Владимир Свержин - Чего стоит Париж?

Чего стоит Париж? 1639K, 392 с. (Институт экспериментальной истории-7)   (скачать) - Владимир Свержин

Владимир СВЕРЖИН
ЧЕГО СТОИТ ПАРИЖ?

Любой государь, а особенно только что пришедший к власти, не может подчиняться правилам и условностям, из-за которых люди слывут добрыми, ведь, чтобы сохранить свое государство, он все время должен идти против своего слова, против человечности, против религии.

Макиавели. Государь, глава XVIII


Пролог

Даже если у вас в самом деле паранойя – это еще не означает, что за вами не следят.

Нат Пинкертон

Первая страдающая бессонницей птаха прочистила горло, собираясь огласить ночной воздух радостной трелью, а у зарешеченного лаза, надежно укрытого кустами черемухи, все еще никого не было видно. Я старался не волноваться, отгоняя лезущие в голову опасения, мыслями о том, что, того и гляди, выпадет роса, а стало быть, снова придется отдавать кирасу и шлем оруженосцу, чтобы он вычистил их до блеска. Чуть забудешься – и ржавые пятна на броне обеспечены.

«Господи, ну что же Лис так тянет?! Ведь все рассчитано буквально по минутам! Дотянем до рассвета – и, почитай, целый день придется прятаться по окрестным буеракам и чащобам. А англичане, между прочим, хватятся обязательно, Уж мне ли не знать! А облавы мои соотечественники устраивать умеют – с самого детства практикуются…» При невольном упоминании прозвища своего напарника я непроизвольно вздрогнул и, не в силах больше ждать вестей от него, активизировал связь.

– «Джокер-1 вызывает Джокера-2. Лис, у тебя все в порядке?»

– «Ой, капитан, та шо тут подеется! Стража дрыхнет, как нарисованная. Надеюсь, я с опиумом не переборщил. Давно бы уже был на месте, ежели б тетка не корячилась».

– «Ты это о ком?» – настороженно поинтересовался я.

– «Как это о ком?» – возмутился мой напарник. – «О Деве Жанне, конечно. Или нас в этой нормандской глуши еще какие-то тетки интересуют?»

У меня похолодело внутри.

– «Что с ней?»

– «Да не бери дурного в голову. Шо с ней станется?! Ну, то есть, конечно, днями обещались сжечь. А так – жива-здорова, вполне симпатично выглядит».

– «Ты толком говорить можешь?» – возмутился я. – «Сейчас уже светать начнет».

– «Ну, прости, с рассветом даже я ничего поделать не могу, Посадили бы ее где-нибудь в Магаданском крае – там пожалуйста! Уж ночь так ночь!»

– «Лис!!!»

– «Блин, шо Лис! Наша героиня французского сопротивления ведет себя примерно так же неадекватно, как ты при первой встрече с Пугачевым. Голубая кровь на черепную крышку давит. Ну, то ли дело нас в школе учили – бедная пастушка из Домреми, зашуганная попами и не осознающая руководящей роли пролетариата в достижении царствия небесного. Надо ж ей было оказаться дочерью Изабо Баварской и этого, как его…»

– «Луи Орлеанского», – вставил я.

– «Во-во, короче, единоутробной сестрой нашего молодого, ты сам знаешь кого. Теперь мадмуазель утверждает, что дала слово чести и никуда бежать не будет. Пришлось ей тоже чуток нашего волшебного напитка в глотку влить. А посему меня постигла незавидная участь – изобразить из себя боевого коня высокородной воительницы. Не пройдет и пяти минут, как зацокотять мои копыта и ты увидишь это душераздирающее зрелище, буквально леденящее кровь. Отбой связи».

«Ну, слава богу», – прошептал я, покидая свое благоухающее убежище и направляясь к вмурованному в каменную толщу железному переплету. Впрочем, вмурованным он казался лишь до того момента, пока кто-либо любопытствующий не попытался бы дернуть его. Даже не изо всех сил, а так – для приличия. Приклеенная хлебным мякишем решетка толщиной в три пальца вылетела бы без малейшего труда.

Пунктуальности Лиса мог бы позавидовать истый англичанин. Я едва успел досчитать до трехсот, как из темноты по ту сторону потаенного лаза послышался чуть слышный свист.

– Эй, Капитан, ты на месте?

– Все в порядке. – Я ухватился руками за ржавые железные прутья и потянул их на себя, освобождая выход.

– Тетку принимай, – проговорил из темноты Лис, поднимая над собой мирно посапывающую Орлеанскую Девственницу.

Я опустился на колени, подставляя ладони под драгоценную ношу. Небольшого росточка, не более пяти футов трех дюймов, хрупкого телосложения, она оказалась еще легче, чем можно было предположить. Разместив даму с максимально возможным комфортом на траве под цветущим кустом, я протянул руку Лису, помогая выбраться из подземелья. Наконец его долговязая фигура ясно обозначилась в предрассветном сумраке.

– Ну что, кажись, дело сделано. Грузимся и уперед за орденами. Стоп! – Он насторожился, предупреждающе поднимая вверх указательный палец. – Ты слышал, вроде ветка хрустнула?

– Не слышал, – покачал головой я. – Может, показалось?

– Погоди. – Лис припал к земле, вслушиваясь в рассветные шорохи. – Не-а, не показалось. Сюда кто-то идет. Человек шесть. Какие будут предложения по организации встречи?

– Да уж придется угостить, – я потянул меч из ножен, – чем Бог послал.

– Слушай, а может, я изображу, что у нас тут большой амур, тужур, абажур. Франция все-таки! Глядишь, и не сунутся. А сунутся – тут ты им, как муж из командировки, в тыл зайдешь.

Шаги доносились уже совсем неподалеку – негромкие, приглушенные, но вполне явственные.

– Э-э-э!!! – возмущенно закричал Лис, одной рукой подхватывая с земли спасенную пленницу, а другой приводя свою одежду в должный беспорядок. – Какого козла сюда несет? Ни шагу дальше, я здесь с дамой! Клянусь утробой Вельзевула, только сунься – и твои жалкие потроха черти будут жарить на разных сковородках!

Я с восхищением слушал ругань напарника. Ни единой фальшивой ноты! Ни дать ни взять – возмущенный любовник, застигнутый на горячем, вернее, на горячей.

– Никаких чертей, никакого Вельзевула, – донеслось из темноты. – Оружие в ножны.

Я досадливо сплюнул и с чувством загнал меч обратно. Перед нами был не заплутавший патруль бургундцев или англичан, ни с того ни с сего решивший выйти на утреннюю пробежку, перед нами был весьма знатный джентльмен, прямой потомок нынешнего британского правителя завоеванных во Франции земель, представитель Ее Величества в Институте Экспериментальной Истории Джозеф Рассел, XXIII герцог Бедфордский. Неизвестно, что мог предвещать такой его визит. Но как появление Летучего Голландца сулит мореходам скорую бурю, так и неурочная встреча с Его светлостью могла значить только одно: он уже знает, в какую дыру предстоит сунуть головы двум бравым оперативникам, то есть нам. И, как водится, – самым срочным образом, понятное дело, без предусмотренного правилами отдыха.

– Привет, Лис. Привет, Вальдар.

Мощная фигура моего друга детства протиснулась сквозь заросли.

– Нарисовался – хрен сотрешь, – пробормотал Лис, все еще сжимая в объятиях спасительницу французской короны.

– Так, Жанну д'Арк вы освободили. Молодцы, молодцы. Что-то она у вас какая-то вялая?

– Мон колонель, – отрапортовал Лис. – Она не вялая, она спящая. Мадемуазель в отключке. Так сказать, в мире грез.

– М-да. – Рассел внимательно посмотрел на девушку. – Это зря. Ну да ладно. – Он сделал знак, и из темноты показались еще пятеро плечистых, хорошо одоспешенных крепышей. Четверых я видел прежде в отделе ликвидации. Пятого, со связанными руками и заткнутым ртом, они вели, взяв «в коробочку». Встречаться с ним прежде мне не приходилось, но, судя по гербовой котте, он принадлежал к благородному роду дез Армуаз.

– Вот, – чувствуя мое удивление, произнес Рассел, кивая на пленника. – Героя поймали. Пробирался сюда за девицей Жанной. Дрался как лев! Полагаю, он нам пригодится.

– Нам? – Я удивленно приподнял правую бровь.

– Не надо ловить меня на слове, – отмахнулся Бедфорд. – Вы передадите ему Жанну дю Лис, именуемую также Жанной д'Арк, а он благополучно доставит ее к королевскому двору. Ведь доставите? – Герцог положил руку на плечо связанного рыцаря. Тот едва кивнул. – Ты не сомневайся, этот шевалье – боец изрядный. Мои пока его взяли – семь потов сошло. Развяжите его! – скомандовал он. – Уже можно.

– А мы? – поинтересовался я.

– Вам будет не до того, – уклончиво парировал Джозеф. – Да, кстати, сэр, то есть мсье рыцарь. Вы по дороге придумайте какую-нибудь связную историю, как вам удалось освободить ее высочество. И пожалуйста, никаких упоминаний об этих господах. Вы о них не слышали и никогда в жизни не видели. А нас и подавно. – Он указал в нашу сторону. – Я вас очень прошу. Вы меня понимаете?

Когда Бедфорд говорил таким тоном, лучше всего было его понимать. Рыцарь согласно кивнул.

– Все, господа, – уходим! – скомандовал представитель Ее Величества.

– Скоро совсем рассветет, Жанну хватятся… – начал было я.

– Придумаем что-нибудь, – поморщился Бедфорд. – А вы, мсье, тоже не задерживайтесь. Быстрее, джентльмены, – у нас своих дел невпроворот.

Спасательный катер стоял под парами. Вернее, в густом пару, поскольку на этот раз прикрытием ему служило рукотворное облако, скрывавшее машину от посторонних глаз.

– Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана, – хмыкнул Лис, глядя на примостившееся на уступе скалы институтское средство экстренного передвижения. – Шарман, ядрен корень! Куда на этот раз?

– Да тут неподалеку. Ты заходи, не задерживайся, – ласково напутствовал его Рассел, подталкивая к едва видневшемуся сквозь белую пелену люку, как подталкивает пылкий любовник к брачному ложу свою робкую избранницу.

– Знаем мы ваше «неподалеку», – буркнул мой напарник.

– Так в чем все-таки дело? – вмешался я.

– Дело, как обычно, в шляпе – Рассел захлопнул люк, знаком давая команду «взлет». – Что было в Париже ночью 23 августа 1572 года, помнишь?

– Ты имеешь в виду Варфоломеевскую ночь?

– Нет! Переселение колонии блох из квартала Соломенных Тюфяков в Бастилию! Конечно ее, – недобро хмыкнул мой старый друг. – Так вот, у сопределов поблизости сейчас творится что-то уж и вовсе из ряда вон выходящее.

– Гугеноты режут католиков? – вмешался Лис. – Парижане уверовали в Перуна? Марсиане высадились на Гревской площади?

– Не совсем так, но… В общем, гугеноты захватили Лувр вместе со всем королевским семейством. Гиз во главе парижан собирается его штурмовать.

– И на чьей мы стороне в этот раз? – спросил я, прикидывая, отчего вдруг нас перебрасывают с одной операции на другую, да еще в такой спешке.

– Да все как обычно. – Пожал плечами Рассел, доставая из шкафчика стаканы и бутылку водки «Смирнофф». – Вам надо будет проникнуть в Лувр и вытащить оттуда Генриха Наваррского – всего-то делов!

– А почему мы? Мы же в работе! Других оперативников в Институте не нашлось?

– Не брюзжи! Обратно вас все равно никто не повезет. Дело в том, что руководство считает, будто вы, сэр, – Джозеф кивнул мне, – похожи на Генриха Бурбона.

– Я? На кого? Да они там что…

– Вальдар, перестань сотрясать воздух, катер завалишь. А эти вопросы не ко мне.

В крохотную кают-компанию катера втиснулся извечный пилот Рассела Майкл.

– Замок Буврей под нами, милорд. Вы просили доложить.

– Спасибо. Уже достаточно рассвело?

– Да, милорд.

– Прекрасно. Поменяй окраску пара, изобрази мне грозовую тучу. На красители не скупись. Пусть это будет что-нибудь устрашающее, роковое….

– Слушаюсь, милорд.

– Заходи на боевой разворот. Вальдар, укажи, пожалуйста, Майклу на планшете, в какой башне сидела Жанна. Я молча кивнул и отправился в рубку.

– Майкл, сровняй эту башню с землей. Только так – с грохотом, с молнией, чтоб надолго запомнилось! – Он вновь повернулся ко мне, теряя интерес к возможным результатам своих распоряжений. – Полагаю, что это будет достаточным знамением свыше, чтобы отбить охоту у бургундцев снаряжать погоню за беглянкой. А свои вопросы, друг мой, отложи для института.


Глава 1

Стояла тихая Варфоломеевская ночь.

Дневник парижского буржуа

Если бы в результате попытки освободить сводную сестрицу французского короля нас с Лисом все-таки взял английский патруль и радостные сторонники британской ветви французского королевского дома Капетингов приволокли коварных похитителей на суд и расправу, не думаю, что состояния наше было бы лучше, чем в первый час после возвращения в родные институтские стены. Улучив момент для исполнения начальственного долга, глава Лаборатории Рыцарства Готлиб фон Гогенцоллерн, вперив в нас взгляд своих бесцветных, словно одолженных у выцветшего портрета глаз, с методичностью пыточных дел мастера, вбивающего деревянный клин меж пальцами жертвы, начал вычитывать нас за провинности только что законченной операции и авансом за то, что нам предстояло еще совершить. Вызванные на богатый хорасанский ковер, Радующий глаз своим пестрым рисунком, а босые ноги мягким высоким ворсом, мы стояли, не сводя глаз с высокого начальства, пытаясь по возможности смотреть в себя. Как говаривал великий мастер Ю Сен Чу: «Смотри в себя, если хочешь увидеть мир».

Насколько мне было известно, сам Отпрыск никогда не был оперативником и все его воззрения на методы нашей работы носили характер сугубо теоретический. При этом, со свойственной ему прусской педантичностью, он требовал буквального выполнения всех тех норм и установок, которые писались для работы в сопредельных мирах такими же кабинетными светилами. Спорить было бесполезно. Они были почтенными научными корифеями, а мы – разбойниками с большой дороги, головорезами и кондотьерами, без которых хорошо бы обойтись, но увы – невозможно. Слава богу!

Правда, был грешок и у нашего «Светильника Разума». Лишенный возможности жить среди предметов старины во времена их первозданной свежести, он страстно любил их, украшая раритетами свой кабинет, коттедж в закрытом институтском городке и уж, вероятно, свое родовое гнездо. Впрочем, там мне бывать не доводилось. Поэтому, стоило перед возвращением прихватить пару-тройку изящных безделушек из тех, которые так любят посетители аукционов Сотбис и Кристи, – и грозовые тучи над головами оперативников рассеивались. Взгляд начальства переключался на предметы куда более достойные внимания, чем наши скромные персоны. Насколько я помнил, вон тот бронзовый чернильный прибор в виде Святого Георгия, поражающего Змея, работы мастера Бенвенуто Челлини, преподнес ему мой старый приятель Брасид, возвращаясь из эпохи короля Франциска I. Любуясь филигранной работой мастера, Отпрыск не заметил кое-какие мелкие огрехи нашего коллеги вроде лечения неких царственных особ от болезней, насылаемых шальной древнеримской богиней, при помощи чудодейственных средств, в наше время именуемых антибиотиками.

Да что там, и ковер, на котором мы сейчас стояли, подобно парной статуе «Возвращение блудных сыновей», и стол XVII века, и портрет шефа работы Эль Греко (великий художник рисовал его с фотографии, переснятой на цветном ксероксе. То-то маэстро удивлялся необычайной технике рисунка!) – все это было боевыми трофеями нашего брата оперативника. А вон ту каминную решетку Лис лично утащил из Тюильри перед прошлым возвращением. Мы бы и в этот раз не преминули порадовать начальство какой-нибудь диковиной, не воспылай высокое руководство неизъяснимо страстным желанием видеть нас сей же час. А так – злоупотребление насилием, мошенничество, порочащее высокое звание… необоснованные действия, влекущие за собой… не говоря уже о… и об…

Спасение пришло свыше. В дверях появился Рассел, окруженный толпой разработчиков, сотрудников Отдела Материального Обеспечения, кудесников-гримеров, способных сделать героя-любовника из любого квазимодо, и наоборот.

– Вот они! – плотоядно глядя на нас, промолвил XXIII герцог Бедфордский. – Думали отсидеться! Сделайте-ка мне из этого молодца Генриха Наваррского! – Он кивнул в мою сторону мордоделам, как именовал их Лис, с той повелительной ноткой в голосе, с какой непобедимый полководец перед началом сражения приказывает своим военачальникам, указуя на стяги противника: «Принесите мне эти знамена – я хочу разглядеть их получше!»

Жертва выскользнула из цепких рук Отпрыска, но лишь затем, чтобы попасть к терзателям не более гуманным, чем наш непосредственный начальник.

В течение нескольких следующих часов я был прикован к глубокому креслу, полузадушен темной пластиковой накидкой, выжавшей из меня за время обработки галлоны нетрудового пота, покрыт черт знает чем, обмерян с ног до головы – и вообще, чувствовал себя полудохлой клячей, старательно подготавливаемой цыганским табором к продаже на ближайшей ярмарке.

– Он же моложе меня на двенадцать лет, – вяло пытался сопротивляться я, сознавая в душе, что все попытки увильнуть от столь неожиданной командировки обречены на провал.

– Ничего, – утешали меня вдохновенные демиурги, выпуская струйку из хищного вида шприца. – Сейчас мы введем вам под кожу одно средство – и оно в миг разгладит вам все морщины. Будете выглядеть восемнадцатилетним юнцом! Все девицы ваши!

– У него нос крючком! – слабо отбивался я.

– И у вас сейчас будет! – обнадеживающе донеслось в ответ.

– Не хочу!

– Волосы осветлить, – командовал кто-то за моей спиной. – Колер рыжевато-русый. Тон кожи темнее. Это у вас получилась не Гасконь, а Турень или Анжу. Что с ногтями? Отставить! Никаких ухоженных ногтей. До возвращения в Нерак с Маргаритой ничего подобного у него и в помине не было. Ногти должны быть обкусаны. Кстати, запомните: время от времени вам надлежит обкусывать ногти. Это будет означать, что вы нервничаете…

– «А еще», – раздался в моей голове насмешливый голос Лиса, наблюдавшего со стороны за моими мучениями, – «сказывают, шо король Генрих частенько страдал расстройством желудка. Так шо уж будь добр соответствовать!»

По инструкции, возвращаясь в Институт, мы должны были сдавать средства закрытой связи, но какие уж тут инструкции!

Из огня да в полымя!

Я попытался было кинуть на насмешника возмущенный взгляд, однако голова моя была тут же схвачена и немилосердно возвращена в исходное положение. «Не дергайтесь! Вы все испортите!» – Кудесник ухватил меня за переносицу и, пощупав ее, удовлетворенно крякнул: «Очень хорошо!»

Через секунду я был повязан салфеткой по самые глаза, отчего стал похож на грабителя банков времен Дикого Запада, сошедшего со страниц дешевых комиксов. Спустя полчаса я уже мог любоваться каплеобразным клювом, величественно нависавшим над верхней губой.

«Не волнуйтесь, – обнадежил меня эскулап, явно гордящийся делом своих рук, – можете мыться, сморкаться, чесаться. С носом все будет в порядке. Никто не сможет отличить, где кончается ваш собственный и начинается тот, который мы вам нарастили. Единственное что – постарайтесь, чтобы в ближайшие пару суток вас по нему не били».

– Да уж сделаю все от меня зависящее, – хмыкнул я, все еще не в силах членораздельно отвечать на речи вдохновенного творца.

Спустя некоторое время со мной было полностью покончено. Родная мать не узнала бы меня ни при свете дня, ни под прожектором, ни под увеличительным стеклом.

– М-да… – критически осмотрев получившееся, резюмировал старина Зеф, пришедший полюбоваться на останки друга детства. – Похо-ож. Определенно похож!

– Высоковат больно, – заметил один из сопровождающих Рассела разработчиков. – Бурбон, тот пониже будет.

– Предлагаешь урезать? – с самым серьезным видом повернулся к нему мой побратим. – Где будем снимать – сверху, или снизу?

– А-а-а, помнится, кто-то писал, что Генрих Наваррский, стесняясь своего роста, носил в башмаках потайные каблуки, – поспешил вмешаться я, памятуя о том, что отнюдь не все присутствующие в кабинете – британцы, и потому могут неадекватно воспринять тонкий английский юмор представителя Ее Величества. – А я носить каблуки не буду. Если уж на то пошло – могу и совсем без туфель.

– Ладно, – махнул рукой лорд Джозеф. – Кто там его в суматохе измерять будет. В конце концов, на одну ночь посылаем. Не забудьте поменять ему модулятор голоса. А то ведь если Генрих вдруг заговорит тоном Уолтера, народ примет его за колдуна и решит немножко поджарить. Зачем нам жареный Камдил? А так хорошо.

Его слова поставили точку на моих мучениях, знаменуя начало следующего этапа – одевания и снаряжения. Затем «торжественный молебен» в храме высокой науки у разработчиков и… прямая дорога в Сектор Переброски, в камеру перехода. Путь на Голгофу, с которой, однако, всегда есть шанс вернуться.

* * *

Понятия не имею, отчего камера перехода не может перебрасывать оперативников в наиболее удобные для выполнения заданий дни и часы. Да что там часы! Порою по полгода приходится торчать «в гостях» у очередных сопределов, вживаясь в роль и обрастая связями и обязательствами ради операции, занимающей от силы день. Я как-то пытался расспросить об этом у наших спецов, но в ответ получил такое, что невольно почувствовал себя ребенком, осведомившимся У профессора астрономии, отчего светят звезды. Правда, на этот раз, слава богу, разработчики обещали нам «прямое попадание» в тот самый день, вернее, в ту ночь. Именно поэтому, отправляться нужно было именно сегодня, и не позже 21.00 по Гринвичу.

Почему? Это ясно всякому, умеющему исчислить темпоральный сдвиг Ламберта. Лично я этого делать не умею, вот и приходится верить на слово. Радовало одно: по ту сторону перехода нас ожидал великолепный Мишель Дюнуар, барон де Катенвиль, сотрудник Отдела Мягких Влияний, мой вечный соперник в институтских состязаниях на звание первого клинка конторы и ближайший друг во все времена – как наши, так и прошлые. Мишель Дюнуар, по прозвищу «Два мэтра», виртуозный фехтовальщик и непревзойденный кулинар, любимец женщин и гроза мужчин, весьма примечательный образчик галантного кавалера и хладнокровного придворного интригана, именуемый там паном Михалом Чарновским, являлся негласным представителем Речи Посполитой при французском троне. Ну и, понятное дело, резидентом Института, также исполнявшим свои обязанности без должной дипломатической аккредитации.

Черт его знает, кто первым начал прокладывать подземные тоннели под нынешней столицей Франции. Быть может, это повелось еще с тех пор, когда местечко на берегу полноводной Сены именовалось Лютеция Паризиев. И свободолюбивые галлы скрывались в тайных норах от римских легионов. Одно можно было сказать точно: к тому дню, когда институтские умельцы смонтировали камеру перехода в тупике одного из многочисленных лабиринтов, подземелья под городом напоминали ходы короеда в поваленном бурей дереве.

– Черт бы побрал этот метрополитен! – недовольно выругался Лис, когда створка шлюзовой камеры с тихим шипением заняла свое исходное место, точно по мановению волшебной палочки превращая проход между мирами в непроницаемую гранитную стену. – Ну и где обещанный пан Михал?

Я пожал плечами. В кромешном мраке вряд ли мое движение было замечено, но разговаривать особо не хотелось. Все было ясно и без слов. Пунктуальность никогда не входила в длинный список достоинств нашего доброго друга Дюнуара, тем более что здесь он мог сослаться на допотопное состояние часовой промышленности, отсутствие транспорта, толпы на улицах, а то и просто на свое здешнее польское происхождение, несовместимое с пунктуальностью.

Как бы то ни было, минут сорок чертыхаясь и поминая недобрым словом начальство, устроившее суету и тарарам с нашей отправкой, Мишеля с его хронической страстью к опозданиям, а пуще всех – гугенотов, ни с того ни с сего решивших внести разнообразие в извечный сценарий ночной бойни, мы слонялись по темному коридору, не рискуя отойти от входа в камеру дальше десятка-другого ярдов.

Наконец наша стойкость была вознаграждена. Вдалеке появился колеблющийся свет приближающейся светильни, и громкий голос институтского резидента сурово произнес:

– Есть тут кто? Отзовись!

– Есть, есть! – опередил меня Лис. – Уже битый час как есть!

– Да? – В тоне пана Михала Чарновского слышалось неподдельное удивление. – А чего это вы так рано прибыли?

Он подошел поближе – и в отблесках свечей, горевших в несомом им фонаре, ясно обозначилась его двухметровая фигура, облаченная в черный, подложенный золотой парчой кунтуш, перехваченный в талии алым кушаком, и неизменная карабель [1] на боку. Ни дать ни взять – вельможный пан, завзятый шляхтич Посполитного Рушения [2] .

– День добже, пан Вальдар, день добже, пан Сергий? Пшепроше панове до Парижу! – Он учтиво поклонился и, отбросив малоуместную на такой глубине церемонность, продолжил: – Рад, что прислали именно вас! Здесь такое творится… Пся крев!

– Будь добр, толком объясни, – попросил я. – А то в Институте мне поведали о чем угодно, только не о сути происходящего.

– Идем! – властно скомандовал Дюнуар. – По пути расскажу. У нас мало времени.

Лис скептически хмыкнул, но промолчал. Уж и не знаю – чего это ему стоило. Темный, вырубленный в каменной толще над самой преисподней ход далеко разносил произносимые слова, заставляя эхо многократно отталкиваться от грубо отесанных стен и бежать далеко впереди нас. Мсье Дюнуар инстинктивно понизил голос до полушепота и, придерживая на ходу бряцающую саблю, начал свое повествование:

– Вначале все шло как обычно. Колокол Сен-Жермен Л'Оксеруа, белые кресты на шляпах. Ура-ура, смерть гугенотам и все в этом же роде. Герцог Гиз захватил особняк на улице Бетизи и укокошил адмирала Колиньи, царствие ему небесное. Но, Матка Боска, как у вас в России, дружище Лис, декабристы разбудили господина Герцена, и с тех пор там никто не может спать спокойно, так и здесь – беспорядочная пальба при штурме владения старого адмирала разбудила лейтенанта эскадрона Гасконских Пистольеров шевалье Маноэля де Батца де Кастельмора.

– Странно, – негромко произнес я. – Колокола и крики до этого не разбудили, а…

– Не придирайся к словам, – перебил меня Мишель. – Ты его еще не знаешь. Как всякий уважающий себя гасконский дворянин, Мано обращает больше внимания на укусы блох в походном тюфяке, чем на крики черни. Колокола уж и вовсе его не занимают. То ли дело стрельба и звон шпаг! Тут он просыпается, даже будучи еще более мертвецки пьяным, чем вчера вечером.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовался я.

– Что? – недоуменно оглянулся вышагивающий впереди пан Михал.

– Что он был пьян?

– Как это откуда?! Да я же его и поил! Думаешь, я не подозревал, что такая кака с маком может выйти? Позавчера, по приказу Екатерины Медичи, маршал Монморанси вывел из Парижа почти все войска. Насколько мне известно, в столице остались королевские гвардейцы, полк герцога Анжуйского, полк Гиза и, заметь, Гасконские Пистольеры, ибо они повинуются только своему капитану, принцу Анри де Бурбону, королю Наваррскому. Черная Вдова, должно быть, и их пыталась выпроводить, но своего дорогого зятя, в связи с медовым месяцем, она решила не беспокоить, а Мано отказался бы выполнять даже приказ Всевышнего, если тот оглашен кем-нибудь, кроме собственного капитана.

– Достойный человек! – с уважением в голосе проговорил Лис.

– В высшей мере, – не останавливаясь, кивнул ему Дюнуар. – Вам скоро предстоит самим в этом убедиться. Ладно, не перебивайте, я продолжаю. Гасконцы были расквартированы в предместье Сен-Жермен около аббатства Сен-Сюльпис. Между рынком и монастырем кающихся грешниц.

– Весьма ценное соседство! – не замедлил вставить Лис. Но Мишель продолжал, не удостоив его ответом:

– В общем, Мано велел своему корнету, некоему Этьену де Труавилю, трубить тревоги, и спустя считанные минуты четыре сотни бравых вояк, выросших в непрерывных сражениях с Испанией и Францией, строились на рынке церкви Сен-Сюльпис, ожидая дальнейших распоряжений.

– И как распоряжения? – спросил я.

– Не замедлили последовать. Едва гасконцы выстроились в походную колонну, как откуда ни возьмись на них, на свою беду, наткнулась бредущая от Гревских пристаней толпа мародеров-католиков. Уж и не знаю, что они там себе надумали, но идея напасть на этакое благородное собрание отъявленных головорезов для многих из них оказалась последней. Мано велел дать залп, после чего ударил в клинки.

– Он гугенот? – поинтересовался я.

– Мано? Можешь мне поверить, он не забивает себе голову подобными глупостями. Он с одинаковым безразличием отдал бы такой приказ, будь нападавшие на него канальи поклонниками Магомета или же адептами культа вуду.

Распаленные схваткой, они поняли, что банкет только начался, и форсированным маршем отправились по улице Фоссе-Сен-Жартье к особняку адмирала. Вернее, шли они в Лувр, где находился их обожаемый капитан. Но дом Колиньи был по дороге. Самого воинственного старца они уже в живых не застали, но там к ним примкнуло десятка три дворян-гугенотов, забаррикадировавшихся в одном из подвалов адмиральского Дворца.

– А что же Гиз? – В голове моей промелькнула знакомая из школьного учебника истории гравюра «Герцог Гиз убивает адмирала Колиньи». Пожары, возбужденная толпа парижских буржуа и молодой негодяй со шпагой в руках, наступивший на лицо распластанного на мостовой старика.

– Да что с ним станется! Он, конечно, подлец, пся крев, но, в отличие от местной черни, при виде крови в состояние клинического идиотизма не впадает. Едва заслышав цокот сотен копыт и клич «Вперед, Наварра!», он со своими людьми растворился в темноте кривых парижских улочек, как Ложка соли в бочке воды. В общем, к Лувру пришло уже человек пятьсот – и все настроенные более чем воинственно.

– Ну а там Швейцарская гвардия, Шотландская гвардия? – попытался было задать вопрос я.

– Тебе самому-то не смешно такое спрашивать? – укоризненно посмотрел на меня пан Михал. – Если ты вдруг забыл, напоминаю. Шотландия – один из центров распространения кальвинистской ереси, а уж Швейцария и подавно. Там каждый второй – протестант, а каждый первый – личный приятель доктора Лютера. Пока не было за кем идти, они стояли на страже Лувра, сцепив зубы. Но раз уж началось такое!.. В общем, сейчас во дворце, вернее, в замке от восьмисот до тысячи человек, готовых сражаться до последней капли крови, и, заметь, умеющие это делать лучше кого бы то ни было в Париже. Прибавь к этому огромные запасы боеприпасов луврского арсенала и изрядное количество провизии, хранящиеся в королевской резиденции.

– Да, ситуация патовая, – задумчиво протянул я. – Это называется «держать волка за уши».

– За хвост, – хмыкнул Дюнуар. – Неужели же ты думаешь, что присутствие в Лувре короля и всей его милой семейки может остановить Меченого [3] ? Он собирает вокруг дворца толпы городского сброда, надеющегося поживиться при разграблении королевских апартаментов, и кричит во все горло, что является прямым потомком Карла Великого, а стало быть, имеет право на французский престол больше, чем все Капетинги вместе взятые.

Нелепая сказка для наивных дураков, правда, обошедшаяся Лотарингскому дому в весьма кругленькую сумму. Однако поскольку наивные дураки составляют большую часть населения Парижа, «товар», естественно, нашел своего потребителя. В общем, так. – Он остановился, вытянул руку с фонарем вперед, освещая еле заметные в темноте сырые казенные ступени. – Вам сейчас наверх. Будьте осторожны – лестница крутая и скользкая. Когда подниметесь, увидите в стене кольцо. Повернете его, и откроется ход в небольшую каморку, заваленную старой рухлядью. Это чулан при Малой Гардеробной – там сейчас никого не должно быть. В чулане две двери: одна – в гардеробную, другая – в коридор для слуг. Пойдете по нему направо, через полета метров будет такая же дверь – это кордегардия арсенала. Наверняка там будет полно солдат, но тут, Вальдар, я уже надеюсь на тебя. Кордегардия на втором этаже, как и покои мадемуазель де Сов, где, вероятнее всего, сейчас находится твой двойник. Запомни: это третья дверь от центральной лестницы в левом крыле. Впрочем, Генриха там может и не быть. Ваша задача его отыскать и препроводить сюда. Лис, полагаю, что этим займешься ты. Вальдар, если что, тебя прикроет. Я буду ждать вас здесь, внизу.

– А если Наваррец не пожелает никуда идти? Мол, лучше смерть в бою, чем позорное бегство! Мертвые сраму не имут, а мертвы бджелы не гудуть! Ну и все такое в том же духе. Я вон тут по случаю сегодня с утра Жанну д'Арк спасал, так она ни в какую идти не соглашалась, – вставил мой напарник, перебивая инструкции резидента.

– Скорее всего откажется, – согласно кивнул Дюнуар. – Как раз поэтому я и рекомендовал из Вальдара сделать Генриха. Ваша задача – спасти Генриха Бурбона, невзирая на его мнение по этому поводу. Вальдар же, слава богу, человек разумный, и его уговаривать спасаться не придется. Все! С Богом! Я вас жду!

Мы начали подъем по едва различимым в темноте ступеням, тщательно ощупывая дорогу перед собой, чтобы не сверзиться вниз и не сломать себе шею. Уж, во всяком случае, до того как это будет необходимо «по долгу службы».

– Вальдар, – тихо проговорил Лис, следующий чуть позади меня. – Вот ты умный. Объясни мне, будь добр, чем таким этот самый Генрих Наваррский мог полюбиться нашему руководству, что оно начало городить такой огород?

– Генрих, – со вздохом начал я, продолжая восхождение, – Генрих для Франции фигура особенная. Это король во спасение. Он вывел государство из такого штопора в ранний феодализм, что, не будь Бурбона, на месте Франции могло остаться крошечное княжество, вроде его родной Наварры. А кроме того, веротерпимость, развитие мануфактур, сельского хозяйства и многое, многое другое. По сути, при нем Франция, точно феникс, возродилась из огня.

– Красиво излагаешь, – услышал я за спиной вздох Лиса. – Ладно! Заради такого дела…

Он не договорил. Мы уперлись носом в гладкую стену без всякого намека на дверь и лестничную площадку.

– Где-то тут должно быть кольцо, – пробормотал я, ощупывая дюйм за дюймом плиту перед собой. – Вот, нашел!

Я легонько попробовал повернуть торчащую из камня железяку, и она подалась на удивление легко, точь-в-точь ключ в хорошо смазанном замке. Гранитная поверхность перед нами, словно по мановению волшебной палочки, повернулась вокруг своей оси, открывая проем в стене и пропуская нас в обещанный чулан. Он и вправду был захламлен донельзя: груды старой одежды со споротыми брыжжами, галунами, пуговицами и прочими украшениями, назначенные для раздачи парижскому люду в дни великих церковных праздников и именовавшиеся среди полунищих счастливцев «одеянием с королевского плеча», валялись здесь без всякого намека на порядок, висели на составленных в кучу портняжных болванах, громоздились в высоких плетеных корзинах, служа комфортабельным жилищем для множества мышей и наполняя воздух запахом пыли и тлена.

– Ну что, величество! – Мой напарник ухватился за нос, стараясь подавить предательский чих. – Пошли двойника твоего искать. – Он толкнул дверь в коридор для слуг, проложенный в недрах стены, чтобы спешащие по дворцовым делам лакеи и прочая челядь не мельтешили перед глазами благородных дам и кавалеров в анфиладе парадных комнат.

– Лишь бы теперь не столкнуться с ним нос к носу где-нибудь в кордегардии, – проговорил я.

– Ничего. – Лис шагнул в едва освещенный коридор. – Не боись, щас все устроим. Я пойду первым, и если шо, то ты услышишь.

Наши опасения были напрасными. Караульное помещение вовсе не было так заполнено солдатами, как о том говорил пан Михал. Лишь три швейцарца, оставленные, должно быть, на страже у входа в арсенал, оживленно резались в кости, составив алебарды у стены. Они несколько удивленно смерили взглядами тощую фигуру Лиса, появившуюся из-за двери, но появление «короля Наваррского» заставило их вскочить и вытянуться во фрунт.

– Прошу вас, Ваше Величество! – Лис распахнул передо мной очередную дверь, и я прошествовал мимо замершей стражи, едва удостаивая ее милостивым кивком.

– Ну шо, пошли брать автограф у спасителя Отечества? Как там Дюнуар говорил: левое крыло, третья дверь от центральной лестницы. Стучать три раза и кому положено. В письменной форме.

– Не волнуйся, найдем, – обнадежил я своего друга. Это была почти что ложь. Не окажись сейчас нашего подопечного на месте – и искать его в катакомбах Лувра, во всех его многочисленных покоях, залах, галереях, переходах, а уж тем паче служебных помещениях можно было целую вечность. Только по фасаду здание растянулось без малого на четверть лье [4] .

Я шел по коридору, машинально разглядывая золоченые узоры на многочисленных дверях, стараясь на ходу составить в голове что-то, хоть отдаленно напоминающее план действий, когда…

– Мой капитан!

Голос этот явно не принадлежал Лису, а следовательно… Мозги мои заработали со скоростью калькулятора, просчитывая возможные варианты. Величать короля Наваррского капитаном мог лишь один-единственный человек. Единственный, готовый отдать за это право жизнь, – лейтенант эскадрона Гасконских Пистольеров Мано де Батц. Для всех остальных, даже солдат того же Эскадрона, Генрих оставался королем и государем.

– Слушаю тебя, Мано. – Я повернулся к стройному усачу в кирасе и морионе [5] с алым пером.

– Мой капитан! – повторил мужественный красавец, судя по обилию алого и золотого в наряде, никак не могущий быть гугенотом. – Насилу нашел вас! Если дозор не ошибается, гизары вот-вот пойдут на приступ!


Глава 2

Единственная действительно негативная информация о политике – это его некролог.

Золотое правило PR

По случаю намечавшейся «экскурсии» толпы парижской черни в королевский дворец окрестности Лувра были прекрасно иллюминированы сотнями костров, тысячами факелов и великим множеством фонарей, принесенных рачительными горожанами, чтобы в потемках не пропустить чего-либо ценного. Из-за высокого каменного парапета, остатка древней крепостной стены, ныне увенчанного острыми золочеными шпилями, не смолкая, доносился многоголосый гомон толпы, бряцание оружия, стук сколачиваемых лестниц и ржание коней. Против нескольких сотен гасконских, шотландских и швейцарских ветеранов, готовых дорого продать свою жизнь, по ту сторону кованого рубежа, разделявшего нас, находилось, пожалуй, до двадцати тысяч лавочников, школяров, нищих, ремесленников всякого рода. Кто в кирасе, предписанной парижским парламентом ополченцам цеховой стражи, кто в кожаной куртке, простеганной железными пластинами, а кто и вовсе полуголый – все они, вдосталь хлебнувшие нынче ночью соседской крови жаждали одного: овладеть этим вожделенным чертогом овладеть грубо и жестоко, с садистским наслаждением и оттягом, хотя бы уж потому, что дворец был роскошен, сулил богатую добычу и не сдавался.

Тонзуры монахов, время от времени выхватываемые колеблющимся светом факелов из темноты, не столько напоминали о «религиозном подвиге» собравшихся у ограды, сколько наводили на мысль о ритуальности предстоящей жертвы. Прилегающие к Лувру улицы бурлили, изнемогая от желания выплеснуть на дворцовый плац тысячи новых крестоносцев, начисто позабывших о евангельском милосердии и о христианнейшем короле, все еще находившемся в своих покоях.

Особо бойкие мародеры пытались вскарабкаться на ограду и спрыгнуть внутрь двора, а потому мерный гул толпы время от времени прерывался лаем крепостной аркебузы, одной из множества этих легких орудий, установленных в окнах второго этажа. Лувр, точно севший на мель многопушечный корабль в окружении бесчисленной флотилии пиратских лодок, еще огрызался, безжалостно осаживая наиболее ретивых. Однако всем без исключения участвующим в предстоящей трагедии, как с той, так и с этой стороны, было совершенно ясно: часы его сочтены.

Я стоял у высокого окна с выбитым стеклом, ажурный переплет которого был до половины завален обломками столов и комодов, составлявших еще совсем недавно меблировку комнаты. Десятифутовый ствол крепостной аркебузы хищно взирал в сторону напирающей толпы, хладнокровно выискивая очередную жертву. Два человека, со значками Гасконских Пистольеров у правого плеча, споро управлялись с этим весьма увесистым агрегатом, знаменующим переход от ручного огнестрельного оружия к легкой артиллерии.

Сопровождавший меня Мано де Батц, что-то оживленно разъяснявший своему капитану, размахивал в такт речей руками с пылкостью истого южанина. Но мне было не до его слов. Я напряженно всматривался в резную ножку стола, торчавшую прямо перед моими глазами. Весьма тонкое изображение грифона, прекрасный образчик так называемого ювелирного стиля, столь любимого при дворе папеньки нынешнего короля Карла IX. Со стороны могло показаться, что я – воплощенное внимание, но видимость обманчива. Я ждал, когда же моему ловкому напарнику удастся обнаружить в хитросплетении импровизированных укреплений дворца истинного Генриха Бурбона, ради безопасности которого мы здесь и находились.

Минут двадцать тому назад, когда мой отважный лейтенант, радуясь обретению искомого государя, все же перевел взгляд на сопровождавшего его дворянина – в глазах рубаки отразилась мучительная попытка вспомнить, видел ли он прежде этого зеленоглазого верзилу с хитрой ухмылкой на губах и переносицей, напоминающей латинскую букву S. Отметив явное замешательство во взоре бравого гасконца, Лис немедленно перешел в наступление, не давая лейтенанту опомниться и взять инициативу расспросов в свои руки. Лицо его озарилось улыбкой радостной, словно у дитяти на пасхальной открытке, после чего он разразился восхищенными воплями, будто всю жизнь только и мечтал познакомиться со стоящим перед ним пистольером.

– Ба, да это же сам Маноэль де Батц де Кастельмор, собственной персоной, будь я проклят! – Мой напарник радостно водрузил свои длинные руки на плечи опешившего гасконца и продолжил бравурно: – Мне о вас столько всего рассказывали! Вы о-го-го! Вам палец в рот не клади!

Я удивленно посмотрел на Сергея. Идея засовывать палец в рот заместителя командира именного эскадрона короля Наваррского была в диковинку и мне, и ему. Но могли ли такие мелочи остановить Лиса!

– Господин де Батц, мы с вами обязательно должны выпить за знакомство. Король уже давно обещал познакомить меня с вами. А вот еще адмирал Колиньи на прошлой неделе, вы помните, Ваше Величество, говорил, что такого доблестного размахая, пожалуй, во всей Франции не сыскать.

– Адмирал убит, – с благородной печалью в голосе изрек де Батц, находя наконец краткую паузу в речевом потоке моего напарника.

– Да, я знаю, – в тон ему продолжил Лис. – Но мы отомстим за него! Кровью поплатятся его убийцы за свое подлое преступление! Имя адмирала будет навечно записано крупными церковно-готическими буквами в наших сердцах! Вот так, слева направо – Гаспар?! – Он поднял вверх сжатый кулак того и гляди, намереваясь изречь заветное «Но пасаран!» – Но…

Незнакомый ранее с моим другом, мсье Маноэль и представить себе не мог, каким бурным бывает словоизвержение из уст моего соратника.

– Но… – снова пытался заговорить лейтенант.

– Ах да, простите меня, сударь. Я не представился. Я Рейнар Серж Л'Арсо д'Орбиньяк. «Капитан, срочно придумай, в какой должности при тебе я состою».

– Да-да, мсье Рейнар мой личный адъютант.

– Именно. Офицер по особо тяжким, в смысле по особо срочным, то есть нет – по особо важным – поручениям.

Удивление на лице де Батца сменилось полной растерянностью. Процесс явно выходил из-под контроля. Самое время было брать его в свои руки.

– «Лис!» – скомандовал я на канале закрытой связи. – «Прекрати морочить человеку голову и займись делом. Деваться некуда, я пойду с Мано, а ты найди Генриха. Насколько можно судить о его характере, он не будет сейчас отсиживаться в будуаре госпожи де Сов. Вернее всего, следует искать его где-то на позициях. Найди и дай мне знать. А дальше уж что-нибудь придумаем по ходу действия». Шевалье! – Я повернулся к напарнику, гордо задирая подбородок. – Полагаю, вам ясна возложенная на вас миссия?!

Выслушав сокращенный вариант монолога по закрытой связи, офицер «по особо тяжким» склонился в церемонном поклоне и заявил с нескрываемым пафосом в голосе:

– Я выполню все, как вы велите, мой государь! Прошу простить меня, господин де Батц, надеюсь, мы встретимся с вами чуть позже. Сами понимаете – служба!

Он расправил плечи и Чеканным шагом отправился вдаль по коридору. Весь вид Лиса являл собой преданность и служебное рвение, между тем как в голове моей на канале закрытой связи раздавался его залихватский голос:

Наша служба и опасна, и трудна,
И на первый взгляд как будто не видна.

И вот теперь я стоял, напряженно вглядываясь в ножки перевернутого стола, и ждал сообщений от напарника.

– Ну вот, кажется, началось, – донеслось до моего слуха. Шевалье де Батц снял с головы шлем и размашисто перекрестился, точно перед прыжком с высоты в воду. «Пли!» Массивная аркебуза судорожно дернулась назад, цепляясь приделанным снизу крюком за тяжеленную столешницу, чтобы не быть отброшенной в комнату мощной отдачей. Гулко грянул выстрел, и вдалеке, на гребне ограды, несколько человек, лихорадочно ловя опору в воздухе беспомощными руками, опрокинулись в толпу, тотчас сомкнувшуюся над, быть может, еще живыми телами и продолжавшую свой звериный натиск. Одна из жертв, застигнутая беспощадной картечиной в момент прыжка во двор, висела, зацепившись одеждой за острый шпиль, истекая кровью и надсадно горланя что-то неразборчивое.

– Порох сыпь! Заряжай! Пыжуй! – возбужденно командовал де Батц, поглядывая из-за импровизированного бруствера на первых смельчаков, преодолевающих по приставным лестницам оскалившуюся коваными остриями преграду. – Целься!

Один из гасконцев спокойно и без суеты прильнул к прорези в прицельной планке, старательно проводя воображаемую прямую между раструбом жерла аркебузы и очередными клиентами приемной святого Петра.

– Пли! – Двадцать картечин, точно двадцать ядовитых шершней, с воем вырвавшись из длинного ствола, понеслись к своре негодяев, уже перемахнувших через дворцовый забор и пытающихся примером своим воодушевить оставшихся по другую его сторону, приступить к своей людоедской трапезе.

– Браво, Гастон! Браво, Жерар! – радостно кинул отважный лейтенант, зорким взглядом оценивая результат выстрела. – Еще четверо!

Не надо быть большим математиком, чтобы сосчитать, сколько выстрелов сможет сделать несколько десятков таких вот аркебуз, установленных в разных частях огромного дворца, за те считанные минуты, которые нужны толпе, чтобы достичь дворцовых ворот и, разбив их, ворваться внутрь. Как ни считай – кошкины слезы. Опьяненная дерьмовым вином и религиозным фанатизмом толпа попросту не заметит потерь. Лишь завтра нынешние вояки, те из них, которым выпадет участь пережить нынешнюю ночь, начнут мучительно вспоминать: откуда, черт возьми, появилась эта ссадина, этот порез или пулевая дырка, кровоточащая, как свежерезаный поросенок, и, похоже вовсе не желающая затягиваться.

Счет явно был не в нашу пользу. Толпа, все более и более теряя страх, лезла на железную изгородь, набрасывая на ее острые пики соломенные тюфяки, узлы с награбленным добром, а то и просто деревянные башмаки-сабо. Вновь и вновь в бессильной злобе, из-за таких же окон грозно огрызались аркебузы защитников, вырывая из рядов штурмующих все новых бойцов, но гизары лезли и лезли. Вскоре к рокоту нашей легкой артиллерии примешалась жестокая дробь пистолетных выстрелов, но и это были лишь жалкие потуги. Толпа шла вперед неудержимо, не замечая потерь и сметая все на своем пути. Опять и опять звучали над моим ухом отрывистые команды на звонком южном диалекте французского, и комната все более наполнялась сладковатым пороховым дымом, от которого першило в горле и слезились глаза.

«Оставаться здесь далее – безумие», – с тоскою думал я, глядя на бушующую толпу под окнами, на своего бесстрашного лейтенанта, пребывающего, по всей видимости, в весьма приподнятом настроении. «Интересно, как там Лис?» – Я активизировал связь.

– «Сережа, как успехи?»

– «Потрясающе! Еще немного – и я смогу водить экскурсии по Лувру».

– «А если серьезно?»

– «Капитан! То есть не поймите меня правильно, но таки мне сдается, что ты единственный Генрих Наваррский на весь этот гребаный памятник архитектуры».

– «Этого не может быть! Ищи! Только поскорее, а то, не ровен час…»

– «Ну шо ты меня пугаешь! На крайний случай, я первый побегу освобождать законного монарха. Я тебе говорю, Генриха нет нигде. Причем не только его, но и эту самую, как ее, сову, тоже давным-давно никто не видел».

– «Лис, куда он мог деться?! Он должен быть во дворце. Ты в апартаментах Маргариты Валуа смотрел?»

– «У королевы Марго, что ли? Ты думаешь, он может быть у нее? Занятная идея! Ладно, схожу еще там посмотрю. Угу, представляю себе эту картину: отважный король Генрих Наваррский в последнюю минуту жизни покрывает собой главную луврскую амбразуру».

– «Ты о чем?»

– «О ком. О Ее Величестве. Ладно, все – умолкаю. Иду искать. Отбой связи».

– Мой капитан! – услышал я радостный голос де Батца. – Чернь уже у самых ворот. Надеюсь, вы лично поведете нас в бой! Войска построены и ждут приказа. Я взял на себя смелость распорядиться принести ваши доспехи. Прошу, поспешите, мой капитан! Ждут только вас. Все готово к атаке! – Гасконец поклонился, кладя ладонь на рукоятку эстока [6] .

Хочется верить, пороховой дым, висевший в комнате, скрыл недоумение, отразившееся на моем лице. Атака в такой момент была сущим безумием. Но, насколько я мог судить, сотни защитников Лувра были охвачены им, и я, вернее, мой двойник – король Генрих Наваррский, ни за какие сокровища и блага этого мира не должен был обмануть восторженного ожидания этих неистовых сотен.

– Ты прав, Мано, поспешим!

Внутренний двор Лувра был забит почти полностью: конные пистольеры верхом на гнедых, как на подбор, жеребцах, швейцарцы в надраенных кирасах с алебардами в руках, шотландцы в традиционных килтах, в беретах с перьями и неизменными баскетсводами [7] у пояса – все, как один, готовые идти в бой и погибнуть в считанные минуты. Впрочем, кто же думает о смерти, когда в воздухе пахнет такой славной дракой! Все они были чужаками в этой земле, все были нелюбимы парижанами и задираемы ими не раз. И вот теперь у каждого появлялся шанс свести с ними счеты. Пусть на короткий миг – что ж из того!

Появление короля Наваррского во дворе, на площадке для игры в мяч, вызвало бурю восторга, которого вряд ли удостаивалась звезда эстрады, вбегая в наполненный ликующими почитателями зал. За моей спиной из-за темной арки ворот, перекрытой двойным железным частоколом решетки, доносились гулкие мерные удары. Даже человеку несведущему было ясно что парижский сброд, добравшись наконец до дворца, в слепой ярости пытается выломать тяжелые дубовые ворота, обшитые крест-накрест широкими железными полосами и оснащенные для разбивания таранов четырехгранными металлическими пирамидками.

– Все готово, государь. – Невысокий гасконец с посадкой головы настолько гордой, что поневоле закрадывались мысли о древнепатрицианском его происхождении, подвел мне коня и, изысканно поклонившись, замер на месте, ожидая дальнейших распоряжений.

– Доложи обстановку! – скомандовал сопровождающий меня де Батц.

– Здесь четыре с половиной сотни, еще полсотни у ворот, остальные ведут огонь из окон.

– Пора, сир! – Мой лейтенант повернулся к своему повелителю, должно быть, ожидая высочайшего соизволения начать давно предвкушаемое кровавое пиршество.

Я молча кивнул. Признаться, необходимость столь буквально исполнять обязанности невесть куда пропавшего монарха меня изрядно угнетала. Одно дело – изобразить его, пока расторопный Лис будет доставлять оригинал в руки жаждущего под землей агента Речи Посполитой, совсем другое – водить в атаку преданные тебе, вернее ему войска. Кстати, войска войсками, но где же все-таки Генрих? Я не успел додумать. Де Батц взмахнул рукой, взвыл кавалерийский рожок и… рев боли и ужаса по ту сторону ворот был ему ответом. Должно быть, дождавшиеся этого сигнала защитники дворца опрокинули на головы атакующих объемистый чан с кипятком, а то и с кипящим маслом. Удары в створки ворот стихли. И в тот же миг, точно дерзкий вызов озверевшей черни, знаком полного презрения ее кровожадному буйству – ворота распахнулись многозубой пастью загнанной в капкан парижской волчицы [8] .

Ба-ба-а-х – гром среди ясного неба, гнев олимпийских богов, молнии Юпитера и боевой молот Тора – все было в этом ужасном гуле, сотрясшем дворец. Длинные языки пламени, вырвавшись из-под арки, выплеснули в отшатнувшую толпу тысячи смертоносных картечин. Прямой наводкой. В упор.

– Бомбарды, – удовлетворенно прокомментировал увиденное гарцевавший рядом де Труавиль. – Сейчас аркебузы вступят.

Точно повинуясь его негромкому приказу, полсотни швейцарских аркебузиров сомкнули строй перед орудиями, кладя свое грозное оружие на сошки. Очередной залп заставил чуть было опомнившуюся толпу вновь отпрянуть в ужасе. За спинами аркебузиров вовсю суетились бомбардиры, растаскивая в стороны короткорылых певиц [9] , освобождая дорогу неистовой стремительной атаке.

Вот тяжеленные орудийные лафеты были повернуты, и в образовавшийся промежуток, под грохот огромных барабанов, мерным шагом, на ходу опуская алебарды, двинулась колонна швейцарской гвардии. Аркебузиры расступились, пропуская земляков, и те, с отрешенным выражением на лицах, не сбавляя шаг, вклинились в ошалевшую толпу, без пощады разя всякого не успевшего спастись бегством. Слабые попытки горожан, после столь «пламенного» приема растерявших свой наступательный пыл, противостоять их слаженной и методичной «работе» пресекались в самом зародыше беспощадными короткими тычками алебард. Вонзившись в толпу, точно нож в масло, гвардейцы по команде развернули строй, поставив по две шеренги спиной друг к другу, и шаг за шагом, не обращая внимания на крики плавающих в крови буржуа, переступая через поверженные тела, точно через бездушные поленья, начали раздвигать толпу в разные стороны. Как только между шеренгами оказался достаточный промежуток, из-под арки грянул еще один залп, сметая все живое на своем пути, а затем…

– Мой капитан! – Де Батц с эстоком в одной руке и пистолем в другой бросил на меня напряженно просящий взгляд точно новобранец, умоляющий командира пустить его в увольнение к любимой. – Время кавалерии! Гасконцы ждут вашего приказа!

Я редко встречал людей, способных так вот, не напрягаясь, не замечая того, давать мне уроки отваги и самообладания! Что скрывать – Мано де Батц был именно таков. «Вперед!» – негромко скомандовал я.

«Вперед, пистольеры!» – радостно заорал мой лейтенант.

«Наварра!!!» – вторил ему клич де Труавиля.

«Наварра!!!» – подхватили сотни луженых глоток, и Гасконские Пистольеры, горяча коней, галопом вынеслись из ворот, разряжая в чьи-то головы свои пистоли и рубя без разбора длинными клинками эстоков.

«Наварра!!!» – ревели они. «Наварра!!!» – неслось отовсюду точно это слово обладало магической силой, защищающей в бою от пуль и копий противника. Следом за нами, сопровождая свое движение звуками заунывных волынок, шагали шотландцы, в недавнем прошлом личная гвардия Франциска II, короля Франции и Шотландии, готовые пустить в ход палаши и кинжалы.

Конечно, как ни велик был наступательный порыв всех этих смельчаков, их было лишь пять сотен против десятков тысяч парижан. Но за последние минуты все эти буржуа и клошары [10] , ставшие в ночь святого Варфоломея разбойниками с большой дороги, все эти горе-вояки в ужасе видели тысячи тысяч беспощадных ангелов мести, пришедших покарать каждого из них лично. Любой из этих обреченных видел швейцарцев, гасконцев, шотландцев, готовых убить лично его, такого живого и так страстно желающего продолжать этот процесс и далее.

Толпа попятилась. Шаг, еще шаг… и, бросая оружие, топча упавших, сметая тех, кто еще пытался сохранять спокойствие, она обратилась в бегство. Но, точно волна разбивается об утес, разбилась она о все еще целую во многих местах высокую ограду внешнего двора.

Уж и не знаю, сколько парижан полегло при штурме дворца, но то, что беспорядочное бегство и давка в проломах стоила сотен жизней – было несомненным.

Однако, несмотря на явный успех нашей вылазки, праздновать победу было преждевременно. Остановленные чьей-то властной рукой по ту сторону ограды, горожане постепенно приходили в себя и, со смешанным чувством стыда за собственную трусость и ненависти к тем, кто был ей причиной, вновь собирались в отряды, чтобы еще раз попытать удачи в следующем штурме.

Полководец горячий и неопытный, вероятно, пожелал бы развить первый успех атаки преследованием, но среди нас таковых не было. Преследование, ломавшее строй, было бы неминуемой гибелью для маленького отряда. Тем более что тот, чья властная воля остановила бегство толпы, был хорошо известен. Герцог Генрих де Гиз, получивший вслед за своим отцом на поле боя прозвище «Меченый», невзирая на молодость, был отнюдь не новичком в военном деле. Я, как ни старался, не мог разглядеть в штурмующей толпе ни единого солдата с белым лотарингским крестом его полка. Стало быть, этот козырь он берег для решающего момента. А парижане… Ну кто же ведет счет пушечному мясу?!

Вновь взвыл рожок, теперь подавая сигнал окончания атаки, и защитники Лувра, все так же сохраняя строй, вернулись во внутренний двор. Захлопнулись ворота. Пользуясь передышкой, быть может, краткой – каких-нибудь десять – двадцать минут, я вновь вызвал Лиса:

– «Джокер-2, как успехи?»

– «Разнообразно, капитан. Пока вы там геройствовали, я облазил весь третий этаж, где сейчас заперты королевское семейство и всякая придворная шушваль. Как я и предполагал, Генриха здесь нет. И вообще, он последний раз светился, когда Мано со своими ребятами только-только захватили дворец. Зато я нашел кое-что другое. Возможно, это тебя тоже заинтересует».

– «Вот как? Что ты имеешь в виду?»

– «Я нашел спальню Марго, тщательно, запертую изнутри, однако открытую настежь снаружи».

– «В каком смысле?»

– «В смысле окон. Окно распахнуто, а из него свисает веревочная лестница. Создается такое впечатление, шо весь любовный треугольник в полном составе сдернул отсюда от греха подальше. Хотя нет, в данном случае скорее, к греху поближе».

– «М-да, странно все это».

– «Шо именно?» – ехидно поинтересовался Лис.

– «Ну, то, что охрана недосмотрела – это понятно. В такой суматохе немудрено. То, что в покоях Маргариты нашлась алчная лестница, – тоже объяснимо, зная любвеобильный характер, так сказать, сказать, „моей супруги“. Но зачем запираться в таком случае изнутри? Опять же: почему бы не прихватить с собой и братьев? Опять же, мать ее?.. А кроме того, лично у меня в голове не укладывается вид очаровательной принцессы королевского дома Валуа, на глазах тысяч восхищенных парижан выбирающейся в окно и лезущей вниз по веревочной лестнице. Она что же так в одиночестве и бросилась через простреливаемый двор в объятия разъяренной толпы? Что-то здесь не так».

– «Согласен, не так. Но факт остается фактом: Маргариты нет Генриха нет, и зазнобы его тоже нет. Да, кстати», – безо всякого перехода продолжил он. – «О матери ее, в смысле о матери счастливой новобрачной. Двигаюсь я по коридору, ищу покои Маргариты, встречаю тетку: лицо – шо оно есть, шо его нет. Платьечко такое мрачненькое, думал – какая-нибудь местная кухарка. Оказалось – фиг вам! Собственной персоной королева-мамаша Екатерина Медичи. Давай она меня расспрашивать»: да кто такой, да откуда взялся, да как звать?"

– «Ну а ты?» – встревожено спросил я.

– «Отмазался, понятно. Сказал, шо я твой новый адъютант и буквально час назад вечерней лошадью из родной Гаскони прибыл. Да, вот еще, у этой Екатерины фрейлины – умереть не встать! Помнишь, мы гуляли в саду у Ала-эд-Дина? Вот что-то в этом роде! Глаза разбегаются, сбежаться никак не могут! У меня по этому поводу есть дельное предложение: поскольку кроме тебя здесь никаких других Генрихов Наваррских нет – давай уж теток спасем. Михал, я думаю, будет не против, с Институтом как-нибудь разберемся…»

– «Лис!» – перебил его я. – «Ты соображаешь, что ты наделал?!»

– «Ничего пока», – обескуражено отозвался мой напарник.

– «Это тебе так кажется. Екатерина знает всех людей в Лувре. Она знает всех дворян, приехавших на свадьбу моего двойника. Тебя не было ни среди первых, ни среди вторых. Ты также не пришел с пистолъерами де Батца. Стало быть, есть некий ход, по которому ты попал в Лувр, А значит, этим же ходом можно из Лувра выйти».

– «Ты думаешь, догада-алась?» – ошарашено проговорил Д'Орбиньяк.

– «Вне всякого сомнения. Она такие шарады щелкает, как у вас на родине семечки».

– «Да ну!» – после некоторой задумчивости отозвался мой друг. – «Наверняка ей известны потайные выходы из Лувра».

– «Известны. Но, возможно, не все. Иначе бы ее здесь уже не было. Те, которые ей известны, вероятно, охраняются».

– Мой государь! – Корнет Гасконских Пистольеров почтительно окликнул меня, указывая на приближающегося парнишку лет четырнадцати, одетого в цвета Екатерины Медичи. – Вас разыскивает камер-паж Ее Величества.

– Что тебе? – окликнул я юнца.

– Ваше Величество, королева просит вас пожаловать к ней для важной беседы, – поклонился отрок.

– «Ну вот! Добро пожаловать к теще на блины!»


Глава 3

Точка оптического прицела у вас на лбу – это тоже чья-то точка зрения.

Ли Харви Освальд

Осада Лувра продолжалась. Несмотря на то, что в сравнении с потерями парижан наши были ничтожны, – это были невосполнимые потери. Подмоги ждать было неоткуда. И я, и де Батц, и командиры шотландцев и швейцарцев понимал это, как понимали и другое: сдача в этот момент равносильна самой мучительной смерти, какую только каждый из нас мог себе представить. Единственным «козырем» в нашей ситуации была королевская семья, удерживаемая в Лувре в качестве заложников. Но это был, увы, ложный козырь. Полагаю, де Гиз дорого бы дал за то, чтобы мы расправились с домом Валуа, дабы затем, крича о поругании французской короны, расправиться с нами. То есть, конечно, не со мной лично, а с Генрихом Бурбоном, кузеном Валуа в двадцать третьей степени родства и их ближайшим родственником по мужской линии.

Опасность, нависшая над обитателями королевского двор-па была более чем реальна, и Ее Величество королева-мать, коварнейшая Екатерина Медичи, не могла не понимать этого. И раз сейчас она желала срочно увидеться со своим новоиспеченным зятем, значит, у нее было что сказать. Вероятнее всего, именно на эту тему.

Я кинул взгляд на лейтенанта, деловито распоряжающегося разгоряченными битвой ветеранами:

– Мано! Принимай командование на себя! Я скоро буду. В принципе, данное приказание было излишним. Испокон веку реальное командование в таких именных частях принадлежало именно лейтенантам. Капитаны же, блиставшие более при дворе, чем на полях сражений, становились во главе своих эскадронов и рот лишь во время королевских парадов, чтобы лишний раз вызвать зависть окружающих красотой породистой лошади и богатством миланских доспехов, изготовленных в парижских мастерских родственника королевы маршала Пьетро Строцци. Впрочем, судя по всему, Генрих Бурбон был не таков. И все же…

– Слушаюсь, мой капитан! – выпалил де Батц, прерывая на долю секунды проверку оружия своих бравых гасконцев.

– Веди! – скомандовал я дожидавшемуся камер-пажу, и тот, поклонившись с преувеличенным почтением, дал мне знак следовать за ним.

Екатерина Медичи ждала меня в своих покоях, облаченная, как обычно, в традиционный траур по убиенному супругу, который не снимала уже много лет, невзирая на то что все возможные сроки уже давным-давно истекли. Впрочем, роб из черной шелковой саржи с золотыми позументами и разрезными рукавами на пуговицах из плетеного золотого шнура был ей весьма к лицу, если бы к этому лицу могло идти хоть что-нибудь. Во всяком случае, известный турский кутюрье Жан Делоне сделал для этого все, что было в человеческих силах. Однако, ничего не попишешь, лицо Екатерины уже давно не обладало ни красотой, ни выразительностью, а уж фигура, быть может и имевшаяся много лет назад, после десяти родов не могла быть исправлена никаким платьем. Но вот глаза… О таких говорят – «видят насквозь».

Проведшая большую часть жизни в чужой стране, среди чужих людей, лишенная любви собственного мужа, не принятая королевским двором – она задолго до основателя дзюдо, доктора Дзигаро Кано, выработала для себя принцип «поддаться, чтобы победить». Она знала всех и вся, она помнила все обо всех, она стравливала интересы сильнейших своих противников, становилась на сторону то одного, то другого. Она становилась на сторону слабого против сильного, покуда сильный не слабел, и тут же подставляла ему руки, не давая окончательно рухнуть. Она знала все человеческие слабости и играла на каждой из них в отдельности и всех вместе, как опытный дирижер вышколенным оркестром.

Набранный ею штат придворных дам, в считанные секунды поразивший моего впечатлительного напарника, способен был вскружить голову любому, видевшему объект страсти в лицах противоположного пола. Сколько тайн было раскрыто под сенью альковов красавиц «летучего эскадрона», сколько возможных заговоров завершилось на полпути среди их смятых простыней, сколько противников королевы-матери сгорали от желания пронзить друг друга, оспаривая место в объятиях божественно прекрасных мадам де Сов, де Керневуа, де Вилькье и многих им подобных! Обо всем этом говорили темные итальянские глаза Екатерины Медичи, никем не любимой, но всеми почитаемой безраздельной хозяйкой королевства. «Паучихи», как шептались они при дворе.

– Входите, мой дорогой Генрих! – слегка коверкая слова на итальянский манер, промолвила Екатерина, улыбаясь радушно и протягивая для поцелуя унизанную переливающимися перстнями пухлую ладонь.

Ах, какая высокая честь сидеть в присутствии августейшей тещи! И это не одному из Валуа, а простому, незатейливому Бурбону!

– Мне передали, там, внизу, вы только что одержали славную победу.

– Ах, Ваше Величество, – с печалью в голосе вздохнул я, – победа над шайкой разбойников, как бы ни велика была эта шайка, безусловно, приносит пользу. Но не дает славы. К тому же враг отступил, но вовсе не разбит.

– Это верно, – грустно покачала головой лицемерная итальянка так, точно разгром толпы гизаров, именующих себя Священной Лигой, был ее заветным желанием на протяжении последних лет. – Силы не равны.

– Увы, это так, – вынужденно согласился я. – Но последний из защитников Лувра падет прежде, чем вся эта шайка мародеров сможет войти во дворец.

– Я не сомневаюсь в вашей отваге, дорогой зять, как не сомневалась в отваге вашего отца.

Королева смерила меня многообещающим взглядом. Мой «батюшка» Антуан Бурбон имел неосторожность поверить ее посулам и опомнился слишком поздно, как раз незадолго перед безвременной кончиной.

– Поверьте, я всецело на вашей стороне. Ведь, устроив эту дикую, эту нелепую бойню, парижане тем самым нарушили королевские гарантии, выданные вам перед свадьбой. Негодяй Гиз превратил мое семейное торжество в позорную западню. Он твердит, что желает наказать гугенотов, но истинная его цель королевский дом.

Она говорила с пафосом, и в логике ее словам было не отказать. Возможно, будь на моем месте истинный Генрих Наваррский, он бы и поверил этим речам, но не я. Я не был тем юнцом, которого видела во мне королева.

– Вы мне не верите? – продолжала королева, очевидно, увидав сомнение в моих глазах.

– Ну что вы, мадам! Моя мать, умирая, завещала подставлять левую щеку, если бьют по правой, прощать своих врагов и верить вам.

Глаза Екатерины метнули молнии, но ни один мускул не дрогнул в ее лице. Конечно, она не могла не знать, что злая молва приписывает именно Черной Вдове безвременную смерть истовой сторонницы учения Лютера – Жанны д'Альбре, королевы Наваррской. Байка о ее надушенных перчатках обошла множество романов, обрастая все новыми подробностями. На самом деле эта история была полной ерундой. Королева Жанна умерла естественной смертью. Причина ее кончины была вполне прозаична – гнойное воспаление правого легкого. Но об этом знал я и вряд ли ведал мой двойник.

– Да, она была святая женщина, – самым печальным голосом произнесла Екатерина. – Мир праху ее. Однако сейчас не время тревожить умерших.

– Чего же вы хотите. Ваше Величество? – с деланной наивностью спросил я.

– Мы все желаем одного и того же, – едва заметно поправила королева. – Выжить и победить. У меня есть для этого надежные средства. У вас же – возможность помочь мне воспользоваться ими.

– О чем вы?

– Близ Парижа стоит армия маршала Монморанси. Он католик, но его никогда не занимали вопросы веры. Зато маршал всегда недолюбливал Гизов, а уж после сегодняшней ночи и подавно.

– Да, – вздохнул я. – Несчастный Колиньи был его кузеном.

– Верно. И он с радостью отомстит Генриху Гизу за смерть родственника.

Я сделал вид, что восхищен столь простым и в то же время действенным проектом. Но уж куда моему мелкому лицедейству до притворства Ее Величества. Конечно же, моя собеседница не желала того, что происходило сейчас. Вызывая к себе внучку Лукреции Борджиа, мать Генриха Гиза – Анну д'Эстре, и подавая ей мысль об истреблении адмирала, королева, ее добрая подруга, полагала, что возмущенные гугеноты нападут на вождей Священной Лиги. Лигисты в ответ устроят бойню, а войска губернатора Парижа, маршала Монморанси, заблаговременно выведенные из города за день до того, вернутся, чтобы подавить «волнения» на улицах и восстановить законный порядок. В результате: ни вождей гугенотов, ни вождей Лиги – одна сплошная королевская власть!

Задумано недурно, кабы не безвестный гасконский лейтенант, – вполне могло сработать. Сейчас же королева-мать в мановение ока меняла свои планы, как обычно, стараясь выиграть в любой ситуации.

– Да, – согласно кивнул я. – Это хорошая мысль. Но как добраться до маршала и кто сможет отдать ему приказ обрушиться всей силой на Париж?

– Я – без ложной скромности проговорила Екатерина. – Вы выведите нас из дворца, а я приведу войска. Ведь вы же не станете отрицать, мой дорогой, что у вас есть какой-то тайный ход связывающий Лувр с безопасным местом в Париже.

Я молча поклонился, активизируя связь:

– «Лис, как я и говорил, старая Паучиха догадалась о подземном ходе».

– «Ну, капитан, шо поделаешь… Я протупил. С кем не бывает! В конце концов, ничего страшного, кажется, из этого не проистекло. А в общем-то, хочешь, я скажу тебе одну вещь, может, не смешную, но резонную? Де Батц, конечно, мужик крутой. Я вижу, что он тебе по душе, но мы здесь для того, чтобы вытащить Генриха Наваррского, полное наличие отсутствия присутствия которого мы имеем честь наблюдать. А стало быть, хоть мы свою задачу и не выполнили – она все же выполнена. Так что, Капитан, пора сдавать шпаги в реквизит. Прихватим пару каких-нибудь безделушек для шефа, и гуд бай, Париж!»

– «В общем-то ты прав», – согласился я. – «Сейчас доведем дело до конца – и домой!»

– «Угу, до конца», – тяжко вздохнул Лис. – «Этого-то я и боялся».

– «Да ну, перестань! Свяжись с Дюнуаром, скажи, что ты сейчас спустишься к нему с Екатериной Медичи».

– «Ни хрена себе замена!» – с безысходным восторгом откликнулся Лис. – «То-то он обрадуется! Мишель!» – вдохновенно продекламировал мой напарник. – «Принимай его мать, в смысле Его Величества Мать. Извини, Наваррского не было. Слышь, Капитан! Раз уж все равно ходом будем пользоваться, может, теток заодно прихватим? Все пану Михалу будет не так обидно!»

– «Прихватывай», – согласился я. – «Нечего им сейчас во дворце делать».

Между тем Екатерина, сочтя мой кивок и молчание знаком согласия, продолжала вдохновенно:

– Поверьте, мой дорогой, я и мой сын Генрих сможем побудить маршала Монморанси атаковать Париж и разгромить мятежников.

– Генрих Анжуйский, – задумчиво проговорил я, скрещивая руки перед грудью. – Победитель при Жарнаке и Монкантуре.

– О да! – удовлетворенно улыбнулась королева-мать. – Генрих Анжуйский, генерал-интендант Франции, имеющий право распоряжаться перемещением войск.

– Верно, – согласился я. – Но такой опытный воин необходим здесь. К тому же он послужит гарантией тому, что армия Монморанси, вместе с мятежниками, не пожелает уничтожить и нас.

– Вы мне не верите, Ваше Величество? – с видом оскорбленного достоинства опять начала Черная Вдова.

– Ваше Величество! Сегодня вы уже задавали этот вопрос, и с той поры ничего не изменилось. Шевалье д'Орбиньяк, которого вы осчастливили приватной беседой, выведет вас из дворца. Вместе с вами в безопасное место будут доставлены ваши дамы и, если пожелаете, принц Франсуа Алансонский. Так будет спокойнее – и вам, и мне.

– «А сам-то ты как?» – встревожено начал Лис. – «А то я тебя знаю…»

В дверь постучали. Пользуясь правом победителя, помноженным на врожденное гасконское пренебрежение правилами светского этикета, в покои вдовствующей королевы, звеня шпорами и бряцая своей длинной шпагой, вломился Мано де Батц. Замерший за его спиной камер-паж, очевидно, намеревавшийся, задержать наглеца и доложить о его приходе государыне, извиняющимся взглядом смотрел на итальянку, демонстрируя, что сделал все, бывшее в его силах.

Королева презрительно поджала губы, но неотесанному гасконцу было глубоко наплевать на все возможные гримасы ее лица. Он искал своего командира.

– Мой капитан! – горделиво расправив плечи, отрапортовал он, пренебрежительно поглядывая на сидящую в высоком кресле королеву. – Герцог Гиз прислал парламентера. Прикажете выслушать? Или сразу повесить?

– Обязательно выслушать! Простите, Ваше Величество, сами видите – дела. Д'Орбиньяк сейчас зайдет за вами. Я не прошу вас заручиться указом короля, повелевающим маршалу Франции уничтожать жителей столицы, ибо Карл не даст вам его. Полагаю, мы обо всем договорились!

– «Капитан, ну а ты-то?»

– «Проводишь королеву – и возвращайся. Я присоединюсь к вам, как только смогу».

Всю эту ночь Генрих Гиз, отпрыск младшей ветви лотарингского герцогского Дома, примерял корону Франции. Он уже был непререкаемым властелином Парижа, и для полного триумфа ему не хватало лишь одного: победителем взойти на ступени поверженного Лувра. Для этого он был готов даже попробовать себя в непривычной роли миротворца. Посланный им в качестве «голубя благой вести» президент Парижского Парламента мсье де Ту был отвратительной кандидатурой во всех отношениях.

Почтенный буржуа, известный лишь тем, что отродясь не имел собственной точки зрения, робкий и косноязычный от природы, он окончательно растерялся, увидев, с кем ему придется вести переговоры. Через стол напротив него сидели король Франции Карл IX, без колета, в распахнутой на груди тонкой шелковой рубахе. Он сидел, кусая губы, яростно вращая глазами и поминутно подскакивая на месте, с явным трудом справляясь с терзавшим его бешенством. Противоположностью ему был меланхолично-мрачный красавец Генрих Анжуйский, в самом начале разговора вставший со своего места и теперь рассматривавший игру света в крупном рубине, красовавшемся в массивном перстне на одном из его тонких ухоженных пальцев. Облокотясь на камин, он несколько деланно зевал, демонстрируя полное пренебрежение как к самому парламентеру с его сбивчивой речью, так и к господину, его пославшему.

Третьим был я.

Видя столь вопиющее несоответствие своего статуса статусу собравшихся владык, де Ту, запинаясь, раз за разом повторял условия Гиза: сдача Лувра, выдача главарей гугенотов, с условием сохранения им жизни, сдача оружия солдатами, кроме шпаг у дворян, и свободный путь в Ла-Рошель или любой Другой уголок Франции для всех сдавшихся. Гарантом этому должно было служить слово чести герцога, которое, как убеждал нас невольный переговорщик, будет подкреплено соответствующим постановлением Парижского Парламента. Пустой звук, завернутый в клочок исписанной бумаги.

Понятное дело, меня, как представителя «военной власти» Лувра, подобные условия не устраивали абсолютно. Но сам по себе факт переговоров позволял тянуть время. Часа через четыре передовые отряды Монморанси, конечно, при удачном стечении обстоятельств, могли войти в Париж.

– Полагаю, господин де Ту, вы не ожидаете, что мы дадим вам ответ сию минуту, – глядя сверху вниз на вжавшегося в кресло президента, кинул я. – Передайте герцогу, что мы желали бы взять время до рассвета на раздумья.

– Но, Ваше Величество, вы не можете не понимать, то есть я хочу сказать… Э-э-э, осмелюсь заметить… э-э-э, то есть это не я, а его светлость герцог Гиз… Э-э-э, в общем, его светлость считает ваше положение безнадежным, – впиваясь пальцами в резные подлокотники, выпалил де Ту.

Почет, оказанный ему как парламентеру, казалось, сковал все его тело подобно полярному льду, сжимающему в тисках вмерзшее судно. Он понимал, что происходит невозможное: что он сидит в присутствии двух королей, что гром должен разразить его если не здесь у подножия трона, то сразу по выходе из дворца, но сделать ничего не мог. Положение заставляло сидеть, в то время как естество и воспитание требовали немедля вскочить и застыть пред грозными очами монархов, опустив голову. Ужас и гордость разрывали душу несчастного буржуа, лишая его и без того малой уверенности в себе.

– Передайте герцогу, что старинная пословица гласит: «Кто сражается – тот не побежден». Без сомнения, наше положение тяжело, но для того, чтобы положение его самого стало положением во гроб – хватит одной меткой пули, одного удара шпагой. Либо он ждет до рассвета, либо нам не о чем вести переговоры. Ступайте, господин де Ту, и передайте Гизу эти слова в точности. Если пожелаете, я могу приказать для вас их записать.

Карл IX и Монсеньор, взятые мною на переговоры для создания видимости хоть какого-то единства между осажденными, демонстративно покинули залу, так и не удостоив посланца вождя Священной Лиги ни единым словом. В нашем мире сидевший минуту назад рядом со мной монарх с землисто-багровым, искаженным яростью лицом, как и Гиз, сам с кровавым восторгом лишал жизни гугенотов в эту ночь. Здесь он был лишен этой возможности, и друг его детства теперь стоял под стенами дворца во главе беснующейся толпы, опьяненной от кровопролития. Стало быть, он был мятежником. А королю Франции не о чем договариваться с мятежниками.

Переговоры были окончены, и я уже начал подумывать о целесообразности моего дальнейшего пребывания в Лувре. Конечно, как человек, привыкший проводить изрядную часть своей жизни в сражениях, я подсознательно не желал бросать начатое дело, оставлять боевых товарищей, с которыми уже успел хлебнуть опасностей из одного котла. Но Лис был прав – Генриха в Лувре не было, а все остальное нас не касалось. Самое время было уходить. В этих мыслях я дошел до двери, за которой только что скрылись мои «августейшие кузены», и туг же нос к носу столкнулся с де Батцем, должно быть, уже давно поджидавшим окончания дипломатической суеты.

– Мой капитан! – возбужденно произнес он, и у меня в голове невольно ясно вырисовалась картинка: агрегат, выплевывающий из своих недр мячики для большого тенниса. У нас такой использовался на тренировках. Не успеешь увернуться от вылетевшего мяча – синяк будет сходить неделю.

– Мой капитан! – вновь повторил де Батц. – Там у нас перебежчик!

– Перебежчик? У нас?

Мне частенько приходилось видеть перебежчиков, но они все, как один, были людьми, бежавшими от слабой стороны к сильной. Но бежать в осажденный Лувр из ликующего в предвкушении победы Парижа?.. Это было что-то новенькое.

– Вы его проверили? – спросил я, памятуя о кинжале убийцы-фанатика, уготованном всем трем Генрихам, принимающим участие в нынешней кровавой обедне.

– О да, мессир! Он без оружия, к тому же ранен. Просит о встрече с вами, утверждает, что вы его знаете, и клянется, что у него для вас важное известие.

– Хорошо, – кивнул я. – Веди.

Мы двинулись длинным коридором третьего этажа. Защищенные прочными ажурными решетками окна кое-где были разбиты, и сквозь эти дыры в душные дворцовые помещения тянуло ночной свежестью. Впрочем, к ней примешивался изрядный запах гари. У самого берега Сены, за Луврским садом, пылал недостроенный дворец королевы-матери Тюильри. Сил Для обороны еще и его у защитников Лувра не было. И теперь все эти, построенные с итальянской роскошью, апартаменты уничтожались безжалостным огнем, давая обороняющимся надежду, что пламя пожара остановит гизаров, желающих пробраться от набережной Сены к королевскому дворцу. Наконец наш путь закончился у одной из комнат прислуги на первом этаже. Человек, желавший меня видеть, лежал лицом вниз на кушетке, покрытой поверх соломенного тюфяка темным плащом из грубой шерсти. Раны на его спине были перевязаны кусками белой холстины, но кровь унять не удавалось, и она сочилась из-под быстро буреющей повязки, стекая на плащ. Какой-то невысокий плотный человек колдовал над ним, пытаясь помочь раненому. Заслышав наши шаги, несчастный открыл глаза и постарался сфокусировать взгляд на пришедших.

– Ваше Величество, – прошептал он. – Вы узнаете меня? – Он замолчал, должно быть переводя дыхание, а может, давая мне время на опознание. В комнате повисла неловкая пауза. Я, при всем желании, не мог узнать его, поскольку прежде никогда не видел. Уж и не знаю, как истолковал мое молчание истекающий кровью мужчина, но, печально вздохнув, он продолжил, прерывая неловкую паузу;

– Вы помните маленькую девочку Фьоретту?

– Фьоретту? Дочь садовника из По?

Я читал когда-то об этой истории. То ли у Генриха Манна, то ли у дю Терайля – точно не помню. Фьоретта была первой детской любовью принца Беарнского, нынешнего короля Генриха Наваррского.

– О да, ее! Тогда у вас был соперник, сын местного кузнеца, помните?

– Да, что-то такое было… – неуверенно промолвил я.

– Он перед вами, сир. Ваш дед дал моему отцу денег, чтобы мы уехали из По. До недавнего времени он содержал таверну здесь, в Париже. Таверна «Две коровы», сир. Там сейчас находится штаб герцога Гиза. – Я напрягся. Перебежчик из штаба врага – редкая удача. Однако, утомленный речью, беарнец вновь замолчал, переводя дух. – Сир! – отдохнув, продолжил он. – Я пришел сказать вам: герцог Гиз хочет взорвать Лувр. Он велел начать атаку, чтобы посланные им люди могли в это время проникнуть во дворец.

– Ты знаешь это верно? – сводя брови над переносицей, спросил я.

– Сам слышал, как он давал им указания.

– Проклятье! – Я заскрипел зубами.

– Неужели такое возможно? – скорее удивленно, чем испуганно проговорил стоявший рядом со мной де Батц. – Ведь здесь король!

Похоже, отважному вояке было невдомек, как может поделанный, дворянин, да к тому же герцог, желать гибели своего сюзерена.

– Возможно, – резко отрезал я. – Он хочет похоронить здесь всю династию Капетингов. Сколько входов в арсенал?

– Восемь.

– Значит, через один из восьми этих входов люди Гиза могли проникнуть к пороховым складам. Черная Вдова, не веря парижанам, устроила их почти что под собственной кроватью. Чтобы проверить, пробрались ли люди Гиза туда, нужно время. Полчаса, может быть, час. Этого более чем достаточно, чтобы взорвать дворец. Мано, пошли людей проверить входы в арсенал. На всякий случай прикажи всем готовиться к атаке. Попробуем пробиться мимо развалин Тюильри к Сене. Если удастся переправиться, разрушить за собой мост и укрепиться в Гран-Шатле – у нас появляется шанс. Через несколько часов здесь будут войска маршала Монморанси.

– А как же все остальные? – глядя на меня, как на могущественного волшебника, способного щелчком пальцев сокрушить козни коварных врагов, спросил де Батц. – Ведь здесь сотни слуг, лакеев, камеристок, горничных…

– Я сделаю все, что смогу. Остальное – в руце Божией, – отрезал я.

– Благодарю тебя, друг мой. – Я наклонился к раненому. – Не знаю, удастся ли нам пережить эту ночь, но если да, клянусь – я о тебе не забуду! Почтенный эскулап, сделайте все, что возможно для этого шевалье.

Мы с Мано вышли из комнаты.

– Послушай, – начал я. – К тому входу в арсенал, рядом с которым мы с тобою встретились ночью, пойду я сам. Рядом с ним есть замаскированный лаз подземного хода. Я постараюсь спасти королевскую семью, ну и кого успею. А ты готовь отряд к бою. Если что – атакуйте без меня.

Лейтенант зашагал прочь, а я, пользуясь минутным затишьем, активизировал связь, чтобы вызвать Дюнуара.

– «Джокер-1 вызывает Ваганта».

– «Слушаю тебя. Джокер Первый», – послышалось у меня в голове.

– «Мишель, ситуация осложнилась».

– «Да, Лис рассказал мне», – хмыкнул пан Михал.

– «С тех пор она осложнилась еще больше. Гиз собирается взорвать Лувр вместе со всеми его обитателями. Устроил для показухи переговоры, чтобы отвлечь наше внимание и создать себе алиби: „Мол, я хотел мира, но фанатики-гугеноты решили умереть не сдаваясь“.»

– «Твои действия?»

– «Я хочу спасти как можно больше народа через наш ход. Так что, будь добр, пришли Лиса или приходи сам».

– «Хорошо», – после некоторого раздумья согласился агент Речи Посполитой. – «Лиса я отправил с Екатериной за Монморанси. Сейчас буду сам. Держись на приеме».

* * *

Тяжелее всего для сильного мужчины – чувствовать собственную беспомощность. У меня не было сомнений, что израненный южанин говорил правду. Взорвать Лувр – весьма эффектное окончание для злодейства, начатого этой ночью Гизом. Конец династии и сокрушение ее златого чертога – о более символичном жесте невозможно даже мечтать!

Я стоял рядом с королем Карлом и смотрел, как одна за другой исчезают в темном провале подземного хода фигуры придворных. Мой дражайший кузен был полубезумцем, склонным к припадкам ярости, но трусом он не был никогда. Услышав, что дворец вот-вот может взлететь на воздух, Карл IX криво усмехнулся, обнажив в хищном оскале крупные желтые клыки, и спросил: «Вы пойдете первым?»

– Нет, Ваше Величество. Я поведу отряд на прорыв.

– Вот как? Я пойду с вами.

– Но это невозможно, Ваше Величество. Вы должны сохранить свою жизнь ради Франции.

– Я пойду с вами, дорогой Генрих, или же спущусь в подземелья за вами вслед. Но только за вами. Я все еще король и должен думать о чести Лилий.

– Монсеньор! – широкоплечий красавец с длинными рыжеватыми волосами, тяжелой волной спадавшими ему на плечи чуть насмешливо поклонился, обращаясь к брату короля, перебирающего в отрешенной задумчивости жемчужные четки. – Пока Его Величество изволит заботиться о чести Лилий, неплохо бы вам позаботиться и об их благоразумии. Самое время спускаться вниз. Я отвечаю за вашу безопасность.

– Ты прав, дю Гуа, – кивнул принц Анжуйский. – Идем. Он шагнул к ходу и заметил, оборачиваясь:

– И вам пора идти.

То, что произошло в следующий миг, заглушило ответ короля. Ужасающий грохот, родившийся где-то вдалеке, стремительно приближаясь, комкал все на своем пути, точно сошедшая с гор лавина – карточный домик.

Инстинктивно я схватил за руку короля, спеша добраться вместе с ним до спасительного хода, но тут полуколонна дверей переломилась пополам, будто картонная. Последнее, что я видел: пустые глаза каменного ангела, летящего мне навстречу с ее капители.


Глава 4

Если, придя в себя, вы застали там кого-то еще, не спешите обращаться к психиатру. Быть может, это зверь, разбуженный вашим внезапным выходом.

Инструкция для душевноздоровых

Тысячи маленьких колокольчиков серебряным звоном переливались в голове, порождая мысль, что я все еще жив. Мысль эта, слабая и неловкая, точно младенец, едва пытающийся сделать первые шаги, медленно двигалась по извилинам мозга, отчего-то приводя меня самого в состояние крайнего удивления. Между тем разум неуклонно и безостановочно пробуждался, давая знать о себе калейдоскопом ярких, крутящихся картинок, каких-то обрывков памяти, разрозненных образов, быть может, действительно происходившего, а быть может, порожденного игрой ума…

…Какие-то люди в доспехах, мчащиеся вперед на скакунах, покрытых лазурными попонами с золотыми лилиями, и девушка, коротко стриженная девушка в кирасе, с откинутым за спину кольчужным хаубергом. Она что-то указывает следующим за ней всадникам, кивая на ощетинившихся копьями защитников стены какого-то города. Белое знамя с радугой плещет у нее над головой. Восторженные лица закованных в железо рыцарей вокруг. Десятки глаз, полных любви и надежды. Кажется, я тоже должен быть там. Я точно должен быть там. Надо встать…

Я пошевелил пальцами, с тайным недоумением ощущая, что, кроме мозга и живущих в нем видений, есть еще какие-то части тела и что они, как ни странно, тоже повинуются мне.

– Он пошевелился, – услышал я приятный женский голос.

– Эй, шевалье, ты слышишь, он пошевелился! Да проснись ты, ради бога!

– А? Что? Что ты говоришь?

Голос, произнесший эти слова, был странно знаком. Я точно помнил, что знал его раньше, но, Сакр Дье, я никак не мог вспомнить ни имя говорившего, ни, боюсь, его внешности. Впрочем, попытка открыть глаза пока что не увенчалась успехом.

– Мой капитан, вы слышите меня? – вновь раздался все тот же знакомый голос.

– «Капитан, ты слышишь меня? Это я, Лис, ответь!»

Так, значит, я капитан. Уже что-то. Впрочем, несомненно, доспехи и оружие я помнил хорошо. И девушку в доспехах я тоже помнил. Помнил этот жест, указующий на ворота крепости. Вот только имя ее…

– Мой капитан! Вы меня слышите?

– «Капитан, ты слышишь меня? Это я – Лис!»

– Лис, – прошептал я, едва двигая мало послушными губами. – Я слышу.

– Ваше Величество! Мой капитан! Это я, лейтенант ваших пистольеров, – Маноэль де Батц!

«Господи, что происходит?! – прорезалась у меня в голове странная мысль. – „Ваше Величество“, насколько я помню, обращение к королю. Во всяком случае, к капитану обращаются как-то по-другому. Или я не прав?»

– Это я, де Батц! Скажите хоть что-нибудь!

– А где Лис?

– Лис? Арман дю Лис, сьер д'Арк, колонель шевальжеров [11] Барруа? Но, сир, ведь он погиб два года тому назад у Монконтура!

Д'Арк… Ее звали Жанна д'Арк. Ангеран дю Лис, должно быть, был ее братом или мужем. Да, что-то такое было. Мы должны были спасти ее…

– Дю Лис мертв? – прошептал я.

– О да, мой капитан.

– А Жанна?.

– Прошу простить меня, Ваше Величество, – слегка обескуражено произнес именовавший себя лейтенантом де Батцем. – Но соблаговолите уточнить, какую Жанну вы имеете в виду?

– Жанну Д'Арк.

– Мой король! – Удивленная пауза затянулась, вызывая чувство неловкости у обеих сторон. – Она… Ее сожгли…

Вот так. Я – король. Вернее, король и капитан. Если де Батц об этом говорит – вероятно, так оно и есть. С чего бы ему меня обманывать! Но ни мне, ни дю Лису не удалось ее спасти. Ее сожгли… Странно. А мне казалось, что мы ее освободили.

– Давно?

– С позволения сказать – еще до рождения моего деда.

– Очень странно. Это было как вчера.

– «Капитан, блин, отзовись! Отец родной, я знаю, что ты жив!»

– Увы, Маноэль, я слышу голос с того света. Бедняга дю Лис зовет меня. Но разве я действительно отец ему?

– Да что ты морочишь бедняге голову! – Женский голос властно прервал нашу беседу. – Не видишь, что ли? Он бредит. Еще бы – так по голове шандарахнуло! Хорошо – каска крепкой оказалась.

Я понемногу приходил в себя и даже, к немалому удовлетворению, смог открыть глаза. Но, сколь не силился, не мог вспомнить ни лица, ни голоса блюстительницы моего покоя. Свет масляной лампады, едва разгонявшей сумерки каморки" где я находился, являл взору склонившихся над моим распластанным телом сиделок: миловидную женщину лет тридцати в одной рубахе, под которой явно прорисовывались тяжелые груди, и широкоплечего усача, одетого чуть более своей подружки, но при шпаге.

– Вам бы следовало подкрепиться, – критически оглядывая подопечного, произнесла девица. – Я принесу вам крепкий куриный бульон.

Она поднялась и, сделав несколько шагов, скрылась за дверью. Стоило ей отворить задвижку, как из помещения по ту сторону стены до моего слуха явственно донеслись хохот, нестройное пение и веселые женские взвизги.

– Где я? – с трудом прошептал я, когда мы остались одни;

– В «Шишке», мой капитан! – отрапортовал де Батц.

– Где?! – пытаясь собраться с мыслями, переспросил я.

– В «Шишке». В борделе.

Я закрыл глаза. Так: я король и капитан, я не смог спасти Жанну д'Арк и, по всей видимости, своего сына Ангерана дю Лиса, чей голос теперь настоятельно требует у меня ответа. С этим более-менее все ясно, но, Сакр Дье, что я делаю в борделе?

– «Черт возьми. Капитан, активизируй связь!»

Голос звал настойчиво, и я, как ни пытался, не мог отогнать слов, звучавших у меня в голове. Навязчивый морок раз за разом призывал к ответу. Это было невыносимо, и все же мне ничего не оставалось, как смириться с неизбежным. Я мученически постарался не обращать внимания на присутствующий в голове голос и вновь обратился к де Батцу:

– Мано! Что произошло? Почему я здесь?

– После того, мессир, как мы расстались, я отправился выполнять ваш приказ. Потом – этот взрыв. Слава богу, в правом крыле…

В моей голове из каких-то неведомых омутов всплыл странный образ: длинная серовато-серебристая металлическая поверхность, похожая на огромный меч. На ней посередине – ящик с большущим крестом впереди. Этот крест вращается с огромной скоростью, и вдруг – бах! – и все рассыпается на куски.

– А фюзеляж [12] ? – Я произнес это слово, с удивлением понимая, что не помню его смысла. Однако к крылу это имело прямое отношение – это точно.

– Фюзеляж? А! Фузеляры [13] ! Многие погибли, но большая часть спаслась. – Он наклонился ко мне и прошептал едва слышно: – Я велел им забрать как можно больше дворцовых сокровищ и пробираться в Понтуаз. Они должны ждать нас там. Так вот, – продолжил мой лейтенант, – когда все взорвалось, парижане в ужасе бросились бежать, понимая, что теперь кара небесная постигнет каждого, кто поднял оружие на священные устои. – Мано назидательно поднял вверх указательный палец, должно быть, сам искренне веря произносимым словам. – А я взял десяток молодцов и отправился искать вас. Искал, значит, искал… Вокруг все горело, рушилось, разваливалось. Слава богу, какой-то лакей сказал, что видел вас в Малой Гардеробной. Я бросился туда – а там вы и покойный король Карл. Ума не приложу – зачем вам понадобилось его убивать?!

От неожиданности я попытался сесть, но без сил рухнул на подушки.

– Я убил короля Карла?!

– Верно, мой капитан.

– Седьмого?

– Что вы, мессир! Девятого.

Яркая картинка, точно взрыв, вспыхнула в моем мозгу: король с багрово-землистым лицом в распахнутой шелковой рубахе, его искусанные до крови губы складываются в хищную ухмылку. А дальше – взрыв, дым, пламя, летящие каменные обломки… Король, пытающийся вытащить меня из-под разрушенной колонны… да, если это не очередная игра моего больного воображения – значит, так оно и было. Я лежал под обломками колонны, и король пытался меня вытащить.

– Мано, я не убивал короля.

– Мессир, когда я вас нашел, он лежал рядом с вами, с пробитой грудью. И в ране его был ваш кинжал.

– Даже если это так – я не убивал его.

– Увы, мой капитан. Быть может, это действительно верно. В конце концов, не мое дело вмешиваться в распри королей. Но, пуп Господень, пронзенное тело Карла и вас рядом с ним видели десятки человек. Как я слышал, кое-кто из них утверждал, что вы ссорились с ним незадолго до взрыва. Вас ищут по всей Франции как цареубийцу и мятежника. За вашу голову назначена награда. Пятьдесят тысяч ливров.

– Проклятье! – пробормотал я. – Мало того, что у меня отшибло память и в голове разговаривает какой-то мертвец, так вдобавок меня еще и травят, как лису, за убийство, которого я не совершал.

– Не беспокойтесь, мой капитан. Здесь вы в безопасности. Никто не станет искать короля Наварры в борделе мамаши Жозефины. К тому же здесь поблизости – дюжина гасконцев, готовых удавить самого Папу Римского кишками Лютера – лишь бы не дать вас в обиду. Так что набирайтесь сил, а там – глядишь, шум поуляжется.

При этих словах в комнату вошла давешняя подружка моего лейтенанта, неся в руках ароматно пахнущую, объемистую кружку, над которой поднимался густой пар.

– Эй, Мано! Что ж ты, сукин сын, заговариваешь своего приятеля! Хочешь, чтобы у него случилась головная лихорадка, чтоб мозги у него закипели? Иди-ка лучше вниз, выставь за двери одного пьяного наглеца. Он решил, что может получить здесь кое-что без монет. Так покажи ему, что именно! А вы сударь, выпейте этот бульон, вам он сейчас весьма кстати.

* * *

День ото дня мне становилось все лучше. Матушка Жозефина, хозяйка борделя на улице Пон-Вьё, лет пятнадцать тому назад начинала свою карьеру, следуя маркитанткой за королевским полком, и, как видно, знала толк не только в высоком искусстве любви, но и в грубой науке врачевания. Все, что касалось ран, ушибов, переломов, ожогов – словом, всего того, с чем приходится сталкиваться в военном лагере после боя, было для нее делом привычным и обыденным. Травяные настои, примочки, наваристые куриные бульоны восстанавливал ли мои силы буквально на глазах.

Память по-прежнему возвращалась кусками, порождая порой ярчайшие картины событий, свидетелем которых я никак не мог быть. Я не мог освобождать из английского плена Жанну д'Арк, но точно помнил ее лицо и голос. Помнил сражения, отгремевшие сотни лет тому назад. Я никак не мог странствовать в Святой земле, отвоевывая у неверных Гроб Господень, но перед глазами моими частенько вставал образ императора, вещающего что-то толпе замерших прелатов у разверстых ворот Иерусалимского храма.

Быть может, моя бессмертная душа, как утверждали некоторые ученые мужи, не попадала в чистилище после смерти, а странствовала? И по сей день странствует, переселяясь из тела в тело? Таким образом я вижу прежние свои жизни. Но я не мог вспомнить ни имен ученых богословов, говоривших о таком вот переселении душ, ни, что хуже всего, своей роли во всех тех историях, которые мне порой виделись. А еще иногда в моем возбужденном мозгу всплывали видения уж совсем Странные: я видел людей, летящих в небе на больших белых парусах, железные кареты с пушками, много более совершенными, чем наши. А еще в памяти воскресали образы людей в перьях, слушающих седовласого оратора с посохом, вокруг которого обвилась огромная змея.

Эти странные воспоминания изводили меня не хуже, чем голос дю Лиса, время от времени требовавший активизировать какую-то связь, настаивавший, чтобы я не предпринимал ничего необдуманного, и утверждавший, что он все равно найдет меня.

Вначале я пытался делиться своими странными ощущениями с верным де Батцем, но они доводили моего друга до такого суеверного ужаса, что я почел за лучшее держать свои беды при себе.

Однако время шло, и оставаться в гостях у Жозефины становилось небезопасно. Имевшееся в наличии золото подходило к концу, и единственным способом пополнить его запас была продажа прихваченных во дворце драгоценностей. Как говорится, война сама себя кормит. Но сколько ни дали бы за них ростовщики – шанс, что деньги не пойдут впрок, был более чем высок. Ищейки Паучихи шастали по Парижу, точно тараканы по столу с объедками, выискивая тех, кого можно было покарать, свалив на их головы всю вину за произошедшее. Я в этом списке стоял первым. Уже были повешены мсье де Ту, обезглавлен родственник Гизов, их ярый сторонник и активный участник «Парижского мятежа» герцог Омальский и несколько десятков вельмож рангом пониже. Уже бежал из Парижа Генрих де Гиз, и его роскошный особняк в квартале Маре был передан в казну, как и имущество его братьев, найденное в столице и ее окрестностях.

Удар по Лотарингскому дому был довольно силен. Теперь наступала пора королевского дома Наварры, то есть в первую очередь моя. Оставаться дольше в Париже было невозможно. Как ни скрывайся я в этих стенах, рано или поздно ищейки все равно выведали бы место нашего убежища, и ни де Батц, ни дюжина гасконцев, готовых безропотно отдать жизнь за короля, не спасли бы меня от «праведного гнева» Черной Вдовы. К тому же прославиться под именем государя, всю жизнь укрывавшегося от опасности в борделе «Шишка», что на улице Пон-Вьё, мне вовсе не улыбалось.

– Сир! – однажды вечером начал бравый гасконец, в час когда хозяйственная Жози устраивала ревизию заработанных девицами монет и потому не крутилась близ красавца лейтенанта. – Пора уезжать из Парижа.

– Верно, Мано.

– В Понтуазе нас ожидает пять дюжин пистольеров, с ними еще до сотни тех, кто сражался вместе с вами в Лувре. Я посылал человека, сегодня он вернулся с сообщением: солдаты будут ждать не более двух недель. Им приходится скрываться, а деньги на исходе. Если мы не появимся, они попросту разбредутся кто куда.

– Значит, за это время нам нужно выбраться из Парижа.

– О да! – радостно подхватил мой помощник. – Наш отряд невелик – не более двух сотен, но это испытанные бойцы. Они будут рады служить под вашим знаменем.

– О чем ты говоришь, Мано? Разворачивать стяг Наварры здесь, не имея под командой даже эскадрона, – это самоубийство!

– Мы можем уйти в Гасконь и собрать там армию, сир.

– Можем, – вздохнул я. – Но без помощи Испании или Англии у нас вряд ли получится навербовать более пяти полков пехоты и двух кавалерии. Этого тоже мало для войны с Францией.

– Англия за морем. До нее надо добраться. К тому же туда должен ехать кто-то, способный убедить их королеву дать денег и послать флот. А Испания, прошу простить меня. Ваше Величество… Но ведь вы же гугенот. Король Испании никогда не станет вести переговоры с гугенотом.

– Я – гугенот?! – Этот вопрос вырвался у меня помимо моей воли и, похоже, изумил Отважного лейтенанта.

Со времени моего возвращения к жизни вопрос, отношусь ли я к лагерю католиков или же их непримиримым врагам-гугенотам, честно говоря, не тревожил меня нисколько. И вот теперь он встал со всей остротой.

– О да, мессир! – проговорил удивленный де Батц. – Вы глава гугенотской партии, мой капитан.

– Да? Тогда почему я не помню ни одного псалма?

– Сие мне неведомо, государь. Я вполне был удовлетворен тем, что за всех наших ребят молитвы Господу возносил наш эскадронный капеллан, царствие ему небесное. Светлая душа. Там, в Лувре, рубился до последнего, пока его алебардой в спину не ткнули. – Он печально вздохнул, на минуту задумываясь. – А то вот еще можно двинуться в Ла-Рошель. Там, правда, католиков не любят, ну да вы меня и ребят не выдадите. Ну а мы с вами – и в огонь, и в воду! Поговаривают, что в Ла-Рошели ваш кузен, принц Кондэ, уже войска собирает. Так, может, туда?

– И по дороге в Ла-Рошель, – поморщился я, – и по дороге в Гасконь нас будут искать, как нигде в другом месте Франции. Кроме того, почему-то мне кажется, что я не в самых добрых отношениях с кузеном Кондэ. Не думаю, чтобы он обрадовался моему приезду. Пока одно ясно точно: из Парижа самое время убираться. И вот еще что. Если я не убивал короля Карла IX – а я готов отдать голову на отсечение, что я его не убивал, – значит, его убил какой-то негодяй, желающий приписать мне смерть государя. Что бы ни случилось, я обязан распутать это дело. Имя короля Наварры не должно быть запятнано обвинением в подлом цареубийстве. А потому, будь добр, послушай, что говорят на эту тему на рынке, в коллежах Сорбонны, у Девиц… Где и что сейчас Екатерина, Генрих Анжуйский, Алансон, Гиз, моя супруга Марго и прочие мои родственнички.

– Слушаюсь, мой капитан!

За дверью послышались быстрые шаги хозяйки, должно быть, заскучавшей без лихого гасконца, и я приложил палец к губам, давая знак прекратить наш военный совет.

С этого дня, к немалой печали гостеприимной хозяйки «Шишки», мы начали подготовку к отъезду. Для начала мой верный соратник, прикидываясь простецким искателем удачи из Прованса, обошел все городские ворота, спрашивая, нельзя ли устроиться где-нибудь стражником. Но южный говор Мано заставлял парижан настораживаться, и, невзирая на уверения в полной преданности канонам католической церкви, ни один цеховой старшина, возглавляющий отряд местной стражи, не пожелал взять к себе чужака. И все же сказать, что преданный гасконец зря стаптывал сапоги, было нельзя. Результат, хотя и неутешительный, имелся.

Воодушевленные посулом высокой награды, стражники перерывали повозки, выезжающие из города, заставляли нищенствующих монахов снимать капюшоны у крепостных ворот. Даже поднимали кончиками алебард колпаки прокаженных, возвращающихся с убогой милостыней в приют Святого Лазаря, находящийся по ту сторону новых стен Карла V. Если бы они могли знать, сколько стоит голова словоохотливого простака, потягивающего дешевое вино из оплетенной бутыли и распространяющего вокруг неперебиваемый запах чеснока, вероятно, бдительные стражи сей же миг оставили бы в покое монахов, торговцев и прочий прохожий люд и гнались за Мано через весь город. Но мысль об этом даже не приходила в их головы. В самом деле, не мог же так просто разгуливать по Парижу человек, голова которого оценена в доход с хорошего баронства.

Работу Мано все-таки нашел: возчиком в той самой скорбной лечебнице Святого Лазаря. Правда, для этого пришлось изрядно уменьшить остававшийся у нас запас монет, но зато теперь в распоряжении будущих беглецов имелась повозка, запряженная двумя справными мулами, огромная бочка для воды, бочонки поменьше, множество высоких корзин для провизии и возможность каждый день выезжать из города и въезжать обратно. На эту бочку у нас были особые надежды. В нужный момент в ней предполагалось поставить второе дно и тем самым превратить повозку в королевскую карету. В корзинах и бочонках, меж овощей, фруктов и свежего мяса, мы надеялись спрятать оружие пистольеров, личного эскорта Моего Величества, по-прежнему околачивающихся по тавернам и борделям улицы Пон-Вьё.

День сменялся днем, приближая намеченную дату нашего побега. Каждое утро Мано отправлялся в скорбный дом своих нанимателей. Затем, с дневной выручкой прокаженных, на рынок и обратно, с продуктами, вином и водой. Стражникам ворот Сен-Дени уже успел примелькаться разбитной возчик, непременно останавливающийся, чтобы угостить охрану чаркой-другой «казенного вина» и ломтем жареного мяса. Мано сыпал прибаутками, расточал добродушные улыбки направо и налево, и немудрено, что скоро был в доску своим для бдительных стражей. Между тем новости, привозимые им каждый вечер, заставляли серьезно задуматься.

В Ла-Рошели, где до недавнего времени стоял с войском один из славнейших полководцев гугенотов де Ла Ну, прозванный «Железной Рукой» после того, как умелые механики заменили раздробленное пулей запястье механическим протезом, по слухам, прибыл принц Кондэ, злобный коротышка, ненавидящий, кажется, все живое. Сейчас он пылал ненавистью, точно плавильная печь. Отсидевшись во время августовского погрома во дворце своего преисполненного благочестием дядюшки – кардинала Карла Бурбонского, лишь только спала волна бессмысленной резни, он бросился бежать подальше от столицы под охрану солдат де Ла Ну и наемников, приведенных из Германии графом Вильгельмом фон Фюрстенбергом. Правда, после побега Кондэ в столице осталась его жена Мария, тут же торжественно взятая под стражу ещё не коронованным королем Генрихом III, к вящей радости обоих, ибо только немой в те месяцы не говорил о бурных перипетиях романа принца Генриха Валуа и дочери герцога Неверского, красавицы Марии. Оттого что теперь малый рост Кондэ компенсировался ветвистыми рогами, ярость заядлого гугенота становилась еще большей. Впрочем, мое положение было ничем не лучше.

Как утверждали злые языки записных доброжелателей, моя собственная супруга Марго в данный момент находилась в Шалоне, в компании со своим давним любовником Генрихом де Гизом, также собирающим полки Священной Лиги для борьбы с еретиками, то бишь нами. Будь у меня время и возможности, я бы не преминул отплатить обидчику той же монетой, обольстив супругу самого Гиза, мадам Екатерину, младшую сестру нынешней фаворитки короля, но времени не было.

К тому же вопрос оставался неразрешенным: кто-то из сторонников одной из вышеуказанных сил решил отделаться от меня весьма занятным образом – прикончив моим кинжалом законного короля. Интересно, кто? Человек Генриха Анжуйского, желающий поскорее добыть престол для своего господина? Сторонник Гиза, пытающийся таким образом отсечь от древа Капетингов, как ему представлялось, лишние ветви? Да и тот же Кондэ мог послать убийцу расправиться с главой Католической партии. А уж тот, пользуясь случаем, и для своего хозяина решил местечко расчистить. В конце концов, насколько я помню, и матушка Екатерина, всемогущая Паучиха, к своему старшему отпрыску особой любви не питала. А вот Генрих Анжуйский – тот у нее любимчик. Еще совсем недавно его звали королем в Речь Посполитую, и Карл, с его сочащейся сквозь кожу кровью, умирающий, но упорно не желающий поступаться даже крохами собственной власти, был полностью за это, назло своей матери.

Стоп. Речь Посполитая. Что-то у меня было с ней связано… Кажется, я вел с ней переговоры… Или должен был вести?.. Не помню. Ладно, об этом потом.

Вернемся к бедняге Карлу. Хуже всего, если его ткнул кинжалом кто-то из собственных придворных, мстя за никому не ведомую обиду. Тут уж точно не найдешь, как ни ищи, – разве что сам когда сознается.

Занятый этими мыслями, я не заметил, как в комнату тихо вошел Мано де Батц в нескладном костюме возчика. Я удивленно посмотрел на друга. Обычно, когда он шел по коридору, его было слышно и внизу – в зале, уставленном столами, и в комнатах девиц. Теперь Мано стоял, потупив взор и комкая в руках войлочную шляпу.

– Что-то случилось? – спросил я насторожено.

– Мессир, – с видимым трудом выдавил лейтенант. – Тут такое дело…

Он тяжело вздохнул и махнул рукой.

– Да что стряслось?

– Да тут вот это… – Он вновь тяжело вздохнул.

– Толком говори, – нахмурился я.

– Ваше Величество, – он свесил голову еще ниже, – это моя вина. Казните меня, как пожелаете.

– Сакр Дье! За что?!!

– У нас повозку украли… – выдохнул гасконец.


Глава 5

В компании с гасконцем жизнь пролетает быстро.

Сирано де Бержерак

Отважный лейтенант Наваррской гвардии стоял потупив взор, разглядывая потрескавшиеся от времени половицы, боясь посмотреть на своего грозного капитана и не имея сил смириться с реальностью и неотвратимостью потери. Я глядел на понурившуюся фигуру земляка, едва сдерживая себя, чтобы не расхохотаться. Казалось невероятным, чтобы какие-то пройдохи могли вот так запросто облапошить славного де Батца. Отвага, скорость реакции и сообразительность моего друга не вызывали ни малейших сомнений, но факт оставался фактом. Повозки, на которую мы возлагали столько своих надежд, не было.

– Сакр Дье! – выругался я. – Мано, но как же так?! Мнимый возница еще раз тяжко вздохнул и с видом, с каким обычно бросаются в омут головой, начал:

– Мессир! Я уже возвращался из приюта Святого Лазаря, когда на перекрестке улиц Сорбонны и Сен-Жак, неподалеку от монастыря Святого Бенедикта, я столкнулся нос к носу с каретой монсеньора епископа Шатийонского.

– Ну?

– Я начал было сдавать в сторону, но мулы, знаете ли, заартачились и ни в какую. Ни влево, ни вправо. Понятное дело, кучер монсеньора епископа орет. Я держусь изо всех сил, чтоб ему кулаком промеж глаз не съездить. Зубы сжал, молчу да вожжи дергаю. Народ вокруг начал собираться. Глазеют, канальи, как мы тут стоим и разъехаться не можем. Потешаются, советики дурацкие дают. Тут вдруг дверца кареты распахивается, и из нее девушка – прыг на землю, да так быстренько шасть в толпу.

– Девушка? – переспросил я, придавая голосу деланно суровые интонации.

– Девушка, – сокрушенно подтвердил де Батц.

Ах! Когда ветреные французы говорят «Ищите женщину», они прекрасно осознают, что искать долго не придется. Ибо не в природе жизнерадостного галльского характера делать что-либо долго и скрупулезно. А женщина во Франции находится всегда, даже если, паче чаяния, ее не ищут. Будь то Париж, с его столичным многолюдьем, или же мужская обитель в предгорьях Альп, уж какая-нибудь красотка да сыщется. Как же могло обойтись без женщины в этой истории!

– За девушкой погнались лакеи, ехавшие на запятках кареты.

– Оч-чень интересно!

– Правда?! – радуясь невесть чему, спросил меня Мано.

– Конечно. Посуди сам: молодая, красивая девушка в карете епископа… Она красивая?

– О да!

– Я почему-то так и подумал. Так вот, эта молодая и красивая девушка, пользуясь случайной остановкой, пытается сбежать и скрыться в толпе. Весьма занятная сцена!

– Вот и меня это насторожило. – Очевидно понимая, что из-за нелепости произошедшего у меня нет сил сердиться, значительно увереннее продолжил гасконец. – Я соскочил с козел, поймал этих наглецов за загривки, ну и приложил их лбами одного к другому. – Он вздохнул.

– Так. Это понятно, – хмыкнул я. – Надеюсь все же, они живы.

Мой друг был весьма силен, и ежедневные многолетние упражнения с эстоком придали его рукам крепость печатного пресса. Я очень явственно представлял себе незавидную участь преследователей юной очаровательницы. Вероятнее всего, они, еще не скоро смогут, склоняясь в почтительном поклоне, открывать дверцу перед его преосвященством епископом Шатийонским…

Стоп. Епископ Шатийонский – Эд де Шатийон. Я с удивлением посмотрел на незадачливого возчика.

– Ты уверен, что карета принадлежала именно епископу?

– О да! – не понимая, чем вызван мой вопрос, подтвердил де Батц. – Я узнал его герб!

– Забавно. Если я не ошибаюсь, епископ – старший брат покойного адмирала Колиньи?

– Верно, мой капитан!

– Гм. Ладно, продолжай.

– Да что продолжать… – опечаленно махнул рукой лейтенант. – За каретой дюжина стражников скакала. Понаехали, ее схватили, мне пику к горлу приставили. А я ж вот… – Мано тоскливо указал на свои дешевые обноски, заменившие привычную кирасу. – Она только и успела прошептать, что зовут ее Конфьянс де Пейрак и везут ее к Паучихе. Просила передать это друзьям адмирала, ежели такие сыщутся.

– Ну конечно. – Услужливая память точно попугай поспешила вытащить нужный билетик из ящика старого шарманщика. – Конфьянс де Пейрак, дочь графа Раймона де Пейрака, падчерица Колиньи.

– Да? В самом деле?! – Мои слова произвели на гасконца весьма странное впечатление – так, будто я похвалил его за прекрасно проделанную работу. – Тогда мы тем более должны спасти ее! Ведь так?

Спасать кого бы то ни было в то время, как за наши собственные головы назначена награда, было чистейшим безумием. Спасать дочь адмирала Колиньи, пусть даже и приемную, из лап Черной Вдовы было безумием вдвойне. Но, черт возьми, ни один дворянин Гаскони и Наварры, ни один даже самый захудалый владелец старого меча и полудохлой клячи, гордо именующий себя шевалье, не стал бы под мои знамена, когда бы в такую минуту я сказал «нет». Да, это было безумием, но у нас в горах иные не выживают. А стало быть, это было вполне нормально. По-гасконски.

– Пожалуй, ты прав, – подтвердил я. – Но, Мано, как же все-таки наша повозка?

– А… это… – Мысли смельчака уже давным-давно покинули пропавшее транспортное средство и витали где-то у ног случайно встреченной красавицы. – Я заплатил су какому-то школяру, чтобы он присмотрел за ней, а сам бросился вслед карете. Мессир, я проследил ее до самого дворца Сен-Поль. Там ныне свила себе гнездо Паучиха. До той поры, пока не будет отстроен Лувр, Сен-Поль – королевская резиденция. Правда, новый король предпочитает проводить время в Малом Бурбонском отеле со своей ненаглядной принцессой Кондэ. – Он победно улыбнулся, должно быть, всецело поддерживая счастливых возлюбленных, столь успешно наставляющих рога незадачливому мужу.

Честно говоря, я тоже был рад за кузена Генриха Анжуйского, вернее, теперь уже почти полноправного короля Генриха III. Но тем не менее принц Кондэ был мне родственником, причем, в отличие от кузенов Валуа, весьма близким. А стало быть, вполне вероятно, что где-то какой-то граф, барон, да, черт возьми, любой простолюдин, потешается над моей собственной рогатостью.

Хороши вожди гугенотов – пара рогоносных принцев! Выходит, что Кондэ, как ни крути, мой собрат по несчастью и уж кому-кому, но не мне радоваться его неудачам. И хотя я готов был спорить на что угодно, что одним из первых эдиктов будущего монарха после коронации в Реймсе будет признание незаконным брака Генриха Кондэ с собственной двоюродной сестрой Марией, пока что брак оставался браком, а мы – парой обманутых дураков.

– Мано! С тем, куда повезли девушку, все понятно. Теперь мы знаем, где находится прелестная Конфьянс де Пейрак. Но с нашей-то повозкой что случилось?!

Гасконец вновь посмотрел на меня взглядом набедокурившего щенка, так не вязавшимся с его обычно бесшабашно-самодовольной внешностью. Плечи его недоуменно поднялись, и руки разошлись в стороны.

– Когда я вернулся, не было уже ни повозки, ни этого проклятого школяра.

Ответ был ясен. Впрочем, ясен он был и без слов де Батца. Только очень наивный человек или же такой пылко влюбленный, как мой друг, мог предположить, что вещь, оставленная без присмотра вблизи любого из коллежей храма изящных искусств и высокой науки, может оставаться на месте дольше, чем понадобится, чтобы стащить ее. Тем более возок с парой мулов, бочкой и прочим содержимым – всего ливров на тридцать пять. Да еще на перекрестке оживленной улицы Сен-Жак, прямой стрелой тянущейся с одного берега на другой и соединяющей воедино все три части города: собственно Город, колыбель Парижа остров Ситэ и неунывающий Университет, живущий по своим законам, подсудный лишь ректору и королю и готовый в любую минуту вспыхнуть мятежом при одном лишь намеке на ущемление своих прав и привилегий. С пересекающей Сен-Жак улицей Сорбонны тоже все было понятно. Будущие бакалавры и магистры, весь день спешащие по ней в поисках сокровищ истинного знания и пары денье на пропитание, должно быть, изрядно веселились, наблюдая ополоумевшего возницу, преследующего епископскую карету и бросившего ради этого свой экипаж на попечение их собрата школяра. Мудрено ли было ждать иного исхода?

– Так что, мессир? – произнес де Батц, переходя к волновавшей его теме и выводя меня из задумчивости. – Нынче мы штурмуем Сен-Поль?

Я почти с нежностью посмотрел на лейтенанта. Да, такой вопрос мог задать только истинный уроженец Беарна. В нашем распоряжении, считая и нас, было четырнадцать человек. Пусть бравых вояк, но всего четырнадцать. Замок же Сен-Поль, принадлежавший еще королю Карлу V, был, как и его царственный собрат, двадцатичетырехбашенный Лувр, настоящим городом в городе, крепостью, готовой выдерживать долгую осаду небольшой армии. Лишь совсем недавно мы сами благополучно удерживали в своих руках замок, немногим превосходящий этот по своей мощи. Нас были сотни. Противников – десятки тысяч. Теперь же защитников, вероятно, были все те же сотни, зато штурмующих…

– Сен-Поль просто так, с налета, не возьмешь, – задумчиво начал я, внутренне негодуя на себя за пагубную податливость. – Здесь все разведать надо.

– Мой капитан! – Де Батц гордо расправил плечи, воспринимая прозвучавшие слова как долгожданную команду. – С вашего позволения, я уже послал двух парней посмотреть, что там да как.

– Надо бы поосторожней, – проговорил я в пространство.

– О да, мессир! Вы правы. Я велел им не брать с собой шпаги и не ввязываться в стычки со стражей.

– Это ты правильно сделал. – В моем мозгу, помимо воли, очень ясно нарисовалась картинка такого вот разведывательного рейда. Больших забияк, чем Гасконские Пистольеры, в Париже еще надо было хорошенько поискать. А вынужденные в последние дни вести себя тише воды ниже травы, они, поди, уже изнывали от желания пустить в ход кулаки и шпаги.

Мано, похоже, был счастлив. Он вновь был занят любимым делом, и его вновь вел в бой обожаемый король, а впереди маячил приз, ради которого стоило лить кровь, конечно, преимущественно чужую, увенчиваться славой и вообще совершать великие подвиги подобно неистовым Роланду и Баярду. Но вопрос, который я задавал сегодня уже несколько раз, по-прежнему оставался открытым.

Повозки не было, а стало быть, весь наш план скорого прощания с Парижем висел на волоске. С тем же, что, благодаря нынешнему дорожному приключению моего друга, мы вновь намеревались напомнить королеве Екатерине о своем существовании – вопрос, каким образом нам придется спасать свои шкуры, вовсе не был праздным.

– Ладно, Мано. Разведка – это хорошо, это правильно, но что мы будем делать с повозкой?

– Мессир. – Вновь потупился де Батц. – Когда я шел к вам, по дороге мне встретилась милашка Жозефина, ну и я поведал ей о своей беде… – Он на секунду запнулся. – Жози обещала помочь.

– Интересно, каким образом это ей удастся?

Вначале я хотел спросить, можно ли верить крутобедрой мадам, но, вовремя вспомнив, что все это время подруга моего лейтенанта была гостеприимной хозяйкой убежища двух беглецов, головы которых сулили ей безбедное существование на долгие годы, устыдился этого вопроса.

– Сир! – Голос де Батца звучал почти гордо. – Я познакомился с этой почтеннейшей женщиной вскоре после прибытия в Париж. Быть может, вы помните исчезновение любимца герцога де Гиза, виконта де Малеру?

Честно признаться, я не помнил вышеназванного любимца но сомневаться в словах гасконца у меня не было никаких резонов.

– Так вот, – продолжал мой друг, – Малеру с двумя приятелями напали на меня неподалеку отсюда, на Пре-о-Клер. Я был вынужден обороняться. Тем более что двое моих товарищей были ранены… – Он замялся, очевидно, подыскивая слова.

– И что? – поторопил его я.

– Возможно, лишь Жозефина и я знаем, где похоронены эти наглецы. А ведь она видела меня до того лишь раз, м-м-м, незадолго до нападения. Если уж она берется помочь, я бы не стал сомневаться в ее словах.

Несомненно, Мано говорил правду. Но, должно быть, не всю правду. Впрочем, поединки между горячими головами всех сословий на Пре-о-Клер были не редкостью, и немалое число парижан, канувших в неизвестность, начинали путь туда именно с этого забытого Богом пустыря. Однако сказанное Мано невольно заставило меня по-иному взглянуть на мадам Жози. Эта женщина, несомненно, была подарком судьбы для нашей сумасшедшей компании.

В дверь негромко постучали.

– А, вот и она! – услышав тихий стук, вскинулся де Батц. С тех пор как мой друг притащил своего раненого командира, Жозефина, то ли из чувства сострадания, то ли из почтения к бравому лейтенанту, уступила нам свою комнату. Когда же Маноэль на радостях от того, что я пришел в себя, неосторожно выдал мой королевский титул, она и вовсе запретила любопытствующим подходить к заветной двери. Для тех же, кому словесные увещевания были недостаточны, радушная хозяйка находила пару увесистых доводов. Левый и правый. Вероятнее всего, за годы, проведенные в армейском обозе, Жози нередко приходилось их применять, а потому чаще всего подобная аргументация не вызывала последующих споров. Я сам был свидетелем сцены, когда одного только «правого довода» хватило, для того чтобы наповал убедить разбушевавшегося бакалавра изящных искусств. Минут десять бедолагу отливали водой.

– Прошу простить меня, капитан! – Дородная фигура хозяйки «Шишки» показалась в дверном проеме, заслоняя его почти весь. Жозефина именовала меня лишь таким вот образом, иногда, впрочем, называя «мсье», но никогда не употребляя ни королевского титула, ни обычного в таких случаях «сир». Быть может, сказывалась «военная привычка», а возможно, что таким образом она пыталась сгладить разделяющую нас сословную дистанцию.

«Рубенсовская красавица», – всплыло у меня в мозгу. Я невольно нахмурил брови. Я точно помнил, что вот такая вот статная румяная женщина с вполне ощутимыми прелестями именуется «рубенсовской красавицей», но, разрази меня гром, не мог вспомнить, кто же такой этот Рубенс! Вообще, память моя выдавала порою фортели абсолютно необъяснимые. Не так давно вечером, размышляя в который раз об убийстве несчастного короля Карла, я вознамерился вызвать перед внутренним взором вид Лувра со стороны его парадного фасада. И память услужливо подкинула мне требуемую картинку… Я был абсолютно уверен, что дворец, возникший в моем воображении, – Лувр, но, Сакр Дье, это был совершенно другой Лувр! А главное, на площади перед ним красовалась огромная пирамида из стекла, что было уж совсем ни на что не похоже.

Одному Богу было известно, что вытворяло мое сознание. На днях, кроме ставшего уже привычным дю Лиса, в мозгах вдруг прорезался еще чей-то голос, сообщивший, что Вагант [14] вызывает Джокера-1 и что к нему ни в коем случае нельзя сейчас соваться, поскольку, во-первых, за его домом следят, а во-вторых, там сейчас полным-полно лишних глаз и ушей. Господь мне защита! Квартал Сорбонны был переполнен вагантами, но ни к одному из них я не намеревался наносить визитов…

И вот сейчас эта самая красавица невесть откуда взявшегося Рубенса!

– Капитан! – складывая в улыбке чуть пухловатые губы, начала милашка Жози. – Прошу простить, что прервала вашу беседу, но там пришел один мой добрый приятель. Он готов помочь Мано отыскать пропажу.

– Что еще за приятель? – В тоне лейтенанта послышалось что-то весьма похожее на ревность.

Лицо хозяйки приняло деланно сердитое выражение:

– Тебе что за дело? Сказано – приятель, значит, приятель! Никшни! Нешто ты мне муж? Да у меня, может, пол-Парижа приятелей! Тебе б радоваться, что я вообще вам помогать решила! Раззява! – Она стояла, уперев руки в боки, готовая обрушить на Мано припасенный на всякий случай град попреков, явное свидетельство тому, что подобные грубые знаки внимания ей весьма приятны.

– Полно, – прервал я двух «голубков», усиленно прикидывающихся ястребами. – Так что там за приятель, Жозефина?

– Капитан, поверьте мне – женщине, немало повидавшей в своей жизни. – Она погладила свою крупную грудь. – Если вам надобно будет отыскать иголку в стогу сена или сухой камень на дне реки, то лучшего мастера, чем благочестивый брат Адриэн, в Париже вам не сыскать! Если вы вдруг пожелаете обратить шайку пьяных ландскнехтов в веру нечестивого Магомеда, то и здесь вам не найти никого, кто мог бы это сделать вернее, чем он. Ну а ежели у вас есть монеты, с которыми вам не терпится расстаться, то вам следует лишь скоротать с ним вечерок, и все равно, будете ли вы играть в карты или в кости, слушать проповедь или состязаться, кто кого перепьет.

Мы с Мано переглянулись.

– Так что же ты заставляешь ждать столь достойного человека? – Де Батц удовлетворенно провел пальцами по стрелке своих усов. – Немедленно зови его сюда. Да будь добра, принеси из своего погребка вино, вроде того, каким ты потчевала меня в день нашего знакомства. Не беседовать же с благочестивым братом на сухую глотку? Это же просто непристойно!

– Вот это истинная правда! – Жозефина расплылась в улыбке и, заманчиво покачивая бедрами, поспешила отправиться выполнять заказ.

Из-за полуоткрытой двери до нас доносились слова залихватской песни, выпеваемой внизу чьим-то хорошо поставленным голосом:

Дурак вилан пропьет свою рубаху,
Ему рога пройти мешают в дверь.
Когда женился, право, дал он маху —
Со школяром жена его теперь. 
Ну а школяр – он набожный и кроткий,
За что и наградил его Иисус —
Ему верны парижские красотки,
И мне, ей-богу, нравится их вкус!

На какой-то миг песня смолкла. Вероятно, спустившаяся вниз по лестнице в зал Жози передала певцу наше приглашение, поскольку следующий куплет уже подхватил иной голос:

Ломбардец-жмот набьет сундук монетой,
Ему душа и тело – все товар.
Без покаянья сдохнет он за это —
Ни ливра не вернет ему школяр!
Ну а школяр – не вор и не мошенник,
Его избрал Господь для дел благих…
Ему нальют в таверне и без денег,
Да и накормят. Боже, помоги.

Сопровождаемый этим радостным возгласом, в нашу каморку вошел невысокий, еще довольно молодой человек в черном одеянии бенедиктинца, с низко опущенным капюшоном на голове и длинными янтарными четками, в молитвенно сложенных руках.

– Мир вам, дети мои, – благочестиво поводя отменно хитрыми темными глазами, торжественно изрек служитель Всевышнего тем самым голосом, который пару минут назад поминал недобрым словом злополучную судьбу выпивохи-виллана. – Мадам Жозефина, – продолжил он, проверив, хорошо ли закрыта дверь, – оповестила меня о том горестном событии, которое послужило причиною многих печалей для вас, – он кивнул на де Батца, – дети мои.

– Святой отец. – Мано подвинул бенедиктинцу тяжелый, грубо сколоченный табурет на трех лапах-ножках. – Прошу вас, присаживайтесь. Жозефина рекомендовала вас как весьма почтенного человека, умеющего хранить чужие тайны. Надеюсь, это так?

– О да! Я храню их даже от тех, кому они принадлежат. Ибо недаром сказано в Писании: «В многознании много печалей. Умножающий знания – умножает скорбь». Что сие, как не высшая мудрость, дарованная нам Господом? Вот, положим, вы, дети мои. Мадам назвала вас возчиками. Пожалуйста, зовитесь, как вам нравится. Но скорее архиепископ Парижский – странствующий рыцарь, чем вы – подопечные Святого фиакра. Даже и не заметь я пистолей, столь небрежно прикрытых брошенным на ложе плащом, я бы, вне всякого сомнения, полагал, что езда поверх лошади вам куда более знакома, чем унылое следование за ее хвостом. Но, благослови вас Господь, повторю еще раз и еще сколько потребуется, раз вы желаете именоваться возчиками – отчего же нет! Это ваша тайна. И сам Карл Великий в прежние времена именовался «бедным пастырем овечьего стада», когда на то имелась причина.

Я невольно кинул взгляд на свою лежанку, где под плащом действительно на всякий случай была приготовлена пара пистолей. Брат Адриэн перехватил мой взгляд и едва заметно усмехнулся:

– Господин возчик! Конечно, если бы вы пришли ко мне в исповедальню с этакими кнутами, я бы выгнал вас взашей из дома Божьего. Конечно, если бы смог. Здесь же вы вольны раскладывать орудия своего труда там, где вам вздумается. Итак, как говаривал честнейший адвокат Пьер Патлен [15] , «вернемся к нашим баранам». Добрейшая госпожа Жози уже сказала вам, что я состою каноником в церкви Святого Бенедикта, что между улицей Сорбонны и Пла д'Этэн? Признаться, нынче днем я и сам был свидетелем того странного случая, произошедшего на этом перекрестке, жертвой которого вы, – он кивнул на де Батца, – стали. Давненько не встречал такой прыти у бедного возницы! А ваш бег! Вы вполне могли бы зарабатывать себе на жизнь, став королевским скороходом.

Неспешная, доброжелательная речь каноника лилась умиротворяюще, елейно, когда бы не слышалась в ней то и дело скрытая издевательская нотка. Де Батц сидел, пунцовея на глазах, уже и сам не радуясь, что затеял поиски.

– Но полноте, Я не считаю себя вправе спрашивать вас, чего ради бедному возчику вздумалось преследовать карету монсеньора епископа. Быть может, вы всегда мчитесь за епископскими каретами сломя голову. Сейчас вы просите меня об одолжении – я правильно вас понимаю? – перебил он сам себя, внимательно вглядываясь в своих визави. Я молча кивнул.

– Так могу ли я, – торжественно продолжил брат Адриэн, – слуга Господний, отказывать в такой ничтожной милости возлюбленным чадам его, когда и сам он ежечасно дарует радость обретения искомого даже самым ничтожным из человецей?! Многие прихожане нашей церкви – добрые граждане, живущие поблизости. Не сомневайтесь, господа, – я отыщу вашу пропажу.

Дверь вновь отворилась. Жозефина, с парой бутылей и копченой грудинкой на подносе, присоединилась к пастве благочестивого бенедиктинца.

– О! «Премье крю ле Элено»! – радостно воскликнул слуга Господний, едва бросив косой взгляд на бутыли. – Прекрасное бургундское! Весьма рекомендую! Увы, сейчас я вынужден удалиться, ибо дела мои не терпят отлагательств, но, полагаю, завтра утром мы с вами вместе, в один голос, возблагодарим Господа за безмерную милость Его к чадам своим и воздадим лепту… – он чуть запнулся, – Матери нашей, Церкви, за ее посильную помощь. – Брат Адриэн смиренно склонил голову, блеснув из-под капюшона краешком аккуратно очерченной тонзуры. – До скорого свидания, почтеннейшие господа возчики. Да прибудет с вами Иисус!

Он направился к выходу, и из залы до нас снова донеслись слова озорной школярской песни:

Сеньор надутый город держит в страхе,
На короля косой бросает взор.
Ему отрубят голову на плахе,
Тогда школяр запишет: «Умер вор».
Ну а школяр, он не велик, не знатен —
Всевышний пожелал ему добра.
Кто будет крив в веках, кто будет статен,
Лишь он решает росчерком пера.
За короля, за Папу, за Сорбонну,
Что не подвластна светскому суду,
Мы сдвинем чаши пенные со звоном,
А кто не с нами – пусть горит в аду!

Шаги нашего гостя стихли, заглушенные радостными воплями школяров, возносящих свой вечно молодой гимн вольностям славного студенческого племени. Жозефина затворила ногою дверь и, поставив на стол принесенные яства, вопросительно уставилась на своих загостившихся клиентов:

– Ну что, договорились?

– Из того потока благочестивой галиматьи, которую сей добрый брат на нас обрушил, я понял, что скорее да, чем нет, – поморщился я. – Честно говоря, не люблю святош.

– Вам бы не следовало касаться благочестия, мсье, – внезапно хмурясь, надменно заявила хозяйка «Шишки». – Какая ни есть, но я все же добрая католичка, а брат Адриэн, хоть и плут, каких свет не видывал, но все же Божий человек!

Слушая эту пылкую тираду в защиту смиренного бенедиктинца, я едва сдерживал невольную улыбку, поражаясь кавардаку, царящему в голове милой Жози. Но более чем благочестие всех каноников Парижа вместе взятых, меня интересовало совсем другое. Невзирая на дурацкую потерю памяти, я все еще оставался главой партии гугенотов. Во всяком случае, так говорил об этом Маноэль. И вдруг помощь монаха…

Однако не успел я и рта раскрыть, чтобы изложить свои опасения, как Мано, дотоле напряженно молчавший под звуки колких замечаний брата Адриэна, пробурчал недовольно:

– Похоже, он нас узнал. Как бы не донес. Я их пиявочью душу знаю. – Он угрюмо посмотрел на закрытую дверь за спиной своей подруги. – Может, того… догнать?

Я живо себе представил, чем бы могла закончиться для священника такая негаданная встреча. Мано был скор на расправу.

– Упаси тебя бог, – замахала на него руками Жозефина. – Что ты такое удумал! Скорее львы у Дворца правосудия затянут псалмы Давида, чем он предаст того, кому обещал помочь. Но если ты его хоть пальцем тронешь – оловянный денье будет стоить дороже, чем твоя жизнь. А заодно с тобой и его. – Она ткнула в меня пальцем. – Да и моя тоже. Здесь, в Париже, всякий душегуб знает, что лишь брат Адриэн способен убедить палача не усердствовать на пытке. Лишь он может написать прошение в суд, чтобы вымолить у этих ржавых крючив помилование. Да мало ли чего! Если ты против него что недоброе удумал – забудь. На вон лучше выпей! – Мадам одним ловким движением откупорила бутыль и опрокинула ее в серебряный кубок, должно быть, военная добыча, прихваченная ею во время давних походов. – Вино действительно отменное!

В темную от времени чашу с бульканьем устремилась гранатово-алая струя благородного напитка, привезенного в столицу бургундскими виноделами.

– Да, вот еще что. – Хозяйка наполнила второй кубок и поставила полупустой сосуд на столешницу. – Мано, там внизу два твоих истукана приперлись. Выйди узнай, чего им нужно.

Де Батц ликующе поглядел на меня, явно забывая и о язвительном монахе, и о похищенной повозке, и вообще о чем бы то ни было, кроме очаровательной узницы замка Сен-Поль.

– Мой капитан, я жду приказа!


Глава 6

Стрельба в цель упражняет руку и причиняет верность глазу.

Козьма Прутков

Я стоял у открытого окошка своей комнаты, вдыхая чуть колеблющийся от жары вечерний воздух, и глядел вниз, на вьющуюся змеей Сену, катящую свои волны вдаль, к океану. Бордель мадам Жози располагался почти на самой вершине холма, среди множества других подобных домов, построенных по одному Господу ведомому плану. Отсюда открывался прекрасный вид на круглые башни Сорбонны, на колокольни аббатств Святой Женевьевы и Святого Бернарда. Чуть в стороне, невидимые отсюда, красовались руины древних терм Юлиана-отступника, тяжеловесного романского стиля, но с весьма изящными сводчатыми арками – должно быть, дань влиянию Востока. А рядом с ними преждевременно обветшавшая резиденция аббатства Клюни как яркое свидетельство отмирания идеи Крестовых походов. И все это изрезано сотнями и сотнями улиц, улочек, переулков, тупиков, проходов, а то и просто проломов в стенах каменных изгородей, позволяющих скрытно перебраться из одного уголка Парижа в другой.

Уже вечерело. Городская стража, должно быть, заперла ворота и перегородила массивными цепями парижские улицы. Кое-где виднелись движущиеся огоньки факелов ночного патруля. Насколько я мог помнить, это не слишком мешало разбойникам различных мастей заниматься своим кровавым промыслом. Выросшие среди здешних катакомб и каменных лабиринтов, клошары прекрасно знали пути в обход застав. Однако же честным людям вроде нас пройти ночью по улицам Парижа так, чтобы не столкнуться с десятком-другим полупьяных усачей с алебардами и аркебузами, было никак невозможно. Тем не менее нам сегодня требовалось именно это.

Как сообщила разведка, посланная Мано к замку Сен-Поль, девушка действительно была там. Во всяком случае, там находилось место временного бивуака «Летучего эскадрона» мадам Екатерины. А куда, спрашивается, еще мог везти епископ Шатийонский красавицу, поразившую воображение моего отважного друга? Не в аббатство же Сен-Мор, располагавшееся все в том же замке! Ну и, понятное дело, не в гости к парижскому Прево, также обитавшему в Сен-Поле. Стало быть, искать приемную дочь адмирала Колиньи надо было в одном из множества особняков, составляющих нынешнюю королевскую резиденцию. В каком именно? Бог весть! Это остается уточнить на месте. Хотя до места еще тоже надо добраться. Я повернулся к ждущему моих распоряжений лейтенанту:

– Де Батц! Нам нужен баркас.

Слова эти были произнесены тем тоном, каким обычно говорится: «Нам необходимо остановиться, чтобы пропустить по стаканчику вина».

– Слушаюсь, мой капитан! – отчеканил гасконец.

– В нем должны быть сети, весла, мачты. В общем, все, что подобает для того, чтобы создать видимость ночного лова и по возможности припрятать оружие.

– Будет сделано, сир!

– Хорошо бы, чтоб хозяин баркаса был на нашей стороне. Ну и, понятное дело, чтобы это был надежный человек. Иначе нам придется оставлять одного из бойцов для охраны лодки, а сейчас каждый клинок на счету.

– Разумная предосторожность, мой капитан. Я спрошу Жози. Не может быть, чтобы у нее не сыскался такой вот приятель.

– Хорошо. Ну и, понятное дело, передай людям, чтобы они были готовы к бою, – завершил я свои указания.

– Они всегда готовы к бою, сир! – гордо выпалил бравый пистольер.

Я невольно улыбнулся. Слова моего друга если и не были абсолютной правдой, то уж, во всяком случае, были недалеки от истины. Гасконец, а особенно гасконец в Париже, являл собою существо, в любую секунду готовое отстаивать собственное, пусть даже мнимое, величие любыми возможными средствами. И хотя дома он вполне довольствовался полуразрушенной хибарой, традиционно именуемой замком, – здесь он никак не мог смириться с тем, что почести, оказываемые его безденежной милости, в чем-то уступают тем, которые оказываются пэрам Франции и принцам крови.

– Сегодня они должны действовать строго по моему приказу, иначе охрана замка раздавит нас и не заметит.

– Вы шутите, мессир? – с надеждой в голосе спросил де Батц. – Не может быть, чтобы нас не заметили!

– Это уж точно. Но все же предупреди людей.

– Слушаюсь. – Мано повернулся и вышел из комнаты, а я остался стоять у окна, разглядывая коньки кровель и острые шпили церквей темнеющего на глазах Парижа.

Отчего-то мне он представлялся значительно более светлым.

Угрюмый, рассеченный диск луны, цепочки факелов ночной стражи да огни на башнях выхваченной из темени громады Бастилии – вот все, что противостояло в этот час надвигающейся тьме. Маловато. Я закрыл глаза, представляя Париж, точно залитый немигающим заревом миллионов лампад и свечей. На каждой улице, в каждом окне, на берегах реки, на мостах, везде…

Впрочем, темнота нам на руку. И шанс дойти куда как выше, и там, на месте… Я еще раз представил особняк Сен-Поль и невольно скривился, словно по ошибке откусил прованский лимон. Войти, найти, уйти, скрыться и, в конце концов, выбраться из столицы, будь она неладна! Каждая задача почти неразрешима. Выполнить же все их одновременно и вовсе не возможно!

Я стоял, вдыхая ночной воздух, разглядывая панораму спящего города, и все мое естество бунтовало против того безумия, которое я намеревался вот-вот затеять. Вернее, уже затеял. Мано с минуты на минуту радостно, как обычно, доложит, что баркас готов и вообще все готово и гасконцы, как обычно, с нетерпением ожидают приказа.

Разум, с усердием прилежного школяра зубрящего латынь, повторял, что ради безнадежного дела я веду на смерть ни в чем не повинных людей. Что, если, не дай бог, кто-то проведает о том, что мы пустились в почти откровенный разбой – на чести Бурбонов появится пятно величиной с Аквитанское море. Что, в конце концов, я – король и мой первейший долг думать о своих подданных, о своей державе… Все это, несомненно, было правдой… Но мои гасконцы были готовы к бою. Как всегда, готовы к бою и ждали моего приказа. И я был обязан вести их! Ибо там, на другом берегу реки, в неприступном замке Сен-Поль, томилась Прекрасная Дама, отрада души вернейшего из моих паладинов, дочь моего соратника и жертва предательских интриг Злой Колдуньи.

Король, способный в такой момент дать приказ отступить, возможно, и может быть правителем низкой черни и скаредных буржуа, но верности дворянства он недостоин.

Мне вспомнился недавний турнир. Собравшиеся со всех концов Франции лучники пускали стрелы в цель. На ста шагах каждый из них должен был пронзить одним выстрелом три раскачивающихся на веревках кольца и попасть в древко копья, врытого в землю за ними. Дело считалось невозможным, пока, почти не целясь, не поразил цель граф Дюнуа, Орлеанский бастард. Я нервно передернулся: «Какой Орлеанский бастард! Почудится же такая ерунда! Он мертв добрых полторы сотни лет! Опять это наваждение!»

* * *

– Вас что-то тревожит, мой капитан? – донеслось из-за моей спины. Должно быть, задумавшись, я не слышал стука в дверь. Ибо де Батц, а это был именно он, не входил без предупреждающего стука в королевскую опочивальню, невзирая на то, что и сам квартировал здесь же.

– Н-нет. – Я повернулся к боевому товарищу, волевым усилием стараясь вернуть себе ясность мысли. – Просто ночь будет прохладной. И сырой. Должно быть, к утру пойдет дождь.

– Вы правы, сир, – кивнул Мано. – На небе собираются тучи. Но я пришел доложить, что Жозефина договорилась с одним из своих дружков. Баркас у нас есть.

– Прекрасно! Значит, ближе к утру выступаем.

Под утро действительно начал накрапывать дождь. Я с немалым удовольствием слушал приглушенный стук капель по иссушенной летней жарой листве. Сентябрь брал свое, на краткий миг оживляя опаленную солнцем зелень, чтобы, натешившись с ней, отдать в руки немилосердному октябрю.

Мне всегда нравилась эта погода. Сейчас – более чем когда бы то ни было. Тихий, мерный шум дождя глушил шаги, смывал следы, навевал сладкие сны страже и, что в нашем случае было весьма важно, тушил фитили аркебузирам. Мне надо было благодарить Бога за любовь Валуа к празднествам и украшениям. Приди в прилизанную, благоухающую фиалкой. голову моего кузена Генриха Анжуйского мысль обойтись без золотой цепи в полторы тысячи ливров, без жемчужных серег в ушах, от которых мочки вытягивались вниз под тяжестью камней и оправы, и других тому подобных безделушек, глядишь, оружие у гвардии было бы получше, чем у ополченцев цеховой стражи. Но нет!

Я не разделял страсть Валуа ко всему яркому и блестящему, но зато всегда любил хорошее оружие. У моих людей были пистоли с колесцовыми замками. И на погоду им было наплевать!

Как и уверял Мано, его подружка прекрасно сделала свое дело. Когда мы, двигаясь со всеми предосторожностями, добрались до пирса, хозяин лодки уже ждал нас, прячась от сырости под ветвями могучего дуба, должно быть, помнящего еще указ Людовика Святого, повелевающий выселить всех девиц легкого поведения за черту старых городских стен.

А вот запрет на плаванье ночной порой он, вероятно, еще не застал. Это было еще в годы норманнского нашествия, в годы спасения Парижа святой Женевьевой. Впрочем, не соблюдался этот запрет с тех же самых пор. Разве может что-нибудь заставить рыбаря не забрасывать сети на рассвете, когда самый клев?

Увидев нас, рыбак показался из темноты, поглубже надвигая на голову широкополую войлочную шляпу с высокой тульей и поправляв тяжелый плащ из грубой материи, даже название которой было мне неведомо. Дойдя до нас, он кивнул и высунул из-под плаща раскрытую ладонь, ожидая обещанную мзду.

Точно так же молча де Батц сунул ему в руку тощий, словно вяленая треска, кошель с остатком нашей наличности. Флегматичный лодочник подкинул мешочек, прислушиваясь к звуку, затем развязал его, посмотрел содержимое, осторожно, двумя пальцами извлек одну из монет, покрутил перед глазами и, удовлетворенно хмыкнув, спрятал полученный гонорар за широкий кожаный пояс.

– Досмотрщику пирса, – покончив с этой операцией, наконец, изрек он и, подкинув в ладони потертый су, зашагал в темноту.

Вернулся он довольно быстро. Мы едва-едва начали подумывать, не оказался ли почтенный лодочник мошенником, позарившимся на наш истощенный событиями последних дней кошелек, или, того хуже, предателем, намеревающимся передать разыскиваемых беглецов в руки городской стражи, когда вновь услышали его торопливые шаги. Увы, недоверие – бич беглеца, и вечное опасение – удел его.

– Порядок, – все так же кратко даже не сказал, пробормотал наш шкипер и дал знак следовать за ним.

У оконечности пирса, едва не касаясь плещущихся волн, лежал толстый дубовый ствол, многократно перевитый широкими соломенными жгутами. Кое-где жгуты были изодраны, местами размокли и набухли от воды, точь-в-точь как мешки под глазами выпивохи. Но, судя по всему, меняли их здесь Довольно часто, чтобы лодки, причаливая или же попросту болтаясь здесь на привязи, не расшибли себе борта о пирс.

Между жгутами в древесине красовались железные кольца, на которых узниками на цепи были прикованы лодки, баркасы, баркеты [16] , шаланы [17] и даже пара нормандских фламбартов [18] , должно быть, привезших в Париж свежую морскую рыбу.

Подойдя к бревну, рыбарь наклонился и, ухватившись за массивное кольцо, начал с некоторым усилием вращать его вправо-влево. Наконец оно поддалось, тогда удовлетворенный проделанной работой хозяин баркаса потянул цепь на себя, притягивая крохотное суденышко поближе к берегу и давая возможность пистольерам взобраться на борт. Окончив погрузку, он вытащил из-за пояса заранее припасенный сучок и вставил его в дырку от извлеченного кольца и, осмотрев получившееся, с осознанием важности исполненного ритуала спрыгнул в баркас.

– Шестеро – на весла, остальные – прячьтесь. – Эта фраза, самая длинная из произнесенных им нынешней ночью, знаменовала начало плаванье. Наш «Арго» качнулся, точно кланяясь на прощанье земной тверди, и весла тихо вошли в воду.

Я скрылся от дождя и лишних глаз под низким плетеным навесом, своего рода большущей корзиной, получая максимально возможный в данных условиях комфорт и возможность обозревать едва видимые за сырою пеленой дождя окрестности.

В незапамятные времена, как только сумерки сгущались над Парижем, аккурат после вечерни, множество цепей перегораживали Сену от берега к берегу, и неусыпные сторожа ходили, проверяя каждый час, заперта ли заветная цепь, пришвартованы ли гребные и парусные суденышки, как гласит о том королевский указ.

Со временем «за ветхостью» большинство цепей было снято. Остались лишь две, запирающие речной вход и выход из города. И хотя, соблюдая раз и навсегда заведенный маршрут, стражники по-прежнему иногда проходили по пирсам, тянущимся за малым исключением вдоль всего берега Сены, их вовсе не занимало, что в столь поздний час то здесь, то там виднеется лодка нарушителя августейшей воли.

Однако ритуал есть ритуал. Сучок, скрывающий место швартовки баркаса, был его неотъемлемой частью.

Легкое суденышко неспешно двигалось вперед, то ныряя под сводчатые арки мостов, то обходя далеко выдающиеся в воду торговые пристани. Шкипер негромко, но заученно четко давал счет, командуя нашей, в сущности, неумелой командой, при каждой возможности чуть слышно ругаясь себе под нос. За бортом, по берегам реки, мелькали спящие твердыни парижской крепости, ощетинившийся шпилями, точно дикобраз, многопушечный Турнель, Польский отель, хранящий память о страстных принцессах вместе с любовниками, с детским восторгом наблюдающих ненасытное пламя костров, пожирающее гордого старца де Мале и его собратьев тамплиеров. Проклятию великого магистра суждено было сбыться, и, как поговаривали суеверные злословы, по сей день тяжкий груз его предсмертных слов лежал на судьбе королевского дома.

Проплыл мимо и остался за бортом каменный корабль Ситэ, привязанный к берегам мостами, запертыми на ночь замками Пти-Шатле и Гран-Шатле. Мелькнул, вырвавшись из тени королевских садов, насаженных на западной оконечности Ситэ, островок Коровьего перевоза. С него вяло окликнули шкипера стражи Гревского порта, но, должно быть, услышав знакомый голос в ответ, утратили всякий интерес к баркасу. Вот и порт, вернее, порты – винный, зерновой, угольный – остались позади. Пожалуй, здесь да еще в Сен-Поле в этот час имелось столько стражи. От самого берега, от всех этих многочисленных понтонов до Гревской площади тянулись бесчисленные дворы, к радости и достатку хозяев превращенные в склады. Даже колоннада ратуши была заставлена бочками виноторговцев… Дальше, за небольшой, давно уже ставшей бесполезной, крепостью времен Карла V – Барбо, потянулись стены монастыря целестинцев и, наконец, фруктовые сады, подступающие вплотную к Сен-Полю.

Вот замаячили впереди величественные особняки Жуй и Сане, точно верные телохранители, стерегущие покой королевской резиденции, и чуждые их королевскому величию несколько чудом зацепившихся за береговую кромку лачуг перед ними. Туда сейчас и лежал наш путь. Еще несколько минут – и вся моя крошечная армия была на берегу. Теперь осталось лишь ненадежнее замаскировать «флот» и начинать «победоносное наступление». Дай бог, чтобы противник подольше его не замечал!

Когда бы Жуй и Сане могли сдвинуться с места, чтобы закрыть собой замок, над которым нависла угроза гасконского нашествия, возможно, они бы не преминули это сделать, но судьба им была стоять неподвижно, безучастно наблюдая за походом невиданного войска. Зубчатая стена Сен-Поля, возвышаясь над рощицами раскидистых деревьев королевского сада, тянулась на полтора с лишним лье – загадочным многоугольником, казалось, лишенным какой-либо четкой оборонительной системы. Так, словно фортификатор, возводивший замок, в задумчивости исчеркал пергамент соединенными между собой линиями, а его подручные взяли да и приняли плод задумчивости мастера за руководство к действию. Но как бы то ни было, в прежние времена здесь хватало места для двух десятков принцев с их дворами для многочисленной челяди и дюжины львов, проживающих в специальном Львином Дворце.

Сейчас замок спал. Как обычно, главный мажордом, проверив, зажжены ли факелы во всех залах, переходах, углах дворца и на ступенях замка, в присутствии главного камергера, прево Парижа, прево замка и иных вельмож, вместе с пожеланием спокойного сна, передал Его Величеству ключи от ворот дворца, тем самым гарантируя его обитателей от внезапного вторжения. Ключи ночуют под подушкой, но для начальника дворцовой стражи, обходящего со своими людьми округу и строго надзирающему, чтобы никакой шум и беспорядок не тревожил высокородную публику, обитающую в Сен-Поле, в воротах существует калитка. Для нас она тоже вполне подходила.

Тяжелая дверка задрожала под ударами. Должно быть, стук в неурочное время отвлек стражника от любимого занятия. Ждать пришлось довольно долго, но вот в зарешеченном окошке показалась недовольная физиономия с нахмуренными бровями над недобрыми глазами.

– Ну, чего надо?! – рявкнул служака.

– Болван! Ты что, не видишь, кто перед тобой?! – в тон ему прорычал я, откидывая капюшон плаща.

Лицо за решеткой сместилось чуть в сторону, уступая место фонарю с тремя свечными огарками внутри.

– О Мадонна! – с итальянским акцентом выдохнул привратник. – Клянусь мощами Господними! Наваррец!!!

В каждом глазу хранителя входа и выхода блеснуло по двадцать пять тысяч ливров, и звон монет произнесенной в уме суммы вознаграждения заглушил в голове солдата и слова приказа, и вялые доводы рассудка. Недаром же слово «солдат» происходит от наименования монеты – сольдо. Он уже видел меня за решеткой! Оставалось лишь протянуть руку!

– Передай своему командиру, что таким недоношенным ублюдкам козы и лангуста, как вы, никогда не поймать меня! – Надменно произнеся заготовленный монолог, я прицельно плюнул в лицо стражника и, развернувшись, зашагал прочь от калитки.

Наверняка, будь на месте этого стражника швейцарец, он бы, флегматично выругавшись и стерев с лица плевок, побрел докладывать своему командиру о случившемся, оставив незадачливым заговорщикам измышлять иные способы проникновения в замок. А вслед за этим швейцарцы вышли бы немалым числом и прочесали весь сад вдоль и поперек, чтобы найти злого обидчика. И, вероятнее всего, нашли бы. Однако после истории с Лувром спрос на услуги этих неспешных, но по-медвежьи упорных вояк заметно упал. Теперь, как всегда, подозрительная Черная Вдова поручила охрану замка своему троюродному брату, известному тосканскому кондотьеру Джиованни Сальвиати, потомку богатого банкирского дома, ставшему в «гостеприимной» Франции маркизом д'Аржи и генерал-лейтенантом королевской пехоты. Сформированный им из пьемонтцев, савояров и католиков Прованса легион [19] , быть может, и отличался особой верностью королеве Екатерине, но для нас эти наследники славы Цезарей были ценны совсем другим. Они так же вспыхивали в ответ на оскорбления, как и гасконцы, и так же отличались от остальных чернотой волос и смуглостью кожи, как и мои гвардейцы. Когда наши разведчики, вернувшись, принесли мне эту радостную весть, я счел ее весьма добрым предзнаменованием. И, судя по лязгу отодвигаемых за моей спиной засовов, не ошибся.

Королям не подобает бегать, но никто не может помешать им быстро ходить. Очень быстро. Еще быстрее! Позади меня послышался звон сотрясающегося железа. Легионеры маркиза д'Аржи прыжками неслись вслед за уходящим вдаль монархом, мысленно, должно быть, уже деля на троих сумму причитающегося за мою голову вознаграждения. Еще один их сотоварищ, продолжавший оставаться на боевом посту, чуть замешкался у открытой калитки, созерцая погоню, и… вероятно, именно эту картину увидел в его глазах святой Петр, открывая раннему гостю ворота. Клинок де Батца вонзился ему в горло, рассекая аорту и лишая несчастного возможности поднять тревогу.

Все это время Мано и еще трое гасконцев стояли, прижавшись к стене у самой калитки, ожидая, когда алчность и негодование заставят горе-стражников оставить свой пост. Теперь вход в крепость был в наших руках, остальное зависело от быстроты и слаженности действий.

«В сад! Все в сад!» – пробормотал я, скрываясь между деревьями. Преследователи устремились за мной. Как и было задумано. Военная судьба всегда норовит подставить ножку тем, кто видит в очевидном лишь очевидное. Девять шпаг стальным кольцом сомкнулись вокруг легионеров, обещая жизнь в обмен на молчание. Приемлемое условие. Особенно для тех, кто получает гонорар за свою службу.

Через пять минут раздетые и связанные италийцы были доставлены для допроса.

– Сколько солдат в замке? – негромко спросил я так, словно действительно намеревался штурмовать Сен-Поль своей крошечной армией.

– Триста пятьдесят в стенах, – люто глядя на меня, ответил мой давешний собеседник. – Столько же в округе. Вам не уйти!

– Увидим, – пожал плечами я. – Где апартаменты короля?

– В самом дворце Сен-Поль, – резво отозвался пленник. Судя по тону, он был бы весьма рад, если бы мы сунулись туда. Должно быть, в бесчисленных подсобных мезонинах дворца квартировали собратья говоруна.

– Где находится королева?

– В особняке Пти-Мюс. – Тон ответчика опять угас.

– Отлично. Это все, что я хотел от тебя услышать. Если ты хоть слово солгал, вы втроем умрете страшной смертью. Заткнуть им рты, – скомандовал я, поворачиваясь к ждущим приказа пистольерам. – И привяжите к ветвям. Повыше. Прощайте, сеньоры, и молитесь за нас. Ибо, если мы не вернемся, до октября вас вряд ли найдут.

Мано уже ждал в караулке. Еще несколько пленных, надежно связанных и явно обескураженных подобным поворотом дел, недоуменно мигали, сваленные точно поленья в дальнем углу комнаты. Плащи легионеров, их алебарды и морионы уже были аккуратно разложены на полу. Де Батц знал свое дело. Еще мгновенье – и банда мятежников, разыскиваемых во всех уголках Франции, превратилась в заурядный ночной патруль замка Сен-Поль.

Десять человек, соблюдая строй колонны, двигались по территории замка. Неспешно, заглядывая для очистки совести во все темные углы двора. Алебарды привычно лежали на их плечах. Восемь алебардиров и офицер. Из Львиного Дворца слышалось сдавленное рычание плененных царей животных. Из Сен-Поля то и дело доносилось тявканье собак, собачек и собачулек Генриха Валуа, имеющих прав здесь едва ли не на самую малость меньше, чем сам король. Предвещая недоброе, ухали совы в полуразрушенной башне особняка Этамп, а ночной патруль шел себе, равнодушно меряя шагами расстояние от занятой Гасконскими Пистольерами караулки до дворца Пти-Мюс, где в заботах о королевстве обреталась сама Черная Вдова и, вероятнее всего, красавицы «Летучего эскадрона». Так было в Лувре, в Шенонсо. Вероятно, и здесь радетельница за чистоту христианских нравов не оставила обольстительниц без своего присмотра.

Девять «легионеров» все ближе и ближе подходили к особняку Пти-Мюс, окруженному по периметру крыши изящной каменной балюстрадой, за которой так удобно размещать стрелков. еще трое двигались сзади и чуть с боков, прикрывая «армию» от внезапного столкновения с противником. Шаг. Еще шаг…

– Стой! Кто идет?! Отзовись! Пароль?! – раздалось с высокого крыльца.

– Мантуя! – крикнул в ответ де Батц.

– Милан! – прокричал со своего поста в ответ скрытый виноградным навесом стражник.

Еще десять шагов, и мы поравнялись с крыльцом.

– Стойте! – вновь подал голос стражник. – Вам нельзя сюда подниматься!

Он был прав. Приближаться к постовому имел право лишь начальник караула да сам король. Конечно, Франции, а не Наварры. Однако нам необходимо было войти!

– Успокойся! – переходя на пьемонтский диалект итальянского языка, крикнул я, сам удивляясь произошедшему. Никогда прежде не думал, что говорю по-итальянски. – Д'Аржи приказал усилить караул! Есть сведения, что ожидается нападение наваррцев, – выдал я первую пришедшую мне в голову версию и, сделав Мано знак следовать за мной, а остальным оставаться на местах, начал восхождение.

Стражник выступил из тени, поднимая перед собой руку с фонарем, чтобы лучше разглядеть приближающихся «соратников». Он что-то хотел спросить, но вдруг дернулся, точно от удара бичом, и подался назад, пытаясь закрыться светильней. Поздно! Одним прыжком преодолев несколько ступенек, де Батц уже был в шаге от него, занося для удара руку с кинжалом.

– М-да, – тихо промолвил я, глядя на очередного мертвеца, преграждающего путь моему лейтенанту к покоям его Прекрасной Дамы. – Его можно было оглушить.

– Так вернее, – без тени сомнения в голосе ответил мне боевой товарищ, усаживая тело легионера средь виноградных лоз и придавая ему «спящий» вид. – Вперед!

– И все же, Мано, постарайся сегодня больше никого не убивать.

Лейтенант посмотрел на меня с плохо скрытым недоумением и, пожав плечами, открыл дверь:

– Прошу вас, сир!

Пти-Мюс куда как меньше Лувра, и все же искать комнаты, отведенные одной из девушек «Летучего эскадрона», не зная доподлинно, где они находятся, – задача не из легких. А уж так, как мы, засчитанные минуты, и подавно. Прелестница, конечно, не принц крови, и одиннадцати покоев со службами ей не положено, но две-три, а то и четыре – пожалуйста. Пойди сыщи!

– Надо у кого-нибудь спросить, – высматривая комнаты пороскошней, резонно заметил я. – Иначе придется переворошить весь третий этаж.

– У кого, мой капитан?

– У того, кто может знать. Скажем, вот этого. На дверце, указанной мной, красовалась надпись мелом «pour monsenier de Boshage». Такое вот «pour» стоило весьма дорого. Его расторопные пажи малевали по команде главного мажордома, распределявшего покои для вельмож. Это невзрачное словечко обладало воистину магическим свойством. Оно равняло счастливого обладателя его с принцами крови, кардиналами и иностранными князьями. Словом, мсье де Бушаж, обитавший за облагодетельствованной вожделенной надписью дверью, был немалой фигурой при дворе вдовствующей королевы и вполне мог знать ответ на интересовавший нас вопрос.

* * *

– Ай!!! Что вы себе позволяете!! Я де Бушаж, главный гардеробмейстер Ее Величества! – вскричал оскорбленный в своих лучших чувствах вельможа, согласившийся проснуться лишь после того, как Мано наотмашь огрел его плашмя клинком по вырисовывающимся под стеганым шелковым одеялом ягодицам. – Подите прочь! Я позову стражу!

– Говорите тише, – жестко перебил его я. – Не мешайте людям спать. Если вдруг вы меня не узнали, я – Генрих Бурбон, король Наварры. Я ищу девушку. Ее имя Конфьянс де Пейрак. Надеюсь, вы поможете нам ее найти. Если нет, если вдруг вы не знаете, о ком я говорю, или вам неизвестно, где она находится… Мне придется извиниться перед вами за нарушенный сон. Но вот господин де Батц – он не оставляет после себя живых свидетелей. Тогда ваш сон уже ничто не нарушит.

– Что вы, что вы, – пролепетал царедворец. – Я знаю, конечно, знаю.

– Вот и славно. Полагаю, вам не составит труда провести нас в ее покои. Только, мсье, бога ради, накиньте что-нибудь на себя. Иначе вы навсегда отобьете у юной девушки интерес к мужскому полу.


Глава 7

Грехи, совершаемые ради нас, не могут быть тяжкими.

Лешек Кумор

Дрожь господина де Бушажа, суматошно пытающегося попасть руками в парчовый шлафрок, немало удивила моего друга, не привыкшего к такому проявлению человеческих эмоций.

– Чего это он? – недоуменно пробормотал де Батц, глядя на вибрирующего придворного.

– Не привык еще, – пояснил я, – Вот если ты к нему так каждую ночь приходить будешь – тогда другое дело!

– Пожалуйста! Пусть пропуск выпишет.

– Побыстрее, мсье, – заторопил я начальника королевских платьев и генерала подвязок Ее Величества. Если мы не заберем госпожу де Пейрак в ближайшие минуты, то вернемся к вам завтра. А если надо будет – то и послезавтра.

Конечно, мои слова были чистейшей воды гасконским бахвальством. Прямо говоря, даже наш выход из дворца все еще был под большим вопросом. Но откуда было знать об этом главному распорядителю траурных накидок Черной Вдовы. Он-то, поди, представлял, что Сен-Поль постигла судьба Лувра и двор полон невесть откуда взявшихся гасконцев, гугенотов, ландскнехтов и чудом оживших норманн герцога Ролло.

– Быстрее! Быстрее! – торопил его я.

Послушный царедворец, на ходу подпоясываясь кушаком с, тяжелыми кистями, засеменил вперед, мимо замерших в ужасе пажей и лакеев, ночевавшие, по обычаю, в его апартаментах.

Ждавшие у дверей его покоев пистольеры подтвердили худшие опасения нашего проводника. Сен-Поль был захвачен!

– Вперед, господин гардеробмейстер. И постарайтесь не шуметь! Коридор, лестница, еще коридор, поворот.

– Что вы здесь делаете, сеньор? – Итальянский акцент вопроса не оставлял сомнений в профессиональной принадлежности вопрошающего.

Вряд ли герцог Гонзаго, принц Гонди, маркиз д'Аржи, или еще кто из родственников королевы скрашивал часы бессонницы прогулкой по коридорам особняка Пти-Мюс.

– Показывает мне достопримечательности Сен-Поля, – появляясь из-за поворота и отбрасывая де Бушажа в угол, проговорил я.

Пять стражников во главе с сержантом, в соответствии с заведенным порядком обходившие залы и коридоры резиденции, опешили от такой наглости, давая мне время выхватить из-под плаща пистоли. Еще через секунду с двумя из них было покончено. Со скрытностью нашего нападения тоже.

– Тревога! – заорал один из стражников, пускаясь во всю прыть вдаль по коридору. Оставшиеся трое его товарищей, ощетинившись алебардами, начали, по-рачьи пятясь, отступать, прикрывая своего громогласного гонца. Пуля де Батца догнала его, прервав крик на полуслове. Но и без воплей все уже было ясно. Алебардиры, держа строй, отступали, низко опустив увенчанные шлемами головы, чтобы уменьшить поражаемую Поверхность. С минуты на минуту к ним должна была подойти взбудораженная нашими выстрелами подмога. Тогда все будет кончено, едва начавшись. Легионеры отходили в полном порядке, преграждая нам путь к вожделенной цели, и никакого иного способа пройти мимо них, кроме очередных метких выстрелов, не было. Три опытных бойца с алебардами могут долго удерживать такой вот коридор против превосходящих сил противника. Залп пистольеров лишил их этой возможности.

– Мано! – крикнул я. – Хватай де Бушажа и бегом за девушкой! А мы тут позаботимся об отходе.

Побледневший вельможа с перекошенным от ужаса лицом сидел, вжавшись в угол, похоже, всерьез решив лишиться чувств. Но утробный рык и пара увесистых оплеух де Батца напрочь лишили господина гардеробмейстера этой завидной возможности.

– Бегом! – ревел Мано, рывком поднимая полуобморочного хранителя панталон королевы-матери и пинком направляя его вперед.

– Перезарядить пистолеты! – командовал я. – Тащите сюда мебель, устраивайте завалы посреди коридора, высаживайте рамы! Мано! Я жду тебя на крыше!

Теперь вся надежда была на арьергард – ту часть нашего отряда, которая была оставлена прикрывать тыл на случай такой вот «неприятности». Царедворцы – особая порода людей: проявляющие чудеса отваги на глазах у государя, они отнюдь не блещут ею во всех остальных случаях. Так было в Лувре, так было и здесь. Я был более чем уверен, что за многими дверьми сейчас притаились молодые крепкие дворяне со шпагами в руках, причем вполне недурственно управляющиеся с этим прелестным элементом своего костюма. Я видел, как приоткрылись несколько выходящих в коридор дверей, но, различив сквозь висящий в воздухе пороховой дым кирасы и шлемы моих усачей, любопытствующие спешили вернуться в спальни, оставив боевые действия легионерам д'Аржи.

Понятно, в наши планы не входило принимать последний бой у альковных порогов первых красавиц королевства, но хоть чуть-чуть задержать переполошившихся стражей замка было необходимо. Раз уж мы все равно вломились сюда, перебили столько народу, разбудили мадам Екатерину и ее свиту, должен же был Мано в конце концов отыскать предмет своей высокой страсти!

Очередные преследователи возникли из-за того самого угла, из-за которого всего несколько минут тому назад появились мы сами. Шум их суматошного бега был слышен издалека. И потому появление легионеров было ознаменовано очередным залпом моего войска. Клубы черного едкого дыма заволокли коридор. В ответ по нам ударило несколько выстрелов из аркебуз. Добротная мебель приняла причитающиеся нам пули, Осыпав укрывшихся за баррикадой гасконцев дождем позолоченных полированных щепок. Увидеть что-либо сквозь дымовую завесу стало и вовсе не возможно. Пользуясь этим, стража вновь попыталась пойти на штурм, однако второй залп моих пистольеров, похоже, тоже не пропал даром. Крики раненых свидетельствовали о том, что часть выстрелов достигла цели.

Долгожданный свист Мано оповестил, что заветная опочивальня обнаружена и самое время подумать о душе, вернее, о ее спасении. Как говаривал Лис: «Дорогие гости, не надоели ли вам ваши хозяева?»

Лис? Опять Лис?! Да кто это, черт возьми, такой? Аркебузная пуля ударила в высокий гребень мориона, заставляя голову дернуться резко в сторону.

– Что-то мы здесь засиделись, – процедил я, доставая из сапога свой третий, последний, пистолет и взводя курок. – Уходим! К окнам!

На наше счастье, особняк Пти-Мюс от фундамента до самой балюстрады был увит лозами дикого винограда, аккуратно подстригаемого придворными садовниками, чтобы листья и гроздья не затеняли дворцовых окон. Туда-то, на виноградные лозы, и лежал наш путь. Откуда-то издалека, должно быть, от королевской резиденции, донесся тревожный звук ротного рожка.

– Быстрее, быстрее! – торопил я гасконцев, цеплявшихся за резные каменные карнизы и перескакивавших под покров виноградных лоз.

Уроженцы Беарна и Нерака, привыкшие рассматривать мир скорее ввысь, чем вширь, с младых ногтей осваивают искусство лазания по отвесным скалам, цепляясь за каждый камешек, за каждый пробившийся сквозь гранитную толщу кустик. Декоративная же поросль особняка Пти-Мюс была для них не менее удобна, чем добротная веревочная лестница. Мы находились ярдах в десяти над землей, однако путь наш лежал вверх; начни мы сейчас спускаться – непременно бы столкнулись с легионерами д'Аржи, спешащими на помощь ночной страже особняка.

Дорога к спасению вела на крышу, где за обвитой виноградом каменной балюстрадой можно было, оставаясь невидимыми с земли, обойти дворец по периметру и спуститься с противоположной стороны, полагаясь на удачу, трофейные плащи и шлемы легионеров и собственное ратное искусство. Именно в таком порядке.

Де Батц уже ожидал нас на крыше. В одной руке он держал шпагу, в другой – очаровательное юное создание, босоногое, но в красном, перевитом черной шнуровкой платье, явно второпях накинутом на едва проснувшуюся прелестницу. Огромные черные глаза, черные брови, черные, воронова крыла, волосы, тонкие черты лица и удивительно белая кожа – таков вкратце был портрет красавицы, лишившей сна моего лейтенанта, а с его помощью и весь замок Сен-Поль.

– Это она? – спросил я, спохватываясь нелепости вопроса.

– О да, сир!

– У тебя отменный вкус, Мано!

Глаза девушки округлились и стали еще больше.

– А я вас знаю. Вы – Генрих Бурбон, король Наварры.

– Очень верное замечание, сударыня, – поклонился я. – Однако самое время покинуть эту очаровательную крышу.

– Где они?! Где?! – доносилось снизу.

– Гляди-ка, вон они! Лови, они убегают!

Я с удовольствием погладил усы. Мои гасконцы, оставленные для прикрытия внизу, прекрасно справлялись со своей ролью. Толпа легионеров сорвалась с места и, громыхая железом, помчалась в направлении особняка Этамп.

– Да нет! Это не они! Они повернули! Вон они побежали! Лови их, лови!

Карусель погони во всю свою разухабистую прыть закрутилась по дворам, паркам и лужайкам замка Сен-Поль. Дождь закончился, но день, обещая ясную погоду, покрыл все густым предрассветным туманом, скрывая от глаз преследователей не то что искомую жертву, но даже спину соседа.

– Спускаемся! – скомандовал я.

– Ваше Величество! – раздался из тумана голос настолько тоскливый, что его можно было принять за стенания баньши [20] . – А я? Что мне делать?

– Де Бушаж? Как вы здесь очутились? – искренне удивился я.

– Ваш неистовый лейтенант загнал меня сюда своей чертовой шпагой.

– Мано! – Я повернулся к другу. – Зачем?

– Я не мог отпустить пленника без вашего приказа, – ничтоже сумняшеся ответил гасконец.

– Это ты зря! Возвращаю вам свободу, де Бушаж! – гордо провозгласил я. – Да, и вот еще что! Передайте королеве Екатерине, что я не убивал ее сына и докажу это! И еще: когда вас отсюда снимут, прошу вас, не забудьте передать страже, что на деревьях, вблизи калитки, у дворца Сансе, висят три легионера. Их хорошо бы освободить. Прощайте, мсье. – Я чуть поклонился и исчез в тумане, оставляя полуголого вельможу в одиночестве на мокрой крыше. По возвращении в свои покои его еще ожидало немалое разочарование в жизни. Пока мы с де Батцем вели с ним подобающие случаю переговоры, рачительные гасконцы со всей возможной тщательностью очистили комнаты главного гардеробмейстера от всех сколь-нибудь ценных вещей, попавшихся им на глаза. Включая золотые с рубинами пуговицы на платье, заготовленном к церемонии утреннего подъема королевы.

Наконец наш отряд был на земле. Де Батц нес на руках свою драгоценную ношу, сияя точно кормовой фонарь флагманского линейного корабля. Обратный путь был выверен нами до шага. Вряд ли обезумевшая стража, носящаяся по территории замка, точно щенок, ловящий свой хвост, могла помешать нам сейчас добраться до берега. Но на всякий случай у нас был заготовлен для нее еще один сюрприз.

– Пожар! Сбивайте пламя! Пожар! – услышал я удовлетворенно. Вот теперь-то уж точно страже будет не до нас. Ярким пламенем, прорезая утренний туман, пылал особняк парижского прево. Полагаю, к рассвету меж четырех резных башен, окружавших его, должна была остаться лишь груда обугленных развалин.

– Быстрее к реке! – скомандовал я. – Нам необходимо вернуться, пока туман не рассеялся.

* * *

Баркас со всей возможной скоростью двигался вверх по реке. Теперь идти было тяжелее. Течение, бывшее до того на нашей стороне, сейчас старалось замедлить ход суденышка, а то и вернуть его к месту отплытия так, словно сама Черная Вдова была в союзе с духами речных вод. Однако бесчувственные к этому сговору гасконцы, радуясь победе и тому, что все они так весело встречают утро следующего дня, гребли точно заведенные. Только сейчас некоторые из них заметили ранения, полученные во время перестрелки в коридоре. Впрочем, по большей части легкие, вроде глубоких царапин от отколовшихся после аркебузных выстрелов щепок.

– Де Батц! – произнес я, с некоторой завистью глядя на своего лейтенанта, сидевшего под навесом у ног прелестной Конфьянс и держащего в своей руке ее тоненькие пальчики. – Какой сегодня день недели?

– Пятница, сир, – не сводя глаз с девушки, бросил Мано.

– Прекрасно. Проведение, похоже, на нашей стороне. Это день смерти Генриха II, мужа Екатерины. В этот день она не собирает свой совет и ничего не начинает. Значит, именно сегодня нам нужно покинуть Париж.

Вот наконец в предрассветной дымке обозначились контуры пирса, и наш шкипер, велев всем сушить весла, взялся за лежавший дотоле на дне багор, чтобы аккуратно притянуть свое суденышко к причалу. Борт баркаса уткнулся в один из толстых соломенных жгутов, обвивших бревно, и кольцо с замком и цепью заняло свое прежнее место.

– Мано! – прошептал я. – У де Бушажа в покоях было золото?

– Да! – с достоинством ответил мой хозяйственный помощник тоном гордым, точь-в-точь полководец, сообщающий государю о взятии крепости. – Парни обнаружили шкатулку. По виду в ней тысячи две ливров!

Я присвистнул. Учитывая, что издержки аристократа средней руки при дворе в месяц составляли порядка ста ливров, не считая стоимости одежды и украшений, мы нанесли незадачливому вельможе урон размером примерно в годовой его бюджет. А с иными трофеями и того больше. Можно было себе представить, какими словами помянет нас господин гардеробмейстер, обнаружив пропажу. Ей-богу, я вспоминал о нем исключительно с благодарностью.

– Отсчитай-ка лодочнику десяток монет.

Де Батц послушно исполнил мою волю.

– Держи, приятель. – Блестящие кругляши легли в задубевшую ладонь шкипера. – И послушай добрый совет. Если сегодня у тебя вдруг обнаружатся срочные дела вне Парижа – это будет весьма кстати и для тебя, и для нас.

Лодочник обвел пристальным взглядом компанию, сохранявшую итало-разбойничий вид, скривил губы в глумливой ухмылке и вновь протянул мне пустую ладонь. Конечно, это было откровенное вымогательство, но торговаться с соучастником было некогда. Да и не с руки. Легче всего выйти на нас можно было именно через него.

– Мано! Отсыпь ему еще десять! – распорядился я.

– Двадцать, – кратко, но непреклонно выдохнул гроза местных окуней.

Де Батц растерянно посмотрел на меня, кладя руку на эфес шпаги.

– Ладно, пятнадцать, – по достоинству оценив жест злостного плательщика, смилостивился лодочник.

– Мано! Выдай ему пятнадцать золотых. Но запомни, милейший, как только откроются ворота, ты должен исчезнуть из города минимум на месяц.

Рыбарь молча кивнул и, развернувшись, зашагал прочь. Должно быть, собирать вещи.

* * *

Возвращение в «Шишку» мы постарались обставить как можно более скрытно. Пистольеры остались в старом заброшенном доме на Пла д'Этэн, где прежде, по слухам, обитали привидения погубленных разбойниками хозяев. Однако, кроме нескольких нищих, возможно, потомков тех самых разбойников да голодных крыс, служивших им пропитанием, сейчас в доме никого не было. Нищие потеснились, а крысы вздохнули спокойнее, поскольку добросердечные везде, кроме схватки, гасконцы время от времени делились с убогими остатками провизии.

Пробравшись задними дворами к борделю милашки Жозефины, мы вздохнули с облегчением. Радость Мано была двойной. С одной стороны – мы добрались до убежища без приключений, а с другой – всю дорогу от пирса до «Шишки» де Батцу пришлось тащить босоногую Конфьянс вверх по холму, петляя по задворкам, карабкаясь через изгороди и перебегая улицы, чтобы случайно не попасться на глаза какому-нибудь не ко времени встрепенувшемуся стражнику. Впрочем, судя по лицу, ноша скорее радовала его, чем тяготила. Но вот мы были на месте. Воспользовавшись ключом от черного хода, наша компания тихо вошла в спящий бордель и, стараясь никого не будить, прокралась в «королевскую опочивальню». Ночь прошла весело, и самое время было отдохнуть. Конфьянс, удивленная и так до конца не пришедшая в себя, расположилась на единственной кровати, принадлежащей мне, а до того – Жози, я – на раскладной лежанке де Батца, а он сам, устроив мосластые ноги на подлокотниках – на сдвинутых креслах.

Спали мы, должно быть, недолго и проснулись от ужасающего грохота. Не открывая глаз, я сунул руку под подушку за пистолем, разомкнул веки и невольно присвистнул от нелепости представшей моему взору картины. На кровати, прикрывая наготу подушкой, восседала Конфьянс. На полу, под перевернутым креслом, недоуменно тараща глаза на весь белый свет, красовался Мано, пытаясь сфокусироваться на внушительной фигуре Жозефины, являющей собою живую аллегорию правосудия в действии.

– Ты что же это такое вытворяешь, негодник?! – подбоченясь, заорала она, но, сообразив, видимо, что нас могут услышать лишние уши, немедля перешла на трагический шепот. – Ты мне что говорил, подлец?! Нужно помочь девочке, которую, против ее воли, продают в услужение злой старухе? Так или нет?! Что ж ты, морда твоя волчья, не сказал, что старуху звать Екатерина Медичи! Поутру приходит брат Адриэн и рассказывает, мол, банда гасконцев напала на дворец Сен-Поль, спалила дом господина прево, перебила уйму народа и награбила столько, что едва смогла уйти. А вы, мсье?! Вы что же, специально в Париж повадились – наших королей убивать?! Поговаривают, Генриха Валуа голого на крышу загнали, всего изранили, насилу жив остался! Что же это вы разбой чините, господа хорошие?!

– Жози! Жози! – попытался вмешаться де Батц.

– Молчи, кобель противный! Тьфу на тебя, душегуб. Девчонку-то, девчонку зачем сюда притащили? Нешто ей тут место? У меня, между прочим, честное заведение, а не какой-нибудь там притон! Экая ты миленькая! – без всякого перехода продолжила она. – Давай-ка помогу тебе одеться! Не привыкла небось без камеристки!

Переступив через замершего в ошеломлении гасконца, она направилась к ложу Конфьянс, ища взглядом вещи девушки. Как я уже говорил, вещей почти не было – одно лишь платье.

– Да что же это такое? – Всплеснула руками она, обнаружив отсутствие искомых предметов одежды. – А где же белье?! Где туфли?! Ироды, Навуходоносоры, вы так ее и тащили? Она ж застудиться могла! Ну, ничего, голубка моя. Сейчас что-нибудь придумаем! – не умолкала хозяйка. – А ну, отвернитесь, скоты, не видите, что ли, дама смущается!

Мы поспешили выполнить требования Жозефины. Насколько я успел ее узнать, эта разбитная девица могла себе позволить не только обозвать «скотом» короля Наварры, но и, в случае невыполнения категорических требований, использовать для убеждения подсобные средства, вроде того же вышибленного из-под Мано кресла. Из всего потока выпаленных Жозефиной новостей я четко уловил одну, пожалуй, наиболее важную.

С самого утра в «Шишку» явился брат Адриэн, а стало быть, и шанс, что у нас вновь появился транспорт, способный вывезти из города беглецов, которых с этой ночи стало еще больше. Слава богу, теперь у нас было чем заплатить Божьему человеку за его услуги и, что немаловажно, за его молчание.

– Жози! – не поворачиваясь, спросил я. – Ты говоришь, приходил брат Адриэн?

– Почему приходил? Он и сейчас внизу сидит – вас дожидается!

– А ты бы не могла пригласить его сюда?

– Мсье, да вы совсем ума лишились! Девочка же не одета! Вот сейчас я принесу…

То, что произошло дальше, очень явственно напомнило мне, что с умом у меня действительно все еще не все в порядке.

– «Капитан!» – раздался в голове очень внятный и до боли знакомый голос. – "Шоб я так жил! Я не знаю, какого лешего ты скрываешься и почему не выходишь на связь, но теперь мне без всяких яких известно, что ты жив и, на горе французскому двору, здоров. Это, так сказать, в первых строках письма. Во-вторых, надеюсь, что связь все еще с тобой и ее не таскает какой-нибудь ублюдок, обобравший тебя в развалинах Лувра. Он-то все равно меня не слышит. Ну а если связь все еще с тобой, послушай политинформацию. Значит, так. С утреца ко мне в Пти-Шатле явилась лично Е. Медичи с неофициальным, но довольно дружеским визитом. Кстати, не помню, говорил тебе или нет, что, после того как вы рванули Лувр, меня Паучиха посадила отдохнуть в этот самый Пти-Шатле. Не то чтобы на хлеб и воду, но пейзажами и памятниками Парижа можно любоваться только в окошко.

Так вот. С утра она притащилась ко мне в великом огорчении, напела песен о твоих ночных подвигах, моей невиновности и списала меня с казенного довольствия на вольные хлеба. Сделаем вид, что ей поверим, однако хвост у меня длинней, чем лисий раза в два. Мадам наивно полагает, что я с тыгыдымской скоростью помчу к тебе, а заодно и ее шакалов за собой приволоку. Ну, это она погорячилась, мы такие уловки еще в третьем классе во второй четверти изучали. Однако пока придется побегать, стряхнуть топтунов.

Но до того как мы встретимся, Вальдар, я тебя заклинаю, хватит заниматься борьбой с памятниками архитектуры. Что они тебе плохого сделали?

Что еще? А, вот. Сунулся сегодня к пану Михалу. Он о тебе ничего не слыхал с того дня, но ему сейчас ни до чего. У него сидит посольство Речи Посполитой и роет копытом землю. Они хотели в короли Генриха, но, поскольку он теперь вышел в крутые перцы, подбивают клинья под его младшего братика – Францишека. Так что туда сейчас лучше не тыкаться. Да и вообще, тебе бы пора из города валить. Тушкой, чучелом, как угодно. Сядь где-нибудь поблизости и не отсвечивай. Если что, я тебя через Базу по маяку постараюсь найти. Ладно, ты все равно не отвечаешь, надеюсь, хоть слышишь. В любом случае жму руку, Лис. Он же по совместительству Рейнар Серж Л'Арсо д'Орбиньяк. Точка. Отбой связи".

– Мано! Ты помнишь д'Орбиньяка?

– О да, сир! Это ваш адъютант. Он был там, в Лувре.

– Мне кажется, вот тут – в голове, – я ткнул себя пальцем в лоб, – я слышу его голос.

– Но, мой капитан! Этого не может быть!

– Вы не правы, мсье! – послышался из-за спины нежный голосок мадемуазель де Пейрак. – В детстве в дом моего отца в Провансе приезжал известный маг и ученый Мишель Нострадамус. Он мог видеть сквозь время и слышать голоса тех, кто умер или еще не родился.

– И все же я так полагаю: ежели человек говорит с Богом, то это молитва. А уж ежели Бог с человеком, то это… – он покосился на меня, – что-то не так…

– Можно легко проверить – чудятся мне эти слова или нету – поспешил я пресечь его подозрения. – Рейнар сказал, что до сегодняшнего дня его содержали в Пти-Шатле, а сегодня выпустили. Надо лишь послать кого-нибудь туда и порасспросить стражников.

– Это можно, – задумчиво произнесла Жозефина. – Ладно, с одеванием пока покончено. Пойду, постараюсь подыскать что-нибудь приличное для нашей милой девочки да позову брата Адриэна. Он уже битый час дожидается. Вторую бутыль пьет.

* * *

Святой отец появился в комнате спустя несколько минут, озаряя скромное жилище улыбкой благостной, как первое причастие.

– Мир вам, дети мои. Чуть свет, возрадовавшись новому, дарованному Господом дню, я поспешил сюда, дабы словом Божьим умягчить сердца ожесточенных и радостною вестью вселить покой и надежду в души их.

– Святой отец, вы нашли повозку? – нетерпеливо выпалил я.

– Отриньте сомнения и уверуйте, ибо нет ничего невозможного для того, кто поручил себя водительству Господнему! Ваша потеря стоит во дворе в том же виде, в каком оставил ее господин возчик. – Он кивнул на де Батца, уже вполне одетого и со шпагой у бедра. – Прямо сказать, сие не самый достойный экипаж для вас, сир. Но ведь в малом мы узнаем великое. И разве не ступал наш Спаситель босыми ногами по раскаленным камням Палестины? И разве не его пример должен вести каждого из нас?

– Вы знаете, кто я?

– Конечно, сир. После недавней свадьбы мало кто в Париже не знает вас! Я был лишь в нескольких шагах от Вашего Величества, когда кардинал Бурбонский сочетал вас узами брака с нашей милой принцессой Марго. И тогда я сказал себе: вот человек, нуждающийся в покровительстве Господнем, ибо, пока не сломит он свою гордыню, деяния его будут подобны песку под ветром. И разве не Господь обратил стопы мои сюда, в этот вертеп почтенной госпожи Жози, Дабы через меня явить вам непреложное свидетельство о всемогуществе своем.

– Брат Адриэн, неужели вы вернули нашу повозку словом божьим?

– Не совсем, сын мой. Но Господь надоумил меня, как это сделать наилучшим образом. Узрите и убедитесь! – Монах вытащил из рукава сутаны небольшой пергамент и протянул его мне.

– Что это, святой отец? – спросил я, принимая свиток.

– Дарственная на вашу повозку, заверенная парижским нотариусом мсье Ле Шантелье, в которой экипаж, мулы и все содержимое возка, а также упряжь и бич преподносятся в дар церкви Святого Бенедикта.

– Что?!! – в один голос выпалили я и Мано.

– Такова была искренняя воля похитителей. Я не смел им перечить. Но вам не от чего волноваться. Я не склонен отнимать сей возок у вас. Во всяком случае, сейчас, когда он вам так нужен. Но, с другой стороны, посудите сами: я не могу передавать церковное имущество невесть кому, даже если эти «невесть кто» – король Наварры и начальник его гвардии. А потому, как ни жаль мне покидать Париж, но мой долг следовать с вами. Что поделаешь! На все воля Божья!

Мы с де Батцем бессильно переглянулись. Похоже, выбора у нас не было.


Глава 8

Чудес не бывает: из одной мухи можно сделать только одного слона.

Введение в курс естественной магии

Пауза, повисшая в «королевских покоях», безбожно затягивалась. Хотя, может быть, она затягивалась божественно. Кто их знает, эти паузы! Одно было понятно: что-то надо отвечать на столь щедрое и недвусмысленное предложение святого отца.

– Преподобный отче, – начал я. – Вы разгадали наш неумелый маскарад и знаете, кто находится перед вами. Не может быть, чтобы вы не знали о той награде, которая назначена за наши головы. Что же толкает вас помогать нам, рискуя, быть может, жизнью?

– Сын мой! – умильно закатив глаза, вздохнул святоша. – Иуда Искариот, польстившийся на денарии Понтия Пилата, – вот назидательный пример участи того, кто решит оценить монетой жизнь ближнего своего. Быть повешенным на осине – удел их. Когда мне говорят: избиение католиками гугенотов угодно Богу – я не желаю быть католиком! Когда мне говорят, что гасконцы, прибывшие в Париж, враги уже потому, что говорят не так, как мы, – я жалею о том, что родился парижанином! Слова о Боге на устах у Антихриста! Но если эти слова – истина, то я отрекаюсь от истины!

– О-ла-ла! – присвистнул де Батц.

– К тому же, – немного меняя тон, как ни в чем не бывало продолжил брат Адриэн, – я слышал о предсказаниях Нострадамуса, предрекавших вам, сир, королевский венец не только Наварры, но и Франции. Неужто вы могли подумать, что я пожелаю своей рукой разрушить то, что предначертано промыслом Всевышнего. Мой первейший долг всемерно способствовать воле небес, не алкая себе иного вознаграждения, кроме вящей славы Господней. Хотя щедрость к малым есть первейшая добродетель помазанника Божьего. – Он потупил глаза, поглядывая из-под густых ресниц, какой эффект произвели его слова. – Но полно, господа! Теперь у вас есть экипаж. Вы выяснили, отчего я не предал мнимых возчиков в лапы ищеек королевы Екатерины. Теперь самое время заняться более насущными делами. Нынче мы с вами должны выбраться из города. Полагаю, нет нужды доказывать, почему именно сегодня?

– О нет! – не сговариваясь, ответили оба горе-возницы.

– Вот и прекрасно. Сразу должен сказать, что ваш план с бочкой, несомненно, хорош. Но скажите, господа, как вы намерены вывезти это юное создание из города? Быть может, вам кажется, что эта прелестная девица – ангел и может упорхнуть из Парижа, расправив крылья. Придется разочаровать вас: увы, это только кажется. А вот то, что с нынешнего утра мадемуазель де Пейрак тоже находится в розыске как ваша сообщница – непреложный факт.

Девушка ойкнула, испуганно прикрывая ладошкой рот.

– Дочь моя, здесь вы в относительной безопасности, если только где-то во Франции есть место, где живущий может себя чувствовать безопасно. Однако, если мадам Екатерина пожелала вас и именно вас видеть среди девиц своего «Летучего эскадрона», стало быть, у нее были на то вполне весомые причины. Нет такой силы, кроме разве что воли Божьей, которая могла бы заставить ее отступить от своего замысла. Увы, сударыня, сами того не желая, вы ввязались в очень опасную игру. А сегодняшнее ночное приключение к тому же весомая оплеуха ее королевскому величию. Государыня мстительна, как все итальянки. Жизнь научила ее прятать вспыльчивость под непроницаемой маской, но все это живет в ней. Она ни за что не откажется от мысли отметить вам. К сожалению мадемуазель, увидев вас однажды, забыть уже невозможно! А парижане, на беду, запоминают женщин куда лучше, чем мужчин. Потому, господа, надеюсь, вы согласитесь, что место в бочке, уготованное для вас, сир, будет лучше уступить прекрасной даме.

– А-а-а… – начал было я, пытаясь вклиниться в пространные рассуждения благочестивого падре.

– Не стоит тревожиться, сир. Я уже подумал об этом! – поспешил успокоить нас брат Адриэн. – Как мне известно, вы планируете выбираться через ворота Сен-Дени и далее направляетесь в Понтуаз, мсье де Батц?

– Откуда вы знаете? – недовольно бросил ревнивый пистольер, явно огорченный тем, что его замысел столь легко разгадан, да к тому же таким глубоко не военным лицом, как бенедектинский монах.

– Нетрудно было догадаться, – смиренно проговорил брат Адриэн, перебирая четки. – Вы каждый день ездили через ворота Сен-Дени в скорбный приют Святого Лазаря. А ваши гасконцы, с недавних пор обитающие в старом доме на Пла д'Этэн, всякий день разговаривают о друзьях, которые ждут их в Понтуазе, забывая, что среди нищих тоже есть добрые христиане, ходящие к исповеди.

– О, черт! – Де Батц вскочил как ужаленный.

– Умоляю вас, шевалье, не поминайте имени врага рода человеческого. – В глазах бенедиктинца читался поддельный, но хорошо подделанный отеческий укор. – Ибо бродит он, аки лев рыкающий, ищущий, кого бы пожрать! Не зря же говорится: помянешь лукавого – а он тут как тут! Кстати, к вопросу о пожрать! – помедлив секунду, продолжил святоша. – Господин возчик, вам давно уже пора отправляться на рынок за продуктами для приюта. Не желаете же вы выезжать через городскую заставу с пустыми корзинами!

По сути, брат Адриэн был прав, но воспринимать советы, пусть даже самые здравые, от монаха – это было выше сил неистового гасконца.

– Да какого… – начал было де Батц.

– Не поминайте всуе! – суровея на глазах, проговорил монах. – Не беспокойтесь, господа, я выведу вас через городские ворота, ибо считаю нужным это сделать. Без меня ваш маскарад обречен на провал. После сегодняшнего нападения на королевский дворец стража у всех ворот усилена. Прево небезосновательно считает, что сегодня-завтра вы постараетесь улизнуть из города. Прошу вас, сир! – Он обратился ко мне. – Велите своему соратнику следовать моим словам. Вы ведь сами понимаете, что они верны.

Я молча кивнул. Разобиженный де Батц поднялся, ворча себе под нос что-то нелицеприятное по поводу Парижа, Богоматери, священников в целом и лично брата Адриэна. Напялив свою нелепую извозчичью куртку, он собрался было уже идти, но, вспомнив, что шпага по-прежнему украшает его бедро, стал, все так же тихо ругаясь, отстегивать перевязь.

– Нынче сразу после вечерни, господа, я жду вас у церкви Святого Бенедикта. Спрячьте девушку и потрудитесь прийти без оружия. Во всяком случае, сделайте так, чтобы его не было видно. Остальное – моя забота. А сейчас отдыхайте, мессир, и вы, сударыня. Да вот еще что, мадемуазель, не горюйте о том, что судьба привела вас в эту юдоль печали, ибо чистота души возликует и в поруганном теле. Уповайте на милость Господню, ибо она безмерна.

Состроив благостную физиономию, святой отец поднял руку в благословляющем жесте и, повернувшись, не спеша засеменил к двери.

– До встречи, дети мои! – Кинул он через плечо у самой Двери. – Мне еще необходимо сделать кое-какие распоряжения. Запомните: после вечерни у церкви Святого Бенедикта.

* * *

Святой отец удалился, оставив нас с Конфьянс отдыхать перед следующим этапом побега из столицы. Сон был сейчас весьма кстати, но мне отчего-то не спалось. Слушая мерное дыхание девушки, я лежал, закинув руки за голову, размышляя об обещании, данном мной через де Бушажа Екатерине Медичи. Для меня было абсолютно ясным, что смерть короля Карла не могла быть делом моих рук. Я просто физически был не в состоянии самостоятельно вылезти из-под обломков колонны, а уж тем более обнажить кинжал и ударить им в грудь христианнейшего монарха. А то, что он меня пытался вытащить из развалин, я помнил уже наверняка. Но все же кому-то понадобилось убить Его Величество и взвалить на меня вину за его смерть! Очень мило, Сакр Дье!

Могла ли это быть сама Екатерина? То, что она не слишком любила Карла за его буйный нрав, неуправляемость и заигрывание с гугенотами, – это общеизвестно. Общеизвестно также, что Паучиха души не чает в принце, вернее, уже без пяти минут короле Генрихе. И что она издавна желала корону Франции для Анжуйца. Могла ли Екатерина ускорить гибель одного своего сына, чтобы отдать власть другому? В принципе – могла. Уговаривая себя, что Карл смертельно болен и жизнь готовит ему лишь боль и страдания, что смерть Карла – это искупительная жертва, благодаря которой можно будет восстановить мир в королевстве… Могла, но, вероятнее всего, не делала этого. К чему вкладывать кинжал в руки убийцы, когда к твоим услугам такой мастер в изготовлении ядов, как Козимо Руджиери?

Могла ли это быть импровизация кого-либо из приближенных Екатерины, решившего одним махом избавиться от двух королей? Вряд ли. Черная Вдова никого не посвящает в свои замыслы, даже своего любимца Генриха Анжуйского. А ее многоходовые интриги не допускают самодеятельности подручных. За годы своего фактического правления королева уже приучила к такому порядку дел весь двор. Так что если предположить, что Карла должны были убить по ее приказу, смерть эта была бы тихой и безболезненной. Вероятнее всего, во сне.

А вдруг убийцей короля был один из людей гвардии Анжуйца? Возможно такое? Вполне. Генрих терпеть не мог своего брата за то, что тот требовал от него оставить в покое жену принца Кондэ, за гугенотскую любовницу его самого, за дружбу со своим извечным врагом Колиньи. Да хотя бы и за то, что Карл был старше!

Мог ли Анжуйский поручить своим людям убить короля? Вполне. И люди такие у него имелись. Скажем, тот же Луи де Беранже, сьер дю Гуа. Этот – из людей той породы, которым все равно, чью кровь проливать. Было бы для чего.

Коронель [21] дю Гуа. Я отчего-то очень явственно вспомнил: холодный, презрительный взгляд, которым он одарил меня перед уходом из Лувра. Да, точно! Он был в Лувре, был за несколько секунд перед взрывом. Стоял рядом со своим господином. Потом они вместе начали спускаться в подземный ход. Мог он вернуться, вытащить из ножен мой кинжал и ударить им в грудь короля? Мог! Да и ударить мог своим, а мой уже потом всунуть в рану. Что мешало ему подняться вверх после взрыва и нанести предательский удар? Что мешало? Что? Тяжело сказать. Во-первых, неизвестно, возможно ли было пользоваться подземным ходом после взрыва. Во-вторых, если предположить, что вход не был завален, в него должна была ринуться толпа ополоумевших придворных. Против такого течения идти невозможно. Значит, либо убийца после взрыва все еще был наверху, ожидая, когда останется один на один с жертвой, либо он появился позже. Мог ли дю Гуа подняться вверх по лестнице полной народа? Вряд ли. Но почему именно он? Быть может, это был один из гвардейцев принца, из его фаворитов. В той толчее я мог просто не обратить внимание на них. Вероятно, драбанты Анжуйца тоже находились в этот час в Лувре. Не все же грабили ювелирные лавки! Одно можно сказать точно – смерть брата не вызвала у Генриха сильных эмоции и траур по нему не мешает наследнику трона крутить шашни с принцессой Кондэ.

Поговаривают, что он затеял «крестовый поход» на Ла-Рошель, чтобы развлечь даму сердца. Недурственный шаг! С одной стороны, можно попробовать оставить принцессу молодой вдовой, с другой – подновить военную славу Жарнака и Монконтура, не особенно втягиваясь в боевые действия. Сейчас сентябрь. Вскоре коронация. Если поход начнется в эти дни, то в ноябре его уже необходимо будет закончить. Так что война – не война, а так, воинские игрища. Письмо Папе в Рим с верноподданническим прошением расторгнуть брак между гугенотом Кондэ и католичкой Марией Клевской, между двоюродными братом и сестрой, и, наконец, между пассией христианнейшего короля Франции и его отчаянным врагом за это время дойдет до Рима. И его святейшество воочию сможет, убедиться, что молодой король – истинный ревнитель веры, а следовательно, заслужил тот маленький подарок, о котором просит. Дальше – жизнь, залитая солнечным светом и благоухающая розами и лилиями.

Единственная помеха – брат Карл. Один удар – и помехи нет. Мог ли Анжуец убить короля? Мог. Во всяком случае, был заинтересован в этой смерти. Но убивал ли? Не факт.

Вот, к примеру, еще одна кандидатура на роль цареубийцы – Генрих де Гиз. Размах его действий вполне под стать подобной затее. Взрыв Лувра – лучшее тому доказательство! Если я и Карл выходим из игры, Франсуа Алансонский отправляется в Речь Посполитую, новый король оказывается лицом к лицу с Гизом. И не только с Гизом, но и с его католической Лигой. Вот, кстати, причина для Анжуйца повременить с убийством брата. Пусть уж лучше Карл IX разбирается с самозваным Каролингом и любимцем толпы. Моя голова Анжуйцу выгодна в комплекте с телом. Воевать одновременно и с Лигой, и с гугенотами – дело весьма хлопотное и, что немаловажно, дорогостоящее. С кем-то надо договариваться. Вероятнее всего, с гугенотами. Они не рвутся на престол. А после смерти Колиньи и Карлу, и его брату выгоднее вести переговоры со мной, а не с кузеном Кондэ. Анжуйцу так уж точно.

Но это с точки зрения логики. То есть, по меркам французского двора, – абсолютное ничто. Кураж, эмоция, порыв вот это по-французски, а логика… Одна мадам Екатерина при дворе, поди, и знает, что означает сие слово. На своего любимца она влияет, спору нет, но его прихлебатели вполне могли порадовать своего сюзерена таким вот милым сюрпризом. А могли ведь и промолчать?! Нет. Вряд ли. Придворный существо публичное, для него одобрение господина – заветная цель в жизни! Устранение с доски и черного, и белого короля – не просто убийство, не месть. Это Подвиг во имя нового государя! Стало быть, придворный не промолчал бы. Впрочем, дю Гуа мог и поскромничать. Этот молодец из особого теста.

Так кто же? Лазутчик Гиза, затесавшийся в толпу испуганных царедворцев, или все же вернувшийся Луи де Беранже? Кто? Быть может, есть еще кто-то третий, кого я не знаю. Может! Черт возьми, может! И без того, чтобы вернуться ко двору, с этим не разобраться. Возможно ли это? Наверняка да. Но как?! Необходимо искать союзника. Сильного союзника. Сакр Дье!

Мысли мои начали путаться, и, сам того не желая, я заснул сном праведника, давая голове отдых от всех наших вчерашних приключений.

Сон мой был нарушен бесцеремонным вмешательством Жозефины. Впрочем, весьма кстати. В голове опять творился какой-то кавардак. Невесть откуда, из каких-то темных тайников мозга вылезали то образы мифических чудовищ вроде говорящего каменного дэва, то лица людей, несомненно, знакомых, но словно не в этой жизни. Я мучительно пытался вспомнить их имена. Иногда казалось, что вот-вот – и эта приоткрывающаяся дверца в иные миры распахнется, возвращая мне нечто весьма ценное. Но узенькая щелка, сквозь которую виднелись иные, близкие и все же такие далекие жизни, становилась все уже, пока не исчезала вовсе, оставляя меня один на один с кромешным мраком.

– Мсье! – Тяжелая рука Жозефины трясла меня за плечо, нимало не согласуясь с церемониалом королевского пробуждения. – А ну, вставайте, мсье, что это вы заспались! Скоро Уже отправляться пора, а вы все дрыхнете! Давайте-давайте, мсье! Я вам воды солью. Приведите себя в порядок! – Она кивнула на таз для умывания и стоящий рядом позеленевший медный кувшин. – Вставайте, пока вода не остыла!

Я оглянулся, ища глазами Конфьянс. Заметив мой взгляд, Жози поспешила успокоить незадачливого сторожа:

– Она внизу, с Маноэлем. Проверяют тайник в бочке. Поспешите, мсье!

Заботливая бандерша перекинула через руку белое полотняное полотенце и подошла к умывальному тазу, готовясь ли мне воду из кувшина.

– Да, кстати! – словно невзначай бросила хозяйка «Шишки», выливая в подставленные ладони струю теплой воды, – я посылала одну из своих девушек в Пти-Шатле.

– И что? – Я резко повернулся к Жозефине.

– Она говорит, что ближе к полудню из крепости выпустили какого-то гасконца – высокого, тощего, с перебитым носом и весьма бойкого на язык. Стражники жаловались, что он обыграл в карты весь гарнизон замка.

В моей голове, точно продолжение недавнего сна, всплыла картина: верзила, весьма напоминающий описание милашки Жози, с носом искривленным, точь-в-точь латинская буква "S", бросает шарик на миниатюрное подобие карусели, и склоненные над расчерченным на клетки полем шлемы начинают суматошно двигаться из стороны в сторону, нервно ожидая, когда шарик закончит свой бег. «Делайте ставки! – явственно прозвучало в моей голове. – Красное – король Англии, лазурное – король Франции, зеро – Божий промысел! Кручу-верчу, обмануть хочу!»

Клетки завалены монетами. Разочарованные крики проигравших и перекрывающий их вопль: «Изыди, голытьба! Ставки сделаны!»

– Да. Это шевалье д'Орбиньяк! Вне всякого сомнения! – Я плеснул себе в лицо воды, точно пытаясь отогнать навязчивый морок. – Наваждение какое-то! Значит, Рейнар жив! А я, выходит, могу слышать его голос, где бы он ни находился. И не только его!

– Как интересно! – восторженно проговорила Жози с интонацией, ранее у нее никогда не слышанной. Я невольно оглянулся на женщину. В какую-то секунду мне показалось, что передо мной девчонка лет шестнадцати, а не многоопытная хозяйка борделя. Но, словно застеснявшись проявления своих чувств, Жозефина поспешила сменить тон. – Держите-ка, сударь, полотенце да поторопитесь с одеванием. Негоже заставлять ждать почтенного брата Адриэна.

Я не заставил себя упрашивать. Мано уже поджидал меня внизу у повозки. Корзины, полные продуктов, громоздились одна на другой, загораживая доступ к тайнику в бочке и прикрывая высверленное сегодня моим другом отверстие для дыхания. Конечно, хрупкой девушке там было больше места, чем мне. Но, прямо сказать, предстоящая прогулка в бочке должна была стать отнюдь не самым приятным воспоминанием в жизни мадемуазель де Пейрак.

– Ну что, Жози? – увидев спустившуюся вместе со мною хозяйку, начал де Батц. – Спасибо тебе за все. Если что, не поминай лихом…

– Ну уж дудки! – Руки Жозефины уперлись в бока, делая ее неуловимо похожей на античную амфору. – Ты что же думаешь, чертов сын? Сказал: «Прощай, Жози», – и все? Поехал?

– Жози…

– Я уж сколько лет Жози, – отмахнулась она, хватаясь за борт возка. – А ну, потеснись!

– Ты куда? – Обескураженный возница беспомощно посмотрел на меня, точно ища защиты.

– А бес его знает! Вон лучше у этого носатого спроси. – Мадам бесцеремонно ткнула в меня пальцем. – Я с вами еду! Чего стоите, мсье, влезайте. До церкви подвезем!

– Но, Жозефина, а как же «Шишка»? – попытался было урезонить свою подругу Мано.

– А что «Шишка»? Здесь есть кому остаться. – Хозяйка понизила голос так, чтобы ее могли слышать лишь мы вдвоем. – Не смейте мне перечить, господа. Ваши головы нынче, поди, уже более шестидесяти ливров стоят. Что ж мне, вам такие-то деньги дарить, что ли?

– Жози… – попытался было вставить слово я.

– Да нет, мсье. Мне-то не жалко, я подарю. Но вот вам, такие-то подарки принимать не к лицу. Тем более от хозяйки борделя.

В словах наглой вымогательницы был резон. Одному Богу было ведомо, суждено мне стать королем Франции или нет, но Даже государю крошечной Наварры не пристало принимать подобные дары.

– Вы не думайте, мсье, – чуть смягчившись, продолжала Жозефина. – Я вам в пути еще не раз пригожусь. И… – она постучала пальцем по бочке, – без меня не обойтись. Да и вообще, засиделась я что-то тут. Когда маршал Таванн три года назад мне на заведенье денег подарил, радовалась. А сейчас, – внезапно разоткровенничалась хозяйка, – к черту! Надоело. Ну, что ты расселся?! – привычно накинулась на де Батца бордельерша, стремительно переходя из одного состояния в другое. – Всю жизнь здесь торчать собрался? А ну, погоняй! Не слышишь, что ли, – к вечерне звонят! Но! Пошел!

* * *

Колокольный звон висел над Парижем, проникая в самые глухие закоулки. Совсем как в ту злосчастную ночь, три недели назад. Казалось, Я и сейчас смогу вычленить из общего звука сиплые нотки колокола Сен-Жермен Л'Оксеруа, подавшего сигнал к бойне. Впрочем, вероятно, это лишь казалось.

Перекресток перед церковью братьев бенедиктинцев был заполнен народом до отказа. Пока что, неодобрительно поглядывая на проезжающие экипажи, люди еще нехотя теснились и расступались, но парижане все прибывали и прибывали, причем в виде, мягко говоря, странном. Босоногие, в длинных холщовых рубахах, а то и без них, в колпаках кающихся грешников, с узловатыми веревками в руках, то проливающие слезы, как монашка перед родами, то распевающие благодарственные гимны с видом таинственно-восторженным.

Я спрыгнул с повозки де Батца, с великим трудом протискивающегося сквозь это скопище полоумков, и, работая плечами, локтями и коленями, начал пробиваться к церкви, где должен был ждать брат Адриэн. Завидев своего подопечного, он сделал знак рукой, и четверо мускулистых парней, голых по пояс, но в черных монашеских капюшонах, спешно раздвинули передо мной толпу, освобождая проход. Я невзначай заглянул под грубый шерстяной покров одного из них и, к великому удивлению, узнал одного из пистольеров-гасконцев.

– Следуйте за мной, сын мой. – Наш добрый брат бенедиктинец, как обычно перебирая четки, указал на вход в церковь. – Надеюсь, ради спасения если не души, то хотя бы тела, вам не составит большого труда войти в дом Божий?

– Ни в малейшей степени, – пожал плечами я, делая шаг к украшенной деревянным барельефом двери.

– Отрадно слышать сие, сын мой, весьма отрадно! Войди же под этот кров, дающий защиту всякому, взыскивающему ее. – Благостно улыбающийся брат Адриэн распахнул предо мной врата храма. Где-то, в каком-то полутемном чулане мозга, шевельнулась было мысль о том, что первейшему принцу-гугеноту не подобает входить в католическую церковь, а уж тем более искать в ней спасения. Но, честно говоря, этот вялый глас разума затих, даже не коснувшись души. Если коварство бенедиктинца состояло лишь в том, чтобы заманить меня сюда, – что ж, пожалуйста. Сколько угодно.

– Переоденьтесь, сын мой, – критически оглядев костюм нового прихожанина, проговорил монах. – Видели толпу на улице? Вы ничем не должны выделяться из нее. Ваша батистовая сорочка не пойдет. Вот, держите холщовую. Теперь капюшон. Затем вервие.

– Зачем? – озадаченно поинтересовался я, принимая из рук святоши очевидное орудие самоистязания.

– Для бичевания, сын мой. Для умерщвления плоти, – поучительно изрек брат Адриэн. – Вот, смотрите. – Бенедиктинец отобрал у меня узловатый шнур и как ни в чем не бывало с изрядной силой хлестнул себя по спине. – Весь секрет в том, – пояснил он, видя мои выпученные от удивления глаза, – чтобы вовремя остановить руку у плеча. – Если. будете бить е размаху, очень скоро ваша спина превратится в кровавое месиво. Впрочем, несколько хороших ударов во искупление грехов вам бы не помешало, но так уж и быть. Коли Господь хранит вас для дел, ведомых лишь ему, мне ли карать Его избранника? Я дам вам бычий пузырь, наполненный кровью. Привяжите его на спине. Со стороны кровь на рубахе будет выглядеть вполне натурально. Попробуйте, сын мой!

Мое недоумение, должно быть, читалось так же явно, как монограмма Девы Марии на четках святого отца.

– Благочинный Адриэн, что все это значит?

– Сир, я же призывал вас уповать на милость Господню. Да будет вам ведомо, что нынче днем Генрих Анжуйский дозволил наконец предать земле останки адмирала Колиньи, дотоле повешенные у позорного столба на Монфоконе. По просьбе маршала де Монморанси, спасителя Парижа, тело его кузена было захоронено на кладбище Невинноубиенных младенцев, где в утро вашего чудесного спасения расцвел боярышник. Вероятно, вы не знаете, что близ кладбища находится приют, именуемый Пятнадцать Двадцаток, он основан еще святым Людовиком после возвращения из Крестового похода в память о неком слепом рыцаре, жившем в сарацинском плену и делившим с королем крохи своего подаяния. В приюте содержатся триста слепцов, имеющих особое право собирать милостыню у упомянутого кладбища. Так вот, в тот час, когда земля приняла несчастного старца, пятеро слепцов чудесным образом прозрели, словно говоря тем самым парижанам, что и им пора узреть то, что злоба и ненависть сокрыла от их затуманенных невежеством умов: грехи запятнали души их, точно короста тела прокаженных. Ужас и стенания наполнили сердца горожан. Настал день покаяния. День очищения от скверны. – Брат Адриэн умолк. – Кстати, вам это прозрение обошлось всего в пятьдесят ливров.

Толпа самозабвенных бичевателей, повинуясь невидимому мне сигналу, начала движение к воротам Сен-Дени. Уже смеркалось, но никто из бредущих вокруг меня и не собирался возвращаться в Париж до закрытия ворот. Души страждущих необоримо стремились вон из опороченного кровью города в величественный храм Нотр-Дам де Понтуаз, вот уже полторы сотни лет обладающий правом полного отпущения грехов в дни великих праздников.

Сегодня был канун Рождества Богородицы. Колокола пронзительно гудели над городом, знаменуя чудо. Чудо было единственно значимым сейчас в сердцах тысяч людей, вдохновенно полосующих собственные спины и распевающих во все горло:


Когда Господь с горы Сиона

Воззвал к народу своему…


Шестеро гасконцев шли, окружив меня плотным кольцом. Еще шестеро держались чуть поодаль. Бичи в руках, в сапогах кинжалы. Понятное дело, искать ярого гугенота в процессии фанатиков-самобичевателей вряд ли могло прийти в голову ищейкам королевы, но чем черт не шутит! Мы приближались к воротам Сен-Дени, и над парижскими улочками гремело многоголосое: «Народ мой, следуй за мной!»

Как и предупреждал брат Адриэн, охрана ворот была изрядно усилена. Каждая подъезжающая повозка обыскивалась, точно кошелек забулдыги в базарной корчме. Вот дошла очередь и до колымаги Мано. Взоры гасконцев, и мой в их числе, обратились к заветному возку.

– Что везешь? – Седой алебардир подошел к де Батцу и, похлопав ладонью по бочке с тайником, сунул горбатый нос в корзину с зеленью и спрятанными под ней пистолями.

– Так что это ж… Это? – Мано, хлопая глазами, раскинул руки. – Я ж того, в приюте Святого Лазаря возчик. Меня ж тут всякий знает!

– А там что? – кивнул на содержимое возка стражник.

– Да нешто это, того, не видите, господин капрал? Еда для убогих. – Де Батц сунул руку в ближайшую корзину и вытянул кусок мяса на длинной кости.

– Красавчик! – На полных губах Жозефины, по-прежнему восседавшей рядом с простаком возчиком, играла улыбка столь завлекательная, что я невольно отметил, какой желанной может быть властная, шумная Жози, лишь пожелай того. – Ну что ты разглядываешь какие-то кости? Ты лучше сюда погляди! – Она поставила ногу на козлы, давая легкой юбке свободно упасть на бедро и демонстрируя, что под этим ярким лоскутом материи, кроме самой девицы, ничего нет. – Каково?

Привратник сглотнул и потерянно замычал, подыскивая слова:

– С дороги! С дороги! Пошевеливайтесь! – Большой отряд кавалерии, расталкивая древками пик толпу, наконец добрался до ворот. – Освободите дорогу! Немедленно!

– А ну, проваливайте! – наконец сыскал слова всполошившийся страж ворот. – Но! Но! Пошел!


Глава 9

Дорога в рай и дорога в ад вначале расходятся лишь на толщину волоса.

Игнатий Лойола

Пыль из-под копыт сотен всадников облаком окутала окровавленную колонну, отвлекая благочестивых парижан от пения гимнов. Трудно петь гимны, чихая на ходу. Судя по лилиям и алой кайме на вальтрепах [22] , всадники, промчавшиеся мимо нас, были жандармами [23] Анжуйского полка – личной гвардии нового короля. Я с тревогой посмотрел им вслед. Куда мчались эти латники, на ночь глядя, да еще с такой поспешностью?

Между тем уже изрядно стемнело. Добравшийся до приюта де Батц быстро разгрузил корзины, и мы продолжали путь налегке. Самобичеватели, выйдя из города, похоже, растеряли большую часть религиозного экстаза и теперь шли, лениво обмахиваясь своим вервием, точно коровы хвостами. Идти было долго, ночевать следовало во чистом поле, в лесу, где придется, чтобы ни свет ни заря продолжить путь в далекий спасительный храм. Чем более темнело небо, тем более это шествие погонщиков мух теряло первоначальную сплоченность, разбредаясь по сторонам в поисках ночлега, растягиваясь по дороге или же ища, как и мы, попутную повозку, чтобы не топтать попусту ноги.

– Так вот. Нужда заставила эту девицу выйти замуж за одного местного скупердяя, – повествовал брат Адриэн, примостившийся в возке между мной и Конфьянс, закутанной В широченный плащ, должно быть, с плеча мадам Жози.

После поездки в бочке цвет лица девушки был таков, что ночь была единственным спасением ее репутации «обворожительной красавицы». А уж запах дешевого вина, пропитавший платье, наводил на мысль о предстоящих тратах на обновление ее гардероба. Чтобы отвлечь юную прелестницу от подобных мрачных мыслей, брат Адриэн, с наступлением ночи потерявший большую часть своей сиропной святости, услаждал ее слух небылицами, по его уверению, имевшими место быть лично с ним или же с кем-то из его знакомых.

– Жениться-то скупердяй женился, да, видно, мужем был никудышным. И Ленор все подыскивала способ, как бы половчей от него избавиться. Оно и понятно! Мы-то помним, о ком она на самом деле грезила!

– И что это ты, братец, девушку смущаешь?! – обернувшись, кинула с облучка Жозефина, дебютирующая в роли блюстительницы нравов. – Или пристойно доброму монаху поучать невинное дите в проделках полюбовников?!

– Дочь моя! Как любовь Спасителя к пастве своей была выше законов императорских, так и истинная любовь человеческая выше принятого разумением порядка! Ибо что есть человек без любви, как не медь звенящая? Велика ли вина чад Божьих, если бездна неразумения, разверзшаяся между ними, невосполнима ни благим деянием, ни словами молитвы? Если жизнь сирых сих, замерзающих у общего очага, губит в них искру Господню? Неужели же грех искать им тепла, дабы вдохнуть новый пламень в душу свою?

Я только усмехнулся. Положительно, брат Адриэн, ссылаясь на священные тексты и волю небес, мог доказать все, что ему было угодно!

– Так вот, – продолжал свое повествование монах. – Как раз в те дни заболела любимая дочь герцога Савойского – редкостная умница и красавица. Сколько лекарей ни брались ее лечить – никакого толка. Герцог посылал своих слуг во все концы Савойи и Булони. Да что там Булони! Он слал их и к нам в Сорбонну, и в Сиенну, и в Краков. Дочери становилось все хуже и хуже. Наконец герцогские слуги в поисках еще какого-нибудь ученого эскулапа прибыли в городишко, где жила Ленор. Тогда-то она и придумала, что ей делать. Подошла эта девица к гонцу и говорит ему: «Мой муж – великий лекарь. Ему сам король горных эльфов науку врачевания преподал. Да от только слово с него стребовал, что лечить он будет не иначе как из-под палки. Так что, ежели будет отказываться, а он обязательно будет кричать, что знать не знает целительских премудростей, – хватайте дубинки и бейте его, пока не согласится». Побежал гонец со своими людьми к нашему скупердяю, подхватили его под руки и кричат: «Поехали скорей к герцогу во дворец, дочку его спасать!» Тот, конечно, ни в какую. «Какой из меня лекарь, когда я всю жизнь шерстью торгую?!» Но они-то к этому были готовы! Схватили кто что и давай его поперек спины охаживать, приговаривая: «Поедешь, каналья, герцогову дочку лечить, поедешь!» Долго ли били, того не ведаю. Но только выбили согласие. Да и как тут не согласишься, коли сам чуть жив!

Привезли избитого торговца к герцогу. А тот и с чего начать-то не знает. Вознес он искреннюю молитву Господу, умоляя Его явить свою великую милость… Вот! – Брат Адриэн перебил сам себя. – Я же говорил вам, дети мои, что сия поучительная история о пользе искренней молитвы! – Он победоносно обвел взглядом окружающих, ждущих продолжения назидательной проповеди. – Да! Сотворил горе-лекарь молитву, пошел к принцессе… Уж как там что пошло – одному Богу известно. А только девушка-то вскоре выздоровела!

– Правда? – доверчиво спросила Конфьянс.

– Истинная правда! – деланно удивился святой отец. – Буду я врать! Герцог щедро наградил своего нового лекаря и оставил его при дворе.

– Это хорошо! – одобрительно кивнула головой девушка.

– Хорошо, конечно! – продолжил брат Адриэн. – Да только истории еще не конец. С той поры, как его светлость назначил бывшего торговца придворным целителем, тому совсем покоя не стало! Чуть у кого что заболит – враз к нему с палками бегут. Гонец-то всем поведал, откуда у торговца шерстью лечебная сила. Тому делать нечего – молится да лечит, молится да лечит. Властитель замок ему подарил, золото под ногами валялось – он его не замечал. Только одни молитвы и лечение на уме. Каким скрягой был, а вот ведь хоть и из-под палки, на святым человеком стал!

– Поучительно! – проникновенно вздохнула наша юная спутница.

– Бесспорно, поучительно! Но и это еще не конец! Так прошел год, может, два. И тут внезапно в Савойе начался страшный мор. Несметные толпы устремились к замку великого лекаря, размахивая дубинками и требуя исцеления. Последнее, что слышали благочестивые савойары от зерцала медицинской премудрости, – слова молитвы, едва различимые под градом ударов… – Монах замолчал.

– А в чем же мораль? – не удержался от вопроса я.

– Мораль? – задумчиво повторил брат Адриэн. – Мораль благостна. Ленор, которая смиренно молилась о счастье с любимым, унаследовала прекрасный замок, полный золота. Мор после смерти врачевателя сам собой прекратился. Теперь вот архиепископ Булонский в Риме добивается канонизации убиенного великомученика. Говорят, пол в посвященном ему храме будет выложен теми самыми дубинами, которые принесли гибель новому святому – покровителю Савойи. Так что прихожане, входя в дом Божий, будут ногами своими попирать орудия убийства. – Священник осенил себя крестным знамением. – Но вот о чем я подумал. Из-под палки можно стать даже святым. Вот только жить с этим долго не получается… – Он замолчал, и мы тоже не раскрывали рта, точно боясь своими обыденными словами спугнуть что-то очень важное, произнесенное сейчас.

Луна, торчавшая в небе, точно серебряная монета из прорехи в кармане, скупо освещала дорогу, все еще полную устало бредущего люда. Сытые мулы, не слыша посвист бича, прядая ушами, лениво тянули повозку. Шедшие рядом гасконцы по одному, по два влезали на нее отдохнуть, затем спрыгивали, меняясь местами со своими утомленными товарищами. Но главное было достигнуто: Париж остался далеко позади. Теперь можно было вздохнуть свободнее. Конечно, расслабляться было не время и не место. Но как говорят у нас в Наварре: «Где корона – там и власть!» И вне столичных стен Черной Вдове добраться до меня будет куда как тяжелее. Сейчас же самое время было позаботиться о ночлеге.

* * *

Я лежал в возке и, подперев рукой голову, смотрел на костер, возле которого отдыхали мои пистольеры. Жаренное на вертелах мясо было съедено, вино выпито, байки рассказаны. Теперь дошло дело и до сна. Краткого, тревожного, с оружием под головой, но все же отдыха. Гасконцы храпели, ворочаясь с боку на бок, на жестком земляном ложе. Караульный, сидя у самой кромки огня, полировал шпагу, напевая под нос что-то едва слышное. Надо было спать, но мне не спалось. В голову опять, точно поймав момент, лезли мрачные мысли об убийстве Карла, Божьим недосмотром короля Франции.

Чья рука обнажила мой кинжал и всадила его в грудь государя? Кто приказал совершить это подлое убийство? Дю Гуа или Гиз? Или все-таки кто-то еще? Кто может помочь мне разобраться в этом ребусе? Только тот, кто и сам хотел бы выяснить правду.

Кто, например? И я начал мучительно вспоминать придворных вельмож королевы, короля и Лотарингского дома, стараясь найти среди них тех, кто мог бы быть полезен в этом деле.

Маршал Монморанси? В день бойни он вел себя вполне достойно. К тому же Колиньи его родственник и, поскольку смерть адмирала не сулила мужу Дианы д'Ангулем, внебрачной дочери короля Генриха II, никакого наследства, был с ним дружен. Род его – один из могущественнейших в королевстве. В Лангедоке так вообще неясно, кто правит – король или Дамвиль, младший брат маршала. Да, при известных условиях Монморанси может быть весьма полезен. Но в ту проклятую ночь его не было в Париже. А убийство, во всяком случае, в том виде, в котором оно было совершено, не могло быть спланировано заранее. Кто же мог предполагать, что Мано с пистольерами захватит Лувр? Что Гиз решит разрубить гордиев узел столь экзотическим способом? Конечно, чем черт не шутит. При дворе слухи распространяются быстро. Может, какое словечко заветное к нему сорока и донесла, но это, как говорится: «Или да, или нет, или может быть». А вот что можно сказать точно: лишь только пройдет положенный траур по королю, Монморанси и думать о нем забудет. Это не союзник.

Кто же тогда? Вельможи Екатерины, все эти офранцузившиеся итальянцы: Гонзаго де Невер, Гонди де Рец, Сальвиати д'Аржи. От этих толку еще меньше. Временщики! Без одобрения Екатерины они и шагу не ступят. Кто еще?

Мари Туше – возлюбленная Карла? Эта уж точно желает знать правду. Она короля действительно любила. К тому же Мари – гугенотка, а стало быть, вероятно, не откажет в помощи королю Наварры. Вот только проку от ее помощи, что от мухи окороков. Ей она сейчас самой нужна больше, чем кому-либо. Без Карла она никто.

А, скажем, сама Екатерина? Мысль, быть может, бредовая, но почему нет? Ведь если считать, что Паучиха непричастна к убийству, то ей оно – плевок в лицо. Во-первых, любимый не любимый, а все-таки сын и король. Спускать такое – значит поощрять цареубийство. Такой грех в семействе Медичи не в чести. Во-вторых, и это, быть может, даже важнее, чем первое. Если Карла убили не по указу матери, а, вероятно, это именно так, значит, его смерть не входила в планы королевы. Может ли Черная Вдова позволить кому-либо играть в такие игры на своей доске? Никогда в жизни! Она в прежние годы слишком долго терпеливо сносила унижения, чтобы теперь простить кому бы то ни было даже намек на них. Что из этого следует? Что волею судеб в этом деле мы на одной стороне. Имею ли я право пренебрегать таким союзником? Ни в коем случае! Остается одна мелочь – доказать моей милой теще, что мы не враги. Роли поменялись. Не так давно в Лувре она меня убеждала примерно в том же.

В любом случае нужна встреча! Конечно же, не в Париже. Там до Екатерины не добраться, лучше и не пробовать. Где тогда? Нет вариантов. Пока нет. Хорошо, временно оставим. До изменения обстановки. К тому же д'Орбиньяк сказал, что она и сама ищет со мной встречи. Значит, случай обязательно представится. Необходимо только обставить это рандеву надлежащим образом. А то ведь, неровен час, умрешь и не заметишь.

Кто еще? Кто заинтересован в том, чтобы дознаться до истины? Никто? Совсем никто? М-да. Выходит, так. Хотя… О чем это я?! Как же нет?! Есть! Моя дражайшая супруга Маргарита Валуа! А если вдуматься, то и ее сестра Клод, жена герцога Карла Лотарингского не прочь разузнать побольше об убийстве брата. Судя по слухам, именно у нее, в Шалоне, сейчас и лоселилась прекрасная королева Наваррская. Поговаривают, что болезнь старшей сестры Марго, помешавшая ее светлости прибыть на нашу свадьбу, была вызвана известиями о готовящемся в Париже «празднестве». Если так, то, возможно, и о смерти брата его очаровательным сестрам что-либо известно. Как ни крути, как ни выходи из себя, а один из главных подозреваемых в организации этого подлого убийства нынче ночью скрашивает тоскливое одиночество моей жены.

Сакр Дье! С этим надо кончать! Погостила, и хватит. Пора и честь знать. Пожалуй, самое время заехать в Шалон за моей ненаглядной половинкой. Этого ни Паучиха, ни Марго, ни Гиз от меня наверняка не ожидают. Что ж, вот и славно! Значит, так и сделаем.

– Отчего вы не спите, сын мой? – раздался возле самого плеча голос брата Адриэна.

Я невольно вздрогнул. Погруженный в раздумья, я и мыслить позабыл о соседях по импровизированной лежанке.

– Думаю. – Мои сказанные вполголоса слова прозвучали в ночной тишине неожиданно громко.

– Похвально, сир. Вот деяние, столь же полезное для государя, сколь и редко встречающееся в наши дни. Не преступлю ли я порога вежливости, осведомившись, что же тревожит вас в такой поздний час?

– Размышляю о смерти кузена Карла.

– Вот как? И это, судя по всему, гнетет вас?

– Я не убивал его, святой отец, и намерен доказать это во что бы это ни стало.

– Сын мой! Что и кому вы собираетесь доказывать? Покуда вы слабы и гонимы, на устах у всех вы будете слыть убийцей, даже если сам покойный государь, восстав из гроба, назовет имя истинного убийцы. Молва столь же жестока со слабыми, сколь раболепна пред сильными мира сего. Станьте сильным – и вы опровергнете все обвинения, которыми осыпав вас двор и чернь. Господи! – вздохнул монах. – Мне ли это говорить вам? Ведь ваши же пасторы твердят, что успешность и есть знак любви Господа к своему неразумному чаду.

– Вы тоже не любите гугенотов?

– Сир, мне не пристало их любить. Но, честно говоря, не писания Кальвина и Лютера тому виной. В них, несомненно, много верного, и наша церковь, безусловно, нуждается в глубоком очищении и покаянии. Беда в другом. В той самой успешности. Ведь стоит подобной красивой на первый взгляд идее возобладать в мире, как разбойник, ограбивший бедного пахаря, окажется более любимым Всевышним, чем смиренный сеятель, взращивающий хлеб в поте лица своего. Кто же захочет пасти овец и стричь шерсть, когда купец, продающий ткань, сотканную из этой шерсти, успешнее и ткача, и стригальщика, и пастуха? Ваши пасторы, надеюсь, по недоумию, а не из злого умысла готовы разрушить мир, в котором каждому есть место, ради Господа, ссужающего свою милость под проценты. Впрочем, князья, возносящие на щит имена ересиархов, и думать не думают ни о высоком предопределении мирового порядка, ни о том, что несет пастве столь обманчиво прелестное толкование Божьего слова. Они говорят, позабыв о Творце: «Чей закон, того и вера». Но не здесь ли скрыта затоптанная грязными ногами граница, отделяющая данного Царем небесным государя от алчного разбойника. Вот, к примеру, вы, мессир, можете ли назвать причины, которые подвигли вас сменить веру дедов на ту, что завещала ваша покойная матушка?

– Отчасти вы сами ответили на свой вопрос, преподобный отче. Такова была воля моей матери. Отчасти же виной тому разврат и непотребство, которые творятся в Церкви Римской.

– Я уже говорил об этом, и здесь вы правы. Грехи наши преследуют нас, точно слепни девицу, обращенную Зевсом в корову, – вздохнул монах. – Но и первая, означенная вами причина, и вторая – по сути своей светские и имеют отношение к вере не более, чем одежда, которую вы носите, – к вам. Месяц назад это было одеяние вельможи, затем потертая куртка возчика, вчера ночью – кираса воина, сегодня – плащ странника. Впереди же, когда верны предсказания Нострадамуса и Козимо Руджиери, вас ждет горностаевая мантия франкских королей. Но и то, и другое, и третье – всего лишь одеяние. Вы не перестаете быть Генрихом Бурбоном, меняя одно платье на другое.

– Постойте. – Я приподнялся на локтях. – Вы что-то говорили о предсказании господина Руджиери? Вот это новость! Я ничего о нем не слышал!

– Сие неудивительно, – мягко заверил меня неспешный собеседник. – Дело обстояло в великой тайне. Вскоре после смерти ее старшего сына короля Франциска II Екатерина Медичи, укутавшись в широкий черный плащ и закрыв лицо маской, посетила особняк знаменитого мага и астролога в его парижской лаборатории. Она желала знать судьбу королевского венца. Кудесник по ее приказу вывел на стену над очагом тени тех, кто будет править страной еще при жизни мадам Екатерины. Каждый из фантомов, появляясь, делал столько кругов, сколько лет было суждено править очередному государю. Сначала появилась тень убиенного короля Карла. И хотя колдовство богопротивно и чуждо мне, я вынужден признать, что именно столько кругов было сделано несчастным государем, сколько лет он восседал на троне. Затем появился Генрих Анжуйский, но исчез. не завершив даже одного круга. За ним неожиданно возникла тень герцога Гиза, но тут же развеялась. А вслед ей появилась ваша и не исчезала до самого конца магического сеанса. Стало быть, сир, Екатерина Медичи умрет раньше вас. – Он замолчал и добавил после недолгой паузы: – Вы будете править Францией долго и славно.

В нескольких шагах от нашего возка потрескивал костер. Что-то напевал караульный, проверяя кремни в пистолетном замке и тщательно очищая от нагара затравочное отверстие в стволе. Желтые звезды смотрели на нас глазами волчьей стаи, притаившейся в непроглядном небесном лесу.

– Святой отец! – начал я, осознавая услышанное. – Но скажите, ради бога, если дело обстояло именно так, как вы о том поведали, откуда же вы знаете о нем?

– Париж, сын мой, не такой большой город, как он о себе мнит. Не спорю, быть может, и есть в нем что-то, что паче чаяния не известно школярам и выпускникам Сорбонны. Но что касается дел королевского двора, поверьте мне, сир! – там нет ничего тайного, что бы при желании не стало явным. В том деле, о котором я вам поведал, все очень просто. Один из моих приятелей – секретарь господина Руджиери. А, как известно, секретарь и секрет – слова одного корня!

– Вот оно как! – Я усмехнулся.

Что и говорить, знакомство – вещь великая. Разговор с, братом Адриэном заставил меня по-другому взглянуть на методы решения загадки убийства Карла Валуа. Несомненно, герцоги, маршалы, королевы, принцы, кардиналы и иные вершители человеческих судеб могли мне при желании поведать многое. Но вряд ли намного меньше знали секретари, писари, камердинеры, гувернантки, не говоря уже о духовниках, с которыми было трудновато договориться, но при умелом подходе кладезь их познаний был воистину неисчерпаем. Все они ежеминутно находились рядом с великими мира сего, необходимые им для устроения дел и столь же незаметные в обиходе, как стол или тарелка.

– Время спать, сир, – посоветовал монах.

– Пожалуй, вы правы, – кивнул я. – Один только вопрос напоследок, ежели позволите. Когда б отбросить в сторону Иуду с его сребрениками и прочие божественные тексты, скажите, отчего, узнав нас с Мано, вы не предали преступников в руки прево?

– Я же уже объяснял вам, сын мой.

– И все же, согласитесь, шестьдесят тысяч ливров – весьма неплохие деньги для бедного каноника.

– Шестьдесят пять тысяч, сир; Вы забываете о прелестной головке мадемуазель де Пейрак. Хотя, если бы кто-нибудь спросил меня, я бы оценил ее куда дороже, чем обе ваши вместе. Но, во-первых, в казне сейчас нет таких свободных денег. Мне это доподлинно известно. Я учился вместе с нынешним учетчиком королевского казначейства. От силы за вас троих мне бы дали тысячу ливров, И хотя я всего лишь четвертый сын помощника прево в забытом Богом Ла Вонсее, по счастью, рожденный в Париже; и весь мой бенефиции [24]– мешок зерна с мельницы в деревушке Жантийи, в одном лье на юг от Парижа, да и тот у меня пытаются оспорить в архиепископском суде, я не стану предавать короля, просящего меня о помощи. Быть может, это и гордыня, да простит меня Господь, но, посудите сами, – ведь не каждый день к бедному монаху обращается за помощью помазанник Божий! Ведь так, сын мой?

– Так, – согласился я, усмехаясь. Подобное объяснение нравилось мне куда как больше, чем прежние – высокоморальные.

– Ну хорошо! Это во-первых. Значит, есть и во-вторых?

– Это уж и совсем просто! Как я уже говорил, за ваши головы я бы получил не более тысячи ливров и, как водится, славу спасителя отечества от таких отъявленных негодяев, прошу прощения, сир, как ваше величество и Маноэль де Батц.

Конечно, после печально известной бойни в Париже поуменьшилось гугенотов, но все же их куда больше, чем того хотелось бы архиепископу Парижскому. Далеко бы ушел я с этой славой и своей кровавой тысячей ливров? Вряд ли дальше ближайшей осины! К чему мне это? К чему мне пятно человека, предавшего в руки палачей потомка святого Людовика? Уж лучше я помогу вам спастись, и, быть может, мои слова умягчат вашу душу, помогут найти ту узкую тропку меж оскаленных пастей чудовищ, жаждущих крови, ту тропку, что приведет Францию к миру и благополучию. Так-то, сир! – Служитель Господа закончил свою речь и, помолчав, добавил: – Желаете ли еще что-нибудь спросить?

– Если можно, отец мой! Как вам удалось заполучить обратно нашу повозку?

Брат Адриэн загадочно улыбнулся:

– Это долгая история, сын мой. Быть может, я поведаю ее как-нибудь в другой раз. А сейчас не время ли вспомнить, что Господь создал ночь для сна?

* * *

Утром мы продолжили свой путь в Понтуаз, уже не особо скрываясь, хотя, понятное дело, не поднимая над лазаретной повозкой знамя Наварры. Там, в назначенном месте, неподалеку от города, заранее предупрежденный запиской о нашем возможном появлении, должен был ждать знакомый мне еще по Лувру корнет де Труавиль с остатками воинства. Однако надеждам нашим было не суждено свершиться. Не успели мы проехать и пяти лье, как навстречу нам потянулась понурая толпа самобичевателей, окончательно потерявшая вид церковной процессии.

– Куда вы, дети мои? – воскликнул брат Адриэн, поднимаясь во весь рост на тряском экипаже. – Понтуаз в обратной стороне!

– В Понтуазе бой! – уныло подняв на него глаза, пояснил какой-то парижанин, удрученно волокущий за собой по земле окровавленное узловатое вервие.

– Говорят, швейцарцы напали. Впереди – застава, дальше никого не пропускают.

– Тпр-ру! – Мано натянул вожжи, останавливая мулов. – Проклятье! Не успели!

Все было понятно без лишних слов. Пока я приходил в себя, отлеживаясь в «Шишке», гасконцы, швейцарцы, шотландцы, вырвавшиеся из кольца горящего Лувра, шумно праздновали свою боевую удачу. До поры до времени. До того часа, пока не закончились золото и награбленные во дворце драгоценности, жители Понтуаза с досадой, но сносили присутствие в городе банды разгульных вояк. Но со временем деньги закончились, и возмущение почтенных буржуа достигло предела. Скорее всего такое нетерпение им дорого обошлось. Насколько я понимал, кроме собственного полка у Анжуйца сейчас реальных сил не было. Ну, может быть, еще итальянский легион королевы, но это охрана дворца. Если принц-престолоблюститель шлет на подавление какого-то заурядного дебоша свою гвардию – значит, не иначе как существованию Понтуаза угрожает большая опасность.

– Где назначена встреча? – кратко спросил я.

– В лесу Буа-Соланж, – так же коротко ответил Мано. – В развалинах аббатства Святого Ремигия.

– Далеко отсюда?

– Еще три лье по дороге, а там лесом пару лье.

– Ты сможешь найти их?

– Конечно, сир! И я, и ваши пистольеры.

– Прекрасно! Сейчас мы съезжаем с дороги, находим укромное место, где можно переждать опасность, и посылаем человека в аббатство.

– Слушаюсь, сир! – Де Батц хлестнул мулов, заставляя их свернуть с проезжей дороги. Повозку тряхнуло. Заросшая лопухами канава приняла в себя задние колеса, но длинноухие Упрямцы, с трудом перебирая ногами, все же вытянули застрявший было возок, и мы покатили к маячившему чуть поодаль дубняку, оставляя колею в высокой, уже желтеющей, по-осеннему блеклой траве. Укромное место сыскалось довольно скоро. Да и мудрено ли найти укрытие от посторонних глаз в стране, покрытой лесами и столь холмистой, что с высоты Всевышнего она, должно быть, представляется окаменевшим штормовым морем, да к тому же покрытым отчего-то густой щетиной.

– Ну что, Мано! – начал было я, когда мы наконец расположились на привал. – Кто едет в аббатство?

– Если позволите, сир, – я сам отправлюсь.

– Не позволю! Ты и так в эти дни рисковал жизнью ежечасно! Не забывай: сегодня тебе противостоит не городская стража, которая тебя до последних дней в глаза не видела, а гвардейцы герцога Анжуйского. С ними ты небось поближе знаком?

– Было дело! – вздохнул де Батц, конфузливо почесывая затылок. – Так ведь и их анжуйцы тоже знают. – Мано кивнул на моих телохранителей. – И на Пре-о-Клер встречались, и на свадьбе вашей за здравие вместе пили.

– То-то и оно! К тому же здесь надо тихо пройти, а вы… Одна только твоя погоня за каретой епископа чего стоит!

– Так ведь… Конфьянс… Это ж… – стыдливо потупился гасконец, теребя в смущении длинный черный ус.

– Ладно-ладно…

– О чем вы спорите, судари мои? – спрыгнув с возка, осведомилась Жозефина. – Тут и думать нечего – я пойду! Меня и анжуйцы знают, и гасконцы знают. А ежели что, так, памятуя прошлые деньки, вернее, прошлые ночи, – Жози хихикнула, – небось и сам маршал Таванн придет мне на выручку.

– Но это может быть опасно! – произнес я, понимая, что слова этой разбитной румянощекой девицы, несомненно, верны. – Дикие звери, патрули на лесных тропах…

– Вы правы, сын мой, – вдумчиво проговорил брат Адриэн. – Опасность подстерегает всякого и всечасно. Живущий в этом лучшем из миров – всегда в опасности. Но милость Господня безгранична, и истинно верующий защищен тем, чье могущество выше силы воинов и власти земных князей. Я проведу эту достойнейшую женщину в аббатство Святого Ремигия. Так будет спокойнее и ей, да и мне есть над чем поразмыслить, ибо что может быть печальнее и поучительнее, чем развалины святого храма.

– Развалины двух храмов, – не задумываясь, выпалил сообразительный гасконец, решивший, видимо, блеснуть глубокими познаниями в арифметике.

Взгляд, который метнул на него падре, тяжело было перевести на французский, не употребляя при этом слов, не предназначенных для нежного дамского ушка.

– Брат Адриэн! – начал я, спеша сгладить неловкость положения. – Божье слово, конечно, великая сила, но вряд ли оно способно отвратить клинок разбойника от вашей груди.

Монах молитвенно сложил руки перед собой:

– Все в руце Господней, мы – лишь персты ее!

– Прошу вас, сударь! – Он поманил одного из пистольеров, слушавшего нашу беседу. – Обнажите свой клинок и нападайте, как если бы я был вашим врагом.

Гвардеец вопросительно посмотрел на нас с Мано, затем, пожав плечами, обнажил шпагу и сделал короткий выпад в сторону монаха. Длинные четки со свистом врезались в его запястье, точно камень, выпущенный из пращи библейского Самсона, заставляя ладонь разжаться и выпустить оружие. Еще миг – и гасконец лежал на земле со все теми же четками, обвитыми вокруг шеи.

– Господь – моя защита! – Возвращаясь к прежнему благостному тону, проговорил брат Адриэн, выпуская свою жертву. – К тому же я ведь не всегда священником был. Не беспокойтесь, мы с Жозефиной дойдем до аббатства и вернемся еще до вечера.

– Благодарю вас за урок, святой отец! – Я приложил руку к груди и поклонился. – Ступайте! С нетерпением жду вашего возвращения.

– «Капитан!» – залпом прозвучал в голове знакомый до физической боли голос д'Орбиньяка. – «Жив, курилка! Сыскался, блин, сыскался след Тарасов!!!»

В мозгу моем мелькнула какая-то парижская улочка, видимая сквозь узкое оконце так, словно я глядел на нее чьими-то чужими глазами. От неожиданности я зажмурился и, пытаясь схватить воздух, раскинул руки, чувствуя, что земля вылетает у меня из-под ног.


Глава 10

Прочность карточного домика не зависит от количества козырей.

Германн

Я потряс головой. Идиотское состояние не проходило. Чертовски непривычно видеть одновременно и мир вокруг себя, и точно так же ясно еще какой-то иной пейзаж, бог весть как далека отсюда. Непривычно и жутко. Или… Или все же привычно? Я поймал себя на ощущении, что мозг с какой-то удивительной легкостью перестраивается, преспокойно воспринимая обе картинки.

– «Капитан! Ну, блин, и где тебя носило? Я тут суечусь, разливаюсь соловьем, можно сказать, серенады тебе распеваю, а ты ни куешь ни мелешь?!»

Поток информации, лавиной хлынувший на меня из неизвестного далека, явно нуждался в дополнительном переводе. Кто и для чего пел мне серенады, с чего вдруг я, король Наварры, должен был ковать и, что совсем уж несуразно, при этом молоть?..

– «Это шевалье д'Орбиньяк?» – неуверенно поинтересовался я.

– «Капитан, у тебя че, в башке кукушка завелась? Это я – Лис!»

– «А где д'Орбиньяк?»

– «Т-так!.. Ну-ка, давай по порядку. Я – Сергей Лисиченко, сотрудник Института Экспериментальной Истории. Ты – Уолтер Камдайл, Вальдар Камдил, как тебе больше нравилось, на кельтский манер».

– «Я – англичанин?!» – перебил я голос в голове.

– «Конечно! Ну, то есть, строго говоря, вестфольдинг. Но последние …дцать веков твой род обретается в Британии».

– «Не может быть, чтобы я был англичанином! Я – король Наварры!»

– «Ага! А я – президент Соединенных Штатов».

– «Голландии?»

– «Венесуэлы! Ты че. Капитан, совсем головой повредился?»

– «Шевалье! Вы разговариваете с королем!» – возмутился я.

– «У-у-у!» – тоскливо взвыл в моей голове д'Орбиньяк. – «Эк тебя проняло! Без поллитры не разобраться! Так, маленький тест на королевскостъ. Ну-ка! Быть или не быть – вот в чем вопрос! Умоляю вас, сир, блин, продолжите эту строку».

– «Достойно ли смиряться под ударами судьбы, иль стоим оказать сопротивленье и в смертной схватке…»

– «Хватит-хватит, умница! Верю, читал, А скажите, Наваррский Генрих Антуанович, вас не смущает, что вы ответили мне на чистом английском языке?» – Во въедливом голосе д'Орбиньяка слышалось злорадство.

– «Вероятно, в детстве я получил хорошее образование!» – не сдавался я.

– «Ну, с этим-то трудно спорить. Итонская сельская школа – это вам не хухры-мухры! Ладно! Подойдем с другого конца. То, что автору прочитанных тобою строк Уильяму Шекспиру на сегодняшний день всего восемь лет и до написания трагедии „Гамлет“, монолог из которой ты только что цитировал, осталось всего ничего – девятнадцать годков, тебя ни на какие мысли не наводит?!»

– «Этого не может быть!» – ошарашено проговорил я.

– «Может!» – жестко отрезал шевалье. – «И не просто может, а так оно и есть!»

– «Невероятно!»

– «Вальдар, вот ты Фома неверующий! Впрочем, тебя и в прежней-то жизни с выбранного курса бульдозером было не свернуть, Как же ж тебе доказать?! Ну постарайся вспомнить! Сюда нас заслали, чтобы спасти настоящего Генриха Наваррского из Лувра во время Варфоломеевской ночи. Генриха там не оказалось. Кстати, где он, так толком и по сей день никто сказать не может».

– «Да, я помню. Мы были в Лувре. Я направил тебя с Екатериной Медичи за войсками маршала Монморанси, потом был взрыв, контузия…»

– «Так, диагноз ясен! Бой Вальдара с головой был выигран из-за неявки противника. Пациент скорее жив, чем мертв. Но на фиг ему это сдалось – он и сам не знает! А помнишь, как мы с тобой Жанну д'Арк освобождали?»

– «Жанну д'Арк? Значит, это был не сон?»

– «Нет!» – радостно завопил совсем уж было отчаявшийся Лис. – «Мы ее освобождали. А потом приперся Бедфорд и закинул нас сюда».

– «Герцог Бедфорд – наместник Франции?»

– «Нет! Его дальний потомок! Представитель Ее Величества в Институте», – в изнеможении возопил шевалье д'Орбиньяк.

Я молчал, ошеломленный услышанным. Как оказалось, все это время я жил не своей жизнью, а моя же находилась где-то в другой стороне, где-то поблизости. И я лишь едва различал ее след!..

– «В общем. Капитан, можешь верить, можешь нет, но все же напоминаю: у тебя на груди висит такая изящная штучка, с виду напоминающая нательный крест. Это – прибор закрытой связи. Я тебя умоляю, ради бога, не снимай его, не меняй на водку, не награждай им особо отличившихся героев борьбы и бокса, а уж тем более героинь! Маяк у тебя сейчас, слава КПСС, работает в полный рост, так что накрайняк по нему сыщу. Но ты уж будь добр, держись на связи, не теряйся. А то ведь если ты здесь, не дай боже, заиграешься в царя горы, дома меня не простят!»

– Мой капитан! – донеслось до меня словно как сквозь вату. – В лесу всадники, совсем близко!

– Наши? – спросил я, поднимаясь на локте и тряся головой, чтобы избавиться от наваждения.

– Для наших рановато, сир. Должно быть, анжуйцы прочесывают лес.

– Только их здесь не хватало! – Моя левая рука начала инстинктивно нашаривать эфес шпаги. – Приготовиться к бою!

– Уже, сир! Вы тут задремали, я не хотел вас беспокоить. Думал, может, проедут мимо.

Я подскочил на месте. Подо мной был знакомый возок, рядом сидела Конфьянс с влажным компрессом в руках.

– Я рада, что вы пришли в себя, Ваше Величество, – проговорила она своим певучим южным говором, сопровождая слова оживленной жестикуляцией.

– Благодарю вас, сударыня! – сконфуженно пробормотал я, спрыгивая наземь.

Самое время. Из лесу послышалось конское всхрапывание, и на поляну, где располагался наш временный бивуак, в гнетущем молчании выехало с полсотни закованных в латы жандармов с палашами наголо. Со всех сторон одновременно.

– Ба, господа, какая встреча! – Всадник на прекрасном гнедом андалузце, явно возглавлявший отряд, пустил коня шагом вокруг ощетинившегося стволами пистолей возка.

– Дх, сир, вы не поверите, как давно я ждал этой минуты! – Всадник завершил круг почета и, остановившись передо мной, насмешливо склонил голову, приветствуя ряженого короля.

Сквозь редкие витые прутья забрала его бургундской каски холодным голубым светом сияли глумливые глаза Луи де Беранже, сьера дю Гуа.

– Прошу простить меня. Ваше Величество, что осмеливаюсь находиться перед вами в головном уборе, но, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, это не знак моего к вам неуважения, а всего лишь минимальная разумная предосторожность. Я так жаждал этой встречи, что испортить ее миг дыркой во лбу было бы весьма обидно.

Губы любимца Генриха Анжуйского сложились в недобрую ухмылку:

– Ваше Величество, честно говоря, я ждал от вас большей осторожности и изобретательности. Неужели же, отпуская своего лейтенанта искать «работу» в Париже, вы могли подумать, что он так и останется неузнанным?! Святая простота! Его опознала стража в первых же воротах. На ваше счастье, это были мои люди. Я велел следить за вами, и вскоре план побега был ясен как божий день. Впрочем, не скрою. Вы весьма удивили меня, совершив налет на замок Сен-Поль. Что за нелепая блажь, мессир, похищать такое милое создание с такими черными очами? Зачем вам вдруг понадобилось портить судьбу юной прелестнице? Разве в этой повозке место для нее? Вы спутали все карты. Мадам королева предназначала эту мадемуазель графу Дамвилю в обмен на лояльность Лангедока, а Генрих обещал ее мне. Во всяком случае, до той поры, пока Дамвиль приедет в Париж. Согласитесь, сир, похищать девушку, можно сказать, из постели ее будущего любовника – весьма дурной тон!

Речь фаворита лилась медоточиво сладко. Дю Гуа явно упивался моментом и, должно быть, желал подольше продлить свою игру. Я украдкой кинул взгляд на Конфьянс. Похоже, идея разделять ложе с этим закованным в латы говоруном ее нисколько не радовала. В руках у девушки был один из пистолей Мано, и мне не приходилось сомневаться, что дочь коннетабля Тулузы и падчерица адмирала Франции вполне может управляться с подобным орудием убийства.

– Заклинаю вас, сударыня, полноте, не стреляйте в свое счастье! Наверняка вы промахнетесь, но ваши нежные ручки, увы, будут травмированы выстрелом. К тому же, стоит вам спустить курок – и мои люди ринутся в атаку. Никто из вас не переживет этот час. К чему превращать ту бездарную комедию, которую вы устроили, в ужасающую трагедию? К чему лишняя кровь?

Я предлагаю договориться. Вас, сир, и вашего лейтенанта, в память моего Спасения из Лувра, я отпущу с миром. Полагаю, вы запомните мою доброту. Гасконцы мне и подавно не нужны – жрут они много, а выкупа за них не дождешься, жди хоть второго пришествия! Пусть оставят здесь все оружие, кроме шпаг, и катятся на все четыре стороны. Кроме того, вы отдаете мне все награбленное в Лувре и Сен-Поле. Надеюсь, большая часть его еще сохранилась? Ну и, конечно же, девушку! Мадемуазель! Заверяю вас – вы будете довольны! Зачем вам эти дикие горцы, смердящие чесноком и сидром?!

– Я выросла в горах, мсье! – гордо вскинув голову, произнесла Конфьянс. – И весьма люблю луковый суп!

– Я учту это, сударыня. Но это означает лишь то, что вы еще и не пробовали по-настоящему изысканных блюд. Теперь вы не будете знать в них недостатка.

Совсем рядом послышалось тихое шипение, какое обычно издает змея, выползшая погреться на камни под майским солнцем, когда нога неосторожного путника наступает ей на хвост. Такой звук предшествует скорой и неотвратимой гибели. Но сейчас был сентябрь, а не май, и звук этот исходил из горла свирепеющего на глазах де Батца.

– Погоди! – Я остановил Мано, собирающегося уже было в одиночку броситься на ненавистного светского льва.

– Мсье! Ваше предложение весьма заманчиво! – Я сделал шаг по направлению к гарцующему неподалеку всаднику, – Однако какие гарантии… – еще шаг, – буду иметь я и сопровождающие меня дворяне… – шаг, еще шаг, – в безопасности наших жизней?

«Сокращать дистанцию надо либо очень быстро, либо очень медленно, – всплыли в голове слова моего Учителя, – либо неудержимо, как водопад, сметая все на своем пути, либо уподобляясь каплям воды, способным мало-помалу заполнить собой любое отведенное пространство».

– «Капитан, что ты задумал?» – раздался на канале связи обеспокоенный голос Лиса.

– «Отстань!» – огрызнулся я.

– «Капитан, умоляю – не горячись?»

Я не удостоил шевалье ответом. Сейчас меня интересовал совсем другой образчик французского дворянства. Великосветский хлыщ на прекрасном андалузском жеребце. Причем, строго говоря, он и его конь – в равной степени. Но порознь. Предложение, сделанное нам господином Беранже, могло обмануть лишь захудалого виллана, ни разу в жизни не бравшего в руки оружия. То, что дю Гуа нужна прелестная Конфьянс, он сообщил нам, ни секунды не раздумывая. Понятно, что в случае схватки здесь, на поляне, ее могли ранить или, не дай бог, убить. Зачем избалованному сластолюбцу мертвая красавица? Значит, диких горцев надо отодвинуть в сторону. А в стороне их встретят надлежащим образом, А уж без пистолей и подавно! Четырнадцать шпаг против сотни-другой тяжелой кавалерии – ничто!

«Увы, Конфьянс, они мертвы. Какая неприятность!»

– Так вот, мсье дю Гуа, – проговорил я, похлопывая красавца коня по точеной шее. – Какие вы можете дать гарантии?

– Лишь слово дворянина, сир! Вам этого мало?

– О нет! – Я покачал головой. – Слово дворянина – священное слово! Но вы забываете о шести словах, которые сказала мне мадам Екатерина во время нашей последней встречи. – Я поманил фаворита, требуя всадника наклониться ко мне.

– «Капитан!» – вновь послышался в голове умоляющий голос Лиса. – «Не надо!»

Сьер дю Гуа обвел глазами собравшихся на поляне. Коварство Черной Вдовы было общеизвестно, и вряд ли стоило оглашать перед десятками вояк очередной образчик ее хитроумных интриг. Бог весть какой тайны могли касаться неведомые слова королевы. Луи де Беранже чуть наклонился в седле. Мне этого было вполне достаточно. Захват под мышку, поворот – и самодовольный наглец, теряя стремя, с грохотом и железным скрежетом рухнул из седла наземь. Его конь нервно вздыбился, довершая и без того неминуемое падение. В ту же секунду я оказался лежащим поперек дю Гуа, и мой кинжал, дотоле обитавший в высоком голенище сапога, остановил свою траекторию в четверти дюйма от правого глаза коронеля Анжуйской гвардии.

Жандармы было тронули своих коней в сторону готовых к последнему бою пистольеров.

– Стоять! – рявкнул на них приходящий в себя Беранже. Его можно было обвинить в чем угодно, но только не в медленной оценке обстановки.

– Мано! – крикнул я, искоса бросая взгляд на недовольно мотающего гривастой головой андалузца. – Бери Конфьянс – и в седло!

– Но, сир…

– Это приказ! Быстро!

– Пропустите их! – не сводя взора с отточенного кончика кинжала, скомандовал мой пленник. – И… – он на миг замолк, – на опушке тоже.

– Слово дворянина – святое слово! – Напомнил я, глядя краем глаза, как уносятся на горячем скакуне незадачливого воздыхателя Конфьянс она сама и ее верный паладин.

– «Так! Гаплык железному дровосеку!» – прокомментировал увиденное Лис. – «А скажи-ка мне, Величество, долго ли ты намерен оказывать этому несчастному знаки своего августейшего внимания в столь неудобной позе!»

Жеребец Луи де Беранже, поменяв хозяина, исчез из вида, унося на своей спине драгоценную ношу.

– Поднимайтесь, мсье! – резко скомандовал я. – Только медленно и, пожалуйста, не делайте резких движений!

– Вот еще! – хмыкнул мой пленник. – И не подумаю!

– Мсье! – Я пошевелил кинжалом, напоминая Беранже о его плачевной участи.

– Сир! Неужели вы пытаетесь меня испугать? Или считаете дураком? Не думаю, чтобы вы были столь глупы! Как только умру я – умрете и вы, и все ваши люди не замедлят присоединиться к нам в преисподней. Вы ведь умеете играть в шахматы? Это простейшая связка!

Дю Гуа был прав, и храбрость, которую он проявлял в минуту смертельной опасности, была, несомненно, лучшей позицией в его положении. Поднять силком с земли крупного, закованного в доспехи мужчину не представлялось никакой возможности – двести пятьдесят с лишним фунтов живого веса да плюс еще фунтов семьдесят железной скорлупы – веский довод для того, чтобы продолжать переговоры, оставив высокие договаривающиеся стороны на прежних позициях.

– Мсье Беранже, поговорим начистоту! Конфьянс вы не получите! Надеюсь, это понятно. Что же касается нас – быть может, после вашей смерти вскоре наступит и моя, хотя это сомнительно. Выкуп за голову короля Наварры может быть не менее, чем все годовое содержание полка Анжуйской гвардии. Вы ведь тоже играете в шахматы, а значит, помните, что короля не бьют. Но вам-то от этого какой прок – вы уже будете мертвы! Мертвы, как собственное надгробие, как придорожный камень! Надеюсь, вы действительно попадете в ад, а это место, как резонно считала святая Тереза, где дурно пахнет, и никто никого не любит. Там вам будет не до черных глаз юных прелестниц. И, полагаю, для вас будет слабым утешением, если в этот момент там я окажусь рядом с вами.

А как я уже говорил, скорее всего этого не случится. Поэтому давайте договариваться здесь и сейчас. Вы отсылаете своих людей обратно в Париж, и, надеюсь, прогулка вместе с нами по столь красивым местам не слишком удручит храброго Луи де Беранже. Следующей ночью мы отпускаем вас на все четыре стороны. Конечно, при условии, что жандармы откажутся от мысли преследовать нас.

– Абсурд, Ваше Величество! – без тени смущения отверг мои предложения хладнокровный дю Гуа. – Лишь только я отвечу вам согласием, как кто-нибудь из моих ретивых капитанов пожелает проявить рвение, надеясь получить награду за голову короля Наваррского. Вероятнее всего, при этом мы оба погибнем. Не знаю, как вас, но меня подобная участь действительно не прельщает.

Я со своей стороны готов сделать вам иное предложение. Недавно Анри подарил мне славный замок неподалеку отсюда. Мы отправимся туда и там продолжим нашу содержательную беседу. Поверьте мне, сир, теперь у нас есть о чем поговорить, кроме условий моего или вашего освобождения. Вот в этом я действительно готов поклясться! Не могу обещать, что вы будете в замке просто гостями, но весь возможный при этом почет я гарантирую. А если мы найдем общий язык, во что я искренне верю, то надеюсь, впредь мы будем вспоминать это небольшое недоразумение на дороге в Понтуаз со смехом.

– «О Капитан! Жизнь налаживается! Чую, дело пахнет небольшим, но содержательным заговором. Похоже, столь тесное сближение переговорщиков действительно пошло на пользу делу. Соглашайся, пожалуй. Вишь, как он тебя зазывает. Как пить дать у него есть к тебе пара слов без протокола. Не будь жлобом, дай человеку высказаться! Если шо – я тебя вытащу. Только, ради бога, не руби связь!»

– Что ж, ладно! – Я нехотя вернул кинжал в исходное положение и поднялся с земли, отряхивая шоссы [25] от приставших к ним палых листьев. – Мы поедем с вами в замок. Но вы отправитесь туда под охраной моих пистольеров.

– Согласен! – произнес Беранже, протягивая мне руку, не то в знак подтверждения сделки, не то прося помочь подняться.

– «Название, название спроси!» – вмешался д'Орбиньяк. – «Как я тебя потом искать буду!»

– Кстати, как называется ваш замок? – поспешил я исполнить просьбу друга.

– Аврез ла Форе, – встав на ноги, сообщил дю Гуа. – Там же, кстати, подождем и вашего лейтенанта. Ни на миг не сомневаюсь, что мсье де Батц не заставит себя долго ждать. – На губы королевского фаворита вернулась привычная для него глумливая усмешка. – Я буду страдать в разлуке с очаровательной Конфьянс, полагаю, недолго.

Слова моего хитроумного противника не были лишены оснований. Я тоже ожидал вскорости увидеть Мано. Причем если дела в аббатстве обстояли хорошо, то отнюдь не одного. Должно быть, о подмоге, которая ждала нас среди заброшенных руин монастырского подворья, де Беранже ничего не знал. А его соглядатай, скорее всего сопровождавший нас на всем протяжении пути от Парижа до места стоянки, помчавшись с донесением к господину коронелю, пропустил момент ухода Жозефины и брата Адриэна. Так что появление гасконских пистольеров в Аврез ла Форе было, по сути, делом времени. Однако вряд ли оно могло сильно обрадовать гостеприимного любимца Генриха Анжуйского. Хотя сам он об этом еще не подозревал.

Но вот что я сейчас мог сказать почти наверняка: желание разделаться со мной, бывшее у мсье дю Гуа до столь «близкого» знакомства, теперь уступило место совсем иному намерению. Какому? Это еще предстояло выяснить.

* * *

Замок Аврез ла Форе находился в чаще леса, в десяти лье северо-западнее Парижа по старой Руанской дороге. Он представлял собою один из многочисленных охотничьих замков, совсем недавно еще принадлежавших покойному королю Карлу IX. Карл, почитавший охоту своим любимым делом, довольно часто останавливался в нем вместе с избранными дворянами своего двора, оставляя матери управление страной ради двух-трех загнанных оленей и вепрей. Строго говоря, до коронации наследовавший ему Генрих Анжуйский не имел права дарить этот замок, как и любой другой за пределами Анжу. Однако нетерпеливому красавцу Валуа, единственному, в ком итальянская кровь матери проявилась во всей красе, хотелось не только называться государем этой благодатной страны, но и править в ней по своему усмотрению, вопреки всем писаным и неписаным законам.

Наш необычный кортеж повернул от Понтуаза к Руану и неспешно, со скоростью упряжных мулов, двинулся в живописный уголок Граньерского леса, где располагался замок. Я ни секунды не сомневался, что Мано и его ловким спутникам не составит труда установить направление нашего движения. Столь крупный и живописный отряд отнюдь не был иголкой в стоге сена. Я также не сомневался в способностях шевалье д'Орбиньяка проходить сквозь самые толстые стены и открывать любые замки. Я не помнил, почему так, но это было именно так. Оставалось лишь придумать, каким образом объединить усилия двух моих друзей и как обернуть эти усилия к наибольшей пользе, какую можно извлечь из создавшейся ситуации.

К вечеру мы были на месте. Единственный, должно быть, в своем роде случай, когда ловчий и дичь совместно вернулись с охоты, мирно уселись за трапезный стол в ожидании ужина. Все это время дю Гуа, как и подобает блестящему царедворцу, был обворожительно учтив, так, точно западня, ловко устроенная им, готовилась лишь затем, чтобы утешить радостной встречей с нами его исстрадавшееся в разлуке сердце. Возле Авреза добрый хозяин отослал в Понтуаз большую часть своего отряда, давая мне наглядную возможность убедиться в незамутненной чистоте своих намерений. Правда, оставался еще гарнизон замка, неизвестной численности и боеготовности, но это уже сущая ерунда. В охотничьих замках не держат армий.

Когда стемнело и молчаливые слуги зажгли в пиршественной зале десятки факелов и свеч зеленого воска, мы чинно расселись вокруг стола, сообразуясь со знатностью и званием едоков, чтобы благородно утолить голод и жажду, донимавшую нас весь день. И хотя перемены блюд следовали одна за другой и тосты, произносимые между бульоном из бычьих хвостов и донышками артишоков, фаршированных петушиными гребешками в ананасовом соусе, были красноречивы и прочувствованны, каждому из собравшихся под крышей Авреза было ясно, что находимся мы здесь не для того, чтобы потешить свою утробу. Потому, опорожняя кубки и поддевая на двузубые серебряные вилки сочные куски мяса, плавающие в жирной подливе, все ждали окончания пира.

– Сир! – начал Беранже, когда наконец стих шум пьянь песен наших разошедшихся соратников и мы остались одни. Признаюсь, я несказанно рад, что наше знакомство, начавшееся при столь печальных обстоятельствах, сегодня обрело истинное звучание. Увы, при первой встрече вы показались мне обычным гасконским мужланом. Отважным – да, великодушным – пожалуй, даже слишком, но ничего не смыслящим в высоком искусстве управления государством.

По всей видимости, слова дю Гуа были наглой ложью. То есть нет, в его первой оценке я как раз не сомневался ни на минуту, но вот то, что, разглядывая мой кинжал, замерший у своего лица, он узрел во мне проявления государственной мудрости, – весьма сомнительно. Впрочем, точно так же, как инстинкт придворного повелевал собеседнику льстить в глаза августейшему гостю, инстинкт монарха заставлял меня продолжать беседу с видом полного доверия его сладкозвучной речи;

– Мне также радостно это, мсье, – не моргнув глазом солгал я, давая знак хитроумному вельможе продолжать плетение своей частной интриги.

– Поэтому, Ваше Величество, я прошу вас не рассматривать пребывание в этом замке как плен. Поверьте, обстоятельства таковы, что более безопасного места для короля Наварры не сыщется во всей Франции.

– Предположим, – кивнув головой, согласился я. – Как же тогда я должен трактовать столь навязчивое гостеприимство?

– Только как вынужденную меру, сир. Только как вынужденную меру. Мне будет достаточно королевского слова, что вы не будете пытаться совершить побег – и я гарантирую полную свободу всех вас в передвижениях по замку. – Дю Гуа клятвенно поднял вверх ладонь.

– Допустим, я соглашусь, мсье Беранже, но позвольте осведомиться, чего же вы добиваетесь?

– Я хочу, чтобы вы встретились с королем Генрихом. Тайно. Здесь, в Аврезе. Король благоволит вам. Он не желает, чтобы его ближайший родственник и, смею верить, друг, подобно злобному карлику Кондэ, сеял смуту и разорение в нашей и без того истекающей кровью стране.

Луи де Беранже был образцовым царедворцем, и сейчас, наблюдая за ним, я убеждался в этом все больше и больше. Он говорил каждому то, что его собеседник ожидал услышать в этот момент. Причем именно тем тоном, который, подобно стреле, находил кратчайший путь к сердцу слушателя. Он мог быть груб и циничен, командуя своими головорезами, тотчас же убедителен и дипломатичен в переговорах, обворожительно учтив в светской беседе и требовательно настойчив в разговоре со всеми, от кого ему что-либо было нужно. При этом он никогда откровенно не лгал, но правда, пройдя через его уста, становилась такова, что толковать ее можно было самым разнообразным способом. К примеру, вот как сейчас.

Дю Гуа желал встречи своего сюзерена со мной. Вернее, если д'Орбиньяк не заблуждался и я действительно англичанин Уолтер Камдайл, – с моим двойником, Генрихом Наваррским. Желал ли ее будущий король Франции – неизвестно. Возможно, он об этом еще попросту и не думал. Однако идея уже зародилась в голове у его фаворита, а это означает, что вскоре и монарх станет думать так же. Однако зачем моему кузену Валуа такая встреча? Что это: попытка восстановить мир в королевстве? Желание перетащить на свою сторону вождя гугенотов? Возможно! Даже более чем возможно. Если бы предложение о тайных переговорах исходило от Генриха Анжуйского, а не его наперсника. Значит есть иная причина, таящая в себе личную выгоду Беранже. Хотелось бы знать, какая?

– Буду говорить прямо: я удивлен вашими словами, месье дю Гуа, – начал я. – Я полагал, смерть брата, в которой облыжно обвиняют меня, кровавою рекой легла между мной и Генрихом. Однако он знает, я всегда с почтением относился к роду Валуа и лично к нему, Я помню нашу детскую дружбу и вовсе не желаю быть его врагом.

– Сир! – Радость нувориша была столь искренней, что невольно казалось – наконец-то сбылась заветная мечта этого достойнейшего кавалера. – Я благодарен вам за эти слова. Уверен, король будет также счастлив услышать их от вас. Что же касается упомянутого убийства, государь, – мой визави понизил голос и демонстративно оглянулся по сторонам, выискивая притаившихся шпионов в убранной уже пиршественной зале, – я знаю, что вы не причастны к нему. И Генрих знает об этом. И когда мы заключим союз, я с великой радостью помогу вам восстановить справедливость, что бы ни говорила и ни думала об этом мадам Екатерина.


Глава 11

– Владимир Ильич, как вам удалось написать столько трудов?

– Очень просто, батенька, очень просто! Жене говоришь, что идешь к любовнице, любовнице – что идешь к жене, а сам – на чердак, и работать, работать, работать…

Толстый курс истории ВКП(б)

Робкое пламя, дрожащее при одном только приближении гулявших по замку сквозняков, вздрогнуло при словах Беранже так, словно могло понять их смысл.

– Что вы имеете в виду? – напряженно произнес я, готовясь не пропустить ни единого слова.

– Вы хотите доказать, что неповинны в смерти короля Карла, не так ли, сир? – переспросил Беранже.

– Да, это так.

– Я могу это подтвердить. В момент взрыва я стоял у входа в подземелье и своими глазами видел, как падает на вас ангел с капители колонны. Благодарение Богу, миланский доспех сохранил вам жизнь! Но в том положении, в котором вы очутились, невозможно ни убить, ни ранить кого бы то ни было. Сплющенные чаши налокотников не дали бы вам шанса согнуть или разогнуть руки.

– И все же король был убит. Если не мной, то кем тогда?

– Вы можете предположить, что мной, – не моргнув глазом предложил дю Гуа.

– Я думал об этом, – столь же бесцеремонно ответил я.

– Не сомневаюсь, – без тени смущения кивнул собеседник. – Смерть государя была весьма кстати фавориту его наследника. Это верно. Признаться, у меня бы не дрогнула рука укоротить дни этого бесноватого. Одно лишь обстоятельство против столь убедительных доводов: я не убивал его. Хотя, не будь вас, смерть Карла наверняка приписали бы мне. Черной Вдове нужен достойный виновник смерти ее сына, а не жалкий исполнитель чужой воли, каковым являлся истинный преступник, – развел руками Луи де Беранже, демонстрируя невозможность что-либо изменить в сложившейся ситуации.

– Вы говорите это так, точно знаете имя настоящего цареубийцы. – Я изобразил на лице выражение всевозрастающего внимания. – К тому же второй раз за последние несколько минут вы упомянули имя мадам Екатерины в связи с этим преступлением. Вы что же, подозреваете королеву?

– Нет, ни в коем случае! Может показаться странным, но Паучиха действительно любит своих детей. Вероятно, так, как любят паучихи, но все же это правда. Она не убивала сына. Но Карл погиб, а этим нельзя было не воспользоваться. И это тоже правда. Смерть короля от руки коварного иноверца способна объединить двор, Церковь и народ против вероломных врагов-гугенотов вокруг нового государя. Пока что вы вполне подходите на роль ужасающего дракона, пожирающего невинную жертву. А вот истинный убийца – нет.

– Вы хотите сказать, что Екатерина знает имя настоящего преступника – и ничего не предпринимает?! В это невозможно поверить!

Дю Гуа пожал плечами:

– Я ничего не могу сказать наверняка по поводу того, что предпринимает Черная Вдова. Сами знаете, действия вашей тещи покрыты густой завесой тайны. Однако то, что ваша непричастность к смерти короля не вызывает у нее сомнений, – это абсолютно точно. Спустя сутки после злосчастной ночи королева-мать самолично опрашивала всех придворных, находившихся вблизи потайного хода в минуты гибели Карла. Меня в том числе. Не могу сказать, что дал ей опрос и иные хитроумные причуды, на которые она надеялась, но недели полторы назад в замке Сен-Поль скончался некий Роже л'Отен, барон Ретюньи, кабинетный дворянин покойного короля Карла – румянощекий здоровяк, никогда ничем не болевший.

Как и большинство кавалеров его ранга, получающих сто тридцать ливров за четыре месяца придворной вахты, он экономил на еде, питаясь остатками королевской трапезы. В тот вечер, как обычно, ему принесли рагу и жаркое с королевской кухни плюс к тому – кварту вина. Все как обычно. Странно лишь то, что к следующему вечеру он уже был мертв. Почти сутки нутро его точно жгло огнем и кровь лилась из глаз. Ни один лекарь ничего с этим не мог сделать. И ведь что странно: среди множества вкушавших яства со стола государыни, подобная участь не постигла никого, кроме него.

– Вы хотите сказать, мсье Луи, что именно он убил Карла? Но почему?

– Я говорю лишь то, что говорю, – саркастически усмехнулся дю Гуа. – Могу к этому добавить лишь одно: за день до смерти Роже королева зачем-то вызывала его к себе, а стоило несчастному отдать Богу душу, ни с того ни с сего пожелала отстранить от дел дядю Л'Отена – викария архиепископа Парижского, Рауля де Ботери. Правда, здесь у нее ничего не вышло. Викария без видимых причин арестовали, а на следующий день, также без видимых причин, выпустили из Консьержи. Сейчас при дворе поговаривают, что его собираются послать в Рим к папскому престолу. Если мои предположения верны, этот господин более чем кто-либо иной знает о том, кто стоит за убийством.

Возможно, Беранже говорил правду. Но, возможно, это была его версия правды. Действительно, Екатерина устраивала опрос придворных. Действительно, Роже Л'Отен умер в эти дни более чем странной смертью. Действительно, его дядя викарий был арестован, а затем выпущен на свободу. Но «впоследствии» не означает «вследствие». Ничто не говорит о том, что эти факты связаны между собой. Викария могли задержать за растрату церковных денег и отпустить по возвращении их в казну. Его племянника мог отравить неудачливый соперник, а опрос придворных и вовсе мог ничего не дать. Сейчас здесь дю Гуа клятвенно подтверждал мою невиновность, но кто может сказать, как все было на самом деле. Пока ясно было одно: Беранже знает значительно больше, чем говорит. Но это как раз не странно.

Кроме того, любимец Генриха Анжуйского старательно пытается внушить мне мысль, что мадам Екатерина, зная истину, выставляет меня козлом отпущения. Интересно, для чего это нужно господину Беранже? Впрочем, вздор! Понять несложно. Сейчас в целом мире есть три человека, способные влиять на Идущего короля Франции. Во-первых, его мать, которая в нем души не чает. Однако трудно сказать, что она любит больше: власть или все же Анжуйца. Пока тот не достиг возраста царствования и не коронован со всем подобающим ритуалом в Реймсе, ее власть практически неограниченна. Но Генрих будет коронован не сегодня-завтра, и дальше придется полагаться лишь на материнское влияние да на ту реальную силу, которая за ней к тому времени будет стоять. А что это за сила? В первую очередь ее личная: безмерное коварство и, конечно же, деньги. Банкирский дом Медичи – весьма серьезное подспорье пустой французской казне. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы предположить, что вскоре король Франции, никогда в своей жизни не считавший денег, по уши увязнет в шелковых долговых сетях, расставленных собственной матерью. Однако пока что, до коронации, мадам Екатерина – регентша Франции и плетение медовой паутины в самом разгаре.

Второй претендент на место в сердце будущего самовластного государя, конечно же, моя очаровательная кузина – Мария Клевская. Прелестное дитя, способное озорной улыбкой и звонким смехом развеять обычную меланхолию Генриха. Но ей от своего возлюбленного не нужно ничего. Она действительно влюблена в него. Впрочем, немудрено. Будущий монарх считается красивейшим принцем Европы.

Третий, конечно же, сам дю Гуа – отважный сорвиголова, красавец, острослов, неоднократно демонстрировавший непреклонную верность своему сюзерену. Он – правая, да в общем-то и левая рука Генриха. Тот охотно прислушивается к его советам, радуется его шуткам, порою весьма небезопасным, и с упоением отдыхает телом и отчасти душой в компании отчаянных храбрецов, набранных в его свиту своим первым дворянином. Но дю Гуа – это всего лишь дю Гуа. Род Беранже древен, но никогда не имел ни особых богатств, ни обширных владений, ни, что весьма важно, близкого родства со знатнейшими родами королевства. Луи де Беранже был величиной сам по себе, и не более того. За ним ничего не стояло. И если богатства и владения он мог обеспечить себе королевской службой, с родством дело обстояло хуже. Умри он сегодня – через год вряд ли кто вспомнил бы об этом весьма подающем надежды царедворце. Луи де Беранже нужен был обеспеченный тыл. Роль связующего звена между Генрихами – Валуа и Бурбоном – могла ему здесь сослужить немалую службу. Найди умеренный, в силу лености, католик Валуа общий язык с умеренным по духу гугенотом – Бурбоном, и ему будет что противопоставить мятежным фанатикам как с одной, так и с другой стороны. Особенно если изыскать способ получать необходимое для успешного царствования золото, минуя объемистые карманы королевы-матери.

Золото! Опять золото! Вновь и вновь оно! Как обычно, для осуществления великих замыслов не хватает этого презренного металла. Впрочем… В голове моей возникло странное видение: очень яркое, но как бы не из этой жизни… Озадаченно, сам до конца не понимая, что делаю, я устремил мысли в неизвестную даль, где сейчас находился мой адъютант – Серж Рейнар д'Орбиньяк, именующий себя Сергеем Лисиченко.

– «О! Капитан прорезался! Хаудуюденьки булы! Шо это тебя на ночные звонки пробило? Хозяин неласковый или от бессонницы покалякать приспичило?»

– «Рейнар, есть дело!»

– «Вот даже как? Давненько не слышал от тебя ничего подобного! Могутнеешь на глазах! Все шире плечи и круче взор! Скоро совсем будешь „вышиб дно и вышел вон“! Ладно, что там у тебя за дело?!»

– «Скажи, пожалуйста, если я действительно Вальдар Камдил, как ты утверждаешь, и опять же, по твоим словам, путешествую по мирам… Господи, прости мне эту ересь!.. Имея ли я где-нибудь, ну… в этих мирах… отношение к ордену тамплиеров?»

– «Ты че, кэп, рехнулся? Забыл, как в инквизиции пальцы гнул? Как мы барахло этого красного креста ныкали?»

– «Прости, что мы делали?»

– «Ну ёпрст! Ты ж таки да рехнулся! Ладно, перевожу для особо одаренных особ! Года полтора тому назад по нашему летоисчислению, а не по местным, в которых сам черт коньки склеит, тебя и меня засылали к очередным сопределам, которым без час, должно быть, тоскливо жилось, шоб мы там отработали один небольшой интернациональный должок. Ты там изображая из себя центрового инквизитора Франции и, как водится, мешая местному монарху Фэ Красивому спокойно встретить старость, ликвидируя из-под носа короля его маленькую заначку на черную наличность в виде орденской казны. А поскольку нас туда закинули с исключительно научной целью: спасти от безвременной утраты бесценные сокровища тамплиерской научной мысли, то ты там саботажил так, шо аж гай шумел!»

– «Святые угодники! Что ты такое говоришь? Саботаш – это такой народный танец. Его танцуют парами, выстукивая ритм деревянными башмакми-сабо. Почему я, будучи инквизитором Франции, танцевал саботаш, да так, что шумел сосновый лес, иначе именуемый гаем?»

– «Да, Капитан. Тяжелый случай. Тут так сразу не растолмачишъ. Попробую объяснить так, чтоб даже такому наваристому королю ясно было. В общем, мы искали тайники тамплиеров, изымали из них карты, трактаты по архитектуре, переводы разных там древних греков и прочую беллетристику. Опять же спасали местных спецов и переправляли их в тихие уголки вроде Шотландии, Германии, Португалии или той же твоей Наварры. Точь-в-точь как Штирлиц пастора Шлага. Потом мы все успешно закончили и в ритме менуэта увальсировали к себе обратно».

– «Так, понятно. Впрочем… А, ладно… Скажи: здесь такие тайники могут быть?»

– «Почему нет! Тамплиеры если уж что-то делали, то уж так – с чувством, с толком, с расстановкой! А шо?»

– «У меня есть идея. Сейчас я ее додумаю и поделюсь!»

– «Ладно, жду. Буквально глаз не смыкаю. Только, пожалуйста, шевели мозгами побыстрее, а то я с утра пойду тебя закладывать мамаше Като. Я ж должен выглядеть как серьезная договаривающаяся сторона, а не как представитель канадской фирмы в день праздничной распродажи Генрихов Наваррских! Четыре по цене трех».

– «Я не понял?!» – Мое удивление, кажется, не знало границ. – «Ты что же, хочешь открыть мое местонахождение королеве?»

– «Ой, догада, догада! Только я ей скажу, что ты там скрываешься один, как Шерлок Холмс на болоте. Ну-у… Может, еще Мам в качестве собаки Баскервилей. Так что даст она мне пару судебных приставов да десяток всадников для эскорта. Не с итальянским легионом же тебя под белы руки из теплой койки вынимать!»

– «Но зачем?»

– «Капитан! Ты становишься недогадлив! Никакой дю Гуа ничего против мандата за подписью Екатерины сейчас не сделаем. А если дернется – в момент окажется, что он вражина лютая и с тобою, коварным мятежником, в заговоре. Что в общем-то правда, но к делу не относится. А дальше – у нас с тобою будет десять – пятнадцать лье, чтобы распрощаться с группой поддержки. Опять же я надеюсь, за твою голову с государыни аванс смутить. Глядишь, на первое время денег хватит».

Да, Рейнар не зря звался Лисом. После разъяснения план моего друга казался вполне осуществимым. Действительно – ни один судебный пристав без особого на то приказа не осмелится надеть кандалы на короля Наварры. А приказа такого не будет. Ведь если Екатерина действительно знает, что я не убивал ее сына, значит, я еще вполне пригожусь королеве-матери как политическая фигура. Вернее, не я, а король Наваррский пригодится. Господи, ежели д'Орбиньяк действительно прав и я – не он, то где же настоящий Генрих Бурбон? Что с ним сталось? Стоит мне сейчас доехать до двора Екатерины и заключить с ней договор о признании сюзеренных прав Франции в Наварре, и когда настоящий Бурбон появится – если истинный Генрих, конечно, жив, – ему ни за что не удастся доказать, что он не является самозванцем. Даже представь Его Величество верительную грамоту от самого Господа Бога. Но стоп! Сейчас не об этом. Действительно, план моего друга почти безупречен. Шанс уйти из-под носа дюжины судейских крючков всегда представится.

Однако есть пара «но», которые нельзя упускать из виду. Первое: если де Батц добрался до аббатства и там его действительно ждал де Труавиль с пистольерами, то они уже где-то здесь поблизости. А если нет, то к утру обязательно будут. Наверняка они попытаются подослать кого-нибудь в замок и уж, во всяком случае, перекроют дорогу, ведущую сюда. Мано знает Лиса, но если ему доведется увидеть моего адъютанта в кругу людей парижского прево, боюсь, что вывод будет подразумеваться сам собой. Памятуя о горячем нраве лейтенанта, я бы не рекомендовал Рейнару появляться в подобной компании.

И второе: если судебные приставы обнаружат меня в гостях у дю Гуа – скорее всего ему действительно не поздоровится. Королеве он не мил уж тем, что имеет влияние на ее сына, а узнай она, что месье де Беранже желает и вовсе отстранить Мадам от дел – и мой нынешний собеседник в секунду окажется государственным изменником. А там и до Монфокона недалеко.

Зачем мне это надо? Екатерина, как ни крути, – карта сыгранная. Ее влияние на сына год от года будет падать. Дю Гуа значительно интересней, и если сейчас его подцепить на крючок, то в будущем он может весьма пригодиться. Зачем же мне агент влияния без головы?! Тем более что крючок для любимца будущего короля Франции у меня, вероятно, есть. Огромный золотой крючок!

Выслушав мои соображения. Лис сообщил, что слышит речь не мальчика, а его папы; что утро вечера мудренее, хоть глаз не открывай; и что с его. Лисьей, точки зрения, раз уж все равно осень на дворе – самое время посчитать цыплят. К чему относилось последнее заявление, я так и не понял. Да и, правду говоря, меня сейчас больше интересовало другое: во что бы то ни стало необходимо было сохранить ценного агента влияния – Луи де Беранже, сьера дю Гуа.

– Послушайте, мон шер коронель! – Я сделал прочувствованную паузу, чтобы дать понять красноречивому хозяину, что в душе моей идет игра страстей. Пока еще с ничейным счетом. – Вы открываете мне глаза, дорогой друг. Позвольте, я буду звать вас так!

– Конечно, сир! – вдохновенно проговорил он. – Для меня это большая честь!

«Ну и дурак!» – читалось в его красивых голубых глазах. «Сам дурак!» – могло читаться в моих, но надеюсь, не читалось.

– Судьба Франции важнее наших дрязг! Мы с Генрихом, выступив вместе, способны сокрушить и Гизов, и Кондэ!

«Бедные сестрички Клевские! – мелькнула в моей голове шальная мысль. – Обе останутся безутешными вдовами. То-то порадуются кузины!»

– Но для победы нужны деньги, очень много денег! – ни с того ни с сего выпалил я.

– Да… – Тяжело вздохнул дю Гуа, на этот раз, кажется вполне искренне. – Но налоги проданы откупщикам уже пять лет вперед. А для введения новых, как и для проведения займов у городов и Церкви, необходимо согласие Генеральных Штатов. Увы, даже если королю удается убедить это скопище тупоголовых болванов проголосовать за выделение необходимых сумм, их все равно хватит лишь на месяц-другой войны. Этого явно мало.

– Пустое, мой друг, пустое. Послушайте, я хочу открыть вам одну тайну, которую сегодня, волей судьбы, знаю только я. Если сведения, обладателем которых мне довелось стать по счастливой случайности, верны, то мы с Генрихом сможем нанять на оставшуюся жизнь не только всех живущих в Швейцарии швейцарцев, включая стариков и детей, но также всех немецких ландскнехтов, российских стрельцов и дикарей Нового Света.

– О чем вы, сир?! – удивленно спросил мой новоиспеченный друг, оглушенный ливнем сиятельных посулов, внезапно обрушившихся на его затуманенный поздним временем мозг.

– Жизор совсем недалеко отсюда, – быстро, но по-заговорщически тихо продолжал я. – Езжайте утром туда. Я скажу вам, как найти условный знак, и если он все еще там – все богачи Ломбардии и Сиона будут одалживать у нас деньги, чтобы свести концы с концами.

– Но о чем речь. Ваше Величество? – напрягаясь, переспросил дю Гуа.

– Вы слышали о сокровищах тамплиеров? Я знаю, где они! – провозгласил я торжественно, поднимаясь из-за стола и «в волнении» делая несколько шагов по зале.

– Сокровища? – Беранже широко открыл глаза, но лицо его все еще выглядело скорее удивленным, чем заинтересованным. – Но разве Филипп Красивый не забрал их все из башни Тампля, когда этот нечестивый орден был упразднен?

– Мой друг! – Я понизил голос до полушепота. – Все обвинения, выдвинутые против тамплиеров, – вздорная ложь! Признания, вырванные под пыткой из их уст, имеют не больше веса, чем горячечный бред, ибо муки, которым их подвергали, были невыносимы. Однако, вернувшись в здравое расположение ума, они все, как один, отринули от себя грязный поклеп, возводимый на них мерзавцем, именовавшим себя папой Клементом V, и прихвостнями короля, которого я с болью в сердце вынужден числить в ряду своих пусть и дальних, но родственников. Должно быть, вам неизвестно, но суд над тамплиерами так и не смог вынести обвинительного приговора. Орден был упразднен папской буллой. «Vox clamantis»: «Учитывая дурную репутацию тамплиеров, имеющиеся против них подозрения и обвинения…» Даже этот отъявленный негодяй не решился утверждать, что то, в чем обвинялись рыцари храма, – истина! – Я сделал паузу, чтобы перевести дыхание и оценить воздействие произносимых слов на собеседника, как ни крути, изрядно утомленного событиями сегодняшнего дня и теперь, после сытной трапезы, желающего более спать, чем вести серьезные беседы.

Начальный его запал уже исчез, и хотя мое повествование о несметных сокровищах немного взбодрило дю Гуа, веки его вновь непроизвольно клонились все ниже, напоминая о позднем, вернее, уже почти раннем часе и необходимости отдать положенную дань сну. Что ж, я не возражал, чтобы мое дальнейшее повествование воспринималось мсье Луи как сказка, рассказанная на ночь. Я начал повествование мерным, уверенным голосом, проникающим в сознание даже сквозь дремоту, лишь бы в голове отложилось мерцающее золотым блеском зерно, которое при надлежащем уходе могло дать необходимые всходы. Стало быть, от терзаний оболганных и замученных рыцарей храма пора было переходить к их сокровищам, стоимость которых многократно превышала возможности королевской казны.

– Я еще раз утверждаю, Луи, обвинения, выдвинутые против тамплиеров, – грязная ложь. Однако то, в чем их не обвиняли, то, о чем не упоминали ни инквизиторы, ни королевские судьи, – было правдой. Прошло бы еще совсем немного времени, и вся Европа, от холодных вод Северного моря до теплых Средиземного, представляла бы собой огромную единую империю, руководимую Великим Магистром бедных братьев Ордена Сионского Храма. По землям Франции, Кастилии, Арагона и других королевств в те дни уже можно было путешествовать из конца в конец, ни разу не ступив ногой на землю, не принадлежащую Ордену. Богатства его были огромны – до сотни миллионов ливров в год. Конечно, они очень много строили, покупали все новые земельные владения, спускали на воду корабли. Но не стоит забывать, что все это, в свою очередь, приносило им новые прибыли, огромные прибыли. Ведь владения Ордена не облагались никакими пошлинами. Все это несметное богатство оседало в неприступных командорствах тамплиеров.

Каждое командорство в большей или меньшей степени служило банковской конторой.

Упоминание о банковских конторах поневоле заставило дю Гуа отогнать дремоту и начать вслушиваться в мои слова. Как и у большинства вельмож высокого ранга, его долги давно уже перевалили за сотню тысяч ливров, а придворная жизнь, подобно иссушенной солнцем почве, требовала все новых и новых золотых ливней. И вот теперь, когда тучи вожделенного металла начали сгущаться на горизонте, неуемная жажда, к моей радости, заставляла алчного фаворита забыть обо всем на свете.

– Незадолго до ареста последний из Великих Магистров Ордена, Жан Моле, ссудил Филиппу Красивому полмиллиона ливров, не слишком обременив орденскую казну таким займом. А это был не первый долг короля. Отдавать их венценосному фальшивомонетчику было нечем. Наоборот, деньги нужны были еще и еще, а взять их, кроме как у тамплиеров, было негде. Этот государь, призвавший проклятие на род Капетингов, к тому времени уже обобрал всех, кого только мог. Даже собственные монеты он велел чеканить из золота и серебра худшей пробы и к тому же меньшего веса. Кого другого за это могли сварить в кипящем масле, но король Франции выше земного суда. Тогда-то он и решил разграбить богатства Ордена.

На пару с другим разбойником, папой Клементом V, незадолго до того посаженным им на престол наместника святого Петра, он состряпал предательский указ об аресте тамплиеров и изъятии их сокровищ. Его собственный хранитель печати, архиепископ Нарбонна, Жиль Эслен отказался скреплять этот ордонанс священным символом королевской власти, за что и был смещен.

От него-то о гнусном заговоре стало известно Моле. Вначале тот не мог поверить в такое вероломство. Тамплиеры всегда поддерживали Филиппа IV. Но вскоре из различных командорств в Париж стали приходить списки с указа, разосланного королем во все владения Франции. Вскрывать двойной пакет, в котором хранился сей проклятый пергамент, было запрещено до указанного часа, но власть короны бессильна там, где нет почтения к монарху. Незадолго перед началом арестов большая часть сокровищ покинула Тампль, а кассы командорств были спрятаны в заранее подготовленные тайники. В чем-чем, а в этом деле тамплиеры не знали себе равных.

Добыча не оправдала чаяний вероломного короля. Немного позже он жаловался, что только его собственные вклады в орденскую казну уменьшились на сто пятьдесят тысяч ливров. Вожделенные богатства исчезли. Большую часть их так и не удалось отыскать, вдохновенно вещал я, сам до конца не зная, говорю ли я правду или же слова, точно льющиеся рекой из недр моего сознания, – лишь плод моего воображения. Что ж, если в результате моих ночных сказок дю Гуа отправится разыскивать пропавшие сокровища, у меня появится реальный шанс проверить истинность этих слов.

– Что было дальше, вам, должно быть, отчасти известно. Пытки, казни, ссоры государей и Клемента V из-за владений Ордена… Но так было далеко не везде и не всегда. Во многих местах тамплиеры были полностью оправданы и влились в другие рыцарские ордена. В иных же, хотя под давлением папской власти они арестовывались, обхождение с ними было весьма гуманное.

Тогда-то и попадает в поле нашего зрения приор Ма-Дью и Русильона, заместитель командора Арагона Рамон де Са-Гуардия. Отказавшись признать выдвинутые против Ордена обвинения, он и множество иных рыцарей заперлись в своих крепостях, откуда послали воззвание папе, где перечисляли великие заслуги храмовников перед Церковью и христианским миром. Это не возымело действия. Осада арагонского Миравета, где находился Са-Гуардия, продолжалась без малого год. Когда же крепость была взята и сам приор захвачен в плен, его вытребовал к себе король Майорки Хайме I, которому принадлежали Русильон, Ма-Дью и Монпелье. Государь Арагона с радостью уступил неукротимого рыцаря своему собрату. С тех тор Са-Гуардия жил в замке Ма-Дью, залечивая раны и не выезжая за крепостные стены. Ему был назначен пансион в триста пятьдесят ливров и дано церковное прощение. Оставшиеся без единого руководства тамплиеры, во множестве скитавшиеся по Европе, видели в герое Миравета своего нового вождя, но такая роль, должно быть, оказалась чрезмерной для этого отважного воина.

Однако, так или иначе, у Са-Гуардия оказались шифрованные записки из различных командорств, в которых скрыто местоположение тайников с орденской казной. Умирая, он передал их одному из двадцати четырех рыцарей, живших в Ма-Дью вместе с ним. Тот – следующему. Вплоть до последнего – Ги де Беранже, владельца замка Колль, что близ Бурбонэ.

– Мой родич?! – почти прошептал Луи.

– Вполне возможно, друг мой. Вполне возможно, – кивнул я. – И в этом, несомненно, перст судьбы. Записки эти, забытые всеми, долго хранились в замке Колль, где в 1350 году умер Ги де Беранже. Позже владение это много раз переходило из рук в руки, пока не было куплено моим отцом. Там я их и нашел. Кое-что, надеюсь, мне удалось расшифровать…

Однако за окнами уже светает. Пора отправляться спать. Завтра с утра я поведаю вам о знаках, которые помогут найти сокровища. Спокойной ночи, мой друг! Добрых снов!


Глава 12

Честность – лучшая политика, если, конечно, вам не дарован талант убедительно лгать.

Джером К. Джером

Не знаю, какие сны туманили разум распаленного моими рассказами Луи де Беранже. Надеюсь, это были сказочные пещеры Али-Бабы и подземелье Аладдина, заваленные грудами искрящихся самоцветов, громоздящимися меж разверстых сун-дуков, сочащихся золотом. Лично я уснул с чувством глубокого удовлетворения на лице, пожалуй, впервые за последние недели.

Разбудил меня поутру громкий крик, доносившийся с лесной поляны, на которой возвышался замок:

– Покаяние! Искреннее покаяние откроет вам врата в царствие небесное! К чему обременяете вы грехами душу свою, точно нерадивый погонщик мулов неподъемными тюками спины бедных тварей?! Или неведомо вам, что груз грехов ваших неумолимо тянет вниз, туда, в мрачные огненные бездны Тартара! Туда, где серный смрад, хлад смертный и скрежет зубовный! Или неведомо вам это? Вам, сотворенным по образу Божьему! Достойно ли осквернять грязью греховной сей светлый образ, как делаете вы ежечасно, порою даже не замечая того!

Что говорите вы, грешники, придя ко мне и преклонив колена перед ликом Божьим? «Брат Адриэн! Мы проводим дни свои в заботах о куске хлеба и глотке воды, и нет нам попущения ни в чем». Вы говорите: «Имения наши разорены, и золото предков расточилось, аки дым. Где найти теперь его!» Услышьте же мой ответ, когда вы добрые католики и не погрязли в богомерзких ересях! К чему печетесь вы о хлебе насущном? Господь щедро наделяет взывающих к нему! К чему алчете вы сокровищ земных? Или неведомо вам, что легче канату пройти сквозь игольное ушко, чем богатею в царствие небесное?..

«Брат Адриэн, – подумал я, отрывая голову от подушки. – Понятно. Значит, де Батц с гасконцами уже где-то поблизости. Ох, неудачную святой отец выбрал тему для проповеди! Тут полночи бьешься, заставляя собеседника поверить в реальность сокровищ, быть может, мнимых. А поутру – на тебе! Золотой ключик не подходит к райским вратам! Как бы ему дать знать, что у нас здесь делается?!»

Из окна моей комнаты просматривался лишь замковый двор и верхушки деревьев недалекого леса. Шестиярдовая стена отделяла меня от неистового проповедника, подававшего знак пленникам, что подмога уже совсем близко. Возможности перебросить записку через каменную ограду не представлялось никакой. Хотя бы уж и потому, что в моих апартаментах не было ни пергамента, ни чернил, ни пера.

– Ежечасно заклинаете вы Господа, моля сотворить чудо. Но что вы, сами вы сделали для царствия Божьего? Господь не требует от вас чудес. Но разве не справедливо уделить лепту от каждого денария своего во славу Господню, как уделяете вы лепту отцам и матерям вашим, заботившимся о вас в те дни, когда сами вы были беспомощны и несмышлены? Лишь они да Господь пеклись о вас тогда! Так поспешите же с открытым сердцем воздать Господу от бренных и суетных богатств своих. И воздается вам… сторицею. Ибо не злато и серебро дороги Всевышнему, все сокровища этого мира – лишь прах в ладонях его, но дар чистого сердца, наполняющий возвышенным ликованием сонмы ангелов перед Престолом Божьим.

Негромкий стук в дверь заставил меня отвлечься от возвышенных притязаний брата Адриэна на мошну обитателей замка.

– Вы позволите, сир? – Луи де Беранже, с непривычной для него самого почтительностью склонив голову, вошел в мою опочивальню. – Я вижу, этот горластый проповедник и вас разбудил? Таскаются кругом со своими индульгенциями! Я велел прогнать его.

Мне пришлось отвернуться, чтобы скрыть одновременно и досаду, и невольную улыбку. Бенедиктинец, продающий индульгенции, – должно быть, весьма занятное зрелище! Вероятно, лишенный предписанной суровым орденским уставом ежедневной семичасовой работы, он с немалой грустью отбирал хлеб у братьев доминиканцев, приторговывая папскими расписками в отпущении грехов. Хочешь не хочешь, а семь часов в день надо работать.

– Сир! – Уважительный тон дю Гуа недвусмысленно свидетельствовал о том, что мои ночные сказки возымели надлежащее действие и демон, жонглирующий золотыми монетами, надежно поселился в сердце королевского фаворита. – Вы намеревались вчера сказать о тайных знаках, которые помогут отыскать спрятанные сокровища рыцарей Храма?

– Да, я помню. – Я придал своему лицу задумчивое выражение. – Но, чтобы отыскать их, вам надо ехать в Жизор. Там, над городом, – развалины старого Жизорского замка, построенного еще норманнами. Триста лет тому назад он принадлежал тамплиерам. Войдите в арку старых ворот. Найдите под ней надпись «Non nobis, Domine, non nobis sed nomini tuo da glonam». Она должна быть у самого въезда в крепость. Составьте таблицу, в коей каждой из букв этого девиза соответствует цифра, говорящая о ее месте в алфавите. Сочтите их вместе и ступайте строго на восток от ворот крепости. Когда вы сделаете столько шагов, сколько получится у вас в сумме, когда вы сложите номера букв, – перед вами должен оказаться старый дуб. Наверняка очень старый, покрытый омелой. Найдите могилу близ его корней. Ищите тщательно, я уверен – именно там заветное место.

– Но, быть может, от нее уже и следа не осталось? – резонно заметил дю Гуа.

– «Але, Капитан! Ты там уже отослал этого маугли в пещеру махараджи? А то ведь мы сейчас с Като согласуем порядок выплаты моего гонорара и буквально на крыльях любви устремляемся к тебе».

– «Как раз работаю над этим», – заверил я д'Орбиньяка, делая при этом еще более задумчивое лицо, чтобы создать у собеседника, ожидающего от меня дальнейших указаний по кладоискательству, ощущение напряженной работы мозга. – «Сейчас объясню, как отыскать могилу де Колля, если, конечно, в этом мире его похоронили там же. И в ближайшие день-два этого охотника за кладами можно не ждать».

– «Надеюсь, про колодец ты ему ничего говорить не будешь, а то ведь тогда как политическая фигура он улетает с доски, шо та шашка при игре в Чапаева. Ему ж, пока он до лаза доберется, придется полсотни тонн строительного мусора на-гора поднять. Добровольная каменоломня».

– «Не волнуйся, пока ограничимся могилой».

– «Ну, давай, давай. Только гляди, чтобы он тебя с собой не забрал – в качестве гида».

– Она должна там быть. Несомненно должна! – выходя из задумчивости, глубокомысленно изрек я. – Ищите тщательно. Тем более что это захоронение вашего предка – Гюи де Беранже. Он и по сей день находится в неосвященной земле. Когда вы отыщете склеп, то без труда узнаете могилу тамплиера. Он лежит лицом вниз. Одеяние мертвого рыцаря приколочено гвоздями к доске, под которой он покоится. Похороните тело на городском кладбище. Оно набальзамировано и должно хорошо сохраниться. Похороните его и закажите побольше месс за упокой его души, ибо он вечный страж, он поставлен охранять сокровища, и, пока душа этого великого грешника не найдет успокоения, все попытки добраться до клада обречены на неудачу. Ну а всех дерзнувших тревожить покой посмертной стражи ждет гибель скорая и ужасная. Но смотрите не хороните вместе с Гюи де Беранже ту доску, под которой он покоится. Привезите ее сюда, и я скажу вам, что делать дальше.

– Как странно, – негромко проговорил дю Гуа. – Помните, у Нострадамуса:

Под дубом Гийским, небом укрепленным,
Недалеко сокровище сокрыто.
Столетья долгие оно нагромождалось.

Ведь Гюи – это и имя несчастного де Колля, и наименование омелы, и часть названия Жизора. Не правда ли, в названии этого замка легко можно услышать загадочные слова: омела судьбы…

Клянусь, мне было весьма забавно наблюдать, как мало-помалу этот наглый самовлюбленный вояка, дворцовый интриган и разбойник с большой дороги, едва лишь прикрытый дворянским титулом, превращается в глубокомысленного мистика, во всем ищущего тайный смысл вещей.

– Да, это весьма символично. Я бы даже сказал, в этом есть что-то такое… – Я покрутил рукой в воздухе. – Вероятно, вам самому это дело будет не под силу. Пожалуй, мне ба стоило поехать вместе с вами.

– О нет, нет, сир! Оставайтесь в замке – так будет значительно безопаснее. Я сделаю все как надо и привезу сюда надгробие несчастного родственника. Клянусь спасением души, ни одна щепка не пропадет.

Честно говоря, я еще не придумал, зачем мне была нужна эта самая доска. Одна надежда была на Лиса. Хотелось верить, что по возвращении Луи не застанет в Аврезе ни меня, ни кого-либо из моей свиты. Пусть же сей скорбный сувенир послужит ему хоть каким-то утешением, вещественной памятью о столь содержательном знакомстве с Генрихом Наваррским.

– Ступайте, друг мой! Я буду ждать вас! – с нетерпением возбужденного предчувствием пламенно напутствовал я охотника за надгробиями.

– «Гы-гы!» – раздался на канале связи радостный всхлип Лиса. – «Я буду ждать вас, утирая слезы, и с башни махать на вас сырым платком!»

– «Лис, что у тебя?» – досадливо отозвался я.

– «Да тут это… Пуще прежнего старуха ярится, не дает мне, молодцу, покоя. Интересуется, чего это вдруг мне взбрело в голову сдавать тебя ей со всеми потрохами».

– «В каком смысле?»

– «Капитан, это потом. Быстрее думай». – Он дал картинку: д'Орбиньяк стоял перед вдовствующей королевой-матерью, и та, сидя за рабочим столом, заваленным бумагами, внимательно всматривалась в шевалье, с такой непринужденностью предающего своего короля.

– О! Сир Генрих! Вы не знаете, что это, блин, за король – коварный, деспот, тиран. Он бил меня и детей… «Капитан, думай быстрее!» – взмолился в отчаянии Лис. – «Ты же знаешь, монархи – не мой профиль!»

При словах велеречивого гасконца королева напряглась:

– Как, разве у Генриха есть дети?

– Мадам! Это же Франция, и более того – Наварра! У мужчины в столь преклонном возрасте не может не быть детей!

– «Лис, что ты плетешь?!» – взвыл я на канале связи. – «Это же моя теща! Какие дети?!»

– «Во-первых, не твоя, а Генриха Наваррского. Если бы он, лось почтовый, от нас из Лувра не сдернул, сам бы себе детей делал, а нет – пусть страдает! Сейчас я ему еще старушку мать припомню, три года не кормленную!»

– «Лис, она же умерла!»

– «Да? Какая досада! Ну, значит, это была крестная мать!»

Екатерина не сводила внимательных глаз с «гасконца», понимая, что в его утреннем визите имеется явный подвох. Наверняка в уме она перебирала десятки причин, которые могли бы сподвигнуть Рейнара на такой шаг. Законопослушность она, вероятно, отбросила сразу, ибо что общего могло быть между Лисом и почтением к закону?

Алчность? Быть может, но слишком просто. Д'Орбиньяк не производит впечатления человека, зарабатывающего на жизнь изменой. Такой, как он, всегда найдет олухов, мечтающих расстаться с монетами в его, Лиса, пользу. Тогда что?

Заговор? Здесь Екатерина уже давно чувствовала себя как рыба в воде, а значит, наверняка была готова сыграть в предложенную игру с самодовольными дилетантами, какими, должно быть, казались ей мы. Но если есть заговор, значит, между мной и Лисом существует какая-то связь. Невзирая на все старания, на круглосуточное наблюдение, таковая тем не менее не просматривалась!

– Что же вы молчите, мсье?! Вы говорили о детях принца Бурбонского.

– А-а-а… Так это… Я ж в том смысле, что разве все мы, добрые подданные своего государя, не являемся его детьми? Разумеется, условными. Как и он – отцом народа? Но ведь как бьет батька, прах его побери! Панчер, охотник за головами, форменный нокаутер!

Речь моего соратника била фонтаном, явно освежая обстановку в кабинете государыни. Словесная струя под таким напором была способна погасить самый пламенный интерес. Добиться от Лиса сколь-нибудь внятных объяснений было невозможно, потому что невозможно никогда.

– «Рейнар! Скажи, пожалуй, вот что. Ты, как мой вассал и личный адъютант, был вправе ожидать, что я, как твой король и сюзерен, позабочусь о твоем освобождении из Пти-Шатле, как подобает доброму государю. Однако же я, вместо того чтобы спасать своего боевого товарища, предпочел напасть на Сен-Поль, чтобы похитить какую-то неведомую девицу. Ты на меня смертельно обижен и непременно желаешь отомстить».

– Да?! Хорошая мысль! Щас озвучим.

– Мадам! Шо вы меня слушаете? Вы шо ж – не видите, как я страдаю? Я ж смертельно уязвлен! Это вы-то, проницающая все наскрозь, как метеоритный поток воздух над картой полушарий!

Я готов биться об заклад, что королеве Екатерине до той поры не доводилось слышать таких словесных завихрений. Ее цепкий ум, привыкший выхватывать крупицы информации из потока пустопорожних речей придворных шаркунов, в данном случае был бессилен. Ему нечего было ловить в галиматье, обрушенной на ее венценосную голову Лисом.

– Я ж теперь позабыт и позаброшен, шо четвертый тополь на Плющихе! Сарынь, понимаешь ли, на кичку! Нас на бабу променял! Мадам, я взываю к вашим стопам, то есть нет, я припадаю к вашим стопам, а взываю во весь голос! Феодальное отечество в опасности! Вперед, сыны отчизны милой, мгновенье славы настает!

Лис не обманывал. Коронованные особы были не его публикой. Не то чтобы он терялся в их присутствии, скорее терялись они. От такой беседы у кого хочешь ум мог зайти за разум и никогда больше не вернуться обратно.

– Шевалье! – Екатерина прервала излияния мук сердца молодого, к немалому облегчению, заставляя гасконского балабола умолкнуть. Столь пространный ответ явно отбил у нее желание продолжать дальнейшие расспросы. – Должно быть, вы действительно нездоровы. И даже весьма. Вероятно, у вас жар. Ступайте! Ждите моего указания. Мой секретарь сообщит его вам.

– «Капитан, ты как хочешь, но, по-моему, клиент созрел. Даже если она мне ни на грош не поверила, то, как добрая христианка, непременно исполнит последнюю волю умирающего, вроде меня. Так что собирай рюкзаки и, если возможно, походатайствуй перед Мано, чтобы он нас действительно под горячую руку в умирающие не зачислил».

– «Сделаю, что могу», – пообещал я.

– «Уж будь так любезен. А я тут пока схожу еще секретарю доброго утра пожелаю…»

Голос Лиса исчез, оставляя мне время разобраться с обстановкой в Аврезе. Мой радушный тюремщик ушел, тихо откланявшись, чтобы не отвлекать своего гостя от возвышенных размышлений. Что ни говори, со вчерашнего дня он немало изменился. Быть может, только по отношению ко мне? Но все же такая внушаемость оставляла надежды на успешное развитие интриги.

По сути, дю Гуа попал в сети, заботливо расставленные им для вождя гугенотов. Он так хотел убедить меня, что союз с королем Генрихом, заключенный его стараниями, будет панацеей от всех бед, что даже не заметил, как мое согласие уводит его все дальше от первоначального замысла.

Однако, как бы то ни было, сейчас у меня была полная свобода передвижений по замку, и грех было этим не воспользоваться. Вызвав слуг, я спешно оделся, дикарски комкая священный ритуал королевского рассвета. Но чего еще ждать от такого неотесанного мужлана, как король Наварры, да еще, как выясняется, псевдокороль! Теперь у меня наконец-то, было время пристальнее рассмотреть щедрый подарок Генриха Анжуйского своему фавориту.

Аврез ла Форе возвышался посреди обширной поляны, должно быть, искусственной, на довольно высоком насыпном холме. Подобная манера строить замки в этих краях была известна очень давно. Возможно, еще со времен нашествия безжалостного норманнского конунга Ролло. Однако от прежних незамысловатых укреплений уже не осталось и следа. Аврез давно разросся за пределы, первоначально отведенные для строительства, и теперь являл собою странную смесь мощных, хотя и не слишком высоких стен романской постройки и позднеготического особняка, должно быть, времен короля Франциска I. Центральная башня этого величаво изящного сооружения была увенчана высокой крышей-колпаком и множеством маленьких башенок-стрельниц, толпящихся вокруг нее, точно дети в остроконечных шляпах вокруг елки.

Невзирая на настороженные взгляды гарнизона замка, я поднялся на стены и неспешно, насвистывая что-то себе под нос, обошел их по периметру. Трое стражников следовали чуть поодаль сзади. Еще трое – немного впереди. В остальном же я был совершенно свободен. Однако мне не было никакого дела до незваных попутчиков. Я с видимым удовольствием разглядывал открывавшиеся со стены пейзажи, прикидывая в уме, откуда сейчас в сторону Авреза глядят настороженные глаза моих друзей. То, что они прятались здесь поблизости, не вызывало сомнений. Попытка брата Адриэна проникнуть в замок была лишь первой ласточкой в той невообразимой стае ей подобных, которые грозили обрушиться на замок в ближайшие часы.

– Ваше Величество! Какая негаданная встреча! – услышал я, спускаясь во двор по каменной лестнице. – Не ждал увидеть вас здесь! Рад вас приветствовать!

Я повернулся к говорившему, невольно пытаясь вспомнить его лицо. Тщетно. Должно быть. Лис действительно говорил правду. Я был лишь копией Генриха Бурбона с диковинными обрывками собственной памяти и, конечно же, полным отсутствием воспоминаний моего венценосного двойника. Если сейчас предполагалось, что человек, окликнувший меня, мой старый знакомец – я вынужден был его огорчить. Увиденное лицо не вызывало даже смутного намека на воспоминания. Впрочем, определить профессию окликавшего не составляло никакого труда. Колпак, точь-в-точь напоминающий крышу замкового донжона, длинный темный балахон, расшитый золотыми звездами и полумесяцами, порядком истрепанный и, должно быть, в последние годы не знавший стирки; длинные, тонкие, потемневшие от реактивов пальцы – ни дать ни взять классический портрет придворного алхимика, астролога и прочих магических дел магистра.

– Вы меня не помните? – чуть удивленно распахивая серые, почти детские глаза, спросил алхимик, видя мое замешательство. – Я Аббатиас. Я бывал в вашем дворце, когда вы еще мальчиком, вот таким вот крошкой, приезжали в Париж со своей матушкой, мир праху ее.

– Ах, Аббатиас! – У меня моментально отлегло от сердца: мало ли кого я не запомнил из людей, виденных в раннеподростковом возрасте. – Конечно-конечно, припоминаю. Вы еще тогда показывали странные фокусы! – нимало не смущаясь, выпалил я. Что же еще мог делать алхимик во дворце королевы Наваррской?!

– О да, сир! Только это были не фокусы, а научные опыты! – горделиво поправил меня мэтр Аббатиас. – А еще я составлял гороскопы вам и вашей матушке, а также гадал по руке и на кофейной гуще.

Гордый тон приверженца тайного знания недвусмысленно свидетельствовал о том, сколь высокое значение он придает своим изысканиям.

– Конечно, конечно. – Я отвесил мэтру почтительнейший полупоклон. – Прошу извинить мою неловкость, почтеннейший господин Аббатиас. Поверьте, я и в мыслях не имел обидеть такого высокомудрого ученого, как вы. Признаться, я несколько удивился, увидев вас здесь, в лесной глуши. Вам более подошла бы кафедра Сорбонны.

Польщенный астролог зарделся, принимая мою учтивую лесть за чистосердечную похвалу своих многочисленных талантов.

– Благодарю за похвалу, сир! – Он сделал попытку поклониться, столь нелепую и малоподходящую к расшитому балахону, что я невольно улыбнулся.

По всему было видно, что передо мной человек беззлобный, искренний и так же мало интересующийся происходящим за стенами замка, как и погруженный в глубины философского искания на стезе Великого делания.

– Я уже четыре года живу здесь, – пустился в объяснения ученый муж. – Тех двадцати пяти су в день, которые выделяет мне казна, маловато для того, чтобы жить в Париже. А здесь у меня есть кров и стол. Благородный господин де Беранже, недавно получивший замок в дар от нового короля, изволил оставить в силе распоряжения покойного государя на этот счет. У меня прекрасная лаборатория, и хотя я не жалкий суфлер [26] , обещающий озолотить своего господина, точно языческий бог Зевс царя Мидаса, но порою я открываю столь много интересного, что даже принц Алансонский почтил мою работу своим высочайшим вниманием. К тому же в моем распоряжении весь этот лес. – Аббатиас обвел рукой вокруг себя. – В нем весьма много замечательных трав, кореньев и цветов, обладающих поистине чудесными свойствами.

«Он ходит в лес!» – эта мысль молнией блеснула среди банальных восхвалений деревенского образа жизни, немедленно возвращая мой интерес речам адепта тайного знания.

– Вы что же, ходите один в эту чащобу, полную диких зверей и, вероятно, разбойников-душегубов?

– Звери не трогают меня, – незамедлительно отозвался светоч сокровенного знания. – А лихим людям и подавно нечего с меня взять.

В первом, честно говоря, я не сомневался. Даже при моем довольно слабом обонянии запах химикатов отбивал охоту приближаться к его многомудрому обладателю ближе, чем на четверть лье, со вторым… Впрочем, меня сейчас волновало совсем иное.

– Все, что вы говорите, почтеннейший господин Аббатиас, весьма интересно. Я бы, пожалуй, желал, если это, конечно, не нарушит ваши планы, разделить с вами утреннюю трапезу. Идемте со мной. Полагаю, завтрак уже подан. Я и дворяне моего эскорта будем рады видеть за одним столом столь сияющий светоч высоких знаний.

– Я… Да я… – замялся Аббатиас. – Смею ли я?

– Полноте, мой дорогой. – Я приблизился к последователю Николаса Фламеля [27] , затаив дыхание, чтобы не ощущать столь насыщенный аромат науки великого творения. – К тому же я был бы благодарен вам, если бы вы скрасили трапезу рассказом о посещении вашей лаборатории принцем Алансонским .

Завтрак действительно дожидался нас в той самой зале, в которой нынче ночью любезный хозяин убеждал меня в необходимости союза с Генрихом Анжуйским, намекая на какие-то почти демонические силы, стоящие за убийством короля Карла. Утренняя трапеза была не менее обильна, чем вечерняя. Однако я впервые видел, чтобы прожорливые гасконцы так быстро, да еще и по доброй воле, оставляли свои места у стола, все еще радовавшего глаз разнообразием снеди и богатством! сервировки. Впрочем, моему собеседнику до этого не было никакого дела. Забывая время от времени пользоваться вилкой, он подхватывал с блюда куски жареного мяса, опускал их в соусник и продолжал рассказывать, не обращая внимания на жир и соус, капающие на фламандскую скатерть:

– Тогда Франсуа спросил меня, могу ли я вырастить для него черный алмаз.

– Разве такое возможно? – спросил я, стараясь глядеть чуть в сторону.

– В общем-то да, – кивнул мэтр Аббатиас. – Но это весьма опасное деяние. Конечно, черный алмаз невероятно красив, но еще более коварен. Ведь точно так, как алмаз истинный есть затвердевший солнечный свет и потому он питает энергией жизни всякого, кто его носит, камень, о котором просил меня герцог Алансонский, есть запечатленное сияние Луны, покровительницы ведьм и колдунов, мрачной богини Селены – холодной и безжизненной. Он способен изменить судьбу того, кто его носит, впитав в себя пламень жизни. Его высочество, должно быть, просто не знал этого…

Я согласно кивнул головой. Конечно же, французский принц крови, без пяти минут король Речи Посполитой, должен был оставаться вне подозрений, хотя лично я полагал, что Франсуа Алансонский был прекрасно осведомлен о чудесных свойствах камня. Интересно, в подарок кому он предназначался?! Впрочем, меня сейчас больше заботило другое. Возможность передать записку за стены замка. Точно подслушав мои мысли, Аббатиас прервал сам себя и, поглядев в окно, всплеснул руками:

– Простите покорно, сир! Я тут заболтался. Мне же надо идти в лес. Сейчас как раз час цветения Лацетии Компинус! Прошу позволения откланяться. Ваше Величество.

– В лес? Ну да, конечно. Лацетия Компинус – дело серьезное! Кстати, друг мой, там в лесу находится еще часть моих людей. Окажите любезность – снесите им записку. Полагаю, это не затруднит вас?

– Ну что вы, сир! Это не доставит мне никаких хлопот. Но как я найду их?

– Не трудитесь, они сами вас найдут, – небрежно заверил я ученого.

В этом я не сомневался. Наверняка выставленные Мано наблюдатели тщательно отслеживали всех входящих и выходящих из замка. И уж такой лакомый кусок, как одинокий алхимик, де Батц наверняка не упустит. Через несколько минут я уже протягивал любезному естествоиспытателю послание для своего лейтенанта:

– Прошу вас, почтеннейший мэтр Аббатиас.

– Можете не сомневаться, сир? – Ученый принял из моих рук сложенный вчетверо листок. Внезапно взгляд его стал озадаченным, точно вместо бумаги я протянул ему исписанную иероглифами плиту. – Прошу прощения, сир! Извините, бога ради, мою дерзость, но вы позволите взглянуть на ваши руки?

Не дождавшись ответа, со страстью исследователя, стирающей сословные различия, он ухватил меня за запястье и, развернув к себе ладони, впился в них взглядом.

– Невероятно!.. Невероятно! – после короткой паузы прошептал он. – Весьма странные линии. Жизнь краткая, но в то же время не имеющая конца. Однако странно другое. Это совсем не те линии, которые были у вас десять лет тому назад.

Лис говорил правду. Если до этого опознания у меня и оставались какие-либо сомнения, сейчас они развеялись окончательно. Я носил имя Вальдар Камдил, был англичанином, вернее, вестфольдингом и, что самое главное, являлся чужаком, абсолютным чужаком в этом мире. И в то же время не помнил этого – ни своего дома, ни семьи, ни прежней жизни. Одни клочки, обрывки – вроде как нынче ночью с сокровищами тамплиеров.

– Тише, Аббатиас, прошу вас, тише! Это великая тайна! Заклинаю вас, никому о ней не говорите. Месяц тому назад в результате страшного взрыва я впал в беспамятство, а когда очнулся – вот, сами видите… – Горечь моего вздоха была непередаваемой. – К тому же я много забыл. Быть может, вы, Мэтр, способны помочь мне вновь обрести себя?

– Нет, – покачал головой мой собеседник. – Это выше моих сил. Даже не знаю, кто мог бы помочь вам в этом. Вот разве что Жан Сибелликус взялся бы вернуть вам утерянную память.

– Сибелликус? – переспросил я, отчего-то напрягаясь. – Доктор Фауст?

– Он самый, Ваше Величество. Впрочем, вероятно, никто уже не знает, где он сейчас живет. Одно лишь известно о нем: он жив.


Глава 13

Слабый пол сильнее сильного в силу слабости сильного пола к слабому.

Нинон де Ланкло

Ученый скрылся за дверью, должно быть, на ходу обдумывая невиданный им доселе парадокс изменения линий на руке. Я готов был биться об заклад, что добродушный хиромант и в мыслях не имел числить за мной коварный подвох. Еще бы, я ведь так быстро вспомнил его, а стало быть, попросту не мог быть самозванцем! Знай мэтр Аббатиас о Варфоломеевской ночи, он и вовсе бы отринул прочь сомнения. Надо быть сумасшедшим, чтобы выдавать себя за короля Наварры, разыскиваемого во всех концах Франции. Но, похоже, в лесной глуши новости о беспорядках в столице и по сей день были неведомы. Так что чудо, которому он только что был свидетелем, непременно должно было иметь естественное научное объяснение. В раздумьях о природе столь загадочного феномена он и покинул замок.

Итак, я остался один. Наконец-то нашелся человек, способный если не помочь мне в розысках самого себя, то уж, во всяком случае, внятно посоветовать, кто бы это мог сделать. Жан Сибелликус. Странное дело, услышав это имя, я почти автоматически выпалил: «Доктор Фауст!» Теперь оставалось вспомнить, кто это такой. В голове моей крутились какие-то черти, лаборатории алхимиков и почему-то металлическая труба с хитрыми приспособлениями и ручками, при помощи которой солдат в странного вида форме поджигал устрашающего вида бронированное чудовище с огромным хоботом-пушкой. Но если об этом знал я, наверняка мог знать и Лис.

– «Генрих Наваррский вызывает шевалье д'Орбиньяка».

– «Здрасте! Слезай, приехали! Напольон саморощенный! Капитан, шо это тебя там проняло?»

– «Лис! Скажи, пожалуйста, кто такой доктор Фауст?»

– «Фауст? Литературный персонаж из пяти букв. Автор – Гёте».

– «Нет», – с сомнением проговорил я. – «Не получается».

– «Что, не Гёте?»

– «Я не о том. Местный алхимик, астролог, хиромант и тому подобное, мэтр Аббатиас утверждает, что память мне может вернуть Жан Сибелликус».

– «Ну? И шо теперь?»

– «Так вот, по-моему, Сибелликус – это тот самый Фауст и есть».

– «Как скажешь, – согласился Рейнар. – Ты умный, тебе виднее. Если хочешь, могу уточнить, что по этому поводу имеется в загашниках на Базе».

– «Да уж, сделай милость».

– «Кстати, к вопросу о милости. Ты там подсуетился, шоб твои лесные братья во мне дырок не наковыряли?»

– «Я послал записку. Надеюсь, де Батц ее получит».

– «Я тоже очень на это надеюсь. Ладно, отбой связи. Как только шо накопаю – тотчас дербяну. Будь здоров, не кашляй».

Я вновь остался в одиночестве, обдумывая сложившуюся ситуацию. Мне живо представлялось то, что могло вскоре произойти на лесной дороге. Наверняка Мано попытается перехватить эскорт судебных приставов, едущих в Аврез по мою душу. На въезде ли, на выезде – бог весть! Сколько солдат будет в эскорте – тоже неизвестно. Успех засады весьма гадателен. Я постарался отогнать мысль, живописующую кровавую схватку в лесу и гибель в ней моих друзей. Как ни крути – отсюда надо выбираться. Не ровен час, вернется дю Гуа с трофейной гробовой доской. Тогда уж придется изыскивать на ней тайные знаки, оставленные тамплиерами посредством несгибаемых буров жуков-древоточцев и плести очередные несусветные байки о картах тайных ходов и пещерах с сокровищами, таящихся в горных кручах.

Я невольно улыбнулся, возвращаясь к нашей ночной беседе. Кстати, что там Беранже говорил по поводу смерти Карла IX? Комнатный дворянин, викарий архиепископа… В момент разговора я подсознательно воспринял его слова как дежурную дворцовую сплетню. А если нет?! Если все действительно было так, как говорил Луи?! Ниточка от истинного убийцы тянется высоко наверх к иерархам матери нашей – Римской Католической Церкви? Тьфу ты, Сакр Дье, я же гугенот! Впрочем, нет. Это Генрих гугенот, а я, вероятно, все-таки католик. Если предположить, что «авторами» смерти Карла действительно являются отцы Церкви, выходит достаточно занятная штука.

Карл IX ненадежен. Он проявляет явные симпатии к гугенотам, в восторге от Колиньи, намерен вот-вот развязать войну с Испанией, поддерживает мятежников герцога Орлеанского, – стало быть. его необходимо убрать. Ему должен наследовать герцог Анжуйский, куда более ревностный католик, чем старший брат. Но Генрих должен вот-вот отправиться королем в Речь Посполитую, и тогда трон достанется Франсуа Алансонскому, который отнюдь не стоек в вопросах веры. Теперь, после смерти Карла, ситуация в корне изменилась. Франсуа отправится в Польшу, Генрих сядет на французский на престол. Но если предсказания Руджиери верны, процарствует недолго. А дальше на горизонте маячит фигура герцога Гиза, стоящего во главе Священной Лиги. Если Церковь поддержит его, как некогда поддержала заговорщика и цареубийцу Пипина Короткого, отнявшего трон у доброго короля Дагоберта, во Франции легко может произойти смена династий. Но если это так… Все сходится на том, что у меня есть о чем поговорить не только с дю Гуа и Генрихом Валуа, но и с мадам Екатериной. Как говорится, в такую эту игру можно играть вдвоем!

Эта мысль придала мне новых сил. Я начал расхаживать по зале, вымеряя шагами ее длину и обдумывая, как можно добраться до викария Парижского архиепископа, которого зачем-то собираются отослать к престолу римского понтифика. Уж не знаю, за наградой ли? Или же, наоборот, по пути в Рим у достойного прелата внезапно случится острое расстройство желудка, в результате которого его ждет радостная встреча с безвременно почившим племянником. И все-таки представляется маловероятным, чтобы убийство короля было делом жалкой кучки дворян и священников, не связанных с кем-то из венценосной семейки. Нет побудительного мотива. Впрочем? А если…

Ну да, конечно! Как я раньше об этом не подумал! Римский престол сам вполне мог пойти на такое. Екатерина замышляла бойню в ночь святого Варфоломея, чтобы разделаться одним махом и с гугенотами, и с лигистами. Гиз, в свою очередь, хотел уничтожить обе ветви королевского дома Капетингов, а Святая Церковь кротко и смиренно желала победы Священной Лиги, надеясь не только сокрушить ненавистную ересь, но и вернуть Церкви огромные земельные угодья, отнятые у нее еще при Франциске I. А уж как далеко могли зайти церковники в своей обжигающей любви к ближнему, Европа помнила очень явственно. И силы у слуг Божьих теперь имелись немалые. Люди, о делах которых было известно куда более, чем о них самих. Воинство Иисуса – иезуиты.

– «Але, Капитан! Ты там уже ждешь? Мы мчимся, полыхая желанием. Какие у вас новости?»

– «Аббатиас еще не возвращался», – вздохнул я. – «Должно быть, не все плантации Лацетии Компинус обнес».

– «Тоже мне – юный натуралист!» – раздраженно выругался Лис. – «Ладно, я тут на всяк случай попросил стражу меня связать. Мол, они меня силой везут. Если что, надеюсь, прокатит. Но я, собственно говоря, по другому поводу. Ты справку по Фаусту-Сибелликусу заказывал? Внимай и наслаждайся. Даю выжимку из того, что мне накидала База. Фауст Иоганн Георг, известный также как Жан Сибелликус. Год рождения затертый. Место рождения – городок Книттлиген, из местных горожан. Мать – немка. Отец – юрист. В 1509 году защищает степень магистра философии Гейдельбергского университета. Первым на курсе. К тому времени уже имеет степень бакалавра теологии. Позже, поработав некоторое время учителем в Крейценахе, изучает естественную магию в университете Кракова. Везде аттестуется как весьма способный и знающий ученик, однако повсеместно ссорится с преподавателями и ректорами. Причины различные. Даю все гамузом, можешь расставить в алфавитном. порядке: распущенность, непочтительность, непризнание авторитетов, богохульство, распутство… Или „распутство“ я уже говорил?»

– «Ты говорил „распущенность“.»

– «Ну да бог с ним! В общем, в высшей мере подающий надежды ученый-некромант. После Кракова он скромно именует себя „философом философов“, а по совместительству круто навороченным магом. И видимо, от безденежья начинает шоу-тур па германским княжествам, приводя в неистовство отдельно зрителей, отдельно инквизиторов. Особо эффектная выходка этих гастролей: полет на бочке с вином в Ауэрбахе. Там ее местные пролы из погреба выкатить не могли. Так наш магистр философии оседлал ее и умчался в туманные дали, сирень в ближайший кабак, где с тамошними школярами бочку и приговорили. Далее такой вот еще случай: на какой-то ярмарке Фауст продает конеторговцу несколько вязанок сена, с понтом это породистые, жеребцы. Почти как мы тогда при Калке, помнишь?»

– «Увы, нет».

– "Чертовски жаль. Ладно, я продолжаю. Возле ближайшей реки кони опять превратились в вязанки. Торговец примчался обратно на ярмарку, отыскал мошенника и стал требовать деньги назад, на что Фауст сообщил, что денег уже нет, а на угрозы купца растерзать его пожал плечами, оторвал себе ногу и протянул ее опешившему простофиле. Тот немедленно поставил рекорд скорости для двуногих скакунов, до сих пор никем не превзойденный.

Дальше было много всякого по мелочи. В Италии он предсказал, гибель флотилий, вышедших из Севильи в Венесуэлу: В Венеции летал по воздуху, правда, неудачно – упал и сломал ногу. Одно время был довольно близок с Мартином Лютером, но потом они разругались. Считается, что Сибелликус продал душу дьяволу и тот следовал за ним в образе большого черного пса.

И вот тут мы подходим к самому пикантному моменту в напряженной трудовой биографии многоуважаемого доктора околовсяческих наук. Изгнанный последовательно из Ингольштадта, Нюрнберга, Эрфурта и Виттенберга, он решил не длить более течение дней своих и дал дуба, к немалому облегчению местных властей".

– «Он что же, умер?» – с замиранием сердца спросил я, чувствуя, как внутри меня все обрывается и лучик надежды, замаячивший было на горизонте, меркнет во тьме. – «Но ведь Аббатиас…»

– «Погоди, не перебивай. Кстати, об изгнаниях. Особо повеселили меня жители Ингольштадта. Прежде чем вытурить мага из города, они взяли с него расписку, что тот не станет мстить данному, все еще населенному, пункту. Интересно, куда они с этой филейной грамотой намеревались податься за справедливостью, ежели б вдруг чернокнижнику пришла в голову идея колдонуть их всех вместе с ратушей, бургомистром и городскими стенами к чертовой бабушке?!»

– «Шевалье! То есть Лис! К черту Ингольштадт! Он жив или мертв?!» – перебил его я. – «Отвечай немедленно!»

– «Мда… Бей тебя по голове, не бей, никакой пользы – один убыток! Как был занудой, так и остался. Вынь да положь ему результат. А красота изложения? А жар души, на котором можно будет жарить картошку, когда ее наконец завезут в Европу?!»

– «Лис!!!»

– «Утри слезу. Капитан. Рассказываю о смерти. Слабонервных просьба удалиться, сильнонервных – пристегнуться! Смерть магистра произошла в тихую безлунную ночь с 1562-го на 1565 год, при большом скоплении народа».

– «То есть как это?» – изумился я. – «С 1562-го на 1565-й?!»

– «Элементарно. Однажды вечером, утомленный мотузяной своей жизнью, доктор Фауст прибыл на постоялый двор под Вюртцбургом; в гостиницу в деревне Бресгау, во владении Штауфен; в трактир, неподалеку от Вюртемберга в Пратау и в еще один трактир, что в получасе езды от Виттенберга, в имении Камлах. Вид у него был – краше в гроб кладут, так что к утру он весьма похорошел, ибо как раз уже был готов к вышеуказанной укладке. Ума не приложу, как он умудрился свисать со всех коек одновременно, со свернутой шеей, и испускать при этом последний вздох в монастыре Маульбронн, что неподалеку от, как говорится, малой родины покойного. Как я уже сказал, произошло это трагическое событие в вышеуказанные годы данного столетия. Без суеты мужик кони двигал. С чисто немецкой основательностью».

– «Да уж», – печально резюмировал я. – «Последний фокус магистра удался на славу».

– «Именно так, Капитан», – неизвестно чему радуясь, согласился д'Орбиньяк. – «И, памятуя о графе Калиостро, умудрившемся когда-то выехать из всех петербургских застав одновременно, я думаю: быть-таки не может, чтобы он подох. Если поставить себе задачу банально дать дуба, то к чему тогда весь этот цирк? Хотя это само по себе удивительно, поскольку ежели в 1509-м подследственный сдает экзамены на степень магистра, значит, к этому времени ему уже лет двадцать пять – тридцать. А сейчас дедуле, стало быть, под стольник. Такой себе реликт эпохи Колумба, не путать с колумбарием. У него, поди, от своей памяти воспоминаний не остаюсь. Куда уж о твоей заботиться!»

– «Лис! Других предложений на эту тему у тебя пока нет? Значит, надо искать его». – Я попытался закрыть прения.

– «Как скажешь. Капитан. Ты у нас монарх, тебе виднее. А то еще можно к бабкам-шептухам сходить. Потомственная гадюка Мальвина сделает волосы заказчика голубыми, вне зависимости от его собственной сексуальной ориентации», – внезапно завопил мой друг истошным голосом на канале связи. – «Опять же, зачем останавливаться на Аббатиасе? Надо искать Епископуса, Кардиналиса и, я не побоюсь этого слова, Папуаса Римского. Пусть все они выскажутся: будет ли жить пациент, и если да, то зачем?» – авторитетно заявил Серж-Рейнар.

– «Чем, собственно говоря, не угодил Фауст?»

– «Хай ему грець! Мне – шо соловью. Фауст, Мефистофель… Хоть доктор Айболит. Но, во-первых: у меня есть сильное сомнение в наличии его присутствия среди живых. И хотя мы с тобой, можно сказать, топтались по крыше преисподней, мешая чертям отдыхать после ночной смены, но спускаться ниже у меня почему-то нет никакого желания. И во-вторых…» – Лис немного замялся. – «Все равно в дороге делать нечего. Как тут не покалякать с умным человеком?»

Я собрался было возмутиться такому низкому коварству друга, но тут его дорожная скука, а заодно и моя тоска заключения были нарушены самым неожиданным, вернее, самым ожидаемым образом.

– Спасите! Спасите! На помощь!!! – Прелестная Конфьянс де Пейрак мчалась по лесной дороге навстречу кортежу, отчаянно размахивая руками и взывая к милосердию судейских крючков. – Я благородная дама! Спасите, господа! Нас с камеристкой захватили разбойники Мано де Батца! Вон он. Вон! Хватайте его!

Огромные черные глаза девушки были распахнуты, иссиня-черные волосы развевались, алое платье приспустилось с плечика, позволяя верховым вдосталь наглядеться на нежный изгиб от плеча к груди. Должно быть, в этот миг все всадники кортежа на секунду пожалели, что не входят в шайку моего лейтенанта.

Наконец Лис оторвал взор от приоткрытых прелестей Конфьянс и с немалой досадой перевел его туда, куда указывала беглянка. Камеристка благородной дамы, разбитная Жозефина, едва прикрытая обрывками платья, валялась в истоптанной траве с юбкой, задранной на голову, и горланила таким дурным голосом, будто суетившийся рядом Мано только что лишил хозяйку «Шишки» невесть откуда взявшейся девственности.

– «Карабатц-Барабатц», – завывающим голосом промолвил Лис, глядя, как бравый гасконец, на ходу придерживая штаны, улепетывает в лес, без дороги проламываясь через подлесок. – «Хорошо бежит. Чувствуется богатый боевой опыт. Кстати, Капитан, девонька, как я понимаю, та самая, что вы из Сен-Поля поперли. А то тогда чьи ягодицы?»

– «Шевалье!» – возмутился я. – «Потрудитесь подбирать выражения! Эти люди рискуют ради нас жизнью. Женщина, о которой вы столь непочтительно отозвались, не имеет титула, на это поправимо. Зато Господь сверх всякой меры наградил ее верностью, умом и добротой».

– «Вальдар», – примирительно начал д'Орбиньяк. – «Ну что ты взъелся? Хорошие ягодицы! Просто отличные. Лично я бы поменял на них все головы моего конвоя плюс Паучиху целиком. О, орлы!» – Адъютант по особо тяжким продемонстрировал мне полтора десятка стражников, рискнувших пуститься вдогон Мано по кустам и буеракам. – «Безумные птицы! Как полетели, как полетели! Сколько там у тебя бойцов?»

– «Вероятно, не менее пяти десятков», – прикидывая в уме возможные потери личного состава во время смуты в Понтуазе, ответил я. – «Де Труавиль знает свое дело. У него пистольеры разбрестись не могли».

– «Вот и славно. Тогда можно устроиться поудобнее и ждать антракта. Капитан, если бы ты только знал, как я люблю мнить себя стратегом, видя бой со стороны! Это что-то!»

Стражи порядка, выделенные парижским прево для конвоирования высокопоставленного пленника, повинуясь приказу старшего из судебных приставов, скрылись в лесу. Сами же почтенные клерки Дворца правосудия, связанный Лис и пятеро всадников, оставленных в резерве, дожидались их возвращения, стоя на дороге и созерцая все еще всхлипывающую девушку.

– Не плачьте, сударыня! – любезным тоном обратился к Конфьянс один из камердинеров Фемиды. – Все уже позади, Разбойника обязательно схватят.

– Вы так думаете, мсье? – утирая рукой заплаканные глаза, проговорила Конфьянс своим певучим голоском.

– Уверен, мадемуазель!

– А я – нет. – Падчерица адмирала Колиньи кинула быстрый взгляд на приближающуюся Жози, уже поправившую, насколько это было возможно, остатки своего платья и даже набросившую на плечи серый дорожный плащ из английской шерсти.

– Но почему? – удивился старший пристав.

– В лесу ваших людей ожидает засада, – печально вздохнула прелестница. – Они обречены.

– Откуда вы знаете, сударыня? – насторожился судейский крючок.

– Я слышала план разбойников, мсье. Вначале они намеревались отсечь охрану, и, как сами видите, это им удалось. Потом. – Прекрасная дама проникновенно взглянула в глаза собеседника. – Потом, сказал Мано, вас можно будет брать голыми руками.

– Голыми руками? – гневно хмурясь, переспросил пристав.

– Не совсем! – вклинилась в разговор Жози, и из-под темного плаща блеснула чудными брешийскими стволами пара пистолей. – Не делайте глупостей, судари мои! – прикрикнула она на стражников, собравшихся было опустить пики. – Ибо клянусь ночным колпаком маршала Таванна, кормившим меня последние годы, если вдруг я промахнусь, они не промажут!

Увлеченный разворачивающимся на дороге спектаклем Лис, да и все остальные его спутники позабыли глядеть по сторонам. А зря! Кусты по обе стороны тракта зашевелились, и из них в полном молчании выступили две дюжины пистольеров, не спускающих пристальных взглядов со своих гарцующих в седлах мишеней.

– Господа! – тоном суровым, будто всю жизнь лишь тем и занималась, что водила в бой полки, скомандовала Жозефина. – Тихо, без паники и суеты, бросайте на землю оружие. Все оружие! По одному! И, прошу вас, не заставляйте меня убивать!

– Благодарю вас, мсье, – с нежной улыбкой обращаясь к своему давешнему собеседнику, произнесла Конфьянс. – За то, что вы не пожелали проливать кровь этих несчастных. Господь не забудет вашу доброту.

– «Вот это бабцы!» – восхитился Лис. – «Вот это выход из-за печки! Капитан, я в восхищении! Когда мне развяжут руки, я лично организую конную овацию и воспевание их в эпических балладах».

– «Только ты уж поосторожнее», – усмехнулся я. – «Кажется, Мано весьма ревнив».

– «А шо я, шо я?!» – возмутился Рейнар. – «Я ж только так, обелить-покрасить. А если шо, так я ж шо ж! К тому же». – В тоне моего верного соратника появилась по-лисьи коварная нотка. – «Как гласит мудрая французская пословица: „Глаза и руки друга еще не делают мужа рогоносцем!“ Вот он, глас народа, который, как утверждают ведущие ученые, глас Божий!»

– «Боюсь, друг мой, что у этой пословицы нет перевода на гасконское наречье».

– «Увы! Есть еще языковые барьеры на светлом пути высокой, но чистой любви», – опять затараторил д'Орбиньяк.

Из лесу послышалось конское ржание и окрик Мано, спешившего оповестить соратников о благополучном завершении операции.

– «О! А вот и де Батц», – радостно заметил я. – «Как раз можешь поведать ему о руках друга и языковых барьерах».

– «Думаешь, стоит?» – усомнился Лис. – «К чему грузить героя несовершенством мира? Ему и без того забот хватает».

Между тем гнедой скакун вынес лейтенанта Гасконских Пистольеров на усеянную брошенным оружием дорогу, и он, с видом знатока оценив представшую взору картину, довольно подкрутил ус.

– Господа приставы, – налюбовавшись плодами добровольного разоружения, весомо произнес де Батц. – Я прошу вас сохранять спокойствие. Вы пленены не разбойниками, а отрядом личной гвардии короля Наваррского. Ваша жизнь целиком зависит от вас. Вы продолжите дорогу в Аврез, лишь только мы поменяем эскорт. – Мано сделал знак пистольерам увести пленных стражников в лес. – Будьте послушны и не заставляйте сожалеть о том, что вам оставлена жизнь, – и дела отнимут у нас совсем немного времени. Обещаю, что в этом случае вам будет возвращена свобода. А вы сможете вернуть ее людям прево. Они здесь неподалеку. Привязаны к деревьям. Так что хорошо бы управиться с исполнением приказа Паучихи еще до вечера. Иначе местные волки сдохнут от обжорства. Так что поспешим, господа!

– «То-то красным шапочкам вкупе с тремя поросятами будет раздолье!» – не замедлил прокомментировать услышанное Лис.

Между тем гасконцы, все еще находившиеся в лесной чаще, закончив увязывание пленников, начали строиться на дороге. По моим подсчетам, их было чуть меньше шестидесяти бойцов. Почтительный де Труавиль подвел лошадей к все еще стоящим на дороге дамам и помог им взобраться в седло.

– Все здесь? – окидывая взглядом отряд, крикнул де Батц. – Дьявольщина! Куда подевался брат Адриэн?

– Господин лейтенант, – отозвался один из пистольеров. – Его преподобие задержался в лесу. На всякий случай он остался отпустить грехи несчастных сих. Если вдруг приставы не успеют…

– Уши Вельзевула! – сплюнул лейтенант. – Ступай поторопи его. Скажи, если он перестанет сейчас причащать и соборовать этих убогих, у них еще будет шанс нагрешить не на одну исповедь. Пошевеливайся. Мы выступаем.

* * *

Солнце едва только начало катиться под уклон, удлиняя тени на опушке леса, когда отряд, сопровождающий судебных приставов, подъехал к воротам замка Аврез ла Форе. Вороненые каски стражи тускло поблескивали под милосердными сентябрьскими лучами. Коричневые плащи судейской братии с черными бархатными воротниками, наградившие слуг закона презрительным прозвищем «черношеих», хлопали по ветру, и сигнальный горн требовательно взывал к обитателям лесной цитадели, приказывая открыть ворота.

Управляющий поместьем любимца короля, хмурый бретонец средних лет невзрачной наружности, должно быть, сам когда-то начинавший карьеру на писарской лавке в одной из судейских контор, обреченно покачал головой и отправился к надвратной башне вести безнадежные переговоры с блюстителями параграфов и толкователями статей. Оказаться мятежником, да еще и вот так вот, ни за что ни про что, явно не входило в его ближайшие планы. Дальнейшую мизансцену я наблюдал глазами Лиса, по-прежнему находившегося в непосредственной близости от приставов, правда, теперь уже с развязанными руками.

– Приказ королевы! – возвестил один из заложников зычным, хорошо поставленным голосом, – По достоверным сведениям, имеющимся у королевского суда и прокурора великого города Парижа, в замке Аврез ла Форе скрывается цареубийца, грабитель и бунтовщик, принц Анри де Бурбон, король Наварры, со своими подручными. Повелеваем вам выдать вышеупомянутого преступника и людей его со всем имеющимся при них имуществом. В противном случае все пребывающие в замке подданные короля Франции, вне зависимости от титула и звания, будут объявлены мятежниками и понесут наказание, как мятежники, – торжественно завершил клерк, на совесть исполняющий отведенную ему роль.

Глаза Рейнара позволяли мне видеть то, что нельзя было рассмотреть от ворот, – стволы пистолей в руках де Труавиля а еще одного из моих гвардейцев, направленные между лопаток приставов. Единственное лишнее слово оказалось бы для них последним.

– Знаете ли вы, чей это замок? – Управляющий сделал безнадежную попытку нагнать страху на и без того напуганных собратьев по перу и чернильнице. – Он принадлежит его милости Луи де Беранже, сьеру дю Гуа, любимцу нашего короля! Осознаете ли вы это?!

– Неверно, – немедленно парировал старший из приставов, уловивший в словах управляющего несоответствие букве закона и, по укоренившейся привычке, тотчас же включившийся в предложенную игру. – Замок Аврез ла Форе с 1543 года от рождества Христова принадлежит французской короне, согласно купчей от 8 апреля означенного года, подписанной покойным королем Франциском I и графом Жаком III де Ла Марш. По уложению о королевских владениях, составленных еще при Людовике Святом, распоряжаться землями домена, как то: продавать, закладывать, дарить, награждать, сдавать в аренду, дробить на более мелкие владения, выделять в аппанаж Детям Франции и все прочее – может лишь коронованный государь, и никак иначе. Я спрашиваю вас в последний раз, намерены ли вы открыть ворота или…

– Да! – обреченно выдохнул управляющий. – Но вы поплатитесь за это!

– Я следую закону, сударь, – оскорбился пристав, разворачивая пергамент, скрепленный печатью с королевскими лилиями и безантами Медичи. – И выполняю приказ. Не трудитесь угрожать мне!

Спустя несколько минут ворота были распахнуты и мятежники выведены из «укрытия» во двор.

– Ну шо, Капитан? – Спешившийся Лис, еле сдерживая улыбку, склонился передо мной в церемонном поклоне. – Можно отправляться? Не забыли ли мы здесь чего-нибудь чужого?

– Золото, захваченное в замке Сен-Поль у де Бушажа, – хмыкнул я.

– Ясно. Понял, – резко выпрямился д'Орбиньяк, выискивая взглядом управляющего «моего друга» Беранже. – А-а, вот ты где! Иди-иди сюда! Ты шо, каналья, со следствием в прятки решил поиграть?! – прошипел Рейнар, для верности схватив несчастного за грудки. – Вещдоки скрываешь?! Под трибунал пойдешь! На галерах сгною! Где золото?! Золото где, я тебя спрашиваю?! А ну-ка, – он кивнул пистольерам, – взять его!

– Не надо, господа, что вы! Я и в мыслях не имел! Я все покажу! – лепетал насмерть перепуганный слуга. – Добровольно.

Уж и не знаю, как там сокровища тамплиеров, но то, что в результате посещения Лисом замка Аврез сьер дю Гуа рисковал недосчитаться множества собственных драгоценностей, было ясно как божий день.

– Скорее, скорее! – командовал де Труавиль. – Не забывайте, господа приставы. Вас ждут!


Глава 14

Любая ошибка может стать для вас последней. Пока не допустите следующую.

Правило последней ошибки

«Наварра! – разносилось над лесом. – Наварра!»

Мы отъехали достаточно далеко от ограбленного замка, чтобы наконец остановиться и дать волю чувствам. Мои гасконцы уже месяц не видевшие друг друга, обнимались, радуясь успешному завершению дела. Семь десятков отчаянных головорезов, не верящих ни в Бога, ни в черта, ни в вороний грай, были немалой силой для путешествия по дорогам Франции. Оставалось лишь решить, куда направить эту силу. Логика подмазывала, что король Наварры должен пробираться либо к себе домой – в Гасконь, либо в столицу своих единоверцев – Ла-Рошель. Но в моем случае логика была плохим подспорьем. Я не был истинным Генрихом Наваррским. Теперь в этом не было сомнений. А стало быть, отправляться в места, где все, начиная от последнего мельника и заканчивая кормилицей, помнят настоящего Бурбона с колыбели, – полное безумие!

Пока что мне везло со старыми знакомыми, но испытывать любовь столь ветреной девушки, как фортуна, – дело весьма наказуемое, причем наказуемое внезапно. К тому же, как ни крути, но пропавший из Лувра глава гугенотской партии наверняка в своих действиях исходил из той же логики.

Гасконь и Ла-Рошель были местами, где шанс столкнуться нос к носу с истинным сыном Жанны д'Альбре возрастал изо дня в день. То, что до сих пор о реальном Генрихе Наваррском ничего не было слышно, не означало еще ровным счетом ничего. Он мог отсиживаться в каком-нибудь убежище, мог быть ранен. К тому же информация о его деяниях могла попросту не дойти до нас. С другой стороны, мы были чужаками в этом мире, и все, что происходило вокруг, было чужой болью и чужой радостью. Если дело обстояло именно так, как говорил Лис, и наша задача заключалась в банальной подмене моего двойника, то необходимо было возвращаться. Что мудрить – мы не справились с порученной задачей.

Я посмотрел на пистольеров, радующихся как дети, на Мано, де Труавиля, Конфьянс, Жозефину, брата Адриэна, также не скрывающих своих эмоций по поводу нашего освобождения…

Война, которую вел Генрих Наваррский, была чужой войной, но все эти люди, сами того не зная, шли не за ним и не в нем видели короля и командира. И я не имел права обмануть их надежды.

– Ну шо, Капитан, куда дальше? – подъехал ко мне д'Орбиньяк.

– Лис, если считать нас сотрудниками этого самого Института, куда мы должны теперь отправляться?

– Ну, если считать сотрудниками, то в ближайшую камеру перехода. Мы здесь все, шо могли, уже отчебучили. Правда, ближайшая камера перехода после взрыва в Лувре слегка полузасыпана, но пан Михал обещал, что недели через две она уже будет нормально фунциклировать. Так что, если пожелаешь – где-то полмесяца на розыски доктора Фауста или какого-нибудь еще доктора Кашпировского у нас есть. Большой, кстати, спец. Мозги рассасывает аж на раз.

– А как же Генрих Наваррский?

Мой друг вздохнул:

– Вальдар, если этот без вести и совести пропавший монарх жив, то рано или поздно он найдется. А если нет, ты что же, планируешь до конца дней работать его дублером?! А впрочем, если хочешь, запроси Базу. Хотя нет, лучше я сам. А то там девушки нервные – ляпнешь еще что-нибудь от имени и по поручению товарища Наваррского, и палата лордов номер шесть обрыдается, глядя, как тебя приматывают к койке промеж императора Наполеона и одноименного пирожного.

– Хорошо, свяжись, – согласно кивнул я, честно говоря, слабо представляя суть грозящей мне опасности, однако по тону моего друга понимая, что это не пустая угроза. – Приставов уже отправили?

– Пока нет.

– Отправьте, а то, не ровен час, действительно волки стражников погрызут. Да, вот еще что. Много ли золота в Аврезе прихватили?

– Ну, так, навскидку, плюс-минус трамвайная остановка, – тысяч до восьми ливров будет.

Глядя на хитрое лицо моего соратника, легко можно было предположить, что подсчет этот более чем приблизителен и на самом деле захваченная сумма могла быть изрядно большей.

– Рейнар, у тебя есть совесть? – печально вздохнул я, памятуя о том, что с хозяином Авреза мы расстались союзниками и почти что друзьями.

– Не-а, – мотнул головой д'Орбиньяк. – В третьем классе на красный карандаш поменял. Но ты знаешь, я тут по замку шарился – тоже ее не обнаружил. Неходовой товар. Так шо уж не обессудь!

– Ладно. – Я махнул рукой. – Сделай вот что. Выдай приставам по десятку золотых да еще по паре ливров на каждого стражника.

– С каких таких бодунов? – поспешил возмутиться Лис, по всей видимости, не привыкший просто так расставаться с честно награбленным.

– Шевалье, война войной, но я не хочу своими руками создавать врагов. Щедрость – первейшая добродетель государя.

– А-а-а! Понял-понял-понял! – Глаза моего собеседника хитро блеснули. – Ты не знаешь, у попа с собой писчие принадлежности есть?

– Конечно, – ответил я, памятуя о манере брата Адриэна, как истинного бенедиктинца, всегда носить на поясе перья, чернильницу и чистые пергаменты. – Но…

– Капитан, ща усе будет! – Он поспешно направился к маячившему поодаль монаху. – Сир, жди меня, и я вернусь. Только очень жди!

Лис исчез, оставляя меня наедине с печальными мыслями о необходимости и правильности нашего пребывания в этом мире. Что мудрить – количество тузов в нашей колоде отнюдь не совпадало с принятым джентльменами. Что могло послужить оправданием такому грандиозному шулерству? Ведь, по сути, зная расклад колоды, мы не моргнув глазом сдавали своим избранникам полную руку козырей.

Король Генрих Наваррский каким-то образом пропал из Лувра после того, как Мано, предводительствуя своими храбрецами, кстати, в большинстве своем католиками, явился туда умереть рядом с государем или же спастись вместе с ним. Генрих растворился в ночи, оставив пистольеров и всех, кто к ним примкнул, погибать среди развалин королевского дворца. Но мы, возомнив себя руками Господа, играем за Генриха Наваррского.

Карл IX, погибший, думая, что спасает мужа своей сестры, рисковал головой, демонстрируя воистину рыцарское благородство и великодушие. Однако Карл IX нас не интересует. И брат его, Генрих Анжуйский, и их несчастная мать, на руках у которой один за другим умирают с такой болью и унижением доставшиеся дети, нас тоже не интересуют. Нам нужен Беарнец, а все остальное вокруг может гореть синим пламенем!

Я в отчаянии обвел глазами поляну, на которой расположился отряд. Ни людям, переполненным радостью жизни, ни уж тем более едва желтеющему лесу, шумящему мощными кронами в лад общему веселью, не было дела до моих никчемны размышлений.

– Мой Капитан! – Мано де Батц, расправив широкие плечи собранной рысью подъехал ко мне. – Жду ваших приказании! Нам нельзя здесь дольше оставаться.

– Ты прав, – кивнул я, выходя из оцепенения. – Построй отряд.

– Капитан! – Лис осадил коня в галопе рядом со мной. – Все в лучшем виде! Приставов отправил, «доброго пути» им пожелал. Только шо в лобик не поцеловал! В общем, они вам передавали прощальное «прости», долгих лет жизни и многие лета. Обещали, ежели будут в наших краях, – обязательно проедут мимо.

– Сир? – Брови де Батца удивленно поднялись вверх. Сам того не желая, шевалье д'Орбиньяк сморозил глупость. Лишь один только лейтенант Гасконских Пистольеров имел право именовать своего короля капитаном, о чем я не замедлил оповестить напарника по закрытой связи.

– «Шо, правда?» – искренне удивился Лис.

– «Истинная правда. Причем смотри, пока он от твоей наглости в себя прийти не может, но как придет – и на дуэль может вызвать».

– «Да что ты заладил, как дух сумасшедшей телефонистки, – „дуэль, дуэль, абонент безвременно недоступен“. Конфьянс не приласкай – зарэжут. Тебя не зови – на шампур одэнут. Куда я попал, где мои вещи?! Пойду сдамся обратно в Пти-Шатле. Там хоть было с кем в картишки перекинуться. И королева иногда на огонек заворачивала. Кстати, о королеве…»

– «Погоди, я сейчас с Мано разберусь».

– «Годю».

– Маноэль, – начал я, лихорадочно соображая, как же оправдать бестактность Рейнара. – Видишь ли, я вот тут хотел посоветоваться с тобой… В последние дни ты так часто доказывал свою преданность и отвагу, и без того многократно испытанную, что я подумал… я тут решил сформировать полк гасконских шевальжеров и назначить тебя его коронелем.

Глаза неистового гасконца гневно блеснули.

– Мой капитан! – произнес он еще более четко, чем обычно. – Для меня это высокая честь, но если разрешено мне будет сказать, позвольте оставаться вашим лейтенантом.

Он победительно; поглядел на Лиса.

– Что ж, если такова твоя воля…

– «Крут мужик!» – восхитился Лис. – «Ладно, буду именовать тебя ротмистром. Так вот, ротмистр, База велела толочься здесь и надувать щеки, пока не появится настоящий Генрих. Дюнуару ведено его искать, но пока что ты назначаешься вождем уездных команчей и одновременно с этим отцом настоятелем французской монархии и насидетелем Наварры».

Мешанина слов, вбрасываемых в мой мозг Рейнаром, судя по языковой норме, не имела ни малейшего смысла. Хорошо еще, что нас никто со стороны не слышал. Но самое удивительное, что я, пусть отдаленно, но понимал, о чем он говорит.

– Маноэль! – скомандовал я, заканчивая с вопросами этикета. – Как я уже приказал, через пять минут построй пистольеров на поляне.

– Слушаюсь, мой капитан! – Де Батц победно повернул коня, направляясь к солдатам.

– Ну шо, ротмистр, теперь все спокойно?! – усмехнулся мой друг.

– Да. Что у тебя еще?

– Держи. – Лис протянул мне свернутый пергамент.

– Что это?

– Расписка приставов о получении денег. Вот, пожалуйста. «Мы, мэтры Пьер Коше и Рене Шанфлер, приставы парижского Дворца правосудия, в благодарность за содействие в освобождении получили от короля Наварры Генриха Бурбона по пять ливров каждый, а еще двадцать ливров для раздачи страже, в чем и подписываемся». Дальше подписи, ну и, как полагается, лес подле замка Аврез ла Форе, anno domini и все такое прочее. Все. путем. Хотел бы я знать, что они теперь в Париже запоют!

– Господи, как же тебе удалось заставить их это подписать?! Здесь же для них смертный приговор!

– Я был очень убедителен, – почтительно склонил голову Лис.

– А деньги? Почему только по пять ливров?

– Тю?! А ты сколько говорил? – с деланным удивлением расширил глаза Рейнар. – Ой, я такой затурканный, такой затурканный! Может, догнать их?

Я представил себе приставов, вновь увидевших за своей спиной Лиса или еще кого-нибудь из моих гвардейцев. Боюсь, полученное от меня золото спокойно могло пойти на их преждевременные похороны.

– Пожалуй, не надо. Ладно, поехали, пистольеры уже построены.

Стройные шеренги всадников стояли в ожидании приказа любимого государя, готовые без раздумья идти на штурм парижских стен, если такова будет воля самозваного государя, нестись в атаку против всей армии короля Франции и погибнуть в этой неравной сече с криком «Наварра!» на устах. Господи, чем я мог искупить обман их по-детски чистой веры? Да и мог ли искупить?

– Господа! Каждому из вас я обязан жизнью, и для меня нет большей чести, чем быть капитаном таких смельчаков, как вы. Имя каждого из вас я сохраню в сердце. Неведомо, что готовит нам завтрашний день, но одно я могу сказать наверняка. С этого часа каждый из вас может именовать себя другом короля Наваррского.

Я поднялся в стременах и обнажил клинок толедской шпаги:

– Виват, друзья мои!

Крик бурной радости не смолкал несколько минут. Можно было не сомневаться, звание «Друг короля Наваррского» дворяне «моего» эскадрона будут носить с не меньшей гордостью, чем, скажем, графский титул. И внукам своим, многократно, конечно, приукрасив, поведают, как штурмовали Лувр, как спасали короля и как сражались с ним плечом к плечу в неисчислимом множестве кровавых схваток.

Наконец шум стих.

– Офицеры, ко мне! – скомандовал я.

Де Батц, де Труавиль и Лис – все имевшиеся в моем распоряжении офицеры поспешили выполнить приказ, и через считанные секунды военный совет был в сборе.

– Господа, – начал я. – Я принял решение разделить наши силы. Противник ждет, что мы будем двигаться на юг или Юго-запад. Что ж, не будем его разочаровывать. Де Труавиль, вы возглавите отряд и мимо Шартра и Вандома будете пробиваться к Луаре. Возьмите одного из пистольеров, желательно, чтобы он был похож на меня ростом и фигурой, наденьте ему на лицо маску и оказывайте почести, словно это я. Пусть во Франции расползется слух, будто Генрих Наваррский направляется в Ла-Рошель. Не усердствуйте. Оброните в корчме «сир», помяните ожидаемый английский десант – досужие языки остальное сделают сами. Но на том берегу Луары вам необходимо исчезнуть, раствориться в воздухе. Мано, – обратился я к лейтенанту, – нужен надежный замок, где бы можно было бы вновь собрать отряд воедино.

– Такой замок есть, – не задумываясь, выпалил де Батц. – Это Отремон в Дофинэ. Прежде он принадлежал матери Конфьянс, а с недавних пор ей самой.

– Отремон? Что ж, возможно. Но как посмотрит на подобный гарнизон добрая хозяйка? Такой отряд на постое – не шутка.

– Мой капитан, Конфьянс предлагала замок в качестве убежища для всех нас. Надеюсь, она даст согласие, – уверенно отрапортовал лейтенант.

– Ладно, пусть будет так, – согласно кивнул головой я. – Однако, полагаю, тебе стоит еще раз спросить ее об этом.

– Слушаюсь, сир, – отчеканил Мано.

– Я же намереваюсь ехать в Шалон. Мано, Рейнар, надеюсь, вы со мной?

– «М-да, Капитан. Тут действительно без консультации психоневролога не обойтись», – не замедлил прокомментировать мое решение д'Орбиньяк. – «Пациент, ответьте на один незамысловатый вопрос: а на кой херц тебе, мин, этот бург сдался? Что ты в том Шалоне не видел?»

– «Лис, ты забываешь, что там моя „супруга“ Марго…»

– «А-а-а! Да, да, да! Ты в этом смысле. Значит, пользуясь своим монаршъим положением, решил отдать Франции супружеский долг? Не скупо, не скупо! Шо ж я такой глупый, сразу не сообразил? А тот немалый факт, шо в Шалоне сидит герцог Гиз, тебя ни хрена ни разу не смущает?»

– «Шевалье», – попытался отмахнуться я, – «у меня есть план!»

– «Жаль. Я уж было, грешным делом, понадеялся, шо какое-нибудь более сильнодействующее средство. Симптомы, знаешь ли, налицо».

– Те, кто желает остаться или же следовать иным путем, сейчас имеют возможность заявить об этом. Я не стану держать зла на них. Такова моя воля.

– Сир! – немедленно отозвался Лис. – Вы шо ж, обидеть нас хотите? Мы ж всегда вместе, как Чип и Дейл, как орел и решка, как за и против. «Господи, Вальдар, шо ж тебе неймется!»

– Ваш адъютант прав, сир, – склонил голову де Батц.

– Прекрасно. Рейнар, выдайте де Труавилю семь тысяч ливров, – скомандовал я.

– «И ключ от квартиры, где деньги лежат. Капитан, ты шо, бойцов на курорт отправляешь? Хватит и пяти. У нас еще в Шалоне представительские расходы намечаются. Не сори деньгами!»

Возмущение моего друга, казалось, не знало границ, но мне не было до него никакого дела. Вопрос, который предстояло решить, нельзя было откладывать далее. Конечно же, отважный Мано и верный д'Орбиньяк готовы были последовать за мной туда, куда я их поведу. Конечно же, покорные приказу пистольеры, невзирая на опасности марша через пол-Франции, готовы были жертвовать собой, чтобы хоть как-то запутать следы и отвлечь внимание от своего короля. Но Конфьянс, мамаша Жози, добрейший брат Адриэн?.. Вправе ли я был рисковать их жизнями? Нет. Безо всякого сомнения – нет! А потому, улучив момент, я подъехал к возку, из которого доносились очередные благочестивые поучения велеречивого бенедиктинца.

– Прошу прощения, преподобный отче, – я отбросил кожаный полог возка, – я бы хотел переговорить с вами.

– Полагаю, насчет дальнейшего путешествия, сын мой? – елейным тоном осведомился брат монах. – Но разве остались здесь еще неразрешенные вопросы?

– Дальнейшая дорога будет весьма опасна. Я еду в Шалон!

– Весьма мудрое решение, сир. Но неужели же вы полагаете, что всеблагий Господь оставит своим попечением любимейшего из своих сынов в таком богоугодном деле, как воссоединение мужа и жены? Вы не можете так думать!

– Но я повторяю, это очень опасно, – продолжал настаивать я.

– Мсье, мсье, – перебила меня мадам Жози. – Уж не намерены ли вы в самом деле нас пугать? Да я, чтоб вы знали, в течение семи лет командовала армией вместе с маршалом Таванном! Он-то в последние годы совсем робок стал. Пока со мной в постели не поваляется, на поле боя ни ногой. Прости, девочка, тебе бы не стоило этого слышать, но уж тут что было, то было. Раз уж решила я ехать с вами, значит, так тому и бывать. Даже и не пробуйте отослать меня обратно!

– А вы, мадемуазель? – Я перевел взгляд на госпожу де Пейрак, – Быть может, вам стоит отправиться в Отремон вместе с отрядом? Это много безопасней, чем то предприятие, которое я задумал.

– Сир, – негромко проговорила Конфьянс, не спуская с меня выразительного взгляда черных глаз. – Я поручила себя вашей мудрости и отваге. Вы можете отправить меня вместе с пистольерами. Но если речь идет о моем выборе, позвольте мне остаться рядом с вами.

Я со вздохом покачал головой. Порою верность бывает весьма обременительна.

* * *

Мы направлялись в Шалон. В Жизоре ближайший брадобрей преобразил наши физиономии не то чтобы до неузнаваемости, но все же весьма изрядно, сделав невесть откуда свалившихся ему на голову посетителей похожими на провинциальных щеголей явно католического вида. Купленные здесь же попугаичьей расцветки обноски, принадлежавшие совсем недавно каким-то проигравшимся ландскнехтам, дополнили наш облик такими колоритными деталями, что Конфьянс и Жозефина невольно прыснули, узрев короля Наварры и его ближайших соратников в столь конфузном виде. Черно-желтое полосатое одеяние с множеством прорезей, подложенных пунцовым атласом с вытканным на нем садом золотых роз, украшенное где ни попадя брабантскими кружевами, и, что особенно повеселило наших дам, вместительная «срамная капсула» из все того же атласа между черной и желтой штанинами. Появись я в таком наряде у стен Ла-Рошели, и деморализованные гугеноты, пожалуй, сложили бы оружие, А потом все вместе бросились бы в пучину океана.

Из Жизора мы выехали на добротном дорожном возке, приобретенном под громкие споры Лиса и Мано у местного каретника в обмен на наш прежний экипаж. Как, по-моему, возок был достаточно вместителен и не слишком привлекал внимание шляющейся по дороге вооруженной братии – псов войны, ищущих щедрого хозяина, профессионалов-наемников, давно уже отобравших кусок хлеба у тривиальных бродяг и разбойников с большой дороги.

Теперь со стороны казалось, что в Шалон-сюр-Марн – столицу герцога Шарля Лотарингского, едет дворяночка из небогатых, ее духовник, гувернантка и три ландскнехта, нанятые, должно быть, стариком отцом для охраны любимой дочери. Три человека – невелик отряд, но если есть возможность найти себе жертву пожирней и недоступней, зачем связываться с вооруженными до зубов вояками?

* * *

Вот уже два дня мы были в пути, и когда б не постоянные споры Лиса и де Батца, наше путешествие можно было считать увеселительной прогулкой. Бегущая с холма на холм дорога открывала все новые роскошные пейзажи, располагающие к возвышенным мыслям и стихосложению. Но мне было не до того. Я думал о своем плане. Вернее, о тех его наметках, которые крутились меня в голове, и о людях, доверивших свои судьбы невесть кому – тени короля Генриха Бурбона. Тот же брат Адриэн, поверивший пророчеству Нострадамуса и предсказанию Руджиери, отправился бы со мной, знай истинное имя своего «подопечного»? Навряд ли! А Мано? И уж тем паче Конфьянс и Жозефина, также пожелавшие сопровождать свихнувшегося короля!

Что я мог им сказать? Что мог ответить? Что не смею отправляться на юг, где, должно быть, уже давно ждут моего появления, потому что в любой момент там может появиться настоящий король? Что вынужден оставаться в этом мире, в этой порядком мне уже осточертевшей роли, потому что кому-то, изображающему из себя Бога, хочется, чтобы репутация будущего государя Франции была безукоризненна? Нет-нет, он не исчез при странных обстоятельствах из Лувра, он был на высоте – античный герой в венке из лавра и дуба. Он совершал рыцарские подвиги и с презрением смотрел в лицо опасности. Но я-то – не он! Я не могу собирать армию и вести ее на Париж. Это дело настоящего Генриха. Я не могу быть знаменем и кумиром гугенотов – учение Мартина Лютера мне чуждо, а проповедуемый им ревностный аскетизм и вовсе вызывает головную боль. И все же… Все же я впрягся в эту упряжь, должно быть, добровольно. Поскольку, что могло меня заставить поступить таким вот образом, я попросту не мог себе представить. А значит, должен был действовать! Наши добрые спутницы не расспрашивали меня о «великом плане», и я был несказанно благодарен им за это.

Что я мог сделать в сложившейся обстановке?.. Только одно – заставить Генриха Анжуйского и его весьма разумную мать признать Генриха Бурбона истинным мужем Маргариты Валуа, другом и союзником правящего дома и, конечно же, незапятнанным и непричастным к смерти короля Карла. Поле моих боев было там, где находились будущий христианнейший государь и королева-мать. И ключ от победы сейчас хранился в Шалоне. Без Маргариты, без этого брака я, вернее, Генрих Наваррский был никто – кузен в двадцать третьей степени родства, волею судеб, в силу саллического закона имеющий хотя и довольно шаткие права, но все же на престол. Однако при случае всех сил крохотного Пиренейского королевства, вернее, того его огрызка, который остался под властью Наваррской короны в результате войн с Испанией и Францией, не хватит, чтобы отстоять эти права.

И все же я не должен был вовлекать этих прекрасных, храбрых и великодушных людей в свою авантюру. Лис был прав, называя ее безумием. Но в таком случае что же я повинен был делать в этом мире? Затаиться и ждать, пока починят загадочную «камеру перехода»? Ждать, надеясь, что вот-вот появится настоящий Беарнец и все решится само собой? Тогда к чему я здесь вообще нужен?

Полный таких вот безрадостных мыслей, я погонял коня, держась рядом с возком, привычно вслушиваясь и всматриваясь в непроходимые дебри кустарников по бокам дороги, опасаясь возможных засад.

– Дети мои, отриньте споры! – Голос брата Адриэна выцвел меня из тоскливой задумчивости. – Отриньте споры! Разве не слышите вы, как враг рода человеческого мерзко хихикает, слушая крики вашей перебранки! Возлюбите друг друга, как подобает добрым христианам.

– Вот еще! – гневно фыркнул мой напарник. – Щас все брошу и возлюблю со страшной силой.

Как ни крути, отношения между Лисом и моим лейтенантом не складывались ни в какую. Нескромные ли взгляды, которые д'Орбиньяк порою бросал на Конфьянс, были тому виной, или «придворные короля Наваррского» оспаривали место близ «августейшей персоны». Но стоило де Батцу сказать «Да!», Рейнар тут же спешил ответить «Нет!». Моя удача, что рядом находился велеречивый бенедиктинец, способный утопить в словесах любую ссору. Иначе дело бы могло дойти до шпаг.

– Оба вы, судари мои, возможно, правы, – умиротворяюще произнес брат Адриэн, сидевший на козлах рядом с де Батцем, по сложившейся уже традиции, выполняющего обязанности возницы. – Вот послушайте, что я вам расскажу. Некогда во Франции жил один знатный вельможа, такой богатый, что пожелай он – мог бы купить себе небольшое королевство.

Монах на миг замялся, понимая некоторую бестактность своих слов.

– Простите, сир, это всего лишь история. Так вот, этот богатей был настолько скуп, что в жизни не жертвовал ни единого су ни на храм, ни на сирых и убогих, ни даже на Крестовый поход.

– Достойный человек! – уважительно протянул Рейнар и замурлыкал себе под нос: – «С рождения Бобби пай-мальчиком был. Имел Бобби хобби: он деньги любил».

– Так вот, – пропуская слова моего прижимистого друга мимо ушей, продолжил бенедиктинец, – Однажды пришел к нему святой Илет. Конечно, тогда еще архиепископ Нарбоннский, а не святой, но это не важно. Так вот, святой Идет обратился к скупердяю со словами: «Несчастный, к чему копишь ты злато и серебро?! Разве не ведомо тебе, что в аду скупцам вливают в горло расплавленные монеты, столько капель, сколько раз имя его было помянуто недобрым словом?» Что, вы думаете, ответил ему вельможа? – Монах обвел спутников взглядом, ожидая ответа.

– Все это враки! Никакого ада нет, – не замедлил ответить Лис.

– Вы знаете эту историю? – В голосе брата Адриэна звучало легкое разочарование.

– Нет, – слегка обескуражено покачал головой Рейнар. – Просто догадался.

– Вы правы, – приободрился монах. – Именно так он и сказал. Но святой Илет возразил ему: «Как можешь ты говорить такое, когда даже сам миг смерти твоей тебе неведом?!» Но маловер не унимался. «Я упокоюсь через много лет, среди рыдающей родни, – ответил он. – И четыре знаменных рыцаря понесут мой гроб к родовому склепу». Тогда святой Илет рассмеялся: «О нет, ты умрешь в одиночестве, от голода. И случится это гораздо раньше, чем ты думаешь!» Наглец богатей накинулся на архиепископа с кулаками и выгнал из своего дворца, крича, что его преосвященство лжец и негодяй…

Однако, дети мои, истина всегда восторжествует. На следующее утро богатей решил спуститься в свою потайную сокровищницу, чтобы всласть полюбоваться сундуками со златом и драгоценными каменьями. Он часто делал это. А надо сказать, двери сокровищницы были толстенные и сама она находилась глубоко под землей. Так вот, спустился скряга к родным сундукам, а та самая дверь, вернее, люк возьми да и захлопнись.

– Ох, не верю я в эти самозахлопывающиеся люки, – с сомнением в голосе произнес д'Орбиньяк. – Особенно после таких добрых пророчеств. Это ж какой сквозняк должен быть, чтобы случайно закрыть этакую махину.

– Все в руце Божьей, – смиренно ответил ему монах. – Если вы не возражаете, я продолжу. – Он огляделся вокруг и, увидев наши заинтересованные взоры, довольно кивнул и вновь начал повествование: – Сколько ни бился невольный пленник, сколько ни кричал, все впустую. Никто не пришел ему на помощь. Так он и умер. Тем самым сбылось предсказанное святым Илетом, к вящей славе Господней.

– Оч-чень забавный анекдот, – криво усмехнулся достойный адъютант моего величества. – Смеяться после слова «лопата». Однако, отче, какое отношение сия история имеет к нашему спору? Вы, кажется, начали с того, что мы с мсье де Батцем оба правы?

– Ах да, верно! – Брат Адриэн благожелательно посмотрел на Лиса. – Чуть было не запамятовал. У этой истории было продолжение. Когда богатей неведомым образом исчез, в, доме его поднялась паника. Ведь никто не видел этого грешника мертвым, а стало быть, он значился живым. Потому королевский нотарий отказывался вскрыть завещание, оставленное вельможей. В семье начались споры, ссоры, полилась кровь… О существовании тайника никто не знал, а того, что хранилось на виду, праздным расточителям, какими были его родственники, надолго не хватило. Одним словом, дом наполнился воплем и стоном, точь-в-точь как Египет в дни мора, посланного Всевышним в защиту народа Моисеева. Слезы лились здесь изо дня в день долгие годы, пока наследники, впав в крайнюю нужду, решились продать замок. Тогда-то при тщательном его осмотре и обнаружился тайник. Велико же было ликование тех, кто проливал слезы, когда меж сундуков с драгоценностями они обнаружили изъеденный крысами труп пропавшего скупердяя. Теперь-то они по праву могли наследовать все найденное богатство. На радостях они пышно похоронили останки несчастного и внесли немалый вклад на строительство нового храма в Нарбонне, а также заказали множество месс за упокой души усопшего.

– Но к нам-то какое это имеет отношение? – не унимался шевалье д'Орбиньяк.

– Как же? Ведь когда скупец умирал среди сокровищ, моля небо о черствой корке, родственники его действительно наполняли дом стонами и воплями. И дух его, как он и говорил, нашел успокоение лишь через много лет. И к родовому склепу его на своих плечах несли знаменные рыцари. Стало быть, и он был прав не менее, чем блаженной памяти святой Илет.

– Браво! – рассмеялся я. – Прекрасная история! Но, судари мои, позвольте полюбопытствовать: о чем спор?

– Мой капитан, – печально вздохнул молчавший все это время Мано. – Совестно сказать. Мы разошлись с мсье Рейнаром во мнениях относительно цели нашей поездки в Шалон. Я утверждаю, что вы, сир, желаете принять под командование войска, собранные покойным адмиралом для войны во Фландрии, а он говорит, что у вас есть план какой-то дворцовой каверзы…

Я едва сдержался, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу. господи, как я мог забыть?! Армия вторжения, расположенная у границы и только ждущая приказа! Если память мне не изменяла, две тысячи всадников и до десяти тысяч аркебузиров. Огромная сила! Правда, после неудачной вылазки к Монсу и недавней резни в ночь святого Варфоломея численность этих войск наверняка сократилась. Но даже половины их будет достаточно, чтобы заставить французский трон считаться с «бедным Наваррским родственником».

– Как верно заметил мудрый брат Адриэн, вы оба правы, друзья мои, – усмехнулся я, – Однако вот что я вам скажу. Предосудительно спорить до хрипоты о вещах, по самой сути своей составляющих тайну. Если бы подушке, на которой я сплю, стало вдруг известно о моих планах, я изрубил бы ее в клочья.

– То-то в последние дни приходится обходиться без подушек, – мрачно заметил Рейнар. – Кстати, монсеньор! К вопросу о постельных принадлежностях. Не пора ли позаботиться о ночлеге?


Глава 15

Кратчайший путь к сердцу мужчины лежит через его грудь.

Никола дю Ле-Фонтэ, «Канон фехтовального искусства»

Как всегда, мой напарник говорил дельные вещи. Самое время было подумать о крыше над головой, об ужине и отдыхе для утомленных тряской дорогой людей и лошадей, измотанных ею еще больше. Одна беда, сделать это было много сложнее, чем просто подумать. Уже изрядно стемнело, когда с очередного холма нам удалось разглядеть городские стены.

Городок, представший нашим взорам, никак нельзя было отнести к крупным населенным пунктам. Судя по полусрытым башням замка, красовавшимся на холме чуть поодаль, века три тому назад он вырос вокруг старинного сеньорального владения, словно мох вокруг древесного ствола. Однако война между французами, англичанами и бургундами, буйствовавшая в здешних местах, лишила горожан сюзерена – к немалой, должно быть, их радости. Нынешние невысокие бастионы вольного города вряд ли всерьез могли задержать крупный отряд, скажем, тех же ландскнехтов, но гордость местных буржуа была удовлетворена одним лишь видом укреплений, воочию свидетельствующих о купленных у короля правах.

К закрытию ворот мы явно не успевали. Впрочем, это не слишком нас тревожило. Хозяева гостиниц и постоялых дворов давно уже сообразили, что перспектива ночевать под открытым небом, да еще и вблизи разбросанных по округе хижин окрестных нищих и бродяг, вполне способна выжать из кошельков путешествующих одну-другую лишнюю монету. Поэтому найти место для ночевки близ городских ворот не составляло труда.

Опыт нас не обманул. Постоялый двор с романтическим названием «У ворот», свидетельствующим о богатстве фантазии его хозяина, был расположен всего лишь в сотне шагов от того самого места, о котором оповещало название. Услышав громкий стук, расторопный почтительный слуга впустил усталых путников во двор и, ловко подхватив на лету брошенную Лисом монету, занялся обустройством наших лошадей. Мы же тем временем проследовали в дом, из-за полуоткрытой двери которого аппетитно пахло жареным мясом, веяло теплом очага и уютом свежих постелей.

– Ба, мой капитан, да здесь полно гизаров, – чуть слышно пробормотал де Батц, едва переступив порог. – Раз, два, четыре, шесть…

– А ты кого здесь ожидал увидеть? Сонмища ангелов с пальмовыми ветвями? – под нос себе проговорил Лис, мило улыбаясь и кланяясь сидевшим за столом дворянам, шляпы которых действительно недвусмысленно украшал двойной лораннский крест – эмблема герцога де Гиза. – Добрый вам вечер и доброй вам еды, господа.

– Меньше внимания, – бросил я, не поворачиваясь к пирующим, так чтобы меня могли слышать лишь идущие рядом. – Не забывайте, мы всего лишь обычные наемники. Охраняем благородную даму. До всего остального нам дела нет. Так что не нужно суеты.

Гостеприимный хозяин, излучая высшую степень счастья от негаданной встречи на округлом, начавшем оплывать лице, появился перед нами, спеша порадовать поклонами «высокую госпожу», составившую честь его скромному заведению.

– Как прикажете записать вас, мадемуазель? – расплываясь в любезной улыбке, поинтересовался хозяин.

– Мадемуазель плохо говорит по-французски, – опередил я Конфьянс, собравшуюся было огласить свое имя, – Она итальянка.

– О, прошу прощения, сеньорита. Как же мне записать ее?

– Экая красотка! – ничуть не скрываясь, произнес чей-то голос за нашими спинами. – Погляди-ка, Этьен. Среди итальянок, оказывается, есть прехорошенькие! Не все такие уродины, как Паучиха Като.

Я повелительно жестко положил руку на плечо Мано наклонившись, проговорил чуть слышно:

– Не надо, дружище. Конфьянс действительно очень красивая девушка. Это не оскорбление.

– Но как они говорят об этом, сир, – прошептал в ответ лейтенант.

– Тихо. Хозяин ждет. – Я улыбнулся в ответ на выжидательную улыбку владельца постоялого двора. – Мадемуазель зовут Вероника. Баронесса Вероника дель Бранчефьори из Астурии.

– О-ла-ла. Еще и баронесса! Недаром наш добрый король Франциск после Павии так долго не желал возвращаться домой.

– Да нет же, Жофруа. Это после того, как он повеселился в Италии, там появились такие гладкие кошечки!

Подгулявшие дворяне, ни в грош не ставившие расфуфыренных ландскнехтов – стражу баронессы, веселились во всю прыть, не подозревая о нависшей над ними опасности. За нашими спинами послышался пьяный гогот, и я увидел, как по багровело лицо Маноэля.

– Не надо, – почти умоляюще попросил я.

– Но, сир!

– Побойся Бога, Этьен! – провозгласил кто-то за спиной с явной издевкой. – Тогда и близко не подходи к ней. Ведь именно из Италии король привез ту дурную болезнь, от которой теперь мрут все Валуа.

– Добрый человек, – стараясь не слышать оскорбительных выходок гизаров, начал я. – Будьте любезны предоставить на ночь лучшую комнату для нашей госпожи и что-нибудь поскромнее рядом для нас.

– Прошу прощения, мсье, но лучшие комнаты заняты этими господами, – извиняясь, проговорил трактирщик, указывая на куражащихся насмешников.

– Так за чем же дело стало? – услышав слова трактирщика, бросил в ответ один из наглецов. – Любой из нас готов потесниться, чтобы разделить постель с мадемуазель!

Я повернулся, чтобы остановить Мано, но было уже поздно. Размашистым шагом он пересек залу и остановился перед столом, должно быть, пытаясь угадать, кто из негодяев заслужил почетное право возглавить процессию, направляющуюся в преисподнюю.

– Ну, все как обычно, – глядя на него с безысходным оптимизмом, констатировал Лис. – Ни кабака без драки. Святой отец, позаботьтесь о дамах и поминальной проповеди, а ты, добрый человек, лучше подобру-поздорову ныряй под стойку и не высовывайся.

– Чего тебе надо, пес?! – презрительно осведомился один из дворянчиков, смеривая насмешливым взглядом фигуру ландскнехта. – Если тебе нужны кости, погоди до…

Не говоря ни слова, де Батц подхватил со стола увесистый оловянный кубок и, опорожнив его на голову вопрошавшего, с размаху двинул им по лицу неосторожного наглеца.

Кровь, смешанная с вином, хлынула из-под прижатых к носу ладоней первой из жертв сегодняшнего вечера.

– Пошла рубаха рваться! – во всю мощь луженой глотки рявкнул Рейнар. – Ублюдки, мамашу вашу! Мы имеем честь атаковать вас!

Но прежде чем слова эти достигли слуха гизаров, потешно вскакивающих из-за стола, пуля, выпущенная из лисовского пистоля, пробила грудь одного из них. Фехтовальщиком мой напарник был посредственным, зато в цель бил без промаха.

– Четверо против троих, – не замедлил он подвести баланс. – Силы неравны. Капитан, в смысле, сир, вам помочь или лучше подготовить комнаты для ночлега?

Между тем застигнутые врасплох дворяне, оскорбленные в лучших чувствах до глубины души, схватились за шпаги, намереваясь примерно проучить нас. Первому из них, впрочем, попытка обнажить клинок не принесла ничего, кроме расстройства. Последнего в жизни. Старым бретерским приемом шевалье де Батц выхватил шпагу из ножен таким образом, чтобы вызолоченные защитные дуги эфеса врезались в лицо противника, а всего лишь полмига спустя кинжал Мано вонзился бедняге меж ребер, отпуская душу его в свободный полет.

– Поднимемся наверх, сударыни, – мягко увещевал наших спутниц брат Адриэн. – Негоже вам видеть то, что здесь будет.

– Но, может, кому-то из них понадобится помощь? – на чистейшем французском спросила «итальянская баронесса».

– В чем, дочь моя? В сражении? – Брат Адриэн опытным взглядом оценил обстановку. Трое все еще державшихся на ногах гизаров пятились к стене под нашим с Мано натиском. Звон пяти шпаг и натужные крики раненых оглашали постоялый двор, вероятно, заставляя остальных его постояльцев покрепче запереться в своих комнатах. – Вы ничем не можете здесь помочь, сударыня. А когда все закончится, боюсь, понадобится помощь исповедника, а не лекаря. Впрочем, похоже, и она будет излишней.

Без сомнения, он был прав. Я впервые видел, как фехтует Мано. Клянусь честью, здесь было на что посмотреть! Мне и самому не было причин стыдиться своей школы владения оружием. Но это!.. Это было какое-то вдохновенное наитие, и если позволительно разъять в фехтовальном искусстве бой поединщиков на отдельные фразы, то здесь звучали не четкие, выверенные до волоса «аргументы», вроде моих, а изящные, отточенные стихотворные строфы. Вот уж воистину проникающие в сердце.

– Ну куда тебя, блин, несет?! Шевалье!.. – раздался с верхней галереи голос Рейнара. – Ты ж, урюк недосушенный уже лежал! – Выстрел заглушил последние звуки его слов. – Ну вот, твою мать! Теперь мертвый!

Все время схватки Лис занимал место на возвышении, имея возможность в полной мере созерцать происходящее в зале. Мне и в голову не могло прийти заподозрить адъютанта в трусости. Он просто не желал мешать мне и Мано расправляться с обидчиками. Его выстрел, пожалуй, был последней точкой в этом кратком, но кровопролитном действии. Шестеро гизаров лежали на полу, оскорбляя своим присутствием гостеприимный кров. Под крышей, обвивая толстые балки стропил, клубился пороховой дым. С клинков на выскобленные половицы стекала кровь, и наступившая вдруг тишина нарушалась лишь всхлипами, доносившимися из-под стойки.

– Вылазь, хозяин! – спускаясь вниз по ступеням, крикнул д'Орбиньяк. – Извини, за выпивку, похоже, тебе сегодня не заплатят.

– Рейнар, – вытирая клинок плащом одного из убитых дворян, устало сказал я. – Оплати убытки. Пусть хозяин не держит на нас зла.

– Ну вот, опять, – тяжело вздохнул Лис. – А между прочим, ротмистр, ландскнехтам щедрость подобает как корове, Пардон, не корове – быку седло.

– Расплатись, – мрачно отрезал я, соображая, что делать дальше. – Я буду во дворе.

Ночь, пропитанная виноградным ароматом, висела над Шампанью. Полдня мы сегодня тащились мимо разлинеенных виноградников фиолетового краснолистого пино-нуар. Судя по обилию святых отцов среди сборщиков драгоценного сырья, монастырских. На север отсюда лежали земли Бургундии, герцоги которой с незапамятных времен присвоили себе титул «сеньоров лучших христианских вин». Но сейчас и этот запах, и стрекотание цикад, и прохладный ночной ветер, пришедший на смену дневной жаре, отчего-то раздражали меня донельзя. Я стоял на крыльце, опершись спиной на увитый плющом деревянный столб, поддерживающий козырек над ступенями, и хватал ртом воздух.

– Вам плохо, сир? Вы не ранены? – Мано вышел вслед за мной и теперь с недоумением и испугом следил за своим королем.

– Нет. Да. Мне плохо. Что-то душно, – вяло проговорил я, вспоминая распластанные на полу постоялого двора тела гизаров, плавающих в лужах крови. – Надо уезжать отсюда поскорее. Не хватало нам сцепиться с местной стражей. Поторопи Рейнара и дам.

– Слушаюсь, мой капитан, – поклонился де Батц.

Его не было несколько минут.

– Все в порядке? – спросил я, когда он появился вновь.

– Почти, сир.

– Как это – почти?

– Мы можем ехать, но хозяин интересуется, что ему делать с раненым, которого эти негодяи везли с собой.

– Да что с ним делать? – пожал плечами я. – Наверняка у гизаров были с собой деньги. Пусть возьмет из них седьмую часть и потратит на лечение бедолаги.

– Но, мой король! – Статный «ландскнехт» нервно дернул усом. – Это Луи де Беранже.

– Дю Гуа? – поворачиваясь к своему лейтенанту, удивленно переспросил я.

– Он самый, сир, – недобро процедил гасконец.

– Но что он здесь делает? – недоумевая, спросил я. – Он же должен быть в Жизоре.

– Не могу знать, мой капитан. Лигисты приехали незадолго перед нами. Он был с ними. Раненый.

– Вот ведь странная история. Пожалуй, стоит сходить к нему.

Губы де Батца сжались в жесткую гримасу. Встречав лесу по дороге в Понтуаз не изгладилась из его памяти.

– Мано, он ранен, – напомнил я, понимая, что сей творится в голове болезненно самолюбивого гасконца. – было бы неблагородно…

– Я знаю, сир, – перебил меня он, с трудом одолел клокочущий в груди гнев.

– Помоги Рейнару, а я схожу посмотрю, что с дю Гуа.

– Слушаюсь, мой капитан, – пересиливая себя, прошептал де Батц.

Беранже лежал в небольшой каморке, освещенной масляной лампадой да фонарем, только что принесенным хозяином постоялого двора. Конфьянс и помогавшая ей Жозефина склонились над раненым, осматривая плечо короне Анжуйской гвардии, покрытое подтеками запекшейся крови. Хозяин, освещавший ложе фаворита, вздрогнул и попятился, когда последний кусок холстины, прикрывавший грудь вельможи, поддался ножу, открывая взору темное засохшее отверстие раны.

– Не убирайте свет! – мягко, но безапелляционно приказала «итальянка». – Жозефина, возьми фонарь! А вы, сударь, принесите теплой воды и ржаной хлеб! – скомандовала она трактирщику.

– Сейчас, сейчас, высокая госпожа! – засуетился тот.

– И еще, мсье. Мне нужен козий жир и соль. И прихватите луковицу, она тоже понадобится.

– Слушаюсь, ваша милость. – Содержатель трактира попробовал встать во фрунт, но, устыдившись своей неумелой попытки, рванулся к выходу, натыкаясь на входящего Лиса.

– О-ла-ла! – восхитился Рейнар, должно быть, расслышав последние слова юной целительницы. – Мадемуазель, вы что же, суп из Беранже собираетесь варить? Боюсь, кусок мяса слишком проспиртован!

При этих словах «кусок мяса» открыл глаза и застонал. Лис собрался было еще что-то добавить, но тут Конфьянс окончила осмотр и произнесла весомо:

– Рана глубокая, но, кажется, легкое не задето. Мсье потерял много крови – вот что плохо! К тому же рана должным образом не обработана и повязка наложена из рук вон плохо. Но, полагаю, при хорошем уходе жизнь его вне опасности.

– Мадемуазель. – Д'Орбиньяк развел руками. – Я поражен и смят! Откуда столь фундаментальные познания в столь юном возрасте? Какой из университетов вы осчастливили своим присутствием?

– Не время для лести, шевалье! Я много времени провела в военных лагерях моего отца, а затем адмирала. В лаборатории мэтра Бригадини, учившего меня грамоте в замке Отремон, тоже было интересно. Мсье, прошу вас, если вы зашли только для того, чтобы посмотреть на раненого, оставьте нас. Здесь и так тесно. Сир, прошу извинить меня, но вас это тоже касается.

– Нас гонят, Капитан! Мы чужие… – начал было Рейнар.

– Мессир, – побледневшими губами проговорил дю Гуа. – Прошу вас, останьтесь.

– Как скажете, – тяжело вздохнул д'Орбиньяк. – Пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок. Или хотя бы швеллер. «Кстати, капитан. Я собственно зашел сказать. Там внизу Мано бушует, шо тот „коктейль Молотова“ в желудке язвенника. И того гляди, плюнет на твое величество и пойдет изображать стихийное бедствие в ничего не подозревающий, спящий все еще спокойно населенный пункт. Какая муха его укусила, не знаешь? Он желает украсить стены своей сакли конечностями твоего подопечного и подкармливать ими местных скорпионов».

– «Дела сердечные! Рейнар, сходи, попытайся его успокоить».

– «Я попытайся?! Нет уж, спасибо. Он еще, чего доброго, и в необходимости моего существования усомнится. У тебя вон Глас Божий имеется. Вот пусть и обогреет мятущуюся душу…»

Грузный абориген-хозяин появился на пороге, держа в руках медный таз с плавающей в нем губкой. За ним шествовал молчаливый слуга с остальными требуемыми ингредиентами лекарства.

– Вот все, что вы просили, сударыня. Теплая вода, хлеб, козий жир, соль, лук. Быть может, еще что-нибудь нужно?

– Спасибо, почтенный. Пока больше ничего. Вы свободны! – скомандовала Конфьянс, едва оделяя взглядом трактирщика. – Идите! Раненому нечем дышать.

Я глядел на девушку, не так давно вырванную нами из замка Сен-Поль, и вновь узнавал ее так, точно видел ее в первый раз. Впрочем, она и до этого вечера не казалась мне оранжерейным цветком, выращенным лишь для того, чтобы радовать взор и обоняние досужих кавалеров. Но сейчас!.. И дело был не в том, что, как оказалось, наша юная спутница сведуща в искусстве врачевания. Нет. Этого как раз можно было ожидать. Всякая женщина, прожившая среди воинских шатре столько, сколько прожила мадемуазель де Пейрак, была менее или более осведомлена в лекарском ремесле. Та же Жози, принявшая из рук хозяина таз с водой, с немалой сноровкой теперь обмывала рану де Беранже. Но сила, которая чувствовалась сейчас в нашей юной спутнице… Мощь ее не поддавала описанию. Полагаю, сам отчим Конфьянс, храбрый адмирал Колиньи, невзирая на многие поражения, слывший велики вождем своих единоверцев и умудрявшийся даже в поражении диктовать свою волю королям, не превосходил в тот миг несгибаемой внутренней силой свою очаровательную приемную дочь.

– Ну, что же вы стоите? Идите! – вновь требовательно произнесла Конфьянс. – Прочь отсюда!

Вода, стекавшая по телу, должно быть, вновь привела в чувство Луи де Беранже. Он приподнялся на ложе и негромко, но властно произнес:

– Оставьте нас! Пусть даже я умру, но сейчас мне необходимо поговорить с королем с глазу на глаз!

– Ерунда, – отмахнулась строгая врачевательница. – Рана не опасная, просто запущенная. Сейчас мы ее обработаем, и через несколько дней вы уже будете на ногах. Вы молоды. У вас сильное тело. Все обойдется.

Особенно забавно звучало в ее устах утверждение: «Вы молоды», наверняка позаимствованное прелестницей у кого-то из знакомых лекарей, но в целом она была совершенно права.

Между тем трактирщик и его слуга, все еще переминавшиеся у двери в ожидании оплаты, услышав слова дю Гуа, требующего конфиденциальной беседы с королем, округлив глаза, выскользнули за дверь. Врачевание раненого их больше не интересовало.

– «Лис», – вызвал я своего друга. – «Видишь хозяина со слугой? Они только что выскочили из нашей каморки».

– «Ясное дело, вижу. И шо?» – поинтересовался Серж-Рейнар.

– «А то, что сейчас дю Гуа во всеуслышание сообщил, что я – король. Так что вся маскировка катится к чертям!»

– «Ага, а до этого, значит, наш кормилец и поилец все еще полагал, что перед ним итальянская баронесса со свитой? Шо ты дрейфуешь? Охолонь!»

– Рейнар! Если они заподозрят, что перед ними король Наварры, то сейчас же помчатся за стражей! Забыл, какое вознаграждение за наши головы обещают!

– «Да ну, забудь. Какая Наварра, кто ее видел? Ща все устроим. Ты король Дании, Иордании, Верхних Мхов и Трех Мостов – инкогнито».

– «И все же я очень тебя прошу. Проследи, чтобы они никуда не сбежали. Мне бы очень не хотелось давать уроки географии местной страже».

– «Как скажешь, надежа-государь. Сделаем в лучшем виде. Посидим с хорошими людьми, покалякаем за вообще. Объясним, куда их может завести генеральная линия партии».

– Сир! – повернулась ко мне Конфьянс. – У вас не более пяти минут для беседы с раненым. Прошу вас, не утомляйте его. А вы, мсье, держитесь. Сейчас мы вернемся и продолжим лечение.

Она направилась к двери, на ходу откусывая кусок от ржаной краюхи и начиная тщательно его жевать. Я подсел к изголовью лежанки дю Гуа:

– Что произошло, Луи?

– Мессир! Я был там. Все оказалось так, как вы говорили, – негромко произнес Беранже. Ему было тяжело говорить, и потому слова были отрывисты, точно одиночные выстрелы. – Люди Гиза, – вновь выдохнул мой собеседник, – они собрались там. Ночью. Гиз затевает мятеж.

Луи замолчал и закрыл глаза.

Сообщенная им информация, несомненно, была ценной, но, в принципе, чего-либо необычного в ней не было. Бежавший из Парижа после подавления мятежа вождь Священной Лиги, несомненно, желал продолжения «банкета». Сил у него для этого во Франции было предостаточно. К тому же мой новоиспеченный родственник – король Испании Филипп II, без сомнения, поддерживал рьяный католический пыл Лотарингского дома обильным золотым дождем, проникая в души верующих, точно громовержец Зевс в лоно Данаи. Конечно же, Гиз замышлял новый мятеж. Он не мог его не замышлять!

– Через пять дней, – вновь заговорил Беранже, – король будет в Реймсе. Коронация… Они хотят перехватить его!

Это уже было куда как более определенно. Должно быть, в развалинах Жизорского замка, окутанных мрачными легендами и оттого редко посещаемых горожанами, собрались местные дворяне-лигисты, чтобы тайно встретиться и выслушать посланца Гиза. Бедняге дю Гуа изрядно не повезло оказаться в нужное время в нужном месте, но зато теперь у меня на руках были ориентировочное время и место подготавливаемого покушения на дорогого кузена. Грех было не воспользоваться таким подарком.

– Ну а сокровища? – спросил я. – Вы нашли то, что искали?

– Да, сир. Он лежал там, где вы и сказали… Под дубом. А гробовая доска… – Он замолчал, набирая сил для новой фразы.

– Что с ней? – невольно напрягаясь, спросил я.

– Это чудо! Там было много знаков. Я не знаю их…

– Это шифр тамплиеров.

– Да, но там еще были буквы и цифры.

– Какие? – насторожился я.

– LUI 22.9.1572. A.D. Вы понимаете, сир, он знал. Он точно знал, когда я найду его могилу!

– Удивительно, – нимало не кривя душой, прошептал я. – Настоящее чудо! Значит, мы на правильном пути. Надеюсь, вы сделали все так, как я говорил?

– Увы, мессир! Могила осталась разрытой. Я не успел. И еще. – Он остановился, чтобы собраться с угасающими силами. – Негодяи сожгли доску. Ночью. В костре.

– Сакр Дье! Это очень скверно, Луи. Очень! Но они уже поплатились за это смертью. Впрочем, гибель их не вернет утраченного.

– У Нострадамуса написано: «Кто вскроет найденный тайник и не закроет его тотчас же, поплатится бедою» (IX.7). Все сбывается, сир!

Он хотел еще что-то дополнить, но тут дверь отворилась, и обе наших целительницы явились на пороге каморки.

– Теперь прошу вас уйти, сир, – строго обратилась ко мне Конфьянс, раскладывая на табурете лекарские снадобья в двух глиняных мисках. – Мсье де Беранже, надеюсь, вы будете мужественны и стойко перенесете боль!

Дю Гуа печально вздохнул. Он был опытным воином и, Несомненно, умел переносить страдания, причиняемые ранами, Но одно дело – ранения на поле боя, и совсем другое – терзания в руках ученых эскулапов. К тому же таких хорошеньких и, памятуя давешнюю встречу в лесу, желанных.

– Не беспокойтесь. – Мадемуазель де Пейрак села возле раненого и начала смазывать пробитое плечо буроватой кашицей. – Это всего лишь хлебный мякиш. Он снимет воспаление и устранит заражение. Но вон то, – она кивнула на вторую кость, источавшую вокруг себя характерный луковый аромат, – когда дело дойдет до этой мази, вам действительно будет очень больно.

– Я заслужил это, сударыня, – закрывая глаза, прошептал Луи.

– Верно. Но сейчас вам лучше помолчать. Можете мне верить, в течение пяти дней, применяя эту мазь, вы снова встанете на ноги.

– Вы ангел, Конфьянс, – еле слышно сказал раненый.

– Молчите, сударь! – сурово нахмурилась девушка. – Я запрещаю вам говорить. Тем более говорить такое.

Я вышел из комнатушки, сохраняя для Луи столь необходимый для дыхания воздух.

Информация, сообщенная королевским фаворитом, требовала немедленного осмысления. То, что дю Гуа обнаружил могилу своего дальнего родственника именно там, где я ему и сказал, уже само по себе было почти невероятно. Я полагал, что почти все, поведанное Луи ночью в замке Аврез, было выдумкой, игрой ума. Но письмена на могильной доске и точное указание дня, когда она будет отрыта!.. Это уже что-то и вовсе немыслимое!

Спускаясь по лестнице, я вновь и вновь прокручивал в голове рассказанное дю Гуа. Откуда-то снизу, должно быть с кухни, примыкавшей к общей зале, доносились команды Лиса, руководившего уборкой трупов. Пожалуй, прояви мы чуть меньше прыти в выяснении отношений с гизарами – и сейчас можно было бы порасспросить выживших о планах Священной Лиги. Но таковых не было.

Пока ясно одно: в тот момент, когда ничего не подозревающий Генрих Анжуйский будет направляться на коронацию в Реймс, он будет схвачен, а возможно, и убит. Таков в общих чертах план заговорщиков. Именно для этого Гиз собирает дворян по всей Франции. Желает повязать сторонников совместным кровопролитием цареубийства. Но где готовится засада? Сколько мятежников может собрать Лотаринжец под свои знамена? Какими путями намерены добираться бунтовщики? Что дальше планируют делать? Думают ли на самом деле короновать Гиза? Или хотят разыграть испанскую карту и посадит на трон сына короля Испании?

Нет, это невозможно. Древний саллический закон запрещает передачу короны через женское лоно. Попытка оспорить этот закон не так давно вылилась в Столетнюю войну. А впрочем, почему нет? Ставка предельно велика. Уничтожить королевскую семью, скажем, обвинив ее в потворстве еретикам-гугенотам, а дальше – поддержка Испании, благословение Рима плюс бойкие перья памфлетистов, и Генеральные Штаты, собранные под неусыпным надзором Священной Лиги, проголосуют за смену династии. Совсем как недавно у нас, в Англии, при первых Тюдорах [28] . Я поймал себя на мысли, что назвал непроизвольно Британию своей. Невероятное состояние!

Дверь постоялого двора распахнулась, жалобно взвизгнув несмазанными петлями, и в скупо освещенную залу подобно смертоносному зимнему вихрю ворвался Мано с обнаженной шпагой в руках. Голос брата Адриэна, донесшийся со двора, неоспоримо, увы, свидетельствовал, что попытки увещевания моего лейтенанта прошли впустую.

– Шевалье, опомнитесь, нечистый искушает вас!

– Молчите! Я слушал вас. Довольно! – двигая желваками на резко очерченных скулах, рычал де Батц. Мы столкнулись с ним нос к носу посреди лестницы. – Сир, это вы, – моментально теряя большую часть наступательного порыва, пробормотал Мано. – Вы…

Яростный гасконец, казалось, был потрясен возникновением нежданной преграды. Должно быть, так чувствует себя ревущий горный водопад, остановленный в сокрушительном беге заклятьем могущественного мага.

– Мано? – спросил я, удивленно глядя на лейтенанта. – Занятно. Что это ты собрался здесь устроить? Намереваешься убить дю Гуа? Прелестное зрелище!

При звуке этого имени мой доблестный соратник заскрежетал зубами, наверняка в душе жалея, что между этих зубов нет горла Беранже.

– Он негодяй и подлец, – наконец выдавил лейтенант.

– Быть может, – кивнул я. – Но сейчас он ранен. И я, ваш король, не допущу, чтобы вы, шевалье, запятнали свою честь убийством раненого.

– Вы защищаете его, сир?! – едва не плача от досады, выдавил Мано.

– Нет, я защищаю тебя. Я не желаю, чтобы, служа мне, ты завоевал славу бесчестного убийцы. Слышишь, не желаю! Тебе было нанесено умышленное оскорбление. При многих свидетелях. Это, несомненно, вполне достойный повод для дуэли. Но согласно уложениям «Дуэльного кодекса» данный случай является поводом второй степени. Это оскорбление словом. Следовательно, может быть смыто малой кровью и не предполагает смертельного исхода. Прошу тебя, вложи шпагу в ножны!

– Но она там! – с трудом унимая терзающий его гнев, процедил Мано, кусая губу. – Она гладит его своими нежными пальчиками… Сир, прошу вас, не останавливайте меня! Иначе я лишусь рассудка!

– Мано, Мано, ну что ты? – Я положил руку на плечо готового разрыдаться ревнивца. – Конфьянс втирает раненому смесь козьего жира, соли и лука. И, судя по тому, что до нас не доносится крик боли, Беранже попросту потерял сознание. Я прошу тебя, друг мой…

– Проклятье! – Маноэль с остервенением отбросил шпагу в угол, точно опасаясь, что безжалостный клинок в его руках сам уже служит непреодолимым искушением.

Сталь жалобно звякнула, падая на все еще залитый кровью пол. Бурые пятна уже начали впитываться в выскобленные доски, служа все же весьма недвусмысленным напоминанием о событиях последних часов.

– Вы правы, мой капитан! Я ухожу! – Он опрометью выскочил из залы во двор, едва не выбив дверь тяжелым ударом кулака.

Я вновь остался один, досадуя на все произошедшее здесь и пытаясь найти успокоение, созерцая колеблющиеся огоньки оплывших свечей, укрепленных на подвешенном к потолку колесе.

– Что здесь был за шум? – Конфьянс, с лицом, немного осунувшимся от усталости и тревоги, но полным осознания правильности содеянного, стояла на пороге комнаты Луи. – Что случилось?

– Это Мано, – грустно вздохнул я. – Он очень ревнует.

– Печально. Очень печально. – Девушка недоуменно покачала головой, глядя на хлопающую под ветром дверь. Я вовсе не хотела его обидеть. Однако я не давала ему никакого повода. Я… Нет. После. Сейчас я кое-что должна сказать вам.


Глава 16

Хороший план перед боем лучше безупречного после него.

Генерал Паттон

Я смотрел на Конфьянс, любуясь ее слегка удивленными черными глазами, и подсознательно пытался угадать, о чем она собирается мне поведать. Быть может, Беранже в бреду говорил о чем-то важном, или же ее все же гнетет необходимость столь опасного путешествия в нашей компании?..

– Я слушаю вас, сударыня.

Мадемуазель де Пейрак в молчании сделала еще несколько шагов и очутилась рядом со мной.

– Прошу простить меня, сир. Входя к раненому, я, сама того не желая, невольно подслушала строки из катрена досточтимого Мишеля Нострадамуса…

– Действительно, сударыня, это был его стих. Однако, поверьте, он не имеет к вам никакого отношения.

– О да, конечно. Я бы хотела сказать о другом. Я уже упоминала, что в детстве в дом моего отца в Тулузе приезжал многомудрый Нострадамус, уже тогда известный всей Франции своими пророчествами. Мой отец любил с ним разговаривать о Боге, о судьбе страны и о многих иных вещах суть вторых я тогда не понимала. Но однажды он подозвал меня к себе и, положив руку мне на голову, произнес негромко: «Милая девочка, сейчас ты еще мала, но пройдут годы, и ты встретишь человека, которого все будут звать королем Генрихом Наваррским. Передай ему то, что я скажу тебе сейчас». И он прочел мне катрен, который я повторяла изо дня в день на протяжении нескольких лет, пока не научилась писать. Потом это как-то забылось. И вот сейчас, услышав дю Гуа, я снова вспомнила те самые строки. Вот что просил передать вам провидец. – Девушка замолчала, делая подобающую паузу перед загадочной строфой:

Водою Кельна сабинянин скрыт,
И посох рыбы спрячет ночь злодея,
Но лишь тень льва его освободит,
Чтобы, вернув, вернул себе удел людей он.

Закончив декламацию, она посмотрела на меня, точно ожидая, что я в один миг разгадаю диковинный шифр катрена. Увы, тщетная надежда! Как знать, быть может, на самом деле прозвучавшие только что строки предназначались вовсе не мне, а истинному Наваррцу и только ему они должны были сказать о чем-то важном. Мне же, увы, все эти воды Кельна, посохи рыб и тени льва – не больше чем заковыристая арабская вязь на невесть откуда взявшемся дирхеме [29] .

Хотя нет! Почему уж так совсем ничего? Услужливый мозг, точно опытный шулер, выкинул из колоды нужную карту, даже не спрашивая моего желания. «Овца родила льва». Кажется, именно так высказывались соседи-испанцы по поводу на глазах взрослеющего принца Беарнского Генриха Бурбона. Но я-то не он! Не лев, а лишь тень льва. Стало быть, шарада этого пророчества предназначалась именно мне.

– Спасибо, Конфьянс! Это действительно очень важно, – поблагодарил я, почтительно кланяясь. – Должно быть.

– Капитан! В смысле ротмистр! – Пресекая дальнейшие объяснения, из кухни появился Лис с гирляндой сарделек, переброшенных через плечо. – Вникай сюда внимательно. У меня тут для тебя есть кое-какая информация. Шо называется, «к размышлению».

Рейнар с хрустом откусил ближайшую сарделю:

– Сударыня, вы не будете дико возражать, если я похищу вашего собеседника на пару слов. Вот таких коротеньких. – Лис продемонстрировал девушке огрызок сардельки.

– Прошу прощения, мадемуазель. Я скоро вернусь, – произнес я, спускаясь к адъютанту. – Ну, что там у тебя?

– Сардельку хочешь?

– Для этого ты меня звал?

– Понятно. Значит, не хочешь. А зря. Готовят они тут вкусно.

– Рейнар, что у тебя за дело? – поторопил я.

– Да ну, ерунда всякая. Думал, может, тебе вдруг интересно… – неспешно пережевывая лакомый кусок, протянул Рейнар, набивая себе цену.

– Лис, я жду.

– Да я шо, я ж не напрашиваюсь, – пожал плечами мой напарник, явно склонный продолжать издевательство. – Но может, тебе и не интересно вовсе знать, куда направлялись свежеубитые покойники в ту пору, когда еще были веселы и молодцеваты? А я тут суюсь со своими сардельками!

– Шевалье, ну что за манера тянуть жилы из собеседника!

– А тебе так сразу вынь да положь! А где же сладость предвкушения? Где радость обладания, прорастающая сквозь непролазные трудности?! Капитан, да расшевелись же ты, черт возьми! Ходишь, как месяц ноябрь, страдающий запором! Неужто действительно в башке все, шо не касается дела, на фиг отбилось? – Лис выжидательно посмотрел на мою угрюмую физиономию. – Ладно-ладно. Вынимаю и ложу. Можешь меня не поправлять, я знаю, что правильно говорить «кладу». Но назло тебе и правилам грамматики я именно «ложу». Так вот, прынц Дакар инкогнито, заговорщики, которых мы тут общими усилиями вернули на путь истинный, ибо, как известно, что с человеком ни делай, он все Равно медленно движется на кладбище, по словам хозяина введения, намеривались посетить замок Монфорлан, что поблизости от твоего вожделенного Шалона. Соображаешь, о чем я говорю? Или пояснить?

– Ты хочешь сказать, что Гиз, вероятнее всего, находится именно там?

– Ай, молодец! Какой умный киндер! – восторженно зацокал языком напарник. – Я даже готов предположить, что там находится не столько Гиз, сколько, как это у нас говорили: «Штаб революции – Смольный», Сам посуди. За какого лешего ему держать в одном месте орлов вроде тех, которых вчера мы подготовили для изготовления чучел и ясноокую мадаму – супругу твоего оригинала?

– Вероятно, ты прав, – прислушиваясь к доводам друга, кивнул я.

– О! Уже хорошо! А ежели я прав, тогда смотри, какие радужные, светлые пути у нас открываются. Номер первый: взять те самые войска, о которых вчера пел военные песни твой бешеный лейтенант, и задавить вражину в его собственном логове. Я, честно говоря, не знаю, зачем это нужно, но, помня твою манеру вести дела, возможно, ты только о том и мечтаешь. Номер второй, лирический: по дороге из пункта А в пункт Б убедительно попросить господина герцога завернуть к нам на огонек. Дальше все по классике – «возвращается муж из командировки».

– Третий пункт будет? – пожав плечами, спросил я.

– А этих двух недостаточно?

– Да как сказать. Отсюда до Мезьера, где находится армия вторжения, вернее, ее остатки, – порядка пятидесяти лье. От Мезьера до Шалона – пожалуй, все семьдесят будет. Даже если мы прямо сейчас, оставив возок, галопом пустимся в северный лагерь, а войска, находящиеся там, узрев нас, немедленно выступят к Монфорлану, мы появимся у его стен не ранее чем через шесть дней, а то и поболе.

– Ну и чем плохо?

– Если ставить задачу захватить замок, то это чудесно. Через неделю там вряд ли найдется больше десятка боеспособных мужчин.

– Это еще в честь чего? – возмутился Лис.

– Это в честь коронации короля Генриха Валуа, которая должна начаться в Реймсе через пять дней. Там-то и будут находиться мятежники. Посуди сам: основные силы, которые Екатерине удалось наскрести во Франции и католическим немецким княжествам, под командованием маршала Таванна сейчас брошены к Ла-Рошели. Анжуйца охраняет личная гвардия плюс легионеры д'Аржи без коронеля. Но эти вояки стоят немного. Так что времени осталось очень мало. Кстати, номер второй твоего плана по этой же причине, вероятно, также нереализуем. Гиз – известный сердцеед, но славы страстного любовника за ним никогда не водилось. Вряд ли он станет рисковать успехом дела своей жизни ради амуров с Марго. Но даже если он посещает ее по ночам в Шалоне, наверняка отряд гвардии, которая его охраняет при этом, нашими силами не разогнать.

– Так шо… – с деланной слезой в голосе проговорил д'Орбиньяк. – Вот это ж все, шо вызнано непосильным трудом, все коту под хвост? – Он оглянулся по сторонам, точно выискивая вышеупомянутого кота.

– Отнюдь, – покачал головой я. – Мы сделаем по-другому.

Я начал излагать Лису свой план, начавший выкристаллизовываться еще у постели раненого дю Гуа и приобретший окончательно четкость сейчас, после слов моего боевого друга.

– Угу… Угу, – кивал головой Рейнар, слушая мою речь, – Как говаривал великий комбинатор: «Конгениально!» Проникнуть, посчитать, посмотреть – это все не вызывает вопросов. Вопрос в том, как я оттуда смываться буду. Знаешь, эта досадная мелочь меня отчего-то всегда интересует. И, сказать по правде, плотное общение с тобой способствует подобным мыслям.

– Лис! – Я проникновенно поглядел в глаза напарника и, вытащив из ножен кинжал, отрезал от сардельной гирлянды, перепоясывающей шевалье, добрую четверть. – Что-то мне подсказывает, что ты придумаешь, как с этим справиться.

– И вот всегда так! – страдальчески махнул рукой д'Орбиньяк.

Он хотел еще развить свою мысль, но тут в дверях постоялого двора вновь показался де Батц – мокрый, точно все время, прошедшее с нашего бурного расставания, он провел под тропическим ливнем. Слипшиеся черные пряди, приставшие ко лбу над горящими глазами, и резкость движений, заметная во всем его облике, неумолимо свидетельствовали, что холодный душ не слишком утихомирил буйный порыв гасконца.

– Конфьянс! – крикнул он, увидев девушку, собирающуюся удалиться в отведенные ей покои. – Конфьянс, прошу вас, выслушайте меня!

– Так, Капитан. Тут у нас бурление страсти роковой. Мы здесь ни к чему. Давай-ка лучше скроемся. – Он потянул меня в сторону открытой двери кухни.

– Ну, ты же видишь, как он возбужден! – глядя на обтекающего лейтенанта, начал было я.

– Носорог подслеповат, но, по большей мере, это не его проблема. Ты что же, думаешь, он хоть пальцем тронет девочку?! Да он скорее себе харакири деревянной ложкой через повешение на медленном огне сделает! Не видишь, что ли, у вьюноша первая любовь! Дай ему высказаться! А то начнешь сейчас пургу гнать: «Мы, Божьей милостью, замазанник Божий…»

– Что с вами, Маноэль?! – раздался над нашими головами встревоженный голосок Конфьянс. – Вам плохо? Почему с вас течет вода?

– О да, мне плохо, мадемуазель!

Из залы донесся грохот.

– О! На колени рухнул! – прокомментировал подозрительный шум Рейнар. – Господи, какие мы, мужики, однообразные, когда пытаемся убедить очередную фею тайных грез передать в наше безраздельное пользование руку, сердце и прилегающие к ним органы.

– Конфьянс, я люблю вас, как никогда и никого не любил! – страстно провозгласил голос Мано.

* * *

– Я старый солдат и не знаю слов любви, кроме команды «Ложись!» – не замедлил ехидно прокомментировать Лис.

– Шевалье!.. – собрался было возмутиться я.

– Да че ты, че ты?! Это ж я из глубокой белой зависти! А так – могу даже слова подсказать.

* * *

– Я знаю, что недостоин вас. Кто я?! Бедный дворянин, шестой сын в семье, не имеющий шансов на наследство. Да и того едва ли хватит на самую скромную жизнь в глуши. Но. Конфьянс, я люблю вас, и никто никогда не сможет любить вас более, чем я. Прикажите – и я буду следовать каждому вашему повелению! Я буду жить и умру ради вас! Испытайте меня, сударыня! Я готов свершить для вас любой подвиг!

* * *

– Вот видишь, Вальдар, к чему приводит чтение в детстве на сон грядущий рыцарских романов! «Ну шо, сэр рыцарь, притащил нам голову дракона? Получи взамен руку принцессы. А вот ежели еще великана-людоеда ухайдокаешь, мы тебе и башку ее презентуем!»

– Лис! – возмутился я.

– Да ну шо Лис?! Я ж за дело радею! Твой же, между прочим, летеха от любовной тоски весь измаялся, шо Волк без Красной Шапочки!

* * *

– Мой милый друг! – раздались над нашими головами слова девушки. Судя по тону, она была весьма взволнована. Я бы даже сказал, обескуражена любовным натиском пылкого воздыхателя. – Все это так неожиданно! Конечно, мой дорогой друг, от меня не укрылись те нежные чувства, которые вы ко мне питаете. И, поверьте, – Конфьянс вздохнула, – я очень благодарна вам за них. И можете быть уверены – вы отнюдь не безразличны мне. И в моем сердце…

* * *

– Вы будете жить вечно! – прошептал Лис.

* * *

– …вы будете жить вечно! – словно услышав подсказку Рейнара, продолжила девушка. – Никогда в жизни у меня не было и вряд ли когда-нибудь будет друг более преданный, чем вы. Я всегда мечтала о таком старшем брате. Но, мой славный Мано, я и не помышляла о замужестве. К тому же вам, вероятно, известно, что теперь, когда я осталась сиротой, соизволение на мой брак должен дать лично король Франции…

* * *

– Эх! Бортанула… – досадливо махнул рукой Лис. – А зря! Хороший, в принципе, парень. А насчет богатства, так я Думаю, ежели мы с тобой мозгами пораскинем, так Мано у нас быстро окажется герцогом и обладателем наследственных сокровищ рода Монте-Кристов.

– Она права, – печально вздохнул я. – Разрешение на ее брак должен дать Генрих III. А он его не даст, поскольку королева-мать намерена выдать Конфьянс замуж за Дамвиля, брата маршала Монморанси и вице-короля Лангедока. По ее мнению, такой брак одновременно и укрепит позиции Дамвиля в Тулузе, и привяжет его к королевскому двору. Согласись, шевалье де Батц де Кастельмор в этой политической комбинации – лишняя фигура!

– Дьявольщина! Не соглашусь ни в жисть! – Лис потащил меня к черному ходу, подальше от двери, где нас могли услышать. – Ты шо, охренел, монарх недобитый! Ты рассуждаешь, как Генрих Наваррский, шоб его подняло та гэпнуло! А ты кумекай, как Божьей милостью Вальдар Камдил Первый и в своем роде единственный. У тебя друг, которому ты, между прочим, жизнью обязан, страдает от любовной лихорадки. А ты мне тут начинаешь городить из картонки баньку! Да наблевать и розами засыпать! Все эти короли, королевы, маршалы… То усе такэ! Раз Мано желает жениться на нашей подопечной, так, будь добр, обеспечь ему это. Тем более что, я тебе говорю, – девушка совсем не против. У нее просто воспитание дурацкое. Она теперь будет пять лет политесы разводить. Так шо давай! Родина смотрит на тебя широко открытыми от ужаса глазами и с придыханием ждет подвига. Ежели ты, Генрих Иксовый, его не совершишь – я с тобой разговаривать не буду! Оставайся Бурбоном до скончания веку!

Признаться, я был несколько обескуражен подобным натиском Лиса. Его отношения с Мано никак нельзя было назвать дружескими. Со стороны могло показаться, что каждый из них ревниво отстаивает свое место возле короля. Колкости, отпускаемые д'Орбиньяком, Мано порою слушал стиснув зубы, чтобы не хвататься лишний раз за оружие. Но было в Сергее то, что скорее чувствовал, чем помнил, я и о чем, вероятно, даже не подозревал де Батц, – непоколебимая верность своим друзьям. Верность, не считавшаяся ни с опасностями, ни с выгодами, ни с чьим бы то ни было мнением.

Уже светало. Мы с Лисом стояли во дворе, со стороны конюшни, вдыхая ее стойкий, ни с чем не сравнимый аромат. Рейнар, закончив свой страстный монолог, смотрел на меня, ожидая ответной реакции. Я стойко молчал, не зная, что и ответить ему. Неподалеку от колодца, сложенного из нетесаных каменьев, послышался скрип ворота и плеск падающей в воду бадьи.

– О! – Лис, прерывая молчание, поднял вверх указательный палец. – Кажись, Мано вышел охладиться. Ты бы сходил, утешил его. Приголубил касатика, – почти натурально всхлипнул Лис.

– Пожалуй, ты прав, – без энтузиазма согласился я. – Хотя одному Богу известно, как его сейчас успокаивать. Ну да ладно…

Я направился туда, где неистовый гасконец намеревался обуздывать свой пыл очередным ушатом холодной воды. Однако, когда я вывернул из-за угла увитого плющом здания, Мано у колодца был уже не один. Брат Адриэн сидел рядом с ним на краю каменного кольца, слушая отчаянные излияния безнадежного влюбленного.

– Я готов ради нее на любой подвиг!

– Подвиг! – усмехнулся брат Адриэн. – Многие люди, прежде чем стать святыми, совершали подвиги во имя веры. Многие герои стяжали себе славу подвигами на полях сражений, но любовь, сын мой, требует совсем иных деяний. Вот послушай, что я тебе расскажу. Когда-то очень давно жил один бедный человек, зарабатывавший себе на жизнь искусством жонглера. Он ходил по канату, кувыркался, подбрасывал в воздух и ловил зажженные факелы, показывал всякие фокусы. Словом, делал все, что положено заправскому жонглеру. Однако, хотя он и был мирянином и, более того, фигляром, что, как всем известно, противно Церкви, в душе его жила великая любовь к Пречистой Деве Марии. Он жертвовал свои скудные медяки на строительство храма в честь нее, оставляя лишь несколько монет, чтобы не умереть с голоду. Он носил на груди у сердца серебряный образок с ее ликом, и это была единственная ценная вещь бедного жонглера. И вот, сжигаемый своею великой страстью, он решился бросить свое ремесло и уйти в монастырь, чтобы каждодневно быть рядом с источником своих вдохновений и чистых грез.

Сказать по правде, это был никудышный монах. Он не привык к порядку, и потому суровый монастырский устав тяготил его сверх всякой меры. Он не ведал никакого ручного труда, кроме своего шутовского искусства, и никакое учение не шло ему впрок. Он не знал латыни и не мог петь благодарственные гимны Богородице. А уж если он что-то и пел, иным братьям приходилось затыкать уши, чтобы не осквернять свой слух похабной скверной площадных песенок. Одним словом, проку от него благочестивому братству не было никакого. И вот однажды ночью брат ключник в великом негодовании прибежал к отцу настоятелю той обители, а, надо сказать, тот уже давно подумывал выгнать бывшего жонглера из святых стен со словами: «Вы только посмотрите, ваше преподобие, какое непотребство устроил охальник-циркач перед священным алтарем Девы Марии!» Аббат и его помощник бросились к храму и сквозь приоткрытую щелку двери увидели паршивую овцу своей Паствы – того самого жонглера, разложившего перед образом Богоматери коврик и раз за разом выделывающего перед величественной статуей прыжки, ужимки и перевороты. Отец настоятель и брат ключник уже собрались было ворваться в храм, чтобы прекратить творимое непотребство, когда обессиленный акробат упал на пол, лишившись от натуги чувств.

Вот тут-то и случилось чудо, которое воочию узрели достойный прелат и его почтенный спутник. Скульптура, изображавшая Деву Марию, вдруг озарилась божественным светом, и Матерь Божья явилась невольным зрителям во всем своем лучезарном величии. Она сошла с пьедестала и, подойдя к бесчувственному жонглеру, подняла его голову, утерла краем платья пот с чела своего паладина и запечатлела поцелуй на его лбу. Вот, сын мой, что может творить истинная любовь! А разве великие подвиги совершал сей несчастный? Он лишь отдал служению своей Даме Сердца всего себя и ни йотой больше.

– И что же стало потом с этим жонглером? – произнес я, выходя из тени.

– Простите, сир, я не заметил вас. – Брат Адриэн чуть наклонил голову, приветствуя меня. – Жонглера все же выгнали из аббатства, ибо, как мудро рассудил отец настоятель:

«Лучше скрыть чудо, чем разрушить дисциплину в братстве». Полагаю, вам, как государю, понятен сей поступок.

Мано сидел на краю колодца, все еще сжимая рукоять ворота. Заметив меня, он намеревался было вскочить, но я остановил его:

– Шевалье, мне надо поговорить с вами.

– К вашим услугам, сир, – вяло ответил де Батц, глядя поверх меня, чтобы скрыть стоящие в уголках глаз слезы.

– Святой отец! – Я повернулся к благочестивому Адриэну. – Там, на постоялом дворе, – раненый, который, несомненно, очень нуждается в духовном наставлении. Сходите туда, отче.

– Вы правы, сын мой, – мягко произнес христолюбивый монах. – Оставляю вас наедине. – Наш походный капеллан опустил очи долу, принимая вид благостный, точно блаженный Августин, искушаемый сонмом бесов. – Нести слово Божье страждущим первейшая задача верных слуг Божьих. – Он осенил нас крестным знамением и, благословив, засеменил к дому, молитвенно складывая руки перед грудью.

– Ну что? – спросил я, кладя руку на плечо лейтенанту. – Конфьянс отказала?

– Да, сир, – с трудом выдавил Мано. – Она желала бы видеть меня другом – не более того.

– Пустое, – усмехнулся я. – Не бери в голову. Ты ей нравишься. Это видно всякому, имеющему глаза. Ты просто смутил ее своим натиском. Любовные дела не терпят грома. Не забывай, Конфьянс – нежная девушка, а не вражеская крепость, которую следует взять на копье. Стань для нее источником радости, поскольку опорой для мадемуазель де Пейрак ты уже являешься. А подвиги… Твои подвиги больше нужны мне, чем ей.

– Но, мой капитан, у меня нет ничего, кроме отваги и верной руки.

– Неправда. У тебя есть истинное благородство, быстрый ум и, главное, есть настоящая любовь. Такое сочетание весьма редко в наше время!

– Но все же, сир, она графиня из самого знатного рода Тулузы. А всего богатства моих предков с трудом достанет для того, чтобы достойно отпраздновать свадьбу со столь знатной дамой.

– Сейчас я немногим богаче тебя, Мано. И все же, поверь мне, от нас в эти дни более чем от кого-либо зависит судьба Франции. А богатство – оно придет, когда действительно понадобится.

– Хочу верить вам. Ваше Величество, – печально вздохнул Маноэль.

– Конечно, верь. У тебя нет другого выбора, – шутливо напутствовал его я. – И вот еще что. Ты там что-то говорил о подвигах. Так вот, мне от тебя нужен подвиг.

– Я готов, мессир, – гордо выпрямился гасконец, все еще скрывая слезы.

– Это прекрасно, – кивнул я. – Хотя для начала вам, сударь, следует переодеться. Незачем выезжать мокрым отсюда. По дороге в Мезьер вы еще успеете взмокнуть.

– Я должен ехать на север?

– Да. Через четыре, максимум через четыре с половиной дня мне нужны войска не далее чем в полудне перехода от Реймса. Вся армия ни к чему. Достаточно тысяч двух всадников. Пусть пробираются небольшими отрядами и сосредоточиваются близ Ансени. Там есть большой лес. В нем сборный пункт.

– Я все сделаю, мой капитан. – Гвардеец расправил плечи, заслышав привычную музыку военного приказа.

– Я не дам тебе с собой письма. Наемник, направляющийся в военный лагерь, не вызывает подозрений. Если же, не дай бог, тебя схватят и найдут мое послание – все дело будет обречено на провал. Запомни крепко-накрепко: сегодня в твоих руках судьба французской короны. А когда мы победим, в чем лично у меня нет никаких сомнений, я сам буду просить короля Франции дать разрешение на твой брак с графиней де Пейрак.

– Не беспокойтесь. Ваше Величество! – просиял де Батц. – В армии вторжения служат три моих брата. Если понадобится, они подтвердят мои полномочия. Позвольте отправляться!

– Куда? – спохватился я, вызывая Лиса. – Без шпаги? «Рейнар, ты там сильно занят?»

– «Собирался развязать хозяина со слугой – завтрак-то надо готовить! Или предлагаешь на сардельках перетоптаться?»

– «Ничего, подождут пару минут. Там в зале валяется шпага Мано. Будь добр, принеси ее сюда. Негоже такому славному оружию находиться вдали от своего повелителя».

– «Ладно, ща усе сделаем. Ух, как сказанул! Мороз по колее! Виват Маноэль Великолепный, повелитель шпаг и государь пистолей! И прочего металлолома».

Он появился во дворе в тот самый миг, когда Мано сконфуженно, обнаружив отсутствие клинка в ножнах, пытался вспомнить, где же расстался со своей неразлучной спутницей.

– Мано! – крикнул д'Орбиньяк от дверей, делая шутливый «парад» лейтенантской шпагой. – Тут хозяин спрашивает, тебе эта железяка зачем-нибудь нужна или можно ее использовать вместо вертела?

Я лишь молча покачал головой. Лис был неисправим.


Глава 17

Стоит ли предаваться греху уныния, когда в мире так много иных грехов.

Один хороший человек

В путь мы отправлялись рано утром. Солнце едва осветило ажурный крест на колокольне ближнего монастыря, и утренняя стража только-только завозилась у ворот, отпирая замки и снимая толстенные брусья засовов. Впрочем, сказать, что мы выступили в этот час, было бы не совсем верно. Мано, обрадованный возможностью заняться привычным делом, сиречь свершением подвигов, умчался много раньше. Благо в вещах убитых нами дворян нашлось одеяние, пришедшееся впору моему статному лейтенанту. К тому же лорранский крест Лотаринг-ского дома был неплохим пропуском в здешних местах. Хотя в Мезьере с ним лучше бы не появляться.

Как бы то ни было, де Батц умчался еще до рассвета, подобно многим считая активное действие лучшим лекарством от отчаяния. Мы отправлялись в путь часа через три после него. Жозефина, сонная и уставшая, но воспрянувшая ото сна из-за необходимости урегулировать с хозяином вопрос возмещения ущерба, уперев руки в боки, ругалась с кабатчиком за каждый су. Из хозяйской комнатки, примыкавшей к кухне, сначала доносились ее гневные вопли, потом все стихло. А еще через некоторое время Жози появилась в зале, поправляя одежду и вполне довольная жизнью.

– Все в порядке, – увидев меня, отрапортовала она. – До ночи трупы полежат в погребе, а как стемнеет, он вывезет их в лес и бросит у дороги так, будто на них напали разбойники, благо слуг у стервецов с собой не было.

Я невольно поморщился. Убитые были нашими врагами по стечению обстоятельств и хамами, возможно, из-за обилия винных паров, гулявших в их головах. Однако это не причина, чтобы отказывать им в достойном погребении. В противном случае в лесу у дороги на растерзание диким зверям пришлось бы бросить большую часть населения Франции. И все же Жозефина была права: разбирательство по делу об убиении в кабацкой драке шести «ни в чем не повинных дворян» никак не входило в наши планы.

– А не предаст? – спросил я.

– С чего бы это вдруг?! – усмехнулась Жозефина, глядя на меня с нескрываемым удивлением. – У него тут, на постоялом дворе, лежит раненый любимец короля Франции. А они его, между прочим, везли связанного. Так что хозяину нет резона нас обвинять. Не то ведь начнут спрашивать, отчего это вдруг он не доложил страже о странных гостях и пленнике.

– А если он гизар?

– Мсье, он содержатель постоялого двора, а стало быть, всегда на стороне сильного. Однако старается подкармливать слабых. Один Бог знает, что будет завтра, В любом случае трупы – не его клиенты.

Наша дискуссия была прервана появлением Лиса, волокущего объемистый тюк добычи, завернутый в чей-то трофейный плащ.

– О! Жозефина, я тебя как раз ищу. Сир, не грузите даму ерундой. Она мне нужна как женщина, – без тени сомнения выпалил д'Орбиньяк.

– Это что ты такое себе удумал, стервец! Я, между прочим, честная парижанка! Чтобы я за просто так…

– Мадам! Мадам! О чем это вы? – замахал на нее руками Лис. – Никогда, ни за что, не здесь и не сейчас! Страна в огне, а мы в постели! О чем вы думаете в этот роковой для Отечества час?! Мне так, кое-что подшить, подклеить.

– А! – заметно смягчаясь, проговорила Жозефина. – Так бы сразу и сказал.

– А я шо! Я ж твержу – высокое женское предназначение. А если, сударыня, вы подумали о том же, о чем и я, то пусть вам будет стыдно.

Пререкания могли затянуться надолго. И Рейнар, и Жози терпеть не могли, чтобы последнее слово оставалось за собеседником.

– Ступайте! – гневно хмурясь, приказал я. – Не хватало еще дожидаться, пока проснутся остальные постояльцы.

– Да ну и черт с ними! – Жози непременно должна была поставить точку в нашей беседе.

* * *

Мы выезжали примерно минут через сорок.

– Прощайте, Ваше Величество! – выбежал проводить нас хозяин постоялого двора. – Не обессудьте, коли что не так. И извольте не сомневаться, все сделаем в лучшем виде! И за раненым присмотрим, и… – Он сделал многозначительную паузу и подмигнул мне левым глазом, – Ну… сами. понимаете…

– Спасибо тебе, почтеннейший, – небрежно кивнул я, вскакивая в седло. – Уж и не знаю, как тебя благодарить.

– О, что вы, что вы! – замахал руками трактирщик. – Вот разве вы из своей Богемии пришлете мне бочку-другую вашего знаменитого пива…

– Ну да, конечно! – стараясь скрыть недоумение, согласился я. – Как только доберусь до Богемии, тотчас же вышлю. Но, поехали!

– Понимаете, ландскнехты тут заезжают… – уже вслед нам кричал хозяин. – Требуют…

– Лис! – окликнул я адъютанта, сменившего Мано на козлах дорожного возка. – Ответь мне, пожалуйста, откуда вдруг взялась Богемия?

– Ну-у-у, понимаешь, – нараспев начал Рейнар, – лет триста с гаком тому назад жил такой король Отокар. Вот он ее и основал.

– Лис!!

– А ты шо, имеешь в виду геологическую складчатость? Ну тут, извини, я не знаю. Могу запросить. – Он ткнул пальцем в проплывающие по небу облака.

– Шевалье! – возмутился я.

Моему напарнику явно нравилось дразнить собрата притворной простоватостью.

– Да ну, расслабься, – видя мое негодование, ухмыльнулся он. – Я напел песен, шо ты король Богемии и Баккардии Флоризель, инкогнито путешествуешь по Франции для поправления своего здоровья и ухудшения оного у встречного хамья. Сейчас пробираешься на коронацию дорогого кузена в Реймс. Всех-то делов!

– Хм, – задумчиво бросил я. – Кажется, Флоризель это прозвище одного английского короля…

– Верно. Точнее, не короля, а принца. Так звали Георга IV, когда он был еще молод и увивался за одной актриской. Ну, помнишь, Мэри Робинсон из Друри-лейн. Мы когда от Пугачева с посольством к Георгу ездили, у тебя с ней амуры на литературной почве случились?

– Не помню, – угрюмо ответил я.

– Печально, – вздохнул Рейнар. – Я уж было понадеялся.

– Нет, дети мои. – Брат Адриэн, по-прежнему восседавший на передке возка, точно очнувшись от дремоты, возгласил тему утренней проповеди. – Что бы вы там ни говорили, пиво – варварский напиток. Конечно, для тех, кто не может есть хлеб своими зубами, оно служит единственным спасением. Но скажите мне, можно ли, пребывая в добром здравии и полном уме, предпочесть сей напиток доброму виноградному вину?

– Тю! Вон наш король вроде как и с умом в ссоре, а пиво все равно не пьет. А то еще вот, – радостно начал Лис, увлеченный темой предстоящей беседы. – Слышали историю? Один мужик покупал пиво и ходил выливать его сразу в нужник, Когда его спросили, шо это он такое вытворяет, он ответил: «Не хочу, – говорит, – быть посредником».

Брат Адриэн невольно прыснул, дослушав до конца речь моего друга.

– Что ж, сему достойному мужу нельзя отказать в благоразумии и известной философичности мышления. Но вино! Вы только посмотрите вокруг, поглядите на окружающие нас виноградники! Как складно и как правильно они устроены. Недаром же мудрые предстоятели Церкви еще в давние времена распорядились выращивать виноград и давить его сок в монастырских обителях для услаждения братии и прославления мудрости Господней. Вы поглядите на эти прямые линии виноградных лоз! Не есть ли их совершенство яркое свидетельство принятия человеком воли Божьей и следования путем, предначертанным милостью Господа нашего. Ведь что есть вино, как не напиток, дарованный нам Господом в исцеление от многих скорбей.

– Верно, – поддакнул Лис. – Оно вообще лечит от всех болезней, кроме алкоголизма. Особенно самогон. Вот если взять хорошую пшеницу, а лучше буряк [30]

– Стыдитесь, сын мой. Виноград – дар Божий. И человек, изо дня в день ухаживающий за плодоносной лозой, своим деянием развивает то, что уже дано от Бога, чтобы слитая воедино воля Предвечного Творца и человека породила наконец напиток, радующий кровь и согревающий сердце. Растение же, о коем говорите вы, растет под землей, а стало быть, в силе его есть частица мощи врага рода человеческого.

– Вот это, падре, вы загнули! – Лис озадаченно поскреб затылок. – Хотя нет, погодите, погодите! Туземцам будете извилины править. Мы ж буряк из земли выдергиваем, прежде чем до нужного вида довести. Так?

– Верно, сын мой.

– А до того он торчал под землей, и черти, если верить вам, буквально сжимали его в своих объятиях. Ежели так, то когда мы сей злак, как вы выражаетесь, наверх дергаем, шо мы делаем? Буквально заставляем чертей корчиться в судорогах, рыдать от разлуки и бить себя копытами в грудь, вырывая при этом себе шерсть… Не, шерсть копытами вырывать неудобно. Они ее выкусывают. Мы обездолили преисподнюю!! Это высокий акт гражданской борьбы с засильем сил мрака…

Я чуть приотстал, поскольку спор между любителем вина и профессионалом самогона приобретал формы словесной дуэли, присутствие непосвященных при их жарком споре было излишним. Меня радовало уже то, что, невзирая на всевозрастающую температуру баталии, Лис умудрялся весьма ловко править возком, стараясь объезжать рытвины и ухабы, чтобы не тревожить сон наших спутниц. Возок катился, чуть подпрыгивая на неровностях колеи. Спорщики приводили друг другу все новые и новые доводы. Виноградари, по обе стороны складывавшие в свои большущие корзины тяжелые кисти того самого пино-нуар, запах которого будоражил меня в ночи, были заняты своим делом, и заботы ближнего не занимали ровным счетом ничьего внимания.

Поразмыслить было над чем, да и нужда в этом чувствовалась настоятельная. Стоило сейчас расслабиться, прикорнуть в такт езде, и только держись! Бессонная ночь давала о себе знать. Не хватало королю, пусть даже Богемии и Баккардии, свалиться с лошади, заснув на ходу. Благо темы для размышлении имелись во множестве. Взять, скажем, загадку Нострадамуса, переданную Конфьянс: «Водою Кельна сабинянин скрыт…» Ну, предположим, сабинянин – это Жан Сибелликус, он же Иоганн Георг Фауст. Собственно, Сибелликус на латыни и означает сабинянин. Если память мне не изменяет, магическое искусство в этом народе достигло изрядных успехов. Сабинянин – вполне достойное прозвище для практикующего мага. Но Кельнская вода [31] ?

Каким образом эта жидкость, предназначенная для придания мужчине приятного аромата, может быть связана с философом философов? Обпился он ею, что ли? Господи, придет же в голову такое! Наслушаешься Лиса – всякая галиматья в мозги лезет! Но все-таки что-то же это выражение да означает? Не мог же Нострадамус попросту упражняться в стихосложении и попросить, шутки ради, маленькую девочку лет через десять передать созревший плод своих измышлений тому, кого все будут звать королем Наваррским? Не королю Наваррскому, а тому, кого так будут именовать. Вот ведь, запомнила же! Впрочем, отчего не запомнить, если повторять одно и то же из года в год. Но вернемся к катрену. С сабинянином все более-менее ясно, над водою Кельна густой туман.

Следующая строка: «И посох рыбы спрячет ночь злодея».

Злодей, предположительно, все тот же сабинянин. Но посох рыбы?

В мозгах всплыло лисовское: «Нужно оно мне, как рыбе зонтик!»

Может ли зонтик считаться посохом? Отчего нет? Изловчился же премудрый пророк обозвать золоченой клеткой рыцарский шлем, когда предсказывал гибель короля Генриха II. Под зонтом можно скрываться от дождя, но возможно ли спрятать под ним ночь? Вряд ли. Тогда, быть может, речь идет о каком-то волшебном посохе. Скажем, волшебной палочке феи Мелюзины – прародительницы династии де Лузиньянов? Была ли у нее волшебная палочка? А черт ее знает! Все-таки фея. Может, и была. Впрочем, навряд ли, даже изощренный ум Нострадамуса с его неистощимым образным рядом мог причислить волшебную палочку, во всяком случае, как я ее представлял, к посохам. Или же рыба, которая им пользовалась в таком качестве, должна быть весьма невелика размерами – окунек, плотвичка – не больше. О фее Мелюзине такого не скажешь. Да и вообще: обозвать Мелюзину рыбой – образчик дурного тона, а уж тем более для француза.

К тому же если считать, что феи действительно существуют, а что-то мне подсказывало, что именно так оно и есть, то выходка эта была бы весьма неосторожна.

В таких неутешительных раздумьях я провел довольно долго. Кем бы ни был истинный я на самом деле, очевидно, умение разгадывать подобные ребусы не входило в число моих достоинств. Как я ни бился, но не освобождение мною Фауста из-под тени, отбрасываемой посохом рыб, ни возвращение скрытого сабинянином одеколона ничего не прибавляли к пониманию тайного смысла катрена.

Интересно, на что рассчитывал мудрый прорицатель, подкидывая мне такую вот загадку?

Впрочем, с делом об убийстве Карла IX все обстояло не многим лучше. Конечно, здесь уже имелась хоть какая-то более или менее связная версия. Были «свидетельские показания», хотя, строго говоря, если отступить от основной линии Расследования, – показания одного из «главных подозреваемых». Дю Гуа или иезуиты? И у тех, и у других было достаточно причин, чтобы желать смерти Карла IX, и была возможность осуществить злодейство.

– Тпрр-у! – Резкий окрик вывел меня из задумчивости. Возок остановился, и Лис соскочил на землю с кучерского места.

– Сын мой! – донеслось с передка. – Неужели слова, сказанные мною в запальчивости, обидели вас?

– Да ну! Какие обиды! – отмахнулся Лис, огибая возок, чтобы отвязать свою кобылицу, все это время мерно рысившую за нашим транспортным средством. – У меня тут одно дельце образовалось. – Он закрепил на спине благородного животного уже виденный мною на постоялом дворе тюк. – Капитан! А шо это вы расселись, как памятник себе? Париж еще не созрел для этого зрелища! Вас обязательно высекут на площади, но позже. Мрамор в дефиците, а посему займите место у штурвала. – Лис вскочил в седло. – Все, друзья мои. Не поминайте лихом! Будем живы – отметим.

Он пришпорил свою резвую кобылку, направляя ее на проезжую дорогу, разделявшую четкой границей багровые виноградники пино-нуар от зеленовато-оранжевых лоз шардоне. «Шато де Монфорлан» – гласила надпись на указателе, поставленном у развилки дорог.

Мы продолжали движение в Шалон, ставший после Парижского мятежа своеобразной столицей лигистов. И хотя герцог Шарль Лотарингский, бывший сюзереном этих мест и мужем Клод де Валуа, старшей сестры Марго, неоднократно клятвенно уверял дорогую тещу в преданности и личной приязни, – ни для кого не было секретом, что один из главных зачинщиков Варфоломеевской ночи живет в укрепленном замке неподалеку от Шалона, не ведая ни малейших притеснений. Ведомо было также, что несколько дней назад во владениях Шарля Лотарингского отряд гизаров осмелился захватить, естественно, перебив охрану, возок с золотом королевской казны, предназначенным для выплаты содержания чиновникам Его Величества и пансиона вдовам и сиротам. Преступление это так и осталось безнаказанным, хотя только глухие в окрестностях Шалона не знали, кто командовал разбойниками и в чьих руках теперь было золото. По слухам, этого дерзкого грабителя едва ли не каждый вечер можно было застать в женском крыле дворца герцога Лотарингского. Впрочем, с тех пор как мне довелось убедиться, что мы с Генрихом Наваррским одно и то же лицо, но не более того, измена Марго волновала меня еще меньше, чем прежде. То, что я намеревался сделать, имело весьма мало общего с высокими чувствами. Не скрою, цинизм замысла был мне противен, но, в конце концов, те, кто засылал тайных агентов в этот мир, вряд ли имели в виду подменять мною Генриха Наваррского в сердце его супруги.

– Отчего вы печальны, сын мой? – негромко поинтересовался брат Адриэн, должно быть, встревоженный долгим молчанием блудного сира. – Быть может, вам не известно, что на скрижалях, на которых начертаны слова завета, лишь только по странной случайности не хватило места для одиннадцатой заповеди: «Не унывай». Грех уныния столь велик, что по праву заповедь сию стоило бы записать среди первых, ибо несть числа преступлениям, корнем коих оно послужило.

– Признаться, мне странно слышать подобные слова от священника, – усмехнулся я. – От человека, призванного держать в чистоте каноны веры.

– Вы правы, Генрих. Но разве содержать в чистоте не означает сметать пыль и стирать грязь, накапливающуюся с годами? Взять, предположим, обычную книгу. Стоит коснуться ее немытыми руками, и на страницах остаются грязные пятна. Пятна сии – суть грязь. А грязь – не что иное, как скверна. Скверна же, в свою очередь, есть основное деяние того, кому и прозвище-то дадено – Нечистый. Стало быть, вера, которая несравненно больше любой книги и которую ежечасно трогают немытыми руками тысячи тысяч невежд, должна постоянно очищаться, дабы не послужить надежным кровом врагу рода человеческого.

– Что ж, с этим трудно спорить, – согласно кивнул я.

– С этим вредно спорить, сын мой. Тот, кто спорит с истинным – поет под дудку лукавого.

– И все же, брат Адриэн, чем же вам не угодили прежние-то десять заповедей?

– Мне? Кто я в сравнении с Господом? Только-то человек, Всего лишь подобие Всевышнего, сотворенное несказанной мудростью его. Но вот что я скажу. Один еретик некогда заявил, что пророк Моисей, узревший Господа в кусте огненном, известен миру как автор десяти самых нарушаемых законов с первого дня творения. С этими словами, увы, приходится соглашаться. Нет такой заповеди, которую бы человечество, прекрасно осознающее греховность своего деяния, не нарушило бы многократно. Я много размышлял об этом, пока однажды не вспомнил о словах Спасителя, узревшего как-то на пути своем бедного землепашца, в субботний день возделывающего в поте лица крохотное поле. «Как?! – накинулись на усталого работника ученики Христовы, шедшие рядом с Мессией. – Разве не знаешь ты, что от первой звезды пятничной до первой звезды субботней никто не должен трудиться, но лишь радоваться и восхвалять милость Божью?» Бедняк смутился от стольких упреков и сбивчиво начал объяснять, что у него большая семья, что он вынужден работать семь дней в неделю, дабы только прокормить ее. Ученики продолжали бранить его, но сын Божий остановил их, сказав: «Если знаешь ты, что делаешь, то делай. Ибо не человек для субботы, а суббота для человека». Вот, – выдохнул он, давая себе передышку после пламенной тирады. – Так и с прочими заповедями.

– По вашим словам, святой отец, выходит, что если ты осознаешь, что грешишь, то можешь себе грешить спокойно?

– Мои ли то слова, сир?! Я лишь говорю, что осознание греха и есть путь к его искуплению. Но, посудите сами, разве мог Господь, в предвечной мудрости своей лучше всякого осознающий несовершенство природы человека, дать ему такие законы, чтобы тот всю свою жизнь страдал от невозможности их соблюдения, а после смерти с целым возом грехов отправлялся в ад страдать за них дальше. Так ли уж ему любезны праведники, вся доблесть которых – не более доблести придорожного камня, который также не убивает, не крадет, не создает себе кумира… В такое тяжело поверить. Я думаю, что поскольку жизнь человеческая есть вечная борьба добра со злом, то заповеди – суть грань, отделяющая одно от другого. В часы войны, будь то мирская или же война духовная, ибо невозможно точное сохранение границ здесь, никто не обходится без засад и отступлений, без поджогов и кровопролития, без мародеров и наемников, но также без благородства и истинного героизма. И если мои духовные искания верны, в день Великого Суда никто не спросит восставших из праха грешников, соблюдали ли они заповеди, но перед престолом Господа каждый будет судиться по деяниям его. Возьмем, скажем, святого Христофора. Не служил ли сей великан-силач разбойникам, царю и даже самому Сатане, прежде чем прийти на службу к Христу?! Нынче же он свят, ибо деяния его искупили все прежние прегрешения.

Увлеченный беседой, я едва не пропустил речушку – один из притоков Марны. Солнце уже стояло высоко, и, пожалуй, стоило остановиться, чтобы дать передохнуть лошадям нашей упряжки. Да и нам следовало перекусить и переждать в тени полуденный жар. Бедняжка Конфьянс, изрядно вымотанная событиями прошедшей ночи, похоже, только сейчас осознала отсутствие рядом некоторой части «сопровождающих» и не замедлила поинтересоваться их судьбой. Услышав, что Мано умчался за войсками в Мезьер, она печально вздохнула и впала в меланхоличную задумчивость. Так что, по-моему, дальнейшие мои слова о причинах отсутствия Лиса пролетели мимо ее слуха. Она кивнула невпопад и, повинуясь зову мамаши Жози, приглашающему нас отобедать, чем Бог послал, молча направилась к импровизированному столу. Повеселевший от сытной трапезы брат Адриэн на время оставил неизменное богословие и теперь, дирижируя в такт словам полуобглоданной костью, всласть разглагольствовал о знаменитом на всю Францию «винном петухе» и угрях в аквитанском вине с черносливом и шоколадом. Уж и не знаю, можно ли было причислить наш скромный завтрак к чревоугодию, но то, что, слушая кулинарные повествования благочестивого спутника, мы в помыслах своих невольно впадали в этот грех, казалось несомненным.

Конфьянс была молчалива. Жозефина, со всем жаром принявшая на себя заботу и попечение над молодой аристократкой, пыталась было отогнать мрачные мысли девушки, но, убедившись в бесполезности этой затеки, подключилась к монологу смиренного клирика, настаивая, что лучшим вином для приготовления молодого петушка является «пино-де-шарант».

Я слушал их спор вполуха. Еще в самом начале «пикника» в голове возник голос Лиса, настойчиво требующего к себе внимания, а вслед за тем и картинка, наблюдаемая в этот момент его глазами. Рейнар стоял перед часовенкой позднеготического стиля. Судя по торчащим из стен молодым порослям березы, это заброшенное строение уже давно перестало служить местом общения с Господом. Война ли послужила причиной такого запустения, или же просто пожар, следы которого виднелись на полуобглоданном скелете устремленного ввысь конического купола, но хроническая обезлюденность церквушки не вызывала сомнений.

– «Капитан, шо ты скажешь за эту монументальную руину?» – радуясь непонятно чему, проговорил д'Орбиньяк.

– «Должно быть, когда-то была красивая часовня. А сейчас печально наблюдать такую картину».

– «Душераздирающее зрелище», – согласился Лис. – «То, шо доктор прописал. Эх, жаль, нет рядом брата Адриэна. А то б ему как раз по случаю продемонстрировал, как изготавливаются чудеса. Токо бы ненароком не убиться. Ночью-то темно будет. Надо загодя хвороста для костерка подготовить».

Он направился в церковь и, оценив наметанным глазом степень разрушения, сноровисто начал карабкаться вверх, тщательно ощупывая каменные зацепки, балки перекрытий и бормоча себе под нос малопристойные поминания местной пожарной службе и обществу охраны памятников. Еще несколько минут, и он уже был на крыше. Высокие деревья, выросшие на территории старого церковного подворья за последние лет сорок, протягивали свои ветви к каменному остову часовни, едва не касаясь ее стен и переплета крыши.

– «Так, один тросик закрепим здесь. Другой…» – Рейнар оценивающим взглядом ощупал ближайшие толстые ветви, – «закинем вон туда. Тут, пожалуй, веревочку придется подвязать сверху к ветке, чтобы ее с земли не видно было. М-да, таки надо будет здесь кое-шо доделать. Природа, блин, потрудиться не пожелала. Давно я не играл в Маугли. Капитан, кстати, ты, часом, не знаешь, почему люди не летают, как птицы?»

– «Нет», – не вдаваясь в пространные объяснения, ответил я.

– «Вот и я не знаю. Когда-то в школе ответил, шо это ж шо ж будет, ежели, не дай бог, такая птичка решит кому-нибудь на голову гадить. Так мне за это двойку влепили. С тех пор бьюсь – не могу найти ответа. Думал, может, ты знаешь. Ладно, не буду тебя отвлекать от еды. Ничего не попишешь, придется потрудиться над усовершенствованием мирового несовершенства…»

– …А вот, скажем, – взять сладкую шарантскую дыню, заполненную ее же мякотью, смешанной с очищенной клубникой и виноградом, да залить молодым «пино»! – вдохновенно вещал брат Адриэн. – Попробуйте ее охлажденной в жаркий день – вы пальчики оближете!

– А желе из черной смородины на кларете! – в тон ему отвечала Жозефина. – А клубника в выдержанном красном вине! А фруктовый салат в мускате! Разве они хуже?!

– Скажите, мессир! – внезапно выходя из молчаливой задумчивости, обратилась ко мне Конфьянс. – Дорога на Мезьер очень опасна?

Каскад гастрономических изысков, обрушивавшийся на наши головы последние четверть часа, немедля стих.

– Ну что вы, мадемуазель! – стараясь придать лицу выражение беззаботности, улыбнулся я. – Путь наезженный. У Мано прекрасный конь, сам он – превосходный боец. У него достаточно денег, чтобы ни в чем не нуждаться в эти несколько дней.

– Значит, очень опасна, – не сводя с меня гипнотического взгляда своих неповторимых глаз, почта прошептала Конфьянс. – Иначе бы вы не стали мне так беспардонно врать.


Глава 18

Не можешь убедить – запутай.

Гарри Трумэн

Мы вновь двинулись в путь. Возок немилосердно трясло на ухабах и рытвинах, составлявших большую часть дороги. Брат Адриэн, видя беспомощность нашего величества в управлении конной упряжкой, любезно предложил сменить меня на кучерском месте. И теперь, к великой своей радости, я сопровождал экипаж верхом.

– «Эй, королек, ты там еще без меня не заскучал?» – радостно возвестил о себе данный мне Богом и начальством напарник.

– «Рейнар, что случилось?» – досадливо осведомился я, прерывая очередные размышления над загадкой Нострадамуса. Мне как раз представилось, что посохом рыбы тот вполне мог назвать ее собственный хребет. Теперь оставалось сообразить, что могла дать подобная версия.

– «Я взываю к тебе, как к тонкому… Нет, это наглая ложь. Как в меру упитанному ценителю прекрасного. Я хочу, чтобы ты воочию полюбовался свежим шедевром моего производства. Шедевром, который, на мой взгляд, можно было бы загнать в какой-нибудь центровой музей современного искусства».

– «Погоди», – напрягся я. – «„Загнать“, кажется, означает продать?»

Коммерческие сделки моего друга почему-то всегда внушали мне опасения.

– «Величество! Тю на вас три раза! Шо за пошлый суржик, шо за блатная музыка в таких благородных устах? Типа в натуре! Срок мотал, миской брился… Загнать означает загнать».

Он дал изображение, и от неожиданности я громко икнул. Просто неприлично громко. Но было от чего! Кобыла Рейнара стояла в каком-то давным-давно заброшенном каменном строении, вероятно, сарае, со съехавшей набок крышей и полом, едва проглядывавшим сквозь густую траву, много лет тому назад нашедшую себе путь сквозь его тесаные камни.

Но все это была ерунда, оправа к тому редкостному зрелищу, которое так старательно подготовил Лис. На задних ногах животного красовались высокие ботфорты со шпорами, из которых торчали съехавшие, но вполне опознаваемые штанины ландскнехтских шаровар, разодранных пополам. На передних копытах красовались краги и рукава от все того же многострадального наряда, купленного по случаю в Жизоре. Под конским брюхом, где обычно находились подпруги седла, сейчас понуро свисал обрывок кожаной перевязи с пустыми шпажными ножнами. Увенчивал все это великолепие шишак с изрядно ободранным плюмажем, косо прилепленный к гривастой голове.

– Что, мсье? – высунулось из-за полога лицо Жозефины. – Никак вас вспоминает кто-то?

– Да, – кивнул я. – Рейнар.

– А, тогда понятно. – Лицо вновь скрылось.

– «Ну! Каково?» – затормошил меня Лис, изнемогая в ожидании восторгов.

– «О!» – только и смог выжать из себя я. – «Что бы это значило?»

– «Не „о!“, а „о-ля-ля!“» – не замедлил поправить меня верный адъютант. – «Ну, можно было бы сказать, что это утонченная аллегория твоего королевского величества в масштабе один к двум, однако на самом деле все намного прозаичнее. Мне здесь кобылку на целый день без присмотра придется оставить. Так что на всяк случай придется посуетиться. Поскольку идея телепаться за вами пешкодралом меня отчего-то не греет аж нисколько. Ну, дверь-то я подпер». – Лис повел взглядом в сторону дверного проема, загороженного сильно подгнившими остатками грубо сколоченных досок. Снаружи подобная преграда могла показаться ветхой. Впрочем, таковой она и была на самом деле. Но тем не менее это хитроумное устройство из подручных и подножных, включая вывороченные из пола камни, обещало незваному гостю незабываемые впечатления как в момент вхождения, так и после него.

– «Сам понимаешь, шляются тут кто ни попадя. Не ровен час, сюда заглянут. На хрена они мне такие сдались! Вот я и решил: народ в здешних местах суеверный, попами зашуганный, ежели кто животину в таком виде узреет – рупь за сто даю, даже и не подумает, шо у нее хозяин с головой поссорился. Тут же все ясно как божий день: местная колдунья превратила незадачливого бродягу-ландскнехта в означенного коня. Причем, для пущего устрашения – в кобылу. Сейчас, должно быть, ведьма отошла за своими товарками. А потом они все скопом будут его хряцать со страшной силой под соусом из болотной жижи и пиявок, насосавшихся крови честных католиков», – плотоядно взвыл Лис. – «Так шо лучше от этого места держаться подальше, а то ведь, не ровен час… Ладно», – оборвал он самого себя. – «Высокое искусство высоким искусством, ни пора и в засаду».

Минут через сорок – пятьдесят голос его вновь возник в моих мозгах:

– «Вальдар, ты у нас большой стратег. Окинь-ка пейзаж наметанным оком. Как тебе место для коварной западни?»

Мой друг стоял на гребне холма, созерцая дорогу, довольно резко шедшую под уклон к подножию этой в незапамятные времена горной гряды.

– «Лис, а на кого, собственно говоря, ты собрался охотиться?»

– «На честных, ничего не подозревающих виноделов», – тоном марионеточного злодея объявил Рейнар. – «Вон, погляди».

Он указал на средних размеров деревце, уныло лежащее поперек дороги.

– «На повозке с виноградом обычно два человека», – пояснил свою очередную задумку хитроумный Лис. – «В одиночку такое одоробло оттаскивать – замахаешься. Сам пробовал. А ты знаешь, я – мужик не слабый. Стало быть, пойдут оба. Повозку оставят наверху. Вот тут-то мы ее чуток и подразгрузим».

– «Зачем?» – непонимающе спросил я.

– «Капитан, мне странно говорить тебе об этом. А где же гений полководческий, прозрение вглубь. Как там? „Вдруг слабой манией руки чуть не откинул он коньки“…»

– «Вернемся к засаде», – досадливо оборвал его я.

– «Ладно, вернемся», – согласился Лис. – «Мне нужно попасть в замок Гиза, правильно?»

– «Верно», – подтвердил я.

– «Оч-чень хорошо. Шансов пошнырять по этим палатам каменным незаметно, а потом сдернуть оттуда борзой рысью, будем смотреть фактам прямо в глаза, почти нет. Значит, шо?»

– «Что?» – заинтересованно повторил я.

– "Гля, ты сегодня утомленный солнцем! Раз шансов провернуть это дело скрытно нет, значит, надо быть в центре внимания. Одним словом, устроить шоу. Шоб все горело и сверкало, шоб папуасы в чепчиках на белых медведях и танцы живота до упадка. Как там говорили дорождественские римляне: «Ша, босота! Оставьте речи Цицерону! Где наши хлеб и зрелища Ну, хлебом, я думаю, у Гиза проблем нет, а зрелищами на сегодняшний вечер я обеспечу публику по самые помидоры».

Порою, когда мой друг принимался что-либо объясни тема вопроса становилась окончательно недоступной для в приятия. Однако его это, похоже, ничуть не смущало.

– «О!» – радостно провозгласил он, глядя из-под руки едущую вдали телегу, уставленную высокими корзинами. – «Вон и потерпевшие едут!»

– «Какие потерпевшие?» – всполошился я.

– «По-тен-ци-аль-ные», – хищно проговорил д'Орбиньяк. – "усе я скрываюсь. Дадим пейзанам [32] самостоятельно обдумать возникшую проблему".

Место для наблюдения было заранее облюбовано моим изобретательным другом в ближайших кустах. Поэтому ни у него, ни у меня не было причин жаловаться на открывавшийся оттуда вид. Телега затормозила, чуть не доезжая до гребня холма. Спутник возницы спрыгнул, чтобы облегчить ее ход, и тут взору виноградарей открылось неожиданное препятствие, воздвигнутое на их пути стараниями Лиса. Из укрытия было видно, как ругается возница, стуча кнутовищем по деревянному борту повозки, как его помощник обшаривает для порядка окрестные кустарники в поисках притаившихся злодеев и, не найдя их, начинает спускаться вниз. Да и то сказать, обнаружить убежище такого опытного лазутчика, как Рейнар, было не под силу зеленому молокососу.

Лис не ошибся. Вскоре возница, устав наблюдать терзания гоноши, пришел ему на помощь.

– «Поехали!» – сам себе скомандовал Лис, стремительно покидая свое укрытие. – «На раз-два-три. Прыгаем, взрываем, исчезаем!»

Спустя мгновенье он уже был у бесхозного транспорта, а еще через секунд десять уже возвращался обратно, с остервенением волоча огромную корзину, полную винограда. Вскоре у телеги появились раздраженные заминкой хозяева. Увидев, что упряжка по-прежнему на месте, они даже не удосужились осмотреть ее и в поводу начали сводить коня вниз. Впрочем, вряд ли им могла прийти в голову мысль, что какой-то злоумышленник пожелает стащить корзину винограда в краю виноградников.

– «Номер раз!» – довольно сказал Рейнар, выворачивая на землю содержимое добытой плетеной тары. – «Блин, мечта детства, нажраться вдоволь винограда. А сейчас, пожалуйста, жри – не хочу, и времени нет!»

Он закинул на дно корзины изрядно отощавший тюк, виденный мною еще на постоялом дворе, и, сложившись, точно портняжный метр, забрался в корзину сам.

– «Да», – критически обозревая собственные колени, торчащие на уровне носа, процедил Лис. – «С начальства направление на тайский массаж за счет Института. Господи!» – пробормотал он, с трудом выпутывая из хитросплетенных конечностей правую руку и замеряя раздвинутыми пальцами дистанцию от макушки до верхнего края корзины. – «Примерно вот столько». – Сделав этот замер, Рейнар выбрался наружу и, прикинув диаметр своего вместилища, печально вздохнул. – «Ничего так себе лукошко».

– «Шевалье, объясните, пожалуйста, что происходит?! Зачем вы ограбили бедных селян?»

– «Величество, что за неуместное эсерство! Не забывай, ты у нас деспот-угнетатель, а не радетель за права тружеников сохи. Лучше скажи, как ты думаешь, куда едет эта телега?»

– «Вероятно, на давильню. Куда же еще?»

– «Поди ж ты! Контуженый-контуженый, а соображает! А давильня, по-твоему, где?»

– «Откуда мне знать?»

– «Перехвалил», – констатировал Лис. – «Соображает, но контуженый-контуженый. Вальдар, напоминаю еще раз, ты же пережиток развитого феодализма! Тебе ли такого не знать? Куча ж французских вин именуются „шато де шо-то обо шо-то“ именно потому, шо по законам, еще до царя Панька, давильня находится в замке сеньора. Уразумел?»

– «Ты что же, хочешь въехать в Монфорлан под прикрытием винограда?»

– «Ой, догада-догада! Новый сорт – слобожанский Лис. Всего две кисти, но вкус – с ног валит! Ладно, недосуг мне тут с тобой базаритъ. Надо еще потренироваться влетать в корзину не хуже, чем мяч Шекила О'Нила со штрафного броска».

Лис отключил связь, оставляя моему воображению полную возможность самому рисовать картины впрыгивания моего напарника в корзину и ускоренной укладки его под лукошком, наполненным похищенным виноградом. По сути, план его был прост и вполне действенен. Пока возницы следующей телеги будут убирать с дороги неведомо откуда взявшийся шлагбаум, подменить одну из корзин в повозке на свой трофей и в таком экзотичной виде въехать в резиденцию Гиза. Если нечто подобное удалось с Конфьянс при выезде из Парижа, отчего бы этому трюку не сработать здесь! Конечно, богатый на выдумки Лис при желании мог изобрести еще десяток различных способов проникновения «во вражье логово», но, насколько я смог понять его замысел, для успеха предстоящего шоу ему требовалось магическое возникновение из ниоткуда. Никто не должен был иметь возможности заявить, что видел, как Рейнар появился в замке. ради подобного эффекта приходилось идти на неудобства.

* * *

– Сын мой! – Голос брата Адриэна вывел меня из задумчивости. – Мне досадно отвлекать вас от размышлений, надеюсь, благочестивых, но прошу вас, поглядите сами – впереди патруль.

Я посмотрел туда, куда указывал монах, и со смешанным чувством радости и тревоги убедился в безошибочности поставленного им диагноза. Полтора десятка шевальжеров, одетые в цвета Лотарингского дома, двигались нам навстречу, приспустив пики и перестраиваясь на ходу в колонну по двое. Что ж, несомненно, такого приема следовало ожидать. Мы находились на территории противника, и было бы странно встретить здесь стрельцов московского царя Ивана или, не дай бог, турецких янычар.

С другой стороны, подобная встреча недвусмысленно говорила о том, что Шалон совсем близко. Не далее полутора лье. Дальше подобные разъезды высылать смысла не имело. Вестовой на галопе должен достичь городских ворот за считанные минуты. Иначе можно и коня загнать, и о приближении врага не сообщить.

– Молчите, мсье. Не говорите ничего. – Жозефина отдернула кожаный занавес, скрывавший от посторонних глаз происходящее в возке. – Вы наемник из Штирии и плохо понимаете наш язык. Мы сами все устроим. – Она высунулась наполовину из окошка, давая возможность платью натянуться так, что тяжелые полушария ее грудей, и без того слабо скрываемые нескромным декольте, показались во всей красе, чудом не вываливаясь наружу. – Виват, господа! – радостно завопила Жози так, что можно было решить, будто весь этот чуть был проделан нами с одной лишь целью: воочию узреть приближающийся разъезд. – Мадемуазель! Посмотрите, какие бравые рыцари!

Между тем «бравые рыцари», обогнув экипаж с двух сторон, замкнули кольцо, пропуская вперед усача-капрала, явно главного Роланда этого славного войска.

– Кто такие? Куда держите путь? – не отрывая целеустремленного взгляда от соблазнительного выреза платья, сурово вопросил капрал, сдвигая брови, чтобы придать масленому взгляду грозную видимость серьезности.

– Мой капитан! – с придыханием проговорила ценительница рыцарской доблести, и ее многообещающий взгляд скользнул по лицу, плечам, бедрам и ногам доморощенного Тристана. – Я так счастлива видеть перед собой столь высокий образец мужественности! Какой вы, должно быть, сильный и опытный… воин! – Она томно вздохнула, мечтательно опуская веки, опушенные длинными темными ресницами.

Капрал ощутимо почувствовал, как неведомая сила приподнимает его в седле.

– Кхм, – прочистил горло ветеран. – Мадам! Все же, куда вы держите путь?

– Мадемуазель, – проворковала Жозефина, преданно глядя в глаза всадника. – Мы едем в Шалон. Я буду совсем рядом с вами. Совсем рядом. Моя хозяйка – благородная госпожа д'Отремон, придворная дама свиты Маргариты Валуа. Так что я буду очень близко.

– А-а-а? – Усач-командир, пытаясь все еще держать марку перед своими подчиненными, из последних сил оторвал взгляд от вздымающихся прелестей Жозефины и подозрительно уставился на меня. – А ваши спутники? Они добрые католики?

Должно быть, на самом деле его вопрос мог означать следующее: «А этот разряженный хлыщ с висячими усами – не твой ли любовник?»

– Что вы, брат Адриэн – сама святость! Он духовник моей госпожи. А это? Это Ганс. Он почти не говорит по-французски. Ганс нас охраняет.

– Он один? – удивился «рыцарь девичьих грез» Жози. – Всего лишь один всадник?

– О нет, что вы! Их было шестеро и еще пять слуг да две камеристки моей госпожи – Клер и Жаклин. Но вчера вечером на нас напали разбойники. Это было так ужасно! Столько убитых, везде кровь! Я так боялась, так боялась! Просто какое-то светопреставление! Моя бедная госпожа до сих пор вся в слезах! Удивляюсь, как нам удалось вырваться!

– Эй, парень! – на довольно сносном немецком бросил мне капрал. – Ты откуда родом?

– Из Штирии, из Оссемюнда, – нимало не задумываясь, выпалил я на чистейшем немецком. К немалому своему удивлению. Никогда бы не подумал, что владею этим языком.

Начальник разъезда удовлетворенно кивнул головой.

– Мой капитан! – Жозефина не замедлила вновь переключить на себя внимание шевальжера, не давая затянуться нежелательной беседе. – Смею ли я надеяться, что вы не оставите нас вот так вот одних, на дороге? Мы так напуганы! Эти ужасные злодеи! Прошу вас, мсье. – Она по-русалочьи распахнула голубые глаза, демонстрируя невесть откуда взявшиеся слезинки в их уголках. – Не оставляйте нас одних! Вы такой сильный и отважный…

– Кхм. Что вы, мадемуазель! – Бравый служака подкрутил ус. – Вы под нашей охраной. – Он скомандовал разъезду продолжать движение и, отобрав из него пятерых шевальжеров, пристроился впереди возка.

– Благодарю вас, мсье, вы истинный рыцарь! – напутствовала его хозяйка «Шишки». – Моя госпожа непременно упросит сестру своей госпожи – супругу вашего герцога, очаровательную Клод Валуа, сделать вас коронелем.

Лицо будущего коронеля просияло как новенький ливр, и он отсалютовал возку своей благодетельницы пикой. Похоже, вопрос проверки в воротах Шалона был решен. Теперь «благородной госпоже д'Отремон» осталось устроиться на службу к Марго, остальное было уже моей заботой.

Ну отчего, спрашивается, вдруг новоявленной королеве Наваррской, живущей из милости в гостях у сестры, не принять под покровительство бедную сироту? Впрочем, не такую уж и бедную. Наследницу знатнейших родов юга Франции.

В любом случае Шалон был уже совсем близок, и до выяснения, пан или пропал, оставалось совсем немного времени. Чтобы отвлечься, я отбросил мысли о предстоящей встрече и занялся проблемой куда менее важной, но все же небезынтересной – познаниями в иностранных языках. Ситуация складывалась довольно странная: стоило мне пожелать заговорить на любом из языков, название которых было мне известно, – и слова рекою готовы были сорваться с языка так, точно всю жизнь я только и разговаривал на наречии, все равно, будь то горных басков или степняков-скифов. Не удержавшись, я вызвал Лиса:

– «Рейнар, тебе, случайно, не известно, сколькими языками я владею?»

– «Тю, вот ты дал!» – с нескрываемым удивлением ответил д'Орбиньяк, – «У тебя ж система „Мастерлинг“! Ты владеешь всеми языками, в которых используются слова. Я тебе этого объяснить не могу. Там какие-то вербные модуляции, структурная лингвистика. Короче – темный лес».

– «Вербальные», – поправил я.

– «Шо „вербальные“?»

– «Модуляции – вербальные, а не вербные».

– «Точно. А ты откуда знаешь?»

– «Ну-у-у… Мне так кажется».

– «Правильно кажется. Ладно, не мешай. У меня тут собеседник образовался».

Только тут я отметил, что Лис уже не на дороге и тем паче не в корзине, а во дворе замка, причем одетый, как подобает расторопному слуге средней руки аристократа: добротно, по моде прошлого сезона и наверняка с чужого плеча.

– Мсье, мсье! – завопил Рейнар, бросаясь наперерез какому-то дворянину в ливрее Гизов, пересекавшему в этот момент двор. – Прошу простить меня, ваша честь. Я слуга его милости барона Этьена де Ле Дег Турнея из Жизора. Хозяин послал меня вперед узнать, готовы ли комнаты для него и его людей. – Произнося эти слова, Лис согнулся едва ли не пополам, прикрывая лицо сорванной с головы широкополой шляпой. – Не подскажете, мессир, где мне искать их покои?

– Там, – едва удостоив Рейнара взглядом, кинул его собеседник – должно быть, дворецкий.

– Эй! – окликнул он одного из слуг, пробегавшего в этот момент мимо. – Проведи этого в покои барона Ле Дег Турнея.

– Много благодарен вам, мсье, – продолжая кланяться, лепетал д'Орбиньяк. – Много благодарен. Сейчас вот только вещи возьму.

– «Лис, что еще за барона ты там придумал?» – настороженно спросил я.

– «Я придумал? Впрочем, после того, что мы с ним сделали на постоялом дворе, его осталось только придумать. Я всего лишь посмотрел в книге приезжих, чье имя в этой памятной записке к некрологу числится первым».

– «А зачем тебе понадобились его покои?»

– «Капитан, мне нужна гримерка. Служенье муз, ежели ты вдруг забыл, не терпит суеты. Я не могу входить в образ в каком-нибудь грязном чулане. Мне нужно зеркало, желательно венецианское, А кроме того, сказать по правде, после поездки в корзине так хочется полежать на чем-нибудь ровном и мягком, шо аж дым из ушей идет! Все, я пошел, пока».

Наш въезд в Шалон прошел на редкость буднично. Честно говоря, в мыслях представляя себе этот миг, я рисовал его куда как более мрачно. Стража у ворот едва окинула взглядом возок, сопровождаемый знакомым капралом и его шевальжерами. После чего утратила к нам интерес, лишь для проформы полюбопытствовав, кто находится внутри экипажа. Эскорт следовал вместе с нами вплоть до гостиницы «Браслет шотландской королевы», по уверению капрала – лучшей в городе. Шевальжеры помогли разгрузить возок. Брат Адриэн остался улаживать дела с хозяином гостиницы. Конфьянс же, сопровождаемая мамашей Жози, уединилась в своих апартаментах, дабы приобрести вид, надлежащий высокородной даме при общении с дамой еще более высокородной.

Последний тюк нашей поклажи был уже уложен, когда в моем мозгу возник образ Лиса, отраженный в большом зеркале, стоящем между двумя трехсвечными шандалами. Хорошо, что в этот момент никто не видел меня со стороны. Я выронил поклажу и от неожиданности уселся мимо табурета.

– «Ну как?» – явно любуясь в зеркало делом своих умелых рук, спросил служитель муз.

– «Умо-по-мра-чи-тель-но!» – с трудом выдавил я. – «Что это?!»

Лицо д'Орбиньяка в зеркале заставляло задуматься о тщете всего сущего. Через лоб по замысловатой линии носа шла широкая белая полоса, точно разделяющая голову на две части. Вокруг глаз красовались нарядные круги алого цвета с отростками, спускавшимися по вискам к скулам и по подбородку. Длинные темно-каштановые, с русой прядью, волосы моего напарника по бокам лица были забраны в косицы с вплетенными ленточками. Поперек головы в волосах торчало длинное орлиное маховое перо. На плечах его красовалась накидка Ордена Тамплиеров, из-под которой выглядывала добротная испанская кольчуга. Помедлив с ответом, точно не понимая мой вопрос, Рейнар наконец отозвался:

– «Это? Боевая раскраска племени Сиу. Означает, шо я уже вернулся с воины с кучей скальпов. Ну, плюс некоторые прибамбасы лично от себя. Я шо ж, в конце концов, хуже собаки Баскервилей?! Я должен быть устрашающим и в то же время притягательным, как первая любовь во тьме на сеновале».

– «Ну а тамплиерская котта зачем?»

– «Хау, чужестранец! Я Быстроногий Лис, обгоняющий железного коня марки Форда. Великий вождь, командор тамплиеров Эльдорадо, гран-навигатор Аризоны, проректор Техаса и Арканзаса, консультант Маниту и наставник Виннету…»

– «Рейнар, что ты такое произносишь?!»

– «Я еще могу», – радостно заверил Лис. – «Скажем, Потомственный Чесатель по Ушам и Главный Пудритель Мозгов Нового Света. Ты тока не волнуйся. Пока к ужину позвонят, я еще и не такое придумаю! Все, не скучай. Достигнутый эффект меня вполне удовлетворяет».

Я вновь остался один на один со своими безрадостными логическими построениями, хрупкими, как карточный домик. Лишь спустя полтора часа из дворца герцога Лотарингского довольные результатом вернулись мои верные соратники, вернее, по большей мере соратницы.

– Сир! – приветствуя меня, опустилась в реверансе Конфьянс. – Королева Наваррская дает мне место при своей особе. Ее так тронул рассказ о моих злоключениях по пути сюда, что ваша супруга пожелала назначить меня своей камер-фрейлиной. Так что мы немедленно переезжаем во дворец. Нам там уже отведены апартаменты. Потому, сир, будьте так любезные потрудитесь отнести вещи обратно в возок.


Глава 19

Графиня, мне приснились ваши зубы!

Из письма поручика Ржевского

Пока все складывалось удачно. Примерно так, как я и рассчитывал. Даже лучше. Маргарите, жившей, для соблюдения маломальских приличий, в одном из дворцов, принадлежащих ее сестре, в полном неведении, как обернется ее дальнейшая судьба, не могло не польстить, что столь знатная девушка, как Конфьянс, ищет покровительства именно у нее. Бездомная, возможно опальная принцесса Дома Валуа, супруга короля Наваррского, бежавшая с любовником почти что из-под венца, она была вправе рассчитывать на весьма прохладное отношение сообщества змей, волков и шакалов, именуемого обычно высшим светом.

Несомненно, Генрих Бурбон сейчас был не в фаворе, но и Генрих Гиз в таком же положении. И если, будучи женой первого, при случае Марго смогла бы претендовать на роль посредницы в переговорах Франции и Наварры, то место любовницы вождя Лиги не сулило ей каких бы то ни было перспектив. Генрих III ни за что не стал бы договариваться с Гизом через Марго. Во-первых, он обижен на нее за бегство из Лувра. Ему-то доподлинно известно, что Лувр взорван по приказу Гиза, а стало быть, любимая сестричка бежала и не подумав предупредить братьев о грозящей опасности.

Вероятнее всего, королева Наваррская даже не подозревала о планах мятежников. Но поди докажи это мнительному Генриху Валуа.

Во-вторых, новый король Франции попросту ревновал свою первую любовницу Марго к красавцу герцогу. Даже вполне удачная любовь к Марии Клевской – супруге выгнанного в Ла-Рошель Кондэ, не могла заставить его отрешиться от этой ревности.

В-третьих, для переговоров с Гизом Генриху III не нужна «моя жена», утратившая королевское доверие. Для этого у него под рукой есть родная сестра его Прекрасной Дамы – Екатерина Клевская, супруга Лотарингца. Так что положение Маргариты Валуа при всем внешнем благополучии было весьма безрадостным. Потому моральная поддержка Конфьянс, пусть даже ничего не весящая на хитрых весах политики, сейчас очень много значила для ее заброшенного величества.

Покои, предоставленные госпоже д'Отремон, впрочем, здесь она уже называлась по отцу – графиней де Пейрак, находились совсем рядом с апартаментами Марго, чтобы не ждать лишний миг, если вдруг королеве понадобится ее камер-фрейлина. Вероятно, единственная дама, последовавшая за ней в Шалон.

Мне теперь оставалось дождаться времени отхода ко сну, чтобы «добиться личной аудиенции королевы Наваррской». Сейчас же было время ужина. Нам – «слугам и челяди», долженствовало ожидать его окончания, чтобы вдоволь поживиться остатками с королевского стола. И тут, хотя мой желудок и бунтовал против столь грубого попрания привилегий коронованной особы, ничего поделать было нельзя. Чтобы хоть как-то отвлечься от грызущего нутро голода, я вызвал Лиса…

Мир перед моим внутренним взором изменил свои формы. Пара разряженных алебардиров, ошарашено глядя прямо на меня, вернее, на Рейнара, поскольку сейчас я смотрел его глазами, мучительно пыталась сообразить, что им следует предпринять при появлении столь необычного гостя. Третий, наблюдающий начало обещанного шоу, должно быть, офицер замковой стражи, наконец взял себя в руки, обнажил шпагу и каким-то судорожным движением приставил ее к горлу моего друга.

– Ни шагу вперед, мсье! – вращая глазами с целью устрашить противника, нервно рявкнул он.

– «Не, ну ты видел?!» – возмутился столь бестрепетному обращению д'Орбиньяк, – «Шо-то они тут какие-то поморочные! С чего бы это? Напомни мне, когда мы здесь все на ноль помножим, выставить этим убогим бочку брома».

Ни один мускул, должно быть, не дрогнул на лице Консультанта Маниту, ни одно слово не сорвалось с его сомкнутых губ. Двумя пальцами он небрежно отвел от горла острие офицерской шпаги, а затем, чуть повернувшись на опорной ноге, перехватил запястье вооруженной руки противника, быстро дернул его вверх, одновременно надавливая локтем на середину бицепса. Офицер, похоже, сам толком не понимая отчего, вдруг оказался лежащим на полу, и шпага, которой он только что угрожал незнакомцу, ни с того ни с сего оказалась в правой руке этого раскрашенного полурыцаря-полугурона.

– О несчастный! – начал драматическую декламацию самозваный тамплиер. – Рахитичный ум жалкого койота толкнул тебя на преступление, воздаяние которому – смерть! – Лис говорил с подвыванием, и даже мне отсюда виделось, как гневно сверкают его глаза. – «А, Капитан, каково?! Как я его прижучил! „Воздаяние которому – смерть“!» – процитировал он сам себя, добиваясь пущего эффекта.

– «Про воздаяние – хорошо! А рахитичный ум ты к чему припутал?» – отозвался я.

– «Ну это так, к слову пришлось! Ладно, извини, тут клиент заждался».

– Ты, словно невежественный бандерлог, не знающий ни закона Джунглей, ни кодекса Прерий, ни даже уголовного уложения дельты Амазонки, дерзнул поднять оружие на одного из избранных! На одного из избранных в Великий Хурал Народной Джамахерии Святейшего Синода, в Верховную Раду Священного Капитула Наций Истинного Храма Нового Света. Ты повинен смерти, аки пес смердящий. Но я прощаю тебя, условно с отсрочкой приговора, ибо не ведал ты, что творишь. Я не желаю проливать кровь в доме Того, чья звезда поведет нас к новым свершениям в грядущую пятилетку. Встань и повели своим башибузукам отворить дверь, да поспеши доложить его высочайшей светлости, что прибыл посол наместника Эльдорадо [33] и что я тотчас же Должен видеть его звездное, не побоюсь этого слова, зазвезденное высочество – герцога де Гиза. – Он небрежно протянул офицеру золотую монету. – На вот, держи – в знак того, что я не сержусь. Да пошевеливайся!

Офицер, окончательно деморализованный произошедшим, а более всего напористостью бессвязной речи моего друга, повиновался, точно завороженный, и молча попятился к двери, на ходу поднимая отброшенную Рейнаром шпагу.

– «Господи!» – глядя, как скрывается в руке стражника золотая монета, тоскливо простонал Лис. – «Это ж на какие жертвы приходится идти ради устойчивости местных феодальных устоев. Капитан, обнадежь меня. Нам с этого дела хоть что-нибудь обломится?»

– «Ну-у-у, возможно», – ответил я, скорее догадываясь, чем понимая, о чем ведет речь мой друг.

– «Да, звучит неласково. Стало быть, облом грозит быть изрядным. Ладно… Раз уж я все равно здесь – поработаю из любви к искусству. Глядишь, шо-нибудь и урву».

Резные двери распахнулись перед посланцем неведомых земель, и он горделиво, точно адмиральский флагман в акваторию замершего в ожидании порта, прошествовал в пиршественную залу. Установленные покоем [34] столы были заставлены множеством явно совсем недавно початых блюд и с обеих сторон обсажены десятками молодых и не очень дворян, разодетых, как на королевский прием.

– «Ну шо. Капитан, считай. Причем, обрати внимание, – шевальёв хоть пруд пруди, а слуг почти нет. Кстати, на постоялом дворе, где мы врезали хулиганству бой, – их тоже не было. О чем это говорит?»

– «О том, что готовится скорая вылазка, набег».

– "Верно, мой Капитан, – зришь в корень! Ежели б вся эта братия на войну собиралась, она б с собой и конюхов с евнухами прихватила и камердинеров с мамками-няньками. А то ведь, случится вдруг кружевное перемирие, кто брижжи стирать будет? То ли дело – набег! Тут ради скорости можно и без обозов перетоптаться, Кстати, будешь считать, прибавь еще человек восемьдесят – сто наемников. Рядом с замком – лагерь. Я пока ехал в корзине, срисовал – десять котлов [35] . Ладно, прости. Тут, кажется, Гиз оттаял, что-то спросить хочет".

Генрих де Гиз, в первую минуту ошарашенный не менее своих стражей, переборол недоумение, поднявшись из-за стола, обратился к пришельцу:

– Говорите ли вы по-французски, мсье?

– Хау, Великий и Могучий нерусский язык, наполняющий оптимизмом всю христианскую Церковь, Пламенный Моторус сердца истинной веры. Я Великий Омовельник, именитый Мэй д'Одир, омовельников начальник, Могиканей Командир! Хау ду ю ду! Ду ю ду! – сохраняя каменное выражение лица, изрекал Лис, приветственно вскинув правую руку. – Я владею всеми наречьями, существовавшими и существующими в этом подлунном мире. И это всего лишь малая толика из того, чем будете обладать вы, став Сирин-Сиром Эльдорадо, Великим Магистром славных рыцарей истинного Храма Нового Света, которые без малого триста лет уже правят княжествами и королевствами, находящимися по ту сторону безбрежного океана, называемого у нас по старинке морем Мрака. Заклинаю вас, о высочайший столп Европейского союза, освещающий всю землю вокруг стоваттным сиянием чистейшего вакуума благородной души! Выслушайте меня, ибо, пронзив пространство и, можно сказать, время, я прибыл сюда за тысячи лье, чтобы исполнить волю Тайного Капитула – предложить вам, о могущественный Протектор Сущего, Золотую Кепку Ильича, которой венчается на царствие каждый новый мономах Великого, Малого и Белого Эльдорадо со всеми прилегающими Канзасами, Арканзасами и прочими Иллинойса-ми… Впрочем, все долго перечислять.

Молчание, прерываемое лишь робким шушуканьем, было ответом на возвышенный монолог Лиса. Пожалуй, здесь он превзошел сам себя. Кто бы мог подумать, что не моргнув глазом Рейнар способен нести полнейшую ахинею перед столькими десятками слушателей.

– Я слушаю вас, именитый Мэй д'Одир! – тряхнув золотисто-русой шевелюрой, горделиво заявил герцог.

– «Ну шо. Капитан, крючок вместе с наживкой рыбка схряцала. Самое время подсекать!»

– «Лис!» – поспешил задать я мучивший меня вопрос. – «Что такое Великий Омовельник?»

– «А хрен его знает! Если надо будет – придумаем. В конце концов, Гиз может быть великим дворецким Франции?! Почему бы мне не быть Великим Омовельником Эльдорадо?»

– Когда-то, давным-давно, когда король Филипп Красивый еще не родился на свет божий, мы, рыцари Ордена Храма, открыли сказочно богатую землю за морем-океаном. Землю, где золото валяется под ногами шо грязь, а драгоценными камнями мостят дороги, ведущие к Истинному Храму. Когда Капитул решил послать меня сюда, а не в какое-нибудь другое место, я вначале думал привезти в подарок то, что именуется в ваших краях драгоценностями, но убоялся, шо когда вы, мессир, воочию узрите, сколько этой байды там у нас, вы попросту решите, что я над вами злобно подшутил. Скажу только, что все те богатства, которые Кортес похитил у одного из мелких вассалов Великого Ильича для испанского короля, – это лишь крохи с обеденного стола любого из наших князей. Все это может принадлежать вам, если вы только дадите согласие, принять золотую кепку великого кормчего, приведшего эскадру рыцарей Храма к далеким берегам земли, названной нами Террой де Флоридой, ибо оттуда началось триумфальное шествие братьев тамплиеров от победы к победе. Нас вел к свершениям Хулио Педро Гомес де Ильич, Великий Навигатор Ордена. Победа осталась за нами, а мы – намного впереди нее. На лихом коне. С мечом наголо и щитом на руке. С крестом на всей дальнейшей судьбе. Мы шли под грохот канонады, пока не дошли до следующего побережья. Ну и остановились, поскольку тянуть корабли через Скалистые горы накладно, а Панамский канал еще не прорыли. Почти триста лет мы обживали эту суровую землю, превращая ее в земной рай, признавая над собой лишь волю Божью и руководящую роль династии Ильичей. Но увы, великое горе постигло нас! – Лис сделал паузу и обвел глазами залу, чтобы оценить произведенный эффект. Золотой туман плыл в глазах собравшихся, и вся небывальщина, слышанная когда-либо сотрапезниками Гиза о сказочных землях Вест-Индии, воочию оживала в их воображении при взгляде на экзотическую фигуру моего напарника.

– Не бойтесь! – стоически заверил слушателей Лис. – С Господом все в порядке! Но последний из Ильичей покинул нас, не оставив преемника. И вот я, простой Эльдорадский Омовельник, заведующий священным обрядом Первого омовения вступающего в Орден и Последнего Омовения уходящего от нас по лунной тропе, я, Хранитель запасных ключей Входа и Выхода, стою тут перед вами… – при этих словах Рейнар отвесил земной поклон, – чтоб выполнить волю собратьев. Не корысти ради, а токмо волею пославшего меня Тайного Капитула, дабы предложить вам Золотую Кепку Ильича и полную власть над бескрайними просторами Эльдорадо.

– Почему именно мне выпала такая честь? – наконец приходя в себя после всего услышанного, проговорил герцог Гиз.

– «Капитан, по-быстрому придумай почему. Какой-то недоверчивый клиент попался». Во-первых, нам известны ваши рыцарская отвага и благочестие. И это в столь молодом возрасте! Шо ж будет дальше!

– «Лис! Прабабушка Гиза – Лукреция Борджиа. Ее брат, а поговаривают, и прадедушка, как ты выражаешься, клиента – Чезаре Борджиа – последний великий магистр ордена Санта-Мария-дес-Монтес, прямых наследников кастильских тамплиеров. Тоже род известный не хуже твоих Ильичей».

Моя информация была немедленно озвучена Лисом с добавлением, «шо наряду с Санта-Марийцами, Санта-Нанайцы всегда были глазами и ушами заморских братьев, впрочем, далеко не единственными. Но если Его Светлости угодно отвергнуть предложение Капитула, то ему придется сделать подобное предложение королю Генриху Наваррскому, хотя лично он, Мэй д'Одир, не слишком жалует гугенотов».

– Предвижу ваш следующий вопрос, – опережая Гиза, промолвил Рейнар. – Вас, должно быть, интересует, каким образом я очутился в замке, незамеченный многочисленной стражей. Отвечаю. Нам, рыцарям Храма, известны такие тайные знания, шо при помощи их мы можем пронзать пространство, точно шилом, летать по воздуху, как птицы, видеть происходящее за много лье отсюда и еще много чего, о чем вы узнаете, став нашим Великим Магистром.

Нынче же ночью я должен покинуть вас так же, как появился, и все желающие могут быть тому свидетелями. Но ровно через месяц я вновь появлюсь, чтобы выслушать ответ. Обдумайте все тщательно, как подобает будущему Великому Правителю! – Он горестно вздохнул. – Мы зовем их любовно Внучатами Ильича.

– Пока еще вечер, а не ночь, – поднимаясь со своего места, проговорил Гиз. – Почтеннейший Мэй, прошу вас быть моим гостем.

* * *

С Рейнаром все было понятно. Голодная смерть в ближайшие часы ему не грозила. Лишь бы на радостях он не объелся и не хватил лишку спиртного. Насколько я помнил его планы посреди ночи резидент эльдорадской разведки намеревался поразить собравшихся у наследника Золотой Кепки мятежных баронов загадочным исчезновением из пустой часовни. Прыгать же с дерева на дерево, волоча за собой переполненное брюхо, – весьма накладное занятие, А мне самое время было спланировать ночной визит к мадам королеве. Переодевшись как подобает, я, по возможности скрытно, обошел все коридоры, прилегающие к апартаментам «моей супруги». Осмотрел лестницы и даже выбрался на крышу, прикидывая пути отхода в случае, если возможный «семейный совет» приобретет чересчур бурные формы. На всякий случай было решено, что меня наняли за пределами Парижа как штирийского ландскнехта и понятия не имели, кто я такой на самом деле. К тому же брат Адриэн, весьма кстати вспомнив, что аббатом одной из ближних святых обителей является его сорбоннский однокашник, немедленно отправился навестить его, прихватив на всякий случай моего коня. Так что в случае необходимости быстрого прощания с Шалоном мне было на чем уносить ноги. Вопрос только – куда?

Ужин, принесенный Жозефиной, был проглочен с той стремительностью, с какой притаившийся в листве хамелеон сглатывает неосторожно подлетевшую муху. На вопрос Жози, вкусно ли было то, что я только что съел, к стыду своему, я даже не смог вспомнить, чем же потчевали меня повара герцогини Лотарингской. Спустя час после ужина паж королевы Наваррской прибежал за Конфьянс, спеша передать ей волю госпожи, Ее Величеству было угодно видеть свою камер-фрейлину. Королева желает слушать чтение мадемуазель де Пейрак. Конфьянс, не заставляя ждать госпожу, удалилась вслед за пажом.

Понятное дело, чтение какого-нибудь новомодного Амадиса Галльского заменяло Марго отсутствие реального Генриха Гиза, пировавшего в данный момент с именитым Мэй д'Одиром. Все ее существо бунтовало против патриархальных нравов и правил, принятых в этой провинциальной глуши. Избалованное дитя Парижа, любимица Лувра, она просто не представляла себе, как можно ложиться спать в такую рань. Выждав некоторое время, я тихо направился к опочивальне Маргариты.

Слава богу, мне не пришлось следовать примеру Лиса, демонстрируя изощренную технику эльдорадского рукопашного боя. Приставленный к дверям королевских покоев страж, уже изрядно немолодой швейцарец, явно не разделял воззрения младшей из сестричек Валуа на назначение дня и ночи. Он дремал стоя, облокотясь на алебарду, и по всему было видно, что подобный способ ему явно не внове. Мысленно я поблагодарил здешнего дворецкого за хорошо смазанные дверные петли и чуть отворив дверцу, чтобы не создавать сквозняк, проскользнул в спальню. Хранитель королевского покоя даже бровью не повел. Наверняка не я первый осуществлял подобные манёвры здесь в столь поздний час.

Тяжелая бархатная портьера цвета бордо, затканная серебристыми лилейными крестами, скрыла меня, предоставляя возможность вдосталь любоваться происходящим. А любоваться, Сакр Дье, было чем! В кругу золоченых бронзовых канделябров, озаряющих мерцающим зыбким светом спальню, на огромном ложе, застеленном черной, точно морская пучина, шелковой простыней, сияло волшебной жемчужиной ослепительно прекрасное тело Маргариты Наваррской, едва-едва прикрытое почти прозрачной ночной сорочкой. В комнате, несмотря на позднее время, было жарковато, и соболье одеяло, переливающееся в неровном пламени свечей, было небрежно откинуто в сторону и почти сползло с ложа, лишь едва-едва касаясь маленькой тонкой ножки королевы.

Ее Величество скучала, едва слушая декламируемые стихи и разглядывая то замысловатое литье канделябров, изображающее безумную пляску вакханок, то лепнину, украшающую карниз, то оплывшие восковые свечи… Она была прекрасна и, несомненно, осознавала это. Тело ее жаждало ласк, душа – любви, но, увы, и то, и другое сейчас заменяли стихи, выразительно произносимые моей юной сообщницей. Надо сказать, черный цвет простыни был весьма кстати рядом с этой красавицей. Уж и не знаю, был ли это своеобразный траур по невинноубиенному брату Карлу, но то, что он безупречно оттенял молочно-белый цвет ее кожи и выгодно подчеркивал изысканное совершенство форм, было несомненным.

…Так живи, пока жива,
Дай любви ее права —
Но глаза твои так строги!
Ты с досады б умерла,
Если б только поняла,
Что теряют недотроги.

Любоваться прелестной картиной отдыха царственной одалиски можно было бесконечно долго, однако пришло время действовать. Я отдернул тяжелую портьеру, открывая удивленному взору Марго свое убежище.

О, постой, о, подожди!
Я умру, не уходи!
Ты, как лань, бежишь тревожно…
О, позволь руке скользнуть
На твою нагую грудь
Иль пониже, если можно.

Я закончил строфу и склонился в галантном поклоне:

– Не правда ли, мадам, стансы преподобного Пьера Ронсара необычайно сладкозвучны и проникновенны!

– Кто вы, мсье? – в негодовании вскинулась королева. – Откуда вы здесь взялись?

Обворожительное личико ее все еще продолжало оставаться гневным, но цепкий взгляд уже вполне явственно оценивал широкие плечи и крепкие ноги незваного гостя.

– Марго! Марго! Что за странные вопросы задает жена собственному мужу в такой час в своей опочивальне. Это я, Марго! А вы что, ожидали здесь увидеть кого-то другого? Прошу вас, сударыня! – обратился я к Конфьянс. – Оставьте меня с ненаглядной супругой наедине. Мы так давно не видели друг друга! Не правда ли, дорогая?

Мадемуазель де Пейрак склонилась в реверансе, пряча предательскую усмешку, и, не говоря ни слова, проплыла мимо в свои покои. Я прислушался. За дверью по-прежнему все было тихо.

– Генрих? – не сводя с меня агатовых глаз, чуть слышит произнесла красавица. – Откуда ты здесь?

– Снова странный вопрос. Конечно же, из Парижа! В Библии, правда, сказано, что жена должна везде следовать за мужем. Но, видишь, в нашем случае получилось наоборот. Я приехал за тобой, мой ангел. Не собираешься же ты, в самом деле, пропустить коронацию своего брата?

– В Шалоне гугеноты? – бледнея, проговорила Маргарита находя верное, как ей казалось, объяснение моему появлению в своей спальне.

– Вероятно, есть десяток-другой, но мне о них ничего не известно, – пожал плечами я. – Разве не понятно, я пришел за тобой.

– Один?

– Почти. – Я положил руку на эфес шпаги, точно давая понять, что, как минимум, одна верная подруга все это время сопровождала меня неизменно.

– Невероятно, – не отводя от меня взгляда, почти прошептала Марго. – Генрих Бурбон – здесь и он пришел за своей женой. Уму не постижимо!

Мне было недосуг разбираться, к кому обращены слова моей «очаровательной супруги».

– Что же тогда в Лувре вы не пришли за мной? – Жгучая плеть ее обиды начинала раскручиваться со свистом. – В ту ночь вы бежали из дворца со своими гугенотами и этой шлюхой де Сов. И теперь вы смеете являться сюда и как ни в чем не бывало приглашать меня на коронацию?!

– Ах, Марго, как вы прекрасны в гневе! – с томным вздохом проговорил я. – Однако, сударыня, вы что-то путаете!

– Я путаю?! Нахал! Наглец! Мужлан! Деревенщина! Ты взял Ларошфуко, Дюплесси-Морнея и еще три десятка гугенотов, а также свою шлюху де Сов и отправился поджигать Тюильри. Я сама это видела! Затем ты вместе с ними бежал из города по реке.

Очень интересная информация. Надо будет принять к сведению. Однако выпад сделан. Мой ответ.

– Дорогая моя! Что вы такое говорите! Я вернулся за вами, лишь только пожар охватил Тюильри! Но, увы – не застал на месте.

– Ложь! Наглая ложь! – не унималась раздосадованная красавица. – Если бы вы были добрым христианином – вы бы не позволили себе такой лжи! Правду говорят, что гугеноты в сговоре с самим Сатаной!

– Мадам, мадам! – Я испуганно замахал руками, делая пару шагов к ее ложу. – Не поминайте лукавого, тем более в такой-то час. Говорят, в полночь он любит являться на зов. А к чему нам третий?! Марго, ангел мой, вы удивляете меня своими обвинениями. Я говорю вам, что был в Лувре до самого взрыва. Это может подтвердить множество людей! Даже ваша матушка. Ведь именно я помог ей выбраться из дворца, как и многим другим. Правда, теперь, в результате моей доброты, меня же обвиняют в убийстве вашего брата и моего друга, короля Карла. Но это ложь! Я был ранен, в беспамятстве, и последнее, что помню, – он спасал меня, вытаскивая из-под обломков колонны.

– Это похоже на Карла, – внезапно успокаиваясь, с печальным вздохом промолвила Маргарита. – Он был резок, груб, несдержан, но до конца верен своим друзьям. И вы действительно нравились ему, Генрих. Я слышала, что именно вы убили его, но полагала это россказнями озлобленной толпы. До этого часа я верила, что вы бежали с этой…

– Марго, я готов поклясться, что не видел мадам де Сов с той самой ночи.

Это было чистой правдой. С такой же легкостью я мог поклясться, что не видел эту яркую звезду «Летучего эскадрона» Черной Вдовы в ночь мятежа, да и вообще никогда прежде ее не встречал.

– Я пришел за вами, но ваша комната была закрыта, окно распахнуто… Мадам, неужели же вы бежали через окно по веревочной лестнице? Я очень беспокоился за вас.

– Благодарю вас, Генрих, – несколько обескуражено наклонила головку королева Наваррская. – Признаться, не ожидала от вас такой заботы о себе. Один добрый священник помог мне выбраться из Лувра. До того я скрывалась в дворцовой часовне. Распахнутое окно – это только для отвода глаз, один из моих пажей спустился вниз по той лестнице, которую обнаружили… А вы… Стало быть, вы пришли сюда за мной, мой милый, невзирая на все опасности, подстерегавшие на пути. Пришли за мной… – понижая голос почти до шепота, с придыханием промолвила она.

– Сударыня! – Я склонился в поклоне у самого ложа, едва не наступая на край сброшенного собольего одеяла. – Та кто видел вас хотя бы раз, более не способен замечать опасности и препятствия, стоящие на пути к предмету своих грез.

Темные глаза Марго смотрели печально задумчиво.

– Вы сейчас в опасности, друг мой. С минуты на минуту может появиться Гиз.

– О нет, любовь моя! Вы приехали в Шалон с одной лишь целью – навестить заболевшую сестру. Никакой Гиз здесь сейчас не объявится. Тем более что в данный момент он пирует со своими друзьями-заговорщиками, готовясь послезавтра сорвать коронацию вашего брата…

Я хотел еще сказать о том, что мы могли бы стать союзниками, что только вместе мы можем представлять силу при дворе, и много еще другого в том же духе, но пламя свечей, отраженное в глубоких глазах девятнадцатилетней красавицы, колдовским образом сжигало слова, заранее заготовленные мною для этого случая. Впрочем, было ли то пламя свечей, или же глаза ее горели собственным волшебным сиянием? Кто знает, кто знает!

– Идите ко мне, Генрих! – прошептала Марго. – Потом, все потом.


Глава 20

Далеко зашел бы Моисей, если бы он устраивал опросы общественного мнения в Египте.

Гарри Трумэн

Я ушел перед самым рассветом, начисто лишив противнике союза Маргариты Валуа и Генриха Бурбона возможности объявить брак фиктивным. В глубине души маленький червячок раскаяния пытался выгрызть себе нору, заявляя, что я коварно пользовался внешним сходством и минутной слабостью страстной женщины. Но ведь в конечном итоге ее объятия предназначались не мне, как там меня звали – Вальдару Камдилу, а отважному королю Генриху, вернувшемуся за ненаглядной женой в осажденный Лувр и сейчас пришедшему к ней через все опасности в самое логово смертельных врагов. Что, как не любовь прекрасной дамы, – заветный приз для благородного рыцаря?! Но ведь любовь-то не ко мне, черт побери, а к этому лоботрясу Бурбону! Только бы он не утонул, улепетывая из Парижа. А то ведь еще бог весть сколько здесь торчать придется.

С самого утра Ее Величество Маргарита Наваррская пожелала развлечься соколиной охотой. Никто и не подумал препятствовать ей в этом. Мало кому в Шалоне и его окрестностях вообще было дело до беглой королевы. Впрочем, на что еще могла рассчитывать бедная родственница? Пока ее желания не выходили за рамки приличий, она могла позволить себе все, что взбредало в ее очаровательную головку. Единственный, кому бы желания Марго были или могли быть небезразличны, – молодой красавец Гиз, сегодняшней ночью отлученный от ложа Ее Величества. Но, так и не узнав об этом, он безнадежно утонул в планах скорого мятежа. К тому же, благодаря усилиям Рейнара, блеск Золотой Кепки Великого Магистра дурманил его склонный к авантюрам ум, никогда прежде не обольщаемый столь опытным искусителем, как Лис.

В погоню за пернатой дичью Марго сопровождали «любимая фрейлина с телохранителем» да пять-шесть слуг, стремянных, сокольничих и попросту охранников. К чему больше эскорт родственнице герцога Лотарингского в самой близости стен его столицы?! Слуги не удивились, когда за воротами кавалькаде присоединились еще два «охотника» – Жозефина, посланная с известием к брату Адриэну, и он сам, должно бы проведший ночь в благочестивых молениях со своим благородным собратом. Слуги не удивились. Удивилась моя «дражайшая супруга».

– Вы, святой отец?! – подъезжая к нашему капеллану ошарашено поинтересовалась она. – Вот нежданная встреча! Но о чем я! Рада видеть вас вновь!

Тут уже пришла моя очередь приходить в изумление:

– Как, вы знакомы?!

Марго сделала знак слугам чуть приотстать. В самом деле, довольно странно, когда драбант вдруг начинает беседовать с королевой на короткой ноге.

– А разве вы не знаете? – недоумевающе произнесла прелестная охотница, когда мы стались одни. – Разве не брат Адриэн привел вас сюда?

– Ну-у, в какой-то мере… – неуверенно начал я. – А в чем, собственно говоря, дело?

– Но ведь это же он спас меня в ту злополучную ночь в Лувре!

– Вот как? – Мои брови изогнулись дугами, точно мосты на детском рисунке. – Ваше преподобие, что же вы раньше молчали? – Я повернулся к бенедиктинцу.

– Но вы и не спрашивали, сын мой. А у нас, да будет вам известно, не принято бахвалиться своими деяниями, ибо не зря же сказано: «Пусть левая рука не знает, что делает правая». Сделанное от чистого сердца не нуждается в воздаянии, ибо само деяние и есть награда истинному христианину!

Я обреченно вздохнул. Похоже, меня ожидала очередная проповедь на тему пользы благотворительности и кроткой скромности дающего, да не оскудеет его рука во веки вечные.

– И все же, – прервал я поток красноречия брата Адриэна, грозивший перехлестнуть берега моего терпения, – поведайте, как было дело.

– О чем говорить? Мадам Маргарита преувеличивает мои заслуги, – пожал плечами монах. – В тот вечер один старый знакомый, служивший мессу в дворцовой часовне, пригласил меня к себе посоветоваться по поводу некоторых рукописей, имеющих касательство к истории Франции. И надо же было так случиться, именно в эту ночь парижанам вздумалось подмять злополучный мятеж. Вы не хуже меня, сир, знаете, что происходило дальше. В результате я, мой приятель, еще несколько клириков да десяток монашек-бегинок, укрылись в Дворцовой часовне и молили небо вразумить толпу, потерявшую страх Божий, заклиная даровать мир всем французам без изъятия. В час молитвы в церковь, ища защиты, вбежала ваша прекрасная супруга, и мы, конечно же, не могли отказать ей, ибо одна из основных задач истинного храма – давать приют и защиту всякому, кто алчет ее.

– Святой отец, я знаю об этом. Прошу вас, не отклоняйтесь от темы.

– Как вы, право, нетерпеливы! – покачал головой брат Адриэн. – Послушайте совет, сир. Научитесь ждать – это вам еще очень пригодится. Ибо умение ждать – одна из величайших доблестей и добродетелей государя. Однако мне почти нечего рассказывать. Я всего лишь упросил нескольких ваших пистольеров не открывать огонь, пока мы будем пересекать двор. Среди монашек, ухаживавших за королевским цветником, нашлась святая женщина, пожертвовавшая одеянием ради спасения королевы Наваррской. Вот, собственно говоря, и все. Мы перебежали двор, и с той поры я больше не видел вашу очаровательную супругу.

– Так и было, мой милый. Ведь я же не могла и предположить, что ты вернешься за мною, – ласково проворковала Марго. – Мой дорогой, ну что ты нахмурился – погода прекрасная, мы можем прелестно поохотиться до того, как направимся к Реймсу.

– Ваша жена права, сир, – подтвердил благочестивый клирик. – Тем более что по дороге нам надо что-то есть, а останавливаться на постоялых дворах, как вы знаете, небезопасно.

– Всего лишь уговорил не стрелять! – хмыкнул я. – Только-то!

– Они были истинными христианами, сын мой, – не медлил отозваться монах. – И добрыми католиками.

– Ладно, все хорошо, что хорошо кончается, – пришпоривая коня, кинул я.

Что еще мне оставалось делать?! Рассуждать о превратностях судьбы и о тех запутанных дорожках, по которым ведет всех живущих случай, точно поводырь толпу слепцов?

К полудню у нас уже было что жарить, и линялый исландский сокол, горделиво восседавший на кожаной перчатке сокольничего, на законном основании задирал крючковатый клюв под сафьяновым колпачком, украшенным золотым султанчиком.

Найдя живописную полянку, мы спешились. Слуги развели костер, чтобы запечь обмазанную в глине дичь. И никого из них не заинтересовало, когда, посудачив о чем-то, благостный монах-бенедиктинец, церемонно поддерживая под локоток спутницу, повел роскошную блондинку Жозефину к ближайшим кустам; когда королева Наваррская, капризно потребовав Арейлину следовать за ней, так же скрылась из виду, – мало ли какие там могут быть женские дела! Мое исчезновение и вовсе никого не волновало. Молчаливый драбант, хмуро зыркавший исподлобья на лотарингцев, вообще остался сторожить лошадей, пасшихся неподалеку. До той поры, пока утка, запекаемая в угольях, не была готова, отсутствие беглецов не тревожило свиту. Когда же наконец выяснилось, что и они, и оставленные на мое попечение лошади исчезли – что было делать нашим сопровождающим?! Удовольствоваться оставленным им обедом.

Тем временем мы во всю прыть мчались к Реймсу, вернее, к лесу Ансени, где была назначена встреча с де Батцем, где я надеялся найти приведенные им войска. Оставалось лишь гадать, сколько бойцов все еще находилось в Мезьере после отступления из-под Манса и известий о бойне в Париже, сколько из них согласилось следовать за Мано, воодушевляемые весьма туманной перспективой вероятной награды в случае успеха.

«У кого нет сольдо – нет солдат», – гласила циничная, точно удар стилетом, поговорка итальянских кондотьеров. Сольдо благодаря стараниям Лиса у нас еще были, хотя не так много, как после налета «судебных приставов» на Аврез ла Форе. Но в любом случае имевшейся суммы едва ли могло хватить на месячное жалованье сотни всадников. Для задуманного дела их требовалось много больше, чем сотня. В лесу Ансени же вполне могло не оказаться ни одного. Или десять – двадцать, что не слишком облегчало решение предполагаемой задачи.

Вскоре наш отряд пополнился еще одним, как принято выражаться, клинком. Впрочем, как я уже говорил, клинком-то Лис, а это был именно он, владел далеко не виртуозно. Хотя при случае и ему доводилось откладывать в сторону пистоли и обнажать шпагу. Но то, что наша милая компания много приобрела от его появления, Маргарита Наваррская прочувствовала тотчас, увидев выезжающего наперерез из лесных дебрей «гасконца».

– Батюшки-светы! – всплеснул он руками. – Да никак наша королева-матушка! Сир, одобряю, восхищен! Ради такой фемины действительно стоило волочься в эту глушь, крушить замки, громить встречные армии, топить великие армады!

– Рейнар! – попробовал я строго одернуть напарника.

– А? Шо? То разве была не Великая Армада? Ну, не великая, так не великая! Темно ж было, не разглядел.

– Кто это, Генрих? – Недоумение Маргариты Валуа, казалось, не знало пределов.

– Позволь представить тебе, дорогая, – поспешил ответить я, памятуя, какими звонкими титулами норовит украсить себя Лис, стоит лишь оставить его без присмотра. Впрочем, с присмотром ситуация была немногим лучше. – Это мой адъютант – Рейнар Серж Л'Арсо д'Орбиньяк, шевалье. Попросту мы называем его Лис.

– Да-да, сударыня! Я прошу вас, повлияйте на мужа. В душе я уже давно барон, а ежели принимать во внимание мои несомненные заслуги во славу короны, так я вообще уже год как должен быть императором чего-нибудь.

– Это адъютант?! – Ее Величество с трудом нашла слова для того, чтобы выразить свое недоумение. – Он больше похож на шута.

– Мадам! – ни секунды не медля, парировал ее слог Лис. – Если бы я был шутом, вы бы услышали такое, шо и дай бог мне когда сказать. Я всего лишь адъютант, Ваше Величество, но ведь не зря же говорят: «Каков поп – таков и приход». Простите, отче, к вам этот приход не относится.

– Как ты все это терпишь, Генрих? – не удержалась от резкости Марго. – У него жало вместо языка!

– Быть может, ты права, – пожал плечами я, досадуя остановку в пути и этот дурацкий обмен колкостями. – Но жало само по себе не опасно. А вот яд, которым полны его укусы, предназначен нашим врагам.

Королева на минуту замолчала, обдумывая мои слова.

– А где же Ларошфуко? – наконец после короткой паузы произнесла она. – В ту ночь в Лувре мне показалось, что имени он назначен тобой на пост личного адъютанта? Ты ведь всегда считал его своим первейшим советником.

– М-м… мы поссорились, – ляпнул я первое, что пришло в голову. – Он не хотел, чтобы я возвращался за тобой, душа моя. Да и вообще, я не желаю о нем слышать!

– Мерзавец! – В глазах Маргариты вспыхнули огни тог демонического буйства, которому в той или иной степени были подвержены все последние представители династии Валуа. – Мало того, что этот подлец призывал вас бежать в Ла-Рошель и возглавить там это сборище разбойников-гугенотов, так он еще желал, чтобы разъяренная толпа разорвала меня в клочья?! Негодяй, ублюдок, выскочка!

Маргариту явно прорвало. Грязные ругательства слетали с ее пленительных уст, подобно селевому потоку с Пиренейских вершин. Похоже, мои неосторожные слова попали в болевую точку. Однако, если верить ей же, кроме Ларошфуко в тот вечер со мной были Дюплесси-Морней, д'Обинье и еще уйма иных дворян. Откуда же ей было знать, что именно Ларошфуко настаивал на том, чтобы бежать в Ла-Рошель? Впрочем, кто же лучше самой Марго мог ответить на этот вопрос.

– Дорогая, но откуда ты узнала об этом? – делая наивное лицо, спросил я.

– Гасконский увалень! Жалкий провинциал! Неужели ты никогда не слышал о том, что стены имеют уши? В Лувре нет ни одной комнаты, в которой можно было бы спрятаться от слуховых труб моей матери! Она мне все рассказала! И что у твоего чертова любимца на Сене голландский корабль под испанским флагом, который доставит вас в Ла-Рошель, и что ты настоял на том, чтобы взять с собой эту жалкую потаскуху де Сов…

– Марго, радость моя, я здесь, перед тобой! Что ты такое говоришь? – не замедлил удивиться я.

Дело начинало потихоньку проясняться. Истинный Генрих Наваррский, должно быть, действительно бежал ночью на голландском судне под испанским флагом. Однако в Ла-Рошели, судя по уверениям Лиса, он так и не появился… Где же, интересно, черти носят его все это время?!

– Маргарита, мне не хотелось бы об этом говорить, – стараясь выглядеть как можно более натурально, я тяжело вздохнул, – но мадам Екатерина попросту обманула тебя. То есть да, у Ларошфуко на Сене действительно был знакомый корабельщик. Но Шарлотта де Сов?! Она была его возлюбленной и сбежала вместе с ним! С чего ты вдруг взяла…

– Я видела, какие знаки внимания ты оказываешь ей! – взвилась Марго, едва не теряя стремена. – Перед нашей свадьбой!

– Дорогая, я видел, какие знаки внимания ты оказывала де Гизу. До нашей свадьбы, во время нее и, увы, после. Давай лучше не будем вспоминать об этом. Главное, что теперь мы вместе.

– Ты прав, – успокаиваясь так же внезапно, как прошедшей ночью в своей опочивальне, уже вполне разумно промолвила королева Наваррская. – Мы больше не будем вспоминать те дни.

Должно быть, к вечеру обескураженные, обыскавшиеся егеря герцога Лотарингского пешком добрели до Шалона, понуро неся все еще на плечах свои повинные головы. Маргарита Валуа и ее немногочисленная свита исчезли бесследно, уведя собою еще шесть прекрасных лошадей. Не знаю уж, что больше должно было расстроить его светлость – исчезновение блудной родственницы или же пропажа благородных животных из герцогской конюшни, но малым утешением ему в этой печали могло послужить письмо, оставленное «моей супругой» своему благодетелю с уведомлением, что в связи со скорой коронацией ее дорогого брата в Реймсе она надеется встретить его там, ибо его долг, как пэра королевства, участвовать в этом священном обряде, выполняя веками отведенную главе столь прославленного Дома роль.

Карл III, герцог Лотарингский, в отличие от когорты своих троюродных братьев, так называемых младших лотарингцев, к которым принадлежал и Генрих де Гиз, представлял собой яркий образчик крупного феодального сеньора прежних времен. Он иногда вспоминал о верховном сюзерене, живущем в Париже, но, являясь близким родственником королей Франции, предпочитал изъявлять свои верноподданнические чувства, не предпринимая каких-либо активных действий. Он был счастлив со своей милой супругой и безотчетно правил Лотарингией, составляя себе двор менее пышный, чем парижский, однако вполне соответствующий его нехитрым притязаниям. В отличие от младших родственников, не так давно прибывших в Париж без гроша за душой и теперь единым кулаком, с фанатичностью обреченных, расчищающих место под солнцем, он был вполне доволен жизнью и вовсе не горел желанием портить отношения с королями Франции. Впрочем затевать ссору с набирающими силу Гизами ему тоже было не с руки. Поэтому, куда сегодня склонится чаша весов, приедет ли Карл III Лотарингский на коронацию или нет, было весьма важно для судьбы французской монархии. Официальная, пусть даже только официальная поддержка трона Валуа Лотарингским домом, главой которого являлся Карл III, изрядно повышала его акции. Впрочем, поддержка Бурбонов здесь тоже немало значила. И эту поддержку я надеялся обеспечить не одним лишь присутствием на коронации.

* * *

В Ансени мы были незадолго до заката. Подступающая мгла спешила скрыть отсутствие в лесной чаще гугенотской кавалерии, то и дело норовя выдать за притаившегося всадника куст ракиты, за пику – длинный сук, а резкие крики потревоженных птиц – за условные сигналы. Впрочем, я и не ожидал увидеть Мано с отрядом так рано. По моим расчетам, они должны были появиться здесь не раньше завтрашнего вечера. А то и вовсе послезавтра.

Следовало задуматься о ночлеге. Уж как было не вздохнуть печально, вспоминая гостеприимный Шалонский дворец с его уютными апартаментами. Но, увы, задерживаться там дольше становилось далеко не безопасно. При дворе наверняка нашлись бы люди, которые могли встречать Генриха Наваррского в Париже, а может, и ранее того. Да и Лис, благополучно втемяшивший в одурманенные винными парами мозги гизаров несусветную байку о мифических тамплиерах Эльдорадо, не мог вещать о чудесах и диковинах так долго. Ночные миражи прекрасны, но их удел растаять по утру. Встречу же нос к носу с вождем Лиги я намечал на другой день и уж никак не в алькове королевы Наваррской.

Потому сейчас мы торчали, как дураки, в лесу Ансени, и самое время было подумать о ночлеге. Ни меня, ни Лиса мысль провести ночь под открытым небом не пугала. Сентябрь выдался весьма теплым, и несмотря на то что под самое утро знобилось довольно холодно и земля выдыхала накопившуюся за день сырость, ночевка у костра была вполне достаточной для нас степенью удобств. Полагаю, и Жозефине не впервой было проводить ночь в полевых условиях. Да и наш капеллан вполне бы нашел в своем бесконечном арсенале поучительных историй что-нибудь подходящее случаю. Но были еще Марго и Конфьянс. Хотя Конфьянс, путешествуя с нами, могла и привыкнуть, но…

Точно подслушав мои мысли, наш славный капеллан критически поглядел на солнце, спешащее охладить свой пыл водах океана, и произнес:

– Сын мой! Быть может, я напрасно тревожу вас и отрываю от высоких дум, но не кажется ли вам, что лес – не само подходящее место для отдыха вашей очаровательной супруги.

– Вы можете предложить что-нибудь лучшее, отче?

– Возможно, – почтительно склонил голову брат Адриэн. – Здешний кюре – мой старый знакомец по Сорбонне. Его дом не более лье отсюда. Вон, видите? – Он указал рукою вдаль. С холма, на котором мы стояли, еще довольно отчетливо можно было разглядеть высокий шпиль и озаряемый закатным солнцем крест деревенской церкви. – Если мы сейчас направимся туда, то к ночи будем на месте. Только вот, сир, – падре слегка замялся, – надеюсь, вы не будете возражать, если я предварительно зайду предупредить благочестивого брата о нашем приезде. Согласитесь, не каждый вечер он ожидает ужину столько знатных гостей.

– Конечно, отче! – согласился я, вполне осознавая резонность слов священника. – Что за вопрос!

* * *

Брат Адриэн не ошибся. Местный кюре, оповещенный о привалившем ему счастье, казалось, готов был вывернуться наизнанку, чтобы угодить невесть откуда взявшимся гостям. Весь комфорт, возможный в его небогатом жилище, был предоставлен в распоряжение благородных дам и их кавалеров. Правда он не слишком походил на выпускника Сорбонны, кичащегося своей высокоученостью, а из книг я увидел у него лишь весьма потрепанный «Катехизис», – доброты и христианского милосердия ему было не занимать. Впрочем, вероятно, и в Сорбонне есть свои недоучки, едва-едва способные сдать экзамен на звание бакалавра, да и то не с первого раза. Но ведь и должность деревенского кюре – не слишком завидный бенефиций для выпускника кузницы архиепископов.

На следующий день Мано не появился. Мы с Лисом, не слезая с седел восемь часов кряду, исследовали окрестные ле" овраги, тропы и дороги, ведущие к Реймсу. Где-то здесь королевский кортеж, следующий к святыням Французской Галликанской Церкви, должен был попасть в засаду Гиза. По подсчетам и наблюдениям Лиса, отряд, собираемый молодым Лотарингцем, едва ли превышал шестьсот-семьсот вооруженных дворян и рейтар-наемников. Во всяком случае, провиант и фураж в Монфорлане был запасен именно на это количество людей и лошадей. Каков был королевский эскорт – оставалось лишь гадать. Количество же наших войск являлось загадкой, к сожалению, и для нас самих.

* * *

Следующим утром местный мальчонка, должно быть, заранее выставленный кюре для наблюдения за дорогой, сообщил, что с северо-запада через лес движется большой конный отряд. Судя по темным одеждам – гугеноты.

– Успел! – радостно улыбнулся я. – Вот молодец! Лис, седлай коней! Милые дамы, прошу вас не задерживаться. Нам следует поспешить.

– Сын мой! – как обычно церемонно начал брат Адриэн, беря меня под руку и отводя в сторону. – Некоторые богоугодные дела пока что удерживают меня здесь. Полагаю, что вы простите меня, если нынче я не последую за вами.

– Вы желаете покинуть меня? – удивленно спросил я. – После всех тех передряг, которые мы преодолели рука об руку?! Не вы ли намеревались идти рядом, помогая делом и советом, пока дорога не приведет меня к трону? – Я невольно поймал себя на мысли, что привык к велеречивому монаху и мне будет не хватать его вечных притч и многочисленных знакомств во всех концах Франции.

– Сир! – с мягким укором ответствовал брат Адриэн. – Из многих источников ведомо, что ваша стезя приведет вас к короне Франции. Но я не желал бы, чтоб моя завершилась на каком-либо из деревьев этого леса. Согласитесь, глупо закопать жизненный путь, высунув язык и дергая пятками в воздухе. Вы же сами слышали – сюда движется отряд гугенотов. В отличие от Мано, который, хотя и именует себя католиком, не знает, какому Богу молиться, они знают это наверняка. Вряд и эти люди обрадуются, увидев монаха-бенедиктинца рядом со своим кумиром. Ступайте, сир, – да хранит вас Господь! Мы встретимся в Реймсе и… Вот еще что: вопреки моему ожиданию, я не отметил в вас особого рвения к чтению псалмов. Всевышний ли вас вразумил, или же это только причуда памяти, – не мне судить. Но сегодня вы поведете в бой лютеран, а стало быть, вам следует казаться первейшим из них.

– И это мне советует католический священник?!

– Это говорит человек, искренне желающий видеть вас королем всех французов и помнящий, что благодать Господня не коснется сеющего рознь меж братьями. Ступайте, сын мой, я заранее отпускаю вам этот грех.

Встреча в лесу Ансени в первую минуту была ознаменована бурными криками радости, воздеванием вверх оружия и нестройным пением псалма. Однако заунывному восхвалению Всевышнего не суждено было завершиться логической точкой. Маргарита Наваррская, сопровождаемая своими «придворными дамами», выехала на поляну, где было построено мое могучее войско – не более двух сотен верховых. Все, что удалось привести с собой Мано.

– Католическая шлюха! – крикнул кто-то из строя. – Смерть Валуа!

– Смерть! Смерть! – вторил первому голосу целый хор иных.

– Вот это подмога! – услышал я за спиной возбужденный голос Лиса. – Чуток таких друзей – и никакого Гиза не надо!

К сожалению, он был прав. Строй всадников все больше превращался в толпу, и это скопище обозленных, увешанных оружием людей, все больше зверея при виде желанной добычи, шаг за шагом начало надвигаться на замерших в ужасе дам, не слушая окриков командиров. В глазах взбесившейся своры гугенотов Марго была едва ли не одной из главных виновниц Парижской бойни в ночь святого Варфоломея. Ведь именно ее, вернее, черт возьми, нашей свадьбой были заманены в Париж многие и многие погибшие в ту ночь. Марго не могла не понимать этого.

Но как же должна была верить мне эта женщина, если, невзирая на смертельную опасность, осмелилась следовать сюда за мной. Уж и не знаю, сколько там грехов отвесил мне святой Петр на своих весах, но обман такого доверия, пожалуй, мог стать худшим из них.

– Молчать! – взревел я, поднимаясь в стременах и обнажая шпагу. – Мано, ко мне! Кто верит в меня – сюда!

– Полундра!!! – разнеслось сбоку от меня. – Волки позорные! А ну, пеньки горелые, чавкальники свои зашнуровали! На немецкие кресты порву, антихристы суконные!

Два выстрела грохнули, придавая воплям моего друга пущую внушительность.

– «Блин горелый!» – раздалось у меня в голове. – «Это ж сколько веток! Нас тут щас развешают шо стиранное белье! Капитан, толкай речь, а то поздно будет!»

Мано и еще человек сорок, то ли из веры в короля Наваррского, то ли по привычке повиноваться, покинули ряды бунтующего войска и шагом подъехали ко мне, спеша сомкнуть строй вокруг короля и его «семьи». Немного, едва лишь четвертая часть войска. Но остальные, слава богу, остановились.

– Мано! – скомандовал я. – Ты отвечаешь за жизнь дам головой. Если я погибну, приказываю сопроводить их в Реймс!

– Но, сир! – попытался что-то сказать гасконец.

– Не спорить! – рявкнул я. – Выполнять приказ! Покончив с этим, я тронул шпорами бока коня, направляя его к хмуро молчащему воинству.

– Негодяи! – процедил я, подъезжая к первой инстинктивно выпрямляющейся шеренге. – Разбойники, именующие себя дворянами! Кто из вас осмелился поднять голос на мою жену?! Я спрашиваю: кто?! Ты?! – Я ткнул в кирасу ближайшего всадника концом шпаги. – Или ты?! Кто-о!!!

Лесное эхо далеко разнесло этот свирепый рев.

– Я, Ваше Величество! – Из глубины строя ко мне выехал молодой дворянин на буланом коне.

– Как звать?

– Гастон де Ла Ротьер, сир.

– Прекрасно. Спешивайся. Как король Наварры, я не могу, не запятнав своей чести, скрестить с тобой клинок. Но здесь, во Франции, я еще и герцог Вандомский, а потому забудем на время, что я король. – Тяжелая перчатка из грубой кожи полетела в лицо де Ла Ротьера.

– Ангард [36] ! – крикнул я, спрыгивая с коня. – Вы все наши секунданты.

Шпаги встретились и враждебно зазвенели. Этот звон был последним звуком, услышанным молодым гугенотом. Заставив противника закрыться демисерклем [37] от удара в голову, я, быстро проведя клинок под мышкой противника, коротко ударил его в горло. Де ла Ротьер упал, не охнув.

– Следующий! – развернулся я к строю, поднимая перчатку с земли. – Кто еще считает так же, как этот негодяй?! Я жду, господа, спешивайтесь! Я буду биться с каждым из вас, пока не перебью всех или пока кто-нибудь из вас не убьет меня! Ну же, не заставляйте меня ждать!

Строй безмолвствовал.

– Никто! В таком случае слушайте мою команду, негодяи! Вы все мятежники и по чести должны быть приговорены к смерти. Но, так и быть, я прощаю вас на сегодня. Однако каждый из вас остается приговоренным к смерти, пока своею доблестью не докажет право на жизнь. А этого, – я ткнул шпагой в распростертое тело смутьяна, – отвезите в ближайшую деревню. Пусть местный кюре похоронит его по католическому обряду. Он недостоин был зваться гугенотом.


Глава 21

Справедливость легче всего найти в словаре на букву "с".

Инструкция к очень толковому словарю

Ряды гугенотов дрогнули, пораженные моей чудовищной свирепостью. Ничего ужаснее, чем похоронить собрата по вере по католическому обряду, его единоверцы себе, должно быть, и представить не могли. Не давая своему войску опомниться, я повелел немедленно выслать разведку на дорогу, ведущую из Компьена в Реймс, откуда ожидалось появление королевского кортежа, и второй разъезд во главе с Лисом в засаду ближе к городу.

Наши вчерашние лесные прогулки не прошли даром. После долгих изысканий место, где шесть сотен всадников могут обрушиться на растянувшуюся колонну двора Его Величества, было найдено. Достаточно удаленное от городских стен, чтобы стража не услышала шум битвы; достаточно ровное, чтобы всадники могли разогнать коней, не рискуя сломать себе шею; с высоткой, откуда дорога проглядывалась как на ладони. Именно туда сейчас и направлялся шевалье д'Орбиньяк с десятком моих новоприбывших подчиненных. Представляю, каких невероятных сказок обо мне еще предстояло наслушаться этим несчастным. Для поднятия моего авторитета Лис вполне мог выставить меня жуткой смесью библейского царя Соломона с не менее библейским монархом Иродом.

– О милорд, я восхищен! Эт-то было прекрасно! – Один из воинов нашего пополнения, в отличие от остальных отнюдь не склонный к ношению темных одежд, подъехал ко мне, почтительно касаясь двумя пальцами стального козырька своей бургундской каски.

Я пристально посмотрел на незнакомца. Черты его удлиненного лица, несомненно, можно было назвать красивыми и даже благородными, но взгляд… Это был взгляд человека, вполне искренне способного восхищаться ломанием хребта воинственной толпе и хладнокровным убийством ближнего своего. Можно было держать пари, что мой собеседник не видел в этом ровно ничего дурного. Судя по говору, он был иностранцем, а неизменное «милорд» свидетельствовало о его британском происхождении.

– Вы англичанин? – спросил я, переходя на язык, по уверению Лиса, бывший для меня родным.

– О да, Ваше Величество! – Собеседник расплылся в радостной улыбке. – Я поражен, вы знаете мой язык!

– Как и много других, – кивнул я. – Кто вы? Что здесь Делаете?

– Мое имя Уолтер. Сэр Уолтер Рейли. Я доброволец, лейтенант в армии принца Оранского. Отступил вместе с вашей армией из-под Маиса. Ох и всыпали нам! Год демет [38] ! Еле ноги унес! – энергично заговорил Рейли. – А в Мезьере тоска смертная. И вот я здесь. Говорят, будем брать в плен французского короля?

Дьявольщина, вопрос был вполне достоин истинного англичанина? Я удивленно распахнул глаза:

– Кто вам такое сказал?

– Милорд, здесь и без речей все ясно! Когда ваш гонец примчался в Мезьер и сообщил, что вы требуете прислать войска к Реймсу, все решили, что вы собираетесь захватить короля, – с восхитительной бесцеремонностью заявил доброволец. – Это очень ловкий ход! Ведь вы – враги?

– С чего вы взяли? Я собираюсь спасти короля, а не взять его в плен!

– Значит, вы хотите, чтобы он был коронован? – с неподдельным удивлением спросил мой бесшабашный собеседник.

– Ну да!

– Что ж, прекрасно! Тогда прошу вас, сир, возьмите меня с собой на коронацию. Говорят, это весьма впечатляющее зрелище, будет о чем рассказать, возвратившись на родину.

Наглость моего свежеиспеченного соратника была беспредельна, как океан, окружающий острова, бывшие его родиной. Вне всякого сомнения, этот прирожденный искатель приключений с одинаковой невозмутимостью готов был и вязать руки ни в чем не повинного Генриха Валуа, и лобызать их при выходе из Реймского собора, впрочем, скорее наблюдая, нельзя ли под шумок срезать какую-нибудь драгоценную побрякушку с коронационного одеяния, чем преисполняясь величием момента.

– Мой капитан, – Мано, уже принявший на себя функции командира приведенного отряда, направил ко мне коня. – Разрешите доложить! Только что вернулся разведчик с Компьенской дороги. – Он понизил голос до заговорщического шепота. – Кортеж короля движется по направлению к Реймсу.

– Ступайте, господин Рейли. – Я повернулся к соотечественнику. – Мы договорим позже.

– Конечно, Ваше Величество, – склонил голову бойкий британец, вновь салютуя мне и отворачивая коня, – в любую минуту к вашим услугам.

– Скажи-ка, Маноэль, – негромко проговорил я, проникновенно глядя в глаза своего лейтенанта. – Это ты распустил слух, что мы намерены брать в плен Генриха III?

– Я, сир. А разве не так? – Бравый гасконец расправил плечи, явно гордясь своей недюжинной догадливостью.

– М-да, – вздохнул я. – Ты все напутал, Мано. Ладно, построй отряд и объяви, что мы следуем в Реймс. На коронацию короля Генриха III. И что по пути нам вероятнее всего придется принять бой с герцогом Гизом. Те, кто останутся живы, будут мной прощены. И я прошу тебя, избавь меня впредь от необходимости убивать подчиненных.

– Слушаюсь, мой государь, – браво отрапортовал де Батц, с гордостью принимая на себя роль верной шпаги короля. – Я сам буду убивать их!

– Ох, Мано, Мано, – покачал головой я. – Давай поторопись.

Раз королевская свита была невдалеке, значит, и засада де Гиза уже должна была быть на месте. Оставалось дождаться новостей от Лиса и двигаться скрытно лесом параллельно дороге, чтобы в нужный момент возникнуть, подобно войску царя Ээта Колхидского, выросшему из зубов дракона, посеянных отважным Ясоном. Появись мы загодя, и королевская стража, без сомнения, примет нас самих за нападающих. То-то будет смеяться Гиз, дождавшись развязки этого нелепого боя! Значит, мы должны появиться только после начала его атаки, и никак иначе.

Рейнар не заставил себя долго ждать. Его возбужденный голос заполнил мой мозг, восторженно комментируя результаты своих поисков.

– «Капитан, все в порядке! Хлопцы сыты, кони запряжены! Группа хлебосольцев заныкалась у густом лесу. Готовы устроить половецкие пляски с гиканьем и свистом. Рыл шестьсот, а то и поболее. А у вас как?»

– «Король уже на подходе».

– «Ну, тогда, как говорят в театре, время занимать места в ложах. Жду вас с нетерпением. Пока вы дотелепаетесь, я как раз наблюдателя с горки сниму».

Пока все шло по намеченному плану. Силы Гиза были нам известны. Королевский эскорт вероятнее всего не превышал трех-четырех сотен всадников плюс, должно быть, несколько десятков вооруженных дворян из Компьена. Негусто. Пропорция примерно один к одному.

– Отряд готов к походу, сир, – подъезжая ко мне, отрапортовал де Батц.

– Вот и отлично! Выступаем немедленно. Идем тихо, скрытно, атакуем по моей команде.

– Слушаюсь, мой капитан! – Мано развернул коня, спеша донести мои слова «висельникам».

* * *

Колонна королевского эскорта двигалась по дороге, растянувшись без малого на пол-лье. Впереди, разгоняя праздных зевак, сдвигая с дороги путников и встречные повозки, сверкая доспехами, шел отряд анжуйских жандармов. Знамя с алой каймой и королевскими лилиями в лазури плескало у них над головами. За жандармами следовали два десятка легионеров маркиза д'Аржи, бдительно охраняющие святыню королевского дома – Орифламму. Заветный стяг французских королей, осенявший некогда Людвига Святого в Крестовом походе. За Орифламмой в окружении драбантов катили кареты Генриха Валуа и Екатерины Медичи. За ними вновь анжуйцы дю Гуа, а далее редкие кареты, дорожные возки, возы со снедью и вином, возы, возы, возы без конца и счета. Вдоль всей колонны по обочинам редкой цепочкой скакали закованные в железо жандармы с длинными пиками; пистольеры, державшие на изготовку один из своих пистолей; шевальжеры, несшие по польскому образцу входящие в моду сабли. Все это завершал последний отряд латников человек в пятьдесят.

Всего мои разведчики насчитали не менее четырех сотен вооруженной свиты, да и то растянутых по всей длине колонны, а следовательно, не имеющих возможности быстро оказаться в нужном месте. На защиту короля и королевы-матери могло стать не более сотни бойцов, на что, собственно говоря, и рассчитывал де Гиз. К тому же дю Гуа, отважный и преданный своему государю, должно быть, по-прежнему приходил в себя на забытом Богом постоялом дворе. А что могли анжуйцы без своего храброго коронеля, способного вырвать победу из рук врага, было для меня загадкой.

Мы стояли в засаде, ожидая начала атаки.

– «Чаща, чаща, я гора! Как меня слышишь, прием?» – радостно прорезался на канале связи Лис.

– «Что случилось?» – поспешил спросить я.

– «Вальдар, где тебя учили? Отвечать надо: „Гора, слышу тебя хорошо“. Короче, внучонок Ильича уже расставил свой комитет по встрече в боевые порядки. Один отряд лупит в лоб, другой отсекает Валуа с матушкой от остальной колонны, третий то ли в резерве, то ли будет сковывать боем всех, кто болтается вдоль колонны, ну а в этот миг, средь шумного бала, случайно появится сам Гиз, шоб заключить своего дорогого государя. Причем, подозреваю, шо не в объятья. Наблюдаешь поворот к моей горке? Вот оттуда они и ломанутся. Думаю, как только жандармы повернут, тут-то всем гаплык и настанет. Усек расклад?»

– «Спасибо тебе, постараемся не пропустить самое интересное».

Лис оказался прав. Впрочем, у меня не было подозрений в легковесности его прогноза. Насколько я успел узнать, вернее, вн