, может вместить объем информации, содержащийся в человеческом мозге. Огромное ментальное пространство! Зачем? – подумал я и задал следующий вопрос:

– Ловушка как-то влияет на поведение носителя, в котором ее разместили?

Принц пожал плечами:

– Как вы понимаете, мы не проводили испытаний, но, если исходить из теории, влияние отсутствует. Влияние любого рода – в сферах логического мышления, эмоций, памяти, подсознания… Наш модуль закрепляется в латентной области мозга и накапливает все визуальные, тактильные, акустические и прочие данные, которые фиксируются объектом. Но для самого носителя он – терра инкогнита… Тем более что вы можете использовать животных.

– Каких?

– Крупных хищников, лошадей, больших антилоп, дельфинов, слонов и мамонтов, – пробасил Доминик. – Менее желательны собаки и травоядные средних размеров. Птицы, пресмыкающиеся и грызуны исключаются – слишком мала ментальная мощность мозга. Хотя… – Он призадумался. – Можете попробовать с орлами и грифами. Собственно…

– Собственно, – перебил ассистента Принц, – одна из главных задач испытаний – определить, насколько информативны окажутся те или иные носители. Возможно, птица, обозревающая местность с горных высей, или любимый царский скакун будут полезнее людей, и вы получите новую информацию. А что для нас дороже новизны? – Он уставился на меня своими зеленовато-серыми ливийскими глазами и вдруг заявил, явно цитируя кого-то из великих: – Мы не можем пребывать в покое, ибо это было бы победой энтропии – вот цель истинно человеческой жизни! То, что роднит нас с Носфератами! Я убедил вас?

– Вполне, – сказал я, поднимаясь. – Пришлите мне инструкции по Инфонету, а ментальный пакет с инструментарием прошу передать в компьютер нашей базы. Время еще есть, мы с Павлом отправимся дня через три-четыре.

Когда мы вернулись в мой бьон, Тави и Ники с Егором еще спали. Удивительно, как долго почивают тоуэки! Егор мог бы уже пробудиться, но, видимо, затратил массу сил на игры с Ники. В общем, бодрствовал один Сенеб.

– Этот Принц… – начал Павел, устраиваясь у камина. – Тот еще тип, крысиная моча, манки отвальный! Мастер пудрить мозги! Все-таки поймал тебя на удочку!

Откуда он набрался этих старинных оборотов? Сколько я помнил, они относились к двадцатому веку, а вот ругательства с упоминанием крыс и манки были продуктом другого периода – так выражались в Эпоху Унижения. Причем специфические классы тех времен, Охотники и Диггеры… От двадцатого века их отделяло пять-шесть столетий.

Павел глядел в камин, щурился на фантомное пламя.

– Скажи-ка, Андрюша, друг мой… Ловушки, про которые вы толковали, с чем их едят? В смысле, что это такое?

– Аварийный транспортный модуль, – пояснил я. – Мы возвращаемся обратно в тот момент, когда носитель гибнет, но если аппарат возврата, он же – финишный модуль, не сработает, есть возможность закапсулировать сознание, переместиться в другой мозг, животного или человека, послать сигнал и ждать помощи.

– А дальше что?

– Дальше хронавт-спасатель находит закапсулированную психоматрицу, переносит ее в свой разум и возвращается.

– И все?

– Нет. В качестве побочного эффекта ловушка позволяет принять в свой мозг индивидуальность человека из прошлого и взять его с собой в нашу эпоху, где ему изготовят тело, точно такое, как в минувшие времена, или другое, по его желанию. Придать ему тот или иной облик несложно, но перенос – опасная или как минимум неприятная операция: совмещение двух активных психоматриц может привести к раздвоению личности. Об этом я тебе уже говорил. Если хочешь отправиться со мной, ты должен сидеть тихо, как…

– …мышка, – договорил он с задумчивым видом. – Но ведь при спасательных операциях опасность не меньше?

– Меньше, Павел, гораздо меньше. Разум спасаемого хронавта закапсулирован, и, кроме того, он обладает должной подготовкой и не станет проявлять активности. Но с человеком из прошлого так не получится – наверняка он будет ошеломлен, начнет сопротивляться или испытает страх, то есть его психоматрица окажется в активной фазе. Впрочем, – добавил я, приподнимая брови, – никто не знает, что случится. Прецедентов не было.

– Как с нами?

– Да. Очень редкий случай, когда две личности делят одно ментальное пространство. К чему тесниться, если создание тел и нервных тканей – не проблема?

Потянувшись к затылку, он вцепился в редкие волосы и пробормотал:

– Значит, не проблема… тела и мозги изготовляются как на конвейере… Вы могли бы размножаться таким путем!

– Отнюдь. Ты путаешь мозг и личность, физический носитель разума и психоматрицу.

– Этот серый коллоид, – он постучал пальцем по лбу, – и душу? Так?

– Если угодно. Мозг, нервную ткань и целый организм можно вырастить без труда, однако клонировать гения или создать более скромную искусственную личность невозможно. Штучный продукт! Результат воспитания, контактов с миром и людьми, приспособления к среде… Это видно на примере конструктов – они в какой-то мере личности, но становятся ими не сразу, а…

– Прошу простить, магистр, – перебил Сенеб. – Ваш друг поднялся и идет сюда. Приготовить ему кресло попрочнее?

– И стол пообильнее, – распорядился я.

– Что именно?

Я усмехнулся и подмигнул Павлу:

– Тушеный тхоу будет в самый раз. А еще – крылышки дракона дод-по под соусом доичель.

– Это невозможно, магистр! Никак невозможно! – тоном раздраженной кухарки заявил Сенеб. – Соус доичель готовят к печени доласси-нага, а крылья дод-по идут с гарниром из лепестков оринамбура, корня парган и хвойных игл кельзангской сосны! Подавать дод-по иначе – дурной вкус!

В какой-то мере личность? В какой, хотел бы я знать!

Из Окна, соединявшего две половины бьона, вынырнул Егор, сделал нам ручкой, принюхался:

– Знакомые запахи, э? Тхоу? Точно, тхоу и дод-по! Любил я на них поохотиться в юные годы! И вот однажды…


12

Если считать, что человека создал бог, то стоит ли требовать от божества чего-то большего, чем акт первоначального творения? Бог не дал человеку душу, но не отказал в уме, после чего производство душ стало лишь вопросом времени. Сначала душу изобрели теоретически – как некую высшую эманацию, что отличает людей от животных; затем ее попытались узреть при помощи молитв, магических заклятий, спиритизма и, наконец, приборов – столь несовершенных, что тонкая духовная материя просачивалась мимо электродов, как вода меж пальцев. Но все же ее удалось уловить и, отделив от грубой плоти, запечатлеть в псионных полях, вполне подходящем субстрате для консервации душ, их переноса между телами, а также для путешествий в прошлое.

Наши тела, мое и Павла, опускались в саргофагах в криотронный бункер, а наши души, исторгнутые всплеском темпорального реактора, застыли между цилиндрами эмиттеров пси-поля. Странное, но привычное чувство охватило меня – словно паришь в невесомости, не ощущая рук и ног, не видя и не слыша ничего, однако точно зная, что заполняешь собой все мыслимое пространство от самых далеких светил и туманностей до центра Земли. Мне говорили, что это чувство бесконечной протяженности и слитности с Метагалактикой присуще Носфератам, но кто мог представить их внутренний мир, их восприятие Вселенной? Никакие посредники и никто другой, кроме ушедших к ним, а эти потерянные души не возвращались…

Я принял в свое сознание инструментальный блок и, как обычно, стал перебирать его модули, которые, для простоты и экспрессности, ассоциировались с геометрическими фигурами. Финишный модуль – сфера, модуль фиксации – тетраэдр, ментальной связи – кубик, КФОР, контроль за функциями организма – куб побольше… Ловушка Григса, по традиции, представлялась длинным узким конусом, но я его сплющил, сделав похожим на холмик идеальных очертаний. Этот ментальный инструмент принадлежал уже не Григсу, а Принцу-Доминику; вполне возможно, после опытной прокатки он будет носить их имена. Среди моего снаряжения было и кое-что непривычное – многолучевая колючая звезда, хранившая закапсулированную личность Павла. Я почти не ощущал его психоматрицу – она казалась воздушной субстанцией, замершей среди кубов, шаров, цилиндров и прочего инструментария; ее лучи тянулись к остальным фигурам, и значит, Павел зондировал их, определяя назначение каждой. Но эта операция производилась так осторожно и деликатно, что я не чувствовал прикосновений его разума. Где он этому научился? – подумалось мне, и тут же в необозримом пространстве нашей Метагалактики загрохотало: «Расчетный темп реальности и мниможизни – один к ста четырем!»

Голос конструкта нашей базы был подобен гласу божества.

Началась экстракция психоматрицы. Псионное поле, хранитель наших душ и инструментов, сжималось в тонкий шнур под действием вибраций, что исходили от темпорального реактора; их частота возрастала, бескрайний мир съеживался в наконечник копья, в иглу, в тончайший волосок, затем – в не имевшую размера точку, в которой, однако, умещались мы с Павлом со всем своим багажом. В этот неощутимый миг странные видения посещают хронавтов: одним кажется, что ветер несет их к тучам как засохший лист, другие ощущают себя галькой, которую вот-вот смоет волна, третьи – зернышком на камне у обрыва. Мне казалось, что я маятник, застывший в крайнем положении; ничтожная доля секунды, и я скользну вниз с равной бесконечности амплитудой.

Этот мираж дрогнул и начал меняться. Мое сознание, заключенное в точку, двигалось и в то же время оставалось неподвижным; я не мог определить, качусь ли по безграничной поверхности, спускаясь в овраги и ямы, не имевшие дна, огибая холмы и горы и взлетая к их вершинам, либо весь этот сложный рельеф несется со все возрастающей скоростью мимо приютившей меня точки. То был привычный эффект, которым разум моделирует невообразимое – мгновенный перенос по фрактальной поверхности пространства-времени. Куда? В то ее место, которое рассчитал компьютер базы, управлявший темпоральным дрейфом, в область, что отвечала заданным мной параметрам: Западная Сахара, плато Танезруфт, две тысячи восьмисотый год до новой эры.

Чувство движения исчезло. Это был еще не конец нашего полета, а лишь преддверие конца, та стадия, когда выбираешь носителя и воплощаешься в телесном обличье человека, которого не знал доселе и не узнаешь никогда. Знать означает прикоснуться к его разуму, который гибнет и оставляет вам совсем немногое: смутные воспоминания и сны, врожденные рефлексы, жесты, что отпечатались в вазомоторике, возраст, внешность, имя. Кроме того, положение в обществе, которое не должно быть слишком заметным, и потому ни гений, ни великий полководец, ни иная историческая личность не годятся в качестве партнера. Конечно, их статус дает широкие возможности для сбора информации, но было бы странно, если бы Черчилль, или Наполеон, или же Цезарь, сраженный кинжалами убийц, вдруг ожил спустя минуту после кончины. Выбор партнера – искусство чрезвычайно тонкое: это должен быть обычный человек своей эпохи, расставшийся с жизнью в уединенном месте. Кроме того, в момент вселения он должен находиться в состоянии клинической смерти, с неповрежденным мозгом и, желательно, без тяжких ран и патологий внутренних органов. Непросто отыскать такого, однако шансы все же есть, причем для древней эпохи они возрастают. Дело в том, что в Греции и Риме, Египте и Шумере, Ацтлане и Поднебесной империи не всякий счастливо доживал до старости или погибал героем на поле битвы; множество людей встречали смерть от тех недугов, которые в цивилизованные времена укладывались в доли процента смертности. Корь, ветрянка, оспа и простудные болезни, туберкулез, холера, тиф, чума… Избавиться от бацилл и вирусов гораздо проще, чем восстанавливать печень, пораженную раком, или очищать забитые холестерином сосуды. В некоторых случаях – скажем, после обширного инсульта – такое не удается вообще.

Само собой, можно войти в мозг живого человека, но это равносильно убийству. В наши времена ребенок претерпевает две мутации: первую, половое созревание, и вторую, которая наступает в семнадцать-восемнадцать лет и связана с пробуждением ментальных способностей. Мы умеем говорить без звуков и даже без слов, с помощью третьей сигнальной системы, и в этом отличны от людей прошлого. Наш разум мощнее и в сфере одного ментального пространства уничтожает соперника или, лишив его доступа к органам чувств и мышечных реакций, сводит с ума. Только могучий интеллект способен выдержать вторжение извне, внезапный мрак, безгласие и кажущуюся неподвижность – и чуждые мысли, пугающие непонятностью. Был ли такой среди гениев прошлого? Об этом мы не знаем и не стремимся проверять.

Я был в нужном месте и в нужном времени, но поле реактора еще не отпустило меня. Я все еще оставался бесплотным призраком, разумом без вместилища, душой без тела, той сущностью, которой становимся лишь мы, психоисторики, да люди, уходящие к Носфератам. Правда, я уже не был размазан в бескрайнем пространстве и точкой себя не ощущал; ментальные каналы связи с миром восстановились, и, не обремененный плотью, отсекавшей мысленное восприятие, я ловил слабые импульсы живых существ. В основном животных – слитный беззвучный гул огромных стад, отдельные волнопакеты хищников, птиц, жирафов, бредущих куда-то слонов, и две непременные эмоции, что доминировали над всеми остальными: голод и страх. Излучения людей казались более отчетливыми, сильными и сложными, но их было немного – по приблизительной прикидке тысяч тридцать человек на площади в два миллиона квадратных километров. Умерших в последние мгновения – шестеро: три младенца, ребенок, растерзанный гиенами, старик и женщина, которой за какую-то провинность разбили камнем голову.

Мало вариантов для выбора, подумал я и потянулся к старику.

Мгновение, когда связь с псионным полем разорвана, когда оказываешься в чужом и мертвом теле, ужасно. Плоть не гибнет сразу, нервные окончания посылают в мозг последние слабеющие сигналы, и ты воспринимаешь их – боль от ран, смертный холод обескровленных конечностей, иногда – редкие удары сердца, удушье, спазмы в гортани и покалывание в жаждущих воздуха легких. В эти секунды, пока КФОР не восстановит нормальный кровоток, постигаешь справедливость древней истины: в муках человек приходит в этот мир и в муках его покидает. Перед глазами мрак, грохот в ушах, словно рядом наковальня, по которой бьют молотами, мерзкий привкус во рту, озноб, сведенные судорогой мышцы…

Старец, в которого я угодил, умер от обезвоживания и потери крови. К счастью, раны не были смертельными: плечо, пробитое копьем, не задевшим кости, и ссадина на голове, явный след от удара дубиной. Пока КФОР штопал эти повреждения, нормализовал гормональный баланс и делал остальной ремонт, я, все еще недвижимый и погруженный во тьму, занялся ревизией. Тело, доставшееся мне, не казалось дряхлым – «старцу» было, видимо, за пятьдесят, но для жителя пустыни это почтенный возраст. Люди в таких местах ведут нелегкое существование и, если не гибнут от стрелы, копья или клыков хищника, старятся быстро. Зато рано взрослеют: у ливийцев парень пятнадцати лет – воин, а женщина в этом возрасте уже вынашивает потомство.

КФОР работал, восстанавливая мое новое тело. Регенерация поврежденных тканей и усиленное кроветворение вызывали голод, но справиться с ним было несложно – я отключил неприятные ощущения. Кроме голода меня терзала жажда; мой новый партнер не пил, должно быть, дня три или четыре, что в знойной пустыне гарантирует смерть. Однако тело его еще не высохло, и в те минуты, когда трудился КФОР, я обладал способностью адсорбировать водяные пары. В воздухе пустыни их немного, но, кажется, мне повезло – я готовился очнуться на исходе ночи, в тот момент, когда выпадает роса.

Покалывание в плече и тяжесть под черепом исчезли, ступни и ладони потеплели, жажда стала вполне терпимой. Тело мое оживало с каждой секундой; гул в ушах исчез, судорога отпустила икры, и наконец я смог пошевелить пальцами и осторожно приоткрыть глаза. Так и есть, рассвет! Ветер чуть влажен, звезды гаснут, небо посерело и на востоке наливается жемчужно-розовым. Видно далеко – вокруг столбообразные утесы, покрытая щебнем земля меж ними, темные зевы пещер, осыпи, из которых торчат каменья размером где с кулак, где с лошадиную голову. Центр плато Танезруфт, почти четырнадцать тысяч лет до моего времени… С прибытием, Ливиец!

КФОР отключился – все, что можно было сделать, сделано. Я сел, провел ладонью по лицу, ощупал впалый живот, грудь, покрытую старыми шрамами, ноги и плечи. Мускулатура казалась внушительной – мой носитель, несмотря на возраст, выглядел еще крепким и сильным. Зажившие раны, частью от руки человека, частью от когтей хищника, свидетельствовали о бурной жизни – наверняка крови, своей и чужой, было пролито немало. На запястьях и предплечьях – следы исчезнувших браслетов, пряди светлых спутанных волос охватывает повязка из хвоста жирафа, и в ней – пять или шесть страусиных перьев. Перья грязные, обломанные; кроме головного убора на человеке только козья шкура на чреслах. Поблизости – ни оружия, ни сумки с припасами, ни плаща.

Путник, заблудившийся в пустыне и умерший от зноя и жажды? Не похоже, если вспомнить о его ранениях, решил я, оглядывая шеренгу соседних утесов. Звезды померкли, ослепительный краешек солнца робко приподнялся над горизонтом, и я увидел, что нахожусь на скале, самой высокой в окрестностях. Площадка на ее вершине была выровнена, как и на остальных утесах, похожих на толстые приземистые колонны, и кое-где на этих возвышениях валялись черепа и кости. Довольно свежие – солнце, ветер и песок еще не успели придать им желтизны.

Я попал на хиссгачир. Иными словами, если не придираться к переводу, «место костей», временный ливийский могильник.

Внезапно капсула, в которой затаился Павел, исчезла, и я услышал:

«Где мы?»

Мысль была ясной, отчетливой и несомненно чужой – такую не спутаешь с собственными размышлениями. Она возникла в голове таким же образом, как при ментальной связи, не вторгаясь в мои раздумья, не мешая осматривать местность и слушать посвист ветра. Я поднял к лицу большие, задубевшие от пращи и древка ладони, с усилием согнул пальцы, поворочал шеей. Кажется, координация движений тоже не была нарушена. Выйдя из капсулы, Павел не пытался мне мешать, и его присутствие в мозге, который стал сейчас моим, никак не ощущалось. Кроме, разумеется, того, что на него напала разговорчивость.

Почувствовав, очевидно, мое беспокойство, он повторил:

«Где мы, Андрюша?»

– Уговор нарушаешь, – буркнул я вслух и удивился своему голосу, хриплому и резкому, точно карканье вороны. В горле у меня был песок. Я откашлялся и сплюнул.

«Нарушаю, – согласился мой спутник. – Но, как говорилось, я способен к разным фокусам, о чем ты получил предупреждение. – Кажется, он хихикнул. – Да не напрягайся ты так, Андрей! Со мною шизофреником не станешь».

Похоже, он не спал три тысячи лет, а тренировался в ментальном искусстве, подумалось мне. Такая дисциплина ума казалась фантастической! Никто из нас – как, вероятно, и Павел – не в силах контролировать каждую мысль в активной фазе мозга, однако я его не слышал. Не слышал, если он не обращался прямо ко мне! Наверняка то же самое касалось обрывков фраз, клочков мыслепакетов, смутных воспоминаний, неясных эмоций, скользивших в моем подсознании, того мысленного мусора, который мы почти не замечаем, но для постороннего он невыносим – сплошное бу-бу-бу и тра-та-та. Павел отгородился от меня стеной, гасившей этот ментальный фон, стеной с каналом для двусторонней осмысленной связи. Теперь, деля со мной одно ментальное пространство, он превратился из обузы в спутника, советчика и собеседника – словом, в личность, с которой можно сосуществовать и не сойти при этом с ума.

Как он это сделал? И как накрыл Доминика с Принцем силовым щитом? Где он такому научился? У кого?.. Вопросы, конечно, любопытные, но не самые насущные. Сейчас надо найти еду и в первую очередь воду. Без воды наш новый носитель, брат-партнер, отправится в поля Иалу – вернее, в те веси загробного царства, что предназначены для ливийцев.

«Крысиный корм! – выругался Павел. – Какого дьявола! Ты что, онемел? Объясни наконец, куда мы попали?»

«Это кладбище, – пояснил я. – Временное кладбище племени, что обитает неподалеку. Сюда приходят умирать».

«Почему временное? – тут же спросил Павел. – Нет ничего более постоянного, чем кладбища, – недаром они пережили тысячелетия».

«Потом объясню. Сейчас не до того».

Сейчас я пытался выяснить, может ли двигаться это изможденное тело. Модуль, контролирующий жизненные функции организма, сделал все, что мог, выжал последние соки, и остальное зависело только от меня. Не в первый раз! Во многих моих погружениях я, очнувшись, лихорадочно искал пищу и питье, драгоценный дар в песках или скудной саванне. Я к этому привык. Здесь ели все, от насекомых и змей до мяса гиен, и пили из любой мутной лужи.

Лужи не было, зато с рассветом пришли стервятники. Они кружили в наливавшемся зноем небе, одни высоко, другие, посмелее, проносились над самыми скалами, высматривая клочки гниющей плоти. Частые гости на кладбище! И я был для них самой подходящей добычей.

Подобрав несколько камней, я лег на спину и замер. Небосвод надо мной был высок и прозрачен, солнце, висевшее низко над рваной линией утесов, уже струило потоки жары, но это ощущение было привычным и приятным. Наверное, кто-то из моих далеких предков происходил из Африки, иначе откуда эта любовь к теплу и жгучему яростному свету? Возможно, то был бедуин, скитавшийся в Сахаре, или скотовод-банту с равнин у озера Виктории, или что-то совсем экзотическое, бушмен или пигмей… Их сейчас не осталось, все эти малые народы, как и негроидная раса, не пережили времен Большой Ошибки, но мы несем в себе их гены, и значит, жизни их не потеряны, не растворились в прошлом навсегда. Жаль, что нельзя их вернуть, наделив телами… Жаль! Но сколько народов исчезло на Земле бесследно – одни пережив пик могущества, крушение своих империй, другие тихо и незаметно покинув сцену? Египтяне и ливийцы, мидяне, эламиты, финикийцы, эллины, ацтеки, полинезийские племена… Но кровь их струится в наших жилах, и мы, их благодарные потомки, стремимся познать их жизнь, их расцвет и неминуемый закат.

Гриф-стервятник сел на край скалы, за ним еще пара. Сквозь узкую щелку между сощуренными веками я видел темные бусинки глаз, острые кривые клювы, когти и морщинистые лапы. Неаппетитная еда, но другой не сыщешь среди этих скал… Пять или шесть килограммов мяса, пол-литра крови…

Я стиснул камень. Птицы медленно подбирались ко мне, поглядывали недоверчиво, делали скачок вперед и два назад, вертели головами на длинных голых шеях. Вероятно, на их вкус я был слишком свежим, еще не протухшим, но при наличии стаи конкурентов выбирать не приходилось. Дождавшись, когда первая приблизится метра на четыре, я резко приподнялся и метнул снаряд. Замах был слабый, но мой носитель оказался опытным охотником – камень попал грифу в голову, ошеломил его, а в следующий миг я ринулся к добыче на четвереньках. Шейные позвонки хрустнули под моими пальцами, два других стервятника снялись со скалы с негодующим клекотом. Присев на корточки и тяжело дыша, я принялся выщипывать перья с птичьей грудки.

Пробудился Павел.

«Ты собираешься это есть? Эту гадость?»

– Что за претензии? Ничем не хуже паштета из лягушачьей печенки, – пробормотал я.

«Вонючий стервятник? Сырой?» – Кажется, он был в шоке.

– Ты видишь где-то тут огонь и сковородку?

Павел исчез. Все-таки я ощущал его присутствие – так, как чувствуешь человека, стоящего за спиной. Но сейчас он отключился от всех рецепторов, прежде всего от обонятельных, тактильных и вкусовых, а заодно от зрения и слуха. Оно и к лучшему, подумал я, прокусывая жесткую, в остатках перьев кожу.

Жажда и голод превозмогли отвращение. Я высосал кровь, съел немного мяса и, спустившись со скалы, залез в небольшую пещерку, где было относительно прохладно. Меня клонило в сон – верный признак, что организм восстанавливает силы. Подчинившись этому желанию, я проспал все утро, затем перекусил – основательнее, чем в первый раз, и опять уснул. Когда я открыл глаза, самое жаркое время миновало, солнце уже касалось скал на западе, и ветер был не так горяч. Расправившись с остатками стервятника, я поднялся и, пользуясь последним светом, стал осматривать скалы и камни. Мне была нужна вода – точнее, тропинка, которая приведет к источнику, а затем и к обитаемому оазису. Насколько я помнил, их в окрестностях было четыре – Уам-Неш и Хасса в трех днях ходьбы и еще два подальше. Почти безотчетно я уже мерял расстояние не в шагах и километрах, а единицами времени, так, как измеряют в пустыне – день, половина или четверть дня, темная или лунная ночь.

Эта выдалась лунной, и по тропе, которую я наконец обнаружил, идти было легко. Вполне легко, если не считать мелких неприятностей. Ноги мои дрожали, грудь горела, пылающее горло жаждало влаги, но это были привычные и потому вполне терпимые неудобства. Как-никак стервятник пошел мне на пользу – я мог передвигаться и знал, что доберусь до колодца или источника еще до солнечного восхода. Это подсказывали опыт и инстинкт: из оазиса ходили к могильнику, а люди пустыни совершают переход от воды к воде.

Скалы кончились, земля пошла вниз, мелкий колючий щебень постепенно переходил в пески. Не совсем безжизненные – тут и там торчали кустарник и клочья высохших трав, где-то далеко выли шакалы, и иногда гиены отвечали им издевательским хохотом. Пахло нагретым камнем, пылью и теми неуловимыми флюидами, что плывут ночью над сухой саванной – то ли запах антилопьих стад, то ли душок перепревшего слоновьего навоза, смешанный с ароматом колючей акации.

«Куда мы идем?» – спросил, оживая, Павел.

«К воде, – ответил я. – Тут должна быть вода на пути в оазис».

«В оазис?»

«Да. Скорее всего, Уам-Неш. Там селение ливийцев ошу, клан Леопарда».

«Откуда ты знаешь?»

Я пожал плечами.

«Доводилось бывать в этих местах лет триста назад. Но здесь, похоже, ничего не меняется – может быть только, что Волки из Хасса вырезали Леопардов из Уам-Неш или наоборот».

Павел примолк – видимо, обдумывал такой вариант событий. Затем в голове у меня раздалось:

«Ты сказал, что кладбище временное. Почему?»

«Настоящих кладбищ у ливийцев нет, ни могильников, ни гробниц или иных захоронений, – пояснил я. – Мертвых относят в уединенное место, недоступное хищникам, но такое, где насекомые и птицы могут очистить плоть с костей. Затем череп и кости зарывают в хижине или рядом с ней. Все это – хижина, двор с очагом, загон для скота – называется гачир, что означает «жилое место». Предки, закопанные в земле, охраняют его от бед и несчастий. В гачире можно ночевать, не опасаясь демонов пустыни».

«И много их?»

«Хватает. Кажжа – демон сухого песка, теен – демон зыбучего, утт* – демон щебня, смешанного с песком, чиес – демон пещер и углублений в скалах. Еще есть илакка*, демон ветра, и множество мелких вредных тварей, что обитают на гребне дюны и у ее подножия: с подветренной стороны – саенна ор*, с наветренной – саенна ри*. Все эти демоны…»

«Черт с ними, – прервал мою лекцию Павел. – Ты лучше мне вот что объясни: покойников на кладбище таскают, а парень, в которого мы вселились, сам пришел. Добрался с пробитой башкой до скалы, влез на нее и решил помереть. С чего бы?»

«Это вождь племени, – мысленно произнес я. – Старый предводитель Леопардов-ошу, который начал терять силу и не смог справиться с молодым соперником. Тот взял все: его власть, его жен, его хижину, его ожерелья и браслеты. Оставил только наголовную повязку, знак вождя, с пятью переломанными перьями. Старик пришел сюда умирать. Таков обычай: слабый уступает сильному».

«Неразумные народные массы всегда следуют за сильными, а не за мудрыми, – отозвался Павел. Потом спросил: – Теперь мы идем в становище этих ошу?»

«Да. Я намерен вернуть себе титул, жен, браслеты и все остальное достояние».

«Получится?»

«В этой мниможизни – наверняка, если отыщем воду и не наткнемся на львов».

«О львах можешь не беспокоиться», – сказал он и умолк.

К середине ночи растительность сделалась более густой. Трава попадалась чаще и уже не выглядела экспонатом гербария, кое-где торчали деревца акации, и листья на кустах чиу – так называли их ливийцы – стали сочней. Жевать их было бесполезно – жгучие и горькие, словно пустыня излила в них всю свою желчь. Один раз я заметил в свете луны слонов – гиганты двигались цепочкой, и силуэт за силуэтом проплывал мимо меня на расстоянии сотни шагов. Подходящий случай, решил я и мысленным усилием отстрелил четыре ловушки.

Особых проблем с ними не ожидалось – модуль Принца был заранее настроен так, чтобы информация приходила ко мне трижды в сутки: на рассвете, в полдень и в шесть вечера. Сутки в эти времена, когда приливное воздействие Луны еще не замедлило нашу планету, были короче примерно на час, что не имело большого значения. Для внедрения ловушки я активировал модуль ментальным паролем, а прием пакета данных происходил автоматически – они загружались в инструментальный блок, в тетраэдр фиксации, и я мог просмотреть их в любое время. Для активирующего кода было выбрано слово «Каэнкем»* – во времена Нового царства так называли местность неподалеку от Мемфиса*, что славилась виноградниками и красными винами. Код «Чару»* (крепость на границе с Синаем) позволял связаться с ловушкой и выяснить ее состояние – работает ли она в заданном режиме или диссипировалась; последнее означало, что ее носитель погиб. Наконец пароль «Та-Кефт»* (так у египтян звались страны Запада, земли ливийцев) служил для ликвидации ловушки. На мой взгляд, лишняя предосторожность Принца – ловушка никак не влияла на жизнедеятельность носителя и распадалась в момент его насильственной или естественной смерти.

Запах свежих трав защекотал мне ноздри – где-то у горизонта засушливая саванна переходила в более благодатную местность, способную прокормить слонов, быков, жирафов и редкие стада антилоп. Вдалеке наметилось движение темной слитной массы, раздался топот, рык охотящегося льва и предсмертный вопль теленка. «Каэнкем, – мысленно произнес я, и еще три раза: – Каэнкем, Каэнкем, Каэнкем». Затем, чтобы отвлечься от боли в ногах, усталости и мучительной жажды, послал запрос «Чару». «Чару», – покорно откликнулась каждая из восьми ловушек. Четыре слона, три быка и львица… Смутные контуры деревьев, простор ночной степи, взметнувшийся вверх хобот возникли перед моим мысленным взором и растаяли в серебряном лунном свете.

Я шел на запад, и рассвет гнался за мной по пятам. Первый солнечный луч коснулся моего затылка, и я увидел впереди несколько пальм, раскинувших перистые листья над низкорослыми акациями, темно-серые утесы, зелень лиан и круглую стенку, сложенную из наваленных друг на друга глыб песчаника. То был буур, ключ, бьющий из-под земли, а рядом – танна, место привала, не такое надежное, как гачир, но все же защищенное от Демонов Песков. Правда, илакка, демон ветра, все же мог достать тут путников, и сат*, подземный демон, мог поиздеваться над ними, подсунув горькую воду вместо сладкой. Так что полагалось бы принести им жертву, но…

Но в этот момент мне было плевать на всех демонов страны Та-Кефт. С хриплым воплем я устремился к источнику.


13

Через день я вошел в селение Леопардов и услышал свое прежнее имя. «Сифакс… это Сифакс… Сифакс жив… Во имя Семерых, Сифакс вернулся!..» – шелестело за моей спиной. Значит, меня зовут Сифакс. Звали! Скоро они узнают, как называть меня теперь.

Оазис Уам-Неш был таким же, как сотни других оазисов в пересыхающей саванне – небольшим, километров пять в окружности, способным прокормить тысячу с чем-то коз, десятков семь ослов и триста человек, считая с детьми младенческого возраста. Собственно, числить его оазисом было бы преждевременно – в эту эпоху Сахара еще не являлась пустыней на всем своем протяжении. Бесплодные пески и дюны чередовались тут со столь же безжизненными скалами и каменистыми нагорьями, но степь еще занимала значительные области, и случались в ней места, богатые водой – около небольших озер, ручьев и речек, питаемых подземными источниками. Это мог быть крохотный клочок земли, который ливийцы называли танна, или более обширная местность, подходящая для поселения, где росли финиковая пальма, лавр, тамариск и достаточно травы для пропитания ослов и коз. Люди в таких местах обитали тысячелетиями, но в общем и целом эти районы не подходили для расцвета оседлой культуры с городами, ирригационными сооружениями и развитым земледелием. В северной части африканского континента, как и повсюду в древности, цивилизация зависела от пресных вод, от постоянства рек с обильным водотоком, а их в Сахаре не имелось. Сахара была обречена. Великие царства, храмы, пирамиды, города вставали на востоке, в нильской долине, подстегивая алчность пустынных жителей. Не создавшие ничего, что сохранилось бы в грядущем, они веками грабили соседей, а еще воевали друг с другом да бились с хищными зверьми. Разумеется, мужчины; жизнь женщин протекала среди коз, палаток, очагов и постоянных деторождений.

– Сифакс… Сифакс жив… Сифакс вернулся!..

Я хорошо отдохнул за минувшие сутки – сон, вода и три зазевавшихся ящерицы способствовали восстановлению сил. Сны, пришедшие ко мне, были отражением прошлых мниможизней; я снова видел Небем-васт с потупленным взором, суровые черты Яхмоса, победителя гиксосов, хищную физиономию рыжего Иуалата и лицо Инхапи – в тот миг, когда мы бились вдвоем против восьмерых. Тот ли это Инхапи? Надо попросить Георгия, мелькнула мысль во сне, Георгия, который занимается эпохой Тутмосов и женщины-фараона Хатшепсут. Попросить его встретиться с Инхапи, со старым Инхапи, который был командиром корпуса Сохмет и видным царедворцем. Пусть повидает Инхапи в том или ином своем воплощении, поговорит о прошлом… Вспомнит ли старик ливийского вождя по имени Гибли, осаду Шарухена и ту схватку с сирийцами?

– Сифакс… Сифакс… Сифакс… – шелестели голоса.

Я шел, расталкивая коленями коз, петляя между хижин, напоминавших палатки индейцев – шесты и бивни слонов служили подпорками, бычьи да антилопьи шкуры – стенами. Было утро, дым очагов тянулся в небо, женщины готовили скудную еду – лепешки из дикого проса, печеные коренья, редко – мясо. Все рыжие, светловолосые, светлоглазые, с белой кожей… Тут, среди восточных ливийцев, не попадались полонянки из Та-Кем – если и брали таких в грабительском походе, они не выживали в долгом пути на запад. Я шагнул к очагу – женщина, сидевшая рядом, испуганно шарахнулась – схватил теплую подгорелую лепешку, съел. Взял вторую. Толпа детей и подростков, что тащились за мной по пятам, наблюдала в испуганном молчании. Возможно, я был Сифаксом, старым вождем, возможно, кем-то иным – к примеру, демоном падда*, владыкой стервятников, коему птицы приносили гнилую плоть, содранную с костей.

– Сифакс… Сифакс… Сифакс…

Мужчины ждали меня на площадке в середине становища, у хижины нового вождя. Очевидно, раньше она принадлежала мне, как и эти воины – сотня с лишним бойцов с дротиками и топорами, в наголовных повязках из страусиных перьев. Тут были все, от вчерашних мальчишек до сорокалетних мужей; одни поглядывали на меня с опаской, другие враждебно, в глазах третьих читалась радость. Я не знал их имен, но узнавал кого-то в лицо – смутные образы наплывали из подсознания Сифакса, еще не распавшегося полностью в моей ментальной ауре. Вот этот, со шрамом от стрелы на шее, мой ровесник, друг… Хромоногого, что стоит, опираясь на копье, я – Сифакс! – вынес из схватки с кланом Коршуна… Эти двое, близнецы с соломенными волосами, обычно шли за мной, прикрывали спину… Юноша с обрубком уха, такое знакомое лицо… кажется, мой сын?.. или сын сестры, умершей очень давно… Тот, что ощерил зубы – враг! И троица с ним – держат наготове дротики… Обиженные мной. Что-то я у них отнял – когда и что, не помню.

– Сифакс! Зачем ты пришел, Сифакс, дохлая гиена? Твое место на хиссгачире!

Толпа раздалась, пропустив вперед крупного мужчину в повязке с пятью перьями. Тоже знакомое лицо. Ненавистное! Соперник, новый предводитель… Его глаза метнулись туда-сюда – он шарил взглядом по моему телу в поисках крови и ран и не находил ничего.

«Что будем делать?» – спросил Павел в глубине моего сознания.

«Ты – смотреть и слушать, я – драться».

«Это обязательно? Я мог бы…»

«Обязательно!» – отрезал я. Его фокусы были сейчас не нужны, даже опасны. Если он выкинет что-нибудь странное, то вся толпа, друзья и недруги, набросится на меня. С демоном не вступают в поединок, его рвут в клочья.

– Убей его, Кайтасса! – выкрикнул тот, что щерил зубы. – Убей!

– Так я и сделаю, Усушени, – процедил вождь, вытаскивая из-за пояса бронзовый египетский клинок. – Я вырежу ему печень, потом ветер сорвет плоть с его костей, и я закопаю их у порога своего жилища! Или, если захочу, брошу в выгребную яму!

У него был кинжал, дубина и топор на перевязи, но мне никто не протянул оружия. Даже одноухий юноша, то ли мой сын, то ли племянник. Правильно! Вождя должны бояться, пока он вождь.

Я расправил плечи.

– Слушайте, люди, сыны Леопарда! Сифакса больше нет. Когда я лежал на скалах, призывая смерть, дух Гибли, великого воина и колдуна, вошел в мое сердце и исцелил мои раны. Наверное, Семеро послали его… И теперь я не Сифакс, я – Гибли, смертоносный ветер! – Я вперил грозный взор в Кайтассу. – Ты все еще хочешь сразиться со мной?

Он сделал пренебрежительный жест.

– Слова! Я был к тебе милостив и не нанес глубоких ран. Они зажили, и ты приполз сюда подобно змее, сменившей кожу. Но ты – старая змея!

Кайтасса ринулся ко мне, целясь клинком в живот. Он был сильнее и быстрей Сифакса, но мало искушен в приемах боя, а о защите не заботился совсем. К тому же палица, свисавшая с пояса на ремешке, хлопала его по ногам и отвлекала, а топор был совсем бесполезен – чтобы вытащить его, Кайтассе пришлось бы взять кинжал в левую руку.

Я сделал шаг в сторону, и он пронесся мимо, как буйвол, атакующий льва. В мои планы входило завладеть дубинкой, но рефлексы у старого Сифакса были не те – я лишь успел коснуться шероховатой рукояти, и этот тактильный контакт пробудил очередное воспоминание. Палица была моя! И моими были кинжал и топорик, серебряные браслеты на руках Кайтассы и золотой диск с крыльями, символ Солнца-Ра, что болтался у него на шее. Дорогие изделия, египетские, и оружие тоже дорогое, из долины Нила… Я не помнил, как ко мне попали эти вещи, но не сомневался, что они принадлежат мне.

Кайтасса развернулся и проткнул кинжалом воздух – в том месте, где я был секунду назад. Очутившись у него за спиной, я ударил его под колено, сшиб вниз и попытался сорвать с пояса палицу. Мои пальцы сомкнулись на рукоятке, обтянутой кожей гиены, противник, извернувшись, резанул лезвием по тыльной стороне ладони, острая боль пронзила меня, и тут же включился модуль КФОР, выбросив заодно в кровь изрядную порцию адреналина. Мы покатились по земле. Толпа следила за нами в полном молчании, но краем глаза я заметил, что Усушени раскачивает дротик.

Ремень лопнул, и мы разом вскочили на ноги. В правой руке, залитой кровью, я сжимал палицу; Кайтасса, попятившись, перебросил кинжал в левую руку и потянулся за топором. Движения моего врага казались быстрыми, уверенными, но неуклюжими; сразу заметно, что его не муштровали в египетских войсках. Да и не могли муштровать: шел двадцать восьмой век до Рождества Христова, эпоха строительства пирамид, время Снофру и Хуфу, и в армии фараона еще не было наемников-ливийцев. Все они, темеху и техени, рисса, мешвеш, уит-мехе, зару и ошу, являлись, с точки зрения египетских владык, жалким ворьем на границах великой страны, вшивыми дикарями, что прозябают в пустыне Та-Кефт. Когда-нибудь все изменится… Когда-нибудь!..

Воздев топор и угрожая мне клинком, Кайтасса снова бросился в атаку, но сильным ударом дубинки я выбил у него кинжал. Вопль его был пронзителен – видимо, я сломал ему руку. Длить его мучения было незачем – смерть никогда не бывает гуманной, но приход ее либо скор и потому милосерден, либо долог и полон страданий. Превозмогая боль, Кайтасса крутанул топор над головой, прыгнул ко мне и получил удар в висок.

Наклонившись и вырвав топорик из пальцев побежденного, я метнул его в грудь Усушени. Тот свалился без звука. Трое, стоявшие за ним, отшатнулись; каждый уже видел клинок у своего горла и кишки, что вываливаются из живота. Но я лишь бросил на них презрительный взгляд и стукнул палицей о землю.

Эти трое были первыми, кто коснулся лбом песка у моих ног. Вслед за ними цепочкой потянулись остальные. Они, мои друзья и недруги, не просили прощения, смысл обряда был в ином – они признавали мою силу и мое верховенство. Идея прощения, как и многие другие моральные принципы, была незнакома ливийцам. Мир их был прост, а вся философия заключалась в единственном тезисе: сильный всегда прав.

– Пусть с тела Кайтассы снимут мои украшения, пусть соберут мое оружие и принесут в мое жилище, – произнес я. – Гибли будет отдыхать, пока солнце не коснется деревьев на западе. Тогда придут старейшины, чтобы узнать мою волю. Это все.

Повернувшись, я направился к хижине, вошел и лег на груду шкур напротив входа. Три испуганные женщины засуетились вокруг меня, подкладывая набитые сухой травой подушки и предлагая пищу. Я отослал их прочь. После ночного перехода и поединка с Кайтассой мне хотелось отдохнуть.

«Это было впечатляюще, – прошелестел бесплотный голос Павла. – Но стоило ли убивать мерзавца? И второго, который звался Усушени?»

«Нельзя ответить «да» или «нет», – отозвался я, вытягиваясь на ложе. – От моего желания мало что зависело. События диктовались принятой здесь традицией».

«Пусть так, – заметил он после паузы. – Но разве твое появление не стало вмешательством в историю? Ты вернул к жизни одного человека и уничтожил двух других… Разве это не изменит ход событий?»

– Что случилось, то случилось, – вслух промолвил я.

«Я знаком с формулировкой парадокса Ольгерда, но никогда его не понимал, – признался Павел. – Не понимал, как сопрягаются детерминизм и свобода воли. То есть в какие-то моменты в прошлом мне было ясно, в чем тут штука, что историю не изменишь, и все свершившееся в ней происходит с неизбежностью, но вот сейчас, именно сейчас…» – он вдруг умолк, будто испугавшись своей оговорки.

Странно, подумал я. Неужели прошлое и настоящее чем-то различаются для него в смысле понимания той или иной концепции? Значит ли это, что в прошлом Павел был умнее или мыслил более широко? Парадокс Ольгерда и в самом деле кажется загадочным, если разделять свободу воли и обусловленную ходом событий причинность. Но это слитное понятие, той же дуальной природы, что корпускулярно-волновые свойства электрона и материи в целом. При одних условиях электрон будто бы частица, при других – будто бы волна, способная дифрагировать, но это один и тот же объект, и свойства его неразделимы. Волна-частица… Так же и волеизъявление-детерминизм… Я мог бы выбрать не Сифакса, а женщину или любого из умерших детей, и это значило бы, что выбранный носитель не погиб, а занял свое место в истории, прожил жизнь, долгую или короткую, и сотворил в ней то, что сотворил. Но я избрал Сифакса, руководствуясь собственной волей и обстоятельствами, и Сифакс, став Гибли, сделал и сделает то, что велено судьбой.

Старейшины явились к вечеру. Их было четверо; крепкие мужи под пятьдесят, волосы уложены в косы, в повязках – три пера, на запястьях – бронзовые браслеты. Я не помнил их имен, но знал обычай: имя упоминают редко, дабы оно не привлекло внимания демонов. Среди них был мой друг со шрамом от стрелы, а трое остальных различались видом и одеянием: рыжий, как Иуалат из прошлой мниможизни, человек в плаще из шкуры зебры, и другой, с ожерельем из лазуритового камня. Они уселись в тени хижины на пятках и, когда я вышел к ним, хлопнули левой ладонью о правое предплечье.

Я опустился на землю перед ними и отстрелил ловушки. Четыре раза «Каэнкем»… Потом сказал:

– Скоро вам будет нужен новый предводитель. Подумайте, кто им станет.

Человек со шрамом вздрогнул.

– Во имя Семерых! Ты…

– Нет, я не собираюсь умирать! – Улыбка, мелькнувшая на моих губах, успокоила его. – Но я теперь не Сифакс, а Гибли, и клан Леопарда – не мой клан. Поэтому скоро я уйду. Отправлюсь на запад, чтобы найти свое племя.

Рыжий – видимо, колдун – воздел руки с растопыренными пальцами, забормотал вполголоса заклятия. Они повелевали теен и кажжа, утт и чиес, сат и илакка не чинить мне препятствий на долгом пути, убраться с дороги странника, залезть подальше в скалы, пески и пещеры и сдохнуть там в собственных испражнениях. Покончив с демонами и призвав милость Семерых, колдун промолвил:

– Ты правильно решил, ибо каждый человек должен жить со своим народом, в своем гачире, где зарыты кости предков и черепа побежденных врагов. Но, может, твой гачир тут? Может, ты уже не Гибли? Может, если я дам тебе питье из семян гах, ты уснешь Гибли, а проснешься Сифаксом?

Рыжий колдун явно и оскорбительно намекал, что у меня не все дома. Ну что ж! Я вытянул руку, которую утром рассек кинжал Кайтассы – рана уже зарубцевалась, и только розовый шрам тянулся от основания мизинца к большому пальцу.

– Ты хочешь вылечить меня? А так у тебя получится? Чтобы на восходе были кровь и боль, а на закате – шрам? Нет, не выйдет, – констатировал я, когда он, пораженный, откинулся на пятки. – Не выйдет, потому что сила твоя – ничто в сравнении с силой Гибли! И ты собираешься поучать меня? Может, – передразнил я колдуна, – превратить тебя в ящерицу и скормить стервятникам? А может, просто вышибить мозги?

Я потянулся к тяжелой дубинке, но человек с ожерельем сделал примирительный жест:

– Пощади его, Гибли, не тронь! Он говорит с демонами, а это вредно для здравого ума.

– Один старый дурак хуже трех молодых, – поддержал воин в плаще из шкуры зебры и склонил голову. – Не гневайся, Ветер Смерти! Мы помним, кто ты такой. Помним!

Теперь они глядели на меня, как египтянин Инхапи в прошлой мниможизни, с тем же ужасом и восторгом, что сияли на его лице, когда он сказал: «Хочу стать послушным твоему зову, есть из твоих рук, носить за тобой меч, опахало и табурет, быть спутником твоим и унаследовать песчинку твоего могущества…» Но в этот раз мне не были нужны ни спутники, ни наследники.

– Мы сделаем, как ты велел, – произнес тот, что был со шрамом. – Если ты уходишь, мы выберем вождя. Иначе кто поведет Леопардов в битву? Без вождя нас сожрут Волки или Псы, Львы или Гиены. Конечно, мы выберем нового вождя!

– Вы сделаете не только это. Вы, четверо, возьмете каждый по два-три воина и отправитесь этой же ночью на запад, в стойбища Волков и Псов, Львов и Гиен. Вы скажете, что Гибли идет в их гачиры, но не затем, чтобы сражаться. Гибли идет на запад и не желает зла и крови. Еще скажете: пусть пошлют быстроногих воинов к Диким Слонам, Гепардам и Змеям, а те пусть пошлют гонцов еще дальше, до Вод Без Берегов, чтобы путь мой был свободен. Сказав это, вы вернетесь.

Повисла пауза. Затем тот, что был в плаще из шкуры зебры, спросил:

– Мы должны отправляться сейчас?

– Сейчас. Немедленно!

Они встали и покинули площадку, а я вернулся в хижину и велел своим женам подать еду и собрать мешок с провизией. Поев, сел у входа и стал смотреть, как солнечный диск за деревьями опускается к горизонту.

«Красиво», – сказал Павел.

«Красиво», – согласился я.

«Мы пойдем на запад с какой-то целью?»

«Разумеется. Я хочу наметить ареалы обитания различных племен и убедиться, что все жители пустыни в эту эпоху принадлежат к одной и той же расе – азилийской. Определить это нетрудно – ты, должно быть, заметил, что у них очень своеобразный вид».

«Да. Очень белая кожа, как у альбиносов, но на них эти люди не похожи. Солнце палит здесь адски, но они не загорают. Странно! Если не ошибаюсь, клетки нашей кожи содержат меланин, который активизируется под действием ультрафиолета, что ведет к загару. У альбиносов меланина нет, глаза у них розовые, волосы бесцветные, а кожа на солнце обгорает до красноты. Но твои ливийцы…»

«…Не альбиносы, – закончил я. – Их странная особенность известна давно, еще с начала Эпохи Взлета, когда зародилась археология. Видишь ли, росписи в усыпальницах египтян отлично представляют виды растений, людей и животных, а также производственные процессы. Благодаря этому уже в двадцатом веке знали, как делается папирус, как плавят бронзу или, например, готовят хлеб. Так вот, египтяне очень точно передавали собственный облик и черты окружавших их народов. Роме* – таково их самоназвание – на фресках раскрашены красным, нубийцы-нехеси, жители Куша – черным, азиаты-шаси, гиксосы, аму, хабиру – желтым. Ливийцы же всегда белые, как мел, хотя живут в пустыне. Загадка! Одна из многих, подвигнувших меня заняться этим племенем».

«И ты с ней разобрался?»

«Конечно. – Я вытянул руку, провел по ней пальцами. – Эпидермис или верхний слой кожи у них очень толстый, пятнадцать-шестнадцать слоев вместо семи-восьми у прочих рас. Кроме того, потовые железы вырабатывают особое вещество, фоторепеллент, предохраняющий от загара».

«Удивительно!» – с явным интересом произнес Павел.

«Не более удивительно, чем темная кожа у негров и узкие глаза со складкой на веке у монголоидов, – возразил я. – Любопытнее другое – откуда они вообще взялись. Тут имеются две гипотезы. Согласно первой, ливийцы – потомки пракельтов, переходного типа между кроманьольцами и древними кельтами; от кроманьольцев они унаследовали особенности эпидермиса. Они пришли сюда через Пиренейский полуостров и Гибралтар, и по мере пересыхания Сахары занимали все большие площади, оттесняя аборигенов к Нилу. Аборигены, кстати, предки египтян…»

Я сделал паузу, любуясь красками заката, но Павел меня поторопил:

«А вторая? Вторая гипотеза?» «Вторая связана с исходом древних рас из затонувшей Атлантиды и пока не доказана практическими наблюдениями».

«Почему?»

«Потому, что мы не погружались в глубь времен так далеко. Нас в первую очередь интересует время Большой Ошибки, эпоха техногической цивилизации, древние культуры и бронзовый век. С каменным начнем разбираться лет через пятьсот».

Солнце село, и глыбы песчаника, торчавшие среди деревьев, начали шуршать и потрескивать, остывая. Я поднялся и проверил свой багаж: мешок с лепешками и сушеным мясом, флягу из тыквы, полную кислого молока, оружие – топорик, бронзовый клинок, дубинку, пращу и связку дротиков. Можно было прихватить с собой осла, нагрузив его припасами и бурдюками с водой, но это плохо коррелировало с ипостасью героя Гибли. Герои путешествуют в одиночестве, в крайнем случае – на боевом скакуне, но эпоха лошади в этих местах еще не началась. Ну, обойдемся! Пара крепких ног ничем не хуже, чем четыре копыта.

Наряд мой состоял из сандалий, повязки с перьями, плаща из шкуры леопарда и полотняной юбки, наверняка уворованной Сифаксом на нильских берегах или вымененной у более удачливых грабителей. Золотой диск и браслеты тоже были на месте – свидетельство того, что их владелец личность богатая и могущественная. Как многие древние племена, ливийцы судили о человеке по внешности; Ветер Смерти не мог походить на оборванца в старых козьих шкурах.

Я вышел, когда на небе засияла полная луна. Гонцы опережали меня на несколько часов; вызвав ловушки, я увидел ослиные спины с грузом, темные силуэты сопровождающих, серебрившиеся в лунном свете травы, и в одном случае троицу жирафов, дремавших под деревьями. Воины провожали меня, стоя у своих хижин. Когда я проходил мимо, одни поднимали копья, другие хлопали ладонью о предплечье, третьи тихо шептали, призывая ко мне милость Семерых. Эти семеро богов были безымянными и упоминались только вместе; они могли послать удачу, погубить врагов или отнять у человека жизнь.

Так начался мой путь длиною в две тысячи километров, дорога с плато Танезруфт до Вод Без Берегов, до побережья Атлантического океана. Я должен был проделать его раз пять или шесть, покончив с сомнениями Гинаха; пройти с востока на запад, с запада на восток, в разные эпохи, отделенные друг от друга интервалами в четыреста лет. Долгий путь в пространстве и времени! Зато потом я смогу сказать, как древние римляне: Quod potui, feci – что мог, я сделал.


14

Через три месяца мниможизни (что, с учетом расчетного темпа, равнялось двадцати трем часам реальности) первый зондаж был завершен. Я находился в месте, которое со временем назовут мысом Кап-Блан; стоял на песке огромного пляжа, протянувшегося к северу и югу на сотни километров, и смотрел на океан. Волны его катились от самого Квезинакса, неторопливо омывали песок и темные, заросшие водорослями валуны, за моей спиной зеленела опушка тропического леса, и только крики метавшихся над морем птиц нарушали тишину. Место было спокойное, безлюдное, и походило на тот участок побережья Альгейстена, где Гинах разбил свой карфагенский сад. Я даже оглянулся, будто ожидая, что в небе вдруг появится второе солнце, а на земле – дорожки, посыпанные толченым кирпичом, мраморные скамьи, фонтаны и стела Баал-Хаммона. Впрочем, вернуться к этим символам цивилизации было нетрудно: остановить сердце и активировать финишный модуль.

Я так и сделал.

Еще один скачок – назад, в реальность, где поджидал меня компьютер нашей базы, и снова в прошлое, с промежутком в четыреста лет от предыдущего погружения. Теоретически эти перемещения психоматрицы были мгновенными, но субъективное чувство подсказывало иное – разум, не стесненный плотью, растягивал миг полета в безвременье, длил его, наполняя мыслями без слов, ментальными призраками ощущений, молчаливыми звуками и ароматами, что не имели запаха. Я думал… Нет, утверждать такое было бы неправильно, ибо никакая мысль не умещалась в лишенном протяженности интервале, где начало совмещено с концом и конец наступает одновременно с началом. И все-таки я думал – ведь не подберешь другого слова для движений разума, пусть даже не облеченных в слова.

Я думал о Павле, застывшем колючей звездой в моем сознании в момент скачка. Эти раздумья были смутны, бесформенны, но в то же время полны глубокого довольства; впервые я странствовал не в одиночестве, но со спутником и другом, на чьи советы и суждения мог положиться. Я все еще не разгадал его секрет, тайну той поразительной ментальной дисциплины, которой подчинялся его разум, но вместе с чувством удовлетворения лелеял надежду, что этому можно научиться. Ведь то, что умеет один человек, со временем становится доступно многим! Пример тому – наша эпоха, когда вторая мутация, пробуждавшая ментальность, сделала нормой в прошлом уникальный дар. Может быть, когда-нибудь мы с Тави… Нет, не с ней – слишком суровое время я изучаю, слишком разбойный и дикий народ. Но вот с Егором или с Саймоном…

Мысль, в которой не было слов, угасла, когда я выбрал нового носителя. Юноша, почти мальчишка, погибавший от дизентерии, – редкий случай среди ливийцев, чьи желудки переваривали абсолютно все съедобное, от саранчи до жестких хрящей носорога. Смертность от болезней у этих племен была сравнительно невысокой – в основном умирали в младенчестве, но перешагнувшие рубеж трех лет оставались жить и гибли от египетских стрел или топоров враждебного клана. Разумеется, это касалось мужчин; женщины доживали в среднем до шестидесяти, встречая конец от сердечного недуга или инсульта.

Итак, я внедрился в угасший мозг четырнадцатилетнего подростка – вернее, юного воина. Его звали Масиниссой – это имя шептала мать, склоняясь над бездыханным телом, и первым моим ощущением были слезы, капавшие мне на грудь. Тоже редкий случай – привязанность к сыну или дочери считалась у племен пустыни слабостью.

Мои ресницы дрогнули, затем я раскрыл глаза и сделал глубокий вдох. Я находился в хижине, в одном из оазисов, где обитало племя Песчаных Кошек; был полдень, и яркие солнечные лучи озаряли лицо смотревшей на меня женщины. Она казалась не слишком красивой: увядшая кожа (хотя ей вряд ли было больше тридцати), ссохшиеся губы, морщины у рта, длинные космы волос, потемневших от пыли и щекотавших мне шею. Зато глаза сияли! В этих зеленых ливийских глазах светились все те же любовь и преданность, которые я видел в глазах Октавии, а до того – у Коры, моей возлюбленной, покинувшей меня, но не забытой. Поистине, нет чуда большего, чем женская любовь! Она всегда прекрасна, в каком бы ни приходила обличье – любви ли матери, дочери или подруги.

Я сделал второй вдох, пробормотал: «Хочу есть», – и осторожно пошевелил руками, ощупывая свое тело; запахи болезни, грязи и фекалий щекотали мои ноздри. Женщина вскочила, задев макушкой шест, поддерживающий шкуры. Рот ее раскрылся в безмолвном крике, затем потоком полились слова:

– Мой сын!.. Мой Масинисса!.. Хвала Семерым, изгнавшим демонов! Мой сын опять поднимется на ноги! Он пойдет в пустыню и принесет мне мясо жирафа и антилопы! Он сядет у моего очага и будет есть из моих рук! Вождь поведет его в набег на Леопардов, Гиен и Львов! Он пригонит стадо коз и столько ослов, что их не перечтешь на пальцах! Он возьмет себе трех женщин и украсит волосы тремя перьями! – На мгновение она задохнулась, перечисляя мои грядущие подвиги, но тут же, став на пороге хижины, завопила вновь: – Отец Масиниссы! Где ты, отец Масиниссы? Наш сын ожил! Духи, терзавшие его живот, ушли! Он просит есть!

Я уже сидел, когда, оттолкнув ее, в жилище ворвался мужчина и стиснул мое плечо сильными пальцами. Пахло от него не лучше, чем от меня, но это были привычные запахи пота, кожи, прогоревших углей и козьего помета. Секунду он всматривался в мои глаза, потом громыхнул басом:

– Черви! Презренные черви те, кто поносил мое семя! Сын мой жив, и семя крепко!

– Есть… – прохрипел я. – Есть и пить…

– Фарра! – рявкнул мужчина. – Закрой рот! Твои вопли вздымают песок выше деревьев! Где в этом доме еда? Где мясо, просо и финики? Где козий сыр и молоко? Мой сын голоден!

Меня накормили, и я уснул. КФОР по-прежнему трудился над моей отощавшей плотью, перерабатывал белки, жиры и углеводы, восстанавливал клеточный баланс, добивал инфекцию. Второй раз я проснулся ночью и, ощутив прилив сил, покинул хижину. Это селение было совсем небольшим: два десятка хижин по периметру круглой вытоптанной площадки, в центре – колодец, обложенный камнем, позади жилищ – загоны, редкий частокол из пальм и темная степь, откуда тянуло запахом травы. Направившись к колодцу, я смыл с себя нечистоты, потом несколько раз присел, подпрыгивая на подъеме в воздух. Силы вернулись ко мне; юное тело, сухощавое, мускулистое, было послушным и гибким. То, что надо для дальней дороги.

«Уйдешь от них, Андрюша?» – спросил Павел.

«Уйду», – вздохнул я.

«Жаль! Их жаль, мать, отца – обрели сына, чтобы потерять его, – уточнил он и с непонятной мне тоской добавил: – Когда-то у меня тоже… тоже…»

«Тоже что?»

Павел помолчал, будто обдумывая, как сформулировать следующую мысль, и произнес:

«Когда-то у меня тоже был сын. Сын, жена, дом, работа… И все это я покинул. По своей воле, но в силу неодолимых обстоятельств».

«У тебя была подруга? – не понял я. – И ребенок, которого вы вместе растили?»

«Подруга тоже была… потом, когда я потерял жену, потерял навсегда. – Мысли Павла сочились горечью. – Но сын… Понимаешь, он не был ребенком, взятым на воспитание, как делают теперь, его выносила и родила моя жена. В те времена говорили: от моей плоти и крови…»

«В какие времена?» – с сочувствием спросил я, но он не захотел поведать большего.

Я ушел через четыре дня, сказав Фарре и Уитлоку, отцу Масиниссы, что отправляюсь в степь охотиться. Отец и двое мужчин хотели отправиться со мной – в окрестностях было небезопасно, здесь появился львиный прайд –«лев, три львицы и пара годовалых котят. Но я заверил их, что рисковать не стану, пойду в другую сторону, на север, а не на юго-запад, как собирался на самом деле. Ушел на север, потом обогнул оазис по широкой дуге, шагал весь день, отстреливая ловушки Принца в быков, жирафов и слонов, и на вечерней заре встретился с голодным прайдом. Тут бы мне и конец, если бы не новый фокус Павла.

В инструментальном блоке есть модуль мыслепередачи и контроля, но он принадлежит к устройствам вероятностного применения. Использовать модуль можно лишь в том случае, если у носителя имеется телепатический дар, сила которого определяет эффективность МПК. Наши полевые исследования показали, что в древности, в Эпоху Взлета и в Эру Унижения, дар распределялся примерно одинаково: сильный и ясно сознаваемый – один на десять-двадцать миллионов, слабый и латентный – один на миллион. Иными словами, в Эпоху Взлета, когда на Земле обитало семь-восемь миллиардов человек, паранормальными талантами владели не более пятисот, и примерно у восьми тысяч они имелись в скрытой форме. В древние времена, когда все население Земли исчислялось в сотню-другую миллионов, эти цифры падают на два порядка, и вероятность обнаружить столь одаренного партнера близка к одной стотысячной. Мне такие не попадались ни разу, и Масинисса не был исключением.

Павел, должно быть, об этом не подозревал, и МПК ему не понадобился вовсе. Мне вдруг показалось, что я накрыт мощной волной псионного импульса; затем львицы, что подкрадывались ко мне, вытянули шеи и двинулись парадным шагом, как лошади в древнем цирке, приподнимая поочередно каждую лапу и задерживая ее на миг в воздухе. Когда они добрались до меня, это было сплошное обаяние: клыки и когти спрятаны, хвосты вытянуты струной, тела сотрясаются от мощного мурлыканья, и каждая норовит почесаться боком о мои колени. Примчался лев, растолкал своих подруг, ткнул меня в живот гривастой башкой; за ним явились однолетки, подлезли под брюхом папаши, стали лизать мне руки шершавыми языками. Идиллия, да и только!

«Как ты это устроил?» – поинтересовался я.

«Элементарно, Ватсон! Или я не криптолог, не инженер человеческих душ?»

«Но это ведь звери!»

«Ну-у, я их слегка очеловечил…»

Демоны Песков! Временами я совсем его не понимаю. Почему он назвал меня Ватсоном?

В другой раз он сказал:

«Вы зовете настоящее реальностью, а прожитое в прошлом – мниможизнью. Но отчего? Я бы согласился, если бы под мниможизнью понималось жизнь в Инфонете, полностью бестелесная и совершенно не связанная с темпом реального существования. Но здесь и сейчас у нас есть тело, и оно живет нормальной жизнью – то есть ты должен его ублажать, кормить и вовремя усаживать на горшок. Разве это мнимые реалии?»

Я объяснил, что мниможизнь – термин условный, обозначающий любую ситуацию активизации разума вне собственного тела, будь то Инфонет, псионные поля или чужая плоть. Условность, но полезная! Скажем, как иначе сочтешь свой возраст? Реальный – жизнь в обличье, дарованном природой, мниможизнь – срок существования разума вне естественной среды.

Выслушав мои объяснения, Павел почему-то помрачнел и буркнул:

«Ежели так считать, крысиная моча, то у меня сплошная мниможизнь! Реальной и шестидесяти лет не наберется!»

Неужели он так молод? – промелькнуло в голове.

«Но если ты оставался в анабиозе три тысячи лет…» – начал я, но он внезапно расхохотался. Смех в ментальном исполнении похож на удары пульса в виске: ха-ха!.. бах-бах!..

«В анабиозе? С чего ты взял, что меня заморозили? Нет, совсем нет! Я был…»

Молчание – как отрезало.

Что до второго похода к океану, то в этот раз он оказался скорым, безопасным и успешным. Мне даже не пришлось объявлять себя Гибли – львы, которые шли со мной, носили мне добычу и повиновались каждой мысли Павла, были свидетельством моих чародейных талантов. Иногда я думаю – что они сделали с телом Масиниссы, когда, остановив биение сердца, я упал на песок Атлантики? Сожрали, освободившись от ментального контроля? Или, привыкнув ко мне, лишь обнюхали труп, рявкнули печально и побрели в заросли?

Так, прыгая во времени точно кенгуру, я совершил еще три погружения. Всякий раз, оказываясь в новом теле, я добирался от Танезруфта до океана, шел то севернее, у Атласских гор, то южнее, на границе джунглей, разбрасывал тысячи ловушек, внедряя их в животных и людей. Каэнкем, Каэнкем… Чару, Чару… Мои невольные разведчики уходили на сотни километров от моего пути, но исправно пересылали информацию, и в этом смысле испытания, на которых настаивал Принц, можно было считать удачными. Я мог отслеживать миграции животных, стад быков и антилоп, за которыми неизменно шли крупные хищники и люди, мог получить представление об их обличье и численности, одежде и орудиях, расположении поселков, приемах охоты, межклановых распрях и походах на восток, в обетованную страну Та-Кем, где огромная река работала как часовой механизм, одаряя поля плодородным илом. Саванна делалась все засушливее, сокращались пастбища, число животных уменьшалось, и контакты с Египтом становились все более тесными. Восточные ливийцы, темеху и техени, прихлынули к его границам, то сражаясь с войсками фараонов, то нанимаясь к ним на службу, то совершая набеги на селения Фаюма и Нижнего Египта. Ошу, люди запада, тоже продвинулись на восток, но незначительно – сотни километров песка, скалистых нагорий и бесплодных пустошей отделяли их от Та-Кем, что не способствовало набегам. Большей частью они дрались с восточными кланами, пытаясь отнять награбленное в Египте, но счет в этих распрях был не в их пользу – чаще побеждали темеху и техени, более многочисленные, лучше вооруженные и иногда прошедшие службу в египетском войске. Они не пускали западных собратьев к нильскому пирогу, и численность тех постепенно падала, в той же пропорции, как и число домашних и диких животных. Но все же они существовали, сохранив свой расовый тип, светлые глаза и волосы и необычную, не подверженную загару кожу.

Так было до конца второго тысячелетия, до санторинской катастрофы. Чудовищный вулканический взрыв выбросил в атмосферу тучи пепла, надолго затмившие солнце; климат в районе Средиземноморья начал меняться, где-то чуть-чуть, где-то более значительно, реки исчезали, саванна пересыхала, превращаясь в пустыню, лес отступал, освобождая место для степи. Вслед за этим пришли в движение народы, что не всегда означало миграцию – ведь можно двигаться не только в пространстве, но и в сферах, связанных с бытом, культурой, образом жизни, способами контакта с окружающей средой. Негроидные племена, обитавшие на границе нигерийских джунглей, оставались на месте и все же двигались, становясь из охотников на слонов скотоводами. Прежнее искусство, опасное, требующее сплоченности и силы, не оставалось забытым, но лес мельчал, отступая под натиском трав, и новая среда была более благоприятной, более благосклонной к человеку. За несколько веков темнокожий народ одомашнил лошадь и сделал то, о чем не ведали даже в Египте – не запряг коня в колесницу, а оседлал его. Всадники охотились в степи и пасли там стада быков; обилие пищи вызвало рост популяции, а это, в свою очередь, привело к проникновению на север, к медленному, но неуклонному давлению на ливийские племена. Темнокожие имели перед ними массу преимуществ – и свою многочисленность, и пищевую базу, и крупный рогатый скот, и лошадь, с чьей спины негры уже научились метать стрелы и дротики. Но главный их козырь был другим и заключался не в материальной, а в духовной сфере: они ощущали себя единым народом, единым племенем, не разделенным на враждующие кланы. Этому ливийцы не могли противопоставить ничего, и исход столкновения был предрешен.

Очутившись в двенадцатом веке до новой эры, я наблюдал через своих разведчиков за стремительными, но кровопролитными схватками в степи. Инициаторами были ливийцы, нашедшие на юге новый источник для грабежа, и какое-то время казалось, что они возьмут свое. Воины древних времен, до ассирийцев, персов и эллинов, препочитали пики и стрелы мечу и топору, ибо метательным оружием или копьем с длинным древком можно было сражаться на расстоянии. Чем дальше от противника, тем меньше риска получить рану – таким был тактический лозунг тех лет. Ливийцы в боевых столкновениях с другими народами вели себя иначе – ближний бой их не пугал, а природная свирепость помогала одолевать даже ассирийскую пехоту с ее железными шлемами, кольчугами и щитами. Но пришельцы с юга, охотники на слонов и львов, были столь же свирепы и не боялись схватки; пожалуй, в бою они превосходили ожесточением ливийцев. Итак, мужчины ошу гибли, женщин брали в плен, и от них рождалось новое поколение – смуглые люди, иногда светловолосые, нередко – с европеоидными чертами. Предки тех, кого через тысячу лет назовут нумидийцами? Вполне возможно, думал я, собирая данные об этих переменах.

Общая концепция происходящего с народом пустыни вырисовывалась все ясней, и я, пожалуй, был благодарен двум непримиримым оппонентам, Гинаху и Принцу, подвигнувшим меня на это странствие. Восточные ливийцы оседали в оазисах на рубеже Та-Кем, все чаще вербовались в египетское войско и в определенный момент хлынули в страну; Египет был захвачен их предводителями, и две династии царей, двадцать вторая и двадцать третья, были чисто ливийскими. Затем из Куша явились эфиопы и вырвали власть у сынов пустыни. Постепенно их остатки смешались с коренным населением и растворились в нем, ибо на каждого из темеху и техени приходилась как минимум сотня египтян. Так на востоке исчез этнический тип азилийской расы.

На западе сложилась иная ситуация: ливийцев ошу частично истребили, частично поглотили южные темнокожие племена, не столь многочисленные, как египтяне, и можно было предполагать, что след азилийского расового типа сохранился в двух модификациях, с преобладанием негроидной и ливийской крови. Во времена Пунических войн первых называли нумидийцами, вторых – ливийцами, но это уже не был народ ошу, а только его далекие потомки, смешавшиеся с негроидами. С течением столетий обе ветви слились, ассимилировали пришедших через Пиренеи вандалов-визиготов, восприняли мусульманскую культуру в период экспансии арабов и стали тем народом, который в Эру Взлета назывался туарегами. Собственно, это подтверждало одну из гипотез, обсуждавшихся мной с Гинахом, одновременно снимая все подозрения с Принца в частности и Койна Супериоров вообще. Я сделал еще один скачок, в восьмисотые годы до новой эры, воплотился в протонумидийца Хрза и подтвердил свои этнические выкладки прямыми наблюдениями. Теперь, согласно парадоксу Ольгерда, ход исторического развития стал неизбежен и защищен; ткань прошлого нерушима, случившегося не изменить.

«Доволен?» – спросил меня Павел, когда мы стояли на скалах атлантического побережья, готовясь к финальному возвращению.

«Вполне, – отозвался я. – А ты?»

«Ну, если говорить о массе ярких впечатлений, то у меня претензий нет».

«Что-то особенно запомнилось?»

Павел весело хихикнул:

«Еще бы! Когда ты ел стервятника… Но если говорить серьезно, я очень тебе благодарен, Андрей. Я сохраню… – его ментальный голос на мгновение прервался, – да, я сохраню воспоминания об этом сказочном путешествии и дружбе, которой, надеюсь, ты меня удостоил. Я буду помнить об этом долгие, очень долгие годы».

«Только помнить? – удивился я. – Ты в самом деле стал мне другом, таким же, как Егор и Саймон, ты член моей вары, а это значит, что мы будем видеться. Видеться часто и, быть может, совершим еще не одно погружение».

Теперь смех его был горьким.

«Вряд ли, Андрей, вряд ли. У меня… Понимаешь, у меня есть обязательства, и я не могу задерживаться на Земле надолго. Один человек… женщина… она меня ждет и тоскует. Ей плохо одной… Нет, «плохо» не то слово. Она совсем не в одиночестве – я бы сказал, окружена целой толпой, – но ей нужен я. Так уж получилось…»

Он впервые заговорил о личном, и я решил, что могу себе позволить некоторые вольности в расспросах.

«Эта женщина – твоя жена? Та, что родила тебе сына?»

«Нет. Жену и сына я потерял безвозвратно. – Волна печали накрыла меня с головой. – Другая женщина… возлюбленная, подруга…»

«Почему же ты не взял ее с собой?»

«Как бы это сказать, Андрюша… Отчасти потому, что она и все остальные заняты делом, отчасти из нежелания возвращаться в ваш мир или в другие миры. Там… – он помолчал, – там, откуда я пришел, свобода. Неизмеримая и полная свобода, мощь, сила, очарование, блеск! Тяжело объяснить, мой дорогой, а еще труднее от этого отказаться, даже на время! Но я, видишь ли, очень любопытен…»

Холодные мурашки побежали по моей спине. Ваш мир и другие миры… Там, откуда я пришел… Трудно отказаться, даже на время… Неужели он?.. И неужели Принц догадался?.. Или откуда-то узнал?..

Догадка сверкнула в моем сознании, но я постарался тут же пригасить ее. Наверное, такие чувства испытывал библейский Моисей, стоя перед неопалимой купиной и умоляя божество явить свой лик. Боязно, страшно, но хочется увидеть… Узнать, как оно Там… Там, где полная свобода, мощь, сила, очарование, блеск!

Свобода от чего? – подумал я. От чего угодно, только не от любви и не от долга, иначе Павел продлил бы свое земное существование…

Я не решился далее расспрашивать его. Всему свое время; когда-нибудь наступит мой час, как и для любого человека, и мы убедимся на собственном опыте в бесконечности познания и жизни и получим ответы на все вопросы.

Когда-нибудь…

Глубоко вздохнув в последний раз, я остановил сердце.


15

– И все же я не убежден, – произнес Гинах, озабоченно потирая сухие ладони. – Что-то есть в этом странное, коллеги, что-то такое, что от нас скрывают. Вернее, стараются умалчивать. Эта модификация ловушки и непонятные маневры вокруг нее, попытка добраться до личных файлов… Непонятно! И вообще, почему обратились ко мне и Ливийцу? Мы, разумеется, специалисты по Северной Африке, но, во-первых, не единственные, а во-вторых, есть более приемлемые способы контакта. Отчего бы не послать запрос от Койна Супериоров Койну Реконструкции? В таком случае…

Координатор Давид, важный и строгий в своей темной мантии, со страдальческим видом поднял руку. В его глазах цвета янтаря мелькнула тень раздражения.

– Ну зачем же так официально, коллега Гинах? Мы ведь живем не в Эпоху Взлета… Кто угодно может обратиться к кому угодно, хоть к Носфератам. Последнее, правда, было бы несколько нахальным и к тому же бесполезным в данном случае. Историей человечества занимаются люди, а не Галактические Странники.

– Но согласитесь, что действия Принца выглядят подозрительно!

– Скорее нелепо или, скажем так, чудаковато. Но вспомните, с кем мы имеем дело! Я бы воздержался от утверждения, что все супериоры сплошь одиозные личности, но чудаков среди них немало. Чего стоил их проект Мыслящей Биосферы! Разумные лошади, сочиняющие музыку, дискуссии воробьев об их назначении во Вселенной, отказ акул от мяса из этических соображений…

– Акулам бы это не понравилось, – вставил я.

– Вот-вот! Заботы о братьях наших меньших и их развитии не должны переходить в идиотизм. Но нынешнюю ситуацию я не считаю… ммм… глупой или странной. Принц – крупная фигура, отличный ученый, и группа у него, по наведенным мною справкам, первоклассная. Ну, подпустили они таинственности… Это ведь не повод, чтобы зачислить их в злодеи!

– А главное, ловушка ведь работает, и ливийцы не понесли ущерба, – добавил я.

Мы находились в Марсианском Кабинете нашей базы, где координатор любил собирать маленькие совещания. Кабинет, соединенный порталами с основным зданием, венчал колонну подъемников и гравилифтов, что уходила в бурый песок, дотягиваясь нижним концом до планетарной полости Хаон. Там располагался подземный город с чудными парками и фонтанами, но вид, открывавшийся наверху, с неоплановой башни, больше вдохновлял Давида. Красно-коричневая равнина, простроченная темными нитями трещин-каналов, тянулась к горизонту, вселяя в душу покой и легкую грусть о минувшем, о жизни, некогда расцветшей здесь, о хрупких и прекрасных марсианах, хрустальных дворцах и гондолах, скользивших плавно среди прозрачных вод. Все это, конечно, являлось игрой воображения и измышлением художников, ибо Марс всегда был таким – безжизненным, тихим и пустынным. Но, если не считать нашей соседки Луны, Марс оказался первым инопланетным миром на пути человечества в космос и потому был неизменно популярен. Не только в реальности; лично я в юные годы посетил десяток реконструкций Марса в Инфонете – Марс Берроуза, Марс Герберта Уэллса, Марс Огилви и других писателей-фантастов разных народов и времен.

Сидя в уютных креслах у панорамного окна, вытянутого вдоль длинной стены помещения, мы обсуждали результаты моего последнего вояжа. Я уже представил запись, вырезав лишь кое-какие беседы с Павлом, ибо других тайн в ней не было. При скачущем поиске не успеваешь прижиться в каком-нибудь месте, обрасти связями, завести друзей, врагов, приятелей и женщин – словом, ничего такого ввиду кратковременности пребывания не происходит, и личный файл, как правило, не нуждается в редактировании.

Нас было трое в уютной комнате с огромным окном и картинами, что украшали противоположную стену, трое живых плюс голографическое изображение Павла, висевшее в воздухе между двумя полотнами: «Гибель Атлантиды» (вольная фантазия художника) и «Космолог Жильбер постигает дуализм времени» (писано с натуры в восьмидесятом веке). Сам Павел, пожелав отдохнуть после утомительных походов и скудных трапез из проса и козьего молока, находился в Эроте, одном из понтонных городов, дрейфующих в венерианском океане. Я его понимал; кухня там была отличной плюс изобилие воды. Как раз то, что надо после странствий в пустыне.

– Кстати, Гинах, – вымолвил Давид, поглаживая подлокотник кресла, – одну из ваших претензий можно уже снять. Койн Супериоров, ознакомившись с данными Ливийца, официально обратился к нам. Не далее как вчера.

Кресла в Марсианском Кабинете знамениты на всю базу. Их собрал из аргаса мастер Самвел лет эдак восемьсот тому назад. Темная, цвета запекшейся крови древесина отлично гармонирует с буро-кирпичным оттенком марсианской пустоши, спинки, ножки и подлокотники покрыты тонкой резьбой, и у каждого кресла она своя. По словам Давида, это еще один повод, чтобы собираться здесь, ибо выбор кресел обычно согласован с ментальным обликом и настроением присутствующих. Сам он неизменно сидит в кресле с ручками в виде голов драконов, чьи тела и хвосты переплетаются на спинке. Я в зависимости от настроения выбираю «львиное» кресло либо то, которому мастер Самвел придал форму более миролюбивого зверя тайси'паххи с планеты Нейл. Предпочтения Гинаха, как и Давида, постоянны: «готическое» кресло, украшенное химерами и горгульями.

Сейчас, бросив взгляд на координатора, он спросил:

– Просят о встрече? Чего они хотят?

– Чтобы их выслушали старшие магистры и координаторы. Вместе с несколькими видными ксенологами, специалистами по связям с Носфератами. Выбор специалистов – за нами.

Гинах пожевал губами.

– Даже так?

– Именно так, коллега. Я полагаю, нынешнее совещание будет более конструктивным, если мы обсудим ряд кандидатур, участие коих желательно или необходимо. Хотелось бы, – Давид вежливо склонил голову перед изображением Павла, – чтобы наш новый друг почтил нас своим присутствием. Если не ошибаюсь, лучшего знатока Носфератов нам не найти.

– Не ошибаетесь, – проворчал Павел. – Если угодно, я их полномочный представитель. Не всех, конечно, но тех, кого вы зовете Асуром и Красной Лилией.

Так-так! – подумал я. Еще немного, и он признается! Но Павел замолчал.

Выждав несколько секунд, Давид приласкал ладонью драконий хребет и произнес:

– Жду ваших предложений, коллеги.

«Вы первый, Ливиец», – донеслась ко мне мысль Гинаха.

«Витольд, – подумал я. – Витольд, привкус моря, соли и сосны. Линда, аромат жасмина. Еще Егор, пурпур и золото, и, разумеется, Георгий, блеск и сияние меди».

Давид поднял руку:

– Принято и зафиксировано! Мои предложения: Мэй, Фархад и Аль-Хани. Мэй еще молода, но участие в совете будет для нее полезным опытом.

«Алая роза с шипами, конь, несущийся в степи, и ледяное безмолвие айсберга», – добавил Гинах и вслух промолвил:

– Хороший выбор! Разные люди, разные темпераменты, что гарантирует нам разнообразие мнений. Предлагаю еще Тенгиза и Вацлава.

Я усмехнулся. Лапа снежного барса и посвист летящей стрелы… Эти церемониться с Принцем не будут!

– Принято и зафиксировано, – опять сказал Давид, и конструкт базы, подтверждая команду, отозвался мелодичным перезвоном. – Кажется, вы, Ливиец, имеете связи среди ксенологов? Двух, я думаю, будет достаточно.

– Саймон, мой друг, – вымолвил я. – Он только что вернулся из Воронки.

– Операция Чистильщиков в Рваном Рукаве? Кажется, они спасали Триолет, что на краю Воронки? Удалось ли отстоять эти системы?

– С Триолетом все в порядке, – отозвался Павел, слегка отодвигаясь. Теперь я видел прозрачную стену за его спиной – там мелькали пестрые бартасы, лимнии в алую и желтую полоску, омри с пятью глазами на длинных стебельках и прочие экзотические обитатели венерианского океана. – С Триолетом порядок, – повторил Павел, – а вот о Принце я этого не скажу.

– Почему же? – вскинулся Давид, сверкнув янтарными глазами. – У вас есть сомнения? Что конкретно?

– Конкретно – ничего, – заявил мой криптолог-психолог и инженер человеческих душ. – Хотя он пользуется защитой, я мог бы читать его мысли, но это было бы неэтичным. Впрочем, волей-неволей я взвесил… хм-м, да, «взвесил» вполне подходит… взвесил его размышления на заднем и переднем планах. Простите за дилетантскую терминологию, но мысли, которые он желает скрыть, имеют приоритет над сказанными словами. Проще говоря, он лжет. Или чего-то недоговаривает.

Наступило молчание. Потом Гинах многозначительно хмыкнул и пошевелился в кресле. Давид, сдвинув густые брови, сказал:

– Хорошо. Мы учтем ваше мнение, коллега. – Он повернулся ко мне: – Итак, Саймон. Кто еще из ксенологов?

– Декстер. Человек очень знающий, специализируется на контактах с Носфератами.

С Декстером мы были приятелями – встречались в период работ в Кольце Жерома. Полноватый широколицый крепыш, очень добродушный на вид, но с острым, как бритва умом. Он славился своими чудачествами, одним из которых являлось коллекционирование древних инопланетных артефактов неустановленного назначения – они, по словам Декстера, бросали вызов его проницательности. Ему принадлежал ряд любопытных публикаций на эту тему: «Сепульки в половой жизни аборигенов Энтеропии», «Жезлы с Панто-5 и мистерии культа плодородия», «Назначение вибраторов Гальпари» и другие в том же духе. Помимо этого скромного хобби он занимался разработкой метаязыка для связи с Носфератами.

– Слышал о нем, – Давид одобрительно кивнул. – Личность почти гениальная! Но он, вероятно, занят… Удастся ли его уговорить?

– Удастся. Он любит поразвлечься.

– Тогда все. – Координатор поднялся. – До встречи, коллеги.

Откланявшись, я возвратился в свой бьон. Павел, словно тень, последовал за мной, по-прежнему в окружении экзотических рыбок.

– Полагаешь, Гинах прав? – спросил я. – Что там с этим Принцем? Что-то посерьезнее ловушек?

Павел молча кивнул, пристроив свое изображение на полке камина. Казалось, Принц и тема нашего совещания вдруг перестали его интересовать; нахмурившись, поглаживая седоватые волосы, он напряженно размышлял о чем-то.

– Гм-м… Скажи, Андрюша, ты с Октавией своей давно знаком?

Вопрос был столь неожиданным, что я опешил. История нашего с Тави знакомства была простой: однажды Койн Продления Рода пригласил меня в Антард, на занятия с подростками. Меня просили рассказать не о древних цивилизациях, не о ливийцах и египтянах, а вообще о работе психоисторика: что мы исследуем, как и зачем. Интерес вполне понятный; в глазах молодежи наша профессия очень романтична, о чем сообщила мне Лена, подопечная моей подруги. Через несколько лет после этих занятий к нам пришли сразу трое: юная Мэй и братья-близнецы Диего и Иван. Но был у этих встреч и личный результат – после одной из лекций на меня взглянула Наставник-Воспитатель с серо-зеленоватыми глазами. Только взглянула и все, однако я понял, что погиб. Впрочем, как оказалось в ближайшую ночь, погибель была приятной.

– Чтоб мне, манки трахнутому, на компост пойти! – выругался Павел. – Прости мою бестактность, дружище! Я что-то не так сказал?

– Все так, ничего страшного, – пробормотал я. – А с Тави мы знакомы сто сорок лет, четыре месяца и девятнадцать дней. В реальном времени, конечно. Если же приплюсовать годы мниможизни…

– Бог с ней, с мниможизнью! Ты мне лучше скажи, – Павел понизил голос, – верно ли то, что говорят о женщинах с Тоуэка?

– А именно? – Я улыбнулся; его вопросы напомнили мне недавний разговор с Леной и Лусией.

– Ну, о том, что они выбирают мужчин раз и навсегда?

– Это правда. Видишь ли, Павел, за три-четыре последних тысячелетия люди расселились по множеству миров Галактики, и временами их природные условия влияют на человеческий организм так удивительно… Меняются облик, рост, телосложение, черты лица, случаются метаморфозы и с генетическим аппаратом, даже с функциями мозга. Кельзанги сильны и высоки, у обитателей Ваасселя уши без мочки, а глаза вытянуты к вискам, кожа астабцев синеватая, жители Альгейстена способны к точным наукам, на Ниагинге у людей развито обоняние… Тоуэк одарил переселенцев особой чувствительностью. Стоит ли удивляться, что у женщин это свойство развито сильнее?

Павел склонил голову к плечу, уставился в пространство, будто внимая не моим словам, а прислушиваясь к информационным потокам ноосферы.

– Значит, правда… – прошептал он. – И что мне теперь делать? Не знаю, хоть до купола подпрыгни!

– Ты о чем? – с недоумением спросил я.

– О Джемии. Саймон имел на нее виды, но, кажется, она его отшила и положила глаз на меня.

– Что сделала?

– Отшила. Ну, отвергла грязные домогательства, с которыми Сай к ней подкатился, дала от ворот поворот и переключилась на меня. Со всей силой женского очарования!

Разобраться без пояснений с этими старинными оборотами было непросто. Где Павел нахватался их? Конечно, не в том месте мощи, силы, блеска и полной свободы! Я не помнил в точности, когда разработали психоматрицу, искусственную душу, но это случилось через много веков после Большой Ошибки, в шестом или седьмом тысячелетии. Только тогда мы стали уходить к Носфератам… и возвращаться обратно, мелькнула мысль. Возвращаться, как бы странно это ни казалось! Лично я не слышал ни об одном таком случае.

– Большое счастье, если тоуэка удостоила тебя вниманием, – сказал я. – Особенно такая восхитительная девушка! Чем ты огорчен?

– Вдруг это у нее серьезно? Крысиный корм! Я же не могу ответить ей взаимностью! Я говорил тебе, что должен уйти, и говорил о своей подруге. Она отчасти бестелесна, но это не мешает мне ее любить. Она пожертвовала многим, чтобы остаться со мной… – Сделав паузу, Павел грустно вздохнул и поведал: – Я по природе однолюб, Андрей. Другие женщины для меня не существуют, даже такие прекрасные, как Джемия. Да и я ей не пара. Она ведь, знаешь ли, художница, а я – древний глупый пень.

– Художница? Я думал, она из Койна Продления Рода.

– Оттуда, не сомневайся! Я спросил ее, рисует она, или лепит, или, возможно, творит картины в Инфонете… Она засмеялась. Она, понимаешь, генетический художник, который планирует и исправляет внешность будущих детей. Потом сказала, что хочет от меня ребенка.

– Это не требует телесного контакта.

– Знаю. Знаю и потому не хочу. Чтобы мой ребенок рос в пробирке, в инкубаторе или как там у вас называется… Это мы уже видели! – добавил он с внезапным ожесточением. – Видели!

– Все растут, как ты выразился, в пробирке. Я – ребенок из пробирки, и Тави, и Саймон, и Егор… В тебе говорит мужской эгоизм. Ты считаешь, лучше, когда женщина в тягости девять месяцев и рожает в муках? Ну, у женщин на этот счет свое мнение.

Он откинулся назад и понурил голову. Прямо барельеф печали на каминной полке!

– Наверное, я слишком старомоден, Андрей. Как было сказано выше, древний глупый пень…

– Насколько древний? – спросил я.

– Из двадцатого века, – ответил Павел и разорвал связь.

Я стоял как громом пораженный.

Его появление из Рваного Рукава было чудесным, однако вполне объяснимым событием – ведь даже человек владеет тайнами души и тела, так что уж говорить о Носфератах! В техническом плане все было ясно и понятно, и оставалось лишь гадать о побуждениях – было ли это капризом Галактического Странника или преследовало некую цель. Возможно, он делегировал Павла, желая лучше разобраться в людях? И Павел, возможно, не первый архангел, слетающий с небес, чтобы успокоить нас или в чем-то переубедить? Такая гипотеза не исключалась, ибо многие из рода людского нуждались в успокоении – те, чье отношение к Носфератам двойственно: с одной стороны, понимают ограниченность человеческого разума и неизбежность перехода на высшую ступень, с другой – страшатся этого.

Но личность из двадцатого столетия никак не могла быть таким посланцем! В те времена разум ютился в сером коллоидном веществе, которое питала кровь; смерть была явлением окончательным и необратимым, мозг погибал, сознание гасло, и никакая душа не отлетала в вечность, ни в рай, ни в ад. Душа, та психоматрица, что составляет индивидуальность человека, образование реальное, а значит, нуждается во вместилище, данном природой, или каком-либо ином. Но это иное – псионное поле, ментальное пространство ноосферы: в двадцатом веке только прозревали и даже не относили к сфере науки, считая прерогативой мистики и религии. Понимание пришло позднее, много позднее, после Большой Ошибки, после эпохи восстановления, после того, как нашли Носфератов. Или они обнаружили нас…

Нет, Павел не мог быть их посланником и уроженцем двадцатого столетия! Или-или!

Но если даже он родился в той глубокой древности, то как попал к нам, в сто десятый век? Не будучи специалистом по Эпохе Взлета, я тем не менее был уверен, что в те времена еще не знали способов консервации разума и тела. Ни долгого криогенного сна, ни путешествий в пространстве со световыми скоростями, ни, разумеется, экстракции психоматрицы с ее переносом в псионную среду. Кроме того, в утверждениях Павла имелось противоречие: раньше он определил срок своего отсутствия в три тысячи лет, а не в девять. Огромная разница! Человек восьмого, даже седьмого тысячелетия являлся нашим современником, тогда как двадцатый век во всех отношениях был эрой древности. Не такой глубокой, как времена фараонов и строительства пирамид, но все же весьма почтенной и отделенной от нас зияющим провалом – разницей в технологии, психологии и мировоззрении.

Может быть, он сочиняет? Сочиняет, но для чего, с какими целями? Я не видел в этом смысла и к тому же чувствовал, что его слова правдивы. Невероятно, но истина: он родился в двадцатом веке, жил в восьмидесятом и пришел к нам снова, явился из гибельной Воронки посланцем Асура или Красной Лилии… Последнее было известно не только мне, но, разумеется, Саймону, его коллегам-ксенологам и Констеблям, а также Принцу – либо он догадался о природе Павла, либо получил информацию с помощью личных контактов. Это объясняло столь разительную перемену в нем, переход от высокомерия к изысканной вежливости – ведь слово посланца Носфератов было веским, очень веским!

Эти мысли вызвали у меня головокружение. Я словно бы окунулся в бездну, полную тайн, что копятся от самого Большого Взрыва до грядущего коллапса Вселенной, который переживут лишь Носфераты. Странствовать там было опасным занятием; более того – бесплодным.

Одним из достижений нашей эпохи является понимание природы человеческого интеллекта и осознание его пределов. Древние полагали, что, если не случится чего-то страшного, чего-то вроде ядерной зимы или другой глобальной катастрофы, людям с течением лет удастся постичь все тайны Мироздания. Такой оптимизм был распространен в Эпоху Взлета, когда рост знаний шел по экспоненте, и даже столетия Большой Ошибки не очень сказались на этом мнении – едва цивилизация выбралась на поверхность, как наука и технология стремительно двинулись вперед. Однако постулат о беспредельности познания оказался коварным, истинным в одном смысле и ложным в другом. Могло ли быть иначе? Ведь в конце концов всякий метод познания мира зиждется на опыте и логике, а логические структуры, которые способен измыслить коллоидный мозг с пятнадцатью миллиардами нейронов, неизбежно ограничены. По каким-то дорогам ему дозволено мчаться с такой скоростью и столь далеко, что предел незаметен и движение кажется вечным, но есть пути, мгновенно приводящие в тупик. Скажем, в космологии, науке неразрешимых проблем и безнадежных парадоксов. Ограничена ли Вселенная в пространстве, и если так, то что находится за ее рубежами? А если она беспредельна, то как, и можно ли это представить? Конечна ли Вселенная во времени? Если ответ положительный, но что же было до Большого Взрыва и что случится после Великого Коллапса?

Решения у нас не имеется, как не имели его предки восемь-девять тысяч лет назад. Но ничего трагического в этом нет, ибо люди и другие твари, наделенные самосознанием, ютящиеся на планетах, около стабильных звезд, не исчерпывают разум Вселенной. Мы знаем больше предков, знаем, что на вопросы космологии нельзя ответить «да» или «нет» и что ответы существуют, однако непредставимые в системе нашей логики, на порожденных ею математических языках. Мы знаем, что динамика Мироздания и его циклическое развитие связаны с разумной жизнью, но эта жизнь не нашей, а более высшей ступени, с иными задачами и целями. Нам не всегда понятны эти связи, мы не способны их точно описать, но в этом нет необходимости – так же, как детям нет нужды взрослеть до времени. Ведь между нами и ступенью Носфератов не разверзлась пропасть, не поднялась стена: они – это мы, и в нас источник их силы и мощи, а в них – наши бессмертие и мудрость. Но стоит ли спешить, чтоб приобщиться к ней? Стоит ли проявлять торопливость? Правильно, не стоит! А что до неразгаданных тайн… Тайны пусть останутся, ибо они украшают жизнь.

С мыслью о неразгаданных тайнах я приблизился к Окну, ведущему в бьон Октавии. Женщина ведь тоже тайна, непостижимая для мужчины, но так интересно попытаться разгадать ее! Не только интересно, но и приятно…

Я сделал шаг, и синева сомкнулась за моей спиной.


16

Руки Октавии обнимают меня, волосы над ухом шевелятся от ее теплого дыхания, грудь, обтянутая тонким шелком, приникла к моей груди. Золотой цветок с запахом шиповника… Лицо ее стало таким, как прежде: зеленоватые глаза, жемчужно-розовая кожа, милые ямочки на щеках и губы, похожие на лепестки тюльпана. Должно быть, я забыл Небем-васт – вернее, не забыл, а спрятал в один из дальних ларцов своей памяти, куда в такие минуты не добраться…

Наш скутер, частичка тепла в ледяной пустыне, застыл среди торосов, такой же угловатый и блестящий, как их отшлифованные ветром поверхности. Вокруг, куда ни кинешь взгляд, холодная равнина с торчащими в снегу иглами, шпилями, конусами, пирамидами; одни ледяные фигуры по колено, другие выше головы, а третьи возносятся к темному звездному небу точно башни старинного замка. Тишина. Только слышно шуршание гонимых ветром снежинок да тихая музыка, Симфония Пустоты Аль-Инези, включенная Октавией. Еще – частые удары ее сердца.

Панто-5, мертвая, холодная, насквозь промерзшая планета… Зато какое здесь полярное сияние!

– Сейчас… – дышит Тави мне в ухо, – сейчас…

В небесах вспыхивает огненный фейерверк. Такое не увидишь даже в Долине Арнатов в дни праздника! Гигантские полотнища одно за другим плавно и безмолвно разворачиваются над нами, колышутся, трепещут, играют переливами цветов, которым нет названий в спектральной шкале. Разве можно сказать – красное? Не красное – алое, пурпурное, багровое! Не просто зелень, а малахит и изумруд! Еще лиловое, сиреневое, бирюзовое, охра и киноварь, лазурь и аметист, изгиб темно-коричневого бархата, жемчужная ткань из нитей астабских пчел, оттенки пышных цветов ниагинги, волна земного океана…

Тави глубоко вздыхает:

– Как восхитительно, Ливиец!

– Восхитительно, – говорю я, обнимая ее гибкий стан, вдыхая аромат шиповника. Нам не тесно в кресле скутера; прижимаясь друг к другу, мы глядим на полярное сияние, на вершины торосов, отсвечивающих алмазным блеском, на звезды и летящий снег. Шшш-шуу… шшш-шуу… – поет метель, вплетаясь в мелодию флейт и скрипок.

Нам тепло, но за большим выпуклым иллюминатором скутера – минус шестьдесят. Не люблю холод, не люблю глядеть на снежные равнины, не люблю вспоминать об этом мире, но небесный спектакль искупает все. К тому же Тави нравится это место. Она говорит, что танец красок всякий раз подчиняется другому ритму, который надо угадать. Сегодня это симфония Аль-Инези, художника звуков с Альгейстена.

Я обнимаю ее хрупкое тело. Я так соскучился! Ведь для нее прошло пять дней, а для меня – год и восемь месяцев. Шесть воскрешений, шесть смертей, шесть странствий из самого центра Сахары к океану… Я обнимаю ее в полумраке, в тесной кабине скутера, думая лишь о том, как чудесно пахнут ее волосы, как сладки губы. Она гладит меня по щеке.

Фейерверк в небесах угасает.

– Ты ведь бывал здесь раньше? – спрашивает Тави.

– Да, милая. Но в южных широтах, где установлены порталы. На станциях Амундсен и Пири.

– Там тоже холодно?

– На этой планете холодно повсюду. Под Амундсеном, где стоял наш купол, минус тридцать. Мы отогревали землю и раскапывали с роботами храм, очень маленький, не больше твоего бьона. Зарылись на двенадцать метров…

Брови Тави удивленно приподнимаются.

– Храм? Я не знала, что здесь кто-то жил!

– Это было давно, два с четвертью миллиона лет тому назад. Небольшие существа, хвостатые, похожие на кенгуру… Они только-только вышли из бронзового века и, очевидно, были очень мирными – оружия мы не нашли, но обнаружилась масса предметов для всяких ремесел. Мы думаем, для обработки камня, дерева, металла, но в точности никто не знает, даже Носфераты. Они пропустили этот мир.

– И эти, – печально шепчет Тави, – эти создания, похожие на кенгуру, они… погибли?..

– Да. Пантос, их светило, нестабильно, то разгорается, то пригасает. Сейчас здесь великое оледенение, и длиться оно будет еще триста или четыреста тысяч лет. Долго, очень долго!

– Мы могли бы подвесить над этим миром энергетические щиты…

– Зачем, моя ласточка? Живых планет в Галактике хватает, а умерших не воскресишь…

Тави сплетает тонкие пальцы на моем затылке.

– Если бы ты мог… представь, Ливиец… если бы то было в твоих силах, ты бы их воскресил?

– Наверное, нет, – отвечаю я после минутного раздумья. – Не стоит тревожить ушедших и наполнять наш мир призраками. К тому же есть одна простая истина: если не уверен, что деяние правильно, не делай ничего. Мы знаем об этих существах так мало… Но впечатление такое, что они смирились с гибелью. Воспроизводство потомства прекратилось – может быть, они не размножались в холоде или сознательно прервали этот процесс. Мы не знаем, Тави.

Она зябко передергивает плечами:

– А этот храм… Он какой?

– Небольшое строение из почти необработанного известняка в форме шестигранной призмы, без крыши, без окон и без дверей, с двумя наружными лестницами. Я не уверен, что это храм. Внутри, до половины высоты – темные окаменевшие шарики и листья размером в ладонь. На листьях, похоже, письмена, а шарики – органического происхождения, как янтарь и уголь. Мы решили, – я усмехаюсь, – решили, что это экскременты. Во всяком случае, такой была гипотеза Саймона.

Небеса над нами вновь полыхают яркими красками, и Тави в восторге замирает. Алое переходит в оранжевое, оранжевое – в сиреневое, потом – в темно-фиолетовое. И вдруг, словно невидимая рука задернула занавес, все угасает. Снова полярная ночь, тьма, тишина и тусклые угольки звезд в черном небе. Наш скутер около Северного полюса, и в этих широтах Пантос исчезает на пять с половиной земных лет.

– Ливиец, – произносит Тави, – я никогда не спрашивала прежде… Почему ты ушел из Койна Ксенологов? Из-за той женщины, да?

Надо же! Оказывается, она знает про Кору и нашу неудавшуюся любовь! Я ей об этом не говорил.

– Нет, она тут ни при чем. Вернее, наш разрыв был толчком к какой-то перемене. Наверное, в те дни я повзрослел… повзрослел и решил, что люди мне интереснее инопланетных созданий, и мертвых, и живых. Пусть ими занимаются другие.

– Саймон? – спрашивает Тави. – Но разве Саймон – дитя?

– Нет, разумеется, нет. Но мы взрослеем по-разному.

Тьма в вышине опять разверзлась, небо засияло пурпуром, затем – сразу, без перехода – кобальтом и индиго. В этом призрачном свечении ледяные глыбы казались выточенными из гигантских кристаллов сапфира, разбросанных по голубым снегам. Это было красиво, хотя для меня, странника пустынь, привычна другая гамма – желтое, бурое, серое. Впрочем, какого бы цвета ни были земные пустыни, небо над ними всегда отливает синевой.

– Кстати, о детях, – говорю я, склоняясь к ушку Тави. – У этих девчонок, Лусии и Лены, есть отец и мать?

Моя любимая фея смеется:

– Что, понравились? Но они уже большие, Ливиец, и взяли их давно. Детей берут не в десять-одиннадцать лет, а в два-три года. Разве ты не знал?

– Знал когда-то, но забыл. Детство кажется таким далеким… столько столетий прошло… Мой отец Шамиль и мать Селина давно у Носфератов. Я был у них единственным и проводил их, когда вернулся с Панто. Ушли они вместе.

– Мы тоже так уйдем, – говорит Октавия с уверенностью тоуэки. Потом шепчет, щекоча горячим дыханием шею: – Кого ты хочешь – мальчика, девочку или сразу двоих?

– Не знаю, милая. Но хочу определенно.

– Возраст зрелости. – В ее эмоциональном спектре появляется нечто новое, строгое, и я понимаю, что со мной говорит Наставник-Воспитатель. – Ты, Ливиец, не тогда повзрослел, когда перебрался в Койн Реконструкции, а сейчас, в эти вот дни и месяцы. Тот, кто хочет взять ребенка, уже не юноша, но муж. Правильно? Так говорили в старину?

– Так, – подтверждаю я.

Она покачивает пальчиком у меня под носом. Новая вспышка света делает ее волосы нефритовыми.

– Ребенок – это ответственность, Ливиец, большая ответственность. Мы отказываем каждой третьей паре. Причины разные – бывает, что союз непрочен, или кто-то из двоих незрел, или хотят дитя поталантливей ради престижа…

– Но наш союз прочен, я, как ты утверждаешь, созрел, и вопросы престижа меня не волнуют. К тому же моя подруга – тоуэка. Это будет учтено?

– Возможно. – Она чуть заметно улыбается. – Как тоуэка и Наставник-Воспитатель я имею некоторые преимущества… очень-очень маленькие, но все же…

Лицо ее становится невинным, но я ощущаю лукавство и насмешливость – будто язычок огня пляшет над рдеющими углями, появляясь там и тут и сразу исчезая. Вместе с этим я чувствую и другое – облегчение, которое она таила, быть может, долгие годы, дожидаясь, когда я первым начну разговор. Наверное, это было нелегко – видеть каждый день детей, дарить им свою душу и мечтать, что один из них когда-нибудь станет твоим. К женщинам это приходит раньше, чем к мужчинам, и проявляется сильней.

Я крепче обнимаю свою фею.

– Ты хитрая малышка… Признайся, кого-то уже присмотрела?

Она кивает и смеется счастливым смехом. Цвета полярного сияния на этот раз нежны – розовое, голубое, золотистое. Тави щелкает пальцами, я ловлю ее ментальный импульс, и новая, тихая мелодия наполняет кабину. Колыбельная… Кажется, ее напевала Селина, когда приходила через Туманное Окно в мою комнату в Антарде… Вспомнив об этом, я спрашиваю:

– Не пора ли нам включить детский портал? Кто он? Или она?

– Он. Его зовут Антон. Он с Артемиды, и ему сейчас два года и два месяца. Самый срок!

– Хорошее имя, – одобряю я. – Древнеримское. Антоний – значит…

Тави снова смеется и зажимает мне ладошкой рот.

– Ох уж эти историки! Он не Антоний, он просто Антон, Тошка, Тошенька! И волосы у него, как у тебя, – каштановые кудри! А глаза – зеленые!

Обнявшись, мы сидим в кресле, смотрим на полярное сияние и говорим, говорим, говорим… Сначала о зеленоглазом Тошке и Окне на Артемиду, которое мы вскоре установим, потом я начинаю рассказывать Тави про загадки Павла, про Джемию, смутившую его покой, и целый час мы обсуждаем, могут ли Носфераты любить и хранить любимым верность. Могут, единогласно решаем мы, конечно, могут, судя по тому, что я узнал. Значит, придется Джемию слегка стреножить… дать от ворот поворот, пользуясь странной терминологией Павла. Октавия, пылая благородством, готова взять эту задачу на себя. Я описываю ей свое последнее странствие, говорю про Сифакса, Масиниссу и свои другие воплощения, про львиный прайд, зачарованный Павлом, про битву с Кайтассой, просяные лепешки, зной, голод и жажду, бесплодные скалы и зыбучие пески. Шесть воскрешений, шесть смертей, шесть походов к океану… Она вдруг всхлипывает, гладит меня по щекам.

Мы говорим, говорим, а в небесах над нами разворачиваются пламенные знамена вечности.


17

Я бродил в Зазеркалье по лесам и долинам моего детства. Помню, как впервые меня привел сюда Шамиль, отец, – детям, не прошедшим второй мутации, опасно странствовать в Инфонете без взрослых. Они воспринимают все чудеса мниможизни слишком буквально; Красная Шапочка, Микки-Маус, Бом Брамсель, Люди-Крошки из Подземелий и другие персонажи сказок, копившихся тысячелетиями, для них живые существа. Мне было четыре года. Шамиль повел меня в сказку об Исчезнувших, историю про гномов, эльфов и фей, в которых люди, увлеченные техническим прогрессом, перестали верить. Этим сказочным созданиям грозило полное развоплощение, и тогда они решили покинуть Землю. Один из эльфов разыскал старый корабль-конструкт «Жаворонок Пространства», и тот согласился улететь со всей этой пестрой компанией в космос, отправиться на поиски планеты, которая стала бы для них всех новой родиной. Так они и сделали, убежали с Земли, и мы вместе с ними. Это было восхитительное странствие! Полет со множеством приключений, то смешных, то опасных; старый «Жаворонок» посетил миры, где обитали шоколадные человечки, говорящие птицы, драконы с золотыми глазами, дельфиньи кочевые племена, скитавшиеся в безбрежном океане, пчелы, что собирали волшебный целительный мед, шайка беглых роботов, ставших пиратами. Наконец мы оказались на планете, где росли огромные деревья-биоморфы, апельсиновые и арнатовые, персиковые, абрикосовые, деревья клаап и сойо, вишни и яблони, орешник и виноградная лоза. Этот мир принял беглецов. Помню, как я плакал, не желая расставаться с ним и со своей подружкой феей Вайленой… Тави на нее похожа.

Белое пушистое облако подхватило меня, медленно подняло в воздух. Я поплыл над огромной поляной-полуостровом, который огибала излучина реки. Здесь был разбит большой старинный цирк шапито; гремела музыка, развевались яркие флаги, отваливали от причалов кораблики под парусами, а в центре сиял солнечным цветом купол гигантской цирковой палатки. Вокруг нее, на открытых площадках и аренах, устраивали катание на слонах и пони, зебрах и страусах, гонки быстроногих ящериц ро-тха с Ваасселя, рыцарские турниры, в которых сходились попугаи верхом на огромных розовых кроликах, демонстрация искусства магов и дрессировщиков диковинных зверей – силли, карликовых тигродонов с Малахита, кельзангских сумчатых хамелеонов и тому подобное. Толпы ребятишек от трех до восьми предавались всяким увлекательным занятиям вроде полетов на стрекозах, орлах и воздушных змеях и манипуляций с волшебными палочками. Те, что постарше, сидя, как и я, на облаках, спешили за реку. Там, за прозрачными водами, раскинулись дремучие леса: Колдовская Чащоба, где можно было встретить кентавров, рогатых фавнов и очаровательных дриад, Джунгли Кинг-Конга, по которым бродили динозавры юрского периода, Китайские Рощи, населенные драконами, лисами-оборотнями и бамбуковыми медведями, Лес Привидений, где обитала Баба-яга в компании Змея Горыныча, кикимор, леших и вампиров. Среди этих дебрей, а иногда за ними, каждый раз в другом месте, располагались Древний Диснейленд, Страна Гулливера, океан с островом Питера Пэна, Кегельбан, где шарами служили ежи, а кеглями – ожившие шахматные фигурки, Большая Выставка Космических Диковин с оракулом-Носфератом, Лабиринты Магеллановых Облаков и другие чудесные царства-государства. Дальше шли развлечения для подростков – Литературные Миры с овеществленными фантазиями авторов прошлых времен и современной эпохи, Великие Географические Открытия, Путешествие в центр Галактики, Звездная Вселенная с сотнями обитаемых планет и Машина Времени, подключенная к мегалиту нашей базы и позволявшая окунуться в любой период истории Земли.

Куда я поведу Антона? В детскую Академию Истинного и Неподдельного Волшебства? В древний Лондон или Стокгольм, к Мэри Поппинс или Карлсону, который живет на крыше? В мир Пиноккио, Чиполлино и Джельсомино? К Алисе из Страны чудес? Потом, когда он вырастет, мы поплывем с полинезийцами к берегам Квезитайи, в империю инков, посетим Афины и Рим, города шумеров, хеттов и майя, отправимся с Ричардом Бартоном искать истоки Нила, а с Амундсеном – к Северному полюсу… Внезапно я понял, в чем предназначение детей – они позволяют нам, взрослым, снова перелистать страницы детства, ощутить радость первых и таких волнующих открытий. Первая живая сказка, первое странствие по древней Земле, первое прикосновение к мыслям и творчеству гениев… мниможизнь, неотличимая от реальности, выдуманные истории и историческая правда… первый полет на Луну, потом – на Марс и к звездам… Большая Ошибка, подъем на Поверхность, встречи с племенами одичавших… явление Носфератов и первый портал, соединивший миры… Все, что было в детстве, что поражало, удивляло, восхищало, я переживу опять; я подарю это Антону, он – Октавии и мне… Невероятно! Как я не понимал этого раньше! Может быть, права моя подруга – мужаю и взрослею…

– Время, – раздался над ухом тонкий комариный писк. – Время, магистр! Вы просили отыскать вас в полдень по среднеевропейскому.

Сенеб, мой неусыпный хранитель бьона… Сделав мысленное усилие, я вынырнул из Зазеркалья, мира грез, и очутился на камне, источающем солнечный жар. Прямо – ступени лестницы и блестящие оксинитовые стены галереи, слева, на серой с прожилками кварца скале – стадо жирафов, к которым подкрадывается леопард, справа, на красноватом утесе – два быка с рогами, подобными полумесяцу… Войти в дом, выпить чаю, переодеться – на все примерно полчаса. Затем – к Туманному Окну, и в путь, на нашу базу под Петербургом.

Совещания старших магистров проводятся в Лоджии Джослина. Это обширный зал с плавно изгибающимися стенами, без окон, но со множеством порталов в нишах и мощными ви-проекторами, которые могут воспроизвести хоть бронтозавра в натуральную величину. С этой целью середина помещения свободна, а кресла с панелями связи с Инфонетом расставлены в виде широкого полукольца. Кресла здесь все одинаково функциональные, без художественных излишеств, как в Марсианском Кабинете. Единственное украшение зала – большой портрет Джослина трехтысячелетней давности, висящий на западной стене. Давид всегда садится под ним. Он и сейчас сидел в этом центральном кресле, а мы, четырнадцать экспертов, считая с Павлом и двумя ксенологами, расположились к северу, оставив юг гостям. Их еще не было, и я успел пожать коллегам руки и переброситься парой слов с Декстером, которого давно не видел. Затем я опустился в кресло между Егором и Саймоном. Оба моих друга выглядели, как говорилось у египтян, будто цветущие пальмы в месяц фармути*. Егор, казалось, выбросил из головы позор и муки своего последнего странствия, по виду же Саймона не было заметно, что он огорчен неудачей у Джемии. Впрочем, он легкий человек в том, что касается женщин; Джемия уже была двухнедельным прошлым, а сейчас он ворковал с изящной темноволосой Мэй.

Павел, явившийся на сей раз лично, а не в виде проекции, наоборот, выглядел озабоченным. Его седоватые волосы стояли торчком, морщины стали резче, и я заметил мешки под глазами, будто он не спал дней десять подряд. Он резко выделялся среди нашей группы – не только потому, что ростом был ниже всех, но этой своей сединой, и лысоватостью, и нездоровым цветом кожи, и тем, как сутулил плечи. Глядя на него и на своих коллег и друзей, давно мне знакомых, я с внезапной остротой ощутил, что Павел среди нас чужак. Он был как неуклюжая дворняжка, затесавшаяся в компанию гладких породистых псов; намного более чуждый, чем кельзанг Егор, Аль-Хани с Альгейстена или Тенгиз, уроженец Телирии.

Портал в глубине ниши замигал, озарился огнями, и в его широком проеме возникли супериоры. Принц, Доминик и еще шестеро, один из которых, темнокожий мужчина, отличался ростом, шириною плеч и гордой осанкой. На висках у них поблескивали обручи, что можно было расценить как недоверие к присутствующим; но, возможно, у супериоров в обычае скрывать свои эмоции и мысли. К тому же они, в конце концов, не набивались нам в друзья, а пришли по делу.

Принц представил своих спутников. Все они, кроме темнокожего, которого звали Брейном, были специалистами по резонансной нейрофизике, ментальным инструментам и ПТ-переходу. Что же до темнокожего, то он оказался их координатором. Внешностью он походил на древнего нубийца – шапка темных курчавых волос, полные, слегка выпяченные губы, черные глаза, смотревшие пронзительно, с прищуром – так, как смотрит охотник, выслеживающий дичь. Он был выше рослого Саймона – может быть, уступал Егору три-четыре сантиметра.

Супериоры расселись к югу от Давида. Наш координатор щелкнул пальцами, включая запись, и произнес традиционные слова:

– Почтим память наших основателей Жильбера, Ву, Аль-Джа, Ольгерда и Джослина, да будут они благополучны среди Носфератов! – Гулкий медный аккорд, секундная тишина и снова удар колокола, а за ним – голос Давида: – Начнем, магистры. Сегодняшняя тема: дискуссия по некоторым частным результатам последней экспедиции коллеги Андрея. Применение ловушки Григса–Принца в полевых условиях. – Он выждал секунду и спросил: – Кто желает говорить?

Поднялся Принц:

– Я не назвал бы эти результаты частными. Боюсь показаться категоричным, но полагаю, что главный смысл погружения вашего коллеги заключался именно в испытаниях нового модуля. Разве не так?

– Не так, – сухо заметил Гинах, но Принц удостоил его лишь небрежным взглядом. Щеки Гинаха начали багроветь, и Давид с дипломатичной улыбкой поспешил заметить:

– Для супериоров важна проверка их изобретения, для историков – данные о быте, миграциях и судьбах западных ливийских кланов. Стоит ли спорить по этому поводу?

– Не стоит, – поддержал его Витольд. – Давайте перейдем к существу.

Принц бросил взгляд на темнокожего Брейна. Кивнув, тот, словно опытный дирижер, показал глазами на Доминика. Спор в самом деле был бы бессмысленным; согласно парадоксу Ольгерда, свершившееся – свершилось, и полярные мнения о цели моей экспедиции ничего изменить не могли.

– Доминик, прошу, – вымолвил Принц и с высокомерным видом уселся на место.

Его помощник с Ваасселя оказался человеком дотошным; он произвел детальный анализ представленных мною записей. В центре Лоджии Джослина поплыли многоэтажные формулы, графики и таблицы, в которых шесть моих походов были препарированы, разложены по полочкам и снабжены наклейками. Общий объем информации, доля, полученная лично мной, доля, пришедшая от ловушек, достоверность и небулярность* данных, их распределение по дням со статистической оценкой того или иного факта, касавшегося расселения племен, их численности, занимаемых территорий, срока, который понадобился бы для подробного обследования. Затем возникла карта с изометрическими кривыми плотности населения и ее динамика с шагом в четыре века: красным помечены сведения, собранные мной, зеленым – накопленные ловушками, что были отстрелены в животных, синим – от внедренных в людей. Наконец пошли выводы; главным являлся тот, что при масштабных работах эффективность сбора информации с помощью нового модуля повышалась как минимум втрое. Весьма капитальный анализ; никаких натяжек, передержек, подтасовок, факты и их оценка изложены с подобающей объективностью.

Доминик замолчал, и сразу посыпались вопросы. Сколько ловушек было отстрелено? В среднем около двух тысяч в каждом историческом периоде. Какие животные использовались? В основном крупные млекопитающие; из хищников – львы и леопарды, из травоядных – слоны, быки, антилопы, жирафы. Можно ли задействовать птиц? К сожалению, опыт со страусами и орлами, а также с грифами-стервятниками неудачен – емкость мозга мала для надежного внедрения ловушки. Могут ли возникнуть негативные последствия для людей? Абсолютно никаких; модуль фиксируется ниже подсознательного уровня, в латентной части мозга, и абонирует ее на пять-десять процентов, в зависимости от объема поступающих данных. Что происходит с модулем в дальнейшем? Он диссипируется со смертью носителя, как прочие элементы его сознания и подсознания, память, инстинкты, логический блок, блок эмоций и так далее. Есть ли этому альтернатива? Да. Ловушку можно уничтожить при жизни носителя ментальным кодом «Та-Кефт», но делать это не рекомендуется. Почему? Доминик пожимает плечами и говорит, что это было бы расточительно: другие исследователи, которые окажутся во временной зоне носителей ловушек, могут использовать их для стационарных или периодических наблюдений. Последней, смущаясь и краснея, поднялась Мэй; ее интересовало, с какого расстояния можно отстрелить ловушку. В этом вопросе сказался недостаток ее опыта; все остальные знали, что передать ментальный модуль можно лишь на дистанции прямой видимости.

Слушая быстрые уверенные ответы Доминика, я наблюдал за Павлом. Он казался мрачноватым; сидел вполоборота ко мне, то пощипывал бровь, то ерзал в кресле да всматривался в лица расположившихся напротив супериоров. Двое из них, рыжие синекожие астабцы, видимо не слышавшие о Павле от Принца, переглядывались с плохо скрытым недоумением, но острые колючие глаза Брейна как будто не пропускали ничего. Он тоже следил за моим криптологом-психологом, но его шоколадная физиономия была совершенно бесстрастной. Отключившись на миг от череды вопросов и ответов, я сунулся в Зазеркалье, в мегалит персональных данных. О Брейне там сообщалось немногое: родом с Ронтагира, возраст – более тысячи лет реального времени, специальность – танатология, профессор ряда университетов на Земле, Эссе, Ронтагире и в шаровом скоплении Ком-Альфа-Плюс, выдающийся ученый в своей области, член координирующей коллегии Койна Супериоров. Затем следовал длинный список работ, коды личных порталов и генетическая карта. Из всего этого самым любопытным являлись, пожалуй, его занятия. Танатология, то есть наука о смерти, не слишком популярна в наши дни, когда мы точно знаем, что странствие в пустоту и вечное небытие как таковые отсутствуют. Но это наука древняя и почтенная, зародившаяся еще в Эпоху Взлета, то ли в двадцатом, то ли в девятнадцатом столетии, и пережившая бум в те годы, когда велась работа по отделению психоматрицы от тела. Однако чем мог заниматься танатолог в нынешние времена? Быстро проглядев заглавия статей и монографий Брейна, я понял, что он почти что наш коллега – исследует смерть в минувшие эпохи, когда она была необратимой и неизбежной.

Едва Доминик закончил, поднялся Аль-Хани:

– От имени коллег благодарю за исчерпывающее сообщение. Вопрос: вы чего-то хотите?

– Конечно, хотят, – прогудел Егор. – Зачем иначе собираться? Доклад можно отправить Инфонетом. – Мы готовы выслушать ваши предложения, – добавил Давид. – Они, вероятно, касаются расширения поля исследований?

– Да, – подтвердил Принц, – но не в том плане, как вы, я думаю, решили. Разумеется, другие ваши наблюдатели могут использовать новый ментальный инструмент, но это не основная задача предполагаемой проверки. Речь идет о более глубоком эксперименте – можно сказать, об исторической вехе в развитии ваших работ.

Аудитория негромко загудела. Я видел, как приподнялась бровь Тенгиза, как недоверчиво сморщился Гинах, как Линда что-то оживленно обсуждает с Фархадом и Георгием, как приподнялся с места Вацлав, как Мэй растерянно смотрит на Принца. Давид сощурился, Егор стукнул огромным кулаком по колену, ксенологи Саймон и Декстер переглянулись. Пожалуй, лишь Аль-Хани был, как всегда, спокоен; склонившись к Витольду, он бросил два-три слова и опять застыл точно статуя из красноватого камня. Шелест голосов прервался громкой репликой Павла:

– Гниль подлесная! Вы что-то недоговариваете, Принц! Я это чувствую! Ну-ка, давайте, телитесь!

Принц дернулся, потом выдавил вежливую улыбку. Это далось ему не без труда, но он, несомненно, помнил, кто такой Павел. С Носфератами не поспоришь! – мелькнуло у меня в голове.

– Все, что недосказано, я представлю на ваш суд через минуту. – Казалось, Принц обращается лично к Павлу, но тут он сделал широкий жест, чтобы привлечь наше внимание, и повернулся к портрету Джослина. – Но прежде позвольте заметить, что ваши методы – я понимаю под этим как ПТ-переход, так и ментальный инструментарий – не развиваются уже несколько веков. В сущности, основополагающий принцип был разработан Джослином, и с той поры добавилось очень немногое в теории и практике: понятие о темпе течения времени, техника проникновения в гибнущий мозг, реабилитация жизненных функций организма и, конечно, парадокс Ольгерда. – Снова поднялся шум, и Принц быстро вскинул руку. – Я называю основные достижения. Никто из нас, – он обвел взглядом своих соратников, – не сомневается, что ваши методы доведены до совершенства. А это значит…

– …это значит, – подхватил один из супериоров, рыжеволосый астабец (кажется, его звали Айком), – это значит, что близится пора радикальных преобразований. Скажите, координатор, какой, по-вашему, следующий шаг? В чем вы хотели бы продвинуться? В какую сторону?

Давид возвел глаза к потолку, остальные опять начали перешептываться, а я с замиранием сердца подумал: неужели речь пойдет о переносе разумов из прошлого? Если так, то Гинах прав, подозревая супериоров в очередном безумном проекте. Вопрос о подобной экстракции дебатировался еще во времена Джослина, и было решено, что перенос недопустим. Имелись по крайней мере две причины, чтобы не заниматься этим. Во-первых, люди минувших эпох, лишенные ментального дара, чувствовали бы себя в лоне нашей цивилизации изгоями. Дело не только в психологическом шоке, в культурных и технических различиях, но и в том, что наша технология была принципиально иной, основанной на управлении псионными полями, что недоступно древним. Они не смогли бы нормально общаться с компьютерами и конструктами и даже входить в пространство Инфонета, а это означало, что они неизбежно образуют в нашей среде замкнутый анклав. Вернее, сотни, тысячи, десятки тысяч таких анклавов, объединяющих людей примерно из одной эпохи, слепых, немых и глухих, принятых нашим обществом на полное иждивение. И что бы они стали делать? Люди Средневековья и античности решили бы, что очутились в раю среди богов и ангелов, а более продвинутые обитатели технологической эры особенно остро ощущали бы свою неполноценность – верный путь к зависти, неприязни, ненависти и, скорее всего, к помешательству.

Такой была первая причина, но имелась и вторая, заключавшаяся в Большой Ошибке. В то время в сотнях подземных куполов жили сотни миллиардов крохотных созданий, и если сосчитать все души, явившиеся на свет и ушедшие к вечному мраку в тысячелетие Унижения, то их оказалось бы на порядок больше, чем все население нашей космической Ойкумены. Мы, люди текущей реальности, были бы просто погребены в этом муравейнике и, разумеется, не сумели бы сами заняться реабилитацией воскрешенных. Пришлось бы возложить на роботов и конструктов эту задачу, непосильную для искусственного разума – тем более что, появившись в нашем обществе, люди времен Большой Ошибки испытали бы сильнейший стресс. Такой же, какой грозил бы нам, если мы вдруг превратились в двухсантиметровых человечков, запертых в подземельях, где нет ни солнца, ни звезд, ни рек и морей, ни лесов и лугов.

В общем, идея была никчемная, но я, похоже, ошибался, подозревая супериоров в этакой глупости. Айк, видя, что мы безмолвствуем, дождался кивка Брейна и с победной улыбкой промолвил:

– Без сомнений, следующим шагом явился бы канал в прошлое, постоянная и управляемая линия связи, которую можно было бы ориентировать на любую эпоху, на любое место и любого носителя, снабженного ловушкой Принца. Преимущества очевидны, не так ли? Во-первых…

– Во-первых, отпала бы нужда в наблюдателях или полевых агентах. – Принц перехватил инициативу у коллеги, и я тотчас уловил мрачную мысль Павла: «Как по нотам разыгрывают, гниды компостные!» Тем временем Принц, метнув убийственный взгляд в сторону Гинаха, продолжил: – Труд наблюдателя не способствует нормализации психики – да и чего ожидать от человека, ведущего двойное существование? Десятки смертей, акты жестокости, пороки, присущие древним временам, и даже… хм-м… убийства. Допустимо ли это? Достойно ли нашей эпохи?

Он очень точно описал негативную сторону наших занятий, но, кажется, это не было воспринято как оскорбление. Я, во всяком случае, не испытал обиды; правда есть правда.

– Во-вторых, хотя нужда в агентах отпадает, вы получаете вместо каждого из них сотни, даже тысячи свидетелей событий – тех очевидцев, в которых внедрены ловушки. В-третьих, наблюдатель, собственно, не исчезает, только теперь он не погружается в прошлое, а остается в нашей реальности, принимая и обрабатывая массив поступающих данных. Для облегчения этой процедуры и первичной селекции фактов можно подключить компьютеры, но, разумеется, лишь компетентный специалист, составляя портрет эпохи, в силах оценить и отобрать необходимое. Таким образом ваш персонал, с одной стороны, не остается без дела, а с другой – расширяет свои возможности…

«Если он прав, конец твоим авантюрам и приключениям, – мрачно прокомментировал Павел. – Сядешь в кресло и будешь это самое… оценивать и отбирать. Составлять портрет эпохи, сидя на собственной заднице».

Видимо, эта мысль бродила не только в голове криптолога-психолога. Егор угрюмо насупился, Витольд хмыкнул, а Тенгиз без церемоний заявил:

– Не нравится мне эта идея. Где гарантия, что мы получим то, что нужно? Наблюдатель в прошлом сам выбирает события, ибо он мобилен и может двигаться к тем историческим эпизодам, которые его интересуют.

– Он их проживает, чем создается ощущение сопричастности, – добавила Линда. – А это, быть может, самое ценное!

– Переход от активных наблюдений к пассивным, – ледяным тоном подвел итог Аль-Хани. Его бледные щеки слегка порозовели.

Но Давид, кажется, заинтересовался.

– Не торопитесь, коллеги! Активный поиск никто не отменял, а совмещение двух методов может дать отличные результаты. Что мы и видим на примере последней экспедиции Ливийца: за восемнадцать месяцев мниможизни – весьма полный обзор территорий в два с четвертью миллиона километров на протяжении двух тысяч лет! В обычном режиме такая работа заняла бы годы и годы!

– А куда нам торопиться? – с меланхолическим видом заявила Линда. – Жизнь, познание и любовь, в отличие от древней истории, не имеют конца.

Егор с ухмылкой захлопал в ладоши, Георгий пробормотал: «Умница ты наша!», а Павел захохотал. На мгновение лицо Принца исказилось, гнев сверкнул в зеленых ливийских глазах, но стоило Брейну кашлянуть, как его черты разгладились. Брейн, не сказавший еще ни слова, вел себя словно дирижер отлично сыгранного оркестра. Видимо, кроме занятий танатологией, он неплохо изучил человеческий нрав.

– Ваш координатор выразился точно, – тихо, с расстановкой произнес Принц. – Активный поиск не отменяется, а комбинация обоих методов может дать неплохие результаты. Вы сами решите, как и для чего использовать новый модуль. Мы, – он обвел взглядом своих соратников, – просим лишь об одном: попытайтесь! Предоставьте для этого эксперимента свою аппаратуру, ваш хроноскаф, и посмотрим, что получится. Дополнительное оборудование для канала связи – мы называем его пробоем в прошлое – будет смонтировано на вашей базе в течение двух суток. Что скажете?

Такой вариант не вызвал особых возражений даже у Гинаха. Мои коллеги, начиная от хладнокровного Аль-Хани и кончая юной краснеющей Мэй, поднимались один за другим и выражали свое согласие. Во время этой академической процедуры Саймон, о чем-то пошептавшись с Декстером, наклонился ко мне:

– Зачем мы тут, Андрей? Нас-то для чего позвали? Ваши проекты с супериорами ксенологов как будто не касаются… Или я не прав?

Я пожал плечами и хотел сказать, что сам не в курсе, но тут раздался громкий голос Павла.

– Мне не нравится слово «пробой», – громко заявил он. – Очень неприятный термин! И если он выражает суть эксперимента, то я бы советовал поостеречься. Сегодня пробой, завтра – щель, а послезавтра – дыра, в которую провалится реальность… Игры со временем опасны! Это я вам по личному опыту говорю.

По какому еще личному опыту? – подумал я и негромко спросил у сидевшего рядом Саймона:

– Что это с ним? Какие еще щели и дыры? Это ведь невозможно теоретически!

– Случается, что его заносит, – ответил мой друг. – Конечно, о времени он знает побольше нас с тобой, но не в нем проблема, не в дырах и не в предложении супериоров. Принц ему несимпатичен. А Павел – существо пристрастное.

Он так и сказал – не человек, а существо, будто подчеркивая таинственное происхождение нашего знакомца. Я невольно вздрогнул. Одно дело подозревать, и совсем другое – увериться в своих подозрениях, когда их подтверждает близкий из твоей вары. Не в силах сдержать любопытства, я прошептал на ухо Саймону:

– От кого он отпочковался, от Асура или от Красной Лилии? И вообще, возможно ли такое?

– Есть в этом мире вещи, что и не снились нашим мудрецам, – с неопределенной улыбкой заметил Саймон. – Хочешь знать наверняка? Отправляйся со мной в Воронку, и там все выяснишь.

Спор между тем все разгорался: Павел давил на эмоции, Принц терпеливо возражал. В воздухе поплыли многоэтажные уравнения Ву-Аль-Джа, затем появилась их графическая интерпретация, четырехмерная поверхность, где измерение времени было обозначено оттенками красного цвета, а канал из настоящего в прошлое – синей изогнутой кривой. Насколько я понял, Принц, варьируя граничные параметры базовых формул, пытался объяснить, что пробой ни при каких условиях не станет расширяться и будет всегда явлением подконтрольным и полностью управляемым. Эта попытка не имела успеха – то ли у Павла было напряженно с математикой, то ли он просто не желал убеждаться и признавать очевидное. Остальные, если не считать бесстрастного Аль-Хани, следили за дискуссией с разной степенью интереса: Давид с Вацлавом снисходительно улыбались, Егор подбадривал Павла, хлопая по колену, Фархад пробовал что-то изобразить на пальцах, Линда сидела, сжав губы, будто ее разбирал смех, а Декстер откровенно развлекался, сопровождая каждую фразу спорщиков хмыканьем и гмыканьем.

Первым не выдержал рыжий астабец Айк, поднял взгляд к потолку и заявил:

– Я не против комедии, если она не затягивается надолго. О чем мы, в сущности, спорим? Койн Реконструкции не против, и этого достаточно. Ваш уважаемый оппонент, – он посмотрел на Принца, – не слишком осведомлен в теории ПТ-перехода и не относится к психоисторикам. Так стоит ли терять время?

– Стоит, – вдруг раздался голос Брейна. – Есть обстоятельства, в силу которых мнение именно этого оппонента является решающим. Особенно если мы вынесем свой проект на обсуждение общественности.

Это было действительно так – мнение Носфератов уважают. Их советы и решения, как сказали бы в прошлом, Глас Божий, и только глупец к нему не прислушается. Но о каком проекте шла речь? Зачем его обсуждать всенародно? Ведь мы уже приняли решение!

Я этого не понял, и Павел, кажется, тоже.

– О чем вы говорите? – спросил он, подозрительно прищурившись и не обращая внимания на шум, поднявшийся после заявления Брейна. – Какой проект имеется в виду?

– Тот, о котором было сказано. – Повинуясь мысли координатора супериоров, линия, изображавшая канал, ярко вспыхнула.

– Вы уверены? – с хмурым видом переспросил Павел.

– Абсолютно. И так же, как коллега Принц, готов подтвердить, что пробой – или темпоральный канал, если вам не нравится этот термин – не повлияет на ткань времени. Возможны лишь кратковременные визуальные эффекты, которые будут заметны в прошлом – периодическое мерцание воздуха в течение нескольких мгновений, а также…

Движением руки Павел прервал Брейна и начал медленно подниматься. Вид его меня поразил – и, очевидно, не меня одного: в Лоджии мгновенно установилась тишина. Павел был бледен, на лбу его выступил пот, губы беззвучно шевелились, словно он о чем-то хотел спросить, но не решался. Наконец, вытерев испарину дрожащей рукой, он пробормотал:

– К-какие эффекты? К-какое мерцание?

– Зрительные, – любезно пояснил Брейн. – Я не столь сведущ в теории психотемпорального перехода, но коллега Принц охотно расскажет вам, как и почему они возникают.

Павел молча кивнул.

– Канал не должен функционировать непрерывно, это лишняя трата энергии, – начал Принц. – Достаточно, если мы будем опрашивать заброшенные в прошлое ловушки раз в день и, предположим, в определенное время, сделав такой опрос периодическим. – Синяя линия на схеме вспыхнула и погасла; затем яркие вспышки стали повторяться каждую секунду. – В тот момент, когда канал откроется – то есть в миг контакта с заданной точкой темпоральной поверхности, – излучается псионный импульс, который, собственно, и переносит информацию в наше текущее время. Контактный импульс много мощнее, чем при обычном погружении, и может вызывать кое-какие зрительные феномены в прошлом: мерцание в зоне темпорального реактора, высвечивание псионных топологических структур и тому подобное.

– Вы хотите сказать, что это мерцание будет появляться каждые сутки в определенный час, в определенном месте? – Павел ткнул пальцем пол. – Тут, в подвале этого здания, где установлен реактор?

– Да, разумеется. Но это очень кратковременный эффект, который вряд ли будет кем-нибудь замечен и осознан. Строго говоря, импульс проходит мгновенно между точками контакта, но из-за психотемпоральной небулярности он расплывается в зоне реактора от нашего времени к прошлому: так, в нашем условном «вчера» его протяженность наносекунда, а через десять тысяч лет – несколько миллисекунд. Но это побочное явление никак не влияет на минувшую реальность.

– Не влияет! – Павел вскинул голову, его глаза сверкнули. – Вы утверждаете, что не влияет? А если кто-то окажется в этой самой зоне? Что с ним произойдет?

Принц пожал плечами.

– Ровным счетом ничего. Ничего, согласно нашим предположениям, – заявил он менее уверенно. – Во всяком случае такому человеку не грозят ни увечье, ни смерть. Дело в том, что…

– Простите, – вмешался Давид. – Никто не может оказаться в зоне реактора, поскольку она находится в двадцати двух метрах ниже поверхности земли и закрыта для доступа на протяжении трех тысяч лет, с момента постройки нашей базы. Ее ствол уходит на много уровней в почву, и именно там расположено все темпоральное оборудование.

Павел внезапно сник, как воздушный шар, из которого выпустили воздух.

– На двадцать два метра ниже… – прохрипел он, садясь. – Закрыта три тысячи лет… И ровным счетом ничего… Ничего, крысиная моча! Ни смерти, ни увечья, ни иного ущерба всяким глупым веникам! Тогда, конечно… разумеется… словом, я не против и все возражения снимаю. Так, Ватсон? Безусловно, так, Холмс!

Его речь перешла в неразборчивый шепот. Он имел вид человека, испытавшего глубокое потрясение; игнорируя участливые взгляды и нашу ментальную поддержку, Павел сжался в кресле и прикрыл набрякшими веками глаза. Кажется, его стремительная ретирада обескуражила Брейна и Принца; первый недоуменно поднял брови, второй моргнул и на секунду утратил свой высокомерный вид. Не понимая, что происходит, я повернулся было к Саймону, но тут послышался голос Декстера. У него забавная манера говорить: он то растягивает некоторые слоги, то проглатывает их, а иногда бормочет себе под нос что-то совсем непонятное.

– Это ма-а-ленькое заседание было чрезвчайн инте-е-ресным. Искренне блгдрю ко-о-лег за доставленное удо-о-вольств-е. Однако во-о-прос: в чем его польза для ксено-о-логии? Ксенолог-я, как изве-е-стно, изучает внеземные фо-о-рмы жизни, а также историю внезмн цивилизаций. В последнем слу-у-чае мы коллинеарны с ва-а-ми, но есть и разница – точно такая, как между двуногм чело-о-веком и декаподом с пла-а-неты Беликс. В силу чего мы не используем ПТ-пере-е-ход. Кто же ри-и-скнет вселиться в декапода? Или в обтателя Нейла? Или в маго-о-на – из тех, что создали Воронку?.. Те-е-перь повторяю во-о-прос: зачем мы здесь? Ка-ак укршение интерьера?

– Как специалисты-ксенологи, которые сообщат важную информацию своему Койну, – веско произнес Брейн. – Вы, вероятно, уже заметили, что наш метод позволяет исследовать прошлое, не посылая в него психоматрицу наблюдателя. Вы понимаете, что это значит?

– Понимаем, – сказал Саймон. – Возможность использования в ксенологии для изучения истории существующих и погибших рас.

– Но-о, – протяжно добавил Декстер, – мы понимаем и другое: для первичного отстрела лову-у-шек наблюдатель все-таки необходим. А это гро-о-бит всю прекрасную иде-е-ю.

– Верно, – произнес Брейн.

– Верно, – эхом откликнулся Принц. – Проблема с доставкой модуля в нужную эпоху существует, но мы над ней работаем. И хотим, чтобы вы это знали.

Совещание закончилось. Оставив Павла на попечение Саймона, я вышел вместе с Георгием. Мы спустились в кафе на сорок третьем ярусе, где готовили божественную пандру, напиток из системы Сириуса, который Георгий очень любил. Глотая ледяную жидкость, взрывавшуюся на языке острым кисло-сладким вкусом, я изложил коллеге свое пожелание насчет Инхапи. Георгий обещал проследить его судьбу. Довольно непростая работа, тоже связанная с кенгуровым поиском, только в данном случае скачки во времени должны составлять от трех-пяти до десяти лет. В прошлом век человеческий был так недолог!

Расспросив о внешности и происхождении интересующей меня персоны, Георгий помолчал, отпил глоток, затем, бросив взгляд в окно на монумент Первопроходцев, тихо произнес:

– Странное собрание, Ливиец. Очень странное!

– Тебя смущает этот проект супериоров?

– Нет. Пожалуй, нет. Предложение любопытное, так отчего бы не заняться этим исследованием? Тебе ведь их ловушки помогли собрать информацию, и я готов попробовать – скажем, с тем же Инхапи. Отстрелю в него модуль и без всяких прыжков туда-сюда смогу получить представление о всей его жизни… – Георгий задумчиво наморщил лоб. – Нет, Ливиец, я о другом. Помнишь, что сказал Брейн о твоем приятеле? О всей этой весьма бестолковой дискуссии? Есть причины, по которым мнение именно этого оппонента является решающим… Почему? Он ведь не хотел нас обидеть, отметить, что весомость наших мнений равняется нулю… Нет, я в этом уверен! Он просто выделил Павла среди присутствующих. Выделил так, как будто он известная всей Галактике личность, чье одобрение или несогласие может повлиять на миллиарды… Да и к чему опрашивать так много народа? Вопрос-то частный, касается супериоров и нас! Ну, может быть, еще ксенологов и чистильщиков.

Склонившись к Георгию, я зашептал ему на ухо, потом вообще перешел на мысленную речь. Я говорил о Павле, говорил лишь то, что один человек может рассказать другому – не о личных его делах, не о заметной тоске по прошлому, не об истории с Джемией, а о фактах. О силовом экране, которым он накрыл Доминика и Принца, о нашем странствии, когда мы разделяли одно тело, о зачарованном львином прайде и о своем подозрении, что Павел – личность, отщепленная от Носферата. Слушая эту историю, Георгий то хмурился, то удивленно качал головой, что было мне понятно. Никогда еще души, ушедшие к Галактическим Странникам, не возвращались назад, а если и возвращались, то хранили это в тайне. О Носфератах мы знали многое: знали, что это коллективный разум, высшая ступень эволюции, новый уровень бытия; знали, что они – хранители памяти Метагалактики, творцы и организующее начало инфонетного пространства; знали, что они неизменно благожелательны к любым формам разума и жизни; наконец, знали главное – что Носфераты бессмертны, и что всем нам, как и другим разумным, вступившим с ними в симбиоз, они дадут прибежище после физической смерти. Но знание без ощущений и чувств наполовину бесполезно, а кто мог поведать об этих чувствах и ощущениях? Кто мог сказать, что был частицей Носферата и вернулся?..

Мы расстались с Георгием, и в этот день я больше не работал. Не мог трудиться над своими отчетами, ибо беседа с коллегой взволновала меня самого. Мысли кружились в голове вспугнутыми птицами, но думал я не о рассказанном Георгию, а о том, чего не рассказал – о жене и сыне Павла, оставшихся в двадцатом веке, о загадочной возлюбленной, что поджидала его в Воронке, в тысячах светолет от Земли, и о способе, которым он перебрался через хребты времени, лежавшие между нашей реальностью и далеким, таким далеким прошлым.

Кто помогает мужчине совладать с волнением? Кто успокоит его мятущиеся мысли? К кому он идет, чтобы поведать о том, о чем нельзя рассказать никому? К женщине, к своей женщине…

И я отправился к ней.


18

Прошло около трех месяцев. Это время я делил между Октавией, маленьким Тошкой и работой. Наше странствие с Павлом не только прояснило ситуацию с западными ливийскими племенами, но также повлияло на мои плановые штудии, придав им новый импульс. Раньше я собирался двигаться постепенно, шаг за шагом, век за веком наблюдая миграцию темеху и техени и их проникновение в Египет. За временем Яхмоса была на очереди эпоха Тутмоса Третьего, грозного завоевателя, дошедшего на северо-востоке до Евфрата, а на юге, в Нубии или стране Куш – до шестого нильского порога. В его войске имелись ливийские отряды, и он, похоже, стал наделять ливийцев землей, расселяя их в качестве пограничного кордона на востоке Дельты, у Синая. Как утверждал Георгий и другие мои коллеги-египтологи, угодья были не так чтоб очень, но все же лучше камня, песка и усыхающей саванны. Все это я должен был понаблюдать сам – и географические перемены, исчезновение пастбищ и оазисов, и приток сынов пустыни к рубежам Та-Кем, и главную метаморфозу – как вожди ливийских кланов, полукочевых, диких и разбойных, превращаются в князей, со своими дружинами, поместьями и рабами.

Этот процесс, начавшийся при Тутмосе, продолжился при Рамсесе Великом и Рамессидах, его преемниках, и завершился в десятом веке до новой эры ливийским завоеванием Египта, когда на трон XXII, а затем и XXIII династии взошли фараоны с ливийскими именами и ливийцы по крови. В восьмом веке Египет покорили эфиопы из страны Куш, а через столетие в Дельту пришли ассирийцы, которые уничтожали всех подряд, и коренных египтян, и эфиопов, и ливийцев. Всех, однако, прикончить им не удалось, но в результате нашествий, грабежей и экспроприаций в Нижнем Египте воцарилась анархия. Это время, середина седьмого века, известно как период «ливийской вольницы»; ливийцы, воспрянув после ухода ассирийских армий, не подчинялись никому, кроме собственных вождей. Они вырезали ассирийские гарнизоны, захватили власть и раздробили страну на множество уделов, мелких княжеств и владений, принадлежавших разным кланам и союзам. Можно ли было считать их ливийцами? Ведь к этому времени темеху и техени жили на нильских берегах не первую и не вторую сотню лет, став на три четверти египтянами; они не так уж сильно отличались обликом от людей Та-Кем, говорили на их языке, поклонялись египетским богам и часто носили египетские имена. Но четверть ливийского в них сохранилась – та часть, что требовала безоговорочной преданности клану, отваги в битвах, мести за поруганную честь и неуступчивости в распрях меж князьями. Фараон был слаб, и таким же слабым и малочисленным было его войско, а подданные делились на два класса: законопослушных роме, умевших трудиться, но растерявших прежний боевой дух, и военную ливийскую вольницу, отчасти смешавшуюся с древней египетской знатью, а иногда и с эфиопами. Конечно, в деталях иерархия тех лет выглядела сложней и изощренней – были жрецы и вельможи с чистой кровью, были номархи Верхнего Египта, их солдаты, ремесленники и рабы, были крестьяне и множество пришельцев с севера и юга – греки, сирийцы, иудеи, кушиты, финикийцы. Но все-таки эпоху определяло противостояние двух сил: ливийско-египетской знати и всех остальных, всех, кто не мог похвастать каплей ливийской крови и предком с подобающим именем вроде Масиниссы или Такелота.

В этот период, в седьмой век до Рождества Христова, я и решил погрузиться, чтобы осуществить ретроспективный поиск. Это еще один прием, используемый в наших исследованиях: наблюдатель уходит «вверх» от интересующей его эпохи, чтобы обозреть ее с пика более позднего времени, ознакомиться с легендами о прошлом, составить перечень знаменательных дат, великих правителей и достойных изучения событий. Это и входило в мои намерения: сделать обзор ливийских кланов в Дельте, затем исследовать оазисы Западной пустыни и ситуацию на границе с Та-Кем. Возможно, внедрить несколько ловушек Принца (канал, обещанный супериорами, уже действовал) и, возвратившись, уточнить полученную информацию. Я полагал, что эта работа займет пятнадцать-двадцать лет мниможизни или около года в реальности; закончив ее, можно нырнуть в XIV век до новой эры, во времена Тутмоса, имея на руках фамильные линии ливийских князей. Кое-кто из них наверняка вел происхождение от наемников, служивших еще Тутмосу и Рамессидам из XX династии.

Такими были мои планы. Еще я думал о том, как, вернувшись из экспедиции, отправлюсь с подросшим Тошкой в Зазеркалье, в какую-нибудь из сказок собственного детства. Сейчас он был очарователен, забавен, но слишком мал для инфонетных приключений; обычно они начинаются в том возрасте, когда ребенок говорит отчетливо и крепко стоит на ногах. Малышам непонятно, что в Инфонете перемещаются усилием мысли, потребность в движении заставляет их прыгать и скакать, а инфонетная среда моделирует последствия каждого шага, каждого жеста, так что прыжок в невесомости может унести ребенка в небеса. В этом нет физической опасности, но испуг и страх не лучшие способы знакомства с Инфонетом.

Саймон пробыл месяц на Земле и сопредельных территориях, в кольце Сатурна, на Венере, в поселениях Шлейфа Дианы и Джей Максима, а также в Облаке Оорта, где среди призрачных комет вращаются космические города. Оставив по крайней мере пять разбитых сердец, он вылетел к Воронке на корабле Констеблей, чтобы продолжить исследования канувшей во тьму цивилизации магонов. Павел остался. Наверное, его держала здесь и не давала уйти память сердца; он посетил множество мест в Солнечной системе, затем построил дом на юге Петербурга, в той точке, где, по его утверждению, он жил в двадцатом веке. Впрочем, кроме случайных упоминаний, эта тема больше не затрагивалась; он явно избегал разговоров о прошлом, и я, в молчаливом единстве с Егором и Тави, принял условия игры.

Мы часто виделись, и как-то он проговорился, что был в лаборатории Принца. Это удивило меня – к магистру супериоров Павел явно не испытывал теплых чувств. Возможно, Принц его пригласил, и он не смог отказаться из вежливости? На Павла это было не похоже; он относился к людям, стойким к чужому влиянию и мало ценившим внешний пиетет. Значит, был по делу – но что за дела у него с Принцем? Не могу сказать, что любопытство сильно мучило меня, скорее я беспокоился за Павла. Он слишком мало знал о нашей жизни и не имел представления о собственной значимости; если бы тайна его раскрылась, он, пожалуй, стал бы самой известной персоной в Солнечной системе и, очевидно, в Галактике. Разумеется он был независимой личностью, индивидуумом, внедренным в человеческое тело, но в то же время – частицей Носферата, что придавало его словам и мнениям особый вес. Хотел ли Принц воспользоваться этим? Вряд ли, думал я; ведь его проект и так получил одобрение. Вполне закономерный результат, если учитывать нашу заинтересованность и возможную пользу для ксенологов. Даже у Павла не нашлось возражений, хотя его согласие – или, точнее, способ, которым оно было выражено, – казалось странным. Как я упоминал, он являлся человеком, не расположенным быстро с чем-то соглашаться.

Описывая ему свое предстоящее погружение, я ожидал, что он захочет вновь постранствовать со мной, и временами чудилось, что он желает этого от всей души. Была, однако, какая-то помеха, что-то, мешавшее сказать об этом прямо. Я решил, что срок его пребывания на Земле истекает и что ему угодно провести оставшееся время в современности. Возможно, Павел не мог загадывать на год вперед и даже на полгода или месяц; возможно, был связан обещанием своей возлюбленной вернуться к определенному сроку. Он никогда не уточнял, насколько велик этот период, и я не пытался узнать поточнее. Что удерживало меня? Деликатность, врожденное свойство большинства землян? Или страх услышать нечто такое, что было бы мне непонятно и потому ранило бы мою гордость?.. Не могу сказать. Вполне допускаю, что он мог ответить так: Носфераты в Рваном Рукаве ждут меня, чтобы отправиться на край Вселенной, за сто галактик от Земли. И это могло быть правдой. Кто ведает дороги Галактических Странников?

Так бежали дни, пока и для меня не наступило время отправляться в путь. Я лежал в прозрачном саркофаге в Зале Прощания и всматривался в лица тех, кто пришел пожелать мне удачи. Среди них не было ни Витольда, ни Егора; первый, должно быть, пересекал в ладье викингов Атлантику, а второй погрузился в эпоху Юстиниана. Но пришли Аль-Хани, Гинах и Тенгиз, Илья и Георгий, Рита, вернувшаяся из средневековой Грузии, Хьюго и Астарта.

Ледяное безмолвие айсберга; бурый краб, ползущий по песку; лапа снежного барса со втянутыми когтями; ночь, седое серебро, лунная дорожка в море; блеск меди, густой перезвон колоколов; воительница в блещущих доспехах; дождь, поникшая ива над водой; гибкий бамбук под горным ветром, несущим прохладу… Павел – нет ментального отклика… Рядом – Тави, золотой цветок на стройном стебле…

Давид сказал прощальные слова, и мое сознание на миг померкло. Затем бесконечность распахнулась предо мной; скользнув бестелесным призраком в ее объятия, я очутился там, где не было ничего, ни тьмы, ни света, ни тепла, ни холода, даже самого времени. Как всегда, я знал и помнил, что пребывание в этом Нигде и Ничто не занимает ни мгновения, и, как всегда, это мгновение длилось и длилось, растянутое субъективным чувством полета в бездонную пропасть. Я был как падающая звезда, что мчится к незримой планете, не ведая, что встретится в конце пути: бесплодные, сожженные светилом скалы, зеленый лес, океан из метана или воды, жерло вулкана либо огненная смерть в непроницаемой атмосфере. Эта звезда падала, падала, падала вниз, стиснутая объятиями псионного поля, пока не соприкоснулась с десятками гибнущих разумов.

Знакомый феномен! Там, в конце моей дороги, разыгралась битва, и я мог выбирать любое из мертвых, пробитых копьями тел. Их оказалось двадцать или тридцать (видимо, масштабы схватки были невелики), и все тела как на подбор – сильные, мускулистые, молодые. Тела тренированных воинов, про которых у ливийцев говорили: враг перед ними – что песок перед смерчем.

Смерч… Гибли… Кем я буду на этот раз?

Выбрав могучего воина, пораженного в спину копьем, я скользнул в его угасший мозг и запустил модуль КФОР.


19

Где-то рядом плескалась вода, шумел под ветром тростник и бормотали, гудели человеческие голоса. Я лежал на твердом и теплом – видимо, на досках, нагретых солнцем, которые слегка приподымались и опускались подо мной. Палуба корабля, несомненно, но корабль не в плаванье, а причален к берегу. Не слышно ни хлопков паруса, ни скрипа уключин, ни барабанной дроби, задающей темп, да и качка на ходу была бы поосновательней… Бубнящих голосов немного – значит, рядом нет ни города, ни оживленной пристани; опять же шелест тростников и, кажется, кряканье уток… Безлюдное место в Дельте, в одном из нильских рукавов или у берега озера, если сейчас Половодье. В сезон Половодья Нил разливается широко и буйно, затапливая Дельту; ее поля под водой, ее города и деревни – на холмах, ставших островами, и воды в эти месяцы – фаофи, атис, хойяк и тиби* – больше, чем земли.

КФОР трудился над моими ранами – смертельной, под левую лопатку, где наконечник копья достал сердце, и многочисленными ссадинами и порезами на бедрах, плечах и груди. К плеску и шелесту добавились звон и лязг металла и знакомое вжик-вжик – видно, точили оружие после боя. Голоса сделались громче, отчетливей, но слов я еще не понимал. Так всегда бывает, пока функции мозга не восстановятся полностью: осмысливаешь простые звуки, но не различаешь речь.

Включилось обоняние, и я уловил ароматы дерева, воды и трав, дым, будто рядом жгли костер, а еще запахи крови и пропотевших кожаных панцирей. Сердце перестало трепетать и забилось в мощном ровном ритме, мышцы напряглись, потом расслабились, и я едва сдержался, чтобы не выдохнуть сильно и резко. Голоса звучали где-то поблизости – кажется, двое человек находились в нескольких шагах от меня, а подальше были еще люди, но их речь сливалась в неразборчивый шум.

Слова постепенно стали проникать в мое сознание. Те, что стояли ближе, говорили на ливийско-египетском диалекте, характерном для этой эпохи, и, очевидно, спорили. Еще не осознав всех произнесенных звуков, не выстроив их в связные фразы, я уже понял сущность спора – предметом его был мой труп. Бренные остатки воина Пемалхима, если я правильно расслышал прозвание, которое теперь принадлежало мне.

Центр речи включился на полную мощность, и сразу будто пелену прорвало – слова сложились в понятную речь. «Бросить в воду, пусть его жрут крокодилы!» – требовал один голос. «Нет, – возражал другой. – Нет! Ни за что, клянусь Амоном!»

Я осторожно приоткрыл глаза и, осматриваясь, повернул голову. Надо мной синело безоблачное небо, тянулась вверх мачта корабля, а прямо над ней плавился жаром солнечный диск. Я лежал на носу, рядом с бушпритом, похожим на изогнутый древесный лист, и утреннее солнце било мне прямо в лицо. На берегу, за полосой тростниковых зарослей, виднелся склон невысокого пригорка, десяток пальм и полуголые люди – одни чистили оружие, другие суетились у костров, третьи сидели на земле со скрученными за спиной руками. Двое, чьи голоса я слышал, стояли у мачты вполоборота ко мне – высокий светловолосый здоровяк и воин постарше, с более темной кожей и мрачным, изрезанным шрамами лицом. Его левое предплечье было перевязано, и сквозь повязку проступала кровь.

– Чего тащить дохлую крысу к Урдмане? – сдвинув брови, сказал мрачный. – Разрубим и бросим здесь. Пусть упокоится в брюхе крокодила!

– Он прикончил Асуши, сына Урдманы, и только вождю решать, что станет с его телом. Захочет, отдаст Себеку* или велит сделать чашу из его черепа. – Здоровяк посмотрел на меня, и я замер, стараясь не дышать. – Бросить в воду, ха! Зря, что ли, я рисковал, чтоб ткнуть его копьем? Хорошо еще, сзади подобрался… Иначе бы он стоял над нашими трупами!

Мрачный баюкал раненую руку.

– Пемалхим! Это в самом деле Пема, проткни меня Сетх* от глотки до задницы! Лежит здесь, как куча дерьма… Но это Пема из Гелиополя*, и я не успокоюсь, пока он не будет расчленен!

– Расчленить можно, чтобы дух его нас не тревожил, – согласился здоровяк. – Но голову сохраним.

– К чему?

– К тому, сын осла, что Урдмана очень разгневается, когда увидит труп Асуши. Мы отправили к нему гонцов, чтоб известить о победе, и велели сказать, что сын его ранен. А привезем убитого! Простит ли нас Урдмана? Вдруг молвит: вы, гиены трусливые, кровь мою не сберегли! И закопает нас в песок… Долгая смерть, клянусь Амоном! Так что голова нам пригодится. Больше тебе, чем мне, – добавил светловолосый после паузы. – Все-таки я убил Пемалхима.

– Подкравшись сзади!

Ухмыльнувшись, здоровяк бросил взгляд на раненую руку мрачного.

– Ты попробовал спереди. И был бы сейчас в царстве Осириса, если бы не мое копье!

Пема, Пемалхим из Гелиополя, мелькало в моей голове. Вроде знакомое имя, а не припомнить! И справку не навести – до Инфонета еще одиннадцать с лишним тысячелетий… Кажется, этот Пемалхим был предводителем отряда и великим воином… Враги, однако, одолели – то ли в засаду попал, то ли их было намного больше. Очередная усобица, подумал я. Из-за чего дерутся в этот раз? Что не поделили? Земли, крестьян или стадо ослов?

У бедра светловолосого покачивалась секира. Оба, и мрачный, и рослый здоровяк, были почти нагими, в одних передниках, как люди у костров; кожаные доспехи, ремни и шлемы грудой лежали на палубе. Их собственное добро или, возможно, взятое в бою как трофей… Прочее оружие находилось на берегу – копья, составленные пирамидами, и куча кинжалов и боевых топориков. Луков я не заметил. Впрочем, ливийцы были плохими стрелками и предпочитали луку пращу и дротик.

Секира притягивала взгляд. Длинное топорище, остро заточенное темное лезвие… Похоже, железная… Память тела подсказывала, что я уже держал ее в руках.

– Расчленить!.. – пробормотал мрачный, тоже посматривая на секиру. – Пожалуй, ты прав насчет Урдманы – расчленить, но оставить нечто, что бросим у его ног. Голову и правую руку… – Он потянулся к топорищу здоровой рукой. – Сам отрубишь? А то я быстро… скорей, чем финик с пальмы упадет…

– Руби, – рослый протянул ему топор. – Возьмешь с него плату за кровь, хоть с мертвого.

Мрачный кивнул и, помахивая секирой, направился ко мне. Мышцы мои окаменели; я лежал неподвижно, зная, что сейчас произойдет. Жить этим двоим остались считаные секунды.

По лицу моего палача бродила мстительная ухмылка.

– Кал гиены, – произнес он, замахиваясь. – Чтоб Анубис тебе кишки вывернул! Чтоб черви сожрали мумию твоего отца! Чтоб…

Секира стремительно опускалась. Я подставил руку, перехватил топорище и вырвал из его вдруг ослабевших пальцев. Выражение его лица переменилось – теперь темные глаза взирали на меня с ужасом. В волосах рыжинка, но кожа смуглая, и зрачки, как полированный агат… Не чистокровный ливиец, помесь с египтянином или, скорее, с египтянкой… Ливийцы любили женщин Та-Кем. Небем-васт, моя возлюбленная в одной из прошлых мниможизней, была настоящей красавицей…

Я вскочил и резким ударом топора снес противнику череп. Высокий здоровяк уставился на меня выпученными глазами, раскрыл рот, собираясь крикнуть, но секира уже свистела в воздухе. Пемалхим отлично умел ее метать! Лезвие врезалось между шеей и плечом, хлынула кровь, взметнулись в падении длинные светлые волосы, и мой убийца рухнул на палубу. Я вырвал оружие из страшной раны, огляделся. На берегу – человек сорок, и связанных чуть больше двадцати… Пленники наверняка мои люди, а те, что жарят рыбу на кострах, – дружина покойного Асуши… Вот и он сам – лежит на корме, завернутый в окровавленные пелены…

Копья! Пирамидки копий на берегу, между мной и кострами! Добраться бы до них! И тогда…

Мысль еще не успела оформиться, а тело уже взметнулось в воздух. Я спрыгнул с низкого корабельного борта и проломился сквозь тростник, хлеставший по груди и плечам. Стебли были высокие, сочные, гибкие. Успели вырасти… Значит, сейчас не первый месяц Половодья и не второй – видимо, третий. Месяц хойяк! По нашему октябрь или начало ноября…

На берегу завопили. Кто-то вскочил, роняя в огонь прутья с нанизанной рыбой, кто-то в страхе тыкал в меня пальцем, кто-то ринулся к оружию, к груде кинжалов и секир, что были к кострам ближе, чем копья. «Это Пемалхим! Дух Пемалхима! – кричали они. – Дух Пемалхима вернулся! Пришел за нами с полей Иалу! Демон! Пема! Демон!»

До пирамидки с копьями я добрался первым. Должно быть, Пемалхим и правда был великим воином, ибо тело его, мышцы и руки действовали инстинктивно, не требуя контроля разума. С подобным эффектом я и мои коллеги сталкивались неоднократно – привычные движения, жесты, манера речи, психические реакции не исчезали полностью, но оставались как прощальный дар носителя. У Пемалхима эта телесная память была особенно стойкой, сложившейся с моим изрядным опытом, полученным в сотнях битв и стычек. Мы оба знали, что делать: швырнуть секиру одному из пленников, коренастому крепышу, и выхватить из пирамиды копья. Пема метал их левой и правой руками с убийственной точностью и такой мощью, что бронзовые острия пронизывали противников насквозь. Трое упали, не добежав до оружия, четвертый, помчавшийся за брошенной крепышу секирой, свалился ничком в траву – древко копья подрагивало меж его лопаток. Пленники резали веревки, коренастый уже поднялся, вырвал копье из спины убитого врага и воткнул его в грудь живому. Он тоже знал, что нужно делать – повелительно махнул рукой, что-то крикнул, и пятеро освободившихся бросились к топорам.

В следующую минуту на берегу под холмом началась свалка. Полуголые, частью безоружные люди метались между водой и кострами, звенела бронза, стучали тяжелые палицы, руки и тела обагрялись кровью, хрипели раненые, но все перекрывал дикий яростный вопль – «Пемалхим! Пемалхим!» Кричали мои дружинники и воины мертвого Асуши, одни торжествуя, другие в тоске и смертном ужасе. Я бросал копья, стараясь не попасть в своих – в тех, кого считал своими, ибо отличить врага от друга в дерущейся толпе было делом непростым. Однако возможным: враги старались подобраться ко мне, мои бойцы рубили их незащищенные спины.

За четверть часа все было кончено. В траве, под ярким полуденным солнцем, валялось с полсотни раненых и трупов, меж них бродили живые, добивая врагов и вытаскивая залитых кровью товарищей. Я осмотрелся. Холм и пальмы загораживали вид на север, но с трех остальных сторон колыхалась бурая нильская вода, торчали кое-где стебли папируса, и в тростниках испуганно крякали утки. Еще я видел корабль, большую гребную галеру, зачаленную у вбитой в берег сваи, дымящиеся угли из растоптанных костров, берег, заваленный телами, и два десятка своих бойцов. Шумный получился старт, мелькнула мысль. Что ж, бывает; в доброй половине экспедиций мне приходилось защищать свою жизнь в первый же час после прибытия.

– Господин… мой господин… – Коренастый крепыш склонился предо мной. На вид ему было за сорок – возраст триария, как сказал бы Егор.

Он снова поклонился и протянул мне секиру:

– Твое оружие, семер* Пемалхим. Ты не ранен?

– Царапины. – Не говоря больше ни слова, я растер ладонью чужую кровь на груди и животе. В первые мгновения контакта, когда не знаешь, как и что говорить, лучше вести краткие речи.

– Я думал, тебя проткнули копьем, – сказал крепыш, воздев руки вверх ладонями. – Я думал, ты мертв, господин. Я думал, все мы последуем за тобой в страну блаженных. Я думал, что обида, нанесенная Урдманой, пожирателем навоза, и его вонючими шакалами, так и останется неотомщенной. Это терзало мое сердце.

– Ты слишком много думаешь и мало видишь. Копье только задело меня, а вот удар по голове… – Я поднес руку к виску и сморщился. – Крепкий удар! Будто Апис* лягнул копытом… Ничего не помню…

– И все же ты очнулся и спас нас, – вымолвил крепыш, и воины, что стали собираться за его спиной, поддержали эти слова громким кличем. – Ты спас нас, как спасал всегда… нас, идущих за тобой, внимающих твоему зову…

– Но я ничего не помню! – Со страдальческим видом я снова коснулся виска. – Знаю, как меня зовут, знаю, что это мой корабль, а вы все – мои люди… Еще знаю, что убил Асушу, сына Урдманы… И больше – ничего!

– Память вернется к тебе, мой господин, – сказал один из воинов, светлокожий, гибкий, сероглазый – вылитый ливиец. – Вернется, клянусь своим пивом и милостями Хатор*!

– Вернется, – подтвердил коренастый. – Когда я нанялся к шерданам* и воевал в стране Иси*, я видел людей, что забывали собственное имя после того, как их приложили по черепу. Это проходит. Тем более что ты – хвала богам! – имя свое не позабыл.

– Зато твоего не помню. – Я криво усмехнулся.

– Долго ли сказать? Я сотник Иуалат, или Сануф, как меня называют роме. Я старший среди твоих воинов, семер. Служу тебе уже двенадцать лет, а до того служил твоему отцу и прикрывал его спину на Иси, Кефтиу* и в странах Хару и Джахи, повсюду, где он желал сражаться. Вместе с ним и с тобой, совсем еще юным, я дрался в том бою с ханебу*, когда господина нашего насмерть сразили мечом… Теперь я стою у твоих коленей.

Надо же, Иуалат, да еще и Сануф! – подумал я. Не похож на рыжего из моей предпоследней экспедиции и явно не чистокровный ливиец, но имя то же! Собственно, два имени: Иуалат – ливийское, Сануф – египетское… Зато глаза ливийские, серые, каких не бывает у египтян. Говорит, служил отцу, пока не убили того в схватке с северянами-ханебу… Наверняка с ассирийцами! Значит, с их первого нашествия прошло двенадцать лет…

Тем временем Иуалат-Сануф начал выкликать воинов и называть их родословные и имена. У меня осталось девятнадцать бойцов, считая с ранеными – наверное, половина дружины, если судить по виду корабля. Эта галера на двадцать весел казалась вместительной посудиной и, вероятно, предназначалась для полусотни человек.

– Шакалы Урдманы бросили наших убитых в воду, – произнес Иуалат. – Сейчас мы потеряли двоих, и шестеро ранены, но могут грести. Что прикажешь, мой господин?

– Погибших возьмем с собой для подобающего погребения, – распорядился я. – Раненых омыть, перевязать, собрать доспехи и оружие, поесть и на корабль. И пусть кто-нибудь отыщет мой панцирь, шлем и щит.

Сотник поклонился:

– Это я сделаю сам, господин.

Он выкрикнул приказы, и люди зашевелились. Трое бросили в костер охапки сухого тростника и принялись готовить рыбу, вынимая ее из большой корзины, остальные занимались ранеными и оружием, а также оттаскивали в сторону трупы. Иуалат принес мои доспехи. Я спустился к воде и смыл кровь, но отказался от его помощи – не хотел, чтобы сотник заметил, чт мои раны исчезли без следа. Панцирь – рубаха из бычьей кожи с бронзовым наплечником и грудными пластинами – закрыл мой торс ниже пояса, а на голову я напялил шлем. Доспехи были грубоватыми, но прочными, явно скопированными с боевого снаряжения ассирийцев – до знакомства с ними египетские воины носили лишь полотняные нагрудники. Но в моей дружине египтян не было, хотя была египетская и, возможно, кушитская кровь. Ее следы замечались в темных глазах, смугловатой коже, явно лишенной защитного пигмента, в черных волосах и широковатых скулах. Но гибкость и крепкое сложение мои бойцы сохранили, как и частично свой язык – в их речи половина слов была искажена ливийскими. Правда, никто уже не поминал Демонов Песков; более древняя и изощренная религия Та-Кем вытеснила прежнюю веру.

Солнце перевалило за полдень, когда мы разместились на корабле и оттолкнули его от берега. Кормчий по имени Осси встал к кормовому веслу, остальные, включая раненых, взялись за отполированные рукояти, дружно выдохнули, потом втянули воздух и резко откинулись назад. Корабль двинулся на север. Вероятно, все знали, куда мы плывем – все, кроме меня.

Но я еще не использовал всех преимуществ, проистекающих от мнимого удара по голове. Одна из заповедей полевых агентов гласит, что любые неприятности нужно оборачивать к своей пользе, и первым делом к извлечению и накоплению информации. Кровавая схватка и плен были отличным способом замаскировать мое появление и объяснить потерю памяти. Второй удачей оказался выбор носителя – кажется, Пемалхим был великим воином, и, значит, я не нуждался в ипостаси Гибли. В этом, возможно, и смысла не было – в нынешние времена о Гибли, древнем колдуне из пустыни, могли давно забыть.

Мы с Иуалатом стояли на носу. Корабль рассекал мутные воды разлившейся реки, на горизонте маячили острова, покрытые зеленью, и виднелись кое-где рыбачьи лодки. Судя по цветению пальм, я не ошибся – стоял хойяк, третий месяц сезона Половодья. Лучшее время в Дельте, когда солнце палит умеренно, а воздух свеж и относительно прохладен. Время торговли, путешествий и строительства, ибо поля затоплены, но к любому городу и селению легко добраться по воде, а грузы, особенно тяжелые, можно перевозить на плотах и барках.

Я положил руку на крепкое плечо Иуалата:

– Куда мы плывем, старший над воинами?

Он бросил на меня сочувственный взгляд.

– К озеру Пер-Рамесс, где ждет нас старейший Пекрур, вождь Востока, а также Петхонс из Песопта*, Улхени из Медума* и другие вожди со своими воинами. Два дня назад мы вышли из Гелиополя, из твоего города, мой господин. С тобой был я и сорок пять бойцов, лучших из лучших – каждый точно рыкающий лев пустыни… – Иуалат-Сануф с грустью оглядел наших оставшихся воинов. – Мы плыли на восток, и Солнце-Ра поднималось пред нашими лицами, и ветер был попутный, и весла в руках наших людей ходили как живые. Вчерашним вечером мы добрались до места, где было удобно разбить стан и заночевать. Было много рыбы и… – он отвел взгляд, – и много вина… Кто же знал, что за холмом скрываются люди Урдманы! Видно, он послал сына своего Асушу нам наперехват. Ночью они напали… бесчестно напали, в темноте, что не подобает воинам! Ты сражался и убил Асушу, но многие наши люди даже рукой не могли шевельнуть. – Иуалат испустил горестный вздох. – И они погибли, господин! Такова воля богов…

Пару минут я размышлял над его словами.

– Ты хочешь сказать, старший над воинами, что вчера наши люди перепились и уснули, не выставив дозоров? И их перерезали во сне, как стадо свиней? Так? И при чем здесь боги?

Иуалат виновато понурил голову.

– Выходит, так, мой господин. Но мы никогда не выставляли дозорных на ночь. Ты этого не велел, и твой отец, и твой дед, великий Инар. Все знают, что нападать во тьме нечестно.

– Все, кроме покойного Асуши, – заметил я, бросив взгляд на корму, где лежал завернутый в пелены труп. – Ты, Иуалат, муж и опытный боец и должен знать: честь на войне у того, у кого победа. Отныне тебе самому придется трижды в ночь проверять караулы.

– Да будет так, мой господин. Я повинуюсь.

– Теперь скажи мне, зачем мы плывем в озеро Пер-Рамесс?

– Чтобы сразиться с Урдманой, Тахосом, Хассой и другими северными князьями, шакалами из шакалов, да лишит их Амон своих милостей! Урдмана поджидает нас у града своего, у Мендеса*, и с ним шесть сотен воинов с копьями, секирами и щитами. Порази их Сохмет от пупка до колена! Все они нечестивцы и злодеи, грабители усыпальниц!

Он принялся ругаться, поминая жрущих падаль гиен, жабий помет, стервятников и краснозадых павианов. Я дал ему выговориться, после чего спросил:

– Напомни мне, Иуалат, кто нынче на троне в Танисе*?

– Петубаст, семер.

– Фараон?

– Фараон. Но не удивительно, что ты позабыл его имя.

– Почему?

Ухмыльнувшись, Иуалат небрежно махнул рукой. В более поздние времена у этого жеста было бы простое толкование: мол, фараон нам до лампочки. Я так его и понял и спросил снова:

– Что Пекрур, Петхонс и Улхени не поделили с Урдманой? Земли, людей, товары, корабли? Напомни мне, Иуалат, в чем причина этой распри?

Сотник сощурился:

– Ты даже этого не помнишь? Но ничего, ничего, мой господин… Боги милостивы к тебе и все вернут, что ты потерял. А распря началась из-за того, что подлый жрец, по наущению Урдманы и вождей из Мендеса, Севеннита* и других северных городов, похитил из усыпальницы деда твоего, что в Гелиополе, нагрудное ожерелье, священную реликвию ваших предков. И вот все потомки Инара собрались…

– Достаточно! – прервал я Иуалата. – Теперь иди, сотник, и не мешай мне вспоминать.

Потомки Инара! Едва он произнес эти слова, как в голове моей что-то щелкнуло. Был древний папирус, разысканный еще в Эпоху Взлета, и содержалось в нем сказание о детях Инара*, то ли правдивое, то ли вольный полет фантазии безымянного автора, жреца или писца. Повесть эту сочинили при Птолемеях, спустя пять или шесть веков после описанных в ней событий, и ни один египтолог не смог доказать, передается ли в ней подлинная история или сюжет является вымыслом с начала и до конца. Но, несмотря на такую неопределенность, специалисты сходились в том, что повесть является древнеегипетской «Илиадой», ибо рассказывалось в ней о битвах в чистом поле и под стенами городов, о поединках воинов с блистающими секирами, о боевых кораблях, таранящих врага, – словом, о войне героев. Сражались же ливийские князья двух кланов, с юго-востока и севера Дельты, но причиной разногласий была не женщина, как в Троянской войне, – женщин ливийцы ценили не так высоко, чтобы проливать из-за них кровь. Повод был другим. Одним из прародителей юго-восточного клана являлся некий Инар, о чьих деяниях папирус умалчивал, но были они, повидимому, знамениты – ведь этого Инара похоронили в роскошной гробнице в Гелиополе и почитали как самого достойного из предков. В его саркофаге, на груди мумии, лежала священная пектораль, ожерелье с диском и крыльями Солнца-Ра, залог процветания клана и его владений. Князья из Мендеса и других северных градов подкупили жреца, похитившего пектораль, что было святотатством в глазах богов и оскорблением для восточных владык. Они поднялись как один – Пемалхим из Гелиополя, Петхонс из Песопта, Улхени из Медума и другие – и, пылая гневом, двинулись под предводительством вождя Востока Пекрура в Мендес, в северные пределы. Типичная ситуация для эпохи, когда центральная власть слаба, и никто не мешает вцепиться противнику в глотку и вырезать печень. Фараон Петубаст, сидевший в Танисе, конечно, не поощрял таких усобиц, но, не имея реальной силы, сохранял нейтралитет. Впрочем, это не помешало его наследнику царевичу Анх-Хору биться на стороне мендесского клана.

Но не он стал великим героем той войны – эта честь выпала Пемалхиму из Гелиополя. Египтологи, трудившиеся над переводом папируса, сравнивали его с Ахиллом, и в том, что касалось битв, и мелких схваток, и персональных поединков, он Ахиллу не уступал. Его судьба за пределами повести оставалась неясной, да и сам я в точности не помнил конец сказания о сыновьях Инара. Однако, учитывая драчливость Пемы, подозревал, что в этой эпохе не задержусь.

Стоя в задумчивости на носу галеры, я всматривался в грязно-бурые речные воды и взвешивал все «pro» и «contra» своего воплощения. С одной стороны, выбор личностей исторического масштаба не приветствовался и даже мог считаться полным фиаско – ведь мы, наблюдатели из будущего, не имели никакого права продлять жизни гениев и героев, подменяя собой их личности. Ясно, что такое «продление» было бы фальшивым и противоречащим как этике, так и фактам истории. Но, с другой стороны, Пемалхим не являлся столь уж масштабной фигурой, чья жизнь исследована в подробностях, а я, как уже говорилось, не помнил всех деталей повести о сыновьях Инара. Значит, все, что я совершу, по принципу Ольгерда вполне закономерно; все это будет приписано Пеме и через пять или шесть столетий, в птолемеевские времена, послужит материалом для сказания.

Забавно! – думал я. Очутиться в теле древнего героя и, более того, попасть прямиком в легенду! Такого со мной еще не случалось. Жаль, что Павел не решился сопутствовать мне в этом погружении… Но, может быть, его отказ обусловлен законом причинности – ведь попади мы вместе в тело Пемалхима, мы могли бы творить чудеса! Читать мысли, возжигать огонь, командовать львами и леопардами… Кто знает, на что еще способен посланец Носферата!

Я велел гребцам бросить весла и отдохнуть. Поднялся слабый, но довольно устойчивый ветер, и под присмотром Осси моя команда развернула парус. Кормчий поставил двух людей с шестами промерять глубину – мы плыли мимо деревушек и городков, над затопленными полями и пастбищами между четвертой и пятой нильской протокой. В эти древние времена Нил разветвлялся в двухстах километрах от моря на несколько широких рукавов, и к востоку от этой развилки стоял священный город Гелиополь, хранивший мумию Инара. Мендес, вражеский град, находился на севере, у седьмого рукава, а Танис, столица фараона Петубаста – километрах в тридцати к востоку от Мендеса, за сезонным озером, переполнявшимся водой в период Половодья. Я помнил топографию местности, но только в общем, без подробностей, представить которые невозможно – воды в Дельте капризны и с течением времени меняют ход. Это относилось и к морскому побережью, также подверженному переменам, ибо огромная река, выбрасывая песок и ил, изменяла береговую линию.

Один из воинов принес мне лепешку, финики и кружку с пивом. Съев все это, я знаком велел Иуалату приблизиться. Мне хотелось поговорить с ним. Конечно, кража святой реликвии требовала мщения, но я был уверен, что есть и другие причины для вражды с Урдманой. Даже ливийцы далекого прошого, дикие, не прощавшие обид, не заводились по пустякам, а если это и случалось, то месть всегда была связана с чем-то конкретным. Скажем, со стадом жирных коз, что бродят по лугам соседа – их вид был безусловно оскорбительным. Я не сомневался, что в деле с Инаровым ожерельем тоже были свои козы.

– Мой господин… – Иуалат склонил голову и замер в ожидании вопроса.

– Скажи, старший над воинами, что случится, если мы победим в этой войне? – произнес я.

Физиономия сотника приняла недоуменный вид.

– Что случится, семер? Разве славы и праведной мести недостаточно?

– Отмщение за обиду угодно богам, – согласился я. – Однако Амон награждает победителей не только славой. Из славы хитон не сошьешь.

Его глаза блеснули – он понял. Ливийская практичность была ему не чужда.

– Конечно, ты прав, господин. Святая реликвия Инара вернется в Гелиополь, но разве этого достаточно, чтоб наказать краснозадых обезьян? Мы разорим их города, опустошим житницы, угоним рабов и скот; их женщины, оружие и сокровища будут принадлежать нам. Их самих мы побросаем в ямы, полные скорпионов и змей, и не будет у них погребения, и даже шакалы побрезгают их трупами, полными яда. Мы пронесемся над ними как ветер пустыни, и будут руки наши в крови врагов, а ладони полны богатства. Кроме того…

– Да? – молвил я, чувствуя, что сейчас узнаю истинную причину.

– Корабли, – произнес Иуалат.

– Какие корабли?

– Корабли из Библа, Тира, Сидона и других городов Джахи. Корабли с товарами, которые люди севера не пропускают к нам. И наше зерно гниет в житницах, или мы отдаем его северянам двойной мерой за пурпурные ткани, сирийские клинки, посуду и украшения, что везут с востока. Если же мы хотим отправиться в Саис или другие места торговли, то с нас взимают пошлину, равную половине груза. Мы не можем вывезти даже четвертой части урожая! Для кого же роме сеют и пашут? Для крыс и мышей, что поселились в наших житницах?

Вот оно, подумал я, вот истинная причина! Северная часть Дельты, с ее торговыми городами, Буто*, Саисом, Мендесом и другими, всегда была богаче южной, богаче не только людьми и землями, но также близостью к морю, к Синаю и финикийским городам. Конечно, через этот край всегда проходили завоеватели, в прошлые годы – гиксосы и ассирийцы, а в будущем – персы, Александр Македонский, римляне, арабы, турки. Но зато сухопутные караваны тоже шли сюда, да и судам из Палестины и Финикии этот путь был ближе. Во времена единовластных фараонов это не имело большого значения, но в период усобиц являлось главной причиной для ссор и свар. Северные князья жирели на перепродаже товаров, южных терзала зависть, и это, видимо, и было подоплекой происходящего. Кража пекторали пришлась весьма кстати, и оставалось лишь гадать, кем был нанят похититель-жрец – то ли и правда Урдманой, то ли компанией Пекрура, решившейся на провокацию, то ли вовсе фиванским жречеством, которое желало столкнуть ливийских князей и тем их ослабить. Ну, со временем разберемся…

Часов через пять после полудня начало смеркаться. Тьма в это время и в этих широтах наступает рано и падает стремительно; сумерки длятся около часа, а в четверть седьмого солнце вдруг выключается будто огромный прожектор. Забавный момент; только что в сером полумраке еще виднелись сикоморы, склонившиеся над водой, мягкие очертания берегов, копья тростниковых зарослей и на горизонте дымки над какой-то далекой деревней – все это, хоть смутно, но можно было разглядеть, и вдруг – раз! – щелкнул невидимый выключатель, и наступила темнота. Только по небу плывет перевернутый ладьей серебряный месяц и сияют яркие южные звезды – созвездия Крокодила, Льва, Бегемотихи и Бычьей Ноги, Нерушимая Звезда и Сотис*.

Но к этому часу мы находились уже на косе, образованной речной излучиной, в скрытном месте, где хоть и не было деревьев, зато папирус стоял в человеческий рост. Корабельную мачту убрали, развели костер, выслали дозорных, и дружинники принялись за еду – печеную рыбу, просяной хлеб и пиво. После трапезы я призвал к себе Иуалата и двух старших воинов, Раги с кормчим Осси, и, жалуясь на потерянную память, принялся их расспрашивать. Меня интересовали силы противоборствующих сторон, их дислокация, вооружение, а главное, их предводители – все, вплоть до княжеских родословных. Если судить по числу бойцов, конфликт был скромным и на аналог Троянской войны не тянул – вряд ли у Пекрура и Урдманы со всеми их присными имелось больше десяти-двенадцати сотен оружных. Эпоха многотысячных армий канула в прошлое; теперь у каждого князя была дружина в сотню человек, а у ливийских землевладельцев побогаче, обязанных являться на княжий зов – отряды в пять-восемь человек, как правило, из близких домочадцев, братьев, сыновей да племянников. Триста человек считались уже внушительным войском, и на каждого выведенного в поле бойца приходилось двое-трое оставшихся дома, для защиты собственных угодий или из-за нехватки доспехов и дорогого оружия. Зато это были отчаянные рубаки, не делившиеся, как в прошлом, на метателей дротиков, копейщиков или щитоносцев с секирами, а способные сражаться и тем, и другим, и третьим. В многолюдной стране, чье население хоть и уменьшилось в годину смут, но все же достигало пяти-шести миллионов, эти боевые формирования казались каплей в море. Впрочем, не стоило забывать, что речь шла только о военной аристократии, людях ливийской крови; египтянам, кроме служивших фараону, под страхом смерти запрещалось владеть оружием.

Из беседы со своими помощниками я узнал, что вождь Востока Пекрур, родич моего покойного отца, собрал воинство в пять сотен человек. С ним были Петхонс, Улхени, Баклул, Сокхотп и другие князьки помельче, все – мои дальние родичи, потомки Инара, и ждали они моего прибытия с дружиной. Она, конечно, сократилась вдвое, зато и Урдмана потерял отряд Асуши, перебитый нами, так что силы были примерно равны. К тому же дело могло не дойти до масштабной битвы, а ограничиться поединками между знатными воинами. В этом случае Пемалхим, опытный головорез, был важнее всей своей дружины.

Ночь прошла спокойно. Утром я провел ревизию и обнаружил, что доспехов, копий и секир у нас в избытке, а вот еда подходит в концу. Кроме рыбы, которую мои люди били дротиками прямо с борта, на корабле имелся груз фиников, изюма, лепешек из пшена и проса, кувшинов с пивом и вином. Но люди Асуши, отмечая победу, так приложились к нашим запасам, что их теперь хватило бы на пару дней для двух десятков человек. Конечно, находясь на вражеской территории, мы могли разорить любую деревню, но этого мне не хотелось. С одной стороны, по моральным соображениям, с другой – по тактическим: наверняка весть о нас разнеслась бы по всей округе. Ливийская пословица гласила: тот, кто не желает оставлять следов, ходит по камням. Нашими камнями в данном случае были разлившиеся воды, укромные протоки и скрытные места становищ.

Поразмыслив, я велел править не точно на север, а взять немного к западу, к Саису. Саис был крупнейшим портом на нильских берегах, через который шла торговля с финикийцами.

– Зачем нам запад, мой господин? – поинтересовался кормчий Осси.

– Затем, что нам нужны вино и еда. Держись, как и прежде, вдали от деревень и лодок, но высматривай корабль.

– Наш господин мудр, – хищно усмехнулся Иуалат. – Все, что нужно, мы найдем у торговцев из Джахи. Вино у них, правда, поганое, но если нет фиников с прямой пальмы, сгодятся и с кривой.

Кормчий задумчиво почесал затылок:

– Судно из Джахи… хм-м… Клянусь пупком и выменем Хатор, кого-нибудь мы встретим! Их много плавает в Та-Кем в месяцы хойяк и тиби, когда у нас прохладно. Они идут вдоль берега Уадж-ур, затем поворачивают в рукав Хапи и швартуются в Саисе. Ну, подловим купца!

Он велел одному молодому воину влезть на мачту, другому встать у носового украшения. Ветер был слабый, парус на мачте едва трепетал, и мы двигались на веслах. Гребли неторопливо, чтобы не устать.

Я устроился на корме, в раскладном кресле из позолоченной крокодильей кожи. Труп Асуши лежал у моих ног, и пахло от него не очень приятно. Вдыхая мерзкий трупный аромат, я все больше убеждался, что не довезу свой трофей в целости. Иуалат, сидевший на палубе, и Осси у кормового весла тоже морщили носы. Наконец сотник пробормотал:

– Смердит, как пасть гиены… Плыть еще два дня, господин, и девать его некуда.

– Некуда, – согласился я.

– Полагалось бы сунуть в амфору с медом или вином, но меда у нас нет, а вина мало и тратить его жалко. – Он призадумался, затем произнес: – Я видел, мой господин, как два шакала, чьих имен я не знаю, спорили над твоим бесчувственным телом. Скажи, что они хотели сделать с тобой?

– Отрубить голову и руку, а остальное бросить крокодилам, – пояснил я.

– Ну что ж… – Иуалат потянулся за секирой. – Что пожелаешь ближнему, то Амон пошлет тебе…

Дважды сверкнула бронза, черная кровь хлынула на палубу. Едва успели швырнуть труп за борт и окатить доски водой, как дозорный на мачте завопил:

– Джахи, семер, Джахи! Вижу судно с парусом! Прямо с восхода Ра плывет! Парус красный, борта – как воды Хапи, нос – как змей, свившийся кольцом!

– На весла! Все на весла! – рявкнул Осси.

Я сел к переднему веслу в паре с Иуалатом. Кормчий вытащил из-под кормового настила барабан и длинную колотушку, зажал правило у бедра, примерился и грохнул. Бах-бабах! – гулко раскатилось над водой, потом посыпались мерные удары: ба-бах, ба-бах! Люди, не выпуская весел, не снижая темпа, гребли, оживленно зашумели и стали оборачиваться с вытянутыми шеями. Теперь корабль на встречном курсе можно было разглядеть с гребных скамей. Крутобокий, большой, из бурых потемневших досок, с багряным квадратным парусом, он, в отличие от нашей низко сидящей галеры, был предназначен для морского плавания. Несомненно, финикийское судно – об этом говорили и цвет паруса, и очертания бортов, и украшение на носу. Да и кто, кроме финикийцев, мог плыть в этих водах на таком корабле?

В море и при хорошем ветре они бы от нас ушли, но только не на реке, при почти полном безветрии. Нашим преимуществом были легкость, десять пар весел и сильные опытные гребцы, коих подогревала мысль о финикийских богатствах. Впрочем, корабль не думал сворачивать и пускаться в бегство. Когда мы сошлись на сотню метров, над его бортом возник дородный бородатый муж в алой хламиде и, коверкая слова, сообщил на плохом египетском:

– Я Хирадж, купец из Библ! Вы быть люди Мендес или Танис? Мы плыть Саис, потом идти Танис, лизать пыль у пятки фараон и поднести дары!

– Скоро в задницу меня лизнешь, жабий помет, – осклабясь, буркнул Иуалат.

Я поднялся и полез на носовой настил, придерживая у пояса ножны с кинжалом и секиру. Сотник и двое воинов в полном вооружении последовали за мной.

– Унофра, носящий топор за светлым Урдманой из Мендеса! – Представившись, я грохнул кулаком по бронзовой пластине панциря. – Послан охранять тебя, Хирадж!

Расстояние между нами сократилось метров до пятидесяти. Десять человек остались на веслах, остальные, прикрываясь бортом, натягивали доспехи. Осси отставил барабан и правил прямо на финикийца. У ног его лежал свернутый кольцом канат.

– Охранять? Почему охранять? – удивился бородатый Хирадж. – Мой иметь охрану! Вот!

Рядом с ним появились четыре разбойного вида рожи – филистимляне, судя по форме шлемов и золотистым волосам.

– Война, – пояснил я. – Можешь не добраться до Саиса и Таниса, и фараонские пятки будут не облизаны. Прикажи спустить парус, Хирадж. Я поднимусь на борт со своими людьми.

Купец озабоченно дернул себя за бороду и что-то выкрикнул. Парус пошел вниз, течение развернуло корабль кормой к нам, галера скользнула вдоль его борта и остановилась, удерживаемая пятью парами весел. Осси метнул канат. Второй полетел со скамеек, где сидели гребцы.

Я прыгнул на палубу финикийца, Иуалат и двое воинов – за мной. Еще четверо, подтянув второй канат, лезли на корму – тоже в доспехах, с горящими в предвкушении грабежа глазами.

– Что везешь, достойный Хирадж? – спросил я, окинув корабль быстрым взглядом. Судно было вместительное, и кроме четырех охранников-филистимлян на нем имелось двадцать финикийских мореходов. Правда, безоружных, если не считать изогнутых ножей.

Купец охотно перечислил товары:

– Пурпурый ткань сорок мотков, мебель кедровый – ложа, сиденья и скамейки для ног, слитки серебра и бронзы, голубой персидский камень, украшений – браслет, ожерелье, наголовный обруч. Еще везти сирийский клинок и вино в амфор.

– Мебель нам ни к чему, а все остальное годится, – пробормотал Иуалат за моей спиной, потом спросил погромче:

– Вино везешь? Какое? Кислятину из Джахи?

Хирадж закатил глаза и оскорбленно тряхнул бородой:

– Нет, воин, нет, сладкий с Иси! Цвет алый, вкус медовый, а запах!.. Ах!.. – Он причмокнул языком. – Покарай меня Ваал, если врать!

На носу нас было четверо, столько же на корме, и гребцы, оставив весла, стояли оружные и в полной готовности. Два наших корабля, соединенные канатами, медленно дрейфовали по течению. Осмотрев охранников (они явно не выглядели людьми, способными положить жизнь в защиту финикийца), я произнес:

– Ваал уже простер над тобой карающую длань, Хирадж. Ты, несомненно, великий грешник, ибо послал он тебе не людей Урдманы, а их врагов. Раскрывай трюм, выгружай товары! Ткань, вино, слитки, оружие! Быстро, если не хочешь кормить рыб в водах Хапи!

Купец отшатнулся, выпучил глаза и заорал на пуническом:

– Разбойники! Это разбойники! Хватайте ножи и копья, дети шелудивых псов! Сбросьте их с палубы! За каждого убитого дам серебряный браслет!

Но его призывы были тщетны. Над бортом внезапно вырос десяток воинов, раскачивавших дротики, мои люди на корме и на носу шагнули вперед, оттесняя команду к мачте, а Иуалат схватил купца за бороду, рванул и стукнул носом о колено. Филистимляне хмуро косились на нас, но не притронулись к мечам, мореходы из Библа тоже не горели желанием ввязаться в драку. Пожалуй, они померились бы силами с разбойным людом, но каждый видел, что мы не шекелеша*, не пираты из народов моря, не этруски и не сардинцы. С боевым отрядом местного князя никто сражаться не хотел.

– Выполняйте мои приказы, и вам не причинят вреда, – сказал я на пуническом. – Оружие на палубу! Живо!

Зазвенели ножи и мечи. Купец горестно взввыл.

– Ты знаешь язык этих ханебу? – удивился Иуалат, не выпуская из пальцев бороды Хираджа.

Не отвечая на этот вопрос, я велел ему бросить купца и загнать в трюм филистимлян и пятерых финикийцев покрепче – нелегкий труд ворочать тюки и амфоры под палубой. Остальная команда осталась наверху и перегружала товар под бдительным оком Раги. Осси принимал и сортировал добычу, что было ответственным делом – ведь все мы забрать не могли, не та грузоподъемность у галеры. Взяли в первую очередь продовольствие, зерно и сушеные фрукты, несколько амфор с вином и дорогие вещи, пурпурную ткань, ларцы с украшениями, бирюзой и серебряными слитками, а также восемь десятков сирийских мечей.

Заметив, что на Осси и Раги можно положиться, я позвал Иуалата и вместе с ним направился к кормовой надстройке. Здесь была довольно большая каюта, по-видимому, хозяйская – топчан, застеленный грудой шерстяных ковров, пара резных столиков из кедра, полки со стеклянной и бронзовой посудой, куча каких-то тканей в углу и большой сундук. К нему я и подступил – сбил секирой замок, откинул крышку, нащупал что-то твердое, заботливо обернутое в кожи. Это оказались флаконы из синего и зеленого стекла, тщательно закупоренные, с пробками, залитыми воском. Благовония! Возможно, самая ценная часть груза, не упомянутая купцом; эти ароматы из Аравии ценились дороже золота и самоцветных камней.

Но оказалось, что Хирадж забыл сказать еще об одном товаре.

– Господин! – внезапно окликнул меня Иуалат. – Погляди-ка, что я нашел! Не иначе как дар для фара-она!

Обернувшись, я увидел, что он вытаскивает из груды тканей девушку. Ей, наверное, было лет шестнадцать; невысокая, стройная, с милым округлым личиком и пухлыми губами, она не походила на финикийку или женщину из тех народов, что жили поблизости от финикийских владений. Кожа светлая, глаза серые, волосы цвета бронзы падают волной, белый хитончик заколот пряжкой с ликом богини, вырезанным на раковине…

Эллинка, подумал я, рабыня. Вытянул руку к ней и негромко сказал:

– Хайре! Не бойся, девушка. Как тебя зовут? Откуда ты?

Она поняла.

– Дафна из Коринфа, господин. – И повторила, прижав к груди тонкие пальцы: – Дафна!


20

Стан Пекрура на озере Пер-Рамесс выглядел не очень внушительно: навесы, крытые тростником, где ночевали воины, полсотни костровых ям с котлами для варки пищи, несколько полотняных палаток вождей и колья, вбитые в берег, у которых покачивалось тринадцать кораблей. В загоне, что находился около лагеря, блеяли овцы, а быки и коровы, предчувствуя свою судьбу, мрачно пережевывали жвачку; те и другие были, конечно, экспроприированы в соседних деревушках. Ни лошадей, ни колесниц, ни ярких стягов, ни вала и рва или иных укреплений… Несомненно, лагерь ахейцев под Троей выглядел гораздо внушительней, не говоря уж о воинстве Яхмоса, обложившем Шарухен. Но за века своих странствий я привык видеть всякие армии, маленькие и большие; я знал, что первое впечатление от многолюдства или, наоборот, малочисленности, не соответствует силе и боевому духу войска. Людей, которых привели сюда родичи и союзники Пемалхима, было лишь немногим больше, чем в моем отряде под Шарухеном, но они могли разорить всю округу, перебить крестьян и скот, сжечь городки и деревни, не защищенные стенами, вырубить плодовые деревья и вывезти из житниц запасы фруктов и зерна – в общем, натворить таких же бед, как стая оголодавшей саранчи. Их пребывание здесь, в северных землях Дельты, являлось серьезной проблемой для Урдманы, не говоря уж о прямой военной угрозе.

Мы причалили к берегу, набросили канаты на сваи и сошли на твердую землю. Относительно твердую, ибо между берегом и лагерем лежала заболоченная низина. Пер-Рамесс, как и другие озера и протоки Дельты, не был постоянной величиной; в зависимости от уровня нильских вод в период половодья этот бассейн то разливался широко, то отступал от возвышенностей с усадьбами знати и крестьянскими хижинами, а в сезон засухи вообще превращался в мутную лужу, отрезанную от нильского рукава. В засуху никакой возможности добраться сюда на кораблях не имелось, и любой поход был затруднен – пришлось бы месить грязь на дорогах или глотать пыль под жарким солнцем и переправляться через все водные потоки, какие попадутся на пути. По прежним своим погружениям я неплохо знал Дельту (насколько можно узнать столь переменчивый ландшафт), и помнилось мне, что Танис, град фараона, лежит на востоке, по другую сторону озера, а Мендес – километрах в двадцати к северу, за невысокими холмами, пастбищами и пальмовыми рощами. Расстояние как раз такое, какое нетрудно преодолеть за один дневной переход, но торопиться с атакой явно не стоило: во-первых, воинство кормилось на чужой земле, а во-вторых, бойцы, отшагавшие двадцать километров, больше устанут, чем те, что сидят на месте.

Нас встречала половина лагеря – все, кто не спал, не ел и не пил. Князья отличались от простых воинов накидками из леопардовых и львиных шкур, нагрудными пластинами, украшенными чеканкой, шлемами с перьями и оружием, отделанным серебром и бирюзой. Кажется, они принарядились по торжественному случаю, дабы оказать мне честь; было их десятка два – яркое пятно в центре толпы босых полуголых воинов. Пекрур оказался невысоким, тощим и жилистым мужчиной за пятьдесят, с властным лицом, изрезанным морщинами; атлетически сложенный кузен Петхонс из Песопта был примерно моего возраста, а Улхени из Медума – совсем мальчишкой, еще не достигшим двадцатилетия. Остальные предводители, с которыми, надо думать, я тоже состоял в отдаленном родстве, держались на шаг позади этой троицы. Темные или светлые глаза и волосы, кожа посветлей или посмуглей, в зависимости от примеси египетской крови, но физиономии у всех свирепые, а тела мускулистые, покрытые шрамами. Еще не измельчала разбойничья порода, подумал я и бросился в объятия Пекрура.

– Пемалхим! Сын мой Пема! Ты здесь, хвала Амону! – Его сухие руки были неожиданно сильными. – Сегодня вечером мы будем пировать… – Он бросил цепкий взгляд на моих воинов и с удивлением сказал: – Корабль твой велик, но бойцов ты привел не много, клянусь полями Иалу! Что-то случилось?

– В двух днях пути отсюда мы повстречались с Асушей, сыном Урдманы, – сказал я и покосился на бурдюк в руках Иуалата.

– С Асушей! – кузен Петхонс, почти такой же рослый, как я сам, придвинулся ближе. – С Асушей, чтоб его печень протухла! И что же, брат? Где он теперь?

– В том бурдюке. Все, что от него осталось. Прочее, вместе с печенкой, уже сожрали рыбы.

Иуалат поднял бурдюк, потряс им над головой, и князья, а за ними и простые воины, взволнованно загудели. «Пемалхим, – слышалось мне, – Пемалхим, страж Гелиополя… бесстрашный, могучий… потомок Инара… Пема взял первую кровь…»

Петхонс гулко стукнул кулаком в могучую грудь, юный Улхени уставился на меня с восхищением, трое или четверо других родичей протянули руки, чтобы прикоснуться ко мне и взять частицу силы и удачи. Но были и такие, в чьих глазах мелькнула зависть.

– Ты великий воин, Пемалхим! Лев среди людей, подобный самому Инару-прародителю! О таких, как ты, говорят: он крепче камня, горячей огня, быстрее ветра! – торжественно провозгласил Пекрур. – Поведай нам, большой ли был отряд у Асуши? И всех ли вы прикончили?

– Всех. Они были так уверены в победе, что отправили гонцов к Урдмане, но одолеть нас так и не смогли. Мы убили всех! Я не пересчитывал врагов, но думаю, что сын Урдманы привел с полсотни человек. Может быть, шесть десятков.

– Целая дружина! – раздался чей-то громкий голос.

– И теперь они мертвы…

– Жрут речной песок…

– Остались без погребения, дети гиены…

– Крокодилы растерзали их…

– Боги наказали за святотатство…

– Сын Урдманы мертв…

– Урдмана! Поедатель дерьма, носящий клок на темени!

Последний выкрик удивил меня – «пожирателями кала» и «носящими клок» обзывали кушитов-эфиопов, меню и прически которых были весьма своеобразными. Впрочем, в жилах Урдманы могла течь и эфиопская кровь – ведь не прошло еще и двух десятилетий, как ассирийцы сокрушили пришельцев с юга.

Снова крепкие ладони на моих плечах и голос Пекрура:

– Ставь свой шатер рядом с моим, Пемалхим. Пусть твои воины поедят и отдохнут, а когда глаз Ра скроется от нас, мы будем жарить мясо быков и баранов Урдманы и пить в твою честь вино с его виноградников. Хей!

– Хей! – дружно выдохнула толпа, и люди стали расходиться.

Мой шатер, до которого не успели добраться молодцы Асуши, был довольно просторен и высок – у двух столбов, поддерживавших ткань, я мог выпрямиться во весь рост. Пол застелили свежим камышом, развесили на столбах мои доспехи и оружие, бросили на подстилку ковер и шкуры для ложа, отгородили пурпурной финикийской тканью угол для Дафны. Девушка, как и прочие богатства, взятые у Хираджа, принадлежала мне, но по негласному правилу военного разбоя я был обязан наградить своих дружинников. Теперь каждый из них имел сирийский меч и украшения из бирюзы, серебра и бронзы, а старшие, Иуалат, Осси и Раги, получили еще по увесистому серебряному слитку.

Что делать с Дафной, я еще не решил. Самое разумное было бы взять ее в наложницы, ибо мужчина, подобный Пемалхиму, крепкий телом, не может обходиться без женщины. Кажется, она не возражала против подобной участи. У ее родителя, горшечника из Коринфа, было пять дочерей и ни одного сына – много голодных ртов и мало рабочих рук. Прошлой осенью он продал старшую сестру Дафны, а этой и она сама попала на невольничий рынок. Думаю, Хирадж вез ее в дар владыке Саиса, и стала бы она в его доме служанкой, которую хозяин иногда берет на ложе, бесправной, забитой, не знающей языка. Со мной она, по крайней мере, могла говорить, и к тому же я ей нравился. Великие герои всегда имеют успех у молоденьких девушек.

Едва солнце коснулось горизонта на западе, как жалобно заблеяли бараны и заревели быки. Сидя на пороге шатра, я наблюдал за приготовлениями к пиршеству: как резали скот и сдирали шкуры, как насаживали туши на вертела, как выносили сосуды с вином и застилали тростниковыми циновками пространство между кострами, как расставляли по кругу низенькие столики с майоликовой посудой, вколачивали в землю шесты и подвешивали к ним заправленные маслом лампы. Подозвав Иуалата, я велел отправить несколько амфор кипрского вина к общему столу, а еще послать дары Пекруру, Петхонсу и Улхени: каждому – по сирийскому клинку и штуке пурпурной финикийской ткани, а Пекруру, кроме того, библосской работы ожерелье из золотых пластин.

Запах мяса щекотал ноздри, дым, поднимавшийся от костров, таял в сумерках, сливался с тьмой, что подступала с востока, редкие языки пламени плясали над багровыми углями. Мрак упал как всегда неожиданно; послышался резкий возглас – распоряжение зажечь лампады, и над столами и циновками начали вспыхивать огоньки. Мы, человек сорок предводителей и старших дружинников, расселись вкруговую: я – по правую руку от Пекрура, Петхонс и Улхени – по левую, рядом со мной Иуалат, а за ним князь по имени Ашайя. Молодые воины стали разносить вино и мясо, замелькали ножи и кинжалы, засверкали бронзовые кубки, залоснились губы, заблестели глаза, быстрая ливийская речь смешалась с громким хохотом и звоном бронзы. Этот пир в нильской долине, под яркими звездами, сиявшими в небе, не знакомом ни с дождем, ни с тучами, был бесшабашен и щедр, хоть блюдо тут было одно и один напиток. Но что еще нужно воинам, кроме вина и мяса? Пожалуй, только женщины и сказки.

Когда первый голод был утолен, Пекрур, с довольным видом коснувшись подаренного золотого ожерелья, произнес:

– Ты щедр, сын мой Пема, и боги милостивы к тебе. Тому, кто одаряет друзей и родичей, они дают вдвое.

– Воистину так, клянусь Демонами Песков, – сказал я.

– Чем?

В глазах вождя мелькнуло недоумение, и я тут же поправился:

– Маат вложила мудрое слово в твои уста.

Демоны Песков, теен и кажжа, утт и чиес, были давно забыты. Теперь потомки сыновей пустыни поклонялись Амону, владыке богов, Птаху, творцу Вселенной, его львиноголовой супруге Сохмет, Осирису, повелителю мертвых, Монту, грозному богу войны, Маат, богине истины*. Больше египтяне, чем ливийцы, они теперь жили не в жалких хижинах, а во дворцах и домах из кирпича, рядились не в козьи шкуры, а в полотняные одежды и тонкую финикийскую шерсть, не совершали набегов на Та-Кем, а владели страной по праву наследственной власти, передававшейся из поколения в поколение. Одни из них умели изображать свое имя с помощью иероглифов, другие – читать не слишком сложный текст, и, значит, цивилизация коснулась их – ведь в эти времена ее вершиной было письменное слово. Но цивилизованный налет все еще оставался тонким и хрупким; его, как пепел с тлеющих углей, сдували сильные эмоции, гордость, тщеславие, тяга к богатству и власти, жажда побед и воинской славы. Немногое было нужно, чтобы ливийская частица возобладала над египетской.

– Ты должен поведать нам о своих подвигах, – вымолвил Пекрур, вождь Востока, и пирующие одобрительно закивали и зазвенели кубками. – Расскажи, как ты победил Асушу, как перерезал глотки его воинам и пустил их на рыбий корм. Еще расскажи, откуда у тебя взялось вот это, – он снова погладил ожерелье, – и финикийский пурпур, и клинки, и сладкое вино из Иси. Такие богатства не растут на пальмах, и не у всякого князя их найдешь!

Я раскрыл было рот, чтобы приступить к рассказу, но Иуалат шепнул мне на ухо:

– Пусть говорит Осси, мой господин, и пусть он прославит тебя. Вспомни: Осси не только кормчий, постигший пути течений и ветров, но человек с неутомимым языком. Слова его могут быть сладкими, как мед, или напоенными ядом. Он выпил достаточно, чтобы восхвалить тебя, но слишком мало, чтобы не удержаться на ногах.

Иными словами, дозрел до нужной кондиции, подумалось мне. Я согласно кивнул, и Осси, слегка пошатываясь, поднялся и вышел в середину круга. Отблески огней золотили его лицо и нагие плечи, длинные волосы космами падали на грудь, а в глазах горел неподдельный энтузиазм.

Он был настоящий златоуст, этот Осси! Из тех людей, что слепят финик из песка и продадут его по двойной цене, черное сделают белым и на шакала натянут шкуру льва. Что, в сущности, случилось с нами? Явное позорище: Пема со своей дружиной напился пьян, и враги, сидевшие в засаде, перебили часть его людей, повязали выживших, а самого героя проткнули, как барана.

Такова была истина, но в изложении Осси все выглядело иначе. Ни слова про вино и плен; просто, по его словам, мои дружинники гребли весь день и так спешили в Пер-Рамесс, что утомились и уснули на привале мертвым сном. Подлый враг того и ждал – подполз змеей и ринулся на спящих, ибо его трусливая натура не позволяла биться честно, грудь о грудь. Проснулись спящие и за оружие свое взялись, и зазвенели топоры, запели копья, и потекла рекою кровь; за каждого убитого у Пемы двоих или троих врагов сразили. Сам вождь, что был на берегу у корабля, снес головы десятерым и выпустил Асуше кишки, когда его предательским ударом повергли наземь. И хоть уже погиб Асуша, но торжеству его людей предела не было – всяк понимал, что заплатить за льва гиеной с десятью шакалами цена невелика. Но радовались рано трусы; восстал герой, схватил свою секиру, рассек ближайших от плеча до паха и начал копья острые метать. И встали воины его стеной; враги же – чтобы Исида на них помочилась! – разом ослабели и бросились бежать. Но тщетно! Все они нашли конец от копий, палиц и кинжалов, и трупы их спихнули в воду. Асуше отрубили руку с головой и бросили в мешок, как доказательство свершений Пемы. И сей мешок…

– Голову! – громко выкрикнул кто-то. – Покажи голову!

Вожди, подогретые вином и рассказом, громко зашумели. Кому хотелось поглядеть на голову, кто прославлял героя Пемалхима, кто требовал вина и мяса, а князь Ашайя, чья голова уже клонилась набок, желал ощупать мои раны и убедиться, что я еще живой.

– Пусть принесут м-мешок! – распорядился Пекрур, слегка заикаясь.

– Это не мешок, старейший, а бурдюк, – поправил я. – Бурдюк, а в нем, в вине, рука и голова Асуши.

– В-все равно! Пусть принесут б-бурдюк, и все мы, клянусь клыками С-сохмет, плюнем в него и воз… воз… возблагодарим богов! Мы, сыновья Инара, не прощаем об-биды! Б-бурдюк сюда! А п-пока его несут, пусть твой кор… кормчий расскажет, к-как ты раздобыл богатство!

Иуалат, покачиваясь, отправился за бурдюком, а Осси, под одобрительные крики пирующих, завел историю про ограбление купца Хираджа. Но едва он начал перечислять товары, взятые у финикийца, как над плечом Пекрура выросла фигура воина.

– Посол от Урдманы, мой господин! Ждет на окраине лагеря!

Хмель разом слетел с Пекрура, его морщинистое лицо потемнело. Выпрямившись и приняв надменный вид, он размышлял с минуту, потом щелкнул пальцами, подзывая трех своих ближних людей.

– Пьяных и потерявших разум убрать! Пусть унесут их в шатры и там уложат. Здесь останутся Петхонс, Улхени, Охор… еще ты и ты… – он ткнул пальцем в относительно трезвых князей и повернулся ко мне. – Сын мой Пема, будет лучше, если ты тоже скроешься в шатре – там, за моей спиной. Ты и твой человек с бурдюком… Сиди, смотри и слушай! Выйдешь, когда позову.

Мы с Иуалатом скользнули в темноту за полотняной стенкой. Люди старейшего сноровисто растаскивали пьяных, убирали лишние столики и посуду, подливали масла в гаснущие лампы. Шестеро вооружались – не медля, но и без спешки: кожаные панцири, пояса из бронзовых пластин, шлемы, грубые прочные сандалии, перевязи с кинжалами и топорами. Ели и пили мы на циновках, но теперь принесли раскладные сиденья и кресло для Пекрура; его стражи, взяв копья и щиты, встали сзади полукругом. На голову старейшего опустился шлем, увенчанный страусовыми перьями, на его плечи набросили багряный плащ, в руки вложили секиру. Это убранство словно прибавило тощему Пекруру стати и роста; теперь он выглядел если не фараоном, так настоящим князем-номархом.

– Привести посла! – резко приказал старейший. – Ведите дорогой подальше от берега, чтобы не смог увидеть корабль Пемы. И если у причала горят костры, погасите их!

Вождь Востока явно что-то замышлял. Лунный полумесяц – уже не ладья, а почти половинка диска – и огни светильников озаряли площадку перед шестью князьями, тени скользили по их лицам, неверный колеблющийся свет то выхватывал пальцы, стиснутые в кулак, плечо, обтянутое доспехом, и рукоять меча, то отражался тусклыми бликами от лезвия секиры. В воздухе еще витали миазмы недавнего пиршества, но постепенно запахи вина и жаркого сменялись обычной лагерной вонью, которой несло от пропотевших кожаных панцирей, немытых тел и выгребных ям. Внезапный порыв ветра донес свежий аромат зелени с холмов, заставив меня вспомнить о доме. О реальной жизни, о Сенебе и моем бьоне меж Сахарой и Меркурием и о его продолжении за Туманными Окнами, где была комната Тошки, где жила Октавия, где простирался весь мой беспредельный мир. Лишь здесь, в минувших временах, понимаешь, как сложно преодолеть пространство, какие узы это налагает на человеческий дух, как связывает чувством несвободы…

Я прогнал эти мысли. Плох наблюдатель, который тоскует по своей эпохе, превращая годы мниможизни в ад. А это не так, совсем не так; и в прошлом есть место для счастья и радости.

Очнувшись, я увидел, что посланник Урдманы уже стоит перед вождями. Лица не разглядеть в полутьме; виден только крупный силуэт, мощные плечи и рука со шрамом на предплечье. Пальцы лежат на рукояти меча, украшенной золотом, запястье обнимает браслет из бронзы и лазурита. «Князь, – шепчет Иуалат за моей спиной. – Князя прислали… Видно, ближний к Урдмане человек, лягни его Апис…» Затем я услышал голос Пекрура:

– Я знаю тебя. Ты Хасса, сын Уитлока, чью сестру Урдмана взял в свой дом.

– И я тебя знаю, старейший Пекрур, потомок Инара, – раздался громкий уверенный голос. – Остальные мне тоже знакомы – Петхонс, Охор, Сиб и Баклул. Все знакомы, кроме юнца, которого я вижу впервые.

Улхени сжал кулаки и гневно вскинулся:

– Этот юнец вырвет твою печень!

– Щенку не пристало тявкать на льва, – спокойно заметил посланец, но на мгновение мышцы его могучих рук напряглись.

Пекрур положил ладонь на плечо Улхени:

– Спокойно, сын мой, спокойно! Человек не живет без печени, и если ты ее вырвешь, как мы узнаем, зачем Урдмана прислал к нам своего племянника? А послушать об этом было бы интересно. – Он повелительно вытянул руку к Хассе. – Говори!

Хасса шевельнулся. Теперь я смог увидеть его лицо, резкие черты воина, крючковатый нос над тонкими губами, массивную челюсть и смуглые впалые щеки. Он, несомненно, являлся не только потомком ливийцев и египтян; была в нем и восточная кровь, кровь народа, близкого гиксосам или каким-то кочевникам Аравии и Палестины. Скорее всего, он являлся энши – так называли в Египте бастардов, сыновей рабынь-наложниц, которых знатные отцы, не имевшие других сыновей, делали своими наследниками. Это не считалось позорным, особенно у ливийцев, ценивших первым делом храбрость и воинское мастерство.

Голос Хассы был по-прежнему решителен и громок.

– Урдмана, мой родич и владетель Мендеса, возлюбленный Амоном, послал меня узнать, что делаешь ты, Пекрур, и другие сыновья Инара на землях, принадлежащих нам. – Он запрокинул голову и втянул носом воздух. – Я чую запахи пиршества… Клянусь Маат, я чувствую это! Вы режете наших быков, пьете наше вино и пиво, разоряете наших людей, опустошаете амбары… Нет деревни в окрестностях, не пострадавшей от ваших набегов!

– Мы еще только начали, – с издевательской усмешкой произнес Петхонс.

– Мы очистим все ваши амбары и угоним весь скот, – добавил Сиб.

– И сожжем все, что может гореть, – пообещал Охор.

– Выпьем все, что можно пить, а потом доберемся до Мендеса, – пригрозил Баклул.

– И тогда я вырву твою печень! – рявкнул молодой Улхени.

Пекрур развел руками:

– Имеющий уши да услышит… Что еще ты хочешь нам сказать?

– Что меня не пугает вой шакалов, ибо целая их стая не заменит льва, – с презрительной ухмылкой отозвался Хасса. Затем, помолчав, промолвил: – Дошло до нас, что сыновья Инара плохо берегут свое наследие. Узнали мы, что некий жрец, ничтожный мерзкий роме, украл из храма в Гелиополе великую реликвию, залог расположения богов. Ныне же старейший Пекрур и те, кто слышит его зов, рыщут повсюду словно стая обезьян, ищут пропажу и, не найдя ее на востоке и западе, явились в северный удел. Думают, что она в Мендесе, у благородного Урдманы?

– Думают, – подтвердил Пекрур, хитро прищурив глаз. – А что, она и в самом деле там?

Снова ухмыльнувшись, Хасса сделал оскорбительный жест, помахав пятерней перед чреслами. Мол, понимай, как знаешь: то ли пектораль и правда в Мендесе, то ли благородный Урдмана ее видеть не видел. Князья гневно загалдели, но Пекрур движением руки призвал их к порядку.

– Убирайтесь отсюда, пока Урдмана не вырезал ваши сердца, – произнес Хасса, продолжая свои манипуляции с пятерней. – Убирайтесь или попробуйте отправиться к нам в Мендес и поискать там. Может, найдете свою святыню, а может, нет.

– Меч из ножен надо вытаскивать вовремя, – наставительно сказал вождь Востока. – Зачем нам идти сейчас в Мендес? Ты ведь слышал: сначала мы очистим ваши амбары, угоним скот, сожжем все, что может гореть, и выпьем все, что можно пить. Ну а потом…

– Потом, потом!.. – прервал его посланец, явно раздражаясь. – Не будет этого «потом»! Ты нас не обманул, предводитель шакалов! Вы сидите здесь не для того, чтобы жрать и пить, вы ждете помощи от Пемалхима из Гелиополя! Ждете его самого, да только зря! Труп его обглодали рыбы, воины пошли на корм червям, корабль и все снаряжение захвачено Асушей! Гонцы, которых он прислал…

Пекрур внезапно приподнялся, грохнул обухом секиры о землю и передразнил:

– Гонцы, гонцы! Стоить ли верить гонцам? Кто видел труп Пемы, обглоданный рыбами? Может быть, ты, Сиб? Или ты, Охор? Или, может, Хасса сейчас вытащит рыбу из своей набедренной повязки, и эта рыба скажет нам: я знаю, каково на вкус сердце Пемалхима? Ха! Пустые слова, клянусь полями Иалу! – Вскинув топор, он проревел: – Пема, сын мой! Яви свой лик, и не забудь о мешке!

Ловок! – подумал я, вступая вместе с Иуалатом в освещенный круг. Хочет выманить войско Урдманы из Мендеса, устроить засаду или другую хитрость, окружить, зайти в тыл… А заодно попугать: Пемалхим-то здесь, а вот Асуша уже сидит на весах Анубиса! Нет, не прост был старейший и в воинском искусстве соображал получше Агамемнона.

Хасса, пораженный, отступил, вытягивая ко мне руку со шрамом и бормоча: «Ты!.. Ты!..» Ноздри его раздувались, лицо перекосилось от ярости, и что-то, напряжение мышц или смутный инстинкт, наследие Пемы, подсказывало мне, что видимся мы не в первый раз. И, надо думать, прежние наши встречи были не очень мирными, а счет в них явно в мою пользу.

– Ну-ка, что там у нас в бурдюке? – произнес Пекрур, делая вид, что хочет встать и заглянуть в винную емкость. – Клянусь милостью богов, Амона, Исиды и Осириса, там что-то интересное! Не череп Пемы, обглоданный рыбами – ведь вот он, Пема, стоит живой! – но чья-то голова там точно есть. Эй, воин! Развяжи завязки!

Иуалат повиновался. В свете ламп вино казалось темно-багровым, напоминавшим кровь, и хлынуло оно из бурдюка словно из распоротого чрева. Вместе с багровым потоком выскользнула кисть руки, за нею – голова со слипшимися волосами и раззявленным в ухмылке ртом. От останков тянуло гнилостным запашком, мешавшимся с ароматами лагеря и кипрского вина. Пристально уставившись на Хассу, я активировал ловушку кодом «Каэнкем» и отстрелил ее в сознание посланца.

– Забирай! – Резким жестом старейший велел Иуалату вернуть руку и голову в пустой бурдюк. – Забирай, Хасса, сын Уитлока, и отнеси своему родичу. Это первая цена святотатства, свершенного вами в Гелиополе. Но мы возьмем и вторую, и третью!

Хасса, подобрав мешок, медленно отступал за линию огней, где ждали стражи, готовые вывести его из лагеря. Губы посланца были гневно сжаты, взгляд то с ненавистью обращался ко мне, то начинал метаться по лицам князей. Наконец, глядя на Пекрура, он процедил:

– Никто из вас отсюда не уйдет! Никто! Мы отомстим за сына Урдманы! Плоть ваша станет пылью, коршуны пожрут глаза, кости высохнут и пожелтеют, и все вы лишитесь погребения! Клянусь пеленами Осириса, вам не дожить до месяца тиби!

– Богам виднее, – промолвил Пекрур, поднимаясь.

Когда силуэт Хассы растаял во мраке, наш предводитель сказал:

– Точите секиры, острите копья, дети мои! Через пару дней они будут здесь, но нас, клянусь Амоном, не найдут. Я буду на вершинах западных холмов, вы, Улхени и Петхонс – на вершинах восточных, а Пемалхим с остальными воинами спрячется у их подножия. Ударишь в тыл, сын мой, когда мы ринемся со склонов на врагов! Ты, Охор, разошлешь разведчиков. Пусть не жалеют роме, пусть внушат им ужас, чтобы сидели в своих конурах! Лишние глаза нам не нужны… Ты, Сиб, с двадцатью воинами будешь охранять корабли и жечь костры в лагере, чтобы казалось, будто мы по-прежнему на месте. Баклул пойдет с Пемой. Все!

Повернувшись, он направился к своей палатке.

– Боги благосклонны к нам, – вымолвил Петхонс из Песопта. – Они даровали нам великого вождя.

– И великого воина, – добавил юный Улхени, склоняясь предо мной. – Потом он вперил взгляд в темноту, туда, куда удалился Хасса, и процедил сквозь зубы: – Грозная Сохмет, помоги мне добраться до его печени! Я одарю твой храм стадом овец, зерном, опахалами и полотняной тканью… Помоги!

В моем шатре царила тишина. Я сел на теплую землю у порога, полюбовался коловращением светил и, опустив веки, стал приводить в порядок свои наблюдения. Тави, маленький Антон, Павел, Егор и остальные близкие и коллеги, члены моей вары и моего Койна, были сейчас далеко от меня даже в воспоминаниях. Для них минуют месяцы, но для меня пройдет немало лет, пока я не вынырну из прошлого, не обниму их и не начну свой удивительный рассказ – о том, как очутился в легенде. Долгое, долгое время, и потому о них лучше не думать, как и о Принце, Брейне и прочих супериорах с их загадочными проектами. Каждый наблюдатель знает, что лучше не вспоминать о покинутой реальности, а побыстрей соединиться со своим носителем, не только с телом, но и с аурой окружения – собственным статусом, прошлым и теми людьми, которые считаются твоими друзьями и врагами. Тонкая работа – вживаться в образ, ловить в окружающих отблеск души человека, чье тело сделалось твоим, вести себя соответственно и исправлять ошибки, если они были…

Этим я и занялся, как занимался в прошлые ночи во время плавания на корабле. Но там была горстка людей, и мне не понадобилось много времени, чтобы запомнить их имена и родословные, вызнать характеры и нравы, слабые и сильные стороны, а также определиться со «вторым эшелоном» – их родичами и близкими, которых Пема тоже безусловно знал. Этот процесс накопления информации был незаметен для моих спутников и к тому же объяснялся «выздоровлением» вождя, вдруг «вспоминавшего» то или это. Но в лагере была уже не горстка, а сотен пять народа, и среди них князья, с которыми я связан ближним и дальним родством; с кем-то, возможно, дрался в детстве или воровал финики, с кем-то пьянствовал, сражался в битвах бок о бок, делил вино и женщину… Это полагалось знать и обходить при случае острые углы, чтобы было поменьше поводов для недоумений. К счастью, я уже догадался, что Пема весьма нелюдим и замкнут и не имеет друзей среди персон своего ранга. Ореол силы, боевого искусства и свершенных подвигов (каких, я еще не выведал) окружал его, отгораживая от других вождей и воинов зоной отчуждения. Это было совсем неплохо – в начальный и самый тяжелый период я мог «играть» прежнего Пемалхима и либо остаться потом в этом образе, либо изменить определенные черты характера, сделавшись доступней и общительней. Все меняется со временем – тем более люди!

Но с князьями полагалось разобраться побыстрей, и с родством в нашем восточном клане, и с тем, кто недолюбливал Пему, завидовал ему или, наоборот, восхищался героем, как юный Улхени. Пир – прекрасный повод для сбора этих данных. Модуль фиксации, один из важных ментальных инструментов, не требовал сознательного управления; я мог заниматься чем угодно, есть, пить, вести беседу, преследовать врагов или спасаться бегством, но все услышанное и увиденное откладывалось в памяти – каждый шорох, который различало ухо, всякий запах и вкус, увиденный мельком пейзаж или иная визуальная картина. Разумеется, эти сведения требовали затем анализа и осмысления; что-то не представляло интереса, а что-то, отсортированное и упорядоченное, запоминалось навсегда.

Не успела небесная сфера повернуться на тридцать градусов, как я уже помнил имена и лица всех пировавших этим вечером, а также усвоил немало сведений о них. Я выловил эти данные из разговоров и пьяных выкриков, перемежавшихся чавканьем, бульканьем, смехом и звоном кубков, из жестов, гримас, выражения лиц, взглядов, которыми они обменивались, которые бросали на меня – словом, из фоновой информации, воспринимаемой лишь очень сосредоточенным и наблюдательным человеком. Но ни один подобный наблюдатель не уследит разом за сорока людьми, да еще в полумраке, так что модуль фиксации данных был поистине незаменим.

Установив иерархические связи между моими соратниками, я произвел анализ их отношений к Пеме, определил завистников и недругов и выяснил, что вождь Востока Пекрур всех крепко держит в кулаке. Затем, мысленно выкликнув «Чару», произвел опрос ловушки. Результат был скромен: перед моим мысленным взором явилась болотистая равнина в лунном свете, темные перистые кроны пальм, четыре осла с поклажей и десяток воинов, сопровождавших Хассу. Он двигался на север и явно торопился – видимо, хотел с рассветом дойти до Мендеса. Звуковая информация была такой же скудной, ибо всю дорогу он проклинал меня и Пекрура, грозился отомстить, клялся в том всеми богами, но ни разу не помянул причины конфликта, то есть Инарова ожерелья. Нашлись, однако, и полезные сведения: из его ругани и проклятий я узнал, что шрамом на руке он обязан Пеме. Они сошлись в поединке лет восемь назад, совсем еще юными бойцами, и то поражение мучило Хассу до сих пор. Если я правильно понял, это случилось во время турнира, устроенного фараоном, перед лицом того, кто номинально считался владыкой Верхних и Нижних Земель. Пемалхиму достался приз, кресло из черного дерева под балдахином, а Хассе – расходы на лекарей. Правда, была и радость – Пема мог отхватить ему руку целиком.

Прохладный ветерок ласкает щеки, играет в волосах. Хорошее время – месяц хойяк! Тепло, но не жарко, злаки начинают созревать, плоды – наливаться соками, воздух свеж и ароматен, и широко разлившаяся река открывает пути на все четыре стороны. Хорошее время! Месяц торговли и странствий, битв и побед, месяц ночей, полных лунного света и запахов травы…

Нежные пальцы ветра снова коснулись моих плеч. Но ветра ли?

Девичья ладошка гладит кожу, дыхание щекочет за ухом, текут, струятся прерывистые слова:

– Пемалхим, господин мой… Я так боялась… молила светлую Афродиту… просила ее милости… просила не отдавать меня старику, не отдавать бородатому финикийцу, не отдавать злому, жадному, уродливому… Молила ее о человеке из Ахайи или о таком, который знает наш язык… о прекрасном, сильном, добром… И богиня послала… послала тебя…

Она прижимается ко мне грудью, кладет подбородок на плечо и бормочет что-то совсем неразборчивое. Кончики ее ресниц скользят по моей шее и щеке, и я чувствую, что они влажны. Что бы сделал Пемалхим?.. – мелькает мысль. Сильный, не уродливый и, возможно, не жадный, но и не очень добрый… Доброта не пристала человеку меча и секиры…

Но в это мгновение я – не Пема. Я снова Андрей Ливиец, странник, пришедший из иных времен, из мира, неподвластного страху, где люди сделались богами.

Я поворачиваюсь к девушке и обнимаю ее. Она снова шепчет:

– Послала… послала тебя…

Я глажу ее волосы и шепчу в ответ:

– Если б ты знала, милая, из какого далека…


21

Колышутся перья султанов, блестят острия пик, месят влажную почву сандалии, бредут цепочкой груженные припасами ослы… Войско Урдманы, владетеля Мендеса, пересекает равнину, и я гляжу на эту рать глазами Хассы, слушаю его ушами, впитываю запахи, плывущие к его ноздрям. День не жарок, и воины идут быстро. Те, что со щитами, заброшенными за спину, напоминают черепах; они в доспехах и шлемах, и, кроме копий на плечах, к их поясам и ремням подвешены секиры и мечи. Это основная часть отряда. Когда Хасса оборачивается, я успеваю прикинуть, что в ней не меньше четырехсот бойцов. Перед этой колонной движутся метатели дротиков, пращники и египетские лучники, а за ней утопает в грязи обоз – караван ослов и десятка четыре повозок, которые тащат быки. Место Хассы – во главе тяжеловооруженных, и мне нелегко окинуть взглядом воинство. Пожалуй, здесь больше тысячи человек, но четверть, если не треть из них – погонщики ослов, возничие и слуги. Воинов, однако, не шесть, а семь или семь с половиной сотен – может быть, Урдмана получил подкрепление?

Лучники тревожат меня более всего. Кто их привел? Ливийцы не слишком дружны с луком… Затем я вспоминаю про царевича Анх-Хора, сына фараона. Его стрелки? Из Таниса? Весьма вероятно. Но это не значит, что фараон Петубаст вмешался в нашу свару; Анх-Хор такой же властитель, как остальные князья, и волен сражаться на стороне Урдманы. Конечно, стоит учесть кое-какие обстоятельства – скажем, то, что Танис близок к Мендесу, и изрядная часть царских доходов поступает оттуда.

Впереди Хассы, как раз перед отрядом лучников, вышагивает воин в богатых доспехах. Двое слуг несут над ним балдахин, еще двое тащат табурет и опахало. Балдахин не для того, чтобы защититься от зноя – день по здешним меркам прохладен. Балдахин, опахало, табурет – знаки достоинства вождя, такие же, как пурпурный плащ и шлем, украшенный лазуритом.

Воин оборачивается, и я вижу его лицо. Властные резкие черты сорокалетнего владыки, надменно стиснутые губы, зеленые глаза, темная кожа, смесь ливийской и кушитской крови… Чем-то, взглядом, осанкой или этими глазами, он напоминает Принца, магистра супериоров. Вряд ли Принц его прямой потомок, думаю я; как-никак их разделяет пятьсот поколений. Но, несмотря на эти горы времени и смягчение нравов, в чем-то природа человека осталась неизменной. Конечно, мы лишены порока стяжательства, жестокости, жажды власти, но гордость, стремление доказать свою неординарность, тяга к славе все еще при нас. Мы все еще люди и, надо полагать, останемся ими до самого коллапса Вселенной. Если, конечно, доживем до столь масштабного события…

Зеленоглазый делает знак Хассе приблизиться. Рядом с ним шагают двое, зрелый муж в доспехе и юноша в богатом наряде, выдержанном в белых и синих тонах. Этот – полуливиец, полуегиптянин: чистая смуглая кожа, темные глаза и волосы, но рост и фигура не такие, как у сынов Та-Кем. Египтяне мелковаты, а юноша в бело-синем высок и двигается с гибкостью пантеры.

Бело-синее – цвета фараона…

– Урдмана… – Хасса почтительно склоняет голову. – Тахос, и ты, Анх-Хор, господин мой…

Взгляд зеленых глаз на темнокожем лице пронзителен. Урдмана ниже великана Хассы, но кажется, что смотрит на него сверху вниз.

– Лазутчики вернулись, родич?

– Еще нет. – Хасса задирает голову, смотрит на небо. – Вернутся скоро. Светлый Ра не успеет подняться на две ладони.

Тахос, муж, облаченный в доспехи, задумчиво хмурится.

– Пекрур хитер и ждать нас у озера не будет. Нужно послать еще лазутчиков. Послать в холмы!

– Стоит ли? У нас больше воинов, чем у этих голозадых обезьян.

– Поздно менять дорогу, если попал в зыбучий песок. Пошли, как сказал Тахос! И еще одно… – Лоб Урдманы прорезает морщина. – Пусть найдут Пемалхима, сына ящерицы, пусть высмотрят, где он встал, посередине войска или с края. Это не трудно – чем выше пальма, тем заметнее.

Царевич Анх-Хор кладет ладонь на рукоять меча:

– Ты хочешь биться с ним, Урдмана? Отомстить за сына? Но в Нижних Землях нет воина сильнее, а ты уже не молод. Позволь, это сделаю я. Клянусь Амоном, я справлюсь с ним!

– Ты же сам сказал, господин, что в Нижних Землях нет воина сильнее, – с усмешкой произносит Хасса. – Возможно, кроме меня.

Тахос тоже усмехается, а наследник фараона высокомерно вздергивает подбородок.

– Запомни: мой отец – Гор! От зари до заката крылья его и мощь его необоримы! Он мне поможет!

– Помог крокодил утке, – насмешливо бормочет Хасса, но Урдмана резко прерывает его:

– Пустой спор! Зачем носить песок в пустыню? Боги еще не лишили меня разума, и биться я с ним не буду. Но отомщу! – Лицо Урдманы искажает злобная гримаса. – Ты, Анх-Хор, пришлешь мне трех своих лучших стрелков, а твои лазутчики, Хасса, пусть разведают, где их поставить. Ясно?

Тахос молчит, Хасса и Анх-Хор кивают. Лицо у сына фараона недовольное – он, вероятно, рвется к подвигам и славе. Хасса отступает, и я прерываю связь с внедренной в его сознание ловушкой.

Мой отряд, восемь десятков бойцов, затаился у подножия холма. Травы тут высокие; крестьяне-роме, устрашенные нашим нашествием, уже неделю не выгоняют на пастбище коров и овец – тех, которых мы еще не съели. Прямо перед нами поле овса, а за ним деревня: хижины со стенами из тростника, крытые пальмовым листом, дворики с очагами, общинный колодец и амбар. Амбар – самое высокое строение и самое в данный момент пустое; верно говорят – где побывали воины, мышь и зернышка не сыщет.

Дорога рассекает поле надвое и скатывается в низину меж холмов. Их пологие склоны, куда не достает разлив реки, заросли кустарником и годятся лишь для выпаса коз. Козы, в отличие от коров и овец, сглодают все – и кору, и листья, и редкие пучки травы. Но коз в селении уже не осталось, козы съедены в первую очередь – к козлятине у ливийцев национальное пристрастие.

На холмах, в кустарнике по обе стороны дороги, прячется главная часть нашего воинства; там дружины Пекрура, Петхонса и других вождей. В засаде под холмом мои люди, а также воины Баклула и другого князька, Та