Иоанна Хмелевская - Версия про запас [= Дело с двойным дном]

Версия про запас [= Дело с двойным дном] 696K, 163 с. (пер. Полецкая) (Пани Иоанна-11)   (скачать) - Иоанна Хмелевская

Иоанна Хмелевская
Версия про запас
(Пани Иоанна — 11)


* * *

Дом был старый, после войны наверняка ремонтировавшийся, и по идее он должен был выглядеть весьма импозантно. В реальности же дом являл собой довольно безотрадное зрелище. Лифт, однако, работал.

Сомнения, зародившиеся при виде парадного, лишь усугубились, когда я поднялась выше. Лестничная клетка четвёртого этажа была ещё грязнее и обшарпаннее, с дверей трех квартир облезала краска. Вдобавок одна дверь, именно та, в которую мне надо было войти, стояла слегка приоткрытой.

Я остановилась в нерешительности. Стоит ли вообще входить?… Моя тётка собралась купить квартиру, и я присматривала для неё варианты. Не стану же ей рекомендовать такую развалюху. После Канады, после роскошных апартаментов в Оттаве она ни за что не поселится хоть и в солидной, но все-таки трущобе. С другой стороны, я подумала, что здесь, скорее всего, не запросят дорого. Дом, весьма вероятно, поставлен в план капитального ремонта. Возможности для улучшения тут огромные, и кто знает, не превратится ли в скором времени развалина в великолепное здание…

Я поискала глазами кнопку звонка, нажала и не услышала никакого звука. Постучала, никто не отозвался.

Мне пришло в голову, что, может быть, здесь коммуналка. Жильцы запирают лишь свои комнаты, а входную дверь держат открытой. В таком случае осмотр оказывался чистой потерей времени, коммуналка отпадала сразу. Но ведь речь шла об отдельной квартире…

Я толкнула дверь и вошла, оказавшись в большой и сильно захламлённой прихожей. Четыре двери. Две комнаты, кухня и ванная, сообразила я. Только одна из дверей была заперта, остальные приоткрыты, так же, как и входная дверь. Что-то тут было не так. Квартира принадлежала пожилой особе женского пола, а пожилые особы женского пола склонны баррикадироваться, словно в осаждённой крепости, шестым чувством угадывая сонмы разбойников на лестничной клетке, денно и нощно вынашивающих злодейские замыслы. Нетипичная старушка мне попалась?…

Эти мысли пронеслись в моей голове в одно короткое мгновение, пока я разглядывала двери. В следующее мгновение я уже смотрела на пол.

Старушка, обитавшая в этой квартире, оказалась типичной, но мёртвой. Она лежала на пороге кухни. Массивный комод заслонял её тело, я видела лишь голову и лицо. И то и другое пребывало в состоянии намного более плачевном, чем дом, никакой ремонт им бы уже не помог. Некоторое время я стояла неподвижно, не в силах оторвать взгляда от страшной картины, затем понемногу собралась с духом и подошла поближе.

В медицине я не сильна. По-моему, старушка была мертва, но ведь я могла и ошибаться. Подавив всякую чувствительность, я опустилась на одно колено, протянула руку и дотронулась до пострадавшей. Она не была холодной: либо старушка рухнула замертво совсем недавно, либо в ней все ещё теплилась жизнь. Назад я пробралась, ступая очень осторожно, ибо старушка померла не от сердечного приступа, если, конечно, она действительно померла; затем я огляделась в поисках телефона. Телефон в квартире должен быть, по крайней мере так было обещано…

Я приоткрыла закрытую дверь, поскольку она находилась ко мне ближе других, и заглянула в комнату… Спальня, наверное… Телефона я там не увидела. Тогда я заглянула за следующую, приоткрытую, дверь.

Матерь Божья!…

Одного трупа было бы вполне достаточно, чтобы произвести на меня впечатление, но сразу два мертвеца — это уж явный перебор. Господи, ну и угораздило же меня!…

Крупный, крепкий с виду малый лежал у стены в куче мусора. Он лежал спиной вверх, а вокруг в беспорядке валялись обломки кирпича, отбитая штукатурка, инструменты — дрель, два молотка, огромная отвёртка и какая-то стальная болванка, а также, видимо, вожделенная добыча — большая железная коробка, перевёрнутая и открытая. Рядом с ней лежала одна золотая монета. В стене зияла свежевыдолбленная дыра.

Я внимательно пригляделась к покойнику и к разбросанным вокруг него предметам, и мне показалось, что я догадываюсь о происшедшем. Пришёл один из того сонма разбойников, зарубил топором хозяйку квартиры, раздолбил стену и добыл клад. Откуда-то прознал о сокровищах, ведь клад мог лежать тут с довоенных времён, потому что в этом здании были разрушены только два последних этажа, пятый и шестой, четвёртый простоял нетронутым. Отлично, выводы очевидные и напрашиваются сами собой, только, во-первых, почему клад состоит из одной монеты, а во-вторых, почему грабитель валяется тут мёртвым? Удар его, что ли, хватил при виде ничтожности добычи?…

Я немного успокоилась, хотя и не окончательно. Где этот чёртов телефон?! Квартиру осматривать не стану, пропади она пропадом, Тереса тут не поселится, даже если ей доплатить. Но позвонить я должна, возможно, они ещё живы! И времени в обрез, надо торопиться. Меня ждут в другой квартире, которая как раз может оказаться подходящим вариантом, и тогда её необходимо немедленно застолбить, отдав задаток. Я злилась на себя, кой черт меня дёрнул потащиться сначала сюда?!… Ладно, позвоню и сбегу. Объявлюсь позже, когда у меня будет побольше свободного времени. Я оставила отпечатки пальцев. Бог с ними, не буду вытирать, чтобы вместе со своими не стереть отпечатки преступника. Ведь эти двое явно не умерли своей смертью, кто-то им помог, и этого кого-то станут искать, вот и ищите на здоровье. Где телефон?!…

Телефон нашёлся в прихожей у входной двери. Людям иногда приходит в голову такая жуткая идея — ставить телефонный аппарат на высокую полочку в прихожей, так, чтобы нельзя было разговаривать сидя. Долго ли простоишь на своих двоих?… Ну да ладно, мне особенно болтать не о чем, срочный вызов… Кого же вызвать, «скорую помощь» или полицию?…

Я выбрала полицию. Будем последовательны. Если я оставляю свои отпечатки пальцев для облегчения работы полицейским, то уж тогда не буду способствовать затаптыванию следов, которое работу затруднит. Скажу им, чтобы обязательно захватили с собой врача, пусть даже патологоанатома, не станет же он добивать живого, в конце концов!

Телефонную трубку я подняла осторожно, двумя пальцами. Вкратце описала ситуацию и отказалась назвать себя. С раздражением пообещала связаться с ними в своё время, думая про себя, что понятия не имею, когда такое время наступит, и что я все равно ничем им не смогу помочь. У меня была назначена уйма дел на сегодня и завтра! Потрясение перешло в злость. Слава Богу, по телефону они не могли меня достать. Я положила трубку и бросилась прочь из этого дома ужасов, дверь оставила приоткрытой, так, как я её нашла…

* * *

Тётку мою я ненавидела с самого раннего детства. Собственно, будучи младшей сестрой моей бабушки, она приходилась мне не тёткой, а двоюродной бабкой. Бездетная вдова, тётка стала моей опекуншей, когда мне было три года, после гибели моих родителей при несчастном случае. Моя родная бабушка тогда тяжело болела и уговорила сестру взять меня к себе. Так я и у неё и осталась, потому что других родственников у меня не было, а бабушка через несколько месяцев умерла.

Эту двоюродную бабку, которая с самого начала велела называть себя тётей, я возненавидела сразу, глубоко и безотчётно. Поначалу, я боялась её до ужаса, в моем детском восприятии она походила на страшных персонажей из сказок, на Бабу Ягу, ведьму, колдунью, но только не на злую фею, потому что фея, злая или добрая, должна быть молодой. Она смотрела на меня недобрым взглядом, поджав губы, откровенная неприязнь читалась на её лице. Было очевидно, что она меня не очень любит и не пытается этого скрыть.

Главной причиной моей ненависти стало молоко. Тётка упорно кормила меня молочными супчиками, рис на молоке, макароны на молоке, каша на молоке, меня же едва не выворачивало от одного запаха кипячёного молока. В конце концов я так исхудала, что вмешался врач, сосед, живший в нашем доме. Возможно, он спас мне жизнь. Тётке пришлось отказаться от молока, но желание впихнуть в меня насильно отвратительную еду не оставило её. Она выдумала кормить меня рыбьим жиром, но рыбий жир, на удивление, мне нравился, посему она быстро оставила эту затею и перешла к вареной редиске, которая воняла немилосердно, но из двух зол — молока и редиски — я предпочла последнее. Позднее я научилась притворяться, что чего-то не люблю, и благодаря этой уловке ела вдоволь капусты, которая мне нравилась в любом виде.

Одевала меня тётка престранно и всегда очень тепло. Обычно она перешивала на меня свою старую одежду, и так перешивала, что без слез не взглянешь. Я довольно долго не обращала внимания на то, как выгляжу, и потому не расстраивалась, а к тому времени когда пошла в школу, в моду вошли хиппи, и, по мнению моих подружек, я была одета по высшему разряду. Так что комплексов себе не добавила. Зато свободы действий я была лишена почти начисто. Мне запрещалось все, а особенно то, чего мне особенно хотелось — играть с детьми, гулять с подружками, смотреть фильмы по телевизору, сидеть у окна и глазеть на улицу, читать перед сном, собирать смешные и глупые пустячки, милые сердцу каждой девочки, а волосы я должна была исключительно заплетать в косички. Только косички и никаких разговоров! Во дворе дома был устроен скверик с качелями, горкой, песочницей — игровая площадка для детей. Как-то чудесным летним днём я, скучая, спросила, могу ли туда пойти, и тётка коротко ответила: «Нет». На вопрос «почему?» последовал столь же краткий ответ: «Потому». С возрастом я начала бунтовать против тётки, но ещё долго не могла избавиться от жуткого страха, который она мне внушала.

Кукол у меня никогда не было; но, к счастью, я была к ним равнодушна и каким-то чудесным образом сумела не обнаружить своего равнодушия перед тёткой. Я любила читать и рисовать. Как сейчас помню тот погожий день во время каникул, когда я, смирившись с недоступностью детской площадки, решила нарисовать и раскрасить цветок настурции. Поставила вазочку с цветком перед собой и со сладкой дрожью в сердце приступила к любимому делу. Я была в самом начале работы, когда тётка оторвалась от телевизора, чтобы посмотреть, чем я занята.

— Перестань рисовать, — холодно произнесла она.

— Почему? — спросила я с обидой и возмущением.

— Потому, — ответила тётка и забрала у меня из-под носа и вазочку с настурцией, и все рисовальные принадлежности. Краски она спрятала так, что я не смогла найти, как ни старалась, а появились они у меня исключительно благодаря домашним заданиям по математике, которые я решала для подружки. Коробкой с початыми красками она выразила мне свою благодарность.

Мне было тогда одиннадцать лет. Желание нарисовать цветок настурции было огромно, и запрет оказался для меня страшным ударом. У меня все сжалось внутри, я не могла даже заплакать. Я взяла первую попавшуюся книжку и попыталась читать. Книжка оказалась про Аню с Зеленого Холма, и как раз когда я начала вникать в её содержание и заинтересовалась, тётка неожиданно вырвала книгу у меня из рук.

— Перестань читать, — непререкаемым тоном заявила она.

В первый момент мне хотелось силой отобрать у неё книгу.

— Чем же мне заняться? — воинственно спросила я.

— Кухонными полотенцами, — был ответ. Тогда я ещё не понимала, насколько она скупа, я думала, что мы просто бедные. Я покорно штопала старые салфетки, начищала ботинки, просившие каши, а кухонные полотенца шила из тряпок. Тот день, памятный цветком настурции, я провела в результате, латая дыры.

Больше всего в детские годы мне не хватало одиночества. Я любила бывать одна, но такое счастье выпадало редко и длилось недолго. Одна я бывала только по дороге в школу и обратно, а дома — когда тётка шла в ванную или к нам приходили гости. Я мечтала о гостях, но у нас мало кто бывал. Во время визитов гостей меня отправляли в спальню, где я переживала самые прекрасные минуты моей жизни. Не имело значения, что я делала, чинила ли коврик, лежавший перед кроватью, или сидела неподвижно, уставившись в стену, это было неважно. Важно было то, что я была одна, не чувствовала на себе её жуткого взгляда, не слышала свистящего дыхания и в ноздри мне не бил её запах.

Тётка смердела. Иначе, чем молоко, но тоже отвратительно. Она не мылась, не стирала одежду и постоянно источала запах грязи. Я так и не смогла к этому привыкнуть. Её непременное присутствие превращалось в мучение для меня, я всегда должна была сидеть в той же комнате, где и она, всегда выходить из дома вместе с ней. Я ненавидела эти выходы, особенно летом, потому что обязана была надевать свитеры, рейтузы, платки, в которых изнывала от жары. Тётка мёрзла, а значит, и я должна была тепло одеваться. Удивительно, как я вообще жива осталась.

У меня никогда не было ни копейки денег. Я никогда не выезжала на каникулы. Я понятия не имела, как выглядит деревня, море, озеро или лес, в глаза не видала живой коровы. В зоопарке была только раз со школьной экскурсией. Я не могла себе представить, что такое кино, не знала вкуса мороженого. Шоколадом, апельсинами, кока-колой меня угощали в школе, но мороженого никто в школу не приносил, а приглашения в гости к подружкам мне запрещено было принимать. Я даже не понимала, что не знаю, как выглядит нормальное человеческое жильё.

Протест рос вместе со мной и наконец проявился. Способствовали тому два события.

Сначала к нам пришёл с визитом какой-то человек. Дверь открыла ему я, предварительно спросив: «Кто там?», без этого открывать не дозволялось. Он назвал своё имя, Райчик. Я сказала тётке, что за дверью стоит пан Райчик, и та велела его впустить. Я плохо разглядела его, в прихожей было темно, лишь отметила про себя, что раньше его не встречала, и шмыгнула в спальню. Мне было тогда уже пятнадцать лет, но правило удалять меня с глаз долой при появлении гостей оставалось в силе.

Радуясь нескольким минутам передышки, я закрыла за собой дверь и как можно тише отворила окно, внимательно прислушиваясь к голосам в соседней комнате, чтобы тётка не застала меня врасплох. Открывать окна было запрещено, тётка предпочитала спёртый воздух всякому другому. Затем я принялась читать, то и дело подслушивая через замочную скважину, чтобы по ходу беседы определить, сколько времени ещё пробудет у нас гость. Как долго я смогу пользоваться свободой взаперти, пять минут или час?…

Мужчина говорил громко, и я отчётливо слышала его слова.

— Вы, видно, полагаете, пани Эмилия, что всех перехитрили? Но ведь покойница пани Юлия завещания, кажется, не переписывала? Собственной рукой перед смертью все отписала внучке, разве нет?

Тётка отвечала ему значительно тише, я слышала только свистящее шипение, по которому догадалась, что она в бешенстве. Гость продолжал орать:

— Уж мне-то такие вещи говорить не надо, ребёнок много не съест, водки не пьёт, а ведь они были люди не бедные. А внучка-то об этом знает? О, уже вижу, что не знает. Нетрудно было догадаться…

Каким-то образом тётке удалось его утихомирить. Смысл его речей дошёл до меня позже, тому невольно помогла пани Крыся. Пани Крыся, должница, возвращавшая долг порциями, пришла как раз на следующий день и ядовито заметила что-то о том, как обдирают бедную сироту. Я услышала се слова, потому что дверь в комнату была открыта, а я в это время шла из ванной в спальню. Пани Крыся смотрела на меня, тётка тоже глянула в мою сторону, и меня вдруг поразило выражение её лица. Я поняла, что бедная обдираемая сирота — это я!

Несмотря на такое житьё, в кретинизм я не впала, голова, слава Богу, работала. У меня появились подозрения. Сбежав с урока, я отправилась к дому моей покойной бабушки. Я смутно припоминала, что соседка была давней бабушкиной приятельницей, и, как оказалось, не ошиблась.

Я застала старушку дома и представилась. Мой визит её очень взволновал. О финансовой стороне дела я спросила напрямик, мотивируя вопрос беспокойством, не объедаю ли я мою тётю, старую беспомощную женщину. Выяснилось, что незнакомый мне бугай прорычал чистую правду и замечание пани Крыси также было вполне справедливо: бабушка оставила тётке очень много денег, предназначенных на моё воспитание, кроме того, тётка продала квартиру бабушки за какую-то безумную цену и все забрала себе. По моим подсчётам, этих денег хватило бы на двадцать лет жизни в роскоши даже при нынешних ценах, а ведь десять лет назад все было дешевле. На деньги мне было наплевать, но квартиры я не могла ей простить. Квартира принадлежала также моим родителям и должна была перейти мне! Её можно было бы сдавать, получать доход, а потом, став взрослой, я могла бы там жить.

Бунт мой носил рациональный характер. Для начала я не позволила отлучить меня от рисования. Учительница говорила, что у меня есть способности. Я солгала, что нам добавили учебных часов, и оставалась в школе подольше, учась живописи. Отлично понимая, что самостоятельная жизнь требует денег, я хотела заняться репетиторством, но тётка мне не разрешила. Тогда я стала делать рекламу. Я была способной, дешевле обходилась работодателям и потому получала заказы, но один-два свободных часа в день, добытых с помощью вранья, ограничивали мои возможности. Много я заработать не могла, но даже та малость сильно изменила мою жизнь. У меня наконец-то появились собственные деньги.

Когда мне исполнилось семнадцать лет и я получила аттестат зрелости, случилось чудо. Та самая учительница рисования, с которой мы в конце концов подружились, собралась в Штаты, ориентировочно года на два, и оставляла однокомнатную квартиру, полную цветов. За цветами кто-то должен был ухаживать, и она предложила мне пожить там.

Я поверить не могла своему счастью. Выехала от тётки. Разрешения не спрашивала, просто объявила, что я уже совершеннолетняя и хочу сменить квартиру. Переезд не доставил трудностей: у меня ничего не было, а взять с собой ничего не дозволялось. Я поступила в Академию художеств, как сирота получила стипендию, могла наконец заработать на рекламе, так что мне было на что жить. Я впала в эйфорию, часами бродила по городу, навсегда рассталась с косами, ела, что мне нравилось, делала, что хотела и, наконец, я жила одна, в чистой комнате, при открытых окнах! У меня была яркая лампа! Тётка пользовалась исключительно двадцатипятиваттными лампочками…

Я бы с удовольствием забыла о ней навсегда и никогда больше не переступала порога этого дома, но у неё были способы меня удержать. И опять не обошлось без пани Крыси…

Случилось это, когда я ещё жила у тётки. Видимо, они поссорились и пани Крыся решила тётке насолить. Она ворвалась ко мне в спальню; тётка пыталась преградить ей путь, но пани Крыся была крупнее, моложе и наверняка сильнее. Отказавшись от борьбы, посиневшая от злости тётка села у стола, крепко сцепив ладони. Пани Крыся с нескрываемым удовлетворением объявила мне, что все мало-мальски ценное в этом доме является моей собственностью, поскольку принадлежало моим родителям. Серебряные подсвечники, серебряная посуда, старая фарфоровая супница, настоящий Хелмонский на стене, антикварный комод, яшмовые напольные часы, драгоценности, о которых я ничего не знала, а кроме того, фотографии. Четыре альбома фотографий, среди которых был свадебный портрет моих родителей и многочисленные снимки времён их молодости. Это меня потрясло. Родителей я не помнила, не имела ни малейшего представления о том, как они выглядели, и мечтала увидеть их во что бы то ни стало.

Тем тётка меня и держала. Сказала, что покажет мне снимки и даже отдаст, если заслужу. Я отлично понимала, что та врёт, лгуньей она была патологической, ведь сколько лет вдалбливала мне, что после моих родителей ничего не осталось, но вопреки разуму я не теряла надежды. Бывала у неё не реже раза в неделю, стараясь изо всех сил заслужить фотографии, оплачивала её счета на почте из собственных денег, приводила мастеров для всяких починок в этом разваливающемся доме, терпеливо выслушивала нарекания, ругань, претензии и жалобы на многочисленные болезни, бегала за лекарствами, и при всем при этом сладостным утешением служила мне мысль, что я здесь больше не живу. Возможно, моя ненависть утихла бы, если бы сама тётка не позаботилась о том, чтобы её разжечь.

Она страшно разозлилась на меня, когда я исчезла на три недели. Первый раз в жизни я осмелилась выехать на море, за что и была наказана, хотя предупреждала о своём отъезде. Предупреждение тётка не приняла во внимание и по моему возвращению объявила, что, видно, те альбомы мне больше не нужны, поэтому она и не будет их хранить и один уже даже сожгла. В доказательство продемонстрировала мне кусочек обугленной обложки. Я не убила её тогда, хотя удержаться стоило больших усилий. Позднее, придя в себя, сообразила, что, во-первых, ей негде было их сжечь, не над газом же, а во-вторых, она, без сомнения, опять врёт. Однако я пережила нелёгкие мгновения, ибо желание увидеть лица родителей стало моим наваждением. Если бы я знала, где она хранит альбомы, то забрала бы силой, но в этой жуткой свалке, которую являло собой жилище достойной старушки, нелегко было бы отыскать слона, не говоря уж о более мелких предметах! Я ничем не могла себе помочь и возненавидела тётку ещё сильнее…

* * *

— Боже праведный, — сдавленным голосом произнёс Януш. — Что ты там ещё натворила?…

В первое мгновение я всего лишь удивилась. Меня переполняли сомнения, правильно ли я поступила, отдав задаток за ту последнюю квартиру, которая меня так очаровала, но моей тётке может не понравиться, и тогда расходы буду нести я, а не она. Пятнадцать миллионов на дороге не валяются. Остальные события дня выпали из головы, в памяти образовался пробел. Однако Януш о задатке ещё ничего не знал, я не успела проговориться ни словом. О чем же он тогда спрашивает?…

— А что такое? — неуверенно отозвалась я.

Он дожидался меня в моей квартире и на скрежет ключа вышел в прихожую. Взял из рук сумку, повесил мой плащ и направился в кухню, но на пороге остановился.

— Геня узнал тебя по описанию, но не был уверен, поэтому начал с меня. Так это ты была в том доме на Вилловой?

Пробел в моей памяти стал заполняться с невероятной быстротой. Я как раз пыталась зажечь газ русской зажигалкой, весьма капризной штучкой. То она поджигала газ сразу и без хлопот, а то тянула и устраивала настоящий взрыв. Я обернулась к Янушу.

— Господи, на Вилловой!… Те трупы?!…

Я вспомнила о газе, раздался мощный хлопок, и мне опалило ресницы, брови и волосы. Поставила на горелку пустой чайник, опомнилась, налила воды, отставила чайник и поставила кастрюлю с мясом. Януш молча пережидал мои нервные манипуляции.

— Да говори же ты наконец! — потребовала я и опустилась на стул. — Что там произошло? Уже что-нибудь выяснили?

Януш обошёл вокруг стола и уселся напротив меня.

— Как тебе в голову взбрело сбежать? Ведь тебя там видели! Ты отдаёшь себе отчёт, какие подозрения возбудило твоё поведение?

— Глупости! — рассердилась я, потому что проголодалась, устала, беспокоилась о задатке и была недовольна всем на свете. — Во-первых, никто меня там не знает, а во-вторых, в чем, собственно, дело? Зачем мне было убивать двух совершенно незнакомых людей? Или я вдруг ни с того ни с сего впала в манию убийства? Геня умом тронулся?

— Да нет, не тронулся, он пока неплохо соображает. Что ты там делала? Расскажи мне все, а я потом прокомментирую…

Яростно помешивая ложкой в кастрюле и превращая нормальные котлеты в фарш, я рассказала ему все. Закончила свой рассказ, уже заправляя салат. Достала тарелки с сушки, разложила еду и поставила на стол. Визит на Вилловую был настоящим кошмаром, но аппетита, к сожалению, он меня не лишил.

Януш с удовольствием потянул носом сочный мясной дух, вздохнул, повернулся и нашарил на сушке вилку.

— Ножи, как я понимаю, нам не понадобятся… Ну ладно, а теперь я тебе растолкую, к чему все это привело…

По звонку анонимной информаторши на Вилловую приехал полицейский патруль. Двое полицейских поднялись на лифте на четвёртый этаж, толкнули приоткрытую дверь и вошли в квартиру. Спустя немного времени один из них поехал обратно вниз, а другой вышел на лестничную площадку и закурил.

В состав следственной бригады, которая приехала через четверть часа, входил поручик Генрик Пегжа. В работе он был не новичок, посему приступил к исполнению своих обязанностей спокойно и деловито, не испытывая никаких дурных предчувствий. Начал он с двери.

— Она была приоткрыта? — спросил поручик полицейского, стоявшего на лестничной площадке. В это время начальник бригады, капитан Тиранский, прозванный коллегами для краткости и вполне заслуженно Тираном, вошёл в квартиру.

— Приоткрыта.

— Никто здесь не слонялся?

— Никого не видел. Лифт проехал только один раз и остановился выше. Судя по звуку, видимо, на шестом этаже.

Поручик Генрик Пегжа, или Геня, вошёл в квартиру вслед за капитаном. Повели они себя подобающим образом, ничего не трогали, осмотрели все помещение, убедились в наличии двух трупов, кучи мусора в гостиной и общего беспорядка, после чего предоставили действовать специалистам из лаборатории. Врачу здесь уже нечего было делать. Помогавший бригаде сержант удалился на поиски сторожа, а также случайных свидетелей.

Спустя два часа были уже собраны кое-какие сведения.

Покойная, старая, толстая и весьма неопрятная женщина, погибла от удара по голове. Ударили её один раз, но с такой силой, что второго не понадобилось. Орудие убийства также не пришлось долго искать, один из двух молотков, валявшихся в гостиной, идеально подходил для совершения преступления.

Второй труп доставил хлопот. Малый, лежавший на куче мусора, был очевидно мёртв, однако определить причину смерти оказалось затруднительно. Никаких внешних повреждений на трупе обнаружено не было. Врач высказал предположение, что либо с малым удар случился, либо сердце подвело, но от официальных заявлений пока воздерживался, ожидая новых данных. Он лишь уточнил время наступления смерти. Обе жертвы отправились в мир иной более или менее одновременно, самое большее, с разницей в один час.

В кухне, страшно грязной и захламлённой, скопилось изрядное количество посуды с остатками пищи, находившиеся среди них чашки из-под кофе и рюмки из-под коньяка, видимо, использовались совсем недавно. С бутылки коньяка, а также с других предметов сняли отпечатки пальцев. К кухне был проявлен особый интерес, чему способствовало присутствие человека по прозвищу Умник Вонючий.

Умником Вонючим был некий Яцек Шидлович, входивший в группу специалистов. Одарённость этого молодого человека могла сравниться только с его самонадеянностью. И хотя для самонадеянности были основания, она невероятно раздражала окружающих. Мечтавший о блестящей карьере Яцек имел привычку делиться своими соображениями загодя, прямо во время работы, доводя коллег до бешенства своей стопроцентной правотой. Ему помогали острый глаз, нюх, а возможно, и следовательский инстинкт, и не было ещё случая, чтобы его мнение не подтвердилось. Коллеги скрежетали зубами, а Яцек сатанински хохотал.

Вот и сейчас он испытывал терпение бригады невыносимой уверенностью в себе.

— На бутылке покойный и продавщица, — объявил он. — На кофейных посудинах — покойный и покойная. Последний приём жидкой пищи в жизни, и уж поверьте мне, он окажется очень важным. Кроме того, вижу здесь двух свеженьких дамочек, туфельки на полу, пальчики на дверных ручках, самые миленькие отпечаточки на телефоне, правда немного смазанные, но они же есть на той свалке. Свалка новая, раньше её не было. Все остальное лежит как было раньше, и там отпечатки только одной из этих свежих дамочек. Уж можете мне поверить.

— Поцелуй меня в одно место, — буркнул его начальник.

— В ящичке было золото, — продолжал Яцек как ни в чем не бывало, — невооружённым глазом видно. Было его довольно много, и заметьте себе, обе недавние посетительницы подходили к покойнику, одна присаживалась на корточки, подолом смела пыль. Вот тут крутилась последняя, а там топталась первая. Слушайте, слушайте меня. Разгром устроила первая, наверное, что-то искала, её пальчики, её туфельки, кроме неё здесь видно только покойницу, больше никого. Отличное место преступления, на этой пыли все видно как на ладони. Милая старушка, царствие ей небесное, явно не страдала манией чистоты.

Геня слушал Яцека с некоторым беспокойством, потому что высланный на поиски свидетелей сержант уже кое-что разузнал. Три человека видели женщину, которая приходила сюда приблизительно час назад. В определении времени её визита свидетели расходились на полчаса, зато описание полностью совпадало во всех трех случаях, при том что свидетелей опрашивали по отдельности и они не могли сговориться.

— Я видела её через окно, — рассказала жиличка с первого этажа. — Я как раз цветы поливала, вот эти, что тут стоят. Ну и посмотрела на улицу. Подошла какая-то женщина, остановилась у подъезда и принялась дом разглядывать. Наверх посмотрела, потом вниз. Я даже подумала, что она, видно, кого-то ищет. Блондинка, волосы короткие и будто взлохмаченные, я ещё подумала, наверное, от ветра, а одета она была в такой плащ переливчатый, что непонятно, какого он цвета. Так посмотришь, вроде бы темно-синий, а вдруг посветлеет и становится вроде бы бежевым. Туфли на каблуках. Я обратила внимание, потому что она о фонарь опёрлась и что-то там в туфле поправила…

Другой свидетель, пенсионер с пятого этажа, как раз, возвращаясь домой, вынимал письмо из почтового ящика внизу, когда из лифта вышла женщина. Он заметил оригинальный плащ и взлохмаченные волосы, потому что в молодости был портным и внешний вид женщин ему до сих пор небезразличен. Дама спешила, выбежала на улицу, как будто за ней гнались, каблучками дробь отбивала. Пенсионеру она была незнакома, никогда её раньше не видел, наверняка она здесь не живёт.

Третьим свидетелем была пятнадцатилетняя девочка с забинтованной ногой, вывихнутой в лодыжке. Из-за этой ноги она не пошла в школу и ждала подружку так нетерпеливо, что постоянно прислушивалась к лифту и поглядывала в глазок. Хлопнула дверь лифта, девочка глянула в глазок и увидела даму. Дама огляделась, посмотрела на номера квартир и пошла в сторону, наверное, к той квартире, что направо. Вроде бы дама незнакомая, но девочка вспомнила, где она видела её — по телевизору, и точно помнит, что это писательница Хмелевская или же какая-то женщина, очень на неё похожая…

Поручику Пегже стало не по себе. О какой-нибудь очень похожей женщине не могло быть и речи: Геня узнал плащ и у него не было сомнений в том, кому он принадлежит. Все остальное тоже совпадало, особенно причёска. Эта ужасная женщина была тут именно в то время, когда жертвы испускали последний вздох, пробыла с ними несколько минут и сбежала. Почему сбежала?…

Возможно, не столько плащ, сколько его содержимое несколько лишило поручика спокойствия и заставило впасть в лёгкую задумчивость. Яцек Шидлович пророчествовал дальше, обнюхивая посуду в кухне.

— В кофе была какая-то дрянь, помяните моё слово. Она там и сейчас есть, когда исследуют остатки, сами увидите. Кто пил, а кто — нет, ещё не знаю, но сразу могу вам сказать, что на молотке не только покойник отпечатался, но и дамские пальчики тоже видать…

От других жильцов, а также от найденного сержантом сторожа многого добиться не удалось. Покойная, жуткая баба, фантастическая скупердяйка и неряха, вообще-то жила не одна, но с племянницей. Воспитывала девочку с малых лет, но в последние года два племянницу стали здесь редко видеть. Возможно, она переехала. Покойница жила тихо, никаких праздников, ни скандалов, ни гостей. Навещала её только одна женщина, которую время от времени кто-нибудь встречал в подъезде, а жиличка с шестого этажа как-то ехала с ней в лифте. Выглядела посетительница обычно; крупная женщина, ширококостная, волосы обесцвечены, — одета элегантно, возраст чуть больше среднего — и все. Но что хуже всего, сведений о племяннице тоже было кот наплакал, никто даже не знал её фамилии, и было маловероятно, что она совпадала с тёткиной. Покойница прозывалась Наймовой. Эмилией Наймовой. При необходимости племянницу, не задумываясь, называли «маленькой Наймовой». Подруг и приятельниц у неё никогда не было…

— Больше Гене пока ничего не известно, но ему и этого хватило, — с некоторым раздражением подытожил Януш уже за чаем. — Он позвонил мне, а я знал, что ты собиралась на Вилловую, и помнил адрес. Запираться было бесполезно, плащ твой уж чересчур заметён, да и девчонка, что прилепилась к дверному глазку, тебя узнала. Геня просит, чтобы объявилась, иначе за тобой придут, потому что существует предположение, что ты хапнула золото и сбежала…

— Это Гене пришла в голову такая замечательная идея? — перебила я возмущённо.

— Геня вообще не признался, что знаком с тобой. К тому же следствие ведёт не он, а Тиран. Начальник уже разослал людей на поиски всяких дамочек, в конце концов и до тебя доберутся и ты окажешься в дурацком положении.

— Ерунда, Тиран, насколько мне известно, не идиот, не верю, что он может пришить мне убийство и кражу. А объявиться объявлюсь, возможно прямо завтра, мои квартирные экскурсии закончились.

— Геня хочет навестить нас сегодня.

— Да пожалуйста, пусть приходит.

— Тогда я ему сейчас позвоню…

Я подождала, пока Януш положит трубку, и спросила:

— Ну хорошо, а тот малый, что валялся на куче мусора, он кто?

— Некий Ярослав Райчик. В том доме его никто не знает и никогда не видел. Он пил кофе, принёс коньяк, по крайней мере, так полагает Яцек. Исследованиями это ещё не подтверждено, но допустим, что так оно и было на самом деле. Тогда он приходился Наймовой не чужим человеком, они были знакомы, но, возможно, знакомство своё скрывали…

— А может, он бывал у неё редко и никто его не встретил по чистой случайности. А может, у них были какие-то общие дела. Чем она занималась?

— Ничем она не занималась, стара была для дел, ты ж её сама видела. Но есть другое соображение. Все согласны, что там кто-то что-то искал. Если бы не Яцек, в ход пустили бы несколько разных версий, но Яцеку верят. Точнее говоря, не столько верят, сколько упорно пытаются подловить этого выскочку, доказать ему, что и он может ошибаться, потому что раздражает он их до бешенства. После его выступлений они за стол садятся с лупой и микроскопом. Яцек утверждает, что одна из двух женщин, побывавших там во время совершения преступления, что-то искала, в страшной спешке разбрасывая все вокруг. Это он на глаз определил. Специалисты, которые там были, ничего пока не утверждают, искать она могла и вчера, и позавчера, а мусор не убран, потому что покойная была неряхой. Но если согласиться с мнением Яцека, то и ты могла бы…

— Ничего я там не искала, — обиделась я. — Впрочем, нет, искала телефон, но только глазами, руками не пользовалась.

— Они-то этого не знают. Поиски указывают на то, что человек не знал, где что лежит, значит, был в квартире первый раз. А впервые там была только ты.

Я энергично запротестовала:

— А тот, как его, Ярослав…

— Райчик.

— Ведь этот Райчик тоже был там в первый раз! Его же никогда там раньше не видели!

— Яцек утверждает, что разгром устроила дамская ручка…

— Да провались он, этот Яцек! Райчик тоже что-то искал и, судя по раздолбанной стене, весьма основательно. Кстати, о стене, что там было?

— Яцек говорит…

— Черт бы его побрал! Я начинаю понимать, почему к нему так относятся…

— Ладно, ладно. Яцек говорит, что там ещё до войны был спрятан клад. Кто-то замуровал в стене шкатулку с золотом, а потом, очевидно, умер, поскольку не пришёл за своим добром. Возможно, клад спрятал предок покойного.

— Почему не сам покойный?

— Слишком молод. Когда кончилась война, ему было всего десять лет.

— Клад спрятать могла также покойная Наймова. Может, Райчик уже после войны выполнил для неё эту работу. Он её треснул по голове?

— Неизвестно. Молотком он рушил стену. Но дамская ручка это орудие тоже сжимала.

— Меня тошнит уже от вашей дамской ручки. У меня хватило бы ума убивать их в перчатках…

Приход Гени прервал наш разговор. Геня был страшно смущён, как ни крути, а на меня легло тяжкое подозрение. Сам он относился ко мне почти как к божеству; нет ничего хуже, чем подозревать божество. Кроме того, я была связана с его идолом. С Янушем он познакомился десять лет назад, когда того выгнали с работы за строптивость, и с тех пор испытывал к нему глубочайшее уважение, граничащее с обожанием. Конфликт чувства и долга страшно мучил Геню, а личные склонности и служебные обязательства вели в его душе упорную борьбу.

Я снова обстоятельно и подробно рассказала все как было, и объяснила причины моего побега с места преступления. Вспомнив, что даю показания, я предъявила квитанцию об оплате аванса за квартиру и предложила немедленно снять мои отпечатки пальцев. Но Геня отказался, сославшись на отсутствие соответствующего оборудования, и с грустью объявил, что завтра я должна прийти в полицию. Тиран лично желает побеседовать со мной. Там заодно с меня и отпечатки пальцев снимут, дабы разрешить всякие сомнения.

— Я лично убеждён, что вы чисты как слеза, — торжественно заверил меня Геня. — Но Тирану неймётся, бзик у него такой: чем человек известнее, тем сильнее его надо достать. Мол, с капитаном Тиранским этот номер не пройдёт, он и премьер-министра бы вызвал на допрос, и Хмелевской поблажки не даст. Вы не могли бы поточнее сказать, когда вы там были?

— Могу, потому что моталась с часами в руках. Осмотр той, последней, квартиры был назначен на шестнадцать десять. Чтобы успеть на Вилловую, я рассчитала время так: десять минут на дорогу, десять минут на осмотр, пять — на непредвиденные заминки, получается, что я приехала туда в пятнадцать сорок пять. Если и ошиблась, то не больше чем на полминуты.

Геня печально вздохнул.

— А они умерли между четырнадцатью тридцатью и пятнадцатью тридцатью. Мы приехали в шестнадцать пятнадцать, врач на пять минут позже, в шестнадцать двадцать. Тиран допускает, что вы сами могли их укокошить, и за мотивом далеко ходить не надо — золото. Вы видели там золото?

— Только одну монету. Посмотрела на неё, но руками не касалась. Кажется, я наклонилась над ней, но в руки не взяла, котелок у меня ещё варит. Двадцать долларов в отличном состоянии.

— Мы нашли ещё одну монету, дальше, под стеной, наверное укатилась. Этот мерзавец Яцек утверждает, что шкатулка выпала из рук покойного будучи уже открытой, и все из неё вывалилось. Монеты круглые, вот и они раскатились. А вообще-то их там много было.

— Ты ещё должна ему сказать, где была потом, — напомнил Януш. — А то, может быть, ты поехала добычу закапывать.

Я скрипнула зубами, но, пожалев Геню, подавила возмущение.

— Потом я полтора часа провела в квартире на улице Красицкого. Не так-то просто было решать за Тересу, и я немного сомневалась. Потом заскочила на Батутную, потому что сомнения все-таки оставались и я хотела их развеять. Там тоже продавалась квартира, а в ней живут два гомосексуалиста, я их, правда, не отличаю от нормальных людей, но один парень был накрашен и в женском халате, что очень бросалось в глаза. Мы поговорили несколько минут, квартира хуже, а деньги те же самые, поэтому я успокоилась, а выходя, встретила на лестнице моего приятеля, который живёт в том доме двумя этажами выше, и зашла к нему в гости на полчасика. Это было уже в семнадцать тридцать, если не позже. Потом вернулась домой, Януш знает когда.

— Я тоже ждал с часами в руках, — вставил Януш. — Только ты оттуда ушла не в восемнадцать тридцать, а в девятнадцать тридцать.

— Возможно, — беззаботно согласилась я. — Да, правильно! Скорее всего, это было после девятнадцати, потому что магазин на углу Валбжихской был уже закрыт, даже лотки убрали. Мачек меня проводил, вышел с собакой погулять, он может подтвердить, что мы все время просидели дома. Постойте! А не позвонить ли ему? Ведь я могла попросить его спрятать краденое золото. Черт побери, не могли бы вы поехать к нему прямо сейчас? Он даст согласие на обыск. Кстати, его старший сын как раз пришёл домой, когда мы с Мачеком пили кофе. Он тоже может подтвердить, выходил отец из дома или нет. Если не выходил, то, значит, оставил добро у себя. Нет, не так…

Не дав никому слова сказать, я тут же внесла поправки к моему предложению. Геня пошлёт кого-нибудь туда, договорится по телефону, я звонить не буду, чтобы не получилось, будто я Мачека предупредила. Посланец сразу потребует, чтобы Мачек позвонил мне, я объясню ему ситуацию, они поищут, и мы избавимся от этой головной боли. Об убийстве Мачек знает, я ему рассказывала.

Внимательно слушавший меня Геня с жаром ухватился за моё предложение. Несомненно, он всей душой желал очистить божество от подозрений.

Час спустя непричастность Мачека к делу была определённо доказана. Из золота у него нашли только обручальное кольцо, которое он носил на пальце, а свидетелей его постоянного пребывания дома тоже, к счастью, оказалось предостаточно, ибо действительно, вскоре после меня явился его старший сын с двумя приятелями. Единственным местом, где Мачек мог спрятать добычу, был мусорный бак, мимо которого он проходил, гуляя с собакой во дворе, но и там он встретил своего младшего с компанией. Посему Мачек в соучастники преступления явно не годился.

— Ты могла использовать другие возможности, — безжалостно заявил Януш. — Дорога занимает более или менее определённое время, но ты могла прибавить скорости и выкроить пару лишних минут. Знаю я Тирана и его пунктики. Ты у него до конца будешь под подозрением.

— Но только не у меня, — вставил благородный Геня и в доказательство посвятил нас в новые подробности следствия.

Квартира, ставшая местом преступления, была подвергнута довольно тщательному обыску. Яцек настаивал на том, что самое важное находится в кухне, и случай очень быстро подтвердил его правоту. Полицейский фотограф, пытаясь устроиться со штативом посреди жуткого беспорядка, уронил горшок с землёй и засохшими останками какого-то растения. Горшок ударился о кафельную плитку, раскололся, из него высыпалась земля, а вместе с землёй небольшой пакет. Содержимое пакета оказалось чрезвычайно интересным. В нем находились дорогие украшения — кольца, перстни, браслеты, ожерелья, колье, все из чистого золота и усыпанное драгоценными камнями, в основном бриллиантами. Яцек лично пошарил в старой стиральной машине марки «Франя» и вытащил оттуда толстый потрёпанный портфель, набитый долларами.

— Грабёж исключается, — радостно объявил он, но к такому выводу уже все успели прийти, и потому открытие Яцека славы ему не прибавило.

Хотя личность убитой была установлена с помощью сторожа, тем не менее необходимо было отыскать её документы. Яцек утверждал, что они наверняка где-нибудь в кухне, сердце ему так подсказывало. Сообразуясь с житейской логикой, начали с дамской сумочки и письменного стола в гостиной, но в конце концов пришлось уступить натиску Умника Вонючего, поскольку в сумочке не нашли ничего, кроме кошелька, ключей, каких-то лекарств и всякого мусора, а в письменном столе обнаружили невероятное количество старых счётов, квитанций, конвертов и пожелтевшей бумаги, а также дверные ручки самых разнообразных форм и размеров, лампочки, обрезки ткани, полоски кож, какие-то цепочки, по-видимому от люстры, и, кроме того, завёрнутый в газету набор десертных тарелочек из настоящего старинного мейссенского фарфора. Очевидно, письменный стол не служил тем целям, для которых был предназначен. В спальне обнаружили валявшийся на полу футляр от фотоаппарата, но вместо последнего в нем находилась толстая пачка польских банкнот высокого достоинства. Отгадывание загадки, почему покойница столь неласково обращалась со своей собственностью, оставили на потом и, понукаемые Яцеком, вернулись в кухню, где капитан Тиранский лично обнаружил документы. Пытаясь отодвинуть столик, за которым торчала очень большая и очень древняя дамская сумка, капитан взялся за столешницу, столешница отвалилась, а под ней нашлись документы — удостоверение личности, пенсионная книжка и паспорт, сложенные в пластиковый пакет, а также сильно замусоленная косметичка с долларами и двумя золотыми печатками. Древнюю сумку, из-за которой сдвинули столик, капитан Тиранский не стал трогать, поскольку она была набита старыми драными чулками и копаться в них у капитана не было ни малейшей охоты.

Обнаружив документы покойной, успокоились, найденное по случаю добро забрали с собой, но не в целях присвоения, а для сохранности. В последнюю минуту пронырливый Яцек цепким взглядом окинул помещение и выволок из-за батареи плоский свёрток, в который были заботливо упакованы драгоценности — ещё два колье, два ожерелья, перстни, брошки, булавки, кольца, золотая пудреница, золотые запонки и прочая дребедень. Само собой разумеется, свёрток нашли в кухне. Все, за исключением футляра, действительно нашлось в кухне, и Яцек опять был на коне. Возможно, именно эти вещи искала та особа, что вывалила на пол содержимое шкафа в спальне и буфета на кухне. По мнению Яцека, как уже говорилось выше, особа занималась поисками непосредственно во время убийства и была женского пола.

— Да вот же! — оживилась я. — С самого начала слышу, что там была ещё одна баба, не одна же я на белом свете! Так кто эта другая? Что-нибудь о ней уже известно?

Геня тяжело вздохнул и посмотрел куда-то вбок. У него был такой вид, словно он опасался, что нас могут подслушать. Но оказалось, что думал он совсем о другом.

— У вас, случайно, не найдётся чего-нибудь перекусить? — жалобно попросил он. — Работа все время отнимает, пообедать некогда, и у меня такое впечатление, что кишки уже к спине присохли…

Я помнила, что дома у меня кое-что есть, но даже не двинулась с места. Сомнительно, чтобы Геня смог утолить голод остатками кочанного салата, единственного съестного продукта, которым я на этот момент располагала. Януш заглянул в холодильник.

— Яичница с колбасой, — предложил он. — И хлеб. Сгодится?

— Великолепно! — обрадовался Геня. — Много у тебя яиц?

— Четыре штуки.

— Ну тогда уж извини, если я съем все…

Приготовление яичницы, слава Богу, не отнимает много времени, и уже через несколько минут мы могли продолжить разговор. Геня явно повеселел.

— Там было больше баб, — ответил он наконец на мой вопрос. — Можно сказать, что только одни бабы и были. Различение отпечатков пальцев без соответствующего исследования, без фотоувеличения и сравнительного материла — это конёк Яцека. Хотя, возможно, он вконец распоясался и несколько перегнул палку. Конечно, разницу, к примеру, между пальцем кузнеца и пальчиком молодой девушки каждый заметит невооружённым глазом, но все остальное чистая магия. Так вот, Яцек утверждает, что отпечатки женских рук принадлежат трём или даже четырём особам. Разумеется, там полно пальцев покойницы, но этот стервец уверяет, что эта самая племянница, которая там жила, оставила отпечатков не меньше. Есть свежие отпечатки, есть старые и совсем давние. Пренебречь мнением Умника Вонючего нельзя, он такие вещи видит без всяких увеличений, сравнений, микроскопов и прочего. Кто там чего искал, неизвестно, но, скорее всего, не хозяйка квартиры. Существуют подозрения, что искал покойник, разумеется пока был жив, возможно, вы, пани, а возможно, та, третья, дамочка, которая регулярно навещала Наймову. На тряпках следов не найти, но на бумагах и книжках, может быть, обнаружится что-нибудь важное. Яцек деликатно намекает, что искала племянница, но на своём мнении не настаивает, завтра это окончательно выяснится. Прийти в то время могла любая из них. Райчика никто не видел, он проникал в дом, словно дух святой, вот и они могли так же проникнуть. Только вас, пани, заметили.

— Это называется везёт как утопленнику, — меланхолично заметила я.

— Выходит, что какая-то баба, а также Райчик пришли прежде, чем та девочка прилепилась к дверному глазку, — задумчиво произнёс Януш.

— Необязательно, — поправил его Геня. — Если бы кто-нибудь проехал на этаж выше, а потом спустился по лестнице, то в глазок его нельзя было бы увидеть. Другое дело, что девочка эта, Йола Рубинская, сначала ждала подружку спокойно и только после трех стала терять терпение.

Мне вдруг ясно представилось, как все могло бы произойти, и я несколько обеспокоилась. У полицейских могли быть похожие видения. Следовало что-то предпринять.

— Погодите-ка, — перебила я, занятая своими мыслями. — Между нами говоря, если бы там было золото, то существует теоретическая возможность, что я его прихватила. Если шкатулка была полной, я разрешила бы все мои финансовые проблемы одним махом. Неприятности начались бы потом. Так… Я не знала, что меня кто-то видел, и мне не пришло в голову, что меня так быстро найдут. Значит, добыча должна была бы быть ещё при мне, здесь, дома или в машине. А не устроить ли вам у меня обыск, так, на всякий случай?

— Секундочку, — отозвался Геня. — Отпечатки пальцев мы отложили на завтра… Племянница вызывает больше подозрений… Самое неприятное в этом деле — то, что они умерли почти одновременно. Вряд ли Райчик убил Наймову, а потом совершил самоубийство с сокровищами в руках. Надо все проверить, возможно, шкатулка была с ловушкой, открываешь её, а тебе в лицо бьёт струя какой-нибудь отравы. Глупо, конечно, но вполне вероятно…

— Там ничем не воняло, — решительно перебила я. — То есть нет, воняло, конечно, но обычной грязью.

— Запах мог выветриться. Иначе получается, что их убил кто-то третий…

Я снова его перебила, мысль моя отчаянно работала.

— Постойте, а ситуацию с квартирой вы прояснили? Адрес мне дал посредник, квартира предназначалась для продажи. Неужто покойница заранее знала, когда умрёт? Или, может, у племянницы были такие предчувствия и она решила загодя договориться о продаже?…

Оба, и Геня и Януш, весьма заинтересовались моими соображениями. Действительно, ситуация выглядела странно. Зачем старуха при жизни хотела продать большую и захламлённую квартиру? Куда она потом собиралась податься? Неужто в дом престарелых? Если мысль о продаже пришла в голову племяннице, то, естественно, возникают всякие подозрения, которые следовало бы проверить.

— У какого посредника вы взяли адрес?

Я заглянула в записную книжку и назвала фирму, её адрес и телефон. Посредник должен знать, кто с ним договаривался. Сегодня звонить уже поздно, но завтра…

Януш ухватился за моё предложение устроить обыск. Он объяснил Гене, что иначе мы все трое можем оказаться под подозрением. Если допустить, что шкатулка была полна и в ней находилось порядка тысячи монет, то легко подсчитать, сколько это будет. Одна штука оценивается в четыре миллиона, мы старательно пересчитали нули, получилось четыре миллиарда. Четыре миллиарда — это впечатляет, даже праведник мог бы соблазниться. Геня дал себя уговорить.

Полночи мы провели в развлечениях. Двое симпатичных молодых людей обыскивали мою квартиру, обнаружив по ходу дела ножницы, которые пропали два года тому назад, а также напёрсток, пропавший ещё раньше. Затем по решительному настоянию Януша обыскали его квартиру, потом мою машину, из которой извлекли мешок с мусором, забытый мной в багажнике. Затем мы отметили отсутствие следственных находок маленьким угощением. Смелое предположение, что четыре миллиарда сделали нас троих преступниками, не выдержало проверки реальностью, тем более что Геня принял разумные меры предосторожности: он потихоньку, без чьего-либо ведома, включил магнитофон, и каждое наше слово оказалось записанным на плёнку. Лучше всего получился мой вопль при виде напёрстка.

— С удовольствием лично познакомлюсь с Тираном, — сказала я, когда симпатичные молодые люди ушли. — Вот ведь зараза, и чего он ко мне прицепился? Обожаю быть подозреваемой, когда я совершенно невиновна, но мне жалко вашего времени. Вы тратите его зря, допрашивая меня, а настоящие бандиты гуляют на свободе. Ладно уж, пусть он поговорит со мной, если уж ему так хочется, и пусть сделает выводы.

И Тиран сделал выводы…

* * *

— Будьте любезны, расскажите, как вы ехали, — без лишних проволочек принялся за дело Тиран сразу после того, как снял с меня отпечатки пальцев. С рук разумеется, ноги его не интересовали.

— Откуда и куда? — уточнила я вопрос.

— С Вилловой до дома. Опишите весь маршрут.

Мне пришлось применить метод дедукции. Будучи в расстроенных чувствах после посещения этой кошмарной квартиры, я не слишком обращала внимание на то, где еду, не столько я вела машину, сколько машина везла меня. Но поскольку добиралась до мест назначения в срок, значит, на Жолибож меня не занесло. Я описала весь маршрут довольно последовательно, Тиран слушал в невозмутимом молчании.

— Хорошо, — сказал он, когда я закончила. — Допустим, вы действительно ехали наикратчайшей дорогой. Тогда на первом отрезке, от Вилловой до улицы Красицкого, у вас набежало четыре минуты лишних. За четыре минуты много чего можно успеть. На другом участке, от улицы Красицкого до Батутной, набегает аж восемь лишних минут, потому что точно неизвестно, когда вы ушли от своего приятеля. Более или менее время сходится, но только более или менее. Куда вы заходили по дороге?

Я всерьёз задумалась, не заходила ли часом куда, а потом под влиянием эмоций забыла об этом. Нет, скорее всего, нет, впечатления от Вилловой уже несколько поблекли, я думала о квартирах и очень торопилась на Батутную, припарковалась у магазина, а дальше пошла пешком. Ах да, я ведь и пешком могла куда-нибудь зайти…

— Если и заходила, то только на мусорную свалку, — ворчливым тоном ответила я. — В той округе, кроме Мачека, я никого не знаю. Немного дальше живёт одна моя знакомая, но если бы я решила зайти к ней, то мне пришлось бы галопом нестись и бежала бы я не меньше пятнадцати минут. Нет, такого быть не могло, так что заявляю с чистой совестью: я никуда не заходила.

— Это вы так утверждаете.

Я в упор посмотрела на следователя. Господи, да он же прямо-таки красавец! Слава Богу, лет на десять моложе меня, так что кокетничать вовсе не обязательно. К тому же он такой жёсткий, прямолинейный и безжалостный, хотя внешне просто неотразим. Я ему определённо не нравлюсь. Если даже пренебречь разницей в возрасте, я наверняка не в его вкусе, а возможно, он и вовсе женоненавистник…

Но все-таки капитан был человеком не без достоинств, вспомнить хотя бы его принципиальность по отношению к знаменитостям. Тиран вдруг сделался мне симпатичен, и я даже немного развеселилась.

— Ну хорошо, действительно, я так утверждаю и, более того, настаиваю на своём утверждении. Но ведь разговор со мной начали вы, и мои ответы вам очень важны. Отлично, я говорю, что доехала до Батутной и пошла пешком, а вам остаётся поверить мне на слово либо терзаться сомнениями до конца следствия. Либо найти какую-нибудь дамочку, которая видела меня там и заметила мой плащ. Мужчин по этому вопросу можно не беспокоить.

— На Вилловой вы входили в кухню…

Сдурел!…

— Не входила я в кухню. На пороге кухни лежала покойница, а я терпеть не могу бегать по трупам, вот такие уж у меня причуды.

— Сколько весило золото, которое находилось в шкатулке?

— Не знаю. Это зависит от того, сколько его было. Если шкатулка была набита доверху, то, наверное, килограммов двадцать. Многовато для меня, я не Горпина[1] какая-нибудь. Тот, кто меня видел, тогда должен был бы сказать, что я сгибалась под тяжестью какого-то груза и охала.

— Не назовёте ли вы имена тех двух мужчин, с которыми разговаривали на Батутной, осматривая квартиру…

Я едва не застонала. Видимо, я ему страшно не нравилась, коли он решил доконать меня. Откуда, скажите на милость, мне было знать имена этих уклонистов, они мне не представились, из разговора выяснила, что квартира принадлежит не им, молодые люди её лишь сторожат, поливают цветочки да проветривают. Я вдруг сообразила, что никто не видел, как я к ним входила, даже Мачека я встретила только на лестнице. Я могла вообще не заходить к этим педикам, и тогда у меня появлялись лишние полчаса, чтобы спрятать добычу. Бог мой! Нет, я вовсе не удивляюсь капитану, я должна казаться подозрительной, а если он ещё к тому же ярый враг всяких блатных знакомств…

— Этих мужчин не знаю, — твёрдо заявила я. — Теперь мне ясно, что, если не найдётся настоящий преступник, дела мои плохи. Посему я довожу до вашего сведения, что лично займусь поисками этого подонка, вы сами меня вынудили.

— Буду очень рад, — безмятежно отозвался Тиран, и на том допрос закончился, словно капитан только того и добивался, чтобы я занялась расследованием. Я разозлилась. Черт бы все побрал, преступника найти необходимо, иначе мне светят весёленькие деньки. Не дай Бог, какой-нибудь идиот поверит, что я украла четыре миллиарда, и тогда мой дом начнут осаждать бандиты. Мне и впрямь не остаётся ничего иного, как переквалифицироваться в следователи!…

* * *

Автоответчик слегка скрипучим голосом сообщил, что меня домогается какая-то читательница. Сообщение пришло из издательства. Я посмотрела на часы: рабочий день ещё не кончился.

Позвонила.

— Какая-то девочка умоляла дать ваш телефон, — услышала я. — Она вроде бы не может ходить, но ей очень надо с вами поговорить. Некая… минуточку… Йола Рубинская.

Приступа склероза у меня на сей раз не было, я тут же догадалась, о ком идёт речь.

— У этой Йолы Рубинской есть телефон?

— Да, она оставила номер.

— Будьте любезны…

Йола Рубинская подняла трубку сразу, словно ждала у телефона.

— О Господи! — сказала она, страшно взволнованная. — Так, значит, это все-таки вы! То есть я в общем-то не была уверена. Мне обязательно нужно с вами увидеться, я очень вас прошу. Ведь это вы были вчера здесь, где я живу, на Вилловой?

Я с самого начала понимала, куда она клонит. Подтвердила, что была вчера в её доме собственной персоной.

— Понимаете, я не знаю, как поступить. Я видела кое-что ещё и хочу вам об этом рассказать, потому что, наверное, вам это нужно… Я бы сама к вам пришла, но пока не могу ходить, доктор велел мне беречь ногу, ну вот я и…

— Скажи мне по телефону. Нас никто не слышит.

— Но… Но я думала… что при личной встрече…

Её замысел был очевиден.

— Ну ладно, так и быть, я приеду и распишусь на всех книжках, а ты расскажешь, что видела. Только никаких компаний, у меня мало времени.

Зашла к Янушу, его не оказалось дома, на всякий случай оставила записку с сообщением, куда еду, и обещанием вскорости позвонить. Можно было бы ещё поискать телефон Гени, но я заторопилась. Откровенно говоря, мне было ужасно любопытно, что же Йола там видела.

Девочка поджидала меня у дверного глазка и открыла дверь, едва я вышла из лифта.

— Ой, проходите, пожалуйста, — сказала она, покрываясь румянцем. — Я, правда, потом подглядывала, потому что пришло столько народу и я уже знала, что что-то случилось, и увидела, что пришёл какой-то человек, приехал на лифте и пошёл туда, к той квартире. И я тогда выглянула, сама не знаю для чего, ну, в общем, любопытно было. Он постоял немного и послушал, даже ухо к двери приложил, а потом с ним будто что-то случилось, он отскочил от двери и побежал вниз по лестнице. Шагов не было слышно, он не топал, наверное на цыпочках спускался. Я нашу дверь тихонько отворила и наблюдала за ним через щель, но он меня не заметил, не услышал…

— И как он выглядел? — строго спросила я.

— Невысокий, худой, но довольно крепкий с виду, — не задумываясь, ответила Йола. — Я сразу поняла, что это может быть важно, и хорошенько его запомнила, а потом ещё целый час приметы про себя повторяла, чтобы не ошибиться. Волосы у него тёмные, прямые, закрывают уши, лицо тоже худое и такое… вроде бы костлявое, скулы и подбородок довольно сильно выпирают. Брови и глаза обыкновенные, тёмные, нос… не то чтобы кривой, но как бы асимметричный. Немножко. Лицо бритое, ни бороды, ни усов. Одет в куртку кожаную, гладкую, коричневого цвета. Куртка была расстёгнута, а под ней я заметила рубашку в бежевую полоску, светло-бежевую. Ещё на нем были джинсы и чёрные ботинки. И никаких особых примет, а так бы хотелось…

Проблему с повторным опросом Йолы Рубинской я уладила быстро. Мне не пришлось ловить Геню: Януш уже был дома и подошёл к телефону, я пересказала ему то, о чем мне прощебетала девочка. Неизвестный худой и невысокий тип появился в ту минуту, когда в квартире покойной Наймовой уже работала полицейская бригада, услышал незнакомые голоса и отказался от визита. На месте капитана Тиранского я бы ни в коем случае не стала пренебрегать поисками этого визитёра…

Утренний допрос ещё не поблек в моей памяти. Я не удивлялась Тирану и не имела к нему претензий. Если бы я действительно обнаружила в перевёрнутом ящичке много золотых монет, то почему бы мне их не присвоить? Хозяйка ими бы уже не воспользовалась, а поддаться соблазну было нетрудно, четыре миллиарда никому не помешают. Правда, до сих пор я не обнаруживала каких-либо преступных наклонностей, но, во-первых, он об этом не знал, а во-вторых, я ничего до сих пор не украла у живых людей, в данном же случае речь шла о мёртвых. Имущество, можно сказать, было ничьим, отходило государству или наследникам того, кто прятал клад.

Я глубоко и добросовестно задумалась и пришла к выводу, что гипотетическая возможность совершить кражу у меня таки была. В первый момент мне, разумеется, было не до того, чтобы хватать вещи убиенной старушки, но, придя в себя и сориентировавшись, вряд ли упустила бы такой, можно сказать, подарок. Конечно, тяжесть в двадцать килограммов доставила бы мне хлопот. По опыту знаю, что больше шестнадцати килограммов поднять не в состоянии, двадцать мне пришлось бы волоком тащить. Никто не видел, чтобы я что-нибудь волокла, а тот тип, что встретил меня в подъезде, на выходе, уверял, кажется, что я почти бежала, о согбенной фигуре и тяжком сопении не было и речи. В любом случае с грузом в двадцать килограммов я бы не разбегалась, и хотя бы только поэтому из подозреваемых меня следовало исключить.

Однако все не так просто, задумалась я. Можно было бы поступить иначе. Снять с шеи платок, сделать узелок, выйти из квартиры и доволочь груз до лифта… Не годится, тогда меня увидела бы Йола Рубинская… Но ведь можно было бы спуститься по лестнице на этаж ниже, войти в лифт и поехать наверх. Что там есть, на последнем этаже?… Все равно, нашла бы какой-нибудь укромный уголок, спрятала узел и съехала вниз налегке с намерением вернуться за добычей в более подходящий момент. И лежит сейчас узелок где-нибудь там, возможно на чердаке… Интересно, они весь дом обыскали?…

Я обдумывала такой поворот событий между третьим и первым этажом. Все представилось мне так ярко, что я не выдержала и решила проверить, правилен ли ход моей мысли.

Совершенно запамятовав, что сама же спровоцировала визит властей к Йоле и что здесь в любую минуту могут появиться полицейские, я развернулась и снова вошла в лифт. Нажала на последнюю кнопку.

Я с волнением убедилась, что у дома не только был чердак, но до чердака доезжал лифт. На то были свои основания: там сушили бельё, и хозяйка могла комфортно доехать доверху, а не тащиться, надрываясь, по лестнице. Очень мило и гуманно. Кроме того, здесь было довольно светло, окошки в крыше неплохо освещали все помещение.

Я с интересом огляделась. С одной стороны были двери, лишённые всяких запоров, с другой — шёл длинный открытый коридор. Сначала я заглянула за двери и подумала, что ни за что бы не притащила сюда свежевыстиранные вещи: кругом лежала тысячелетняя пыль. Узкая, крепкая на вид приставная лестница вела к выходу на крышу. Я немедленно подумала о дымоходе, где можно было бы спрятать добычу, но проверять такую возможность не стала и осторожно пошла вглубь чердака.

Люди здесь несомненно бывали. Кроме человека, ни одно живое существо не пьёт и не курит и не оставляет после себя бутылки, окурки, раздавленные сигаретные пачки и тому подобный мусор. Повсюду валялись какие-то лоскутья, обломки, останки старой мебели, разбитые лохани, дырявые тазы. В углу лежала огромная куча макулатуры. Неплохое местечко для узелка с золотом… Или нет, лучше под досками, бывшими когда-то комодом. А ещё лучше где-нибудь в дальнем углу, до которого, судя по следам на пыли, никто никогда не добирался.

Я кивнула головой, соглашаясь сама с собой. Моя гипотеза оказалась верной: я вполне могла украсть золото и выйти налегке, без труда спрятав добычу на чердаке. На всякий случай я решила осмотреть вторую половину чердака, прорезанную коридором по всей длине здания.

Я медленно двинулась вперёд. Наткнулась на две запертые двери, одна была на запоре, другая — на замке, попробовала их открыть, но мне это не удалось. Следующая дверь была не просто открытой, но наполовину оборванной с петель. Я заглянула за неё.

И вдруг где-то впереди послышался шорох. Что-то заскрипело. Я замерла от страха, но в голову тут же пришла спасительная мысль, что это, наверное, кошка или крысы. К счастью, ни кошек, ни крыс я не боюсь, поэтому желания немедленно броситься прочь у меня не возникло. Я немного подождала. Треск раздавался где-то дальше, в следующем отсеке. Из того помещения, где я стояла, туда вела дверь, точнее, голый дверной проем, скрипело за ним.

Я собралась с духом, тихонько подошла к проёму и заглянула за него. В голову мне ничего не полетело, хотя могло бы, как я потом с опозданием сообразила. Передо мной было ещё одно чердачное помещение, можно сказать, комната под самой крышей — старая кровать в углу и ещё кое-какая рассохшаяся мебель. Просто удивительно, что её за столько лет не прибрала к рукам какая-нибудь мастерская, она бы очень ей пригодилась. Я сделала шаг вперёд.

Теперь заскрипело в коридоре. Я снова замерла. Мне стало не по себе: вспомнила, что пол в коридоре дощатый; скрип звучал довольно тяжело, это тебе уже не кот и не крысы…

Кто-то одновременно со мной шатался по чердаку, возможно, кто-нибудь из тех незаконных поселенцев, что оставляют после себя бутылки из-под водки. Меня осенила блестящая идея: притвориться законной жиличкой, пусть он меня боится, а не я его. Кроме того, осмотр закончен и делать мне здесь больше нечего…

Я развернулась и решительным шагом, без всяких предосторожностей, двинулась в направлении скрипящего незнакомца. В тот момент, когда я вышла в коридор, в самом конце его мелькнула человеческая фигурка. Некто худой, в брюках, девушка или парень. На мафиози с бычьей шеей фигурка никак не походила, тонкая, проворная, она мгновенно исчезла с моих глаз. Я бросилась вслед, неведомо зачем.

Когда я добралась до лифта, таинственный чердачный посетитель уже сбежал по лестнице на этаж ниже. Лифт, как назло, ехал вверх. Я остановилась в нерешительности. Бежать вдогонку вниз по лестнице не имело смысла, на каблуках я его не догоню, а лифт… Я нажму на первый этаж, а он переждёт, пока я спущусь вниз, и снова поднимется наверх. Никаких шансов поймать его у меня нет, и пробовать не стоит.

Прежде чем я доехала до первого этажа, мне пришли в голову две идеи. Видно, лифт как-то способствовал мыслительному процессу. Если я зарыла золото на чердаке и если моя квартира уже обыскана, я могла прийти забрать добычу и теперь должна возвращаться нагруженной. Но никакого груза при мне не было, что должны подтвердить многочисленные свидетели, дабы не возбудить новых подозрений. Мне необходимо выйти из дома в компании незнакомых людей, а ещё лучше показаться полицейским, которые уже наверняка орудуют у Йолы Рубинской… А кроме того, Йола видела худого малого у дверей Наймовой. По чердаку тоже мотался кто-то худенький. Возможно, это один и тот же человек, возможно, его все-таки следовало догнать…

Обуреваемая сомнениями, я вышла из лифта на первом этаже, и одно из моих желаний тут же было удовлетворено. Я наткнулась на Геню, который лично пришёл допрашивать Йолу. Обрадовавшись, я попросила его внимательно оглядеть меня, не объясняя причин такой просьбы. Геня несколько рассеянно посмотрел на меня и сказал, что спешит к Йоле. На том мы и расстались, я вышла на улицу, а он поехал наверх.

На тротуаре перед домом я остановилась, свидетельство Гени мне показалось вдруг недостаточным. Мы с ним были знакомы, и откуда мне знать, поверит ли ему Тиранский? Необходимо было найти кого-нибудь незнакомого. Я глянула на дверь подъезда, и тут из неё выбежала девушка в мини-юбке, в исключительно изящных туфельках и с пакетом под мышкой. Я отметила про себя, что девушка очень красива, но тут моё внимание привлёк пакет. Ко всяким пакетам и прочим узелкам у меня в последнее время обнаружилось весьма пристрастное отношение.

Девушка не сгибалась под тяжестью груза и не стонала, отирая пот со лба, наоборот, её пакет казался лёгким. Она прижимала его к себе локтем; удерживать таким способом груз в двадцать килограммов было невозможно. Я вдруг рассердилась: черт с ним, с Тираном, пусть цепляется ко мне сколько влезет, и, перейдя дорогу, направилась к машине. Девушка быстрым шагом пошла в сторону Пулавской и вскоре исчезла из вида.

* * *

Лишь в девятом часу вечера прибыл Геня с очередным докладом. Не ко мне, понятное дело, а к Янушу, но я там, разумеется, присутствовала.

— Уже вскрыли, — объявил он со вздохом. — Мигом сработали. Это они умеют, и обнаружилось кое-что прелюбопытное. Теперь мы знаем, отчего умер Райчик.

— Отчего? — хором отозвались мы с Янушем.

Геня снова вздохнул, пожал плечами и некоторое время выглядел так, словно хотел сплюнуть, да хорошее воспитание не позволяло.

— Мухоморы.

— Что?

— Мухоморы. Грибы такие.

— Он их съел? — удивился Януш и невольно бросил взгляд на банку с маринованными грибами, которую сам же поставил на стол, поскольку Геню мы ожидали с ужином.

— Вот именно, съел. То есть принял орально, вероятно неумышленно, и в жидком виде.

— Ты можешь говорить нормально?

— Да все так по-дурацки получается. Кто-то его, видимо, отравил, возможно, покойная, а возможно, какая другая баба. Очень крепкая настойка мухоморов, можно сказать экстракт. Мы нашли его в одной закупоренной бутылке, в одной кастрюльке на кухне, в кувшинчике и в покойнике. Покойная кофе не пила, в другой чашке был травяной чай, шалфей с мятой и ромашкой.

— А что с коньяком?

— С коньяком ещё более дурацкая история. В бутылке он чист как слеза. А в одной полной рюмке коньяк с люминалом, а может, там что-то ещё, но в любом случае какое-то снотворное.

— И кто этот коньяк выпил?

— Никто.

Информация произвела ошеломляющее впечатление. Мы потребовали комментариев. Геня сел за стол, выгреб вилкой из банки грибок, поглядел на него с сомнением и съел. Я тоже съела один, чтобы его успокоить, и, похоже, правильно сделала, поскольку он смотрел мне в рот довольно подозрительно.

— Этот Умник Вонючий опять оказался прав, — угрюмо сказал Геня. — Все на кухню рвался. Мы воспроизвели ситуацию, и выходит, произошло примерно следующее: пришёл Райчик с бутылкой, они вместе сидели за столом в комнате и пили коньяк, кофе и травяной чай. Прежде, разумеется, кто-то этот кофе сварил и заправил мухомором. Вероятнее всего, это сделала покойная, потому что на кувшине и кастрюльке только её пальцы. На бутылке отпечатки другого человека, изрядно старые и загрязнённые. Кто кому подлил снотворного в коньяк, угадать невозможно, поскольку рюмки в руках держали оба, к той, что с люминалом, прикасались и он, и она. Когда мухомор нашли, сразу покойницу на стол положили и в первую очередь проверили содержимое желудка. Видимо, она заметила, что ей чего-то подливают, и не стала коньяк пить. Затем убрала со стола, не все сразу, потому что подносом не пользовалась, вынесла часть посуды в кухню, вымыть ничего не успела, видимо, пошла в комнату за остальной, тут-то он и треснул её молотком. Отнёс в кухню бутылку с остатками коньяка, её пальцев на бутылке нет. Сахарница осталась на столе в комнате.

— Для того чтобы пройти в кухню, ему пришлось перешагивать через труп, — заметила я с отвращением.

— Пришлось, — подтвердил Геня. — Широко шагнул и так же обратно. А потом немедленно принялся за работу. Хотя она не сразу умерла, жила ещё с разбитой головой по меньшей мере полчаса, а его мухомор достал в тот момент, когда он вставал с кладом в руках. Шкатулку он открыл, стоя на коленях в куче мусора, воспользовался маленькой такой отмычкой. Видимо, он посмотрел, что лежит в шкатулке, прикрыл крышку, встал и упал. Крышка открылась, и все высыпалось на пол.

— Он не закрыл её снова на ключик? — спросил Януш.

— Нет, ему не удалось, мы проверили. Шкатулку он открыл с трудом, отмычка погнулась, и запереть с её помощью уже было невозможно. Ну, и где упал, там и умер. И тот факт, что умерли они почти одновременно, и множество следов указывают на то, что они поубивали друг друга, Бог им судья, аминь. В таком случае дело можно было бы закрыть, но остаётся слишком много неясностей.

Неясностей действительно было хоть отбавляй. Вывалившееся из шкатулки золото должно было лежать рядом с покойным, однако оно пропало. Само ведь не убежало! Затем приоткрытые двери. Невероятно, чтобы Райчик и Наймова сидели в квартире при открытых дверях, и ещё более невероятно, чтобы Райчик долбил стену, не заперев двери. Там должен был быть кто-то третий. Даже с убийством Наймовой все было не совсем ясно, поскольку Райчик, используя молоток для разрушения стены, мог затереть другие следы, имевшиеся на ручке молотка. Возможно, и мухомором поил тоже этот третий. Обилие женских отпечатков пальцев предполагало ещё и такую возможность: у Райчика была сообщница. Они вместе решили убрать с дороги светлой памяти Наймову, поначалу собирались усыпить, а когда не вышло, ударили молотком, затем сообщница избавилась от Райчика с помощью мухомора. Она тоже угощалась за столом, пила что-нибудь — кофе, коньяк или чай. Потом свою посуду вымыла и спрятала, оставив все остальное нетронутым, чтобы сбить с толку полицию. Забрала золото и сбежала, не побеспокоясь о двери.

— Племянница, — пробормотал Януш. — Вы её уже нашли?

— Черта лысого мы нашли, — уныло ответил Геня. — Мы тоже предполагаем, что это она была третьей, но девица просто неуловима. Выяснилось, что никто не знает, как её зовут. Имя-то известно, Катарина, но фамилия отсутствует.

Мы с Янушем выразили своё недоумение. Геня отправил в рот очередной кусочек телячьей котлетки с маринованным грибком и пояснил ситуацию:

— Там произошла какая-то путаница. Почти двадцать лет тому назад покойная прописала у себя ребёнка сестры, и кто-то, не разобравшись, вписал этому ребёнку фамилию тётки, Найма. Но об удочерении ничего не известно, а поскольку Наймова была вдовой и носила фамилию мужа, то у её сестры не могла быть та же самая фамилия. Тут что-то не стыкуется. Девочка ходила в школу, и там её знали как Катарину Наймувну. Вроде бы при получении аттестата зрелости она добилась исправления ошибки, кажется, показала метрику, но аттестат выписывала учительница, которая, похоже, выехала за границу на постоянное жительство. И теперь никто не знает, какой была настоящая фамилия девочки. Она переехала от Наймовой два года тому назад, куда — неизвестно, где работает или учится — тоже неизвестно, может, вышла замуж, может, вообще уехала, черт её знает…

— Откуда известно, что учительница выехала на постоянное жительство?

— В школе сказали. Там же мы узнали о другой фамилии, информацию эту мы получили сегодня во второй половине дня.

— Но ведь учительница где-то жила!

— Ты думаешь, что у неё родня здесь осталась? Попросить у них адрес, написать или позвонить?…

— Ну конечно. Не могла же она за два года забыть то дельце с аттестатом. И фамилию ученицы, наверное, помнит.

— Старый адрес учительницы в школе нам дали, схожу туда. По правде говоря, Конопяк уже там был, поскольку он занимался этим вопросом, но никого не застал и ничего не узнал.

— А соседи?

— Рядом с учительницей живёт какая-то жуткая баба, которая вообще не хочет разговаривать. Она работает на дому, поэтому Конопяк и застал её днём, но на все вопросы отвечала, что у неё нет времени и она ничего не знает. Конопяк уверяет, что это настоящая стерва, он даже хотел её за волосы приволочь в участок, но та вытолкнула его за дверь. Неудачное время он выбрал, я туда пойду вечером. Чертовски эта племянница подозрительна, но даже если она тут ни при чем, все равно надо её найти. Вроде бы она у тётки часто бывала, а теперь вдруг пропала…

— Как часто? — перебила я. — Только два дня прошло. Возможно, завтра появится.

— Такие чудеса редко случаются, — с грустью сказал Геня. — Кто бы знал, от скольких трудов бы она нас избавила! Можно поискать через бюро регистрации граждан, у нас есть имя, дата и место рождения, а также имена родителей. Ещё в этой конторе нам выдали девичью фамилию матери, Косинская, а бардак там, какого свет не видывал. Я про ту контору говорю, откуда пару лет назад весь штат пошёл сидеть за торговлю пустыми бланками.

— А в доме у покойной неужели не осталось никаких документов девочки?

— А пёс его знает. Там, где мы искали, не было ничего похожего. Скорее всего, выезжая, она забрала все с собой. И вот что странно, мы не нашли там ни одной фотографии.

— Той девочки?

— Вообще ни одной.

— Спрятала где-нибудь…

— Где, черт побери? Снимки в матрас зашила? Я понимаю — деньги, золото, но фотографии?… Правда, полного обыска там не проводили, потому что для него нет оснований, но в такой ситуации…

— В школе, — подсказала я.

— А как же, школа. Конопяк там спрашивал, ему показали снимок выпускного класса, и единственная девочка, которая наклонила голову, и есть наша милая Казя. Только волосы немного видать из-за плеча соседки.

— Знакомые…

— У этой проклятой бабы вообще не было никаких знакомых, ни друзей, ни родственников, совершенно никого, с соседями она отношений не поддерживала. Ну, соседи обычно много знают… Когда-то давно к ней кто-то иногда захаживал, какие-то люди, которых никто не помнит, а в последнее время только одна дама заходила и, как мы догадываемся, Райчик. Соседка как-то видела его мельком, видимо, он специально старался не попадаться никому на глаза…

Моё внимание несколько отвлекли котлеты, которые Геня поедал с таким аппетитом, словно у него неделю во рту маковой росинки не было. Из вежливости я старалась на него не пялиться, что мешало мне сосредоточиться, к тому же котлеты вывели на первый план соображения продовольственного характера. Я вдруг прониклась уверенностью, что Геня приходит сюда не столько затем, чтобы обменяться мнениями с Янушем о ходе следствия, сколько утолить голод. Этим, несомненно, стоило воспользоваться, чтобы держать, как говорится, руку на пульсе. Занятая обдумыванием открывшихся перспектив, я напрочь забыла о своём намерении рассказать Гене об открытиях, сделанных мною на чердаке.

— Да они могли бы сто раз друг друга убить, — продолжал он с огорчением. — Нельзя закрыть дело, в котором сопутствующие обстоятельства совершенно не прояснены. Произошла кража, это очевидно, присутствие третьих лиц тоже установлено, и одному Богу известно, что там случилось на самом деле. Из третьих лиц нам известна только вы, пани.

— Сочувствую, — буркнула я. — Неудивительно, что Тиран в меня вцепился. В конце концов он меня…

Я хотела сказать «посадит», но Геня перебил.

— Да, — грустно сказал он, — такой поворот событий представить себе нетрудно. У вас множество знакомых, друзей, приятелей. Вы экономите пять минут на дороге, забегаете к приятельнице, оставляете там золото — и привет! Конечно, тот тип у почтового ящика Тирану всю картину портит, золото должно было немало весить, а вы бежали, но, возможно, он плохо разглядел вас. Свидетелей всегда можно уговорить.

— Меня обвинят, и тот дед потом покажет на суде, что я спотыкалась под тяжестью золота, а что бежала, так это ему поначалу почудилось. Да уж, мне было зачем торопиться. Мне представить список всех знакомых?

— Не надо, без этого можно обойтись. К тому же идея принадлежит Тирану, а не мне.

— Он рехнулся, — сердито бросила я и опять припомнила, что должна Гене что-то рассказать. И опять забыла, что именно.

— Хватит валять дурака, — потребовал Януш. — Необходимо найти племянницу. Постой, может, поискать через девичью фамилию тётки? У её сестры была такая же фамилия, потом она вышла замуж…

— Да можно было бы, — грустно согласился Геня. — Только у нас уже есть девичья фамилия матери племянницы, и она не имеет ничего общего с девичьей фамилией Наймовой. Возможно, эта племянница только называлась племянницей, а на самом деле вовсе не была родственницей. Нельзя её оставить в покое. Яцек её отпечатки везде засёк, и без неё нам не обойтись.

— В таком случае примите мои поздравления. Мифическое создание, без лица и без фамилии…

* * *

Племянница!… Отличная мысль, которая меня страшно обрадовала. Её участие в предприятии с золотом могло снять с меня все эти глупые подозрения. Конечно, все дело в ней, я тут ни при чем, и, в конце концов, мне лучше знать, украла я золото или нет…

Я поехала в школу. Нашла классную руководительницу, которая, выдав аттестат, рассталась с девочкой всего два года назад. Должна же она её ещё помнить!

И она помнила.

— Это был такая… — классная руководительница замялась, — странная девочка. Знаете, я хотела сказать «несчастная», но такое определение ей не подходило. В ней было что-то, что не поддавалось несчастью, она не вызывала жалости, хотя жизнь у неё была ужасная. Я абсолютно верю тому, что она мне рассказывала. Она пришла ко мне как-то — она тогда училась в девятом классе — с просьбой о помощи. Девочка получила двойку по физике, да и замечание ей вписали в дневник, потому что читала на уроке. Казя была в отчаянии и рассказала мне, как ей живётся у тётки. Тётка, очевидно, была очень неуравновешенной особой как умственно, так и психически, мне кажется, что её можно назвать моральной садисткой, и Казя была готова сбежать или броситься в Вислу, но только не показывать ей дневника с замечанием. У неё никогда не было замечаний, она хорошо училась. Она объяснила мне, что тётка в жизни не купила ей ни одной книжки. Казя читала те, что были в доме; видимо, они остались от её родителей, но и тут тётка чинила ей препятствия. Обязательную да и прочую литературу Казя брала у одноклассниц, но ей было запрещено приносить книги домой, поэтому читала в школе и умоляла её за это не наказывать. Клялась, что больше никогда не будет читать на уроках, а эту книжку ей надо было быстро отдать, потому она так глупо поступила. Это были её собственные слова. Пусть пани Пистракова позволит ей ответить и исправить двойку, иначе ей житья не будет. Я пошла Казе навстречу, поговорила с пани Пистраковой, замечание было вычеркнуто с припиской, что оно внесено по ошибке. Разумеется, я навела справки… В нашей профессии мы сталкиваемся с разными детьми, и проверки необходимы. Оказалось, что ни одна девочка никогда не была у Кази дома и Казя никогда не была ни у кого в гостях. У неё никогда не было денег. Девочки покупают себе всякие пустяки, украшения, сладости, Казя — никогда. В этом уже было что-то ненормальное. В то же самое время возник вопрос о рисовании. Казя была исключительно способной, рисовала великолепно, с пониманием, с вдохновением. Ею заинтересовалась пани Яребская, учительница рисования. В приватной беседе она сказала мне, что как художник Казе в подмётки не годится. У нас были дополнительные уроки, пани Яребская давала их бесплатно, ну и я поспособствовала, чтобы девочка их посещала, стала соучастницей в обмане, нестрашном правда. Казе пришлось сказать тётке, что ей добавили уроков и приходится оставаться в школе дольше на час или два. Только таким способом девочка и могла учиться рисованию. После школы она собиралась поступать в Академию художеств…

Я нарисовала в своём воображении образ Кази. Я видела и её дом, и тётку, правда, не в самом выигрышном свете и не в лучшем состоянии, но без труда могла себе представить жизнь ребёнка в таких условиях. Сначала ребёнка, а потом молодой девушки. Удивляло меня не то, что Казя не показывается на Вилловой третий день, но то, что она вообще там появлялась. Почему, Господи прости, её тянуло к этой жуткой старухе?!…

— Пани Яребская в конце концов с ней подружилась, — продолжала погруженная в воспоминания классная руководительница. — Она была молодой женщиной, старше Кази, самое большее, лет на восемь… О фамилии в аттестате зрелости ничего не знаю и, между нами говоря, не хотела знать. Все школьные годы девочка проходила под чужой фамилией, могли возникнуть Бог знает какие неприятности, аттестаты же выписывала пани Яребская, потому что требовался красивый аккуратный почерк… До директора это дело не дошло, он подписывал все бумаги сразу, не глядя, так что фамилия Кази известна только пани Яребской…

Прежний адрес пани Яребской я взяла вчера у Гени, но он мне нужен был как рыбке зонтик. Я хотела получить нынешний адрес…

— У пани Яребской есть родственники?

— Есть какие-то, но очень дальние. Муж устроился вроде бы в Штатах, но точно не знаю. Кажется, она как раз к нему уехала. В Варшаве у неё была однокомнатная квартира.

— За её квартирой кто-нибудь приглядывает? Или она её сдала?

— Понятия не имею. По крайней мере, никто из учителей там не живёт…

Я оставила в покое бывшую классную руководительницу. Теперь целью номер один стала квартира пани Яребской. Отловить того, кто там живёт, поговорить с ним, возможно, оставить записку в замочной скважине… Геня тоже туда рвётся, может, ему удаётся кого-нибудь найти…

* * *

Геня вёл поиски в различных направлениях. Не будучи в состоянии найти живых, он занялся мёртвыми и установил, что квартира на Вилловой была собственностью покойной. После её смерти квартира почти автоматически переходила к племяннице, требовалось лишь составить акт о наследстве, что не предвещало особых трудностей. Полное отсутствие иных родственников и прописка в течение почти всей жизни облегчали Казе задачу. Уже хотя бы поэтому племянница должна была объявиться.

— Я только что оттуда, прямо от учительницы, — уныло сказал Геня, садясь за стол в кухне Януша. — Никого там нет, а что до соседки, то Конопяк был прав, злющая стерва, ничего не видит, ничего не слышит, соседи её не интересуют. Там вообще никто ничего не знает, муравейник чёртов. Люди друг с другом почти незнакомы, все работают. Прописана там пани Яребская. Не буду же я её по всем Соединённым Штатам искать!

— Райчик, — ободряющим тоном вставил Януш. — Вдовец, взрослая дочь замужем, живёт в Натолине, но у него была постоянная приятельница, захаживала к нему, некая пани Владухна, бойкая брюнетка, живёт неподалёку.

— Откуда ты знаешь?

— Да вот, занялся частным расследованием. Там ситуация получше, соседи охотно сплетничают. Больше я пока узнать не успел, но Райчика я тебе очень рекомендую. Там пахнет жареным…

У меня кончились сигареты, оказывается, захватила из дома пустую пачку. Я поднялась, удерживая Януша:

— Сиди, сама схожу, ты не найдёшь.

Пошла к себе и, открывая дверь, услышала телефон. Звонила Йола Рубинская, взволнованная пуще прежнего.

— Прошу прощения, что так поздно звоню, но здесь только что, нет, час назад, была пани Крыся. Я уже звонила вам раньше, но вас не было дома, а пани Крыся такого наговорила…

— Кто такая пани Крыся? — перебила я.

— Это та, что приходила к пани Наймовой каждый месяц и даже чаще, она мне сама сказала. Там на двери печати, и пани Крыся постучала к нам, чтобы узнать, что случилось, и была страшно потрясена. Я ей рассказала, что произошло убийство и все такое, и пани Крыся сказала, что многое знает и у неё самые ужасные подозрения, что она сама пойдёт в полицию, но я не знала, куда и к кому идти, вот и позвонила сначала вам. Вы уж извините, но я дала ей ваш номер телефона, может, вам это пригодится, я не знаю, но, наверное, вы интересуетесь всякими преступлениями…

Я не стала комментировать моего особого интереса в данном случае, посмотрела на автоответчик и только сейчас заметила, что он мигает. Словоизвержение в трубке мне пришлось остановить.

— Погоди, милая, я все поняла. Отключись. У меня тут что-то записано, может, это та дама…

Женский голос громко и отчётливо произнёс:

— Меня зовут Кристина Пищевская. Звоню по поводу убийства в доме пани Наймовой. Я хорошо её знала. Мой номер телефона — 628-44-15. Прошу связаться со мной как можно быстрее. Спасибо, до свидания.

Я записала номер телефона и понеслась с добычей в соседнюю квартиру. Геня вскочил из-за стола. Время ещё было не позднее, всего десять часов.

Пани Пищевская, похоже, ждала, положив руку на телефон, потому что подняла трубку при первом же гудке. Геня ей вежливо представился, Януш включил динамик, и мы слушали разговор всей компанией.

Пани Пищевскую переполняли эмоции.

— …уверяю вас, пан поручик, это не что иное, как грабёж, ведь она была очень богатой женщиной и все держала дома, конечно, она это скрывала, но кто-то, видно, прознал, но Боже мой, какая жуткая история, конечно, она была старой, но все равно, ужасно, ужасно! Я много чего в жизни видела, но, честное слово, у меня аж сердце захолонуло, невероятно, разбой на каждом шагу!… Но я хотела бы лично с вами побеседовать, телефон вещь ненадёжная, а мне есть что вам порассказать, потому что совершенно случайно мне стало многое известно…

Геня, несмотря на переполнявшую его радость, начал терять терпение.

— Прошу прощения, минуточку, — перебил он пани Крысю, — но, может быть, вы также знаете что случилось с племянницей покойной…

— Боже милостивый, что за ужасное слово! Господи, у меня аж дыхание перехватило, какой кошмар, бедная Казя…

— Вы её знаете?

— Ну конечно, с раннего детства. Какое это потрясение для неё, а хлопот сколько, хотя с другой стороны, наконец-то бедной девочке полегчает и справедливость для неё восторжествует…

— Секундочку, извините, вы не могли бы сказать, где эта Казя живёт и какая у неё фамилия?

Мы напряжённо вслушивались. Пани Пищевская умолкла на три секунды, и затем в её голосе послышалось лёгкое смущение.

— Где живёт, не знаю, она переехала, чему я совершенно не удивляюсь, а фамилию, конечно, скажу — Пясковская. Она вроде бы поселилась у какой-то женщины, кажется у своей учительницы, та, по-моему, сейчас за границей, и Казя приглядывает за квартирой. Но она часто бывает на Вилловой, неужели ещё не приходила?…

— Ваши показания для нас очень важны, — снова перебил Геня, раскрасневшийся от волнения. — Вы совершенно правы, нам лучше побеседовать лично. Вы могли бы завтра утром…

Пани Пищевская была согласна на все. Она с явной неохотой прекращала разговор и готова была продолжить его в любом месте и в любое время, хоть в шесть утра. Геня положил трубку и облегчённо выдохнул.

— Ну вот, мы уже кое-что знаем. Значит, все-таки учительница. Гранитная, четыре, телефон у меня есть, будем звонить туда круглые сутки. Там никого нет, но так это днём, надо попробовать наведаться ночью или в пять утра. Возможно, она поздно возвращается. Человека там не поставишь, людей и так не хватает, может, участковый понаблюдает… Если она в ближайшее время не появится дома или на Вилловой, значит, все, сбежала и наши подозрения подтвердятся. А Райчиком мы тоже займёмся…

* * *

— Это была жуткая баба, пан инспектор, о покойниках плохо не говорят, но я все равно скажу. Алчная, скупая и такая какая-то… ядовитая. Да, конечно, она одолжила мне денег, давно уже, мне деньги позарез нужны были, скрывать мне от вас нечего, я тогда решила открыть косметический магазин, и вот, пожалуйста, дела до сих пор идут отлично, постучу-ка по дереву, чтоб не сглазить, а ей я обещала процент. Сказать, что процент был ростовщический, значит ничего не сказать, процент был просто грабительский. Считалось, что она вошла в дело и доход будет иметь. Ну и имела, что дай Бог каждому. Инфляция ей не грозила, рассчитывались мы в долларах. Мне оставалось последнюю часть долга выплатить, за этим и пришла. Однажды я запоздала на день, с гриппом свалилась, так она уж тревогу подняла, прилетела, как гарпия, милицией грозила, ведь все было оформлено нотариально, такой скандал закатила, что пришлось мне вставать с температурой, идти за деньгами, чтобы пасть ей заткнуть. А этого несчастного ребёнка, думаете, она из жалости взяла, по доброте душевной? Как же. Жалко ей только добра своего было. Она, эта девочка, унаследовала от родителей и бабушки состояние, семья когда-то богатой была, так Наймова все себе заграбастала — и доллары, и золото, и драгоценности, — а девочка как последняя нищенка ходила и объедками питалась. Я ей потом все рассказала, наверное, мои слова её взбудоражили, да она и так своим житьём была сыта по горло, потому и съехала, как только случай подвернулся. Ничего не взяла из дома, хотя больше половины имущества ей принадлежало, ну да теперь все получит, Бог даст. Я сама в свидетели пойду, если понадобится. У них до войны дом был в Константине и ещё вилла в Рубенке, с садом, я их семью с рождения знаю, потому что мои дедушка с бабушкой у них служили, потом, конечно, все переменилось, но знакомство осталось. И такими они были хорошими людьми, добрыми, участливыми, сердечными, только она у них одна такая уродилась. Она даже не тётка Казе, а бабка, то есть родная бабушка Кази была её сестрой…

Райчик? А как же, знаю такого. Мошенник, всякие тёмные делишки втихаря проворачивал. К ней приходил, потому что знал о деньгах и, по-моему, хотел из неё чего-нибудь вытянуть. А возможно, просто украсть. Она его принимала, потому что он ей про дедушку все байки рассказывал, знал он что-то про этого дедушку. Тот вроде бы большой шутник был, то есть точно был, с имуществом что-то накуролесил. Сразу после войны они почти в нищете жили, а почему? А потому, что дедушка все деньги в землю зарыл. Подробностей я не знаю, но, когда маленькая была, слыхала, что он вроде бы все деньги из банков забрал и где попало попрятал. Перед самой войной это было, а возможно, уже во время войны, под бомбами своё имущество спасал. А Райчик болтал, будто остались ещё какие-то тайники в стенах и он попытается поточнее узнать, где их искать, потому что якобы не все дедушкино добро нашли. Ерунда. Все, что дедушка прятал, нашли… Нет, что я говорю, не дедушка, а прадедушка…

Ну хорошо, буду рассказывать по порядку. Значит, сколько тогда прадедушке могло быть? Пятьдесят с хвостиком или шестьдесят. Дом и виллу он на сына переписал, а остальное, как я уже говорила, попрятал. Никто не знал где. Сын тоже не бедный был, хорошо зарабатывал, потому к отцу особенно не приставал, и жена у него была из хорошей семьи. Жена его и есть родная бабушка Кази и сестра этой Наймовой. После войны прадедушка ещё был жив, но его склероз одолел, болезнь прямо-таки в одночасье развилась, так что он в один год все забыл. С трудом из него что-то вытянули, из этой его глупой болтовни, ну и отыскали имущество, хотя, может быть, и вправду не все нашли и какая-то часть пропала. У Казиных бабушки и дедушки была одна дочь, она вышла замуж, муж был дельный, образованный, да и от родителей ему кое-что перепало, правда, их уже на свете не было, вся семья погибла во время войны. Дедушка Кази тоже умер, бабушка жила с дочерью и зятем в квартире на Фильтровой, хорошая квартира была, большая. А года через два оба погибли в автомобильной катастрофе. Я о родителях Кази говорю. У бабушки было больное сердце, она отдала ребёнка и все своё имущество сестре и умерла. И получается, что если даже после прадедушки и осталось ещё какое-то добро, то Наймова здесь ни при чем. Казя — наследница по прямой линии, потому что прадедушка был дедушкин, а не бабушкин. То есть дедушка, сын того прадедушки, приходился Наймовой всего лишь свояком, а не прямой роднёй. Ну и Райчик о том прадедушке все разговоры заводил, а Наймова от жадности надеялась, что что-нибудь ещё отыщется. Теперь-то уж ясно, что его интересовало, и откуда он только узнал, что там в стене сокровище лежит?… Правда, я уже и раньше слыхала от разных людей, что он такими вещами занимается. А что, вы думаете, все это глупости? Ничего подобного, в старых домах до сих пор можно много чего найти, даже в мебели, а у Райчика какой-то родственник, дядя кажется, был каменщиком, не Бог весть каким, но все-таки, и я знаю, что перед смертью он рассказал, что делал тайники. Только не сказал где, но возможно, Райчик из него что-нибудь вытянул. Он не один искал, сообщник у него был. С виду чистый бандит. Честно вам скажу, я его даже побаивалась, сразу было видно, он на все способен…

О Господи, грибы эти!… Ладно уж, скажу, все равно и так узнаете, но мне бы в голову такое никогда не пришло!… Ну Райчик, ладно, но чтобы она!… Я ей их сама приносила, из-за того долга она меня разные вещи вынуждала делать, потому что в бумагах было записано, что она в любой момент может потребовать назад свою долю. Надо мной словно топор висел, а иначе она не хотела одалживать, только так. Ну и велела мне собирать грибы, мухоморы. Я даже не удивилась, скупа она была до безумия и, чтобы деньги не тратить, таким способом мух травила. Там действительно с базара, со свалки много прилетало, а она из мухоморов делала отраву, и должна вам сказать, хорошую отраву, мухи в одну секунду дохли. Я и тогда ей принесла мухоморов, нет, не в последний раз, а месяц назад. Она их приготавливала, и надолго хватало. Мухоморы везде растут, но скажу я вам, я их всегда прятала в сумке и украдкой собирала, пряталась, чтобы люди меня за сумасшедшую не приняли. Мухоморы баба собирает, совсем рехнулась… Но на чем угодно поклянусь, мне в голову не могло прийти, что она человека отравит!

Что?… Нет, подробностей не знаю. Я ведь и узнала об этом случайно, от одного шофёра. Он товар выгружал, а мимо как раз Райчик проходил, поклонился мне, шофёр его увидел и говорит: «Странные у вас знакомства, пани Крыся», ну и сказал ещё, что знает Райчика, и его сообщника, и о том, что они ищут. Не знаю, откуда ему известно. Зовут его Андрусь, а фамилия… Погодите, знаю же я его фамилию, как же его, что-то с липой связано… Липек?… Нет, вспомнила, Липенец! Анджей Липенец, шофёр, вот и расспросите его, у него в тех сферах знакомства, хотя сам он, должна сказать, парень приличный. Нет, адреса не знаю, но ведь через отдел кадров можно найти, то есть какой, конечно, отдел кадров, но где-то со своей машиной он должен значиться. Может, я не совсем точно рассказываю, но ведь мне до Райчика дела не было, у меня своих забот по горло, так только, иногда слухи доходили. Да и прадедушкино имущество тоже меня не касается, но ведь семью-то я знала и Казю мне было жаль…

Хорошо, буду придерживаться фактов. Семью знала, могу назвать фамилию, и на суде засвидетельствую, потому что я тогда уже взрослая была, что покойная Наймова на деньги сестры выкупила свою квартиру, а сестрину квартиру продала, хотя по всей справедливости она Казе принадлежала. Кто ещё может засвидетельствовать? Да откуда мне знать… Нет, постойте, у Казиной бабушки была приятельница, забыла, как его звали, они жили рядом на Фильтровой, дверь в дверь. У неё вроде бы даже документы какие-то есть, список, кажется, всего, что Казе принадлежало, но точно утверждать не могу. Если она жива, то тоже засвидетельствует. А кто ещё, не знаю… давно все случилось, почти двадцать лет назад… Ах да, ещё адвокат был. Казина бабушка к нему обращалась, возможно, завещание оставила. Как же его звали?… Грабиньский кажется. Больше ничего про него не знаю, но ведь вы любого найти можете, если потребуется, а уж адвоката тем более…

Словоохотливость пани Крыси привела Геню в полуобморочное состояние. К счастью, он записал допрос на магнитофон и теперь мог спокойно прослушивать плёнку, выискивая показания, которые имели хоть какой-то смысл. В нем постепенно крепла уверенность, что живого убийцу ему не найти; покойный и покойная лишили друг друга жизни взаимно, однако не вызывало сомнений, что бедная Казя в этом деле как-то замешана. Кроме того, таинственная деятельность Райчика наводила на размышления: неспроста он завёл себе сообщника, который, возможно, и похитил золото. Яцек, как всегда, не ошибся, шкатулка была полна, и вмещалось в неё не менее тысячи монет. Следовало установить владельца клада, но прежде всего надлежало найти племянницу, которая совершенно точно существовала, только вопрос где.

Смерть тётки со всей очевидностью принесла ей огромную выгоду, более того, двоякую выгоду. Она получила свободу, а двух свидетелей вполне достаточно, чтобы подтвердить её право на наследство. Она была в квартире, Яцек её вычислил, правда, приходила немного раньше, но, возможно, подготавливала почву. С другой стороны, не она делала мухоморную отраву и не она последней сжимала молоток. Соучастник Райчика?… Возможно, он существует исключительно в воображении пани Крыси, но проверить стоит. Надо разыскать шофёра Анджея Липенеца…

Совершенно очумевший Геня сидел над магнитофоном, сжимая голову руками, когда позвонил дежурный сержант, которому было поручено установить телефонный контакт с разыскиваемой племянницей.

— Подозреваемая Пясковская находится у себя дома, — сообщил он. — Взяла трубку. Согласно приказу сказал, что ошибся номером.

Мгновенно позабыв обо всем, о плёнке, пани Крысе, начальнике и сержанте, Геня вскочил, выбежал на улицу, поймал первую попавшуюся патрульную машину и велел мчаться на всех парах, включив сирену и не думая о последствиях…

* * *

Благодаря вечерним собраниям у Януша мы начали привыкать к предосудительной роскоши, ибо я, стараясь завлечь Геню, выдумывала и готовила изысканные блюда. Сегодня нас ожидали креветки с авокадо, тушёные куриные окорочка и салат из помидоров. В планах у меня значилась утка с яблоками, салат с карри, шпикачки и телятина по-пакистански.

— Похоже, участников в этом деле больше, чем я предполагал, — сказал Януш, который вовсе не отказался от проведения частного расследования, однако соблюдал деликатность и осторожность. — Этот Райчик должен был располагать некоторой информацией, его покойный родственник действительно делал тайники для прадедушки. Сдаётся, что тут замешаны большие деньги. Я уже там познакомился кое с кем и, возможно, найду информатора.

— Меня интересует продажа квартиры, — заметила я, пробуя вилкой окорочка. — Какое счастье иметь нормальную кухню, а у меня одна горелка не работает. Что за всем этим кроется?…

— Сейчас расскажу. Посредник…

В этот момент появился Геня, приплясывая. Сразу было видно, что у него есть новости.

— Нашлась, — объявил он с порога, при этом голос его звучал немного странно. — Надо же, нашлась!…

Мы немедленно догадались, что Геня нашёл подозреваемую племянницу, и все остальные темы были забыты. Усевшись за стол, Геня приступил к докладу. Начал он, правда, с каких-то странных междометий и идиотских бессмысленных замечаний.

— Ну ладно, расскажу все начистоту, — принял он мужественное решение, оставив ёрнический тон. — Я тоже человек, хоть и полицейский, и нигде не сказано, что полицейский должен быть слепым. Это чертовски красивая девушка, я прямо остолбенел, когда её увидел. Ей-богу, исключительная красавица, отчего у меня возникли трудности, однако я сумел их преодолеть, за что мне полагается хвала и слава, а не какие-то глупые смешки.

Януш поспешил с ним согласиться, и некоторое время мы спорили, что лучше пить — коньяк или шампанское. Геня выбрал коньяк. Речь его стала более последовательной и осмысленной.

Казя открыла дверь без всяких вопросов. Увидев незнакомого человека, удивилась и вроде бы даже несколько обеспокоилась. Геня открыл рот, справился с временной немотой, с трудом удержался от предложения провести вместе прекрасный вечер, представился и вежливо спросил, не могут ли они немного поговорить. Казя согласилась и пригласила его войти. Ошарашенный красотой девушки, Геня рубанул сплеча:

— Когда вы в последний раз были у своей тёти?

Беспокойство Кази явно усилилось.

— Недавно. Три дня назад. Должна была пойти завтра. Простите, что-нибудь случилось?

— Почему… — машинально начал Геня и осёкся, осознав идиотизм вопроса, который собирался задать: почему что-то должно было случиться? Полиция не приходит ни с того ни с сего к человеку и не спрашивает о родственниках, если с ними все в порядке. — Да, — сказал он, — случилось. Она не звонила вам?

— Нет, не звонила, я тоже, повода не было.

Казины глаза, светившиеся словно звезды, были направлены на Геню, и тому оставалось либо отвернуться, либо сказать правду. Отвернуться он был не в силах, потому выбрал второе.

— Ваша тётя умерла. Её убили.

Теперь он не только мог, но даже обязан был по службе вглядываться в прекрасное лицо, и немедленно почувствовал большое облегчение. Казя на ужасную новость не отозвалась ни словом, постояла ещё немного, глядя уже не на Геню, а куда-то мимо него, потом медленно опустилась на диван, сплела пальцы и стиснула ладони. Геня забеспокоился, не слишком ли он её расстроил.

— Может быть, дать вам воды? Или чего-нибудь выпить? У вас есть какой-нибудь алкоголь? Прошу прощения, если я был чересчур резок…

— Нет… — отвечала Казя немного сдавленным голосом. — Я… Все уже… Это не то…

Она вдруг выпрямилась, глубоко вздохнула, но рук не разжала.

— Не буду притворяться, — твёрдо произнесла она. — Я вовсе не убита горем. Я не любила её, сильно не любила. Я все сделаю, что нужно, в последний раз, но слез проливать не собираюсь. Правда, все так неожиданно… Да что я глупости говорю, кто же ожидает убийства! Но я думала, что она ещё лет двадцать проживёт и все двадцать лет будет отравлять мне жизнь. То, что я теперь свободна, — вот что меня потрясло.

Гене наконец удалось справиться с первоначальной оторопью, и он включил магнитофон. Впрочем, он окончательно убедился, что Казя не убивала свою тётку, а также не имела никакого отношения к убийству и не была сообщницей Райчика. Если бы она хоть в малейшей степени была замешана, то не высказывалась бы столь откровенно.

— Когда… — спросила Казя. — Когда это случилось? И как?

Памятуя о том, что на ленту записывается все как есть, без разбора, Геня ответил вопросом:

— Вам знаком некий Ярослав Райчик?

— Райчик? Знаком. Но я даже не знала, что его зовут Ярослав. Видела его несколько раз, когда там жила, позже уже не встречала. Ну, может быть, однажды… Он приходил к моей тётке. А что?…

— Ничего. Он тоже умер.

Казя молчала и лишь вопросительно смотрела на Геню. Тот очень скупо сообщил о том, что они нашли в квартире на Вилловой, намеренно не уточняя, каким именно способом жертвы были отправлены на тот свет. Тётку могли задушить, застрелить, отравить, а Геня обязан был проверить, не выдаст ли себя племянница, обнаружив, что знает, как умерла тётка. Казя выслушала его спокойно, а затем попросила продолжить допрос. Она расскажет все, что знает, чтобы помочь следствию.

Геня начал с мухоморов.

— О Бог мой! — неожиданно расстроилась девушка. — Неужели эти кошмарные мухоморы имеют отношение к убийству?… Ах да, простите, отвечать на вопросы должна я. Сколько себя помню, тётка все время с ними возилась, постоянно экспериментировала, позднее, совсем недавно, я догадалась, что она старалась получить наибольшую концентрацию отравляющих веществ. Тётка им не только мух травила, но и тараканов, вы представить себе не можете, до чего это был сильный яд. Однажды попыталась отравить кота, такой симпатичный был, на чердаке жил, она дала ему молока… точнее говоря, мне велела напоить его. Я не знала, что молоко с мухоморами, отнесла на чердак. Я была ужасно удивлена, она никогда не подкармливала животных, но кот, видимо, что-то почувствовал и пить не стал. Тётка не поверила мне, сама пошла, звала его, но таким голосом, что он должен был сбежать на край света. Он и сбежал. Поскольку кота напоить не удалось, она вылила молоко в унитаз, а миску вымыла с мылом и кипятком, тогда-то я поняла, что там была отрава. Плохо мне стало, я люблю животных…

— Как случилось, что никто из вас случайно не отравился?

Казя с недоумением взглянула на Геню.

— Она ведь знала, что делала. Была очень осторожна. А мне не разрешалось ни есть, ни пить одной, без неё. От меня все запирали. Да я бы и не осмелилась. Я могла лишь попить воды из-под крана, а больше ничего.

— Пан Райчик разбил стену и вынул оттуда шкатулку с золотом. Вам об этом известно?

Казя проявила естественный интерес.

— Вот оно что!… Я понятия не имела… Нет, не совсем, кое-что я слышала из их разговоров, а потом пани Крыся, то есть пани Пищевская, мне рассказывала, но я все очень смутно себе представляла. Вроде бы существовали какие-то тайники, оставленные моим прадедушкой, никто не знал, где они, и Райчик их искал. Мне казалось, что они с тёткой сообщники, а может быть, соперники. Да и она сама была способна устроить тайник в стене или её муж, когда был жив. Пани Пищевская утверждает, что тётка была богата, мало того, это богатство принадлежит мне, но я не слишком в это верю. Никогда никакого богатства я не видела, а жили мы бедно.

— Теперь увидите, — не задумываясь пообещал Геня. — Квартира была обыскана, и мы много чего нашли. Возможно, все это принадлежит вам, но пока имущество останется у нас для сохранности. Пропало только золото из тайника в стене, и, как мне ни жаль, эту квартиру тоже придётся обыскать. Прямо сейчас.

Казя и не старалась скрыть своего беспокойства.

— Но ведь это не моя квартира! Господи… Квартира принадлежит моей учительнице, она доверила её мне на время отъезда! Я понимаю, без обыска, видимо, не обойтись, но не могли бы вы провести как-нибудь так… тактично? Здесь её вещи…

Геня жаждал немедленно покончить с неясностями. Пообещав тактичность и аккуратность, он вызвал по телефону подмогу. В дальнейшем разговор происходил под аккомпанемент посторонних звуков.

— У меня к вам ещё вот какой вопрос: когда и с какой целью вы устроили разгром у тётки? Вы ведь устроили разгром, мы знаем. Что вы искали?

— Вот это, — ответила Казя, ни секунды не колеблясь, и показала на четыре старых альбома с фотографиями, лежавших на столике. — В последний раз, когда там была, три дня назад. Она была очень зла и сказала, что сожжёт их. Или как-нибудь иначе уничтожит, но уничтожит обязательно. И тогда я вышла из себя. Альбомы принадлежат мне, там снимки моих родителей, моей семьи, я имею на них право. А она только не хотела мне их отдавать, но даже никогда не показывала, о их существовании я узнала от пани Крыси. Ну вот я вышла из себя и стала их искать, возможно, действительно слишком усердно… Но я их нашла, забрала и убежала.

— А тётка не протестовала?

— Ещё как! Стояла надо мной, скандалила, вырывала из рук вещи…

Казя задумалась на секунду.

— Ну так и быть, скажу. Я пустилась на шантаж.

— То есть? — живо заинтересовался Геня.

— Я была в отчаянии, и тут мне вспомнились слова пани Крыси. Уж не знаю, сколько в них было правды, но я вдруг закричала на тётку, что знаю о деньгах, предназначенных на моё воспитание, и, если она не отдаст фотографии, потребую денежной компенсации, поскольку я уже совершеннолетняя. И точно, в тот момент я убедилась, что деньги в самом деле были, потому что тётка вдруг умолкла и отстала от меня. Она не помогала мне искать, не отдала альбомы добровольно, но уже больше не мешала. За это я должна была ей пообещать, что не буду требовать никакой компенсации. Да ради Бога! Я пообещала. Плевать мне на её деньги. Я хотела увидеть лицо моей матери!…

— И скажу я вам, мать была так же красива, как и дочь, — продолжал Геня, приступая к куриному окорочку в сметанном соусе. — Изумительная женщина. И надо было её видеть в тот момент, я о дочери говорю, на сто процентов уверен, что интересовали её исключительно снимки. Ради них она могла бы тётку убить, но тогда это случилось бы на день раньше. Эти альбомы стали для неё наваждением; все бы отдала, чтобы их заполучить. Ну и в самом деле отдала…

— Туда надо было послать женщину, — скептически заметил Януш. — Девичья красота взор тебе затуманила.

— Много там было снимков — бабушки, дедушки, отец, свадебные фотографии, — рассеянно продолжал Геня. — Судя по снимкам, семья действительно не бедствовала. На предвоенных — собственная вилла, гости на террасе, в дверях горничная с подносом и все такое. Нет такого правила, что красивая девушка не может быть невиновна!

— Ну ладно, улики против неё столь незначительны, что можно оставить девушку в покое, — согласился Януш. — И все-таки я носом чую, здесь какая-то афёра с деньгами, и немалыми. Убийцу не найти, его нет в живых, доказать, что была совершена кража, проблематично, поскольку отсутствует пострадавший…

— А Казя?

— А откуда ты знаешь, что золото её? Может, владелец умер, и тогда имущество никому не принадлежит. Конечно, можно попробовать определить его как государственную собственность, но это тоже потребует расследования, которым уже не ты будешь заниматься, поскольку такие дела не по твоей части.

— Думаешь, зацепиться не за что?

— Похоже на то, по крайней мере, с первого взгляда. Единственно, что вызывает сомнения, — это приоткрытая дверь и пропавшее золото. Если бы оно у Кази нашлось…

— Но ведь не нашлось. Там вообще не было ничего подозрительного.

— И все-таки тут что-то не так, и я не стал бы закрывать дело, даже если бы прокуратура потребовала…

— Будем надеяться, что ещё кого-нибудь убьют, — сердито сказал Геня. — Тогда дело от нас не заберут. В любом случае я собираюсь предоставить квартиру в распоряжение девушки, отдам ей ключи и посмотрим, что она станет делать…

— Януш что-то знает о продаже, — вмешалась я. — Он начал говорить, когда вы пришли. У меня такое впечатление, что он был у посредника.

Геня умолк и вопросительно уставился на Януша.

— Был, был, — признался Януш. — Не нравится мне все это, вот мне и неймётся выяснить кое-какие побочные обстоятельства…

— Выясняй себе на здоровье, — торжественным тоном произнёс Геня. — И не тяни, рассказывай.

— Она позвонила по телефону…

— Кто?

— Покойная. Посредник побывал у неё, это случилось почти полгода назад. Она заявила, что продаёт квартиру, потому что старая стала и хочет переехать к племяннице…

— Что?

— К племяннице.

— Вот черт. Ты понимаешь, что причина выдумана?…

— Это не могло быть правдой, но она так сказала. Посредник носом крутил, квартира была в плохом состоянии, но она уверяла, что сделает ремонт. Торговалась как дьявол. В конце концов посредник согласился, его не интересовало, где она будет жить и какие у неё планы, проверил только документы, право на владение и тому подобное. Дал её адрес двум клиентам, оба там побывали, потом один из клиентов устроил скандал, зачем его послали к сумасшедшей. С тех пор посредник адрес никому не давал, только Иоанне, поскольку ей хотелось в тот район.

Геня задумался на минуту.

— Я бы побеседовал с тем, кто устроил скандал.

— Я бы тоже. Завтра вечером я с ним встречаюсь. Странная история… Следовало бы прояснить.

— И я того же мнения, уж с этим клиентом у меня наверняка не могло быть ничего общего, — язвительно заметила я. — Тирану придётся от меня отцепиться… Погодите!

Я вдруг припомнила, о чем собиралась рассказать Гене. Про чердак и про мои предполагаемые действия с украденным золотом.

— Забудьте вы на минутку про Казю, — потребовала я. — Золото — вещь тяжёлая, никакому силачу не удалось бы вынести его незаметно. Я придумала, как все можно было бы устроить. Не одна я такая умная, кто-нибудь другой тоже мог додуматься. Прятать нужно было не у знакомых, а значительно ближе.

Я описала придуманный мной способ и пояснила Гене, почему он должен был внимательно оглядеть меня, когда направлялся к Йоле. Геня не слишком заинтересовался, обыск чердака в настоящий момент утратил смысл, хотя кто знает?… Если все-таки не я вынесла золото, а какой-то другой злодей, и тому злодею, допустим, пока не подвернулся удобный случай, чтобы забрать добычу…

— Хорошо, обыщем чердак, как найдём время, — решил Геня. — Возможно, завтра. Черт, версия выглядит не очень убедительной, оставим её про запас, хотя…

— Хотя эта запасная версия может оказаться наиглавнейшей, — перебил Януш. — Ладно, я займусь посредником, то есть его скандальным клиентом, а ты действуй как знаешь…

* * *

Наврала ему с три короба…

Впрочем, нет, не все было ложью. Ведь я рассказала про предпоследний визит, не стала скрывать своего отношения к тётке, не притворялась расстроенной… Удивление? Да, удивление пришлось изобразить, но я и в самом деле была удивлена: слишком легко все прошло.

Когда он сказал о найденном сокровище, я вся напряглась, но он, видимо, не заметил. Другие обстоятельства, наверное, оказались важнее, либо мне помогла пани Крыся, сама того не ведая… Не цеплялся к фамилии, впрочем, правильно делал: ребёнком я ничего не понимала и не я устроила эту путаницу… Я призналась, что забрала свои документы, когда переезжала, они были моей единственной собственностью в том доме, и добилась, чтобы были сделаны исправления. Возможно, история странная, но такое случается… Не сказала ему, что сделала ключ без ведома тётки, никто не знал, что у меня есть ключ, я это скрывала и от него скрыла. Мне необыкновенно повезло, что не встал вопрос о ключе, видно, ему и в голову такое не пришло… Не рассказала о том последнем подслушанном разговоре, хотя, наверное, надо было, избавила бы их от лишних сомнений. Если бы раньше знала, что там столько всего осталось… Ерунда, для меня бы это ничего не изменило! Она бы мне ни гроша не дала, пришлось бы украсть… Чушь, каким способом?… А эта её совершенно жуткая затея переехать сюда и жить со мной! Здесь, у пани Яребской! И ведь она была способна свалиться неожиданно мне на голову, отлично зная, что мне с ней не справиться. Как бы я её отсюда выгоняла, с милицией?…

Ну и Бартек. Я даже не успела ему ничего рассказать…

Он учился в последнем классе, школу закончил на год раньше меня, а старше был на два, год потерял, путешествуя с родителями. Я тогда была безумно влюблена в этого идиота Петруся. Он казался мне таким красивым, похожим на итальянца: смоляные кудри, глаза как чёрные озера, лицо как на картине, кошачья грация… Дура, лучше бы я влюбилась в гепарда из зоопарка. Я скрывала свою любовь изо всех сил, но он все равно догадался и устроил мне весёленькую жизнь. Хорошо ещё, что не переспала с ним, впрочем, это не моя заслуга, тётку надо благодарить, воли мне не давала, даже когда я была в выпускном классе. Я тогда и не подозревала, что Бартек меня заметил. О его существовании я узнала только в тот день, когда ревела в пустом классе, уронив голову на парту. «Ну и дела, — сказал он, — такая девчонка и плачет! Я тебя ни о чем не спрашиваю, но ты погляди на себя в зеркало, у тебя вообще есть дома зеркало?» Было у меня зеркало, в нем я видела прежде всего эти проклятые косички; я себе не нравилась — треугольное лицо и страшные мешковатые обноски. Справедливости ради не стоит слишком уж обижаться на Петруся. У Бартека были веснушки и доброе сердце. Он был просто очень добрым человеком. В конце концов ему удалось меня рассмешить, я испытывала к нему благодарность за участие, но больше ничего, а он ко мне не приставал.

Встретились мы снова два года спустя в ситуации прямо противоположной. Я чувствовала себя счастливой, наконец-то свободной, даже симпатичной и привлекательной, о косичках и воспоминания не осталось, у меня уже было какое-то место в жизни, а он потерпел крах. Он сидел на скамейке у автобусной остановки. «Привет», — сказала я и села рядом. Хотела поблагодарить его за то, что тогда утешил меня, похвастаться, что выбралась из тупика, и не успела. Бартек посмотрел на меня. «Хорошо, что ты здесь, — сказал он так, словно мы уговорились о встрече, — не мог найти тебя, но хочу, чтоб ты знала. Я тогда был влюблён в тебя как сумасшедший и до сих пор люблю, хотя сейчас уже все равно, но хорошо, что могу тебе об этом сказать. И знай, у тебя все наладится, а обо мне, может, будешь вспоминать иногда». Господи, как я разволновалась, он произнёс эти слова так, что мне вдруг захотелось слушать их всю жизнь. «В чем дело? — спросила я. — Зачем мне тебя вспоминать, когда мы вот тут с тобой сидим рядом и я приглашаю тебя к себе. У меня есть квартира, выпьем чаю, вина, а ещё лучше пообедаем, приглашаю тебя на домашний обед из кулинарии. Я купила пироги с капустой и, говорят, с грибами, времена сейчас лихие, может, там и вправду пара грибочков отыщется». — «Вряд ли, скорее всего, одна капуста, — ответил Бартек, — но приглашение принимаю, почему бы не провести последние часы жизни с удовольствием…» Возможно, угощение выглядело странно, но после тёткиных запретов я ела как попало, удовлетворяя все свои капризы. Пироги с капустой, красное вино, немного фаршированной утки и яйца вкрутую с горчицей и хреном. Бартек с юмором висельника рассказал мне все как есть, ничего не утаивая. Он учился на третьем курсе в институте электроники и, как всякий нормальный человек, начал подрабатывать по договорам, в своей профессии он уже знал толк. Какой-то тип предложил ему работу, пообещав двести миллионов прибыли и самые радужные перспективы. Бартек занял денег и вошёл в дело, которое лопнуло как мыльный пузырь. Тот малый оказался обычным мошенником — задолжав разным людям два миллиарда, он исчез в неизвестном направлении. А Бартеку надо было возвращать деньги, брал их под честное слово, все было основано на доверии, и тут хоть умри, восьмидесяти миллионов все равно взять негде. Оставался единственный достойный выход: покойник свободен от всяких обязательств.

Я скопила шесть миллионов, чем была страшно горда. Бартек, растравляя себя, рассказал мне о своих планах и намерениях. У него были идеи, были шансы на успех, я понимала это. Поработав в рекламе, я научилась разбираться в делах, но что с того? Он был должен, серьёзные люди стали бы считать его придурком, выхода не было. У меня что-то сжалось внутри, шесть миллионов я предложила ему сразу, а потом слово за слово, и мы пришли к выводу, что, может быть, стоит ещё немного занять. Лихорадочными поисками занялись вместе, и лишь пару месяцев спустя я поняла, как много он для меня значит.

Рассказала ему о дедушке. Точно знала только два адреса, в Константине и Рубенке, слыхала их от пани Крыси. Вроде бы ещё что-то было, какая-то собственность недалеко от Шидловца, черт его знает какая, дом на Гороховой. Бартек сначала не поверил, но потом заинтересовался. Моя это собственность или его, тут проблем не возникало, лишь бы что-нибудь действительно существовало, лишь бы что-нибудь удалось отыскать. «Любимая, я однажды свалял дурака, но теперь поумнел, ко мне с ножом к горлу пристают, но мои кредиторы не идиоты, лучше подождать и получить своё, чем любоваться на мой труп». Он велел мне не вмешиваться и начал поиски…

Я ждала его, он куда-то пропал, четыре дня от него никаких известий, а деньги уже были, я все устроила… Он предупреждал, что исчезнет, а я боялась идти к нему, за мной могли следить, почему бы и нет, а сейчас ещё все это… Если бы мне отдали ключи и позволили заняться квартирой…

О Господи, как вспомню тот день! Я ведь с самого начала поняла, что Райчик её убьёт…

* * *

Геня вежливо попросил меня прийти в управление и дать официальные показания. Тиран уже не напирал на мою виновность, но и оставлять меня в покое не хотел. С клиентом, устроившим скандал, мы договорились на вечер, что ж, почему бы мне не потратить день на визиты в различные учреждения.

В дверях кабинета Тирана я столкнулась с выходившей оттуда девушкой. Я посмотрела на неё, она — на меня, и мы узнали друг друга. Меня вдруг кольнуло ужасное предчувствие, но вошла я в кабинет спокойно.

— Так это была племянница? — осведомилась я с живым интересом, который в данных обстоятельствах могла себе позволить. — Та, что только что отсюда вышла?

— Да, — ответил Геня, прежде чем Тиран успел открыть рот. — Ну, что я говорил?

Уж не знаю, как случилось, что под взглядом начальника Геня не превратился в кучку пепла. Извержение вулкана легче было бы пережить.

— Вы её знаете? — спросил он прямо-таки загробным голосом.

— Прибегните к логике, — язвительно предложила я, потому что во мне нарастало раздражение и к тому же я не знала, что мне врать. — Если бы я её знала, то не стала бы задавать глупых вопросов. Догадалась. Действительно, писаная красавица. Не нарадуюсь тому, что Янушу не нужно её допрашивать. То есть, прошу прощения, я хотела сказать майору Боровицкому.

Держу пари, Тиран едва удержался от зверской гримасы. Он принял меня сугубо официально, всем своим видом напоминая, что здесь люди работают. Геня сидел спокойно и выглядел не очень любезным, видимо, в присутствии начальника он не решался на дружеский тон.

Выйдя из управления, облегчённо вздохнула; теперь я могла спокойно обдумать своё потрясающее открытие. Вот ведь как! Там точно была она…

Не помню, как доехала до дома, все мои мысли были поглощены новой проблемой. Именно эту девушку я видела выбегающей из подъезда на Вилловой, когда, обследовав чердак, задержалась на несколько минут на улице. Под мышкой у неё был узелок. Неважно, что в нем было и было ли что-нибудь, главное, она там была, а значит, должна была знать, что с тёткой не все в порядке. Она не могла не увидеть печати на дверях и не заинтересоваться ими, возможно, она даже знала об убийстве. Однако из рассказа Гени вытекало, что о случившемся Казя узнала только от него. О своём последнем визите на Вилловую она, стало быть, умолчала. И что нам с этим фантом делать? Неужто она отравила тётку мухоморами?… Бред, тётку ударили по голове, отравлен Райчик, выпивший за здоровье хозяйки… Должна ли я её заложить? Что касается тётки, то я была целиком на стороне племянницы, но вот Райчик… И не слишком ли я много на себя беру? К тому же она меня узнала, и может случиться так, что я укрываю убийцу. Тиран будет на седьмом небе от счастья…

Я решила рискнуть. Поднимаясь по лестнице, успела сочинить отговорку, что, мол, да, я узнала лицо девушки, но никак не могла вспомнить, где я её видела. Затмение на меня нашло, склероз попугал. Помутившийся разум и провалы памяти пока не являются преступлениями.

Скрыть правду от моего личного домашнего полицейского помог тот скандальный клиент. Он пригласил нас в Константин, объяснив, что сторожит квартиру сестры, которая только что уехала и вернётся через неделю. Мы могли либо подождать неделю и встретиться с ним в городе, либо совершить прогулку на природу. Ни секунды не колеблясь, мы выбрали прогулку, которая, к моей великой радости, заняла немало времени, и мне не пришлось сидеть с Янушем один на один в четырех стенах, избегая его проницательного взгляда.

Устроивший скандал клиент оказался человеком довольно вспыльчивым, но вполне культурным и хорошо воспитанным. Они с женой присматривали квартиру, но не для себя, а для сына. Тот возвращался из-за границы, и ему надо было где-то жить с женой и двумя детьми, пока что-нибудь себе построит. На Вилловой был подходящий метраж, вот они и пошли посмотреть. Посредник, наверное, рехнулся, если посылает людей в такие жуткие места. Чудовищная грязь, отвратительная вонь, квартира была действительно большая, но запущенная невероятно. Впрочем, на грязь ещё можно было бы махнуть рукой, не в том дело. Хозяйка оказалась жуткой бабой, определённо ненормальной, цену она затребовала как за апартаменты в королевском дворце. Кроме того, ставила неприемлемые условия: сначала она получит деньги, потом только начнёт ремонт, а выедет и передаст жильё новым владельцам, когда все будет сделано. Это могло тянуться и год, и два. Надо быть полным кретином, чтобы на такое согласиться. Она предлагала также другой вариант: продать квартиру без кладовки при кухне, новые жильцы въедут, а она останется в кладовке, как бы снимет её у них. Идея не менее безумная, но, видимо, чем-то для неё очень важная, потому что, предлагая квартиру без кладовки, она сильно снижала цену. Такая жуткая мегера, скандальная и злобная, абсолютно антипатичная, они вышли от неё в высшей степени возмущённые и взбешённые. Посредник должен проверять, с кем он имеет дело, а не подвергать людей ненужным стрессам.

Мы с ним полностью согласились и поехали обратно.

— Не верю, что она выдумала эту дурацкую продажу исключительно от жадности, — сказала я, заводя мотор. — У меня есть кое-какие соображения, а у тебя?

— У меня тоже. Сначала выскажи свои.

— Племянница. Между ними шла война. Она хотела сделать ей назло, то есть тётка племяннице, лишить её жилья. У своей учительницы девушка жила временно, та вернётся — и надо съезжать. Вот тётка и старалась, чтобы племянница оказалась с ней в кладовке или вообще под мостом. Что ты на это скажешь?

— Звучит разумно. Конечно, помешательство на деньгах тоже нельзя полностью исключить, хотя на кой черт ей деньги, ума не приложу…

— Сидеть на них.

— Возможно. Либо она была просто сумасшедшей, либо зловредной бабой, которая стремится досадить всем и каждому, в том числе и этому Райчику. Что, если она догадалась о его намерении долбить стену, или сама знала о замурованном золоте и решила его достать, а он потом пусть разбирается с новыми жильцами…

— Боюсь, логики параноидальной личности нам не понять, — с грустью сказала я, замедляя ход около ветеринарной лечебницы. — Посмотри, вон жених собаки моих детей. Ну не красавец ли! Жаль, что она неспособна иметь щенят, смириться с этим не могу!

В саду перед зданием сидела огромная эльзасская овчарка. Её можно было разглядеть из-за сетки. Сидела она задом к ограждению и не шевелясь смотрела на дом. Окна были освещены.

— Это квартира или клиника? — поинтересовался Януш.

— Клиника. Хотя не знаю, может, только амбулатория. Ветеринар живёт где-то в другом месте.

— Наверное, какой-то экстренный случай, если в доме горит свет. В такое-то время…

— Пёс молчит, но весь напряжён, видно по нему. Наверняка там сейчас лечат больное животное, возможно суку. Однако хороший человек этот ветеринар, если приехал специально так поздно вечером…

Помутнение разума, которое я собиралась симулировать, случилось на самом деле, и, более того, я заразила им Януша. Он, правда, оглянулся, когда мы уже отъехали, у него определённо возникли сомнения, но он им не дал развиться. Я вспомнила об этом на следующий день и подумала, что инстинктом обладают не только животные. Полицейские тоже…

* * *

— Вот ты и накаркал, — со смешанными чувствами объявил нам вечером Геня. — То есть я накаркал. Ещё один труп.

На заре пёс ветеринара принял единственно верное решение: он завыл. Поскольку выл он в саду, слышно было далеко. Константин — не рабочий посёлок, в шесть утра люди здесь ещё спят.

Вой их разбудил, и ближайший сосед наконец не выдержал, вышел в пижаме и подошёл к сетке.

— В чем дело, дьявол тебя побери! — сердито сказал он. — Чего ты воешь, заткнись! Что на тебя нашло, сукин ты сын?!

Пёс продолжал делать своё дело. Сосед насторожился и внимательно огляделся вокруг. Ворота лечебницы были открыты, сосед вошёл во двор и издалека увидел открытую дверь здания. С беспокойством и любопытством он подошёл к дому, заглянул внутрь и тут же понял, что пёс выл по делу. Человек с совершенно разбитой головой лежал в прихожей. Сосед, не сомневаясь в собачьем чутьё, даже не стал его трогать, настолько был уверен, что тот мёртв, и бросился к телефону.

Геня узнал новость довольно быстро: кому-то пришло в голову связать между собой два события. Слова «покойник на куче мусора» звучали как пароль. Константинская полиция вошла осторожно и постаралась ничего не затоптать, а вызванного хозяина объекта вообще не пустили на порог.

Внутри лечебница представляла собой страшное и жалкое зрелище, словно по ней пронёсся цунами — сорванный пол, разбитые стены, перевёрнутая мебель и огромная куча медикаментов посредине. В первую очередь вынесли труп, поскольку он загораживал дорогу, затем обеспечили сохранность всех следов и лишь в последнюю очередь позволили ветеринару проверить, все ли на месте. С невероятным изумлением тот заявил, что ничего не пропало.

Для Гени все было ясно: кто-то снова искал клад. Дом был довоенный, лечебницей он стал не так давно, а когда-то принадлежал тому самому мифическому прадедушке, который все и везде прятал. Как мы могли о нем забыть! Покойный, несомненно, участвовал в поисках, на нем были видны следы разрушительных работ, а убили его, когда он выходил из здания. Убийца шёл следом, долбанул его по голове кирпичом и оставил там, где тот упал.

— Как же мне чертовски хотелось заглянуть туда вчера! — сказал расстроенный Януш. — Вот идиот, а? Скотина безмозглая, и все из-за этой старой сумасшедшей, о ней думал и в результате сам дураком стал! Свет в окне меня встревожил, конечно, в лечебницах всякое бывает, однако… Вот и оказалось, что надо было проверить: поймали бы их на месте преступления и тот малый, возможно был бы жив. Кто он?

— Некий Станислав Бурча, по профессии библиотекарь. Там Райчик лежал на золоте, а этот — на бумаге. Обрывок записки о владельцах недвижимости, наверное, копия ипотечного акта. Из чего следует, что ищут они систематично, и черт знает сколько их, но было по крайней мере трое. Возможно, остался только один, одинокой сироткой, но очень богатой…

— Геня, что ты несёшь?

— Тут какие-то нитки, — сказал Геня и вытащил из зубов длинное сельдерейное волокно. Вероятно, я не очень старательно готовила ужин. — Значит, так, первым был Райчик, в лечебнице их было по крайней мере двое, библиотекарь и убийца, а может, и трое, ещё точно не знаю. Библиотекарь мёртв, выходит, остался один убийца, если четвёртый не объявится. А то, что теперь он при деньгах, так это наверняка. Яцек говорит, тот все-таки что-то нашёл. Утверждает, что под полом лежала кожа, то есть нечто кожаное, мешок, сумка, портфель, хорошая кожа была, если за столько лет не истлела… Почему этот проклятый пёс молчал?

— Потому что не было хозяина, — объяснила я. — Эльзасские овчарки натаскиваются на защиту хозяина, но ветеринару же никто ничего плохого не делал, вот пёс и не вмешивался. Но он был не в себе, не нравились ему эти непрошеные гости. И потом, разве он молчал? Так взвыл, что все услышали.

— Да уж, лучше поздно, чем никогда. Раньше не мог начать?

— Где ещё у него были дома, у этого прыткого дедушки? — сердито перебил Януш. — Может, вам тоже стоит поискать в ипотечных актах?

— В Рубенке, — вспомнила я. — Пани Крыся говорила о Рубенке. Я и забыла, что бывала там в детстве.

— У прадедушки? — живо заинтересовался Геня.

— Откуда я знаю? Я к нему специально не стремилась, может, и у прадедушки, если он сдавал дом на лето…

— Вполне мог сдавать… Ну, в общем, я тоже о Рубенке вспомнил. Уже позвонил, должны были проверить, нет ли там каких разрушений, ответ, наверное, уже в управлении лежит. Кроме того, известно, что прадедушка имел дом на Гороховой, два каменных особняка рядом с Грошевицкой, построенных прямо перед войной, очень приличных и современных. Так что мы тоже кое-что умеем. Ни в одном из них он не жил, но черт его знает, не воспользовался ли он ими.

— А что говорит Яцек? Расскажи подробнее.

Геня внимательно оглядел следующий кусочек сельдерея, очистил его от волокон, не столь длинных, как в первый раз, и посыпал сыром.

— Отличная еда, — похвалил он. — Даже не думал, что сельдерей может быть таким вкусным. Вот только бы не эти волосы… Яцек поначалу был необычно скуп на слова, но потом его прорвало. Следы были блеклые, и выглядело так, будто покойник кровоточил в разных местах, вот Яцек и начал зудеть, что кровь не его. Людей в лечебнице много бывало, но этот Умник Вонючий твердит, что обязательно сыщется четвёртый. То есть вместе с теми двумя поисковиками там болтался кто-то ещё, одновременно с ними или почти одновременно. Опять какая-то несуразица получается, он, что, подглядывал за ними?… Был там, видел, как они рушат дом, и ничего не предпринял? Что-то тут не вяжется, ну да лаборатория скажет своё веское слово.

— А фоторобот того, худого, которого Йола видела, сделали? — вспомнила я.

— А как же! — отозвался Геня. — Сделали, конечно, хотя известно, как такие вещи получаются. Вот, пожалуйста, снимки.

Он вытащил из портфеля и положил на стол фотографии. Мы с жадным интересом принялись разглядывать портрет предполагаемого преступника. Такое лицо действительно было нетрудно запомнить, выпирающие скулы, немного асимметричный нос, вот только рот получился несколько неопределённый, видно, Йола пренебрегла этой деталью.

— Вроде бы похоже, — подумав немного, изрёк Януш. — Мне сказали, что к Райчику захаживал один такой щуплый малый, описание более-менее сходится. Не пора ли им заняться вплотную?

Геня согласился, что пора. В случае обнаружения человека, хоть чуточку похожего на фоторобот, следовало немедленно хватать его за ноги. В лечебнице лучше всего отпечатались следы ботинок. Если этот парень там был и ботинок не выбросил, то в вялотекущем следствии наступит немедленный и радикальный прогресс. Однако Геня не верил в такое счастье. Ему покоя не давал тот, четвёртый, напророченный Яцеком, и Геня сам не знал, хочет ли он, чтобы четвёртый объявился, или нет. Возможно, он получит бесценного свидетеля, а возможно — новую головную боль.

— В любом случае, женщин там не было, хоть это утешает, — грустно сказал Геня. — Конечно, баба может напялить огромные мужские ботинки, но все равно она будет ставить ноги иначе, и Яцек это дело обязательно просек бы, уж тут на него можно положиться. Все остальное станет ясно только завтра, а ночью мне наверняка приснится кошмар…

Мысль о девушке не давала мне покоя, а терпеливостью я никогда не отличалась. Правда, мне не хватило наглости вваливаться к ней в восемь утра, однако позже застать Казю дома оказалось нелегко. От Гени я знала о её образе жизни: учится и подрабатывает, обедает, где и как придётся, домой возвращается поздно. Я решила караулить её у телефона. Номера Геня нам не оставил, но, к счастью, на свете существуют телефонные справочники. Фамилию учительницы я узнала в школе, адрес тоже, не все же Яребские живут на Гранитной.

Я дозвонилась до неё за пять минут до прихода Гени и договорилась о встрече на следующий день. Жуткая история у ветеринара несколько отвлекла мои мысли от Кази. Это надо же, оказаться на месте преступления и так глупо упустить случай накрыть преступников! Одно утешение — пёс остался цел и невредим, у него хватило ума не мешать бандитам. Однако встречу с Казей я не собиралась отменять. Януш отправился к зазнобе Райчика, я же как на иголках дожидалась часа, когда надо будет ехать к Казе.

Я позвонила в дверь минута в минуту, проявив потрясающую пунктуальность. Казя открыла, я вошла в комнату, и первое, что мне бросилось в глаза, были цветущие кактусы. Сколько себя помню, я была помешана на цветущих кактусах.

— Как вы так делаете, что они у вас цветут?! Мои не хотят!

Девушка оживилась, и некоторая напряжённость в её поведении исчезла.

— Честно говоря, не знаю. Я подливаю им какое-то средство, которое покупаю в цветочных магазинах, то ли удобрение, то ли подкормку. Видимо, хорошая штука, потому что цвести они начали только в этом году. Все цветы эту подкормку любят.

И действительно, комната выглядела как оранжерея. Плющи разных видов вились по стенам, аспарагус в углу свисал до полу, под ним можно было бы спрятать тюк с грязным бельём и ничего не было бы заметно. В ящиках на балконе разрослись настоящие джунгли. Я была очарована, и мы довольно долго проговорили о растениях.

Наконец я вспомнила, зачем пришла.

— Не знаю, в курсе ли вы, что я тоже была в квартире у вашей тётки, — начала я без околичностей. — Сразу после убийства, и на меня пали подозрения. Вот я и объяснила вам, почему меня живо интересует это дело. Я видела вас там вчера, а вы видели меня. До сих пор я никому об этом не рассказывала, но хотела бы знать, что вы там делали и почему скрываете свой визит. Поручик Пегжа был у вас, мне известно, что вы ему сказали. Я хочу услышать правду, чтобы знать, как поступить.

Казя, направлявшаяся в кухню, остановилась на полпути.

— Я хотела сварить кофе, — немного грустно сказала она, — Конечно, я вам все расскажу. Но может быть, сначала принести кофе?

— Ну хорошо, несите, а я пока тут поглазею, благо есть на что.

Я уселась так, чтобы кактусы были у меня перед глазами. Казя поставила поднос на столик и села напротив меня. Все вместе — цветы, комната и её обитательница — производили отрадное впечатление.

— Так что же?… — ободряющим тоном спросила я.

Казя, писаная красавица, полная обаяния и, возможно, чувственности, несколько минут молчала.

— Я не рассказала об этом поручику, потому что думала, что он мне не поверит, — произнесла она наконец. — Или бы он меня не понял. Никто меня не видел, кроме вас. Да, я там была, но к тётке не заходила, даже не заглядывала на третий этаж.

— А куда же вы заглядывали?

Девушка вздохнула.

— Я поехала прямо на чердак. Что ж, придётся признаться. У меня там тайник, я его обнаружила, когда кота хотели отравить… Вы знаете эту историю?

— Знаю.

— Ну вот, я там прятала разные вещи, свои личные. Возвращаясь из школы, я всегда могла сначала проехать на чердак, а уж потом спуститься на третий этаж, и наоборот, прямо с чердака съехать вниз… Наверное, вам будет трудно меня понять…

— Думаю, нетрудно. Мне уже многое известно.

— О моей жизни в том доме?

— Именно, о вашей жизни в том доме.

— Ну тогда вы, наверное, сможете мне поверить. Я там прятала все, что не вмещалось в мою сумку, а позднее вообще все, потому что тётка проверяла мои вещи. Краски, альбомы, рисунки… Деньги, которые в последнем классе начала зарабатывать, тётка бы у меня все отняла. А ещё блокнот с разными заметками, что-то вроде дневника. Я не забрала всего этого сразу, когда переезжала, потому что переезд происходил в условиях… ну, можно сказать, военных. Все это, конечно, старьё и вообще пустяки, но мне очень хотелось его сохранить. Только деньги я забрала раньше, прочее же оставила… Как бы вам сказать?… Для меня эти вещи были как сувениры, мои собственные, у меня так мало было своего в жизни. Ну вот и решила их забрать, и надо же было так случиться, что пошла за ними как раз в тот день.

— А зачем вы переодевались?

— Ах, так это вы?… Вы были на чердаке?

— Да.

— Я знала, что там кто-то есть, и сбежала на всякий случай, ведь это могла быть тётка. Такое трудно понять нормальному человеку. Тётки я боялась до ужаса. Она была жутко пронырливой, глаза на затылке. Я была уверена, что она догадается о тайнике, отберёт у меня все, да мало ли что ещё она могла сделать. Я страшно боялась, что она придёт сюда; ведь наверняка знала адрес, хоть я и скрывала, где живу. И переоделась для того, чтобы потом можно было отпереться. Раньше я никогда в брюках не ходила, у меня их попросту не было. Идиотизм, наверное, но это правда. К тётке я не зашла по той же причине, пусть вообще не знает, что я там была и взяла какие-то вещи, чтоб хотя бы раз в жизни не сунула нос в мои дела. Я спустилась на пятый этаж — тамошние жильцы целый день на работе, — переоделась, сняла брюки, сменила куртку…

— И держали одежду под мышкой…

— Да, она была свёрнута. Внизу встретила вас, но я вас никогда прежде не видела и понятия не имела, что вы меня узнаете…

Я поверила ей. Её объяснение ни в коей мере не противоречило тому, что я видела на чердаке. Говорила она без запинок и словно испытывая облегчение оттого, что наконец может хоть с кем-то поделиться, и в то же время как-то равнодушно, как рассказывает человек, которому все равно, поверят ему или нет. Она вообще казалась поглощённой чем-то иным, какими-то проблемами, по сравнению с которыми убийство — событие незначительное. Я понимала Геню: я выглядела более подозрительной, чем она.

— Мне придётся сказать, что я видела вас там, — предупредила я. — Если все раскроется, то нам могут пришить сговор, а я у них и так не на хорошем счёту.

— Рассказывайте, я не против, я сама им все объясню. Можно даже позвонить поручику, который тут был, и дополнить показания. У него есть телефон?

Я дала ей телефон Гени и почувствовала облегчение. Казя показала мне снимки, я сама попросила её из любопытства. Снова Геня был прав: она с волнением раскрыла альбомы, а когда вглядывалась в изображения родителей, лицо её светлело на глазах. Сказала, что хочет увеличить снимки и поставить на видном месте или повесить на стене, чтобы все время смотреть на них и чувствовать себя человеком, а не подкидышем, найдёнышем, побирушкой, отбросом рода человеческого. Похоже, тётка её крепко достала…

Зазвонил телефон. Казя подняла трубку, выражение её лица не изменилось, но на щеках определённо выступил румянец. Я готова была держать пари, что звонит парень.

— А, это ты… — сказала Казя. — Да, конечно, буду дома. Нет, не успею. Хорошо…

С несколько рассеянным видом она положила трубку. Я более не сомневалась в том, что на всем белом свете для неё важен только этот звонок, а все остальное практически безразлично. Я готова была голову дать на отсечение, что ей глубоко плевать на все преступления вместе взятые и ни одного из них она не совершала. Обычное дело, девушка влюбилась, было бы странно, если бы дело обстояло иначе. У парней тоже глаза есть, и уж такой красавицей они пренебрегать не станут.

Я ушла, предоставив ей возможность спокойно подготовиться к приёму гостя. Напомнила только, чтобы позвонила Гене…

* * *

Бойкая Владухна, приятельница Райчика, знала намного больше, чем можно было заключить из её официальных показаний. Януш старательно обходил молчанием те способы, с помощью которых склонил её к откровенности. Подозреваю, что успех ему принесли недюжинное личное обаяние и пол-литра ликёра, напиток, к которому Владухна, судя по её внешности, питала слабость. Опуская некоторые детали, Януш взамен пересказал мне все, что наговорила Владухна, в виде законченной истории, а не отдельными бессвязными кусками, коими информация выдавалась на самом деле. Видно, с каждой рюмкой у дамочки прибывало красноречия. Главной темой, разумеется, был Райчик.

Дядя-каменщик, оказавшийся в конце концов вовсе не дядей, а седьмой водой на киселе, был неуживчивым и зловредным обормотом. О тайниках он болтал непрерывно, так что всех уже тошнило, но на вопросы о их местонахождении отвечал ехидным смехом. Видимо, Райчик кое-что нашёл в архивах, дядя иногда все-таки проговаривался и упоминал названия улиц, однако услуги он оказывал не только прадедушке, но и другим людям. Дважды Райчик находил клад, один раз настоящий, а второй — так, барахло, в основном бумаги. Какой-то научный трактат, кажется исторический или что-то в этом роде, да кому он нужен?!… Помощника Владухна тоже знала, ну почти знала, слышала о нем, а видела всего раза два, потому что оба своё знакомство скрывали, но ей известно, что его зовут Доминик. Одна бабёнка за ним бегала, и однажды случился скандал, откуда Владухна и узнала его имя.

О скандале она поведала в подробностях и с особым удовольствием. Раз приходит эта бабёнка к Райчику, хахаля своего искала, Доминика то есть, пристала как банный лист, где он, да когда придёт, да куда ушёл. Райчик её выгнал, разозлился сильно, твердил, что никакого Доминика знать не знает, а потом этот Доминик и в самом деле пришёл, с чёрного хода пробрался, никто его не заметил, но бабёнка его углядела, потому что она вовсе не пошла прочь, а затаилась и наблюдала. Уж она так вопить принялась, что хоть святых выноси, но он в два счета заставил её умолкнуть и через чёрный ход выпроводил. Тощая Генька, так вроде бы её кликали. Владухна с такими людьми не водилась, но случайно услышала её прозвище, и точно, оно очень ей подходило: сама кожа да кости, а голова как огненный шар. Доминик ей, похоже, много чего выболтал. Райчика чуть удар не хватил. С тех пор уж времени порядком прошло, почти два года…

Услышав про Геньку, Януш насторожился. Меня всегда поражала его профессиональная память, как у игрока в бридж, только ещё лучше. О худой и рыжей девице толковали в следственной бригаде полтора года тому назад. Тиран тогда потерпел сокрушительное поражение. Был обнаружен труп женщины в парке неподалёку от Черняховского озера, убита ударом по голове, удар нанесён тупым предметом, предмет не найден, преступник не установлен. Подозрения в первую очередь пали на её любовника, но тот во время убийства находился на крестинах в Млаве, в чем сомневаться не приходилось. Он был крёстным отцом и держал младенца на руках, ксёндз подтвердил, что видел его собственными глазами, мало того, сержант млавской полиции, родственник счастливых родителей, весь праздник просидел рядом с ним. Такое алиби не оспоришь. А кроме любовника подозреваемых не было, точнее, их было чересчур много — все черняховское хулиганьё и бесчисленные клиенты из разных мест. Женщину звали Генрика Позяг, и рыжей она была от природы…

— Связь между излишней болтливостью и устранением свидетеля совершенно очевидна, — уверенно заявила я. — Я представляю себе дело так: они договорились с Райчиком и специально выбрали день крестин, Доминик уехал, а Райчик её треснул. О знакомстве Райчика с жертвой не могло быть и речи, Владухна бы подтвердила, что он видел её только один раз, когда она завалилась к нему домой, выгнал её, и на этом их отношения закончились.

— Насколько я помню, Райчик тогда в деле вообще не фигурировал, — сказал Януш. — Послушай, фамилия у того Доминика была… Птичья какая-то… Голубь, орёл…

— Славка-завирушка[2], — с готовностью подсказала я.

— Не говори глупостей. Постой… Кажется, Сорочек… Или Срочек…[3]

— Полагаю, что его будет нетрудно найти?

— Ясное дело. Но погоди, это ещё не конец, слушай дальше. Существует вот ещё какое досадное обстоятельство. Сварливый дядя умер, у него осталась вдова. Пани Владухна точно не знает, но из разговоров поняла, что вдова эта за порядком не особенно следила и ничего не выбрасывала, а после дяди остались разные бумаги. Райчик очень хотел их заполучить и, скорее всего, заполучил. Подозреваю, что среди бумаг находились старые счета, а на счетах фамилии и, возможно даже, адреса. Райчик по логике вещей затем должен был обратиться в архив…

— Здорово ты помог следствию, — похвалила я. — У Гени бы так не вышло, потому что баба знает, что он мент. Кроме того, я решительно утверждаю, что полицейский в отставке значительно лучше, чем полицейский на действительной службе. Во-первых, он уже не столь сильно подвергает себя опасности, во-вторых, никто его не поднимет с постели среди ночи, а в-третьих, он не молчит, как партизан, в домашнем кругу. Меня бы удар хватил, если бы из тебя слова нельзя было вытянуть.

— Звука бы не проронил, если бы Доминик ходил в твоих приятелях, — беспечно заявил Януш. — Насколько мне известно, это не так. Что там так потрясающе пахнет? Приманка для Гени? Не могли бы начать без него?

— Если он не придёт через десять минут…

Геня словно услышал мои слова и появился через десять минут, как раз в тот момент, когда я вынимала утку из духовки. Он потянул носом, приподнял брови, и лицо его прояснилось.

— Моя бывшая жена, которая выдержала со мной всего два года, вообще не умела готовить, — с грустью сообщил он. — Если бы не вы, умер бы с голоду, совсем некогда перекусить. У вас я хотя бы ужинаю…

— Дебаты отложим до следующего блюда, утку надо есть горячей, — потребовала я, подавая на стол утятницу. Она загромоздила весь стол, но лицезреть запечённую дичь было приятно, надо было только следить, чтобы не коснуться раскалённой посудины голой рукой.

Мы позволили Гене спокойно заморить червячка. С откровениями пани Владухны Януш выступил, только когда утка была почти прикончена, чтобы случайно не испортить удовольствия, и был прав. Геня, не дожевав последнего куска, бросился к телефону.

— Отлично, Доминика уже ищут в архивах и скоро начнут искать на улицах, — сказал он, снова садясь на стол. — Должен заметить, что Умник Вонючий опять попал в точку, хотя на этот раз распространялся о своих предчувствиях с удивительной скромностью…

Из-за кошмарного Яцека лабораторные исследования материала, обнаруженного у ветеринара, были проведены с необычайной скрупулёзностью. К общему огорчению, четвёртый таки обнаружился. Кровь на оторванных досках явно принадлежала не покойному библиотекарю, но какому-то другому человеку. Следы, изученные под микроскопом, указывали на то, что этот другой человек лежал на паркетинах, кровотечение у него было незначительное и наверняка не опасное для жизни. Яцек утверждал, что человек немного полежал, а потом ушёл на собственных ногах, живой и относительно невредимый. К разгрому помещения он также приложил руку. Наличие под паркетом чего-то кожаного также подтвердилось, это мог быть мешок или, к примеру, охотничья сумка, довоенного производства, первосортного качества.

Свои новости я приберегла к десерту. Спросила Геню, звонила ли ему Казя.

— А кто её знает, — ответил Геня, занятый салатом из улиток и цикория. — Меня целый день на работе не было. Передавали мне, что вроде добивается меня какая-то дамочка… О Господи, Пясковская! Конечно же, это была она… А что?

— Она решила дополнить показания. Я в курсе, какие добавления она хочет сделать, и если вы не желаете непременно послушать саму Казю, то могу рассказать вам все прямо сейчас. Смысл не изменится.

Они выслушали мой рассказ в молчании. Провалов памяти я не пыталась симулировать, выложила всю правду, но предупредила, что Тирану совру. По моему мнению, простые человеческие чувства ему были недоступны, пусть уж лучше он меня считает законченной идиоткой. Геня согласился со мной после некоторых колебаний.

— Только лгите последовательно и осторожно, а то он такие вещи за версту чует. А как вы договорились с Казей о встрече?

— Обычным способом. Мне покоя не давал её визит на Вилловую, и я побежала к ней выяснять.

— Ладно. Я хотел ещё сказать, что этот четвёртый у ветеринара — совершенно новый персонаж. Раньше он не появлялся. С библиотекарем тоже полная неразбериха. Сам он из Варшавы, как связался с Домиником и почему его убили, черт его знает. Что до четвёртого, то если предположить, что после смерти Райчика за дело взялся Доминик, то он, возможно, нашёл себе помощника. Но зачем было помощнику валяться у стены, ума не приложу…

— Притомился и лёг отдохнуть, — язвительно буркнул Януш.

— Пьян был, — вмешалась я. — Принял для храбрости.

— Пустых бутылок не обнаружено. Может, споткнулся и упал? Найден кирпич, которым укокошили библиотекаря. Если убийца Доминик, то наше дело в шляпе, у нас есть отпечатки пальцев. Электроника творит чудеса.

— Почему убили библиотекаря? — сдуру спросила я, ведь всего минуту назад Геня признал своё полное неведение по этому вопросу.

— Откуда мне знать, о черт! Самое простое предположение — для того, чтобы не делиться добычей. На их месте я бы спрятал труп. И кирпич тоже. И пёс бы не выл, и все бы стало ещё запутаннее. Но может, помощник не мог встать, а в одиночку Доминик не управился. И вообще, Доминик, скорее всего, даже не знает, что мы на него вышли. Думает, что мы о нем ни сном ни духом не ведаем. Если, конечно, там был Доминик.

— В архивах должна быть его фотография. — заметил Януш. — Сравните с фотороботом, а ещё лучше, покажите Йоле.

— Да ведь уже ищут…

— А что в Рубенке? — вдруг вспомнила я. — Уже проверили?

Геня перевёл дух после салата и с удовольствием принялся за ореховый рулет со взбитыми сливками. Я надеялась, что мужчины съедят рулет целиком и мне не придётся нарушать диету. Себе бы я в жизни такого не купила. Я нарезала толстенные куски, не жалея продукта, и то и дело подкладывала их на опустевшие тарелки.

— В Рубенке пока ничего не ясно, — ответил Геня. — Дом нашли, двухэтажная вилла, большая и густо заселённая. Нынешние жильцы поселились там после войны, сейчас эта вилла для них — дом родной, но компания там ещё та. К тому же они неразговорчивы. О том, что там творится, известно в основном из полицейских протоколов, патруль у них через день бывает. Я ввёл тамошнюю полицию в курс дела, они уцепились за скандалы между соседями и, похоже, кое-что обнаружили. Появлялся у них какой-то чужак, внимание на себя обратил, потому что не за водкой приходил, чего-то добивался, мозги трахал, то есть, простите, я хотел сказать голову морочил. Однако до сих пор стен там не разбирали, хотя, возможно, стоит поговорить с каждым жильцом отдельно. Там проживает шесть семей, ванна одна на всех, вторая сломана.

Я немедленно загорелась.

— Поедем туда? — обратилась я к Янушу, подкладывая ему рулета.

— Что ж, съездим, пожалуй. Предлог у нас есть, ты бывала там в детстве…

— Ну нет, я вовсе не уверена, что бывала именно там, и даже очень сильно сомневаюсь.

— Ну и что? Они-то об этом не знают.

Геня поднял голову и с надеждой посмотрел на Януша.

— Обычному человеку расскажут больше, чем менту, — произнёс он ободряющим тоном. — Вылазка на природу. Ну и что, что осень, грибы в лесу ещё есть, и не обязательно только мухоморы…

— Ты на меня всю работу готов взвалить!

— Но тебе же это доставляет удовольствие, разве нет? А кроме того, не все я на тебя на взваливаю, на Грошевицкой другой человек работает, там тоже что-то вырисовывается.

— Ну ладно, — поставила я точку в разговоре. — Погода отличная, отправляемся завтра.

Рулет, слава Богу, слопали весь и даже не заметили, что я ни крошки в рот не взяла. Могла их отравить как нечего делать…

* * *

Боже, как же он выглядел! Пришёл в одиннадцать, на щеке пластырь, под глазом синяк, правую руку держал за пазухой, двигал ею с трудом, обнял меня левой. «Хорошо бы перевязать руку, — сказал он, — да боюсь, с этой дурацкой повязкой буду бросаться в глаза. Неладно все, любимая».

Он замолчал, сел на диван и уставился в окно. Меня бросало то в жар, то в холод. Я выставила на стол все, что было — вино, коньяк, кофе. «Ладно, откроем красное вино, — сказал он, — похоже, капитан нас таки достанет. Все думаю, стоит ли тебе рассказывать. Может, было бы лучше, если бы ты ничего не знала, а с другой стороны, глупо скрывать. Расскажу-ка я тебе все, а ты, если спросят, не молчи, выкладывай все, что знаешь…» Когда я открывала вино — штопором с рычагом даже паралитик откроет, — он так на меня посмотрел, что я отставила бутылку и перецеловала все мои любимые веснушки. Сердце моё сжалось, я поняла, как сильно его люблю. Он, видимо, тоже понял, что я чувствую, лицо его прояснилось, и как-то нам обоим стало легче. Да что там, сказал, ради тебя не только в тюрьму, но даже на каторгу пойду. Обещай мне, что не будешь запираться и все им расскажешь, хотя, возможно, они меня не найдут и никакого допроса не будет.

Я пообещала, не зная, сдержу ли слово. «Пошёл я к тому ветеринару, — начал Бартек, а у меня снова комок в горле. — Я там был прежде пару раз, сама понимаешь, на разведке. Дом предвоенный, капитального ремонта, видно, там не было, то есть я хотел сказать, капитальных разрушений не было. Стен не ломали, полы не меняли. Я понаблюдал за домом немного, ездил туда на автобусе, то на местном, то на междугороднем, а когда и на велосипеде, уж так все по-умному делал, чтоб меня, не дай Бог, никто не запомнил. Узнал, когда они работают, когда закрываются, ну и выбрался туда с отмычками…» Я слушала молча, притворяясь спокойной, чтобы он не прервал свой рассказ. Господи, что нам теперь делать?… И он, и я… Он из-за меня… Плевать мне на последствия, никому ни слова не скажу! Но ведь на него могут выйти. Ну и ладно, тогда и на меня пусть выходят!

Я тоже ему все рассказала, он ведь ничего ещё не знал: пока Константином занимался, у меня не бывал, не звонил, чтобы не подставить. Смех и слезы. Слушал меня сосредоточенно и, в отличие от меня, действительно спокойно, потрясения не испытал. Здорово мы с тобой влипли, сказал, погоди, дай-ка подумать…

Я убедила его, что в любом случае долг он должен отдать. Восемьдесят миллионов лежали наготове. Пусть хоть это его больше не будет терзать, у кредитора денег не отберут, и Бартек будет чист перед ним, а что дальше будет, на то воля Божья. Я вроде должна получить в наследство тёткино имущество или, точнее говоря, получить наконец обратно своё имущество. В случае чего будет чем уплатить компенсацию. Просто чудо, что тогда, во второй раз, меня никто не видел, у меня предчувствие было, что все пройдёт как по маслу. Второе чудо, что коллега моего работодателя позарился на нумизматические редкости. Он принял меня за шлюху, которой срочно понадобились деньги, и точно, я тогда была сама не своя. Сказала об этом Бартеку, боялась, что его покоробит, но он только в ответ рассмеялся. «Да я с самого начала знал, что ты из тех, кому сам черт не страшен, — сказал он. — Милая, за кого ты меня держишь? За полного идиота? Возможно, я произвожу такое впечатление, но внешность бывает обманчива. Единственное, что меня беспокоит, — я должен успеть, прежде чем меня посадят, хоть что-нибудь сделать для тебя. Знаю, ты меня и под присягой не выдашь, но мне от этого не легче. Слушай, а может, нам пожениться?…» Господи, если бы мы могли пожениться завтра утром!… Я имею право отказаться от показаний против мужа. Я боялась больше не за себя, а за него, хотя опять солгала, но, видно, жизнь с тёткой научила меня отлично притворяться, потому что, похоже, мне опять поверили. Ненавижу лгать. Пусть случится чудо, пусть мы выпутаемся из этой передряги, и тогда я никогда в жизни больше не буду врать!…

Мы договорились, что теперь затихнем, пусть оставшееся дедушкино наследство катится ко всем чертям. Нам хватит того, что есть, а работать мы оба умеем, могли бы начать с нуля. А если бы ещё отдали квартиру… Пани Яребская возвращается через три месяца, мне придётся выехать, а Бартек болтается между отцом и матерью, которые давно разведены и дети их не интересуют. Мать вечно всем недовольна, отец занят своими делами, странные родители…

Разумеется, Бартек был у врача. К счастью, ничего не сломано, просто рука в локте выбита из сустава. Помощь ему оказали в частной клинике и сказали, что через два дня все будет в порядке. В такой травме нет ничего подозрительного, её можно получить, споткнувшись на лестнице, так что до них не дойдут. «Нет, — сказала я, — никуда мы не пойдём и ничего не расскажем, будем сидеть тихо и работать, все останется как прежде». Он согласился со мной.

И все равно я счастлива тем, что мы вместе. Впервые в жизни я могу любить кого-то, не опасаясь, что любовь выйдет мне боком…

* * *

Бог ты мой, какая же это была жуткая трущоба! Великолепную некогда виллу, просторную, двухэтажную, с террасой, с балконами, превратили в хлев, которого бы даже свиньи устыдились. Я смотрела на неё с болью в сердце, жалостью и раздражением.

— И подумать только, что те, кто здесь живёт, называются людьми, — возмущалась я. — Каждый имеет такую жизнь, какую он заслуживает, и вот из-за таких мы никак не выберемся из дерьма!

— Полагаешь, её можно отремонтировать? — задумчиво спросил Януш.

— Почему бы нет? Дерево прогнило, но стены в хорошем состоянии. Посмотри, ступени, терраса, конечно, покосились, но ничего катастрофического, все можно привести в порядок в мгновение ока. Ну крыша… её, разумеется, придётся перекрывать, не знаю, какая там конструкция, на желоба прямо-таки смотреть страшно. Действительно, ремонт потребуется большой, паркет как пить дать надо будет поменять, сантехнику тоже… Но взяться стоило бы, тут сухо, влажность небольшая, и думаю, с фундаментом все в порядке…

Я вошла в раж, но Януш перебил меня.

— Значит, так, будем придерживаться версии о твоём детстве. Мол, бывала тут и хочешь из сентиментальных побуждений обновить воспоминания. Если придётся, приплетём хозяина, якобы нашего знакомого, который возвращается из Америки и попросил взглянуть на дом. Идём!

Первой, кто попался нам на глаза, была неприветливая с виду старушка. Она вышла на террасу и, насупившись, смотрела на нас.

— Извините, пожалуйста, вы здесь живёте? — обратилась я к ней как можно вежливее.

— А вам на что? — недоверчиво спросила старушка.

Я интуитивно выбрала второй вариант и принялась рассказывать о хозяине, которого знавала в незапамятные времена. Не исключено, что накинула себе лет десять, ну и что с того, почему я не могу молодо выглядеть. Бабулька жадно слушала. Мне знаком этот тип, и я носом чуяла, что она клюнет на приманку из сплетён и слухов.

Клюнет!… Ха-ха! Набросилась, как голодный зверь! Не обманула моих ожиданий, хотя упорно обращалась не ко мне, а к Янушу. Большинство женщин так реагирует, из-за этой его проклятой обворожительной улыбки они стараются разговаривать только с ним, делая вид, что меня рядом нет, а старушка, несмотря на возраст, тоже принадлежала к прекрасному полу. Видимо, женщина — она до смерти женщина. Старушка пригласила нас к себе. Жила она на первом этаже, что позволяло ей следить за всеми, кто приходил. Ступени мелодично поскрипывали, и она по звуку догадывалась, кто и куда идёт. При слове «ремонт» она покрылась румянцем, словно шестнадцатилетняя барышня прошлого века при известии о первом предложении руки и сердца. Уведомила нас, что проживает тут шваль страшная, это во-первых, а во-вторых, все разрушается и на кухне кран вываливается из стены. А одного соседа как-то током ударило, такой ужас творился, что даже специальная машина приезжала. Мы так и не поняли, какая именно машина приезжала — «скорая помощь» для пострадавшего или бригада электриков.

Дипломатично, стараясь не насторожить словоохотливую старушку, мы спросили о чужаках.

— Чужих тут полно шатается, потому что Татрак со второго этажа самогон варит в саду, я могу показать, и продаёт его, так к нему целые процессии ходят, и к Аньке тоже много народу таскается. Она из тех, что под фонарями стоят, и даже не скрывается, прости Господи. Приходил тут один человек, вы, может, его знаете, зашёл ко мне, понял, что я не чета другим, посочувствовал, сказал, таких в полицию надо сдавать, да что им в полиции сделают, гостей принимать никому не заказано. Я бы тоже могла принимать гостей, да вот не хочу, на что мне они. Хороший человек, все удивлялся, как здесь можно жить, и пол кое-где проваливается, и у шкафа дверца не закрывается, все надо ремонтировать. Сказал, что сам бы мог задёшево, да другие не хотят, может, хоть я соглашусь. Вы, наверное, от него?

Вопрос был задан так в лоб, что я чуть все не испортила неподобающим ответом, но Януш опередил меня.

— Ну конечно, — живо отозвался он. — Он нам рассказал про вашу ситуацию. Действительно, ремонт необходим.

— А квартира?

— Какая квартира?

— Ну как же, пан Ярослав — так его звали, я запомнила, скажу не хвалясь, склерозом не страдаю, — так как вот он обещал квартиру в многоэтажном доме на время ремонта, а на ушко мне шепнул, что, возможно, и навсегда, всякое ведь бывает. Хозяин-то, насколько я знаю, должен всем квартиры предоставить, если хочет дом себе вернуть, на улицу же людей запрещено выкидывать. И была бы у меня собственная кухня. А семья, что по другую сторону лестницы живёт, уже ждёт не дождётся. Пан Ярослав тоже с ними разговаривал, я-то знаю, но они трехкомнатную хотят, говорят, у нас четверо детей, вот нам и нужно три комнаты. Пан Ярослав у меня сидел и все переживал, две комнаты было бы запросто им предоставить, а три сложновато будет. Уж так он был расстроен, говорил, что, может, поначалу найти нам какое-нибудь временное жильё, в бараке например, потому что ремонт надо начинать чем скорее, тем лучше, но мне не о чем беспокоиться, барак, он всего на несколько дней, а потом уж обязательно в современный дом перееду. И все из-за них, третьей комнаты им, видите ли, захотелось, а где её взять-то…

На большую удачу мы и не рассчитывали. При упоминании пана Ярослава едва удержались, чтобы не переглянуться. Однако легче было бы найти её соседям трехкомнатную квартиру, чем избавиться от бабки. Та совсем разошлась, ещё чуть-чуть, и она пригласила бы нас переночевать. Мы старались отделаться от неё со всей возможной учтивостью, и наши старания были вознаграждены.

— Я вижу, пан Ярослав не сидит сложа руки, — сказала она на прощание. — Раньше помощника присылал, а теперь вот вас. Пан Ярослав мне больше понравился, да что от помощника требовать. Такой замухрышка, ветер в голове, все ему скорей-скорей подавай. Он ремонт прямо сейчас начнёт, а я, пока он работает, в саду пережду. Мою комнату он за два дня хотел сделать. Может, и сделал бы, но тогда квартиру бы не дали, вот я не согласилась.

Замухрышка нас сильно заинтересовал. Старушку он прельстил тем, что денег не требовал. Пан Ярослав собирался ремонтировать задёшево, а этот вовсе за так. Недавно он приходил, три дня назад…

— Они планировали обыскать дом, — резюмировал Януш, когда мы наконец двинулись в обратный путь. — Доминик приехал уже после смерти Райчика. Черт, ведь точно неизвестно, что это был именно Доминик, но предположим, что он. С этим домом труднее, тут полно людей, вот он и наведался сначала в Константин…

— Гипотетический Доминик мог также побывать и в квартире светлой памяти Наймовой, — перебила я.

— Он туда заглядывал… Даже не заглядывал, а только подслушивал и уже после совершения преступления…

— Ну и что? Ясновидение Яцека тоже не беспредельно, а Доминик в перчатках мог сотворить что угодно, и золото вынести, и дверь оставить открытой… Кроме того, оставить дверь открытой мог и Райчик…

— Зачем? Предвидел, что его отравят мухоморами?

— Не знаю зачем, ещё не придумала. Доминик должен был ему помочь ковырять стену, а когда дверь открыта, не нужно ни звонить, ни стучать, только войти на цыпочках и соседи ничего не заметят…

— Пожалуй, такое не исключено. Хотя он не оставил никаких следов, не по воздуху же он летал.

— Ладно, не буду настаивать. С домом все ясно, неплохо задумано. Выгнать людей в бараки, пообещав вот-вот дать квартиры, сделать своё дело и смыться. Или другой вариант: подержать их два дня на воздухе, в саду, погода прекрасная, а бардак не имеет значения. Никто не ждёт порядка в первые дни ремонта. Дай-ка подумать… Три дня. За три дня они могли бы весь дом обыскать сверху донизу, особенно если дядя-покойник рассказал о расположении тайников.

Януш, глядя куда-то вдаль, тяжело вздохнул.

— Вся надежда на моих бывших коллег. Хоть бы они поймали Доминика. Не нравится мне это дело, что-то мне не даёт покоя, чую какую-то ошибку и совершили её в самом начале. Слишком уж тут много крутится неизвестных, словно действовали разные люди независимо друг от друга. Одними мы занимаемся, а другие все время путаются под ногами и мешают.

Неведомо по какой причине, но у меня перед глазами вдруг стала бедная прелестная Казя. Видение было даже приятным, красота Кази удовлетворяла всем требованиям эстетики. В предчувствия Януша я верила свято. У Кази, по моему мнению, не было злых умыслов, она была занята своим парнем, но откуда тогда могли взяться эти другие люди? Или же покойная Наймова успела такое измыслить, чего пока никто не смог разгадать…

* * *

— Мы уже чертовски много знаем, да вот только концы с концами никак свести не можем, — саркастически заметил Геня, приступая к селёдке, запечённой в уксусном соусе. — Что Доминик тут замешан, это наверняка, нашли его фотографию в архивах.

На этот раз ужин состоял из готовых блюд, купленных в кулинарии, мне не хватило времени приготовить угощение собственноручно, да и, честно говоря, не очень хотелось. Завтра или послезавтра я надеялась исправиться, уповая на прилив кулинарного вдохновения. Однако Геня привередничать не стал.

Наблюдения Йолы оказались безошибочными. Доминик на снимке, сделанном несколько лет назад, и Доминик на фотороботе выглядели одинаково. Снимок в том старом деле понадобился для поисков Доминика, уже тогда сыскать его было непросто, пришлось ходить по людям и совать им под нос фотографию. Нынешнее преступление могло помочь в расследовании убийства Тощей Геньки, возникли новые сведения и новые подозрения. Тогда пани Владухну не оценили по достоинству, что позволило ей благополучно скрыть свою осведомлённость, и кто знает, разговорилась бы она сейчас, если бы не побеседовал с ней по душам приятный малый, а не допросил как положено чинный мент.

— Я лично уверен, что худую и рыжую убрал Райчик, — сказал Януш. — Следовало бы добыть тому доказательства.

— Ну да, пойди узнай теперь, что делал покойный Райчик четырнадцатого мая полтора года назад, — рассердился Геня. — Её убили четырнадцатого мая между семнадцатью и девятнадцатью часами. Идиотизм какой-то, в это время кругом полно народа, а никто ничего не видел.

— Может, он с ней вовсе не встречался. — вмешалась я, и моё воображение заработало в бешеном темпе. — Она пошла на озеро с клиентом, тот получил удовольствие и отправился восвояси, она же осталась. Райчик за ней следил, притворяясь, что просто гуляет. Поравнялся с ней, треснул изо всей силы по голове, и ему даже не пришлось спасаться бегством, тем же прогулочным шагом он вернулся домой. Его могли видеть, но никто не запомнил, об алиби вопрос не стоял, потому что вы на него вообще не вышли.

— Вот уж порадовала так порадовала, — похвалил Януш, а Геня посмотрел на меня угрюмо и подложил себе ещё селёдки.

— У Доминика есть постоянное место жительства, но его там нет, — сказал Геня. — Водителя, о котором Пищевская говорила, уже допросили. Похоже, он действительно никакими афёрами не занимается, потому что показания даёт спокойно. Не буду пересказывать, он подтверждает то, что мы уже знаем: Райчик охотился за старыми кладами. Ах да, теперь понятно, откуда взялся библиотекарь. По недостатку образования он не мог разобраться в документах, Райчик, ясное дело, не библиотекарь, к тому же архивы сильно пострадали во время войны. Вот он и искал кого-нибудь, кто понимает толк в этом деле и умеет работать в архивах, с этой целью и вышел на библиотекаря. Чем-то он его прельстил или денег пообещал, потому что тот был в принципе человек порядочный.

— Но какие-нибудь там два миллиарда ему бы не помешали. Особенно если учесть, что они уже ничьи. Была у него жена, с кем он жил?

— Была жена, и она, как обычно, ничего не знала. Вроде он где-то подрабатывал, в тот вечер ушёл из дома сильно взволнованный, куда идёт, не сказал. Я начинаю думать, что жёнам надо время от времени что-нибудь рассказывать.

— Я уже давно придерживаюсь такого мнения…

— Что значит Доминика нет? — спросил Януш. — И какая у него на самом деле фамилия?

— Срочек. У тебя хорошая память. А значит это то, что теоретически он живёт у своей мамочки, но там почти не бывает. Шляется по бабам или вообще Бог знает где. В любимой забегаловке последнее время не появлялся, с приятелями не встречался, и замечу, что мы выяснили все это не с помощью идиотских допросов, а методом личных контактов. Пропал Доминик, как в воду канул.

— Хапнул денежки… — буркнул Януш.

— Вот именно, — согласился Геня. — Если на том кирпиче его пальчики, а это, наверное, так, потому что отпечатки совпадают…

— Отпечатки пальцев на шероховатой поверхности — выдумка для маленьких детей, — перебила я, несколько шокированная, поскольку он сам должен был об этом знать.

— Он и на гладкой поверхности оставил следы, Яцек уж постарался их отовсюду извлечь. Тупой он, однако, работал без перчаток, а кирпич схватил потной рукой. Анализы, микроскоп… Погодите, что же я хотел вам сказать?… Ага, если на вещественном доказательстве его отпечатки пальцев, то ему отлично известно, что будет, когда мы его накроем. Он сейчас при деньгах, сидит в какой-нибудь малине и дожидается новых документов, а может, новую морду себе лепит. За всеми известными хирургами следят, но их нынче столько развелось, что он может неизвестного найти и даже способного любителя. Ну ничего, отыщем. Люди из этой среды, как правило, своих привычек не меняют.

Я придвинула к себе оба изображения Доминика и принялась их внимательно разглядывать, хотя и с некоторым сомнением. Не так-то легко узнать человека, если он тебе знаком только по фотографии, все зависит от того, насколько снимок похож на оригинал, а бывает по-разному. Правда, такое лицо неплохо запоминается, скулы, подбородок — такое не скроешь, впалые щеки можно как-нибудь сделать полными, но остаётся ещё нос. Собственно, достаточно пластической операции носа, чтобы человек стал непохожим на себя… Чушь, какая операция, её отлично мог бы заменить обыкновенный мордобой…

Геня обсуждал проблему слежки за виллой в Рубенке. По сути не было точно известно, разбогател ли Доминик в Константине и насколько, но он мог быть жадным и захотеть ещё денег. Старушка его всполошит, когда расскажет о новых посетителях. Тупой не тупой, однако сообразит, что дом на примете, и исчезнет в голубой дали. Следовало бы схватить его сразу, как он там появится, но людей не хватает, и кто там будет сидеть и дожидаться его неделями. Подговорить старушку, чтобы попотчевала его чаем и подсыпала отравы?…

Эта идея Гене особенно понравилась, но по долгу службы он с великим огорчением вынужден был от неё отказаться. Я подала следующую. Вдолбить бабуле, что о нашем посещении ей лучше помалкивать.

— Её ведь больше всего на свете волнует квартира, а мы составим конкуренцию помощнику пана Ярослава, и тогда она сама себе навредит, если расскажет о нас. Кроме того, существовала опасность, что этот проклятый Доминик потеряет терпение, набросится на бабку, свяжет её, усыпит и ночью или даже днём обыщет комнату, при этом ему будет совершенно наплевать, если старушка больше так никогда и не проснётся. Шум там никому не мешает, привыкли, её болтовню о ремонте, несомненно, все слышали, поэтому никто не обратит внимания, если из её комнаты раздастся грохот.

Такой поворот событий представлялся вполне возможным и очень неприятным. Геня принялся размышлять, сколько времени понадобится злоумышленнику, чтобы обыскать старушкино жильё. Человека на посту там не поставишь, но патрульная машина могла бы наезжать регулярно, допустим, каждые два часа. Ну, каждый час… Захват проклятого Доминика следовало как-то организовать, без него дела не закончить. Если бы старушка была помоложе и посообразительнее, можно было бы придумать какую-нибудь ловушку, но без её участия ничего не получится, никакая ловушка не сработает. Публикация о розыске… Разумеется, фотография Доминика уже рассылается полицейским по всей стране, но телевидение отпадает. Доминик, возможно, пока не знает, что его повсюду ищут, поэтому может повести себя легкомысленно, допустить оплошность, а как увидит свою морду на экране, то уж будет знать наверняка, что он в розыске. Зато этого самого четвёртого мог бы быстрее всех найти пёс ветеринара…

Десерт на этот раз был французский — один сыр. Януш откупорил к нему бутылку вина.

— Я бы этой Казей пренебрегать не стал, — задумчиво произнёс он. — Все-таки тут чего-то не хватает, не пойму, чего именно, но думаю, следовало бы заняться вплотную той запасной версией.

Я вздрогнула легко и незаметно, хотя для вздрагивания у меня было аж две причины. Во-первых, я тоже совсем недавно вдруг подумала о Казе, а во-вторых, её общение с Янушем не вызывало у меня ни малейшего энтузиазма. Слишком она была красива.

— У неё есть парень, — продолжал Януш. — И кто знает, может, этот парень и есть Доминик.

— Туповат для неё, — скривился Геня. — Не тот уровень.

— На снимке выглядит вполне интеллигентно. Девушка, идиотским образом воспитанная, вполне могла связаться с таким, или же он мог уговорить её искать вместе с ним сокровища. Её парня никто не видел, элементарная ошибка.

— Согласен, — сказал Геня, — тут у нас недоработка. Люди… Нам невероятно, безумно, катастрофически не хватает людей. Поставить бы человека следить за Казей, и парень был бы в наших руках.

Януш продолжал гнуть свою линию.

— А пани Владухна? Она очень мило откровенничала, но не поручусь, что рассказала всю правду. Возможно, у неё ещё кое-что есть за душой, память у неё неплохая, не мешало бы с ней снова потолковать.

— Пани Иоанна… — неуверенно начал Геня.

— К девушке Иоанну можно было бы подпустить, но к пани Владухне ни в коем случае. Антифеминистка. Только мужчину и чтобы был недурён собой.

— Тиран отлично подойдёт! — поспешила я выступить с предложением.

Геня с жаром ухватился за эту идею. Тиран и так страшно заинтересовался пани Владухной, поскольку появился шанс раскрыть то давнее преступление. Он мог бы побеседовать с ней в нерабочее время, на службе ни за что на свете не станет употреблять крепкие напитки даже ради пользы дела. Януш проложил дорогу, и грех было бы этим не воспользоваться…

* * *

Соответствующим образом подготовленный, Тиран отправился с визитом к пани Владухне, сжимая под мышкой подношение. От чинных манер он не вполне избавился, но даже если бы вовсе не избавился, пани Владухна не обратила бы внимания. К ней пришёл огромный успех, визиты гостей противоположного пола стали привычным делом, коим она наслаждалась от души.

— Да что вы такое говорите, — сказала она, отвечая на вопрос, жила ли она вместе с Райчиком два года тому назад. — Что я, дура, мужика себе на шею сажать. Прийти к нему, принести чего-нибудь, ужин сготовить, это можно, ну даже остаться до утра, почему бы и нет. Но жить я хочу сама по себе. А если он ко мне придёт, не с пустыми руками, конечно, тоже хорошо, но потом пусть убирается восвояси, а не морочит мне голову всю оставшуюся жизнь. Я вольная пташка…

Мысль о совместном проживании с пани Владухной показалась Тирану столь ошеломляющей, что он с жаром похвалил её свободолюбие. Пани Владухне комплимент понравился, и она не пожалела усилий, чтобы он не стал единственным. Тиран свои звание и должность получил не потому, что был идиотом, а как раз наоборот. Он с первого слова безошибочно определял, чего можно ждать от свидетеля, пани Владухну оценил по достоинству и немедленно повернул разговор в нужное русло. Результаты оказались сенсационными.

Вопреки пессимистичным прогнозам Гени, восстановить действия покойного Райчика четырнадцатого мая прошлого года оказалось легче лёгкого. Пятнадцатого, как известно, день ангела Софьи, однако подружка пани Владухны, Софья, справляла именины накануне, потому что на следующий день была приглашена к другой Софье из очень приличной семьи. Тот день пани Владухна на всю жизнь запомнила, она была зла как фурия, ибо её хахаль опоздал. Они договорились, что он придёт в шесть, та Софья жила на Жолибоже, и надо было выехать пораньше, а его все не было и не было. Платье пани Владухна надела исключительной красоты, такого шикарного зеленого цвета, что все бабы должны были позеленеть от зависти, сидела она так, вся из себя, и ждала, и чуть головой об стенку не билась от злости. В конце концов побежала к нему, его, мерзавца, не было дома, мальчонка, соседский сынишка, сказал, что пан Райчик уже два часа как ушёл, направился в сторону озера, вроде бы на прогулку. Детям все известно. Пани Владухна пошла бы за ним, чтобы найти его и кудри ему как следует потрепать, да туфли на ней тоже новые были, безумно элегантные, по лесу в них жалко было бегать, к тому же они немножко жали, вот она и вернулась домой. А этот подлец, царствие ему небесное, явился только в пять минут восьмого. Умаслил он её как-то, чего-чего, а это он умел, и они поехали на Жолибож.

— И наверняка наврал с три короба, почему его так долго не было, а вы и не стали правду выяснять, — посочувствовал Тиран.

— Ну нет, со мной такие номера не проходят, — возразила пани Владухна, подставляя пустую рюмку. — Я из него все вытянула. Встретиться он должен был с кем-то, дельце обделать, и не какое-нибудь там, а очень деликатное. Ему повезло, оказался в прибыли, я сразу поняла, что он при деньгах. Простила его, к тому же он мне браслет купил. Вот теперь память о нем осталась…

На её пухлой ручке действительно поблёскивало золото. Тиран понял намёк и поцеловал ручку, которой пани Владухна кокетливо помахивала, мысленно готовя себя к следующим, более мучительным жертвам, после чего перевёл разговор на соседского мальчонку, заметив, до чего же настырными бывают дети. Он сказал первое, что пришло в голову, но тема оказалась близка пани Владухне, и фамилия, имя и адрес мальчонки буквально слетели у неё с языка.

— Сколько мне пришлось вытерпеть, словами не передать, — признался Тиран позже Янушу с глазу на глаз, ибо даже полицейским надо освобождаться от отрицательных эмоций, не то у них всех поголовно будет язва желудка. — Подумать только, как глупо мы повели следствие. Доминика из-за тех крестин оставили в покое, а на Райчика вообще не вышли. Ни мотива, ни следов, в результате занялись поисками клиента убитой проститутки, потому что единственное, что можно было предположить, — это грабёж. Вроде бы она в тот день неплохо заработала, товарки подтвердили. Читаю сейчас то дело, и мне прямо-таки дурно становится, сам посуди, на каждой странице про её великую любовь упоминается. Любила она этого Доминика больше жизни, для него зарабатывала, а он ничего от неё не хотел, денег не брал, она его умолять должна была, чтобы хоть что-нибудь взял, словно из милости.

— Должно быть, он был в стельку пьян, когда ей проболтался, — предположил Януш.

— А может, и нет. Возможно, ему было приятно играть роль божества и он не удержался, чтобы не похвастаться. Знаешь, как это бывает…

Подумав немного, Януш согласился с Тираном.

— Не исключено. Похоже, он ею помыкал и не упустил случая подчеркнуть разницу между ними: она подзаборная, а он движется к процветанию. Однако совсем её не бросил, наверное, любил худых и рыжих.

— Наверное. С соседским мальчонкой мы тоже побеседовали. Сейчас ему пятнадцать, смышлёный паршивец, польстили его самолюбию, и он расстарался. Полтора года назад с ним никто не разговаривал. Он действительно видел, как Райчик удалялся в сторону озера, и пани Владзя, личность там всем известная, позже о нем спрашивала, она прямо кипела от злости, ужасно смешно на неё было смотреть, вот он и запомнил. Улики значительные, хотя удовлетворение мы получим исключительно моральное. Однако дело можно считать законченным. Сколько оно у меня сил отняло. Как поймаем Доминика, закроем его окончательно.

— Значит, ты теперь уверен, что именно Доминик нам нужен?

— Не сомневаюсь… Но другие варианты тоже допускаю. Барышни эти с их приятелями очень меня тревожат, не хотел бы я совсем упускать их из поля зрения.

Януш был полностью с ним согласен.

— Я все больше убеждаюсь, что тут кроется что-то ещё, интуиция подсказывает. Я бы не ограничивался Домиником, другими тоже бы следовало заняться. На мою Иоанну можешь не тратить время. Я знаю, когда она что-то скрывает. Сейчас — нет, а если и скрывает, то все равно сама скоро расскажет. Но вот Казя… Эх, побеседовал бы я с её парнем! Не знаю зачем, так, на всякий случай.

— Я бы тоже побеседовал. Послать Геню?…

— И приставь к ней человека. Я понимаю, трудно, людей не хватает, но пусть хотя бы время от времени за ней приглядывает. Если парень существует, он должен объявиться.

— Постой, — оживился Тиран, осенённый новой идеей. — Отдам-ка я ей тёткину квартиру. Грязь там несусветная, ей придётся убирать, ремонтировать и прочее, в таком хлеву жить не станет. Пусть меня повесят, если парень ей не станет помогать. Если он не придёт, значит, либо он сволочь, либо отношения несерьёзные и никакого парня вовсе нет. Понимаешь, что я хочу сказать?…

В этот момент их доверительная беседа была прервана моим появлением. Я вернулась с ипподрома, как всегда, страшно голодная, обнаружила, что в доме из еды только одно яйцо, макароны, полпачки масла и соль. Конечно, из этих продуктов тоже можно было что-нибудь приготовить, но даже в приготовленном виде такая пища не пробудила бы у меня энтузиазма, посему я потащилась к Янушу. При виде Тирана я страшно обрадовалась, мне давно хотелось понаблюдать за ним в нерабочей обстановке. Однако радость и наблюдения длились недолго, поскольку Тиран быстро ушёл. Видимо, счёл неофициальные контакты с подозреваемой предосудительными…

* * *

Пооткрывала все окна. Пусть на улице осень, пусть замёрзну, но пусть здесь перестанет вонять. Из трех рам пришлось выдирать гвозди, которыми она их давным-давно забила, но скобы были в порядке, возможно, благодаря тому, что нагрузки они почти не испытывали. Для спешки не было причин, времени у меня достаточно, пани Яребская возвращается лишь через три месяца.

Натянула свитер, села за стол и ничего не делала, просто сидела и вспоминала. Я не чувствовала ни капли жалости, только безграничное облегчение. Я с самого начала пообещала себе отнести цветы на могилу Райчика, когда такая могила появится.

Ещё неделю назад меня мучили кошмары. В перспективе я должна была возвратиться сюда, страшно скоро, всего через три месяца. Возвратиться в тюрьму. Я уже давно задумывалась, не уехать ли за границу, куда-нибудь очень далеко, в Австралию например. Поначалу это было лишь мимолётным желанием, но потом я стала задумываться всерьёз. Профессия у меня уже есть, иностранный язык знаю, я везде устроюсь. Удерживал меня здесь Бартек и ещё что-то, то ли какая-то дурацкая порядочность, то ли не менее идиотский трепет перед законом. Она меня вырастила, практически была моей опекуншей, а закон обязывает заботиться о пожилых родственниках, а также об опекунах. Значит, мне предстояло о ней заботиться! Волосы у меня на голове дыбом вставали, мне делалось дурно, я старалась об этом не думать, но все равно невольно возвращалась к этой мысли. Она на меня давила, душила, как облако пыли: налетит, окутает тебя, и не дохнуть, ни рта раскрыть. Опекать её, Боже праведный!…

Она притворялась, что становится немощной. Волочила ноги, держалась за мебель, требовала помогать ей вставать с кресла, сгибалась под тяжестью буханки хлеба. Делать для неё покупки уже давно стало моей обязанностью. Но я отлично видела её притворство и была уверена, что, когда никто не видит, она прекрасно передвигается. Однако она хотела связать меня по рукам и ногам, приучить к постоянной опеке за бедной старухой, она ещё больше растолстела и требовала, чтобы её обслуживали. Мне пришлось бы сюда вернуться, следить за домом, убирать, готовить, подносить ей все на блюдечке, не имея ни минуты отдыха, водить из комнаты в комнату, помогать одеваться, быть ей нянькой… И всегда находиться рядом, чтобы она могла смотреть на меня этим жутким взглядом василиска… Я с детства брезгала до неё дотрагиваться, сама мысль была невыносима, а от этого пристального взгляда у меня все внутри переворачивалось. И весь этот ужас должен был начаться уже через три месяца и продолжаться бесконечно. Она ничем не болела, несмотря на ожирение, капризничала, притворялась страшно слабой, чтобы сильнее досадить мне. Он могла прожить ещё лет пятнадцать, а может, и больше… Пятнадцать лет каторги.

И снова вернулось бы все то, что было раньше, моя прежняя жизнь. Проверки, конфискация моих вещей, её непрерывное присутствие, преследующие меня злые глаза, сопящее дыхание над ухом, ночные шорохи и шарканья, скандалы, выговоры, издевательства, укоры, и, возможно, она снова стала бы портить мою одежду, как когда-то…

Подружка отдала мне ленту для волос, думаю, из жалости. Сколько мне тогда было лет?… Одиннадцать, кажется. Та лента была самой прекрасной вещью, которой я когда-либо владела, широкая, разноцветная… То, что она была немножко потрёпанная, ничуть не умаляло моего восхищения. Тётка изрезала ленту ножницами уже на второй день…

Из остатков шерсти, валявшихся по всему дому, — это случилось позже, года два спустя, — я связала себе крючком шапочку с помпоном; цвета я всегда подбирать умела, и получилось замечательно. Надела я её всего один раз, вечером тётка принялась чистить ею кастрюли. Сроду она не чистила кастрюль, запущены были ужасно… Словом, шапочку на следующий день я смогла узнать только по помпону.

— Подумаешь, какое дело! — насмешливо сказала она. — Зачем тебе шапка, покрасоваться, может быть? Тоже мне королева красоты нашлась. Помпон остался, вон, взгляни, ничего с ним не сделалось. Можешь связать себе другую, а то посуду мыть нечем, тряпки так и летят.

И я должна была донашивать за ней старые растянутые свитеры…

Что я могла сделать?… Она следила за каждым моим шагом, проверяла портфель, шарила в карманах, у меня не было даже собственной полки в шкафу. Даже потом, когда я переехала, она не оставила прежних привычек. Как-то в один из визитов я поймала её за обыскиванием моей сумки. Хорошо ещё, из предусмотрительности я не положила в неё ничего такого, что тётка могла бы отнять, а потом устроить мне неприятности. Ощупывала моё пальто… Она не желала, чтобы я училась или работала. Несмотря на скупость, она отлично понимала, что денег ей хватит до конца жизни. Этими деньгами она и хотела меня удержать, чтобы у меня не было ни гроша, чтобы я должна была у неё просить, чтобы она могла меня ограничивать, помыкать мною, решать за меня, отказывать. Лишение меня всего доставляло ей патологическое удовольствие. Когда-то она запрещала мне выходить из дома, теперь могла лишить меня такой возможности, порвав, например, мою обувь. Все порвав, одежду тоже. В магазин ходила бы в домашних тапочках и каких-нибудь обносках. О работе не было бы и речи. Где мне было бы работать и как? А если бы и удалось что-нибудь сделать, то она немедленно бы все уничтожила!

И этот отвратительный воздух. Мерзкая вонь, жара, духота, здесь никогда не проветривали. Сколько раз она отпихивала меня от окна, оттаскивала за волосы, не могла же я с ней драться, что-то во мне запрещало это, я всегда помнила, что на пожилого человека нельзя поднимать руку. А если бы даже и подняла… Бог знает, что случилось бы, она была способна на все.

Здесь, в этой комнате, я и существовала, словно затравленный зверёк, без права хотя бы ненадолго выходить из клетки. Здесь, в этой комнате, я сидела в углу спиной к телевизору, чтобы мне не видно было экрана, но так, чтобы ей видно было меня. Мне нельзя было повернуть головы, нельзя было читать, нельзя было ничего делать, впрочем, слабая лампочка, находившаяся рядом с тёткой, давала мало света, а в моем углу было совсем темно. Я смотрела в стену, и во мне закипал безумный протест. Здесь, в этой комнате, она ударила меня по пальцам, когда, покончив с уроками, я по простоте душевной начала что-то рисовать, стараясь, чтобы она не заметила, но она углядела. Здесь, в этой комнате, она рассказывала гостям, которые, было время, приходили к нам, что у меня преступные наклонности и с меня нельзя глаз спускать. Я мочусь в постель, встаю иногда по ночам, иду на кухню и съедаю все лакомства, какие найду, я порчу вещи, царапаю ножом стол, меня невозможно ни на секунду оставить одну. Я подслушивала за дверьми. И зачем она это говорила, Бог знает. Но рассказывала она так, что все верили, я понимала это по реакции слушателей. Я была ребёнком и очень переживала. Сейчас смешно вспомнить, но тогда я чувствовала себя униженной и опозоренной.

Должно быть, она меня ненавидела всей душой, видимо, я была для неё обузой, балластом, привязанным к деньгам, которые без меня она не смогла бы заполучить. Удивительно, как она меня не отравила; наверное, несмотря ни на что, я была ей полезна, а может, она рассчитывала в перспективе на опеку в старости. Знала, что пани Яребская возвращается, она знала обо мне почти все, только Бартека я постаралась от неё скрыть. Со злорадством она ждала моего возвращения. «Никуда ты от меня не денешься», — говорила каждый раз, когда я навещала её. Я подумывала о том, чтобы снять комнату, подсчитывала деньги, экономить становилось все труднее, я могла не потянуть. Можно было снять дёшево у какой-нибудь старушки, чтобы приглядывать за ней, но я ни за что на свете не согласилась бы жить со старушкой, даже если бы у меня был ангельский характер. Меня ждал ад, я должна была вернуться сюда, в эту комнату…

Я сидела в комнате, при открытых окнах, вонь стала слабее, а блаженство моё все возрастало. Конечно, я останусь здесь, переделаю все по своему вкусу и буду упиваться своим счастьем. Никогда больше меня никто ни к чему не принудит и ничего не запретит!

Наконец я встала и принялась наводить порядок. Начала с кухни. Наведение порядка в основном означало выкидывание мусора. Кухня, забитая тряпьём, разным хламом, загаженной посудой и протухшими продуктами, походила на свалку. Однако следовало проверить каждую вещь, повадки своей тётки я хорошо знала. Драгоценности и деньги, найденные полицейскими, составляли лишь малую часть её добра. Она имела намного больше и прятала вещи в самых невероятных местах. Я могла отказаться от ценностей и денег в обмен на свободу, но в нынешней ситуации выбросить золото было бы идиотизмом. Возможно, у меня будут дети. Я хотела бы иметь детей и хотела бы дать им как можно больше. И Бартеку помочь, и себе тоже. Может, она сейчас на том свете хихикает язвительно и тешится надеждой, что я не найду, оплошаю, выброшу, не заметив. Не будет этого!

Как она так умудрилась, ума не приложу, но в заклеенном, нетронутом, хоть и очень старом пакете муки я нашла пятирублевки. Золотые пятирублевые монеты, шесть штук. Кроме монет, в муке прятались черви и пищевая моль, которая разлетелась по всей кухне. Я не стала её трогать, решив, что всех насекомых уничтожу разом во время ремонта. Вытащила кастрюли и сковородки, щербатые, покрытые грязью, вековой окалиной, некоторые были дырявые, и все годились лишь на то, чтобы их выбросить. Я вкладывала их одну в другую, чтобы вынести на свалку, понятия не имею, что меня дёрнуло перевернуть их и взглянуть на днища.

К одной кастрюле был приклеен фольговый пакетик, а в нем браслет из плоских золотых звеньев, сверху был нанесён узор, напоминающий арабески, а на внутренней гладкой поверхности выгравирована надпись: «Моей дорогой Анечке. Тадеуш».

Господи! Анна и Тадеуш, так звали моих родителей!!!

Долго я просидела над этим браслетом, прижимая его к щеке. Смешно и глупо, но я не могла удержаться и перецеловала каждое звено. Моя мать носила его на руке…

Теперь уже я принялась искать с азартом. К черту деньги, это память о моих родителях, и плевать, сколько эти вещи стоят! Из книжки, которую моя мать подарила моему отцу, тётка вырвала листок с посвящением. Я увидела тот листок и читала посвящение, а на следующий день нашла лишь неровные обрывки бумаги. Она систематически уничтожала все, что осталось после родителей, ей, видимо, не хватило духу уничтожить драгоценности, хотя она могла их переплавить… Нет, на этом она бы потеряла, вот и оставила их как есть, но кто знает, какие у неё были замыслы. Наверное, не допустила бы, чтобы все это попало в мои руки…

И уж наверняка никогда бы не попали в мои руки сберегательные книжки. У меня глаза на лоб полезли, когда я их увидела. Они лежали в дряхлой сумке посреди грязных рваных чулок. С отвращением я вывалила их на пол и перебирала деревянными щипцами, которыми вытаскивают бельё из котла при кипячении, были в этом доме такие щипцы. Руками я бы ни за что на свете не дотронулась до такой дряни, но проверить надо было. Две книжки лежали на самом дне. Судя по дате, они были открыты ещё при жизни бабушки, видимо ею самой, на моё имя. Сумма невероятная, почти два миллиарда. А я-то бегала искала какие-то восемьдесят миллионов для Бартека!… К тому же в результате девальвации сумма возросла. Последний взнос, а их было всего два, был сделан двадцать лет назад, на тётку была выписана доверенность, я обнаружила её на последней странице. Странно, что она не сняла деньги и не спрятала их где-нибудь, но, возможно, ей было жалко процентов…

Деньги мне тоже принесли облегчение. Насколько проще станет жизнь и какие возможности, доселе недоступные, открываются передо мной! Я могла делать все, что захочу — отремонтировать квартиру, путешествовать, спокойно закончить учёбу и не думать постоянно, на что жить… До чего же мудра была моя бабушка!

Я простила ей то, как ужасно она распорядилась моей судьбой. А ведь в последние годы, после того как пани Крыся поделилась со мной кое-какими сведениями, я затаила в душе обиду на бабушку за то, что она поручила меня тётке. Теперь от обиды не осталось и следа, я была благодарна бабушке. Я даже подумала, что не бывает худа без добра, да взять хотя бы эти проклятые тёткины мухоморы, даже они сгодились на что-то, благодаря им вытравили тараканов. Дом бы кишмя ими кишел, условия самые что ни на есть подходящие, а возможно, и клопы бы завелись, тёткина любовь к ядам предотвратила этот кошмар. Вот только жутко воняло вековой грязью, затхлостью, в противогазе здесь надо бы убирать…

Какое счастье, что лифт под боком! Набегалась бы я с этим хламом, ведь тонны мусора придётся выкинуть!

К вечеру я освободила только два кухонных шкафчика, поскольку решила искать основательно и методично. Я выгребла из старых банок заплесневелое варенье и всякие мази, высыпала рис и крупы. Моль уже летала тучами. В ячневой крупе, тоже заплесневелой, нашла перстень, сунутый туда без упаковки. Большой бриллиант, а вокруг него множество маленьких сапфиров. У моей матери были голубые глаза…

Я напрочь позабыла о своих проблемах, о неприятностях, забыла даже о Бартеке, хотя меня не отпускало желание поделиться с ним радостью моих открытий и победы над тёткой: ей не удалось меня перехитрить и лишить моего достояния навсегда. Наконец я собрала в одну кучу уже обследованную посуду и гниющие продукты, всю муку высыпала в один мешок, прокисшее варенье вылила в большую кастрюлю и, нагруженная, вошла в лифт.

В подъезде под почтовыми ящиками какой-то парень разбирал на части старый велосипед. Мне пришлось пройти мимо него, чтобы через чёрный ход выйти во двор к мусорному баку. Я была весела и счастлива, ничто меня не волновало, кроме победы над этой страшной гарпией. Однако я посмотрела на парня и подумала, что раньше его здесь не видела. Я знала почти всех жильцов в нашем доме, встречала их много лет, этот здесь не жил. Почему какой-то посторонний парень чинит велосипед в нашем подъезде?…

Ответ напрашивался сам собой. Возможно, я заболела манией преследования, не знаю, как бы то ни было, я вдруг прониклась уверенностью, что он тут торчит из-за меня. Следит за мной или поджидает Бартека… Если дело во мне, пусть себе торчит сколько влезет, пусть хоть сто велосипедов разберёт, но Бартек… Хотя нет, мне это тоже ни к чему. Неужели мне не поверили?…

Расстроилась я не сильно, радость моя была словно лечебный бальзам, словно предохраняющее средство, сквозь которое никакая пакость не могла проникнуть. Я задумалась, как поступить? Разумеется, надо предупредить Бартека. Как бы не навести их на него… Позвонить…

Когда я вернулась в квартиру, у меня уже созрел план действий. Я позвонила по очереди его родителям, застала его у отца и велела немедленно, как можно быстрее, идти на Гранитную и затаиться там, света не включать. Мне пришло в голову, что если следят за мной, а я здесь, то на Гранитной пока нет соглядатая. Бартек успеет. Я задержу их, возможно, соглядатай только один, этот с велосипедом. Пойду в какое-нибудь кафе, сделаю вид, что жду кого-то, потом вернусь домой, словно не дождалась. Утром выйду первая, оттяну «хвост» на себя. Бартек выйдет из квартиры незамеченный. А на будущее как-нибудь договоримся.

Бартек принял мой план, но сразу предупредил, что у него ночная работа и ему придётся уйти до десяти. Ладно, пусть так, в том доме полно жильцов, нелегко будет сообразить, кто и откуда выходит. «Что-нибудь придумаем, — сказал Бартек, — пройду по лестнице и съеду с другого этажа…» Я ещё раз вышла с мусором. Парень уже начал собирать велосипед. Мне стало любопытно, что он будет делать, если я уже выйду, а он ещё не закончит. Нарочно поспешила. Он тоже. Когда я выходила через парадное, он был уже готов, вывел велосипед вслед за мной, сел на него и поехал в сторону Пулавской.

Я не стала создавать им трудностей, выбрала «Мозаику» и направилась туда пешком. Парень на велосипеде пропал из вида, а вместе с ним и моя уверенность в том, что нахожусь под наблюдением. Однако на всякий случай я придерживалась плана, села за столик и стала поглядывать на часы.

Через полчаса вышла из кафе и поехала домой.

Бартек читал газеты в ванной. Молодец, свет из ванной на улице не виден. Я не сумела удостовериться, следят ли за мной, но одного предположения было достаточно. Все ему рассказала, деньги, браслет и перстень у меня были с собой, я показала их ему. «Счастье, что тебя в это не впутали, — сказал Бартек. — Мотив у тебя железный, даже смягчающие обстоятельства не помогли бы. Любимая, у меня много работы, надеюсь, на этот раз меня не надуют, учреждение солидное. Попробую выкроить время, чтобы ты там не одна надрывалась. Тяжести должен таскать я, а не ты».

Я успокоила его. Прежде чем мы примемся за ремонт, пройдёт немало времени, он успеет мне помочь, в той квартире мы будем жить вместе. А сейчас, на всякий случай, нам лучше встречаться как-нибудь незаметно. Дала ему ключи от тёткиной квартиры. Он обрадовался, спросил, можно ли там переночевать, потому что домой он вернётся только к утру. От квартир родителей у него не было ключей, меня будить не имело смысла… «Конечно, — перебила я, — это наилучший выход». Если за ним охотятся, то будут караулить там, где нахожусь я, а не там, где меня нет. Здесь, поскольку я уже вернулась, возможно, кто-то уже поджидает, не исключено, что прямо на моем этаже стоит и на дверь смотрит. Искать Бартека на Вилловой никому в голову не придёт. Предупредила его только, что там жуткий бардак, воняет уже намного меньше, потому что окна оставила открытыми, но ни чистой тарелки, ни чистой простыни он там не найдёт. «Неважно, — ответил он. — Вода из крана течёт? Ну и отлично, больше мне ничего не надо».

Выпустила его из дома, приняв тысячу предосторожностей. Вышла в коридор, убедилась, что никого там нет и что его не увидят через глазок соседней квартиры, проверила весь этаж, в лифт он сел на седьмом. Никого подозрительного вокруг не оказалось. Спать легла поздно, потому что ещё долго сидела и разглядывала браслет моей матери. Если не считать фотографий, это была первая принадлежавшая ей вещь, которой она касалась своей рукой, другие вещи, видимо, тоже её, забрали полицейские…

Я проснулась посреди ночи от жуткого страха. Возможно, это был сон, а возможно, явь вмешалась в сон. Меня вдруг обеспокоила какая-то мысль, пропала и наконец снова выплыла из подсознания. Как я могла об этом хотя бы на секунду забыть!… В тёткиной квартире не было ничего съестного, только немного кофе и — самое ужасное — коньяк. Бартек вернётся усталый, может быть, захочет выпить коньяку или утром станет варить себе кофе. Господи, откуда мне знать, что тётка могла сделать с этим проклятым мухомором!… В буфете стоит несколько бутылок коньяка, пани Крыся приносила и Райчик, самой старой уже лет двадцать, но не в этом дело! В одной из них настойка мухомора! Тётка отлично знала в какой, я тоже, бутылка ничем не отличается от остальных, полицейские не нашли её и не забрали, забрали только ту, пол-литровую из-под уксуса, стоявшую на кухонной полке. Бартек возьмёт початую бутылку и выпьет, а там!…

У меня тряслись руки, когда я набирала номер вызова такси. Может случиться несчастье, он отравится. Тревога была так сильна, что я почти утратила способность соображать. Словно наяву я видела, как смертельно усталый Бартек открывает буфет, берет початую бутылку, наливает содержимое в рюмку или в стакан, неважно, и выпивает… Боже праведный! Возможно, он уже сейчас, в эту минуту, пьёт отраву!… Может, ещё удастся его спасти!

Я с трудом удержалась, чтобы не позвонить в «Скорую помощь». Лифт ехал слишком медленно, мне хотелось топать ногами, чтобы заставить его ускорить ход, зубы я сжала, чтобы не стучали. Такси уже стояло перед домом, водитель попался хороший, он мчался по пустым улицам, словно участвовал в гонках. По дороге я приготовила деньги, сунула их ему и, как безумная, бросилась к подъезду. Снова идиотский, еле-еле ползущий лифт, я воспользовалась им только потому, что он стоял на первом этаже, иначе наверняка побежала бы по лестнице.

Отперла дверь, замок открывался совсем тихо, я сама когда-то об этом позаботилась. Зажгла свет в прихожей и сразу посмотрела на вешалку. Куртки Бартека не было.

Я почувствовала облегчение и обмякла. Он всегда вешал верхнюю одежду, такая у него была привычка. Значит, он ещё не приходил и не выпил этой чёртовой отравы. Следовало её непременно вылить, сделаю это прямо сейчас и выброшу кофе тоже. И чай. Все выброшу, моя тётка была нежитью, она могла отравить что угодно…

Я смутно припоминала, что полиция вроде бы брала пробы всех съестных продуктов и, если бы обнаружили яд, не оставили бы их в доме. Ну и что, плевать мне на пробы, я не стану рисковать.

Я перевела дух, успокоилась, сделала несколько шагов и вдруг замерла на месте.

В квартире кто-то был.

Я почувствовала это всем своим существом. Его не было слышно, он не производил никакого шума, наверное, просто спал, но я не сомневалась в его присутствии. Это не Бартек. Полицейский?…

Я стала быстро соображать. Если это полицейский, то скажу правду: вспомнила об отраве, разволновалась и приехала вылить её. Уйду как можно скорее и подожду Бартека внизу. А если все же не полицейский, тогда кто?…

Я огляделась, схватила первое, что попалось под руку — подлокотник от старого кресла, он лежал на комоде в куче другого хлама. Латунный подсвечник пришёлся бы более кстати, но он был далеко, на столике в другом конце прихожей. А этот кто-то был в спальне.

Я вдруг страшно разозлилась. Пусть себе сидит в спальне, чтоб ему сдохнуть. Я приехала вылить отраву и вылью её немедленно, несмотря ни на что, и будь что будет. Пришельцем, может, преступником, а может тёткиным призраком, я займусь позже.

Я сделала ещё несколько шагов и вошла в кухню. Положила подлокотник на стол, открыла буфет, вытащила все бутылки и поставила их рядом с раковиной. Начала с отравы.

— Рехнулась? — вдруг прошипел кто-то за моей спиной. — Оставь вино, сука!

Я уже выливала третью бутылку, бульканье заглушило иные звуки, и я не услышала, как он вошёл. Я резко обернулась.

Какой-то незнакомый тип. Молодой, даже недурён собой, но неприятный. В руке он сжимал тот самый подсвечник со столика. Я, видимо, одеревенела, потому что стояла неподвижно и пялилась на него. Коньяк вытек, я держала над раковиной пустую бутылку, полная оставалась одна. По сравнению с дикой паникой, охватившей меня при мысли, что Бартек может отравиться, нынешний испуг был сущим пустяком; облегчение оттого, что я поспела вовремя, вытеснило другие чувства. Беспокойство пришло не сразу, и вызвало его выражение глаз незнакомца.

Он тоже смотрел на меня, злость в его взгляде сменилась на нечто иное. Теперь его взгляд стал хищным, жадным, жёстким и безжалостным. По движению щёк было видно, что он стиснул зубы, потом снова разжал.

— Надо же, краля какая… — тихо пробормотал он без всякого выражения.

Я все ещё не понимала, что он задумал, хотя способность соображать ко мне начала возвращаться. Возник нормальный страх. Что он тут вообще делает? Как он сюда попал? Воспользовался отмычкой? Вломился?…

— Что вы тут… — начала я довольно сердито, но он не слушал меня. С грохотом он опустил на пол подсвечник и бросился ко мне. Кухня не обладала размерами церковного нефа, посему я не успела среагировать, как он уже обхватил меня руками и выдвинул вперёд ногу, пытаясь повалить.

Последние два года не прошли даром. После неподвижной жизни у тётки я с увлечением навёрстывала упущенное, получила водительские права, научилась танцевать, плавать, вставала в шесть утра, чтобы покататься верхом, играла в теннис. Я стала гибкой и ловкой, мускулы окрепли, теперь же, в состоянии возбуждения, мои силы удвоились.

Уперевшись ногой, я ухватилась за что-то, и негодяю повалить меня не удалось. Он действовал нахрапом, лез напролом, благодаря чему не заметил, как я высвободила одну руку. К страху добавилось возмущение, я вдруг поняла, чего он хочет — изнасиловать меня. Ублюдок! Да ни за что на свете! Я защищалась изо всех сил. Охваченная злостью, укусила мерзавца в подбородок. Он взвыл и попытался ударить меня по лицу, но я нагнулась и кулак лишь скользнул по волосам, а когда подняла голову, он уже тянулся к пустой бутылке из-под коньяка. Ни на секунду не задумываясь, я последовала его примеру и схватила со стола другую бутылку, полную. Пнула его в голень, и каким-то чудом мне удалось вырваться, я отскочила назад. Он замахнулся бутылкой, я сделала то же самое, то есть я не замахивалась, я была твёрдо намерена запустить бутылкой ему прямо в лоб и, видимо, опередила бандита на долю секунды, потому что моя бутылка оказалась атакующей, а его обороняющейся. Они столкнулись в воздухе и со звоном и грохотом рассыпались по полу, а коньяк брызнул ему в лицо. В руке у меня осталась горлышко, он своё уронил.

— Сука!!! — проревел он и начал тереть глаза.

Я не задумываясь ударила его горлышком по голове. Волосы у него были густые, и они смягчили удар, тем не менее я его все-таки ранила, потому что выступила кровь. Он обезумел, моргая, бросился на меня.

Я не слышала, как открылась дверь, не слышала шагов, не видела Бартека. Я заметила его только тогда, когда негодяй отлетел к стене. Он ударился о кухонные полки, забитые, как и все здесь, всякой дрянью, и целая груда чашек-плошек посыпалась ему на голову. Тут Бартек повернулся ко мне, всего лишь глянул на меня, но тот воспользовался заминкой. Вскочил, стряхнул с себя обломки и, отказавшись от драки, рванул к выходу. Бартек бросился за ним. Наверное, я что-то крикнула вслед, хотела его вернуть, плевать, не надо затевать побоище с этим бандюгой, и выбежала в прихожую. Бандюга решил проблему за нас, он был уже на лестнице, я слышала, как он спускался, не топал, бежал легко, но все равно в погруженном в ночную тишину доме звуки раздавались отчётливо. Бартек вернулся в квартиру.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Вдруг он похлопал рукой по верхнему карману куртки, которую не успел снять.

— Погляди-ка, милая, какой я предусмотрительный, — сказал он, все ещё пребывая в изумлении. — Думал, что здесь ничего нет, и вот на всякий случай принёс. Всегда пригодится, а сейчас особенно.

Он вынул из внутреннего кармана фляжку, подал мне её и принялся снимать куртку.

Я глянула на плоскую фляжку, и на меня напал истерический смех.

— Действительно, здесь ничего нет, — сумела я наконец выговорить. — Было, но я вылила, а то, что оставалось, обрушила ему на голову.

Бартек забеспокоился.

— А эту не разобьёшь?

— Нет, эту нет. С тобой все в порядке?

— Со мной? О чем ты? Меня он и пальцем не тронул, а вот тебе могло бы…

Изумление его прошло, но он по-прежнему был взбудоражен. Мы вернулись в кухню, Бартек посмотрел на пол.

— Да, неплохо у тебя получилось, — похвалил он. — Ладно, выпьем по маленькой, а то я в себя никак прийти не могу. Вот так сюрприз! Откуда он тут взялся, этот урод?

— То есть как?… Ты его знаешь? Кто он?

— Тот, что был в Константине.

Потрясающе. Неужто преступники теперь всю жизнь будут нас преследовать?… Я достала запылённые рюмки, ополоснула их, во фляжке тоже был коньяк. Напряжение спало, я немного расслабилась, Бартек успокоился. Мы принялись размышлять, как эта скотина сюда попала.

— Либо воспользовался отмычкой, либо Райчик дал ему ключ, — сказал Бартек. — Как ты думаешь?

— Не знаю. Возможно и то и другое. В любом случае завтра, нет, уже сегодня, сменю замок. Здесь этим занимается сторож, куплю что-нибудь сильно замысловатое, а он поставит. Интересно, зачем он приходил…

— А между нами говоря, зачем ты сюда пришла?

Я сделала глубокий вдох и рассказала ему о той истерике, которая охватила меня в четыре часа утра. Он понял, покачал головой. «Черт возьми, наверное, тебе было очень хорошо, если ты забыла о мухоморах, — сказал он. — Но вот что я подумал, возможно, он намеревался пошарить в квартире. Его что, вообще не ищут? Неужто менты настолько не соображают?» Не мне было отвечать на этот вопрос. Я сама обманывала их как могла, и, возможно, они в конце концов изрядно запутались. Впрочем, что это я? Из-за одного лжесвидетеля все следствие застопорилось? Чушь. Не может такого быть.

Я вдруг припомнила, что укушенный подбородок был покрыт щетиной, не бритой по крайней мере дня три, в зависимости от того, с какой скоростью у него растут волосы. Наверное, все-таки его ищут, а он сейчас как раз меняет внешность. Отпустит бороду, побреет голову или подстрижётся под «ёжик» и станет непохож на себя. Видимо, он не знал, что мне отдали квартиру, и решил пересидеть тут несколько дней, не сомневаясь, что жильё пустует. Может, зря я опорожнила бутылки, надо было их оставить, а мухоморную настойку разбавить водой, он бы хлебнул и вызвал себе «скорую»…

— Возможно, и вызвал бы, — согласился Бартек. — Только неизвестно когда. Он ведь мог вылакать сначала три бутылки настоящего конька, а за мухомор взяться напоследок. Ты действительно подозреваешь свою тётку в том, что она поливала ядом все что ни попадя?

— Не подозреваю, я точно знаю. Сейчас выброшу кофе. Все выброшу.

Бартек посмотрел на меня долгим взглядом.

— Радость моя, тебе самое время начать жить нормальной жизнью, — твёрдо произнёс он. — Ладно, наводи порядок, если хочешь, у меня работы на неделю, вкалывать придётся круглосуточно, потому что сроки поджимают. Аванс выдали приличный, остальное заплатят по окончании. И тогда я составлю тебе компанию, тяжести оставляй мне, а когда будешь сюда приходить, запирайся на цепочку.

Я спросила, как быть с полицией. Рассказывать им о визите незнакомца или нет?

Бартек задумался.

— Смотря как обосновать рассказ. По городу в четыре часа утра без всякой причины не бегают.

Объяснение было у меня наготове. Я вполне могла признаться в том, что внезапно вспомнила об отравленном коньяке и кофе, разволновалась, не могла заснуть и из двух зол выбрала меньшее: вместо того чтобы метаться в постели, приехала сюда и все вылила. Вполне приемлемое объяснение. Значит, так, полицейских уведомить надо, описать им этого типа, и, если они не совсем идиоты, вычислят его…

— А если не вычислят? — вдруг забеспокоился Бартек. — Черт его знает, видел ли кто его в Константине. Ну да ладно, ты уведоми полицию, а у меня есть идея…

* * *

— Анонимный информатор, — торжественно объявил Геня за уткой с яблоками. С этой уткой мне не пришлось возиться, купила готовую в баре «Корнер». — То шептал, словно с того света звонил, то говорил через нос.

Мы вопрошающе смотрели на него, ожидая продолжения. Геня дожевал кусок.

— Знаете, как это делается: нос сжимают пальцами, и голос звучит, словно у человека чудовищный насморк.

— А почему он перестал шептать? — поинтересовалась я.

— Потому что не слышно было, то есть ничего разобрать было нельзя. Вот он и прикинулся простуженным.

— И что он сказал?

— Был краток и точен. Он знает, кто прибил человека у ветеринара. Описал убийцу. Из его описания следует, что Доминик отпустил бороду. Казя это подтверждает.

— Что-то ты немногословен сегодня, — критически заметил Януш. — Нельзя ли поподробнее. Откуда Казя знает Доминика?

— Он ворвался в квартиру на Вилловой и напал на неё. Не для того, чтобы убить, им двигали эротические побуждения. Казя говорит, что у него растёт борода.

— И когда это случилось?

— Ночью. Точнее говоря, рано утром.

Было совершенно очевидно, что, пока Геня не расправится с уткой, он будет продолжать отвечать в телеграфном стиле. Из таких ответов представить себе ситуацию в целом было нелегко. Мы терпеливо ждали. К счастью, утка не страус, она исчезла с тарелки довольно быстро.

— Анонимный информатор заявил, что библиотекаря прикончили, потому что он пытался помешать грабежу, — продолжал Геня уже распространёнными предложениями, после того как заморил червячка, а может быть, и двух червячков. — О себе он говорить не стал. Потом позвонила Казя и по просьбе Тирана приехала к нам. Сказала, что на неё вдруг что-то нашло, она вспомнила про яды, оставшиеся после любимой тётушки, разволновалась и посреди ночи поехала на Вилловую. Доминик там уже был, напал на неё в кухне, когда она выливала отраву в раковину. Разумеется, о том, что перед нею Доминик, она понятия не имела. Описала незнакомца, узнала его на фотографии и говорит, что бороду он не брил уже несколько дней. Ценная информация. Дорисуем ему бороду на снимках. Она была немного расстроена, но показания давала довольно толково.

— Он ей ничего не сделал? — обеспокоилась я.

— Ничего. Наоборот, она сделала. Вмазала ему бутылкой с коньяком, тому не понравилось, и он сбежал. Бутылка, как известно, весьма неслабое оружие, а Казя — девушка спортивная, не какая-нибудь былинка на ветру. Доминик тоже не бык, с Райчиком у неё так легко не вышло бы. Перед приходом к нам она сменила замок в дверях.

— Кто его ставил? — полюбопытствовал Януш. — Не сама же?

Геня немедленно понял, к чему он клонит.

— Не её парень. О нем по-прежнему ни слуху ни духу. Сторож ставил. Казя сделала интересное предположение. От нас ли узнала, сама ли сделала выводы из вопросов, которые ей задавали, но сообразила, что этот наглый претендент в любовники находится в розыске, и она полагает, что он хотел спрятаться в пустой квартире. Ведь считается, что он соучастник Райчика. Что до ключа, она сомневается, что Райчик сделал себе дубликат, тётка бы ему не позволила, но все возможно. Райчика там принимали как старого приятеля, чайком поили, могло так случиться, что тётка вышла на кухню, а он быстренько оттиск ключа сварганил. Хотя Доминик мог воспользоваться отмычкой.

— Он также мог забраться в квартиру, чтобы чем-нибудь поживиться, — заметил Януш. — Черт его знает, что Райчик ему наговорил. Я начинаю верить, что именно он украл золото. Они были в сговоре, он ждал наготове, открыл дверь отмычкой, увидел, что произошло, хапнул монеты и смылся. Ничего не трогал, потому и не оставил Яцеку поля для деятельности.

— Зачем тогда приходил снова? — возразила я. — Йола его видела, когда уже полиция приехала.

— Мог спрятать добычу и приехать узнать, как развивается ситуация.

Геня покрутил головой.

— Не стыкуется. Если хапнул золото, чего ещё ему там надо было?

— А хрен его знает. Вторая ошибка выплывает. Следовало обыскать квартиру тщательнее, сантиметр за сантиметром, а вы все сделали на скорую руку…

— Нам казалось, что улик достаточно. Речь шла об убийстве, и для его расследования мы нашли все, что требовалось. Оказывается, — это мы от Кази узнали — тётка хранила яд вперемежку с обычными продуктами, которых у неё была чёртова прорва. Мы обнаружили мухомор в кофе, в пол-литровой бутылке, стоявшей на видном месте, большего нам и не надо было, чтобы сделать вполне определённые выводы. Нас прежде всего интересовало свежее пойло, само собой разумелось, что оно имеет отношение к убийству, и действительно, именно с чашки и с бутылки Яцек снял отпечатки пальцев. На кой черт нам все остальное?

Я собрала пустые тарелки и вынула из холодильника овощной салат со взбитой сметаной. Двигалась я автоматически, у меня перед глазами стояла не салатница, но квартира на Вилловой, убранная двумя трупами. Действительно, Геня прав, зачем её было обыскивать? Мотив двойного убийства был ясен как на ладони, квартира не оставалась бесхозной, владелица существовала, хотя её пришлось поискать и подозрений она тоже не избежала. Даже если бы по углам и были попрятаны несметные сокровища, нет такого закона, чтобы у родственника жертвы отобрать все имущество. Получение наследства — не преступление, тем более если это не совсем наследство. По мнению пани Крыси, все ценности в этом доме принадлежали Казе и тётка их получила как бы на сохранение. Так пусть Казя сама их и ищет. Если, однако, Райчик был в курсе и наплёл Доминику про богатую старуху, то тот, отлично зная, что после убийства квартиру непременно опечатают, решил воспользоваться случаем и втихаря обогатиться.

— Он украл что-нибудь? — немного рассеянно спросила я.

— Кто?

— Доминик у Кази.

— Казя говорит, что нет. Выбежал, держась за голову, если, конечно, раньше не сунул себе чего в карман, но она об этом не знает. Заявила, глядя Тирану прямо в глаза, что если найдёт какие-нибудь веши родителей, то никому их даже не покажет, потому что хочет оставить себе. Тиран не стал цепляться, пусть оставляет.

— Интересует меня этот анонимный информатор, — сказал Януш. — Я представляю себе ситуацию так: он вошёл в дело, подписался на кражу или грабёж, смотря как это квалифицировать. Но к убийству совершенно не был готов. Испугался, решил умыть руки, возможно, поссорился с Домиником и теперь боится всех, и нас, и Доминика. Не хочет объявляться, но укрывать бандита тоже не намерен, вот и выдумал себе насморк.

— Он ещё что-нибудь сказал?

— Ничего. Только описал убийцу библиотекаря. Из этого ночного происшествия следует, что Доминик находится в Варшаве, никуда не уехал. Где этот паразит прячется?

— Последние четыре дня он мог спокойно жить на Вилловой.

— Мог, но Казя говорит, что не жил, вони бы не вынес. И вообще, по её словам, все вроде бы осталось как было, никто ничего не трогал и ничем не пользовался.

— А на чердаке? — вдруг вспомнила я. — Вы осмотрели наконец чердак?

Геня несколько оторопел.

— Чердак? Нет. На кой черт нам чердак?

Меня зло взяло.

— Да я же вам говорила! Как об стенку горох!… И все из-за ваших дурацких подозрений… то есть не ваших, а Тирана… Помните, я говорила, что придумала, где спрятала бы золото, если бы я его украла? На чердаке! На лифте бы его подняла! Я была там, видела, прятаться там можно великолепно! Может, умыться негде, но такие мелочи не всех смущают!

Геня посмотрел на меня, расстроился немного и, не доев, бросился к телефону. Я подождала, пока он торопливо отдаст приказания, а затем обратила его внимание на то, что на чердаке они могут найти мои отпечатки пальцев. Как бы им не пришло в голову, что я в сговоре с Домиником. Пусть Тиран одумается вначале, а не в конце.

— Поздно сказала, — буркнул Януш. — Надо было сразу.

— Да ладно, не придирайся. На чердак ничто не указывало. Пани Иоанна может такое выдумать… ну, я хотел сказать, не всегда имеющее реальные основания. А кроме того, лучше поздно, чем никогда.

И на следующий день выяснилось, что он был совершенно прав…

* * *

В бригаде, которая прибыла поздно вечером на чердак, естественно, находился Яцек. Смена была не его, но, услышав о предстоящем мероприятии, он сам напросился. Его приняли с распростёртыми объятиями, поскольку, с одной стороны, его ясновидение значительно облегчало работу, а с другой, все дожидались, когда же он допустит хотя бы малейшую ошибку; уже было заключено несколько пари. Заинтересованные лица готовы были кормить и поить Яцека, лишь бы он почаще выходил на работу.

Следы пребывания людей были отчётливо видны на слое вековой пыли. Яцеку самому было любопытно, что сегодня ему откроется, и он делился своими прозрениями громко, не стесняясь. Сушилку он осмотрел поверхностно и невнимательно, решительно заявив, что останки многочисленных трапез и сабантуев к делу, которым они сейчас занимаются, не относятся, что не помешало бригаде тщательно обследовать помещение в надежде, что Яцек наконец ошибся. Вспугнули двух котов, больше находок не было.

С намного большим интересом Яцек приступил к осмотру закутков, расположенных вдоль коридора, на другой стороне чердака. Тут уж он принялся за дело всерьёз.

— О-хо-хо! — радостно провозгласил он, хотя поначалу хмурил брови. — В этой берлоге кто-то недавно почивал, уж поверьте мне на слово. — С той стороны какой-то бомж отдыхал месяца два назад, а здесь следы свеженькие. Самое большее сутки прошли.

— Откуда этот паразит знает, что именно сутки? — пробормотал один из членов бригады. — А может, двое? Или половина?

— Чует, — объяснил ему другой. — Как собака. Любой пёс тебе сразу скажет, когда тут валялось вонючее человеческое существо.

— А если существо после ванны?…

— Тем более…

Бригада была опытной, поэтому сразу, как вошли в помещение, принялись за исследования, используя различные средства, главным образом порошок, выявляющий всевозможные отпечатки, в том числе пальцев. Сыпали его не жалея, и результаты оказались впечатляющими. Следы принадлежали как мужчинам, так и женщинам, определить это не составило труда, поскольку не часто бывает, чтобы парень разгуливал в дамских туфельках на высоких каблуках, а женщина бегала как ни в чем не бывало в тяжёлых мужских ботинках.

— Тут ножки, здесь ручки, — радовался Яцек. — Хмелевская сюда заглядывала, как же её не узнать. Посмотрим, что эта проклятая баба тут делала, и отстанем от неё.

— Почему?

— Потому что не она спала на этом королевском ложе. Тут был совсем другой человек. И я знаю кто. Вот, пожалуйста, здесь пальчик и здесь пальчик, а здесь даже целая ручка. Если это не подлец Доминик, можете плюнуть мне в рожу.

— Самим себе надо плюнуть в рожу, — буркнул шеф бригады. — Везде его искали, только сюда не заглянули. Шустрый паршивец…

Закуток за берлогой оказался ещё интереснее. Пыль была потоптана, паутина разорвана, правда не везде, но следы явно бросались в глаза. Кто-то раскидал хлам, пробираясь в угол за поломанной этажеркой, чтобы торопливо пошерудить в куче разбитых цветочных горшков с остатками земли. Яцек с лупой в руках сосредоточенно искал следы и мнение своё высказал не сразу.

— Племянница, — объявил он. — Пусть она хоть в гейшу, хоть в китайского мандарина переоденется, я все равно узнаю. Казя собственной персоной, или как там её звать. У девушки склонность копаться в мусоре, она тут последней ковырялась, уж поверьте мне на слово. А если хотите, то могу вам ещё сказать, что они здесь были не одновременно.

— Кто был не одновременно?

— Казя и Доминик. По отдельности. Казя раньше, Доминик позднее.

Этому сообщению никто не удивился, поскольку было известно, что Казя забирала с чердака свои любимые сувенирчики. Следы указывали на то, что прятала она их в цветочных горшках. Хотя все с нетерпением ожидали, когда же Яцек ошибётся, на сей раз почему-то сразу уверовали в то, что Казя не имеет с Домиником ничего общего и схватка на бутылках была их единственным взаимным контактом. Тем тщательнее занялись берлогой, где ночевал преступник.

Яцек упорно твердил, что Доминик провёл там не более трех ночей, из чего следовало, что он переехал с последнего места жительства на чужой чердак только после убийства библиотекаря. Прежде не паниковал, существовал себе спокойно у какой-нибудь дамочки. Три ночи — немалый срок, не может быть, чтобы он не оставил вещественного доказательства своего пребывания.

Желанное и довольно потрёпанное вещественное доказательство обнаружили, когда уже почти потеряли всякую надежду. В смятой пачке от сигарет лежал обрывок бумаги, на котором было написано семь цифр. Они не были магическими знаками, но всего лишь номером телефона.

— Какая-то малина или тайный притон, — не колеблясь определил Яцек. — Уж поверьте мне на слово.

Вряд ли бы владельца телефонного номера стали искать в таком ошеломляющем темпе, если бы не пари, заключённые за и против Яцека. Уже наступило утро и можно было действовать не стесняясь.

Через десять минут неутомительных, но раздражающих усилий, поскольку справочное бюро обычно бывает занято, выяснилось, что номер принадлежит некоему Роману Бурдзе. Ещё через полчаса оказалось, что Роман Бурдза с прошлого года сидит в тюрьме за вооружённое ограбление. Правда, не он сжимал в руке оружие, но он работал охранником на торговых складах и нападение с целью ограбления было совершено именно на эти склады. Сговор охранника с грабителями был неопровержимо доказан, и Роман Бурдза получил пять лет. Это обстоятельство затрудняло его контакты с Домиником, обрывок бумаги не выглядел слишком старым, наверняка его не носили с собой целый год и уж тем более никто не станет хранить смятую сигаретную пачку столько времени. Видимо, Доминик получил номер телефона от кого-то другого.

— Но ведь у этого Бурдзы, наверное, осталась квартира, — предположил Геня. — Жена… Хотя нет, он был не женат. Может, квартира пустая стоит…

Он снял трубку и набрал номер, почему бы не проверить.

После довольно продолжительных гудков трубку наконец подняли и на другом конце провода послышался женский голос. Геня немного удивился, но не растерялся и таинственным шёпотом спросил, нет ли здесь случайно Доминика. Голос, только что звучавший сонно, мгновенно оживился и ответил, что Доминика нет и не было, и тут же взволнованно переспросил, что, собственно, случилось.

— Ничего, — сурово ответил Геня. — Если появится, пусть дождётся меня, он мне позарез нужен.

Надеясь, что изрядно напугал внезапно разбуженную даму, он бросил трубку и поспешил вниз. Зная жизнь, он был уверен, что особа женского пола не выскочит через три минуты после пробуждения на улицу, даже если в доме полыхает пожар. И действительно, когда спустя десять минут он позвонил в дверь квартиры на четвёртом этаже довольно мрачного строения в нижнем Мокотове, ему открыли немедленно, даже не спросив «кто там». Видимо, после телефонного разговора у дамы сон как рукой сняло. Перед Геней стояла молодая, с весьма пышными формами и очень растрёпанная блондинка скорее в ночном, нежели в дневном убранстве. Не встретив ни малейшего сопротивления, Геня вместе с помощником вошёл внутрь, огляделся, в мгновение ока оценил ситуацию и отправил помощника караулить перед домом.

Сообщение о том, что он представляет исполнительную власть, потрясло даму до глубины души. Она тут же заломила руки и принялась рыдать горючими слезами, рухнув в живописной позе на разобранный диван.

Геня сначала решил терпеливо переждать приступ отчаяния, однако скоро понял, что так он может прождать до судного дня, а возможно, и дольше. Он начал действовать. Утешения не помогли, суровость лишь усилила потоки слез. «Откуда в ней столько воды?» — сердито подумал Геня и резко крикнул:

— Немедленно прекратите!!

— Говорила же мне мать! — взвыла в ответ зарёванная красотка и закрыла голову подушкой.

Геня понял, что надо что-то предпринять. Огляделся, ведомый инстинктом, нашёл пол-литра очищенной, нашёл стакан, плеснул от души и вернулся к красотке. Ловко манипулируя названием лекарства, уговорил даму выпить успокаивающих капель. Его сильно интересовало, что же такое могла говорить мать, с этого он и начал.

Довольно скоро выяснилось, что мать, как обычно, предостерегала. В таком большом городе, как Варшава, полно всяких опасностей, и как бы не вляпаться в историю. И вот, пожалуйста, несчастная дочь разумной матери вляпалась-таки и хоть бы знала во что!

Повторная порция лекарства дала желаемый результат. Дама села нормально, оставила в покое свою мать, тяжело вздохнула и начала рассказывать.

Роман Бурдза приходился ей дядей. Она приехала из Соколова-Подлесского, сразу как его посадили, и теперь присматривает за квартирой. На вопрос о работе девица сперва сильно смутилась, а потом заявила, что время от времени ей кто-нибудь помогает, свет не без добрых людей…

Доминика она на самом деле почти не знает. Познакомилась с ним в забегаловке четыре дня назад и безумно влюбилась с первого взгляда. Она ужасно хотела привести его к себе, упрашивала изо всех сил, но он отказывался. Вроде бы у него были какие-то неприятности. В конце концов она уговорила его пойти к одной… ну, такой… подружке, которая жила неподалёку, и время, проведённое с ним, останется в её памяти на всю жизнь. О своих неприятностях он определённо ничего не сказал, но выходило, что ему нельзя вернуться домой и он должен скрываться. Тем настойчивее она стала зазывать его к себе, но обмолвилась, что у неё дядя сидит, и Доминик отказался. Забудь обо мне, сказал. И отвернулся. На всякий случай она тайком сунула в его пачку сигарет свой номер телефона и торжественно поклялась, что он может всегда на неё рассчитывать, что бы ни случилось. Он ушёл и больше не показывался, она не знает почему.

А вот Геня причину угадал без труда. Доминик любил худых и рыжих, а перед Геней сидела крашеная блондинка, от природы чернявая, что было видно по отросшим корням волос, и вдобавок очень полная. Конечно, по молодости лет она ещё не расплылась и была крепко сбитой, но толстым у неё было все, что только можно. Представители мужского пола, без различия профессий, имеют общие черты, потому Геня отлично понимал Доминика: тому претила телесная чрезмерность и даже необходимость безопасного убежища не переломила отвращения. Дядя-заключённый был лишь предлогом.

Она не отказалась от возлюбленного, упаси Бог. Пыталась его найти, но в той забегаловке его не знали, он зашёл туда впервые, в конце концов одна приятельница призналась, что знает Доминика, из жалости призналась. Он гулял когда-то с её подружкой, с подружкой той приятельницы, они на дачу вместе ездили. А дача та не совсем дача, а так, хибара. Племянница Бурдзы выпросила адрес, приятельница знала, где это, но не очень точно. Это не собственность Доминика, откуда, он только знал место. Вроде бы кто-то строил виллу недалеко от поворота на Лески, автобусом от Маримонта туда можно доехать, от дороги недалеко, хотя дом стоит почти в лесу, большой, четырехэтажный, настоящий дворец. Кажется, владельцу денег не хватило, поэтому строительство застопорилось. Сад там есть, ну, может, и не сад, а строительная площадка, но ограждение стоит, а за ним такой домик для рабочих или что-то в этом роде. Рабочие там постоянно жили, но уже давно не живут. В домике довольно мило, в кухне газовый баллон и вода есть, электричество даже провели, и пустует этот домик уже третий год. Та приятельница как начала говорить, так уже не останавливалась, все рассказала, что знает, а узнала она от той подружки, уже вроде бы покойной, та ей хвасталась… Так вот, Доминик пользовался этим домиком, когда хотел на природу выехать, а откуда место знал, неизвестно. Она хотела его там поискать, возможно, даже сегодня.

Геня весьма решительно запретил ей всякие поиски. У него словно крылья выросли за спиной. Предоставив заплаканную толстуху собственной судьбе, он выбежал на улицу.

* * *

— Теперь уже как ни крути, а двух человек пришлось выделить, они засели на той строительной площадке, — устало произнёс Геня, поглядывая на кастрюлю с жарким в укропном соусе. — Яцек с бригадой, уменьшенной до одного человека, чтобы внимания на себя не обращать, прополз туда по-пластунски, как индеец. Результаты получили совсем недавно. Все правильно, Доминик там бывал. Тиран рассвирепел, сказал, что слишком жирно будет сразу двоих от работы отрывать, неизвестно, когда этот стервец там появится, поймаем его где-нибудь ещё.

— Есть такая надежда? — скептически спросил Януш.

— Довольно слабая. Места, где он прежде жил, тщательно проверили, опросили всех приятелей и знакомых, никто не запирается и никто не знает, где он. Может, новую бабу завёл в другом районе и не вылезает из тёплого гнёздышка, но сколько же времени можно просидеть в четырех стенах?

— Две недели, — не задумываясь ответила я. — Если эта новая баба профессионалка и к тому же соответствующей внешности, они могли воспылать друг к другу. Доминик в принципе красивый малый, и, похоже, девицы на него вешаются. Она ходит за продуктами, глупых вопросов не задаёт…

— Однако пренебрегает работой, — заметил Януш. — Не приведёт же клиента при Доминике.

— Послушайте! — вдруг оживился Геня. — Да это же отличная идея! Надо бы разузнать у девиц, может, какая-нибудь из них внезапно отпуск взяла. Хотя Доминик вообще мог уехать из Варшавы, и по правде говоря, это было бы наилучшим выходом в его положении…

— Смотря с чьей точки зрения.

— Правильно, с нашей точки зрения — наихудший. Но ведь это как повезёт. Новая гипотетическая дамочка должна удовлетворять определённым условиям: она должна жить одна, в собственной квартире и симпатизировать Доминику. А как найти такую? Только по счастливой случайности. Думаешь, ему какая-то таинственная высшая сила помогает?

— Не знаю, кто ему помогает, — задумчиво сказал Януш. — Оглядываясь назад, я вижу, что обычная рутинная работа больше даёт. Окружение преступника, среда. Вот почему с любителями сложнее, никогда не знаешь, что они могут выкинуть. Но Доминик к любителям уже не принадлежит.

Геня вскочил, прошёлся по кухне и встал.

— Мы все время имеем дело с двумя категориями людей, — огорчённо сказал он. — С одной стороны, преступники и близкие к ним люди, можно сказать, привычная нам среда, а с другой, эта проклятая Казя. Вроде бы нормальный человек, но столько вокруг неё наворочено, что просто уму непостижимо! Легче Доминика поймать, чем с ней разобраться.

— Ну так и ловите его, — сердито сказала я, заглядывая в кастрюлю. Жаркое начало пригорать, я помешала его. — Я придумала вам весьма реальный план, что стоит проверить? Доминик тоже человек, потому начнёт с самого лёгкого варианта. Толстой блондинки он не вынес, но в наше время не так уж много толстых блондинок, а те, что есть, заняты южанами. Может, он опять нашёл худую и рыжую, его к таким тянет, можете мне поверить.

— Верю, — сказал Геня. — Поручить участковым проверить. Доминик при деньгах, значит, она может временно не работать… Да, похоже, так оно и сеть…

Пока он отдавал приказания по телефону, жаркое ещё больше подгорело. Квартира Януша окончательно превратилась в военный штаб, где Геня черпал силы и вдохновение для дальнейшей работы.

Недостроенную виллу он видел издалека и описал её как нечто несусветно безобразное. Уродливый пузатый ящик с какой-то идиотской пристройкой сбоку. Ничего удивительного, что не находится желающий выкупить её у обнищавшего владельца. Но сад действительно довольно живописный, домик для рабочих стоит весь в зелени, правда, сейчас листья большей частью порыжели и опали. Доминик там мог жить в своё удовольствие.

— Но ведь он там не поселился? — спросила я. — Его вещей там не нашли?

— Нет, ничего не нашли, но Яцек говорит, что он там бывал, последний раз позавчера. Поймаем, никуда он не денется, обложили со всех сторон.

— Не пойму, как человек, чья внешность и имя известны, может так долго скрываться. Должен же он где-то спать, мыться, держать одежду…

— Если он сделал себе фальшивый паспорт, то может жить даже в отёле.

— Не может, — возразила я. — С бородой в стадии роста он похож не на приличного бородача, а на зачуханного люмпена. В отелях такие рожи не любят.

— Отели разные бывают. Есть такие, что любого примут, будь он хоть на вампира похож.

Януш слушал нас молча, а потом сделал такой жест рукой, словно смел Доминика со стола и забросил его куда-то в угол.

— Парень Кази, вот кто не даёт мне покоя, — неожиданно заявил он. — Я не видел её, но все в один голос твердят, что она очень красива. Неужто вокруг неё никто не вертится? Кто-нибудь спрашивал её об этом?

Геня немного смутился.

— Честно говоря, вот об этом не спрашивали…

— У меня есть идея. Послать Яцека в её квартиру, не на Вилловую, а на Гранитную; если парень существует, он там должен бывать. Снять отпечатки пальцев, не сидит же он дома в перчатках. А потом пусть Казя напишет список своих гостей с фамилиями и адресами; возьмите у них отпечатки — и тогда либо выйдете на него, либо узнаете, кого из своих гостей она скрыла.

— Можно, — согласился Геня. — Предлог найдётся, например, нужно же нам удостовериться, что она действительно незнакома с Домиником. Однако работа не маленькая, надо её как-то обосновать. Зачем тебе этот парень?

— Чего-то мне в этом деле недостаёт, возможно, что его.

— А, ты опять о той запасной версии вспомнил?

— Возможно, что и о ней. На этом этапе следствия все должно уже быть ясным и понятным, а у нас концы с концами до сих пор не сходятся. Удивляюсь я Тирану, почему он не займётся этими неясностями?

— Надеется, что Доминик все объяснит, потому и бросил все силы на его поимку.

— Может, и объяснит. Ладно, ловите его. Но пусть мне провалиться на этом месте, если окажется, что он за все в ответе…

* * *

Доминика схватили на следующий день. Вечером Геня в красках и захватывающих подробностях повествовал об его поимке. Он более чем заслужил салат с карри и настоящие свиные отбивные в панировке. Они ещё поджаривались, а Геня, переполненный удовлетворением и радостью победы, уже начал свой рассказ.

Сначала, как и предполагалось, его обнаружили у дамочки в Охоце. Участковые в общем знают всех девиц лёгкого поведения, найти среди них худых и рыжих оказалось нетрудно. Одна такая действительно уже третий день пренебрегала своими обязанностями, о чем беспечно поведали её подружки, не выказывая большого беспокойства, потому что знали, что у неё сейчас особый постоялец. Они хихикали и отпускали шуточки, якобы с их товаркой великая любовь приключилась, её постоянный опекун терпит это, поскольку не задарма она упивается своей любовью. Постоялец денежный и щедрый, а платит в «зелёных». Получив такую информацию, Геня с командой уже через несколько минут ехал к дамочке.

К несчастью, дамочка жила на первом этаже, а Доминик опасность чуял издалека. Не успели они позвонить в дверь, а он уже вылезал в окно. Правда, человек, карауливший под окном, — не такие уж они были кретины, чтобы не поставить там человека, — крикнул страшным голосом: «Стой, стрелять буду!», но Доминик не был фраером, знал, что тот не выстрелит, и бросился наутёк. За ним погнались, разумеется. Безрезультатно.

Вернулись к дамочке. В квартире, которой занялась бригада с Яцеком, обнаружили вещи преступника. Одежды почти не было, только какие-то рубашки и подштанники, зато изумлённым глазам представителей власти явилась охотничья сумка в отличном состоянии. Яцек даже без лупы углядел на ней пыль из-под паркетин в клинике ветеринара. Золота в сумке не оказалось, зато множество бумаг, аккуратно сложенная иностранная и родная валюта, находившаяся в намного более худшем, нежели сумка, состоянии, к тому же утратившая хождение. Предвоенные банкноты, польские злотые, французские франки и немного долларов.

— А драгоценности? — полюбопытствовала я, стоя над сковородкой.

— И следа их не было. Яцек с первой минуты упёрся как бык, что никаких драгоценностей в сумке никогда не было. Доминик должен был сильно разочароваться, когда в неё заглянул. Только доллары ему пригодились; правда, неизвестно, сколько их там было. Золота кот наплакал, если не считать того, что принадлежит лично хозяйке квартиры. Я опять перестаю верить, что это он хапнул монеты у Наймовой. Куда он их дел? Потерял или успел реализовать?

— Что же он не забрал сумку, когда убегал?

— Не успел. Дамочка, может, его и любила, и доверял он ей несомненно, но все же не настолько, чтобы во все тайны посвятить. Там шкаф стоял, старый, на выброс, на ключ запирался, так Доминик ключом завладел и вместе с ним и сбежал, но, чтобы открыть шкаф и сумку вынуть, времени уже не хватило. Мы ему ни секунды лишней не оставили. Кроме того, шкаф стоит в комнате окнами на улицу, а он смылся через окно, выходившее во двор.

— И больше ничего после него не осталось?

— Я же сказал, подштанники и носки. Спал в пижаме альфонса, очень элегантной, зазноба её ему предоставила. Показания она стала давать сразу и без всякого сопротивления, решительно заявив, что общение с хахалем преступлением не является. И по-своему была права. Ни о каких преступлениях она не знала, Доминик ей свою биографию не рассказывал, ну мы сказали ей то, что в таких случаях говорят обычно, и она страшно испугалась, но не нас.

Я погасила газ под отбивными, зажгла снова, сняла мясо на тарелку, а на сковородку бросила яблоки, разрезанные на четвертинки.

— Тогда кого же? — спросила я.

— Альфонса своего. Господи, как пахнет… На коленях нас умоляла, чтобы скрыли от него все, иначе он её так приложит, что она костей не соберёт.

— За что же её прикладывать? — удивилась я.

— За ошибку в оценке клиента. Приглашение в дом и укрывательство убийцы является непростительным деянием, которое вредит интересам альфонса. Её обязанностью было догадаться, с кем она имеет дело, а каким образом она будет догадываться, опекуна не волнует. Так что мы могли делать что хотели, но только бы он не узнал правды. Посему квартиру обыскали без помех и, как оказалось, зазря, кроме сумки ничего не нашли, деньги на текущие расходы Доминик вроде бы носил в карманах. Портмоне у него было, сильно толстое, он и спал с ним, пластырем к животу приклеивал, так дамочка сказала. Неплохая идея, обязательно проснёшься, когда у тебя начнут пластырь от тела отдирать.

— Ты весь из себя такой довольный, что наверняка вы ещё что-то нашли, — подозрительно заметил Януш.

— Нашли, — с радостью признался Геня и выбрал себе самую большую отбивную. — Но на самом деле я не слишком доволен, из этой находки, по моему мнению, только новые сложности возникнут. Вот Яцек говорит…

Он положил в рот кусочек горячего мяса, и нам пришлось некоторое время переждать. Геня сумел проглотить кусок, не обжегшись.

— Невероятно! — восторженно произнёс он. — Мне и во сне такая свинина не снилась!

Отбивные и в самом деле удались, думаю, по чистой случайности, я сама не понимала, как они получились такими вкусными. Многие годы я пыталась достичь совершенства, с которым столкнулась в ранней молодости, и ни разу ещё мне это не удавалось. Одна дама держала закусочную в Катовицах, где я некоторое время жила, все ходили к ней обедать, в том числе моя тётка и я с ней, и таких свиных отбивных я больше в жизни никогда не пробовала. Я не смогла их забыть, пускалась на всякие хитрости, чтобы хотя бы приблизиться к заветной вершине, но куда мне было до той дамы! На этот раз я действительно сделала шаг вперёд, Бог знает зачем, и Геня по достоинству оценил блюдо.

В связи с отбивными в голове пронеслись различные кулинарные воспоминания.

— Капуста, — невольно вырвалось у меня.

— Какая капуста? — тут же заинтересовался Геня.

— Кухарка в лагере готовила капусту, семнадцать лет мне тогда было, и до сих пор помню. Молодую. В котле. Амброзия это была, а не капуста, все рвались посуду мыть, потому что тот, кто мыл, имел право вылизать котёл. Ни разу мне не удалось приготовить что-нибудь подобное.

— О черт, жалко…

Януш посмотрел на нас как на безнадёжных недоумков.

— Ты правда ешь только раз в день? — спросил он Геню.

— А как же? Что мне есть и когда? Вот, только вечером и перекусываю, сколько же человек может выдержать без еды…

— Сорок дней вроде бы, — вставила я.

— Однако на десятый день он уже не совсем хорошо себя чувствует, так мне кажется. Наверное, я не очень выносливый, потому что уже через двое суток у меня голова кругом вдет, вместо следствия думаю исключительно о котлетах, перед глазами жареный гусь стоит и огромная груда макарон с яйцами…

— Вчера ты ел, сегодня опять ешь, как мы изволим видеть. Двое суток минут послезавтра. Может, мы все-таки вернёмся к Доминику?

— Дрянь по сравнению с этими отбивными, — решительно произнёс Геня.

Не совсем понятно было, что он имел в виду, потому что, несмотря на общий маразм, преступников у нас все-таки к столу не подавали. Отбивные остывали медленно, ко второй Геня приступил уже не с такой жадностью и мог вернуться к основной теме.

— Яцек говорит, что в сумке были не только бабки, но и какие-то бумаги. Пачка, обвязанная шнурком. Они столько лет пролежали, что отпечатались на коже. Невооружённым глазом, конечно, не видно, но у Яцека в голове радар. Не газеты. Говорит, что скорее всего корреспонденция, письма. Честно сказать, из-за этих бумаг мы и обыскали квартиру дамочки, но ничего похожего не нашли.

— Выбросил, паразит, — огорчился Януш. — Проверил содержимое сумки, бумажки ему ни к чему, вот и выкинул где-нибудь по дороге, может быть, даже прямо в Константине.

— Нет, в Константине он добычу не разглядывал, — возразила я, — труп после себя оставил, у него земля горела под ногами, надо было немедленно смываться, некогда ему было с сумкой возиться. Заглянул он в неё, только когда оказался в безопасном месте.

— Ещё бы знать, где он нашёл это безопасное место, и я бы уже визжал от счастья, — буркнул Геня. — Ни в одном притоне его не было…

— А может, на Вилловой? — вдруг озарило Януша. — Ключи или отмычки у него были, знал, что квартира пустая стоит…

Геня некоторое время смотрел на Януша, а потом выскочил из-за стола.

— Где эта Казя? — взревел он и принялся набирать номер.

Дома её не было, трубку она сняла на Вилловой. Януш включил звукоусилитель.

— Нет, — ответила она на вопрос Гени, — печатей на дверях не было, то есть они были сорваны. Я подумала, что это вы их сорвали, поскольку отдали мне ключи, в квартиру можно было войти…

Геня выругался себе под нос и спросил о бумагах. Казя снова ответила отрицательно.

— Никакой пачки бумаг не находила, но я все ещё в кухне вожусь. Выбросила много всякой дряни, но не бумажной. В одном ящике я нашла кучу использованных трамвайных и автобусных билетов, не стала их выкидывать, мне пришло в голову, что они представляют историческую ценность, их можно продать…

— Очень разумная девушка, — похвалила я шёпотом.

Геня суровым тоном запретил ей всяческие поиски. Казя воспротивилась изо всех сил.

— Если речь идёт о приватных бумагах, письмах например, то я не согласна. Хочу найти их сама. Ничего не утаю, скажу, что нашла, и покажу, но они могут принадлежать моей семье! Господи, будет мне позволено наконец иметь собственную семью, хотя бы в прошлом! Неужто я никогда не буду жить как нормальный человек?!

Голос её звучал так отчаянно, что Геня несколько растерялся, тем более что Януш делал ему какие-то знаки.

— Ну ладно, — неуверенно согласился он. — Но ни в коем случае не выбрасывайте ничего бумажного.

— Даже старые магазинные обёртки? — расстроенно спросила Казя.

— Обёртки можно, но если на них ничего не написано, разве что цена…

— Да успокойся ты, зачем людям лишнюю работу задавать, — выговорил ему Януш, когда он положил трубку. — Насколько мне известно, Доминика вы поймали, хотя мы ещё не добрались до этого выдающегося события. В конце концов он расколется, скажет, где оставил бумаги, может, вообще никакого обыска не потребуется.

— Вот именно, — поддержала я Януша. — На десерт у нас мороженое. И услышу я наконец о поимке этого паршивца?!

Паршивец, как рассказал Геня, сбежав от возлюбленной, направился прямёхонько туда, где его уже ждали, а именно в домик для рабочих на заброшенной стройке. Он недооценил силу чувств брошенной блондинки и не подумал, что кто-нибудь может знать о загородном убежище. Приехал просто на автобусе.

Было ещё светло, едва перевалило за полдень. Из двух поставленных там людей один с коротковолновкой в руке дежурил на четвёртом этаже недостроенного страшилища, другой притворялся гуляющим в близлежащем лесочке, радиотелефон он спрятал за пазухой. Перекладывая с места на место щепки и ветки, он сооружал нечто вроде огородного пугала. С четвёртого этажа открывался широкий обзор всей округи, правда, наверх пришлось забираться по столбам, нормальная лестница вела только до второго этажа. Окна были забиты неровными досками, между ними зияли щели, посему отрывание по одной с каждого окна для улучшения видимости не внесло диссонанса в облик виллы.

Благодаря такой ситуации наблюдатель сверху увидел Доминика первым. В общем, он не сразу понял, что это Доминик, из автобуса вышло несколько человек, а лиц издалека было не разглядеть, даже в бинокль. Наблюдатель глаз не спускал с вновь прибывших, собственно, для этой цели его там и поставили, другой работы у него не было, на всякий случай он предупредил товарища внизу, что кто-то идёт. Доминик свернул на тропинку между двумя домами, прошёл рядом с мужчиной, собиравшим щепки. Тот даже не взглянул на него, он стоял, уставясь на свой хворост, и обескураженно чесал в затылке. Доминик замедлил шаг перед калиткой, словно намереваясь войти на соседний участок, однако не вошёл туда, но вдруг исчез за кустами, чем весьма заинтриговал верхнего наблюдателя. Кусты — не канадская чаща, площадь занимали небольшую. Довольно скоро Доминик вынырнул из них на другой стороне и поспешил к лесу, а наблюдатель сверху следил за каждым его шагом. Наблюдатель снизу перестал чесать в затылке, утратил всякий интерес к хворосту и прокрался поближе к домику для рабочих. И поступил совершенно правильно: преследуемая дичь вышла на охотников с противоположной стороны, ловко пробравшись под забором, где была выкопана яма, поросшая травой.

Наблюдатель сверху вовсю использовал коротковолновку с того самого момента, когда преступник исчез в кустах. Его коллега внизу сидел неподвижно, укрывшись за растительностью. Помощь выехала немедленно. Наблюдатель сверху все ещё торчал на четвёртом этаже, лишь перейдя к другому окну. Ему было отлично видно, как Доминик отворил дверь домика для рабочих и вошёл внутрь. Там он и остался. Наблюдатель сверху решил рискнуть и спустился вниз, по дороге предостерегая коллег, чтобы ни в коем случае не включали сирену. Преступник услышит, а лесной массив близко, потом на его поиски придётся полк вызывать.

Некоторое время все было тихо, затем тишину нарушила курица, которая с громким кудахтаньем взлетела с кучи досок, сваленных перед домиком. Несомненно, снесла яйцо. Тут же появился пёс, огромная немецкая овчарка, сунул морду под доски, очень осторожно вытащил яйцо и с явным удовольствием его сожрал. Понюхал воздух, учуял наблюдателя в кустах, но не стал к нему приставать, лишь обнюхал следы. Наблюдатель, спускавшийся вниз, велел спешившей на помощь бригаде притормозить, опасаясь, что болтавшийся вокруг пёс изменит решение и отреагирует негативно на незваных гостей. Вскоре выяснилось, что помех не предвидится, поскольку животное, задумав какую-то хитрость, отбежало в сторону, и люди могли приступать к акции.

Всего их было пятеро. Один вышел из машины раньше и подобрался к домику с тылу, к нему кружным путём поспешил наблюдатель из кустов. Остальные подождали сколько требуется и, не торопясь и не скрываясь, подъехали к воротам. Двое вышли из машины и направились на строительную площадку. К ним присоединился наблюдатель сверху. Они тут же затеяли громкий разговор на строительную тему, один выдавал себя за прораба, показывавшего рабочим их жильё. Не спеша они направились прямо к домику. Другие двое уже сидели под окном с тыльной стороны, опыт в Охоце показал, что такой вид предосторожности должен стать обязательным правилом, к тому же других окон в домике не было, спереди — только дверь.

Доминик оказал им услугу. Он не стал ничего выдумывать и поступил так же, как и раньше, — без проволочек выпрыгнул в окно. Однако на сей раз ему не повезло.

По правде сказать, они не собирались ловить его на улице. Одни должны были показаться в дверях, другие — в окне, и Доминик, попав меж двух огней, должен был отказаться от сопротивления. Однако он оказался осторожнее и проворнее, чем можно было предположить, и не стал дожидаться, пока враг подойдёт вплотную.

Управились с ним легко, хотя он вырывался изо всех сил. Но силёнок у него оказалось маловато, видимо, в основном работал головой. Прикинув, что к чему, Доминик перестал трепыхаться и начал ныть, упрашивая, чтобы его отпустили, и попутно объясняя, почему намеревался сбежать. Ну, сглупил, понял, что пришли хозяева, и решил смыться потихоньку. В краже ведь его нельзя заподозрить, поскольку тут и красть нечего.

Говорил он столь убедительно, что, если бы не фотография с дорисованной бородой, могли бы и поверить. Не вдаваясь в дальнейшие разговоры и не проверяя документов, Доминика прямой дорогой отвезли в комиссариат.

— Такого выражения лица, как при виде Доминика, я у Тирана давно не видел, — сказал Геня, приканчивая мороженое. — Кот над миской сметаны или визирь в гареме. Весь сиял и блаженствовал. У Доминика при себе много чего было, впрочем, должно было быть, ведь он постоянно менял убежища. Документы, разумеется, настоящие и фальшивые. Фальшивые на имя Павла Крепского, есть такой, украли у него документы или продал их, пока не знаем, но вклеена туда была фотография этой обезьяны, с короткой бородкой и в очках. Очки тоже при нем были, с простыми стёклами. Портмоне с бабками и такой потрясающий комплект отмычек, что пальчики оближешь! Кстати, можно мне это вылизать?

Получив торопливое согласие, Геня вылизал тарелочку из-под мороженого и продолжил рассказ.

Ещё более потрясающей вещью оказалась стопка бумаг в большом конверте. То были плоды поисков Райчика и, по всей вероятности, библиотекаря. В основном они состояли из счётов, выписанных каменщику за работу, в каждом имелся столбик цифр и краткий перечень проделанных работ, а с другой стороны стояла фамилия и адрес заказчика, дописанная наверняка позднее, потому что и почерк был другой, и ручкой пользовались какой-то особенной. Пани Владухна говорила о вдове каменщика, от которой покойный Райчик и получил бумаги, оставшиеся после её мужа, а потом эти бумаги перешли по наследству к Доминику. О лучшем вещественном доказательстве Тиран не мог и мечтать, на допросе он веселился от души.

— Он там много чего понаписал, — с удовлетворением сказал Геня. — Мы уже кое-что проверили. Я каменщика имею в виду. Например, адрес заказчика, а такой человек имел, как правило, несколько домов, и везде стояли сейфы и всякое такое, ничего удивительного, что они искали в архивах. Там не только прадедушка упоминался, но ещё какой-то Кокот, Вербланк и всякие другие. Каменщик об этом знал, а Райчик — нет. Бумажки эти нам очень кстати пришлись, потому что Доминик вовсе был не склонен к откровениям. Изо всех сил пытался увильнуть, притворялся невинным, как младенец…

Я подложила ему мороженого на вылизанную тарелку, вынув из морозильника ради такого случая вторую пачку. Счастливый Геня утратил всякое чувство меры.

На вопрос, относившийся непосредственно к делу, Доминик поначалу отреагировал невероятным изумлением. Отпирался от всего, за исключением знакомства с Райчиком. В этом он признался, но утверждал, что знакомство было довольно поверхностным, он давно Райчика не видел и не ведает, что с ним стало. В Константине никогда не был, по Вилловой улице, может, проходил несколько раз за всю жизнь, но даже не помнит когда. Ничего не понимает и в толк не может взять, о чем вообще идёт речь.

Тиран не позволил ему долго упиваться своей находчивостью. Разложил перед подозреваемым найденные при нем счета и проинформировал в подробностях, каким путём на него вышли. Затем предъявил отпечатки пальцев и все остальное, после чего вежливо попросил не валять дурака. Охотничья сумка, лупа и увеличенные снимки всех следов лежали тут же и говорили сами за себя.

В ответ на столь неопровержимые доказательства Доминик умолк, отказавшись отвечать на какие-либо вопросы. В каменную неподвижность не впал, с выражением оскорблённой невинности и глубочайшего огорчения он пожимал плечами, не издавая при этом ни звука. Тиран не напирал, спокойно сидел за столом, да и почему бы не дать подозреваемому немного времени подумать, тем более что все и так было ясно. В запасе у Тирана хватало аргументов, очная ставка с Казей и пани Владухной была назначена на следующий день. Тиран одним махом распутывал сразу два дела, удовлетворение, которое он при этом испытывал, позволяло ему сохранять ангельское терпение.

— Расколется, не сомневайтесь, — заверил нас Геня. — Та сумка, слава Богу, не из замши, такая гладкая, аж блестит, и отпечатки пальцев на ней как на зеркале. Не какая-нибудь там мелкая улика, а такие доказательства, против которых не попрёшь. На очной ставке ещё и Йола с четвёртого этажа будет, одни женщины, но ничего, сойдёт. Яцек ошалел от радости, прибежал и лично стащил с Доминика ботинки, на что этот шимпанзе страшно обиделся, сказал, что босой не останется, не лето на дворе и он может простудиться. Дали ему другие. Умник Вонючий только взглянул один раз на подошвы и даже ничего говорить не стал, на морде у него все было написано. Если бы кто другой был на его месте, подождали бы с выводами, но Яцек… Через полчаса лаборатория подтвердила, что так и есть, в этих ботинках Доминик был в Константине, топтался по пыли и мусору, не выбросил их, кретин, так в них и ходил. Замечательно! Пусть только пасть откроет, уж мы постараемся, чтобы он нам все объяснил, и, может, смогу я наконец есть два раза в день…

— Как же, объяснит он вам все… — буркнул Януш.

— Не каркай! — прикрикнул на него Геня, по-прежнему пребывавший в блаженном состоянии. — В любом случае, преступник в наших руках…

* * *

Поймали его, того бандита, который здесь был. Боже мой… Ведь он о Бартеке расскажет!…

Я не смогу его дольше скрывать. Он пока ничего не знает, надеюсь, позвонит скоро, тогда я его предупрежу. Они нанесли мне двойной удар, второй — сообщением о каких-то бумагах. Что за бумаги? Надо найти их любой ценой… Возможно, тот бандит и вправду здесь прежде меня побывал, мне ведь приходило такое в голову, может, и впрямь что-нибудь здесь оставил, хотя в это трудно поверить, слишком хорошо было бы…

Я переключилась на спальню, оставив в покое кухню, потому что, когда я пришла, он был в спальне. Если что и оставил, то только там. В щербатой чашке со слипшимся сахаром я нашла тонкую золотую цепочку со знаком Зодиака. Козерог. Господи, она могла принадлежать моей матери, я даже не знала дату её рождения! Цепочку пришлось положить в воду, чтобы сахар растворился.

В спальне я приступила к методичным поискам, хотя страх за Бартека доводил меня до безумия. Сначала то, что лежит сверху, если верхом можно назвать и пол тоже. Под книжным шкафом лежали старые журналы вперемежку с газетами, обёрточной бумагой и истлевшими лоскутьями, под её кроватью и некогда моим диваном опять какие-то сумки, чемоданы, очередной узел с тряпками. Похоже, она в жизни не выкинула ни одной вещи, вся квартира была захламлена, в ней уже ничего не помещалось. В углу, за бельевым шкафом, стояли дряхлые ящики с каким-то мусором, чего там только не было — нитки, пуговицы, обрезки ткани, старая одежда, выкройки, разные бумажки, рваные домашние тапки, просыпавшиеся пакетики с травами, какие-то провода, удлинители, штепселя, спицы, поломанные украшения и Бог весть что ещё. На ящиках лежал слой грязи. С тех пор как я переехала, беспорядок стал ещё больше.

Уж не знаю, почему я начала именно с того места. Возможно, потому, что это был самый дальний угол. Вывалила весь хлам на пол и принялась его просматривать. Отвратительное занятие, все было грязным и противным, даже шнур от удлинителя годился теперь только на то, чтобы трубы им прочищать, отнесла его в ванную. С ванной тоже ещё предстояло разбираться…

Надела перчатки, чтобы как следует ощупать шлёпанцы, и точно, в одном из них нашла пакетик, тщательно упрятанный, а в нем — золотые десятирублевки, шесть штук. Сокровища уже перестали производить на меня впечатление. Пани Крыся была права, кто-то из нас — тётка или я — была очень богатой, видимо, все же я. Отбросила шлёпанцы в сторону, оглядела груду, мусора, стала сгребать в кучу тряпки, и вдруг мне попался на глаза какой-то предмет, который чем-то отличался от остального хлама.

Небольшая пачка бумаги, обвязанная разлохматившимся шнурком. Полицейский говорил что-то о шнурке… Сердце у меня забилось сильнее, возможно, это было то, что я искала. Взяла пакет в руки и осмотрела: старые бумаги, старательно упакованные. Они явно лежат тут недавно. Невероятно, он их даже не развязал! Ну конечно, ясно было, что денег там нет, бумаги без конвертов…

Я просмотрела каждый листок. Какие-то расчётные квитанции, копии ипотечных актов. Вдруг я заметила знакомое имя, вгляделась. Документы на владение собственностью, — Господи, фамилия моего прадедушки, моего дедушки и бабушки!

Им принадлежала та вилла в Константине, вилла в Рубенке, два каменных дома на Грошевицкой, это мне было известно. Дом на Фильтровой!… Моя бабушка жила в собственном доме, который у неё, видимо, отобрали после войны, оставив одну квартиру… Пансионат в Цехоцинке, сданный кому-то в аренду, фамилия была мне совершенно незнакомой. Дом с садом в Шидловце. И ещё какие-то листы, вроде бы список или письма, написанные по-французски.

Французский я знала, учила его в школе, язык давался мне с удивительной лёгкостью. Учительница спрашивала меня, нет ли у меня французских предков или родственника француза. Краснея от стыда, я призналась, что не знаю. Она сделала предположение, что в раннем детстве со мной говорили на двух языках. Возможно. Откуда мне было знать, хотя иногда мне казалось, что я припоминаю что-то в таком роде. Не исключено, что догадка учительницы была правильной. В последние два года я время от времени делала рекламу для французской фирмы и усовершенствовала язык. Прочесть бумаги, лежавшие передо мной, не составляло труда.

С первой же страницы у меня голова пошла кругом. Прадедушка, потому что кто же это мог быть, кроме моего немножко сумасшедшего прадедушки, составил перечень своего имущества и пометил, чтобы не забыть, что и где он попрятал, превратив имущество в золото, наличные и драгоценности. На меня напал приступ истерического смеха, когда я прочла, что он спрятал в Константине. Старую охотничью сумку, набитую довоенными польскими и французскими банкнотами. Страшно тот бандит разбогател! Хотя доллары там тоже были, согласно списку, около полутора тысяч, вот и вся добыча. В Рубенке, в подполе, прадедушка оставил серебро и небольшие предметы, представлявшие антикварную ценность, так у него было записано. А на Фильтровой…

На Фильтровой он сделал тайник, легко доступный, если, конечно, знать, где он находится. Было ли разрушено здание во время войны? Я понятия об этом не имела, но чаще всего от бомб страдали верхние этажи. Если второй этаж уцелел, то тайник существует до сих пор, моя бабушка жила именно на втором этаже…

Час спустя я немного пришла в себя. Похоже, тот полицейский правильно угадал: преступник здесь побывал, нашёл себе убежище. Прибежав сюда, заглянул в сумку, документы ему были не нужны, отбросил их куда попало, и они угодили на свалку за бельевым шкафом. Рассказать им об этом?…

Когда Бартек наконец позвонил, я уже приняла решение. Расскажу, но не сразу. Сначала я сама должна добраться до тайника на Фильтровой, там находилось то, что прадедушка обозначил как фамильные ценности, принадлежавшие предкам нашей семьи. Я хочу иметь предков и хочу, чтобы у меня от них что-нибудь осталось, все равно что, пусть это будут ценности. В той квартире теперь живут, а в соседней обитает приятельница моей бабушки, вполне ещё бодрая старушка, она была моложе бабушки. Пока не знаю, как это сделать, надо посоветоваться с Бартеком.

Мы поступили так же, как и в прошлый раз. Он отправился ко мне на Гранитную, я приехала чуть позже. Он опять спешил — ждала работа. Я предупредила, что на него могут выйти, бандюга расскажет о встрече на Вилловой. Если, конечно, это можно назвать встречей… Начнут меня расспрашивать, откажусь отвечать, хотя, возможно, признаюсь, что в общем знаю такого, но понятия не имею, где его искать. Стану лжесвидетельницей. «По моей прикидке, работы осталось на четыре дня, — сказал Бартек. — На пятый день закончим, и тогда пусть меня забирают, может, высплюсь наконец в тюрьме. У отца ноги моей не будет, мать носит другую фамилию».

— И что с того, — сказала я, — в пять минут выяснят, твой отец скажет.

— Он не знает, — ответил Бартек.

— Чего не знает?

— Не знает, какая у матери теперь фамилия. Его это не интересовало, сомневаюсь, что он хоть раз слышал фамилию её второго мужа.

— Тогда обратятся в ЗАГС.

— Пусть обращаются. На это уйдёт время, разве нет? Там месяцами ищут. Я хотел сказать, работу я успею закончить. Жалко было бы потерять деньги, они нам с тобой пригодятся. Счастье, конечно, не в них, но жизнь они чертовски облегчают. Милая, ты не могла бы немножко соврать, возможно, такое враньё не является преступлением. Может, симулируешь нервный срыв? Послушай, а что, если тебе уехать?

— Мне запретили уезжать, я должна просить разрешения. А завтра зовут опознать этого бандюгу.

— Ну ты его опознай, а потом впади в истерику или изобрази глубокую депрессию, уж постарайся.

Я подумала, что без него я бы точно впала в депрессию и притворяться бы не пришлось. Но благодаря Бартеку моя жизнь переменилась, я смело смотрела в будущее. Рассказала ему о Фильтровой. Подумав, он одобрил мои намерения, на разведку я вполне могла сходить, приятельница бабушки — отличное прикрытие, но действовать одной мне не стоит, лучше дождаться его. «Через шесть дней, — сказал Бартек, — мы что-нибудь придумаем. Пока не знаю что, все будет зависеть от обстоятельств».

О находке я решила уведомить их уже завтра, но не сразу, а после очной ставки. Сориентируюсь по ситуации. Все ипотечные акты могу им отдать, себе оставлю только листы, написанные по-французски, и никогда им их не покажу. Они написаны прадедушкиной рукой. Может, я рехнулась, может, на меня мания какая напала, ну и пусть, поддамся ей. Я хочу, чтобы такие вещи принадлежали мне, взамен я готова отказаться от золота и серебра, впрочем, возможно, и драгоценности мы когда-нибудь отыщем…

— Эй, а то, здешнее? — вдруг спросил Бартек, уже стоя в дверях. — Оно было в списке?

— Ни намёка, и я серьёзно подозреваю, что оно чужое.

— О черт…

— Ну вот, сам видишь, что лучше не…

Мы посмотрели друг на друга. Я поцеловала его, он обнял меня. Господи, как бы я хотела выйти за него замуж, жить вместе с ним, родить от него детей, много детей, сколько получится…

* * *

— Раскрыл он свою дурацкую пасть и заговорил человеческим голосом, — радостно сообщил Геня. — И такое рассказал, что волосы на голове дыбом встают.

Бросив заниматься частным сыском, я теперь рассчитывала только на Геню. Правда, он надеялся вскоре есть два раза в день, но я уповала на то, что моя еда ему больше по вкусу и я сумею его приманить. В жизни я столько не занималась кухней, даже Януш, ошалевший от такой роскоши, начал отпускать комплименты моим кулинарным способностям. Я предупредила его, чтобы не слишком привыкал к хорошей жизни.

Геня мечтал о гусе, поэтому я запекла индюшачью грудинку, специально съездив на рынок за брусникой. На десерт у меня не хватило терпения, но рулет со взбитой сметаной всегда был в продаже, что значительно облегчало мне существование. В холодильника мы на всякий случай держали шампанское.

— Ну? — нетерпеливо спросил Януш, примериваясь со штопором к бутылке вина. Геня рассмеялся.

— Оказалось, он думает, что убил двоих. Утверждает, что действовал в рамках самообороны.

— Где он, черт побери, двоих взял?

— В Константине. Был там-таки четвёртый, но он не сообщник Доминика, а наоборот, конкурент. Какой-то незнакомый тип. Бросился на бедного Доминика, что ему было делать, самоубийство не входило в его планы.

— Геня, возьми себя в руки и рассказывай по порядку. С чего подозреваемый начал?

— С Кази.

Януш повернулся ко мне.

— Еда готова? Что-то надо делать, чтобы привести его в чувство. Растормошить немножко, а то, сама видишь…

— Уже вынимаю из духовки, — поспешила я успокоить присутствующих. — Единственное, что я действительно умею делать, — это запекать птицу, так нечего зарывать талант в землю. Начните пока с селёдки.

Селёдка, понятное дело, была покупной, я ещё не сошла с ума, чтобы самой её делать. Геня вкусил от гастрономических радостей.

— Ладно, могу и по порядку. Он молчал как проклятый все утро, пока не вошла Казя. Надо было видеть, как они друг на друга посмотрели. Казя ни секунды не колебалась, твёрдо заявив, что именно этот тип напал на неё в кухне. В ответ тип обозвал её дурой набитой, и тут его словно прорвало, что, мол, ему оставалось делать, если она кинулась на него с бутылкой, да к тому же полной коньяку. Кто такое выдержит? И больше он уже рта не закрывал. Видимо, за ночь он все хорошенько обдумал, потому что представил себя жертвой обстоятельств. Сначала Райчик склонил его к дурному делу, хотя что же тут дурного, коль они всего-навсего хотели найти пропавшее имущество, спасение от гибели ценностей — это даже похвально. Потом, конечно, бес его маленько попутал, уж очень он рассчитывал на эти сокровища на Вилловой, но по усам текло, да в рот не попало…

— Хочешь сказать, от кражи золота он отпирается? — живо перебил Януш.

— Именно. В глаза того золота не видел. Сознался, что приходил туда, но позднее, когда мы уже там были. Договорился с Райчиком, что поможет ему стену долбить. Покойной Наймовой никакого вреда не собирались причинять, её должны были просто усыпить, хотя Райчик вокруг неё кругами ходил, долю ей обещал, говорил, что надо же было как-то ей пасть заткнуть. Он опоздал немного, Доминик то есть, ну и привет, все закончилось без него. С большим огорчением он об этом рассказывал, видимо, правду говорил. Что до библиотекаря…

— Геня, не скачи галопом по Европам. Тиран, наверное, методично допрашивал?

— Допрашивал он позднее, а сначала, как Доминик пасть открыл, велел ему рассказывать все, что знает. Ну ладно, в общем так…

Доминик, может, пасть и открыл, зато Геня свою закрыл, как я подала индейку. Лишь опустошив тарелку наполовину, он стал продолжать, уже немного спокойнее.

— Библиотекаря Райчик нашёл. Где он его добыл, Доминик не знает, зато знает зачем. Наши предположения подтвердились. Райчику были известны многие, у кого дядя-каменщик работал, он знал фамилию прадедушки, по архивам искал, но не очень это у него получалось, вот он и нанял специалиста. Из болтовни Доминика и последующего допроса нам удалось сделать вывод, что вовсе не Райчик зазывал Доминика в сообщники, а наоборот, Доминик рвался поучаствовать в деле, а Райчик, что мог, скрывал от него. Для того, чтобы библиотекаря увидеть, Доминику пришлось немало походить за Райчиком. Потом, когда Доминик как бы унаследовал дело, у библиотекаря уже была обширная информация, он догадался, что Доминик собирается в Константин, и ему это почему-то не понравилось. В Константине случились ужасные события, сильно осложнившие жизнь Доминика. Сначала там появился какой-то незнакомый тип, точнее говоря, Доминик застал его на месте: тот, раздолбив стену, уже принялся отрывать паркетины, несомненно, он явился туда с целью грабежа. Доминик хотел ему деликатно помешать, как-нибудь договориться с ним, но тот бросился на него. По глазам видно было, что убьёт не задумываясь, вот и пришлось испуганному и незадачливому Доминику, обороняясь, ударить его. Ну а дальше, коли незнакомец уже начал, Доминик закончил работу, и тут как раз прилетел библиотекарь. Они потрудились вместе, а потом все пошло наперекосяк. Может, его Райчик жадностью заразил, но как нашли сумку, библиотекарь тоже бросился на Доминика, хотел у него сумку отобрать, и опять пришлось Доминику, обороняясь, ударить. На вопрос, как тот мог нападать спиной, поскольку удар он получил в затылок, Доминик ответил, что ничего подобного, нападал он передом, но, когда Доминик начал обороняться, отскочил назад и вот так неудачно упал. Ударился головой о кирпич, что, видимо, ему сильно повредило. Доминик бросил обоих нападавших и сбежал, страшно взволнованный и полный опасений, что теперь все свалят на него.

— Неплохая линия обороны, — похвалил Януш. — Мог бы выйти сухим из воды, если бы не Яцек и отпечаток потной ручки на кирпиче. О незнакомце он что-нибудь рассказал?

— Почти ничего. По нашему мнению, он даже лица его не видел. Возможно, он действительно застал его там разбирающим пол, но в разговоры с ним вступать не стал, а просто подошёл сзади на цыпочках и треснул хорошенько. Малый упал мордой на мусор, Доминик его оттащил не очень деликатно в сторону, чтобы не мешал, и, видимо, проехавшись физиономией по мусору, пострадавший её и расцарапал, оттуда и кровь, а кто он был, Доминика не интересовало. Библиотекаря он убрал позднее тем же способом. Добыча его сильно разочаровала, только доллары пригодились, остальное можно было выкинуть. Не выбросил в надежде продать старые банкноты какому-нибудь нумизмату.

— И где он распаковал сумку?

— Ты был прав, на Вилловой. Знал, что квартира пустует. И скажу я вам, телепатия это или что, но именно в этот момент позвонила Казя. Тиран слушал Доминика, я взял трубку, ну и Казя заявила, что нашла то, о чем шла речь, — старые бумаги, перевязанные шнурком. Может их принести. Либо она невинна как дитя, либо её какой-то злой дух хранит. Привезла через полчаса. Шнурка уже не было, призналась, что просматривала их.

Бумаги, найденные Казей, могли бы осчастливить Райчика. Они содержали полный перечень дедушкиного имущества, и, если бы они попали к Райчику раньше, библиотекарь был бы не нужен. Хотя нет, существовали ещё другие люди, которых обслуживал дядя-каменщик… Я пришла к выводу, что библиотекарь был обречён.

— Их показания совпали один к одному, — продолжал Геня. — Доминик рассказал, что потрошил сумку в спальне, заглянул между бумаг, даже распаковывать не стал, разозлился и отбросил не глядя, потому что там все равно свалка была неслабая. Они вполне могли отлететь за шкаф. Он так сидел, что шкаф вроде бы был у него за спиной. Казя нашла их именно за шкафом. Собственность прадедушки она передаёт в наши руки и вежливо просит, чтобы, в случае если мы станем искать и что-нибудь найдём, отдать ей на память то, что не представляет материальной ценности.

— Она может себе позволить такое благородство, — безжалостно заметил Януш. — Материальных ценностей у неё, похоже, уже достаточно.

— Да отцепись ты от неё! — накинулась я на Януша. — Девушка всю жизнь прожила с этой ведьмой, должна же она что-то получить взамен. Не её вина, что прадедушка был богатым.

— Та запасная версия, наверное, связана с прадедушкой, — неуверенно предположил Геня. — Куда ни ткнись, всюду его след, да и вся эта каша заварилась из-за него. Кстати, забыл вам сказать, Доминик поначалу пытался свалить библиотекаря на того незнакомца, он уже начал врать, что тот библиотекаря треснул, но Тиран не захотел слушать такую чушь и сразу поставил Доминика на место. Значение вещественных доказательств он понимает, потому настаивать не стал.

— А то, старое дело? — полюбопытствовала я. — Тощую и рыжую кто убрал?

Геня, по-прежнему сиявший от удовольствия, доедал индейку, приправляя её то маринованными грушами, то брусникой и охотно отвечая на вопросы.

— Заложил Доминик дружка, — сказал довольный Геня. — Мы опять оказались правы. Райчик ликвидировал дамочку без ведома Доминика, который даже имел к нему за это претензии. Правда, гадёныш, ничего никому не сказал, не станет же он на приятеля доносить, но обо всем догадался, угрызения совести его по сей день мучают. Конечно, зря он проболтался ей о поисках сокровищ, а эта кретинка давай языком чесать, вот Райчик и заставил её умолкнуть навеки. Тирана раздирают противоречивые чувства — с одной стороны, он на седьмом небе от счастья, поскольку старое дело расследовано, а с другой, вне себя от бешенства, потому что упустили мы этого четвёртого. Вы и представить себе не можете, как обрадовался Доминик, когда узнал, что труп был только один.

— Ну ладно, а теперь выкладывай самое главное, — сказал Януш. — Я отлично вижу, что сенсацию ты приберёг на десерт и опять тебя придётся раскочегаривать.

— Вот те на, — отозвался Геня, — это так бросается в глаза? Сознаюсь во всем, бить не надо. Так вот, Доминик признался, что снова пришёл на Вилловую, спокойно там было и безопасно. Немного пожил на чердаке, поскольку не был уверен, что в квартире никто не толчётся, а потом перебрался в апартаменты, но оказалось, что ненадолго. Только собрался устроиться, как явилась Казя. Нападать на неё у него и в мыслях не было, наоборот, он готов был звезду для неё с неба достать, так она его потрясла. Предложение хотел сделать, а не воевать с чудом красоты. Но не успел слова вымолвить, как она кинулась на него с бутылкой, нервная какая-то, хорошо ещё, по голове не заехала. Однако он уговорил бы девушку, если бы не вмешался какой-то наглый пацан, видимо её полюбовник.

Геня умолк и посмотрел на нас с торжествующим и невероятно счастливым видом. Мы оценили важность информации: нашёлся парень Кази! Правильно сделали, что отдали ей квартиру.

— И снова этот жлоб физиономии его не видел и описать не может? — язвительно спросил Януш.

— Какое там! — радостно ответил Геня. — Видел и описал с готовностью. Здоровый парень, под метр восемьдесят, плечища как у носильщика, а Доминик ниже ростом и мельче, вот он и сбежал от греха. Волосы темно-русые, веснушки, физиономия нормальная, ни круглая, ни квадратная, видимо, из тех правильных, которые труднее всего запомнить. Теперь Казя у нас на крючке.

— И зачем она вам сдалась? — раздражённо спросила я, потому что успела проникнуться к Казе симпатией и не желала ей зла.

— Не знаю. Возможно, она с самого начала говорит правду, но, похоже, не всю. Не знаю, как вы, но и Тиран, и я, мы оба чуем, что она о чем-то умалчивает. О парне ни единым словом не заикнулась, бумаги из Константина отдала, но о нападении рассказала лишь наполовину. Если бы действительно все было в порядке, не стала бы скрывать, что ей парень помог и Доминика вон вышвырнул. Что-то тут не сходится.

На сей раз я сорвалась с места и бросилась к телефону.

— Отлично, сейчас я её спрошу…

— Нет! — заорал Геня и тоже вскочил. — Уж лучше я! И сделаю это прямо сейчас, не дай Бог, вы на меня обидитесь и не станете больше приглашать!

— Почему, черт возьми, вы её сразу не спросили, когда она с бумагами пришла? — рассердился Януш. — Она ведь была в ваших руках!

— Потому что Доминик повествовал в хронологическом порядке и не так складно, как я вам сейчас пересказываю. О нападении речь зашла после её ухода, и мы не успели её вернуть.

— Ну ладно, звони…

Казя наводила порядок на Вилловой. Как обычно, мы слушали весь разговор.

— Почему вы не сказали, что там был кто-то третий? — мягко, но не без лёгкой укоризны спросил Геня. — Он помог вам в драке с нападавшим. Кто это был?

— Мой парень, — без запинки ответила Казя.

— Но тогда почему…

— Потому что у него сейчас очень важная и срочная работа. Я собиралась о нем рассказать, когда он закончит, через несколько дней, если это вообще потребуется. Согласна, я его как бы скрываю, но только затем, чтобы ему не помешали. Не знаю, зачем он вам, но я опасалась, что его станут вызывать, допрашивать, а у него сейчас ни секунды свободного времени.

— Кто он? Фамилия у него есть?

— У него даже имя есть, но я не скажу.

Януш подавил смех. Геня посмотрел на нас взглядом раненой лани.

— Знаете, — неуверенно начал он, — все это не очень хорошо выглядит…

— Знаю, — согласилась Казя, явно не собираясь уступать. — Я отказываюсь отвечать на вопросы о моем парне — между прочим, я наверняка выйду за него замуж — до тех пор, пока он не закончит работу. Можете арестовать меня на несколько дней, если есть такая необходимость.

— Нет такой необходимости, — мученическим тоном произнёс Геня. — Вы с ним встречаетесь?

— Отказываюсь отвечать. Мне очень жаль…

— Ну и вот вам, — огорчённо сказал Геня, положив трубку. — Думаю, с ней даже Тиран не справится. Сами слышали.

— И опять она высказалась разумно и правдоподобно, — заметил Януш. — К тому же причина, по которой она скрывает парня, столь благородна. А мне покоя не даёт изнанка этой истории, черти бы взяли эту Казю…

— На изнанке ты видишь её?

— Видеть я ничего не вижу. Инстинкт подсказывает.

Геня задумался на минутку.

— Опять меня раздирают сомнения, — сообщил он, возвращаясь к остаткам индейки. — С одной стороны, мне кажется, ей можно верить. С другой, надо глаз с неё не спускать и парня её найти, вроде бы он нам пригодится. А с третьей, черт его знает, пригодится ли и стоит ли заставлять людей трудиться понапрасну. Ну да ладно, Тиран ведёт следствие, не я, пусть он и решает…

* * *

От применения пыток третьей степени Тиран отказался наотрез. Казю он вызвал, надо же было подтвердить или опровергнуть показания Доминика. Она заявила ему то же самое, что и Гене по телефону, проявив при этом оголтелую решительность в сочетании с жутким упрямством. Посему он оставил её в покое, уведомив лишь устрашающим тоном, что через пять дней она будет привлечена к ответственности. Геня доверительно сообщил нам, что на самом деле Тиран сам не знал, к какой ответственности можно привлечь Казю и на каком основании. Скрываемый парень ни в чем замешан не был, она могла молчать о нем сколько хотела.

На Фильтровой я оказалась потому, что там жил один человек, к которому у меня был профессиональный интерес. Я не собиралась забросить работу только по той причине, что двое незнакомых мне людей отправились на тот свет. Туда ежедневно кто-нибудь отправляется, и, если бы это становилось помехой в делах, никто на свете давно бы уж не работал. Славно было бы, нечего сказать!

Казю я увидела на улице впереди моей машины. Я как раз подъезжала к дому, когда она входила в подъезд рядом с тем, куда направлялась я. Шла она к знакомым, постояла немного перед пластинкой домофона, произнесла несколько слов, и её впустили. Возможно, я последовала бы за ней из любопытства, но в том доме я никого не знала, а сочинить на месте какой-нибудь правдоподобный предлог не успела, потому оставила Казю в покое.

По невероятному стечению обстоятельств, когда я выходила, Казя тоже вышла. Я поняла, что сам господин Случай радеет о том, чтобы мы встретились. Я подождала, пока она приблизится. Казя была погружена в свои мысли, не заметила меня и вздрогнула, когда я к ней обратилась. Я предложила её подвезти, неважно, по пути нам или нет. Она охотно приняла моё приглашение.

— Знаете, у меня такое впечатление, что вы единственная хорошо ко мне относитесь, — неожиданно высказалась она. — А я так нуждаюсь в хорошем отношении…

Умолкла и задумалась. Я подтвердила, что она мне нравится, вызывает симпатию.

— Не знаю, что делать, — с некоторым сомнением продолжала Казя. — Не знаю, не совершила ли я ненароком преступления, ну, может, не совсем преступления, а, скажем, правонарушения… Я хотела бы с кем-нибудь посоветоваться.

— Только не со мной! — поспешно предостерегла я, с трудом подавив приступ любопытства. — Мой парень — полицейский, и следствие практически ведётся в моем доме. Если вы действительно совершили преступление, то я буду вынуждена об этом рассказать!

— А если бы преступление оказалось таким, совсем незначительным? И к расследованию не имеющим никакого отношения? Я ведь знаю…

Она снова умолкла и слегка помрачнела. В том, что ей что-то известно, я больше не сомневалась. На меня нашло озарение, Януш был прав: та проклятая запасная версия, к которой он все время возвращался, касалась Кази!

— А ваш парень? — спросила я осторожно. — Он что, тоже?…

Он посмотрела на меня, и я все поняла по её лицу. Ох, грехи наши тяжкие… Вместе чего-то учудили, но что, черт возьми? Я принялась судорожно размышлять. Должна ли я все рассказывать Янушу? Ну, в общем, надо бы, но, может, удастся повременить с откровениями?… Януш передаст Гене, Геня Тирану… Казя медлит с признаниями, возможно, пытается как-то выпутаться, а может, действительно ждёт, пока парень закончит срочную работу…

— Он действительно сейчас работает? — спросила я. — Это правда?

Казя энергично кивнула головой.

— Чистая правда. Какое сегодня число? Двадцать второе? Двадцать шестого уже будет свободен, двадцать пятого кончается срок. Мы не можем себе позволить, чтобы его вызывали и отнимали время, но потом… ну не знаю… боюсь все рассказать, не знаю, как полиция отреагирует… Но я правда хотела бы со всем этим разделаться и начать нормальную жизнь.

Я прямо-таки сгорала от любопытства и тем сильнее утверждалась во мнении, что моя откровенность с Янушем не должна быть такой уж всеобъемлющей, кое о чем можно и умолчать. А что, если все свалить на склероз? Встреча с Казей вылетела у меня из головы, и я вспомнила о ней только через несколько дней…

Решение за меня приняла Казя.

— Нет, — твёрдо, но не без огорчения произнесла она, — не буду ставить вас в дурацкое положение. Конечно, я все расскажу и посоветуюсь с вами, но когда ситуация станет полегче. Пусть Бартек закончит работу, а там будь что будет…

Парня звали Бартек, это все, что я узнала.

Довольно робко я спросила её, что она делала на Фильтровой и к кому заходила. Мне удалось сдержаться и не выдать ей следственную тайну, а именно то, что за ней следят.

— Там живёт одна пожилая дама, — ответила Казя безразличным тоном. — Приятельница моей бабушки. Я часто бываю у неё, она рассказывает мне о моих родителях. Она многое помнит, а я расспрашиваю. Вы и понятия не имеете, как ужасно ничего не знать о собственной семье…

Я припомнила болтовню пани Крыси.

— Кажется, эта пожилая дама представляет для вас большой интерес? — заметила я. — И не только как источник информации. Пани Пищевская говорила, что все имущество вашей тёти на самом деле принадлежит вам. Она сама и эта приятельница бабушки могли бы засвидетельствовать это, если потребуется. Вам ведь придётся заняться финансовыми вопросами и квартирой.

Казя сделала такой жест, словно собиралась отмахнуться от финансовых вопросов, но рука замерла в воздухе.

— Да, конечно. Сейчас я уже уверена, что так оно и есть, деньги, оставшиеся после бабушки, принадлежат мне, и бабушка сумела позаботиться о моих правах на наследство. Похоже, я богата. Господи, если бы знать об этом раньше!…

— И что тогда было бы?

Он взглянула на меня. Открыла рот, снова закрыла и, тяжело вздохнув, отвернулась.

— Я хотела сказать, что тогда у меня не было бы хлопот, но поняла, что это не правда, хлопоты были бы в любом случае. Если бы я могла… Когда Бартек освободится, мы могли бы побеседовать с вами с глазу на глаз?

Поведение девушки производило явно подозрительное впечатление, но, движимая как любопытством, так и сочувствием, я заверила её, что такой разговор обязательно состоится. Она вышла из машины на Вилловой, после чего я постаралась не возвращаться домой до вечера, чтобы не надо было ничего рассказывать. По этой причине все блюда для приёма Гени были куплены в кулинарии бара «Корнер». О встрече с Казей я призналась, только когда приступили к десерту, и то вынужденно. Я нисколько не сомневалась, что Геня завтра же о ней узнает.

— Она рассказала мне то же, что и вам, — заявила я обоим полицейским. — У парня срочная работа, и она его охраняет изо всех сил, ничего удивительного… В основном она занята прошлым своей семьи, преступления её не колышут, не до того ей.

Геня мне поверил, Януш — нет. Своё недоверие он скрыл от коллеги и обнаружил его, только когда тот ушёл.

— Она тебе рассказала больше, либо ты сама догадалась, разве не так? Ты тоже решила охранять парня? Ох, сердце мне подсказывает, что очень скоро наша версия про запас раскрутится на всю катушку…

— Перестань доставать меня своей телепатией! — вспылила я. — Тоже мне, нашёл отъявленную преступницу! Бедная Казя! Все ждут, даже Тиран, и ты, черт возьми, можешь подождать!

— Могу, — согласился Януш. — Честно говоря, я был бы даже доволен, если бы самостоятельно выяснил это дело. Не хочу навязываться им и мешать следствию. От Доминика они больше ничего не добьются, и вообще, я бы иначе повёл расследование. Возможно, это твоё влияние, но я действительно считаю, что эти две версии не слишком связаны между собой. Поскорей бы они запустили Яцека к Казе, отпечатки пальцев надо снять как можно быстрее. Носом чую, нас ждут открытия. А потом пораскинем мозгами.

Я была на стороне Кази и позволила себе выразить надежду, что если и произойдут открытия, то не очень скоро. Прежде парень закончит работу, и у Кази окажутся развязаны руки…

* * *

И как, скажите на милость, мне было до него добраться? Я знала, что тайник находится за встроенным кухонным шкафчиком, кухня пани Бернацкой и кухня бывшей бабушкиной квартиры имели общую стену. Теперешние жильцы — супружеская пара, бабушка и двое детей… Сначала я подумала, не забраться ли с тыльной стороны, но пани Бернацкая любила поговорить, качество бесценное, когда речь шла о моей семье, но во всех других случаях чреватое неприятными неожиданностями. Милая пожилая дама не удержалась бы, чтобы не рассказать кому-нибудь. Пойти к соседям и предложить им вступить в долю?… Тогда тоже все станет известно, и полиция будет иметь ко мне ещё больше претензий. Я прочитала уголовный кодекс, но уверенности не обрела, мои действия можно трактовать по-разному. По крайней мере, пожизненное заключение мне не грозит, Бартеку тоже, хотя по головке не погладят…

Впрочем, не благосклонности властей я добивалась, мне надо было во что бы то ни стало опередить их. С пани Бернацкой они могли беседовать сколько угодно, я была осторожна и ничего ей не рассказала, пусть беседуют, мне это ничем не грозит… Но если бы я начала разбирать стену… Влезть к соседям?… У этого Срочека, или как там его, были отмычки, полицейские их отобрали. Если бы у меня были отмычки… Где их люди берут?

Стена между кухнями была прочной, в ней проходила вентиляционная шахта, пришлось бы долбить слой толщиной не меньше двух кирпичей. Мне бы ночи не хватило. Кроме того, тайник металлический, так прадедушка записал, задняя стенка может оказаться очень прочной. Завладеть ключами соседей, сделать оттиски… Но как?!… Кажется, я знаю как…

В моей голове начал созревать план. Допустим, у пани Бернацкой сломался телефон, тогда надо идти к соседям с вежливой просьбой воспользоваться их аппаратом, чтобы позвонить в бюро ремонта… Где у них стоит телефон?… В бюро ремонта можно звонить до скончания века, там всегда занято. Соседи потеряют терпение и оставят меня одну. Ключи люди держат в разных местах — в сумке, в кармане, на каком-нибудь шкафчике, на полочке в прихожей… Иногда вешают на гвоздь. Найти эти ключи, улучить момент и сделать оттиски, не зря же я практиковалась в этом искусстве. Испортить телефон я тоже сумею…

Что представляют собой соседи? От пани Бернацкой я много чего о них наслышалась. Дети достаточно воспитанные, мальчик постарше, девочка помладше, оба не в том возрасте, чтобы пялиться на незнакомого человека. Взрослые, включая бабушку, работают, дети ходят в школу, замечательный расклад, войти к ним без их ведома можно запросто. Полдня никого нет дома, дверь запирают только на два замка, легкомысленные…

К осуществлению плана я приступила на следующий день после встречи с той женщиной, с которой чуть было не разоткровенничалась. Недаром я чувствовала к ней симпатию и доверие, она не позволила мне проболтаться и была права.

Пани Бернацкая, как обычно, побежала на кухню готовить чай. Я не пошла за ней, осталась в комнате и занялась телефонным аппаратом. Отключила его, легче всего управиться со штепселем, всего один винт, отвёртку я прихватила с собой. Отсоединила проводок. Мне не удалось сделать так, чтобы все выглядело естественно и не возбудило подозрений. Любой сразу догадается, что телефон не сам собой сломался, а кто-то ему помог. Ладно, потом он сам собой починится, если я успею прежде монтёра. Закрутила винтик и воткнула штепсель в розетку в последнюю секунду перед возвращением в комнату хозяйки.

Затем попросила разрешения позвонить. Заказчика целый день не могла поймать, сейчас он должен быть дома. Подняла трубку, телефон молчал.

Пани Бернацкая ужасно расстроилась, она старая, телефон для неё — связь с миром, без него она как без рук! Предложение немедленно пойти к соседям и вызвать монтёра было принято с радостью. Сама она ничего не умела улаживать и ненавидела хлопоты от всего сердца, на это я и рассчитывала. Открыл мне, видимо, сам глава семьи. Пани Бернацкая, стоя на пороге своей квартиры, представила меня и юркнула за дверь.

Я взглянула на мужчину. Сорок ему есть наверняка, неплохо сохранился и явно переживает вторую молодость. При виде меня глаза его заблестели, могла бы окрутить его в два счета, но из двух зол я предпочла заваруху с телефоном. Ну конечно, разумеется, я могу звонить сколько захочу, пани Бернацкая без телефона жить не сможет, все об этом знают, так, бюро ремонта, сейчас найдём номер… Он засуетился, одним глазом глядя в справочник, другим — на меня. Аппарат стоял в гостиной на столике рядом с креслом, я уселась и начала накручивать диск, притворяясь смущённой и даже расстроенной, так мне неловко, что ворвалась к чужим людям. Да нет же, я никому не мешаю, помочь соседке — святая обязанность и все в таком духе. Дома он был не один, я слышала голоса, с кухни доносилось позвякивание тарелок, кто-то из женщин мыл посуду.

Бюро ремонта не подвело, там было занято. Я улыбнулась извиняющейся улыбкой этому взбрыкнувшему козлику, продолжая набирать номер как можно медленнее и подолгу вслушиваясь в короткие гудки. «Это может долго продолжаться, — сказал сосед. — Не хотите ли кофе или винца?…» В этот момент я заметила две вещи — дамскую сумочку на длинном ремешке, висевшую на спинке стула, и мужской пиджак на другом стуле. На хозяине была домашняя куртка. Мне хватило одного взгляда, брошенного мельком, чтобы уяснить себе план квартиры: три комнаты, одна — детская, другая — бабушкина, гостиная, несомненно, служит супругам спальней, отличный диван… Ключи могут находиться в сумочке либо в кармане пиджака. Если он, конечно, не носит их в кармане пальто. Надо бы изловчиться и ощупать одежду в прихожей, но сначала посмотреть здесь…

Пластилин и две подходящие коробочки я на всякий случай прихватила с собой, а также надела юбку с большими карманами. Сунула руку в левый карман и стала отказываться от кофе, потому что пластилин ещё не размяк. Благодарю за любезность, сказала, но сейчас посмотрим, может, дозвонюсь. Не дозвонилась. Сделав вид, что решила переждать, положила на минутку трубку и вступила в разговор. Да, конечно, я знакома с пани Бернацкой с детства, кажется, я даже жила здесь с родителями и бабушкой, нет, откуда, ничего не помню. Пластилин плавился. Я снова попробовала набрать номер. Не рискуя услышать долгие гудки, быстро положила трубку и приняла предложение выпить кофе. Не станет же он требовать, чтобы нас обслужили, сам побежит на кухню и оставит меня наконец без присмотра. А на кухне, наверное, бабушка. От пани Бернацкой я знала, что она его мать, а не жена, значит, её нечего бояться, не станет глядеть на меня исподлобья. И в самом деле, хозяин побежал на кухню. Я положила трубку, вскочила, ощупала пиджак — ничего, заглянула в дамскую сумочку — ключи были там! Меня бросило в жар. Спокойно, только спокойно. Четыре ключа на кольце, черт, который от чего?… Оттиснула все, изо всех сил вдавливая их в пластилин, управилась за двенадцать секунд.

Когда хозяин вернулся, я уже опять набирала номер. Внезапно появилась жена, должно быть, она была в ванной, вышла в халате и с наброшенным на мокрые волосы полотенцем. Как же мне повезло, что она не вошла двумя минутами раньше! Я учтиво объяснила ей ситуацию, она, с сомнением глянула на меня, потом бросила взгляд на мужа. Я вцепилась в телефон, бюро ремонта вдруг отозвалось: «Бюро ремонта, ждите ответа». Ладно, подожду. С кофе на подносе вошла бабушка, меня ей представили как родственницу пани Бернацкой, жена куда-то исчезла. Наконец в трубке послышался человеческий голос. Я заявила о таинственной неисправности, положила трубку, мы выпили кофе вчетвером, поскольку возвратилась жена в элегантном кимоно, с полотенцем, весьма живописно повязанном в виде чалмы, и с лёгким макияжем, видно, решила не бросать супруга на произвол судьбы. Снова возник разговор о семье, которая здесь когда-то жила. Я торопливо распрощалась под тем предлогом, что пани Бернацкая ждёт известий…

Словоохотливую пани Бернацкую было легко разговорить на любую тему. Так, она подтвердила, что соседская бабушка действительно работает. Да, ей уже шестьдесят и полагалось бы быть на пенсии, но у неё собственный косметический кабинет и она сейчас не столько работает, сколько просто приглядывает за делом, консультирует. Она вообще-то специалист высокого класса, любит своё дело, с девяти утра уже на работе…

Потом мы смотрели какую-то дурацкую мелодраму. Я сама предложила включить телевизор, чтобы отвлечь пани Бернацкую от моих манипуляций с телефоном. Старушка устроилась в кресле у самого экрана, я же отсела подальше, пояснив, что издалека лучше вижу, устроилась прямо у стены, рядом с телефонной розеткой. Снова раскрутила штепсель, теперь уже не торопясь, присоединила проволочку как можно крепче, хотя и получилось не очень ладно, воткнула штепсель в розетку, при этом аппарат звякнул, к счастью, пани Бернацкая не услышала. Пришлось досмотреть этот идиотский фильм до конца, я сидела как на иголках, не зная, получились ли оттиски. Коробочки положила в сумку, чтобы пластилин затвердел. Меня утешала мысль, что в случае необходимости я сломаю телефон ещё раз, даже несколько раз, и буду упорно звонить от соседей, в конце концов они привыкнут ко мне, а где они держат ключи, я уже знаю…

Наконец я ушла. Сосед, чтоб ему пусто было, стоял внизу над открытым капотом, делая вид, будто чинит машину, и поглядывая на дверь подъезда. Предложил подвезти. Он явно поджидал меня, дураку ясно. Тоже мне Казанова нашёлся, кретин, не хватало только, чтобы жена меня невзлюбила и перестала пускать в дом. Их окна выходят на улицу, не дай Бог выглянет и увидит, как он ко мне клеится. А он уже галантно распахнул передо мной дверцу. Врать было глупо, никто не поверит, что больше всего на свете я люблю прогуливаться по городу под дождём, в темноте и когда под ногами хлюпает. Уговаривал зайти куда-нибудь поужинать. На всякий случай я не стала посылать его подальше; с сожалением ответив, что меня ждут у знакомых, позволила отвезти себя на Ружаную улицу. Должна же быть от него хоть какая-то польза.

На Ружаной жил слесарь, тот, что когда-то делал мне ключи от тёткиной квартиры, тоже с оттисков. Снова я показала ему паспорт, снова сочинила причины, по которым не смогла принести сами ключи. На сей раз это был тяжело больной человек, кто-то всегда должен был находится рядом с ним, имея при себе ключи, второй комплект давно потерян, наверное, валяется где-нибудь в квартире, но разве найдёшь. Поверил он мне или нет, но обещал сделать работу к завтрашнему утру. Оказалось, что оттиски получились совсем неплохо. Господи, настанет ли когда-нибудь конец моему вранью?…

У дома на Гранитной меня ждали…

* * *

— О черт, голова идёт кругом, — объявил Геня с порога. — То ли оставить эту Казю в покое раз и навсегда, то ли жениться на ней, потому что так продолжаться не может, ну просто сил нет! А между тем потрясающее событие! Даже два потрясающих события!

Он нас страшно заинтриговал. Меня, во всяком случае; про Януша наверняка сказать не могла, возможно, он уже кое о чем догадывался. Я сняла крышку с кастрюли, и густой аромат распространился по всей кухне, ещё более улучшая настроение присутствующих, и без того уже довольно приподнятое. На этот раз я приготовила зразы, правда, без каши, но зато с макаронами и салатом, в который побросала все, что было под рукой — огурцы, яйца, помидоры, перец, лук-порей, киви и парочку других приятных пустячков. Геня потянул носом и окончательно развеселился.

— Интересно, она умеет готовить?…

— Кто?

— Казя.

— Больше тебе не о чем беспокоиться?

— Пока не знаю. Неплохо получилось. Про порядку рассказывать или с конца начать?… Нет уж, расскажу по порядку, потрясающие события приберегу на десерт. По крайней мере, одно событие…

Я поставила на стол кастрюлю и принялась раскладывать еду по тарелкам.

— Ну! — нетерпеливо воскликнула я. — Начинай же!

— Твоя идея, — сказал Геня, указывая вилкой на Януша. — Самолюбие Тирана было уязвлено, из милосердия он никого ждать не станет, парень Кази ему нужен позарез. Вчера вечером вместе с Яцеком пошли на Гранитную, Казю где-то носило, пришла поздно. Да ничего, Яцек быстрый Гонзалес, много времени работа не займёт, так я ей наплёл, а пришли мы отпечатки пальцев взять. Чисто там, аж противно. Яцек морщился, головой мотал, но напрягся и нашёл что требовалось. Я объяснил Казе, что мы пришли по душу Доминика, нужны доказательства, что она с ним незнакома. Яцек порошком сыпал, а я о гостях пытал. Вот, кассету принёс.

Кассета разрешила дилемму; есть или говорить. Мы слушали запись, а Геня спокойно наслаждался зразами.

— Никто ко мне не приходит, — ответила Казя на соответствующий вопрос. — Я не принимаю здесь гостей, вы же знаете, это не моя квартира.

— А именины где справляете?

— В пивной на Пулавской.

— И здесь действительно никого, кроме вас, не бывает?

— Нет, бывает. Мой парень, я же говорила…

На плёнке раздался треск телефонного звонка. Трубку взяла Казя.

— Слушаю… Что вы говорите? Замечательно!… Видимо, проверили сразу и оказалась какая-нибудь поломка на линии… Нет, я только что вернулась… Да не за что… Всегда рада помочь… Теперь наверняка все будет в порядке… Я тоже… Спокойной ночи.

— Кто это был? — с дружеским интересом спросил Геня.

— Пани Бернацкая, — ответила Казя. — У неё был неисправен телефон, и вот она мне сообщила, что его починили. Она приятельница моей бабушки.

— Вернёмся к вашему парню. Когда он был здесь последний раз?

— Не скажу. Всего два дня осталось, ну, может, три.

Беседа закончилась тяжким вздохом Гени. Януш выключил магнитофон.

— И что же тебя привело в такой восторг?

— Рассказываю по порядку, — ответил Геня и подложил себе салата. — У Тирана тоже нюх есть, и он кое-что учуял. Сегодня утром послал к пани Бернацкой человека под видом монтёра, Мулевского, он и в самом деле в телефонах разбирается. Тот порасспросил хозяйку, что за неисправность была такая, а до того мы позвонили в бюро ремонта. Действительно, они приняли заявку и утверждают, что повреждение было в аппарате. Никто туда не пошёл, настоящие монтёры не таковы, чтобы тут же бежать по вызову, все само собой исправилось. Заявка поступила вчера вечером. Так вот, Казя там была.

— Когда была?

— Когда сломалось, а потом починилось. Мулевский разобрал устройство и говорит, что кто-то над штепселем мудрил, отсоединил провод, а потом довольно неумело присоединил обратно. Мулевский не Яцек, не может сказать, когда это случилось, вчера или месяц назад, но утверждает, что недавно. Я ещё раз повторяю для глухих: Казя в это время там была. И что вы на это скажете? У Тирана есть кое-какие соображения.

Януш заинтересовался.

— Так, предположим, что это она, и поищем мотивы. Пани Бернацкая хотела куда-то позвонить или ждала звонка?

— Нет, звонила Казя. По работе. Но не дозвонилась, потому что телефон молчал.

— А откуда она звонила в бюро ремонта?

— От соседей.

— Вот оно что!… Соседи!

Геня резко поднял голову от тарелки и уставился на Януша.

— Предлог для визита?…

— Возможно. Что там у этих соседей?

— Ничего, кроме того, что именно их квартира когда-то принадлежала бабушке Кази.

— И ты все ещё не допёр? — с жалостью спросил Януш. — Все ясно, хотела войти в квартиру бабушки, не возбуждая подозрений. Как она с телефоном управилась, понятия не имею, ей ведь пришлось его дважды раскручивать и скручивать, а на это нужно время…

— Она рукастая.

— Ладно, предположим, что она раскрутила аппарат только один раз. Выбрала момент, и Бернацкая наверняка даже ничего не заметила. Встаёт вопрос, зачем ей бабушкина квартира?

— Да она помешалась на почве предков, — напомнила я. — Хотела освежить воспоминания и стеснялась в этом признаться.

— Не исключено, но я бы не стал останавливаться на таком варианте…

— Тиран предполагает, что, возможно, в то время кто-то должен был звонить, и Казя лишила его такой возможности, но идея с бабушкиной квартирой мне больше нравится. За каким же дьяволом надо было такой огород городить… Эй, а может, снова клад, оставленный прадедушкой? А что, это идея! Собирала разведданные для своего парня!

У Гени на щеках выступил румянец, и Януш подозрительно посмотрел на него.

— Почему именно для парня?

— Ха! Ну ладно, настало время для самого потрясающего события. Яцек у Кази молчал как рыба, мне аж не по себе стало. Потом оказалось, что он сам себе не поверил и хотел, чтобы лаборатория подтвердила, потому результаты у нас появились только утром. Нашёл два чётких отпечатка пальцев, не Казиных, а установлено, что, кроме неё, там действительно никто не бывает, про гостей я так, для разговора спрашивал. Теперь угадайте, кому принадлежат эти два отпечатка?

— Наверное, её парню? — неуверенно сказала я, потому что фанфары, звучавшие в голосе Гени, явно свидетельствовали о чем-то более значительном.

Януш некоторое время смотрел на него, наморщив лоб.

— Ёлки-палки! Нашёлся четвёртый из Константина?!…

Геня принялся так энергично кивать головой, что она должна была отвалиться. Меня как громом поразило. Я-то думала, что Казя и её парень невинны, как два ангелочка и ничего общего с этой афёрой не имеют, и вдруг выясняется… А что, собственно, выясняется?

— С её ведома или без? — вслух размышлял Януш. — Неудивительно, что она его скрывает. Насколько я знаю Тирана, он теперь ей спуску не даст, прижмёт Казю к стенке. Уже взялся за дело?

— Нет, — ответил Геня, продолжая кивать головой. Осознал, что делает, и сменил жест на противоположный. — Пока нет, не застали её, с утра её куда-то черти унесли, но мы оставили повестку на завтра в почтовом ящике. Теперь ей не вывернуться. Правда, она действительно может не знать, что он там был, чем черт не шутит.

— По существу, о Казе мало что известно, — укоризненно заметила я. — Эта старая ведьма, покойница, всем свет застит. Ни словоохотливых подружек, ни друзей, ни врагов о Казе не расспрашивали.

— Пани Крыся Пищевская полсотни друзей и врагов заменит! — возразил Геня.

— Но про парня она не знала. Казя учится и работает в рекламном бизнесе. Все. Надо бы побольше… Правда, столько в этом деле наворочено, что куда уж больше, но все равно, некоторых деталей не хватает.

Геня, не теряя хорошего настроения, с упрёком посмотрел на меня.

— Да у нас деталей хоть отбавляй. Она вела невероятно подвижный образ жизни и до сих пор ведёт. В теннис играла, два года назад почти каждый день, теперь реже, но раз иди два в неделю на корте появляется. В прошлом году ездила на ипподром к шести утра, объезжала лошадей, ездить научилась в школе Губерта, и оказалось, что у неё к этому делу талант и лошади её любят. В школу танцев ходила три месяца сразу после того, как от тётки переехала, танцами она для разнообразия по вечерам занималась…

— И что? В школе танца она в одиночку выплясывала? Классическому балету обучалась?

— Нет, с партнёром. Но приходила туда одна, партнёров там предоставляют, сначала они менялись, а потом несколько недель у неё был постоянный партнёр. Но она бросила танцы и бросила партнёра. Похоже, мужчинам к ней не с руки подступиться, она все время занята, к себе не приглашает, завтрак в постель не подаёт, рубашек не стирает, космическая ракета, а не женщина. В бассейн ходила через день, научилась прилично плавать. Инструктор хотел её окрутить, да как окрутишь на лету, он не майский жук, так он выразился. Она постоянно куда-то спешила. Задушевных подружек у неё нет, девушки её даже любят, которые не стервы, но ни одна из них не была такой дурой, чтобы появиться в компании в обществе Кази. А кроме того, кофе выпить она не пойдёт, сплетнями не поделится, какой с неё толк, разве что в тряпках хорошо разбиралась. Ну что? Мало?

— А парень опять остался в тени…

— Она почти не бывает в компаниях, поэтому и парня её никто не знает. А может, он недавно появился. Может, смекнул, в чем дело, и заморочил ей голову ради прадедушкиных денег. Может, он с Райчиком в сговоре был, о чем даже пани Владухна не знала. Бывает так, человек на виду, а никто о нем ничего не знает. У вас нет таких знакомых, о которых бы никто ничего не знал?

Я задумалась.

— Трудно сказать. Мне что, поставить себя на место Кази или Райчика? Впрочем, все равно; на каком бы месте я ни стояла, у меня могли быть сотни знакомых, о которых никто ничего не знал бы, да и я сама бы о них позабыла. Значит, знакомства были мимолётные и кладов мы вместе не искали…

— Вы так считаете, потому что преступлений не совершали, — выговорил мне Геня. — Я же говорю совсем про другое, когда специально знакомство скрывают, потому что задумали какую-нибудь пакость. Я не имею в виду Казю, она только недавно сбавила темп, прежде у неё и времени не было что-нибудь задумать, да и парень её тоже может быть совершенно чист. Ничего, отыщем его и узнаем. А завтра Тиран Казю за горло возьмёт и душу из неё вытрясет. Мне самому интересно, что из этого всего выйдет.

Януш добавил соуса в макароны и вернул разговор непосредственно к последней потрясающей новости.

— Я потому догадался про парня в Константине, что ты весь сиял как медный грош. Напомни-ка мне, что тогда Яцек плёл, а то вдруг я слушал невнимательно и упустил что-нибудь важное.

— В Константине?

— В Константине.

— Парень участвовал в разрушении помещения, касался шкафов с лекарствами, трогал снадобья, похоже, он их вынимал. Открывал двери, его следы остались на ручках, и Яцек твердит, что он бывал там несколько раз, потому что некоторые следы затёрты чужими, более поздними. Паркет ломал…

— Слушай, а может, он вообще заходит к этому ветеринару? Работает у него?

— Отпадает. Возможно, заходит, но у всех работников мы взяли отпечатки, это во-первых, а во-вторых, работники паркет разбирать не станут. К тому же кровь, она тоже послужит доказательством, что именно он там валялся. Сам понимаешь, иначе он может заявить, что был там раньше и ничего не видел. Крови его у нас пока нет, у Кази не нашли.

— Не пыталась его зарезать, отсюда такие трудности, — язвительно вставила я.

— Вот именно, — согласился Геня, чьи мысли были заняты исключительно следствием. — Недоработка. Кроме того, он мог бы укокошить библиотекаря, но на кирпиче отпечатки Доминика, тут сомнений быть не может, так что с парня в данном случае взятки гладки. Да, забыл сказать, тот кирпич — вовсе не кирпич, а клинкер, у него поверхность почти зеркальная. Снова Яцек нас выручил. Так что либо как свидетель, либо как соучастник, но парень Кази нам необходим и мы его найдём кровь из носу!…

* * *

Боже праведный!… Наконец-то мне все стало ясно…

Только теперь я поняла, до какой степени она меня ненавидела. Мне не мерещилось, ненависть была фактом, существовала реально и отравляла мне жизнь. Видимо, с годами она росла, потому что с возрастом я все больше становилась похожа на мать… У тётки перед глазами всегда было живое свидетельство её поражения, и она стремилась уничтожить его всеми доступными средствами. Паранойя ли, наваждение, но это не отпускало её, постоянно терзая и мучая. Но жалости я к ней не испытываю. Мстительность, безоглядная, отвратительная, торжествующая, рассчитанная и запланированная, подпитываемая садизмом. И кому она же она, в конце концов, мстила? Ни в чем не повинному ребёнку?! Не иначе как чудо спасло меня, и она не сумела и меня сделать идиоткой… Хотя нет, кое-какие идиотские черты характера у меня есть, совсем нормальной меня не назовёшь, если бы не Бартек, возможно, со временем совсем бы рехнулась. Не вредила бы окружающим, но все же…

Вторжение в чужую квартиру оказалось делом на удивление лёгким. Взяла ключи, прямо с Ружаной поехала на Фильтровую, осенило меня, что один из ключей подходит к двери подъезда, так что мне не пришлось звонить пани Бернацкой. Отличный слесарь, а мне удалось сделать очень хорошие оттиски. К соседям я тоже не стала звонить, в рабочие часы дом замирает, пани Бернацкая могла бы услышать звонок и выглянуть. Я решила рискнуть надеясь, что никто из них не свалился с гриппом вчера вечером и не остался дома…

Кухонный шкафчик был забит до предела. У меня слегка тряслись руки, когда я вынимала кастрюли, вазы, тарелки, миллион всяких посудин, пытаясь успокоиться и запомнить, где что лежит, чтобы потом все поставить в прежнем порядке.

Добралась до тайника. Указания прадедушки были точными; несмотря на то, что столько лет прошло, дверца открылась с лёгкостью, и у меня перехватило дыхание…

Я не нашла там ни единого украшения. Но там лежало то, что оказалось для меня ценнее, чем все золото мира. Пачка писем и старая тетрадь. Я вынула их и с волнением осмотрела. На конвертах адрес и фамилия моей бабушки, на открытках тоже её имя. И ещё один большой конверт, а в нем документы, метрики моих родителей, свидетельство о браке, копия диплома отца… Моя мать родилась в январе, та цепочка с Козерогом принадлежала ей. Боже мой…

Я не вернулась домой. Поставив на место кастрюли, заперла тайник, шкафчик и квартиру соседей и поехала на кладбище. Только оно соответствовало сейчас моему настроению. У могилы родителей стояла скамейка, я села. Могилу, между прочим, я нашла через администрацию кладбища, они ведь должны были быть где-то похоронены, но даже это она от меня скрывала. Я собиралась и её похоронить здесь, но теперь засомневалась.

Два часа я читала письма и заметки в тетради, которая была чем-то вроде дневника. Она не содержала описания событий, лишь комментарии и размышления. Моя бабушка не решалась поделиться с кем-нибудь своими опасениями, вот и размышляла наедине с собой.

Её сестра, моя жуткая тётка, влюбилась до безумия в молодого человека, он был младше неё на четверть века. Влюбилась без памяти, ничего не принимая во внимание и желая заполучить его во что бы то ни стало. Она впала в бешенство, когда он женился на её племяннице, дочери бабушки, и возненавидела обоих. Тем молодым человеком был мой отец.

От неё скрыли дату свадьбы. Когда она узнала постфактум, с ней случился припадок, бабушка беспокоилась о её психическом состоянии, опасалась, что её придётся поместить в психиатрическую клинику. Недаром мне казалось, что она ненормальная… Тем не менее пришла в себя и внешне казалась спокойной, но от семьи отдалилась. У бабушки появилась надежда, что она излечилась от своего безумия. Прошло пять лет, потом в записях был перерыв, а потом пришли новые беды. Мои родители погибли в автомобильной катастрофе; бабушка понимала, что тяжело больна и долго не протянет, и вынужденно обратилась к сестре, потому что другой родни не было. Она надеялась, что та вполне излечилась от безумной страсти, а если и нет, то на ребёнка любимого человека она перенесёт только добрые чувства. При том количестве денег, которое я автоматически наследовала, тётка должна была по крайней мере соблюсти приличия и как-то обо мне позаботиться. Тётка, видимо, обманула бабушку, изобразив полное безразличие к прошлому, бабушка ей поверила, однако неуверенность по-прежнему терзала её. Измученная, тяжело больная старая женщина, потерявшая единственную дочь и теперь снедаемая тревогой за внучку, маленькую девочку, лишённую заботливых родственников… Эта тревога и свела её в могилу раньше времени.

Может, и лучше, что она не увидела, к чему все это привело. Чувства тётки не смягчились ни в коей мере, и она действительно перенесла их на меня, исступлённая ненависть к моим родителям цвела и плодоносила. Только сейчас я поняла, почему она уничтожала все их вещи, почему издевалась надо мной, почему усердно старалась исковеркать мой характер, одурманить мой ум, почему прописала меня под своей фамилией, почему я долго не знала, как я на самом деле называюсь, пока пани Крыся не просветила меня. Пясковская. Пясковский, такова была фамилия моего отца, ненавидимая тёткой до бешенства. Сама мысль о том, что удалось отобрать у меня эту фамилию, переполняла её чёрную душу мстительной отрадой.

Ужасная история женщины, влюбившейся до умопомрачения в молодого мужчину. Сколько ей тогда было лет?… Кажется, сорок восемь, опасный возраст. Она никогда не была красива, не пользовалась успехом, никто не ухаживал за ней, а может, и ухаживал, но она желала только того, единственного. Не заполучила его, потом он погиб вместе с женой и стал окончательно недоступным.

Наверное, она постоянно жила в конфликте сама с собой. Каждый взгляд на меня, его дочь, был для неё словно нож в сердце. Избавиться от меня, не видеть, забыть о моем существовании, — возможно, это принесло бы ей облегчение, но тогда она лишилась бы причитающихся мне денег, а жадной была всегда, патологически жадной. А возможно, напротив, хотела держать меня при себе специально для того, чтобы мучить меня, давить, не давать мне жить по-человечески, упиваться своим мстительным торжеством. Может, только поэтому она меня не отравила?…

Я вырвалась из её лап. Затея с квартирой свидетельствует о том, что она с этим не смирилась. Я разговаривала с посредником и поняла, что она и в самом деле собирается выкинуть кошмарный номер — продать квартиру и свалиться мне как снег на голову непосредственно перед приездом пани Яребской. Не впускать её? А как? Она скандалила бы на лестнице, выставила бы меня в глазах соседей бесчувственной скотиной, ворвалась бы силой. Мало того что я потеряла бы доверие пани Яребской, поселив в её доме какую-то жуткую бабу, мне пришлось бы что-то делать, искать жильё для себя и для неё, с ней на шее. Денег хватило бы на особняк, но ведь она прятала их от меня, не выпустила бы из рук ни гроша, а я о них понятия не имела. Металась бы в отчаянии к её радости и удовольствию. А если бы попробовала защитить свои права законным путём… Какие права, какой путь, закон обязывает меня заботиться о ней! Счастье, что она была не совсем нормальна, не сумела устроить дело с квартирой, не решилась на ремонт, не была способна снизить цену. Страшно подумать, что затея могла удасться. Начался бы новый виток моих мучений, тётка была бы жива до сих пор и прожила бы ещё долго, потому что Райчик…

Ужасно. Может, и лучше, что я не ведала о том, что мне грозило, а то сама бы умом тронулась. Паника — плохой советчик, я избежала наихудшего…

Я ни о чем не жалею. Да, я могла бы спасти ей жизнь и не сделала этого… Что ж, она сама позаботилась о том, чтобы я утратила по отношению к ней человеческие чувства, заразив меня ненавистью, столь же слепой и безоглядной. Может, это семейное… Чушь, она не была моей прямой родственницей. А приговор мне вынесли авансом, пятнадцать лет моральной каторги, и я его отбыла полностью. Я и в другой раз поступила бы так же. И в третий. И в сто двадцать пятый! И пусть все провалится в тартарары, но угрызения совести меня мучать не будут!…

* * *

У Гени было странное выражение лица, которое слегка прояснилось при виде свиной грудинки со сливами, истинного чуда кулинарного искусства, призванного лишить человека всяких моральных обязательств и тормозов. Я знала о допросе Кази, не была уверена в последствиях, вот и подготовилась на всякий случай. Януш, видимо, успел уже перемолвиться с Тираном парой слов, потому что вернулся поздно, задумчивый, не выдал ни одной служебной тайны, зато похвалил мои старания. Возможно, преследуя собственные интересы…

Когда я поставила на стол закуску в виде спаржи с оливками без косточек в майонезе, Геню прорвало. Он потянул носом в направлении грудинки и оставил тему погоды, которой упорно придерживался с тех пор, как переступил порог.

— Такая противная изморось, — говорил он. — И дождь даже не идёт, но сыро. Ветра нет и не холодно, однако пробирает до костей. К ночи должно распогодиться, полный месяц тому поспособствует, погода портится, когда луна на убыль идёт.

— Идёт, идёт и никак не дойдёт, — буркнул Януш, с упрёком глядя на Геню.

— Может, лучше сядем за стол, — холодно предложила я.

Геня сел, посмотрел на спаржу, попробовал, и лицо его прояснилось.

— Ну ладно, расскажу, — решился он. — Тиран сразу дал залп из тяжёлой артиллерии. Положил перед ней увеличенные отпечатки пальцев, сунул в руку лупу и велел посмотреть. И ещё добавил, что у неё, как у художницы, должен быть острый глаз. Надо было слышать, каким тоном он это сказал. Айсберг бы так заговорил, если бы смог.

— И что Казя? — нетерпеливо и с беспокойством спросила я, потому что Геня умолк, видимо наслаждаясь воспоминанием о сцене в комиссариате.

— Посмотрела. Внимательно и не торопясь. Потом глянула на Тирана уже невооружённым глазом, без лупы. Молчала как каменная, так что ему пришлось заговорить первым. Спросил, не кажется ли ей, что они одинаковы. Казя отвечала, что она не специалист, за всю жизнь всего несколько детективов прочитала, но разницы в отпечатках не видит и готова согласиться, что они принадлежат одному и тому же человеку. Взяла, значит, быка за рога. Тирану это даже понравилось. Спросил, не знает ли она, кому бы они могли принадлежать. Риторический вопрос, отвечала Казя, откуда ей знать. Ну тогда Тиран ей скажет. И сказал. Отпечатки были найдены в её квартире и в Константине, а может, она слыхала случайно о том, что в Константине произошло. Казя хладнокровно заявила, что слыхала, но краем уха, Тиран наверняка больше слышал, поэтому она на этот вопрос отвечать не будет. Тиран был с самого начала такой довольный, что даже не разозлился, а зашёл с другого бока. Она сама призналась, напомнил он ей необычайно вежливо, что у неё в доме никого, кроме её парня не бывает, и было бы неплохо, если бы она рассказала, что этот парень делал в Константине. Ей-богу, я уже думал, что она сейчас поведает, как он котёнка туда носил, но не тут-то было. Посмотрела на Тирана и столь же вежливо и спокойно ответила, что её при этом не было, потому она ничего не знает. Тогда Тиран спросил, знает ли она вообще, что он там был. Знает. А зачем? А затем, чтобы клад, зарытый прадедушкой, найти.

Каким образом, все время не закрывая рта, Геня успел слопать половину спаржи с оливками, ума не приложу. Он умолк на минуточку, передохнул и подложил себе ещё закуски.

— Ты на салат не налегай, потому как свиная грудинка заслуживает особого внимания, — предупредил Януш. — Я попробовал кусочек.

Геня кивнул и смел с тарелки добавочную порцию. Я решила повременить с грудинкой, чтобы не отвлекать его от темы. Он бросил взгляд в сторону духовки и продолжал.

— Тиран немного обалдел, но вида не подал. Попросил её высказаться поподробнее. Казя, подумав, согласилась. Призналась, что ей стало известно о дедушкиных заскоках от пани Крыси, где что попрятал, она не знала, но что мешало проверить в Константине? Послала своего парня, деньги им были позарез нужны, откуда ей было знать, что тётка помрёт и деньги найдутся на видном месте, а не в тайнике. И замолчала. А что же там произошло, допытывался Тиран, но потерпел фиаско, потому что Казя отказалась отвечать на дальнейшие вопросы. Сам должен знать, что её парень никого не убил, значит, укрывательство убийцы отпадает и все это дело ей до лампочки. Лучше она помолчит, чесать языком сроду не любила.

Я поняла, что дольше откладывать нельзя. Геня начал как-то странно растягивать слова и уже глаз от духовки не отрывал. Вынула грудинку, поставила на стол гарнир, не преминув с гордостью заметить, что сливы без косточек и плеваться не придётся.

— Ну разве что зуб сломаешь, потому что одна-то косточка там наверное затесалась, — добавил Януш утешительным тоном, но Геня даже ухом не повёл.

— Тиран сохранял спокойствие, — продолжал он уже с перерывами, грудинка обжигала язык. — Заметил Казе, что главного свидетеля можно даже силой привести и арестовать для пользы следствия, а прятаться по углам да запираться и означает укрывательство убийцы. Возможно, ей случайно известно, что в Константине обнаружили труп. Яд так и капал у него с языка, когда он это говорил, но Казю так просто не проймёшь. Парень вовсе не прячется, но усердно работает. Ну, может, она хоть фамилию его назовёт? Ладно, завтра, согласилась она. Если капитан пожелает её арестовать, пожалуйста, до завтра посидит, она специально на работе так договорилась, чтобы её не искали, и вдруг заметила ни с того ни с сего, что не раз так бывало, что двое людей, пылавшие взаимной великой любовью, понятия не имели о фамилиях друг друга. Возможно, капитан слыхал о таких случаях? Она могла бы не знать фамилию парня и что тогда? За лжесвидетельство грозит наказание до пяти лет, сказал на то Тиран, что Казю даже развеселило. Провалиться мне на этом месте, но такого допроса у Тирана давно не было. Она вежливо заметила, что дел о лжесвидетельстве в этой стране ещё не было, её процесс станет первым, и, возможно, она даже прославится. Я наблюдал за Тираном, взбесится ли он, но он пребывал в добром расположении духа и не взбесился. Кроме того, что зря волноваться, сами понимаете и Тиран понимает, что любой суд Казю оправдает, поскольку ею двигали возвышенные чувства, будь судья бабой или мужиком. Такой глупости Тиран не допустит, не сомневайтесь…

— Уж не хочешь ли ты сказать, что он взял и вот так её отпустил? — спросил Януш, словно несколько удивлённый.

— Конечно, нет. Быстренько прикинул, что лучше — лишить её возможности контактировать с парнем или присмотреть за ней, ну и остановился на опекуне.

— Очень правильное решение.

Недовольная развитием событий, я спросила, почему такое решение правильное, хотя, в общем, сама могла бы догадаться. Мои предположения подтвердились. Если Казю изолировать от парня, то во-первых, он забеспокоится и попытается смыться, а во-вторых, она не будет знать, закончил он работу или нет, и запрётся в молчании. Лучше понаблюдать за ней осторожно, к тому же есть шанс услышать телефонный разговор, который не ограничится отчаянным воплем «беги немедленно!», но продлится несколько дольше.

— Тиран упёрся хотя бы из самолюбия, — откровенничал Геня. — По чистой совести, Доминика хватило бы, он ничего не знает об отсутствии свидетеля и почём зря признается в самообороне. Но тогда остаются эти проклятые неясности, да и стыдно не поймать какого-то парня.

— Я и так удивляюсь… — начал выговаривать Януш.

— Чему ты удивляешься? — накинулся на него Геня. — Что нам о нем известно? На учёте не состоит, отпечатки пальцев мы можем себе в задницу засунуть, знаем только, что крупный и веснушчатый, работает, прекрасно, а где? Может, канавы чистит, а может, реактивные двигатели проектирует. Казя уж постаралась, чтобы ни единое словечко о нем с её дивных уст не сорвалось. Конечно, Тиран теперь сообразил, что надо было караулить его везде, а то, когда он Доминика по морде лупил, мы его на Гранитной поджидали, и, видимо, наоборот тоже бывало. Но Тиран уже в раж вошёл, на нехватку людей наплевал, тем более что есть надежда, что наблюдать придётся только одни сутки.

— Родители…

— А как же, наверняка они у него есть, хотя он тоже, может, сирота, как Казя. Фамилию мы не знаем, как найти родителей? Даже его возраст Казя нам предусмотрительно не поведала, в каких папках будем его по институтам искать? А если он вдвое её старше? Если бы не Яцек, а также его мания и, что скрывать, талант, мы вообще бы о нем не узнали. Знаешь, где он его отпечатки у Кази нашёл? Она там все чистит и полирует. Ни за что не догадаешься, с нижней стороны подлокотников кресла, деревянных таких. Она сверху вытерла, а снизу протереть ей в голову не пришло, а он, видимо, сидел и руками их обхватывал. Вот и все. Ей-богу, легче вампира найти!

— Ну ладно, все ясно. Отпустили её. Что дальше?

— Ничего. Помчалась в академию, пробыла там три часа, потом на фирму, для которой она сейчас рекламный образец делает. Потом отправилась на Вилловую и до сих пор там сидит. По дороге купила еды в продуктовом магазине. Несмотря на это, караулим на Гранитной, и муха там не пролетит без нашего ведома. На Вилловой, конечно, тоже караулим.

— Неясности…

— А как же, есть неясности. Открытые двери, чтоб им пусто было… Кстати, об открытых дверях мы только от вас слышали…

Он вдруг посмотрел на меня с таким подозрением, что грудинка должна была застрять у него в горле. Не застряла однако, странно. С удовольствием бы отказалась от своих первых показаний, но как бы я туда вошла, если бы заперто было? Я мрачно подтвердила, что двери были приоткрыты, зачем мне выдумывать. Могу подтвердить под присягой столько раз, сколько потребуется.

— Ну вот… Ладно, это все пустяки, а где золото? Результаты лабораторных исследований становятся вещественным доказательством, и Тиран их подтасовывать не станет. Неясности истолковываются в пользу обвиняемого, по крайней мере, в теории, но черт его знает, что судье в голову взбредёт. В прокуратуре тоже подтасовывать не будут, им это ни к чему. А может, все-таки, несмотря ни на что, Казя принимала участие в отравлении?

— И что? — рассердилась я. — Её парень вам об этом расскажет? За руку он её держал?

— Что-нибудь он нам наверняка расскажет и даже очень много. А мы уж будем делать выводы. Возможно, и Казя наконец расколется, она ведь всего не говорит, голову даю на отсечение. Неужто ещё какая зараза в этом деле замешана!

Он доел последний кусок грудинки и вдруг повернулся к Янушу.

— А все твоя запасная версия! Плешь нам проедает!…

Огорчение, укор и обида, звучавшие в его голосе, должны были окончательно добить Януша, однако не добили. Видимо, все-таки потому, что как бы то ни было, не Януш усложнил ситуацию. Вспышку Гени он перенёс спокойно…

* * *

— Не нравится мне все это, — уныло сказала я, когда Геня ушёл. — Казю что-то угнетает и мучает, а я её полюбила. Жизнь у неё была тяжёлая, выбиралась девчонка из тупика собственными силами, и теперь, после смерти этой старой ведьмы, нет ей покоя, одни неприятности. Лучше бы я с ней поговорила, чем Тиран будет её парня ловить!

От расстройства я не заметила, как сложила всю посуду в мойку. Януш добавил пепельницы.

— Отдохни, помою…

— Отстань и не морочь мне голову! Большое дело, посуду под горячей водой помыть! Зло меня берет на всех этих якобы ужасно несчастных и униженных, которые на Западе посуду мыли, словно на каторге побывали! Идиотская пропаганда! Можешь пока там прибрать.

Януш не стал доводить меня до кипения. Навёл порядок в комнате в бешеном темпе и вернулся в кухню.

— Я бы не имел ничего против, — задумчиво сказал он. — Казя тебе больше расскажет, чем Тирану… Только с условием, что не станешь ничего скрывать.

— Не стану, — живо заверила я. — Она сама хочет с кем-нибудь поделиться, свалить с души камень. В худшем случае кто-то из них отсидит, все лучше, чем терзаться неопределённостью. Я собираюсь уговорить её выложить все, возможно, к ней просто подхода найти не сумели. Позвонила бы ей, но не знаю, как обстоят дела с телефонами. Тиран меня засечёт и снова начнётся свистопляска.

— Если не будешь говорить больше трех минут…

Я встрепенулась.

— Ты уверен?

— На Мокотове все ещё старая подстанция, в Центре тоже. Телефоны Кази, вероятно, прослушиваются…

— Вероятно? — ехидно переспросила я.

— Ну хорошо, наверняка, но твой — нет. Подслушают, что ты скажешь, но, возможно, не догадаются, что это ты.

— Но тогда и Казя не догадается… Сдурел, я ведь должна буду представиться и дать ей адрес! И вот я уже в их руках! Погоди, я ведь могу лишь узнать, где она, предупредить, что сейчас буду, и ехать к ней…

— И наблюдатель Тирана схватит тебя на пороге её квартиры…

Я вдруг разозлилась на все препоны и рогатки разом.

— К чертям собачьим, пусть Тиран хоть на стенку лезет! Делай что хочешь, а я приглашу её сюда, а ты устрой так, чтобы её пропустили. Это же в интересах Тирана! Возможно, она приедет вместе с парнем, и тогда не надо будет за ним гоняться!

— Ну хорошо, только звони от себя…

Ни слова не говоря, я бросила мыть посуду, впрочем, грязной немного осталось, вытерла руки и побежала к себе.

— Слава Богу! — сказала Казя, которую я обнаружила на Вилловой. — Наконец-то! Я вам все звоню и звоню, а вас нет дома. Боялась оставить сообщение на автоответчике… Я хотела бы… Я могла бы с вами посоветоваться?… Помните, мы говорили об этом, вы тогда согласились, теперь, я думаю, самое время…

— Я тоже так думаю, — поддержала я Казю. — Только, может, не по телефону, вы, кажется, хотели с глазу на глаз.

— Да, я знаю…

— Ваш парень, он закончил работу?

— Да, — ответила Казя, и в её голосе прозвучало искреннее облегчение. — Сегодня, и ему даже заплатили. Он собирается сдаться добровольно, но не знает как. Пойти туда? Позвонить? И когда, прямо сегодня вечером или завтра утром?

Задала она мне задачу. Природная нетерпеливость толкала меня к немедленным действиям, но не могла же я решать за Тирана, хотя была уверена, что он ждёт не дождётся. Кроме того, стоит парню появиться где-нибудь, его тут же схватят и препроводят силой, плакало тогда смягчающее обстоятельство. Было бы лучше, если бы пришёл сам. Если я предупрежу её о наличии наблюдателей, Тиран меня убьёт.

— Подождите минутку у телефона, — попросила я.

Бросила трубку на кресло и побежала к Янушу. Он уже закончил мыть посуду и тоже висел на проводе. Не разбираясь, с кем он разговаривает, перебила его и объяснила ситуацию.

— Ты все слышал? — спросил он в трубку, и только тут я сообразила, что он может говорить с Тираном. А если и так, то даже к лучшему, пусть этот остолоп услышит…

— Ладно, — сказал Януш в трубку. — Сегодня, — обратился он ко мне. — Где он?

— Кто?

— Её парень.

— Понятия не имею. Какая тебе разница? Пусть хоть из Гонолулу летит, лишь бы успел.

— Ну ладно, пусть объявляется…

Я вернулась к себе и передала Казе мнение полиции, затем снова поспешила к Янушу. Кажется, в этой беготне я забывала запирать собственную дверь.

— Надеюсь, он не пойдёт на поводу у своего чудовищного самолюбия и не станет арестовывать этого парня? — с тревогой спросила я. — Неужто он законченная скотина?

— Нет, вовсе нет.

— Черт, хотела бы я присутствовать на этом допросе…

— Эффект присутствия тебе обеспечен. Я уже позвонил Гене, он едет туда. Мне самому любопытно, может, наконец обнаружится изнанка этого дела…

* * *

Геня с утра пораньше напросился на обед. Уже не зная, чем превзойти вчерашнюю грудинку, я в самом деле запекла гуся. К счастью, стояла осень, и гуси сами просились в печку. Готовила у Януша, благодаря чему почти полдня не заглядывала в собственную квартиру, позже выяснилось, что наверняка моими действиями руководила некая высшая сила.

Геня ввалился приплясывая, с кассетой в руке, которой он потрясал, как кастаньетами. Внезапно он замер и медленно опустил руку.

— Ёлки-палки! — восторженно простонал он. — Неужели гусь? Я уже на лестнице учуял и так надеялся…

— Никаких разговоров! — потребовала я. — Гусь большой, а холодный он уже будет не таким вкусным. Еда готова, свет горит, попрошу включить звук!.

Сияя нездешней радостью и глубоко вдыхая носом восхитительный аромат, Геня с готовностью подчинился моему требованию. Обед начался под аккомпанемент, звучавший для меня в ту минуту слаще цыганской музыки.

— Расскажу все как было, если вы, конечно, не возражаете, — раздался голос Бартека. — Можно начинать?

— Разумеется, будьте любезны, — подбодрил его Тиран.

Тяжкий вздох явственно запечатлелся на плёнке.

— Начну с того, что я легковерный дурак. Ну, может, сейчас я уже не такой, но был таким. Дал себя надуть, как последний идиот…

Молча и с огромным сочувствием мы слушали описание его финансовых трудностей. Вляпался в жуткую безвыходную ситуацию, и путь к спасению указала Казя. Бартек не был стопроцентно уверен в том, что этот путь надёжен, но утопающий хватается за соломинку…

— Хотел все сделать сам, девушку не впутывать, потому что догадывался, что без какого-нибудь преступления тут не обойдётся, — продолжал он. — Я и так ей многим обязан… Болтался я по этому Константину с этаким таинственным видом, а на самом деле, как дерьмо в проруби, прошу прощения. Работа у меня уже была, с Казей мы и так поженимся, её деньги или мои деньги, какая разница, но кредиторы уже нож к горлу приставили, одна надежда оставалась на прадедушку. Если всю правду говорить, то я сомневался и до сих пор сомневаюсь, что действовал по закону. Влез к ветеринару… Взлом с целью ограбления, это уж точно надо мной висит, сколько за такое дают?

— В принципе от года до десяти лет, — весело ответил Тиран.

— Черт бы все побрал… Ну ничего, расскажу все как было. Влез, пёс молчал, собаки меня любят, а у меня к тому же с собой колбаса была, он охотно её взял. Должен уточнить, что влезал я туда несколько раз, а именно три. Подобрал отмычки и по ночам обстукивал помещение, потому что мы не знали наверняка, где прадедушка клад зарыл. Мне удалось определить два места, обстукивание помогло, да и логика и здравый смысл тоже. Я должен был заняться куском стены и пола. Переставил мебель, это уже в последний раз, потому что прямо на нужном месте стоял шкаф с лекарствами и инструментами. Я понимал, что на все про все у меня одна ночь, следы после себя не успею уничтожить, потому спешил и не очень аккуратно обошёлся со всякими склянками, но старался ничего не испортить. Я как раз отрывал паркетины, когда вдруг ни с того ни с сего получил удар по голове. В глазах потемнело, я перестал видеть и слышать. Как начал приходить в себя, услышал голоса, но ни рукой, ни ногой не мог пошевелить. Сообразил, что лежу у стены на паркетинах и мусоре. Ну ладно, лежу себе, отдыхаю, но тут до меня стал доходить смысл того, что я слышал.

Двое мужиков разговаривали, заканчивая работу, которую я начал. Я подумал — хоть в голове и гудело, но думать кое-как я все же мог — что это они мне дали по башке, я как бы составил им конкуренцию, а ищут они то же, что и я, — наследство прадедушки. Один изо всех сил старался, другой ему помогал. Они что-то нашли, я не знал, что именно, так как лежал лицом вниз и не мог толком рассмотреть, но мне удалось немного повернуть голову и кое-что увидеть. Один из них начал скандалить, вдруг заявил, что это грабёж, орал, что его подло обманули, но теперь у него есть доказательства, в грабеже он не собирается участвовать и немедленно идёт за полицией. Другой пытался его утихомирить, долю предлагал. Но тот, первый, оказался несговорчивым, они принялись драться, топтались по мусору, второй не пускал первого… Дрались они всерьёз, наверное, что-нибудь порушили… Я не знаю этих людей, но могу их описать, приметы сообщить, если уж я решил рассказывать все как было, и чтобы потом ошибки не вышло…

Тиран принял предложение с радостью. Последовало описание библиотекаря и Доминика, довольно точное и обстоятельное. На каверзный вопрос, как он сумел настолько хорошо их разглядеть, Бартек ответил, что ещё немного повернул голову и поле зрения увеличилось, к тому же на всякий случай он решил быть настороже.

— Дрались они не на шутку и вконец раздолбали помещение, — повторил он. — Оба рассвирепели, старший отшвырнул младшего и бросился к выходу с криком, что сейчас приведёт полицию, на что младший схватил кирпич и вдарил ему по затылку. Сдаётся мне, со мной он так же поступил, только удар был не таким сильным. Бил он клинкером. Там, видимо, был водоупорный фундамент, который поднимался до самого пола… Старший упал, а у меня мурашки по спине побежали. Драться я был не в состоянии, а тот производил впечатление малого, которому все нипочём. Что задумал, то и сделает, один труп или два, ему без разницы. Мне ничего другого не оставалось, как притвориться мёртвым, впрочем, слишком стараться не пришлось, к тому же рука меня не слушалась, потом оказалось, что она была вывихнута. Пролежал у стены, пока тот не ушёл. Мельком увидел добычу, нечто вроде большой сумки, похожей на охотничью. Малый не стал с ней возиться, схватил и дал деру. Тогда и я начал выбираться, собрался с силами, хотя по началу еле на ногах держался, но оставаться там дольше мне не хотелось, больно уж все пакостно выглядело, да и пёс в саду начал выть. Так что я поторопился, только умылся, чтобы людей не пугать. Рука мне досаждала, в локте не сгибалась, но оказалось, пустяки, в частной клинике мне её быстро поправили, искренне поверив, что я подрался с приятелями. Я ничего не украл, может, это станет смягчающим обстоятельством…

Голос на плёнке умолк. Некоторое время мы обедали в полной тишине. Гусиная кожа хрупала на зубах Гени.

Первым нарушил молчание Тиран.

— Узнаете его? Того убийцу?

— А как же! — не колеблясь ответил Бартек. — Я недолго его разглядывал, но внимательно, а под конец даже с большим интересом. Его легко запомнить.

— Ладно. А теперь попробуйте найти его среди этих…

На плёнке послышался шелест и невнятные голоса.

— Ему показали снимки, — пояснил Геня. — Целую кучу, они всегда под рукой лежат. Указал на Доминика, не раздумывая.

— А они… — начала я, но снова заговорил Бартек.

— Вот этот, — твёрдо заявил он. — Не имею ни малейших сомнений. Могу его и в натуре опознать, физическую форму я уже восстановил. Я, наверное, должен признаться, что именно ему надавал по морде на Вилловой. Он напал на Казю. Я только вошёл, услышал какие-то звуки на кухне, бросился туда, как глянул, что там творится, раздумывать не стал. Оказалось, что без кирпича в руке он совсем не страшный, позволил себя выкинуть без проблем.

— А что вы знаете о событиях на Вилловой?

— Как что, я же вам рассказываю…

— Нет, не о последнем происшествии, но о том, что случилось раньше. О двойном убийстве и вынутом из стены кладе.

— Об этом я знаю только то, что мне Казя рассказала, — ответил Бартек, заметно погрустнев. — Мы не виделись четыре дня, я тогда как раз Константином занимался и старался её уберечь от всяких неприятностей. Об этом кошмаре у тётки узнал, только когда припёрся к ней. Выглядел как последний обормот, весь в синяках и с больной рукой. Никакой выгоды от преступления я не поимел, и потому мы тем более должны были рассчитывать только на мою работу. В сущности, благодаря ей я почти вылез из долгов. Дело было серьёзное, срочный заказ, и, между нами говоря, я с ног валюсь от усталости, на этой неделе почти не спал, в общей сложности часа четыре. Но вроде бы Казя говорила, что получит наследство, так что в будущем нам не о чем беспокоиться… Опять же между нами говоря, поверите мне или нет, дело ваше… Не хотелось бы мне жить на деньги девушки, и если бы можно было подождать с моим арестом… Дело в том, что сработали мы очень хорошо и нам новый заказ предлагают, тоже срочный. Может, вы позволите мне им заняться?…

— Что за работа?

— Электронное оборудование для фирмы. Связь, охрана и так далее. Фирма приличная, не из одного человека состоит.

— Будьте любезны, название фирмы, адрес и телефоны.

В голосе Бартека послышалось явно огорчение.

— Вы хотите меня уничтожить? Уж лучше арестуйте! Я же снова окажусь без гроша! Кто подозреваемому даст работу?!

— Обещаем, что в глазах фирмы вы подозреваемым не будете, — твёрдо и настойчиво произнёс Тиран.

Бартек поколебался немного, после чего, видимо, вынул из кармана бумажку и прочитал по ней, потому что фамилии, адрес и телефон прозвучали очень чётко. Тиран спросил его о прадедушке, что они с Казей о нем знают, где искали клады, не появлялись ли в Рубенке, знакомы ли с Райчиком и так далее. Я слушала нетерпеливо, меня обеспокоил незаслуженный, по моему мнению, ущерб, угрожавший молодому человеку.

— И как он это собирается сделать? — с возмущением спросила я Геню. — Я про Тирана говорю, как он будет проверять по фирмам и заказчикам? Козе ведь понятно, менты интересуются парнем, кто же он тогда, как не подозреваемый?

— Какой парень? — поморщился Геня — Какие менты? За кого вы нас держите? Придёт человек в штатском в приватном порядке с вопросом, кто им сделал такое замечательное оборудование, он бы тоже такое хотел. Не подозреваемый, а наоборот, ценный кадр!

Снова зазвучала запись. Тиран по-прежнему напирал на Бартека.

— Зачем пани Пясковская была у соседей пани Бернацкой на Фильтровой улице?

— Что? — искренне удивился Бартек.

Тиран повторил вопрос деревянным голосом.

— Понятия не имею! Вообще ничего об этом не знаю. Когда она была там?

— Сегодня утром.

— Так откуда мне знать, утром я в глаза её не видел! Она мне ничего не успела рассказать по телефону, велела только идти к вам прямо сейчас. Может, в гости приходила?…

— Она выбрала время, когда в доме никого не было…

Раздались какие-то непонятные звуки, и запись прервалась. Почти половина гуся исчезла с блюда. Я уставилась на Геню испытующим взглядом, исполненным, как я надеялась, большой внутренней силы. Бесполезно. Геня размяк, как масло в жаркий день, и никакому влиянию не поддавался.

— Эта Казя всегда выбирает подходящее время, — сказал он. — В этот самый момент позвонили снизу, пришла пани Пясковская и рвётся к Тирану. Пропустили её, понятное дело, и сейчас будет продолжение.

Вступительные слова Тирана, видимо, не были записаны, потому что сразу заговорила Казя.

— Вот, — произнесла она, явно расстроенная. — Это то, что я скрывала…

— Что это и где вы это нашли? — спросил Тиран, как положено.

— Среди бумаг, которые тот тип выбросил. За шкафом. То есть вообще-то это копия, а не оригинал, я сделала ксерокс. Оригинал написан рукой моего прадедушки, и я хочу иметь его в своей собственности.

— И что это было? — нетерпеливо спросила я, потому что в комиссариате наступило долгое молчание. Тиран, видимо, разглядывал документ.

— И поэтому вы пошли к соседям пани Бернацкой?

— Да. Сами видите, прадедушка написал «фамильные ценности». Может, у меня заскок, но я хочу иметь все, что принадлежало семье. Сразу скажу, я не нашла там ни одной драгоценности, полагаю, бабушка их давно вынула, в той квартире жила моя бабушка, вам, наверное, об этом известно?… Я нашла письма, очень личные, очень интимные, мне стало понятно тёткино отношение ко мне, но я хотела бы избежать публичных признаний…

— Тиран тоже человек, — сообщил Геня. — Позволил ей рассказывать без протокола и не станет эти показания привлекать к делу. У тётки её, упокой Господи её душу, точно с головой не в порядке было, чокнутая. По-моему, свихнулась на сексуальной почве.

Следующий вопрос Тирана относился к Бартеку.

— А как вы выбрались из долгов?

— Занимал у одних, чтобы отдать другим. Такая вот карусель. Возвращал по частям, а сегодня, получив деньги, почти все раздам. Больше уж я такого дурака не сваляю. Если бы вы мне оставили немного времени…

— Перестаньте, — чётко произнёс Тиран, вдруг явно разозлившись. — Вы и в самом деле воображаете, что мы не различаем степени виновности? То, что вы нам рассказали, подтверждается вещественными доказательствами, найденными на месте преступления, и показаниями убийцы. Мы тоже иногда головой думаем и понимаем разницу между таким, как вы, и таким, как подозреваемый Срочек. И нечего тут голову мне морочить…

На этом запись кончилась, а Геня расхохотался.

— Во втором часу ночи все пали друг другу в объятия, Казя поплакала, и можно было расходиться по домам. Где шампанское? Когда передо мной гусь, я обо всем забываю, но гуся, похоже, уже нет…

Януш молча вынул из холодильника шампанское. Выражение лица у него при этом было какое-то странное.

— Ничего, куплю другую, — пробормотал он себе под нос. — Успеет охладиться…

Я немножко знала его, потому молчала как рыба, пока Геня не ушёл. Посуду они вымыли вдвоём без моего участия.

— Ну? — набросилась я на Януша, как только за Геней закрылась дверь.

— Милая моя, не притворяйся, пожалуйста, что ты ничего не понимаешь, — сердито сказал он. — Тиран закрыл дело, потому что у него все есть: обвиняемый, доказательства и свидетель, а также новое дело. Работы теперь хоть отбавляй, и он не только может, но и должен опустить те подробности, которые имеют мало отношения к расследованию. Я же, напоминаю тебе, пенсионер на заслуженном отдыхе.

— И что?

— И ничего. Пойди к себе и посмотри на телефон.

Мне проще было выполнить его просьбу, чем добиваться объяснений. Автоответчик мигал. Я нажала на голубую кнопку.

— Я прошу прощения, мне очень неловко, но умоляю вас, перезвоните мне, как только вернётесь, — с отчаянием в голосе сказала Казя. — Вижу, что вас нет дома, буду ещё пытаться, я все время на Вилловой и тут останусь. Бартек со мной, мы хотим прийти вместе, я вас очень прошу, пожалуйста…

Я вернулась к Янушу.

— Казя с Бартеком будут здесь через каких-нибудь полчаса, — объявила я. — Иди за пивом, оно кончилось. Откуда ты узнал?

— Радость моя, а на что версия про запас, на которую Тиран махнул рукой? Ты спёрла золото на Вилловой? Кто оставил дверь открытой? Кто сбежал у тебя из-под носа на чердаке? Для своего личного удовольствия я хочу распутать это дело, и сдаётся мне, что у меня очень хорошие шансы…

* * *

— Я была там, — сказала Казя.

Мы сразу поняли, где и когда она была, и ждали продолжения.

Они пришли вместе. Я с любопытством оглядела Бартека: красивый парень, хоть и с веснушками. Определённо вызывает симпатию. Казя без возражений согласилась на присутствие Януша. Тот улыбнулся ей и тем самым сразу расположил к себе. И это вовсе не ревность во мне говорит…

— Я была там, — повторила Казя. — Могла бы спасти ей жизнь. И не сделала этого. Я хочу вам все рассказать, сбросить с души камень, и поступлю так, как вы посоветуете. Начну с самого начала… Когда переехала от тётки, я почувствовала себя свободной, начала жить по-человечески, но мне по-прежнему не давали покоя те альбомы с фотографиями. Я понимаю, что нормальному человеку трудно такое понять, возможно, на меня напало безумие, но я не могла и не хотела от него излечиваться. Лица родителей… Господи, они мне снились по ночам… О деньгах я и не думала, не верила в их существование. Пани Крыся говорила? Ну и что с того, преувеличивала, наверное, так мне казалось, либо все уже давно было истрачено. Но фотографии… Я знала, что по своей воле она мне никогда их не отдаст… Иногда она выходила из дома за покупками, чаще за лекарствами. Давно ещё, когда я там жила, я сделала оттиски ключей в пластилине, я много возилась с пластилином и умела с ним обращаться… Слесарь сделал ключи, она не знала, что они у меня есть. Слесаря не любят работать с оттисками, это всегда подозрительно, но я его обманула, соврала, что потеряла свои, уронила в шахту лифта и не могу достать, а тётке боюсь признаться. Он пожалел меня и сделал.

Она вздохнула, словно снова переживая радость и удовлетворение оттого, что у неё есть наконец собственные ключи и она может входить в квартиру на Вилловой когда захочет. Несомненно, таким образом она приобрела некоторую независимость от тётки.

— Я подкарауливала её, — продолжала Казя. — Когда она выходила, я шла в квартиру и принималась искать, методично и осторожно, так, чтобы следов не оставить. Последнее было не трудно, сами знаете, что там творилось, бардак несусветный. Дважды она меня чуть не поймала, но только чуть. Первый раз это случилось несколько недель назад, поисками я занялась не очень давно, полтора года тряслась от страха… Я вдруг услышала, что открывается дверь, и спряталась в спальне. Зная её привычки, была уверена, что в спальню она не войдёт. Я ждала, надеясь сбежать, когда она усядется перед телевизором. Дверь я умела открывать бесшумно, специально замок маслом поливала, но тётка все ходила туда-сюда, хлопала дверьми, щёлкала ручками, я не могла… И тут явился Райчик, в последнее время он её чаще навещал, чем прежде. Они сели в гостиной. Я выжидала, когда появится возможность сбежать, потому не только слушала их разговор, но и видела их лица. Урывками, конечно, но этого хватило. Они разговаривали о сокровищах прадедушки. Не страну пересказывать, замечу только, что я уже кое-что слышала на эту тему и меня не удивила их беседа. Райчик втолковывал ей, что и в этой квартире, может быть, что-нибудь спрятано, у него есть сведения; если она разрешит ему поискать, он с ней поделится добычей. Она не соглашалась, нет и нет, а сама пыталась окольным путём выведать у него, где именно может находиться тайник. Он своё, она своё, сказала, что все, что есть в этом доме, принадлежит ей и ни с кем делиться она не собирается, а он убеждал её, что без него она не найдёт. Тогда она вдруг объявила, что продаёт квартиру, будет ремонт и при ремонте все отыщется, она же переедет к племяннице. Я похолодела. «То-то панна Казя обрадуется», — сказал Райчик с каким-то жутким смехом, и она, Господи прости, тоже засмеялась…

Казя умолкла, словно у неё сдавило горло. Мы тоже молчали. Я вдруг осознала, что происходит необычная вещь: рассказывая, Казя смотрела не на Януша, но на меня, однако!…

Девушка перевела дух и продолжила рассказ.

— Честно говоря, я тогда не приняла это всерьёз, ту фразу о квартире. Решила, что она все выдумала назло Райчику, но все равно, от такой шутки мне стало не по себе. Только позднее, то есть теперь, когда нашлись письма, я поняла, что она действительно имела такие намерения и даже начала осуществлять их, правда неумело. Но я встревожилась. Как представила себе, что будет, так мне стало жутко… Ну, в общем, это повлияло на моё к ней отношение…

Она снова замолчала. Я отлично понимала её. Когда-то, очень давно, у меня был похожий сон, я проснулась в холодном поту, чуть ли не с сердечным приступом.

Но то был сон, а Казя столкнулась с реальностью. Меня вдруг охватило беспокойство. Боже правый, неужели она убила тётку и теперь хочет нам в этом признаться? И на кой черт мне Януш сдался, слушала бы одна и навсегда сохранила бы в тайне! Я вовсе ей не удивляюсь, куда ей было деваться? Разве что сбежать на край света, в Гренландию например, вместе с Бартеком, специалисты по электронике везде нужны, там и дожидаться, когда тётка помрёт своей смертью…

Эти мысли пронеслись в моей голове с быстротой молнии. Казя взглянула на меня.

— Нет, я не убивала её, — тихо сказала она, и я почувствовала огромное облегчение. — Но она совсем потеряла человеческий облик и превратилась в кошмарное существо. Возможно, и нашло на меня какое-то помрачение ума и души…

— Ничего страшного, — торопливо вставила я. — С кем не бывает. Придерживайтесь, пожалуйста, фактов, что дальше было?

— Тот смех… До сих пор в ушах стоит…

— Неважно, милая, смеялась-то она не тебе в лицо, а Райчику, — утешительным тоном произнёс Бартек. — Вот пусть они на том свете теперь и выясняют отношения. Давай закончим с этим психоанализом и забудем про тётку навсегда.

Казя взглянула на него и, должно быть, приободрилась, потому что взяла в себя в руки и вернулась к основной теме.

— Да, действительно. Прошу прощения, глупо себя веду, вспомнила те её слова и вдруг разволновалась, нервы наверное, сейчас пройдёт. Так вот, я подглядывала и подслушивала, думая только о том, как бы сбежать побыстрей. Она пошла в кухню варить кофе, и надо было видеть, как он на неё посмотрел. Меня дрожь пробрала от этого взгляда, уже тогда я поняла, что он её убьёт. Но не захотела останавливаться на этой мысли… Заглянула в кухню, тётка варила кофе, однако взяла с полки бутылку с мухомором, встряхнула её, посмотрела на свет, поколебалась и поставила на место. Вернулась в комнату и вдруг переменила мнение, согласилась на разгром квартиры, торговалась при этом, требовала себе почти всю добычу, Райчик уступал. Я была уверена, что он её обманет. Следовало предостеречь их обоих, каждый замышлял что-то против другого. Не предупредила…

Потом убедила себя, что мне померещилось от излишней впечатлительности, ни слова никому не сказала, а сама стала какой-то такой… бесчувственной, ожесточённой…

А потом наступил тот день…

Я прокралась в квартиру, как обычно, и опять плохо рассчитала время. Опять она меня застигла, вернулась с какими-то покупками, и сразу следом за ней пришёл Райчик. Я сидела в спальне. Тётка моталась между кухней и гостиной, потом осталась с Райчиком в комнате. Я собиралась выскользнуть, но тут вышел Райчик, направился в кухню, она за ним. Райчик взял наш молоток, настоящий кузнечный молот, такой большой… Я снова замерла. Они вернулись в гостиную, и я услышала, как Райчик начал долбить стену. Тётка вынесла на кухню какую-то посуду, встала на пороге комнаты и сказала, я отчётливо её слышала: «Не будет никакого дележа, в этом доме все моё, можете больше не беспокоиться». Она торжествовала, Райчик показал ей место, и она чувствовала себя уверенно. И ещё добавила, так язвительно и насмешливо, как только она могла, что он хотел её отравить, она видела, как он яд в рюмку наливал, потому и в рот не взяла и не возьмёт. Пошла опять на кухню, Райчик за ней, в дверях тётка обернулась, и он ударил её молотком…

Казя снова на секунду умолкла, закрыла глаза, открыла, вздохнула глубоко. Януш решительным жестом подвинул ей рюмку коньяку. Она выпила без возражений.

— Нет, погодите, — сказала она несколько секунд спустя. — Прежде была эта история с Бартеком. Вы, наверное, в курсе дела. Его обвели вокруг пальца, должен был восемьдесят миллионов, где нам было взять такие деньги. Он места себе не находил, тогда я вспомнила… Нет, слово неподходящее, я всегда помнила о том, что говорила пани Крыся… Тогда я рассказала Бартеку о прадедушке. Мы остановились на Константине, потому что там было удобнее всего, дом принадлежал прадедушке, во время войны не пострадал. Бартек отправился на разведку, ходил туда вечерами, днём работал, и так получилось, что мы четыре дня не виделись. Он упорно хотел держать меня подальше от этого, сомневался, что действует законно…

Ну и когда Райчик её ударил… Я окаменела, не шевелилась и, кажется, ни о чем не думала. А он спокойно вернулся в гостиную, вынес оставшуюся посуду. Я подглядывала сквозь щель, мне стало страшно: если её убил, то и меня убьёт. Он стал дальше долбить стену, я немного пришла в себя, попыталась прокрасться к двери, но вдруг все смолкло, он перестал долбить, чем-то шуршал, бренчал… На мгновение стало совсем тихо, потом вдруг раздался страшный грохот. И звон. И опять все затихло. Я осторожно заглянула в комнату. Он лежал на куче мусора, а рядом были рассыпаны золотые монеты. Не хочу себя оправдывать, не за тем сюда пришла, но я была словно в тумане. Когда неожиданно увидела золото, то подумала только обо одном: это спасение для Бартека, для нас…

Не знала, жив ли он ещё. Не дотронулась даже до него, не проверила. Чувствовала себя в полной безопасности и, конечно, вспомнила о своей навязчивой идее, о фотографиях. Теперь я могла их найти…

Мне уже оставалось немного мест обыскать и не надо было больше осторожничать. Вывалила все, нашла альбомы. И забрала золото. Не позвонила в «Скорую помощь», не попыталась их спасти, страшное свинство с моей стороны, наверное, но что-то у меня в голове сдвинулось, оторопь какая-то нашла. Сейчас я не могу вспомнить, о чем я тогда думала. Возможно, ни о чем…

Торопливо собрала монеты, запихнула их в сумку, она стала ужасно тяжёлой, я ничего не чувствовала, только стремление заполучить золото и радость оттого, что наконец-то я держу в руках то, чего она мне не хотела отдать… Остальное меня не волновало. Я сбежала. Возможно, машинально заперла бы дверь, но услышала лифт, кто-то поднимался. У меня были заняты руки, альбомы и эта тяжеленная сумка с золотом… Испугалась, что меня увидят, только сейчас мне это пришло в голову, я оставила замок в покое, попробовала прикрыть дверь локтем, но лифт приближался к нашему этажу, я побежала. Спустилась по лестнице, в том доме никто не ходит по лестнице, все пользуются лифтом…

И признаюсь вам, потому что это меня угнетает. Меня переполняло удовлетворение, торжество, радость; ни малейшей жалости, тревоги, беспокойства я не испытывала, словно подлая тварь. Уж не знаю, каким чудом меня никто не заметил, прошла через двор, на Пулавской поймала такси…

— Вы проверили, — внезапно внушительным тоном произнёс Януш.

Погруженная в себя Казя вдруг словно очнулась. Удивлённо и вопрошающе она взглянула на Януша.

— Что?…

— Вы проверили, живы они или нет. Они уже были мертвы. Поэтому вы и не вызвали «скорую». Вы были в шоке и не помните всего.

Я заметила выражение лица веснушчатого Бартека. Он смотрел на Януша как на икону. Я забеспокоилась, как бы он не рухнул на колени и не перебил посуду, которой был уставлен стол. Казя казалась озадаченной.

— Но…

Она осеклась под взглядом Януша. Тот уже ничего не говорил, лишь смотрел на неё в упор, и было очевидно, что возражений он не примет. Казю словно отпустило, и она опять перевела дыхание.

— Ну ладно, не стану спорить… Потом я даже не скрывалась, у меня было много работы, и я с нетерпением ждала Бартека, нигде не могла его найти. Часть того золота продала сразу, монеты в хорошем состоянии, одному типу… знакомому моего заказчика. Сообразила, что он богатый, выследила его и отправилась за ним в казино, накрасилась иначе, надела парик, он не узнал меня, купил двадцатидолларовые монеты за восемьдесят миллионов, так что деньги для Бартека у меня уже были, и можно было оставить прадедушку в покое. Потом… или тогда же, уж сама не знаю… мне пришло в голову, что меня найдут, найдут и золото и все заберут. Решила вынести его из дома и где-нибудь спрятать. На чердаке на Вилловой, хорошо знала этот чердак. Поехала, спрятала в старых горшках, тогда вы меня и увидели, я уже выходила… Потом был у меня обыск, ничего не нашли, потому что ничего уже и не было…

— А деньги? — перебила я, несколько удивившись, как сумма в восемьдесят миллионов прошла мимо внимания Гени, быть такого не могло.

— Все вместе спрятала, и деньги, и золото. И сразу после обыска поехала за ними и привезла обратно, решив, что второй раз обыскивать не будут, зато могут осмотреть чердак. Ну а потом объявился Бартек…

— Выглядевший как последний обормот, весь в синяках и с больной рукой, — пробормотал Януш.

— И теперь я не знаю, что делать. Я нашла список прадедушки, то золото с Вилловой вовсе не было нашим, в списке его нет. Я все время врала, сколько могла. Не знаю, что мне за это будет, но не хочу больше жить под гнётом, больше нет сил. Наверное, мы должны его возвратить, но не знаем как и не знаем, что будет, если признаемся во всем, а без этого ведь не обойдётся. Анонимно?… Не выйдет. Я не предотвратила преступления, достаточно было бы, наверное, показаться Райчику… Или тётке… Нет, она бы и в моем присутствии его убила, возможно, даже обрадовалась бы, что втянула меня в историю, я не смогла бы ей помешать… Боже, о чем это я?… Ах да, о деньгах. У меня есть деньги, нашла сберегательные книжки на моё имя, оставленные ещё бабушкой, и многое другое, но то золото было чужим…

— Да успокойтесь же вы наконец! — сурово перебила я. — Никакого возврата!

— То есть как?…

— А так. Кому вы собираетесь возвращать? Государственной казне? Чтобы министерство финансов себе большую премию выписало?…

— Перестань! — сердито потребовал Януш. — Хочешь, чтобы тебя привлекли к суду?!

— Хочу. То-то будет шуму!

— Чокнутая!…

— Вы полагаете, что просто можно все оставить как есть, и не морочить себе голову? — вмешался Бартек, явно заинтересовавшись. — Я не сильно жадный, но все эти разборки…

Я сорвалась с места, уронила пепельницу, подбежала к письменному столу и нашла уголовный кодекс. В поисках соответствующего параграфа я его чуть не разодрала на части, наконец нашла нужную страницу.

— Если лицо в течение двух недель со дня обнаружения чужой вещи, — с остервенением читала я, а Януш со щёткой и совком в руках замер на пороге, — либо чужого заблудившегося животного… нет, животных оставим в покое, они имели в виду коров… не донесёт об этом властям… и так далее… либо иным способом не найдёт законного владельца, то оно подлежит денежному штрафу до полумиллиона злотых либо общественному порицанию. См, дополнение, стр. 15. Черт, нет у меня дополнений… Ну, может, сейчас это уже пять миллионов, а не половина. Отошлите в государственную казну пять миллионов, получите квитанцию и пошлите всех к чертям! Не знаю более глупого чтения, чем уголовный кодекс. Вот, пожалуйста: лицо, не обеспечившее надлежащего порядка в месте, представляющем опасность для жизни и здоровья людей, подлежит лишению свободы либо денежному штрафу. Оставили дыру на шоссе, человек попал в аварию, машина за шестьсот миллионов разбита, владелец навсегда остался инвалидом, а виновный отсидит трое суток…

— Ради Бога!!. — страшным голосом возопил Януш, а пепел с окурками слетели с совка.

Казя и Бартек ошалело смотрели на нас. Я опомнилась.

— У каждого своё хобби, — мрачно пояснила я. — Ну ладно, не буду о политике, за это можно сесть на две недели. Так, действуя в рамках закона… или иным способом… Можете дать объявление в газете, мол, так и так, найдены золотые монеты, просим владельца объявиться… Надеюсь, владелец не объявится, для этого ему пришлось бы встать из могилы, а если совесть вас мучает, можете отказать всю сумму бездомным животным, какому-нибудь приюту или дамочке, спасающей кошек и собак. Мы живём в мире людей, и люди как-нибудь выживут, а вот животные нет, они беззащитны!…

Я села на своего любимого конька и метала громы и молнии. Совок с окурками, заново сметёнными с пола, а также щётку Януш оставил на лавке в прихожей, не рискнув внести в кухню. На следующий день мы оба о ней забыли и я на все это уселась. Казя была явно ошарашена, Бартек, похоже, вник в ситуацию.

— Она правильно сделала, что выбрала вас, — убеждённо произнёс он. — Не согласитесь ли вы быть свидетелем на нашей свадьбе?…

Януш вернулся на своё место за столом. Я сбегала на кухню и с торжественным видом принесла бутылку шампанского.

— Ну? — вопрошающе обратилась я к нему. Он глубоко вздохнул, посмотрел на гостей, посмотрел на меня.

— Ты из всего устроишь балаган… Пани Казя, вы позволите мне так вас называть?… Я в курсе событий. Ваше личное дело, отнесёте ли вы венок на могилу Райчика, а также на могилу тётки, станете ли финансировать животных, но на официальном уровне лучше придерживайтесь первоначальных показаний. От объявления в газете тоже, думаю, толку не будет. Когда будете оформлять получение наследства, с вас возьмут немалый налог, а ремонт квартиры можете начинать прямо сейчас. У меня к вам есть одна личная просьба, можно?

Все одновременно кивнули утвердительно и с большим интересом ждали продолжения.

— Не пригласите ли вы на свою свадьбу ещё одного человека, моего приятеля…

* * *

— Догадываюсь, что ты имел в виду Геню, — сказала я, когда мы остались одни. — Но зачем?

— Затем, что, между нами говоря, это будет его последней возможностью как следует поесть, — меланхолично ответил Януш. — Радость моя, я же говорил тебе, что расследование запасной версии я провожу для моего личного удовольствия, но пусть и Геня что-нибудь с этого поимеет. В конце концов, именно Казя внесла путаницу в дело и стала причиной невыясненных обстоятельств, а Бартек немного добавил. Тирану о золоте расскажу с глазу на глаз в своё время, чтобы он успокоился и перестал тебя подозревать. К делу Доминика эта история, в общем, не имеет никакого отношения. Сейчас он придерживается мнения, что монеты вынула тётка, возможно, ещё при жизни мужа, а из Райчика сделала дурака так просто, ради смеха.

— И отравила его тоже ради смеха?

— Неважно. И он мог шутить, когда ударил её молотком по голове, расследование остановлено за смертью обвиняемых. Доминика, по моему мнению, будут судить за непредумышленное убийство, хотел только оглушить, да вот не повезло. Казя и Бартек выходят сухими из воды, но вряд ли это обстоятельство представляет опасность для окружающих. Пусть я больше в глаза не увижу жареного гуся, если они ещё когда-нибудь совершат, я уж не говорю преступление, но хотя бы самый глупый проступок. Думаю, они сыты по горло.

— Я тоже так думаю, — согласилась я. — Пожалуй, ты прав, Гене следует компенсация, хотя он и так много чего слопал, но я не в обиде. Я только хотела бы знать, кто будет готовить свадьбу. Помещение есть, квартира на Вилловой; полагаю, перед свадьбой её отремонтируют, ну а что, если Казя не умеет готовить?

Януш так посмотрел на меня, что я невольно принялась обдумывать свадебное меню. А потом мне пришла в голову ужасная мысль. Боже правый, ведь они изо всех сил постараются впутать меня в первое же преступление, какое им подвернётся, и снова Геня станет есть один раз в день…


Примечания


1

Горпина — сладострастная великанша, персонаж романа Г. Сенкевича «Хвала и слава».

(обратно)


2

Славка-завирушка по-польски звучит «пегаса».

(обратно)


3

От sroczka («срочка») — мухоловка-пеструшка.

(обратно)

Оглавление

  • * * *
  • X