Михаил Ахманов - Меч над пропастью

Меч над пропастью 1312K, 315 с. (оформ. Хао) (Миссия Тревельяна-4)   (скачать) - Михаил Ахманов

Михаил АХМАНОВ
МЕЧ НАД ПРОПАСТЬЮ

Пекло (Равана) – четвертая планета двойной звездной системы NG-0455/56881 (красный гигант Асур, белый карлик Ракшас).

Общее описание: землеподобный мир, открытый экспедицией Сокольского-Шенанди в 2892 году (Марсианский университет). Имеет пять обитаемых материков: самый крупный центральный – Хира или Хираньякашипа (протяженность в широтном направлении 13 800 км, в меридиональном – 11 280 км), и более мелкие Вритра, Шамбара, Раху и Намучи (размеры от 4 400 до 9 550 км в поперечнике). Суша, с учетом многочисленных островов, занимает 63% планетарной поверхности, Мировой океан представлен внутренними морями, которые соединяются проливами. Из-за недостатка влаги планета весьма засушлива, климат жаркий, местность большей частью имеет характер пустынь, полупустынь, степей и бесплодных гор. Отмечена активная вулканическая деятельность. Флора и фауна небогатые, почти все виды растений и животных окультурены.

Планета населена гуманоидами нескольких рас (точное количество неизвестно), чей уровень развития соответствует раннему Средневековью. Вследствие недостатка удобных для обитания земель между племенами и народами происходят постоянные конфликты; население чрезвычайно воинственно и недружелюбно. С 2901 года Пекло (Равана) находится под патронажем Фонда Развития Инопланетных Культур.

Период обращения планеты вокруг оси: 28,37 стандартного часа.

Период обращения планеты вокруг доминирующего светила (Асур): 748 суток.

Естественный спутник: Гандхарв.

Тяготение: 1,3 земного.

Состав атмосферы: см. раздел «Атмосферы землеподобных планет».

Координаты: см. раздел «Галактические координаты землеподобных планет».

Большой Звездный Атлас, издание седьмое, Земля-Марс.


Пролог

Мир – это песок и трава.

Пословица шас-га, народа степных кочевников Раваны

Битсу-акк пел Долгую Песню. Песня посвящалась подвигам вождя, великого Брата Двух Солнц, и Серый Трубач слушал ее с удовольствием. Его деяния послужили темой для множества Долгих Песен, сложенных битсу-акками, но эта рассказывала о главном подвиге, о том, как он нашел Спящую Воду. Воистину то был дар великих богов! Каких именно, вождь размышлял уже немало дней, ибо каждого бога полагалось чтить, благодарить и задабривать по-особому. В этом нелегком выборе он мог довериться только самому себе; колдуны-ппаа общались лишь с духами предков и с Демонами Ветра, Котла или Огня. Были прежде колдуны, умевшие говорить с великими богами, с Баахой и Рритом, но таких теперь не найти – даже Сувиге из Мечущих Камни речь великих была непонятна. Так что их волю провидел только он, Серый Трубач, владыка севера, Страж Очагов, Взирающий на Юг. Только он мог разговаривать с богами; это являлось его священным правом и его обязанностью.

Камму, Богиню Песков, насылающую бури, в степи страшились, но не уважали – она была самкой, а значит, низшим и презренным божеством. Светлый Бааха и дети его Уанн и Ауккат хоть и смотрели на землю, но обитали в небесах и к людским делам были равнодушны. Так что после долгих размышлений вождь решил, что Спящая Вода послана Рритом, великим Богом Голода, которого нужно кормить жертвенной кровью, иначе он сожрет весь мир. Еще Рриту нравилось взирать на битвы и воинские пляски. Битвы были впереди, а пока Трубач велел воинам своей охраны разложить поблизости костер и танцевать у огня с боевыми выкриками. Это зрелище радовало его не меньше, чем песня битсу-акка.

Певец был из племени Зубы Наружу, с пастью до ушей и сильным громким голосом, будившим эхо в ущелье и ближних скалах. За скалами возвышались горные пики, неприступная стена, подпиравшая мутное желтоватое небо, точно такое же, как над северными степями и пустынями. Однако земля здесь была другой, с изобилием ручьев и трав, кустов и невиданных прежде высоких деревьев с толстыми стволами. Рогатые скакуны охотно поедали их листву вместе с тонкими ветвями, ветки потолще годились для костров, а из древесины можно было сделать массу полезных вещей, колеса для повозок, шесты для жилищ, древки копий, миски, щиты, дубинки и лестницы. Серый Трубач подумал, что никогда не покинет эти благодатные, полные сокровищ края. Кроме воды и растений тут наверняка найдутся люди, а это означало, что Очаги и их божества, даже вечно голодный Ррит, будут сытыми. Насчет людей вождь не сомневался – некоторые из них, звавшиеся туфан и, по слухам, умевшие ходить по воде в больших деревянных посудинах, бывали в северной степи и торговали с его народом.

Широко разевая рот, битсу-акк пел о том, как вождь отправился в набег на непокорное племя Живущих В Ущельях, как враги пытались скрыться от него в огнедышащих горах, как он преследовал их вместе со своими воинами, как затряслась земля, обрушились скалы и раскрылась в горном склоне щель, ведущая во тьму. Испуганные воины не пожелали туда идти, и вождь отправился один, проскользнул, как пустынный удав, среди каменных стен и очутился в огромной пещере. В дальнем ее конце сияла ниспадающая сверху вниз завеса, словно широкий водный поток, какого не видел никто в северной степи и даже в предгорьях, где встречались питаемые ручьями мелкие озера. Но этот поток не струился подобно ручью, а был неподвижен, и вождь, коснувшись его, не омочил руки. По виду то была вода, но будто спящая – не текла, не журчала, не утоляла жажду. Зачем она здесь?.. – подумал вождь, сел на камень перед завесой и обратился к богам, к Баахе, Богу Двух Солнц, к детям его Уанну и Ауккату, к Камме, Богине Песков, и Рриту, великому Богу Голода. И боги послали ему видение: в урочное время скользнули за Спящей Водой полупрозрачные картины и явился облик мира по южную сторону гор. Того мира, где обитали торговцы туфан и другие, пока еще неведомые, племена.

Серый Трубач ухмыльнулся. Он знал, что в песне, сложенной про этот его подвиг, правды столько же, сколько мяса в песчаной крысе, голодавшей целую луну. На самом деле подземный грот со Спящей Водой обнаружил пастух из племени Живущих В Ущельях и поведал о чудной находке соплеменникам. Два или три смельчака отправились в пещеру, после чего старейшины, уверившись, что чудо в самом деле существует, послали гонца в становище Мечущих Камни к Серому Трубачу. Вождь пришел, поглядел на туманные картины, выслушал побывавших у Спящей Воды, а затем повелел своим воинам перебить племя Ущелий, чтобы не болтали лишнего. Зарезали всех, даже самок с детенышами, и пировали четыре дня, пока мясо не начало протухать. Пастуху же, нашедшему пещеру, вождь оказал великую милость, съев его печень и сердце.

Произошедшее стало знаком для догадливых певцов, которых вождь возил с собой, так как был он мудр и помнил: правда не то, что случилось, а то, что предстало в рассказах о случившемся. В этом состояла высшая справедливость, доступная только разуму предводителя; только он, Брат Двух Солнц, беседует с богами и знает, где истина, а где ложь. Важно ли, что пастух, помет хромого яхха, нашел чудо Спящей Воды? Нет, ибо ничтожный лишь разинет пасть, хлопнет по коленям в удивлении и начнет болтать о найденном, тогда как вождю боги подскажут, что делать с находкой и есть ли в ней польза или вред. И потому пусть поют Долгие Песни, пусть спешат воины на трубный зов вождя! А когда они придут, серое станет красным!

Поправив рогатую корону на макушке, вождь приподнялся и оглядел свое становище. Здесь собрались воины многих Очагов: Белые Плащи, Люди Песка, Люди Ручья, Люди Молота, Зубы Наружу, Пришедшие С Края, Сыновья Ррита, Полоса На Спине и, разумеется, его родное племя Мечущих Камни. Три непокорных Очага: Детей Яхха, Гудящих Стрел и Песчаных Крыс он уничтожил, добираясь к вершинам власти, а также вырезал по той или иной причине мелкие кланы вроде Живущих В Ущельях. Все они пошли в котел, насытив преданных и верных, но в последние годы, когда врагов в степи не осталось, к кострам племен вернулся Ррит. Можно было бы забить для пропитания тысячу-другую самок, но бог подсказал лучший выход – он, видно, тоже оголодал и жаждал крови.

Скрестив ноги, вождь сидел на шкуре яхха, спиной к глубокому каньону, выходящему на горный склон. Это обширное пространство, заросшее кустами и желтоватой травой аш, тянулось до самой низины, и тут сгрудились десятки тысяч людей и животных. Перегораживая выход из ущелья, стояли возы с высокими колесами и плетеными бортами; в них были навалены связки стрел и запасных древков для копий, бурдюки и упряжь, лестницы и кожи, запасные шатры и сушеное мясо. За линией возов начинался лагерь: тысячи крытых шкурами конических палаток, шесты с пучками шерсти и волос, с лентами и бубенцами, что отмечали стан того или иного Очага, собранное аккуратными штабелями оружие, кипящие котлы, окруженные группами воинов. Не всем удалось выжить во время опасных странствий в горах, и потому пропитания на первые дни хватало; что до будущего, то вождь рассчитывал найти здесь достаточно пищи. Он уже отправил на запад и восток отряды разведчиков.

Дальше палаточного лагеря, у переходившей в пустыню низины, паслись табуны яххов и виднелись фигурки множества людей, резавших кустарник и траву, рывших колодцы, таскавших бурдюки с водой и топливо к кострам. Вода здесь нашлась в невиданном изобилии: горькая – в ручьях, текущих с гор, и сладкая – в подземных источниках. Кочевники засушливых степей знали, как докопаться до сладкой воды и обустроить водоносную яму. Десять или двадцать таких колодцев могли напоить Очаг и его стада, но войско Трубача было огромным, и он велел долбить землю без передышки, днями и ночами. Вода важнее пищи; без воды скакун не проживет и треть луны, а воин без скакуна годится только в котел.

Битсу-акк как раз пел о котлах, о великом пиршестве, в котором победители съели Живущих В Ущельях. Это было правдой, венчавшей Долгую Песнь, как рукоять венчает клинок, и Серый Трубач, сделав одобрительный жест, швырнул певцу кости с остатками мяса. Тот поймал подачку на лету, но есть не стал, хотя из пасти капала слюна – прерывать песню считалось знаком крайнего неуважения. Глотка у него была здоровая, голос легко перекрывал шумы, доносившиеся из лагеря, крики и топот, звон бубенцов и оружия, рев животных и треск горевших в кострах ветвей.

Самый большой костер гудел и пылал шагах в пятидесяти от шатра владыки, и там, раскачиваясь в мерном ритме, двигались вокруг пламени воины. Первым – Ка-Турх, Держатель Шеста, старший телохранитель, а за ним – лучшие бойцы из Мечущих Камни, те, кому Трубач велел потешить Ррита. Их свирепые лица, обтянутые сероватой кожей, походили на черепа, космы темных волос свисали на грудь, прядями струились по спине, в длинных мускулистых руках сверкали бронзой боевые топоры. Сделав несколько шагов, они подбрасывали оружие в воздух, исторгая при этом боевой клич: «Шас-га! Шас-га!» Воины танцевали Пляску Голода, и их оглушительный вопль сливался с голосом битсу-акка.

«Через половину луны я поведу их вдоль гор, – подумал Серый Трубач. – Дам Рриту вдоволь крови и напьюсь сам. Ибо сказано: кровь – напиток вождей!»

Долгая Песнь завершилась, и он бросил битсу-акку еще одну кость. Тот не глядел на повелителя – взгляд в упор считался вызовом. Уткнувшись носом в землю, певец пробормотал слова повиновения:

– Если повелишь, буду грызть камень, пока он не станет песком…

– Грызи мясо, – сказал вождь. – Мясо дает силу, а сила тебе пригодится. Ты многое увидишь и обо всем увиденном расскажешь в Долгих Песнях.

– Расскажу, – пообещал битсу-акк, делая жесты покорности, – расскажу, Брат Двух Солнц.

Отпустив его, Серый Трубач поднял глаза к небосводу. Там сияли его небесные родичи: маленькое, но ослепительно яркое белое солнце Ауккат и огромный красный Уанн, более тусклый и не такой горячий. Ауккат уже садился за линию далеких песков, Уанн, подобный гигантскому щиту в руках Баахи, еще плавал над пустынными далями, окрашивая их в цвет крови. Это показалось Трубачу добрым знаком.


Фонд Развития Инопланетных Культур (ФРИК) является сравнительно новым институтом в системе научных учреждений Земной Федерации. Фонд был создан после того, как завершился долгий период войн с бино фаата, хапторами, дроми и кни'лина, знаменовавший приобщение Земли к семейству галактических цивилизаций. В задачу настоящей монографии не входит анализ причин этих кровопролитных конфликтов; достаточно отметить, что по их окончании на Земле и в колониальных мирах нашлись силы для многих мирных инициатив и проектов, одним из которых явился ФРИК. Целью этого института стало оказание помощи примитивным и слаборазвитым цивилизациям, большей частью пребывающим на архаической стадии (примерные земные аналоги: каменный век, античность, Средневековье). Данная помощь бескорыстна и имеет своим назначением как развитие технологии, так и возникновение гуманных социальных структур в сообществах меньших «братьев по разуму»; иногда для ее описания используют термин, возникший еще в двадцатом веке, – прогрессорство. Эту свою функцию ФРИК выполняет обычно втайне, создавая базы в местах, недоступных аборигенам обитаемых планет, и посылая в эти миры подготовленных эмиссаров. Тактика и стратегия ФРИК основана на отрасли знания, созданной в последние два века и названной ксенологией архаических культур инопланетных миров (КАК ИМ). В связи с аббревиатурой этой новой науки специалисты Фонда иногда шутят по поводу своих задач: КАК сделать так, чтобы ИМ было хорошо. Это непростая проблема; отметим, что земное прогрессорство далеко не всегда ведет к позитивным результатам. 

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 1. История вопроса.


Глава 1. Пик Шенанди

В не столь отдаленном прошлом, когда юный практикант Ивар Тревельян стажировался на Раване, местная база ФРИК была сравнительно скромной: небольшой лабораторный корпус, несколько домиков для персонала миссии, искусственная речка и парк, состоявший из шести сосенок, двух берез, дуба и розового куста. За прошедшие годы многое переменилось. На месте незатейливых строений поднялась хрустальная башня о шести этажах, похожая на замок лоона эо [1], слева и справа от нее располагались ангары для киберов и транспортной техники; речка наполняла широкий бассейн с проточной водой, облицованный гранитом; парк, который украшали беседки и копии античных статуй, был теперь достоин своего названия – в нем росла как минимум сотня деревьев, в том числе – хтаа с Роона и цветущая кайсейра с Данвейта. Еще здесь имелась прелестная лужайка для пикников, ядовито-зеленый колючий кактус, гондванская хвойная пальма и три скамейки из настоящего дерева – вероятно, сооруженные каким-то заскучавшим умельцем. Если вспомнить о духоте и зное, царивших на этой неприветливой планете, база была настоящим раем, снабженным к тому же гравитационной установкой. Это являлось большим удобством – не всякому понравится жить при тяготении на треть больше земного.

Тревельян добрался сюда на грузовом корабле, чтобы принять руководство миссией Раваны – или Пекла, как неофициально называли этот мир. Вообще-то после трудов праведных на Осиере и Сайкате [2] ему полагался отдых, но местная ситуация была критической: Серый Трубач перешел Поднебесный Хребет, считавшийся неприступным, и со дня на день мог обрушиться со всем своим воинством на города и страны, находившиеся под патронатом ФРИК. Для разрешения этой проблемы миссия нуждалась в опытном координаторе, не планетологе или этнографе, а человеке, способном вплотную заняться дикарями шас-га и, при нужде, снять с их предводителя голову. Ивар Тревельян, социоксенолог и разведчик-наблюдатель Фонда Развития Инопланетных Культур, кавалер Почетной Медали, Венка Отваги и Обруча Славы, как раз являлся таким специалистом. Во всяком случае, так полагали члены Консулата ФРИК и непосредственный шеф Тревельяна консул Юи Сато.

По пути с Сайката Ивару пришлось задержаться в Провале [3], у светила, не описанного в Звездном Атласе и других компьютерных базах. Там была странная планета, мир неведомых существ, уничтоженных даскинами, но не лишенных надежды на возрождение, ибо гены этой расы сохранились и сохранился искусственный разум, способный активировать биологическую ткань. Правда, сей биоморф [4] нуждался в руководстве, и Тревельян оставил ему компаньона, своего спутника и дальнего предка, чей интеллект был заключен в памятном кристалле [5].

Печальное событие! Предок являлся его неизменным спутником во многих странствиях и, хоть не обладал телесной оболочкой, был мудрым собеседником, умел ободрить и снабдить советами. Жаль, что пришлось с ним расстаться… Жаль! Это с одной стороны, но с другой – на базе Раваны Ивару не грозило одиночество, как на Сайкатской станции среди кни'лина, и собеседников тут оказалось хоть отбавляй. Здесь обитали настоящие люди – по крайней мере девять из двенадцати. Да и трое инженеров-терукси, входивших в штат миссии, ничем не отличались от землян.

Транспорт, доставивший Тревельяна, ушел вчера, и прошлый день он посвятил ознакомлению с раванской базой. Четверо из штата миссии были его сокурсниками, закончившими Ксенологическую Академию, и с ними он встречался год, или десять, или двадцать лет назад. С Энджелой Престон, планетологом и экс-координатором, он когда-то крутил роман, ее заместитель этнограф Юэн Чин учился на параллельном потоке, а супруги-океанологи Петр и Лейла Исаевы были его старыми друзьями, и в их доме под Самаркандом он гостил не раз. С остальными, почти с каждым, включая трех терукси, Ивар быстро нашел контакт; он обладал счастливой способностью внушать симпатию людям, да и нелюдям тоже – дар, совершенно необходимый для ксенолога.

На это утро он назначил общий сбор и совещание. Для таких мероприятий предназначалась аудитория на первом этаже, но, по мнению Ивара, ее строгая обстановка и изобилие экранов привели бы к лишнему официозу – скажем, к необходимости надеть мундир. Поэтому встретились в его апартаментах: Энджела и Юэн Чин присутствовали здесь лично, остальные – в голографическом виде.

Штат миссии состоял из групп: шесть планетологов (двое из них занимались вулканами и двое – океаном), три этнографа и три инженера-терукси – эти последние были специалистами по терраформированию и управлению погодой. Обычно люди трудились в разных концах планеты, возвращаясь изредка на базу, но сейчас здесь присутствовали все. Положение казалось слишком серьезным; никто не знал, куда двинутся кочевники, какие города и веси они начнут жечь и громить. Орда Серого Трубача была сравнительно небольшой, тысяч тридцать всадников, но для малонаселенной Раваны это являлось огромным войском. Трубач мог разделить свои отряды, обрушиться на Кьолл и порты востока и запада, мог даже захватить корабли и с помощью мореходов ядугар и туфан перебраться на другие континенты. Тревельян предпочитал не рисковать, пока не выяснит задачи и пункты дислокации каждой из исследовательских групп.

– Начнем, – сказал он, когда последний участник совещания вулканолог Пардини возник из серебристого тумана голограммы. – С вас, Джакомо, и начнем. Где вы в данный момент работаете?

– В центральном районе хребта, координатор. – Пардини вызвал карту и обозначил место лагеря. – Я там с Маевским и Веронезе. Они изучают планетарную кору, состав магмы в кратере Рыжего Орка и газовые выбросы, а я веду наблюдения за его активностью. Это, знаете ли, прелюбопытнейший вулкан… под ним – возможно, в оливиновом поясе – ртутное озеро… во всяком случае, я полагаю…

На эти темы Пардини мог распространяться бесконечно, и Тревельян, слушая его, поглядывал на двух планетологов, Йозефа Маевского и Анну Веронезе. Маевский – смуглое лицо, ястребиный нос, пронзительные маленькие глазки под густыми бровями – походил на престарелого пирата, но, несмотря на внешность, был добрейшим стариком и на досуге занимался светоживописью. Что до рыжей зеленоглазой Анны, то она блистала юностью и красотой. На совещание девушка явилась в бикини – лежала в шезлонге под гондванской пальмой, грациозно изогнувшись и попивая манговый сок. Было незаметно, чтобы ее угнетало расставание с Рыжим Орком, огненной лавой и раскаленными тучами сернистых газов.

– Благодарю, Джакомо, – молвил Тревельян, когда вулканолог иссяк. – Вам, а также Йозефу и Анне, придется побыть здесь. Отложите ваши исследования. Центральный район слишком близок к стану шас-га.

Пардини всплеснул руками.

– Но они не могут проникнуть на эту территорию! Высота минимум девять тысяч метров, разреженный воздух, потоки лавы и ядовитые пары в атмосфере… Там невозможно дышать, даже имплант не помогает! Мы работаем в скафандрах!

– Утихомирься, Джакомо, – сказал Маевский. – Ивар прав.

– Но я хотел бы понять, что нам угрожает!

– Неизвестность, – отозвался Тревельян. – Мы не знаем, как Серый Трубач и его банда преодолели горы. Пока это не выяснится, вы трое останетесь здесь.

Анна Веронезе отодвинула бокал с соком и улыбнулась ему. Она явно предпочитала бикини скафандру.

– Этот довод перевешивает все остальные, – строго вымолвила Престон. – Я имею в виду нашу неосведомленнось о маршруте кочевников. Напомню, что все группы отозваны на базу по распоряжению Консулата.

Энджела была яркой брюнеткой с синими глазами, и за двадцать лет, прошедших со времени студенчества, почти не изменилась. Тревельян остался для нее другом юности, но, похоже, о былом романе она не хотела вспоминать. Как и сам Ивар; даже в молодые годы Энджела казалась ему слишком серьезной, а он предпочитал девушек с более легким характером.

– Теперь послушаем океанологов. – Его взгляд переместился к сидевшим рядом Лейле и Петру. – Если не ошибаюсь, ваш лагерь – на Безымянном архипелаге?

– На архипелаге Исаевых, – поправила Лейла. – Мы, Ивар, первыми высадились там, и по традиции он носит наше имя. Там четыре островка: Петр, Лейла, Зульфия и Гюльчетай.

– Ничего не имею против традиций, – пробормотал Тревельян. – А кто такие Гюльчетай и Зульфия?

Петр ухмыльнулся.

– Наши дочери, конечно! Старшей восемнадцать, младшей – пять… Время бежит, Ивар!

– Поздравляю от всей души. – Тревельян уставился на бывших сокурсников. Надо же, две дочери!.. – мелькнуло в его голове. И старшей уже восемнадцать… Да, Петр прав, время бежит! Бежит, а у него, кроме наград, почетных венков и обручей, ничего! Хотя, если разобраться, если припомнить всех женщин, даривших его благосклонностью, то, может быть…

Лейла прервала его мысль.

– Наш архипелаг в Южном океане, Ивар, очень далеко отсюда. От Поднебесного Хребта нас отделяет все пространство Хиры, а это Кьолл, пустыня и прибрежные плоскогорья. Семь тысяч километров по суше, две тысячи по морю…

– Я понял, Лейла. До вас эта шайка не доберется, так что возвращайтесь на свой архипелаг. Кстати, чем вы там занимаетесь?

– Очень интересным делом, – откликнулся Петр. – Понимаешь, рыболовство в этом мире не очень развито, а при скудости местных пищевых ресурсов океан – великое сокровище. Если его освоить, выйдет великолепный эстап! [6] Ну а мы… как бы это сказать попроще… мы выясняем, что из океана можно выловить и съесть, не рискуя жизнью. В нем полно ядовитых тварей, но кое-что… В общем, приходи вечером, пальчики оближешь!

– Непременно приду, – пообещал Тревельян, поворачиваясь к Юэну, главе этнографов. – Что за дела у тебя, дружище? Помнится, ты занимался торговыми культурами.

– Да, ядугар и туфан, они перспективнее Кьолла. Теперь у меня есть помощник. – Юэн Чин кивнул на Тулунова. – Мой практикант, стажер Академии… Он уже побывал в Негерту и Саенси. Как видишь, ему легко гримироваться.

Юный стажер Инанту Тулунов взирал на Ивара с благоговением – примерно так, как мусульмане в старину глядели на священную Каабу. Он был эскимосом почти чистой крови, что само собой казалось удивительным – смешение народов и рас в колониях и на Земле редко позволяло выделить древние генетические линии. Инанту в этом смысле повезло – узкоглазый, плосколицый и темноволосый, он в самом деле походил на представителей народа туфан. У тех, конечно, волос было побольше, кожа посмуглей и внешность позвероватее, но полное сходство являлось делом косметики, а не биопластики.

– Нам, думаю, придется посидеть на базе… – начал Юэн Чин, однако Нора Миллер, еще один этнограф, прервала его.

– Вам, а не нам. Я работаю на континенте Раху и не вижу повода прерывать свои исследования!

– Да, доктор, само собой! На Раху вы можете лететь хоть сейчас! – воскликнул Тревельян, отлично сознавая, что на Норе Миллер его власть координатора кончается. Во-первых, эта худощавая дама за восемьдесят отличалась крутым характером и редкостным упрямством, а во-вторых, была крупнейшей фигурой во многих областях, специалистом по археологии, этнографии, антропологии и лингвистике, профессором и доктором едва ли не всех планетарных университетов Земли, Венеры, Марса, а также систем Сириуса, Проциона и альфы Центавра. Имелись также «в третьих» и «в четвертых», но все причины и поводы рассматривать не стоило – хватало того, что на отдаленном континенте Нора Миллер будет в полной безопасности. Конечно, от дикарей Трубача, но не исключалось, что туземцы Раху сами решат, четвертовать ли ее или обезглавить.

Доктор Миллер выключила свой голопроектор и исчезла. Пожав плечами, Тревельян обратился к инженерной группе, в которой было трое: Джикат Ду, Теругга и Кафингар Миклан Барахеш. Все – терукси, очень красивые мужчины внушительного роста и телосложения. Внешне они ничем не отличались от землян, да и в генетическом смысле тоже; их метаболизм был практически адекватен человеческому, и скрещивание рас давало вполне жизнеспособное потомство.

– Ваши эксперименты надо приостановить, коллеги. Особенно те, которые проводит Кафингар Миклан Барахеш.

Этот инженер-терукси был специалистом по управлению погодой, изучавшим проблему орошения Кьолла с помощью искусственных дождей. Джикат Ду и Теругга занимались терраформированием.

Кафингар мягко улыбнулся.

– Называйте меня Кафи, координатор. Мы восприняли земной обычай сокращать длинные имена. Если позволите… – Он пригладил светлые мягкие волосы, падавшие волной на левое плечо. – Возможно, я сумел бы справиться с нашими затруднениями. В горах, у вулканов, и в Великой Южной Пустыне есть мои установки.

Великолепно говорит на земной лингве, отметил Тревельян. Приятный человек, улыбчив и контактен, как все терукси. Правда, его соплеменники Джикат и Теругга улыбок не расточали, что, вероятно, объяснялось запретом, наложенным на их исследования.

– У вас есть предложение, коллега Кафи? – поинтересовался Тревельян.

– Да, координатор. Думаю, я мог бы загнать этих дикарей шас-га обратно в северную степь.

– Каким же образом?

– Скажем, устроив песчаную бурю. Землетрясение тоже подойдет… потоки лавы, выброс вулканических бомб, удушающее облако сернистых газов… Если хотите, я даже могу вызвать циклон направленного действия.

– Мы это уже обсуждали, Кафи, – с мягкой улыбкой произнесла Энджела Престон. – Я ведь тебе объясняла, что любые меры, повлекшие массовую гибель разумных существ, негуманны и потому исключены.

– Помилуй бог, как говорят у вас! – воскликнул специалист по управлению погодой. – Нужно ли из-за этого тревожиться, Энджи? Ведь шас-га – каннибалы, почти животные! И они идут на Кьолл! Да они его просто съедят!

– Тем не менее Энджела права, – возразил Тревельян. – Способ, который вы предлагаете, по сути аналогичен применению оружия. Если бы все решалось так примитивно, сюда прислали бы не меня, а боевой фрегат. – Он отступил к хрустальной стене, коснулся ее плечами и, оглядев своих сотрудников, произнес: – Вот что, коллеги… Похоже, скоро мне придется отлучиться, так что я назначаю заместителями Энджелу и Юэн Чина. Океанологи и доктор Миллер пусть возвращаются в свои лагеря, остальных прошу оставаться на базе. Можете заняться анализом собранных материалов или принимать солнечные ванны… – Тут Ивар покосился на планетолога Веронезе, соблазнительно изогнувшуюся под гондванской пальмой. – Вы должны быть здесь не только потому, что это гарантирует вашу безопасность. Возможно, мне потребуется помощь… возможно, в помощи будет нуждаться Кьолл или поселения на западе и востоке… Но что бы ни случилось, я рассчитываю на вас. – Повернувшись к стене, за которой висели два солнца, белое и алое, он закончил: – Пока все. Работайте, отдыхайте, наслаждайтесь прохладой, видом деревьев и запахом зелени… Энджела и Юэн, прошу уделить мне еще немного времени. Нужно поговорить.

Девять голограмм погасли одна за другой. В просторной комнате остались трое.

* * *

Небо за прозрачной стеной было темным – пик Шенанди поднимался в стратосферу, и здесь, на высоте шестнадцати километров, воздух практически отсутствовал. Но на территории базы дышалось свободно – накрывавший ее силовой экран удерживал живительный газ и предохранял от жесткого излучения Асура и Ракшаса. Первое из этих солнц являлось красным гигантом, чей диск казался раза в четыре больше светила Земли, второе, горячий белый карлик, выглядело ослепительным прожектором, подвешенным на невидимой нити. В этой двойной звездной системе доминировал Асур; Равана обращалась вокруг него за 748 суток, а сутки, если измерять их относительно красного солнца, состояли из двадцати восьми с половиной земных часов. В данный период астрономической истории сутки, отсчитанные по восходам Ракшаса, были почти такими же, но белое солнце раньше вставало и раньше садилось, так что день на планете был в среднем на 77 минут длиннее ночи. Два восхода и два заката порождали в атмосфере красочные эффекты, но наблюдать их на пике Шенанди не представлялось возможным; тут висели в темных небесах алое и белое светила да виднелась редкая россыпь далеких звезд.

– Что ты намерен делать? Собираешься загнать шас-га обратно в степь? – раздался голос Юэн Чина, и Тревельян оторвал взгляд от неба и струившихся внизу облаков с торчащими над ними горными вершинами. Зрелище было великолепным, и не верилось, что под облачным покровом царят духота и жуткий зной.

– Загнать обратно? – повторил он. – Да, разумеется, но не сейчас. В данный момент у нас другая задача.

– Чтобы вернуть их на прежнее место, надо понять, каким образом они преодолели горы. Нам это не удалось, – промолвила Престон, и Ивару показалось, что в ее голосе сквозит напряжение.

Он кивнул, подумав, что Энджела всегда отличалась прагматизмом и ясностью мышления. Без этих качеств ей не доверили бы пост координатора, и не ее вина, что ситуация на Пекле накалилась. У каждого свои задачи, и специалисту по вулканам трудно разобраться в психике и побудительных мотивах диких племен.

– Да, ответ на этот вопрос – первостепенная проблема, – подтвердил Тревельян. – Считается, что перебраться через Поднебесный Хребет невозможно. В одних местах – активная вулканическая деятельность, потоки лавы, трещины в почве и ядовитые облака в ущельях и на склонах гор. В других, более спокойных в этом отношении, неприступные скалы и перевалы, лежащие на высоте восьми-двенадцати километров. Нам известно, что контакты между степью и более цивилизованными районами за хребтом все же происходили, но осуществлялись по морю и были очень редкими. Никто не мог представить, что с севера явится целое войско… Но раз это случилось, значит, произошли изменения. Какие? В горах открылся разлом после сильного землетрясения?.. Шас-га отыскали цепочку пещер, соединяющих северный и южный склоны?.. Или в районе какого-то перевала, расположенного на доступной высоте, заткнулся вулкан?..

– Нет, Ивар, нет. – Энджела покачала головой. – Такие феномены мы бы не пропустили. Все эти предположения обсуждались не раз, и все они – ты уж не обижайся – лежат на поверхности.

– Никаких обид, – сказал Тревельян и вызвал карту центрального континента. Она раскинулась в воздухе, точно серо-желтое покрывало, пересеченное темным барьером гор.

На Пекле имелись пять материков, занимавших добрых две трети планетарной поверхности, так что водные бассейны были представлены в основном проливами, мелкими и очень солеными внутренними морями и двумя небольшими океанами у полюсов. Пекло открыла и исследовала экспедиция Сокольского-Шенанди, и, по решению ее координаторов, солнца Асур и Ракшас, планета Равана, естественный спутник Гандхарв и континенты Хираньякашипа, Вритра, Шамбара, Раху и Намучи получили названия, взятые из древнеиндийской мифологии [7]. Самый крупный материк, Хираньякашипа или Хира, превосходил по площади земную Евразию вместе с Африкой и распадался в меридиональном направлении на несколько зон. На севере – степи и пустыни, в которых кочевал народ шас-га; эта обширная равнина была ограничена горами, что поднимались от западного моря до восточного. В центральной части этот Поднебесный Хребет достигал десяти-шестнадцати тысяч метров; такие огромные высоты плюс крутые склоны гор, разреженный воздух и обилие вулканов делали его неодолимым препятствием для кочевников севера. Хребет задерживал облака, заставлял их проливаться дождями и порождать ручьи, орошавшие южный склон. Правда, вода была плохой, насыщенной сероводородом и другими примесями, но все же ее хватало для поддержания жизни в сотнях оазисов, находившихся между предгорьями и экваториальной пустыней. Их цепочка тянулась почти на четырнадцать тысяч километров, и в этом поясе, получившем название Кьолл, а также в торговых городах восточного побережья и поселениях западного, был центр местной цивилизации. К югу лежала Великая Пустыня, где бродили разбойничьи племена, и там, в районе экватора, стоял невыносимый зной. Местность постепенно повышалась, и пески сменял камень плоскогорий, выходивших к Южному полярному океану гигантскими обрывами. Там тоже обитали какие-то дикари, очень немногочисленные и пока не изученные эмиссарами ФРИК. Что неудивительно – Фонд трудился на Пекле только шесть десятилетий, и основное внимание в этот период уделялось странам Подножия Мира, то есть баронствам Кьолла и центрам морских народов туфан и ядугар. Теперь все усилия земных цивилизаторов были под угрозой. Раз кочевники проникли на южную сторону хребта, от Кьолла и прибрежных городов останутся одни руины, а от их населения – груды костей.

– Они примерно здесь. – Тревельян коснулся точки на востоке горной цепи. – Когда-то я бывал в этих местах, искал сладкую воду в обличье хишиаггина. Их лагерь между двумя владениями – барона Оммиттахи и этого… как его…

– Волосатого Инкагассы, – подсказал Юэн Чин. – Инкагасса давно скончался от старости и обжорства, но Оммиттаха жив-живехонек. Только сильно одряхлел.

Тревельян в задумчивости уставился на карту.

– Полагаю, Серый Трубач разграбит эти оазисы и, возможно, ряд соседних. Этому мы не успеем помешать. Чтобы подобраться к Трубачу и внедриться в его окружение, мне нужно дней двадцать. Но главное – выяснить, как он проник к Подножию Мира… Это тоже требует времени.

– Отправишься в степь? Ты уверен, что это хорошая идея? – спросила Энджела Престон. Теперь в ее голосе звучала тревога.

– Других кандидатур пока не имеется. Шас-га нашли проход, войско перебралось в южные предгорья, но в степи остались их женщины, дети, стада и какое-то количество мужчин – пастухи и воины, не успевшие к общему сбору. Надо проследить миграцию запоздавших. Очевидно, они будут стягиваться к проходу в горах.

– Это можно сделать с помощью спутника, – заметил Юэн Чин. По правилам ФРИК, любой патронируемый мир снабжался сателлитом наблюдения и межзвездной связи, на орбите Пекла тоже имелась такая станция. Тревельян об этом не забыл.

– Я уже подключился к спутнику, Юэн. Я привез с собой Мозг, устройство с искусственным интеллектом, и сейчас он анализирует передвижения групп кочевников. Думаю, к красному закату все будет завершено. Утром я возьму флаер и вылечу в степь. А сейчас… – Ивар почесал в затылке. – Кто у вас занимается биопластикой? Мне нужно сделать лицо и поставить пару имплантов – боевой и дополнительный медицинский, для быстрой адаптации.

– Этим займусь я сам, – промолвил Юэн Чин. – Твою плоть, дружище, я никому не доверю. Таким красавцем тебя изображу! Степные дамы будут в восторге!

Этнограф ухмыльнулся, и Тревельян ответил ему кислой улыбкой. Женщин он любил, но от степных дам, как и от всех прочих обитательниц Пекла, его слегка подташнивало. Сказать, что они были уродливы, значило сделать им комплимент, причем весьма изрядный. В его карьере ксенолога были моменты, когда приходилось странствовать по раскаленным пустыням, окунаться в ледяные воды, пить жуткое пойло, закусывать инопланетными червями или чем-то совсем уж противным земному метаболизму, но с такими неудобствами справлялся медицинский имплант. Однако на женщин – там, где они попадались, – действие импланта не распространялось. Женщин Ивар предпочитал изящных, симпатичных и, желательно, чистых. Таких, как милая Анна Кей, с чьим изображением он познакомился на транспортном судне во время полета к Раване.

– Пойду подготовлю аппаратуру, – сказал этнограф. – Это не займет много времени.

– Подожди. Во время моего отсутствия пусть делами миссии управляет Энджела. Ты, Юэн, будешь на связи со мной. И еще одно… Твой практикант Инанту достаточно опытен, чтобы послать его в торговые города?

– У туфан, как я тебе сказал, он бывал не раз. Что нужно сделать?

– Проверить их боеспособность. Городские укрепления, численность и состав гарнизонов, вооружение и все такое… Заодно пусть поищет шас-га и выяснит, откуда они взялись. Помнится мне, что у туфан и кьоллов есть рабы-северяне.

– Это ему по силам, – сказал Юэн Чин, поднимаясь. Они с Престон направились к дверям, но у порога Энджела вдруг остановилась и спросила:

– Что с тобой произошло на пути к Раване? Мы получили сообщение от Консулата, что ты задержишься в Провале на несколько дней. Были какие-то неприятности?


– Нет, – ответил Ивар и насупился, вспомнив о своем потерянном спутнике и предке, славном командоре Тревельяне-Красногорцеве. – Никаких неприятностей, Энджи, только сложности… Будет время, расскажу.

С тихим шорохом сдвинулась дверь, и он остался в комнате один.

* * *

Четвертый этаж башни был жилым. Ниже находились лаборатории, выше – резервные помещения, а на самом верху – солярий, бассейн и небольшой цветник. В круглом холле жилого этажа тоже имелись растения – огромный куст генетически модифицированных пионов. Повинуясь неведомому для Энджелы ритму, на нем распускались то белые, то розовые, то багряные цветы, наполняя воздух нежным, приятным ароматом. Сейчас куст выбросил белые бутоны, самые любимые. Энджела остановилась, чтобы полюбоваться ими.

В холл выходили восемнадцать дверей личных апартаментов, и столько же в запасе на пятом этаже; при необходимости штат миссии можно было увеличить втрое. «Такую группу мне не доверят», – подумала Энджела. Собственно, нынешний персонал ей не доверили тоже… Обидно! Хотя справедливо.

Вздохнув, она направилась в свой жилой отсек. Там, у прозрачной стены, выходившей на запад, сидел Кафингар Миклан Барахеш, и лучи Ракшаса золотили его длинные волосы. В его глазах было столько нежности, что сердце Энджелы замерло.

Он поднялся и обнял ее.

– Ты расстроена, моя чатчейни?

Чатчейни – маленькая пушистая птичка с его родины… Так мужчины-терукси обращаются к возлюбленной. Энджеле нравилось это слово, как и губы Кафи, искавшие ее губ.

– Нет, – пробормотала она, задохнувшись от поцелуя, – нет, милый…

Конечно, она была расстроена, и Кафи, с присущей терукси чуткостью, это заметил. Она не справилась, и Юи Сато прислал Ивара… Не кого-нибудь, а Ивара Тревельяна, словно, не подозревая о том, хотел напомнить ей о сделанной ошибке. Все могло повернуться иначе, будь она в те годы уступчивей – возможно, у них с Иваром было бы сейчас пять сыновей или хотя бы две дочери, как в семье Исаевых… Но юности присущ максимализм. Все или ничего! Ничего и не осталось…

Теплые губы Кафи напомнили ей, что это совсем не так. Улыбнувшись, она села в широкое кресло у окна, и Кафи, как обычно, устроился рядом.

– Почему он здесь? Именно он? – спросил Кафингар. Энджела знала, что его вопрос не продиктован ревностью, ибо терукси не были знакомы с этом чувством; просто ее возлюбленный понимал – что-то здесь не так.

– Ивар один из лучших разведчиков Фонда, – произнесла она. – Неудивительно, что его отправили к нам. Его опыт и решительность…

Энджела смолкла. Кафи взял ее ладонь, принялся перебирать и поглаживать тонкие пальцы. Эта ласка успокоила ее.

– У вашего Фонда много опытных и решительных разведчиков, – произнес он. – Чем Ивар лучше других?

– Не лучше – удачливей, – сказала Энджела. – Ты ведь слышал про Осиер? Слышал, что он отыскал там парапримов?

– Новую расу, которая, как и мы, занимается прогрессорством? Да, знаю. Кажется, к ним направили корабль с эмиссаром ФРИК?

– Направили, но дело не в этом. Подумай, часто ли мы находим цивилизации чужих?.. Я думаю, для этого нужно особое везение.

– Ну, вы нашли нас, – возразил, подумав, Кафингар. – Нашли чужаков-терукси.

– Вы не чужаки. – Энджела прильнула к его плечу. – Ты мне не чужой. Может ли быть иначе?

Наступила тишина, прерываемая лишь тихим дыханием и звуками поцелуев. Наконец Энджела прошептала:

– Я догадываюсь, почему его прислали… я заглянула в архивы миссии… Он был здесь, Кафи, был! Давно, совсем юным… таким же стажером, как Инанту… Я об этом не знала. Это случилось после того, как мы разошлись и очень обиделись друг на друга.

– Ты и сейчас обижена на него, чатчейни?

– Нет, конечно, нет! Если на что и обижаться, так на судьбу… мы были такими молодыми, такими глупыми…

– К счастью для меня. Вы, земляне, нашли терукси, а я, недостойный, нашел свою любимую, – с нежностью произнес Кафингар. Потом спросил: – Значит, Ивар здесь стажировался… И что же дальше?

– Сейчас, когда мы беседовали в его отсеке, он упомянул, что знает район у владений Оммиттахи и Кадда, наследника Инкагассы. У него есть опыт, ему знакомы местные условия… и он не раз имел дело с дикарями… даже с такими жуткими, как эти шас-га… – Голос Энджелы дрогнул. – Он хочет к ним отправиться. Представляешь, полететь в пустыню к этим убийцам, этим людоедам! Я такое и представить не могу!

– У тебя другая специальность, – напомнил Кафингар. – Ты планетолог.

– А ты? Ты бы смог?

Он отбросил прядь волос с плеча и совсем по-земному покачал головой.

– Вряд ли. Мое занятие – погодные установки. Вот если бы вы разрешили устроить небольшой ураган… ну, совсем-совсем крохотный…

Улыбнувшись, Кафингар Миклан Барахеш махнул рукой.


Подавляющая масса населения Земной Федерации положительно относится к деятельности ФРИК и готова нести связанные с нею финансовые затраты. У большинства людей создание Фонда ассоциируется с концом противоборства Земли с ее галактическими соседями; они, не вникая глубоко в суть происходящего, оценивают Фонд по декларируемым его руководством принципам. Однако среди политиков и специалистов, в первую очередь историков и ксенологов, не существует столь однозначного мнения. На Руинах, Горькой Ягоде, Рухнувшей Надежде и в ряде других миров Фонд потерпел сокрушительное поражение, попытавшись прогрессировать цивилизации, находившиеся на уровне двадцатого века Земли. Результатом этих катастроф явилось представление о Пороге Киннисона, которое будет рассмотрено в дальнейшем. Но даже с учетом этого нового знания, прогрессорство считается рискованным делом; в нем искусство и личные качества эмиссара преобладают над точными расчетами. К сожалению, мы не можем дать уверенный прогноз различных вариантов развития инопланетной цивилизации, а значит, не в состоянии предвидеть, приведут ли наши действия к положительным или отрицательным результатам. Все теоретические построения специалистов лишь вуалируют простой факт: мы приходим в архаический мир, мы видим, что его обитатели несчастны, и мы пытаемся им помочь. 

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 2. Феномен прогрессорства.


Глава 2. Встречи

Ракшас – белое солнце – опустился за горный хребет, гигантский диск красного Асура неторопливо погружался в облака, подсвечивая их кровавыми лучами. Интервал между закатами двух светил, как и между их восходами, испытывал прецессию с периодом сто двадцать тысяч лет, и в отдаленной перспективе ночь на планете должна была исчезнуть, сменившись чередованием красных и белых дней.

Когда от Асура остался только алый серпик над пеленою туч и небо потемнело, Ивар отправился в гости. Далеко идти не пришлось – до дверей апартаментов Исаевых было ровно двадцать шагов.

Большая комната носила явный след женской руки: на стенах – гобелены с изображениями цветущих яблонь и персиковых деревьев, на полу – ширазский ковер, мягкие оттоманки завалены подушками, восьмиугольный низкий столик украшен орнаментом, вязью арабских письмен. «Хвала Аллаху, господу миров», – прочитал Тревельян и, подумав, что вещь, вероятно, старинная, опустился на диванчик.

Трапеза была великолепной: водоросли со вкусом грибов, местные трепанги, тушенные в собственном соку, какая-то рыба из южных морей с нежным розоватым мясом, таявшем на языке, устрицы величиной с ладонь и охлажденный фруктовый шербет. Отведав всего понемногу, Тревельян огладил лицо ладонями и, запинаясь – древнеузбекский он помнил не очень хорошо, – пробормотал благодарность хозяйке дома. Лейла порозовела от удовольствия.

– О твоих подвигах на Осиере мы наслышаны, из центра нам послана справка, – произнес Петр. – Но сейчас ты прилетел с Сайката, верно?

– Отчасти. С Сайкатской Исследовательской Станции, – уточнил Тревельян. – Это сателлит, подвешенный над планетой, база комплексной экспедиции.

– Кажется, совместный проект с кни'лина? – спросила Лейла. – Я слышала, там, на Сайкате, две расы враждующих гуманоидов, и ФРИК желает их развести, переселив одно из племен на другой материк.

– Ну, моя девочка, до гуманоидов им далеко, это не гуманоиды, а примитивные гоминиды каменного века. Группа кни'лина начала исследования, а меня послали ревизором – предполагалось, что я проверю их рекомендации и подготовлю почву для прибывающей через пару месяцев миссии ФРИК. Дело казалось несложным, однако…

– Однако? – повторила Лейла, когда молчание затянулось.

Ивар вздохнул.

– Среди кни'лина начались склоки. Поначалу я думал, что сцепились кланы похарас и ни, но ситуация была сложнее. Я не сразу врубился, и многие из них погибли.

– Погибли!.. – Лейла в ужасе всплеснула руками.

– Да. Злопамятный народец… Они сводили давние счеты, а на сайкатских дикарей им было наплевать.

– Ты в этом не виноват, – молвил Петр.

– Не виноват, – подтвердил Тревельян. – Но все равно неприятно.

Он отхлебнул шербета и снова вздохнул. Шербет казался похожим на один из напитков кни'лина – они были великие мастера по составлению коктейлей из фруктовых соков.

– То-то я смотрю, что ты какой-то грустный, – сказал Петр. – Беспокоишься как там, на станции?

– Нет. Специалистов кни'лина – тех, кто остался в живых, – заменили, прилетела земная группа, и сейчас там командует Роберт Щербаков. Он назначен координатором.

Лейла подлила Ивару шербета, пробормотав:

– Но все же ты печален…

– Есть немного. – Тревельян вздохнул в третий раз. – Меня отправили на Пекло в транспортном корабле, маршрутом через Хаймор и Горькую Ягоду. Последние прыжки пришлись на Провал, и я очутился у звезды, не описанной в Атласе. Там была планета… Хтон, как я ее назвал… дыра дырой, но я решил на нее заглянуть.

– Почему? – спросила Лейла.

– Были причины, детка.

– Авантюрист… – буркнул Петр.

– Не такой уж авантюрист! Я нашел древние руины, обследовал их, вступил в контакт с биоморфами Хтона и вызвал боевой корабль. Сейчас там фрегат Звездного Флота. Полагаю, вслед за ним пришлют большую экспедицию.

Темные глаза Лейлы вспыхнули, рот приоткрылся.

– Там было что-то интересное, Ивар? Очень опасное? – прошептала она.

– Опасное? Нет, не слишком. На Хтоне обитали человекоподобные существа, современные даскинам [8] и очень агрессивные. Даскины решили, что они нарушают мир в Галактике, и расправились с ними. Как именно, я не готов объяснить… В общем, население вымерло, но остались несколько киборгов-биоморфов и генетическое хранилище, так что можно клонировать эту расу. Разумеется, под нашим контролем.

– Даскины!.. – Глаза Лейлы округлились.

– Черт побери! – воскликнул Петр, в изумлении уставившись на Тревельяна.

– Но это еще не все, – продолжил Ивар. – В разрушенном городе мне попалась скульптурная группа, изображавшая лоона эо. Четыре существа, взявшись за руки, стоят на пьедестале из гранита… Я видел такой же памятник в Посольском Куполе у сервов [9] – давно, когда проходил там стажировку. Серв, показавший мне статуи, заметил: это знак, что мы здесь побывали… Выходит, когда-то они и до Хтона добрались… Но зачем? Это мертвый мир в бездне Провала! Зачем, почему, с какой целью?.. Не спрашивайте меня, я не знаю ответов.

Супруги переглянулись.

– Ответы когда-нибудь появятся, – произнесла Лейла. – Сейчас важнее факты. Найденный тобою древний памятник – большое открытие.

– Несомненно, – подтвердил ее муж. – Ты можешь гордиться, Ивар!

– Я горжусь, – сказал Тревельян и опять вздохнул.

– А почему вид такой тоскливый?

С кем разделить печаль, если не с друзьями?.. – подумалось Ивару. Он выпил шербета, откинулся на подушки и произнес:

– На Хтоне мне пришлось оставить своего спутника. Мой дед… точнее, мой далекий предок по отцовской линии, командор Олаф Питер Карлос Тревельян-Красногорцев, погибший когда-то в битве с дроми… Без него мне как-то неуютно.

– Теперь я понимаю… твой призрачный Советник… [10] – кивая темноволосой головкой, протянула Лейла. – Но для чего ты его оставил на этом Хтоне?

– Я ведь сказал, что там есть киборги-биоморфы, а у каждого – целый арсенал боевых роботов. Они враждуют, Лейла! Бьются так, что камни в песок рассыпаются, песок лавой течет, а лава дымом в воздух уходит! Бессмысленное, бесконечное побоище… А мой старик – великий полководец! Он их живо в чувство приведет! Что до меня… ну, я подожду. Закончим с Серым Трубачом, вернусь на Хтон, проверю, какой порядок дед навел. Да и этими статуями нужно заняться.

Петр похлопал Тревельяна по плечу, Лейла с сочувствием вздохнула, поднялась и принесла чай и блюдо со сладкими пирожками бармак, приготовленными по древнетатарскому рецепту. «Друзья есть друзья», – умиленно подумал Ивар, наворачивая пирожки.

– Я вам поведал массу интересного, – произнес он с набитым ртом. – Теперь вы мне что-нибудь расскажите.

– Например? – поинтересовался Петр.

– Ну, скажем, про юного стажера Инанту… Что он за парень? Крепкий? Инициативный? Не пугливый? Есть для него задание… Юэн его рекомендует, но я хочу и вас послушать.

– Очень милый мальчик, – сказала Лейла.

– Этого мало, – заметил Тревельян.

Петр усмехнулся.

– Паренек достойный, но авантюрист. Похож на одного нашего друга-приятеля… Ты заметил, как он на тебя глядит?

– Заметил.

– А знаешь почему? Ты – его герой! Так сказать, эталон и образец для подражания! Он кристаллы с твоими отчетами до дырок протер!

Ивар очистил блюдо, запил шербетом и молвил:

– Приятно знать, что растет достойная смена. Пирожки, кстати, восхитительные… А что вы про нашего доктора скажете, про Нору Миллер? Мне показалось, что дама слегка резковата.

Лейла потупилась, Петр хмыкнул. Затем произнес:

– Пунктик у нее – хочет записи даскинов расшифровать, собирает о них информацию. Погоди, разошлют по базам твои материалы об этом Хтоне, она в тебя вцепится – клещом вцепится, не оторвешь! Очень странная особа… я бы сказал, однобокая, не как иные. – Тут он ласково поглядел на Лейлу. – Ни семьи, ни детей, ни друзей, ни даже приличной внешности. Только наука на уме.

– Ясно, – сказал Тревельян. – Таких в старину называли… э-э… зеленый чулок. Или желтый?.. Ну, неважно. Когда вы летите на свой остров?

– Завтра. – Лейла щелкнула пальцами, и из кухонной ниши вылез маленький робот с новым блюдом пирожков. – Могли бы и сегодня, но очень хотелось с тобой посидеть.

– Я это ценю. – Ивар потянулся к блюду и, взглянув на яркие гобелены, заметил: – В Самарканде сейчас весна… сады цветут, настоящие яблони… прелесть! Я слышал, у вас там высадили деревья бон с планет терукси?

– Высадили, – подтвердил Петр. – Это ты к чему?

– У терукси тоже красиво, и экология на уровне… Утром я в отчеты заглянул, в материалы терраформистов. Вроде бы они свои дела закончили месяца три назад, а все не улетают. Это отдельная команда, не из ФРИК, так что им здесь торчать?

Лейла хихикнула.

– Есть причины…

– Конечно, есть. Инанту на меня глядел, а Кафингар – на Энджелу… причем с обожанием, клянусь Великой Пустотой! Ну, его я понимаю. А коллеги что же? Что им тут сидеть? Пекло – неприятный мир…

– У терукси очень развита мужская солидарность, – пояснил Петр. – К тому же Кафи в их группе старший, а уважение к старшим у них в крови. Они будут сидеть на Пекле столько, сколько пожелает Кафингар.

Ивар кивнул, и беседа переключилась на другие темы, на дочерей Исаевых, их поместье под Самаркандом и воспоминания юных лет. Когда Тревельян покинул гостеприимных хозяев, была середина ночи; свет в холле померк, на жилом ярусе царила тишина, и в огромном хрустальном окне сияла редкая россыпь звезд и плыл зеленоватый диск Гандхарва. Остановившись у куста пионов, благоухавших сладко и тревожно, он всмотрелся в висевшие рядом зеркала. Прошло часов шесть, как Юэн Чин запустил процессы биотрансформации, и внешность Ивара начала меняться: лицо становилось более узким, словно его сдавливали с обеих сторон, рот и зубы делались крупнее, кожа – смуглее, а постепенно удлинявшиеся волосы уже достигали плеч. К утру он примет облик шас-га, воина Белых Плащей или Пришедших С Края, не столь ужасных видом, как Зубы Наружу. Но так или иначе обличье у него станет устрашающим.

Тревельян пощупал импланты: медицинский – под ребрами, и боевой – в указательном пальце. Кроме того, в плече сидело устройство для голографических иллюзий, имевшее защитную функцию – обмануть и отпугнуть. Импланты уже прижились; надавливая на них, он чувствовал лишь упругое сопротивление мышечной ткани. Почти инстинктивно он коснулся виска, где прежде сидел кристаллик с личностью командора, и вздохнул, не ощутив привычной ментальной связи. «Дед сейчас командует легионами на Хтоне… – мелькнула мысль. – Мозг, искусственный интеллект, вывезенный с Сайката, его, конечно, не заменит, хотя помощник он неплохой. Помощник, и только… Многого ему не хватает – юмора, человечности, тепла…»

Заслышав шорох, Ивар обернулся. Одна из выходивших в холл дверей сдвинулась, и в проеме маячила тонкая женская фигурка. Свет, падавший из жилого отсека, пронизывал полупрозрачное одеяние, и платье не скрывало почти ничего, ни длинных стройных ног, ни мягких очертаний плеч и талии. Девушка пристально глядела на него. Пряди рыжих волос падали на грудь, пальцы теребили их, перебирали, в зеленых глазах затаилась лукавая усмешка.

В горле у Тревельяна пересохло. Цветочный аромат туманил голову, полумрак, царивший в холле, навевал грешные мысли. Он откашлялся, шагнул к женщине и произнес:

– Бессонница, Анна? Одолевают мечты о грохоте вулкана и шорохе ползущей лавы? Под эти звуки лучше спалось?

Она сморщила носик.

– Не люблю спать в одиночестве – по крайней мере в те дни, когда я без скафандра. Зайдешь?

Предложение было соблазнительным, но Ивар лишь покачал головой.

– Мне нужно еще поработать. И потом…

Девушка перебила его:

– Работа, работа! Все вы помешаны на работе! Для работы есть Поднебесный Хребет, и Кьолл, и пустыня, и весь этот мерзкий мирок, а здесь нужно отдыхать! В этом месте мы не ксенологи и планетологи, не сотрудники Фонда и не герои-первопроходцы, а просто мужчины и женщины!

– В общем-то ты права, – ответил Тревельян, поразмыслив. – Но напомню: я сказал «и потом».

– А что потом?

Анна Веронезе раскраснелась и была чудо как хороша. Пару секунд чувства Тревельяна сражались с сознанием долга. Долг победил.

– Завтра я собираюсь в степь, и Юэн уже облучил меня в биотроне. Начались изменения… – Он придвинулся ближе, позволив свету упасть на лицо. – Неужели ты хочешь проснуться утром и увидеть в своей постели жуткого шас-га?

– Это было бы интересно, – заметила Анна. – Насколько я знаю местную биологию, у шас-га, кьоллов, туфан и так далее все устроено, как у людей. Запах, правда, неприятный… Но ты ведь будешь не настоящим шас-га, а чистым или хотя бы не очень грязным.

Она потянулась к Тревельяну, но тот отступил на пару шагов.

– Очень сожалею, моя прелесть… искуплю при первой возможности… клянусь своим погребальным кувшином… [11]

Девушка рассмеялась.

– Не бойся, я не стану гоняться за тобой по всей башне и будить уснувших коллег. Я тебя где-нибудь подстерегу… у пальмы или в бассейне.

– Договорились, у пальмы, – сказал Тревельян, отступая к дверям своих апартаментов.

Но Анна, сделавшись вдруг серьезной, пошла за ним.

– Подожди, Ивар, подожди… Я не за тем тебя поджидала, чтобы затащить в постель… то есть это не исключается, совсем нет… – Ее щеки вспыхнули. – Но я хочу спросить…

– Да? – Ивар остановился.

– Я восемь лет в системе ФРИК, двадцать месяцев на Пекле, но у тебя гораздо больше опыта. Скажи, зачем мы здесь? Здесь и в других мирах, где людям Земли вовсе не место? Какой в этом смысл?

«Хороший вопрос!» – подумал Тревельян. Было время, когда он сам его задавал и, доискиваясь ответа, терзал своих наставников, копался в старых книгах и современных ученых трудах, спорил с сокурсниками и учителями. Какой в этом смысл?.. Слишком мягкая формулировка, выбранная теми, кто опасается спросить иначе: какое у нас право? Почему мы лезем в жизнь других миров, пусть не столь совершенных, как наш? Кто просил нас о помощи? Кто выдал мандат на изменение их судеб? И если уж мы этим занимаемся, откуда известно, что наши усилия – к добру?..

Это не касалось споров с равными по мощи. Подобные конфликты разрешала война, или искусство дипломатов, или толерантность и терпение, но, во всяком случае, противоборствующие стороны осознавали ситуацию и могли защититься. Любая звездная цивилизация владела боевыми флотами, крепостями и сотнями колонизированных миров, мощной технологией, неисчерпаемым демографическим ресурсом, но главное – самосознанием расы и исторической перспективой. Собственно, она уже не являлась чем-то отдельным, обособленным от своих партнеров, а входила в галактический клуб, существовала в русле межзвездной политики и развивалась, с учетом угроз или благ, проистекающих от соседей. Но те, кто не имел иного оружия, кроме клинка и топора, кто поклонялся небу и солнцу, льдам и камням, кто жил в нереальном мире, полном богов и демонов, – те были поистине беззащитны. Вести их за собою, как детей?.. Но дети-то чужие, и права усыновить их нет ни у кого.

Девушка смотрела на Тревельяна, и ее взгляд был настойчивым и тревожным. «Что я могу ответить?..» – подумал он и произнес:

– Ты спрашиваешь о том, что неподвластно логическому анализу. Зачем мы здесь? Какой в этом смысл?.. А есть ли смысл в жизни вообще и в чем он заключается? С какой целью мы родились и копошимся в этой галактической ветви, расселяемся среди звезд, деремся то с фаата, то с дроми, то с кни'лина? В чем смысл нашего существования? Не проще ли, появившись на свет, сразу вытянуть ножки? Вселенной от этого ни холодно ни жарко, и в ней не прибавится ни зла, ни добра.

Анна Веронезе замотала головой. Взметнулись рыжие локоны, сверкнули изумрудные глаза, рот упрямо сжался.

– Ты отвечаешь вопросом на вопрос. Это нечестно!

– А честно задавать мне такие вопросы? Я не Господь Бог, я даже не консул Фонда! – Помолчав, Ивар тихо промолвил: – Мы хотим творить добро. Удается не всегда, но мы стараемся. Другого ответа у меня нет.

– Мы творим добро, исходя из собственных понятий, – сказала Анна. – Вот, например, эти шас-га, что прорвались за хребет… Положим, ты загонишь их обратно, спасешь побережье и Кьолл, но ведь когда-нибудь они вернутся! Вернутся, Ивар! Мы закроем один проход, они найдут другой… или схватят купцов туфан и приплывут на их кораблях в Негерту и Саенси… или придумают что-то еще… Чтобы избавиться от этой угрозы, ты должен их уничтожить, как предлагал Кафингар! Но будет ли это благом и добром? Для Кьолла – разумеется, а для самих шас-га?

Тревельян пожал плечами.

– Такие дилеммы возникают постоянно и разрешая их, мы должны исходить из конкретной ситуации. Я с тобой согласен: появится другой Серый Трубач и поведет свои племена за горы… Наша задача – сделать это вторжение не слишком разрушительным. Мы здесь больше полувека и все это время занимались Кьоллом и приморскими народами. Теперь нужно цивилизовать степняков. Возможно, лет через сто, когда шас-га снова доберутся до Кьолла, они хотя бы не будут людоедами.

– Большое достижение, – то ли насмешливо, то ли серьезно сказала девушка и направилась к своей двери. – Спокойной ночи, Ивар. Когда-нибудь мы закончим этот разговор.

Тревельян хмуро глядел ей вслед. Вспомнился ему Осиер, где он, странствуя в обличье местного рапсода, встретил хранителя той планеты и ее странной цивилизации, вполне архаичной, однако не поддававшейся усилиям ФРИК. Эта встреча являлась, несомненно, самым важным из его открытий: чтобы найти собратьев по разуму, неведомый доселе галактический народ, нужна особая удача. Хранитель был парапримом – так назвали эту расу на Земле – и, в сущности, таким же прогрессором, как Ивар и его коллеги. Но свою задачу он видел в другом: не развивать Осиер ускоренными темпами, а защитить от внешних воздействий – прежде всего от землян. Были у него претензии к Фонду, были! И к Фонду, и ко всей человеческой расе! Может быть, справедливые?

«Вы настолько обуяны гордыней, – сказал параприм, – что считаете, будто вправе явиться в чужой мир и переделывать его по собственному разумению. Вы занимаетесь этим, уподобляясь богам из ваших собственных легенд. Ускоряете то, подталкиваете это… Торопите, торопите! Быстрее, еще быстрее, совсем быстро! Чтобы ваших собратьев здесь и в других мирах стало больше, стало совсем много, миллиарды и миллиарды! Чтобы всякий клочок океана и суши были под контролем, чтобы ваши машины плодились, как блохи в собачьей шкуре…»

Что-то еще он говорил, что-то насчет кораблей и оружия, а потом произнес: «Быстро и много – не значит хорошо. Как следует из вашей собственной истории, быстрый прогресс не увеличивает счастья».

«Это верно, – подумал Тревельян. – Верно, если вспомнить, что творилось на Земле в двадцатом веке, да и в двадцать первом тоже».

Дверь его отсека сдвинулась, он вошел и встал у прозрачной стены, глядя на зеленоватый диск, висевший в небе. Лучи Гандхарва тонули в плотном слое облаков, порождая в них нефритовые отблески, и это было сказочно красиво. Не хотелось думать о том, что под ними лежат жаркие безводные равнины, такие огромные, что Гоби, Сахара и все другие древние пустыни Земли закрыли бы лишь небольшую частицу этих пространств.

Тревельян стоял, вспоминая слова Петра и Лейлы, заботливо укладывая в памяти все услышанное: об Инанту, пареньке достойном, но авантюристе, о Норе Миллер – зеленом или, возможно, желтом чулке, без семьи, детей, друзей и даже без приличной внешности, о терукси Кафи, страстно влюбленном в Энджелу, и его компатриотах. Если добавить сюда рыжего планетолога Веронезе с ее темпераментом и сомнениями, то кое-что полезное он о коллегах узнал. Конечно, не из пустого любопытства, а потому, что старший группы должен знать своих людей – тем более что он покинет базу, и что случится тут в его отсутствие, ведомо лишь Владыкам Пустоты. До сих пор Энджела справлялась, но ситуация теперь другая, момент опасный, и лучше не спускаться вниз с высот Шенанди. Здесь надежное убежище, и надо полагать, что Престон и Юэн Чин присмотрят за коллективом… особенно за Пардини… чтобы не удрал к своим вулканам…

– Зеркало! – произнес Тревельян, и голопроектор послушно развернул серебристую поверхность от пола до потолка. Метаморфоза, как обычно бывает на заключительном этапе, ускорилась, и теперь его лицо все больше походило на жуткую маску индейского идола: дубленая кожа с серым пепельным оттенком, растянутая до ушей пасть и зубы, словно клыки вампира. Оглядев свою физиономию, Ивар довольно хмыкнул и направился в кабинет.

Здесь парила в воздухе огромная белесоватая тарелка. Ее края свисали вниз тонкими фестонами и колыхались, будто у медузы, поверхность шла буграми и впадинами, и это означало, что Мозг мыслит с особой интенсивностью. Почему он принимал ту или иную конфигурацию, оставалось для Ивара загадкой; возможно, еще не привык к своему новому обличью, и эксперименты с телесными формами его развлекали. Мозг был создан и запрограммирован кни'лина для управления Сайкатской Исследовательской Станцией, но после случившихся там трагедий его решили заменить земным компьютером. Ивар подобрал бесхозное имущество и распорядился, чтобы искусственный интеллект поместили в корпус трафора, робота-трансформера. Это было милосердным актом с его стороны – кни'лина не церемонились с мыслящими устройствами, и Мозг, скорее всего, попал бы на свалку.

Трафор выдвинул видеодатчик и приветствовал хозяина бравурной мелодией. Потом произнес, выбрав для общения сочный баритон:

– Отлично выглядите, эмиссар. Ваши зубы просто восхитительны! Они станут еще больше?

– Поговори у меня! – буркнул Тревельян. – Что с анализом? Закончил?

– Да, эмиссар. Сейчас я выбираю для вас подходящих спутников.

– Не для вас, а для нас. Ты отправишься со мной.

Наступила пауза. Секунды через три-четыре, что было для быстродействующего Мозга изрядным временем, он вкрадчиво заметил:

– Стоит ли брать меня в пустыню к дикарям? На Хтоне мы выяснили, что в полевых условиях я совершенно бесполезен. Тогда как здесь, на базе, при обработке поступающей информации…

– С информацией подождем, – сказал Тревельян. – В пустыне мне твои извилины не нужны. Там мне понадобится транспортное средство.

Трафор издал странный звук, похожий на завывание ветра в каминной трубе.

– Со всем уважением, эмиссар… Я способен выполнять более интеллектуальные задачи.

– Это от нас не уйдет, но есть моменты, когда практика важней теории. Так что готовься, дружок, в дорогу. Сейчас изучим местность, потом я лягу спать, а ты свяжись с компьютером базы. Зафиксируй образ рогатого скакуна и все его повадки. Тебе придется имитировать эту тварь.

– Слушаюсь, – с оттенком тоски произнес Мозг и развернул карту северной пустыни. То была огромная территория, протянувшаяся в широтном направлении на тысячи километров, но населенная редко – все кочевавшие здесь Очаги шас-га не превышали четверти миллиона особей. Впрочем, на Пекле всего-то миллиона три обитателей, даже считая со зверолюдьми с континента Раху.

Голографическая схема висела в воздухе, и на ней тут и там горели желтые огоньки. Каждый соответствовал группе шас-га, Очагу или семейному Шесту, наблюдаемому со спутника, кружившего над Пеклом, с которым Мозг находился в непрерывной связи. Одни огоньки были неподвижны, обозначая пункты стоянок, обычно привязанные к колодцам или естественным водоемам, другие, неторопливо перемещавшиеся, показывали маршруты племен или отдельных семей, кочевавших в степных просторах. Их мельтешение казалось таким же хаотическим, как танец молекул в газе, но доверять первому впечатлению не стоило – анализ маршрутов мог выявить некую тенденцию, центр притяжения всех или части странствующих по пустыне групп. Именно это интересовало Тревельяна.

– На карте данные, полученные со спутника за последние восемь дней, – сообщил Мозг. – Кроме мобильных объектов показаны стойбища и лагеря пастухов. Я уберу их.

Неподвижные огни погасли. Их было сравнительно немного; остальные, тысячи желтых точек, блуждали в пустыне, вновь и вновь повторяя свои движения, в соответствии с восьмидневным циклом. На первый взгляд их пляска казалась бессмысленной, но Ивар знал, что люди каждого Очага обычно кочуют в строго определенном районе, в границах родовых земель. Раньше вторжения на чужие пастбища приводили к яростным схваткам, но Серый Трубач покончил с междусобной борьбой; с виновными и неугодными он расправлялся сам.

– Ты выявил какую-то закономерность? – спросил Тревельян, наблюдая за кружением огней.

– Да, эмиссар. Часть мобильных объектов локализована в одной из шестидесяти двух областей, которые, вероятно, соответствуют племенным территориям. Их я тоже уберу.

Две трети блуждающих огоньков исчезли, но их оставалось еще достаточно, от полутора до двух тысяч, как прикинул Тревельян. Маршруты, однако, по-прежнему выглядели непредсказуемыми. Одни шас-га бродили у северных рубежей огромной пустыни, другие вроде бы пересекали центральные равнины, третьи сосредоточились на юге, в предгорьях Поднебесного Хребта.

– Я сделал выборочную проверку, использовав телескопы спутника, – сообщил Мозг. – Есть группы воинов, есть такие, что перегоняют стада или людей – вероятно, женщин, и есть путешествующие. Судя по тому, что они везут с собой, это кузнецы, чародеи, лекари, мастера, изготовляющие луки, и тому подобные искусники. Как показал прогноз, большая часть маршрутов закончится у стойбищ или мест торговли, где встречаются несколько племен. Все подобные пункты привязаны к водным источникам.

– Я знаю, – сказал Тревельян. – Дальше.

– Мной выделены триста девятнадцать объектов, чьи передвижения имеют общий градиент. Рассмотрим их, – сказал Мозг, и созвездия огней мгновенно проредились, а цвет их сменился с желтого на красный. – Показываю прогнозируемые маршруты. Все они ведут к определенной области горного хребта, геологически стабильной, без явных следов подвижек планетной коры.

Из алых точек выплеснули стрелки и потянулись к Поднебесному Хребту, пересекавшему материк от восточных до западных морей. Затем Мозг пометил район схождения маршрутов – это плоскогорье лежало к северо-западу от пика Шенанди, на изрядной дистанции, и никогда не посещалось. Во всяком случае, в архиве базы сведений об этом не было, и картирование местности велось только со спутника. Вероятно, оно считалось не очень интересным и безопасным в тектоническом смысле – вулканы здесь отсутствовали, зато плоскогорье изобиловало ущельями, каньонами и пещерами, недоступными для изучения с орбиты.

Тревельян задумчиво смотрел на алые точки и стрелки, что тянулись к плоскогорью.

– Вот куда они идут… любопытно… – пробормотал он. – Ты можешь определить величину области, к которой двигается вся эта орава?

– Да, эмиссар. С учетом возможной ошибки – около ста шестидесяти квадратных километров.

– Прилично! Месяц будешь шарить среди трещин и пещер в поисках прохода… если там есть проход…

– Но у вас, кажется, другие планы? – напомнил Мозг. – Вы говорили, что хотите присоединиться к группе кочевников, которая идет к проходу и находится сейчас вблизи гор. Могу предложить четыре варианта.

– Валяй, – сказал Ивар. – То есть излагай. Я слушаю.

– Две группы воинов, в каждой около сотни шас-га, достигнут интересующего вас района через три и пять дней соответственно. Они двигаются с северо-востока.

– Не пойдет. Воины обычно злы, голодны, и всякий чужак для них – еда. К тому же туповаты, много от этих онкка [12] не узнаешь… Нет, мне нужен кто-то поинтеллигентнее!

– Есть ремесленник. Делает колокольчики для рогатых скакунов… мне, наверное, такой тоже придется носить… – печально произнес Мозг.

– Я выберу тебе самый красивый, – пообещал Тревельян. – Так что у нас с этим мастером колокольных дел?

– Он значительно дальше, чем воины. Приближается с севера, будет в нужном пункте через двадцать-двадцать пять суток. С ним идут помощники и слуги, восемь шас-га из Людей Молота.

– Двадцать или больше дней… Столько Серый Трубач не усидит на месте… – пробормотал Тревельян. – Ну, кто там у нас еще?

– Колдун. Большоя свита, и в ней шас-га из разных Очагов. Они идут с северо-запада и окажутся на плоскогорье через десять-двенадцать суток.

– Колдун! Вот это годится! – Ивар повеселел. – И время подходящее, хватит для адаптации! Даешь колдуна!

– Вы считаете, что у него интеллект выше, чем у колокольного мастера? – с сомнением вымолвил Мозг. – Мои познания в сфере колдовства ограничены, поскольку у кни'лина нет подобных суеверий. Но я справился в компьютере базы и понял, что колдуны – опасный народ.

– Бог не выдаст, свинья не съест, – произнес Тревельян на древнерусском. – Пойду-ка я спать, а ты давай работай. Преображайся в скакуна.

– Если позволите, эмиссар… один вопрос…

– Да?

– Этот вождь кочевников, Серый Трубач… Странное имя, вы не находите?

– Не имя, а титул, – пояснил Ивар. – Взгляни на меня – видишь, моя кожа сероватого оттенка? Пески пустыни здесь тоже серые, и этот цвет у шас-га считается священным. Ну а Трубач… – Разинув пасть, он испустил трубный вопль. – Так предводитель сзывает воинов на битву, и чем громче он орет, тем больше у него бойцов. Серый Трубач не просто вождь, он великий властитель, каких в степи давно уже не было. Но мы его укоротим.

– Надеюсь, – буркнул трафор и свернул карту.

Тревельян отправился в спальный отсек, осмотрел, раздевшись, свое лицо и тело и остался доволен. Потом включил тихую музыку и уснул. Приснилась ему Анна, но не рыжий планетолог Веронезе, а юная Анна Кей, когда-то летевшая на том же транспорте, который доставил Ивара на Равану. Там была целая галерея голограмм бывших пассажиров, готовых пообщаться с одиноким странником, и Анна показалась Ивару приятнее всех – может быть, он даже в нее влюбился. Тридцать два года назад она отправилась с Ваала на Данвейт вместе с группой экскурсантов, студентов Ваальского колледжа древней истории. Девятнадцать лет, нежное светлое личико, белокурые локоны и тонкая изящная фигурка… Очаровательная девушка! Беседуя с ней, Ивар забывал, что, в сущности, говорит с машиной, с корабельным компьютером, запечатлевшим ее облик и голос.

Когда-нибудь он ее разыщет… непременно разыщет… А пока она являлась в снах, улыбалась Ивару, говорила с ним, но, пробудившись, он не мог припомнить ни слова.


Кимбел Киннисон, один из основателей ФРИК и его первый консул, являлся выдающимся ксенологом, чьи заслуги столь значительны, что его сознание увековечено в памятном кристалле (см. биографию в Приложении 1). Проанализировав неудачи, постигшие Фонд на Руинах, Горькой Ягоде и в других мирах, вступивших на технологическую стадию, Киннисон обогатил теорию прогрессорства понятиями о интравертных и экстравертных культурах. Первые не обладают истинным представлением о Вселенной и существуют в сфере религиозно-мифических понятий – так, например, собственная планета, небесные светила и силы природы представляются им божествами либо продуктом волеизъявления единого Бога-Вседержителя. Такие архаические культуры, подобные земному Средневековью и античности, в принципе допускают вмешательство со стороны ФРИК, ибо все непонятное, загадочное воспринимается ими как действия божества, как посланные им испытания или как козни дьявола. Сталкиваясь с прогрессорами высшей цивилизации, они не испытывают культурного шока и, при разумной модификации их религиозных догматов, хорошо поддаются воздействию извне. Культуры второго, более высокого уровня уже обретаются в реальном мире, то есть имеют верные понятия о планетах, звездах и Галактике; как правило, они стоят на пороге технической революции или уже вступили в нее и активно используют все ресурсы своей планеты, даже находящиеся в удаленных местах. Подобные культуры, лишенные защитной оболочки мифологем, могут осознать и правильно идентифицировать внешнее воздействие. К тому же они весьма прагматичны и стараются обратить любое действие ФРИК к выгоде той или иной страны, того или иного социального слоя. Результатом обычно является общепланетная война, глобальная катастрофа и всеобщая гибель. Технологический, социальный и психологический уровень, разделяющий два типа описанных выше культур, называется Порогом Киннисона. Культуры, превосходящие этот порог, нельзя прогрессировать.

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 3. Порог Киннисона.


Глава 3. Северная степь

Занимался белый рассвет, и лучи Ракшаса стремительно слизывали с небес последние звезды. Они были немногочисленными – Асур и Ракшас находились вблизи Провала, гигантской бездны, разделявшей две галактические ветви, Рукав Ориона с Солнечной системой и Рукав Персея, где лежали владения бино фаата, древних врагов человечества. Провал являлся главным украшением ночей Раваны – длинная полоса тьмы, окаймленная по краям редкими светящимися точками. Но все же их было больше, чем в небе Хтона, где, в компании киборга-биоморфа, остался командор.

Вспомнив о нем, Тревельян вздохнул и прищурился – первые лучи белого светила слепили глаза, зной становился все злее и сильнее, заставляя медицинский имплант выбрасывать регулирующие теплообмен гормоны. Небо быстро блекло, приобретая серовато-желтый оттенок, от скал протянулись длинные тени, и ветер, предвестник утра, пробудился и начал гонять туда-сюда вихри пыли и песчинок.

Ивар сидел на камне среди огромной, простиравшейся от горизонта до горизонта пустоши, и наблюдал, как трафор преображается в рогатого скакуна. Это было чудище устрашающего вида размером с крупного буйвола, с такой же темной, лишенной шерсти кожей и парой остроконечных рогов. На этом сходство с земным травоядным кончалось. Скакун имел плоскую морду, словно бы сдавленную сверху и снизу, массивные челюсти с довольно острыми зубами, ноздрю, в которую можно было засунуть кулак, и пару маленьких глазок, горевших дьявольским огнем. Толстые мощные ноги переходили в когтистые ороговевшие пальцы, шея выглядела слишком короткой по сравнению с туловищем, зато хвост был длинным и свисал едва ли не до земли. Словом, тот еще монстр! Однако не без достоинств: жрал все, от листьев и веток до протухших дохлых крыс, пил раз в пять-шесть дней и обладал невероятной выносливостью. За арабским жеребцом он, пожалуй, не угнался бы, но верблюда обставил бы безусловно.

Мозг, получивший информацию от компьютера базы, с усердием лепил рогатую тварь. Широкий круп, лоснящаяся кожа, бугры могучих мышц, внушительные клыки, глаза с кровавым отблеском и рога метровой длины… Скакун фыркнул и прошелся перед Иваром, загребая когтями песок и подбрасывая его в воздух; похоже, ждал похвалы и восторгов.

Тревельян покосился на флаер, висевший высоко над ними и замаскированный под облако. Затем сказал:

– Так дело у нас не пойдет. Ты слишком хорош, приятель.

– Разве это плохо, эмиссар? – низким утробным голосом отозвался трафор.

– Плохо. Любой мелкотравчатый предводитель захочет тебя отобрать, а этот колдун или шаман – тем более. Ты такой сытый, упитанный, крупный… Наверняка тебя отнимут, а меня съедят. На всякий случай, чтобы не пытался вернуть свое добро.

– Ваши пожелания, эмиссар?

– Нужно что-то поскромнее, – сказал Тревельян, почесывая грудь. Сам он облачился в драные штаны из шкурок песчаных крыс и дырявые сапоги. На потертом кожаном поясе висел медный топорик с позеленевшим лезвием, в сапог был заткнут щербатый обсидиановый нож, а торба с прочим имуществом тоже видала виды – заплата на заплате. Выглядел он, как нищий пастух самого захудалого Очага, возмечтавший сделаться воином.

Мозг снова принялся трудиться. Зрачки его погасли, мощные мышцы стали усыхать, кожа обвисла широкими складками, на спине выступил хребет, один рог словно бы обломился, другой укоротился, хвост повис измочаленной веревкой. Теперь он выглядел старой скотиной, которая если куда и довезет седока, так только к собственной могиле.

– Вот теперь хорошо, – промолвил Ивар. – Теперь на тебя даже песчаная крыса не позарится. Кстати, не забудь, что ты должен есть и справлять естественные надобности, а при этом использовать хвост.

– Слушаюсь, эмиссар! – рявкнул трафор и тут же продемонстрировал, что все повадки здешних скакунов им усвоены.

Тревельян шарахнулся в сторону – у рогатых монстров была привычка крутить хвостом, разбрызгивая мочу и навоз в радиусе пяти метров. У трафора это получилось очень натурально.

Дождавшись окончания процесса дефекации, Ивар нацепил на рога скакуна три колокольчика, взгромоздился ему на спину и стукнул каблуками по ребрам. Трафор неторопливо зарысил на юго-восток, туда, где в бескрайнем просторе двигалась группа кочевников, сопровождавших колдуна. Тревельян рассчитывал догнать их к красному закату.

Вокруг него лежала полупустыня-полустепь. Камни, песок, корявые деревья и кусты, редкая сухая трава и снова песок и камни… Тоскливый, унылый и мрачный пейзаж! Над неприветливой землей дрожал раскаленный воздух, жара усиливалась, свет делался все ярче и безжалостней – на востоке вставал огромный красный диск Асура. Казалось, что в этом знойном аду не выживет ни единая тварь, однако какие-то существа здесь водились: шуршали среди камней змеи, из нор высовывались ящерицы, а вдалеке завывала стая песчаных крыс. Эти, несмотря на небольшой размер, являлись злобными и опасными хищниками, похожими на мохнатого поросенка с крысиной мордой и острыми, как шило, зубами.

Вообще же о флоре и фауне севера Хираньякашипы, а также о населявшем его народе прогрессоры ФРИК знали немногое. На протяжении шестидесяти лет их усилия были сосредоточены на Кьолле и приморских городах, лежавших к югу от огромного хребта. Эти земли тоже не казались раем, но все же, по сравнению с северной пустыней и другими регионами засушливой планеты, могли считаться благодатной территорией. Обитавшие здесь народы продвинулись дальше всех по пути цивилизации – во всяком случае, они уже не ели своих соплеменников, а занимались земледелием и скотоводством.

Кьолл, Земля Подножия Мира, представляла собой цепочку оазисов, протянувшихся от моря до моря с южной стороны хребта. Оазисы были невелики, в среднем тридцать-сорок квадратных километров, и в каждом правил независимый барон-владетель с дружиной в сотню воинов. Его подданные выращивали диггу, мучнистый плод, из которого пекли лепешки и гнали пиво; диггу также солили, мариновали и потребляли сырой. Еще разводили пустынных удавов, кабанов с рогами и хффа, местный аналог то ли овец, то ли коз или ослов. Наряду с мясом, шкурами, пивом и мукой из дигги важным продуктом торговли являлась сладкая вода, извлеченная из подземных скважин и не содержавшая вредных примесей, как в горьких ручьях, текущих по склонам хребта. Кьоллы постигли искусство возведения жилищ и крепостей, знали золото, серебро и бронзу и даже имели некое подобие письменности – пучки разноцветных веревок с узелками, напоминавшие кипу древних инков.

Прибрежные народы были более продвинутыми. Туфан на западе жили в настоящих городах, где правила торговая аристократия, плавали вдоль побережья на галерах и торговали со всеми, начиная от каннибалов шас-га и кончая дикарями и разбойниками южных пустынь. Ядугар, обитавшие на восточном побережье, промышляли пиратством, добирались на своих боевых челнах до других материков и грабили жителей Шамбары и Вритры. Социальная структура их общества была такой же, как у кьоллов и разбойников южных пустынь: племя или Очаг, состоявший из нескольких сотен или тысяч особей, возглавлялся вождем, бароном или князем, который обладал абсолютной властью и воинской силой. У туфан правили советы торговых олигархов; в мирное время они обходились немногочисленными городскими стражниками, а в случае войны нанимали ландскнехтов. Возможно, южане могли бы выставить не меньшее войско, чем у Серого Трубача, но объединить баронов, купцов и пиратских князей не смог бы сам Бааха, Бог Двух Солнц, которого чтили повсюду.

Что касается народа шас-га, то было известно, что он состоит из семи или восьми крупных Очагов, таких, как Белые Плащи, Мечущие Камни и Зубы Наружу, и нескольких десятков мелких. Они являлись особым этносом, не походили внешне на кьоллов, туфан и ядугар, имели свой язык, распадавшийся на ряд наречий, и традиции, присущие кочевой культуре. Обитая в скудном регионе, отгороженные от прочего мира морями и горным хребтом, они выживали благодаря рогатым скакунам и собственной свирепой жизнестойкости. В пустыне очень много места, но мало воды и мало еды… За воду сражались, а ели абсолютно все, включая своих соплеменников.

Слово «шас-га», давшее имя степному народу, в разных случаях являлось возгласом удивления, недоверия или торжества, а также боевым кличем. Еще оно обозначало клокочущий рычащий язык кочевников, которым Тревельян владел в совершенстве. Когда-то, будучи юным стажером Ксенологической Академии, он трудился на Раване, и эта практика включала десяток местных языков, обычаи и нравы основных племен, а также навык перевоплощения, столь необходимый ксенологу. В те минувшие дни он работал в Кьолле под видом хишиаггина, искателя сладких подземных источников, жреца Бога Воды Таррахиши. С шас-га Ивар в те дни не встречался, ибо бытовало мнение, что через горы им не перебраться, и значит, они не угрожают кьоллам и приморским городам. Но их язык он изучил в гипнотическом трансе, а во время полета к Пеклу постарался оживить это знание, используя Мозг в качестве собеседника. Горло после таких экзерсисов болело ужасно, но сейчас, когда завершилась биотрансформация, он мог реветь и рычать не хуже любого шас-га.

Внезапно Ивар ощутил, что под ним уже нет костлявой спины скакуна. Подброшенный сильным толчком, он секунду парил в воздухе, потом рухнул вниз, едва успев извернуться и приземлиться на ноги. Трафор задрал плоскую башку, невозмутимо наблюдая за его курбетами.

– Ты что себе позволяешь, драная шкура! – рявкнул Тревельян. – Ты меня сбросил, гниль песчаная!

– Действую согласно инструкции, осваиваю повадки скакунов, – раздалось в ответ. – Известно, что они норовисты и непредсказуемы. Я отрабатываю эмоцию испуга.

– И чего же ты испугался? – Тревельян отряхнул штаны. Вместе с песком из меха выпала горсть местных кровососов, то ли блох, то ли вшей.

– Их! – Трафор мотнул головой. Шагах в двадцати сидели пять песчаных крыс и скалили острые зубы.

– Необоснованная реакция. Чего их бояться? – заметил Тревельян, подбирая камень. – Не бояться надо, а радоваться… обед сам прибежал…

Он метнул свой снаряд, угодив в голову самой крупной крысы. Зверек свалился, собратья тут же вцепились в него, но Ивар отогнал их пинками. Затем вытащил нож, освежевал добычу и принялся уминать сырое жесткое мясо. За время странствий в чужих мирах ему доводилось питаться жуками и червями, травой, корой и подозрительными фруктами, так что крыса с Пекла была не худшим вариантом. Брезгливостью он не страдал, а что до переваривания съеденного, тут оставалось рассчитывать на медицинский имплант.

Время шло к красному полудню. Два светила висели над головой, изливая на песок и жалкую растительность знойные лучи. В мутной желтоватой пелене небес плавало маскировавшее флаер облако, а пониже кружились песчаные вихри, вздымаемые ветрами. На четыре стороны света лежала плоская равнина, пустыня без края, без предела, и лишь на юге, в дальней дали, неясными призраками угадывались силуэты гор.

Тревельян усердно жевал, вспоминая вечер с Петром и Лейлой, а еще – пирожки бармак, приготовленные хозяйкой. Нежные, тающие во рту… Человеческая еда! Память о ней помогала справиться с крысой.

Он закончил свою трапезу, огляделся и пробормотал:

– Тут самому бы в пирог не попасть в виде начинки…

Но это было лишним опасением – шас-га пирогов не пекли.

* * *

В это время флаер Петра и Лейлы, друзей Тревельяна, кружил над Безымянным архипелагом, затерявшимся в Южном океане. Впрочем, два последних раванских года он носил имя супругов Исаевых, и Петр подумывал о том, не назвать ли в честь своей семьи весь Южный океан. Обозначения «южный» и «северный», «западный» и «восточный» были, в сущности, безликими; в каждом мире, гда у Южного полюса было свободное водное пространство, его называли Южным океаном. С течением лет эта стандартная топонимика заменялась чем-то более ярким и характерным, и новое имя давали первопроходцы доселе неизученной территории. Так что Петр был в полном своем праве.

Он сидел с женой в пассажирской кабине, наблюдая за эволюциями флаера; аппарат двигался по сигналам маяка к их лагерю на острове Петр.

Лейла вздохнула.

– Вчера Ивар был таким грустным…

– Да, не похоже на него, – согласился Петр. – Зато рассказывал он интересные вещи. Про эту планету… как ее?.. Хтон?..

– Хтон, – подтвердила Лейла, – Хтон, где Ивар оставил своего предка. И теперь тоскует.

Петр усмехнулся.

– Тоскует, дорогая, но думаю, не по этой причине. Что предок?.. Вернут ему предка в целости и сохранности. Другое дело, что на этом Хтоне масса всяких тайн… руины древних поселений, народ, погибший от руки даскинов, враждующие друг с другом биоморфы, статуи лоона эо… Для ксенолога – просто клад! Он бы с этого Хтона десять лет не вылез! Сидел бы там, копался в милых сердцу тайнах и, глядишь, раскопал бы что-то серьезное вроде парапримов… Однако его послали к нам. Потому он и печален.

– Ивар – человек долга, – сказала Лейла.

– Верно. И сейчас он не на Хтоне, а в северных степях, среди людоедов шас-га… Пусть Владыки Пустоты пошлют ему удачу!

Они замолчали. Под флаером, на фоне серо-стальных океанских волн, вставали острова: Петр, Лейла, Зульфия, Гюльчетай… Архипелаг Южного океана был уникальным местом в этом мире пустынь и сухих степей: здесь веяли влажные ветры, шли дожди и щедрость вод с избытком тепла порождали буйную растительность. Четыре острова, разделенные неширокими проливами, сверху казались букетами из желтых, багряных и алых цветов. Их окаймляли утесы, ленты белоснежного песка и серые, розовые и коричневые скальные плиты. На одной из них стоял надувной купол временного лагеря Исаевых, а у берега покачивался на мелкой волне плот-лаборатория.

Флаер пошел вниз и замер над почвой. Откинулись люки грузового отсека и пассажирской кабины, и два кибера, похожие на серебристых пауков, скользнули на каменную поверхность. Лейла выбралась вслед за ними, вдохнула влажный морской воздух, подняла к небу лицо. Белый Ракшас стоял в зените, красный Асур висел над восточным горизонтом, и от каждого светила тянулась по морю яркая световая дорожка. Зной был жесток, больше сорока градусов, но имплант и свежий океанский ветер помогали переносить жару. За спиной Лейлы поднимался лес – не кустарник и жалкие корявые деревья, как на материке, а стройные золотистые стволы вчетверо-впятеро выше человеческого роста.

«Вот мы и дома», – подумала она, прислушиваясь, как Петр распоряжается в грузовом отсеке, командуя роботам: это нести сюда, то – туда. Океанские острова в зоне пассатов были самым благодатным и самым безопасным местом на планете: ни хищников, ни ядовитых гадов, ни кровожадных людей, вообще никаких живых существ, кроме мелких грызунов и ящериц. Зато море кишело жизнью: сотни видов моллюсков и рыб, коралловые замки и подводные леса, пещеры, в которых прятались какие-то таинственные обитатели, плавучие острова, то ли животные с множеством щупалец, то ли морские растения, твари, похожие на черепах, но никогда не выходившие на берег… Океан, по мнению Лейлы, нуждался в более пристальном изучении; она надеялась, что вскоре на Пекло доставят разведчиков-дельфинов и работа пойдет втрое быстрей. Дельфины гораздо сообразительнее киберов.

Из флаера вылез Петр, потянулся, поглядел на море, приставив ко лбу ладонь, и молвил:

– Красота! На Шенанди тоже неплохо, но тесно. А здесь – простор!

Лейла с улыбкой повернулась к мужу.

– В пустыне, милый, тоже места хватает.

– В пустыне дикари, песчаные бури, кровопролитие и прочие неприятности. Нет, я не завидую Ивару! – Он покачал головой. – Хорошо, что мы океанологи.

– Почему?

– Мы имеем дело не с людьми, а с неразумными рыбами. Это гораздо проще.

– Вспомни Хаймор, – сказала Лейла, – Хаймор, где обитают амфибии, очень толковый морской народ. Через триста-четыреста лет они ничем не уступят людям. Вспомни, как ты пытался открыть им тайну огня и развел костер на плоту из сухих водорослей…

Они поглядели друг на друга и рассмеялись.

* * *

Караван колдуна Ивар догнал еще до красного заката. Сначала на горизонте появилась темная черточка, распавшаяся вскоре на точки, мелкие и побольше. Затем стало ясно, что мелкие точки – всадники, а более крупные – фургоны на огромных колесах, влекомые четверками рогатых скакунов. Возов оказалось с полдюжины, а всадников – десятка три, но Ивар не разглядел среди них шамана – вероятно, тот путешествовал с комфортом, на телеге.

Когда фигурки людей и скакунов стали ясно различимыми, от процессии отделились пятеро и поскакали навстречу Тревельяну. В свой черед он двинулся к ним, разглядывая всадников и прислушиваясь к звону колокольцев и неразборчивым воплям шас-га. То были, несомненно, воины, а не пастухи – все с копьями и топорами, щитами и луками; кроме того у каждого имелся длинный шест с веревочной петлей. Их крики показались Ивару знакомыми, и через минуту он различил, что всадники дружно вопят: «Хар-рка! Хар-рка!»

На их языке это слово означало числительное «один», но могло использоваться и в переносном смысле, который был не очень понятен Тревельяну. В памяти Мозга хранилось больше данных о местном наречии, чем в его голове, и, подумав об этом, он наклонился к шее скакуна и тихо произнес:

– Они кричат «один». Странный возглас при виде незнакомца, ты не находишь?

– Но вы в самом деле один, – заметил трафор. – Конечно, если не считать меня.

– У слова «хар-рка» есть еще какие-то значения?

– Если есть, то они не содержатся в моей базе данных, эмиссар.

– Сделай экстраполяцию, используя слова со сходной семантикой. Я хочу знать, что нужно этим парням. Кажется, они…

Тугая петля захлестнула горло Тревельяна, едва не сбросив его наземь. Он ухватился левой рукой за шест, правой выхватил топорик и рассек сухую деревяшку. Затем приложился обухом ко лбу напавшего шас-га – не убил, что запрещалось всеми директивами ФРИК, но сделал приличную отметину. Всадник мешком свалился на песок, а Ивар, увернувшись еще от пары шестов, ткнул одного кочевника топорищем в живот, а другого схватил за ремень, стащил со спины скакуна и швырнул на землю. Двое оставшихся атаковали его с оглушительным ревом, но тут выручил трафор – переднего наездника ударил рогами и опрокинул вместе со скакуном, а верховое животное заднего лягнул, попав в причинное место.

Пятеро шас-га валялись на земле, кто держался за голову, кто за колено или ребра, а Ивар с видом победителя неторопливо двигался к каравану. Процессия остановилась, воины, подняв копья вверх, взирали на пришельца с любопытством, из повозок высунулись длинноволосые женщины и голые грязные ребятишки, а с переднего фургона сошел на землю важный пожилой толстяк в белом плаще. Точнее, его накидка из змеиной кожи когда-то была белой, но от времени и осевшей на ней пыли посерела, а кое-где и почернела.

Шаман, решил Ивар, присматриваясь к толстяку. На вид ему было лет двадцать пять, то есть за пятьдесят – с учетом того, что год Раваны вдвое превосходил земной. Если не считать упитанности, очень редкой среди шас-га, он казался обычным кочевником пустыни: длинные, почти до колен, мускулистые руки, пальцы с ногтями, похожими на когти хищной птицы, сероватая кожа, желтые пигментные пятна на лбу, космы темных волос, узкое лицо с вытянутыми челюстями и короткие губы, не прятавшие внушительных зубов. Сам Тревельян был худ и жилист, но в остальном выглядел точно так же.

Рога скакунов, тащивших возок шамана, были украшены пятью колокольцами и столько же побрякивало на его плаще. Оружия он при себе не имел: очевидно, его защитой были воины, охранявшие столь важную персону. Среди них Тревельян разглядел Белых Плащей, Зубы Наружу и шас-га других племен, опознать которые ему не удалось.

– Твой Очаг и Шест? Твое имя? – спросил колдун резким каркающим голосом. – Говори, приблудное мясо!

– Я из Белых Плащей, – сообщил Тревельян, спрыгивая на песок. – Зовут Айла, а что до моего Шеста, то я его забыл. Давно скитаюсь по пустыне… очень давно.

– Ты не похож на Белого Плаща, – с сомнением произнес шаман. – Не так сидишь на яххе, не так дерешься, и одежда у тебя другая.

– Значит, я не Белый Плащ, – отозвался Ивар. – Может быть, я из Людей Песка или из Мечущих Камни.

– Приблудное мясо! – повторил толстяк и выпятил нижнюю губу, что было знаком презрения. Его охрана глядела на Ивара, как стая волков на жирную овцу. Было ясно: шевельни колдун пальцем, и чужака растерзают вмиг. Пятеро воинов, сброшенных Тревельяном наземь, поднялись и, свистом подзывая скакунов, ковыляли обратно к каравану.

– Мое мясо слишком жесткое, – сказал Тревельян и положил ладонь на топорик. – Твоим людям не по зубам.

Шаман оскалился.

– Мясо есть мясо! Но пока я тебя слышу [13], ибо ты – ловкий боец. Победил пятерых!

– Эти воины – кал песчаной крысы, – пренебрежительно заметил Ивар. – Если бы я пожелал, сердце и печень любого были бы в моем животе.

– Много мнишь о себе, приблудный! И еще это! – Колдун ткнул коротким пальцем в сторону трафора. – Это! Колокольцы! Три! Разве ты – вождь?

Причину его возмущения Ивар не понял, но на всякий случай важно приосанился:

– Сколько хочу, столько вешаю! Могу взяться за топор, и все увидят, что я не хуже любого вождя!

Шаман снова оскалил зубы. Похоже, он усмехался.

– Я тебя беру, Айла. Один приблудный уже есть среди моих людей, так будет и второй… Живи и служи!

– Что дашь за это?

– Еду и воду. И самку… Чего еще нужно?

«И правда, чего?..» – подумал Тревельян, делая знак согласия. Но его наниматель еще не закончил свою речь.

– Я – Киречи-Бу, могущественный ппаа, взысканный духами гор и песков. Коснусь тебя, и станешь ящерицей, или змеей, или кучей праха… Такова моя сила! И великий Брат Двух Солнц, Взирающий на Юг, об этом знает и, перед тем как ступить в Спящую Воду, вспомнил про меня. Прислал своих людей, велел идти за ним, и я пошел, ибо все должны слушать зов великого. Ты будешь служить мне, а я – ему… Служи верно и будешь сыт.

В нужном месте оказался, решил Ивар. Слегка согнув колени, он пробормотал традиционную фразу покорности:

– Мой лоб – у твоих подошв, Киречи-Бу.

– Сними два колокольца и езжай за повозками, – сказал шаман и полез обратно в свой фургон.

Как было велено, Ивар колокольцы снял, оставив один-единственный, потом пристроился в конце каравана, и процессия двинулась в путь. Рядом с ним ехал на заморенной кляче щуплый шас-га, безоружный, лохматый и такой тощий, словно его не кормили с рождения. Видимо, он принадлежал в Белым Плащам – на его плечах болталась накидка, еще более грязная, чем у шамана Киречи-Бу. Ребра этого всадника грозили прорвать кожу, длинные руки казались тонкими, как две палочки, из прорех штанов выглядывали костлявые колени, губы пересохли, глаза слезились. Трудно было представить более жалкое существо.

– Ты Белый Плащ? – спросил Тревельян. – Какого Шеста? И как тебя зовут?

– Хрр… – послышалось в ответ. – Б-лый Плщщ… хрр…

Похоже, он умирает от жажды, решил Ивар, вытащил из мешка кожаный бурдючок и протянул тощему.

– Пей!

Тот присосался, разом ополовинив бурдюк. Затем произнес с изумлением и вполне разборчиво:

– Брат! Ты разделил со мной воду! Да будут милостивы к тебе Бааха и дети его Ауккат и Уанн!

– И к тебе тоже, – отозвался Ивар. – Отдай-ка бурдюк, пока он вконец не опустел… Ну, раз ты напился, то можешь говорить. Ты кто такой?

– Тентачи, Шест Перевернутого Котла, битсу-акк, – сообщил его собеседник.

Битсу-акк дословно означало «Блуждающий Язык» или попросту «трепач» – так у шас-га назывались певцы и сказители. Как развлечение их песни стояли на третьем месте после еды и кровавых побоищ.

– Ты служишь этому ппаа? Нашему хозяину? – Тревельян ткнул пальцем вперед, где покачивался в своей повозке толстый колдун.

– Мой родитель продал меня Киречи-Бу за пару сушеных змей, совсем маленьких, – понурившись, произнес Блуждающий Язык. – Сказал, что я не пастух, не воин, и даже на самку мне не залезть, а если залезу, так потомство будет хилое. Только и умею, что драть глотку… Такие Шесту не нужны. Зачем скакуну третий рог?

– А Киречи-Бу ты зачем?

Певец опечалился еще больше.

– Он подарит меня великому Брату Двух Солнц. Говорят, владыке нравится слушать Долгие Песни… Только я таких не пою. Узнают об этом, обрежут волосы для веревок, а меня сунут в котел.

– Волосы у тебя и правда длинные, а от остального навара немного, – утешил его Тревельян. Потом спросил: – Скажи-ка мне, Тентачи, почему хозяин велел мне колокольцы снять?

– Должно быть, в твоем Очаге другие обычаи, чем у Белых Плащей. У нас три колокольца – знак вождя, а два – великого воина.

– Я и есть великий воин, – заметил Ивар и нацепил на рог скакуна еще один колокольчик. Потом принялся осторожно расспрашивать Тентачи, выясняя, что вопили напавшие на него воины. Он вдруг засомневался в своем лингвистическом даре, подумав, что язык кочевников относится к группе ситуационных [14], и значит, одно и то же слово можно толковать десятком способов. Вскоре он выяснил, что в одиночку по степи не странствуют, что всякий шас-га передвигается лишь со своим Шестом, Очагом или отрядом воинов, и потому вопль «хар-рка!», которым его приветствовали, означал не столько «один», сколько «добыча». Или, если угодно, бесхозное мясо.

Обогатившись этими сведениями, Ивар поскреб макушку, поймал пару-другую насекомых, раздавил их и поглядел на небо. Там плыло вслед за караваном одинокое облачко, скрывавшее флаер. Жаркий Ракшас уже исчез на западе за краем равнины, Асур оседлал горизонт, и под его алыми лучами цвет пустыни переменился с серого на коричневый. Зной стал не таким яростным, порывы ветра улеглись и уже не кружили в воздухе песчаные смерчи, но продвижение каравана сопровождалось тучей пыли, летевшей из-под колес и ног скакунов. Горы, видневшиеся на юге, были уже не туманным призраком, а каменной стеной с вершинами, курившимися дымом или сиявшими ледяным убранством. Казалось, что этот гигантский барьер Поднебесного Хребта замыкает не пустыню, а все Мироздание.

– Значит, Долгих Песен ты не поешь, – произнес Тревельян, поворачиваясь к своему спутнику. – Жаль! Хотелось бы время скоротать. Ну, раз нет долгих, спой короткую.

Тентачи вытащил из-под накидки маленький барабанчик, ударил в него костяшками пальцев и затянул фальцетом:


Тянутся в пустыне скакуны
В поисках воды,
Тянутся за ними люди.
Вчера похоже на сегодня,
Сегодня – на завтра…
Так проходит жизнь.

– Мудрая песня, – одобрил Тревельян. – Но не думаю, что она порадует нашего владыку. С такими песнями тебе, и правда, дорога в котел либо на вертел. Вождям надо петь что-то воинственное, о врагах, битвах и победах.

– Есть и такое, брат, – произнес Тентачи и снова заголосил:


Сладка печень врага,
Но глаза еще слаще.
Сладок его язык,
Но…

– Стоп, – сказал Ивар. – Это у нас получается не о битвах, а о жратве, так что давай лучше про природу.

Слова «природа» в шас-га, конечно, не было, но имелось два десятка обозначений для степи с травами, степи с кустами, голой степи, степи каменистой и тому подобного, а также для степей, небес и гор, понимаемых как единое целое, как вотчина Баахи, Бога Двух Солнц, и Каммы, Богини Песков. Можно было считать, что этот термин обозначает мир, природу или Вселенную.

Блуждающий Язык выбил дробное стаккато на коже барабанчика.


Встает белое солнце, бог Ауккат,
Встает красное, бог Уанн,
Ветер дует с восхода,
И клонятся под ветром травы.
Садится белое солнце, бог Ауккат,
Садится красное, бог Уанн,
Стихает ветер,
И травы замирают.

Шкуры на заднем возке раздвинулись, появилась чья-то рука, и в певца полетел увесистый ком навоза.

– Публика благодарна и награждает аплодисментами, – пробормотал Ивар на земной лингве.

Оставшийся до привала час он размышлял о том, что шас-га не такие уж дикие – вот и певцы у них есть, и песни, и даже какой-то аналог поэзии с философическим уклоном. Вчера похоже на сегодня, сегодня – на завтра… так проходит жизнь… Мысль, что жизнь не вечна, что время пожирает ее день за днем, свидетельствовала об определенном интеллекте, особой избранности Тентачи среди его примитивного племени. «Жаль, если такой человек окажется в котле, – подумал Ивар. – Придется как-то обезопасить его от посягательств соплеменников… Поэт, носитель устной традиции – не мясо для жаркого, да и мяса в нем, по правде говоря, на один зуб…»

Караван остановился на ночлег. Разожгли крохотные костры, распрягли скакунов, приготовили варево из трав, коры и вяленых тушек змей, ящериц и крыс, мужчины поели, самки и детеныши вылизали остатки. Но ппаа Киречи-Бу решил поужинать поплотнее, и для него забили ребенка.

Тревельян ушел в темную степь. Его вывернуло.


Оценивая состояние того или иного архаического общества, ФРИК пользуется тремя основными показателями: индексами социального и технологического развития (ИСР, ИТР) и движущим пассионарным импульсом (ДПИ). Две первые величины отсчитываются в десятибалльной шкале, причем максимальный показатель 10 соответствует высокоразвитой цивилизации земного типа. ДПИ измеряют в стобалльной шкале, где за 100 принят пассионарный импульс монгольских племен в эпоху Чингисхана. Можно думать, что такие оценки не лишены субъективизма, но разработанный ФРИК метод прецедентов и тщательный сбор информации делают их весьма точными.

Воздействие на инопланетную культуру обычно производится путем внедрения элементов социального и технологического прогресса (ЭСТП). Это могут быть идеи (например, о сферичности планеты), технические приемы (способы выплавки стали, книгопечатания и т.д.), простые механизмы (сверло, ветряная мельница, ткацкий станок), протекционизм (помощь перспективным лидерам с одновременной нейтрализацией их противников) и тому подобное. Как правило, согласованный комплекс ЭСТП приводит к нужным результатам, хотя известны случаи, когда усилия Фонда были тщетными. Это всегда связано с противодействием других галактических культур, и классическим примером такой ситуации является неудача на Осиере – который, как выяснилось, патронируется расой параприматов. Впрочем, можно ли назвать неудачей столь великое открытие? Ведь мы обнаружили народ, превосходящий нас по уровню развития и, что самое важное, миролюбивый и расположенный к длительным контактам. 

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 4. Терминология ФРИК.


Глава 4. Лайнер «Гондвана»

«Гондвана», гигантский пассажирский лайнер, дрейфовал в системе Каузы Примы бок о бок с кораблем параприматов. На земной взгляд эта конструкция выглядела странновато: ни определенных очертаний, ни ясно различимой оболочки, ни сходства с какой-либо геометрической формой. Нечто мерцающее, расплывчатое, с разбросанными тут и там темными ядрами, будто повисшими в светящемся облаке, сквозь которое виднелись звезды… Такой обязательный элемент, как разгонная шахта, не просматривался, и оставалось лишь гадать, каким образом парапримы странствуют в Лимбе [15]: с помощью контурного привода [16] или другим, неведомым землянам, способом.

Оружия на чужом корабле не имелось, как и на «Гондване». Всякие средства уничтожения и разрушения парапримы очень не жаловали, так что на первое дипломатическое рандеву был отправлен пассажирский лайнер, а не эскадра тяжелых крейсеров, сопровождаемых фрегатами. Это являлось непременным требованием парапримов: никакого оружия, никаких деструкторов, аннигиляторов, киберистребителей и боевых роботов. Они полагали, что высокоразвитые существа могут и должны договориться без демонстрации силы – тем более что делить им нечего. Спорный вопрос касался не экспансии в Галактику, не новых колоний, не торговых или военных интересов, а проблемы сугубо мирной – можно сказать, даже благородной и гуманной: методов прогрессорства. Ибо парапримы занимались тем же, что и Фонд Развития Инопланетных Культур, но делали это иначе, с гораздо меньшими самонадеянностью и напором.

«Гондвану» и одно из темных ядер судна парапримов соединяла пуповина переходного модуля, в середине которой круглился шар временной станции с залом переговоров и отсеками для отдыха. На свой корабль чужаки землян не пригласили; те, соблюдая паритет, ответили тем же. В результате консул Пьер Каралис, глава дипломатической миссии ФРИК, беседовал с братьями по разуму при нулевой гравитации и не очень комфортной температуре – парапримы любили тепло, и в зале было градусов тридцать. В прозрачном куполе этого помещения пылало зеленоватое око Каузы Примы, под ним, в самой середине, торчала поросль голопроекторов и прочей вспомогательной техники, а у стен находились прикрепленные к полу кресла. Для людей – обычные «коконы» [17], для их партнеров – широкие плетеные сиденья, имевшие сходство с гамаками.

По левую руку от Каралиса сидел Сойер, его заместитель, справа высилось цилиндрическое устройство с памятным кристаллом умершего недавно Колесникова. Он был великолепным специалистом, обладавшим в новой своей ипостаси неограниченными резервами памяти, и потому Каралис взял его с собой в качестве Советника.

В креслах напротив располагались два параприма. На любой встрече их было ровно столько же, сколько людей, будто они предугадывали заранее число земных переговорщиков. Каралис не мог отделаться от мысли, что так оно и есть. На Земле он тщательно изучил материалы Тревельяна, первым вступившего в контакт с парапримами, и обнаружил в тех отчетах один пугающий нюанс: похоже, эта раса знала, как прогнозировать грядущее. Может быть, не в подробностях, не в деталях, но с числом своих делегатов они не ошиблись ни разу.

– Сегодня мы выбираем тему для дискуссии, – произнес Антрацит, подняв неимоверно длинную руку. – Не сочтите за обиду, но нам хотелось бы поговорить о ваших неудачах и их катастрофических последствиях. Есть ли возражения, партнеры?

– Нет, – сказал Каралис. – Что касается ваших неудач, – он подчеркнул слово «ваших», – то мы о них не знаем, но надеемся получить информацию по этому вопросу и обменяться мнениями.

– Разумеется, – заверил его Белый Воротник. – Мы не всегда и не везде добивались успеха, и не собираемся этого скрывать. Но сегодня займемся анализом ошибок, допущенных Фондом.

– На чужих ошибках полезно учиться, – басовито буркнуло из вокодера, подсоединенного к кристаллу Колесникова. – Полезно и, главное, приятно.

Николай Ильич Колесников при жизни был резковат, и, кажется, теперь эта черта усилилась. Но на все его шпильки парапримы отвечали только вежливым оскалом, означавшим улыбку.

– Ледяной Ад, – произнес Белый Воротник, и в луче голопроектора закружился оледеневший сфероид планеты. – Цивилизация гуманоидов, стоявших на пороге эры электричества… При вашем тайном содействии они совершили быстрый скачок в математике, химии, ядерной физике, инженерии. Обогащение урана, производство плутония, первые атомные энергостанции и неуклюжие, но весьма эффективные боевые заряды… Плюс разобщенность их стран, безнравственность правителей и невежество ученых… Так?

Сойер опустил голову. Каралис кивнул; его горло жгло огнем, словно он наглотался чудовищного пламени, что бушевало некогда над тем несчастным миром.

– В результате – всеобщая гибель и постъядерное оледение, – сказал Антрацит. Он изъяснялся почти без акцента – после нескольких первых встреч оба параприма быстро освоили земную лингву. У них имелись длинные сложные имена, которые запомнил только Колесников. Каралис звал их про себя Антрацитом и Белым Воротником; первый – с черной, как ночь, шерстью, у второго вокруг шеи и под горлом шла белоснежная манишка. Они были четверорукими созданиями, напоминавшими с первого взгляда крупных обезьян Земли. Второй и более пристальный взгляд улавливал отличия: короткая гладкая шерсть лежала волосок к волоску, изящные плавные жесты не походили на резкие движения горилл и шимпанзе, лоб был высоким, челюсти – не такими огромными, пальцы – длинными и гибкими. И от них приятно пахло.

– Руины, – молвил Белый Воротник, и видение Ледяного Ада сменилось другой планетой. – Перенаселенный мир с довольно развитой технологией и высоким темпом размножения. Эти существа, отличные от вас и от нас, страдали от голода и эпидемий – не все, но очень многие. Вы стимулировали биохимические исследования – кажется, это был последний ваш эстап [18]?.. – и на Руинах начали производить искусственную пищу и препараты от болезней. Последовал всплеск рождаемости, затем – истребительная война. Выйти в космос они не успели.

– Теперь о другом погибшем мире, который вы называете Горькой Ягодой, – продолжил мрачный перечень Антрацит, но Сойер прервал его:

– Горькая Ягода, Пепел, Рухнувшая Надежда – мы помним о них! Да, это наши неудачи… Мы не знали, что нельзя работать с мирами за Порогом Киннисона… Но, с другой стороны, они могли самоуничтожиться и без нашего воздействия.

– Вы в этом уверены? – спросил Белый Воротник. – Вы способны заглянуть в грядущее?

– А вы? – откликнулся Каралис.

Парапримы сморщились, будто в нерешительности или в раздумье. Их мимика и жесты были очень похожи на человеческие, и это облегчало общение.

– Иногда нам это удается, – сказал Антрацит. – Не обладая подобным знанием, мы не рискнули бы вмешиваться в развитие младших рас. Следует предвидеть, что для них плохо, что хорошо и чем обернутся наши лучшие намерения.

– Вы делаете долгосрочные прогнозы с помощью компьютеров? – поинтересовался Колесников. – Что при этом используется? Оценка рисков, альтернативный исторический анализ, синергетика, стратегия игр? [19]

– Нет. У нас имеются аналоги этих математических дисциплин и устройства, подобные вашим компьютерам, но мы считаем, что искусственный разум уступает живому мозгу в прогностических способностях. В вашем языке есть термин… умение приходить к правильным результатам без логических рассуждений…

– Интуиция, – пробормотал Каралис, – интуиция… Мы можем лишь позавидовать вашей чудесной способности, партнеры, если она в самом деле столь безошибочна и точна. Наши знания о будущем все-таки строятся на компьютерных расчетах.

– Но прогноз будущего – некорректная задача, – возразил Белый Воротник. – Нельзя учесть всю гигантскую совокупность фактов, необходимых для точного математического расчета. В то же время малые флуктуации в исходных данных ведут к непредсказуемым результатам. – Он помолчал, потеребил шерсть на груди, потом пригладил белый мех. – Мы познакомились с тем, что называется у вас литературой. Я вспомнил песенку… детскую песенку о кузнице, в которой не нашлось гвоздя, чтобы подковать верховое животное… кажется, лошадь… И что случилось из-за этой мелочи?

– Лошадь захромала, командир убит, конница разбита, армия бежит, – гулким басом сообщил Колесников. – Да, случилась большая неприятность! Но мы теперь умнее, чем двести лет назад. Мы не пытаемся влиять на экстравертные культуры, на тех, кто осознал свое место во Вселенной. Мы занимаемся исключительно архаическими мирами.

– Но ускоряя их прогресс, вы не застрахованы от ошибок. Есть лишь одна причина для оправдания подобных действий: минимизация жертв. Социальный и техногенный прогресс общества ведет к неизбежным потерям: разумные существа гибнут в войнах и катастрофах, во время социальных потрясений и опасных экспериментов, умирают от голода и болезней. Вмешательство извне оправдано, если оно сокращает количество жертв.

– Существенно сокращает, – добавил Антрацит. – Но вы не умеете предугадывать подобные риски.

– Нам намекают: не суйся со свиным рылом в калашный ряд, – буркнул Колесников. Он произнес это на русском, но, вероятно, смысл был понятен парапримам – оба оскалились в улыбке.

– Есть ситуации и Cитуации, – сказал Сойер. – Иногда вмешательство необходимо, к какой бы культуре, интравертной или экстравертной, ни относился прогрессируемый мир. В истории нашей планеты были такие случаи.

– Вы испытали чье-то влияние? – спросил Антрацит. Кажется, он выглядел удивленным.

– Не уверен, что это можно так назвать. – Каралис запрокинул голову и прищурился – зеленоватые лучи Каузы Примы кололи глаза. – Влияние?.. Нет, скорее своевременная помощь… Это произошло девять веков назад, при столкновении с расой фаата. Их флот вторгся в Солнечную систему, и хотя мы уже имели боевую космическую технику, перевес был на стороне противника. Возможно, нас бы уничтожили.

– Кто же вам помог? Кто это сделал? – с явным волнением произнес Белый Воротник.

– Эмиссар метаморфов, пребывавший в нашем мире в качестве наблюдателя. Организм этих созданий способен к глобальной перестройке, – сообщил Каралис. – Они могут принять облик гуманоида, дроми, лльяно или подобного вам существа и потому практически неуловимы. Но Гюнтер Фосс – так звали того метаморфа – не скрывался и вступил в контакт с нашими службами. В архиве Звездного Флота есть упоминания о нем.

Парапримы переглянулись.

– Нам ничего не известно об этой расе, – промолвил наконец Белый Воротник.

– Рад оказаться вам полезным. – Каралис усмехнулся. – Но про лоона эо вы, вероятно, знаете?

– Да. С ними мы поддерживаем торговые контакты.

– Лоона эо тоже пытались влиять на нас. Среди предлагаемых ими товаров есть странные устройства, опасные для гуманоидов: гипноглифы, Зеркала Преображений, снадобье эрца и звучащие шары… как же они называются?..

– Коум, – подсказал Колесников, – они называются коум. Мы запретили ввоз таких предметов и потому, возможно, еще живы. Даже не сошли с ума.

Парапримы одновременно кивнули, то ли соглашаясь с подобным решением, то ли приняв информацию к сведению. Потом Антрацит промолвил:

– Это создание… метаморф… он действовал в согласии с нашей традицией. Несомненно, его раса обладает опытом и мудростью. Мы хотели бы с ней связаться и просим вашего содействия.

– Тут мы ничем не можем помочь. Метаморфы приходят и уходят, ни у кого не спрашивая разрешения, – сообщил Каралис, а Колесников мстительно добавил:

– Поищите на своих мирах. Уверен, они и вас не обошли вниманием.

Наступила тишина. Антрацит и Белый Воротник сидели неподвижно, закрыв глаза, и, надо думать, обменивались мнениями – эта раса была способна к мысленной связи. Зеленоватые лучи звезды струились сквозь прозрачный купол, шерсть парапримов, не носивших одежды, отливала изумрудными бликами, мышцы гибких длинных конечностей чуть заметно трепетали. Каралис и Сойер, соблюдая протокол, старались не разглядывать их, но Колесников не стеснялся: все шесть видеодатчиков его цилиндра таращились на инопланетян. Он, несомненно, фиксировал каждый их жест и каждое слово, а в периоды молчания пытался расшифровать поток ментальных импульсов.

– Продолжим, партнеры, – сказал Антрацит, поднимая темные кожистые веки. – Мне кажется, вы что-то хотите спросить?

– Да, – откликнулся Сойер. – Упоминались некие традиции… ваши принципы прогрессорства, если я верно понял… Могли бы вы их изложить?

– Разумеется. – Антрацит обхватил нижние конечности верхними и принялся раскачиваться в своем сиденье-гамаке, согласуя ритм речи с этими движениями. – Наблюдение, только наблюдение… долгое, тщательное, терпеливое наблюдение… никаких попыток ускорить естественный прогресс… никаких эстапов и передачи технологии, даже самой безобидной… никакого протекционизма тем или иным группам населения… никаких сведений географического или космогонического характера… – Вдруг он замер и вытянул в сторону землян длинную конечность. – Вмешательство допустимо, но в одном и только одном случае: при угрозе общепланетной катастрофы. Так, как сделал наблюдатель метаморфов, о котором вы рассказали.

– Это означает, что из прогрессоров мы станем наблюдателями и хранителями, – сказал Сойер.

– Именно так, – согласился Антрацит. – Не изменять быстро и непредсказуемо, а оберегать от несчастий. Не толкать силой в неведомое будущее, а следить за естественным процессом, помогая лишь в случае крайней необходимости. Такова наша концепция.

– Я доведу ее до сведения Консулата, – вымолвил Каралис. – Вы желаете продолжить обсуждение наших… гмм… провалов и ошибок?

– Нет. Об этом сказано достаточно, и мы не хотим усиливать то ощущение вины, которое вы испытываете. – Белый Воротник щелкнул пальцами, вызывая гравиплатформу. – Чем мы займемся в следующий раз? Ваша очередь сделать предложение.

– Осиер, – сказал Каралис. – У нас имеются разногласия по Осиеру. Хотелось бы с ними разобраться.

– Нет возражений. Ваш коллега Ивар Тревельян будет участвовать в дискуссии? Это было бы полезно. Хранитель Осиера высокого мнения о нем.

– К сожалению, Тревельяна нет на нашем корабле. Он выполняет очередную миссию, далеко отсюда. Очень далеко.

– Разве с ним нельзя связаться?

– В принципе, можно, но поддерживать непрерывную связь на таких огромных расстояниях затруднительно. Боюсь, капитан нашего лайнера на это не пойдет.

– Техническую часть мы берем на себя, – промолвил Антрацит.

Сделав прощальные жесты, парапримы скользнули друг за другом на подплывшую платформу и направились к выходу.


Глава 5. Саенси

Есть три занятия, достойных мужа:

торговля, торговля и еще раз торговля.

Пословица народа туфан

Инанту Тулунов, практикант Ксенологической Академии, неторопливо брел вдоль рядов шумного пестрого базара. Здесь были палатки из шкур и грубой парусины, навесы, что держались на шестах, более капитальные строения из необожженного кирпича, кособокие прилавки, открытые солнечным лучам, и просто разложенные на земле товары. Посуда и оружие, древесина и кипы широких листьев для крыш, обувь и одеяния, маленькие слитки металлов, кольца, ожерелья и браслеты, кожи и шкуры, плоды дигги – свежие, соленые и маринованные, кувшины с пивом, сушеное мясо пустынных удавов, мясо и мех горных кенгуру, животные – хффа и рогатые свиньи, хищник Четыре Лапы в прочной деревянной клетке, драгоценная вода в глиняных сосудах, повозки, корабельные снасти и, разумеется, невольники – словом, тут было все. Вопили торговцы и покупатели, жуткими голосами завывали хффа, бранились стражники, разнимая дерущихся, звенели клинки, шелестели одежды, топали сотни ног, поднимался дым над харчевнями, пахло нагретым камнем, морем, едой, от куч отбросов несло вонью.

В Саенси, торговом городе народа туфан, Инанту был не в первый раз. Здесь его знали под именем Ловкач – у туфан имена походили на клички и могли меняться в зависимости от обстоятельств. Так, один из приятелей Инанту звался Мордастым, а когда потерял ступню в схватке с дикарями из южной пустыни, превратился в Колченогого. Инанту получил свое имя – весьма почетное, по мнению туфан, – ввиду особых успехов в торговых делах, хотя крупными операциями не занимался, а шустрил по мелочи. Считалось, что он водит небольшие караваны с горшками, украшениями и одеждой в Землю Кьолл и всегда возвращается с выгодой, с мешочком широких водяных браслетов или с сосудами сладкой воды [20]. Инанту и правда был оборотистым малым, но базой его купеческой удачи все же являлась золотая проволока из запасов Юэн Чина.

Инанту уже навестил пару десятков своих приятелей – торговцев тканями Зоркого Змея и Кривозуба, арматора Соленого, хозяина гончарной мастерской Рожу-в-Глине, Брюхо, державшего пивной склад, и остальных знакомцев. К одним пожаловал в лавку, других повстречал в торговых рядах, с третьими, как с Колченогим и Трясучкой, перебросился словом в харчевне матушки Отвислой Губы, где подавали рыбу с лепешками из дигги. В каждом из этих мест его принимали с искренним радушием: будучи нацией мореходов и торговцев, туфан отличались любопытством и обожали слушать страшные истории, особенно под пиво и соленую рыбку. Инанту приятелей не разочаровал – новости у него были страшнее некуда.

Он будто бы вернулся из дальнего похода на запад, в земли кьоллов, которым в этот раз возил не плащи и посуду, а наконечники для стрел и копий. Товар, в общем-то, неходовой, так как у баронов, владык оазисов, дружины были небольшие, где пятьдесят, где сто бойцов, и для них кьоллы сами делали оружие, приобретая лишь бронзовые мечи особой закалки. Но теперь стрел и копий понадобилось больше – орды страшных дикарей шас-га из северных пустынь сумели как-то перебраться через горы, и воинов в их войске больше, чем жителей в Саенси, Негерту и Киите, если считать всех и каждого, от мала до велика. Их, этих жутких людоедов, ведет вождь Серый Трубач, и нет сомнений, что кьоллов они размечут и сожрут, а после выйдут к побережьям, и тут наступит конец народам туфан и ядугар. Точно наступит, если магистраты городов не сложатся и не наймут такую армию, какой еще не видели в этих краях. Надо набирать солдат, строить валы, копать рвы и ставить частоколы, надо призвать всех ближних баронов с их отрядами, и надо готовить корабли, чтобы уплыть в земли востока, если кочевники одолеют.

Инанту внимали с ужасом, ибо о шас-га в прибрежных городах было известно – по временам плавали их мореходы на север и покупали там рабов, страшных видом своим, и силой, и кровожадностью. Из них получались отличные телохранители – конечно, после долгой и весьма опасной дрессировки. Этим доходным ремеслом занимались немногие – бывало, что дрессировщиков съедали.

Базарная площадь выходила одним краем к бухте, полной кораблей, и здесь вдоль побережья тянулись доки, верфи, склады и причалы, и над каждым строением реял по ветру знак владельца – тряпка с какой-нибудь надписью, сухие стебли бамбуковой травы, окрашенные в разные цвета, или пучок волос. С другой стороны поднимался холм с цитаделью, обнесенной кирпичными стенами, – там жили самые богатые судовладельцы и купцы, там находились казармы стражей, святилища богов, здания суда, магистрата и подземелье городской темницы. По склонам холма карабкались без порядка и разбора усадьбы, обнесенные стенами из глины, лачуги, хижины и мастерские, с грудами мусора под каждым забором, с трубами над кузницами и гончарными печами, с тощими хффа, бродившими тут и там в бесплодных поисках травы. В общем, Саенси являлся обычным средневековым городишком, каких на Земле в былые эпохи насчитывались тысячи. Но в скудном мире Раваны таких поселений было десятка три, так что Саенси мог считаться оплотом местной цивилизации.

Первый раз Инанту обошел торжище с белого восхода до красного полудня, задерживаясь где на несколько минут, где на полчаса, а в харчевне – так на целый час. Во время второго круга он прислушивался к разговорам; ближе к гавани еще болтали о торговых делах, но в середине базара и в стороне, ближней к городским окраинам, уже полз слушок о дикарях шас-га, преодолевших горы и поедающих в данный момент кьоллов, с их диггой, хффа и рогатыми свиньями. Говорили, что некий туфанский купец был зажарен и съеден со всем своим караваном, что сотни оазисов выжжены дочиста, что людоеды выйдут к побережью через пару дней и что ведет их предводитель Серый Барабан или, возможно, Кровавый Трубач. Говорили, что Саенси обречен, если великий Бааха, Бог Двух Солнц, или Камма, Богиня Песков, или Бог Воды Таррахиши не спасут город каким-то чудом. Говорили, что на богов надежда слабая, ибо они коль и влезают в дела людей, так непременно с пакостью: то неурожай устроят, то падеж скота, то бурю песчаную пошлют, а вот теперь – кочевников шас-га; может быть, с той целью, чтоб извести под корень всех настоящих людей. Еще толковали о бездействии власти, о том, что не посланы гонцы в другие города, не собрана воинская сила, и о том, что богатеи уплывут за море, а остальным дорога одна – к людоедам в котел. Словом, паника ширилась, а вместе с нею – недовольство, граничащее с бунтом.

Инанту сделал третий круг, а на четвертом, когда белое солнце стало садиться, взяли его под руки, оттеснили в проулок за полуразвалившимся храмом Баахи, прислонили к ветхой глиняной стене и врезали пару раз коленом пониже живота. Инанту захрипел, согнулся, выблевал рыбу, лепешки и пиво из кабака Отвислой Губы, но медицинский имплант помог справиться с болью. Его обидчики были дюжие молодцы, но не разбойные людишки, а стражи при исполнении: на каждом – кожаный нагрудник, у поясов – кинжалы, а в лапах – увесистые палки. Пожалуй, Инанту одолел бы этих четверых, но драка в его планы не входила. Он добивался совсем другого результата.

Стражники расступились, давая дорогу важному мужчине в бронзовых доспехах. У всех обитателей Пекла кожный эпидермис был толще, чем у землян, являясь естественной защитой от излучения двух светил; по этой ли причине или по какой-то иной усы и бороды у них считались редкостью, хотя обилие волос на голове буквально изумляло. Те, кому повезло с усами либо с бородой, холили их и берегли, ибо такая растительность считалась знаком благородного происхождения. Воин в доспехах был усат и бородат: усы – по три волосины, борода – четыре. Но во всем остальном он выглядел очень солидно: рожа плоская, как у всех туфан, шея бычья, темные буйные пряди до пояса, мускулистые руки и пронзительный взгляд. Важная личность в Саенси! Командир городской стражи по имени Тяжелый Кулак.

– Смутьяна – ко мне! – произнес он утробным голосом, и стражи толкнули Инанту поближе к начальнику. – Я тебя знаю! – рявкнул тот, осмотрев задержанного. – Ты – Ловкач, трахни меня Бааха! Ловкач, мелюзга базарная! Вернулся, значит, из Кьолла со всякими байками… Ты зачем народ пугаешь?

– Чтоб мне сладкой воды не пить! – Инанту изобразил глубокое почтение. – Чтоб мои товары буря унесла, а меня засыпали пески пустыни! Чтоб на меня помочился шелудивый хффа! Клянусь, в речах моих ни слова лжи! Шас-га по эту сторону гор, и ведет их…

Тяжелый Кулак отвесил ему оплеуху. Потом произнес с сожалением:

– Будь моя воля, я бы тебе забил рыбью кость в ноздрю. Однако… – Повернувшись к стражникам, он сделал повелительный жест: – Тащите его! Наверх!

Инанту потащили, да так быстро, что базарная круговерть замелькала как в калейдоскопе. Он едва успевал перебирать ногами, хоть и старался изо всех сил: идущий сзади Тяжелый Кулак награждал его то пинком, то тычком, то ударом по шее. Стражи вознесли Инанту на холм, мимо лачуг и завалов мусора, мимо мастерских, откуда воняло кожами или тянуло запахом дыма, мимо храма Таррахиши и цистерны с водой – вокруг нее, позванивая водными браслетами, сгрудились женщины, мимо кузниц, где грохотали молоты, мимо вопящих хффа и разбегавшихся с дороги рогатых свиней. За стеной, что ограждала крепость на вершине, было потише и почище, но дома стояли в том же беспорядке – до понятия улиц туфан еще не доросли. Эстапы, дарованные ФРИК этому племени, градостроительства не касались, а были направлены на расширение ассортимента товаров, черчение карт, развитие письма и счета и повышение надежности морских и сухопутных перевозок. Специалисты Фонда полагали, что торговля – лучший двигатель прогресса.

Стражи и Инанту, подгоняемый Тяжелым Кулаком, обогнули массивные башни казарм, миновали усадьбу купца Нос-Набок и дом лекаря, служивший аптечной лавкой, вышли на небольшую площадь и направились к зданию ратуши. То есть ратушей этот длинный двухэтажный особняк был в представлении Инанту, а у туфан он прозывался Средоточие Власти. Топоча сандалиями, они поднялись по наружной лестнице без перил и ввалились в просторную залу, где стояли сундуки с городской казной и широкие скамьи, попавшие сюда не иначе как с отплававшей свое галеры. На этих сиденьях, отполированных задами гребцов, восседали три персоны с жидкими усами и бородками: правитель Саенси Смотрящий Искоса, глава торговой гильдии Руки к Себе и верховный жрец Баахи, а также его божественных детей Уанна и Аукката. Жрец носил имя Рожденного-в-Ночь-Полной-Луны, особо счастливый час, сулящий долгую жизнь, что в его случае оправдалось: по земному счету Рожденному перевалило за восемьдесят. Был он беззубым и выглядел точно Кощей из детских сказок.

– Вот оно, это дерьмо песчаной крысы. Зовут Ловкач, – молвил Тяжелый Кулак и подтолкнул Инанту к владыкам города. Потом подумал и добавил: – В торговых рядах у меня тридцать стражей с длинными палками.

– Палки – лучшее средство для успокоения страстей, – прошамкал жрец.

– Особенно длинные, – согласился Руки к Себе, поглаживая ус.

Но правитель молчал, сверля Инанту мрачным взглядом. Точнее, смотрел он куда-то вбок, но Инанту все равно казалось, что на него нацелен дальнобойный лазер. Впрочем, кроме неприятных чувств он испытывал удовлетворение, ибо цели своей достиг, добрался до городской верхушки. В обычных обстоятельствах его бы к ратуше близко не подпустили, а тут доставили честь по чести, хотя не без урона – в паху у него еще побаливало.

Смотрящий Искоса заговорил:

– Пустобрех – хорошая пища для рыб. Может, закопать его в песок во время отлива?

– Мясо зря пропадет, – не согласился Руки к Себе, прозванный так за исключительную жадность. – Я бы бросил его своим удавам. Сожрут, если нарубить помельче.

У жреца на этот счет предложений не нашлось. Он прищурился и сказал, что пора зажечь факелы.

Вместо окон в зале имелись два широких проема, выходивших на запад и восток. В западном висел огромный шар Асура, уже коснувшийся нижним краем далеких песков, в восточном на тусклый небосвод лениво выползал Гандхарв, естественный спутник Раваны. Инанту, сделав жесты почтения, вытянул руку на восток и произнес:

– Не успеет луна дважды усохнуть и снова сделаться полной, как людоеды с севера будут у городских стен. Пусть утроба Каммы поглотит меня, если я лгу!

Наступила тишина. В зале бесшумно двигались слуги с факелами, закрепляли их в кольцах на стенах, и наконец яркое пламя разогнало полумрак. Огни отразились в медных крышках сундуков, набитых водяными кольцами, но Инанту знал, что главные сокровища не здесь, а в огромных подвалах ратуши, где хранились цистерны со сладкой водой. За эти богатства можно было нанять воинов – не такую большую армию, как у Серого Трубача, но все же, если возвести валы и частоколы, Саенси мог обороняться многие месяцы. Даже перейти в наступление, если поддержат другие города… Их отряды было несложно переправить в Саенси по морю.

– Когда ты вернулся? – спросил Смотрящий Искоса.


– Сегодня, владыка, на восходе Аукката, – ответил Инанту, продолжая делать почтительные жесты.

– Где был?

– В оазисах у Подножия Мира. – Он назвал баронов, чьи владения были близки к лагерю Трубача.

– И ты видел там войско северных людоедов?

– Если бы я увидел шас-га, то остался бы в их животах, – сказал Инанту. – Кьоллы предупредили меня о нашествии. Они напуганы. Они…

– Что ты видел сам? – прервал его Руки к Себе.

– Развалины на месте деревень, обобранные поля, источники, где не осталось ни капли воды. Еще кости людей и животных. Целые груды костей и черепов.

– Спаси нас Бааха! – Жрец стал чертить в воздухе знаки, отвращающие зло. – Но, может быть, это кьоллы воюют друг с другом?

– Кьоллы не едят людей, почтенный, – напомнил Инанту. Затем повел речь о валах, частоколах и рвах, наемных солдатах и запасах оружия, но его прервали: Смотрящий Искоса кивнул начальнику стражи, и тот отвесил Инанту оплеуху. Похоже, здесь не нуждались в советах.

– Врет, клянусь Баахой! – сказал Тяжелый Кулак, примериваясь к другой Инантовой щеке. – Прежде чем схватить это отродье хффа, я дал понюхать палку его дружкам. Они признались, что Ловкач вез кьоллам стрелы да копья. Ничего, думаю, не продал и вернулся в Саенси с байкой про дикарей – вдруг напугаются и товар раскупят. Ловкач – он Ловкач и есть! – Начальник стражи с надеждой уставился на правителя. – Так что с ним делать? Закопать в песок, скормить удавам или кость забить в ноздрю?

Смотрящий Искоса в сомнении запустил пальцы в волосню и почесал макушку. Жрец просипел ему в ухо:

– Слова, что рыба в море – скользкие. Что еще есть у этого Ловкача? Какие доказательства?

Доказательств у Инанту было сколько угодно. Он полез за пояс и вытащил наконечник стрелы, закопченный бронзовый колокольчик, верхушку рога скакуна, снесенного ударом секиры, кусок челюсти с огромными зубами и другие предметы, которыми его снабдил Юэн Чин. Шагнув к лавке, Инанту разложил это добро и произнес:

– Вот, смотрите, мои владыки! Это я нашел на пепелищах. А что до моего товара, – тут он метнул презрительный взгляд в сторону Кулака, – то все ушло с хорошей прибылью. – И он хлопнул по сумке, подвешенной к поясу и полной водяных браслетов.

– Колоколец… – задумчиво вымолвил Руки к Себе. – Стрела и колоколец… Я плавал на север и видел такое. Стрела точно людоедская, а колокольцы они вешают на свою рогатую скотину. А это, – глава гильдии коснулся обломка рога, – это с их скотины срублено. Мечом или топором.

Правитель ощупал стрелу, рог и колокольчик, потом взял челюсть шас-га, поднес ее к глазам и бросил обратно на лавку. На его щеках проступили синюшные пятна – похоже, Смотрящий Искоса был напуган.

– Среди дикарей есть жуткие уроды, – пробормотал он. – Один из их Очагов… Как называется?..

– Зубы Наружу, – подсказал Руки к Себе дрогнувшим голосом.

– Пожалуй, удавов пока отменим. Этого, – правитель ткнул пальцем в Инанту, – в яму, чтобы народ не мутил. Ты, Тяжелый Кулак, пошлешь разведчиков на запад и гонцов к Великим Кьоллам [21], к тем, что поблизости. Пусть гонцы их расспросят. Сколько мы можем купить у них солдат?

– Сотни четыре, – хмурясь, буркнул Тяжелый Кулак. – У меня двести бойцов, и еще столько же наймем среди городской голытьбы. В дружинах Великих Кьоллов – тех, что близко к городу, – тысяча. Можно поискать в пустыне… Народец там дикий, биться строем не умеет, зато кровожадный. Камни и дротики бросают метко.

– Это все? – спросил Смотрящий Искоса.

– Все.

– Помилуй нас Бааха! – проблеял жрец. – Двух тысяч не будет, даже если кьоллы придут!

– Нужно слать гонцов в другие города, – сказал Руки к Себе. – Нас съедят и до них доберутся. А посему…

Продолжения дискуссии Инанту не услышал – стражники потащили его прочь, прогнали вниз по лестнице и повели по пустынной площади. Асур уже исчез за горизонтом, и темноту разгоняли лишь бледные лучи Гандхарва. Его диск висел в небе над морем, отделявшим Хираньякашипу от Намучи, над восточным берегом огромного континента, над горным хребтом и городами туфан, обреченными на разграбление и погибель. Вдоль Поднебесного Хребта, через все земли кьоллов, шел торговый тракт, так что кочевники могли достигнуть побережья дней за шестьдесят, а если поторопятся, то и еще быстрее.

Узилище, куда вели смутьяна, находилось рядом с казармами, но попасть в него Инанту не желал – на эту ночь у него были совсем другие планы. Покинув площадь, он очутился в темном проходе на задах какого-то поместья, и тут стражи, притормозив, вцепились в его сумку. Пока они с руганью рвали ее друг у друга и подбирали рассыпавшиеся браслеты, Инанту мог бы убежать, но в паху еще побаливало, а мстительность была ему отнюдь не чужда. Ткнув пальцем с боевым имплантом поочередно каждого стражника и оставив их валяться под забором, он прихватил несколько браслетов и покинул городскую цитадель. Разряды импланта были не смертельными, лишь парализующими, но до белого рассвета стражи не очнутся. К этому времени он окажется далеко – в Фартаге, Негерту, Киите или еще в каком-нибудь из двух десятков прибрежных городов. Здесь дела он завершил; осталось только выбраться из Саенси, вызвать висевший в небе флаер и перебазироваться в другое поселение туфан.

Но судьба сулила иначе. Проходя по замершему в этот час базару, Инанту услышал некий звук – то ли рычание, то ли зубовный скрежет, а может, то и другое разом. Он огляделся и сообразил, что находится в той части торжища, где продавали невольников: своих же собратьев туфан, и кьоллов из ближних и дальних оазисов, и дикарей из южной пустыни, и мужчин и женщин народа хеш, обитавшего за морем, и даже ядугар с далекого западного побережья Хиры. Перед ним темнела повозка с клеткой, а в ней на вонючей соломе скорчилось длиннорукое нагое существо; свет луны падал на страшную рожу с пастью от уха до уха и огромными зубами. Человек – если то был человек! – медленно сжимал и разжимал кулаки, словно пытался задушить кого-то невидимого. На шее у него поблескивал медный ошейник с приклепанной к обручу цепью.

Рядом с повозкой был шатер работорговца. Инанту вытащил браслеты, запрятанные в поясе, позвенел ими и сказал:

– Да будет с тобой милость Баахи, хозяин. Вылезай, дело есть.

Откинулся полог, из шатра выполз крепкий детина, встал и уперся взглядом в переносицу Инанту. Хоть был он туфан, но выглядел настоящим разбойником: в руках поблескивает топор, за поясом – ножи, а с плеча свисают кожаные ремни.

– Услышу ли я твое почтенное имя? – спросил Инанту.

– Не Проси, – буркнул детина. – А ты кто?

– Ловкач. Торгую с кьоллами.

– Я тоже, – сказал работорговец чуть подружелюбнее. – Чего ты хочешь, Ловкач?

– Откуда у тебя шас-га? – Инанту кивнул в сторону клетки. – Привезли по морю?

– Нет, у кьоллов купил, у владетеля Уммизака. На что уж свиреп Уммизак, а с этим ублюдком не справился, продал мне. А я, дурной онкка, купил. Себе же в убыток. – Опустив топор, Не Проси со вкусом зевнул и почесался. – Дикая тварь! Бить надо, учить надо, а дикий никому не нужен. Не берут! Боятся!

«Купил у Уммизака! Интересная новость! – подумал Инанту. – А как очутился у кьоллов этот северянин? Если морем не привезли, то значит, нашел проход в горах?.. Ту дыру, которую на базе ищут, да найти не могут?.. Любопытно! Очень любопытно!»

Он даже вспотел от возбуждения. Потом снова побренчал браслетами и произнес:

– Дикая тварь, говоришь? Ну, я бы его взял. Один браслет. Тонкий, золотой.

Не Проси ухмыльнулся, бросил топор на землю и раскрыл ладонь.

– Сюда клади, Ловкач. Можешь все мне отдать, тебе не понадобятся. Загрызет!

– Я тоже зубастый, – сообщил Инату.

– Дашь один браслет за дикаря, и другой – за ошейник с цепью. Медь нынче недешева. Так?

– Так. – Инанту протянул два тонких браслета.

Хотя в небе висела луна, Не Проси произнес ритуальную фразу:

– Видят Бог Двух Солнц и дети его Уанн и Ауккат: было мое, стало твоим. Забирай ублюдка!

Инанту выволок свое приобретение из клетки, намотал конец цепочки на руку и двинулся прочь с торжища. Вскоре город остался позади – темный холм и темная гавань с дремлющими кораблями и рыбачьими лодками. Глухо рокотали волны под сумрачными небесами, скрипел под ногами влажный песок, и с востока, с моря, тянуло соленым ветром. На западе, за грядой барханов, поросших чахлой травой, лежала пустыня. Три земные Сахары могли уместиться в ней и еще хватило бы места для Гоби и Калахари.

Остановившись в уединенном месте, у кромки соленых вод, Инанту вызвал флаер и задрал голову, всматриваясь в ночное небо. Прошла минута-другая, и летательный аппарат, скрытый голографической завесой, беззвучно приземлился на песок. В этот момент цепочка звякнула и ослабла; Инанту едва успел повернуться, выставить палец и ткнуть в живот прыгнувшего на него шас-га. Потом затащил бесчувственное тело в кабину и стал размышлять: вернуться ли на пик Шенанди и сдать пленника Престон и Юэн Чину или провести дознание самому.

«Тревельян бы не колебался, – мелькнула мысль. – Ивар Тревельян всегда действовал самостоятельно…»


Важным инструментом ФРИК является теория оценки рисков. Эта отрасль зародилась еще в конце двадцатого века, а в двадцать первом, по мере совершенствования математического аппарата и всемирной компьютерной сети, ее применяли для прогнозирования природных и техногенных катастроф. Но постепенно возникло и укрепилось мнение, что возможности теории рисков гораздо шире, что ее можно – и следует – использовать в сферах политики, социального развития, военной стратегии, ксенологии и контактов с инопланетными расами. Сейчас эта точка зрения является общепринятой. Мы не будем затрагивать всех перечисленных выше областей, но разберем гипотетический пример, связанный с деятельностью ФРИК. Предположим, что некая архаическая культура представлена рядом государств уровня средневековой Франции, а также племенными союзами менее развитых народов (номады степей и пустынь, обитатели лесных зон, горных районов и т.д.). Если прогрессировать одно государственное образование, то оно вскоре начнет доминировать над другими странами, и результатом явятся войны, подавление торговой конкуренции и, не исключено, – геноцид. Более разумно внедрять эстапы во всех перспективных странах, но рост их благосостояния и могущества может вызвать, с одной стороны, экспансию в менее развитые области планеты и уничтожение коренного населения, а с другой – прилив варварских орд. В истории Земли имели место оба прецедента: падение Римской империи, Византии и Китая, колонизация Америки, Австралии и Сибири, нашествия гуннов, монголов и арабов. Без оценки рисков того или иного, но равно нежелательного сценария событий нельзя получить оптимальное решение.

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 5. Инструментарий ФРИК.



Глава 6. Северная степь

Путешествие было неторопливым и монотонным. Вздымая пыль, вращались огромные, в рост человека, колеса повозок, неспешно перебирали ногами скакуны, дремали всадники, позвякивали колокольцы, медленно и почти незаметно приближалась гигантская горная цепь, закрывая южный небосклон. Всходило белое солнце, всходило красное, зной обрушивался на пустынную степь, лучи обоих светил, подобно огненным стрелам, падали на песок, на скудную растительность, травы, кусты и невысокие деревья, на людей и животных. Температура поднималась до пятидесяти градусов, жаркий воздух расплавленным свинцом вливался в легкие, и даже привычные к жаре шас-га висели на спинах скакунов, точно проколотые бурдюки. К красному закату становилось немного прохладнее, и воины выбирали место для ночлега. Самки разжигали скудный костер, подбрасывали в него комья сухого навоза, варили пищу, мясо крыс и ящериц с зернами диких злаков. Киречи-Бу наделял своих спутников водой: мужчинам – десять глотков, самкам – пять, детенышам – три. Затхлая вода воняла бурдючной кожей, но все-таки считалась сладкой, без сернистых примесей – вероятно, ее добыли из колодца или подземного источника. Впрочем, горькую воду жители Пекла тоже могли пить – благодаря особой микрофлоре в их желудках такая влага частично усваивалась организмом.

В группе, сопровождавшей ппаа, было семнадцать мужчин, считая с Тревельяном и сказителем Тентачи, девять самок и пара дюжин детенышей – эти то возникали, то исчезали, то попадали на вертелэт, и потому не поддавались точному учету. Отряд оказался разноплеменным – видно, услугами Киречи-Бу пользовались многие Очаги. Сам шаман, его помощник Птис, Тентачи и четверо воинов принадлежали к Белым Плащам; среди остальных Ивар опознал Людей Песка, Людей Ручья и Пришедших С Края. Женщины – точнее, самки, ибо на шас-га их называли так же, как самок животных, – не носили знаков племени, но различались по виду; несомненно, шаман приобрел их в разных Очагах или получил в дар за свои колдовские манипуляции. Что до детенышей, то они являлись просто живым мясом и рано или поздно должны были попасть в утробу колдуна.

Днем Киречи-Бу, невзирая на жуткую тряску, спал в своем фургоне. Пробуждался он в тот час, когда белое солнце шло к закату, творил охранительные закляиья и, приподнявшись, осматривал хозяйским взглядом караван. Этот момент показался Тревельяну благоприятным для беседы, и вечером третьего дня он оставил свое место в конце процессии и подъехал к возку колдуна. Вероятно, это считалось большим самовольством – заметив его, шаман с неодобрением буркнул:

– Что явился, мясо приблудное? В котел захотелось?

Тревельян покосился на сидевших в повозках детенышей и скрипнул зубами.

– У тебя полно мяса для котлов. Я же хочу узнать, долгой ли будет моя служба.

– Долгой. Будешь грызть камень у моих подошв, пока он не станет песком, – сообщил колдун.

– Даже когда мы приедем в лагерь великого Брата Двух Солнц? Я собирался вступить в его войско.

Киречи-Бу махнул рукой в сторону гор.

– Езжай, Айла! Езжай один, крысиная моча, и делай, что пожелаешь. Но если остаешься здесь, служи мне. У великого вождя много воинов и слуг, а у меня четырех ладоней не наберется. – Он поднес к носу Ивара растопыренную пятерню. – Если уйдешь, возьму твой бронзовый топор. Я кормлю тебя третий день и даю воду. И я оставил тебя в живых. Пока.

Ивар покорно склонил голову, решив, что вспоминать о сбитых им наземь всадниках не стоит. Вместо этого он пробормотал:

– Зачем мне от тебя уезжать? Ты ппаа, и только ты знаешь, как одолевают неодолимое… Я говорю о горах. Человек в них подобен песчинке в пальцах Баахи. Кто защитит его, кто проведет по огненным склонам и перевалам, где нельзя дышать? Только ты, могущественный ппаа, повелитель демонов!

Как и ожидалось, Киречи-Бу надулся от важности.

– Хурр! А ты, приблуда, не так глуп! Понимаешь, где кости, а где печень! Сунешься в горы без меня, и тебе придет конец! На этих самых огненных склонах и перевалах, где нельзя дышать! Но мы туда не пойдем. Гонцы Великого открыли мне другую дорогу. Не Бааха властвует над ней, а Ррит. Он поведет нас через Спящую Воду.

Об этой воде уже упоминалось, вспомнил Тревельян. Ледник? Может быть и так, но ледники Поднебесного Хребта лежат на границе стратосферы, где без скафандра не выживешь. Подземная пещера с оледеневшими стенами? Но ширина хребта составляет от двухсот до трехсот километров, и столь протяженное – поистине гигантское! – подземелье было бы замечено с орбиты. На спутнике, что обращался у Пекла, имелись интравизоры и масса других приборов для изучения планетарной коры. Собственно, даже сейсмологическая разведка позволяла обнаружить такой необычный феномен.

Изобразив удивление, Ивар сказал:

– Разве вода может спать? Вода течет по земле ручьями. Если вычерпать ее из колодца, он снова наполнится, и значит, под землей вода тоже не спит. Дети Баахи дарят тепло, Ррит – голод, Камма – песчаные бури, но сна воде они не даровали.

Колдун насупился.

– Кто ты такой, Айла, чтобы размышлять о дарах богов? Отправляйся на место, дерьмо песчаной крысы, и успокой свою печень!

Шас-га, в силу своих гатрономических пристрастий, были неплохо знакомы с анатомией, но главным органом считали не мозг, не сердце и не желудок, а именно печень. Печень, по их понятиям, являлась вместилищем всех достоинств, силы, отваги и, конечно, разума. Совет успокоить печень означал, что размышления о божественном – не для крысиного дерьма.

Отправившись в конец каравана, Тревельян попробовал расспросить о спящей воде певца Тентачи. Но эти расспросы лишь вызвали у Блуждающего Языка приступ вдохновения. Он ударил в свой барабанчик и пропел:


Живой ходит и говорит,
Мертвый лежит и молчит,
Но что сказать о погруженном в сон?

– То, что он когда-нибудь проснется, – буркнул Ивар и замолчал.

* * *

Кафингар Миклан Барахеш, специалист по управлению погодой, мрачно уставился в серебристую глубину экрана, в котором, словно в зеркале, отражалось его лицо: твердо очерченные губы, идеальной формы нос, ровные дуги бровей, высокий лоб, обрамленный длинными светлыми прядями. Он был очень красив – и на взгляд землян, и в представлении терукси, – так что поводов для уныния вроде бы не имелось. Кроме того, он обладал несокрушимой верностью в любви, острым умом, чувствительной душой и нежным сердцем. Что еще нужно, чтобы составить счастье женщины? Милой Энджи, его чатчейни?..

Но ее слова звучали в ушах Кафингара похоронным песнопением.

Ивар хочет к ним отправиться… полететь в пустыню к этим убийцам, этим людоедам… к жутким дикарям шас-га… А ты? Ты бы смог?

Тогда он улыбнулся и ответил: нет, мое занятие – погодные установки.

Но в занятии ли дело!

Между землянами и терукси, подобными, казалось бы, во всем, существовали отличия психологического свойства. Обитателям Земли, не всем, но очень многим, казалось естественным отождествлять себя с профессией. На вопрос «кто ты?» они отвечали так, словно не было у них ни детей, ни семей, ни родителей, ни возлюбленных. Кто ты? Офицер Космического Флота… Кто ты? Планетолог, сотрудник ФРИК… Кто ты? Философ с кафедры гносеологии Первого Марсианского университета… Кто ты, кто ты? Врач, кибернетик, учитель, солдат… инженер, специалист по погодным установкам…

Так он ответил Энджи, и это был ответ землянина.

Но он не землянин!

Кафингар поднялся и зашагал по своей просторной лаборатории, чьи пульты и модули связи соединяли его с атмосферными пушками на тридцати шести горных вершинах Поднебесного Хребта. Коснувшись пары клавиш, он мог вызвать ураган в пустыне, проливной дождь и потоп в оазисах кьоллов, бурю у западного или восточного побережья, шквальные ветры над плоскогорьями дальнего юга. Великая мощь! Но это его не радовало.

А ты? Ты бы смог? – спросила Энджи. И он спрятался за своими погодными установками… Он, мужчина! Кафингар семьи Миклан рода Барахеш!

Терукси ощущали себя в первую очередь мужчинами и женщинами, членами своей семьи, наследниками рода. В женщинах ценились преданность и мягкость, добрый нрав и умение руководить мужчинами, оберегать их от неразумных порывов и неосуществимых желаний. Красота не считалась особым достоинством, ибо все терукси были хороши собой, но дар очарования, изящества и прелести, которым обладают немногие из женщин, стоял в шкале их предпочтений очень высоко. Что до сильного пола, то в его представителях искали твердость, отвагу и мужество. Мужчине полагалось оберегать свою семью: в древности – мечом и копьем, а в нынешние цивилизованные времена – иными действиями, в число которых входили благородная жертвенность, верность долгу и смелость. Можно сказать, что мужчины-терукси были тем эталоном рыцарства, который на Земле существовал лишь в сентиментальных пьесах и дамских романах. Там, где землянин, свершая подвиг, прикидывал шансы на успех и размышлял, как добиться победы, терукси действовал без колебаний и раздумий, шел с открытым забралом, руководимый инстинктом защитника.

И этот инстинкт подсказывал Кафингару Миклану Барахешу, что его любовь под угрозой. Он знал о чувствах, связывавших в юности его возлюбленную с Тревельяном, но не ревновал; не прошлое, а лишь настоящее имело значение. Но знал он и другое: ничто не смывают воды забвения, ничто не проходит бесследно, и отголосок сильных чувств не исчезает, а остается в памяти на годы и десятилетия. Энджи будет их сравнивать, его и Тревельяна, сравнивать подсознательно, хочется ей того или нет. Это касалось не внешности, не обаяния, не сердца и ума, но истинно мужских достоинств: упорства, твердости, отваги. Того, что делает из мужчины героя.

«Она будет сравнивать, – подумалось Кафингару. – И в чью пользу окажется это сравнение?..»

– А ты? Ты бы смог? – пробормотал он и стукнул кулаком по пульту погодной установки. Боль отрезвила его. Кафингар снова уселся в кресло перед экраном и вызвал изображение со спутника. Перед ним был стан шас-га: скакуны, шатры, повозки и толпы диких воинов. Тут и там пылало под котлами пламя, мчались, потрясая топорами, всадники, ветер трепал пучки волос и колокольцы, воздетые на шестах, по окраинам лагеря рубили желтую траву, тащили ее к кострам и палаткам. В отдалении двигались по торговому тракту, что шел у подножия гор, два отряда, один на восток, другой на запад, в каждом по пятьсот дикарей – видно, их отправили разведать местность.

Кафингар послал команду на спутник, и картина укрупнилась. Теперь он мог разглядеть лица воинов, страшные серые маски с торчащими зубами, больше похожие на морды хищников, чем на обличье человека. Сверкали глаза, покачивались копья в непропорционально длинных, перевитых жилами руках, волосы грязными нечесанными космами падали на плечи…

Как он их ненавидел! Эти существа пожирали подобных себе; женщины – красота жизни, и дети – ее цвет и радость, были для них всего лишь источником живого мяса. Он отказывал им в праве считаться людьми, пусть примитивными и несовершенными. Люди в этом мире – кьоллы, ядугар, туфан, хеш, жители Вритры, Раху, Шамбары, но не звери шас-га. К тому же из-за них сюда прислали Тревельяна, и Энджи утратила лидерство…

Кафингар, как и два его соотечественника, не относился к персоналу ФРИК, но вполне разделял идеалы Фонда. Помощь младшим братьям по разуму являлась великим гуманным проектом, и земляне, уделявшие ему ресурсы, средства и внимание первоклассных ученых, были достойны уважения и даже восхищения. Воистину они, как говорилось у терукси, заменяли мутные воды чистыми, не получая взамен ни благодарности, ни платы… Однако некоторых их принципов Кафингар не одобрял, полагая, что действиям ФРИК не хватает последовательности. Прогресс не обходится без жертв, и вопрос, кому помочь и кем пожертвовать, должен решаться в пользу более развитой, более перспективной культуры. Мешающих ей необязательно уничтожать, но если нет другого выхода…

Этих людоедов, причинивших горе Энджи и хлопоты другим землянам, он бы уничтожил, если бы не запреты ФРИК. Но он не мог засыпать их песком, смыть ядовитым сернистым ливнем, не мог даже использовать бластер или лазерный хлыст – любое подобное воздействие исключалось. Однако никто и ничто не запрещало Кафингару сразиться с ними равным оружием и доказать свою отвагу. Для этого требовалось лишь очутиться в нужном месте в подходящий момент… в такой момент, когда его помощь необходима…

Он снова встал, покинул свою лабораторию и направился к складу, где хранились этнографические коллекции.

* * *

Главными после Киречи-Бу считались его помощник Птис и Кадранга, старший из воинов, оба – Белые Плащи. Птис был хитрой лисой, как и полагалось ассистенту колдуна; вероятно, при его содействии творились всяческие чудеса, принесшие славу хозяину. Поболтать он любил, в отличие от неразговорчивого Кадранги, но ни тот, ни другой и словом не обмолвились, куда направляется караван. Тревельяну казалось, что старший из воинов этого не ведает, но за Птиса он ручаться бы не стал – проныра мог пролезть в любую щель и пользовался у шамана большим доверием. Однако расколоть его не удалось, и Тревельян принял в качестве гипотезы, что путь через горы известен только Киречи-Бу. Это означало, что колдуна придется хранить и беречь как зеницу ока – без него вся операция была бессмысленной. Во всяком случае, сопряженной с потерей времени; исчезни колдун, и Тревельяну пришлось бы внедряться в другую группу – скажем, к специалисту по колокольчикам.

На красном рассвете пятого дня он подъехал к Птису и пожелал ему полный котел еды. Кормились шас-га впроголодь, и люди Киречи-Бу не были исключением: ели раз в день, перед приходом ночи, и ели скудно – не зря у кочевников говорилось, что у костров всякого Очага сидит Ррит, божество голода. Так что пожелание Тревельяна было добрым, хотя полный котел еды мог Птису лишь присниться.

Помощник шамана осклабился, облизнул губы и сказал, что, если найдется у Айлы котел с мясом, он согласен на любую половину. Затем добавил, что до вечерней еды далеко, а прошлую трапезу его брюхо уже позабыло.

– Далеко, – согласился Ивар, – но до стана великого вождя еще дальше. Будем ли мы там через двадцать закатов Уанна? Или через тридцать? Или не доедем и пропадем в горах?

– Не пропадем, – утешил его Птис. – Киречи-Бу – мудрый ппаа и знает, где надо ехать по траве, а где – по песку.

– Там не трава и песок, там огромные камни, – возразил Тревельян, вытянув руку на юг. – Куда же мы едем?

– Туда, куда смотрят рога наших яххов, – раздалось в ответ. Затем Птис поведал, что Серый Трубач собирает великих колдунов со всей степи, чтобы те расспросили духов, куда направить войско, на восход светил или на закат. Где больше добычи и больше еды, туда и нужно двигаться, но Ррит такого не подскажет, Рриту нравится, когда шас-га сидят голодными.

Это была полезная информация, и Тревельян ее запомнил. Вероятно, Брат Двух Солнц был сейчас в положении буриданова осла: с обеих сторон лежали земли, являвшиеся в местных понятиях богатыми и плодородными.

Когда над степью опустилась ночь и Тревельян, после скудного ужина, прилег рядом с повозками, колокольцы на рогах его скакуна тихо зазвенели. То была одна из позывных мелодий, и, прислушавшись к ней, Ивар понял: на базе что-то приключилось. Поднявшись, он взгромоздился на спину трафора, ударил его пятками в бока и поехал в темную степь.

– Ххе? – окликнул его стороживший лагерь воин. В разных обстоятельствах это слово могло трактоваться как «Что?», «Зачем?» или «Почему?», но сейчас оно означало «Куда?» Не запрещение, а скорее ленивый интерес – часовому было скучно.

– Покормить отродий Каммы, – буркнул Тревельян и двинулся прочь от лагеря. Шас-га не мылись от рождения до смерти, но кое-какие санитарные правила соблюдали: облегчаться рядом с жилищем не полагалось. Фекалии пожирались мерзкого вида червями, обитавшими в песке. Согласно поверьям кочевников, эти твари родились от соития Каммы с тройкой демонов или младших божеств: Духом Котла, Духом Огня и Духом Ветра.

Когда тлевший в лагере костер превратился в едва заметную алую точку, Ивар спрыгнул на песок и спросил:

– Кто на связи?

– Юэн Чин. Вы, эмиссар, назначили его своим заместителем.

– Я помню. Разверни-ка экран и дай изображение.

Будучи универсальным агрегатом, трафор мог выполнить эту команду множеством способов. Он разинул пасть – так, что челюсти встали вертикально, а язык и зубы превратились в серебристую поверхность; затем выдвинул из левого рога передатчик, а из правого – фонарь. Световой луч упал на лицо Ивара, и тут же в серебристой глубине возникла человеческая фигура. Фоном ей служили просторное окно и темное небо, в котором висел бледный диск Гандхарва – на пике Шенанди, расположенном к востоку, царила глухая ночь.

– Вижу тебя, Ивар, – произнес Юэн Чин и сделал несколько шагов. Теперь на экране была только голова этнографа, и казалось, что трафор собирается его проглотить.

Тревельян взмахнул рукой, приветствуя коллегу.

– Что случилось, Юэн? Неприятности у Исаевых? Или – спаси Владыка Пустоты! – у Норы Миллер?

Он беспокоился за этих троих, находившихся вдали от базы. Остальные были в полной безопасности в своем заоблачном дворце.

Голова Юэн Чина качнулась.

– Нет, с ними все в порядке. Неприятность, если можно так сказать, произошла с моим практикантом. Как мы с тобой договорились, я отправил его в Саенси, Негерту и другие города туфан. Задача была такая: добраться до высших магистратов, предупредить их о вторжении шас-га и, желательно, напугать посильнее, чтобы они раскошелились на оборону. Он это сделал – по крайней мере в Саенси. Но это не все. Понимаешь, он… – этнограф запнулся, – он инициативный юноша. Только опыта ему не хватает. Опыта и осторожности.

– Инициативный – это хорошо, – сказал Тревельян, вспомнив беседу у Исаевых и собственную юность. – Ну, что он натворил?

– В Саенси ему попался невольник шас-га, совсем еще дикий. Работорговец утверждал, что этот кочевник куплен месяца три назад у кьоллов. У барона Уммизака, если говорить точнее.

Тревельян насторожился. Очаг Уммизака был недалеко от лагеря Серого Трубача – собственно, первый оазис к востоку от стана кочевников. Этот шас-га, угодивший в баронскае лапы, мог оказаться лазутчиком, посланным на разведку территорий за Хребтом, и если так, он должен знать о проходе и о загадочной Спящей Воде. Ценный информатор! Конечно, если Инанту смог привезти его на пик Шенанди.

– Дальше, Юэн. Я слушаю.

– Инанту его купил, а когда дикарь попытался напасть, использовал имплант и вызвал флаер. Хотел доставить на базу, но тут ему в голову пришла другая идея. Дождался, когда пленник очнется, и…

– …решил допросить, – произнес Тревельян, отметив, что сам он сделал бы именно так. – Этот крысиный кал на него снова бросился, да? Надеюсь, до смерти не загрыз?

– К счастью, нет, хотя успел прокусить сонную артерию. Медимплант остановил кровотечение, и сейчас оба на базе. Киберхирург заштопал Инанту, а шас-га мы поместили в криогенный модуль. – После паузы Юэн промолвил: – Думаю, практиканта нужно наказать. Пусть сидит на базе, а к туфан я слетаю сам.

– Это ты зря. Не набив синяков, не научишься, – возразил Тревельян. – Пусть парень работает. А этого шас-га… – Он призадумался на секунду. – Отправите его ко мне, но не сейчас, а через пару дней, когда мы будем поближе к горам. Ночью пришлете, по моему пеленгу. Попробую с ним столковаться и нанять в проводники. Надоел мне этот шаман со своими прихвостнями! Да и кормежка у него хуже некуда… Сегодня мне досталась пара крысиных хвостов… костей много, мяса мало.

– Прислать тебе жареную курицу? – заботливо осведомился Юэн Чин.

Ивар сглотнул слюну.

– Не надо. Перебьюсь! Нельзя выходить из образа.

– Тогда у меня все.

– Передавай привет коллегам. Конец связи.

Экран погас, пасть трафора захлопнулась. Тревельян печально вздохнул и пощупал свой впалый живот. Перед его мысленным взором текли, струились, сменяя друг друга, соблазнительные картины: то курица на вертеле, то пирожки Лейлы, то полные чистой воды бассейны, то милая улыбка Анны Кей, его попутчицы на дороге к Пеклу. Видно, он начал ее забывать – в ее лице проступали черты Анны Веронезе и других женщин, которых он когда-то знал, даже красавицы Ифты Кии с Сайкатской станции. Еще виделись ему теплое море и пальмы Гондваны – мира покоя и всевозможных радостей, где так приятно отдыхать. После Сайката он собирался в отпуск на Гондвану, да вот не выпала судьба… Море, пальмы, солнечные пляжи, карнавалы, вино и прелестные девушки… Все мимо, все! Но, как говорится в книге Йездана Сероокого, мудреца кни'лина, у каждого своя чаша с ядом…

Если отвлечься от этих видений, он пожелал бы сейчас очутиться не у тарелки с курицей, не на Гондване и даже не у ножек милой Анны Кей. На Хтон, где остался его предок-командор, – вот куда его тянуло неутоленное любопытство! На Хтон, к тайнам древней планеты, к ее разрушенным городам и странным обитателям, к изображению лоона эо, неведомо как попавшему в забытый мир… Он видел его так ясно, так отчетливо! Четыре мраморные фигуры на пьедестале из гранита, такие же, как в Куполе сервов на Луне… Правда, имелось отличие: там, в Посольском Куполе, был еще чудесный сад и всезнающий серв-биоробот. Он не ответил на все вопросы, но, возможно, это и к лучшему – ведь юный Ивар Тревельян мог не понять каких-то мудрых истин. Однако человек взрослеет, терпит поражения, празднует победы и набирается ума; в конце концов, к нему приходит осознание того, что в мире нет простых ответов. Взять хотя бы ситуацию на Пекле: можно истребить шас-га, но разве это ответ? Можно оставить все как есть, пожертвовать кьоллами, народами туфан и ядугар… Но это тоже не будет ответом.

Тревельян снова вздохнул и хлопнул трафора по тощему крупу.

– Поехали обратно, друг мой. Вернемся к нашим хлопотам.

– Минуту внимания, эмиссар… Прежде я не рискнул нарушить ваши размышления…

Ивар нахмурился – Мозг говорил с ним голосом Анны Кей, как бы желая подчеркнуть, что речь пойдет о чем-то важном. Странно звучал ее голос в этой темной бескрайней пустыне – словно эхо, долетевшее с Земли или с подобной Земле планеты, где живут такие девушки, как Анна Кей.

– Что ты хочешь мне сказать? – спросил Тревельян.

– Еще на базе я доложил вам результаты рекогносцировки. Наша группа приближается к горам, за нею – колокольный мастер и другие караваны, а впереди – два воинских отряда. Пять дней, как мы в степи. Воины шас-га должны уже находиться у самых гор.

– Разумеется. Свяжись со спутником, когда он будет проходить над нами, и уточни диспозицию каждой группы.

– Я сделал это днем, эмиссар. Один отряд достиг интересующего нас плоскогорья и движется в каньонах среди утесов, так что наблюдать за ним с орбиты затруднительно. Но другой остался на месте. Аппаратура спутника фиксирует лишь небольшие перемещения.

– Возможно, они кого-то поджидают, – сказал Тревельян.

– Но за пять последних дней к ним никто не присоединился. Вблизи нет никого, кроме нашего каравана.

– Значит, ждут нас и прочих отставших. Я не доверяю мошеннику Киречи-Бу. Он утверждает, что гонцы Трубача описали ему дорогу через горы, но так ли это? Может быть, наш великий вождь поступил умнее: тайну прохода не открыл, но оставил в предгорьях отряд с надежными проводниками.

– Не исключается, эмиссар, – произнес Мозг с оттенком обиды. – Мое дело – доложить.

Он смолк, а Ивар погрузился в раздумья. С Трубачом ушла шестая часть взрослого населения степи – как минимум половина боеспособных мужчин. Но, очевидно, были еще воины, мастера и прочий люд, желавший присоединиться к войску, и Брат Двух Солнц против такого пополнения не возражал. Но как это сделать? Слать гонцов в каждый Очаг, ко всякой мелкой группе? Слишком расточительно! А вот заслон около прохода был бы в самый раз. Поставить там сотню воинов – пусть перехватывают отставших и ведут по тайному пути… может, с завязанными глазами, но это не проблема, трафор запомнит дорогу… К тому же есть запасной вариант – пленник, взятый в Саенси.

С удовлетворением кивнув, Тревельян сел на своего скакуна и отправился в лагерь. Часовой, сидевший у костра, дремал, пофыркивали яххи, объедая кору с чахлых кустов, и сквозь затянувшие небо тучи проглядывал призрачный диск Гандхарва. Тучи были не дождевыми, а пыльными, что служило знаком близости к горам и множеству вулканов, извергавших пепел и ядовитые испарения. «Отличная маскировка для флаера», – подумал Тревельян, пытаясь найти то облачко, за которым прятался его аппарат. Но в темноте это было пустым занятием.

Он слез на землю и лег около огромного колеса повозки, рядом с певцом Тентачи. Тот заворочался, пробормотал: «Рогатый скакун несет меня…» – и снова засопел. «Настоящий поэт, даже во сне сочиняет стихи, – подумалось Ивару. – Племя, где есть такие самородки, нельзя уничтожать».

С этой мыслью он уснул.


Деятельность ФРИК является, в сущности, экспериментом над чужими разумными расами. Не касаясь моральной стороны подобных опытов, отметим, что в чисто техническом плане они оправданы, если такого же свойства эксперимент произведен в прошлые века над нашей цивилизацией и если он увенчался успехом. Иными словами, если само земное человечество нашло позитивные пути в грядущее.

В начале текущего тысячелетия это считалось неясным. Военное противостояние народов и стран, религиозная нетерпимость, экологический кризис и другие бедствия были, в принципе, преодолимы с развитием науки и технологии. Но можно ли верить в их непрерывный прогресс? Не подошли ли мы к границам познания? Способны ли мы создать целостную научную картину мира и осмыслить свое место в нем? Эти тревожные вопросы проистекали из разобщенности научных дисциплин, возникшей еще в XIX веке и, разумеется, не отвечавшей уровню знаний о человеке и природе, достигнутому через двести лет.

Ответом на эти вызовы явилось развитие таких междисциплинарных областей, как системный анализ, теория хаоса и синергетика, занявших центральную позицию в естественно-научной парадигме XXI и XXII столетий. Особенно важна синергетика – теория самоорганизации, описывающая возникновение новых свойств у целого, состоящего из множества взаимодействующих объектов. В настоящее время синергетика, наряду с оценкой рисков, является одним из основных инструментов ФРИК, который позволяет…

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 5. Инструментарий ФРИК.


Глава 7. Побоище

Через пару дней караван приблизился к плоскогорью. Пустынная степь была по-прежнему ровной, плоской и унылой, как стол без всяких признаков еды, но на юге поднялась каменная стена, рассеченная трещинами, каньонами и редкими ручьями горьких вод. Стена вставала над пустыней внезапно, без всяких предисловий в виде отдельных скал и валунов, и чудилось, что преодолеть ее нельзя – до верхнего края было метров триста, а кое-где и все пятьсот. Но при ближайшем рассмотрении нашлись в ней довольно широкие ущелья, такие, что в них могла бы втиснуться повозка, не говоря уж о всадниках. Дно этих образований поднималось вверх, и, возможно, какие-то трещины вели на плоскогорье или дальше, к горам.

Гор Тревельян уже не видел – их заслоняли обрывистые склоны, от которых на равнину падала густая тень. Караван двигался в этой тени, вдоль пронзающих небо утесов, защищенный от света и жара висевших на юге солнц. Здесь было прохладнее и легче дышалось, здесь росли деревья и кусты, но то, что Ивар считал благом, пугало остальных. Привычные к зною шас-га мерзли, кутались в плащи и с тревогой озирали небосвод, лишенный божественного присутствия Уанна и Аукката. Пыльные тучи над головой исчезли, ибо вулканы остались западнее, и в вышине ветер гнал лишь клочья серых облаков. Те, что пониже, тянулись к востоку неторопливо, сопровождая караван, и среди них Ивар мог различить свое облачко, белесую иллюзорную мглу, скрывавшую флаер. За ним, будто привязанные, плыли еще с десяток, погуще и потемнее.

В этот день Киречи-Бу не спал в фургоне, а, усевшись рядом в возницей, разглядывал каньоны и утесы да шептал заклятия, требуя помощи у Гхарра, Духа Ветра, и Хатта, Духа Камней И Скал. Наблюдая за ним, Ивар усомнился в прежнем своем мнении насчет мифических гонцов вождя – похоже, они таки добрались до шамана и дали ему необходимые инструкции. Ппаа явно что-то искал – а что он мог искать, кроме тайной дороги через горы? Этот путь начинался в каком-то приметном ущелье, но куда он вел, Тревельян не мог себе представить. Через перевалы, где нет воздуха, где царствуют смерть, тишина и жуткий холод? Нелепость! В обледеневшую пещеру, что протянулась под хребтом на сотни километров? Еще нелепее! Однако он дождался, когда спутник выйдет в зенит, и прошептал в ухо трафору команду: связаться с сателлитом и просканировать местность. Результаты, как и ожидалось, были отрицательными: уйма пещер, но ни одной глубже трех-четырех километров.

Постепенно его охватил охотничий азарт вместе с чувством острой неудовлетворенности, едва ли не обиды. Вероятно, в этот день или на следующий он разберется с загадкой прохода и с тайной спящей воды – разберется, когда попадет в нужное место, ткнется в него носом. Но это равнялось поражению. Это означало, что его разум и опыт ничего не могут подсказать, что, предприняв эту вылазку и следуя за колдуном, он просто расписался в собственном бессилии. Вспомнив о предке-командоре, он вновь ощутил свое одиночество; был бы с ним Советник, вместе что-нибудь бы да придумали, мелькнула мысль. Но дед находился на Хтоне, в нескольких парсеках от него.

Тени медленно ползли к обрыву, делались короче и светлее, затем, когда миновали оба полудня, белый и красный, снова стали удлиняться. Трафор вдруг замедлил шаги, его уродливая голова откинулась назад, прозвенели колокольцы, и Тревельян прижался щекой и ухом к шее скакуна. Кто-то на пике Шенанди хотел с ним пообщаться, прямо сейчас, не дожидаясь темноты. Он закрыл глаза, пытаясь различить тихий голос.

– Ивар! Это Энджела. Ты меня слышишь?

– Да.


Трафор улавливал ничтожные колебания воздуха кожей, но шептать было труднее, чем говорить нормально. Отсутствие видеосвязи тоже являлось неудобством; как всякий человек, Ивар предпочитал глядеть на собеседника.

– Ты можешь подождать до ночи? – спросил он.

– Ты занят?

– Нет, но вокруг полно народа. Впрочем, это нам не помешает. Говори. Что приключилось?

– Кафи исчез. Ты меня слышись, Ивар? Кафи исчез!

В ее голосе звучала тревога – больше того, отчаяние.

– Вы обыскали базу?

– Это не нужно. Анна его видела, встретила случайно у ангара. Он сказал, что хочет проверить одну из своих погодных установок.

– Нарушение дисциплины! – нахмурившись, молвил Тревельян. – Что было велено? Всем, кроме Миллер и Исаевых, сидеть на базе!

Ехавший рядом Тентачи с удивлением уставился на него.

– Что ты бормочешь, Айла?

– Молюсь богам. – Ивар выпрямился и перешел на шас-га: – Скалы… эти скалы и камни внушают страх.

– Послушай новую песню, что пришла ко мне, и успокой свою печень. – Битсу-ак ударил в барабан и пронзительно запел:


Рогатый скакун несет меня,
Белые Плащи вокруг.
Братья рядом, враг впереди.
Котлы не будут пустыми.

– Молитва в одиночестве лучше успокаивает печень, – сказал Тревельян, перемещаясь подальше от повозок и всадников. – Энджи, я снова могу говорить. К какой установке он полетел? Вы ее проверили?

– Проверили все, даже послали роботов. Его там нет, Ивар, и он не включил маяк и не выходит на связь. Второй день!

В ее голосе слышались слезы.

Тревельян почесался – как всех шас-га, его донимали мелкие кровососы.

– Вот что, Энджи… Я понимаю твои чувства, но постарайся не паниковать. Ты – координатор!

– Уже нет.

– Неверное заключение. Я сделаю свое дело и уйду, а ты останешься. Если увидят, как ты рыдаешь у передатчика, это… это, как говорили предки, подрыв авторитета.

– Мне все равно. – Энджела всхлипнула. – Ивар, постарайся его разыскать! Я знаю… чувствую… он полетел к тебе. В эту проклятую пустыню!

– С чего бы? – удивился Тревельян. – Что он тут забыл? Лопасть от своего погодного вентилятора? Или какую-то шестеренку?

Тяжкий прерывистый вздох. Кажется, переживания Энджелы Престон были глубокими и трагическими.

– Нет, свою гордость. Боюсь, я сама его подтолкнула, навела на мысль о соперничестве с тобой. Эти терукси так ранимы, так привержены кодексу чести… ну, ты же знаешь…

– Не знаю и знать не хочу! – рявкнул Тревельян, но тут же смягчился. – Терукси – продвинутый народ и в сферу моих интересов не входят. Я специалист по дикарям. Если Кафингар здесь появится, обещаю, что его не съедят. Мы побеседуем, а потом я отошлю его на базу.

– Спасибо, Ивар, – сказала Энджела. – Ты не представляешь, как много значат для меня твои слова… слова верного друга… Спасибо, милый! Я отключаюсь.

– Нет, погоди! Дружба дружбой, а служба службой! Энджела Престон, помощник координатора, объявляю вам выговор за ротозейство. Занесите в свой послужной файл.

– Что такое «выговор»? – в растерянности спросила Энджела.

– Проконсультируйся у Юэна. Он этнограф и разбирается в древних наказаниях.

Связь прервалась. Тревельян снова почесался и заметил:

– Что делает с людьми любовь! И с женщинами, и с мужчинами… Где мне искать этого гордеца-терукси? У нее, видишь ли, предчувствие… А если он полетел не ко мне?

– Желаете, эмиссар, повторить сканирование со спутника? – предложил Мозг.

– Не стоит. Если он здесь, то объявится. – Ивар оглядел степь, полюбовался пляской песчаных смерчей, запрокинул голову, посмотрел на небо и серые клочья облаков. Потом произнес: – Надеюсь, больше сюрпризов не будет. Свяжись-ка, друг мой, с Исаевыми и доктором Миллер. Хочу убедиться, что с ними все в порядке.

– Все в порядке, – подтвердил трафор через минуту. – Оба океанолога в плавучей лаборатории, а доктор Миллер просила не мешать. У нее эксперимент – кормление зверолюдей.

– Бог ей в помощь, – молвил Тревельян и направился к каравану.

* * *

Доктор Нора Миллер в самом деле была занята – кормила малышей. Зверолюди были пигмеями ростом чуть побольше метра, и она называла их «малышами» – тем более что своим обличьем, мягкой пушистой шерсткой и невинными мордочками они походили на добродушных лемуров. Правда, бесхвостых, на удивление резвых и не лазавших по деревьям, которых на континенте Раху не имелось. Это был каменистый пустынный материк размером примерно с Австралию, лежавший немного южнее экватора; даже на скудном жарком Пекле он отличался особой скудостью и нестерпимым зноем. От любого побережья Раху тянулась на пару тысяч километров безводная и безжизненная пустыня, а в центре материка торчала древняя горная цепь, подобная кривым растрескавшимся зубам в ископаемой челюсти. Эта возвышенность не шла ни в какое сравнение с Поднебесным Хребтом, зато в тектоническом плане район был спокойный, а редкие источники воды – довольно чистыми, без примесей серы и тяжелых металлов. Вода поступала из расселин в скалах и, породив озерцо либо ручей и окружающий их оазис, вновь пряталась под землю. Каждый оазис поддерживал жизнь семейства из двадцати-тридцати особей; питались зверолюди всем, что росло, плавало и бегало, начиная от травы и кончая местным аналогом жаб, и тщательно следили за размерами популяции, ибо пищевые ресурсы были ограничены. В горах обреталось около тысячи таких колоний, отделенных друг от друга изрядным расстоянием, иногда в несколько десятков километров. В этой части света зверолюди являлись доминирующей жизненной формой, а от существ более сильных и хищных их охраняли пустыня и океан.

В одном из стойбищ карликов Миллер развернула полевую лабораторию: жилой и рабочий купола, склад с продуктами и оборудованием, флаер, гравиплатформа и три универсальных кибера. Никакой защиты, кроме роботов, у нее не имелось – зверолюди были дружелюбными созданиями, не склонными к насилию и воровству.

Нашарив в контейнере тюбик с жидким шоколадом, она выдавила по капле в протянутые к ней ладошки. Юный Моцарт слизнул лакомство мгновенно, более мудрый Шекспир ел обстоятельно и неторопливо, растягивая удовольствие на целую минуту. Затем сказал:

– Оно слаще травы. Оно радует, хотя его цвет не очень красив. Большая Белая делает сладкое коричневое сама?

Большой Белой малыши называли Миллер, чья кожа, защищенная медимплантом от солнечных ожогов, сохраняла естественный цвет. Что до самих зверолюдей, то они обходились без имен, окликая друг друга соответственно обстоятельствам: «Ты, пьющий воду!» или «Ты, который у кустов!» Нора Миллер давала им имена для собственного удобства; Моцарт был Моцартом потому, что напевал мелодии, похожие на звон воды в ручье и шорох листьев, а Шекспир оказался хорошим рассказчиком. Оба, как и другие члены семейства, откликались на придуманные Миллер имена, но между собой звали соплеменников по-прежнему. Ты, который ест сладкое коричневое…

– Хочу еще! – заявил Моцарт.

Шекспир сорвал травинку местного сахараноса и в раздумье уставился на нее. Затем настойчиво повторил:

– Делаешь сладкое сама?

– Нет, это делают другие люди, – сказала доктор Миллер. – Я плету слова с малышами.

«Плести слова» означало «говорить» и считалось у зверолюдей важным искусством. Шекспир отвесил в знак согласия губу, но с травинкой не расстался, а продолжал изучать стебелек.

– Если долго варить траву в горшке, будет сладкое?

– Будет, – кивнула Миллер, в который раз удивившись понятливости карликового народца.

– Хочу! – Моцарт дернул рукав ее комбинезона.

– Мы ведь решили: ты и тот, кто с травой, отведете меня в пещеру к водопаду, и я дам вам много коричневого сладкого.

Фраза была непростой, так как содержала напоминание об обещанном и условие, при котором Моцарт и Шекспир могли рассчитывать на целый тюбик шоколада. Но, излагая свою мысль, доктор Миллер обошлась без упрощений – язык пигмеев позволял общаться на темы и более сложные, чем обмен услуги на лакомство. На этом языке она могла бы объяснить причины разрушения гор и появления воды в источниках, описать шарообразность мира и даже поведать о задачах ФРИК, ибо понятий для таких бесед вполне хватало. Ее подопечным были доступны разговоры не только о пище, но о вещах отвлеченных, таких, как добро и зло, красота и уродство, жизнь и смерть, прошлые и будущие времена. Их словарный запас казался не менее обширным, чем у шумеров и египтян, древнейших из земных цивилизаций.

Поразительно! С точки зрения быта, племя выглядело примитивным, и Миллер, опытный этнограф и лингвист, оценила бы их словарь в две-три сотни понятий. Есть-пить, сидеть-лежать, копать-бросать и так далее, как у туземцев Андаманских островов в двадцатом веке… Но поиски пищи, изготовление орудий и размножение отнюдь не исчерпывали их мир. Были странные легенды и предания, сложные брачные обряды и сексуальные игры, стойкое пристрастие к чистоте, целая система троп и тропинок, соединявших оазисы, обычай странствовать за сотни километров, чтобы найти подходящую пару и произвести потомство, ритуал борьбы за лидерство и многое другое, присущее скорее культурам, вступившим если не в железный, то в бронзовый век. Но пигмеи вполне обходились рубилами из кремня и палками-копалками.

– Завтра. Мы пойдем к водопаду завтра или в другой день, – сказал Шекспир, поглядывая на соплеменников, бродивших в мелком ручье. Одни тянули сеть, искусно сплетенную из тростника, другие били рыбу заостренными палками. Это получалось у них очень ловко.

– Тогда сладкое будет завтра.

Миллер спрятала тюбик. Шекспир и Моцарт проводили его тоскливыми взглядами – они обожали шоколад. Эти двое были самыми сообразительными в семье и, по мнению Миллер, самыми отчаянными и храбрыми. Их смелость состояла не в том, что они ее не боялись – Большая Белая не внушала страха ни самкам, ни детенышам. Причина для такой оценки была другая: Шекспир и Моцарт, пара непосед, облазили окрестные горы, побывав даже у водопада, куда пигмеи старались не ходить. Пока что Миллер не разобралась, с чем это связано, с реальной опасностью или каким-то обычаем вроде табу, но горела желанием попасть в таинственное место. Доводы у нее были веские: сахар, шоколад и сладкий сок.

Моцарт сложил губы трубочкой и принялся насвистывать печальную мелодию. Шекспир разгладил мех на груди и произнес:

– У водопада не всегда интересно. Мы придем, Большая Белая посмотрит и скажет: ничего нет, за что давать коричневое сладкое? Нужно идти туда в день, когда в водопаде сияет радуга. А это время еще не наступило.

– Когда же оно наступит?

– Я узнаю.

– Как?

– Я это чувствую. Мы все чувствуем. – Шекспир махнул лапкой в сторону ручья и шалашей на его берегу. – Чувствуют живущие здесь и живущие вдалеке. Потом тот, кто хочет, идет в пещеру к водопаду.

Еще одна загадка, отметила Миллер. Язык, обычаи, а теперь еще вот это… Чувствую! Чувствую, когда в водопаде сияет радуга! А до этого водопада, если верить малышам, три или четыре дня пути…

Возможно, такая чувствительность, несвойственная другим расам Пекла, объяснялась происхождением зверолюдей. Доктор Миллер полагала, что они не являются автохтонами, то есть коренными жителями планеты, и для такой гипотезы имелись основания. Планомерных раскопок на Пекле еще не вели, но первичный палеонтологический обзор был составлен, и эволюцию кьоллов, хеш, шас-га и остальных проследили вплоть до исчезнувших ныне местных обезьян. Однако эти ископаемые гоминиды, как доказали генетические исследования, не были предками зверолюдей. Пушистые пигмеи появились здесь внезапно и очень давно – может быть, прожили на Раху сотни тысяч или миллионы лет, совсем при этом не изменившись. На побережье и в пустыне нашли их черепа и кости очень почтенного возраста; видимо, когда-то они жили у моря и в речных долинах, в краях изобильных и плодородных, но по мере пересыхания материка им пришлось отступить в горную местность. Что касается этой катастрофической засухи, то она объяснялась либрацией планетарной орбиты, неустойчивой в системе двух солнц. Несомненно, Равана знавала лучшие времена, и когда-нибудь они опять наступят, через двадцать-тридцать тысячелетий.

Кто же переправил сюда малышей? Нора Миллер видела в этом руку даскинов, древних повелителей Галактики. Причину их исчезновения не знал никто, но их артефакты сохранились и были весьма заметными, от подпространственных тоннелей в Лимбе до странных квазиживых устройств в необитаемых мирах ветвей Ориона и Персея. Переселение разумной расы, с какой бы целью его ни затеяли, было вполне в духе даскинов – им, вероятно, нравились масштабные проекты. Во всяком случае, предки Шекспира и Моцарта никак не могли добраться до Раваны своим ходом. Миллер поражалась их сообразительности, но понимала, что дистанция от рубил и палок-копалок до звездолетов слишком велика. Изучая их язык, легенды и места обитания, она мечтала наткнуться на следы даскинов – пусть неясные, почти стертые временем, но все же заметные для опытного наблюдателя.

Этот таинственный водопад… возможно, там найдутся какие-то новые артефакты… даже надписи…

Вздохнув, она вытащила тюбик и сняла с него крышку. Шекспир и Моцарт с радостным верещанием протянули к ней пушистые лапки.

* * *

В тот день Киречи-Бу не нашел дороги. Вероятно, он нуждался в подкреплении сил и вечером велел забить не детеныша, а молодую самку, но съесть ее не смог, поделился со своими ближними, Птисом и Кадрангой. Пожирая голень убитой, Птис скалился и бросал на Тревельяна благодарные взгляды – хоть не котел с мясом ему достался, но все же что-то перепало. Отвернувшись от этого жуткого зрелища, Ивар обгладывал хвост ящерицы, в котором мяса было много меньше, чем костей. Умом он понимал, что обычаи шас-га – результат скудости пищевых ресурсов и вечной угрозы голодной смерти. Скакуны были не очень плодовиты и из-за отсутствия сочных трав и изобилия воды доились плохо; животный мир пустыни включал змей, ящериц и крыс; убогая растительность могла одарить лишь жесткой травой, корой и листьями кустарника. Поэтому ели все, рассматривая соплеменников первым делом как источник пищи.

Понимая это разумом, Тревельян, однако, едва справлялся с бунтующими чувствами. При его обширном опыте, вхождение в образ автохтона примитивной расы не составляло проблем; на Осиере он мог прикинуться осиерцем, в Кьолле – кьоллом, на Сайкате – троглодитом-дикарем. Кем угодно, только не тварью, поедающей себе подобных! Зная основательно историю, он знал и то, что человек на такое способен, что, доведенный голодом до отчаяния, он превращается в зверя, и что бывало так не раз, в период Столетней войны, в эпоху Реформации и даже в цивилизованном двадцатом веке, щедром на войны и другие бедствия. Но это мнилось теоретическим знанием о временах давно прошедших, тогда как практика была перед глазами: он видел расчлененный труп, слышал смачное чавканье и вдыхал запах обгорелой плоти.

Анна Веронезе, вспомнил Ивар, Анна Веронезе и ее сомнения. Зачем мы здесь? – спросила она. Вопрос, конечно, риторический, но если задавать его, так именно в данный момент. Очень, очень своевременно – взглянуть на каннибалов и спросить: зачем мы здесь?.. Чего хотим?.. Cпасти росток цивилизации от сокрушительного набега дикарей? Но разве есть сомнения, что эти людоеды-дикари не превратятся с течением лет в другой росток – возможно, более сильный и перспективный? И это значит, что, ограничивая их, уничтожая пусть не людей, не народ, но его устремления, Фонд противодействует прогрессу…

«Если бы мы могли предвидеть будущее!.. Если бы!.. – с тоской подумал Тревельян. – Предвидеть точно, во всех деталях, так, чтобы свести баланс приобретений и потерь, спасенных и погибших… Но коль нам это недоступно, то, быть может, прав Аххи-Сек, Хранитель Осиера? «Вы хотите получить все, – сказал он, – получить побыстрее, тогда как гармония – результат медленного и долгого, очень долгого развития. Вы слишком суетитесь там, где надо ждать, и ваша суетливость всегда оборачивается кровью…»

Ивар представил, как Аххи-Сек сидит под пальмами у своего бунгало, на в общем-то мирном Осиере, и наблюдает за ростом самосознания масс, за естественной поступью прогресса и приближением гармонии. Сюда бы его!.. – мелькнула мстительная мысль. Подсчитал бы, скольких еще убьют и съедят, тоже бы засуетился! Или хотя бы дал дельный совет…

Он лег на землю, закрыл глаза и заставил себя думать о другом. О тайне Спящей Воды, о пленнике шас-га, которого привез Инанту, и о терукси Кафингаре, пропавшем в степи без следа. Где он, что с ним?..

С этой мыслью Тревельян заснул.

* * *

Их путешествие продолжалось. За белым рассветом последовал красный, лучи светил нагрели камни и песок, ветер затеял пляску пыльных смерчей, облака – светлое, прятавшее флаер, и несколько темных, – все так же тянулись вслед за караваном. Громыхали колеса повозок, топотали скакуны, текла, уходила на запад иссеченная каньонами и трещинами стена плоскогорья, и чудилось, что облака и низкое желто-серое небо цепляются за ее края. Унылый пейзаж, угрюмая земля, вечно неизменная и страшная, как нравы живущих здесь людей…

Скакавший впереди Кадранга вдруг вскинул топорик и завопил, веля остановиться, – из ущелья, метрах в ста пятидесяти от каравана, выезжали всадники, сбиваясь плотной кучкой. Небольшой отряд, как показалось Ивару, дюжина или чуть больше воинов. Опознать их племенную принадлежность он не смог – расстояние было изрядным, и тень, падавшая от каменной стены, скрадывала детали.

– Вот и наши проводники, – шепнул Тревельян, склонившись к шее своего скакуна. – Выходит, дружок, зря ты беспокоился.

Но оказалось, что не зря. Встревоженный шаман приподнялся в возке, что-то крикнул старшему воину, и три-четыре слова донеслись до Тревельяна: «…мясо… тухлое мясо… бей!» Он ударил пятками в бока скакуна, поравнялся с Птисом и спросил:

– Кто такие? Разве это не воины великого вождя?

– Ххе? – выдохнул Птис, что в данном случае, наверное, значило «С чего бы?» – Воины Брата Двух Солнц по ту сторону гор, а эти – казза, тухлое мясо! Поджидают тех, кто едет к Спящей Воде, и, если могут, берут их жизни. Но нас больше, Айла, и мы сильнее. – Оскалившись, он погладил живот. – На закате все они будут в наших котлах!

Термин «казза» переводился как «тухлятина» и означал грабителей, но не тех, кто действует благородно, атакуя чужой Очаг и убивая всех без разбору, а нападавших исподтишка, из засады или другим нечестным способом. Правда, понятия о честности и благородстве были у шас-га очень растяжимыми. Какой способ честный, а какой нет, обычно определяли победители, закусывая плотью побежденных.

Кадранга крутанул топором над головой, рявкнул, сзывая воинов. Киречи-Бу, заметив Тревельяна, распорядился:

– Вперед, сын хромого яхха! Убъешь меньше троих, сниму с твоей скотины оба колокольца! Езжай и дерись! Пора отслужить за мою воду и мясо!

– Мясо было костлявым, вода – затхлой, и ты не дал мне обещанной самки, – произнес Тревельян. – Не знаю, стоит ли мочить мой топор в крови твоих врагов.

Ввязываться в схватку Ивару не хотелось – он соображал, как бы остаться с колдуном и присмотреть, чтобы того не пришибли. Все-таки этот жирный мошенник был единственным ключиком к тайне.

Киречи-Бу зарычал, лязгнул огромными зубами.

– Клянусь Рритом и его бездонной пастью! Или ты будешь сражаться, или я съем твою печень еще до заката!

– Черт с тобой, ублюдок, – пробормотал Тревельян и направился к Кадранге. – Мог бы и без драки обойтись, превратить этих казза в червей или ящериц… Что тебе стоит?

Старший воин снова взревел и, размахивая топором, помчался к вражескому отряду. Шас-га поскакали за ним, на ходу разворачиваясь в шеренгу и испуская дикие вопли. Брякали колокольцы на рогах скакунов, столбом вздымалась пыль, сверкали лезвия секир, подрагивали копья и ветер выл и визжал в ушах. «Со стороны, должно быть, выглядит внушительно, даже устрашающе, – подумал Ивар. – Хотя на атаку польских гусар не похоже».

Враги внезапно развернулись и дали деру. С минуту Тревельян глядел на крупы и тощие хвосты их скакунов, подскакивал на спине трафора и недоуменно хмурился. Что-то здесь было не так! Какая-то хитрость или уловка?.. Возможно! Если казза не хотели драться, к чему им покидать ущелье? Караван проехал бы мимо и удалился восвояси…

– Назад! – выкрикнул он. – Назад, Кадранга! Нас заманивают дальше от возов!

Мозг утверждал, что в группе, которая идет с востока, сотня воинов, а в этом отряде было двенадцать-тринадцать. Значит, есть и другие, решил Тревельян, поворачивая скакуна. Они находились уже в паре километров от повозок, их скрывало облако пыли, и Ивар не мог разглядеть, что там творится.

Атака сбилась. Перестав вопить, Кадранга ткнул своего яхха кулаком в шею и вскинул вверх топор, приказывая остановиться. Он был достаточно опытным воином, чтобы преодолеть неистовство погони и тягу к кровопролитию: с одной стороны, казза явно двигались быстрее на свежих скакунах, с другой – слишком удаляться от охраняемого объекта не полагалось. Всадники сбились в кучу, загомонили; одни, потрясая топорами и копьями, выкрикивали угрозы удирающим врагам, другие с мрачным видом глядели им вслед – надежда на сытный ужин исчезла.

– Возвращаемся, – буркнул Кадранга. – Айла верно сказал: эти потомки крыс задумали хитрость. Да проклянет их Бааха и дети его, Уанн и Ауккат!

Со стороны каравана вдруг раздался звон оружия, послышались яростные вопли и панический рев яххов. Пыль и тени, падавшие от скал, по-прежнему скрывали повозки, но Тревельян уже сообразил, что там кипит побоище – очевидно, другая группа казза расправлялась с детенышами и самками. «А заодно и с колдуном», – подумал он, холодея. Защищать того было некому – кроме шамана, с караваном остались лишь двое мужчин, Птис да Тентачи. Их храбрости Ивар не доверял, у этой парочки языки были куда острее их ножей.

Воины погнали скакунов во весь опор, снова зазвенели колокольцы, раскатился над степью дикий выкрик: «Шас-га! Шас-га!» Оглянувшись, Тревельян заметил, что вражеские всадники тоже повернули и быстро догоняют их отряд. Это было неприятным открытием; очевидно, казза решили, что у них в котлах есть место и для воинов. Ивар склонился к шее трафора, прошептал: «Прибавь-ка ходу, приятель», и выхватил из ременной петли топорик.

Его скакун, на вид неказистый и дряхлый, мог обогнать любую тварь в степи. Сжимая коленями его бока, он чувствовал, как ходят под обвисшей кожей могучие искусственные мышцы, слышал посвист ветра и мерный ровный топот – похоже, трафор обзавелся копытами вместо когтистых лап. За считаные секунды они оставили позади Кадрангу с его отрядом, но Ивар знал, что не успеет, – много ли нужно времени, чтобы прикончить самок, детенышей и толстого колдуна?.. Пара минут – конечно, если шаман не превратит всех казза в червяков. Но рассчитывать на это не приходилось.

Слева из ущелья вырвались всадники, человек тридцать, и поскакали наперерез Тревельяну. «Ловко! – подумал он с нарастающей яростью. – Те, что убегали, ударят с тыла, эти – с фронта, возьмут Кадрангу в клещи и порубят всех… А с караваном другие разберутся. Если разбойников около сотни, на караван им хватит топоров, ножей и рук…»

В следующий момент он врезался в атакующую группу. Острие копья чиркнуло по шее, два воина попытались зажать его с боков, но трафор разметал их, свалил на песок вместе с яххами. Жуткая рожа возникла перед Тревельяном; он пустил в ход топор, нанес молодецкий удар по лбу загородившего дорогу скакуна, услышал, как хрустнула кость, как завопил падавший всадник. Топор в его левой руке вертелся, подобно крыльям мельницы; Ивар наносил удары то обухом, то концом топорища, отталкивал врагов ногами и даже успел ужалить двух врагов разрядом импланта. Впрочем, в конной схватке это оружие было почти бесполезно – тут приходилось полагаться на скорость и мощь скакуна да на свою реакцию и силу. Сбив наземь дюжину всадников, он прорвался сквозь заслон, и тут что-то догнало его, ударило в затылок – да так, что помутилось в голове.

«Камень, – подумал он, ощупывая кровоточащую рану. – Чертов камень из пращи! Только этого не хватало!» К счастью, копна волос смягчила удар, а медимплант тут же принялся за дело: остановил кровь, ввел заживляющие препараты, ускорил регенерацию. За те немногие минуты, что Тревельян мчался к окутанным пыльным облаком возам, мысли его обрели прежнюю ясность и четкость. Он понимал, что не справится с полусотней дикарей, если не пустит в ход какие-то уловки, а их запас был не так уж велик. Можно послать команду флаеру, ударить молнией из излучателя, но это способ нежелательный; подобные меры среди наблюдателей ФРИК считались свидетельством непрофессионализма. Можно включить имплант, создающий иллюзии, явиться в образе дракона или иного чудища, взять на испуг… Но что потом? Что он скажет Киречи-Бу, Кадранге, Птису, как объяснит такое превращение? Конечно, если шаман и его слуги останутся в живых, если их странствие продолжится…

«Тоже плохой вариант», – подумал Ивар и хлопнул трафора по шее.

– Ты молодец, дружок. Лихо распихал рогатых!

– Рад стараться, эмиссар, – послышалось в ответ.

– Сейчас мы снова вступим в схватку. Можешь не церемониться с этими казза. Бей и топчи, только не выходи из образа!

– Окажу вам всемерное содействие, эмиссар. Но вы же знаете: я не способен убивать [22].

– Я помню о твоих недостатках, – буркнул Тревельян и вытащил нож из сапога.

Они нырнули в пыльное облако, висевшее над караваном. Трафор ударил грудью рогатого скакуна, отшвырнув его вместе со всадником, поднялся на дыбы и обрушил передние копыта на круп другой животины. Потом на мгновение замер, высматривая, кого еще толкнуть или лягнуть без слишком серьезных последствий. Тревельян использовал этот момент, чтобы перепрыгнуть на ближайшую повозку и оглядеться.

Трудно было понять, закончилась ли резня или еще продолжается. Десятки фигур метались в пыли, убегали, догоняли, падали, поднимались; кто-то истошно орал, кто-то стонал в предсмертной агонии, резкие голоса мужчин сливались с криками детенышей и самок, ревом животных и треском кожаных полотнищ, прикрывающих возы. Часть нападавших тащила добычу, мертвые тела и бурдюки с водой, к своим скакунам, другие шарили под телегами, искали спрятавшихся, тыкали копьями, перекликались; третьи были заняты ловлей тех немногих, кому повезло ускользнуть, – гонялись за ними с петлями на длинных шестах, арканили и волочили к каравану. Не обнаружив Киречи-Бу, Ивар решил, что тот, возможно, жив и где-то укрылся. Он спрыгнул на землю и зашагал вдоль линии повозок, щедро раздавая удары ножом и топором, а при случае пуская в дело свой имплант. За его спиной слышались испуганные вопли – там бушевал трафор, расталкивая вражеских скакунов и сшибая всадников наземь.

Четыре воина, распознав в Тревельяне чужака, атаковали его с оглушительным ревом. Успев уклониться от копья, он ударил нападавшего ногой в колено, отбросил в сторону, выронил нож и ткнул второго шас-га пальцем в ребра. Тот обмяк, пораженный разрядом импланта, но двое оставшихся прыгнули на плечи Ивару – видно, хотели взять его живьем. Рухнув на землю, он стукнул одного по голени, другого – топорищем в пах, поднялся, занес топор и замер на секунду, всматриваясь в лица побежденных. Они корчились от боли, но даже проблеска страха не было в их глазах – только ярость, только ненависть, только неутолимый голод.

Топор опустился дважды. Где-то в глубине пыльного облака вдруг заорали, загремели оружием, и целая толпа повалила к Тревельяну: ощеренные пасти, космы грязных волос, страшные лики, подобные маскам демонов. Он обернулся – сзади тоже подступали воины с ножами и длинными копьями. С медных наконечников капала кровь, и губы у многих тоже были окровавлены; у одного с пояса свисала кость с остатками розовой плоти. «Плохой конец», – мелькнула мысль. Его рука потянулась к импланту, но превратиться в дракона или огромного осьминога Ивар не успел: обе толпы сомкнулись, и он оказался на земле, придавленный десятком вонючих потных тел. Силясь приподняться, задыхаясь, он ворочался под этой грудой, бил шас-га разрядами и ощущал, как что-то острое, нож или копье, вонзается в спину, как чьи-то руки сомкнулись на горле, а чьи-то пальцы давят на глаза. Гнев и избыток адреналина удвоили его силы; стряхнув врагов, он начал подниматься, но тут же рухнул под накатившим с неба громом.

«Звуковой генератор», – подумал Тревельян. В небесах ревело так, что он едва не оглох. Его противники, зажимая уши, падали и катались по песку, а сверху опускалось темное облако, нависало над караваном, над мертвыми и живыми людьми, над телегами и метавшимися в ужасе скакунами. Потом из облака явился человек, будто выпрыгнул из темной мрачной тучи, – рослый мужчина в шлеме, какие делают кьоллы, с широкой бронзовой секирой у бедра. Он был обнажен по пояс, и его оружие, браслеты, штаны и сапоги тоже показались Ивару кьолльского происхождения – во всяком случае, степные всадники такого не носили. Грохот внезапно смолк, и спустившийся с неба воин, подняв секиру, шагнул к толпе разбойников.

Ивар, стоя на четвереньках, глядел на пришельца в изумлении.

– Акт второй, действие первое, – вырвалось у него. – Наш Кафи собственной персоной! Ну наконец-то! Орел! Прям-таки Геракл!

Казза пятились, охваченные страхом, Кафи с грозным видом наступал на них. Блестело лезвие секиры, вздулись мышцы на сильных руках, и чудилось, что из глаз вот-вот вылетят молнии.

«Сейчас он кого-нибудь зарубит, – понял Тревельян. – Зарубит и получит копьем в живот, когда эти твари очнутся…»

Не обращая внимания на кровь, что текла по спине, он вскочил, забрался на повозку и выкрикнул, напрягая голос:

– Гхарр! Демон Ветра Гхарр спустился с небес! Гхарр, великий воитель, идет мне на помощь! Вы, потомки хромого яхха, кал песчаных крыс! Все вы умрете под его топором! А ваши кости и мясо он развеет по пустыне!

Пронзительные вопли ужаса были ему ответом. Толпа стремительно редела, воины бросали оружие и разбегались, прыгали на спины скакунов, колотили пятками в их бока, исчезали в вихрях пыли. Кафингар, опустив секиру, взирал на эту панику в полном ошеломлении. Что он видел сейчас, что думал об увиденном? Для неподготовленного человека зрелище было чудовищным: кровавые лужи на песке, растерзанные тела, вскрытые животы, откуда вырвана печень, детеныши – нет, дети! – с разбитыми головами или насаженные на копья… Яххи, запряженные в повозки, уже успокоились, только с шумом выдыхали воздух через огромные ноздри, и если не считать этих звуков да посвиста ветра, вокруг царила тишина. Тишина кладбища.

Тревельян слез с повозки и направился к своему избавителю. Тот нерешительно поднял секиру. «Не узнает меня», – догадался Ивар. В самом деле, признать его в обличье шас-га было трудновато.

– Спокойно, Кафи. Чужих здесь нет.

Услышав земную лингву, Кафингар с облегчением перевел дух.

– Это вы! Никогда бы не подумал! Вы похожи… похожи…

– …на дьявола, – закончил Тревельян. – Со звуковым генератором вы хорошо придумали, в ушах до сих пор звенит… – Он повернулся. – Взгляните, что там с моей спиной?

– Колотая рана под правой лопаткой. Вы весь в крови, Ивар! Вам надо…

– У меня имплант, и через пару часов все будет в порядке. – Ивар заметил, как из-под телеги высунулась чья-то голова. – Приложите ладонь к ране, а еще подуйте или плюньте на нее. Сделайте вид, что вы меня исцеляете.

– Зачем?

– Чтобы оказать мне покровительство. За нами наблюдают, а я объявил вас Гхарром, Духом Ветра. Для инженера погодных установок должность самая подходящая.

– Духом Ветра? А!.. То-то они разбежались! Вероятно, этот Гхарр – серьезная тварь!

– Еще бы, – подтвердил Ивар. – К тому же возлюбленный Каммы, великой Богини Песков.

– Можно передать это Энджеле? – поинтересовался Кафингар, старательно врачуя его раны.

– Непременно. Вы с ней чудесная пара. Кстати, она за вас тревожится.

– Будет мне нагоняй, – пробормотал Кафи.

– Не будет. Вы меня спасли, и я вам очень благодарен. Передайте это Энджеле. – Тревельян постарался, чтобы его слова звучали искренне. – Где вы раздобыли свое… гмм… снаряжение? Шлем, топор и все остальное?

– На складе этнографических коллекций. Я взял вещи, которые представлены в нескольких экземплярах. Надеюсь, Юэн Чин не обидится… – Кафи плюнул Тревельяну на спину. – Что еще я могу для вас сделать?

– Поддержать свое реноме и эффектно удалиться. Ваш флаер прямо над нами?

– Да.

– Желаю вам доброго пути. – Тревельян отступил на несколько шагов, повалился на колени и завопил на шас-га: – Благодарю, властитель ветров! Мой лоб у твоих подошв! Если прикажешь, буду грызть камень, пока он не станет песком! Буду есть навоз яххов и пить мочу песчаных крыс! Буду…

Темная туча накрыла его. Когда она исчезла, вместе с ней испарился Кафингар – только виднелось в небе облачко, летящее к горам. Тревельян встал и приступил к осмотру каравана.

Все детеныши были перебиты, но три самки спаслись под телегами, а вместе с ними – Птис, помощник шамана. На Ивара он косился с почтительным ужасом – вероятно, разглядел пришедшего на помощь Духа Ветра. Тревельян велел ему разыскать мех с водой и плеснуть на спину и затылок. Увидев его раны, Птис запричитал, но тут же смолк в изумлении – все порезы затягивались прямо на глазах, синяки и ссадины исчезали. Вскоре нашелся Киречи-Бу – лежал в своем возке с перерубленной шеей и вспоротым животом. Из-под трупа колдуна выполз Блуждающий Язык, огляделся, пересчитал мертвых и запел:


Радуйтесь, братья!
Дым над котлами,
Черный дым струится в небо!
Будет много еды.

Тревельян бросил на него мрачный взгляд, и Тентачи умолк. Случившееся не располагало к песням, а гибель колдуна была просто катастрофой. Теперь Ивар мог рассчитывать лишь на пленника Инанту или на Птиса – конечно, если тот представлял, куда двигаться и где искать проход.

Подъехал Кадранга с двумя окровавленными всадниками и сообщил, что их совсем уж было одолели, но тут примчалась толпа поганых крыс, вопивших про духов и демонов. Казза, что дрались с Кадрангой, тоже побежали, но не забыли прихватить убитых воинов и скакунов. Затем Кадранга почесал живот и добавил: духи духами, а жрать хочется всем.

До белого заката они таскали трупы, осматривали повозки (только одна была в исправности), проверяли запасы воды и разбирались с яххами – двух израненных животных Кадранга велел забить и содрать с них шкуры. Он явно претендовал на роль вождя и отмахивался от Птиса и Тентачи, которые, опасливо поглядывая на Ивара, пытались поведать старшему воину о Демоне Ветра, изгнавшем врагов. Тревельян работал наравне со всеми и обдумывал ситуацию. Она казалась не столь уж безнадежной; если отыскать проход в горах, он мог явиться в лагерь степняков под видом шамана, преемника почившего Киречи-Бу.

Наконец свет Ракшаса померк, женщины запалили огонь под котлом – к счастью, с останками яхха, а шестеро мужчин уселись в круг рядом с уцелевшей повозкой. Кадранга сказал, махнув рукой в сторону погибших:

– Много мяса. Пропадет.

– Пропадет, – согласились два его воина. – Жаль!

Мясо обычно резали тонкими полосками и сушили на раскаленных камнях, но трупов было слишком много, четыре десятка. Плюс пара скакунов, которых еще не успели разделать.

– Киречи-Бу убит, – произнес Кадранга. – Останемся здесь, будем есть и сушить мясо. Потом вернемся в Очаг Белых Плащей.

– Нет, – возразил Тревельян. – Завтра, когда взойдет Ауккат, поедем в стан великого вождя.

– Поезжай, если хочешь, отродье ящерицы, – молвил Кадранга, презрительно выпятив губу.

– Все поедут и будут служить мне. – Ивар кивнул подручному шамана. – Ты видел. Скажи ему, Птис. И ты, Тентачи.

Глаза у них забегали – Кадранга мог свернуть шею Птису одной рукой, а другой вырвать сердце битсу-акка. Наконец, набравшись мужества, Птис пробормотал:

– Видел, ххе! Видел такое, от чего печень моя съежилась, а кровь стала жидкой! Казза убили Киречи-Бу и многих самок, когда пришел Айла и стал сражаться с ними. Его бы тоже прикончили, но явился с неба грозный дух, сам Демон Ветра Гхарр, прогнал разбойников и простер руку над Айлой. Так было!

– Было, клянусь Баахой! – поддержал Тентачи.

– Дух не только простер руку, но излечил мои раны, – добавил Тревельян и повернулся спиной к сидящим. – Смотрите, где их след? Даже шрамов не осталось! А били камнем и копьем!

Кадранга разинул пасть, загоготал, а с ним – и оба воина.

– Я не знаю, чем и как тебя били, приблудный. Ты врешь, и врут эти потомки хромого яхха! Даже Киречи-Бу, великий колдун, не мог вызвать демонов, а только слушал их голоса.

– Он не мог, а я могу. Демон Ветра дал мне силу, и теперь такого колдуна, как я, нет по ту и по эту сторону гор, – сообщил Тревельян и уставился на Кадрангу немигающим взглядом. – Говоришь, Киречи-Бу был великим колдуном? Как же он позволил разрезать свое брюхо и отрубить себе голову? Почему не превратил разбойников в червей или крыс? Почему не призвал Пена, Духа Котла, Потику, Духа Огня, Хатта, Духа Камней, и Гхарра, Духа Ветра? – Ивар выдержал паузу. – Не призвал, потому что духи его не слушали!

– А тебя, значит, слушают, – произнес Кадранга и потянулся к топору. – Сейчас проверим!

Прикоснувшись к импланту справа под ребрами, Тревельян нажал на него и превратился в хищника Четыре Лапы. Зверь был не очень велик, размером с земного леопарда, но обладал устрашающими клыками и когтями, чудовищной силой и невероятной подвижностью. Тварь была редкой и на континенте Хира водилась исключительно в горах. Обычно Четыре Лапы питался мелкими травоядными, но людьми отнюдь не брезговал.

Пять шас-га с испуганными воплями отшатнулись от Тревельяна. Кадранга выронил топор, воины бросили ножи, Птис обмочился и завыл, пуская изо рта слюну, а Тентачи уткнулся лицом в землю – так же, как самки, варившие мясо. Они застыли, парализованные ужасом. Пожалуй, воины смогли бы прикончить свирепого зверя, но лишь обычного, не оборотня. Оборотень внушал им гораздо больший страх.

Ивар вернулся к прежнему обличью и спросил:

– Хочешь стать ящерицей, Кадранга? Или пустынной змеей? Или крыса тебе больше нравится?

Старший воин склонился перед ним.

– Мы – твои слуги, Айла. Очаг начинается с вождя, Шест – с первого среди мужчин… [23] Ты – наш вождь, Айла! Куда ты нас поведешь, туда мы пойдем, что дашь, то мы съедим.

– Я тебя слышу, – ответил Ивар ритуальной фразой. – Сегодня я дам вам мясо яхха. Ешьте его и ложитесь спать. Но Птис пусть останется. С ним разговор еще не закончен.

Тентачи, Кадранга и воины отползли к костру, стараясь не глядеть на Тревельяна – взгляд в упор считался у шас-га вызовом. Птис, пораженный страхом, негромко подвывал – помощник шамана разбирался в чудесах лучше воинов, и потому настоящее чудо поразило его до самой печенки. Ивару пришлось взять его за плечи и как следует встряхнуть.

– Ты можешь найти ущелье, куда мы должны повернуть? – спросил он. – Ты знаешь дорогу через горы? К этой… как ее… Спящей Воде?

– Посланцы Брата Двух Солнц открыли путь только Киречи-Бу, – промолвил Птис, дрожа всем телом. – Я буду служить тебе, Айла, и слушать твой голос, но дороги великого вождя мне неведомы. Может быть, он знает слово, такое слово, что горы расступаются перед ним… Может быть! Но когда посланец шептал в ухо Киречи-Бу, я не расслышал заклятия.

«Не врет, – подумал Ивар, – боится и потому не врет». Его лицо омрачилось, и Птис, уловив этот знак неудовольствия, припал к песку, бормоча:

– Мой лоб – у твоих подошв, хозяин…

– Твой нос – в твоей заднице! – рявкнул Тревельян и стукнул кулаком по земле. Дав выход гневу, он успокоился и приказал: – Иди к котлу и ешь. Придется мне снова вызвать демонов – думаю, Гхарра и Хатта. Гхарр летает высоко, а Хатт – повелитель камней и скал… Они укажут мне дорогу.

После красного заката, когда он улегся рядом со своим скакуном, прозвенели колокольцы и включился передатчик. Прижавшись щекой к шее трафора, Ивар слушал тихий голос Энджелы Престон – она говорила, что Кафингар вернулся, шептала слова благодарности, и были они как нежная мелодия после рева и рычания шас-га. Ивар ответил, сказал ей то, что она надеялась услышать: что Кафи – мужчина редких достоинств и отваги, настоящий рыцарь и герой. Еще сказал, чтобы прислали пленника, которого привез Инанту, – сегодня же, срочно, в эту ночь. Потом убедился, что маяк на флаере включен, и велел трафору разбудить его через четыре часа.


Глава 8. Набег

К чему дорога, если она не ведет к еде?

Пословица шас-га

Пять сотен вооруженных всадников двигались на восток по тракту, протянувшемуся вдоль Поднебесного Хребта. По левую руку от них гигантской стеной вставали горы, справа лежала пустыня, необозримое пространство серого песка, барханов и каменных россыпей, тонувшее в знойном желтоватом мареве. Пустыня казалась еще более бесплодной, жаркой и страшной, чем засушливая северная степь; здесь не было ни трав, ни кустов, ни водоемов и никаких признаков жизни, никакого движения, если не считать песчаных вихрей. Вершины дюн словно курились, ветер вздымал мелкую пыль, кружил ее в воздухе и временами бросал в лица всадникам. Они, привычные к ветру, песку и зною, не отворачивались; длинные космы свисавших до пояса волос служили защитой для глаз, ноздрей и рта.

В отряде были отборные воины из Очага Мечущих Камни. Люди этого племени, самого многочисленного и сильного в северных степях, славились искусством пращников; они умели швырять камни с помощью ремня, особой палки или просто руками. В отличие от стрел и дротиков камней повсюду хватало, и, если постараться, они ломали кости и разбивали головы с тем же успехом, что топоры и дубины. Большое преимущество! Тем более что о дубинах и топорах Мечущие тоже не забывали.

Дорога, по которой двигался отряд, шла от западного побережья Хиры до восточного, от страны пиратов ядугар до городов купцов туфан. Нужен был год, чтобы одолеть такое расстояние пешком, но на яххах это удалось бы сделать вчетверо быстрее. Разумеется, если не тащить с собой повозки, но и они не слишком тормозили воинство шас-га. Сейчас за колонной Мечущих Камни катились сорок телег на огромных колесах, и потому воины ехали неторопливо. Звенели бубенцы на рогах скакунов, громыхали камни в сумках, подвешенных к перевязям, перекликались впереди дозорные, тысячи ног топотали по плотной земле, иссушенной светилами и слежавшейся до твердости гранита. По обочинам дороги росла трава, у скалистой стены – погуще, а со стороны пустыни – совсем чахлая. Иногда из трещины в скалах струился ручей с горькой водой, пересекал дорогу и, рассыпавшись мелкими лужами, исчезал в песках. Здесь растительность была обильнее – кроме трав имелись колючие заросли, знакомые шас-га и звавшиеся у них кусты-торчком. У ручьев вставали над травой и зарослями стволы в три человеческих роста, вспарывали почву мощными корнями, тянули к небу ветви с мелкими розоватыми листьями. Удивительное зрелище для степняков – на севере такие большие деревья не росли.

Мелкие оазисы попадались довольно часто. Крупные были редкими, но все же на огромном расстоянии от западных до восточных берегов их насчитывалось несколько сотен. В этих землях, орошаемых падавшими с гор ручьями и реками, жил народ, не похожий на шас-га. Слабые люди; воинов среди них оказалось немного, а те, кто не умел сражаться, сооружали каменные стены, растили невиданные плоды и разводили скот. Легкая добыча! И богатая! Каждый обитаемый оазис мог прокормить войско шас-га в течение восьми дней. Плоды, животные и человеческие трупы – все годилось в пищу, а кроме того, нашлись в оазисах и водные запасы, причем вода была не горькой, а сладкой. Добывали ее обычным способом, из колодцев, но в невиданном для северян изобилии.

Отряд миновал высокую длинную стену. Она отгораживала от пустыни большой оазис, ближайший к лагерю шас-га, – тот, который разграбили первым. Края стены упирались в отвесные горные склоны, и шла она широким полукругом, защищая от песка и ветра пастбища, поля, хижины нескольких маленьких деревушек, паутину водоносных канав и сложенную из темного камня башню, где обитал местный владетель со своими воинами. Сейчас башня была разрушена, голые поля и пастбища вытоптаны, деревни сожжены, а во внешней стене зияли проломы. Оазис был мертвее мертвого, и налетавший из пустыни ветер забрасывал песком развалины жилищ, ирригационные канавы и плодородную землю. Но колодцы со сладкой водой степняки не разорили, накрыли их сверху плетеными стенами хижин и придавили плетенки тяжелыми камнями. Вода в этом мире являлась сокровищем. Великий вождь велел беречь колодцы. Куда бы ни двинулось войско, на запад или на восток, людям и яххам нужна вода. Много воды!

Повеления Великого выполнялись со всей строгостью, ибо своевольных ждал котел.

* * *

Великий вождь, Брат Двух Солнц, Страж Очагов, Взирающий На Юг, привстав на носках, набрал в грудь воздуха. Трубный звук сорвался с его губ – не столь громкий, как тот, которым он сзывал воинов на битву, но ясно различимый на расстоянии двухсот шагов. Повторив дважды этот глас, Серый Трубач уселся перед своим шатром и смежил веки.

Прошло недолгое время, раздался топот, а затем – голоса:

– Здесь Лиги-Рух, повелитель. Мой лоб у твоих подошв.

– Ххе! Здесь Кушта, вождь. Прикажи, и я буду грызть камни!

Кушта начальствовал над левым крылом войска, Лиги-Рух – над правым. Оба носили титулы Опоры Очага и были преданными слугами. Конечно, пока руки вождя лежали у каждого на горле.

– Воины ушли? – спросил Серый Трубач, не раскрывая глаз.

– Пять сотен Мечущих Камни – на восход Уанна и Аукката, – сказал Кушта.

– Семь сотен Белых Плащей и Пришедших С Края – на закат божественных светил, – произнес Лиги-Рух.

– Хурр! Когда вернутся?

– Когда Уанн уйдет за край земли, – в один голос ответили военачальники.

Значит, еды хватит еще дней на пятнадцать, решил Трубач. За прошедшие годы, покоряя одни Очаги и истребляя другие, он хорошо усвоил, на чем держится власть. Три монолита лежали в ее основе: пища, вода и жестокость. Он носил много титулов, намекавших на его связь с богами, но, в сущности, его нужно было бы звать Владыкой Воды И Пищи. Что до жестокости, то даже Ррит, Бог Голода, не мог сравниться с ним.

– Что в лагере? – спросил Серый Трубач.

– Воин из Людей Молота подрался с воином Зубы Наружу, – доложил Кушта.

– Обоих – в котел. Что еще?

– У пастухов Людей Песка сбежал яхх.

– Виновных – в котел. Дальше!

– Доносит старший сотни из Белых Плащей. Воин говорил, что нужно идти на восход светил, а не на закат, ибо до туфан ближе, чем до ядугар, – вымолвил Лиги-Рух и, помолчав, добавил: – Умный!

Веки Трубача поднялись, и Лиги-Рух с Куштой вздрогнули под пронзительным взглядом вождя. Он медленно произнес:

– Умные мне не нужны. Мне нужны храбрые, сильные, верные и покорные. Говорившего – в котел!

Лбы военачальников стукнулись о землю у его ног. Несколько мгновений Трубач разглядывал их, затем произнес:

– Мы пойдем на восход. Скоро. Такова моя воля! Идти придется много дней, и если мы не найдем пищу и воду, у наших костров сядет Ррит. Воины должны быть терпеливы. Должны верить, что нас ведут боги и духи.

– В котлах много места, – пробормотал Лиги-Рух. – Для тех, кто не верит.

– Так, – согласился вождь. – Но даже попавший в котел должен верить в предначертание богов. Я буду говорить с богами, а наши великие ппаа спросят демонов. Воины пусть смотрят и слушают.

– Мудрое решение, – молвил Кушта. – Три великих ппаа уже здесь. Сувига из Мечущих Камни и еще двое, из Людей Ручья и Людей Песка. Духи скажут им то, что ты повелишь.

– Но нет еще Киречи-Бу, ппаа Белых Плащей, – напомнил Лиги-Рух. – Будем ждать?

– Два дня, – распорядился Серый Трубач, – ждать два дня. Если он опоздает, я съем его печень. Можете идти.

– Кровь вождю! – произнесли Кушта и Лиги-Рух, а затем побежали к своим скакунам и воинам охраны, скучавшим в отдалении. Серый Трубач, прищурившись, посмотрел на висевшие в небе светила и снова закрыл глаза. Свет солнц ослеплял, их величие подавляло, напоминая, что если он и считается их Братом, то всего лишь младшим.

С закрытыми глазами легче думалось.

Он пойдет туда, где восходят Уанн и Ауккат. Ближние оазисы разгромлены, но знатоков дорог и троп убивали не сразу, а после долгой беседы, вставив одним кол в задницу, а у других медленно сдирая кожу со спины. Никто из них не знал речь шас-га, но среди воинов нашлись понимавшие торговый жаргон туфан, и это позволило столковаться с пленными. Теперь вождю было известно, что Спящая Вода вывела войско ближе к стране туфан, и что до нее примерно сорок или пятьдесят дневных переходов. Он собирался подтвердить свое решение волей духов и богов, а затем идти на восход, двигаться от оазиса к оазису, от одного источника пищи к другому. Здесь оказалось так много еды и воды! Много мяса и сытных плодов, много травы и топлива, много горьких ручьев и сладких колодцев… Видно, Ррит, Бог Голода, явил свою милость Очагам степи, даровав им это изобилие!

До Трубача донеслись вопли и предсмертный хрип – в лагере карали провинившихся.

Открыв глаза, он прислушался к этим звукам и снова посмотрел на небо, определяя время по положению светил. «Отряды уже в оазисах», – мелькнула мысль. Затем ему вспомнилась поговорка, гласившая, что мир – это песок и трава. Так было на севере, за горами, но в новом мире, лежавшем перед Трубачом, прежняя мудрость не годилась.

– Мир – это власть, – пробормотал он. – Моя власть! Власть над всеми землями от заката до восхода!

* * *

Завиднелась стена, и всадники ускорили бег скакунов, оставив позади неторопливо пыливший обоз. Горы здесь отступали, образуя ряд пологих террас, по которым катила воды небольшая речка. Террасы и прилегающая к ним равнина были тщательно возделаны: внизу – паутина водоносных канав и канавок, прорезающих поля дигги, мучнистого плода, уже знакомого кочевникам, а выше, на лугах с желтой травой, пасутся под присмотром мальчишек мохнатые длинноухие хффа. Оазис казался больше и богаче предыдущего, разоренного в прошлый набег: шесть поселений с непременными колодцами в круге сплетенных из лозы домов, много людей и скота, несколько кузниц и гончарных мастерских с дымящимися трубами, а на самой верхней террасе – укрепленное жилище местного владетеля, две приземистые башни, которые соединяло длинное каменное строение. Все это пространство от нижних полей до башен было заглублено в отвесный склон хребта, зажато высокими неприступными отрогами, а от пустыни отгорожено длинной покатой стеной. Ее возвели из крупных глыб, лежавших в основании, из битого камня и глины – внушительное крепкое сооружение, которое, очевидно, начинали строить предки, а закончили потомки. Стена защищала посевы от ветров и песчаных бурь, но не от нападения: ни частокола, ни площадок для лучников, ни тысяч бойцов, чтобы оборонять ее по всей длине, тут не имелось. Ловкий воин мог забраться по выступающим камням до самого верха, а кроме того, в стене были ворота.

Отряд шас-га быстро перестроился: три сотни начали растягиваться вдоль стены, две поскакали к воротам. Это препятствие, собранное из массивных досок и брусьев, могло спасти оазис от бродивших в пустыне дикарей, но шас-га были искусными воинами; ворота не могли задержать их надолго.

Но обитатели оазиса думали иначе и подготовились к обороне. На верху стены тут и там поблескивали шлемы, щиты и секиры воинов, и рядом с каждым толпился десяток-другой поселян, вооруженных дубинами, кольями и заостренными шестами; под гром набата из хижин выбегали мужчины и женщины, они торопились к защитной стене; ворота спешно подпирали изнутри толстыми бревнами, разжигали костры, чтобы метать в атакующих пылающие ветки, из укрепления на верхней террасе появился небольшой отряд в доспехах – очевидно, дружина владетеля. Грохотали медные била, скрипело дерево, орали и перекликались люди, потрескивая, занимался огонь, и в этом хаосе звуков временами слышался то звон тетивы, то рев испуганного животного, то особенно громкий возглас или лязг клинка, который поспешно тянули из ножен. Вероятно, местные жители, побывав на пепелище соседей, представляли, что их ждет.

Отряд, направлявшийся к воротам, внезапно притормозил и сбился плотной массой. Воины освобождали из ременных петель топоры, вытаскивали ножи, раскручивали веревки с крюками; им предстояло лезть на стену и сражаться в ближнем бою. Остальные всадники испустили боевой клич и стремительно ринулись к стене. Они мчались в двадцати-тридцати шагах от укрепления, и пращи со свистом рассекали воздух над их головами. Град камней с убийственной точностью обрушился на защитников; ломались кости, трещали черепа, гулко грохотала бронза, попав под удар снаряда, стонали раненые, молча падали пораженные насмерть, и временами камень чиркал о камень, выбивая искры. Дружинников с луками, мечами и секирами было на стене десятков шесть, и их перебили прежде всего; толпы ремесленников и крестьян, не умевших сражаться даже своим жалким оружием, не представляли угрозы для нападавших. Устрашенные люди отхлынули за гребень стены, вой и плач женщин смешался с криками мужчин, а камни все продолжали сыпаться с неба. Теперь они реже находили цель, но всякий, пытавшийся подняться и бросить дротик в страшного врага, падал с разбитым черепом. Мечущие Камни не промахивались; растянувшись вдоль каменного барьера и уже не опасаясь ни огня, ни стрел и копий, они следили, не мелькнет ли над стеной кто-то из защитников. Налетевший из пустыни ветер трепал их волосы, пыль посыпала плечи, но ветер и пыль не могли погасить жадного блеска глаз, скрыть оскал зубов. Там, за стеной, их ждали пища и вода.

Ударил барабан, и две резервные сотни неспешно зарысили к укреплению. Взметнулись веревки с крюками, заскрежетали о камень, самые нетерпеливые поднялись на спины яххов и, найдя щели в грубой кладке, быстро поползли по наклонной стене. Одолев преграду в четыре человеческих роста, они прыгали вниз и, орудуя ножами и топорами, пробивались к воротам. Бревна, подпиравшие створки, рухнули, калеча вцепившихся в них защитников, сдвинулся в медных пазах тяжелый запорный брус, заскрипели петли, и дикая орда ворвалась в оазис.

Скакуны проложили дорогу сквозь толпу, сбивая с ног, топча и протыкая рогами не успевших увернуться. Вздымались и опускались топоры в руках всадников, свистели камни, брызгала кровь, стон и крик неслись над полями дигги, порождая эхо среди скал. Был белый полдень, светила обдавали жаром землю и воду, над канавами поднимался влажный туман, воняло потом, мочой и растерзанной плотью. Желто-серое небо висело так низко, что, казалось, пики Поднебесного Хребта больше не подпирают его, а, проткнув мутную пелену, тянутся к огромному красному Уанну и белому раскаленному Ауккату. Небо падало на землю, падало столько раз, сколько отлетело во тьму небытия человеческих жизней.

Передовой отряд, рассеяв толпу, мчался к застывшей на нижней террасе дружине владетеля. Вернее, к ее остаткам; половина оружных воинов полегла от камнепада на стене, и те, которых вел к воротам вождь, стояли в нерешительности, соображая: то ли драться, то ли бежать обратно к башням, затворить двери и метать с высоты копья и дротики.

Но яххи двигались быстрее, чем мысли в головах дружинников. Первый рогатый скакун взобрался по косогору, пал, пронзенный копьями, и засучил ногами в кровавой луже. Его всаднику меч вошел в живот, но за ним лезли другие шас-га, напирали на щиты и копья, били по шлемам со спин скакунов, ловили петлей на шесте оборонявшихся и, поймав, волочили по земле, будто растаскивая кучу хвороста. В этом коротком свирепом бою Мечущие Камни впервые отдали кровь за кровь, жизнь за жизнь: одиннадцать из них погибли под мечами и секирами, трое были ранены, ибо враги, зная, что бежать некуда, дрались с упорством загнанных в ловушку крыс. Шас-га, разъярившись, прикончили воинов, зарезав даже предводителя, которого полагалось пленить и привезти Брату Двух Солнц для допроса.

Меж тем в ворота уже тянулись последние группы шас-га, за ними въезжали повозки, и это было знаком, что впереди тяжелый труд. Захватить оазис и перебить дружинников – самое легкое дело, но теперь предстояли главные хлопоты: обыскать деревни, согнать скот и пленных, забить тех, кто не мог идти, нагрузить телеги мясом и плодами, собранным оружием, шкурами, тканями – всем, что найдется в башнях вождя и хижинах бывших его рабов. Кроме того, укрыть колодцы со сладкой водой, разбить ворота и разрушить стену в трех-четырех местах, дабы сосед из другого оазиса не вздумал за ней укрепиться. Большей частью эти работы выполнялись пленными, но среди них надо было отобрать знавших торговый жаргон, пути к побережью, места разлива вод, пещеры и ущелья, в которых можно укрыться от песчаной бури.

Держатель Шеста [24], начальствующий над отрядом, велел построить пленных, осмотреть их и найти говоривших на жаргоне. Этим занялись двое Стоящих у Стены со своими воинами; раненых и слишком юных рубили на месте и тащили трупы к телегам, откликавшихся понятными словами выводили из строя и гнали к Закрывающему Полог, который их допрашивал. Закрывающий был битсу-акком и привык запоминать Долгие Песни из множества строф; и сейчас, слушая пленников, он тоже сочинял Долгую Песнь, которую пропоет великому вождю. Песнь о дороге на восток, о владениях, что встретятся по пути, о людях, что их населяют, о повелителях Очагов и их дружинах. Слово за словом откладывалось в памяти битсу-акка; неразговорчивых пленников жгли головней, слишком болтливых резали, и так, капля за каплей, наполнялся сосуд с известиями для вождя.

Когда управились с работой, красный полдень давно миновал. По дороге уже тянулись к лагерю груженые возы, скот и толпы пленников, догорали хижины в деревнях, воины пекли над огнем тела убитых и торопливо насыщались. Еще с жадностью пили воду – здесь она была приятнее, чем в местах обитания Мечущих Камни.

Прошло недолгое время, и последний десяток шас-га покинул оазис. Его поля и пастбища были затянуты дымом, над вытоптанной землей гулял ветер, края канав осыпались, перекрыли ток воды, речка разлилась и впервые за много десятилетий дотянулась до пустыни. Где и умерла, поглощенная песками.


Глава 9. Киит

Если не можешь сражаться, беги и прячься.

Хочешь надежно спрятаться – прячься

на корабле и плыви туда, где море шире.

Пословица народа туфан

Инанту Тулунов летел к восточному побережью на гравипланере. Эта машина была поменьше самого крохотного из флаеров: два прозрачных крыла, двигатель величиной с кулак, небольшое сиденье, приборная панель и силовая защита. При таких малых размерах планер успешно маскировался не тучами и облаками, а клочком сизой дымки, едва заметной в желто-серых небесах, что являлось полезным свойством – в тех краях, куда направлялся Инанту, тучу и облако могли принять за чудо. Вблизи Киита, самого южного из городов туфан, пустыня подступала к берегу, и дувший с юга ветер гнал морские испарения до Поднебесного Хребта, не позволяя им пролиться ливнем.

С гигантского горного склона Инанту скатился словно на санях по снегу, завис над дорогой, пролегавшей у подножия хребта, и повернул на восток. Летел он невысоко, метрах в двухстах над землей, и мог сколько угодно разглядывать Великую Южную Пустыню, безлюдный тракт и оазисы Кьолла. Те, что были ближе к лагерю кочевников, спешно готовились к обороне: сотни мужчин и женщин таскали камни, укрепляли ворота и стены, несли к ним вязанки копий и стрел, в кузницах гремели молоты, а у баронских замков дружинники натаскивали поселян в боевых искусствах. На скалах и высоких террасах курился дым над жертвенными кострами, и там Инанту замечал фигурки жрецов, кружившихся в танце и тянувших хриплыми голосами священные песнопения. Похоже, жрецы молились всем, кто мог спасти и защитить: Камме, Богине Песков, Таррахиши, Богу Воды и, разумеется верховной троице – Баахе с его солнечными потомками Уанном и Ауккатом.

Тревожная картина! Как правило, жизнь в Кьолле текла спокойно, если не считать свар между баронами. Зрелище всеобщей озабоченности было для Инанту непривычным.

До Раваны он посещал только цивилизованные миры и потому, изучая место своей стажировки, его географию, природные условия и этнос, пытался отыскать земные аналоги и сопоставить с ними свои наблюдения. Что вполне понятно: происходившее в собственном мире за последние тридцать тысяч лет любой человек, а тем более специалист-этнограф, знает в больших подробностях, чем историю хапторов или кни'лина. На Земле тоже были страны с единым языком, но раздробленные на мелкие владения, были торговые города и фиорды с гнездившимися в них пиратами, была евразийская степь, откуда волна за волной накатывались кочевые народы, сокрушая империи запада и востока. Но все же, за редким исключением, прямых аналогий не находилось. Щедрые своим разнообразием земные континенты давали больше возможностей скрыться, пересидеть лихо в лесах, болотах и горах или вообще уйти в такие края, куда насильник не дотянется. На Пекле это было невозможно. Здесь, в отличие от Земли, не имелось маршрутов влево и вправо, а были только вперед и назад.

«Линейный мир, – думал Инанту, мчась над оазисами Кьолла. – Линейный, как Древний Египет: отойдешь от нильского берега на чуть-чуть – и помирай в пустыне, хочешь, в Нубийской, а хочешь, в Ливийской. И так шестьсот километров, от Асуана до Дельты… ни налево, ни направо не двинешься, а только вверх или вниз по течению… Другой пример – империя инков на тихоокеанском берегу. На западе – море, на востоке – горы, и направлений опять-таки два, на север либо на юг. Масштабы, правда, посолиднее, чем у египтян: ширина прибрежной полосы – сотня километров, а длина – все четыре тысячи. Но, опять же, от своих властей или недобрых пришельцев спрятаться труднее, чем в джунглях и тайге…»

Кьолл тоже являлся линейным миром, зажатым между неприступными горами и пустыней, да еще разорванным на клочки. Каждый такой клочок существовал за счет скудных источников горькой и сладкой воды, был ограничен песками и скалами, так что все население Кьолла равнялось двадцатой части от египетского [25]. Города ядугар и туфан походили на кьолльские оазисы, только вытянутые вдоль побережья; с одной стороны их подпирала пустыня, с другой – плескались моря, хоть неширокие, но довольно бурные. Инанту понимал, что такие линейные структуры особенно ранимы при всяких бедствиях, как природных, так и создаваемых людьми; двигаясь в узкой полосе обитаемых земель, неприятель мог полностью выбить коренных жителей и уничтожить плоды их многолетних трудов. Правда, у морских народов имелся выход: уплыть к другим материкам и спасти хотя бы часть населения. Примерно восемь-десять процентов, по подсчету Юэн Чина.

Внизу промелькнуло разоренное владение, стена с проломами, полные мутной жижи арыки, пепелища на месте домов, и Инанту подумал, что кьоллам, в отличие от ядугар и туфан, плыть некуда. Они не могли даже объединиться, создать небольшую армию из двух-трех тысяч опытных солдат – ни один оазис не прокормил бы такое воинство. Но если бароны востока уйдут к туфан – уйдут вместе людьми, стадами и урожаем дигги, – шанс оборониться все же есть. Во-первых, Трубач не найдет пропитания в опустевших землях, а во-вторых, города туфан укреплены и выходят к морю – значит, можно перебрасывать на кораблях продовольствие и воинскую силу. Инанту рассчитывал, что его визит в Саенси – тот решающий эстап, который переломит ситуацию. За несколько минувших дней весть о набеге могла уже добраться до Фартага, Ниммы и даже до Негерту. До Киита – вряд ли… Хотя кто знает? При попутном ветре галеры туфан проходили под парусом и веслами сто пятьдесят километров от белого рассвета до красного заката… Если гонцы плывут днем и ночью, и если недавний шторм не сбил их с пути, они через сутки-двое увидят Киит.

Планер миновал лагерь кочевников, скопление шатров и повозок, людей и животных, бурлившее, как закипающий котел. Инанту был бы не прочь тут задержаться, но превозмог это желание. За лагерем бдительно следили приборы спутника, так что ценность его наблюдений равнялась нулю – любопытство, и ничего более. «Где Тревельян?.. Не здесь ли?..» – подумалось ему, но разыскать координатора в этом хаосе было невозможно. К тому же Тревельян сейчас – шас-га, такой же, как тысячи мельтешивших внизу фигурок. Связаться с ним?.. Но по какому поводу?.. Еще решит, что он, Инанту, напрашивается на благодарность за поимку того дикаря… Или отругает за непрофессионализм…

Инанту пощупал еще заметный шрам на шее, буркнул: «Чертов вампир!» – и полетел дальше.

Первое пепелище к востоку от лагеря было совсем недавно владением барона Уммизака. Теперь ветер, врываясь в проломы в стене, заносил его песком, кружил пыль и прах среди сгоревших хижин, печных труб и развалин башни. Следующий оазис тоже лежал в запустении и разоре. Пролетая над ним, Инанту попытался вспомнить имя владетеля, но не смог – в Кьолле имелось сотни три баронов, и, разглядывая их в видеозаписи, он отличал лишь самых выдающихся. Самых толстых, самых уродливых, самых жестоких или тех, у кого росли усы и борода, что вообще-то было для кьоллов нехарактерным.

Он миновал несколько владений, где, готовясь к обороне, тоже суетился народ. Но в семистах-восьмистах километрах от лагеря Трубача все было спокойно: сельский люд трудился на полях, воины на стенах не торчали, и по дороге шли караваны купцов. То ли весть о шас-га сюда не добралась, то ли ей не поверили, то ли сочли, что так далеко злодеи не продвинутся… «Опасное заблуждение! – подумал Инанту. – Кочевники могли нагрянуть в эти края через десять дней, а если поторопятся, то и еще быстрее».

Не долетев до моря и северных городов туфан, он повернул на юго-восток. Теперь планер мчался над Великой Южной Пустыней, и дремавшие внизу песчаные равнины и серые дюны сменялись то бескрайними россыпями щебня, то невысокими трещиноватыми скалами, то сплошным монолитом – там, где древние, давно исчезнувшие вулканы растеклись по земле потоками огненной лавы. В пустыне гуляли смерчи, иногда небольшие, в рост человека, но временами – километровой высоты, черные, грозные, страшные. Силовой экран защищал Инанту от ветра и песка, а заодно и от зноя – температура по Цельсию была за пятьдесят, а южнее, в экваториальной зоне, жара стояла такая, что свертывался и горел белок. На экваторе импланты не спасали, там приходилось облачаться в скафандр, но посещался тот район довольно редко и лишь планетологами. Для этнографов там работы не имелось по причине полного безлюдья, а палеонтологи и археологи, если и появлялись на Пекле, выбирали для раскопок более приятные края. Хотя, разумеется, понятие «приятный» было здесь весьма относительным.


В первые годы, когда база ФРИК на Шенанди еще обустраивалась, земляне сочли южную пустыню необитаемой. Ошибочное мнение! Лет через пять-шесть наблюдатели, трудившиеся в Кьолле, выяснили, что в областях у торгового тракта живут дикари, немногочисленные, зато опасные и почти неуловимые. Они кормились воровством и убийством, но в оазисы, как правило, не лезли, предпочитая грабить караваны и мелких торговцев, странствующих небольшой компанией. По словам кьоллов, немногие выжили после встречи с ними, ибо к жертвам своим они подбирались незаметнее, чем хищник Четыре Лапы. Этот народ, скорее всего, не походил на шас-га ни видом, ни обычаями, но сходство кое в чем имелось: как и шас-га, они пожирали любую тварь, от ящериц до человека. Впрочем, в силу скудости ресурсов каннибализм на Пекле был весьма распространен.

Срезав юго-восточный край пустыни, Инанту приземлился среди прибрежных скал. Красное солнце стояло в зените, ослепительный белый диск Ракшаса виднелся чуть ниже, и по морю тянулись две дорожки, алая и серебристая. Море тут было не шире Средиземного где-нибудь между Францией и Алжиром, и за солеными водами лежал материк Намучи, населенный племенами хеш. У всех крупных морских бассейнов на Раване поверхность выглядела темно-серой с фиолетовым отблеском, и поэтому казалось, что море угрюмо хмурится. Шумный рокот волн и посвист ветра усугубляли это впечатление.

Вызвав Юэн Чина, Инанту доложил, что находится у склада-18 и приступает к следующей фазе операции. Включив инфракрасный сканер, он убедился, что живых тварей крупнее ящериц и крабов здесь нет. Тогда он покинул свою машину, тут же взмывшую в небеса, и направился к искусственной пещере в скалах, одному из хранилищ со всякой всячиной, которые были разбросаны по континентам планеты. Вход маскировался щитом из пластика, неотличимым от скалы, покрытым наслоениями соли и мелких ракушек. Инанту нажал завиток на своем браслете, пластиковая крышка сдвинулась, вспыхнули светильники. Вдоль стен квадратного помещения ряд за рядом громоздились контейнеры, в центре висели над каменным полом резервный гравипланер и неуклюжий баркас местного производства – такой, какие брали на борт галеры туфан. Посудина, рассчитаная на шесть человек, могла идти под парусом и веслами и, в случае гибели корабля, была единственным спассредством.

Но на этом баркасе имелся гравидвижок. Инанту вытащил невесомое суденышко из пещеры и, спустив на воду, отрегулировал тяготение на четверть земного. Мачту поднимать не стал, к веслам тоже не прикоснулся; запустил двигатель и направил баркас сначала в открытое море, а потом вдоль берега. Шел кораблик быстро, перелетая с волны на волну, а над ним плыла в небе туманная дымка, скрывавшая планер. Инанту находился сейчас между Буррой, ближайшим к Кииту портом на севере, и скалой, где стоял Киит. Подобно некоторым древним финикийским городам, его возвели на крохотном островке километрах в трех от берега; за проливом лежала пустыня, раскаленный солнцами песок, но морские воды защищали остров от ее знойного дыхания.

Баркас приближался к Кииту со скоростью шестьдесят узлов, и спустя недолгое время между небом и морем возникла темная точка. Она росла и росла, превращаясь сначала в пятнышко, затем – в треугольник, и, наконец, в почти правильный пологий конус, напоминавший крохотный вулкан. Но это образование было не вулканом, а лишь вершиной подводной горы, утесом, что поднимался над морской поверхностью метров на триста. С восточной стороны в горе зияла широкая трещина – дар богов, природная гавань, а склоны рассекали ступени террас, связанных лестницами и галереями, застроенных множеством домов, лавок, мастерских, храмов и торговых складов. На вершине скалы стояло святилище Зиттана, Морского Бога, а над ним торчал маяк – башня в семь этажей, крытая золотистой бронзой.

Инанту не приходилось бывать в Киите, но он знал, что площадь островка – полтора квадратных километра и что его обитатели живут за счет торговли, солеварения и морского промысла. Мясо, мука из дигги, топливо и металлические изделия большей частью завозились и шли в обмен на товары Киита – соль, рыбу и рыбью кожу, а также украшения из раковин, кораллов, жемчуга и бирюзы, за которой отправлялись экспедиции в пустыню. Но главным сокровищем острова были источники сладкой воды – их хватало на пятнадцать тысяч жителей и на несколько сот пришлых мореходов. Население Киита не росло; лишних детей и подростков продавали или топили в море.

Пришло время поднимать мачту и распускать парус. Сделав это, Инанту пошарил под кормовой банкой, извлек маленький цилиндр гравидвижка и швырнул его за борт. Баркас сразу осел в воде, скорость упала; теперь суденышко двигалось по воле ветров и волн, как любой корабль на этой планете.

Инанту осмотрел свои запасы, состоявшие из пустого бочонка для воды, щербатого медного ножа и рваных штанов, подпоясанных задубевшим от соли ремнем. Потом проверил, что синяки и ссадины, нанесенные с помощью грима, выглядят как настоящие, что корка засохшей крови на плече вполне правдоподобна, и что его губы даже на ощупь кажутся воспаленными и потрескавшимися. Закрепив руль и убедившись, что ветер гонит баркас к острову и шнырявшим в проливе рыбачьим лодкам, он лег на спину и погрузился в транс. Выглядел он точь-в-точь как потерпевший крушение туфанский мореход, что могло быть правдой – не прошло и трех дней, как здесь, у побережья, штормило.

Он ждал минут пятнадцать или двадцать. Потом где-то поблизости заорали, плеснула под веслами вода, стукнулись о борт крючья багров, заскрипели друг о друга доски. Инанту приоткрыл один глаз. Пара плоских рож склонилась над ним, кто-то третий спускал парус, четвертый уже обшаривал баркас, а в лодках, притершихся с обоих бортов, раздавались голоса советчиков. «Рыбаки, – довольно подумал он, открывая второй глаз. – Рыбаки, спасители!» Правда, эта братия разглядывала его без всяких намеков на сочувствие.

– Чрево Зиттана! – буркнул первый рыболов. – Похоже, живой!

– Бросим в море, будет дохлый, – заметил второй. – Только вот браслетец сниму.

Он потянул с руки Инанту браслет и испуганно ойкнул, получив слабый парализующий удар.

– Заговоренная штуковина! А парень, видать, колдун!

– Колдунов топить положено. В воду его, в воду!

– Сперва в поясе пошарьте, – посоветовали с лодки.

Инанту почувствовал, как чьи-то жесткие пальцы ощупывают пояс.

– Нет там ничего. На прикорм пойдет, рыбья шелупонь!

– А посудина у него хороша, – сказал первый рыбак, схватив Инанту за ноги.

– Хороша, – согласился второй, приподнимая Инанту за плечи. – Ну, взяли! Плоть – морю, кости и зубы – камням, волосы – волне!

«Похоронный обряд, ритуальная фраза», – подумал Инанту и испустил жалобный стон:

– Люди… во имя Баахи… воды, воды!.. Гонец я, не колдун… гонец из Саенси… корабль разбился… к правителю меня…

Над бортами возникли еще четыре рожи.

– Что он болтает? – спросил кто-то.

– К правителю меня!.. Быстро!.. – захрипел Инанту. – Вести… важные вести… будет вам награда… Воды! Дайте мне воды, отродья хффа!

К его губам поднесли кожаный мех и позволили сделать пару глотков. Кажется, при обещании награды у рыбаков проснулась совесть.

– В гавань! – сказал Инанту, приподнимаясь. – В гавань и на берег! Там стражей позовете. Пусть несут меня к Крепкому Парусу.

Крепкий Парус являлся старшиной городских магистратов, правивших в Киите. Как утверждал Юэн, его отличали здравомыслие и государственный разум.

Присмирев при имени правителя, рыбаки вздернули на мачту парус и взялись за весла.

– А велика ли награда? – полюбопытствовал один.

– Каждому по золотому браслету, – предположил другой.

Инанту потянулся к меху, глотнул теплой, пропахшей кожей воды и сообщил:

– Живы останетесь, вот вам и награда! Страшные вести я принес, спаси нас Бааха и дети его! Дикари идут! Людоеды из-за гор!

Лица рыбаков посерели. Они навалились на весла, обогнули мыс и вошли в гавань, где теснились корабли, три-четыре десятка киитских галер и суда из ближних городов. Инанту облегченно вздохнул – галеры со знаком Саенси среди них не было. Он мог без боязни играть роль посланца.

Его сдали с рук на руки городским стражникам. Что до спасителей-рыбаков, то они, бросив баркас, с воплями ринулись к причалам, оглашая недобрые вести. Инанту, которого стражи тащили вверх по лестницам, видел, что у кораблей и доков сбивается толпа, слышал тревожный гул голосов и хриплый вой раковин – владельцы кораблей сзывали свои команды. Казалось, шас-га уже стоят за проливом и готовятся к переправе, чтобы сожрать всех жителей Киита.

Такая обеспокоенность вдохновила Инанту. В Саенси все вышло по другому: Тяжелый Кулак – кость ему в ноздрю! – счел его смутьяном и лгуном, да и городские магистраты, Смотрящий Искоса и Руки к Себе, тоже доверием не порадовали. Но Киит, очевидно, бдительности не терял и был готов к любому бедствию. Скорее всего, это объяснялось его удаленностью; в стране туфан Киит считался таким же форпостом, как лагерь римских легионов где-нибудь в Дакии или Британии.

Дюжие стражи вознесли Инанту на самый верх утеса, где стояли жилища местных нобилей, храм Зиттана и маячная башня. По дороге он не забывал стонать, закатывать глаза и жаловаться на голод, жажду, раны и ушибы, поминая время от времени богов, спасших его от свирепости волн и морских чудовищ. Стражам это надоело. Один из них ткнул Инанту дубинкой и велел захлопнуть пасть, другой добавил по шее и пробурчал, что боги уже утомились от его нытья.

Его поволокли в святилище. За неимением лишнего места храм служил в Киите судебной палатой, ратушей и канцелярией, где хранились тысячи кипу [26] – кодекс торговых договоров, отгруженных и принятых товаров, пошлин с чужих кораблей, выданных ссуд и наложенных штрафов. Инанту втолкнули в эту канцелярию, длинное узкое помещение с пучками веревок, что свешивались со стен и потолка будто водоросли в подводной пещере. Из соседнего зала доносилось гнусавое пение – кажется, там молились Зиттану или справляли какой-то обряд. Старший страж сунулся в дверной проем, забормотал вполголоса, и пение смолкло.

Послышались тяжелые шаги, и в канцелярию вошел мужчина в тунике из рыбьей кожи, с длинным, окованным бронзой посохом – видимо, символом власти. «И правда крепкий парус», – подумал Инанту, глядя на бычью шею, мощные бицепсы и широкие плечи правителя. При небольшом росте фигура его казалась квадратной, длинные волосы струились по спине и груди, но, в отличие от магистратов Саенси, он был безусым и безбородым. За ним семенил жрец – не такая развалина, как Рожденный-в-Ночь-Полной-Луны, а молодой и довольно юркий.

Инанту, кряхтя и причитая, стал делать знаки почтения.

– Смотрящий Искоса, правитель Саенси, говорит моим языком: да будет с тобой, почтенный, милость Баахи. Пусть умножатся твои богатства, пусть не иссякнет вода в твоем городе, пусть его камни будут крепкими, а море – изобильным. И пусть дела твои будут удачны, что бы ты ни задумал, а твои корабли…

Крепкий Парус прервал его нетерпеливым жестом.

– Я вижу, гонец, твое плавание удачным не стало.

– Да, – сокрушенно признался Инанту. – Киит далеко от Саенси, а путь труден и опасен. Корабль наш разбила буря, в лодке спаслись я и двое гребцов, и нас носило по морю от белого восхода до красного заката. Один из гребцов вскорости свалился за борт, ослабев от ран.

– Где же другой?

Инанту потупился.

– Ты не выглядишь истощенным, – заметил жрец. – Ты его съел?

– Пришлось, достопочтенный. Мне нужны были силы… Слишком важную весть я вез.

– Боги тебя простят, если весть в самом деле важная. – Жрец принялся творить священные знаки. – Умершие в море да упокоятся в утробах своих спутников… Так повелел Зиттан, и слово его снимает вину с терпящих бедствие. Но надо провести очистительные обряды.

– Непременно, – согласился Инанту. – Но прежде – весть: шас-га прорвались через горы и разоряют Кьолл. Несколько владений уже погибли.

Крепкий Парус отставил посох и провел широкой ладонью по лицу, что было жестом печали.

– Я тех гор не видел, но слышал, что они неприступны. Однако нет преград человеческой злобе, жадности и голоду… когда-нибудь это должно было случиться… Много ли их, гонец?

– Вдвое больше, чем жителей Киита.

– И куда направляются эти отродья взбесившихся хффа?

– Никто не знает, правитель, но они ближе к морю восхода, чем к морю заката.

Жрец в ужасе вскинул руки.

– Будем молиться, чтобы они пошли не к нам, а к ядугар!

– Съедят ядугар, придут сюда, – возразил Крепкий Парус, доказав, что он в самом деле государственный муж. – Пролив им не помеха. Захватят лодки в Бурре и явятся к нам. Сколько у нас есть времени, гонец?

– Две или три луны, – прохрипел Инанту. – Две или три, если шас-га отправятся к восходу. Из Саенси придет другой корабль. Может, тогда скажут точнее.

Правитель поглядел на Инанту, бросил стражам: «Дайте ему воды!» – и тоскливо вздохнул. Потом его лицо посуровело; он стоял, опираясь на посох, и ворочал головой, осматривая крепкие стены святилища, каменные плиты пола и многие тысячи веревок с нанизанными ракушками – летопись двухвековой истории Киита. Снаружи, сквозь узкий проем, открывавшийся к морю, доносился ропот людских голосов – должно быть, все население города ринулось к храму.

Принесли воды, и Инанту напился. Жрец, перестав бормотать молитвы, спросил:

– Доводилось ли тебе, посланец, видеть этих шас-га? Так ли они страшны, как рассказывают люди с севера?

– Я видел только рабов, купленных в степи. Умелые воины, дикие и кровожадные! – Инанту машинально коснулся шрама на шее. – Еще видел владения кьоллов, где ветер разносит пепел и песок. Там не осталось ни человека, ни хффа, ни плода дигги – все сожрано или увезено.

Жрец вздрогнул.

– В наши края не привозили рабов из этих степных дикарей. Правда ли, что у них есть огромные твари с рогами? Что они садятся на этих чудовищ и сражаются, не слезая с их спин?

– Правда, – подтвердил Инанту. – Только длинным копьем можно прикончить такую тварь. Еще стрелой, но лук должен быть очень мощным.

– Каким богам поклоняются дикари?

– Одни боги – те же, что у нас: Камма, владычица песков, Бааха, повелитель неба, и дети его Уанн и Ауккат. Но есть у них свои демоны, и самый свирепый из них Ррит, Бог Голода.

– У дикого племени и бог дикий, – произнес жрец, повернувшись к морю. – Зиттан, Зиттан! Спаси наш город, укрой его за морскими волнами! Камма, пошли бурю на воинство врагов! Бааха, повели своим сыновьям сжечь их, а кости смешать с землей!

Он начал бормотать проклятия, и это длилось до тех пор, пока Крепкий Парус не стукнул посохом о камень.

– Половина Уха! – рявкнул правитель.

– Слушаю твой зов! – откликнулся старший стражник. Мочки на левом ухе у него в самом деле не хватало.

– Поставь людей у пирсов, и чтобы ни один корабль, наш или чужой, не вышел из гавани без моего приказа. Всех, кто приплывет к нам, задерживать. Кииту понадобится много кораблей. – Он подумал секунду и добавил: – Пришлешь ко мне старшин стражи и мужей торгового сословия. Я скажу, что им делать. Иди и выполняй с усердием!

Стражники бросились вон.

Инанту выслушал эту краткую речь с открытым ртом. Ему казалось, что Крепкий Парус озаботится оружием и наемниками, прочностью городских укреплений, состоянием казны и запасами на случай осады. Но, вероятно, все эти вещи правителя не занимали. Он оценил ситуацию лучше сотрудников ФРИК и думал не о борьбе, а о спасении. В этих южных краях, далеких от Кьолла и городов туфан, вербовать наемников было негде, а к тому же Киит не имел укреплений – его защищали вода и лежавшая за ней пустыня. Но сейчас эта защита стала эфемерной.

– Пусть Бааха укажет тебе верный путь, – пробормотал Инанту. – Скажи, что ты хочешь делать? И что я должен передать Смотрящему Искоса?

– Передать? – Крепкий Парус мрачно усмехнулся. – Что пожелаешь, посланец. Но я бы не советовал тебе возвращаться в Саенси. Да и как ты вернешься? Корабли из Киита не поплывут на север, только на восток. Поплывут через море, к другой земле.

– К народу хеш, – в некотором ошеломлении уточнил Инанту.

– Да, к хеш. Они слабее нас, и мы прогоним их с побережья, из долин, где есть вода. Ты, – правитель коснулся плеча Инанту, – принес в Киит весть об опасности, и я перед тобой в долгу. Корабли не заберут всех, но для тебя место найдется.

Сказав это, Крепкий Парус зашагал к выходу – видно, решил поговорить с народом. На пороге он обернулся, бросил взгляд на Инанту и произнес:

– Если не можешь сражаться, беги и прячься. Хочешь надежно спрятаться – прячься на корабле и плыви туда, где море шире.


В этой и последующих главах будут рассмотрены чрезвычайно важные проблемы, связанные как с самим фактом существования Фонда, так и вытекающие из его деятельности. Одной из этих проблем является гегемония в Галактике, которая достижима двумя принципиально разными путями: военным и мирным. Военный – в высшем своем выражении – отнюдь не сводится к боевым операциям в космосе и на планетах; такая стратегия хоть и возможна на начальном этапе соперничества и противоборства, но в дальнейшем неизбежно признается слишком жестокой, разрушительной и антигуманной. Современная доктрина военной гегемонии означает, что боевые средства одной из рас настолько значительнее и мощнее вооруженных сил любых потенциальных противников, что борьба с этой расой бессмысленна и равнозначна самоликвидации. Иными словами, разумная демонстрация силы и мощи гегемона сдерживает тех, кто желал бы бросить ему вызов или затеять локальную войну с равным по боевым возможностям или более слабым соседом.

Достижение галактической гегемонии мирным путем гораздо более предпочтительный вариант, чем…

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 6. Деятельность ФРИК – заявка на гегемонию?


Глава 10. Северная степь

Трафору не пришлось его будить – Ивар проснулся сам. Он лежал, всматриваясь в мрак Провала, обрамленный россыпью редких звезд, слушал, как свистит ветер в скалах и фыркают яххи, поедая кустарник, принюхивался к сладковатому запаху трупов – на жаре они разлагались с невероятной быстротой. Но вряд ли тела погибших успеют сгнить и смешаться с песком – судя по осторожным шорохам и пискам, над ними уже трудилась компания крыс, пустынных удавов и ящериц. У возов, где улеглись выжившие после вчерашней резни, царила тишина; при всех своих недостатках шас-га, как и другие расы Пекла, во сне не храпели.

Часовой в эту ночь не был выставлен, но Ивар полагался на бдительность и чуткие датчики трафора. Встав, он хлопнул его по шее, велел проследить, чтобы крысы не добрались до спящих, и зашагал в темную степь. Невидимое в ночном небе облако, скрывавшее флаер, поплыло за ним, посылая в пространство сигнал маяка. Где-то над горами мчался сейчас другой аппарат, отправленный с пика Шенанди, он нес Тревельяну проводника, и на секунду Ивар задумался, кто прилетит: Энджела?.. Инанту?.. Юэн Чин?.. Кто-то из вулканологов?.. Может быть, зеленоглазая Анна Веронезе?.. Лучше бы не она: не хотелось предстать перед девушкой в нынешнем мерзком обличье.

Ивар отошел от лагеря примерно на километр и, скрестив ноги, опустился на землю. Теперь он слышал лишь шелест сухой травы да шорох песка, пересыпаемого ветром. В восточной части небосклона повис ущербный Гандхарв, едва заметный тонкий серпик; света от него в эту ночь было не больше, чем от горсти гаснущих углей. Тревельян все же различил питона, бесшумно и быстро проползшего шагах в двадцати; тварь, вероятно, спешила попировать на свежих трупах.

У шас-га и южнее, за горами, такие питоны считались лакомством. Животный мир Раваны не отличался изобилием, и почти всех тварей, дававших мясо, кожу или мех, одомашнили еще до появления землян. В Кьолле, а также у народа хеш на континенте Намучи, были хффа и рогатые свиньи, питоны и некоторые виды грызунов; на западном и восточном побережьях разводили тех же питонов, хффа, свиней и сухопутных крабов; у шас-га имелись яххи, единственные верховые животные на всей планете. Дикую фауну представляли змеи, ящерицы, песчаные крысы и хищник Четыре Лапы; в горной местности водились кенгуру Пантена, названные в честь открывшего их зоолога. Они, однако, не относились к сумчатым и походили на земных кенгуру лишь мощными задними лапами и способностью перемещаться прыжками. По мнению палеонтологов, копавшихся на Пекле, древние фауна и флора были гораздо разнообразнее, но засуха привела к вымиранию и редукции множества видов. Люди, однако, уцелели, хотя и сократились в числе.

Сквозь шелест травы и шорох песка прорвался тихий мелодичный звук. Тревельян встал. На землю опускался клочок тьмы, бесформенный и непроницаемо темный, будто оторвавшийся от небосвода. Голографическое облако зависло перед Иваром и вдруг растаяло; вспыхнул прожектор, сдвинулся люк, и из кабины флаера, вытянув гибкие манипуляторы, полезли киберы. Они несли спящего шас-га, аккуратно придерживая его за плечи и под коленями. Следом появился мужчина в комбинезоне, он оглядел Тревельяна и довольно произнес:

– Отличная маскировка, Ивар. Такое в страшном сне не приснится.

– Твоими трудами, Юэн.

Они обнялись. От Юэн Чина пахло базой, знакомым благоуханием свежей одежды, чистого тела и зелени. О собственных ароматах Тревельян старался не задумываться. Впрочем, его приятель-этнограф, в силу своей профессии, брезгливостью не страдал.

– Вот, получай. Минут через двадцать он очнется. – Юэн кивнул на дикаря, которого роботы уложили на песок. Потом добавил: – О твоих новостях мы знаем, схватка была заснята с флаера Кафингара. Он теперь у нас герой!

– Omnia vincit amor [27], – сказал Тревельян и ухмыльнулся. – Как Энджела? Довольна?

– Цветет точно майская роза. In puris naturalibus… [28] – ответил Юэн Чин. – Видишь, я тоже не позабыл латынь!

– Есть другие новости, кроме ботанических?

– Да. Серый Трубач послал отряды в ближайшие оазисы. Уничтожены четыре владения, два на востоке и два на западе.

– Это я знаю, я сносился со спутником. Трафор обеспечивает связь. – Ивар поглядел на спящего шас-га. – Если этот парень не подведет, я скоро буду в лагере. Как думаешь, Трубач еще не двинется с места?

Этнограф покачал головой.

– Боюсь тебя разочаровать. Где бы ни был этот тайный проход, перебираться через горы нужно дней десять-двенадцать, если не больше. В войске Трубача десятки тысяч людей и животных, и они уже съели все окрест. Он отправится в путь не сегодня, так завтра и пойдет на восток. К туфан ближе, чем к ядугар, и он об этом уже знает. Мы наблюдали за пытками пленников.

– Плохо! Опаздываю! – Тревельян покусал в раздумье нижнюю губу. – А что туфан? Готовятся к обороне?

– Северные города попробуют отбиться. Но Киит и, очевидно, Бурра избрали другую тактику. Хотят переплыть море и основать колонии на берегах Намучи.

– Эти данные точны?

– Абсолютно. Инанту побывал в Киите.

Лицо Тревельяна омрачилось.

– Тоже плохо. Ты ведь понимаешь, к чему это приведет?

– К уничтожению хеш. Так всегда случается в эпохи великого переселения народов: сильные давят на более слабых, те – на слабейших… Но что мы можем сделать, Ивар? Даже если ты доберешься до стана Трубача? – Тревельян не ответил, и Юэн Чин с горечью произнес: – Наша вечная проблема: КАК сделать, чтобы ИМ было хорошо, не убивая и не принуждая…

– Мы попробуем, – сказал Тревельян, – мы попробуем. Иначе зачем мы здесь?

Зачем мы здесь? – спросила у него Анна Веронезе. Ответа не было – во всяком случае, точного, ясного и убедительного. Прогрессорство, как всякое сложное деяние, порождало много вопросов, не позволяя разрешить их немедленно, в тот же миг, когда они возникли. В двадцатом и двадцать первом веках ситуация была похожей и более страшной, ибо касалась не Пекла, не Осиера и не Хаймора, а самой Земли, единственной планеты, где обитало человечество. Экологический кризис, глобальное потепление, недостаток энергоресурсов, оружие ядерное, химическое, биологическое, климатическое, космическое… Враждующие народы, раздробленный мир и войны, войны, войны… Оргия самоуничтожения! Что это было? Агония гибнущей цивилизации или родовые схватки, в которых рождался новый мировой порядок?.. В ту далекую эпоху никто не знал ответа, ясного и убедительного. Ответило время. Время всегда отвечает, но при одном условии: те, кому адресованы ответы, либо есть, либо их уже нет.

Юэн Чин отступил к флаеру, махнул, прощаясь, рукой.

– Удачи тебе, Ивар. Да хранят тебя Владыки Пустоты!

– Я тебя слышу, – ответил Тревельян ритуальной фразой шас-га. – Пусть твоя печень будет спокойна.

Аппарат, окутавшись облачной дымкой, исчез в ночных небесах, а Ивар опустился около пленника. Его будущий проводник был худ, но жилист: торс, бедра, голени и длинные, до колен, руки были перевиты мускулами, под сероватой кожей проступали ребра и суставы, огромные кисти казались драконьими лапами. Вероятно, этот дикарь отличался изрядной силой, и, разглядев его как следует, Тревельян решил, что Инанту повезло. Лицо пленника, как у всех степняков, было узким, с внушительной пастью и крупными зубами, с застывшим выражением свирепости – рожа дьявола или дьявольского подручного в аду; длинные пряди волос достигали пояса, но шерсти на шее и между лопаток не имелось. Значит, не из клана Полоса На Спине, решил Ивар, и не из племени Зубы Наружу – у тех клыки посолиднее. Белый Плащ?.. Мечущий Камни?.. Но те обитают посреди степи, далеко от гор, а Пришедшие С Края – еще дальше, у границ безлюдной зоны… Откуда же этот лихой молодец? Из Людей Песка, Людей Ручья или Людей Молота?..

Нахмурившись, Тревельян пожал плечами. Он разбирался в племенных отличиях, касавшихся одежды и оружия, жилищ и телег, повадок езды и духов-покровителей того или иного Очага, но этот тип был безоружным и голым, если не считать повязки на бедрах. Старая, драная, вонючая, из кожи крыс… Слишком мало для выяснения племенной принадлежности.

Дикарь вдруг зашевелился, ухватил огромными лапами песок, швырнул горстями в стороны. Потом сел, поворочал головой, оглядываясь, и заметил Тревельяна. Глаза его хищно сверкнули, мышцы напряглись; он подобрал под себя ноги, изготовившись к прыжку, и ощерил пасть. Покрепче Кадранги будет, мелькнула мысль у Ивара. В свой черед он с угрозой оскалил зубы.

Но нападения не последовало. Шас-га поглядел на темное небо, хлопнул ладонью по песку и прохрипел:

– Йргык?

– Похоже на то, – ответил Тревельян.

– А ты – Страж Йргыка?

– Может быть.

– Хурр! – Степняк резко выдохнул воздух. Кажется, он не был удивлен.

«Крепкий парень», – подумал Тревельян. У шас-га не имелось понятий о душе и загробной жизни, о чем-то похожем на царство теней Аида или, тем более, на преисподнюю и рай. У них не было даже кладбищ – точнее, каждый сам являлся ходячим кладбищем для умерших или убитых соплеменников. Правда, их окончательная смерть наступала не в миг гибели, а в момент поедания плоти – прагматический вывод, ясный любому, ведь куча обглоданных костей никак не могла сложиться в скелет и обрасти мясом. Однако в редких, очень редких случаях труп оставался несъеденным людьми или зверьем, и тогда лишившийся жизни попадал в Йргык, на Темные Равнины Одиночества, где бился с их Стражем. Одолев пришельца, Страж его съедал, а если не мог с ним совладать, пришелец становился новым Стражем и хоронил предыдущего в собственном чреве. Так что при любом исходе схватки должный порядок был восстановлен.

Шас-га уставился на Тревельяна. Теперь он глядел на него, не как охотник на добычу, а так, как воин озирает воина перед смертельным поединком. Сражаться полагалось без оружия; здесь, на Темных Равнинах, победу несли не нож, топор или копье, а сила, ловкость и свирепость.

Они одновременно поднялись и отступили друг от друга на несколько шагов.

– В Йргыке будет новый Страж, – сказал дикарь.

– Когда крысы начнут летать по небу, – ответил Тревельян.

Он неплохо видел в темноте, но не мог припомнить, обладает ли его противник ночным зрением. Вполне возможно, что такие исследования вообще не проводились. В том, что касалось физиологии шас-га и их отличий от других народов Пекла, зияли изрядные пробелы.

Дикарь прыгнул. При повышенном тяготении Раваны это казалось рекордным прыжком – без разбега, метра на четыре. Тревельян шагнул в сторону, подставил ногу, и шас-га ткнулся головой в песок. Падение его не обескуражило: присев и упираясь кулаками в землю, он ловил каждое движение врага. Похоже, ночная тьма ему не мешала.

Уложить его имплантом?.. Но честный бой имел свои преимущества – закончив схватку, можно будет допросить шас-га. Схватка продлится минуты, а парализующий разряд погрузит его в беспамятство до рассвета… Мысль промелькнула в сознании Ивара, когда дикарь снова ринулся в атаку. Упав на спину, Тревельян воткнул ему ногу в живот и перебросил через себя. Как всякий разведчик, он хорошо владел древним боевым искусством. Советы деда, на которые тот не скупился, тоже были не лишними. Хроники подтверждали, что дед был мастером рукопашного боя и один на один справлялся с дроми и хапторами.

Противник пропахал в песке заметный след. Поднявшись, он помотал головой, протер от песчинок глаза и буркнул:

– Сожри тебя Ррит! Ты бьешься неправильно!

– Как умею, – сказал Тревельян и врезал ему под ребра. Солнечное сплетение у местных гуманоидов находилось там же, где у людей, и шас-га захрипел и согнулся, пытаясь вдохнуть.

Он пришел в себя удивительно быстро – то ли был живуч и крепок от природы, то ли нервный центр, защищенный мышцами, был не слишком уязвим. Не исключалось, что он притворялся – ответная атака едва не застала Ивара врасплох. Огромные лапы стиснули его затылок, у горла лязгнули челюсти, но он ударил врага коленом в пах и обхватил правой рукой за шею. Удушение – отличный прием против шустрых гуманоидов. С дроми, судя по рассказам деда, так не получалось, шея у дроми была понятием символическим.

Ивар давил и давил, чувствуя, как расслабляются мышцы шас-га. В горле у его противника хрипело и булькало, ступни скребли по песку, из прокушенной губы струилась кровь. Наконец он обмяк в захвате Тревельяна, дернул раз-другой ногами и затих. Опустив его на землю, Ивар нащупал пульс – тот бился редко, но вполне отчетливо.

Тело побежденного выгнулось дугой. Он со свистом втянул воздух, сплюнул кровь и пену и заворочался, пытаясь сесть.

– Живой, крысиная моча, – сказал Тревельян, ухватив его за волосы. – Дрался ты неплохо, но в Стражи Йргыка не годишься. Слабоват!

Шас-га смотрел в небеса бестрепетным взглядом. Ни страха, ни сожаления не было в его глазах; казалось, он смирился со своей участью.

– Нас двое, а смерть одна, – послышался его сиплый голос. Этой ритуальной фразой он признавал свое поражение.

– Смерть подождет, – промолвил Тревельян. – Ты еще жив, и здесь не Йргык. Сядь, воин, и оглянись по сторонам. Сейчас ночь, и потому темно. Но здесь не Темные Равнины.

– Не Йргык?.. – Равнодушие таяло в глазах пленника; теперь он казался ошеломленным, даже испуганным. – Но я помню… помню летающую повозку и колдуна туфан… Он одолел меня каким-то волшебством, но есть не стал… туфан, рыбья кровь, не едят своих и не едят чужих… Бросил мертвым в летающей повозке, и значит, я попал в Йргык. Разве может быть иначе?

– Может. – Ивар дернул его за волосы и заставил сесть. – На всякого туфанского колдуна найдется ппаа посильнее. Я, Айла из Белых Плащей, сбросил повозку с небес, смешал ее прах с землей, а колдуна туфан отдал песчаным крысам. Тебя решил пощадить. Конечно, ты приблудное мясо, но мне пригодишься.

– Ты – ппаа? – Глаза степняка расширились.

– Да. И мне повинуются демоны. Хочешь на них взглянуть? – Тревельян прикоснулся к импланту, но шас-га спрятал лицо в ладонях. – Ну, не хочешь, так не надо… Назови свое имя и Очаг.

– Дхот-Тампа из Живущих В Ущельях. Последний из них. Зачем я тебе, ппаа Айла?

– На мой караван напали казза, и хотя я уничтожил их, вызвав демона, они перебили много людей, – пояснил Ивар. – Мне нужны воины и слуги. Еще мне нужен проводник. Прежнему, знавшему путь к Спящей Воде, распороли брюхо. Но я думаю, ты этой дорогой проходил.

– Проходил, – признался Дхот-Тампа, и Тревельян с облегчением вздохнул. – Как еще я мог перебраться к тем отродьям Каммы, что называют себя кьоллами? Только через Спящую Воду.

– Отведешь меня к ней?

– Для чего?

«Задает вопросы, – подумал Ивар. – Вроде бы пришел в себя, а слов покорности не говорит и на службу не просится. Странно! Одному в степи не выжить… Или его племя близко? Эти Живущие В Ущельях?.. Судя по названию, они обитают у самого Хребта…»

– Я должен попасть к Брату Двух Солнц, чье войско сейчас за горами, – сказал он. – И я очень спешу. Вождь меня ждет.

Физиономия Дхота вдруг переменилась. Насколько Ивар разбирался в мимике шас-га, она выражала сейчас изумление и злобную радость, какая бывает на лике дьявола, поймавшего грешную душу. Дхот-Тампа повалился в ноги Тревельяну и забормотал:

– Мой лоб у твоих подошв, хозяин… Повели, и буду грызть камень, пока он не станет песком… Я – твой слуга! Я отведу тебя к Спящей Воде, а ты возьмешь меня в лагерь этого ублюдка! Возьмешь в его шатер, когда он тебя призовет!

Ублюдок – древнее земное слово, никак не подходившее шас-га, не имевшим понятий о законных и незаконных потомках. На самом деле Дхот сказал «нидда сижж ад'хру темми рирр'ни яхх», что означало «рожденный в несчастливый день из дерьма хромого яхха», то есть высшую степень оскорбления. Получалось все же «ублюдок», коль родительница – не самка, а зловонная куча навоза.

Ухватив Дхота за плечи, Тревельян потянул его вверх, всмотрелся в искаженное ненавистью лицо.

– Ххе! Выходит, у тебя счеты с Великим Вождем… Ну-ка рассказывай!

– Проклятый нидда вырезал наш род, перебил без всякой вины, – снова забормотал Дхот-Тампа. – Пещера со Спящей Водой открылась Кайни, пастуху, но он был молод и перепугался колдовства. Пришел к старикам, и те велели Ошу-Ги узнать, нет ли там какого зла… бывает злое от демона Хатта – скалы раздвигаются, и из трещин ползет ядовитый дым… бывает желтый дым, а бывает невидимый, но убивающий живое…

«Сернистые испарения и углекислый газ», – подумал Ивар и кивнул:

– Дальше! Кто такой этот Ошу-Ги?

– Ппаа, самый сильный в нашем Очаге. Он пошел в пещеру, а с ним – я и Тукки, лучшие из воинов. Долго там пробыли, глядели, и ппаа делал разные вещи… Он мог сказать: что непонятно, то зло… Но Ошу-Ги сказал иначе: вот чудо, ниспосланное богами! И старейшины послали к ублюдку гонцов, желая войти к нему в милость. Он пришел и перебил Очаг, и нет больше Живущих В Ущельях…

– Почему он это сделал?

– Откуда мне знать? Я сражался с Мечущими Камни, а потом бежал к Спящей Воде и очутился у кьоллов, порази их Ррит вечным голодом! Они учили меня палкой и плетью, пока я не загрыз двоих… Тогда надели цепь и продали купцу туфан, а от него я попал к колдуну с летающей повозки. И хоть он был сильнее, я пустил ему кровь! – Тут Дхот-Тампа огляделся и озабоченно спросил: – Ты уверен, что это не Йргык? Может, все-таки ты Страж, а не ппаа Айла из Белых Плащей?

– Уверен. Подумай сам, я ведь тебя не съел. Там горы, – Ивар показал на юг, – а там – повозки, яххи, мои слуги и трупы убитых. Стая крыс пожирает их. Пойдем! Теперь ты мой воин, я дам тебе мясо и воду, но потребую послушания.

Дхот снова завелся насчет камней, которые будет грызть, но Тревельян прервал его, сказав:

– Я знаю, ты хочешь отомстить Трубачу. Не спорь, я знаю! Посмотри сюда! – Он широко развел руки и оттопырил большие пальцы. – Вот его глотка, а вот – твои зубы! Держись подальше от него, пока я не скажу.

– А ты скажешь? Скажешь? – Лицо Дхота опять перекосилось гримасой ненависти.

– Придется, – со вздохом молвил Тревельян.

Они зашагали к повозкам, и по дороге Ивар думал, что вот теперь одной заботой меньше – нашелся проводник. Возможно, и от другой заботы он избавился – Дхот не только проводник, но и орудие убийства. Хотя какая разница, своей ли рукой убиваешь или чужой, которую направил?..

Мысли были горькими, и снова вспомнил он про Анну Веронезе. Зачем мы здесь? – спросила Анна. Зачем? – повторил про себя Тревельян, и ответил: для чего угодно, только не для убийств.

* * *

Анна сидела в шезлонге, подставив лицо солнечному свету и теплу. Сквозь защитный купол Ракшас казался серебристым кружком, а цвет Асура был ближе к розовому – если прищурить глаза, чудилось, что в небе повис огромный круглый пион. Его лучи-лепестки окутывали сад и жилую башню и превращали воду в бассейне в алое вино.

Уютное место, спокойное и красивое, очень подходящее для размышлений. А поразмыслить есть о чем…

По другую сторону бассейна Джикат Ду и Теругга перебрасывались клинками, стараясь отбить их или поймать за рукоятку. Древняя воинская игра-поединок, все еще популярная у терукси… Но в прошлом клинки были стальными, а теперь из пластика, который увечьем не грозил, даже не резал кожу. Не поединок – игра… Иллюзия!

«Как все здесь – наши сосны и березы, наше жилище и мы сами, – подумала Анна. – Мы тоже иллюзия, мы чужаки, краткий миг в истории Раваны. Как появились, так и уйдем… Этот мир существовал до нас, и жизнь его будет длиться после нас, по своим законам, которые никто не в силах изменить. Никто и ничто, кроме времени».

В систему ФРИК она пришла совсем еще юной, исполненной романтических грез. Странствовать по архаичным мирам, смирять циклоны и вулканы, вести меньших братьев к вершинам прогресса, спасать и помогать, карать зло и сеять добро – это казалось таким возвышенным и грандиозным! А кроме того, дарило ощущение всемогущества – ведь старший брат имел неоспоримое право распоряжаться судьбами тысяч и миллионов, поскольку ему было известно, что для них лучше, а что – хуже. Теперь, спустя восемь лет и пять прогрессорских миссий, романтика поблекла, и Анна уже сомневалась в чистоте своих девичьих помыслов. Что направляло ее в те годы, какая мечта? Возможно, не инстинкт мудрого и сильного, желавшего спасти обездоленных и слабых, а всего лишь стремление поиграть в богов? Примериться к роли Геры, Афины или Маат, египетской богини справедливости?

Джикат и Теругга метали клинки, делая это с изяществом, присущим их народу. Они не смотрели в сторону Анны, но девушка знала, что эти двое стараются для нее, желают привлечь внимание, ищут знака благосклонности, но ничего не требуют. Ненавязчивый флирт, вполне в стиле терукси… Их мужчины обладали не только грацией и красотой, но также нежностью чувств, верностью и рыцарским обхождением, столь милым женскому сердцу. На Земле еще сохранились древние обычаи, там еще дарили женщинам цветы и целовали руки, но терукси делали это всегда – преклонив перед избранницей колено и ожидая ее решения. Анна понимала Энджелу – с таким мужчиной, как Кафингар Миклан Барахеш, можно было прожить жизнь в согласии и любви. Понимала, но не завидовала и не мечтала, чтобы Теругга или Джикат преклонили перед ней колено.

Вот если бы это был Тревельян… пусть даже в страшном облике шас-га…

Что-то случилось с ней на Пекле – возможно, этот скудный дикий мир давил на нее, заставляя испытывать чувство безысходности, или она вступала в зрелый возраст, когда игры в богов не привлекают и хочется чего-то иного, более серьезного – выполнить свое предназначение, найти любовь, родить ребенка… Прежние миссии тоже были нелегкими, особенно для усмирителя вулканов, который, спасая поля и города, трудится на грани гибели, в грязи и дыму, рядом с потоками лавы, под раскаленными камнями. Но, сражаясь с природным катаклизмом, она защищала людей или тех, кто был подобен людям, кто испытывал такой же страх перед стихиями, как жители древних Помпей. Она не решала, кого и как убить, чтоб выжили другие, более достойные – или, возможно, те, кто причислен к достойным старшими братьями. С этой дилеммой она столкнулась лишь на Пекле, с задачей, не поддававшейся логическому анализу… Так утверждал Тревельян, и что бы он ни сделал, как бы ни поступил, она и все остальные члены миссии отвечали за его решение.

Теругга повернулся к ней и одарил нежной улыбкой. Джикат, изловчившись, бросил клинок, заставив его со свистом вращаться в воздухе. Лезвие чиркнуло по плечу Теругги, отлетело и воткнулось в землю. Поражение? Очевидно. Теругга явно был огорчен – он отступил, хмуря брови и вытирая со лба испарину. Теперь Анне улыбался Джикат – его зеленые глаза сияли, и чудилось, что в них отражаются два светила, алое и серебристое.

Видный мужчина Джикат, да и Теругга ему не уступит. Но, кроме улыбок, приятной беседы и плотских удовольствий, ждать от них нечего. Слишком мало, подумалось Анне. Годится, чтобы отвлечься, отдохнуть, но сейчас ей нужно другое. Нужен совет. Когда человек на распутье, когда он разуверился в себе и в деле, которым занят, хочется поговорить с кем-то опытным и мудрым. С тем, кто постарается тебя понять.

Несмотря на молодость, Анна знала, что мужчины бывают хорошими советчиками. Такова природа людей: в беде и сомнении женщине нужен мужчина, мужчине – женщина, ибо в них воплощены стремящиеся друг к другу стихии, разум и чувство, сила и красота. В мире нет ничего теснее и крепче их связи, соединения душ, слияния тел, счастья близости. Близкий – значит неравнодушный… Только близкому можно довериться, только от близкого принять совет.

Жаль, что Тревельян пробыл на Шенанди так недолго… Жаль! Это заставило ее поторопиться… Может быть, зря: доверие и близость не любят спешки и не приходят с первым поцелуем, даже с обещанием чего-то большего. Нужно время – пусть не такое огромное, как для перемен на Пекле, но все же не минуты и не часы. Вот Джикат и Теругга об этом знают и ведут осаду месяцами, ненавязчиво, но упорно… Бросили игру, плещутся в бассейне, машут ей, зовут…

Помахав им в ответ, Анна подумала: Тревельян вернется. Вернется, что бы ни случилось. Найдет ли проход в горах, смирит ли дикарей, спасет ли Кьолл или потерпит поражение, но он вернется. Если победителем, надо его вознаградить, если побежденным, надо утешить.

А награда мужчины и его утешение – в руках женщины.

* * *

Утром Ивар нацепил на рога трафору пять колокольцев – как-никак, Айла являлся теперь великим чародеем и предводителем отряда, пусть совсем небольшого. Он приказал снять самый ценный груз с поврежденных повозок, бурдюки с водой, сушеное мясо, факелы, пропитанные смолой, и запасное оружие. С наступлением белого рассвета они двинулись в путь, бросив две повозки из трех и оставив на месте сражения всякий ненужный хлам и полуобглоданные тела. Но крысы, ящерицы и змеи продолжали трудиться, и не было сомнений, что ни один погибший не попадет в Йргык.

Караван неторопливо двигался вдоль скалистой стены плато, но теперь Ивар ехал в голове процессии, рядом с Дхот-Тампой. С восходом Ракшаса его проводник уверился, что не попал в потусторонний мир, приободрился и начал узнавать дорогу. Не так давно Живущие В Ущельях обитали в этой местности, каждый Шест – в своем каньоне, у своего источника воды, и Дхот иногда мрачнел и бормотал сквозь зубы: «Всех вырезал, ублюдок, никого не осталось, никого… Длинные Копья… Те, Кто Из Пещер… Дети Хатта… Дети Потики… Полосатые Змеи…» Видимо, Дхоту вспоминались семьи его Очага, перебитые Серым Трубачом. Тревельян подумал, что вождю хотелось сохранить тайну прохода через горы, и это стало поводом к уничтожению племени. Но не исключались и другие резоны: борьба за лидерство в степи наверняка была жестокой и кровавой, и Трубач мог не доверять соплеменникам Дхота.

Самки, оставшиеся в живых, Кадранга и двое его воинов отнеслись к появлению проводника с полным равнодушием, словно к очередному чуду, свершенному ппаа Айлой. Их мышление было конкретным и незатейливым: если колдун мог призвать на помощь Демона Ветра или превратиться в страшного хищника, что ему стоило извлечь из тьмы это приблудное мясо?.. Тентачи, наделенный более живым воображением, тут же стал расспрашивать пришельца, кто он и какого Шеста и Очага, но наткнулся на стену мрачного молчания. Птис не заговаривал с Дхотом, но подозрительно косился на него – может быть, каким-то образом признал в нем Живущего В Ущельях. Но о своих домыслах не вымолвил ни слова.

Трафор двигался в обычном для яххов рваном ритме, отталкиваясь задними ногами, выбрасывая передние и замирая на миг. Скачок, пауза, скачок, пауза… Покачиваясь на его спине, Ивар боролся с искушением расспросить проводника. Теперь ему было известно, что пастушонок по имени Кайни нашел пещеру со Спящей Водой и что колдун Ошу-Ги и пара воинов видели там некое чудо. Долго пробыли, глядели, и ппаа делал разные вещи, сказал Дхот… И еще сказал, что перебрался к кьоллам – порази их Ррит вечным голодом! – через Спящую Воду… Что, однако, не объясняло суть и смысл этой Воды. Какое-то природное явление? Ледник? Подземное озеро? Гейзер, который дремлет, а временами просыпается? Но если пещера пролегла под всем Хребтом, ни льды, ни воды не могут перенести мгновенно на другую сторону, за сотни километров. Будь Дхот даже выносливей верблюда, он шел бы много дней или, возможно, плыл с водным потоком, в полном мраке, среди грозящих гибелью камней… Это казалось нереальным. Либо он умер бы от истощения, либо расшибся о скалы, либо беглеца нашли бы и прикончили.

Получалось, что Дхот прошел сквозь Спящую Воду и тут же очутился по южную сторону Хребта. Как? С помощью телепортации? «Почти забытое понятие, но феномен знакомый, – подумал Тревельян. – В нынешнюю просвещенную эпоху его называют переходом через Лимб или проколом континуума, и это базовый принцип межзвездной транспортировки. Разгонная шахта длиной в километр, кольца гравидвижков, генераторы и криогенный мозг, способный рассчитать точки входа и выхода из Лимба… Все вместе – контурный привод [29], который есть на любом корабле – теорию смотри в трудах по нелинейной динамике, двадцать второе столетие… Кстати, как доказано в этих трудах, феномен прокола реализуется у черных дыр, но Пекло хоть и дыра, однако не той физической природы. Пекло – планета, мир с ничтожной гравитацией, здесь естественный прокол – нелепость!

Значит, установка? Чья?»

Внезапно Ивар ощутил холодок в спине и дрожь под сердцем. Это было не признаком страха, но ожиданием неких чудес, таившихся среди гор и ущелий, предчувствием невероятного; если бы он знал дорогу, то ринулся вперед со всей возможной скоростью. Он запрокинул голову, потом осмотрел свой маленький караван. Небо над краем плато изменяло цвет, оповещая о восходе красного солнца, и тени, падавшие на равнину от скал, уже начали заметно раздваиваться. Белая тучка, скрывавшая флаер, послушно плыла за караваном, переговаривались воины, скрипели колеса телеги, покрикивала на животных женщина-возница, звенели бубенцы на рогах скакунов, Птис, задремав, уткнулся в шею яхха, что-то бормотал под нос Тентачи. Медленно, неторопливо, они приближались к тому, что было чудом и для примитивных обитателей Раваны, и для пришельца со звезд. «Ибо есть пришельцы и Пришельцы», – подумал Ивар.

Желание потолковать с Дхотом о Спящей Воде исчезло. Бессмысленная затея! Если там, в пещере, хранится некий артефакт, созданная кем-то установка, как шас-га ее опишет, что о ней расскажет? Ничего такого, что Тревельян не смог бы сам вообразить, но эти домыслы, как и рассказы Дхота, будут, скорее всего, ошибкой. Ивар знал, что в обитаемых мирах и на орбитальных станциях нет устройств, подобных контурному приводу. Значит, он столкнулся с чем-то небывалым, очень древним, спрятанным в недрах земли от досужего взгляда… О такой вещи нельзя судить по словам дикаря.

Дхот почтительно коснулся его локтя.

– Здесь, ппаа Айла. Здесь жили Те, Кто Прыгает По Камням. Мой Шест.

Ущелье было не шире прочих – пять-шесть повозок могли проехать в ряд. На скальной стене – изображение яхха, грубый рисунок, выбитый совсем недавно – должно быть, опознавательный знак. Дно ущелья утоптано и укатано, кое-где видны следы колес. Кругом – ни травинки, ни кустика; голая земля, с которой убраны камни. Чьи-то руки сложили их по обочинам, у подножий утесов.

Тут прошла армия, подумал Тревельян и махнул рукой.

– Поворачиваем! Сюда!

Они с Дхотом свернули в ущелье. Наклонившись к шее скакуна, Ивар прошептал: «Снимай! Все нужно зафиксировать». В ответ раздался звон бубенцов.

Дорога была ровной, не поднималась, не опускалась и на протяжении двух километров шла довольно прямо. Стены ущелья казались более высокими, чем при взгляде с равнины; в них темнели отверстия пещер, иногда встречалась трещина с рваными краями или следы обвала – пологий склон, усыпанный щебнем и более крупными обломками. Но в середине ущелья камни почти не попадались – путь явно расчистили, сделав его удобным для всадников и телег. Следы, оставленные войском, были заметны повсюду: старые рваные бурдюки, поломанные корзины, засохший помет яххов, обрывки веревок, сплетенных из травы, и множество костей – в основном, человечьих. Дхот не обращал на них внимания – должно быть, эти скелеты и черепа не являлись останками его соплеменников.

– Здесь росли деревья и трава, – буркнул проводник, озираясь. – Ничего нет. Сожрали Шест, сожрали траву… Отродья Каммы! Чтоб опустели ваши котлы! Чтоб передохли ваши самки! Чтоб…

Он еще шептал проклятия, когда дорога вильнула, огибая утес с раздвоенной вершиной. Место казалось обитаемым, по крайней мере в прошлом: по склону утеса шла широкая тропа, выходившая к отверстиям пещер, а внизу темнели угли старых кострищ, стояла печь для выплавки меди и громоздилась изрядная куча мусора, кости, клочья шкур и кожи, обломки кремня, мелкие ветви и прутья – все, что накапливается годами у человеческого жилья. Поодаль виднелась полуразрушенная стена, сложенная из крупных камней, – видимо, там держали яххов.

– Мой Шест, – угрюмо молвил Дхот-Тампа.

– Здесь есть вода? – поинтересовался Тревельян.

– Источник в пещере. Мало воды, но нам и яххам хватало. Когда не хватало, резали лишних самок и щенков.

Дхот произнес это спокойно, будто речь шла о обыденном деле. Губы Тревельяна сжались. Сглотнув застрявший в горле ком, он напомнил себе, что Дхот, в сущности, ничем не отличается от Киречи-Бу, Кадранги, Птиса и прочих бывших и нынешних его спутников. То есть разница, конечно, имелась, но не на уровне гастрономических пристрастий.

Караван обогнул скалу. За ней ущелье сужалось, его стены выглядели более крутыми и обрывистыми, и на них, на недоступной высоте, прилепились мелкие кустики таша. Стало мрачнее и темнее; вершины утесов стиснули полоску желтовато-серого неба, и чудилось, что они вот-вот сомкнутся, окончательно отрезав свет. Разговоры за спиной Тревельяна смолкли. Теперь слышались только звон колокольцев, скрип тележных колес да шорох поступи яххов. Внезапно Тентачи ударил в свой барабан и завопил пронзительным голосом:


Небо над ущельем – полоса,
Не видно сыновей Баахи,
Мрак подступает к скакунам,
Камнем ложится на печень.

– Я ее вырву, крысиное семя! – пообещал Кадранга. – Вырву, если не захлопнешь пасть!

– В священном месте нужно ехать тихо, – добавил Птис. – Здесь владения Хатта. Нельзя его гневить.

– Хатт бросает камни и трясет землю… – шепнул воин по имени Тойла-Ац.

– Если он шевельнется, скалы рухнут на нас, – поддержал его приятель, которого звали Иддин.

Женщины, ехавшие в повозке, взвыли. Боятся, все боятся, понял Тревельян и окинул свой отряд суровым взором.

– Вы, глупцы, помет шелудивого яхха! Тут до нас прошло столько воинов, сколько песчинок в пустыне! И ничего плохого с ними не случилось!

– С теми воинами был великий вождь, Брат Двух Солнц, – тихо произнес Тойла-Ац.

– А с вами – я, великий ппаа! Меня слушают Гхарр и Хатт, Пен и Потика! Вперед, и поживее!

Ударив пятками в бока скакуна, Ивар догнал Дхот-Тампу. Тот не испытывал страха – видно, был привычен к горам и теснинам.

Вид ущелья изменился, склоны прорезало множество трещин, мелких, крупных и таких больших, что удалось бы проехать всаднику, а иногда – втиснуться телеге. Разломы, загроможденные грудами рухнувших сверху камней, показались Тревельяну свежими. Он мог бы выяснить это точнее, использовав датчики трафора, но заниматься чародейством на виду у спутников не хотелось.

Он повернулся к Дхоту.

– Часто ли здесь трясется земля?

– Раз в две-три луны. Трескаются скалы, сыпятся камни… Мы, Живущие В Ущельях, этого не боялись. У нас мир с Хаттом. Мы дарили ему мясо всех чужаков, пойманных в степи, а он давал нам ти'нур. Не очень много, но нам хватало.

«Ти'нур – медь… Видимо, тут есть месторождение», – подумал Ивар, кивая. Эта область, удаленная от вулканов Поднебесного Хребта, была в сейсмическом отношении одной из самых спокойных. Волны землетрясений докатывались сюда слабым отзвуком, способным сотрясти скалу и сбросить несколько каменных глыб. Всего лишь шалости Хатта! Но одна из них открыла проход к Спящей Воде.

– Здесь я бежал от врагов. – Дхот вытянул длинную руку. – Вижу, путь теперь расчищен, но тогда было много камней. На яххе не проедешь, а без яхха меня не догнать. Мечущие бросают камни, но бегать по камням не умеют.

Слева и снизу в скальной стене открылся широкий пролом. Наезженная дорога сворачивала к нему, спускаясь на пять-шесть метров и пропадая в глубоком бархатном мраке. Скудный свет, царивший на поверхности, делал темноту в пещере почти осязаемой, подобной пластине угля.

Тревельян велел остановиться и зажечь факелы. Вход в пещеру был достаточно высок и широк, чтобы могла проехать телега, запряженная парой рогатых скакунов. С пылающим факелом в руке он спустился в подземелье вслед за Дхотом и осмотрел поверхность стен. Над ними потрудилась вода – камень выглядел сглаженным, будто отшлифованным, и в то же время бугристым и неровным. Очевидно, то было русло подземного потока, точившего скалы сотни тысяч или миллионы лет и исчезнувшего в глубокой древности – сейчас тут не нашлось ни капли влаги. Пробитый водами ход тянулся вниз, в вязкую непроглядную тьму, и казался дорогой в преисподнюю. Похоже, грешники прошли здесь толпами – всюду валялись сгоревшие факелы, комья навоза, обрывки веревок и прочий сор.

Вернувшись к пролому, Ивар окликнул спутников и велел заезжать. Полдюжины огней осветили подземелье, и шас-га, разглядев оставленный воинством след, успокоились; несомненно, им предстояло идти по дороге, проложенной великим вождем. Птис принялся творить заклятия, какие были ему известны, Тентачи затянул Долгую Песнь, что прославляла Брата Двух Солнц, но Дхот, яростно оскалившись, ткнул битсу-акка рукоятью факела.

– Ждать здесь, – распорядился Тревельян. – Я посмотрю, что там впереди. Ты, Дхот, со мной. Едем!

Долго ехать им не пришлось – через сотню или чуть больше метров сухое русло расширилось, став просторным гротом, и в его стене возникло неяркое свечение. «Промоина, – подумал Ивар; – течение размыло непрочную породу, соединив две полости: эту, в которой бушевал поток, и ту, вторую, где находится источник света».

Подняв факел, он двинулся к этой дыре, осмотрел ее, заметил след отбойника и молота и догадался, что проход недавно расширили – так, чтобы можно было проехать верхом, не склоняя головы. Его скакун сделал несколько шагов, и Ивар, задохнувшись от волнения, очутился в идеально круглом зале, среди светившихся стен, под высоким гладким куполом.


Достижение галактической гегемонии мирным путем гораздо более предпочтительный вариант, чем вооруженная борьба. Фактически это означает, что раса, надежно защитившись от внешней агрессии, распространяет свое влияние через научные, культурные, дипломатические и торговые контакты, охватывая все более крупный пространственный ареал. Если подобные контакты могут доказать превосходство упомянутой выше расы, уникальность предлагаемых ею культурных ценностей, изделий и технологических решений, ее способность воздействовать в положительном смысле на прогресс других галактических народов, то такая раса неизбежно признается гегемоном. Ее крах – например, в результате межзвездной войны – никому не выгоден; она переходит в разряд «табу», становится «неприкасаемой» и правит не силой оружия, а на основе преобладания в интеллектуальной сфере и наличия партнеров, заинтересованных в контактах с ней. Если рассмотреть деятельность ФРИК под этим углом зрения, неизбежен вывод: прогрессируемые культуры со временем превратятся в союзников Земли, обеспечив ей локальную гегемонию в весьма значительном секторе пространства. Процесс перерастания этой гегемонии в общегалактическую кажется вполне естественным – тем более если вспомнить о наших прошлых победоносных войнах с бино фаата, дроми, кни'лина и хапторами. Ибо гуманные акции и мирное влияние на внеземные сообщества и культуры возможны лишь после эпохи противоборства, доказавшей жизнеспособность расы. Говоря иначе, чтобы нести в Галактику мир, добро и справедливость, необходимо устранить факторы, мешающие этому процессу.

Мнение, что в данный момент мирным гегемоном являются лоона эо, ошибочно, так как…

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 6. Деятельность ФРИК – заявка на гегемонию?


Глава 11. Спящая Вода

Бесспорно, этот зал не являлся творением природы, и определение «пещера» к нему совсем не подходило. Круглая камера диаметром метров тридцать, высокий куполообразный свод, тщательно отшлифованные поверхности стен и пола – все это не могло быть создано слепой игрой стихий. Пол, казавшийся запорошенным пылью цельным монолитом, носил знаки чужого присутствия: на широкой полосе, что вела от промоины к середине зала, пыль стерли тысячи ног, но по ее краям виднелись кое-где отпечатки подошв и лап скакунов. У линии, пересекавшей центр зала, следы обрывались, и граница обрыва была различимой, даже ясно видимой – к ней спускался с потолка прозрачный занавес, словно бы сотканный из множества хрустальных струй и струек. Эта висевшая в воздухе конструкция походила на застывший водопад, на плавный, неуловимый глазом полет воды, рухнувшей с высокого уступа в пропасть, туда, где в грохоте и пене ей предстоит соприкоснуться с рекой. Но здесь падение было беззвучным, не порождавшим волн и всплесков; край занавеса просто касался пола или, возможно, проникал в него. От экрана – а Ивар не сомневался, что перед ним экран, – исходило ровное слабое свечение, не мешавшее разглядеть другую половину зала. Она казалась точно такой же, как та, где находился Тревельян, лишь на полу не было пыли.

– Спящая Вода… – раздался сзади благоговейный шепот Дхота. – Спящая Вода…

Ивар спрыгнул со спины трафора и, хлопнув его по крупу, отправил бродить вдоль стен и прозрачной завесы. Блок фиксации его помощника вел непрерывную запись, анализаторы в рогах, хвосте и языке могли прояснить состав материала, сканер ощупывал стены, пол и потолок незримым лучом, определяя их толщину, фактуру и наличие скрытых полостей. Мозг трудился, не мешая человеку любоваться необычным зрелищем.

Тревельян поманил к себе Дхота.

– Что вы увидели, добравшись сюда? Эту пещеру и Спящую Воду?

– Да, ппаа Айла. Но скоро она проснется.

– Что-то изменилось с тех пор, как ты здесь побывал?

Дхот-Тампа огляделся.


– Тогда под ногами была пыль, а в пыли – следы Кайни. Теперь их нет. Здесь прошло много людей и яххов.

Скакун Дхота стоял неподвижно, с тупым равнодушием взирая на прозрачную завесу. Трафор делал анализы – прислонился к стене, лизнул ее, чиркнул рогом по камню. Затем, неторопливо переступая, подошел к экрану и попытался его боднуть. Кажется, это не удалось.

Тревельян снял с пояса топорик.

– Спящая Вода прочнее скалы, – заметил Дхот, наблюдая, как Ивар безуспешно старается просунуть сквозь завесу топорище. – Ошу-Ги бросил копье, и наконечник погнулся.

– Что еще делал Ошу-Ги?

– Снова бросил копье, когда Вода проснулась. Оно упало на той стороне. Я подобрал его, когда очутился в Кьолле.

– На той стороне был Кьолл? – уточнил Ивар.

– Были скалы, кусты и трава, больше травы, чем здесь. Был ручей с горькой водой… Я не знал, что это Кьолл, пока меня не поймали.

– Ты не боялся перебираться на ту сторону?

– Нет. Ошу-Ги швырнул копье, потом велел Тукки идти и наловить ящериц. Он стал бросать их сквозь Воду, и мы все видели, что ящерицы живы.

«Этот Ошу-Ги был толковым парнем, – подумал Тревельян. – Жаль, что его убили! Из него мог получиться местный Ньютон или Архимед…»

Свечение усилилось.

– Сейчас, – прошептал Дхот-Тампа, – сейчас Вода оживет…

Гигантский экран подернулся рябью. Дыхание Дхота стало тяжелым и прерывистым. Похоже, кроме ряби, он ничего не мог заметить, но Тревельян, чьи чувства отличались большей остротой, видел мгновенно сменявшиеся картины, чередование которых было стремительным – доля секунды, и прежний пейзаж сменялся новым. Горы и пустыни, заросли таша, деревья мфа с желтой листвой и деревья сеннши, похожие на пальмы, моря и плоскогорья, выжженные светилами, вулканы с шапками дыма и мрачные ущелья, оазисы кьоллов, города туфан, поселения народа хеш… Одно из видений казалось знакомым – будто бы такой же круглый зал, такой же купол с ниспадающей завесой, такое же мягкое свечение и что-то еще, тоже знакомое, но не успевшее запечатлеться в памяти. Нахмурившись, Ивар потер лоб, однако фантомы уже растаяли, сменившись видом Кьолла: ущелье с вытоптанной травой, водные струйки, бьющие из расщелины, два источающих жар светила в мутных небесах. Местность была похожа на описанную Дхотом, но теперь выход из ущелья перегораживали телеги с высокими колесами и плетеными бортами, а дальше, за повозками, начинался лагерь, разглядеть который во всех подробностях было нельзя. Тревельян видел только верхушки конических шатров, шесты с пучками волос и клубы дыма, что застилали горизонт.

– Лагерь, – сказал он. – Стан Серого Трубача.

– Шелудивый нидда! – отозвался Дхот. – Я пущу ему кровь! Я вырву его печень! Я раздроблю ему кости! Я…

– Ты будешь держать зубы подальше от его горла. Иди и приведи остальных.

Бормоча проклятия, Дхот исчез. Ивар поманил к себе трафора.

– Что мы имеем, друг мой?

– Немногое, эмиссар. – Мозг отозвался нежным контральто. – Материал стен и пола – обычный камень, осадочные породы. Образование в центре зала – силовое поле, которое не поддается идентификации. Во всяком случае, мне это не по силам.

– Как тебе это зрелище? – Тревельян вытянул руку к зыбкой ткани экрана.

– Несомненно, искомый лагерь. Сравнение видеосъемки со спутника с данной картиной позволяет сделать определенный вывод. Там, за линией возов, – тысячи животных и людей. – Помолчав, трафор добавил: – Если их можно считать людьми.

– Это люди, – сказал Тревельян, – люди, и потому я не знаю, что с ними делать. Мы нашли проход, хотя совсем не такой, как ожидалось, и теперь перед нами другая задача: как переправить всю эту компанию обратно в степь.

– Возможно, с помощью такого же экрана?

– Не называй этот артефакт экраном. Назначение экрана – визуальная связь между людьми или между человеком и машиной. Здесь же нечто иное, более сложное – устройство для перемещения материальных объектов. Врата, ведущие от одной точки в реальном пространстве к другой.

– Портал через Лимб?

– Да. И нам неизвестно, проницаем ли он в обе стороны.

– Это можно проверить, эмиссар.

– Это нужно проверить! Когда мы окажемся на другой стороне, зафиксируй точку выхода. Проверка будет простой – я брошу камень и посмотрю, что с ним случится.

– Другие распоряжения, эмиссар?

– Перешлешь всю информацию на базу и вызовешь мой флаер – нечего ему болтаться за горами. – Тревельян в раздумье покусал губу. – Еще передай, что в ближайшую ночь – скажем, в три часа по времени Шенанди – я объявляю общий совет. Присутствовать должны все, включая доктора Миллер и Исаевых. Обсудим положение дел в связи с обнаруженным артефактом… Кстати, ты определил его возраст?

– Не очень точно, эмиссар. – В голосе Мозга прозвучали виноватые нотки. – Я не обнаружил в стенах, полу и куполе какие-либо устройства, но поверхность камня обработали очень давно, миллионы лет назад. Исходя из общих соображений, ни одна космическая раса нашей эпохи, включая лоона эо, не смогда бы спроектировать такой портал. Он кажется древним.

– Очень древним, – уточнил Тревельян. При мысли насколько древним он вновь почувствовал, как замирает сердце и ползут по спине ледяные мураши. Никто не знал, когда даскины покинули Галактику и какая бездна лет миновала с эпохи их владычества – миллион, или десять, или сто миллионов. Представить подобный срок – тяжкое испытание для разума, ибо мысль не может опереться на какие-то события, пусть легендарные, как Троянская война, или мифические, как гибель Атлантиды, но все же сравнимые по давности с человеческой жизнью. Людям мнится, что древность – то, что было тысячелетия назад, а все лежащее за гранью их цивилизации расплывается в огромные протяженности геологических эр, когда время будто бы вовсе не существовало. Кости ящеров – не слишком веский аргумент в пользу того, что время в прошлом никуда не подевалось и не зависит от человека – во всяком случае, не такой весомый, как пирамиды и древние папирусы.

С даскинами было иначе. Костей от них не осталось, зато во многих мирах, обитаемых или безлюдных, на астероидах и в атмосферах протозвезд, подобных Юпитеру, нашлись другие, более реальные следы. Среди них был контурный двигатель, завещанный младшим расам, был Портулан Даскинов – древняя карта Галактики, были устройства для ликвидации отходов, споры странных тварей, способных к телепатическому общению, и всевозможные другие артефакты, которые с равным успехом могли оказаться детскими игрушками, творениями искусства или военной техникой.

Теперь к ним кое-что добавится, решил Тревельян, всматриваясь в пейзаж за гранью портала. Если разобраться, этот миг был историческим, сулившим такие перемены, каких не представить и не объять человеку, пусть даже видавшему виды разведчику ФРИК. Его сознание могло бы помрачиться от этих великих перспектив, но он вцепился в одну, пусть не самую важную мысль: больше не будет кораблей. Никаких кораблей, ни лайнеров, ни боевых крейсеров, ни грузовозов! Шагать через порталы от звезды к звезде, идти из мира в мир – что может быть легче и доступней! Конец флаерам и «уткам» [30], стратопланам и гравилетам, десантным ботам и челнокам-подкидышам! Шаг, и ты переместился из Парижа в Мельбурн, другой, и ты уже на Марсе, третий – на Осиере, Сайкате, Гондване или в метрополии хапторов Харшабаим-Утарту…

«Впрочем, хапторы вряд ли обрадуются, – подумал он с усмешкой. – А вот доктор Нора Миллер – та будет просто счастлива! Для археолога и этнографа, помешанного на даскинах, найти доселе неизвестный артефакт – оправдание жизни и многих лет упорных поисков. Возможно, он уступит ей честь открытия… Хватит с него Обручей Славы и Венков Отваги… [31]«

Заскрипела повозка, затопали яххи, послышались резкие голоса шас-га, и он очнулся.

* * *

Гравиплатформа Норы Миллер плыла среди невысоких скал, следуя руслом давно пересохшей реки. Долина была примечательная: некогда речной поток размыл каменистые берега с залежами гранатов и вымостил цветными камешками дно. Конечно, их не касалась рука гранильщика, но даже в природном состоянии они сверкали и сияли под лучами двух светил, висевших в раскаленных небесах. Пурпурные альмандины, кроваво-красные пиропы, оранжевые и желтые спессартины, зеленые и розовые гроссуляры, травянистые демантоиды… [32] Речное русло казалось сокровищницей индийского раджи, чьи богатства, покинув плен истлевших сундуков, выплеснулись на свободу.

– Красное, – сказал Шекспир, сидевший справа от Норы Миллер. – Красиво! Красные камни – осколки, упавшие с большого солнца. Они долго летят сюда, день и ночь, день и ночь. Ночью они светятся.

«Звезды?.. Метеоритный дождь?..» – подумала Миллер, но спросила о другом:

– Почему большое солнце шлет эти красивые красные камни?

– Хочет нас порадовать, – объяснил Моцарт, сидевший слева от нее.

– А маленькое солнце не хочет и потому не шлет камней?

– Шлет. Есть места, где осколков белого солнца много, – сообщил Шекспир и принялся описывать эти камни – скорее всего, горный хрусталь.

Миллер слушала его с интересом, записывая все сказанное. Этот разговор не просто развлекал ее – она изучала логические способности зверолюдей, их дар фантазии и импровизации.

– Кроме красных осколков здесь встречаются желтые и зеленые, – промолвила она. – Но в небе только два солнца. Желтого и зеленого нет. Откуда же камни такого цвета?

Шекспир и Моцарт задумались. Они обладали интуитивным мышлением и, как убедилась Миллер, могли устанавливать связи между отдаленными фактами. Их гипотезы были не всегда верны, но довольно забавны.

– Сейчас в мире два солнца, – сказал Шекспир. – Но, может быть, в далекие, очень далекие времена их было четыре? Потом желтому и зеленому стало скучно, и они улетели, чтобы поглядеть на других людей, не похожих на нас. – Он поднял пушистую головку, заглядывая Миллер в лицо. – Большая Белая, ты плетешь слова так, будто в твоем мире только одно солнце. Какого оно цвета?

– Желтое.

– Вот видишь – желтое! Оно могло улететь отсюда к тебе, а зеленое отправилось еще куда-то. И теперь только камни напоминают о них.

– Солнца просто так никуда не улетают, – заметила Миллер. – Это невозможно.

– Почему? В мире все меняется, – возразил Шекспир. – Меняется, но не исчезает. Когда-то здесь была река, и Большая Белая, взглянув на нее, подумала бы: вот река, полная воды. Но воды теперь нет, нет желтого солнца, нет зеленого, зато остались камни.

В основе мысль была абсолютно верной. Нору Миллер поразило, что Шекспир высказал ее почти такими же словами, как в «Метаморфозах» Овидия: «Omnia mutantur, nihil interit» [33]. Эта формулировка предвосхищала закон сохранения энергии и материи.

У Моцарта имелось свое мнение насчет камней.

– Их цвет мог измениться, – произнес он. – Камень, если полить на него воды, темнеет, потом светлеет. И трава… цвет травы тоже другой, когда она высыхает.

– Ты умный. Вы оба умные, – сказала доктор Миллер, вытащив из рюкзака тюбик с шоколадом. Ее малыши заслуживали поощрения. Пусть даже эта пещера с водопадом окажется чистой выдумкой, шоколад они получат – столько, сколько смогут съесть.

Долина резко пошла вверх. Когда-то здесь были речные пороги, вода ярилась и бурлила, обтачивая валуны до зеркального блеска; сейчас они торчали серыми слоновьими тушами среди разноцветной гальки. Близилось самое жаркое время дня: белый карлик Ракшас прошел зенит, гигантский красный Асур висел над головой расплавленным горнилом. Имплант, спасавший Миллер от жары, духоты и солнечных ожогов, трудился на пределе, и она ощущала, как по спине стекают струйки пота.

Платформа взлетела над порогами, и малыши, расправившись с шоколадом, в восторге завизжали. Им нравилось летать, и они не испытывали страха перед высотой. Цепкие пятипалые лапки с коготками, гибкое тельце, изрядная сила и врожденный дар ориентироваться – все было приспособлено к жизни в горах, к лазанью по камням и скалам. Их физиология полностью гармонировала со средой обитания.

– Нужно опуститься, – сказал Шекспир, когда они преодолели пороги.

– Почему?

Запустив пальцы в мех на затылке, Шекспир почесался и объявил:

– Дальше идем, не летим. Мы всегда идем к пещере с водопадом. Это знак почтения.

– Знак почтения, – эхом откликнулся Моцарт.

Платформа приземлилась на широкой и довольно ровной каменной плите. Доктор Миллер сошла с нее, присела, разминая ноги, вытерла испарину со лба. Шекспир держался рядом, ухватившись за рукав комбинезона, Моцарт резво поскакал к тропе, что шла вдоль высохшего русла. Вероятно, взятый им темп не соответствовал почтению к святыне, и Шекспир окликнул торопыгу:

– Ты, убежавший вперед! Вернись!

Моцарт вернулся, пристроился к Большой Белой с другой стороны. Они очутились посреди исчезнувшего потока, под обжигающими лучами светил; путь, проложенный рекой в скалах, сиял и переливался перед ними мириадом красных, зеленых и желтых огней.

Доктор Миллер была в сомнении – ей не хотелось покидать транспортное средство почти в сорока километрах от лагеря. На платформе находился довольно объемистый груз – тяжелый контейнер с приборами, в рюкзаке лежали пищевые капсулы, тубы с водой и соком и кое-какое снаряжение, а контрольная панель позволяла связаться с базой или вызвать из лагеря роботов. С другой стороны, в этих горах ей ничего не грозило, ни хищные звери, ни ядовитые гады, ни извержения вулканов. «В конце концов, – подумала она, – можно оставить маяк у этой пещеры с водопадом и вернуться к ней в любое время». Эта мысль ее успокоила; раскрыв контейнер, она достала обруч с голокамерой и плоский диск маяка, рассовала по карманам тубы с шоколадом и водой, потом спросила:

– Идти далеко?

– Близко, – сообщил Моцарт и, втянув губы трубкой, просвистел нечто ободряющее. – Большая Белая не устанет.

Вдохнув обжигающий воздух, Нора Миллер двинулась к тропе. Галька скрипела и шелестела под ее ногами.

За поворотом долины перед ними открылся просторный карниз, висевший метрах в пятнадцати над высохшей рекой. Тропа поднималась к нему зигзагом, и, преодолев ее, Миллер увидела площадку в обрамлении коричневых и серых скал, между которыми зияло отверстие грота. Он был высоким и широким, но слишком мелким, чтобы именоваться пещерой, – солнечные лучи свободно скользили по задней стене, высвечивая каждый выступ, каждую трещинку в камне. И, разумеется, никакого водопада здесь не было.

Доктор Миллер взглянула на грот и утесы, надеясь обнаружить что-то любопытное – скажем, иероглифы, рисунок фигуры в скафандре или, на крайний случай, пробитую лазером дыру. Но ничего такого не нашлось, и она промолвила с разочарованным вздохом:

– Где же водопад? Я не вижу здесь воды. Или те, кто остался без шоколада, пошутили?

Концепция юмора, в отличие от лжи, была зверолюдям знакома. Но Шекспир ответил с полной серьезностью:

– Вода будет, Большая Белая.

– Только ее нельзя пить, – проверещал Моцарт.

– И к ней нельзя приближаться. Пусть Большая Белая встанет здесь. – Шекспир показал на край обрыва.

– Отсюда хорошо видно, – добавил Моцарт.

– Будет радуга, будет вода, и в ней – много других мест. Скоро. Я это чувствую.

– Других мест? – Миллер нахмурилась. – Об этом вы мне не рассказывали. Что это за места?

– Другие, – повторил Шекспир, а Моцарт поинтересовался:

– Сколько у тебя коричневого сладкого?

– Вам хватит, – буркнула Миллер и сунула каждому по тюбику с шоколадом. Моцарт тут же присосался к лакомству, а более обстоятельный Шекспир сказал:

– Сейчас. Смотри, Большая Белая. Будет красиво.

Отверстие грота вдруг затянулось радужной пеленой, подобной северному сиянию. Мгновение краски текли и мерцали, алое переходило в фиолетовое, зеленое – в синее, желтое – в голубое, поражая контрастом и яркостью оттенков; затем цветные переливы исчезли, пелена сделалась прозрачной и будто бы сотканной из множества водных струек. Эта завеса, в самом деле напоминавшая застывший водопад, рождалась из камня и пропадала в нем, отделяя пещеру от знойной долины, от речного русла и скал, от неба с пылающими в нем светилами; она казалась границей между явью и тем таинственным миром, что приходит в снах и тает с пробуждением. Еще секунда-другая, и в прозрачной глубине медленно, плавно поплыли картины: роща деревьев мфа на океанском берегу, степь с пожухлой травой и стадом пасущихся яххов, пустыня и оазис за каменной стеной, приткнувшийся у Поднебесного Хребта, снова пустыня, сожженное солнцами плоскогорье – видимо, где-то на экваторе, город среди морских волн и плывущие к нему галеры, деревушка хеш – убогие хижины, обложенный камнем колодец, пастух и стадо рогатых свиней…

Глаза Норы Миллер широко раскрылись. Словно зачарованная, она сделала шаг к гроту, потом другой, третий, четвертый… Сзади, на самом краешке карниза, тревожно заверещали малыши: «Не ходи… нельзя, Большая Белая… назад, назад…» Она их не слышала. Сейчас она даже не пыталась осмыслить явившийся ей феномен, а думала только о приборах, оставшихся на платформе. Как работать без оборудования?.. – мелькнула мысль. Ну, хотя бы провести визуальный осмотр этого чуда… сбросить маяк… изучить пещеру и записать увиденное…

Вытащив диск маяка, доктор Миллер направилась к гроту с твердым намерением осмотреть его и поискать голопроекторы, источник этих поразительных картин. Перед ней был горный пейзаж, широкое ущелье с обломанными кустами и вытоптанными травами; в дальнем его конце что-то виднелось – повозки, или жилища, или просто изгородь, сплетенная из гибких ветвей. Она сделала последний шаг, проскользнула сквозь незримую завесу и исчезла.

Два маленьких существа, оставшихся на карнизе, горестно взвыли.

* * *

Проход сквозь Спящую Воду был неощутимым. Первой на другую сторону перебралась повозка с женщинами, за ней – шесть всадников, возглавляемых Кадрангой, и, наконец, сам Тревельян. Даже для человека, привыкшего странствовать в Галактике, прыжок из сумрачного подземелья в знойный день, под яркое сияние светил, мнился волшебством. Сердце Ивара билось глухо и неровно, но медицинский имплант помог совладать с волнением. Шас-га особых эмоций не проявили – для них чудо было всего лишь чудом, а не наследием древней загадочной расы.

Махнув рукой, Тревельян велел спутникам двигаться к лагерю Трубача, спрыгнул на землю и подобрал пару увесистых камней. Перед ним был горный склон, очень крутой и уходивший ввысь на сотни метров; лучи Асура и Ракшаса освещали его от подножия до остроконечного пика, воткнувшегося в мутные небеса. Вероятно, стороннему наблюдателю показалось бы, что караван возник прямо из скалы, то ли вынырнув из нее, то ли материализовавшись в воздухе у самой ее поверхности. Никаких следов портала Ивар не заметил, но, возможно, он был невидимым для глаз и земных приборов.

– Я засек точку выхода, эмиссар, но чисто визуально, – молвил трафор. – Она перед нами. Полагаю, нижний обрез экрана синхронизирован с уровнем почвы у скального подножия.

– Что твои сканеры? – спросил Тревельян.

– Ничего. Никаких показаний. Гравитация в норме. Излучения – обычный фон. Спектральные аномалии во всем доступном мне диапазоне отсутствуют. Прикажете использовать лазер?

– Нет. Применим способ попроще. – С этими Ивар метнул свои снаряды, убедился, что камни не исчезли, а ударились о скалу, и проворчал: – Значит, врата односторонние… Ну ничего! Мы всегда можем вернуться к ним на флаере.

– Флаер будет над нами через одиннадцать минут, – доложил Мозг. – Информация на базу передана – все видеозаписи и приказ общего сбора в три часа по ночному времени Шенанди. Другие распоряжения, эмиссар?

– Подставляй спину. Поедем к нашим людоедам.

Те не спешили, и Тревельян нагнал всадников и телегу через несколько минут. За телегой, в хвосте процессии, тащился хмурый Дхот, а впереди, расправив когда-то белые плащи, двигались Кадранга, Иддин и Тойла-Ац. За ними – Птис, громко молившийся Рриту, и битсу-акк Тентачи, колотивший в свой барабан и распевавший очередную песню. Их хриплым резким голосам аккомпанировали скрип колес, мерный топот яххов и далекие шумы, что слышались из лагеря. Ущелье было коротким, и до шеренги возов в его конце оставалось примерно с километр. Ивар уже ощущал запахи тысяч людей и животных, сгрудившихся на небольшом пространстве: дым костров, вонь фекалий и отвратительный смрад горелой плоти.

Подъехав к Дхоту, он сказал:

– Ты, приблудное мясо, теперь Белый Плащ. Не забывай об этом, когда окажемся в лагере.

Зубы Дхота лязгнули.

– Я – из Живущих В Ущельях!

– Скажешь так, тебе разрежут брюхо, и в твоих кишках будет гулять ветер. Провялишься день-другой и попадешь в котел. А ты ведь, помнится, собрался Трубача загрызть? Или я ошибаюсь?

Дхот-Тампа с угрюмым видом сделал жест согласия.

– Верно, ппаа Айла, теперь я Белый Плащ. Ты мудр, а я – червяк, отродье Каммы.

Усмехнувшись, Тревельян собрался было сказать, что доволен его послушанием, но тут в воздухе засвистели камни и стрелы, а перед скакуном Кадранги воткнулось в землю копье. Из-за скал, что громоздились по краям ущелья, высыпали всадники и пешие воины, повозка остановилась, Птис и Тентачи смолкли, а Кадранга заорал во всю глотку, призывая хозяина. Стукнув трафора пятками, Ивар двинулся в голову процессии.

Лучников и пращников было сотни две, большей частью из Мечущих Камни, но нашлись среди них и Белые Плащи, и Пришедшие С Края, и Зубы Наружу. Вероятно, пограничная застава, решил Тревельян и, вспомнив о разбойниках-казза, молча согласился с тем, что ущелье нуждается в охране. Мало ли кто мог проникнуть в лагерь через завесу Спящей Воды! В степи, кроме мастеров, колдунов да отставших воинов, хватает лихих людей, и среди них наверняка есть такие, чей счет к Великому Вождю не менее кровав и долог, чем у Дхота…

К нему приблизился Птис и торопливо зашептал в ухо:

– Тут воины нашего Очага… Наверное, их послали, чтобы встретить Киречи-Бу и проводить с почетом… Вон тот, на яххе с тремя бубенцами, младший вождь, Закрывающий Полог… Имм-Айдар его имя…

– Пусть проводят с почетом меня, – сказал Тревельян. – На моем яххе – пять бубенцов.

Он выехал вперед, спешился и, расправив плечи, положив ладонь на обух топора, важно зашагал навстречу воинам. Закрывающий Полог тоже слез со спины яхха и уставился на прибывших; видно, одни были ему знакомы, а другие – нет.

Тревельян сделал жест приветствия.

– Да будут боги благосклонны к Брату Двух Солнц, Стражу Очагов, Взирающему На Юг! Он ждал, я спешил. Теперь я здесь. Веди меня к нему.

Имм-Айдар прищурился и отвесил нижнюю губу, что было знаком откровенной неприязни.

– Кто ты? И почему говоришь за этих людей? – Он ткнул пальцем в сторону всадников и телеги, затем почесал в промежности и рявкнул: – Ты какого Очага, крысиный помет?!

– Все тут Белые Плащи, а я – их великий ппаа, – сообщил Тревельян, в свой черед щурясь и выпячивая губу. Его спутники молчали; то ли полагались на своего предводителя, то ли общаться с Закрывающим Полог им было не по чину.

– Ппаа Белых Плащей – Киречи-Бу, – произнес Имм-Айдар, оглядывая Тревельяна. – Ты на него не похож. Нет, не похож! Не больше, чем тощая змея на откормленного яхха. Говоришь, ты Белый Плащ? Но прежде я тебя не видел. Видел вот этих! – Его длинная рука протянулась к Птису и Кадранге. – Эти, я знаю, слуги Киречи-Бу. А где он сам?

Тревельян оскалил в ухмылке зубы.

– По ту сторону гор, в животах крыс. Конечно, если они не побрезговали тухлятиной.

Имм-Айдар погрузился в раздумье, но длилось оно недолго.

– Говорить будешь ты. – Он показал на Птиса, очевидно, припомнив, что тот – помощник колдуна. – А этому, который выдает себя за ппаа, разбить башку.

Два воина ринулись к Тревельяну, он ткнул их боевым имплантом, и когда шас-га свалились наземь, произнес:

– Здесь говорю я. Слушай, Закрывающий Полог, и запоминай! По ту сторону гор нам встретились казза, напали и убили многих. Киречи-Бу был плохой колдун, не смог превратить их в крыс или ящериц, и они проткнули ему брюхо. Нет больше Киречи-Бу, есть я, ппаа Айла! Я призвал Гхарра, Духа Ветра, и он расправился с тухлым мясом. Я истинный ппаа Белых Плащей, я тот, кого слушают демоны! И ты уже видел мою силу. – Тут Ивар пихнул ногой одного из сраженных шас-га, а потом добавил: – Я могу превратить весь твой отряд в стаю крыс, но не сделаю этого. Воины принадлежат великому вождю, а не глупцу Имм-Айдару.

Белые Плащи, что окружали Закрывающего Полог, загомонили и с опаской попятились – похоже, речь Тревельяна их впечатлила. Что до самого Имм-Айдара, то он перестал щуриться, подобрал губу и покосился на своих бойцов, лежавших у ног колдуна. Те уже хрипели и шевелились – разряд, которым Ивар их стукнул, был не очень силен.

– Что еще ты умеешь, Айла? Всех превращать в крыс не надо, но этих двух я тебе отдам. – Имм-Айдара снова почесался – должно быть, его донимали блохи, – призадумался и буркнул: – Нет, не отдам! В котел пойдут, трусливые черви! Превращай другое!

– Как пожелаешь, – сказал Ивар. – Пусть зажгут факел. Мне нужен огонь.

Он выдернул волос из своей лохматой гривы, сжег его в пламени и закружился, размахивая руками, подвывая и невнятно бормоча. Много лет назад, юным практикантом, он странствовал в Кьолле под видом хишиаггина, искателя сладкой воды, а это занятие требовало особых движений, танцев и молитв. По старой памяти он обращался к Таррахиши, богу ручьев и рек; процедура была внушительной, а молитвы кьоллов, непонятные шас-га, могли изображать заклятия.

Покончив с представлением, Ивар вытянул руку к трафору.

– Ты был яххом, а будешь стаей крыс! Больших песчаных крыс с острыми клыками! Таково мое желание!

Подобрав ноги и жалобно звеня бубенцами, трафор пал на землю. Его шкура пошла складками, в которых исчезали голова, рога, хвост, конечности; плоть его сделалась текучей, как мягкая глина, и через миг вместо скакуна ворочалась среди вытоптанной травы бурая бесформенная туша. Воины Имм-Айдара взвыли и в страхе отшатнулись, их предводитель замер с раскрытым ртом, и даже спутников Тревельяна, повидавших немало чудес, пробрало: кто свалился с яхха, кто закрыл ладонями лицо, кто, выпучив глаза, поминал Бааху, дарителя жизни.

Метаморфоза шла к концу: из бесформенной массы полезли пять отростков, быстро превращаясь в крыс, соединенных хвостами, – расщепляться на части трафор, при всем своем искусстве, не умел. Зато крысы получились большими, величиной с кабана, и каждая держала в зубах колокольчик. Их зубы устрашали: они были так велики, что челюсти крыс не смыкались.

Имм-Айдар очнулся от столбняка.

– Сожри меня Ррит! Ты великий колдун, Айла! Я расскажу о виденном Брату Двух Солнц, а они подтвердят! – Он махнул в сторону воинов. – Эй вы, дети хромого яхха! Уберите факел! Если ппаа сожжет свои волосы, все вы превратитесь в крыс!

– При нужде я могу обойтись без огня и волос, – заметил Ивар, повернулся к крысам и щелкнул пальцами. Пронзительно запищав, они опять слились в бесформенную массу, из которой тут же воздвигся яхх – но не прежняя дряхлая тварь с отвисшей шкурой, а полный сил могучий скакун. На его рогах блестели бронзовые бубенцы, хвост стоял торчком, на шее бугрились мышцы, а ширина крупа чуть уступала телеге. «Не может без фокусов! Жаль, дед далеко – он бы тебе показал, как шутки шутить», – подумалось Ивару. Затем он взгромоздился на спину скакуна и, не обращая внимания на Закрывающего Полог, повел свой маленький караван в лагерь.

Белые Плащи, тридцать или сорок всадников, окружили их, но предусмотрительно держались в отдалении. Тревельян решил, что Птис прав: эти воины из родного Очага – почетный эскорт, поджидавший Киречи-Бу в ущелье. Видно, колдун был в фаворе у Великого Вождя – может, за прежние услуги или за будущие, а может, за то и другое. О прошлых Ивар не знал, но о будущих догадывался: всякий деспот нуждается в поддержке духов и богов, желательно единогласной. Пришла пора подумать, что новый шаман наворожит вождю и какие явит чудеса, чтобы войти к нему в доверие.

Пребывая в раздумьях, Тревельян не заметил, как сбоку пристроился Имм-Айдар.

– Брат Двух Солнц повелел отвести тебе лучшее место в середине стана, где живут другие ппаа, – произнес Закрывающий Полог. – Там большой шатер для тебя, два шатра для твоих слуг, трава для яххов, котел и много мяса. Ты доволен, ппаа Айла?

– Брат Двух Солнц велик и мудр, – отозвался Тревельян. – Он знает, кому дать полный мяса котел, а кого в него отправить. Но ты, Имм-Айдар, был со мною непочтителен. Ты назвал меня крысиным пометом и велел разбить мне голову. И хотя устрашился потом, не сказал: мой лоб у твоих подошв, великий ппаа. Ты виноват!

Рожа Закрывающего Полог посерела, плечи поникли.

– Ты скажешь об этом Великому Вождю? – пробормотал он.

– Нет, я ничего не скажу, и вождь не пошлет тебя в котел. Но держись от меня подальше, Имм-Айдар, держись подальше, не то… – Ивар на миг призадумался, вспоминая подходящую угрозу, и закончил: – Не то твоя печень насытит меня, а твое сердце будет в моем животе.

Часовые, дежурившие на выходе из ущелья, откатили воз, и караван ппаа Айлы проследовал в лагерь.


Глава 12. Демон

Съеденного не потеряешь.

Пословица шас-га

Серый Трубач наблюдал, как кормят демона. Демон явился вчера, на белом закате, и Мечущие Камни, охранявшие ущелье, его схватили. При этом не обошлось без борьбы и нескольких покалеченных, но никто не погиб, хотя демон отчаянно сопротивлялся и вопил. Его связали, доставили в лагерь и сунули в клетку, где у вождя обычно хранилось свежее мясо – в последнее время пленные кьоллы из разгромленных оазисов. Над клеткой поставили шатер, дабы не смущать людей жутким видом демона. Его стерегли шесть воинов из личной охраны Трубача, самых бесстрашных и крепких духом.

В общем демон походил на шас-га, туфан и кьоллов, но казался тем ужаснее – отличия тоже были велики, делая сходство уродливым, непонятным и омерзительным. Слишком большие глаза, слишком длинные ноги без пальцев, а руки такие, что не достают колен; маленький рот с мелкими зубками, на голове – не волосы, а короткая светлая шерсть, странной формы нос и уши… Вроде бы все есть и все на месте, но не такое, как у шас-га и даже у живого мяса, каким являются туфан и кьоллы. Самым мерзким была кожа – гладкая и совершенно белая, если не считать пятен грязи. Возможно, не кожа, а одеяние?.. Однако ни проткнуть, ни разрезать, ни содрать его с демона не удалось.

За плечом великого вождя, Брата Двух Солнц, хрипло дышал Сувига, вызванный этим утром из своих шатров. Старый верный Сувига, один из ближайших к Трубачу людей… Он не начальствовал над воинами, как Лиги-Рух и Кушта, но был не менее полезен своим изворотливым умом и опытом на редкость долгой жизни. Сувига, ппаа Мечущих Камни, считался советником вождя, хотя в прежние годы таких понятий, как «совет» и «советник», у шас-га не имелось. Но время идет, меняя то и это и убеждая, что перемены неизбежны. Власть над Очагом дается силой и свирепостью, но, чтобы править всеми Очагами, необходимы хитрость и благоволение богов. О демонах и духах тоже забывать нельзя, особенно если они приходят к людям с непонятной целью. Сувига – большой знаток духов и демонов, и потому он здесь.

– Что скажешь? – спросил Серый Трубач, с отвращением разглядывая демона.

– Этот белый из мелких духов, – вынес приговор советник. – Ни ветры, ни пески, ни огонь ему не подвластны, иначе он сжег бы или развеял по пустыне наших воинов. Слабый демон! Только и сумел, что сломать троим руки и ноги.

– Хурр! Может быть, он посланец Потики, Гхарра или Хатта? Или самого… – Трубач поднял глаза к небу, где сияли солнца, его старшие братья.

– Посланец Баахи? Не думаю, повелитель. Бааха могуч и не шлет гонцов, с которыми могут справиться люди. А демоны… – Сувига призадумался. – Если бы этот белый пришел от Хатта, Гхарра или Потики, даже от Пена, Духа Котла, они явили бы свое могущество. Не говоря уж о Ррите.

– Да, Ррит не из его покровителей, – согласился Серый Трубач. Существа, обуянные Рритом, испытывали голод, а белый дух есть не хотел. Воины совали в клетку мясо на копьях, сырое или слегка поджаренное, но демон с мерзким визгом отталкивал самые лакомые куски. Даже печень и сердце его не соблазнили.

– Мелкий дух, – повторил Сувига, творя охранительные знаки. – Наверное, из отродий Каммы. Она их наплодила во множестве и бросила в песках, бессильных и никому не нужных. Этот, думаю, из таких. У него даже сущности нет – видишь, между ногами гладкое место… ни самец, ни самка, а ничтожный белый червь.

– Но он появился прямо из скал – может быть, из пещеры, что на той стороне. Не дух ли он Спящей Воды?

Старый колдун снова задумался. Мысли его были открыты Трубачу; Сувигу тревожила немилость повелителя. Он, самый опытный из ппаа, был обязан разобраться с демоном и пояснить, нужны ли жертвы и какие.

Демон тем временем забился в угол клетки и скорчился, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом. Воины переглянулись, не зная, что им делать. С обрубков тел, насаженных на копья, капала кровь, а запах мяса возбуждал их жадность.

– Можете съесть сами, если он не хочет, – приказал вождь. Потом велел стражам удалиться и повернулся к Сувиге. Пппа, бормоча заклятия, старался расшевелить демона колдовскими словами, но тщетно. Добился он только одного – демон начал трястись и завывать.

– Я спросил, но не услышал, – произнес Серый Трубач. Это было предупреждением; вождь не привык долго ждать ответов. Даже от Сувиги и даже в столь нелегком деле, как выяснение сущности демона. Возможно, Сувига уже слишком состарился, растерял былую мудрость и годится лишь в котел?.. Другие колдуны были помоложе, но Пу из Людей Ручья и Кизз-Лит из Людей Песка все же не могли равняться с Сувигой в чародейном искусстве. Правда, появился Айла из Белых Плащей, и о нем рассказывают невероятные истории… Надо его позвать, решил Серый Трубач, слушая Сувигу. Тот пытался объяснить, что белый дух никак не связан со Спящей Водой, но речь старика была неуверенной.

Вождь прервал его.

– Раз явился демон, пусть не имеющий силы, это знак. Пусть он отродье Каммы, но я не хочу, чтобы Камма разгневалась и засыпала моих воинов песком. Я должен знать, каких она требует жертв.

– Я узнаю. Прикажи, и я буду грызть камень, пока он не станет песком… – пробормотал Сувига, с тоской глядя на демона. Тот поднял голову, в свой черед уставился на колдуна и вождя и погрозил им кулаком. Жест понятный и непочтительный. Было ясно, что заклинания Сувиги ушли, как моча в песок. Демон их не боялся и раскрывать свою сущность не спешил.

Бросив на него последний взгляд, Серый Трубач вышел из шатра и окинул взглядом лагерь. За половину луны стан сделался обширнее – появилось живое мясо, тысячи пленных и тысячи животных, невиданных по ту сторону гор. Пленники сидели за колючей изгородью, дожидаясь, когда их отправят в котел, а животные, хффа и рогатые свиньи, бродили вместе со скакунами вдоль дороги, объедая траву и кусты. Собственно, все уже было съедено, а деревья, которые назывались в Кьолле сеннши и мфа, стали золой и прогоревшими углями.

«Завтра, – подумал вождь, – завтра я спрошу богов и духов, в какую сторону идти. Все великие ппаа здесь, и даже Белый Плащ успел добраться вовремя. Пусть не Киречи-Бу, зато молодой и сильный. Надо призвать его и проверить. Или он совладает с демоном, или лишится кожи. А заодно и печени».

Обернувшись, Серый Трубач посмотрел на Сувигу, и взгляд его был столь страшен и тяжел, что колдун, упав на колени, ткнулся лицом в песок.

– Ты знаешь, что Киречи-Бу убили?

– Да, повелитель.

– У Белых Плащей новый ппаа по имени Айла.

– И это мне известно.

– Он прошел сквозь Спящую Воду вчера, когда мои братья-светила стояли высоко. За ним явился демон – не сразу, когда Уанн уже повис над краем земли. Может быть, демон следил за Айлой? Может быть, Айла знает, что ему нужно?

– Спросить об этом у Айлы, повелитель?

– Не надо спрашивать. Приведи его к демону и посмотри, что будет.

– Исполню, Брат Двух Солн!

Сувига приободрился и резво пополз на коленях в сторону. Но вождь его окликнул.

– Завтра мы будем вопрошать богов и демонов. Знают ли Пу и Кизз-Лит, что должны ответить духи?

– Что надо идти на восход светил, к стране, где живут туфан. Их мясо уже даровано шас-га.

– А новый ппаа Белых Плащей об этом знает?

– Если не знает, духи ему скажут, – прошептал Сувига, сообразив, что допустил ошибку. Единогласие колдунов было на его совести.

– Какой-нибудь зловредный дух, – тут вождь метнув взгляд на шатер с клеткой, – может шепнуть новому ппаа не те слова. Если он их услышит, то жизнь его закончится в котле.

– Я понял, великий вождь.

– Скажи Айле об этом, когда поведешь его к демону. Над нами властвует Ррит, а на других богов и духов нельзя полагаться. Только съеденного не потеряшь.

Ткнувшись пару раз лицом в землю, Сувига отполз подальше, поднялся и заковылял к своим шатрам.

* * *

Для четырех великих колдунов отвели угол на краю лагеря. Их стан окружали повозки, которых у Пу и Кизз-Лита было по четыре, а у Сувиги целых шесть, ибо во всех Очагах народа шас-га он считался старшим и наиболее опытным. Пу и Кизз-Лит имели по одному помощнику и по два десятка слуг, а у Сувиги слуг больше тридцати и еще два помощника. Шатры каждого ппаа стояли у его возов, а в середине стана, в самом неудобном месте и к тому же объеденном скакунами дочиста, последнего, четвертого колдуна поджидал неказистый шатер и еще пара поменьше, для слуг. Это было справедливо. Кто приходит последним, нюхает пустой котел, гласила поговорка.

Но Киречи-Бу вообще не пришел, а остался в степи с распоротым брюхом. Вместо Киречи-Бу у Белых Плащей был теперь другой колдун, про которого Имм-Айдар, недоумок, трахнутый Баахой, расказывал жуткие истории. Если верить в них, получалось, что этот Айла превращает в крыс и ящериц любую тварь, даже целое войско, а всякий разгневавший его мигом упадет на землю и забьется в корчах. Все это подтверждали воины Имм-Айдара, такие же недоумки, как он сам. Сувига им не верил. Сувига был мудр и знал: всякий Очаг возвеличивает своих шаманов и вождей.

Однако, поговорив с Имм-Айдаром, он велел слугам присмотреть за новым ппаа. У того была одна повозка, а людей – шестеро, и походили они на отродий шелудивого яхха. Пили и ели с жадностью, потом завалились спать, что казалось неудивительным после дальней дороги и странствий по темным подземельям. Но Айла не лег, а сел на своего скакуна и объехал лагерь, разглядывая, как доложили Сувиге, воинов и яххов, захваченных пленных и скот, возы с оружием и бурдюки с водой, костры, котлы и даже обглоданный кустарник. А ночью он отправился в пустыню, пробыл там долго, почти до белого рассвета, и какое творил колдовство, о том неведомо. Люди Сувиги за ним не поехали, зная, что по ночам из пустыни не всякий раз вернешься. Но Айла вернулся и отдыхал теперь в своем убогом шатре.

Сувига откинул полог, вошел и сел на потертую шкуру. Айла не поднялся, чтобы приветствовать его, молча глядел на гостя, не делая знаков почтения. Ничего примечательного в ппаа Белых Плащей не имелось: не стар, но и не очень молод, тощ и костляв, как всякий шас-га, с широкой пастью, крупными зубами и прядями темных волос, достигавшими поясницы. Таких в десятке ровно десять, подумал Сувига, но тут Айла поймал его взгляд, и старый колдун содрогнулся. Зрачки у этого ппаа были, как острия клинков, как разящие копья, и глядел он пугающе, словно мог распоряжаться жизнью и смертью тысяч людей. Взгляд, присущий избранным, великим вождям и родичам богов… Так смотрел Серый Трубач, но в глазах Айлы чудилось еще и другое, лежавшее за гранью понимания Сувиги и недоступное словам. Нужных слов у шас-га не было, но если бы они нашлись, Сувига сказал бы, что глазами Айлы глядит на него бесконечность.

Колдун Белых Плащей первым нарушил молчание:

– Ты – Сувига из Мечущих Камни. Чего надо?

Старый ппаа оскалился и выпятил губу. Похоже, здесь его не ждали, и гостем он был нежеланным.

– Я – Сувига, присланный к тебе Братом Двух Солнц. Слушай его волю, помет хромого яхха!

Лицо Айлы не дрогнуло. Он щелкнул пальцами и, когда в шатер просунулся слуга – угрюмый, как пустыня ночью, – приказал: «Воды!» Гостю поднесли бурдюк, в котором что-то еще плескалось. Пару лун назад эта вода была сладкой, но теперь провоняла кожей и годилась разве что для крыс. Сувига глотнул, скривился и бросил бурдюк.

– Что хочет от меня Великий Вождь? – молвил Айла. На этот раз он говорил почтительнее и даже коснулся лбом земли.

– Хочет, чтобы ты взглянул на демона.

Глаза Айлы блеснули.

– Демон? Здесь появился демон?

– Да. Может быть, прошел вслед за тобой через Спящую Воду.

– Где он сейчас?

– В клетке рядом с шатром Брата Двух Солнц.

– Ххе! Что ж, я могу на него посмотреть, – сказал Айла после недолгой паузы.

– Не только посмотреть, но распознать его сущность. Иначе – клянусь утробой Каммы! – жизнь твоя закончится в котле.

Эти слова вождя Сувига произнес с особым удовольствием – ппаа Белых Плащей ему решительно не нравился. Но тот, не обращая внимания на угрозу, начал вставать, пробурчав:

– Идем! Идем, старик, посмотрим на демона.

– Сиди! – велел Сувига.

– Что еще?

– Завтра Брат Двух Солнц и мы, четыре ппаа, будем вопрошать богов и духов. Принесем жертвы и узнаем, куда нам двигаться, на восход солнц или на закат.

– Мне об этом уже сказали. Я готов. Я спрошу у Гхарра, Потики и…

– Можешь не стараться, – оборвал Сувига. – Демоны шепнули мне, что нужно идти на восход. Ты должен это повторить.

Айла задумчиво уставился на него, почесал в голове, выудил из волос насекомое и раздавил ногтями. Затем произнес:

– Я повторю то, что скажут духи.

– Если твои слова не понравятся повелителю, ты точно окажешься в котле, – предупредил Сувига. Возможно, так было бы лучше, подумалось ему. Наглый, молодой и, похоже, хитрый… Этот Айла мог стать опасным соперником!

Колдун Белых Плащей презрительно оскалился.

– Не тревожься, старая шкура. Котел мне еще не приготовлен, даже ветви для костра не собрали.

Поднявшись, он шагнул к выходу.


Мнение, что в данный момент мирным гегемоном являются лоона эо, ошибочно, поскольку они упустили свой шанс. Хотя лоона эо производят уникальные устройства и имеют обширные торговые связи почти со всеми известными космическими расами, их политический вес в масштабах Галактики невелик. Это связано с замкнутостью их общества, с тем, что по неясным причинам физиологического, психического или исторического свойства лоона эо воздерживаются от прямых контактов с любыми разумными существами. Эта функция возложена на сервов, великолепных андроидов, созданных лоона эо как некий демпфер между их народом и всей остальной Галактикой. Сервы воспроизводят сами себя, вырабатывают различную продукцию торгуют – разумеется, с пользой для своих хозяев, а также представляют их в других мирах как посланники и дипломаты. Согласно теореме Глика-Чейни (Первая теорема психокибернетики) сервы неспособны к действиям военного характера, однако они активно участвуют в обороне звездного сектора лоона эо, привлекая к этой задаче инопланетных наемников. Некоторые исследователи склонны считать сервов высокоразумной искусственной расой, созданной пусть не эволюционным, а технологическим путем; другие возражают, справедливо указывая, что всякая раса независима и обитает в специфической культурной среде, тогда как сервы подчинены лоона эо и не имеют собственной культуры. Но никто не оспаривает оценки сервов как биороботов с высоким интеллектом, наделенных к тому же самосознанием. Если говорить о гегемонах прошлого, то ими безусловно являлись даскины или так называемые Древние. Обсуждение связанных с ними вопросов и проблем будет продолжено в восьмой главе, а здесь и сейчас заметим, что, к сожалению, неизвестно, как даскины осуществляли гегемонию, мирным или военным путем. Однако не подлежит сомнению, что оба эти варианта были им доступны – во всяком случае, в техническом плане.

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 6. Деятельность ФРИК – заявка на гегемонию?


Глава 13. Лайнер «Гондвана»

Зеленоватые лучи Каузы Примы струились сквозь хрустальный потолок, делая зал переговоров похожим на подводную пещеру – где-нибудь на Адриатике, в чистом, пронизанном солнцем море. Вспомнив о далматинских берегах, родине предков, консул Пьер Каралис вздохнул; конечно, «Гондвана» имела массу удобств, но вместить в нее целое море, прибрежные скалы, уютные городки и рощи реликтовых сосен не было никакой возможности. Зато не возбранялось любоваться экзотическими картинами: зеленым диском местного светила, россыпью далеких звезд и светящейся мглой, что окружала корабль парапримов.

– Мы собирались обсудить проблему Осиера, – сказал Антрацит, разглаживая черный мех на животе. – Ваш коллега Ивар Тревельян будет участвовать в дискуссии? Мы обеспечим связь с ним, если вы сообщите координаты мира, в котором он сейчас находится.

Каралис и Сойер переглянулись. Колесников, третий представитель ФРИК, пребывавший из-за отсутствия телесной оболочки в памятном кристалле, связался с Пеклом в шесть ноль-ноль по корабельному времени. Как сообщила Энджела Престон, Тревельян был сильно занят. Место, где он находился, как и его задача, к дискуссиям не располагали.

– Вынужден извиниться, – промолвил Каралис. – В данный момент Ивар Тревельян недоступен для общения.

Теперь переглянулись Антрацит и Белый Воротник, сделав это совсем по-человечески. Потом Антрацит произнес:

– Не сочтите за вмешательство в ваши дела… Он выполняет… как у вас говорится… секретную миссию?.. Тайный проект в каком-то мире, неизвестном нам? И это не подлежит разглашению?

Каралис хлопнул по металлическому цилиндру, стоявшему рядом с его креслом. Это устройство, содержавшее гравидвижок, голосовой вокодер, видеокамеры и датчики, обеспечивало Колесникову автономность и постоянный контакт с бортовым компьютером «Гондваны».

– Николай Ильич, нас подозревают в сокрытии данных. Пожалуйста, перешли партнерам координаты Пекла и всю информацию об этом мире и связанных с ним проектах ФРИК.

– Сделано, – гулким басом сообщил Колесников. – Ситуация там непростая. Пусть партнеры с ней ознакомятся и, быть может, что-то посоветуют.

Антрацит и Белый Воротник заерзали на своих широких сиденьях и вдруг закрыли лица ладонями. Что означает этот жест, Каралис не понял. Парапримы были эмоциональными существами, но всегда держались с подчеркнутым достоинством и даже несколько надменно.

Наступило неловкое молчание.

– Мы чем-то обидели вас? – спросил Сойер.

– Вы – нет. Источник обиды исходит от нас. Оскорбительное недоверие… – пробормотал Белый Воротник. – Недоверие и непонимание… Существа нашей расы любопытны. Хранитель Осиера рассказывал про Ивара Тревельяна. Нам хотелось увидеть его и поговорить с ним.

– Такая возможность еще представится, – пообещал Каралис.

– Если парня не съедят, – добавил Колесников. Его чувство юмора было мрачноватым.

Руки парапримов разом упали на колени, темные глаза уставились на землян из-под валиков надбровных дуг.

– Съедят? Что это значит? – поинтересовался Белый Воротник.

– Это шутка, – произнес Сойер. – Но, говоря по правде, коллега Тревельян сейчас в сложном положении. Он пытается замирить несколько воинственных племен, одно из которых – каннибалы.

Снова повисла пауза. Парапримы застыли, глядя в пол – может быть, общались друг с другом ментально или размышляли о несовершенстве гуманоидов, склонных к людоедству.

– Ужасно, – сказал наконец Антрацит и повторил: – Ужасно! Убийство разумных существ – великий грех, но поедание себе подобных… – Он зябко поежился и передернул плечами. – Это отвратительно! Мы не рискнули бы контактировать с таким племенем. Слишком велики моральные издержки.

– Значит, мы не получим от вас толкового совета, – подвел итог прагматичный Колесников. – Ну и ладно. Так как до Тревельяна не добраться, мы предлагаем отложить проблему Осиера. Есть другие вопросы, интересные для обсуждения.

– Предлагайте. Сегодня вы – инициаторы дискуссии.

Тему выбрал Сойер, но предлагать ее должен был Каралис, консул ФРИК и руководитель делегации. Убедившись, что партнеры успокоились, он произнес:

– Мы хотели бы обменяться мнениями о даскинах. Полагаю, вам известно об этих древних существах?

– Да, – подтвердил Антрацит. – Но эта проблема скорее в компетенции историков и археологов. Что до нас с вами, то мы занимаемся не далеким прошлым, а настоящим. Напомню, мы патронируем расы, которым нужна наша поддержка и покровительство.

– Уроки прошлого полезны, – заметил Сойер.

– Несомненно. В прошлом – корни настоящего, но где среди них питающий ветку, на которой мы сидим?

– Власть, – произнес Каралис, – власть над Галактикой. Если верить мифам и легендам, Древние ею обладали.

Белый Воротник оскалил зубы в подобии улыбки и фыркнул.

– Мы не стремимся к власти. Этот урок не для нас.

Сойер улыбнулся в ответ.

– Речь идет не вообще о власти, а о гегемонии над Галактикой. Но данный термин нужно уточнить. Что он означает для вас?

Парапримы оживились, и Каралис подумал, что все же их удастся втянуть в дискуссию. Слово за словом, вопрос за вопросом… Сойер, читавший лекции в Ксенологической Академии, был мастером подобных провокаций.

– Власть над Галактикой – бессмыслица, – сказал Антрацит. – Дело не в том, что Галактика слишком огромна – в принципе, можно вообразить устройство, позволяющее перемещаться без кораблей, мгновенно достигая любого мира…

– Портал, – подсказал Сойер, – межпространственный портал.

– Да, выберем этот термин, – согласился Антрацит. – Доступность любой точки в Галактике через систему порталов способна удовлетворить любопытство, но власть – нечто совсем иное. Власть доминирующей расы ведет к влиянию в ее интересах, означает некую цель и, безусловно, выгоду. Но в чем состоят интересы, выгода и цель? В контроле за торговыми путями? Во взимании дани с покоренных народов? В захвате их ресурсов, источников энергии и сырья? В их порабощении или ликвидации, чтобы очистить место для своих переселенцев?.. Все это возможно, если мы говорим о равных по силе соперниках, но для гегемона, чей уровень намного выше, такие цели кажутся наивными. Гегемону не нужны рабы – роботы гораздо эффективнее. Гегемону не нужны чужие ресурсы и планеты – владея высочайшей технологией, он может добывать сырье в любом месте Галактики, преобразовывать миры и селиться где угодно. Ему не нужна дань, так как любые изделия, кроме собственных, он сочтет неуклюжим примитивом. И ему, конечно, некого бояться.

– Иными словами, гегемон замкнут в собственном совершенстве, изолирован от более слабых и не столь высокоразвитых культур, – заметил Сойер. – Он может свершить все желаемое без насилия над другими расами; значит, его власть не имеет цели и потому бессмысленна.

– Именно так, – произнес Белый Воротник. – Когда-то даскины обитали в Галактике и, образно говоря, властвовали над Великой Пустотой, туманностями, звездами и безлюдными мирами. Но примитивный разум той эпохи был им неинтересен. Властвовать над дикарями?.. Нонсенс, как говорят у вас.

– Мы придерживаемся другого мнения, – промолвил Каралис. – Мы считаем, что власть даскинов являлась таковой в полной мере, хотя и с иными целями, чем названные вами. Разумеется, им не были нужны чьи-то ресурсы и планеты, то есть материальное выражение власти; их гегемония предполагала то же самое, чем занимаемся мы, но в более крупных масштабах.

– Любопытная мысль! – Белый Воротник подпрыгнул на своем сиденье, но Антрацит, более спокойный, произнес:

– Пожайлуста, уточните.

– Они патронировали младшие расы – те, что находились на архаической стадии в ту далекую эпоху, – сказал Сойер. – Но, вероятно, это лишь часть их усилий. Они стремились поддерживать некое равновесие в Галактике и пресекали попытки захвата чужих миров. Если экспансия определенной расы несла опасность для соседей, даскины карали агрессора.

– Эти слухи нам знакомы. Они распространяются в виде легенд и преданий, но есть ли доказательства? – возразил Антрацит. – Вы намекаете, что можно было бы использовать опыт даскинов, уроки прошлого… Но в чем они состоят? Согласитесь, миф нуждается в подтверждении.

На цилиндре мигнул огонек – Колесников наводил справки в базе данных «Гондваны». Потом раздался его басистый голос:

– Это не миф, коллеги, а вполне обоснованная научная гипотеза. Согласно принятой у нас классификации, артефакты, оставшиеся после Древних, отнесены к категориям А и Б. Категория А: передаваемые от одной цивилизации к другой, такие, как Портулан Даскинов и контурный привод. Категория Б: случайно обнаруженные на планетах и в космическом пространстве. Примеры: сеть тоннелей в Лимбе, агрегаты для планетарной санации, астроинженерные сооружения на протозвездах, споры и зародыши всевозможных устройств, в том числе обладающих зачатками интеллекта. Наличие артефактов категории А доказывает, что контакты между даскинами и другими расами – не выдумка.

– Это косвенные свидетельства, – отозвался Белый Воротник.

– Но есть и прямые, совсем недавнего происхождения, – возразил Колесников, выдвинув повыше штангу с вокодером. – Пьер, из Консулата пришла информация о той планете в Провале, где побывал Тревельян. Той самой, куда отправился Ортега. Ты знакомился с записью?

– Разумеется. Хочешь переслать ее партнерам? Не возражаю. – Глядя, как мигают на цилиндре огоньки, Каралис пояснил: – Обнаружен мир, подвергшийся воздействию даскинов. Очень интенсивному, должен заметить. Сейчас там работает наша экспедиция.

Антрацит повел рукой, и перед ним прямо из воздуха возникла небольшая овальная пластинка. Приемное устройство, решил Каралис; очевидно, данные, посланные на корабль парапримов, выводились на этот крохотный дисплей.

– Очень интересно, очень! – произнес Белый Воротник спустя минуту. – Не сомневайтесь, мы изучим ваш материал во всех подробностях. В этом мире есть какие-то новые артефакты Древних?

– Пока неизвестно, – сказал Сойер. – Но я абсолютно уверен, что мы еще не все нашли. Может быть, даскины оставили нам нечто такое, что в корне изменит ситуацию. Я имею в виду противодействие кризисам и катастрофам, обычно связанное с крупными жертвами.

– Вы говорите – оставили? – Антрацит в задумчивости потер череп, и этот его жест не походил на человеческий – обе ладони двигались от затылка ко лбу, приминая шерсть. – Что значит – оставили? Есть случайные находки, есть идеи и конструкции, переданные из мира в мир, пришедшие к нам из далекого прошлого… С этим я готов согласиться. Но то и другое – всего лишь разрозненные артефакты давно погибшей цивилизации.

– Может быть, может быть… Но существует и другая точка зрения. – Сойер поднял голову, и под лучом Каузы Примы его зрачки сверкнули двумя изумрудами. – Карта Галактики и контурный привод, переданные через миллионолетия… споры странных тварей, квазиживые существа, машины для санации планет, заваленных мусором… червоточины в Лимбе, целый лабиринт, еще не изученный нами… Есть ли в этом какой-то смысл? С чем мы имеем дело, с разрозненными артефактами или с продуманной до мелочей системой? Возможно, с завещанием? Этот термин вам понятен?

– Да, – ответил Антрацит. – Но завещание должно быть кому-то адресовано. Кто наследник?

– Вы. Мы. Лоона эо, дроми, хапторы, сильмарри – все, кто живет в эту эпоху, – с улыбкой произнес Сойер.

Наступила тишина. На миг Каралис ощутил неотвратимую поступь времени, мерное скольжение секунд, что уходили с каждым вздохом, с каждым трепетом сердца, отделяя настоящее от прошлого, прокладывая путь туда, где еще ничего не свершилось, ничего не было сказано и сделано. «Гондвана» и корабль парапримов, соединенные переходным модулем, плыли вокруг звезды, и вместе с ними двигался этот подобный гроту зал, погруженный в мягкое зеленоватое сияние, – летел сквозь пространство и время и нес с собой еще непонятные, тайные зерна будущего. Но прозвучит слово, наполнит смыслом бег мгновений, и зерна прорастут.

– Мы с вами – наследники, но это только гипотеза, – произнес Пьер Каралис, консул ФРИК. – Как ее проверить? Вряд ли даскины явятся к нам c объяснениями… Но важна не сама гипотеза, а ее последствия и то ощущение связи с далеким, очень далеким прошлым, которое поддержит нас. – Он посмотрел на парапримов, и те согласно склонили головы. – Вы обладаете интуитивным даром предвидеть грядущее… вы сказали об этом на прошлой встрече… Используйте свою способность. Перед нами – два глобальных варианта: либо мы первые прогрессоры в Галактике, либо продолжаем чей-то труд. И если это нам известно, изменится ли будущее?

– Сложный прогноз, – пробормотал Антрацит.

– Но интересный, – добавил Белый Воротник. – Мы попытаемся. На нашем корабле есть…

Внезапно он замолчал, потом прикоснулся к глазам и вытянул длинную руку вверх. Но не туда, где сияла Кауза Прима, а к темной бездонной пустоте, расшитой искорками звезд.

«Тьма, – подумал Каралис, – мрак. Символ неведомого грядущего».


Отметим, что секторы влияния галактических рас не смыкаются между собой, но разделены весьма обширными необитаемыми областями. Эти «ничейные зоны» играют роль пространственного буфера, чье назначение, во-первых, предохранить сектор от внезапной атаки и, во-вторых, обеспечить, при необходимости, дальнейшую экспансию и расширение занятого той или иной расой региона. Существование подобных зон вполне логично, так как границы секторов являются неопределенным и слишком зыбким понятием, не всегда признаваемым заинтересованными сторонами. Реальную топологию любого сектора можно представить в виде сложной трехмерной фигуры, вершины которой являются самыми дальними из освоенных звездных систем. Но что расположено между ними, то есть на ребрах, гранях и в их ближайших окрестностях? Разумеется, другие звезды, до которых владеющая сектором раса еще не дотянулась, а значит, ее права на эти территории сомнительны. Буферные зоны позволяют избегать конфликтов, связанных с подобной ситуацией.

Но патронируемые ФРИК миры расположены не только в земном секторе и около его эфемерных границ – известно, что 47% таких планет находится в ничейной зоне, иногда в непосредственной близости к рубежам кни'лина, дроми или хапторов. Хотя присутствие миссий Фонда в обитаемых мирах с архаической культурой нельзя рассматривать как их колонизацию, но в то же время это присутствие – свершившийся факт, который можно счесть недружественной акцией. Здесь мы вступаем на дипломатическое поле, стараясь убедить противную сторону в своих мирных намерениях и, по возможности, сделать цивилизаторский проект совместным. К сожалению, это удается не всегда, так как многим расам чужды понятия гуманизма и бескорыстной помощи.

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 7. ФРИК и межзвездная дипломатия. Совместные проекты.


Глава 14. В лагере Серого Трубача

Место, которое им отвели в стане колдунов, Ивару не понравилось – его шатер торчал посреди голой вытоптанной площадки, окруженный кучами сухого навоза и грудами отбросов. У периметра стана, ближе к возам, чадили костры, и откуда бы ни подул ветер, к Тревельяну несло дымом и кухонной вонью. Обещанный же Имм-Айдаром большой шатер оказался тесной юртой, державшейся на семи шестах и крытой драными шкурами песчаных крыс. Рядом стояли еще два, совсем убогие – для слуг и самок, а между ними кипело в котле подозрительное варево. Ивар не пожелал к нему даже принюхаться, дождался, когда его люди утолят голод, и поехал осматривать лагерь. Для начала сделал круг у стоянки и убедился, что жилища Пу и Кизз-Лита гораздо просторнее, а шатер главного колдуна Сувиги просто роскошный, на тринадцати шестах, покрытый пологом из кожи яххов.

– Кажется, нас тут не уважают, – пробормотал Тревельян. – Никаких удобств, кроме дырявых шкур да старого котла!

– В начале жизни человеку нужны циновка и чаша для еды, а в ее конце – погребальный кувшин, – утешил его трафор. То было изречение Йездана Сероокого из священной книги кни'лина, весьма подходившее к случаю – конечно, если заменить кувшин котлом.

Решив, что он свое еще возьмет, Тревельян направился к дороге. Здесь, на границе лагеря, паслись скакуны и скот из кьолльских оазисов, длинноухие хффа и рогатые свиньи. Растительность в предгорьях и вдоль торгового тракта была объедена на много километров в обе стороны; яххи и хффа догрызали траву и кору с кустов, а свиньи расправлялись с корнями. Ивар подумал, что хрупкая экология этих засушливых мест восстановится не скоро – ветры пустыни уже заносили песком выпасы и жалкие струйки ручьев. По дороге непрерывной чередой тянулись повозки, шли с востока и запада, доставляя из ближних оазисов воду в огромных бурдюках, топливо и съестное. Подобно саранче, шас-га опустошили окрестность и, словно ненасытная стая саранчи, готовились двинуться к новым, еще не тронутым землям, сулившим пищу и добычу.

На краю лагеря торчала изгородь из колючих ветвей, вдоль нее разъезжали всадники, а по другую сторону забора, на выжженной светилами площадке, сгрудились пленники, тысячи две или три истощенных кьоллов. Сухие губы, запавшие глаза, посеревшая кожа, припорошенная пылью… В основном мужчины – детей и женщин, как менее выносливых, первыми отправляли в котлы. У загородки громоздился вал из трупов, а те, кто был еще жив, лежали на земле в позе покорности, согнувшись и обхватив колени руками. От этой толпы несло смертным ужасом и жутким смрадом.

Отчаяние и чувство бессилия охватили Тревельяна. Что бы он ни делал, как бы ни спешил, какие бы меры ни предпринял, эти люди были обречены. Он мог уничтожить шас-га, сжечь из лазеров, сделать выкупом за пленных – но разве обменивают жизнь на смерть?.. Он мог связаться с Кафингаром и приказать, чтобы лагерь засыпали тонны песка, похоронив и виноватых, и безвинных – но справедливо ли это деяние?.. Он мог судить, карать и миловать – но кого?.. Весы Фемиды были неподвижны.

Скипнув зубами, он проклял Спящую Воду и пастушонка Кайни, нашедшего ее, проклял старейшин Живущих В Ущельях и колдуна Ошу-Ги, проклял даскинов с их дьявольскими соблазнами. Потом пробормотал магическую формулу, дарованную ФРИК своим эмиссарам: я здесь чужой, я наблюдатель, я не поддамся эмоциям, ибо в этой борьбе нет ни правых, ни виноватых.

Наблюдатель, но не судья…

Зачем мы здесь? – спросила Анна Веронезе, и он ей ответил: чтобы творить добро. Значит, все-таки не наблюдатель, а хранитель и спаситель. Но кого хранить, кого спасать?..

Ивар покинул загон с невольниками. Мрачные мысли одолевали его; он размышлял о том, что нет с ним командора и не у кого спросить совета или хотя бы облегчить душу. Правда, в этой ситуации лучшим советчиком стал бы не дед, склонный к крутым решениям, а мудрец Аххи-Сек, осиерский хранитель. Но так ли он нужен, так ли необходим?.. Ведь Ивар догадывался, какой совет был бы получен от параприма.

Йездан Сероокий сказал: ничто не свершается без греха. А мудрец Аххи-Сек добавил бы: сверши греховное, убей немногих, дабы жили тысячи и тысячи. Стань предводителем этого воинства и уведи его в края, где оно не наделает бед, не причинит разорения – лучше всего туда, откуда явились эти люди, в степь за высокими горами. Уведи их, а пещеру со Спящей Водой затвори на семь замков и залей поверх расплавленным камнем.

– Уведи! Легко сказать, уведи! – буркнул Тревельян, всматриваясь в парившее вверху облачко. – Как же их увести, если портал односторонний? На флаере перевозить? За десять лет не управишься!

Он ехал среди палаток и повозок, шестов с бубенцами и хвостами яххов, старых кострищ и тех, где над огнем висели котлы, среди сотен воинов, сновавших туда-сюда с поклажей или разгружавших телеги; другие спали прямо на земле, хлебали варево или точили оружие, либо, собравшись в тесный круг, слушали песни сказителей. Блуждающих Языков в войске было множество, и их пронзительные голоса временами перекрывали рев животных, шелест точильных камней, звон и лязг металла. Здесь собрались воины двадцати степных племен, но Ивар узнавал лишь тех, кто относился к самым могущественным и крупным кланам: приземистых мускулистых Людей Молота и смуглых Людей Песка, Мечущих Камни с пращами у поясов, свирепых Сыновей Ррита, Зубы Наружу с их огромными челюстями, Белых Плащей в накидках из змеиной кожи, Пришедших С Края, чьи лица были светлее, а плечи поросли темным пушком. Перед Тревельяном расступались, хотя вряд ли кто-то знал о появлении в лагере нового ппаа – вероятно, принимали за вождя средней руки, нацепившего пять колокольцев на рога скакуну. Да и скакун после недавних превращений выглядел лучше некуда; всякому было понятно, что на такой животине ездит вождь или прославленный боец.

Миновав толчею, Ивар оказался у широкой прогалины, что отделяла стан от перекрывших ущелье повозок. Здесь он уже проезжал с Имм-Айдаром, но всадники эскорта заслоняли вид, и разглядеть прогалину как следует не удалось. Теперь перед ним открылась покатая луговина, где бродили десятка три откормленных яххов и, на небольшом холме с плоской вершиной, были разбиты шесть шатров: огромный, крытый шкурами горных кенгуру, и пять поменьше, но тоже весьма просторных. Над большим шатром шесты с бубенцами, хвостами и рогами возносились в таком изобилии, что Тревельян догадался: здесь обитает великий вождь, Брат Двух Солнц и Страж Очагов. Под шестами замерли рослые воины из Мечущих Камни – вероятно, телохранители владыки. Чуть дальше виднелось большое черное пятно, след отпылавшего костра; там стоял на камнях огромный котел, и к нему нескончаемой вереницей тянулись люди, тащили хворост и бурдюки с водой.

Тревельян слез со спины яхха, поглядел, как заливают воду в котел, потом, вытянув руку, ухватил за волосы пробегавшего мимо шас-га. Рожа у того была устрашающей: узкая, как клин, с пастью от уха до уха и губами, не закрывавшими внушительных зубов.

– Ты, отродье Каммы, стой!

Воин, узрев важную персону, хрипло выкрикнул:

– Хурр! Мой лоб у твоих подошв. Прикажи, и я буду…

– С камнями подождем. Я Айла, ппаа Белых Плащей, и я хочу знать, что делают эти люди. – Тревельян ткнул в сторону огромного котла. – Великий вождь готовится к пиру? Позовет лучших воинов и каждому даст печень кьолла?

Зубы Наружу уставился на него с удивлением.

– Ты с яхха свалился, ппаа Айла? Через день, на красном рассвете, великий вождь будет вопрошать богов и духов. А пир… будет пир, но не для нас, для Ррита.

– Тут без меня не обойдется, – пробормотал Тревельян, выпустив прядь сальных волос. – Иди, зубастая нечисть. Я доволен и не превращу тебя в ящерицу.

Ослепительный Ракшас скрылся за барханами, и небо потемнело. Гигантский диск Асура казался провалом в огненную преисподнюю, а облака, скользившие по его челу, – лестницей для грешных душ, которых ждут пламя, смола и вилы дьяволов. Из пустыни налетел жаркий ветер, над шатрами и повозками заклубилась пыль, и далеко на юге вспыхнули зарницы и встали черные столбы от земли до небес – должно быть, там бушевала песчаная буря. Лагерь начал затихать; опорожнялись последние котлы, разгружались последние телеги, пастухи сгоняли животных ближе к скалам, подальше от опасных песков. Тревельян направился к своему жилищу, лавируя среди палаток, шестов с бунчуками и лежавших на земле людей.

Колокольцы на рогах трафора зазвенели. Мелодия была не похожа на сигналы связи – видимо, скакун желал что-то сообщить хозяину. Ивар наклонился, прижал ухо к мощной шее и услышал:

– За нами следят, эмиссар. Двое.

– Кто?

– Люди Сувиги. Я зафиксировал всех в том месте, где разбиты ваши шатры. Эти двое тащились за нами сначала к торговому тракту, потом через весь лагерь к ставке вождя. И теперь едут по пятам.

– Пусть едут, – шепнул Тревельян. – В пустыне мы от них избавимся.

– Мы направляемся в пустыню, эмиссар?

– Не сейчас, ночью. Если помнишь, у нас сеанс связи с базой.

– Я ничего не забываю.

Они вернулись в стан колдунов. Там было тихо – все попрятались в шатры и под телеги, хоть как-то защищавшие от носившейся в воздухе пыли. Пыль скрипела на зубах, забивалась в ноздри, и с каждым порывом ветра ее становилось все больше и больше. Ивар осведомился о прогнозе на ближайшие сутки и узнал, что, по наблюдениям со спутника, на экваторе и в прилегающих районах бушует ураган, но к Поднебесному Хребту он не продвинется. Знойный ветер, вздымавший пыль и песок, был слабым отголоском бесновавшегося на юге самума.

Спутники Ивара, привычные к таким передрягам, безмятежно спали. Кадранга, Тойла-Ац и Иддин развалились в одном из шатров, другой занял Птис, а Тентачи и Дхот-Тампа легли у хозяйского жилища; битсу-акк – с барабаном в изголовье, а Дхот, как положено воину, с топором у правой руки. Во сне он скрипел зубами – должно быть, видел горло Серого Трубача и примерялся, как бы в него вцепиться. Самки спали под телегой, сделав свою работу: котел был вычищен, шкуры в хозяйском шатре выбиты, и на одной из них лежал бурдюк с водой.

Тревельян напился и сплюнул – вода отдавала горечью и затхлой кожей. Но все же о нем позаботились, и он решил, что нужно придумать женщинам имена – скажем, Лаура, Беатриче и Кармен. Вообще-то им не полагалось даже кличек, и в Шестах – то бишь семьях шас-га – они являлись коллективной собственностью взрослых воинов-мужчин. В лагере женщин было немного, большей частью при кострах и котлах, и никаких гаремов, даже у военачальников и великого вождя, Ивар не заметил. Это его не удивляло; в давние годы, во время практики на Пекле, он выяснил, что удовольствие от секса у местных автохтонов очень скромное и не играет той важной роли, что у землян, терукси или осиерцев. К контактам между полами здесь относились, как к сугубо утилитарному занятию, цель которого – продолжение рода.

Сидя между тихо сопевшим Тентачи и скалившим зубы Дхотом, Ивар следил, как кроваво-красный диск Асура медленно и торжественно опускается за край земли. Зрелище было великолепным: над вершинами барханов вспыхивали и гасли алые отблески, небосвод с каждой минутой темнел, солнечный диск, сначала огромный и яркий, превратился в половину круга, затем в нависший над горизонтом сегмент и, наконец, в багряную гусеницу, чье тело укорачивалось, утоньшалось, съеживалось, пока не исчезло совсем. Тьма легла на пустыни и горы Раваны, на земли кьоллов и морские берега, на лагерь и торговый тракт; лишь слабые огни редких костров пытались бороться с мраком. Тревельян прикрыл глаза, инициируя ночное зрение; через секунду-другую он уже мог различить контуры шатров и повозок, нагретых солнцем и испускавших розоватый свет. Тогда он поднялся, сел на спину яхха и направился прямиком в пустыню. Две тени скользнули за ним, но задержались у границы лагеря – кто попадал в пустыню ночью, мог там и остаться, заблудившись в бескрайних песках или угодив на ужин к местным каннибалам.

Тревельян, оглядываясь с гребней барханов, ехал до тех пор, пока на севере не исчезли едва заметные искорки костров. Он спешился, вызвал флаер и, под защитой силового поля, вытряхнул из волос и одежды песок. Затем достал из грузового отсека контейнеры с сухим рационом и водой, вскрыл их, поел и приказал трафору развернуть экран побольше. Между рогами яхха что-то закопошилось, вылез, прорвав кожу, гибкий отросток с голокамерой на конце, сверкнул неяркий луч, и, заслонив флаер, повисла серебристая поверхность. Мгновение, и в ее глубине всплыли лица Энджелы Престон, Юэн Чина, Маевского, Пардини и остальных коллег Тревельяна, собравшихся в зале совещаний.

– Приветствую вас. Рад тебя видеть, Энджела, – промолвил Ивар. – Все здесь? Начнем, если вы готовы. Кто желает высказаться?

* * *

Сообщение, посланное трафором, пришло на базу в дневные часы, так что к белому закату его успели просмотреть, поудивляться, обсудить увиденное и даже подготовить несколько рекомендаций. Поиск артефактов исчезнувшей цивилизации не входил в задачи ФРИК, но любая находка творений даскинов была событием чрезвычайным и не зависящим от того, как она свершилась. Обычно случай и удача давали сто очков вперед целенаправленным усилиям, если не касаться гигантских комплексов на протозвездах, заметных с дальней дистанции. Изучением древних сооружений и прочих феноменов, связанных с даскинами, занимался Исследовательский корпус Флота, привлекавший, по мере нужды, университеты и независимые ученые сообщества. Первым делом определялось, сколь опасен найденный объект, ибо, вступив в контакты с другими расами, люди быстро сообразили: самая безобидная на первый взгляд штуковина, доставленная из чужих миров, может оказаться смертоносной. Хапторы носили украшения в виде диадем со встроенным ментоусилителем – его воздействие на человеческий мозг было непредсказуемо. Кни'лина, не переносившие спиртного, пили коктейли и соки с добавкой веществ, которые блокировали у землян сфинкстер зрачка и функцию мочеиспускания. Среди товаров лоона эо попадались напоминающие шелк ткани, вызывавшие стойкую амнезию, снадобья-депрессанты, что, подавляя природный инстинкт, вселяли тягу к суициду, гипноглифы, способные погрузить человека в губительный транс, и другие предметы, красивые и необычные, однако с гарантией летального исхода или умопомешательства. Детские игрушки, если сравнивать их с творениями даскинов! Человек мог пить или не пить кни'линские коктейли, смотреть на гипноглиф или не смотреть, носить или не носить диадему хапторов и одеяние из шелков лоона эо, мог даже погибнуть из-за собственного безрассудства, что, в конце концов, являлось его личным делом. Проблемы с устройствами даскинов были гораздо серьезнее, ибо касались не человека, а человечества. Скажем, при запуске машины, известной как Большой Ассенизатор, могла возникнуть черная дыра, а потому до испытания любых объектов требовалось догадаться, как их остановить. Трудная, почти неразрешимая задача! Ведь если не нажата кнопка «пуск», не проверишь, сработает ли кнопка «стоп». Нередко установки Древних несли опасность, иногда непредсказуемую, так что использовать их без должного опыта не стоило. Это был как раз тот случай, когда азарт и любопытство не доводят до добра.

Но нет правил без исключений – вернее, есть две категории людей, одна из которых подчиняется правилам, а для другой они необязательны. Дискуссия, разгоревшаяся на базе, это подтвердила. Участвовали в ней не все – доктор Миллер была в отлучке, а Исаевы трудились на океанском шельфе. Стажер Тулунов также отсутствовал, летел к берегам ядугар, но смог присоединиться к коллегам – его флаер находился в зоне видимости спутника.

Из-за излучения двух светил слой Хевисайда на Раване оказался очень мощным, и бурные флуктуации ионизированного газа так искажали радиосигналы, что дешифровка становилась проблематичной. Стандартный метод связи в подобном случае был разработан давно: над полушариями планеты подвешивали пару спутников, способных достать лазерным лучом любую точку на поверхности. Для сообщения спутников друг с другом на их орбиту выводились ретрансляторы, и этот комплекс обеспечивал не только связь, но также служил для навигации, поиска сигналов маяков и наблюдений за объектами в исследуемом мире. Схема применялась и в нескольких упрощенных вариантах – так, на Раване спутник был один, но вращался быстро, обегая планету примерно за полтора часа. Спутник обеспечивал связь с приемно-передающими устройствами гравиплатформ, флаеров и прочих технических средств, транслировавших сигналы вызова на личные комбраслеты [34]. Период молчания составлял не больше сорока минут, если работавшие в поле люди находились в своих лагерях или в их окрестностях.

Пять человек и трое терукси сидели в парке у бассейна, рядом с экраном, развернутым над кустами алых и белых роз. На экране маячила физиономия Инанту; широко раскрыв глаза, он слушал коллег, и его полные губы подрагивали от возбуждения. Новости с базы настигли стажера в трех тысячах километров от побережья ядугар, скрасив монотонность путешествия.

– Воздержусь от оценок и прогнозов, – первым заговорил Маевский, старший по возрасту среди собравшихся. – Воздержусь, но замечу: теперь наше присутствие на Раване полностью оправданно. Удастся ли нам остановить шас-га или нет, мы в любом случае в выигрыше. Даже если наша миссия завершится крахом.

– Считаете, что эта Спящая Вода важнее жизни сотен тысяч автохтонов? – с долей сарказма поинтересовался Пардини.

– Нет, Джакомо, не считаю. Но прогрессорская миссия – дело ФРИК, а портал, несомненно, касается всех и каждого, и не только на Земле. – Маевский бросил взгляд на терукси. – Эта находка может изменить развитие цивилизации… многих цивилизаций, если мы решим поделиться ею с другими расами.

Энджела Престон поправила волосы.

– Йозеф, вы решили не делать оценок, однако… – Маевский ответил экс-координатору смущенной улыбкой. – Но в принципе я с вами согласна: портал – нечто большее, чем распря среди туземцев и наша попытка справиться с ней. Это несопоставимые вещи – хотя бы потому, что миллиарды граждан Федерации ничего не знают о Пекле, кьоллах, шас-га и возникших проблемах… может быть, слышали краем уха, но и только – мы ведь одна из сотен миссий ФРИК… Но каждый новый артефакт даскинов – новость чрезвычайной важности. Тем более пространственный портал.

– Почему бы не использовать его для решения наших проблем? – спросила Анна Веронезе. Волнение, добавившее блеска глазам, сделало ее еще привлекательнее. Джикат Ду и Теругга не спускали с девушки глаз.

– Потому, – молвил Юэн Чин, – что существует предписание, как действовать в данной ситуации. Мы обязаны составить отчет, приложить к нему видеозапись и отправить материалы в Исследовательский корпус и руководству Фонда. Напомню, что изучение таких объектов собственными силами запрещено.

– Но это уже произошло! – воскликнул Пардини. – Тревельян переместился с помощью портала, а до него это сделали местные жители! Они прошли портал без неприятных последствий, тридцать с лишним тысяч шас-га и множество рогатых скакунов… Что это такое, если не изучение?

Маевский приподнял брови.

– Спокойнее, Джакомо, спокойнее… инструкции затем и писаны, чтобы слегка поприжать энтузиастов и романтиков. Возможно, наш случай – особый, и мы их уже нарушили… что случилось, то случилось… Но если мы решим продолжить в том же духе, то скажи мне, как действовать?.. В пещере, где побывал Ивар, односторонние врата. С севера на юг можно попасть, а обратно – нет!

Воцарилась тишина. Терукси молчали с присущим им тактом, ибо, не являясь сотрудниками ФРИК, могли участвовать в дискуссии лишь с правом совещательного голоса. Юный Инанту тоже безмолвствовал, понимая, что слово стажера – последнее.

Его физиономия переместилась в угол экрана, затем возникло серое пространство океанских вод, каменистый берег с надувным плотом, буйная растительность красных и желтых тонов и покатая стена жилого купола. Петр и Лейла Исаевы, еще нагие, но уже без искусственных жабр, сидели рядом на плоту. Их тела лоснились – защитная пленка не успела высохнуть.

– Потрясающе! – Лейла всплеснула руками. – Мы уже посмотрели запись. Это ущелье, подземные ходы и пещера с порталом… Невероятно! Ну, Ивар всегда что-нибудь отыщет… Такой везунчик!

Петр казался спокойнее.

– Вы собрались для обсуждения перспектив? Есть какие-то здравые мысли?

– Целых две, – сказала Престон. – Одни считают, что нужно соблюдать инструкцию, другие, что для формальностей нет причин, коль инструкция уже нарушена.

– Уже нарушена… – повторил Петр. – Это как понимать?

– Ивар ведь уже прошел через врата, – пояснил Маевский.

– Да, разумеется. Понимаю. – Исаев растер плечи и грудь, сгоняя с них защитную пленку. – Прошел, верно. Но инструкции пишутся не зря. Их надо выполнять.

– В данном случае это нелепость, – возразил Пардини, и Анна тут же подхватила:

– Мы можем вернуть шас-га назад! Конечно, если найдем врата, ведущие с юга на север.

– Вероятно, есть и такие, – сказала Лейла. – Дорог, по которым можно двигаться только в одну сторону, не бывает, это нелогично. Я согласна с Анной: нужно искать, а когда найдем, проверить.

– Что мы знаем о логике даскинов и о том, куда ведут врата? – Исаев нахмурился. – Войдешь в портал на Пекле и окажешься в Ледяном Аду, а там без скафандра холодновато… Я бы тебя, милая, не пустил, так что не рвись искать и проверять.

Супруги заспорили, а Юэн Чин, повернувшись к терукси, спросил:

– Какое мнение у инженерной группы?

– У нас говорят: камни на дороге доблести ранят ноги, но выбравший ее возвысится духом, – произнес Кафингар. – Мы готовы к поиску. Возможно, наше оборудование позволит его ускорить.

Джикат Ду и Теругга молча склонили головы. Они тоже предпочитали дорогу доблести – тем более что путь был указан дамой сердца. Анна Веронезе одарила их чарующей улыбкой.

Юэн Чин подмигнул Престон.

– Похоже, Энджи, мы в меньшинстве – ты, да я, да Петр… А что скажет наш практикант?

– Я тоже готов, – откликнулся Инанту.

– К чему, юноша?

– Ну это… искать и проверять… Я готов, клянусь Великой Пустотой! Может быть, мне вернуться, старший?

– Нет. У тебя есть задание, его и выполняй, – сказал Юэн Чин. – Я хочу знать, что происходит у ядугар.

Инанту сделал большие глаза.

– А вдруг даскины явятся к нам? Сами, через этот портал?

– Тогда я тебя предупрежу.

Когда практикант отключился, Маевский, задумчиво потирая свой ястребиный нос, промолвил:

– Наш юный коллега высказал дельную мысль: а вдруг они явятся к нам через этот портал? И что мы будем делать, друзья мои?

– Поручим переговоры доктору Миллер, специалисту по даскинам, – предложил Петр Исаев. – Кстати, где она? Случай-то у нас неординарный, могла бы показаться, уважить коллектив…

– Ее кибер сообщает, что она в поле, – сказала Энджела Престон. – Думаю, к ночи появится.

* * *

Однако Нора Миллер не появилась, и Тревельян это сразу заметил. Энджела сидела между Кафингаром и Юэн Чином, над плечом Юэна виднелось прелестное личико Анны, а рядом с нею – два терукси; слева от этой группы расположились Маевский и Пардини. Физиономия стажера, загримированного под туфан, маячила в левом верхнем углу, лица Петра и Лейлы Исаевых – в правом. Все были здесь, все на месте, кроме доктора Миллер, и о причинах ее отсутствия можно было лишь гадать. Занята каким-то срочным делом? Или хочет выказать пренебрежение координатору? Или считает, что ее зверолюди, мохнатый народец с Раху, важнее всех других проблем – вторжения шас-га, гибели Кьолла, защиты городов туфан? Важнее даже, чем портал даскинов в пещере Поднебесного Хребта?..

Он вспомнил, что говорили о Миллер супруги Исаевы, и покачал головой. Нет, эти причины – нелепость! Характер у нее нелегкий – можно сказать, отвратительный – но на такую приманку, как артефакт даскинов, она бы клюнула. Что там клюнула, понеслась бы со всех ног! Пунктик есть пунктик… Так где же она?

Ивар размышлял об этом, слушая Йозефа Маевского. Почтенные годы – а вулканологу было уже за сто – делали Маевского своеобразным рупором миссии; возраст одарил его опытом, спокойствием и той особой силой, что позволяет влиять на коллег человеку, не занимающему каких-либо постов и должностей.

– Не сомневаюсь, Ивар, что вид этой Спящей Воды привел ваш разум и чувства в смятение, – произнес старый вулканолог. – Вы были потрясены, не так ли? Чудо, истинное чудо, я понимаю… поиски прохода через горы завершились столь неожиданно и странно! Вы обнаружили портал, которому миллионы лет, и позабыли, что согласно положению о таких находках…

Об инструкции, запрещавшей использование установок даскинов, Тревельян, говоря по чести, даже не вспомнил. В том подземелье у Спящей Воды он ощущал себя охотником на редкостную дичь, путником, добравшимся до вожделенной цели… Маевский был совершенно прав, но сейчас, слушая его лукавые речи и понимая, что ответное слово сохранится в записи и станет оправданием, Ивар, однако, не хотел участвовать в предложенной игре. Впрочем, сыграть он мог, но только по собственному разумению.

– Простите, Йозеф, но обстоятельства были иными, – сказал он, выслушав Маевского. – Не скрою, я волновался, но не настолько, чтобы забыть о предписаниях Консулата. Я нарушил их в здравом уме и твердой памяти, ибо так сложилась ситуация. Я находился у портала не один, а с группой аборигенов, считавших меня предводителем, и все они знали, что Серый Трубач прошел через Спящую Воду с войском шас-га. Что мне оставалось делать? Развернуться и уйти? Это было бы совсем нелепо. – Он помолчал и твердо добавил: – Решение мною принято, и хватит об этом. Как действуем дальше? Я вас слушаю.

– Мы подготовим меморандум для Консулата, – сказала Энджела.

– Готовьте, но пока не отсылайте. Не вижу причин торопиться. Без отчета о наших дальнейших шагах меморандум будет неполным. Какие еще у вас рекомендации?

Ивар взглянул на Юэн Чина. Его приятель-этнограф являлся человеком обстоятельным, он, вероятно, уже подвел итоги и суммировал мнения коллег.

– Большинство полагает, что нужно перейти к активным действиям, – промолвил Юэн Чин. – Искать в предгорьях Поднебесного Хребта портал, ведущий на север, и в случае успеха провести через него кочевников.

– Мы исходим из того, – добавил Пардини, – что на Пекле не один портал, а целая система. Цель, с которой создана эта транспортная сеть, нам неизвестна, но вряд ли даскины ограничились единственной веткой и только на этом континенте.

– Согласен, – кивнул Тревельян. – Подобная мысль мне тоже приходила в голову. У Спящей Воды я видел череду картин… они менялись стремительно, но я уверен, что это были виды различных мест, причем на разных материках.

– Думаете, поиски нужно начать с того подземелья, где вы побывали? – спросил Маевский.

– Несомненно. Мой трафор не нашел в пещере чего-то похожего на контрольный пульт, но обследовать ее все-таки стоит. Пошлем группу из трех-четырех специалистов, и вы ее возглавите… Нет возражений, Йозеф? – Вулканолог сделал знак согласия. – Возьмите наших инженеров, пусть изучат весь пещерный комплекс… вдруг мы поймем, как управлять этой машинерией… роботы тоже пригодятся… И вызовите доктора Миллер. Насколько мне известно, она обладает полезной информацией о Древних. Где она сейчас?

– Еще не вернулась в свой лагерь, – пояснила Энджела. – Отсутствует уже восемнадцать часов.


– Такое раньше случалось?

– Да, Ивар. Если она пошла в другое поселение зверолюдей, то может задержаться на двое-трое суток.

– Пошла пешком? – уточнил Тревельян.

– Точно не знаю. Я осмотрела ее лагерь через сканеры спутника – там все в порядке, но гравиплатформы нет. Впрочем, она могла ее где-то оставить и дальше двигаться пешком.

– Разве у нее нет комбраслета?

– Конечно, есть. Но она… – Энджела поджала губы, – временами она немного увлекается. Большой научный темперамент… на двоих хватит.

Лейла рассмеялась, Анна Веронезе хихикнула, и Тревельян решил, что Нора Миллер не слишком популярна у женской части миссии. Похоже, это ее никак не задевало. На Раху, среди своих карликов, неагрессивных и добродушных, она была в полной безопасности; медимплант заботился о ее здоровье, а случись что-то серьезное, от киберов пришел бы тревожный сигнал. Скорее всего, она не застряла в какой-нибудь трещине и не разбилась, упав со скалы… Проверить, однако, не мешало.

– Юэн, ты можешь общаться со зверолюдьми?

– Ну… более или менее.

– Слетай на Раху и убедись, что с Миллер все в порядке. Если ее нет в лагере, расспроси туземцев – куда пошла, когда и зачем. Найдешь ее, возвращайтесь вместе на Шенанди. Она интересуется даскинами… Так пусть поможет Йозефу.

Покосившись на своего стажера, Юэн Чин вдруг ухмыльнулся и пробормотал:

– Никаких проблем, дружище, через восемь часов она будет здесь. Я скажу ей, что через портал лезут даскины и нам нужен переводчик.

Анна Веронезе снова хихикнула и бросила на Тревельяна томный взгляд. Он оценил этот подвиг; внешность его была омерзительной, но не смутила девушку – Анна, похоже, могла разглядеть его душу и нежное сердце под жутким обличьем шас-га. «Это ей зачтется», – подумал Ивар, но одарить Анну улыбкой не рискнул – улыбка обнажала зубы, а они выглядели уж очень страшными.

– Есть еще вопросы?

– Позвольте мне, координатор… – Кафингар Миклан Барахеш оторвался от созерцания профиля Энджелы и привстал с кресла. – Если будет найден способ управления порталами либо необходимый нам портал, ведущий на север, и если он будет не очень далек от армии шас-га, каким образом вы заставите их пройти через это устройство? Ведь кочевники увидят свою степь, а это весьма несоблазнительное зрелище.

«Кафи не сотрудник Фонда и не знает приемов обольщения», – подумалось Тревельяну.

– Кочевники увидят то, что мы пожелаем, – произнес он вслух. – За вратами можно создать любую иллюзию, прерии со стадами бизонов, пейзаж Гелири с высокими травами, хоть дворец Гаруна аль Рашида. У нас есть голографические проекторы и целая куча кристаллозаписей.

– Да, конечно, – терукси смущенно улыбнулся. – Я как-то не сообразил… Показать им райский сад и увести куда угодно…

Распрощавшись и велев погасить экран, Ивар уставился в темноту, слушая, как за силовой защитой завывает ветер и шелестит песок. Уу-вессти, уу-вессти, уу-вессти – неслось над пустыней. Увести куда угодно, повторил он про себя и покачал головой. Можно увести, но для этого необходим другой водитель, не тот, что занимает шатер вождя. От того надо избавиться. Или копьем проткнуть, или шею свернуть, или, по местной традиции, наладить в котел… Убить своей рукой или натравить Дхота…

Мысли были неприятными, но других вариантов Ивар не видел и потому вернулся в лагерь в мрачном настроении. Исчезновение Норы Миллер тоже не улучшило настроения, как и вид спящего воинства шас-га, над которым висело облако смрадных испарений. Бросив скакуну охапку веток и травы, Тревельян забрался в свой шатер, лег на драные шкуры и проспал до красного рассвета. Утром он высунулся из палатки, подозвал Птиса, Дхота и Кадрангу и спросил, доставлена ли свежая вода и пища и что прислали им для пропитания, кьолла или, скажем, рогатую свинью. Выяснив, что припасов нет и не предвидится, Ивар поглядел на их голодные рожи и отправил разыскивать старшего ппаа Сувигу. Очевидно, вопрос снабжения автоматически не решался, и щедроты вождя, обещанные Имм-Айдаром, не проливались без напоминаний.

Вскоре вернулся Дхот и доложил, что Сувигу не нашли – колдун, крысиная моча, у великого вождя, у проклятого нидды, которого он, Дхот-Тампа… Тут зубы Дхота многозначительно лязгнули, и Тревельян велел ему убираться, но далеко не уходить, посматривать, не возвратится ли Сувига.

Прошло минут пятнадцать или двадцать, и Дхот, дежуривший рядом с шатром, пробормотал:

– Здесь он, ппаа Айла. К тебе идет.

– Пусть идет, – отозвался Тревельян.

Сдвинув полог, старый колдун, сопя и кряхтя, залез в шатер и опустился на устилавшие землю шкуры. Он был довольно увесист для шас-га – не такой толстый, как Киречи-Бу, но все же весьма откормленный; наверное, его костер Ррит посещал нечасто. Лицо Сувиги несло приметы возраста: оно казалось шире из-за отвисавших щек, пигментные пятна на лбу потемнели, волосы посеклись и в пасти не хватало половины зубов. Но он все еще выглядел бодрым – сидел в привычной позе, выпрямив спину, скрестив ноги и сложив на коленях длинные руки. Кисти с узловатыми толстыми пальцами напоминали лапы хищной птицы.

Тревельян глядел на Сувигу, не делая знаков почтения. Пристальный взгляд у шас-га считался угрозой, и к тому же он с неприязнью оттопырил губы. В их шаманском ремесле этот старец был соперником, намного обошедшим конкурентов, и значит, дорога к великому вождю лежала через его труп.

Возможно, эта мысль отразилась на лице Тревельяна – Сувига вздрогнул и стиснул пальцы в кулаки. Ивар сильнее оттопырил нижнюю губу и произнес:

– Ты – Сувига из Мечущих Камни. Чего надо?

Старик оскалился. Пользуясь языком жестов, он отвечал угрозой на угрозу, презрением на презрение.

– Я – Сувига, присланный к тебе Братом Двух Солнц. Слушай его волю, помет хромого яхха!

Пришедшего от вождя нужно было принимать с почетом, поднести воды и сделать знак повиновения. Тревельян окликнул Дхота, и тот сунул колдуну бурдюк с протухшей водой, которую набрали в колодце по ту сторону гор. Похоже, это не доставило Сувиге радости – глотнув, он скривился и швырнул бурдюк на землю.

Тревельян, отвесив низкий поклон, спросил:

– Что хочет от меня великий вождь?

– Хочет, чтобы ты взглянул на демона.

Неожиданная новость! Ивар считал, что ему даруют аудиенцию – все же колдун сильного клана Белых Плащей являлся важной персоной, не последним человеком в лагере. Наверняка Трубач нуждается в его услугах на завтрашнем обряде, мелькнула мысль. Но при чем тут какой-то демон? Вроде бы с духами и богами надо разбираться завтра, на красном рассвете… Или тот воин Зубы Наружу что-то напутал?.. Или Сувига подстроил каверзу?.. Или вождь желает проверить нового ппаа?..

Не спуская глаз со старика, Ивар промолвил:

– Демон? Здесь появился демон?

– Да. Может быть, прошел вслед за тобой через Спящую Воду.

– Где он сейчас?

– В клетке рядом с шатром Брата Двух Солнц.

Кажется, речь шла о реальном существе. Духа в клетку не посадишь, решил Тревельян. Кого же они изловили, эти шустрые шас-га? Кьолла, жреца Таррахиши? Эти служители Бога Воды отличались своеобразной внешностью и особым талантом устрашать людей дикими воплями и гипнотической пляской.

Почти уверившись в том, что демон – хишиаггин, жрец Таррахиши, он пробурчал:

– Ххе! Что ж, я могу на него посмотреть.

– Не только посмотреть, но распознать его сущность, – уточнил задание Сувига. И с явным удовольствием добавил: – Иначе – клянусь утробой Каммы! – жизнь твоя закончится в котле.

«Долг старых – пугать молодых», – подумал Ивар. То было изречение Йездана Сероокого – правда, слегка перефразированное. Подобрав под себя ноги, он начал подниматься.

– Идем! Идем, старик, посмотрим на демона.

Но Сувига вытянул длинную руку и прохрипел:

– Сиди!

– Что еще?

– Завтра Брат Двух Солнц и мы, четыре ппаа, будем вопрошать богов и духов. Принесем жертвы и узнаем, куда нам двигаться, на восход солнц или на закат.

Вот мы и дошли до сути, пронеслось у Тревельяна в голове. Он уже не сомневался, что попавший в клетку демон – только предлог и что Сувига пришел совсем с другими целями. Похоже, слушать богов и духов без инструкции не полагалось.

Важно приосанившись, он произнес:

– Мне об этом уже сказали. Я готов. Я спрошу у Гхарра, Потики и…

Сувига его перебил. Оскалился, лязгнул зубами и буркнул:

– Можешь не стараться. Демоны шепнули мне, что нужно идти на восход. Ты должен это повторить.

Ивар задумался. Решение двигаться на восток казалось разумным; видно, Трубач выпытал у пленников, что берега туфан поближе, а восточные оазисы – пообильнее. Пойдут ли шас-га на запад или на восток, в любом случае несколько владений кьоллов подвергнется разорению, пострадавших будет тем больше, чем более долгими станут поиски обратного портала. Но, предположим, армия направится к востоку, а портал окажется на западе? Если вообще его разыщут… Правда, у Маевского были сутки, чтобы обследовать пещеру самым детальным образом, а за сутки сделать можно многое… Подумав об этом, Ивар ответил уклончиво:

– Я повторю то, что скажут духи.

– Если твои слова не понравятся повелителю, ты точно окажешься в котле, – предупредил Сувига, но Тревельян презрительно выпятил губу:

– Не тревожься, старая шкура. Котел мне еще не приготовлен, даже ветви для костра не собрали.

Поднявшись, он покинул шатер и взгромоздился на спину скакуна. Белый ослепительный Ракшас висел над восточным горизонтом, алый диск Асура больше чем наполовину вылез из-за края земли. Прошло часа четыре с окончания сеанса связи; вероятно, группа Маевского уже трудится в подземелье, а Юэн Чин летит над пустынями Раху… Ивар прислушался к колокольцам, но они звякали невпопад, подчиняясь рваной рыси трафора. Никаких сообщений пока не приходило.

Скакун Сувиги поравнялся с ним. Они ехали через проснувшийся лагерь; всюду суетились воины, сворачивали палатки, грузили в телеги котлы, оружие и прочее имущество, запрягали яххов и гнали их к дороге. Там вытягивалась длинная нить обоза, и Тревельян заметил, что головы животных смотрят на восток. Очевидно, вождь не сомневался в результате гадания.

– У моих людей нет воды, – сказал Тревельян, покосившись на Сувигу. – Пищи тоже нет.

– Зачем скакуну третий рог? [35] – послышалось в ответ. – Ты и твои люди молоды, вам хватит той воды, что вы привезли с собой. Я пробовал, хорошая вода! А захотите есть, забьете своих самок.

– У нас плохие шатры. В них больше дыр, чем шкур.

– Песок вам не повредит.

На Пекле всюду было жарко, и шатры, палатки и другие убежища служили защитой не от холода, а от пыли и песчаных бурь. Но приличный шатер являлся делом престижа.

– Я – ппаа Белых Плащей. Великий ппаа! – напомнил Тревельян.

Сувига ухмыльнулся, разинув огромную пасть.

– Пусть Белые Плащи подарят тебе шатер, раз ты их ппаа. А велик ты или мал, я скоро увижу. Совладаешь ли ты с тем демоном? Или попадешь в котел?

– Одарив меня, Белые Плащи оскорбят щедрость владыки и навлекут его гнев. Я не желаю зла своему Очагу и не приму от них даже потертой шкуры, – молвил Тревельян. – А демон… Трудно ли справиться с демоном! Каждый великий ппаа может такое. Но тебе, Сувига, это не удалось.

Лицо колдуна потемнело. Он бросил на Ивара ненавидящий взгляд и прошипел:

– Твои слова – пища для червей… И сам ты скоро станешь пищей!

Дальше они ехали в полном молчании. Миновав границу лагеря, яххи взобрались на холм, где стояли большие шатры и огромный котел с водой. Тревельян заметил, что вокруг него навалены вязанки хвороста и громоздятся кучи сухого навоза. Между шатрами бродили воины, охранявшие ставку вождя, но Серый Трубач не появлялся – должно быть, отдыхал или, в тиши и покое, лелеял великие замыслы. Прижавшись к шее трафора, Ивар спросил, нет ли каких новостей, но колокольчики звякнули коротко и резко. Новостей не было.

– Туда! – Сувига грузно спрыгнул на землю и показал на отдельно стоявшую палатку. Там, у завесы из шкур, сидели шестеро Мечущих Камни, резали ножами плод дигги и жевали сочную мякоть.

Шагая вслед за старым колдуном, Ивар тревожно хмурился. Нет сообщений от Маевского – ну, неудивительно, работа только началась… Но почему молчит Юэн? Он, надо думать, уже в лагере Миллер… Если ее там нет, можно спросить у зверолюдей, куда она делась… Что вообще с ней могло приключиться?.. Его томили дурные предчувствия. Люди так просто не исчезают – тем более в тот момент, когда они нужны!

Завидев колдуна, стражи почтительно уткнулись носами в землю. Сувига по-хозяйски откинул полог и буркнул, не глядя на Тревельяна:

– Иди, Белый Плащ. Демон тут, а котел – там! – Приоткрыв в ухмылке пасть, он вытянул руку к огромной емкости, но Ивар в ту сторону не глядел; остановившись на пороге, он впился взглядом в клетку из прочных кольев, связанных веревками. В дальнем ее углу, обхватив колени, сидела доктор Миллер, и яркие лучи Ракшаса скользили по измученному лицу женщины.


Следует признать, что лоона эо, хапторы и дроми – неподходящие партнеры для цивилизаторских проектов. Лоона эо замкнулись в своих космических поселениях; фактически они являются интровертной расой, создавшей буфер из сервов и наемников между своими мирами и галактическим сообществом. Хапторам чужды понятия гуманизма, покровительства и бескорыстной помощи, равным образом как и сама идея партнерства. Хотя их психика недостаточно изучена и еще является предметом для дискуссий, сделанные выше выводы признаются большинством ментоксенологов. Сотрудничество с дроми в рамках ФРИК также лишено перспектив; дроми – заложники своего способа размножения, который определяет их этику, мировоззрение и цели (см. подробнее: Ричард Клейст «Сексуальная практика негуманоидных рас», раздел «Дроми»). Если не касаться пока неосуществимых вариантов (сильмарри, лльяно, фаата, протеиды и другие расы, с которыми не установлен контакт), можно рассчитывать на сотрудничество с терукси, кни'лина и параприматами. Физиология и психика терукси настолько близки к земным стандартам, что ФРИК уже включает специалистов этой расы в свои экспедиции и миссии (Хаймор, Гелири, Равана и др.). С кни'лина осуществляется важный проект на Сайкате (см. отчеты ФРИК за последнее десятилетие), который начался не очень удачно, но благодаря усилиям сторон близок к завершению. Что касается параприматов, то они обещают стать весьма ценными союзниками – конечно, при согласовании этических позиций. Как выяснилось в ходе Осиерской Дискуссии (см. Приложение 12), это вполне реально.

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 7. ФРИК и межзвездная дипломатия. Совместные проекты.


Глава 15. Обряд

Сувига взирал на демона с отвращением.

– Белый, как червь – из тех червей, что жрут помет людей и яххов, – произнес колдун. – Белый и страшный. Ноги без пальцев, а в рот кусок мяса не просунешь. Думаю, отродье Каммы.

Миллер была в белом комбинезоне и белых облегающих сапожках. Лицо бледное, короткие светлые волосы стоят торчком, одежда и обувь перемазаны засохшей грязью… Выглядит не лучшим образом, отметил Тревельян, но не похоже, чтобы перепугалась или смирилась.

– Это не отродье Каммы, ты ошибаешься, старик, – сказал он, приближаясь к клетке. – Таких огромных червей не бывает.

– Черви – белые, и этот – белый, – стоял на своем Сувига.

– Разве только черви белые? – возразил Тревельян. – У облаков тоже белый цвет, и они плавают между землей и солнцами, детьми Баахи.

– Хочешь сказать, что этот дух спустился с неба? – Отвислые щеки колдуна снова потемнели. – Не верю, нет! Ты глуп, как ящерица, и ничего не смыслишь в демонах!

– Я-то смыслю, а ты, безрогий яхх, только вопишь да лязгаешь зубами. Говорю тебе, это небесный демон!

Миллер сидела в своем углу, не глядя на Тревельяна и Сувигу, но караульные с интересом следили за их перебранкой. Наконец один из воинов – должно быть, старший – выплюнул непрожеванную диггу и бодрой рысью направился к большой палатке. За Трубачом, подумал Ивар, лихорадочно соображая, как бы выручить коллегу – и не просто выручить, а извлечь из этого максимум пользы. Взглянув на небо, он убедился, что флаер, скрытый облаком, висит над прогалиной. Волшебная палочка была на месте, готовая явить любые чудеса.

Сувига бубнил свое, поддерживая реноме знатока демонов:

– Белый демон совсем слабый, а небесные духи сильны! Могут наслать такой ветер, что песок застрянет в глотке, могут вызвать из горы огонь и дым, могут забросать землю горячими камнями! А этот белый чудес не явил. Огонь и ветер, дым и камни ему не повинуются.

– Не явил, но вдруг явит, – заметил Тревельян. – Демонов лучше не злить. Даже мелкий дух способен выпить твою кровь и сожрать печень.

Полог большого шатра откинулся, и в темном проеме возникла фигура, увенчанная тиарой из рогов с висящими на них бубенцами. Этот кочевник был обнажен до пояса и невысок – или выглядел невысоким сравнительно с длиною рук, мощью торса и шириною плеч. Темные волосы падали на грудь, под сероватой кожей бугрились мышцы, огромный приоткрытый рот – вдвое больше, чем у людей Земли, казался капканом с двумя рядами зубьев. Вождь, решил Тревельян, наблюдая за властной осанкой шас-га и его неторопливыми движениями. Можно было начинать спектакль.

– Ты не веришь, что это небесный дух? – сказал он, поглядывая на шагавшего к палатке Трубача. – Хурр! Тогда спроси его, Сувига. Спроси, откуда он явился и зачем. Ты великий ппаа и должен понимать речи демонов!

– Этот ничего не говорит, – буркнул колдун. – Я слышу шипение и визг, а не слова.

– У демонов слова другие, чем у людей. – Тревельян ухватился за колья клетки, поднатужился и раздвинул их. – Сейчас я с ним поговорю.

Серый Трубач, звеня колокольцами, приблизился к ним, и караульные, пав ниц, пробормотали: «Кровь – вождю! Мой лоб у твоих колен, повелитель!» Тревельян и Сувига тоже опустились на колени. Оглядев их, вождь властно махнул рукой.

– Делайте свое дело. Ты – Айла из Белых Плащей? – Его взгляд воткнулся в Тревельяна, как раскаленное острие. – Говори с демоном! Хочу посмотреть, что ты умеешь.

Предводитель шас-га был немолод, но крепок телом и, вероятно, не жаловался на здоровье. Он мог прожить еще десяток местных лет – больше двадцати по земному счету – и привести в запустение и хаос все обитаемые районы континента. Ивару доводилось встречать таких владык в примитивных мирах; жестокие и хищные, они излучали ауру власти и уверенность в собственной непогрешимости.

– Прикажи, и я буду грызть камни, – молвил Тревельян и, сделав щель между кольями шире, полез в клетку. Миллер встрепенулась, стиснула кулаки и уставилась на него. Ивар понимал, что она видит: не коллегу и координатора, а жуткого обличьем людоеда-дикаря. Он осторожно шагнул к женщине. Миллер вскочила, развернулась вполоборота к нему и приняла боевую стойку. Как все разведчики ФРИК, она отлично владела приемами самозащиты.

– Прочь, животное! Не подходи!

Сказано на кьолле, отметил Тревельян. Она не владела языком кочевников, но понимала, что обращаться к ним на земной лингве бессмысленно.

– Успокойтесь, Нора, – произнес он, совершая магические жесты, пристойные колдуну. – Это я, Тревельян. Не нужно обращать внимания на мою внешность.

– Ивар?.. – Ее руки опустились, в глазах вспыхнула надежда, но тон остался сварливым. – Ну наконец-то! Я тут ночь просидела, и вечер, и утро! В этой клетке! В жутких условиях! Среди вонючих каннибалов! Где вы были, черт побери?

– Развлекался в гареме, – пояснил Тревельян. – Потом завтракал. Устрицы, перепела, гондванские фрукты, вино с Тинтаха… Сами понимаете, было не до вас.

Доктор Миллер поперхнулась, прокашлялась и опустила глаза.

– Простите, Ивар, сейчас я буду в норме… простите… Я так рада вас видеть… Понимаете, я попала сюда…

– Потом, Нора, потом. Сейчас встаньте на колени и обнимите мои ноги. Я – великий чародей, а вы – небесный дух, которого мне нужно усмирить. Поскорее, моя дорогая. Серый Трубач следит за нами.

– Для небесного духа я, пожалуй, грязновата, – заметила Миллер и бухнулась на колени. Отличный профессионал, она быстро адаптировалась к ситуации и могла изобразить что угодно, от унижения до праведного гнева.

Позади раздались изумленные вопли стражей. Серый Трубач и Сувига молчали, но как бы по-разному: в молчании вождя ощущался интерес, в безмолвии шамана – страх и зависть. Вероятно, ему уже чудились котел и нож, которым разделывали трупы.

– Вы, крысиное семя, закрыть пасть! – вдруг рявкнул Трубач. Наступила тишина, и вождь, уже спокойнее, промолвил: – Дух покорился Айле. Что он говорит?

– Жалуется, повелитель, – сообщил Тревельян на языке шас-га. – Встретили его плохо, без почета. А ведь он – небесный посланец!

– Чей?

Ивар воздел руки к небесам и склонил голову.

– Самого Баахи и твоих сияющих родичей, Брат Двух Солнц. Он послан к тебе с важной вестью. – Сделав паузу, Тревельян коснулся плеча женщины и сказал: – Поднимайтесь, Нора. Вождь готов принести извинения.

– Демон хочет жертву? – спросил Серый Трубач.

– Нет, великий вождь. Он хочет вернуться на небо, но не может. Ему нельзя возвращаться, пока не исполнена воля Баахи. Он должен что-то сказать тебе.

– Почему не сказал?

– Он старался, очень старался. Ты, повелитель, верно сделал, когда привел к нему ппаа. Ппаа умеют слушать демонов. – Тут Ивар выпятил губу, оскалился в ухмылке и, бросив взгляд на Сувигу, добавил: – Конечно, настоящие ппаа.

Предводитель шас-га задумался. Никто не ведал, где блуждают его мысли, никто не решался нарушить их движением, словом или каким-нибудь звуком. Все замерли: воины, сбившиеся в кучку у шатра, Сувига со взором обреченного, Тревельян, стоявший в почтительной позе, и даже белый дух, посланец самого Баахи. Возможно, Трубач пытался узнать у богов, зачем они послали демона, чья речь ясна лишь настоящим колдунам, – ведь боги могли бы все сказать ему, избраннику, сказать что угодно и на понятном языке. Но не сказали. И сейчас – если Трубач действительно их спрашивал – боги по-прежнему хранили молчание.

Вождь шевельнулся. Звякнули бубенцы на короне с рогами, окаменевшее лицо Трубача дрогнуло, ноздри раздулись, пальцы стиснули торчавший за поясом нож.

– Айла!

– Мой лоб у твоих колен, повелитель.

– Говори с демоном. Узнай, зачем его прислали мои светлые родичи.

– Как прикажешь, великий. – Тревельян, сделав знак почтения, повернулся к доктору Миллер. – Нора, мы можем обменяться впечатлениями, но в двух словах – этот рогатый тип ждать не любит. Прежде всего объясните, как вы очутились здесь?

Глаза женщины затуманились.

– О, Ивар, Ивар… это немыслимо, невероятно… вы не поверите…

– Отчего же, – сказал Тревельян, – поверю. Мир полон чудес, моя дорогая.

Миллер кивнула.

– Вы правы. И одно из чудес я нашла на Раху – некий древний артефакт. Я полагаю, что это…

– …портал даскинов. Второй, Нора, вы нашли второй, так как первый – здесь, в горах. Кочевники прошли через него, а я – вслед за их воинством… Счастлив разделить с вами честь открытия! – Ивар попытался улыбнуться, но женщина вздрогнула – земная мимика на лице шас-га выглядела устрашающей. Он захлопнул пасть и произнес, с осторожностью двигая губами: – Итак, доказано, что на Пекле целая система порталов. Маевский уже работает у найденного мной и нуждается в вашей помощи. Сейчас мы покинем шатер, я вызову флаер, и вы улетите на базу. Там вас введут в курс дела. Вперед, Нора! Вылезайте из клетки, глядите на небо и что-нибудь говорите. Или пойте, или читайте стихи. Сойдет за молитву Баахе.

Под взглядами вождя и стражей они покинули шатер. Миллер шла, запрокинув голову, вытянув руки к светилам, и монотонно бормотала:

– При обследовании территории на Раху вблизи поселка три дробь восемнадцать была обнаружена ниша в скале, которая является объектом религиозного поклонения местных жителей. От стойбища зверолюдей к скале ведет русло пересохшей реки, азимут шесть с половиной градусов, примерная дистанция тридцать-тридцать два километра. В определенные периоды в нише возникает свечение – вероятно, силовое поле неизвестной природы, способное передавать визуальную информацию с удаленных пунктов планетарной поверхности. Можно предположить, что в этих пунктах находятся такие же устройства, как…

– Это что ж такое будет? – спросил Тревельян, подавая команду флаеру.

– Это будет статья в «Анналах ксенологии», – раздалось в ответ. – Или лучше послать заметку в «Журнал даскинов»? Как вы считаете?

– Еще не знаю, но восхищаюсь вашей преданностью науке. Кстати, где ваш комбраслет?

– Содрали и растоптали во время драки, – сообщила Миллер. – Когда я вышла из портала, дикари набросились на меня. Я, конечно, защищалась, и в результате…

– Я понял, Нора. Можете не продолжать. – Глядя на белое облако, неторопливо плывущее к земле, Ивар опустился на колени и перешел на шас-га: – Великий вождь, дух предупреждает: ждите знамения от светлого Баахи. Завтра. Бааха пошлет его завтра, когда мы будем вопрошать богов и демонов.

Серый Трубач оскалил зубы и гневно уставился на Сувигу.

– Ты, протухшее мясо! Я говорил: раз явился демон – это знак! И он не отродье Каммы! Ты, гнилая шкура, не можешь слушать духов!

– Кстати, о мясе и шкурах, – произнес Ивар, не поднимаясь с колен. – У меня плохой шатер, повелитель, и нет ни мяса, ни воды. Все мое достояние разграбили казза, когда я спешил явиться на твой зов. И они убили Киречи-Бу, моего почтенного наставника.

– Об этом я знаю, – молвил вождь. Черты его снова застыли; отвернувшись от Сувиги, он следил за облаком, которое падало с небес, не выказывая ни удивления, ни страха. Его уверенность в собственной избранности и близости к богам была неколебимой; в конце концов, если боги не говорили прямо с ним, они отправили посланца, чтобы явить свою волю. И если старый шаман не смог разобраться в их велениях, они прислали другого, более умелого. Однако слово богов предназначалось ему, владыке и повелителю, а ппаа был лишь орудием в его руках – таким же, как нож или топор.

«Увидим, что ты запоешь завтра, – с ноткой злорадства подумал Тревельян. – Завтра увидим, кто здесь Брат Двух Солнц и кому благоволит Бааха. Боюсь, что не тебе!»

Облако опустилось на склон холма, и он, вытянув руки к скрывающей флаер иллюзии, сказал:

– Идите, Нора. И, прошу вас, сразу же свяжитесь с базой или с Юэн Чином. Он в вашем лагере и, подозреваю, сходит с ума от беспокойства.

– Я сделаю это. – Доктор Миллер помедлила, потом, выдавив улыбку, произнесла: – Спасибо, Ивар. Хмм… Пожалуй, я бы и сама выпуталась, но все равно спасибо.

Она исчезла за голографической завесой, и спустя мгновение облако плавно двинулось вверх. Проводив его взглядом, Тревельян поднялся. Воины замерли с разинутыми ртами, от Сувиги воняло – похоже, он опорожнил кишечник, но Серый Трубач был невозмутим; только его глаза жестко поблескивали да чуть потемнели пигментные пятна на лбу.

– Демон ушел на небо, – вымолвил вождь. – Хурр! Я доволен, Айла. Ты получишь все, о чем просил. Когда я буду говорить с богами, ты встанешь ближе всех.

– Грызу камень у твоих ног, повелитель. Хорошо, что ты сейчас доволен, но будешь ли доволен завтра?.. Перед тем как уйти на небо, демон сказал… сказал то, что я боюсь повторить.

– Говори!

Тревельян посмотрел на огромный котел с водой, на кучи топлива, наваленные у камней, подпирающих емкость, и тихо произнес:

– Знамение, предсказанное демоном… то, что случится завтра… дух сказал, что оно будет страшным.

* * *

Днем, до самого красного заката, Тревельян ездил по лагерю, разглядывал воинов разных племен, фиксировал в записях их облик и говор, особые знаки на одежде и убранстве скакунов и те символы, которые каждый Очаг носил на шестах, – рога и хвосты, колокольцы и кожаные ленты. Шас-га, конечно, еще не являлись единым народом, хоть их объединял язык, а также образ жизни, обычаи и верования. Даже оседлые племена не сразу осознают свою общность, и бывает так, что ощущение единства, принадлежности к чему-то большему, нежели клан или полис, вообще не приходит или является слишком поздно, перед лицом смертельной угрозы. Так было в Элладе и стране майя, в Британии и Иберии, у германцев, кельтов и славян, у многих обитателей Земли, бывших народами только в глазах лингвистов и историков. Кочевники еще в большей степени хранят свою племенную особость, ибо пространства, разделяющие их, значительнее, чем у пахарей и строителей городов. Но временами, как случалось на Земле и в других мирах, является местный Атилла, харизматическая личность с удачливой судьбой, и собирает под свой бунчук орды воинов. И идут они разорять и грабить, жечь и убивать, а потом оседают на завоеванных землях, смешиваются с их прежними жителями и дают начало великим народам – или не дают и начего не приносят, кроме уничтожения и столетней тьмы. Как угадать, какой исход вероятнее?.. – размышлял Тревельян. И еще думал о том, что Серый Трубач несомненно обладает харизмой, и это делает его намного опаснее.

Он разыскал больших вождей, носивших титулы Опоры Очага или Держателя Шеста, тех, что украшали скакунов пятью, шестью или семью бубенцами. Таких нашлось не очень много, так как армия шас-га была гораздо меньше полчищ, которые водили Кир, Тимур и Чингисхан. Эти вожди знали о новом великом ппаа, и знали их воины, ибо слух среди кочевников был подобен пламени в сухой степи. Перед Тревельяном расступались и шептали за его спиной, что этот колдун повелевает невиданными чудищами, что Пен, Потика, Гхарр и Хатт ему покорны, что из отродий Каммы он делает людей, а человека может превратить в любую тварь, что яхх под ним – не яхх, а огромная крыса, и что, подъезжая к Спящей Воде, он перебил в одиночку толпы разбойников, съел их печень и высосал мозг из костей. В этих слухах чудились отзвуки истины, того, что поведали стражи улетевшего на небо демона и болтливые люди Имм-Айдара; наверняка языки Тентачи и Птиса тоже поработали на этой мельнице. Так что Опоры и Держатели встречали Айлу с большим почтением и подносили сладкую воду – столько воды, что к красному закату его живот раздулся и намекнул, что лишнюю жидкость пора бы вывести.

Ивар сделал это, удалившись за ближайшие барханы, а затем поднялся на песчаный холм и осмотрел засыпающий лагерь. Шатры и палатки были убраны, припасы и имущество погружены, на дороге, сколько видел глаз, тянулись возы, а перед ними, ближе к Тревельяну, сгрудились стада хффа и свиней под присмотром кьоллов. Рабов и скотину стерегли всадники, разъезжавшие на границе пустыни между кострами; в кострах горел сухой помет, наполняя воздух дымом и вонью. Верховых яххов загнали в лагерь, и воины ложились спать прямо на землю, рядом со своим оружием и скакунами. От этого скопища тысяч людей и животных распространялся слитный гул и тянуло отвратительным едким смрадом, более сильным, чем запах горящего навоза.

Странное чувство охватило Тревельяна – он будто бы ощущал себя частицей этой массы провонявших потом тел, этого воинства, готового обрушиться на кьоллов, затем – на туфан и ядугар, и пожрать их, как стая оголодавших крыс. Объезжая лагерь, он выполнял стандартную акцию ФРИК: для захвата власти над ордой нужно было показаться воинам и полководцам. Его появление среди разноплеменных отрядов будило домыслы и слухи, его слова и вид подстегивали недовольных, рождая мысль о том, что у богов, возможно, есть другой избранник, столь же могучий, как Серый Трубач, или еще могущественнее. В ближайшие дни, после пары чудес, эта идея укоренится, и в нужный миг Айла, великий ппаа, станет великим вождем Айлой, новым Трубачом… Конечно, если понадобится. А сейчас он делал то, что полагалось делать в данных обстоятельствах, но погружение в ментальную ауру тысяч и тысяч шас-га не прошло бесследно; в каком-то смысле он соединился с ними, как соединяется песчинка с песчаным холмом.

«Иначе и быть не могло, – подумал Ивар, – чтобы возглавить этих Гогов и Магогов, чтобы вернуть туда, откуда они вышли, нужно стать одним из них. Или хотя бы казаться таковым.

Он ударил пятками в бока трафора и повернул в пустыню. Сообщение о том, что Нора Миллер благополучно добралась до базы, пришло после красного полудня; часом раньше отозвался Юэн Чин, доложил, что Миллер с ним связалась и он возвращается на пик Шенанди. Маевский тоже прислал три слова: «Ищем. Пока ничего». Это отсутствие успехов не слишком ободряло – Ивар предпочел бы вопрошать богов и духов, твердо зная, куда вести шас-га, на запад или на восток. Без этого знамение лишится той направляющей силы, которую он собирался вложить в задуманный спектакль; боги, как всегда, отделаются недомолвкой вместо ясных четких повелений. Он и к такому варианту был готов, но все же рассчитывал на Маевского, на Нору Миллер и общую их удачу. Вдруг что-нибудь да откопают!

Правда, Йездан Сероокий сказал: у протянувшего руку к запретному знанию да будет она полна пыли…

Отъехав километров на десять в глубь пустыни, Тревельян дождался полной темноты и велел трафору связаться с базой. Оказалось, что там дежурят трое – Престон, Кафингар и возвратившийся недавно Юэн Чин; Маевский взял с собой двух инженеров-терукси, но Анна Веронезе и Пардини не вынесли искуса любопытства и напросились в экспедицию. Нора Миллер тоже отправилась к ним.

Новости на пик Шенанди не поступали. Выяснив это, Тревельян переключился на группу Маевского. Йозеф возник на маленьком экране, который трафор выдвинул прямо из холки. Лицо планетолога было сумрачным.

– Не нашли, – произнес он, поглаживая подбородок. – Никаких признаков контрольной панели или чего-то в этом роде. Мы сделали видеозаписи, попытались просветить стены интравизором, сканировали каждый миллиметр поверхности… Безрезультатно, Ивар. Мы не знаем, что за устройство генерирует поле и как включается механизм переноса.

– Есть какие-нибудь идеи? – спросил Тревельян.

– Идеи, друг мой, всегда имеются. Я думаю, что наскоком мы не справимся с этой проблемой, нужны специалисты и хорошо подготовленная экспедиция. А вот Миллер… – Маевский на секунду запнулся, – Миллер считает, что мы ищем то, чего нет. Мы исходим из своей логики, а она такова: есть действующий механизм – значит, должен быть контрольный модуль, кнопки, клавиши, сенсоры, экраны, контактный шлем… Но это наша человеческая точка зрения, а даскины – не люди. Нора считает, что их техника управляется иначе.

Тревельян поскреб в затылке.

– Как?

– Прямым мысленным воздействием – если угодно, телепатически. Биотоками мозга – только, видите ли, мозги у нас разные… Но можно попытаться. На базе хватает контактных шлемов.

Такой шлем являлся ментоусилителем, соединявшим человека с интеллектуальными устройствами. Искусственный мозг высокого уровня, подобный трафору с Сайкатской станции, мог управлять кораблем, целым орбитальным поселением или компьютерной сетью, мог быть вживлен в робота или в памятный кристалл, и слияние с этим мозгом позволяло решать задачи, непосильные человеческому разуму. Тревельян имел опыт работы с контактными шлемами, да и сам процесс телепатической связи не был для него сакральной тайной – Советник-командор общался с ним именно этим способом. Но любые ментальные устройства, придуманные людьми, соединяли их с интеллектом, пусть искусственным и не похожим на живой коллоидный мозг, однако принадлежавшим человеческой цивилизации – или, в крайнем случае, гуманоидам вроде кни'лина, подобным людям. Но даскины на людей не походили. Внешний вид, физиология и психика Древних были такой же «вещью в себе», как и причина, заставившая их удалиться из Галактики.

– Использовать шлем запрещаю, – сказал Тревельян. – Сдвинутые по фазе нам здесь не нужны.

– Пожалуй, Ивар, вы правы, – согласился Маевский. – Не будем рисковать и продолжим свои штудии обычными методами. В стене пещеры есть разлом, трещина, через которую прошли кочевники, вы со своими спутниками и моя группа. Попробуем пробить там скалу и добраться до внешней защитной оболочки. Не знаю, что это даст, но попробуем. И еще одно… – Он сосредоточенно прищурился.

– Есть другие идеи, Йозеф?

– Не идеи, скорее прецедент. Что вам известно о Красном Пятне [36] на Юпитере?

– То же, что всем: это один из входов в гигантский лабиринт, межзвездную транспортную сеть даскинов в Лимбе. Такие входы обычно расположены на протозвездах, и по этой причине… – Тревельян вдруг смолк, почесался – насекомые донимали – и произнес: – Считаете, есть аналогия между этим астроинженерным сооружением и нашей находкой?

– Ну, в конце концов, то и другое – система подпространственной транспортировки. Разница только в масштабах. Там – предположительно вся Галактика, а у нас – поверхность планеты.

– И что это нам дает? Насколько мне известно, ни один корабль или зонд не погружался в Красное Пятно. Межэвездная сеть Древних не исследована.

– Вы ошибаетесь, Ивар. Была одна попытка в двадцать четвертом столетии, в период войны с дроми. Очень таинственное предприятие, должен заметить, – экспедиция Вальдеса-Лайтвотера… Я попробую отыскать их отчеты.

– Это какой же Вальдес? – с любопытством спросил Тревельян. – Адмирал Сергей Вальдес, уроженец Тхара?

– Он родился не на Тхаре, а на Земле, – уточнил Маевский. – Но речь не о нем, а о его сыне Марке Вальдесе. Именно Марк возглавил ту экспедицию, и с ним был Кро Лайтвотер и два других участника, чьи имена неизвестны. Подозреваю, они не являлись людьми.

– Хмм… Интересно… – пробормотал Ивар. Он ничего не знал про эту экспедиции, хотя Вальдесы были его предками – вероятно, были, если верить деду-командору. Шесть веков назад – а может быть, шесть с половиной – Олаф Питер Карлос Тревельян-Красногорцев сочетался браком с Ксенией Вальдес, младшей сестрой того самого Марка, и от их первенца Павла Тревельяна Ивар вел свою родословную. Опять же, если верить деду, который был женат четырежды, не считая фронтовых подруг и других амурных приключений. Впрочем, эти семейные предания к делу не относились, и Тревельян, пожав плечами, произнес:

– Бог вам в помощь, Йозеф. Сообщите, если найдется какая-то зацепка.

С этими словами он отключился, но в лагерь поехал не сразу – сидел в жаркой вязкой тьме пустыни, глядел на редкие звезды и размышлял. Какая-то мысль порхала в сознании, как мотылек у пламени свечи, но робкий летун к огню не приближался и рассмотреть себя во всех подробностях никак не давал. Мерещилась Тревельяну Спящая Вода, но не в ту минуту, когда открылся портал сквозь хребет, а перед этим мгновением; чудились ему картины и пейзажи, сменявшие друг друга так стремительно, что он едва воспринимал увиденное. Вулканы в шапках дыма и бесплодные пустыни, заросли кустарника и деревья мфа с желтой листвой, серая поверхность моря и плоскогорья, выжженные светилами, горы, скалы и мрачные ущелья, оазисы страны кьоллов и города туфан, где в гаванях теснились корабли, а еще – круглый зал и купол с ниспадающей завесой, сиявшей так же ровно и мягко, как Спящая Вода… Что-то полагалось разглядеть в том зале, что-то заметить – и он, быть может, почти разглядел и заметил, но не успел зафиксировать. Так бывает со снами; в миг пробуждения помнятся они отчетливо и ярко, но если не повторить их мысленно, не пройти по ним шаг за шагом, они исчезают, словно унесенные ветром ночные тени.

– Не могу вспомнить, – буркнул Тревельян, – не могу, клянусь Владыкой Пустоты! Надо будет снова наведаться в пещеру…

– Я к вашим услугам, эмиссар, – напомнил о себе Мозг. – Я умею воскрешать воспоминания. Что вам угодно?

– Что, что… Если бы я знал, что!.. – Насупившись, Ивар поднялся. – Поехали в лагерь, дружок. Надо выспаться, завтра у нас трудный день. Завтра мы явим волю богов этим потомкам песчаной крысы! – В раздражении он стукнул по колену кулаком и добавил вполголоса: – Спаси Бааха их грешные души, а о телах я позабочусь.

* * *

Под огромным котлом пылало яростное пламя. Вода кипела и булькала, черный дым то поднимался к небесам, то, повинуясь порыву ветра, облизывал землю жаркими темными языками. Телохранители Трубача подносили и швыряли в огонь корзины и старые шкуры с сухим навозом, древесные ветки и колючий кустарник. Вокруг костра, утопая в дыму, мерно двигались полунагие воины, тешили Ррита пляской, подпрыгивали, вращали топоры и через каждые пять шагов испускали грозный вопль. Тысячи голосов вторили ему. «Шас-га!» – неслось над предгорьями и торговым трактом, «Шас-га!» – отдавалось эхом в ущельях и скалах, «Шас-га!» – звенело в ушах. Этот рев катился в пустыню океанским валом, и чудилось, что он достигнет берегов континента, перехлестнет морские проливы, долетит до Вритры, Намучи, Раху, Шамбары и даже до тех далеких островов, где в тишине и покое трудились Петр и Лейла Исаевы.

На холме, поодаль от котла, стоял лицом на юг Серый Трубач в рогатой короне. За ним теснились ближние к владыке люди: Кушта, Лиги-Рух и четверо других вождей, носивших титулы Опоры Очага, десяток битсу-акков – им полагалось воспеть великое событие, телохранители и колдуны – старый Сувига, Пу, Кизз-Лит и Тревельян. Перед ними, затопив прогалину и растянувшись до самой дороги и рубежа пустыни, бурлило войско – лес взлохмаченных голов, острия копий, шесты со знаками отрядов и племен. Все были здесь: Белые Плащи, Люди Песка и Люди Молота, Люди Ручья и Мечущие Камни, Зубы Наружу, Пришедшие С Края, Сыновья Ррита и другие кланы. Узколицые, серокожие, с длинными, почти до колен руками, с пальцами, похожими на когти хищной птицы, с космами темных волос, они казались карикатурой на людей: лоб с пигментными пятнами, слишком большие рты, слишком короткие губы, не закрывающие зубов, слишком мощные челюсти, и у некоторых по хребту тянется полоска шерсти. Кроме уродливой внешности были у шас-га и прочих местных обитателей другие отличия от землян: иное устройство голосовых связок, единственная, но очень крупная почка, плотный кожный покров, который защищал от солнечного излучения, особая микрофлора в кишечнике, что позволяло утилизировать воду и пищу с повышенным содержанием солей. В общем-то мелочи, если вспомнить о разнице между людьми и хапторами.

Было утро; Ракшас уже поднялся и залил светом горы и пустыню, гигантский красный диск Асура наполовину вылез над краем земли. День выдался тихим, жаркий южный ветер дул порывами, и по небу плыли к горам облака, чтобы пролиться дождем над огнедышащими вулканами и напитать ручьи и реки горькой водой. Небо было желтовато-серым, тучи – цвета пепла, цвета угля и остывшей лавы, и лишь одно облачко, неподвижное и крохотное, отливало белизной. Флаер, одолженный доктору Миллер, вернулся и висел теперь над холмом точно бабочка, запрятанная в кокон.

Серый Трубач простер руки к небесам, и степное воинство, в последний раз выдохнув: «Шас-га!» – замерло в молчании и тишине. Пляска у костра прекратилась, подносившие топливо швырнули в огонь последний хворост и корзины, шаманы, вожди и певцы повернулись к восходившим солнцам. Их владыка расправил плечи, напряг мускулы, со свистом втянул жаркий воздух и, раскрыв необъятную пасть, запрокинул голову. Мощный трубный звук вырвался из его горла, и тишина треснула и раскололась как хрупкое стекло. У шас-га сильный голос считался для вождя обязательным – в схватке между Очагами вожди старались перекричать друг друга и ободрить своих воинов. Наверняка Трубач был самым голосистым в северной степи, подумалось Тревельяну. Самым громким, самым хитрым и самым безжалостным…

Асур, вслед за Ракшасом, поднимался над землей, а вождь, жадно втягивая воздух, снова и снова исторгал все тот же хриплый грозный вопль. Его лицо потемнело, пигментные пятна налились кровью; в этот миг он не слал свои отряды в битву, но призывал небесных богов. Бааха, Бог Двух Солнц, и дети его Уанн и Ауккат обитали в высоких сферах, и только вождь мог привлечь их внимание к людям и земным заботам. Другое дело, Ррит – этот всегда являлся незваным, садился у костров и пожирал жизни воинов, детенышей и самок. Ррит наверняка уже был здесь, сидел у огромного котла в окружении духов и ждал положенной жертвы.

Когда Асур всплыл в знойное небо, Серый Трубач принялся выкрикивать свои вопросы божествам. Они раскатились над пустыней, сменив призывный трубный вопль, и тысячи шас-га слушали владыку в почтительном молчании.

Куда направить войско, к утреннему лику солнц или к вечернему?.. Где небесные братья пошлют удачу, в стране туфан или в стране ядугар?.. Защитят ли земного родича и слуг его от голода, даруют ли мясо, сладкую воду и траву для яххов?.. Позволят ли сломать хребты врагам, вырвать у них печень и сердце, разрушить селения и захватить колодцы?.. Сокрушить стены, которыми они огородились, вытоптать поля и сжечь шатры, выпить кровь их предводителей?..

Гремел хриплый голос Трубача, двигались в небесах светила, бурлила вода в огромном котле, а воины из Мечущих Камни уже гнали к костру нагих пленников. Должно быть, сотни две или три; кого полагалось бросить в кипящую воду, кого столкнуть в огонь, сломав перед тем хребет и ноги, кого освежевать на раскаленных камнях. Боги любили разнообразие – особенно Ррит, который жрал вареное и печеное, жареное и сырое.

Сняв свою корону, Серый Трубач вытер вспотевший лоб. Потом подал знак колдунам приблизиться, ибо духи и боги, предвкушая трапезу, уже могли заговорить. Считалось, что главных богов слышит владыка, а тех, что помельче, – колдуны, но это распределение функций, возникшее с приходом к власти Трубача, еще не сделалось обычаем. В прежние годы только ппаа общались с богами и духами и знали их волю – на радость собственным желудкам, ибо Очаг кормил их и поил, и ставил им шатры, и пригонял им жирных яххов. Но времена изменились не в лучшую сторону для ппаа – новый вождь, как было всем известно, конкурентов не терпел. Впрочем, колдуны могли услышать глас богов, но лишь такой, который не расходится с мнением владыки.

Сувига первым ринулся к вождю, но Тревельян оттолкнул его и прошипел:

– Сказано Великим: когда буду говорить с богами, ты, Айла, встанешь ближе всех. Не лезь вперед, старая шкура!

Он подошел к Трубачу и встал в двух шагах от владыки, на виду всего степного воинства. Сувиге пришлось занять позицию подальше; он принялся шептать проклятия, но сник под взглядом Тревельяна. Пу из Людей Ручья и Кизз-Лит из Людей Песка без возражений пристроились за старым колдуном; эти двое знали свое место.

– Ты обещал знамение, – произнес Трубач, повернувшись к Ивару.

– Не я, владыка, а небесный демон. – Краем глаза Тревельян следил, как воины выбирают первую жертву. – Думаю, знамение близится. И придет оно от Баахи и его детей.

– Ложь! – прохрипел Сувига. – Не будет никакого знамения! И тот дух – не от Баахи, а отродье Каммы!

– Разве ты не видел, как демон уходит на небо в белом облаке? – возразил Тревельян. – Или ты не веришь собственным глазам?

– Камма любит обманывать. Камма… – начал колдун, но Серый Трубач оборвал их препирательства, рявкнув:

– Закройте пасти, крысиная моча! – Он провел ладонью по лицу, отбросил назад волосы и уже спокойнее заметил: – Слова богов еще не пришли ко мне.

Это было предупреждением: раз боги не говорят с великим вождем, то и колдунам не полагалось их слышать.

– Боги и духи голодны, – сказал Сувига. – Они примут жертву, и ты услышишь их, Великий.

Воины тащили к котлу молодого парня, он вырывался и пронзительно кричал. Похоже, пленные кьоллы сообразили, что за конец их ждет, – в толпе раздались стоны и вопли. Смерть не пугала пленников, но каждый понимал: лучше погибнуть от копья и секиры, чем от огня и кипящей воды.

Пора, решил Тревельян. Шагнув вперед, он вскинул руки, принял позу взывающего к небесам и испустил трубный звук, столь же громкий, как зов великого вождя.

– Слушайте, воины! Жертва не угодна богам! Бааха изгнал Ррита и говорит мне: люди – плохая трапеза для богов! Он хочет мясо животных! И посылает нам знамение!

Реакция Трубача оказалась мгновенной: он сделал знак телохранителям, и те, вскинув ножи и топоры, бросились к Тревельяну. Но было поздно – от белого облака уже протянулся лазерный луч, ударил в котел, испарив воду, и разметал огонь. Испуганные крики шас-га и кьоллов перекрыло шипение ионизированного воздуха; молнии снова и снова били по кострищу, по раскаленным камням, котлу и земле, вверх летели головешки и снопы искр, жаркий пар растекался по вершине холма, заставляя людей отпрянуть. Пленные кьоллы смешались со стражами, и охваченная ужасом толпа ринулась к первым рядам войска. Внезапно гром и шипение воздуха стали не слышны – вопль, исторгнутый тысячей глоток, и рев животных заглушили все другие звуки. Все пришло в смятение: падали бунчуки с рогами и бубенцами, кричали воины, пятясь назад или рухнув на землю и прижимаясь к ней, дабы не видеть страшного зрелища, ревели яххи, напирая на повозки и опрокидывая их, а за дорогой, на краю пустыни, метались в панике свиньи и хффа. Ауккат и Уанн, светлые дети Баахи, висели в небе, равнодушно взирая на эту картину. Они казались двумя глазами божества: один был маленьким, белым и ослепительно ярким, другой – огромным, цвета крови.

До окружения вождя пар не докатился, рассеявшись в воздухе, но все, певцы и колдуны, военачальники и стражи, лежали ниц. Трубач присел и скорчился, обхватив голову руками, – видно, его тоже пробрало. Рогатая тиара валялась у колен вождя. Когда молнии перестали буравить воздух и белое облако поднялось ввысь, Ивар поднял ее, отряхнул от песка и сунул вождю.

– Дурное предзнаменование, Великий, но худшего, однако, не случилось, – молвил он. – Бааха продырявил котел и разметал огонь, но все мы живы. Он не тронул ни тебя, ни меня, ни воинов, ни яххов, ии даже пленных кьоллов. А мог бы разом изничтожить всех!

– Хрр… – Вождь прочистил горло, нахлобучил корону и поднялся. – Что это значит, Айла? Бааха разбил котел, не принял жертву… Чем мы его прогневали?

– Он не желает, чтобы люди ели людей и поклонялись Рриту, – пояснил Тревельян. – Прежде Ррит был могуч, но теперь Бааха сильнее, и мы должны ему повиноваться.

– Сильнее? Теперь? Почему?

– На севере у нас были скакуны, которые медленно плодятся и не могут прокормить шас-га. Но в этой южной стране есть хффа, свиньи и змеи, которых кьоллы умеют разводить. И еще они умеют выращивать диггу. Власть Ррита кончится, если пленные будут живы.

Это был эстап, способный изменить жестокие обычаи кочевников. Влияние через религию, перемены в божественных догматах, смягчающие прежний образ жизни, считались у эмиссаров ФРИК важной деталью прогресса. В архаических мирах религия была тесно связана с этикой, с системой правил нравственного поведения, определявшей, что разрешено, а что является табу. Собственно, религия касалась всех других сторон, включая брак и семью, наследование власти, образование, развитие технологии и знаний о Вселенной. Таким образом, она являлась могучим средством воздействия на прогресс и оставалась им, пока не входила в противоречие с другими факторами – например, с пандемией чумы, от которой бог не защитил людей. Религиозные новации были уместны в ту эпоху, когда появлялась материальная база для перемен, нечто влияющее на сферы быта и, в первую очередь, на производство пищи. В этом смысле вторжение шас-га давало отличный повод к изменениям в их пантеоне, где Ррит, Бог Голода, и Бааха, Повелитель Солнц, до сих пор выступали на равных. Теперь Бааха стал сильнее, ибо, если использовать язык, привычный Тревельяну, пищевая база степняков расширилась.

Серый Трубач прищурился, посмотрел на солнца и молвил:

– Воля Баахи и его детей священна. Но я спрашивал их, куда идти моим воинам, в страну туфан или в страну ядугар. Они ничего не сказали. Что это значит?

– Разве не сказали? – Тревельян простер руки к небесам. – Они говорят, что ты можешь идти куда пожелаешь, на восход или на заход божественных светил. Веди своих воинов куда угодно, но пусть они не едят ни кьоллов, ни туфан, ни ядугар. Вот повеление Баахи, вождь! Разве ты не слышишь его голос?

Предводитель шас-га лязгнул зубами.

– Ты смеешь сомневаться, ппаа? Я слышу, слышу! Бааха говорит со мной, ибо я – великий вождь! Мы пойдем по дороге кьоллов в страну туфан и сделаем тех и других своими пленниками! Мы не съедим их, раз такова воля Баахи, но заберем их воду, их скот, их земли и жилища. Тех, кто сопротивляется, убьем! – Вождь уставился на Ивара грозным взглядом. – Мои братья говорят: у непокорных надо вырезать печень. Или ты слышишь что-то другое, ппаа Айла?

– Нет, – с тяжелым вздохом ответил Ивар, – нет. Я, мой повелитель, слышу то же самое. Тем, кто не покорится, нужно вспороть живот, выпустить кишки и вырвать печень. Как же иначе?


Глава 16. Страна ядугар

Пива слишком много не бывает.

Пословица народа ядугар

«Жаль, как жаль!..» – думал Инанту Тулунов, мчась в своем флаере к западным океанским берегам. На базе и в лагере кочевников такие события, а он – здесь, летит над бесплодной пустыней в тысячах километров от пика Шенанди, от стана Трубача и от загадочной пещеры! Если бы не это задание Юэн Чина, он, разумеется, напросился бы к Маевскому в команду… Шутка ли, портал! Портал даскинов! В Академии читали курс по артефактам этой древнейшей цивилизации, и Инанту, обладавший прекрасной памятью, мог перечислить их все, с местами и датами находок. Часть была сделана людьми за десять столетий полетов в космос, но многие устройства нашли кни'лина, фаата, хапторы или вообще неведомые землянам расы. Про эти народы пока ничего не знали, но весть об их открытиях передавалась из мира в мир, и не имело значения, был ли при этом контакт временным или постоянным, носил ли характер торговли, культурного обмена или войны. Рано или поздно любая информация о даскинах становилась всеобщим достоянием, так как использовать ее и сохранить в секрете никакая раса не могла. Причины к тому были разными, от находок таких же устройств другой, более контактной цивилизацией до планетарных катастроф, вызванных попытками разобраться с древним артефактом. Инанту не сомневался, что в ближайшие десять-двадцать лет о портале узнают все обитатели Рукава Ориона, и значит, имена открывших это чудо прославятся в космическом масштабе. К славе он был неравнодушен – как по причине юных лет, так и в силу душевного склада. Что скрывать, временами снились ему Венки Отваги, Обручи Славы и другие почетные регалии.

Под днищем флаера лежала пустынная местность, которую кьоллы назвали Ку'Пеллшиар, Земля Без Воды И Травы. Здесь не было оазисов, и западный конец торгового тракта тянулся между предгорьями и песками на добрых триста километров без всяких признаков жилья. К тому же севернее этого района дымились вулканы, временами сотрясая почву и заволакивая дорогу сернистыми испарениями, хотя языки лавы до нее все-таки не доходили. В общем, путь из кьоллов в ядугар был здесь неприятнее и сложнее, чем на востоке, где у границ страны туфан имелось множество оазисов. С одной стороны, это было неплохо, так как гиблые пространства ограждали Кьолл от прибрежных соседей, ибо ядугар, не в пример туфан, являлись скорее разбойниками, чем купцами. С другой – торговля с ними все же велась, они поставляли древесину, рабов с Вритры и Шамбары, медь, олово, рыбу, соль и жир морских животных. Последний оазис на западе, владение барона Тунухшина, разбогател на этой торговле и начал превращаться в город, что для кьоллов, народа сельского и разделенного на небольшие фратрии, было совсем не характерно.

Торговые караваны шли по Пеллшиару десять-пятнадцать дней, пробираясь от одного источника воды к другому, и Инанту пролетел над тремя такими экспедициями. Хотя путь между берегами Хиры был очень долог, случалось, что туфан добирались до ядугар и даже имели шанс вернуться обратно – надо заметить, с изрядной прибылью. Юэн Чин, посещавший западный берег, обычно маскировался под туфанского купца Крепкая Шея и даже имел среди паваши (так звались у ядугар морские ярлы) приятеля по имени Сесс. К нему он и послал практиканта.

В другое время это принесло бы Инанту массу удовольствия, поскольку он имел склонность к приключениям и опасным авантюрам. У ядугар он еще не бывал, а о них поговаривали всякое – людей они, правда, не ели, но обожали развлекаться с чужеземцами. Иногда подвешивали за ноги на дереве сеннши, иногда бросали в воду к зубастым акулоидам или скармливали ракам с полуметровыми клешнями, иногда практиковались в метании секир, сшибая с темени чужака горшок с мочой. В общем, список ядугарских игрищ, с которым Юэн Чин ознакомил стажера, был весьма велик, разнообразен и привлекателен – во всяком случае, для молодого человека, желающего сделать имя в ксенологии. Но задание шефа уже не вдохновляло Инанту, и он размышлял лишь о том, как бы перебраться поскорее в ту пещеру, где обнаружился портал даскинов. Вдруг он поймет, как с ним совладать, и удостоится похвал координатора!

Пространства Пеллшиара кончились, и завершились его мечты. Инанту снизил скорость, и теперь его флаер казался с земли гонимым ветром облачком. Местность уже не выглядела унылой и бесплодной – сначала появилась трава, потом кустарник таш, а за ним, ближе к морскому берегу, рощи деревьев сеннши. Деревья были высокими и мощными, с прямыми стволами и пучком желтой листвы, болтавшимся на самой макушке; пальмы – не пальмы, но что-то похожее и совершенно незаменимое для постройки жилищ и кораблей. Сеннши отличались неприхотливостью, им хватало влаги, принесенной ветрами с океана, и они росли в стране туфан и в стране ядугар, а также на берегах Вритры, Намучи и Шамбары. Без этого природного ресурса не было бы на Раване ни судов, ни лодок, ни морских народов, ибо из кустарника таш, произраставшего почти везде, можно сладить воз, лук или копье, но вот корабль из него не сделаешь.

Тракт упирался в скалу у морского берега. Здесь находилось капище ядугар: несколько высеченных из базальта истуканов хмуро взирали на дорогу и грозили пришельцам огромными каменными дубинами. Очевидно, эти статуи изображали морских демонов или иных каких-то чудищ – лапы у них были перепончатыми и когтистыми, а по спинам тянулись плавники. Но Бааха и солнечные боги, а также Камма, Богиня Песков, у ядугар тоже почитались, что было неудивительным: рядом – знойная пустыня, а в небе – два палящих солнца, два глаза божества.

Над капищем поднимался дымок – должно быть, жрецы готовили трапезу или приносили жертву. У подножий идолов тракт раздваивался: короткая дорога шла на север, к горам, более длинная, ведущая к югу, петляла между рощами сеннши и изрезанным берегом, огибая многочисленные фиорды. Около них и лежали поселения местного народа. Городов, крепостей и замков у ядугар не имелось, каждый вождь жил в усадьбе вместе со своей дружиной, рабами и женщинами, развлекался грабежом, жрал и пьянствовал, а в промежутках ловил рыбу и морского зверя.

Инанту повернул на юг, пролетел над тремя извилистыми фиордами и, добравшись до четвертого, завис в воздухе. Внизу виднелось поселение: четыре больших дома из вертикально вкопанных неошкуренных стволов, между ними – очаг и утоптанная площадка с колодцем, за домами – сараи и мусорные кучи, в которых копалось стадо свиней. Дома поставили квадратом метрах в тридцати от берега; там, на больших валунах, были настланы бревна, и у этих мостков покачивались лодки и два корабля со сложенными мачтами. С обеих сторон причала стояли идолы – на сей раз не каменные, а грубо вырезанные из дерева.

Судя по описанию Юэн Чина и карте, хранившейся в памяти флаера, это была обитель паваши Сесса. Усадьба, однако, казалась почти безлюдной: два раба приглядывали за свиньями, несколько женщин возились у очагов, а на мостках, у кораблей, дежурил страж. Кроме длинного крюка с заточенным концом у него имелся большой горшок, откуда он прихлебывал бурую жидкость.

Выбрав скрытное место в ближайшей роще, Инанту приземлился, вытащил мешок с подарками и мех с водой, отправил флаер в небо и зашагал к мосткам. Тишина и отсутствие жителей настораживали; он слышал только визг свиней да шелест волн, лизавших камни. «Если корабли у причала, – думал Инанту, – значит, Сесс не отправился в набег и рыбу тоже не ловит, но если бы даже ярл был в море, здесь остались бы невольники и женщины, не один десяток человек. Где же люди? Уведены врагами? Не похоже! Враги бы разорили дома, забрали корабли и все припасы, оставили кучи трупов, а в усадьбе – полное спокойствие… Не похоже на внезапную атаку!» Конечно, Сесс мог совершать какой-то обряд в присутствии всех домочадцев, но идолы торчали у мостков, и никаких других изваяний либо алтарей Инанту не заметил. Решив наконец, что разберется на месте, он ускорил шаги и через несколько минут добрался до причала.

– Ха, туфан! – воскликнул страж, оторвавшись от питья. Как все люди морского народа, он был низкорослым, но мускулистым и широким в плечах; вокруг его пояса колыхалась юбка из рыбьей кожи с нашитыми на нее медными бляшками, и такой же нагрудник защищал верхнюю часть торса и живот. Воин потянулся за крюком, взмахнул им, целясь Инанту в шею, но не попал. Должно быть, это усилие было чрезмерным – не удержавшись на ногах, страж рухнул на бревенчатый настил.

Инанту отобрал у него крюк, толстое древко из ветви таша с приделанным к нему остроконечным бронзовым серпом. Отбросив оружие подальше, он поднял воина и прислонил к деревянному идолу. Эта статуя была не очень искусной, но в качестве опоры вполне годилась.


– Т-туфан, – повторил часовой и отхлебнул из горшка для подкрепления сил. – Чего прринес, т-туфан? Чего у т-тебя в котомке?

Пьяный, догадался Инанту. И выпил немало – горшок величиной с ведро был пуст наполовину. От него тянуло неприятным запахом – ядугар гнали пиво из морских водорослей.

– Я пришел к паваши Сессу, – сказал он. – Тревожные вести из страны…

Икнув, воин обхватил левой рукой идола, а правой плеснул пива в жуткую деревянную рожу.

– В-выпей, пррародитель… А ты, т-туфан, затнись и выверрни котомку. Легче б-будет обрратно топать.

– Здесь подарки для паваши Сесса, – с достоинством произнес Инанту. – Ткань из Саенси, два браслета, нож и гребень для расчесывания волос. Их посылает твоему владыке…

Страж снова прервал его.

– К-какому владыке? М-мы – ссвободный наррод! М-мы…

Решив, что слова бесполезны, Инанту врезал стражу в челюсть. Тот поворочал головой, бросил взгляд на пришельца, потом – на крюк, но, вероятно, убедился, что туфан – не из слабых, а до оружия не добраться. Глаза его приняли осмысленное выражение. Продолжая цепляться за идола, он попытался выпрямиться и пробормотал:

– Т-ты чего, т-туфан? Сесс тебе н-нужен? Ну, так иди к Сессу!

– Где он?

– П-по дорроге иди, к п-поляне. Большая такая п-поляна… Т-там Сесс и ост… ост… остальные. А я – здессь! Я занят. В-видишь, пиво еще н-не кончилось!

Воин с натугой поднял горшок, но Инанту потянул емкость к себе.

– Что Сесс делает на поляне? Отвечай, трахнутый Баахой!

– Т-тоже пьет. Потом дрраться б-будет.

– С кем?

– С п-паваши Дахом. В г-гостях у нас этот Дах… п-поспорил с Сессом… ежели расспить г-горршок, кто кого уложит… Все хотят п-посмотреть. П-поляна большая, м-места для дрраки много…

Молча повернувшись, Инанту зашагал к дороге. В спину ему полетел крюк, но рука у бросавшего была нетвердой, и острие воткнулось в землю. Пробормотав проклятие, Инанту пустился бегом, оставив позади причал и усадьбу. Слева от дороги – большая редкость для этого мира! – тянулся лес, справа скалы и огромные валуны перемежались с галечными пляжами, а дальше сияла под лучами светил морская поверхность. Было жарко, под пятьдесят по Цельсию, и медицинский имплант, спасая Инанту от перегрева, ввел в кровь нужные снадобья. Он убавил шаг, вытер испарину со лба и принялся вспоминать, что Юэн Чин говорил о ближних соседях паваши Сесса. Вроде усадьба этого Даха стояла к югу от Сессовой, и вроде отличался Дах большой драчливостью… скандалист и выпивоха, но боец отменный… как бы не отхватил Сессу буйную голову…

Поляна открылась через полчаса быстрой ходьбы. Очевидно, ее не раз использовали для пикников и ристалищ – трава была вытоптана, на опушке леса торчали пеньки, а у самого тракта темнело выжженное пятно, след огромного кострища. Народ на поляне – сотни три, не считая детей, – стоял кольцом, так что Инанту мог разглядеть только загривки и спины. У воинов Сесса и Даха спины были крепкими и мускулистыми, да и у женщин из усадьбы тоже выглядели основательно, а вот рабы с Шамбары, Вритры и Намучи таким сложением похвастать не могли. В другое время Инанту уделил бы им особое внимание, так как аборигены с малых континентов, не считая хеш, жителей Намучи, были на восточном побережье редкостью, но сейчас он спешил – возможно, в это мгновение Сесса кромсали крюком на части. Рев и выкрики, что поднимались над толпой, подхлестнули его – похоже, схватка была в самом разгаре.

Он направился туда, где сгрудились невольники, и начал пробираться к середине круга, расталкивая темнокожих обитателей Шамбары, тощих хеш с выпирающими хребтами и ребрами, хилых туземцев с Вритры и каких-то зубастых монстров – не иначе как дикарей из Южной пустыни. Действовал он энергично, но огрызаться рабы боялись – или скорее были увлечены захватывающим зрелищем. В центре плотного кольца из человеческих тел звенели бронзовые крючья, слышалось тяжелое дыхание и шарканье ног, стучали, сталкиваясь, древки, и временами раздавался яростный рык, будто пара зверей сцепилась в смертельной драке.

Вскоре Инанту добрался до первых рядов. Перед ним, посреди пустого пространства, размахивая крючьями, бились два крепыша, похожих как братья-близнецы. Оба примерно одного возраста и одинаково мощного сложения, оба в коротких юбках с медными бляхами, с гривами нечесанных волос, босоногие, потные и окровавленные. Но, пожалуй, их сходство было мнимым – лишь маска свирепости делала одного бойца зеркальным отражением другого, но в первый момент Инанту не смог их различить. Потом заметил пояс из бронзовых пластин, туфанское изделие и, несомненно, дар Юэн Чина; значит, владелец пояса был Сессом, а его противник – Дахом.

Спустя еще минуту до него дошло, что битва – и не битва вовсе, а так, пародия. Видимо, Сесс и Дах одолели не один горшок хмельного пойла, и были те горшки немалыми! Бойцы ревели жутко, но удары большей частью сыпались в пустоту и, кроме случайных порезов, иного ущерба ни тот, ни другой противнику не нанес. Правда, эти царапины и ссадины сильно кровоточили, но поединщиков это не смущало; покачиваясь, они продолжали шаркать босыми ступнями в пыли, кружить, размахивать своим оружием, целиться в горло, в грудь, в живот, попадая в землю или стукая с грохотом о древко противника. Ноги у них заплетались, и временами, когда крюк сцеплялся с крюком, они напряженно замирали, стараясь сохранить равновесие. Пот, смешанный с пылью и кровью, размалевал их тела багрово-серыми потеками, вздутые животы, в которых булькало пиво, мешали двигаться быстрее, и юбка у Даха была разрезана спереди – видно, Сесс чуть не угодил в причинное место.

Схватка продолжалась еще минут семь или восемь, потом Сесс отступил на несколько шагов, приподнял непослушными пальцами край юбки и обильно помочился. Дах сделал то же самое. Кажется, это придало противникам энергии; они уставились друг на друга выпученными глазами, взревели, ринулись одновременно в атаку и, столкнувшись, рухнули на землю. Из-за поднявшейся пыли было неясно, кто кого душит или кромсает крюком, но спустя недолгие секунды поединщики расползлись в разные стороны и сделали попытку встать. Этот момент Инанту счел подходящим для выполнения своей миссии. Растолкав стоявших впереди, он вышел на открытое пространство, поднял руки к небу и воскликнул:

– Ради Баахи, остановитесь! В Кьолл пришли людоеды шас-га из-за высоких гор! Их великое множество, все с копьями, луками и топорами, все едут на спинах рогатых чудовищ, и остаются за ними только кости съеденных людей да развалины домов. Я это видел! И я говорю вам: готовьтесь сразиться с ними или бежать на своих кораблях!

В толпе недовольно зашумели – схватка ярлов была интереснее нашествия каких-то людоедов из-за высоких гор. Что до Сесса и Даха, то вожди поднялись и уставились на Инанту. Потом Дах прохрипел:

– Туфан! Туфан, чтоб меня сожрали морские демоны!

– Туфан, – подтвердил Сесс. – Ты кто такой, туфан?

– Купец по имени Ловкач, из города Саенси, – откликнулся Инанту. – Но сейчас я пришел не с восточного берега, а из страны кьоллов. Мы там торговали… я и Крепкая Шея, твой друг, паваши. Он посылает тебе дары и предостережение. Он…

– Дары! – воскликнул Сесс. – Дары – это хорошо! Давай-ка их сюда, туфан. – Выхватив у Инанту мешок, ярл повернулся к рабам и приказал: – Пива! Пива мне и отважному Даху! И побыстрее, рыбьи дети!

Принесли пиво. Сесс ополовинил горшок, вытряхнул подарки на землю и принялся их разглядывать. Дах почесывал спину крюком. В толпе галдели – зрителям хотелось поглядеть на схватку. Дары тоже вызвали их интерес, но меньший – мешок был небольшим, предназначался Сессу, и вряд ли он стал бы делиться подарками с дружиной.

– Хороший нож, – заметил Сесс, поднимая бронзовый кинжал туфанской работы. – И ткань хороша, и браслеты… Но мало! Почему Крепкая Шея сам не пришел?

– Он сейчас у кьоллов, – сообщил Инанту. – Следит за дикарями из северной степи. Вдруг они повернут к вам, в страну ядугар?

Дах, отхлебнув пива, произнес:

– Ха, дикари!.. Ты что про них бормочешь, туфан?

Инанту повторил. На этот раз сказанное дошло до вождей – видно, от пива в мозгах у них случилось просветление.

– Шас-га, говоришь? – буркнул Сесс, примеряя браслеты. – Сюда идут? Пусть! Мы им вывернем утробы!

– Намотаем кишки на причальный столб, – добавил Дах.

– Сдерем шкуры с их рогатых чудищ!

– Да и самих дикарей разделаем и бросим на поживу крабам!

– Истинно так!

Сесс потряс крюком, и толпа ответила дружными воплями. Всякий народ, с которым сталкивались ядугар, был для них добычей; мысль, что сами они превратятся в добычу, в их головах не умещалась.

– Этих дикарей слишком много! – в отчаянии выкрикнул Инанту. – Их больше, чем ядугар на этом побережье, считая с женщинами и детьми! Они съедят и вас, и ваших крабов! Сожрут ваших свиней и ваших рабов, спалят дома и корабли и выпьют пиво!

– Кто выпьет наше пиво? – с грозным видом промолвил Сесс. – Эти ублюдки из-за гор? Ты чего-то не понял, Ловкач. Здесь живут не трусливые кьоллы и туфан, здесь страна ядугар!

– Мое дело предупредить, как я обещал Крепкой Шее. – Инанту поклонился ярлам. – Я принес дары и сказал то, что вы слышали. Могу я удалиться?

– Удаляйся. – Сесс милостиво взмахнул рукой и подобрал валявшийся на земле крюк. – Катись к морским демонам, а мы продолжим. Уберите дары! Я не желаю, чтобы Дах испачкал их своей кровью!

Снова протолкавшись сквозь ряды невольников, Инанту углубился в лес и вызвал флаер. За его спиной звенела бронза, орали мужчины, визжали дети и женщины, но эти звуки становились все тише и тише, затухая среди древесных стволов и густого подлеска. Он шел неторопливо, размышляя о том, что если даже ярлы прикончат друг друга, их воины, женщины и рабы услышали весть о страшных пришельцах, и значит, она разнесется в ближайшее время по усадьбам и берегам фиордов. Использовав формулу распространения слухов, Инанту подсчитал, когда это случится, – при данной демографической плотности, частоте контактов, площади обитаемой территории и других привходящих величинах. Дней через сорок-пятьдесят всем в стране ядугар будет известно о грядущем нашествии, но этот срок можно сократить, совершив еще один визит в их края – скажем, в южные области, если Юэн Чин позволит. Но, возможно, это не понадобится… вдруг он, Инанту, выяснит, как управлять порталом даскинов…

Примерно в полукилометре от поляны его догнали трое, то ли из людей Даха, то ли из дружины Сесса. Заступили дорогу, и один, поигрывая увесистой палицей, сказал:

– Куда торопишься, туфан?

Инанту остановился.

– Что вам нужно, достойные воины?

– Как что? Ты нас обидел, туфан! Принес дары паваши, а про нас забыл.

– У меня только две руки и одна спина, – сказал Инанту. – Я не мог принести дары для всех домочадцев паваши Сесса.

– Для всех и не надо, но нас ты должен одарить, – промолвил воин. – Иначе мы тебя подвесим на древесной ветви.

– Но у меня ничего нет!

– Есть. Твоя одежда, твой пояс, твой нож и бурдюк с водой. А если тебя потрясти, то и браслеты найдутся. Ты ведь в Кьолле торговал… Где же прибыль?

Они не отвяжутся, понял Инанту. Драться ему не хотелось, и он внезапно прыгнул в сторону и пустился бежать. Ноги у него были длиннее, чем у приземистых ядугар, имплант подпитывал мышцы гормонами и кислородом, так что в резвости и выносливости он дал бы грабителям сто очков вперед. Они его не догнали, потеряли в чаще, и через несколько минут Инанту уже плыл над землей в белом пушистом облаке.


Глава 17. Поход

Очаг начинается с вождя.

Пословица шас-га

Армия тянулась по дороге нескончаемой чередой. Серый Трубач, окруженный стражами, ехал впереди, сразу за ним двигались отряды Мечущих Камни и Белых Плащей, двух многолюдных племен, что составляли центр войска. Дальше покачивались на спинах яххов Люди Песка и Люди Ручья, Зубы Наружу и Люди Молота, Пришедшие С Края, Сыновья Ррита, Полоса На Спине и другие кланы, которых вели Кушта и Лиги-Рух. В хвосте последней шеренги скрипел колесами обоз, сотни телег с грузом палаток и шкур, стрел и копий, бурдюков с водой и корзин с припасами. По обе стороны от него всадники гнали толпы пленных и стада свиней и хффа, новую пищу, дарованную Баахой. Вздымалась пыль, ревели животные, стонали взятые в неволю люди, перекликались сторожевые шас-га, носились вдоль тракта посыльные, мчась то к голове колонны, то к последним отрядам воинства или к обозу. Армия Трубача шла на восток, а ее предводитель, сидя на могучем скакуне, глядел на небо и пытался услышать голос богов.

Слышал ли он его прежде? Конечно, Ррит говорил с ним, но так, как и с другими шас-га, с воинами, самками и самым жалким из детенышей, ибо голос Ррита был ясен всем – голос пустой утробы, жажды, сосущего голода и ослабевших мышц. Прежде, размышляя над таинством Спящей Воды, Трубач решил, что это благодеяние Ррита, что тот смилостивился над племенами степи и, открыв дорогу через горы, дал им в пищу кьоллов, туфан и всех других людей, какие встретятся в этом краю. Но, кажется, он ошибался – Рриту жалость неведома, и жестокий бог отступился от шас-га лишь по велению Баахи. Здесь, за горами – как сказал Айла, ппаа Белых Плащей, – Бааха и дети его Уанн и Ауккат были сильнее Ррита и доказали свою мощь знамением. Таким страшным, что даже у него, великого вождя, печень сжалась и остановился ток крови…

Но все же он – Брат Двух Солнц, божества небес дали ему власть, власть над шас-га, а значит, над всем обитаемым миром. Такое даруется лишь избраннику богов, их родичу, и никому другому! Почему же он не различает голоса Баахи?.. Почему Бааха говорит не с ним, а с этим Айлой, чье имя не слышали в степи, чей вид не внушает трепета?.. Почему? И кто этот Айла? Возможно, Блуждающий Язык богов, их битсу-акк, посланный великому вождю для толкования знамений?.. Хорошо, если так, решил Трубач. Однако Айла умен, куда умнее старого Сувиги, а слишком умные опасны. Умный не может быть преданным, ибо желает возвыситься, и нет предела этому желанию. Но вождь в Очаге – один! И с него начинается Очаг!

В красный полдень войско миновало разоренный оазис, самый ближний к покинутой стоянке. Проломы в стенах, что отгораживали оазис от пустыни, были занесены песком, песок лежал на полях и пастбищах, на руинах селений и на берегах ручья с горькой водой, песок засыпал и оросительные канавы. Выше по склону, в предгорьях, обломанным зубом торчала башня, где обитал прежний хозяин этих земель. Но колодцы, укрытые плоскими камнями и обломками хижин, сохранились, и воины вычерпали их до дна.

К закату белого светила передовые отряды достигли второго оазиса. Здесь царило такое же запустение, но остатки стены все же давали защиту от ветра, а колодцы переполняла сладкая вода. Серый Трубач отправил посыльных с приказом сворачивать с дороги: место было подходящим для ночлега. Воины не разгружали телег, не высекали огонь, не воздвигали шатров – ложились на землю рядом с яххами, грызли сушеное мясо и пили воду. Отряд за отрядом покидал торговый тракт и, вливаясь в проломы, исчезал за длинной каменной стеной. За всадниками катились телеги и шла живая добыча, но этой части воинства Трубач велел остаться на дороге. Он слез с яхха и поднялся на песчаный холм, наблюдая, как подтягивается обоз, как стражи сгоняют плотнее стада и толпы пленных, как невольники – те, что покрепче, – носят воду из канав и ручьев. Красное солнце садилось, и в сумраке массы людей и животных выглядели расплывчатыми; чудилось, что у стены подрагивает и шевелится гигантская песчаная змея.

Вождь думал, что телеги и пленные делают войско медлительным, и потому слабых рабов нужно забить и бросить в пустыне, раз уж Бааха не дозволяет насытиться их плотью. Что до обоза, то пусть он идет под охраной тысячи воинов и разбивает ночью отдельный лагерь. Впереди владения кьоллов с каменными стенами, и там придется задержаться. Воины перебьют врагов и соберут добычу, а это требует времени. Обоз успеет их догнать…

Сзади раздался шорох, скрип песка, и в то же мгновение чье-то тело обрушилось Трубачу на спину, чьи-то пальцы стиснули его шею, чьи-то зубы впились в загривок. Резким движением плеч он стряхнул нападавшего и повернулся, нашаривая рукоять ножа. Неясная тень маячила в полумраке; человек присел, почти слившись с серой песчаной поверхностью, и, кроме сверкающих глаз да смутных контуров фигуры, вождь не видел ничего. Ему подумалось, что эта тварь – из диких жителей пустыни, которых так боялись в Кьолле, ибо они кровожадны, вечно голодны и умеют подкрадываться к жертвам, как стая бесплотных духов. Шесть стражей стерегли покой вождя, и даже ящерица мимо них не проскользнула бы… Но этот – этот сумел!

– Ты, рожденный в несчастливый день из дерьма хромого яхха, – раздался голос нападавшего. – Сейчас ты умрешь!

Не дикарь из пустыни, отметил Серый Трубач, кто-то из своих. Тайный враг? Или ничтожный убийца, подосланный недоброжелателем?..

Он отпустил рукоять бронзового клинка. Захватить живым это тухлое мясо и выпытать, кто его хозяин…

Человек прыгнул, сбил Трубача с ног, и они покатились по склону бархана, терзая друг друга скрюченными пальцами. «Нидда, проклятый нидда!..» – хрипел противник, подбираясь к горлу вождя. Он был очень силен, и спустя немногие мгновения Трубачу стало ясно, что живым его не возьмешь. Не нашлось бы в степи бойца, равного великому вождю, и годы не уменьшили его мощи, но он понимал: одно дело – убить, и совсем другое – пленить. Пленить!.. Это тухлое мясо его растерзает!..

У горла вождя щелкнули зубы, и он больше не колебался: вонзив большие пальцы в глаза врагу, стал отгибать его голову назад. Человек пронзительно завопил, когтистая пятерня прошлась по спине Трубача, оставив взбухшие кровью ссадины, но крик тут же оборвался; хрустнули шейные позвонки, и тело противника обмякло. Встав на ноги, Трубач наступил на его труп и пробормотал: «Иди в Йргык, крысиная моча! На Темные Равнины!»

К нему с топотом мчались телохранители. Все шестеро рухнули на колени, уткнулись лицами в песок и, чувствуя свою вину, забормотали:

– Мой лоб у твоих подошв, Великий! Прикажи… прикажи… прикажи…

– Я вас не слышу, – равнодушно промолвил Трубач, повернулся к лагерю и испустил долгий призывный вопль. Над разбитой стеной заклубилась пыль, из-за каменных руин вылетели всадники с факелами – десяток, два десятка, три… Первым на огромном буром скакуне мчался Ка-Турх, Держатель Шеста, старший охраны, – верный, преданный и не слишком умный. Однако же не глупец, о котором говорят: печень в половину кулака, да и та в заднице.

Спрыгнув со спины яхха, Ка-Турх бросил взгляд на повелителя, потом на стражей, лежавших у его ног, и, наконец, на труп с выдавленными глазами.

– Кто? – спросил Серый Трубач.

Взяв у воина факел, Ка-Турх склонился над мертвецом.

– Одет как Белый Плащ, владыка, но не из них. Ноги короткие и сильные, привык лазать по скалам… пятна на лбу небольшие, кожа светлая – значит, из людей пещер и гор… Похож на Живущих В Ущельях.

Вождь сделал знак согласия.

– Похож. Решил, что может помериться силой с Братом Двух Солнц. – Трубач коснулся царапин под лопаткой, поглядел на измазанную кровью ладонь и приговорил: – Тело бросить здесь. Пусть жрут крысы и ящерицы.

– А с этими что? Прикажешь в котел, Великий? – Ка-Турх помахал факелом над лежавшими воинами.

– Нет. Бааха велел, чтобы в котлы бросали другое мясо. – Вождь на мгновение задумался. – Снять кожу. С живых! Потом вырвать печень.

Стражей утащили. Яхх вождя фыркал и звенел бубенцами, чуя свежую кровь. Направив его к лагерю, Серый Трубач расслабился и опустил веки. Он был доволен. Он испытывал это чувство всякий раз, проявляя свою власть и силу – власть вождя и силу воина. Внезапно он подумал, что небесные боги все же говорят с ним, но не словами шас-га, а на своем божественном языке. Иначе откуда это ощущение всемогущества?.. Голос Ррита слышат все, он побуждает людей бежать к котлам и драться из-за пищи, но глас Баахи – нечто иное, доступное лишь избранным. Бааха дарует силу и уверенность, стремление к великой цели и вызывающую трепет мощь – то, что не выразить словами. Пусть! Для слов есть певцы и колдуны. Вождям не нужны слова.

Серый Трубач возвращался в лагерь, чувствуя, как голос бога звучит в нем и наполняет от макушки до пят.


Бросив взгляд на феномен прогрессорства в масштабах Галактики, мы видим, что одним расам эта гуманная идея чужда, тогда как другие – например, параприматы и земное человечество – не только ее разделяют, но и реализуют на практике. Однако закономерен вопрос: является ли подобная деятельность изобретением этих народов? Не было ли в прошлом аналогичного прецедента, некой causa prima [37], подтолкнувшей какую-то звездную цивилизацию к вмешательству в процессы развития тех миров, которые мы называем архаическими? Это не академический вопрос, так как с ним связаны два существенных обстоятельства. Во-первых, нам не безразлично, имелось или нет такое воздействие на Земле (эта проблема активно дискутировалась в XX–XXI веках, но достоверного решения не получила). Во-вторых, если какая-то древняя цивилизация занималась прогрессорством, мы можем приобрести бесценный опыт, оценив результаты ее усилий. Если мы обнаружим объекты прогрессорского вмешательства, то сравнение прошлой и нынешней ситуаций подскажет, насколько целесообразна и разумна сама идея ФРИК, следует ли нам вести работу в этом направлении или свернуть ее, предоставив «меньших братьев» их судьбе. Пока веских доказательств подобной деятельности не обнаружено – за одним важным исключением. Возможно, даскины…

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 8. Аналоги ФРИК в прошлом.


Глава 18. Дорога на восток

Тревельян ехал в повозке, запряженной двумя сильными яххами. Повозка, новые шатры, припасы и скакуны были даром владыки – или, если угодно, платой за переговоры с белым демоном. Все это добро привезли вчера, а нынешним утром, после огненных знамений, к нему добавились еще один воз, шкуры горных кенгуру для постели, бронзовый котел и дюжина воинов почетной стражи. Воз, шкуры и котел Тревельян принял с благодарностью, а стражей отослал, сказав, что владыке они нужнее, а бедному ппаа не прокормить стольких бездельников.

Войско вышло в путь, едва улеглась суматоха, причиненная блеском молний и оглушительным громом. Шас-га были людьми простыми, живущими в согласии с природой и принимавшими как должное любые катаклизмы; огненная лава, туча пепла, песчаная буря или иное свидетельство гнева богов пугали их столько времени, сколько длились, питая затем лишь скудную фантазию рапсодов, слагавших Долгие Песни. Ярость Баахи иссякла, а вместе с ней улеглось смятение и наступил порядок; молнии никого не сожгли, великий вождь и остальные предводители были живы, а из-за пары перевернутых телег беспокоиться не стоило. Вождь натянул свою рогатую корону, занял место впереди и велел трогаться; лапы яххов взметнули пыль, зазвенели бубенцы, заскрипели колеса, и отряды всадников потекли на восток бесконечной рекой.

Ивар сидел в фургоне на тюках с кожами, служивших покрытием шатру. У ног его скорчился Тентачи, Птис правил, дергая ремни, привязанные к рогам яххов, две другие телеги пылили следом, а за ними ехали четверо воинов, Кадранга, Иддин, Тойла-Ац и Дхот. Обоз двигался неторопливо, но без остановок и задержек; телега за телегой, упряжка за упряжкой тянулись по неширокому тракту между отвесными скалами и пустыней. Сзади маячили жутковатые морды яххов, спереди – их широкие крупы, покачивались рога, покрикивали погонщики, и так минута за минутой, час за часом, под палящими солнцами, в потоках ветра, несшего из пустыни песок. Монотонное движение убаюкивало, расслаблялись мышцы, закрывались глаза, пыль, проникая сквозь завесу волос, оседала на потной коже хрупкой темной коркой. Возможно, эта сонная неторопливость являлась тем, в чем нуждался сейчас Тревельян; он чувствовал, как напряжение после утреннего спектакля покидает его, как уходит тревога и возрождается уверенность. Каким-то непостижимым образом он чувствовал, что сумеет повести эту массу людей, воинственных шас-га и пленников, куда угодно, на запад или на восток, даже в гибельную пустыню, и они пойдут за ним, не ведая сомнений. Откуда-то он знал, что миссия закончится успешно и принесет немалую пользу для будущего ФРИК – какую именно, покажет время. Это предчувствие было сильным, словно занавес грядущего отдернулся на миг, явив ему то, что еще не свершилось, но обязательно свершится.

«Осталось только выяснить, как управляется портал», – мелькнула мысль. Подумав об этом, Ивар заворочался на своем тюке, отвел с лица волосы и сплюнул – горло забила пыль.

Тентачи, сидевший у его ног, коснулся барабана. Змеиная кожа загудела под быстрыми пальцами.

– Великий ппаа! – пробормотал певец.

– Хурр, – согласился Тревельян, протирая глаза.

– Наш хозяин – великий из великих, – уточнил Птис и гикнул на яххов.

– Хурр!

– Да, великий из великих, повелитель духов и демонов, – произнес Тентачи, поглаживая рокочущую кожу.

– Хурр… – Тревельян с блаженным видом почесался.

– Сам Бааха говорит с тобой!

– Сам Бааха, прародитель солнц, – поддержал Псис. – А с Киречи-Бу говорили одни мелкие демоны, да и то лишь когда он нажрется и задремлет. Он заставлял меня слушать свое бормотание, будто это речи духов… Но я слышал только, как бурчит у него в животе.

– Киречи-Бу – ничто против нашего хозяина, – заметил Тентачи, презрительно отвесив губу. – Бааха посылает знамения лишь могучим и мудрым, умеющим их толковать. Не тем глупцам, у которых печень в пятке.

– Ты прав, битсу-акк. – Птис сделал жест одобрения. – Только могучим и мудрым!

Тревельян потянулся, разминая мышцы, и промолвил:

– Хурр! Как приятно слушать правду! Говорите еще, и я позволю вам облизать котел, когда съем мясо.

Птис был поглупее и потому начал прославлять хозяина, но Тентачи уловил иронию и заткнулся. Подождав, когда Птис иссякнет, он робко произнес:


– Это знамение, ппаа Айла… это страшное знамение… Я сложил о нем песню. Хочешь послушать?

– Песня длинная или короткая? – поинтересовался Ивар.

– Короткая, великий ппаа.

– Ладно. Если короткая, пой.

Битсу-акк ударил в барабан.


Копье огня пронзило землю,
Копье, посланное Баахой.
Страх, страх, страх, страх!
Печень усохла, лоб у колен бога.

– Неплохо, совсем неплохо, – одобрил Тревельян. – Твой дар расцветает, Тентачи. Надеюсь, ты еще сочинишь Долгую Песню.

– Дар? – Блуждающий Язык недоуменно сморщился. – Не понимаю, хозяин. Дар – это нож или котел, вода или мясо… А у меня ничего нет.

– Есть. Умение складывать песни – тоже дар. Дар богов.

Некоторое время Тентачи переваривал эту мысль. Потом сказал:

– Хочу спросить, ппаа Айла. Дозволишь ли?

– Я тебя слушаю.

– Когда Баахой было послано знамение, ты сказал, что светлый бог не велит есть кьоллов, туфан и ядугар. Шас-га тоже нельзя есть? Ни самок, ни детенышей, ни погибших воинов?

– Да. Бааха запрещает питаться людьми.

– Кто же будет есть покойников? Крысы, змеи и черви? Это против обычая, великий! Это поношение для мертвых воинов!

– Обычаи меняются, если такова воля бога. Чтобы звери не съели убитых, их нужно закапывать в землю.

– Но если убитых не съедят люди или звери, их тела сохранятся и все убитые попадут в Йргык! Подумай, хозяин, что тогда случится! Темные Равнины Одиночества переполнятся, и попавшие туда будут сражаться, ибо каждый захочет стать Стражем Йргыка! И там, в Йргыке, победители все равно станут есть побежденных! Как же так?

– Хм, – промолвил Тревельян, – хмм…

Йргык! Этот момент он упустил из вида. Религиозные воззрения шас-га определенно нуждались в более серьезной реформе! Тентачи был прав: табу на поедание людей превращало Темные Равнины в поле кровопролитной битвы, где всякая схватка кончалась запретной трапезой. Не очень привлекательный сюжет – драться даже после смерти и все-таки быть съеденным!

Прочистив горло, Тревельян изрек:

– Я спрошу об этом у Баахи. Он милостив и, наверное, приготовил другое место для убитых и умерших. Место, где не надо сражаться, где у каждого будет хороший шатер, крепкий яхх и котел с мясом животных. Я даже знаю, что ответит Бааха… – Он на секунду призадумался. – Бог повелит, чтобы мертвые отправлялись на равнины, где много травы и воды, в место, над которым светят солнца и сияют звезды, где нет песчаных бурь и нет вражды среди людей. Сложи об этом песню, Тентачи, и пусть она будет длинной.

– Я постараюсь, ппаа Айла. Ты расскажешь мне об этих равнинах?

– Непременно, – пообещал Ивар. – А сейчас я хочу размятся. Проедусь вдоль дороги.

Он перебрался на спину трафора и погнал его на восток, к голове колонны. Армия шас-га растянулась вместе с обозом на добрых пятнадцать километров, продвигаясь по тракту и рядом с ним, где у обочин песок был плотнее либо выходили на поверхность плоские скальные плиты. Обоз отставал от войска, поскольку по обе стороны от линии телег гнали скот и толпы пленных. Невольники-кьоллы были слишком истощены, чтобы поспевать за верховыми яххами, а рогатые свиньи, не слишком приспособленные к долгим переходам, тоже замедляли движение. Однако Тревельян не видел ни человеческих останков, ни павшей скотины. Люди и животные в этом мире были выносливей, чем на Земле, и расставались с жизнью неохотно, только под ударом топора или в результате многодневной жажды.

Минут через двадцать Ивар нагнал последние отряды всадников. Его появление не прошло бесследно: узкие серокожие лица с огромными ртами повернулись к нему, приоткрылись пасти, воины загомонили, привставая на спинах яххов, вытягивая длинные руки. Вид ппаа Белых Плащей воскресил память о знамении богов, об утреннем чуде, внушившем ужас, к которому колдун Айла имел прямое отношение.

– Не стоит их разочаровывать, – пробормотал Тревельян, склонившись к шее трафора. – Ну-ка, дружок, покажи, на что мы способны!

Трафор отозвался перезвоном бубенцов, и вскоре Ивар ехал на гигантской крысе с острыми, как шилья, зубами. Спустя недолгое время под ним оказался зверь Четыре Лапы, тоже огромной величины, затем – горный кенгуру, снова уступивший место крысе. По шеренгам всадников прокатился гул, яххи шарахнулись от страшного чудища, взревели и принялись крутить хвостами, разбрасывая по сторонам навоз.

– Кончай свои фокусы, – сказал Тревельян, направив скакуна в пустыню. – Есть сообщения от Маевского?

– Нет, эмиссар. Прикажете связаться? – Трафор принял свой обычный вид.

– Не нужно. Нет информации – значит, нет и успехов. – Прищурившись, Ивар посмотрел на алое солнце. – Асур уже в зените… Скоро доберемся до разоренных оазисов… Хотел бы я знать, что от них осталось!

Осталось немногое: защитная стена с зияющими проломами, руины замка, колодцы с водой и занесенные песком поля. В толпе пленных, которых гнали мимо оазиса, поднялся горестный вой; не было для кьоллов большего несчастья, чем видеть гибнущую землю и водоводные канавы, забитые грязью и обломками жилищ. Тревельян, однако, подумал, что разрушения не слишком серьезны – ирригационную систему можно восстановить, прорехи в стенах залатать, жилища отстроить, а поля и пастбища очистить от песка. Что бы ни натворили кочевники, труд многих поколений не уничтожишь за часы или дни; медленное многолетнее наступление пустыни было опаснее ярости варварских орд.

К вечеру войско достигло второго оазиса и расположилось на ночлег. Костров не разжигали, ели мясо, высушенное на горячих камнях, пили воду, распределенную старшинами, спать ложились рядом с телегами и скакунами. Трапеза у шас-га была занятием почти священным – тот, кто пропустил ее, оставался без еды и воды от заката до заката. Спутники Ивара не забывали об этом и сгрудились у повозки с припасами, ожидая, когда хозяин осчастливит их пищей, питьем и мудрым словом. Птис был здесь, и Тентачи со своим барабаном, и Кадранга, предводитель воинов, и Тойла-Ац с Иддином, и три женщины; все стояли, раскрыв рты и пуская слюну. Но Дхота Тревельян не досчитался.

– Где он?

– Припадаю к твоим подошвам, великий ппаа. Я правил повозкой и не глядел назад, – доложил Птис.

– И я припадаю. – Тентачи вытер с губ слюну. – Но я не видел Дхота. Я складывал Долгую Песню о равнинах, где много травы и воды.

Женщины шас-га красотой не блистали, зато были послушными и работящими, справлялись с упряжкой яххов не хуже Птиса. Куда подевался Дхот, они тоже не знали.

– Ехал с нами, – сказал Кадранга.

– Позади нас, – уточнил Тойла-Ац. – Ехал, пасть не разевал, а потом его не стало.

– Ххе! Захочет жрать, придет, – добавил Иддин.

Но Дхот-Тампа не появился – ни в эту ночь, ни на следующее утро.

* * *

Перед восходом белого солнца с Иваром связался Маевский, просил разрешить ментальное зондирование пещеры, говорил, что Миллер не видит иного выхода и что он сам наденет шлем. Было ясно, что обычные методы не привели к успеху и вряд ли приведут – похоже, даскины не нуждались в контрольных пультах, голографических панелях и сенсорных переключателях. Эта раса опередила землян не на века, на тысячелетия – во всяком случае, так казалось Тревельяну. Слушая тихий голос Маевского, он вспоминал свою высадку на Хтоне, биоморфа Фарданта и то, что хранилось в его бездонной памяти – сведения о существах, не имевших космических станций, роботов и боевых кораблей, лишенных зримого обличья, но обладавших всемогуществом. Когда-то – должно быть, миллионы лет назад, – они покарали жителей Хтона, перебросив их мир и их звезду в Провал и в далекое будущее – в современную эпоху. Страшная кара! Гибельная для живых созданий, неприспособленных к странствиям во времени!

Время стирает память о случившемся с нами, сказал Йездан Сероокий, мудрец кни'лина. Но память о Хтоне была жива.

– Я запрещаю ментальный зондаж, – сказал Тревельян. – Слишком опасное дело, Йозеф. Возможно, Миллер права, но я запрещаю.

– Мы привезли контактный шлем, – сказал Маевский. – Если передумаете…

– Не передумаю. Будем осторожны, Йозеф. Даскины это даскины.

– Владыки Пустоты… – задумчиво промолвил планетолог.

– Нет. Владыки пространства и времени.

Связь прервалась. Ивар сидел среди спящих шас-га, привалившись спиной к колесу повозки. В темном небе висела половинка луны – Гандхарв был на ущербе и выглядел в эту ночь чашей из зеленоватого стекла, отлитой в небесных мастерских. С юга, со стороны пустыни, налетел ветер, бросил в лицо песок, взъерошил Тревельяну волосы. Казалось, что ночь тянется целую вечность и будет тянуться до скончания веков.

Где же Дхот?.. Мысль скользнула по краю сознания и исчезла. Сейчас он думал о другом.

Тихо прозвенели колокольчики.

– Ваши приказания, эмиссар? – раздался чуть слышный голос трафора.

– Шшш… Не мешай, дружок. Я вспоминаю. Вспоминаю Хтон.

– Могу я помочь?

– Не нужно. Я ничего не забыл.

Чудилось Ивару, что он опять на Хтоне, в подземной крепости Фарданта – лежит окоченевший и неподвижный в сумрачном зале под высокими сводами. Не дремлет, однако видит сон – реальный, как любые картины, приходящие в ментальном трансе, и от того особенно жуткий. Сон о расколотых небесах.

…Небо раскололось. Чудовищная трещина рассекла его яркую синеву от северного горизонта до южного, открыв бездонную пропасть, в которой не было звезд. Солнце исчезло, и вместе с ним погасли огоньки заатмосферных станций и портов, скрылись два естественных спутника планеты, белесые призрачные полумесяцы, видимые даже днем. На станциях и спутниках был сосредоточен Флот Вторжения, мириады больших и малых дисков, транспорты с боевой автоматикой, шагающие и летающие сокрушители, заряды ядовитой плесени, комплекс геопланетных катастроф и зеркала, способные испарить океан потоком отраженной энергии. Несокрушимая мощь, плод многовековых усилий! Все провалилось в небытие.

Края трещины расширялись и уходили за горизонт, накрывая тьмой планету, отсекая ее от Вселенной, от жизни, света и тепла, от тысяч близких и далеких звезд. Небо сделалось черным гигантским тоннелем, прорезавшим Галактику; то была дорога в никуда, путь наказания, жестокой вечной кары. Планета падала в этот колодец неисчислимые годы, что складывались башнями геологических эпох. Время замерло, тишина сковала мир, ужас перехватывал дыхание. Многие погибли от страха, но в грядущих кровавых веках их участь казалась счастливой. Крылья смерти милостиво прикоснулись к ним, избавив от мук и унижений, от генетического вырождения и потери разума… Да, им в самом деле повезло!

Тоннель или колодец, что мнился бесконечным, имел, однако, дно. Падение кончилось, мрак сменился мутной желтизной, небо снова стало небом, но не прозрачным и синим, как прежде, а розовато-серым, будто в луже жидкой грязи растворилась кровь. Солнце потускнело, покраснело, а в ночных небесах пролегла широкая темная лента, потеснившая звезды; лишь по ее краям виднелись жалкие пригоршни огоньков, далеких, как воспоминания о прошлом. Прошлое полнилось величием и горделивыми надеждами, настоящее – мрачной убийственной тоской. Одряхлевшее солнце и одинокий мир перед холодным ликом светила… В какие бездны их забросили? Какую уготовили судьбу?

Прозябание, забвение, упадок… Великий Враг не уничтожил их, но заключил в темницу. В узилище, где вместо стен – пустота, а вместо стражей – мрак и холод…

«Так было на Хтоне, – подумал Тревельян, – и дело тут не в воздаянии за грехи хтонийцев, слишком агрессивных и упрямых, а в факте свершившегося. Швырнуть звезду с планетой через горы времени, за миллионы лет, перенести в Провал меж галатическими рукавами… Чудовищное деяние! Не в этическом смысле, ибо мораль и этика даскинов – terra incognita [38], а в самом прямом. Чудовищный всплеск энергии, чудовищная сила, чудовищная власть над Мирозданием…» Но портал – это тоже власть, мелькнула мысль, ибо возможность свободного перемещения в пространстве – огромный импульс для любой цивилизации, великий эстап, дарующий могущество, меч, протянутый людям над пропастью времени… На этом фоне проблемы ФРИК выглядели очень скромными – можно сказать, локальными. В конце концов, Фонд Развития Инопланетных Культур являлся лишь одним из многих земных институтов, созданных для галактических исследований, и его задача была довольно узкой: способствовать прогрессу примитивных рас…

Размышляя об этом, Ивар задремал, и приснилось ему, что он опять стоит перед Спящей Водой и смотрит на картины, плывущие в хрустальной глубине портала. Скалы и лес, пустыня и степь, океаны и реки, поселения на всех пяти материках и тот таинственный зал, в котором мелькнуло нечто знакомое… Но что? Во сне ему мнилось, будто он понимает сущность и смысл увиденного или сейчас поймет, сделав великое открытие, что между Раваной и Хтоном протянется нить, и, прикоснувшись к ней, он выяснит связи между двумя мирами и непременно найдет дорогу к истине. Он различил чей-то тихий голос, прозвучавший рядом, и понял сказанное: «Смотри! Вот символ того, что мы здесь были и мы здесь есть!» – но не увидел лица говорящего. Странно, подумалось ему, голос слышен, но нет обличья, словно беседуешь с тенью или с каким-то созданием, что прячется в Спящей Воде. Он придвинулся к порталу и произнес: «Кто ты? Для чего существуешь? В чем твоя цель?» «В служении», – ответили ему. «В служении твоим хозяевам?» – переспросил Ивар во сне, и вдруг ему почудилось, будто он уже знает, что ему скажут, а этот разговор уже происходил когда-то, но не в этом мире – может быть, на Хтоне или на Земле, на Луне или на Марсе. И потому не удивился, услышав в ответ: «Просто в служении. У меня нет хозяев».

Взошедший Ракшас уколол его жарким лучом, и сновидение прервалось.

* * *

На следующий день войско миновало еще один разоренный оазис и в шестом часу, считая от белого полудня, приблизилось к владениям барона Эльсанны. Об этом правителе Ивару было кое-что известно – еще с тех пор, как он проходил стажировку на Пекле и знакомился с информацией о владыках Кьолла. Ее собрал Карел Гурченко, бывший в те годы координатором миссии и шефом юного стажера Тревельяна, – ксенолог, который славился точностью данных и объективностью мнений. В картотеке Гурченко упоминались сотни две имен, и о каждом бароне он составил целый меморандум: возраст, нрав и внешность (с обязательными снимками), происхождение и родословная до пятого колена, величина оазиса и его водные ресурсы, размеры сельскохозяйственных угодий, число дружинников и подданных и тому подобное. Эти ценные заметки дополнялись более поздними экспедициями, и, оказавшись на базе, Тревельян их просмотрел. Хотя со времен его стажировки прошло немало лет, Эльсанна был жив и бодр; он находился сейчас в тех же годах, что Серый Трубач, и значит, совмещал энергию с житейским опытом. В картотеке сообщалось, что он правит богатым и крупным оазисом с десятком поселков и восемью тысячами жителей, с большими стадами хффа и свиней, с фермами, где разводили песчаных удавов, и обширными полями дигги. Его замок, возведенный в предгорьях, имел шесть башен, каждая в четыре этажа, и по этой причине Эльсанну звали Шестибашенным. У него была сильная дружина, сто шестьдесят бойцов, но, по данным Гурченко, Эльсанна отличался миролюбием. Говоря по правде, военачальник он был никакой, и Тревельян решил, что у его владений кочевники долго не задержатся.

Но он ошибся. На стене, огораживавшей оазис с юга, стояли сотен шесть воинов в доспехах и тысячи три простого люда с вилами и топорами; ворота изнутри завалили камнем, стену укрепили, и поверх нее теперь тянулся частокол, где из бревен, где из жердей, а где из плетеных загородок. Такое изобилие дерева в почти безлесном краю удивило Тревельяна, но, забравшись на бархан, он разглядел оазис с высоты и понял, что хижины в селениях разобраны, а их стены, стропила, подпорки и крыши превратились в защитную изгородь. За стеной стояли в готовности другие отряды, через оросительные канавы были переброшены мостки, чтобы подтягивать без помех подкрепления, поля и пастбища казались голыми – вероятно, животных загнали в ущелья и горные пещеры. Замок, расположенный километрах в четырех от внешней стены, тоже имел внушительный гарнизон – на плоских кровлях башен блестели медь и бронза, но сколько там воинов Ивар, подсчитать не мог – расстояние было слишком большим. Однако не оставалось сомнений, что полководец в этой твердыне опытный, из тех, кто взялся за меч не сегодняшним утром.

Войско шас-га текло по дороге и строилось перед длинной стеной, вне досягаемости камней и стрел. Тревельян видел великого вождя верхом на крепком яххе – тот выбрал позицию перед воротами, и его окружали военачальники, телохранители и посыльные. Несколько гонцов помчались к пылившему вдали обозу, и длинная лента телег начала с шумом и скрипом останавливаться. Покинувшие дорогу отряды двигались в стройном порядке: одни занимали места на крыльях армии, другие – перед фронтом, третьи – в тылу, на склонах песчаных холмов. В центре темнела масса всадников, разделенная на тысячи и сотни – Мечущие Камни и Белые Плащи. Теперь, когда все степное воинство стояло у стены, изготовившись к атаке, шансы защитников уже не казались Ивару реальными. Как ни крути, кьоллов было меньше раз в пять-шесть, а опытных воинов среди них – лишь сотен восемь. Опытных в сравнении с мирным людом – дружинники, конечно, бились в сварах, случавшихся между баронами, но с таким врагом, как шас-га, встречаться им не доводилось.

Он вызвал пик Шенанди, чтобы посовещаться с Юэн Чином.

– Я у владений Эльсанны Шестибашенного. Здесь целая армия кьоллов, Юэн, пять-шесть тысяч бойцов. Как ты оцениваешь ситуацию?

Они беседовали без видеосвязи, но Тревельян представлял, как его друг-этнограф задумчиво морщит лоб.

– В принципе, положительно – это первый случай, когда бароны Кьолла объединились. Мы наблюдаем за ними через спутник. В последние дни из оазиса гнали на восток стада, а с ними уходили женщины, дети и часть мужчин. На запад, к Эльсанне, двигались вооруженные отряды из семи баронств. Небывалое дело, Ивар! Прежде эти владения были автономны и не помышляли о союзе.

– Опасность объединяет, – заметил Тревельян. – У тебя есть еще данные?

– Есть. Вероятно, в разгромленных оазисах кто-то выжил, укрывшись в горах и оросительных канавах. Затем беглецы добрались до Эльсанны и подняли тревогу. Барон отправил на запад лазутчиков, и те осмотрели руины и взяли под наблюдение лагерь шас-га. Я так предполагаю… очень трудно отследить людей в гористой местности, но Эльсанна наверняка провел разведку.

– Согласен. Но, похоже, сейчас командует не он.

– На снимках виден человек, похожий на Аппакини, – сказал Юэн Чин.

– Аппакини? Он еще жив?

– Жив, хотя довольно стар. Ну, может это и к лучшему… прыти меньше, опыта больше.

Среди баронов Кьолла Аппакини славился воинственностью и в самом деле был неплохим полководцем; с дружиной в две сотни бойцов он грабил ближние оазисы и даже ходил походом на дикарей пустыни. Вероятно, в старости он уже не рвался к подвигам и не ссорился с соседями. Такой человек мог управлять крупным войском.

– Кто еще с ним?

– Наследники Инкагассы, братья Янукерре, Покки и еще трое, которых ты не знаешь. Все привели к Эльсанне свои дружины и боеспособных мужчин. Это положительный фактор.

– Да, – согласился Тревельян. – Но шансов на победу у них нет. Трубач разгромит это войско, а затем пройдет по беззащитным владениям, как чума. Уже сейчас между западным и восточным Кьоллом полоса развалин в двести километров, а будет в пятьсот. В любом случае это скажется на торговле.

– Что мы можем сделать? – мрачно буркнул этнограф. – Все зависит от Маевского, а у него результатов нет.

Они помолчали. Потом Тревельян сказал:

– У Йозефа есть контактный шлем, и он просит разрешить сканирование. По мнению Миллер, это единственный путь к успеху. Но я ему отказал.

– Понимаю, Ивар. План авантюрный и слишком опасный. Значит, мы пожертвуем владением Эльсанны…

– Придется. – Сделав паузу, Тревельян добавил: – Я бы сам нахлобучил этот проклятый шлем, но будет ли польза? Ментальная связь с чужими расами – штука не слишком надежная. Правда, я имею кое-какой опыт…

– Это даскины, Ивар. О каком опыте ты говоришь? – молвил Юэн Чин. – Может быть, пора отправить сообщение в Консулат и Исследовательский корпус? Помощь специалистов нам не помешает.

– Отправляйте, если в ближайшие два дня ничего не изменится. Что слышно у туфан и ядугар? Твой практикант вернулся с западного побережья?

– Да. Ядугар пьют и веселятся, но непосредственной угрозы для них пока нет. Туфан, по наблюдениям со спутника, действуют активно. Одни города вербуют наемников и укрепляют стены, другие готовятся к бегству в Намучи.

Тревельян вздохнул.

– Будем надеяться, что до этого не дойдет.

– Будем надеяться, Ивар.

Они прервали контакт. Внизу от обоза к передовым шеренгам мчались сотни всадников, везли щиты, связки стрел и запасные луки. Спешившись, Белые Плащи принимали этот груз. Каждый щит, плетеный из стеблей травы аш или веток кустарника, прикрывал четырех шас-га – двое тащили его, двое стреляли из луков. Щиты были прочными, но сухими, и лучники кьоллов могли бы их поджечь. Тревельян, однако, сомневался, что они умеют метать огненные стрелы.

Три линии Белых Плащей, не меньше трех тысяч воинов, растянувшись по фронту, двинулись к стене. На флангах ехали всадники из Мечущих Камни, раскручивали пращи – вероятно, Трубач хотел перебить побольше врагов перед решительным штурмом. На стене засуетились, сверкнули шлемы и острия копий, послышались команды; кто-то бросил камень в наступающих шас-га, но он не долетел на добрых полсотни метров. Белые Плащи замерли – теперь между ними и стеной было пустое пространство шириною в половину полета стрелы. Оба отряда всадников неторопливо просочились в этот коридор.

Над частоколом вблизи ворот поднялся шест с лентой змеиной кожи. Знак лучникам, решил Тревельян; кьоллы сразу начали стрелять, но лучников у них оказалось немного и были они не слишком искусны. Их снаряды втыкались в щиты, сшибли наземь два десятка всадников, ранили скакунов; яххи взревели, но все перекрыл пронзительный и грозный вопль: «Шас-га! Шас-га!» Он еще не успел отзвучать, как Серый Трубач, запрокинув голову, подал сигнал к атаке. Его мощный голос раскатился над пустыней и войском, и все пришло в движение: Мечущие Камни помчались вдоль стены, один отряд поближе к преграде, другой подальше, Белые Плащи вскинули луки, и на защитников обрушился град камней и стрел. Стрелы летели густо, били в любую щель, падали с неба за частокол; камни расшибали плетеные загородки, и вместе с обломками к подножию стены стали валиться тела убитых. Вой и стон поднялись среди кьоллов, но Тревельян почти не различал их голоса; свистели стрелы, звенели бубенцы, топотали лапы яххов и слитный воинственный клич степного племени взмывал к небесам.

Всадники промчались вдоль стены и отступили. Новая волна степняков хлынула к оазису – шли фланговые отряды из Людей Песка, Людей Ручья и Людей Молота. В отличие от земных фортов и замков, стены в Кьолле не были отвесными, а наклонялись под углом пятнадцать-двадцать градусов к вертикали, а между слагавшими их глыбами хватало впадин и щелей. Эти стены строили для защиты от песка и ветра, и человек мог забраться на них с большим успехом, чем на обрывистую скалу. Встав на спины скакунов, шас-га метали веревки с крючьями, лезли наверх по камням, оглушительно вопили, наваливались на бревна и жерди частокола, стараясь опрокинуть их на защитников. Там, где плетеные загородки были разбиты пращниками, степные воины поднялись на стену, оставив под ней пробитые копьями и стрелами тела. Зазвенели мечи и топоры, вспыхнули в свете солнц бронзовые лезвия, и потекли к стене новые отряды: кьоллы – из глубины оазиса, а со стороны пустыни – Зубы Наружу и Полоса На Спине.

Со своего песчаного холма Тревельян видел, как вокруг Трубача мечутся посыльные, как взлетают бунчуки с хвостами яххов, посылая все новых и новых воинов на стену. Там шла резня, мелькали клинки и секиры, с воплями падали люди, сотрясался частокол – в тех местах, где бревна еще держались, давая защитникам зыбкое укрытие. Кьоллы сопротивлялись упорно; белое солнце уже склонялось к закату, когда первые группы шас-га стали спускаться со стены в оазис и разбирать завал у ворот. Вероятно, Аппакини – если он был еще жив – понял, что внешнюю стену не удержать: взвыли горны, и кьоллы начали отход, разрушая за собой мосты над арыками. В первый миг столкновения их были тысячи, отступали же сотни – правда, на стене еще сражались, и среди полуголых шас-га можно было различить воинов в доспехах и медных шлемах и облаченных в туники крестьян.

– Ты все записываешь? – спросил Ивар, коснувшись шеи трафора.

– Да, эмиссар. Тремя камерами: панорама, ближний план и отдельные эпизоды. – Помолчав, Мозг с ноткой грусти промолвил: – Жаль, что с нами нет вашего родича. Ему нравятся батальные сцены.

– Это не батальная сцена, это гнусная реальность, – молвил Тревельян. – Там люди убивают людей.

– Непостижимо для разума моего уровня. Такое я наблюдал на Сайкате, но там одни примитивные существа уничтожали других, столь же примитивных. Хтон был полем битвы кибернетических устройств… Но здесь, как вы верно заметили, сражаются люди. Безусловно люди, ибо у них есть язык, зачатки искусства и технологии, и вид их подобен вашему. Зачем же им убивать друг друга?

– Так устроены гуманоиды, дружок. Наши проблемы в древности и сейчас можно было бы решить миром, но первый наш порыв – насилие, первая мысль – не поделиться, а отнять, первая реакция на чужака – страх и недоверие. Что поделаешь, наследие эволюции… ты видел на Сайкате ее раннюю зарю… Нелегко изжить тысячелетние инстинкты.

– Но вы сумели это сделать, – сказал трафор. – Ведь я неспособен к убийству, а я – ваше детище. Я имею в виду не землян, не кни'лина, а людей вообще. Настоящих людей.

– Мы вложили в тебя лучшее, что есть в нас, – ответил Тревельян. – Но существует темная сторона, и она перед нами. – Он показал на стену, где кочевники резали кьоллов.

Ворота рухнули, когда Ракшас коснулся гряды песчаных дюн. Белые Плащи, вновь оседлавшие яххов, ворвалась в оазис, но отступающие кьоллы были уже за широкой оросительной канавой, пересекающей землю от края до края. Этот заполненный водой ров с убранными мостками остановил атакующих; они собирались спуститься к воде по крутому откосу, однако посыльные вождя их остановили. «Правильное решение, – подумал Тревельян, – до захода Асура замок не взять, а вести осаду в темноте бессмысленно». Понаблюдав, как группы беглецов исчезают в крепости Шестибашенного Эльсанны, он стукнул пятками в бока скакуна и произнес:

– Похоже, на сегодня отвоевались. Едем к Трубачу. Поздравим его с великой победой.

Трафор спустился с холма. Воины резервного отряда почтительно расступились перед Тревельяном; некоторые покидали яххов и падали ниц, шепча слова покорности: «Мой лоб у твоих подошв». Он проехал у подножия стены, заваленного телами кьоллов, и миновал ворота. Их створки были перемазаны кровью. На одной лежал воин с разрубленным черепом, около другой бился, издыхая, яхх – меж его ребер торчало копье, а в шее, сразу за рогами, засел дротик. Наклонившись, Ивар коснулся его пальцем, дал разряд посильнее, и скакун затих.

Штаб Брата Двух Солнц обнаружился неподалеку от ворот, у первой же поперечной канавы, где стояли несколько повозок. Кроме телохранителей и гонцов тут были Кушта, Лиги-Рух и другие Опоры Очага, шаман Сувига и дюжина битсу-акков, коим полагалось воспевать деяния великого вождя. В этот час победы Трубач был доволен и милостив – на костре, разложенном у канавы, пеклись свиные туши, и охрана раздавала полководцам и певцам куски полусырого мяса.

Тревельян спрыгнул со спины скакуна и преклонил колени.

– Кровь вождю! Что прикажет мне Великий?

В горле Трубача заклокотало – он смеялся.

– Ешь – вот что я прикажу! – Он сделал знак, и телохранитель поднес Ивару свиную ногу. – Ешь, ппаа! Того, кто ест, не достанет ярость Ррита!

Делая жесты почтения и благодарности, Тревельян принялся жевать. Красное солнце садилось, и в сгущавшихся сумерках тут и там вспыхивали костры. Воины черпали воду из сохранившихся колодцев, резали свиней и раненых яххов, насыщались с торопливой жадностью, но ни один из них, как показалось Ивару, не прикоснулся к мертвецам. Он подумал, что старый обычай так просто не уходит; быть может, шас-га не нарушили волю Баахи, ибо великий вождь и великий ппаа глядели на них, и виноватый мог расстаться с кожей.

Трубач раздавал мясо и приказы:

– На рассвете ты, Лиги-Рух, поведешь своих воинов и разрушишь жилище вождя. Убей там всех! – Он ткнул пальцем в замок Эльсанны. – Кушта, пусть Зубы Наружу обыщут склоны гор, найдут животных и погонят их к обозу. Тебе, Гхот, и Людям Молота я велю собрать ножи, клинки и копья. У этих песчаных крыс много меди и бронзы! Еще у них есть одежда, что защищает от удара топора… Ее возьмите тоже. Убитых… – Вождь повернулся к Ивару. – Айла! Что делать с убитыми?

– Закопать в песок, повелитель. Всех – и кьоллов, и наших воинов.

– Темные Равнины переполнятся, – с сомнением пробормотал Сувига.

– Нет. Воины оживут в другом месте – там, где много травы и воды. На Темных Равнинах окажутся только наши враги, и Страж Йргыка их перебьет.

Старый колдун оскалился.

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу, боги и духи по-прежнему с тобой не говорят, – презрительно бросил Тревельян. – Иначе ты знал бы тоже.

В глотке Серого Трубача опять захрипело, забулькало – похоже, перепалка колдунов его забавляла. Отсмеявшись, он вытянул длинную руку к одному из вождей.

– Ты, Ду-Аш! Ты и твои Люди Песка зароете мертвых! Жаль, что столько мяса пропадет, зато Камма будет довольна. – Он снял свою рогатую тиару, почесался и водрузил убор на место. – Ка-Турх, пусть ставят мой шатер. Мы пробудем здесь день или два.

– Как повелишь, владыка! – отозвался старший стражи.

Он гаркнул на телохранителей, и те заметались, разгружая возы с шатром. Опоры Очага, получив приказы и взгромоздившись на скакунов, поехали к своим отрядам. Сытые певцы куда-то исчезли, и лишь Сувига, мрачно посматривая на Ивара, не уходил – должно быть, надеялся, что вождь одарит его особым знаком милости. Но от свиней остались кости и рога, мясо кончилось, а с ним и благоволение владыки. Он поглядел на старого ппаа, потом – на Тревельяна, и зевнул. Раскрылась огромная пасть, сверкнули зубы, и под лучами заходившего Асура зажглись алые точки в глазах.

– Останься, Айла.

Вождь повернулся спиной к Сувиге и зашагал к шатру, растущему прямо на глазах. Тревельян шел следом.

– В войске есть замыслившие злое, – внезапно произнес Серый Трубач. – Один осмелился напасть. Помет хромого яхха! Я выдавил ему глаза и сломал хребет.

Тревельян вздрогнул. Дхот, Дхот!.. Где ты сейчас, Дхот?.. Лежишь в песках, и твое мертвое тело терзают крысы и ящерицы… Дхот-Тампа, слишком торопливый мститель…

Сделав знак сожаления, он промолвил:

– Это случилось вчера, повелитель. Помет хромого яхха, о котором ты говоришь, – он из Живущих В Ущельях. Последний в их Очаге.

– Ты знал? Откуда?

– Камма сказала. Ей ведомо все, что было и будет в пустыне.

Вождь поднял руку, и его пальцы легли на горло Тревельяна. Ногти у шас-га были когтистыми, острыми; они прокололи кожу, и по шее заструилась кровь.

– Ты знал и не сказал!

– Мог ли я лишить тебя радости, владыка? Ты жив, а умышлявший злое мертв… Ты его убил. Ты выдавил ему глаза и сломал хребет… Что дороже радости победы?

Хватка Трубача ослабла.

– Об этом Камма тоже сказала?

– Да, Великий Вождь. В том, что случилось, не было для тебя опасности.

– Хурр! – Он опустил руку и уставился в лицо Тревельяна, о чем-то размышляя. Потом сказал: – Ты прав, Айла. Сегодня мы убили многих, и моя радость велика. Вчера я убил одного, но радость была еще больше.

– Боги послали тебе две победы и пошлют еще, – пообещал Тревельян. – Ты будешь побеждать, а потом уйдешь на равнины, где много травы и воды, и Бааха сделает тебя их повелителем. Навечно!

– Но пока я еще не ушел, я еще здесь, и могу содрать шкуру с любого, даже с ппаа Белых Плащей. – Вождь ткнул Ивара в грудь. – Этого не случится, Айла, если ты поговоришь с Баахой. Тот, кто напал на меня… Я хочу знать, был ли он один или есть другие, что замышляют зло. Бааха скажет тебе их имена и подарит мне новую радость. Я разрежу им животы и пущу туда крыс… или велю закопать их с мертвецами… или вырву им печень… Иди, Айла! У тебя много времени. Придешь в мой шатер на рассвете.

– Ночью светлый бог спит, – осторожно произнес Тревельян.

– Тогда спроси у Каммы, у Потики или Гхарра. Ты лучше знаешь, у кого спросить!

– Слушаю твой зов, великий вождь. Я спрошу.

Прыгнув на спину скакуна, Тревельян направился к воротам, а оттуда – в обоз, к своим оголодавшим спутникам. Красное солнце село, погасли багровые зарницы, в небе зажглись редкие звезды, в стане шас-га, что раскинулся на дороге и в землях оазиса, вспыхнули костры и факелы. На стенах и башнях замка тоже виднелась россыпь алых точек – защитники твердыни не спали, готовились к грядущей битве и неминуемой гибели. Ветер, дувший с юга, стих, и необозримое пустынное пространство лежало перед Тревельяном, словно мгновенный снимок морской поверхности: застывшие волны барханов и темные провалы между ними.

После трапезы все, кроме Тентачи, улеглись спать. Битсу-акк сидел, не смыкая глаз, робко поглядывал на Ивара; барабан чуть слышно рокотал под его пальцами.

– Что не спишь? – спросил Тревельян.

– Думаю, хозяин. В прошедшие дни я видел так много… Схватку с казза, Спящую Воду, лагерь огромного воинства и битву… Много, много! – Певец растопырил пальцы, поглядел на них и сказал: – Хватит на десять Долгих Песен! Конечно, если я смогу их сложить.

– Это будут песни о сражениях и смерти?

– Нет, великий ппаа, нет. О сражениях поют все битсу-акки, это привычно, как… как… – Тентачи огляделся, – как повозка, или яхх, или шатер. Я бы спел о чудесном, о Духе Ветра, что явился нам по ту сторону гор и избавил от казза, о подземелье, где мерцает Спящая Вода, и о знамении Баахи. Но сначала я должен сложить песню о тех местах, куда мы уйдем из этого мира. Ты обещал рассказать, хозяин… – Он с надеждой уставился на Ивара. – Те равнины с водой и травой… Что еще там есть?

– Есть горы, – молвил Тревельян, – есть реки и леса, есть водопады и ручьи. Это хорошее место, Тентачи. Когда придет твой срок отправиться в эти края, ты не должен бояться.

– Не буду. – Певец кивнул. – Но расскажи еще, великий ппаа! Реки, горы, ручьи… Какие они? Я хочу их увидеть… не глазами, а здесь! – Он коснулся лба.

– Вообще-то у меня есть дело, – произнес Тревельян. – По велению вождя мне нужно потолковать с духами, и для этого я удалюсь на всю ночь в пустыню. Но раз ты просишь… Слушай!


Широкая река текла на юг,
Нигде не изгибаясь; под лесной
Горой она скрывалась в глубине
Скалистых недр. Всевышний водрузил
Ту гору над рекою, чтоб земля
Вбирала жадно влагу, чтоб вода
По жилам почвы подымалась вверх
И, вырвавшись наружу, ключевой
Струей, дробясь на множество ручьев,
Обильно орошала Райский сад,
Потом, соединясь в один поток,
С откоса водопадом низвергалась
Реке навстречу, вынырнувшей вновь… [39]

Ивар читал Мильтона на древнеанглийском, а закончив, принялся переводить на шас-га. Это было нелегким занятием, но энтузиазм слушателя его подбодрил: глаза Тентачи сияли, губы беззвучно шевелились, пальцы отбивали на барабане ритмичную дробь. Он находился сейчас в том загадочном трансе, в котором пребывают поэты в миг творения; он повторял за Иваром слова, но не те, что слышал – то была другая песня, не спетая когда-то на Земле, а рождавшаяся сейчас под иным небом, иными звездами. Но говорилось в ней о Рае.

Тревельян смолк и поднялся.

– Я увидел, увидел… – тихо шепнул Тентачи. – Это чудо, мой повелитель! Мелькнувшее в словах стало явью и снова превратилось в слова… Чудо, чудо!

– Так бывает, – заметил Тревельян. – Я рассказал бы больше, но наступила ночь, и мне пора вызвать демонов. Я вернусь к восходу Аукката.

С этими словами он сел на скакуна и направился в пустыню.


Возможно, даскины занимались прогрессорством, но этот вывод скорее связан с бытующими в Галактике преданиями, чем с конкретными фактами. В самом деле, если Галактика находилась под контролем даскинов, как утверждают легенды, то их влияние на другие, не столь высокоразвитые, цивилизации кажется очевидным. Их вмешательство могло состоять не только в передаче каких-либо знаний (вспомним о Портулане Даскинов, контурном приводе и т.д.), но и в иных формах; например, они могли являться арбитрами в спорах или внешней силой, препятствующей экспансии слишком агрессивных рас. Во всех подобных случаях активное прогрессорское воздействие неизбежно. К сожалению, нам неизвестны объекты такого воздействия – кроме, возможно, Хтона, куда направлена экспедиция ФРИК и Исследовательского корпуса. Результаты еще не обнародованы, и потому нет смысла их обсуждать. Однако мы вправе коснуться гипотезы Сато-Ортеги, возникшей под влиянием тех предварительных материалов, которые собрал ксенолог И.Тревельян, первооткрыватель Хтона. Эта гипотеза связывает исчезновение даскинов из пределов Галактики непосредственно с их прогрессорской деятельностью, которая, по мнению Сато и Ортеги, не увенчалась успехом. Авторы гипотезы упоминают «стыд поражения и вину», отмечая при этом, что такие категории, скорее всего, были неведомы даскинам, и причина их исчезновения или перехода в латентную фазу лежит гораздо глубже. Согласно Сато и Ортеге, она связана с осознанием тщетности своих усилий и психологическими ограничениями, диктовашими даскинам те или иные методы вмешательства.

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 8. Аналоги ФРИК в прошлом.


Глава 19. Портал даскинов

Мелькнувшее в словах стало явью… – повторял Ивар, удаляясь от дороги, от воинского стана и разоренного оазиса. В этом была некая подсказка, будившая воображение, какой-то смысл, неведомый певцу, однако ясный Тревельяну. Что-то он должен понять, что-то связанное с порталом даскинов, хотя Тентачи такого не говорил и не имел представления о Древних и их порталах; для него этот феномен был – и оставался – чудом, Спящей Водой. Но – мелькнувшее в словах стало явью… Мелькнувшее?.. Что?..

Внезапно он понял: дело не в словах, а в образах, в картинах. В тех, что явила Спящая Вода… Пейзажи мест на всех континентах, виды гор, лесов, степей, поселений туфан и кьоллов, хеш и остальных племен… Все это стремительно мелькало, когда он смотрел на Спящую Воду, и это были, несомненного, точки выхода, пункты, в которые можно переместиться из пещеры. Каталог планетарной транспортной сети, ожидающий указаний: останови картину, шагни в портал и попадешь куда желаешь.

«Тривиальное соображение, – подумал Ивар, – ясно, что портал в пещере настроен на точку выхода за Поднебесным Хребтом, но пассажиру предлагают и другие варианты. Проблема в том, как выбрать нужный, как сделать врата двусторонними и передвинуть их в любое место на планете… Возможно, тот управляющий модуль, что они ищут, не в подземелье у Спящей Воды, а у другого портала? Транспортная сеть обширна и, должно быть, включает сотни врат… Если так, нужно заняться точками выхода – хотя бы теми, где вероятность обнаружить модуль больше…»

Эта идея завладела им, и Тревельян решил было связаться с Маевским, чтобы ее обсудить, но память вдруг подсказала новую мысль. Он огляделся. Огни лагеря уже исчезли, вокруг простиралась темная пустыня, холмы песка и уходившие к югу такыры, засыпанные мелким щебнем. В небе маячил бледный серп Гандхарва, бросая на вершины дюн неяркие лучи. На миг Тревельяну почудилось, что он опять на Хтоне; Хтон тоже был миром пустынь, однако не знойных, как здесь, а холодных.

– Стой, – сказал он, хлопнув трафора по шее. – Остановись, друг мой, и вызови флаер. Нам понадобится экран с большим разрешением.

– Слушаюсь, эмиссар.

Ивар спрыгнул на песок. Прошло минуты две или три, и рядом, подняв облачко пыли, беззвучной тенью приземлился флаер. Над летательным аппаратом возникло серебристое сияние, потом световая колонна раздалась в стороны и, заслоняя унылый пустынный пейзаж, перед Тревельяном повис огромный экран.

– Сделай поменьше, – велел он. – Два на три метра хватит.

Светлый прямоугольник сжался. Он походил на тоннель, прорезанный в ночном сумраке; казалось, что он идет до самой луны, поглощает ее и тянется дальше, к границам Провала.

– Связь с базой, эмиссар? Или с группой почтенного ньюри [40] Маевского? – спросил Мозг.

– Связь пока не нужна. – Тревельян уселся на песок и поднял лицо к экрану. – Я хочу просмотреть твои записи – те, что сделаны в пещере.

– Какой-то определенный фрагмент?

– Да. Изображения, что появлялись в силовом поле портала. Ты ведь их фиксировал?

– Разумеется, эмиссар.

Как в первый раз, эти картины промелькнули стремительно: скалы и горные хребты, дымящиеся вулканы и темные ущелья, бесплодные пустынные пространства, знойные плоскогорья, заросли таша, деревья сеннши и мфа, моря и проливы, города туфан с гаванями, полными кораблей, поселения хеш и пейзажи Раху, где обитал карликовый народец, оазисы кьоллов с башнями в предгорьях… Был среди этих видений круглый зал, подобный пещере в недрах Поднебесного Хребта, с сияющей завесой, что струилась сверху хрустальным ливнем, точно таким же, как Спящая Вода. И было в этой просторной камере…

– Ну-ка, повтори медленнее, – распорядился Ивар, ощутив внезапный озноб. – Меня интересует этот зал. Что ты о нем думаешь?

– Я считаю, что это еще одна распределительная станция сети, полный аналог подземелья, лежащего под местными горами. Есть лишь один дополнительный штрих… – Изображение застыло, потом начало неторопливо и плавно поворачиваться, позволяя рассмотреть завесу Спящей Воды, округлые стены, высокий купол и нечто белое, гладкое, мерцающее отраженным светом. – Вот дополнительная деталь, которой не было в нашей пещере, – вымолвил трафор. – Изваяния! Такие же, как на Хтоне. Помните их, эмиссар?

– Помню ли я! Еще бы! – пробормотал Тревельян. Стараясь справиться с волнением, он сделал глубокий вдох, стер со лба испарину и укоризненно произнес: – Этот поразительный реликт… эти статуи… Ты мог бы проинформировать меня о них пораньше.

– Конечно, я разумное существо, однако не человек, – с достоинством отозвался трафор. – Личная инициатива – мое слабое место, эмиссар, и вы об этом знаете. Вы приказали сделать запись, и я это исполнил. Команды анализировать изображение не поступало, вследствие чего я…

– Ты прав. Мои извинения. – Ивар хлопнул его по спине и уставился на скульптурную группу.

Четыре обнаженные фигуры, взявшись за руки, застыли на невысоком постаменте; светлый цвет камня, видимо, мрамора, подчеркивал грациозность их тел, изящество поз и красоту спокойных лиц. Лоона эо! Четверо лоона эо: мужчина и женщина – напротив друг друга, а между ними – представители двух других полов, полумужчина и полуженщина. Эти создания выглядели более хрупкими, чем люди, и не такими высокими, но в остальном как будто не отличались от землян, кни'лина, терукси и прочих гуманоидных рас.

Не отличались?.. – подумал Тревельян. Ошибочное впечатление! Разница, конечно, была – такая же, как между человеком и грациозным эльфом, сотканным из лунных лучей, солнечного света и тумана. Отблеск ровного сияния Спящей Воды падал на мраморные фигуры, и казалось, что они движутся в медленном плавном танце.


У Тревельяна на миг перехватило дыхание. Он видел эти статуи дважды – недавно, в разрушенном городе на Хтоне, и много лет назад, когда проходил стажировку в Посольском Куполе лоона эо на Луне. В нем, разумеется, никаких лоона эо не было, а только их представители-сервы, сотрудники дипмиссии, пусть не совсем живые существа, зато приветливые и общительные. Сервы считались самыми совершенными биороботами в Галактике, высшей ступенью искусственного интеллекта, и кое-кто из земных ксенологов рассматривал их как новую расу, хотя и зависимую от лоона эо, но вполне разумную. Сервы вели переговоры, вербовали наемников, летали на торговых кораблях, покупали и продавали; словом, занимались делами, не слишком интересовавшими их хозяев-интравертов. Ксенологи связывали самоизоляцию лоона эо с их ментальными талантами, с наличием третьей сигнальной системы, считая, что телепатам неуютно в обществе созданий, умеющих лишь говорить и слушать. И, в подтверждение этой гипотезы лоона эо, словно нуждаясь в равных партнерах, старались век за веком пробудить ментальный дар у гуманоидных рас.

Было ли это прогрессорским воздействием?.. Весьма возможно! Во всяком случае, ряд артефактов лоона эо влиял на психику столь странным, столь радикальным образом, что их ввоз на Землю запретили. Но именно этими Запретными Товарами интересовался юный Ивар Тревельян. Волшебные статуэтки и зеркала, музыкальные шарики коум, Ткани Забвения и гипноглифы – гипноглифы, что чаровали гуманоидов всех известных рас! Это было чудо! Непонятное и опасное, но – чудо!

Он жаждал объяснений и получил их, хотя они были не совсем понятными. Ивар, однако, остался доволен. Он был из тех романтиков, не чуждых прагматизма, которые полагают: лучше что-то, чем ничего.

Нижний этаж Посольского Купола отвели под сад внушительных размеров, хотя было неясно, как он помещался в керамической башне диаметром сто двадцать метров, заглубленной в лунный грунт. В этом саду – или скорее парке – росли высокие деревья невиданных пород, журчали ручьи и щебетали птицы; дорожки тянулись словно в бесконечность, бежали мимо скал, цветущего кустарника и водопадов и приводили к просторным полянам. Ивар блуждал по этому саду, пока не добрался до площадки, где высились изваяния, те же четыре фигуры на невысоком постаменте, эльфы из белого мрамора… Они были так грациозны, так прекрасны! Он глядел на них словно завороженный, не обращая внимания на стоявшего рядом серва. Но вскоре очнулся; серв был слишком важной персоной, чтобы не замечать его присутствия. Сам Первый Регистратор, глава дипмиссии и полномочный посол лоона эо на Земле!

Тревельян прищурился, отдавшись воспоминаниям. Пустыня, окружавшая его, внезапно исчезла, растаяли контуры темных барханов, скрылись небеса с тонким серпиком Гандхарва; ветер бросил ему в лицо гостку пыли, но он был неподвижен. Он находился сейчас не здесь, а в Посольском Куполе, в волшебном саду, на той поляне, где высились статуи; он пребывал в своем прошлом и смотрел в лицо Первому Регистратору.

* * *

У этого серва были такие огромные глаза! Внешностью он походил на лоона эо, а не на людей Земли: такое же грациозное и хрупкое создание с маленьким ртом, зрачками цвета бирюзы и шапкой золотых волос. С его плеч спадала мантия, руки с узкими кистями покоились перед грудью, и вид их зачаровал Тревельяна: все остальные сервы имитировали обликом землян и были пятипалыми, но этот не скрывал своей инопланетной природы.

– Статуи, – промолвил Ивар, – статуи… Они прекрасны!

Первый Регистратор склонил голову.


– Да. Символ того, что мы здесь были и мы здесь есть.

– Но почему вы их прячете? Такая красота достойна, чтобы…

Его прервали плавным движением рук.

– Символы бывают явными и тайными. Не нужно торопиться, Ивар Тревельян. Скрытое сейчас станет со временем очевидным.

Над изваяниями закружилась стайка птиц, таких крохотных, что в человеческих ладонях поместился бы целый десяток. Казалось, что они хотят приземлиться на каменные плечи и головы, но что-то их оттолкнуло; птицы умчались с негодующим щебетом.

– Ты задавал вопросы, – сказал Первый Регистратор. – Ты спрашивал о том, что у других не вызывало интереса. Или, возможно, они хотели бы узнать, но смущение и боязнь их остановили – ведь ответы не всегда приятны. Ты все еще желаешь с ними ознакомиться?

Тревельян покраснел.

– Конечно. Наверное, я слишком безрассуден. – Сделав паузу, он спросил: – Это плохо или хорошо?

– В мире есть много такого, что не подпадает под вашу бинарную систематику. Оно просто есть. И есть другие феномены – то, что кажется сейчас плохим и даже страшным, но в перспективе такая оценка неверна. Следует судить по результату.

– Ты говоришь о Запретных Товарах?

– Да. Ты спрашивал, зачем они лоона эо? И раз ты желаешь это знать, я отвечу: лоона эо они не нужны. Вы считаете их игрушками? Пусть так! Но это игрушки для вас.

– В чем же их смысл?

– В изменении. Конечно, перемены любят не все, и когда-то они тоже боялись… – Первый поглядел на статуи. – Но они преодолели страх. Теперь ваша очередь.

Странный серв, мелькнуло у Тревельяна в голове. От него веяло силой и властностью, несовместимыми со статусом слуги – тем более искусственного существа. Он вел себя не так, как остальные биороботы, и не так говорил; лоона эо были для него «они», хотя другие называли их Хозяевами.

– Наша очередь… – медленно протянул Ивар, чувствуя, как холодеет спина. – Очередь изменяться? Как? И зачем? Я не понимаю!

– Разве это такая уж сложная мысль, Ивар Тревельян? Малые и несмышленые в детстве, вы с возрастом изменяетесь, вы учите своих потомков, даете им книги и полезные игрушки. Разве сам ты не станешь умнее через год, или два, или через десять лет? Станешь, непременно станешь! Все, что растет, с неизбежностью меняется… Меняются люди, меняются их жизнь и культура, их цивилизация. Вы строили храмы из камня и дерева и плавили железо… потом пересекли океан, нашли и заселили новые континенты… потом отправились в космос, встретились с другими расами… Со временем вы забыли про голод и болезни, вражду и тяжкий труд… Разве это не перемены? И разве вы теперь не спрашиваете, куда двигаться дальше? То ли в Рукав Персея и в центр Галактики, то ли в глубины собственного разума?

– Ты хочешь сказать… – начал Тревельян и прикусил язык. Истина открылась ему, словно проблеск огня во тьме; внезапно он понял, что связь людей друг с другом, то, что объединяет их и цементирует род человеческий – язык и телесное сходство, общая родина, память о прошлом и тысяча других вещей – все это может сделаться глубже, крепче и надежнее. Если бы люди умели передавать эмоции и мысли без всяких технических средств, делиться ими, ничего не скрывая, не обманывая, не страшась непонимания… если бы этот драгоценный дар был не только у землян, но у всех народов, обитающих в Галактике… если бы они могли общаться так, как это делают лоона эо, без слов, без примитивных сотрясений воздуха… и если бы кто-то, желая подтолкнуть развитие ментального искусства, дал им… Что? Набор игрушек? Пособие по телепатии? Самоучитель мысленной связи?

«Тренировочные снаряды, – подумал Ивар. – Небезопасные, как всякий предмет, связанный с экстремальным усилием… Взять хотя бы кольца или брусья – на них гимнаст покажет чудеса, а человек неподготовленный сломает шею. Возможно, ушибется или вывихнет сустав, а вот прыжки с трамплина – вещь посерьезнее. Однако прыгают… и каждый когда-нибудь прыгает в первый раз».

Тут Ивар обнаружил, что Первый следит за ним с улыбкой.

– Тренировочные снаряды, – произнес серв, хотя вслух эти слова сказаны не были. – Мне нравится. Очень точная аналогия.

– Выходит, мы должны сделаться такими же? – пробормотал Тревельян, поворачиваясь к каменным фигурам. – Но этого не может быть! Люди не похожи на лоона эо! Их общество и культура древнее наших на порядок или на два, у них другая физиология, другое устройство мозга… Я знаю, я читал! Они ведь даже не гуманоиды! У нас два пола, а у них – четыре, и размножаются они иначе, при помощи ментальной конъюгации!

– Такими же вы не станете, Ивар Тревельян, ибо у каждой расы свой путь, своя судьба. Что же до различий и этой ментальной конъюгации… – Первый с иронией фыркнул. – Не так уж они велики, эти различия. Конечно, у лоона эо ментальный способ зачатия, а у вас… гмм… несколько более примитивный, но все же, все же…

– Да? – Ивар навострил уши.

– Все же был случай, когда человек, земной мужчина, и женщина лоона эо породили дитя. Ты слышал о Сергее Вальдесе?

– Адмирале Вальдесе? – Брови Тревельяна приподнялись в изумлении. – Разумеется, слышал! Он сражался с дроми… Но это было так давно! Шесть или семь столетий назад!

– Давно для вас, но не для нас, – заметил серв. – Лоона эо, сын Вальдеса, еще жив.

– Прости, но этого не может быть! Конечно, лоона эо очень долговечны, но человек Земли не может…

– Может, Ивар Тревельян. Перед войной с дроми Вальдес служил в Защитниках лоона эо и полюбил их женщину. Вы бы сказали, что это очень романтическая история… [41] – Первый Регистратор усмехнулся. – Она была изгоем, ее заставили покинуть астроид, так как… Впрочем, это неважно. Женщина по им