Анна и Сергей Литвиновы - Девушка без Бонда

Девушка без Бонда 981K, 229 с. (Авантюристка (Литвиновы)-12)   (скачать) - Анна и Сергей Литвиновы

Анна и Сергей Литвиновы
Девушка без Бонда


Часть I

Он смотрел на девушку, прекрасную, как само море.

Мокрые волосы до плеч. Совершенная фигура. Идеальная грудь. Длинные ноги. Влекущий изгиб бедер.

Она походила на Афродиту, только что родившуюся из морской пены.

Абсолютно нагая Афродита двадцать первого века.

На пустынном вечернем пляже, едва освещенном огоньками с далекой набережной, больше никого не было. Ни единая живая душа не видела их.

Димитрис осмотрел девушку всю, с головы до ног. Дыхание его помимо воли участилось. В горячей молодой крови стало разливаться желание. Хотелось взять незнакомку за руку, притянуть ее к себе и…

Но тут его взгляд задержался на глазах девушки. Они были голубыми, бездонными. И – абсолютно пустыми. В них ничего не отражалось.

«Наркоманка, наверное», – с неудовольствием подумал Димитрис. Он не любил наркоманов. Брезговал ими. Даже если наркоша вдруг оказалась бы столь прекрасной, как эта незнакомка.

Но… Он все-таки не смог равнодушно обойти ее и продолжить свою одинокую прогулку по ночному пляжу. Наверное, его удержала ее красота. И нагота. И еще то, что девушка казалась такой несчастной и дрожала от холода.

Димитрис скинул с себя куртку и протянул ее обнаженной незнакомке.

Она покорно взяла одежду и еле слышно, заученно, словно автомат, прошептала по-английски: «Спасибо». Однако затем девушка застыла, с минуту удивленно смотрела на куртку («да у нее точно с головой проблемы!») – но все-таки сообразила, накинула ее на плечи. Кожанка оказалась ей велика, и нагая красотка закуталась в нее.

– Кто ты? – спросил Димитрис по-английски.

Вопрос дошел до девушки – парень понял это по тому, как дрогнули ее зрачки. Но с ответом она медлила, по ее лицу волнами пронеслись сначала непонимание, затем ужас. Наконец незнакомка тихо проговорила:

– Я… не… знаю…

«Сто процентов: у нее передоз», – решил Димитрис.

Летом сюда, на остров, на яхтах или на паромах, приезжали самые разные туристы. Хватало и выпивох, и гулен, и любителей травки. Однако сейчас осень. И хотя море еще теплое – сезон завершен. Шумные компании англичан и немцев давно разъехались по своим Манчестерам и Дюссельдорфам. В тавернах вечерами скучают по двое-трое тихонь-отдыхающих. Откуда же взялась голая наркоманка?

В любом случае Димитрис не хотел ее отпускать. Девушка выглядела такой несчастной и растерянной! Он спросил, по-прежнему по-английски, тихо, медленно, раздельно:

– Как – тебя – зовут?

И снова на лице прекрасной незнакомки отразились непонимание, а затем бесплодная попытка вспомнить и, наконец, страх. И последовал все тот же растерянный ответ:

– Не знаю…

Хотя девушка говорила с Димитрисом на языке «битлов» и Боно, в ее речи едва уловимо, но чувствовался акцент. И не похожа она была ни на англичанку, ни на американку. Тип лица скорее славянский. Или, может, скандинавский? (Парень в этом не сильно разбирался.) Белокурая, явно некрашеная. Так кто она: болгарка, румынка? Или полька? А может, шведка или норвежка? Кто знает, откуда ее занесло на остров?

Димитрис предпринял новую попытку наладить контакт с красоткой:

– Откуда – ты – приехала? Где ты живешь?

На лице незнакомки опять отразилось мучительное желание вспомнить, а затем – ужас, что у нее ничего не выходит. И вновь прозвучали тихие, стыдливые слова:

– Я… Я не знаю… Прости…

То ли от расспросов и бесплодных попыток вспомнить, то ли от холода девушку стала бить дрожь. «Да она замерзла», – подумал Димитрис. И правда: в воздухе разлита осенняя вечерняя стынь – его вон самого, как он снял с себя куртку, ветер пробирает до костей. Да и море уже намного холодней, чем летом. «Зачем она купаться-то полезла в такую погоду? – удивился про себя Димитрис и решил: – Девчонка точно откуда-то с севера. Только разные норвежцы и шведы способны плескаться в такой холод. Или все-таки она немка? Нет, немки такими красивыми не бывают… А может, русская?»

Тут он вдруг понял, что знает, что делать с девушкой. Взял ее за руку, произнес:

– Пойдем.

И она послушалась. И покорно пошла с ним рядом по ночному пляжу.

* * *

Для того чтобы скрываться, не нужен райский уголок.

Слишком много беглецов спалили себя потому, что выбирали в качестве убежища рекламный рай в духе «баунти». Но те, кто тебя ищет (кем бы они ни были), редко бывают дураками. И в первую очередь обращают внимание на безмятежные тропические острова.

Большой город тоже не очень подходит для того, чтобы исчезнуть, раствориться в нем. Даже в громадном мегаполисе вроде Нью-Йорка есть вероятность однажды случайно столкнуться нос к носу с тем, кто знал тебя в прошлой жизни. Именно так – невзначай встретившись со знакомыми на улице, в вагоне метро или на эскалаторе – засыпались многие беглецы.

Поэтому он выбрал для себя настоящую задницу мира. Совершеннейшую дыру.

Но лучше жить в дыре, чем не жить вовсе.

Здесь дуют постоянные ветра, и проживает всего шестьсот человек, и связь с большим миром – только морем. А единственная дорога из порта ведет в верхний город через ущелье. Паром, как и дорогу, легко контролировать. Достаточно пары знакомых в порту да хороший бинокль… И нет здесь обычной для курортов суеты, нет ни единой достопримечательности. Лишь летом сюда заезжают безумные туристы-экстремалы, как правило, американцы. Останавливаются в нескольких крохотных гостиницах, которые тоже легко проверить…

Да, здесь идеальное место для того, чтобы схорониться навсегда.

Скрыться от правосудия.

Или от кредиторов.

Или от мафии.

Или от тех, других и третьих, вместе взятых.

* * *

Димитрис и девушка рядом прошли по спящим улицам нижнего города – порта. Ни один человек не встретился им на пути. Все магазины закрыты, все жители – те немногие, кто не уехал на зиму на материк, – улеглись спать. Только на самом берегу еще работало несколько таверн, но Димитрис намеренно обошел их далеко стороной.

Девушка шла рядом с ним покорно, словно кукла или автомат. Куртка, которую он ей одолжил, прикрывала ее вплоть до бедер. Длинные, стройные ноги выглядывали из-под одежды. Парень невольно бросил на них взгляд и почувствовал, как желание вновь поднимается в нем.

Он был готов наброситься на девушку прямо сейчас – на дороге, на пустыре. Но Димитрис смирил себя. Так будет неправильно. Воспользоваться ее слабостью и одурением – не по-божески. Нет, он должен потерпеть, выждать и чуть позже получить все сполна. И по-трезвому, а не с обдолбанной дурочкой. Если, конечно, девушка оценит его и окажется благодарной.

Они начали подниматься в гору. Здесь беспрепятственно гулял ветер. Димитрису стало совсем холодно в одной рубашке. А девушка, кажется, согрелась в его куртке. Она машинально перебирала босыми ногами по не успевшему остыть асфальту. Незнакомка шла чуть впереди, и Димитрис невольно опять смотрел на ее ноги. Теперь не только из-за вожделения. Что-то странное было в том, как они выглядели, но он все никак не мог понять, что именно.

Он не надеялся наладить с девушкой контакт сегодня. Вот она проспится, и, быть может, тогда… Поэтому Димитрис заговорил исключительно для того, чтобы рассеять гнетущее молчание. Просто, чтобы не слышать больше посвиста ветра, сказал снова по-английски:

– Нам туда, в Хору, или верхний город. – И указал рукой на притулившиеся к макушке горы, прямо к скалам, белые домики – в свете луны их было видно даже ночью.

Он почти не надеялся на ее отклик. Ответа и не последовало.

«А почему я, собственно, разговариваю с ней на „инглише“? – вдруг подумал Димитрис. – Потому что она выглядит как туристка и совсем не похожа на гречанку? Но вдруг она знает греческий?»

И он произнес по-гречески:

– Мы идем в Хору. Я там живу, и там живет моя бабушка. Я не причиню тебе вреда.

Девушка обернулась на звук его голоса. По выражению ее лица было ясно, что она не поняла ни слова. Незнакомка, как он и решил сразу, явно не гречанка.

– Что? – переспросила она по-английски.

– Я говорю, мы идем в дом моей бабушки.

Девушка покорно кивнула, не выразив ни удивления, ни страха, и, снова понурив голову, продолжила путь.

Они поднимались все выше и выше, уже стали видны крыши нижнего города и бухточка, в которой стояло на якоре несколько яхт. «Наверно, она упала в воду с одной из них. Перепила, перенюхала или чего другого перебрала? Вот и вывалилась за борт… А может, просто решила поплавать… И завтра утром ее начнут искать оставшиеся на яхте проспавшиеся спутники. А как без спутников? Такая красавица просто не может путешествовать одна… Поэтому времени у меня, чтобы наладить контакт, на самом деле не очень много».

И тут вдруг Димитрис понял, почему его так смущал вид ног незнакомки. Да и не только ног! И ее лица, и всего ее тела. Она была совсем незагорелой. Абсолютно белокожей.

Как можно отдыхать в Греции и совершенно не загореть? Сюда, на остров, она могла добраться только на яхте или на пароме. Солнце даже в сентябре в Элладе жаркое, особенно для таких светлокожих северных созданий, как она. Загорают они (или сгорают) в момент. А девушка что, специально пряталась от дневного светила в трюме яхты или парома? А когда выходила на палубу, надевала длиннополый халат и паранджу?

«Вряд ли она туристка», – подумал Димитрис.

Но кто же она тогда?

* * *

– Ну что? – в голосе телефонного собеседника слышалось нескрываемое нетерпение.

– Пока ничего. Мы передали ориентировку на нее в Каир, Тель-Авив, Афины, Анкару. Даже в Тирану и Рим. Довели фото и приметы до всех сотрудников. Они ищут. Но пока, увы, ничего.

– Никаких следов?

– Ни малейших.

* * *

Дорога пошла круто в гору. Девушка дышала тяжело, но ровно, дыхание ее не сбивалось. Димитрис понял, что она, во-первых, не курит (и это ему понравилось), а во-вторых, хорошо тренирована.

Но наркоманы, они ведь, наоборот, обычно дымят как паровозы. Сигареты для них первая ступенька к анаше, а потом все хуже, хуже… И еще торчки совсем не тренируются. Здоровье у них ни к черту.

Значит, красотка не наркоманка? Но тогда что с ней? И кто она такая, черт возьми?

Наконец они вошли в Хору – на крутые, взбирающиеся меж белых домов улицы-ступеньки. В верхнем городе, практически опустевшем и обезлюдевшем ближе к зиме, завывал ветер. Ни единого окна не светилось. Практически все закрыты ставнями или заколочены. Мало кто здесь остался жить – уехали или насовсем, или хотя бы на зиму.

Димитрис и сам давно бы отправился искать счастье на материк, если б не бабушка. А она наотрез отказывалась покидать дом своих предков.

«Я не брошу наш дом… И нашу фамильную часовню: кто тогда будет за ней ухаживать?» – все время твердила старуха.

«Бог нас с тобой простит, бабушка», – обычно отвечал он.

«Тебя-то, молодого, простит. Сделает скидку на то, что ты глуп, не ведаешь, что творишь… А вот меня господь не помилует… Поэтому ты уезжай. А я здесь останусь».

Но Димитрис не мог бросить бабушку одну. В верхнем городе зимой закрывалась и крохотная таверна, и даже единственный магазинчик. Все продукты ему приходилось таскать пешком в гору. Машины у них не было, и не было даже мопеда.

Бабушка не сможет спускаться вниз, к порту, за провизией, а потом пешком подниматься наверх. Она даже до фамильной часовни с трудом доходит и очень горюет, что после ее смерти церквушка придет в запустение, ведь ни единой родственницы-женщины у них в роду не осталось. Некому будет передать ключи и утварь, разве только чужим людям. «Хоть бы ты, Димитрис, женился», – много раз с тоской и надеждой говаривала бабушка.

И как ей объяснить, что, даже если б захотел, он бы не смог жениться – у него нет постоянной работы и, значит, не имеется средств, чтобы содержать семью. И неужели найдется какая-нибудь девчонка, что согласится похоронить себя в глуши? Слушать завывания ветра и ухаживать за старой часовней?

* * *

Она не знала о себе ничего. Ни откуда она родом, ни как ее зовут, ни кто ее родители. Голова была совершенно пустой. Ни единой мысли. Ни одного воспоминания. Ее жизнь, казалось, началась час назад на пустынном пляже. Что было с нею раньше? Она силилась вспомнить, но ни единого просвета, только сильнее начинала болеть голова.

И еще она была покорна всему. Она не могла ничему сопротивляться. Ни чьей воле.

Этот смуглый парень с очень черными глазами тащил ее куда-то в гору, где в свете луны белели налепленные на скалу домики. Зачем она с ним идет? Что будет дальше?

У нее не было сил: ни для того, чтобы сопротивляться, ни для того, чтобы хотя бы даже задуматься о том, что с нею происходит.

* * *

Они одолели еще несколько десятков ступеней по крутой улочке и очутились в домике, где жил Димитрис. По традиции он напоследок бросил взгляд вниз. Вид, открывающийся с горы, был красивым. Очень. Даже сейчас, когда совсем стемнело, в свете луны вокруг вздымались скалы острова и на полгоризонта серебрилось и чернело огромное море. А далеко-далеко внизу, в бухте, светились палубные огни нескольких яхт да фонарики пары не закрывшихся покуда таверн…

Зрелище захватывало дух. Не случайно всю весну, и лето, и раннюю осень сюда поднимались и поднимались туристы. Бесцеремонно шумели на улицах. Заглядывали в окна домов, заходили, в панамах и бейсболках, в главную церковь и фамильные часовни.

Димитрис ничего не имел против туристов. В конце концов, именно они его кормили. Все больше и больше приезжающих предпочитали не лезть в гору пешком, осматривать красоты острова на своих двоих. Они брали напрокат машину – на день-два. Или хотя бы скутер. А технику им выдавал Димитрис. И чинил ее, когда она ломалась, тоже он… Но ближе к зиме прокатная контора закрывалась, и найти работу на острове становилось очень, очень проблематично…

Парень потянул на себя дверь – дома в Хоре никогда не запирались, даже в туристический сезон. Мотнул головой, приглашая девчонку: иди, мол. Она безропотно шагнула внутрь – и оба окунулись в темноту и духоту маленького помещения с низкими потолками.

Димитрис щелкнул выключателем. Под потолком загорелась тусклая лампочка в абажуре.

Обстановка его дома была спартанской, и Димитрис знал это. Он никогда в жизни не приводил сюда девушек. Не только из-за скудности быта, но и из-за бабушки. Старушка, воспитанница старой школы, считала падшей любую особу, позволяющую себе до брака уединяться с юношей.

Но эту странную все же привел. Просто пожалел ее? Или, может, польстился на легкую добычу?

Он и сам не знал. Наверное, и то, и другое, вместе взятое.

Ему уже случалось заниматься любовью. На пляже или на палубе яхты, как правило, с туристками, обычно сильно подвыпившими – наверно, они забывали его имя прежде, чем их судно снималось с якоря.

Серьезных отношений у Димитриса ни с кем никогда не было. И у него возникла шальная мысль, что, может быть, вдруг… Эта девчонка… Она нравилась ему, ох как нравилась, и она настоящая красавица, ему не доводилось еще видеть таких симпатичных, только разве по телевизору, но он быстро отогнал мысль о том, что с ней у него может что-то сложиться… Во-первых, она странная: наверно, все-таки наркоманка. А может, того хуже – просто ненормальная. Во-вторых, она старше его, и намного. Димитрису летом исполнилось восемнадцать, а девушке, насколько он сумел различить в полусумраке пляжа и дороги, лет двадцать семь. А то и двадцать девять. Да, она прекрасна, но – помимо всяческих других «но» – не слишком ли велика разница в возрасте?

Да и что загадывать! Тем более так далеко. Пока ему надо хотя бы наладить с ней контакт. Разговорить ее.

Незнакомка внимательно разглядывала обстановку домика. И Димитрис попытался увидеть собственное жилище ее глазами. Выходило, по правде сказать, довольно убого. Первая комната, дверь в которую открывалась прямо с улицы, служила одновременно и гостиной, и кухней, и его спальней. В углу – электрическая плитка на две конфорки, рядом порыжевшая раковина и небольшой, изрядно обшарпанный холодильник. Посредине комнаты – круглый стол, подле него – два стула. А у стены, рядком – две застеленные односпальные кровати.

И фотографии на белых стенах: дедушка, родители, другие умершие родственники. И множество православных икон…

За стеной – закуток бабушки. Она хоть и жаловалась на бессонницу, но на деле спала крепко, Димитрис не раз в этом убеждался, возвращаясь из нижнего города за полночь, – ни разу она не проснулась при его появлении, не окликнула внука… Вот и сейчас только носом посвистывала. Слышно было так хорошо, будто бабуля под столом пряталась.

Ну и пусть его жилище самое бедняцкое, подумал Димитрис. Если б не он – девчонке вообще пришлось бы ночевать где-нибудь под лодкой, укутавшись в рыбацкие сети.

– Хочешь есть? – спросил он у незнакомки.

Алчный огонек блеснул в ее глазах, и она кивнула.

Димитрис достал из холодильника сацики[1], намазал толстым слоем на ломоть хлеба, налил стакан домашнего вина, протянул девушке. Она присела к столу, вино понюхала, сморщила носик и отставила в сторону. Ну и ладно. Девчонка и без того под кайфом, зачем ей еще вино!

Зато за хлеб с сыром девушка принялась с жадностью. Димитрис стал готовить на плите кофе. Сварил, разлил в две чашки. Налил из чана чистой холодной воды в два стакана. Девушка доела хлеб, облизнулась, проговорила:

– Очень вкусно.

– Кто же все-таки ты такая? – задумчиво произнес Димитрис, спрашивая скорее не ее, себя: – Даже имени своего не знаешь…

Во взгляде незнакомки опять мелькнула паника. Видно было, что она совершает мучительные усилия, чтобы вспомнить, но у нее не получается. Девушка сделала порывистое движение и в отчаянии закрыла лицо руками. Рукавом куртки она задела стакан с водой, тот опрокинулся и упал прямо на пол. Раздался звон стекла. Разлетелись осколки, расплеснулась по половицам вода. И в тот же миг из-за стенки раздался хриплый со сна голос бабушки:

– Димитрис? Что такое?

– Ничего, бабушка, я уронил стакан.

– Зачем тебе стакан?

– Я хотел пить.

– А кто с тобой пришел?

– Никого, бабушка, я один.

– Не ври мне.

Димитрис мысленно чертыхнулся – чертыхаться вслух бабушка считала большим грехом, и он старался при ней никогда не поминать лукавого. Но когда бабули не было близко, ругаться случалось. Бабушка за стенкой закряхтела, встала и явилась миру: в белой ночной рубашке, скрюченная, морщинистая, длинноносая – ни дать ни взять ведьма из сказок.

Она в упор, не выражая ни малейшего удивления, стала молча разглядывать незнакомку старческими глазками, а та в ответ смотрела на старушку простосердечно, словно младенец.

– Димитрис! Кто это?! – спросила бабушка.

– Ей негде ночевать.

– Почему она должна ночевать у нас?

Разговор шел по-гречески, поэтому Димитрис не боялся, что ночная красавица их поймет. Если только девушка не притворяется, не играет искусно свою роль – знать бы только какую.

– Я привел ее потому, – смело промолвил парень, – что больше ей не к кому обратиться.

– А кто она такая?

– Туристка. Выпала с яхты и приплыла на остров. У нее ничего нет: ни денег, ни еды, ни воды, ни крова. Разве это не по-христиански – помочь страждущей?

– Ты ей помогаешь, – прозорливо спросила старушка, – потому что она страждущая? Или потому, что красивая и тебе нравится?

– И то, и другое, ба, – честно ответил парень.

– Что ж… – протянула старушка. – Хочешь помогать – помогай. Но если ты воспользуешься ее беспомощностью и надругаешься над ней – учти, бог тебя покарает.

– Я даже не думал ни о чем подобном! – вспыхнул юноша.

– А то я тебя не знаю! И учти: бог высоко, а я здесь, рядом. Спать я больше сегодня уже не буду – спасибо, внучек, разбудил, испортил мне ночь, – и если я что услышу – прокляну и отхожу тебя палкой, понял?

– Бабушка!

– Дай ей пижаму твоей покойной матери! И не вздумай подглядывать, когда она будет переодеваться на ночь!

– Бабушка!

– Что «бабушка»? Если б не я, ты бы такого успел натворить, в твои-то молодые годы – за всю жизнь у господа прощения б не выпросил!

И бабуля ушла к себе за загородку, сердито шаркая шлепанцами по полу. А там не улеглась, а лишь уселась на кровать (скрипнули пружины) и принялась бормотать молитвы.

И тут девушка порадовала Димитриса, потому что задала самый обыденный вопрос, вполне разумный:

– О чем вы говорили?

– О тебе, – не стал скрывать юноша.

– И что?

– Она спрашивала, кто ты и откуда взялась. А я не знал, что ей ответить.

– Она расстроилась?

– Думаю, да.

– Может, мне лучше уйти?

– Куда ты пойдешь? Сейчас ночь, а у тебя даже одежды нет.

– Мы будем здесь ночевать?

– Да.

– Это твой дом?

– Да.

– А где мы находимся?

– Я же тебе говорил: это Хора, или верхний город.

– Мы на острове?

– Да.

– Как он называется?

– Серифос.

Девушка помедлила и попыталась что-то вспомнить. Судя по ее лицу, у нее ничего не получилось.

– А где это? – тихо спросила она.

– Эгейское море. – Девушка не выказала ни узнавания, ни удивления, и Димитрис иронически продолжил: – Государство называется Греция, материк – Европа, планета – Земля. Слушай, что ты принимала?

– Я… Я не помню…

– Ладно. Раздевайся, ложись. Утро вечера мудренее. Я отвернусь.

Про мамину пижаму, посоветанную бабушкой, он решил не упоминать.

– Хорошо, – покорно сказала девушка.

Димитрис прислушался. Бабушка за стеной наконец улеглась и даже, несмотря на угрозу бодрствовать, успела завести свой еженощный посвист. Дай бог, больше она до утра не проснется. Парень указал рукой:

– Эта кровать – твоя. Стели, ложись. На другой я лягу. Я буду здесь, в комнате. Если тебе станет скучно или страшно, или что-то в этом роде – обращайся.

Девушка не ответила. Димитрис понял, что взял неправильный тон, и с чувством сказал:

– Я привел тебя в свой дом, потому что ты мне понравилась. Ты – красивая. И я бы хотел быть с тобой.

Она опять промолчала. Он подошел ближе и взял ее за руку.

Незнакомка резко отдернулась. Отступила на два шага, прижалась к стене. В глазах разлился испуг.

– Не бойся, что ты, что? – Он протянул перед собой две открытые ладони.

– Я не боюсь… но я… Я, наверное, нездорова. Не трогай меня. Пожалуйста, не трогай!

Она почти сорвалась на крик, а Димитрис прижал палец к губам и сделал испуганный жест в сторону перегородки, за которой помещалась старушка.

– Прости, – промолвила незнакомка.

– Я тебя не трону.

– Да, не сегодня, – мягко сказала она, даря ему надежду. – Для начала я должна выздороветь.

«Будем надеяться, что, когда выздоровеешь, ты не убежишь».

Она откинула покрывало на своей койке.

– Отвернись.

Димитрис покорно встал к ней затылком.

А девушка, перед тем как лечь, внимательно изучила свои руки и бедра в поисках следов от уколов.

Следов не было. Или она просто не могла их разглядеть в тусклом свете единственной лампы?

* * *

Нет, я не наркоманка… не наркоманка… но почему так пусто в голове? Почему я не помню о себе ничего? Почему моя жизнь началась два часа назад на пустынном пляже на этом греческом острове? Кто я? Черт возьми, кто я?

КТО?

Я?

Она хотела бы еще над этим подумать. Думать и пытаться вспомнить, думать еще и еще, напрягать мозги, но вместо этого вдруг провалилась в тяжелый сон.

* * *

А ночью ей приснилась… странная картинка… Причем в своем сновидении она видела изображение не вживую. Она вроде бы лицезрела экран монитора – что находится за пределами экрана, различить не могла… А изображение было таким: мужчина в легкой летней одежде… Он ей хорошо знаком, даже близок, но девушка мучительно припоминала и все никак не могла вспомнить, кто этот человек и какое отношение к ней имеет…

Изображение, что ей показывали на экране, дрожало – похоже на документальное кино: снимают издалека и скрытой камерой… Вот мужчина идет по улице белого городка. Сам городок чем-то похож на тот, где она оказалась сейчас с Димитрисом: белые стены домов, синие ставни… Но в то же время она понимала даже во сне: это, конечно, совсем другое место…

Вот человек, за которым наблюдает скрытая камера (и она во сне!), входит в дом. Да, и этот дом чем-то похож на жилище, где она сейчас находится. Он такой же белый, под голубой крышей, однако при этом и больше, и современней, в нем не один, а целых два этажа и есть синий деревянный балкон и спутниковая тарелка на крыше…

Девушка в своем сне по-прежнему не узнает мужчину… Но теперь понимает, что он вовсе не друг ей, а враг.

И еще: этот человек знает ответы на многие вопросы. Он ведает, что с ней приключилось и почему. И если она хочет вернуться к жизни, узнать о себе все, что забыла, она должна разыскать этого мужчину… Это возможно, раз она точно знает, как он выглядит. И в каком доме живет…

Однако, в сущности, это ведь просто сон… Может ли она верить ночному кошмару?

* * *

Димитрис разбудил незнакомку еще затемно.

Погладил по плечу:

– Вставай, а то скоро проснется бабуля, будет нам очередная порция ворчни…

Девушка в испуге вскочила, прикрывая грудь и плечи одеялом, и парень с горечью понял: его надежды не сбылись. Незнакомка за ночь не протрезвела, не пришла в себя. Те же безумные, ничего не понимающие, испуганные глаза.

– Вставай, – терпеливо повторил Димитрис, – надо позавтракать, и еще у меня появился план…

– План? Какой план?

– Увидишь. Поднимайся. Я принес тебе одежду. Я отвернусь.

Конечно, он снова, как и вечером, отвернулся, раз обещал, – однако теперь в зеркальце над умывальником все ж таки посматривал на прекрасную гостью. Просто не мог удержаться. В конце концов, вчера девушка предстала перед ним совершенно обнаженной, поэтому он вроде имеет право…

Димитрис положил на стулья целый ворох одежды, чтобы у нее был выбор. Он уже успел чуточку узнать женщин и усвоил, что девушки обожают выбирать, особенно когда дело касается нарядов. Итак, он дал ей два платья своей покойной матери и еще матушкины туфли – кажется, по размеру они ей подходили – и нижнее белье, а также пару собственных футболок и джинсы.

Красотка, конечно, сразу отвергла материны платья: старинный фасон, запах нафталина. Облачилась, как он и предполагал, в его джинсы и одну из футболок. Одежда висела на ней мешком, штанины пришлось подвернуть, но все равно она стала еще соблазнительней, чем даже когда была абсолютно голой.

– Мне идет? – спросила девушка с долей кокетства и поспешила к зеркалу. Единственному зеркалу в комнате – небольшому, над рукомойником.

– Супер! – искренне восхитился Димитрис.

– Вот только туфли, – озабоченно проговорила она, – кажется, мне маловаты. Может, у тебя найдутся кроссовки или что-то вроде?

– Я ношу сорок третий размер.

– Да-а, – засмеялась незнакомка, – сорок третий мне вряд ли подойдет.

Сейчас, когда она говорила о нарядах, девушка производила впечатление совершенно нормальной, и Димитрис возрадовался: что, если она все-таки пришла в себя?

– Ладно, – молвил он, – теперь ты экипирована, надо позавтракать.

– А можно чем-нибудь почистить зубы? – абсолютно разумно спросила незнакомка. – И причесаться?

– Запасной щетки у меня нет. Паста имеется. Почисти пальцем. Расческа – пожалуйста. И свежее полотенце.

Пока гостья плескалась у рукомойника, он поджарил два куска феты и сварил кофе.

– Садись, поедим.

– А ты хозяйственный.

– Стараюсь.

Незнакомка с удовольствием проглотила сыр с хлебом, выпила кофе.

– Ну, утро оказалось мудренее вечера? – с надеждой спросил Димитрис.

– В смысле?

– Ты вспомнила, кто ты и откуда?

На лицо гостьи легла тень.

– Я все думаю, думаю, вспоминаю – и ничего не могу припомнить. Ничего. Как будто я родилась вчера на пляже. А до того – пустота. И темнота. Ни одного проблеска. Я не знаю, что со мной случилось, – со стоном проговорила она.

– А может, – с улыбкой предположил Димитрис, – ты и вправду только вчера родилась? Как Афродита? Из морской пены? Знаешь легенду об Афродите?

Девушка задумалась, потом кивнула:

– Да, что-то помню.

– Вот видишь! – с преувеличенной бодростью воскликнул он. – Ты помнишь миф об Афродите, умеешь чистить зубы и со вкусом одеваешься. Значит, ты не какая-нибудь марсианка, а земная женщина.

– Ну, я надеюсь, что да, – улыбнулась незнакомка.

«Ура! Она, кажется, даже понимает юмор! И сама пытается шутить!»

– Значит, все остальное приложится, – с уверенностью заявил юноша. – Ну, пойдем?

– Куда?

– Я же говорил, что у меня есть план.

– Какой?

– Ты нетерпелива. Давай спустимся вниз, в порт, а там я тебе расскажу.

Тут за стенкой завозилась, закашляла бабушка, парень приложил палец к губам и указал на дверь:

– Бежим!

* * *

Они вышли, когда уже рассвело, однако солнце еще не взошло, пряталось где-то за огромными горами. От пейзажа, раскинувшегося под ними, захватывало дух: тихое огромное море, а на горизонте другой скалистый остров – похоже, необитаемый. Далеко внизу на «их» острове – белые домики нижнего города и бухта, а в ней – маленькие яхточки с тонкими спичинками мачт.

Верхний город, как и ночью, производил впечатление необитаемого. Ни единого человека на улицах-ступенях, ни одна из ставней не открылась, не слышалось ни голосов, ни музыки. В нескольких маршах ступеней вверху возвышалась белая громада церкви с синим куполом.

– Мне туфли жмут, – пожаловалась незнакомка, – можно я сомну задники?

– Ради бога, – откликнулся Димитрис. – Все равно эти туфли никому не нужны. Они принадлежали моей матери.

– А где она сейчас?

– Она умерла.

– Извини.

Дальше спускались в молчании. Получилось гораздо быстрее, чем вчерашний ночной подъем. А когда они ступили на улочки нижнего города, из-за горы появилось солнце.

И вместе с ним стал просыпаться городок. Лениво открывались кое-какие лавки. А когда парень с девушкой достигли самой первой линии домов – у моря, там оказалось и вовсе оживленно. С пакетами продуктов проходили туристы. Кое-кто из отдыхающих завтракал в тавернах – заняты один-два столика в каждой, но все равно определенное кипение жизни резко контрастировало с замершим верхним городом. Работал банк, и школьный автобус привез и выгрузил на остановке группу детей с ранцами.

– Мне пора на работу, – сказал Димитрис.

– А где ты работаешь?

– Здесь, в городе. И ты оставайся тут, в порту. Походи, погуляй по пирсу, поглазей на яхты. Может, узнаешь кого-нибудь? Или кто-то узнает тебя?

– Это и есть твой план? – спросила, улыбаясь, девушка.

– Не только. Давай встретимся с тобой ближе к обеду, часов в пять. Если проголодаешься – вот тебе пять евро, купи в булочной пирог или сандвич. Они здесь вкусные.

– Спасибо, Димитрис.

Он погладил ее по руке. Она ему нравилась, и жалко было с ней расставаться.

«А ведь она может все вспомнить или просто уплыть с кем-то другим на любой яхте – на такую красоту охотников много. – У него заныло сердце. – И тогда плакали мои пять евро, и джинсы, и футболка, и туфли моей покойной матери. А главное – я больше никогда ее не увижу».

– Только в любом случае, пожалуйста, скажи мне, как ты и какие у тебя планы. Я работаю там, у пляжа, где мы вчера встретились. В прокате машин, называется «Анкор». Обещай, что зайдешь, если узнаешь о себе что-то новое, ладно?

– Обещаю.

Он оглянулся и окинул взглядом ее фигурку, мысленно прощаясь с нею навсегда. Девушка застыла на набережной и озиралась по сторонам. Она казалась очень растерянной.

* * *

Девушка послушно прошлась мимо яхт, припаркованных (иначе про них и не скажешь) кормами к молу. Яхточки стояли вплотную друг к другу, покачивались, поскрипывали. Высоченные тонкие мачты без парусов были устремлены к небу.

Сердце ее молчало. Почему-то она заранее была уверена, что ни она не встретит никого и ничего знакомого, ни ее никто не признает. «Я попала сюда не на яхте, – крепло в ней убеждение. – Тогда как? На пароме?»

А на частных белых суденышках кипела своя, утренняя жизнь. Мореходы возвращались с берега с покупками, поднимались по трапам на борта. Кое-где уже завтракали, усевшись за столиками прямо на палубе. Где-то заспанные одиночки попыхивали сигаретами или потягивались со сна. Люди как люди, совсем обычные, разноязыкие.

Флагштоки мачт украшены самыми разнообразными, разноцветными вымпелами. Она откуда-то знала, что это флаги разных государств, но не помнила ни одного, не знала, какую страну какой стяг означает.

Красавица, прогуливающаяся в одиночестве по пирсу, конечно, привлекала внимание экипажей, но не слишком пристальное или навязчивое. С одной из яхт крикнули что-то на незнакомом ей языке. Девушка откуда-то знала, что нельзя оборачиваться на мужские выкрики в спину, но сейчас она, против собственных правил, остановилась и переспросила по-английски:

– Что? Что вы хотите?

– Поедем с нами, красотка! – крикнул, перейдя на язык адмирала Нельсона, продубленный, загорелый сверх меры яхтсмен с борта своей посудины. Одет он был по-простецки: в полосатый банный халат. Из-под халата торчали загорелые волосатые ноги. Его товарищи, тусующиеся на яхте, – такие же просоленные, провяленные на солнце (и, кажется, столь же изрядно проспиртованные) – одобрительно заржали.

– Не с вами, мальчики, – буркнула она и продолжила свой путь.

Девушка еще раз прошлась вдоль пирса. Яхты производили впечатление крепких, но достаточно скромных суденышек. Метра четыре в ширину, метров пятнадцать в длину. Высоченные голые мачты, паруса, спрятанные в чехлы, на палубах – свернутые в мотки веревки. Над палубами – тенты от солнца.

Волны били в причал, хлюпали, ударяли в корму, ветер временами звенел, посвистывал в снастях. Все, как положено: море, пирс… Но… В пустом, больном мозгу девушки при слове «яхта» почему-то рождались совсем другие ассоциации. Она прикрыла глаза, стараясь не упустить долгожданное, драгоценное воспоминание… И – вот оно! Ей вдруг на секунду привиделся огромный белоснежный корабль. Вокруг открытое море. На теплоходе – несколько палуб, тонированные окна кают, открытый бассейн, локаторы… Она наблюдает судно откуда-то сверху – видимо, с вертолета. Корабль растет в размерах, и вот винтокрылая машина (внутри которой – она) садится в самый центр специальной площадки на палубе… Но дальше – стоп… Пленку-воспоминание будто выключили. Ни разглядеть, что будет дальше, ни назад перемотать…

* * *

Днем она у него в прокате так и не появилась. К пяти часам вечера Димитрис подошел к месту, где оставил утром прекрасную незнакомку. Сердце его колотилось. Он мечтал ее увидеть и ужасно боялся, что девушки не окажется. Но нет – она ждала его. Какая радость!

– Как дела? – спросил он.

– Так себе, – нахмурилась девушка.

– Ты что-нибудь вспомнила?

– Ничего. Почти ничего.

– Может, тебе обратиться к врачу? – неуверенно предложил он.

– У меня ведь нет денег. И страховки.

– О, ты знаешь, что такое «страховка»! Уже хорошо. Проголодалась?

– Да. Но повторюсь: у меня нет денег. Даже на еду.

– Пойдем, я тебя угощу. Когда сможешь, отдашь. Или отработаешь.

При последних словах незнакомка нахмурилась.

– Эй, я ничего плохого не имел в виду, – стал оправдываться Димитрис. – Раз у тебя сейчас временно нет денег – значит, тебе нужна работа. Я постараюсь ее для тебя найти.

– Спасибо.

– Не стоит благодарностей. Пойдем.

Они прошли вдоль линии моря, набережная скоро кончилась, и начался пляж. Сели в самой дальней (но одновременно – уж Димитрис-то хорошо это знал – в самой дешевой и вкусной) таверне. Столики стояли тут прямо на песке, в нескольких метрах от линии прибоя. Кроме качества и дешевизны, было еще как минимум две причины привести незнакомку именно сюда.

К ним подошла официантка. Поприветствовала парня по-гречески:

– Я… сас, Димитрис!

А потом обратилась к его спутнице. Ей она сказала несколько слов на своем родном, незнакомом парню языке.

И та неожиданно откликнулась.

* * *

– О, да ты русская! – возликовала в ответ официантка.

– Да, может быть, – неуверенно проговорила незнакомка.

– Ну, сказанула! «Может быть»! – фыркнула официантка. – Да ты говоришь по-русски совсем без акцента. Точнее – акцент у тебя москальский…

– «Москальский»? – недоумевающе сморщилась девушка. – Что это значит?

– Что значит? – рассмеялась подавальщица. – Что ты не с Украины, не с Белоруссии. Ты – с России.

Официантка по-свойски села за столик.

– А откуда конкретно? – спросила она, жадно изучая лицо девушки. – С Москвы, с Питера? Может быть, с Волги? Или с юга? Хотя у волжан акцент другой. И у кубанцев – тоже… Может, ты с Выборга, с Архангельска? Они тут часто плавают – мореходы…

– Я… я не знаю…

– Ручки у тебя красивые… – Подавальщица схватилась за тыльную сторону ладони и принялась с интересом рассматривать. – Крема, парафиновые ванночки, салоны… Правда, маникюра ты давно не делала. Дней десять как минимум… Но я могу поклясться, посуду ты редко моешь и рыбу не чистишь… Чем вообще по жизни занимаешься?

Незнакомка нахмурилась. Димитрис уже не раз видел подобное выражение на ее лице – когда она силилась вспомнить, да у нее не получилось.

– А как тебя зовут? Меня вот Наташа, я родом с Могилева. А ты?

– Прости… Прости, я не помню…

– Слушай, может, ты в кораблекрушении пострадала? Или за борт с какого-нибудь круизного лайнера выпала? Тебе память и отшибло. Я про таких, как ты, по телевизору смотрела, правда, они там в психушке лежали, а их родных искали… Ну, у нас здесь, на Серифосе, дурдома нет, поэтому сама давай вспоминай, – затормошила Наташа незнакомку. – Хоть что-то ты помнишь? Плыла по морю, да? А дальше что?

* * *

И тут – еще один флэш, всплеск, воспоминание: крохотный плоский остров, вокруг море, но совсем неподалеку – большая земля, а посреди острова – почему-то вертолет… Он стоит, лопасти застыли, а рядом с вертолетом, у его шасси, лежит связанный человек… И море вокруг – синее-синее, спокойное, и берег рядом, но он пустынен – песок, трава, ни души… И очень хочется пить…

* * *

«Этот ж какой случай! – с восторгом думала Наташа. – У нас, на Серифосе! Где годами ничего не происходит! Вдруг – девчонка, потерявшая память. Это ж кому рассказать! Как в мексиканском сериале! Девочки с ума сойдут. Журналисты понаедут – интервью у меня брать!.. Если только эта красотка не придуривается… Но, похоже, что нет…»

– Ну, что, была катастрофа? – теребила москальку Наташа.

– Да, – вдруг выдавила незнакомка.

– Да – что? – с жадностью уставилась в ее лицо Наташа. – Что конкретно случилось?

– Авария была… И я… На каком-то островке… Необитаемом…

Тут из здания кафе выглянул хозяин, мазнул взглядом по официантке, нахмурился. Та вскочила из-за столика, заторопилась.

– Ну, вот видишь – начинаешь вспоминать! Как хорошо! Глядишь, так мы с тобой скоро все про тебя и узнаем… Ну, ладно, ребятки, а теперь давайте поешьте… – И она перешла на греческий, обращаясь к Димитрису: – Что вам принести?

* * *

Обед оказался великолепен. Греческий салат и огромная тарелка, полная мелкой жареной рыбешки, которую они с Димитрисом ели не очищая, прямо с головой. И необыкновенно вкусный хлеб – она макала его в оливковое масло, оставшееся от салата. А Димитрис бросал куски гусям – откуда ни возьмись вокруг столика возникли три здоровенных домашних гусака, которые кормились людскими щедротами. И море тихо плескалось в нескольких метрах от столика, и закатное солнце светило ярко, но не жарко…

Когда они закончили трапезу и пили кофе по-гречески, с холодной водой, Димитрис наконец спросил:

– Ну, что тебе рассказала Наташка?

Девушка старательно передала ему все, что она выяснила о себе с помощью официантки. Димитрис ответил, хмурясь и глядя на собственные руки:

– Видишь, мы с тобой сумели очень многое о тебе узнать.

– Да. Спасибо тебе за помощь. И за обед.

Она действительно была очень признательна парню.

– Ты русская, и ты потерпела кораблекрушение.

– Похоже, что так, – согласилась красавица.

– Правда, я сроду не видел у нас на острове ни яхт, ни катеров, ни теплоходов под российским флагом.

– Да? – вздернула брови незнакомка. – А может, я ходила на яхте под другим флагом?

– Бывает и такое, – кивнул он. – Но раз ты русская – значит, тебе надо в русское посольство. Там тебе помогут.

– Наверное, ты прав, – вздохнула она.

– Но посольство в Афинах.

– А это далеко?

– Больше ста морских миль. Паром будет только через три дня. А у тебя нет денег на билет. И нет средств на еду и на то, чтобы там, на материке, хотя бы добраться из порта Пирей до русского посольства. Я бы дал тебе кэш, без проблем, но у меня тоже негусто с наличностью…

– Куда ты клонишь? – нетерпеливо перебила его девушка.

– Значит, план будет такой, если ты согласишься, конечно. Ты идешь работать. Зарабатываешь деньги. Ну а потом плывешь на материк.

– Работать… А что делать?

– С работой сейчас, не в сезон, на острове сложно. Но я, слава богу, отыскал для тебя место. И даже обо всем договорился. Будешь мыть посуду – здесь, в таверне. И помогать на кухне. Платить тебе обещают пятнадцать евро в день. Еда – бесплатно. Жить можешь у меня. Тоже бесплатно. За неделю скопишь на билет. Заодно, глядишь, вспомнишь, кто ты и как тебя звать… Правда, есть еще один вариант. Учти, я не шучу…

Глаза Димитриса вдруг полыхнули страстью. Отчаянной и почти безнадежной.

– Вариант? – пропела красотка. – Какой же?

– Ты выходишь за меня замуж. И остаешься здесь. Знаешь… Я… Я, кажется, люблю тебя…

Не в силах сдержаться, юноша схватил ее за руку. Незнакомка не отодвинулась, не убрала кисть.

– Это так неожиданно… – пробормотала она. – Мы ведь совершенно не знаем друг друга… Да что там! Я сама не знаю себя… А потом, что скажет твоя бабушка?

– Моя бабушка примет любое мое решение, – нахмурился Димитрис.

Однако слишком уверенно его голос не прозвучал.

А девушка усмехнулась:

– Хорошенькое решение: вдруг, с бухты-барахты, на второй день знакомства привести в дом жену! Которая взялась неизвестно откуда! И даже не знает, как ее зовут.

– Я же сказал тебе: мы решим эту проблему. Я уверен, ты вспомнишь, кто ты, только чуть позже. Ты ведь уже узнала, что ты русская…

Он запнулся.

– Моей национальности, конечно, достаточно, чтобы сделать мне предложение. – В голосе незнакомки звучал нескрываемый сарказм. – А вдруг я уже замужем?

Димитрис отчаянно замотал головой.

– Я уверен, что нет! А о тебе мы узнаем еще больше. Я обещаю.

– У тебя много знакомых официанток из Могилева? – опять сыронизировала красавица.

– У меня есть другой план. Сегодня отдыхай, а завтра вечером мы с тобой отправимся в одно место…

– В какое такое место?

– Недалеко. Здесь, на острове… – Юноша загадочно улыбнулся.

Но девушка не отставала:

– Отправимся – зачем?

– Пока ничего не скажу. Но там тебе точно помогут.

* * *

Она очень надеялась, что Димитрис отставит свой план. Пусть память ее чиста, как белый бумажный лист, но мозги, она уже убедилась, работают. И она отдавала себе отчет: если кто-то и сможет ей помочь, то точно не он. Слишком уж юн. И чересчур наивен. И сверх меры (как, впрочем, и все парни его возраста) повернут на одном. Сам Димитрис наверняка считает это любовью. А на самом деле это всего лишь желание. Сумасшедшее, как у всех восемнадцатилетних мальчишек. И его идеи похожи на мыльные оперы или сказки про пиратов. Выходи за меня замуж, и будем жить в каморке с сумасшедшей бабулей. Разве не глупо? И на сегодняшний вечер парень наверняка приготовил что-нибудь подобное. Например, страстный поцелуй над пропастью с диким риском свалиться вниз и с крошечным шансом, что перед лицом опасности она вспомнит свою прошлую жизнь… Интересно, откуда-то же она помнит про экстремальные методы борьбы с амнезией, и даже слово «амнезия» вспомнила, и слово «экстремальный», но только по-прежнему почти ничего не ведает о самой себе…

Однако отвязаться от Димитриса оказалось непросто. Когда вечером он пришел за ней в таверну, глаза его горели.

– Ты не забыла? У нас с тобой сегодня важное дело, – выпалил парень чуть не с порога.

А девушка еле удержалась от недовольной гримасы. Она устала, ей хотелось в постель. И еще хотелось многого другого, о чем она успела вспомнить. Например, в парикмахерскую. К косметологу. На массаж. Или позаниматься йогой, поиграть в теннис (ей почему-то казалось, что играет она неплохо), почитать женский роман, поваляться в ванне. Что угодно, только не прогулки по ночному бесприютному пляжу. Насмешливый блеск звезд, шорох песка под ногами, монотонный плеск волн, пробирающий до костей бриз. И – опаляющий, сметающий все на своем пути жар, что исходит от ее спутника. Димитрис хочет ее – всегда, везде, всю. И с этим ничего нельзя поделать.

Она слабо улыбнулась. Пробормотала:

– Уже поздно. И я действительно очень устала. Пожалуйста, bunny…

Лицо Димитриса зарделось румянцем. Ему страшно нравилось, когда она называла его bunny.

Впервые это словечко сорвалось у нее с языка вчера, просто машинально. И только потом она вспомнила, что оно означает «зайка». Но не детеныша зайца. У слова совсем другой смысл. Так обращаются друг к другу любовники, и Димитрис, конечно, сразу решил, что раз он «зайка», значит, тоже ей небезразличен. Только как ему объяснишь, что она назвала его ласковым именем случайно, по ошибке? Она явно имела в виду кого-то другого. Своего истинного любовника. Ни имени, ни лица которого так и не могла вспомнить…

И девушка аккуратно сбросила со своего плеча требовательную руку Димитриса и повторила:

– Давай лучше пойдем домой.

Однако он сжал ее плечо еще крепче. И вдруг спросил:

– Скажи, ты веришь в бога?

– В бога? – растерянно пролепетала она.

Еще одно слово – конечно, знакомое и, безусловно, что-то значащее. Бог. Нечто, или некто, справедливый и одновременно грозный. Кажется, она действительно в него верила. В прошлой жизни.

И девушка твердо ответила:

– Да.

– Жаль, – неожиданно отреагировал Димитрис. И, секунду поколебавшись, решительно добавил: – Но даже если так, мы все равно пойдем к нему.

Девушка с любопытством взглянула на своего спутника. Кажется, ей повезло. Приключение, задуманное Димитрисом, вовсе не ограничится объятиями на пляже. И она осторожно спросила:

– А он– кто?

– Когда увидишь, ты испугаешься, – усмехнулся Димитрис.

Мимолетно взглянул на простенькие часы, украшавшие его запястье, и озабоченно произнес:

– Ого, уже десять вечера! А нам еще километров пять идти… И еще неизвестно, примет ли он.

– Слушай, ты можешь объяснить нормально? – сердито спросила девушка.

А Димитрис взглянул ей в глаза и ответил:

– Мы идем к одному человеку. Он живет здесь, на острове. Далеко, в заброшенной деревне…

– А кто он, этот человек? – нетерпеливо поинтересовалась она.

Но Димитрис лишь вздохнул:

– Если сказать тебе заранее, ты просто не пойдешь.

* * *

В заброшенную деревню они добрались только к полуночи. Пути оказалось не пять километров, а добрых восемь, да еще по песку, и ветер трепал волосы, пробирался под тонкую куртку. Ощущение было, что они где-то на краю земли. И хоть море и соль брызг на губах, у нее перед глазами вставала картина из совсем другой жизни: снег (белые кристаллы, сплошь усыпавшие землю), елки (так называются высоченные, здесь ничего похожего нет, деревья) и заброшенная, покосившаяся избушка из почерневших бревен.

И от этих видений, вплетавшихся в реальность, ей стало особенно жутко.

– Димитрис, мне страшно… – пробормотала девушка.

И, разумеется, услышала в ответ:

– Со мной ничего не бойся.

Но юноша тоже трусил, да еще как – она это чувствовала.

Как ни пыталась девушка расколоть Димитриса, куда они идут да зачем, по делу тот ей так ничего и не рассказал. Лишь глухо намекнул: человек, к которому они направляются, на их острове изгой, ни один из местных жителей его даже на порог не пустит.

– Но почему? Он что, прокаженный? Преступник?

– Хуже, – покачал головой Димитрис. – Он пошел против бога.

… Наконец они подошли к приземистому беленому домику. Тот выглядел нежилым: крыльцо покосилось, окна закрыты синими ставнями.

Однако едва Димитрис потянулся постучать во входную дверь, та распахнулась сама, и девушка от неожиданности вскрикнула. В глаза плеснуло светом. Пахнуло теплом и какими-то пряностями… А потом на пороге высветился силуэт огромного черного пса.

Стоя на четырех лапах, он доставал ей почти до плеча. И тихо – но очень зловеще – рычал.

Девушка, похоже, в своей прежней жизни боялась собак, особенно таких, как эта: с горящими злым золотом глазами, мощными лапами, оскаленной розовой пастью…

Но даже самый устрашающий пес меркнул в сравнении с человеком, стоявшим рядом с собакой.

То был – вепрь? Вампир? Вий? Гоблин?

Она никак не могла вспомнить нужного слова.

Хотя, конечно, устрашающая фигура принадлежала человеку. Просто он – чрезвычайно странный. Мужчина огромного, под два метра, роста. Лицо почти скрыто волосами: седая шевелюра, могучие кусты бровей, нестриженая борода. А главное – взгляд. Глаза с виду самые обычные, серые, и не то что какие-то особо пронизывающие, но все равно по позвоночнику сразу холодок побежал…

И голос – хриплый, будто человек заговорил после долгих лет, в течение которых исполнял обет молчания.

– Рядом, Джек!

И следующие слова – адресованные ее спутнику – ударили, будто током:

– Продолжаешь спорить с судьбой, Димитрис?

И юноша (а ведь ей казалось, что она за пару дней, что они провели поблизости друг от друга, узнала его до донышка – совсем молодого, глупенького и открытого) спокойно ответил:

– Нет, отец Стелиос. Сегодня я пришел к вам совсем за другим.

А когда страшный человек в ответ усмехнулся и, небрежно взглянув на нее, произнес: «Хочешь покопаться в этой особе?», девушка просто была готова вырвать свою ладонь из руки Димитриса и броситься в ночь. И пусть на пляже воет ветер и нет ни души – лучше так, чем рядом с этим ужасным человеком.

Однако тот будто прочел ее мысли. Резко выбросил вперед огромную волосатую руку и втащил девушку в дом.

Кажется, она закричала… и Димитрис ее успокаивал, нежно гладил по плечу… а седобородый Стелиос стоял в углу комнаты, смотрел на них из-под кустистых бровей, и пес спокойно улегся подле продавленного кресла, и ничего страшного пока не происходило. Девушка потихоньку успокоилась, все равно ей казалось, что просить, чтобы они ушли, как, впрочем, и сопротивляться, и умолять – бесполезно. И тогда Стелиос хрипло произнес:

– Давай к делу, Димитрис. Скажи наконец, что тебе от меня на этот раз, – («значит, были и другие разы?»), – нужно?

И юноша отпустил руку русской и твердо произнес:

– Мне нужно, чтобы ты помог этой девушке обрести память.

Стелиос усмехнулся:

– Как ты сказал – память?

В глазах его полыхнули искорки любопытства. А Димитрис с видом собственника водрузил руку на ее плечо и повторил:

– Девушке надо знать, кто она. И откуда. И что с ней случилось. И почему это произошло. И еще… – он виновато взглянул на нее, но все же закончил, – не обманывает ли она меня?

– С этими вопросами тебе следовало обратиться к богу, Димитрис, – усмехнулся страшный человек.

А она – уставшая, испуганная – наконец не выдержала:

– Послушайте! Вы можете объяснить мне, что происходит?

Но вместо ответа юноша лишь легонько подтолкнул ее в сторону ужасного Стелиоса, или как его там. И девушка – вместо того чтобы отшатнуться – будто загипнотизированная, пошла к нему. А тот коснулся своей тяжелой ладонью ее лба и пробормотал:

– Странно… Очень странно.

И резко обратился к Димитрису:

– Она тебя не обманывает. Ее память действительно чиста, словно неисписанный бумажный лист.

«Ради сего великого открытия, конечно, стоило ковылять два часа по песку», – саркастически подумала девушка.

А огромный человек вновь коснулся ее лба (от его руки по коже разлилось приятное тепло) и вдруг резко, глядя прямо ей в глаза, произнес:

– Я бессилен тебе помочь. Могу только сказать, что ты заслужила то, что случилось. Беспамятство – твоя кара. Кара за грех. За зло, что ты причинила людям.

– Причинила зло? Я? – растерянно пробормотала девушка.

А отец Стелиос вдруг забормотал:

– Вспомни. Лето. Парк. Пахнет яблоками. И дети играют в мяч… Сколько вас было?.. Да, трое.

О чем он говорит?

Девушка в недоумении смотрела на страшного человека. А тот продолжал:

– В саду была ты. И еще одна девчонка, твоя подружка. Вам лет по десять. И с вами маленький мальчик. Ему не больше пяти. Он ничей не брат, не родственник. Откуда он к вам прибился?..

«Ну все, хватит», – едва не вырвалось у нее.

Димитрис тоже смотрел на рассказчика со все возрастающим недоумением.

Однако тот уже не замечал ничего вокруг и продолжал бормотать:

– У мальчика была плохая мать… да, да, она пила и совсем не интересовалась своим сыном. И вы с подружкой просто пожалели его. И взяли с собой на прогулку. Никто об этом не знал. Потому что никому из взрослых не было до ребенка никакого дела…

И вдруг, будто по волшебству, в ее голове вспыхнула картинка: лето – но совсем не такое, как здесь, не жаркое, в воздухе звон комаров и запах влажной, после очередного дождя, земли. И яблоневый сад – урожай не созрел, яблоки крошечные и зеленые. И она сама, только маленькая, действительно лет десяти. И еще одна девчушка того же возраста. А с ними – мальчишка, гораздо младше, явно дошкольник…

Они с подругой длинными палками пытаются сбить с вершины яблони единственный плод с уже покрасневшим бочком. Но слишком высоко, и у них ничего не получается. Сверху услужливым дождем сыплется невкусная зелень, а заветное наливное по-прежнему недоступно. Девочки спорят друг с дружкой. Одна предлагает залезть на дерево и достать яблоко рукой, а вторая отговаривает: ветки тонкие, опасно… А потом вдруг одна из них кричит:

– Пусть он залезет!

И показывает на малыша.

И тот – худенький, в чем только душа держится – с готовностью лезет на дерево. Мальчик даже польщен: большие девочки нуждаются в нем, они поручили ему важное дело… Тонкие ветки прогибаются, но пока удерживают хрупкое тельце… А когда ребенок уже почти на вершине, вдруг раздается хруст… ветка подламывается… и дальше все как в замедленной съемке, беззащитное тело падает на землю. Удар. И тишина. Они в ужасе бросаются к нему… И с огромным облегчением встречают его слабую улыбку. И слышат виноватый лепет:

– Я… я не удержался.

Ребенок в порядке и, кажется, ничего не сломал, только лицо исцарапано, и из носа капает кровь.

…Картинка, что всплыла перед ее глазами, была абсолютно реальна – вплоть до деталей: погоды, одежды былых времен. Внушить такое невозможно. Бородач Стелиос действительно непонятным образом вытащил воспоминание из ее подсознания. Все и вправду происходило именно с ней. Очень давно. Много лет назад. Но почему она оказалась в том яблоневом саду? И где он находится? И как звали ее подружку и того пацаненка?

Этого девушка не помнила. И она, вся во власти только что увиденного «кино», вскрикнула:

– Но при чем здесь кара? Ведь с мальчиком ничего не случилось!

А бородач внимательно взглянул на нее и назидательно произнес:

– О да! Тебе гораздо спокойнее считать, что ты ни в чем не виновата. Ребенок всего лишь разбил нос. Вы остановили ему кровь и промыли царапины, и даже раздобыли новые футболку и шорты вместо порванных. Он вернулся домой и сразу лег спать, сам, – в той семье все равно было не принято, чтоб ребенка укладывали родители. И его мамаша ни о чем даже не узнала. И не заметила, что сын пришел домой исцарапанным, в чужой одежде… А потом вы с подругой уехали и никогда больше не возвращались в тот поселок и в тот сад. И никогда не узнали, что…

Бородач зловеще замолк.

Девушка сидела ни жива ни мертва.

И уже Димитрис нетерпеливо спросил:

– Но что? Что же случилось?

Однако страшный человек не обратил на него ни малейшего внимания. Проникновенно посмотрел на девушку и властным голосом произнес:

– Слушай себя. Слушай!

…И в ее голове вновь вспыхнула картина: уже совсем взрослый мужчина, высокого роста, стройный, с волевым подбородком. Такому бы еще антураж соответствующий: дорогая машина, хорошие часы на запястье, дизайнерский костюм. Однако находится человек в казенном, блеклом, с обшарпанными стенами помещении. И сидит не в кожаном кресле начальственного кабинета, а на продавленной панцирной кровати. И глаза его бессмысленны и пусты. Руки безвольно висят вдоль тела. А по подбородку тянется ниточка слюны.

Мучитель Стелиос жестко говорит:

– Это он, тот самый мальчик. И таким он стал только благодаря тебе.

– Не понимаю… – выдыхает девушка.

– Что ж. Я тебе объясню, – пожимает плечами гигант. – Ребенок упал с большой высоты. Метра три. И ударился головой. Но ты тогда… Ты просто промолчала. Испугалась, что во всем обвинят тебя… А зачем признаваться? Переломов нет, ребенок бегает, а то, что голова у него болит, – у всех бывает, пройдет. Но мальчика-то следовало срочно вести к врачу. Оперировать. Спасать. Но никто ведь – кроме вас! – даже не знал, что случилось… Никому и в голову не пришло показать его докторам. И эта травма – незалеченная! – убивала его. Убивала с каждым годом. И в конце концов у него случилось кровоизлияние в мозг. И превратило его в растение. И если бы он мог говорить, он просил бы, умолял тебя, всех, чтобы вы навсегда прекратили его мучения. Но он даже этой возможности лишен. Поэтому око за око, милая девушка. Ты – лишила памяти его. А он – тебя. В жизни зло часто уравновешивает само себя. То, что ты причинила, возвращается назад к тебе же. Еще вопросы будут?..

Она, потрясенная, молчала. Кажется, по лицу текли слезы. А в голове билось: «Кто он, этот бородач? И откуда он знает о ней то, что ей самой совершенно неведомо?..» И еще одна крошечная и почти безнадежная мысль: вдруг ничего не было – ни мальчика, ни яблони? И странный человек – просто сильный гипнотизер, отчего-то решивший испытать на ней мощь своего таланта?..

Однако Димитрис, похоже, принял рассказ отца Стелиоса за чистую монету. Он нежно коснулся рукой ее лица, успокаивающе пробормотал:

– Не плачь, банни… Даже если так было на самом деле. Ты все равно ни в чем не виновата. Ты была маленькой. Я бы тоже на твоем месте испугался во всем признаться…

И с укором обратился к бородачу:

– Я просил вас совсем не об этом. Я просил помочь ей, а не искать виновных.

Девушка бросила на него благодарный взгляд, а Стелиос лишь усмехнулся:

– Ты задал мне много вопросов, и я ответил – на тот, что считаю самым важным. Кто виноват в том, что она потеряла память? Только она сама.

– Но я имел в виду совсем другое! – горячо воскликнул Димитрис.

Увидел, что брови Стелиоса гневно сошлись у переносицы, и поправился:

– В смысле, не за какие прегрешения, а почему и как. Когда, где?..

– Шли запрос в небесную канцелярию, – усмехнулся старик.

И снисходительно пояснил:

– Я вижу лишь общую картину. Детали мне неподвластны.

– Но ведь все, что вы рассказали, нам никак не поможет! – продолжал горячиться Димитрис. – Мы по-прежнему не знаем ни ее имени, ни откуда она, ни что с ней случилось. Получается, мы зря на вас надеялись?

А девушка жалобно добавила:

– Пожалуйста. Ведь меня здесь даже называют не по имени – просто «она».

– Имя у тебя, должно быть, красивое, – усмехнулся старик. – А вот душонка…

И вновь Димитрис бросился на ее защиту:

– Неправда! Она добрая! И умная! И…

Старик же вновь одарил ее цепким, раздирающим душу взглядом и будто бы про себя проговорил:

– Да, она, конечно, красива. И умна. Потому что только умные зарабатывают деньги своей красотой. Да, да, я вижу еще кое-что… Эта девочка в своей прошлой жизни знала себе цену. И умело пользовалась теми щедротами, что ей даровала природа. Я вижу: она вся в роскоши, в блеске… Софиты, фотовспышки, поклонники… Автографы, призы, подарки, слава…

– Вы имеете в виду, что я была… моделью? – недоверчиво спросила девушка. – Или актрисой?

– А что, вполне может быть! – вновь встрял Димитрис.

Старик же опять внимательно взглянул на нее и задумчиво произнес:

– Я не знаю, кем ты была. Но ты… ты… создавала свой собственный мир. Неправильный. Насквозь фальшивый. Иллюзию, красивую сказку. А люди тебе верили. Не щадя живота своего стремились попасть в тот несуществующий мир. Бросали на это все свои силы, деньги… А ты – ты их просто обманывала. Потому что идеального мира не существует.

– Не понимаю… – опустила она глаза.

Однако Димитрис, кажется, понимал – он жарко воскликнул:

– Но ведь художники – они тоже создают собственный мир! И писатели! И скульпторы! И актеры! Они все творят иллюзию! Но их никто за это не осуждает!..

И бедняжка нарвался. Потому что странный старик перевел на него взгляд своих водянистых глаз и устало сказал:

– Ты такой еще мальчик, Димитрис… Что ты хочешь от меня услышать? Что это совсем не твоя женщина? Что такая, как она, просто использует тебя и выбросит, словно старую тряпку?

Димитрис мигом поник, потух.

А старик властно велел:

– Уходите.

И повернулся к ним спиной.

– Но подождите, отец Стелиос! – потерянно воскликнул Димитрис.

Однако тот даже не шевельнулся. А страшный пес Джек вскинул голову и предупреждающе зарычал. Оставалось лишь уйти.

…И пока оба возвращались по влажному прибрежному песку в Хору, никто из них не проронил ни слова. Только на самом пороге дома девушка удержала Димитриса за рукав и жалобно спросила:

– Ну скажи мне. Пожалуйста. Кто такой Стелиос? Шарлатан? Сумасшедший? Преступник? Чем он занимается? И почему он живет один, в заброшенной деревне?

Парень глубоко вздохнул и ответил:

– Может быть, Стелиос действительно сумасшедший. Но только он еще никогда не ошибался.

Печально взглянул ей в глаза и добавил:

– Я теперь буду молиться, чтобы ты никогда не вспомнила своего прошлого.

– Но почему? – вскричала она.

Димитрис же со стариковской мудростью произнес:

– Потому что, когда ты его вспомнишь, я тебе стану не нужен.

* * *

И потянулись дни на острове.

Они с Димитрисом вставали и выходили из его дома на горе еще затемно. Спускались вниз, в бухту – пятьсот восемьдесят ступеней, однажды подсчитала она – под посвист ветра, который с каждым днем становился все более злым и холодным. Чтобы она не мерзла, парень отдал ей свой старый свитер. Димитрис вообще был очень добр к ней, и это ее не очень-то радовало.

В нижнем городе юноша шел на свою работу – в прокат машин и мопедов, а она на свою, в таверну на пляже. С утра посетителей было мало, лишь изредка туристы, ночевавшие на яхтах, добредали до заведения. Но заказывали они обычно только кофе. А девушка готовилась к вечернему наплыву – чистила свежую рыбу и осьминогов, ранним утром купленных хозяином на стоянке рыбацких баркасов. Потом принималась мыть посуду. Работа, конечно, ужасная. Единственный плюс – можно выполнять ее автоматически, а самой по ходу дела думать, размышлять, пытаться вспомнить… Вот только ничего нового в голове ее так и не всплывало, кроме тех образов, что явились в первый же день: гигантский пароход с затененными стеклами кают. И еще: необитаемый остров с косо сидящим на нем вертолетом. И ничего больше. Да, наверно, она русская, но кем была в своей стране? Где жила? Чем занималась?.. Посуду не мыла – это точно. Но какая у нее в действительности профессия? Может быть, правду говорил старик Стелиос про автографы, софиты, вспышки? Что она была моделью или актрисой? И про мальчика в яблоневом саду?

Неотвязные и безответные мысли о прошлом точили ее, тревожили, мучили. И эта полная беспомощность иногда просто начинала ее бесить. (Ей уже удалось – не вспомнить, но почувствовать, что в предыдущей, забытой своей жизни она приходила в ярость довольно легко.)

А в долгий, трехчасовой обеденный перерыв девушка обязательно шла в марину – яхтенный порт. Там швартовались прибывшие на остров новые яхты. Она вслушивалась в речь путешественников, пыталась увидеть знакомые лица, уловить родные голоса. Но нет – яхтсмены говорили либо на знакомых, но чужих языках – английском, французском, либо на совсем непонятных. Однажды на пирсе в ее мозгу возникло воспоминание: «Я, как Ассоль, жду шхуны с алыми парусами».

Но кто такая эта Ассоль? И почему она ждала краснопарусный корабль? Кажется, это просто какая-то книга. Романтический – и несбыточный – образ.

Вечером в таверну, где она трудилась, приходил Димитрис. Он о чем-то коротко говорил с хозяином, и после толковища тот вручал ей, с неизменным вздохом, ее ежедневный гонорар – пятнадцать евро. Потом для них двоих накрывали бумажной скатертью стол у воды. Расплачивался за ужин непременно Димитрис, он и слышать не хотел, чтобы заплатила девушка, – и это стало еще одной проблемой.

Пока сидели в таверне, Димитрис рассказывал о себе. Жизнь его оказалась небогатой событиями и приключениями, да и просто коротка. Родители умерли так рано, что их он почти не помнил. Он учился в школе, играл с парнями в футбол и ловил рыбу и кальмаров. Только один раз был на материке – их класс возили на экскурсию в Афины. Юноша очень гордился, что знает английский и благодаря этому получил работу в прокате. Впрочем, словарный запас его был скуден, как и жизненный опыт. Но как она могла его судить! Ведь ей не удавалось и вовсе ничего поведать о себе!

А самой большой проблемой были их ночи – в одной на двоих душной комнате. Когда они поднимались в городок на горе – уже за полночь, старуха обычно спала, высвистывала за загородкой свои рулады. Димитрис всегда пытался этим воспользоваться. Хотя и мальчик совсем, а рассуждал иногда мудро, шутил:

– Банни! Ну почему ты упрямишься? Разве не понимаешь, что мы с тобой просто созданы друг для друга? Тебя смущает, что формально я молод, но ты ведь, получается, куда моложе меня! Совсем ребенок, раз ничего не знаешь – ни о жизни, ни о себе!…А может, – он лукаво смотрел ей в глаза, – ты вообще еще девственница?

И подобные разговоры бесили ее.

«Может быть, дать ему просто для того, чтобы отвязался?» – мелькала иногда мысль.

Но девушка откуда-то – не помнила, но знала: в своей прежней жизни она никому не давала по столь банальной причине.

* * *

В один прекрасный день ей все надоело окончательно.

«Мыть посуду хорошо только в собственном доме».

Эта мысль преследовала ее с самого утра.

Девушка, правда, не знала, есть ли он у нее, этот дом, и был ли когда-нибудь, но в любом случае – убирать за чужими ее просто достало. Эти посетители таверны как будто соревнуются: кто нагадит больше. Когда едят рыбу – засаливают тарелку со всех сторон, в руки противно взять. Прилепляют к внутренней стороне посуды жевательные резинки. А один темпераментный старичок, постоянный клиент, и вовсе чудит. Коли обед не по душе – демонстративно плюет в тарелку. Противно ужасно, а что поделаешь? Глаза долу – и отмывай.

…И когда миляга Димитрис уговаривает ее навсегда остаться на острове (а речи на эту тему он заводит как минимум пару раз на дню), она уже еле сдерживается, чтоб не рассмеяться ему в лицо. Сам по себе остров, может, и неплох, да и Димитрис довольно симпатичный юноша, и в постели, наверно, горяч и ласков, хоть и неопытен, но простоять над этой отвратительной раковиной до конца жизни? А другой работы здесь, без знания греческого языка, без регалий с дипломами – и даже без имени! – ей не найти вовек.

…И ладно бы просто мытье посуды, неприятное, бесперспективное занятие! Но ведь посудомойка – самое распоследнее лицо даже в иерархии распоследней таверны. Официантки – и те главнее! Им позволяется шутить с клиентами, кокетничать, особо нахальных припугивать, а редких на острове пьянчуг просто не пускать на порог. А посудомойка – вообще никто. Но только (хоть этого никак не докажешь) она знала, чувствовала: в своей прошлой жизни она занималась совсем другим. Как там говорил колдун Стелиос? Подиумы, блеск софитов, поклонники?.. Вряд ли она, конечно, была топ-моделью, но за чужими не подтирала – точно. Ей даже порой казалось, что у нее самой домработница была… А может, и повар… А то и целый штат прислуги… Или это все ее фантазии?

В любом случае она просто дни считала, когда сможет покончить с ненавистной посудой.

Но ей были нужны хотя бы минимальные сбережения, иной работы никто не предлагал, поэтому она продолжала бултыхать посуду в старой треснувшей раковине.

И все чаще это занятие вместо умиротворения, как в первые дни, приводило ее в несусветную ярость.

…Вот и тем днем с раннего утра все пошло наперекосяк. Не успела заступить на свой пост – повар принес подгоревшие сковороды. И нет бы виновато улыбнуться: мол, извините, за ставридой не углядел – еще и грозит:

– Имей в виду: это тефлон. Чисти аккуратно. Хоть одну царапину увижу – скажу хозяину, чтоб из твоей зарплаты вычел.

А едва она избавилась от сковородок, как в зале какая-то бабуся скандал закатила. Вопила на всю таверну и все грозила иссохшим перстом в сторону кухни, спешно вызванный повар прижимал руки к груди и отрицательно вертел головой: не моя, мол, вина. По-гречески девушка не понимала, но официантка Наташа со снисходительным сочувствием объяснила: старушка якобы на своей тарелке недомытую грязь углядела. И все шишки, конечно, опять на бессловесную (во всех смыслах!) посудомойку.

Когда наконец прошло время завтрака, миновал обеденный перерыв и девушка присела передохнуть перед вечерними посетителями, в кухню заглянула все та же Наташка. И со своим немыслимым деревенским акцентом произнесла:

– Ты сейчас совсем обалдеешь.

– Да я уже… – пробормотала девушка, однако подавальщица ее реплики не расслышала. Поманила пальцем, жарко зашептала:

– Пойдем со мной, что покажу…

…В обеденный зал ее обычно не вызывали, такое было. Даже когда бабка скандалила из-за недомытой якобы посуды – перед той повар оправдывался. И сейчас, раз говорят выйти, – повод явно не из приятных. Наверняка очередной посетитель напакостил так, что даже официантки убирать за ним брезгуют, передоверяют миссию нижайшему из чинов.

А посудомойка – та от любой работы отказываться не вправе. Начнешь возражать – мигом лишат заветных ежедневных пятнадцати евриков или вовсе выгонят.

Потому только и оставалось со вздохом последовать вслед за Наташкой.

Девушки прошли в зал. Сейчас, в пять вечера, посетителей почти не было. Занятым оказался единственный столик. И сидел за ним…

Сердце екнуло. То был прекрасно сложенный, каждая мышца прорисована, мужчина. Стильные джинсы, небрежно застегнутая на несколько пуговиц клетчатая рубашка. А какое лицо! Ничего античного, греческого – совсем другой тип, скорее скандинав. Хищный взор ярко-зеленых глаз. Чуть кривой (явно неудачно поучаствовал в драке) нос. Развратные, манящие губы… Короче, сразу видно – омерзительный, но дико сексуальный тип.

«Рассел Кроу», – вдруг мелькнуло в мозгу.

Девушка никак не могла вспомнить, кто он, человек по имени Рассел Кроу, но остатки памяти свидетельствовали: когда-то, в давно ушедшей жизни, она, может, и не была с ним знакома, но часто представляла его в своих самых смелых фантазиях!..

Заслышав их шаги, «Рассел» вскинул голову, мимолетно мазнул взглядом – и отвернулся. Смотрел-то на нее всего долю секунды, но в животе уже сладко заныло. И еще в голове пронеслось: «С Димитрисом его точно не сравнить!»

Она в недоумении взглянула на сопровождавшую официантку. Вряд ли та была настолько мила, что позвала ее полюбоваться на бог весть как залетевшего в их таверну красавца. И, конечно, она оказалась права в своих подозрениях, потому что Наташка жарко зашептала в ухо:

– Хочу просто, чтоб ты прикололась! Совсем обнаглели, буржуи! Смотри, возле стола!..

И посудомойка увидела: незнакомца, оказалось, сопровождал пес. Огромный, надменный, страшный. И главное – она уже встречала эту собаку. В доме у колдуна Стелиоса. Кажется, пса звали Джеком.

Но какое, интересно, отношение имеет симпатичный мужчина североевропейской внешности к старому греку-колдуну? И почему явился в таверну с его псом?..

– У нас с животными вообще нельзя, а тут хозяин сказал: «Пусть!» – наябедничала в ухо Наташка. – Конечно, убирать-то не ему – нам… Смотри, гадость какая…

И девушка наконец разглядела, что именно вызвало гнев Натальи.

Отвратительный черный пес тоже закусывал. Он поместил морду в большую тарелку (в таких здесь подавали жареный на гриле стейк). И жадно пережевывал мясо – слюни во все стороны летели.

Действительно противно, особенно если учесть, что они из этих тарелок посетителей кормят. Да и сами едят.

– И все молчат… – вырвалось у посудомойки.

– А что поделаешь? – меланхолично пробормотала Наталья. – Хозяин сказал – этому можно.

Пес подавился. Закашлялся. Выплюнул на тарелку кусок непережеванного мяса.

– Тьфу! – Наташку передернуло.

А посудомойка неожиданно даже для себя самой кинулась к столу, где сидел красавчик.

Какая муха ее укусила? Просто нервы сдали? Захотелось стереть с лица посетителя высокомерную, насмешливую улыбку? Или… или в своей прошлой жизни она всегда знакомилась с интересующими ее мужчинами сама – и столь экстравагантно?..

– Куда ты? – пискнула вслед Наташа. – Не связывайся!

Но она уже не слышала. В ту минуту она совсем забыла, что здесь никто и звать ее никак. И что в прошлой жизни она, кажется, боялась собак.

Сейчас ей просто было противно, противно до жути. И она подлетела к красавчику и гневно выпалила – на английском:

– You! You will wash this plate! With chlorine![2]

Негодяй же вскинул на нее свои беспечные ярко-зеленые, наверняка за счет тонированных контактных линз, глаза и с очаровательной улыбкой произнес:

– Oh, don’t bother! Jack is my friend, and he is much cleaner than some people![3]

Последовал презрительный взгляд на ее не самую свежую униформу.

Вот и поставили на место. Может, в прошлой жизни тебя, деточка, кто-нибудь и боялся, но вдруг обретшая дар речи посудомойщица вряд ли кого испугает.

…Она хотела наговорить ему еще много чего, но вдруг почувствовала, как к горлу противным комом подступают слезы. От усталости, от обиды, от злости – на всех посетителей вообще и особенно на этого – явно успешного, холеного, самовлюбленного. Который непроходимо самоуверен и считает себя столь неописуемым красавцем, что может творить что угодно. А главное – посмотрел на нее абсолютно равнодушно. Будто на предмет мебели. Да он на своего Джека ласковей смотрит!

И тогда она совершила еще один совсем уж нелогичный поступок. Резким ударом ноги выбила тарелку из-под морды пса – тот, умиротворенный сытным обедом и спокойной обстановкой, мешать ей не стал, даже не рыкнул. А потом изо всех сил ударила ее пяткой туфли. Раздался звон разлетающегося стекла, Джек угрожающе взревел… а дальше девушка увидела, как незнакомец срывается с места. И в мощном броске буквально валится на своего пса. Одной рукой перехватывает его за ошейник, другой – точнее, всем предплечьем наваливается на мощный собачий корпус. Пес гневно ворчит, вырывается… А посудомойка за своей спиной слышит пораженный голос официантки:

– Нет, ну, я всегда думала, что ты больная… Но не до такой же степени!

И в тот момент девушке больше всего хочется потерять память еще раз. И оказаться где-нибудь далеко-далеко. На другом конце света. За тысячи морских миль от проклятого острова…

– Беги, дура! – продолжает надрываться за ее спиной официантка. – Эта псина тебя сейчас съест!

Но девушка не может сдвинуться с места…

…Однако незнакомец – вопреки мрачному прогнозу – успокаивает своего дога довольно быстро, и вот Джек уже смирно сидит у его ног и лишь буравит незадачливую посудомойку суровым взглядом. А незнакомец наконец отрывает одну руку от собачьей холки и сердито говорит девушке:

– Джек хотел тебя разорвать. И был прав.

Она – испуганная, растерянная, в предвкушении новых, теперь уже непременно последующих от хозяина таверны репрессий, – лишь пожимает плечами:

– А ты в следующий раз корми своего дружка из его собственной плошки, ясно?

…Но вот и хозяин: привлеченный криками, врывается в обеденный зал, мгновенно оценивает диспозицию, налетает на нее с гневной тирадой… однако незнакомец одним властным движением руки отсылает его прочь.

И хотя хозяин прежде всегда заявлял, что в своей таверне не признает никаких авторитетов, сейчас он покорно повинуется, а ему вслед несется:

– И позови кого-нибудь, чтобы осколки убрали.

И, о бальзам на душу посудомойки, последней спицы в колесе: Наташка у ее ног сгребает щеткой осколки…

Незнакомец же протягивает ей правую руку (левой он по-прежнему придерживает оскорбленного Джека) и, небрежно улыбаясь, произносит:

– Я – Зет.

Рука оказывается жесткой, однако ногти обрезаны аккуратно, и девушке вдруг становится ужасно стыдно за свои ладони – шершавые от мыльной воды, со множеством заусенцев.

И мужчина вопреки мнению, что сильный пол на маникюр не смотрит, кажется, замечает ее неухоженные руки. И ее смущение.

– Я… я… – Девушка слегка теряется, не зная, как представиться.

А красавец по-своему оценивает ее смущение и небрежно говорит:

– Послушай. Посудомоечная машина стоит каких-то пятьсот евро. Неужели в этом жалком кафе нет элементарной техники?

Пятьсот евро, смутно помнила она, когда-то и для нее были отнюдь не критической суммой. Однако сейчас все совсем по-другому, и девушка решает обратить все в шутку:

– Когда хозяин меня нанимал, он сказал: будь здесь посудомоечная машина, я б тебя не взял. Но мне повезло – машины нет, поэтому я получила шанс заработать.

Она вновь улыбается, но улыбка выходит жалкой.

А Зет вдруг с удивлением произносит:

– Слушай, но ты ведь совсем не уродина!

(Похоже, он считает, что сказал комплимент.)

– И на лице у тебя написано, что ты окончила как минимум колледж. Какого ж черта ты моешь посуду в этой поганой таверне?

Девушка лишь пожимает плечами – оправдываться она не намерена.

Зет внимательно смотрит на нее и произносит:

– Или ты сбежала от несчастной любви? Но почему, о боги, в такую дыру?

Ей бы очень хотелось ему объяснить. Одна беда: красавчик Зет все равно не поймет. Такие, как он, умеют слушать только себя. И потому девушка лишь пожимает плечами:

– Так получилось.

И зачем-то добавляет:

– Но так будет не всегда, понял?

А по лицу мужчины вдруг разливается догадка:

– Послушай-ка… Такая чудила – явно одна на весь остров… О, я, кажется, понял! Не ты ли – та самая забывчивая? Как это Стелиос говорил… красавица, что продает иллюзии?!

– Кто? – Она против воли краснеет. – Кто я?

Девушка почему-то не сомневалась, что никто, кроме нее, Димитриса и отца Стелиоса, не будет знать о том злосчастном сеансе ясновидения. Однако Зет в курсе. Они со Стелиосом, похоже, вообще приятели, раз красавчик выгуливает его собаку… И сейчас этот Зет явно смеется над ней:

– Ну да, та самая загадочная, потерявшая память нимфа. Стелиос мне про тебя все уши прожужжал. Только я почему-то представлял, что нимфы выглядят совсем по-другому. Невесомый, вытканный из морской пены, покров… А на тебе – передник, и не самый чистый…

Кажется, он просто издевается над ней. Беззлобно. И когда-то – девушка это знала, чувствовала! – она умела прекрасно справляться с такими вот нахалами, которые страшно гордятся своими, прямо скажем, плосковатыми остротами. Отшивала их на раз, два, три. Но тогда – в прошлой жизни – она была если не звездой, то значимой фигурой. А огрызающаяся посудомойка – это нонсенс.

Хотя огрызнуться никогда не помешает. Тем более что еще одна мысль мелькнула. Мужчина ведь зачем-то явился именно в их таверну. И явно прежде слышал о ней, потерявшей память. И сам с нею заговорил. С теми же, кто по жизни полный ноль, не беседуют. Их просто не замечают.

Она внимательно взглянула на него. Произнесла:

– Кто вы такой, Зет?

– А кто такая вы, леди? – в тон ей проговорил тот.

В ответ на подобные вопросы – она тоже помнила из своего почти стертого из памяти прошлого – полагается загадочно улыбаться. Но только в том случае, если в сумочке у тебя – визитные карточки со всеми твоими титулами. А у нее улыбка получилась жалкой. Снова объяснять: «Я – никто? Я – не помню?»

И она сказала, изо всех сил стараясь, чтобы получилось как можно беспечнее:

– Ваш друг Стелиос считает, что когда-то я была звездой…

А Зет, противная сволочь, усмехнулся, снова окинул взглядом ее непрезентабельную одежду и насмешливо произнес:

– Но, похоже, звезда уже закатилась.

Да, в этой пикировке она теряет очко за очком. А продолжать заведомо проигрышную партию – бессмысленно.

И тогда она постаралась выдавить из себя еще одну улыбку. Пробормотала:

– Спасибо, что не дали вашему Джеку меня растерзать…

И отправилась восвояси, на свою кухню.

И услышала, как Зет ей в спину кричит:

– Эй, нимфа! А поцелуй? В благодарность за спасение?

Но она, конечно, даже не обернулась, только громко дверью в подсобку шарахнула. Хотя, чего уж скрывать, прильнуть губами к губам Зета ей вдруг ох как захотелось! Но только не сейчас. Не когда она вся взмыленная после бесконечной возни на кухне и в грязном переднике…

* * *

Весь остаток дня она была будто натянутая струна и грохотала тарелками с таким остервенением, что никто из коллег к ней даже подойти не осмеливался. Хозяина, правда, грозным видом не смутишь, но тот, что удивительно, сегодня (невзирая на разбитую тарелку) не сказал ей ни слова упрека, а всегдашние пятнадцать евро вручил ей по окончании рабочего дня даже с неким подобием улыбки.

И Димитрис, когда зашел за ней вечером, взглянул удивленно. А когда, по обыкновению, они сели вместе ужинать, тут же спросил:

– Что случилось?

Она могла бы рассказать ему, однако лишь буркнула:

– Ничего.

Не объяснять же бедняге, что она до сих пор вся кипит от гнева. Злится и на хама Зета, и на собственное глупое поведение. А пуще всего на то, что до сих пор стоят перед глазами пухлые, развратные губы… скошенный нос… насмешливые глаза неестественно зеленого цвета. Он красив, этот Рассел-Кроу-Зет. И ей хотелось бы сейчас быть рядом с ним. Чтобы он подливал ей вино, и улыбался, и говорил комплименты, и слегка насмешничал…

…Но от Димитриса так просто не отделаешься.

– Может… Может, тебе удалось вспомнить? Что-то еще, банни? – тревожится он.

А она – про себя, конечно! – отвечает: «Да нет, ничего. Кроме того, что в своей прошлой жизни я наверняка была безмозглой курицей. Из тех, что живут по пословице: „Бьет – значит, любит“. Этот Зет ведь просто самовлюбленный хам. Но никак у меня из головы не выходит…»

А вечером, когда они с Димитрисом оказались дома, девушка поступила назло. Назло негодяю Зету – и себе самой. Она впервые не отказалась выпить домашнего вина и улыбалась словам Димитриса о любви, звучавшим сегодня особенно страстно и пронзительно. А ночью – уступила ему.

Мальчик оказался ненасытен в страсти, и утолил ее жажду, и помог сбросить напряжение. Но главным было не это. В один из тех моментов, когда он снова проник в нее и наконец потряс, взбудоражил, взорвал, ей вдруг явился еще один образ из прошлого. Она – в постели, но в объятиях другого мужчины, гораздо более опытного, ласкового и умелого, он так же смугл, как Димитрис, и от него необыкновенно хорошо, одуряюще пахнет парфюмом… Она даже на миг увидела лицо незнакомца – очень красивое, искаженное любовной судорогой…

То был похожий на Зета человек. Похожий не внешне – по сути. Сильный. Уверенный в себе. Чуть насмешливый. Которого одновременно любишь – и ненавидишь.

Заснуть ей в ту ночь удалось лишь под утро, а ночью приснился – опять! – все тот же сон, который являлся в первую ночь: белый город, очень похожий на тот, где она живет сейчас… И она знает, что в нем живет враг, предатель, мерзавец, ее личный недруг. Но в то же время этот человек ведает все. Он знает, что с ней произошло, и у него она может получить отгадки на мучающие ее вопросы: кто она и что с ней случилось…

* * *

А наутро – наутро Димитрис летал, словно на крыльях: дурачился, беспрестанно касался ее, пел, признавался в любви – и требовал ответных признаний. Но что она могла ему сказать? Что он совсем не похож на мужчину ее мечты? Или соврать, что она навеки останется с ним здесь, на острове? Так и не узнав, кто она, откуда, как тут оказалась и что с ней произошло? Оставалось отвечать на его излияния одним: «Мне было хорошо с тобой».

В голове же билось другое: ее жизнь скоро, очень скоро изменится. Должна измениться. Ей просто надоело быть с Димитрисом. И жить на острове тоже надоело. И еще – хотелось бежать потому, что где-то здесь бродит негодяй Зет. Ей никогда больше не хотелось встречаться с этим человеком – раз заарканить его нет никаких шансов. А шансов нет. Очень уж глупо – и жалко! – она себя с ним повела…

Днем, когда русская (так ее теперь называли в кафе – и белоруска Наташа, и хозяин), по своему обыкновению, отправилась во время сиесты в порт, вдруг чудом возник новый элемент пазла. Он четко лег в ту головоломку ее собственного прошлого, что она мучительно решала. Новые сведения о себе она почерпнула не от людей, судов или флагов, а… из мусорного бака.

* * *

Бачки стояли в месте, где начинался пирс, чтобы яхты, приходившие на постой, могли свалить в них накопившиеся за время плавания отходы. Мусор вывозили не слишком прилежно, вот и сейчас из переполненного контейнера вылетело несколько газет на греческом языке. Их страницы трепетали на ветру. Случайный взгляд русской упал на первую полосу одной из них – и она обомлела. Два снимка оказались мучительно схожи с ее видениями, снами или случайно вспыхивавшими в мозгу редчайшими воспоминаниями.

На первой, цветной фотографии в газете она увидела (причем в том же самом ракурсе, в каком картинка всплывала в ее голове – то есть сбоку и сверху) громадный белый теплоход с затененными стеклами кают, с вертолетом на специальной площадке на корме.

Второй снимок, черно-белый, мутноватый и нерезкий, изображал красивого, элегантного, смугловатого мужчину средних лет, и в нем, несмотря на нечеткость снимка, она узнала знакомые, даже более чем знакомые, – любимые черты. Это лицо – только искаженное любовной судорогой – всплыло в ее мозгу вчера. Этот человек из газеты когда-то был ее любовником!

Девушка попыталась вчитаться в заголовок, в текст – но тщетно. Греческие буквы казались ей знакомыми, но напоминали они скорее об уроках математики (значит, она, по меньшей мере, училась математике): альфа, дельта, сигма, эпсилон… Не поняв ни слова, она подхватила газету и, презрев приличия, помчалась в офис к Димитрису. По пути она только сумела разобрать дату выхода номера – газета оказалась почти трехнедельной давности – и еще название изображенного на снимке теплохода. Оно было написано на латинице и тоже показалось ей мучительно знакомым: «ПИЛАР».

Русская ворвалась в офис автопроката, носившего морское название «Ankor»[4]. По счастью, ни клиентов, ни коллег Димитриса на месте не оказалось. Юноша скучал за стойкой один. Когда он увидел ее, его лицо просияло. Однако когда она бросила перед ним на стойку старую газету и потребовала: «Переведи мне! Пожалуйста! Прямо сейчас!» – глаза юноши сразу потухли. Губы обиженно поджались.

– Что, о тебе пишут в газетах? – обиженно проворчал Димитрис.

– Извини, но мне кажется, что я знаю этот корабль. По-моему, я даже когда-то бывала на его борту.

– Что ж… – Юноша перевел заголовок: – «Взорвана яхта миллиардера, подозреваемого в терроризме». Дальше читать?

– Что написано под снимками? – нетерпеливо спросила девушка.

– Под теплоходом: «Яхта „Пилар“. Под человеком: „Ансар Аль-Кайаль, арабский шейх и мультимиллиардер, подозреваемый спецслужбами США и других стран в терроризме“.

Когда она услышала имя Ансар, сердце ее дрогнуло.

– Дальше переводить?

– Да, да!

– Неужели ты и вправду думаешь, – скептически произнес юноша, – что когда-то каталась на этом судне?

– Неважно! Пожалуйста! Читай!

– Хорошо… «Вчера, двадцать первого сентября, около десяти часов утра по среднеевропейскому времени в Средиземном море, примерно в ста пятидесяти морских милях севернее побережья Африки, взорвалась яхта „Пилар“, принадлежавшая арабскому шейху и мультимиллиардеру Ансару Аль-Кайаль. Аль-Кайаль, подозреваемый спецслужбами США в связях с террористами и финансировании движения „Аль Каида“, предположительно находился на борту яхты и погиб. На „Пилар“, ориентировочной стоимостью около ста пятидесяти миллионов евро, находилось также не менее десяти человек экипажа. Все они, вероятней всего, тоже погибли. Причина взрыва теплохода пока неизвестна. Ни одно из правительств или спецслужб не заявило о своей причастности к нему, однако на Интернет-сайте, связанном с исламскими фундаменталистами воинственного толка, появилось заявление, в котором ответственность за взрыв возлагается на Белый дом и ЦРУ. „Шейху, – говорится в заявлении, – отомстили за его поддержку нашего правого дела“. В результате спасательной операции, которую примерно через два часа после взрыва развернули находившиеся поблизости сухогруз „Дайна“ и малый танкер „Меркури“, не было обнаружено ни одного человека, кто уцелел бы при взрыве. Сейчас, в момент подписания номера, к месту взрыва подходят спасательные суда ВМС Греции».

– Ты слышал?! – воскликнула девушка, когда Димитрис закончил. – Ты раньше слышал об этом?

– Ну, слышал, – нехотя признался юноша.

– Почему ж ты мне ничего не сказал?!

– А при чем здесь ты? Неужели ты всерьез думаешь, что можешь быть связана с этой историей?! Да ты и правда сумасшедшая! Тут же написано: «Никто не выжил»! Да и потом, где мы, а где северное побережье Африки?! От нашего островка до места катастрофы – как минимум шестьсот миль, это почти тысяча километров! Неужели ты думаешь, что могла сама вплавь, или на плотике, или на спасательной лодке, преодолеть такое гигантское расстояние?

– Почему нет? – упрямо поджала губы она.

– Ну, ты точно ненормальная! Ты, наверное, и вовсе никогда не была в море, раз тебе в голову может прийти подобная белиберда! И по времени не совпадает: это три недели назад случилось, а ты на острове совсем недавно. Говорю тебе: ты к этой истории не имеешь отношения никаким боком. Да и кто бы тебя взял на миллионерскую яхту?!

– Что ж, спасибо за перевод, – ледяным голосом промолвила русская, сгребла с прилавка газету и направилась к выходу.

Димитрис выскочил из-за стойки.

– Постой! Постой, э-э, русская! Подожди! Прости меня! Извини, что я тебя обидел!

Но чем больше извинялся перед ней Димитрис – тем более жалко он выглядел. «Кто бы тебя взял на миллионерскую яхту?!» Какая наглость!»

Девушка отодвинула незадачливого любовника и, поджав губы, вышла в жаркий средиземноморский день.

* * *

Все! Хватит! С нее довольно этого острова, довольно Димитриса! Бежать отсюда! Ей надоело мыть посуду и чистить рыбу!

Она остановилась и пересчитала наличность. Пятьдесят евро и мелочь. Негусто. Заработала она, конечно, больше, но ведь пришлось и тратиться. Понадобилось купить себе кроссовки, блузку, зубную щетку, единственный, на день и ночь, крем, кое-что из белья – самое дешевое, в жалкой лавчонке вдали от моря. И даже без косметики она решила обойтись – зачем она посудомойке?

Решительным шагом Русская дошла до порта. Плюхнулась за столик в захаропластио[5]. Раньше она обходила кондитерскую стороной – не считала, что может себе позволить сладкие излишества. Но теперь… Теперь ей плевать. Хватит рабства и экономии! Она заказала греческий кофе и баклаву.

Что ж, пятидесяти евро ей будет довольно, чтобы добраться до Афин и до русского консульства. Непонятно только, как объяснять, кто она и как попала в Грецию? Как доказывать, что она является российской подданной? Сослаться на официантку Наташу? («А говор у тебя москальский».)

И еще проблема: паром на Пирей придет только завтра, а оставаться на острове не хотелось больше ни секунды. Но… Если честно, в Афины ей тоже не хотелось. Вся душа ее прямо-таки противилась мысли, что ей придется вернуться на Родину – Родину, которую она совсем не помнила. «Потом, кто знает: может, я преступница? Террористка? Нахожусь в розыске? Ведь не случайно мне знаком корабль „Пилар“ и его хозяин, а он, если верить греческой газете, миллиардер и террорист».

В кафе заглянули трое молодых людей: два парня и девушка. С первого же взгляда на них, с первых звуков их речи девушка поняла, что они французы. И что пришли они на остров на яхте: слишком уж загорелыми были их лица. Вдобавок пришельцы и по природе были смугловаты: жгуче-черные вьющиеся волосы, темные, как маслины, глаза – их вполне можно было принять за местных уроженцев греков, если бы не врожденное изящество и изысканность, с какой они носили даже самую простую спортивную одежду… К тому же разноцветные платочки на шеях, дизайнерские солнечные очки… Тут девушка поймала себя на мысли: она не помнит, как ее зовут и откуда она родом, но знает, как выглядят дорогие очки и чем они отличаются от дешевых: не правда ли, странно? Наверно, не ошибся безумный старый колдун, и в прошлом она действительно была моделью. Что ж, судя по внешности – очень может быть. Вон и два парня-француза сразу же сделали на нее стойку, бросают жгучие взгляды – и как им только позволяет отвлекаться на постороннюю девчонку их спутница? Впрочем, французы известные распутники, подумала она и снова мысленно осеклась.

Откуда ей, спрашивается, известно, что галлы изысканны и неразборчивы в любви? Почему она многое знает об общем: терроризме, ЦРУ, дизайнерских очках, французских нравах? Почему она умеет худо-бедно мыть посуду и чистить рыбу и ничего не ведает о частном? О своей собственной личной жизни?

Тут от троицы французов отделился парень – самый симпатичный – и подошел к ее столику.

– Простите, – спросил он по-английски, – вы не знаете, где здесь находится прокат машин?

«Знаю, – она усмехнулась про себя, – путь туда вы найдете по дорожке из моих слез».

А вслух ответила:

– Могу я узнать, зачем вам на таком крохотном острове машина?

– Хотим съездить в верхний город – Хору.

– Обычно туристы поднимаются туда пешком – даже дряхлейшие старики и полные инвалиды. Подумаешь, всего-то пятьсот восемьдесят ступеней.

Девушке нравилась эта троица, нравился парень, подошедший к ней, потому она и устроила с ним изящную пикировку. Куда более изящную, чем у нее получилась с Зетом.

– О! – воскликнул молодой человек. – Вы производите впечатление здешней старожилки.

– Да, – улыбнулась она, – я живу здесь немного дольше, чем мне хочется.

– Могу ли я пригласить вас за наш столик? Я познакомлю вас с моими друзьями.

– Почему нет?

Ее кофе был допит, баклава съедена, счет оплачен – почему бы теперь не продолжить банкет вместе с новым знакомым?

Уже через минуту француз представлял ей своих друзей:

– Эту очаровательную девушку зовут Мадлен, она наш друг, кок и хранительница очага. Жиль, отважный шкипер. Ну, и я, Жан-Пьер, простой матрос.

– Очень приятно, меня зовут… – «И правда, черт побери, как же меня зовут?» – Меня зовут Ассоль, – вдруг выпалила она.

Собственное новое имя ей неожиданно понравилось.

– Ассоль? Какое красивое имя! Вы гречанка?

– Нет, русская.

– О, ваше имя звучит совсем не по-русски! По-моему, у русских в именах полно шипящих: Маш-ш-ша, Даш-ш-ша, Наташ-ш-ша…

– Мои родители были большие оригиналы.

«Одна ложь тянет за собой другую, а вскорости подоспевает третья».

– Давайте выпьем по рюмочке узы[6], – предложил симпатяга Жан-Пьер.

– За знакомство, – подхватил шкипер Жиль (тоже, впрочем, довольно милый).

Интересно, с кем из них роман у чернявой красотки Мадлен?

– Не рано ли? Два часа дня, – с улыбкой запротестовала новоокрещенная Ассоль.

А сама подумала: «А почему бы и нет? Почему я бежала все это время от выпивки, как черт от ладана? Вчерашнее вино у Димитриса пошло мне на пользу – я хоть что-то вспомнила… Может, новая порция спиртного опять раскрепостит мое подсознание и я еще что-то новенькое о себе узнаю?»

– Я всегда считал, что русские, наоборот, не привыкли отказываться от доброй рюмки. Они большие доки по части выпить чего-нибудь крепкого, – заметил Жиль.

– Фи, капитан, – откликнулся «простой матрос» Жан-Пьер. – От вашего высказывания за морскую милю несет неполиткорректностью, шовинизмом и вульгарным национализмом. Я считаю, что вы должны немедленно принести извинения красавице Ассоль – и в ее лице всему могучему русскому народу.

– Нет уж! – засмеялась представительница «могучего русского народа». – Давайте лучше я, чтобы подтвердить мнение шкипера, соглашусь выхлестать рюмку пресловутой узы.

– Ура, мы достигли консенсуса! – вскричал Жан-Пьер. Из двоих парней он определенно был симпатичнее. – Гораздо быстрее, чем в Европарламенте.

– Вы меня извините, – «Ассоль» бросила взгляд на француженку, – но мне кажется, вы спешите насчет консенсуса. Мадлен ведь пока еще не сказала своего слова.

– Мальчики знают, – хрипло расхохоталась девушка, – что насчет выпивки меня уговаривать не нужно. На подобные предложения я всегда отвечаю «да».

Подозвали официанта, и тот немедленно притащил двухсотграммовую бутылочку узы и ведерко со льдом.

Непонятно отчего, но «Ассоль» оказалось легко с французами – не то что с Димитрисом! – словно они были ее давними закадычными друзьями. Может, простота возникла оттого, что теплые отношения (она чувствовала это) царили между всей этой троицей? Или потому, что они были (в отличие от юного грека) примерно ее ровесниками? И никто из них (в отличие от надменного Зета) не мнил себя властителем мира и писаным красавцем?

* * *

Они просидели в кафе до пяти. За первой бутылочкой узы последовала вторая, потом – третья. Молочного цвета жидкость (каковой уза делалась, когда в нее добавляли лед) чудесным образом прочищала мозг, веселила и смывала огорчения. Плотной пищи в кондитерской не подавали, поэтому закусывали баклавой и пирожными. Хрупкая Мадлен налегала на сладкое больше всех.

И когда солнце уже садилось, а за столом началось настоящее братание, прозвучала фраза, которой новоявленная Ассоль интуитивно ждала.

– Поедем с нами путешествовать, – предложил ей симпатяга Жан-Пьер.

Мадлен откликнулась первая – ни тени неудовольствия не появилось на лице девушки:

– И правда! У нас есть лишняя, совершенно пустая каюта!

– Ты сама сказала, Ассоль, что живешь здесь чересчур долго! Неужели тебе не надоел этот остров?! Едем, едем, едем! – с энтузиазмом вскричал шкипер Жиль.

– Прямо сейчас! – поддержал Жан-Пьер. – По местам стоять, с якоря сниматься!!

Мысль сбежать с острова в компании с симпатичными французами оказалась вдруг настолько мила «Ассоли», что она ни секунды не стала ломаться:

– А что, я согласна!

– Решено! – воскликнул Жиль. – Мадлен, наша любимая маркитантка, давай: плати по счетам из нашей общей судовой кассы – и марш-марш на пристань!

– Господа! – попыталась дать задний ход русская. – Я боюсь показаться бес-такт-ной, но все мы сейчас немножко выпили…

– Чепуха! – отмахнулся Жан-Пьер. – В море дорожной полиции не бывает. В трубочку дышать никто не заставит.

– Не в том дело, – продолжила свою мысль девушка, – вы предс-ставьте себе другое: вы просыпаетесь завтра утром на своей яхте – и кого вы видите? Совершенно постороннего человека в лице меня! «Пфуф, – думаете вы, – да как она сюда попала? Да кто она такая? Не бросить ли нам ее за борт, на корм рыбам? Не вздернуть ли этого незаконно проникшего сюда зайца на рее?»

– Не бойся, – Мадлен, сидевшая рядом, обняла ее за плечи. – Наутро я всегда помню все, что происходило вечером. Я расскажу им, что мы, все трое, тебя радушно пригласили. У нас был конс-сенс-сус.

– Но в качестве кого вы берете меня на свою яхту?

– Хочешь – будешь матросом, – молвил Жиль.

– Хочешь – пассажиром, – дополнила француженка, – а хочешь – я уступлю тебе обязанности кока.

– Я не только это имею в виду, – шепнула «Ассоль» в ушко Мадлен, та кивнула (мол, понимаю), и тогда обе встали и отправились в туалет – посекретничать.

И Мадлен поведала ей: они, все трое (как ни странно сие звучит и как ни сложно было в это поверить!) – просто друзья.

– Да, я, конечно, попробовала, – как о само собой разумеющемся рассказала француженка, – переспать сначала с Жилем, а потом с Жан-Пьером, но, знаешь, не зацепило. Никого из нас. И мы решили остаться просто друзьями. По-моему, такая ситуация всех устраивает. Поэтому оба они свободны: что шкипер, что матрос. Дерзай, Ассоль! Да, кстати: они не гомики (хотя, может, тоже разик друг с другом побаловались) – а я не лесбиянка. Тут тебе бояться (или ловить) нечего.

– Что ж, спасибо за откровенность, – сказала русская.

Она начала стремительно трезветь. Ей требовалось срочно протрезветь.

– Значит, ты считаешь нормальным, если я поеду с вами?

– Почему нет?

– Хорошо. Но у меня здесь, на острове, есть еще одно маленькое дельце.

– Собрать вещи?

– Нет.

– Нет?

– Я путешествую налегке.

– Тогда что же?

– Надо кое с кем попрощаться.

– Может, лучше уйти по-английски?

– Нет, это было бы очень неудобно.

– Тогда не затягивай. Когда прощаешься – особенно навсегда! – не надо рассусоливать. Тут закон такой: чем быстрее – тем лучше, – промолвила мудрая (не по годам – выглядела она меньше, чем на тридцать) Мадлен.

* * *

Когда Димитрис увидел русскую, подходившую – во второй раз за день! – к его прокату, сердце его болезненно сжалось. Им овладело нехорошее предчувствие. Очень нехорошее.

Девушка выглядела решительной и – что странно – пьяноватой.

Юноша выскочил из здания офиса. Посетителей все равно не было – мертвый сезон, скоро контору вовсе закроют на зиму, – но сейчас в ней сидел бухгалтер, подбивал баланс. У дверей Димитрис столкнулся с возлюбленной нос к носу.

– Димитрис, – без обиняков сказала она, – мне надо уехать.

Внутри у него все оборвалось. Он не знал, что ответить.

– Ты очень мне помог, – продолжила она, – ты меня выручил, и я очень благодарна тебе. И еще: мне было с тобой хорошо. Но я… Я не могу сидеть на острове целую вечность. Прости. Как-нибудь еще свидимся.

Ее надо было остановить. Разубедить. Но как? И парень только прохныкал, как маленький мальчик:

– Пожалуйста… Пожалуйста, не уезжай…

– Я не могу… Не могу остаться… Я должна понять, кто я. И что со мной стряслось.

– Я не хочу тебя отпускать! – выкрикнул он.

– Я ничего не могу поделать, – сказала она тоном, не оставляющим никакой надежды.

И тогда – тогда он не нашел ничего лучшего, чем опуститься перед ней на колени, обхватить ее бедра руками и уткнуть свое лицо ей в лоно – словно он был маленьким мальчиком, от которого уезжала мама. Редкие прохожие – и бухгалтер через стеклянную витрину – с изумлением смотрели на разыгравшуюся сцену.

– Пожалуйста! – повторил молодой человек. – Пожалуйста, не уезжай! Я не смогу жить без тебя!

Девушка погрузила руки в его шевелюру и стала нежно перебирать волосы – в точности как сегодня ночью, когда он ласкал ее. Тогда ему казалось, что так будет продолжаться вечно, всегда.

– Нет, – проговорила она. – Я не останусь. Пожалуйста, не мучь меня.

И в этот миг Димитрис понял, что это – все, конец, они действительно расстаются, она уходит навсегда, и все бесполезно, и никакие слова ему не помогут, и вдруг почувствовал, как стало холодно и пусто на душе. Тогда он схватил ее за запястья, с силой отвел ее руки от собственной головы. Вскочил.

По лицу девушки текли слезы, и от нее пахло узой. Ему захотелось ударить ее. Но он сдержался и только бросил ледяным тоном: «Прощай!»

Развернулся и вбежал назад, в свою контору.

О боже! Она уходит! Сразу после их первой ночи! И это после всего, что он для нее сделал! Все они, эти женщины, – подлые, неблагодарные твари! Предательницы!

…А когда русская быстрым шагом спешила прочь от прокатной конторы – быстрее, на пирс, на яхту, в море, подальше от маленького, скучного острова, случилось кое-что еще.

Путь ей преградил ее вчерашний знакомец Зет. С насмешкой оглядел ее всю, повел носом, широко улыбнулся:

– О-о, да ты еще и алкоголичка?

– Пошел вон! – коротко выдохнула она.

– Тяжелый день? – продолжал издеваться он. – Устала от грязной посуды? Решила встряхнуться?

– Тебя это не касается.

Она попыталась его обойти, но коварная уза делала свое дело, ноги слегка дрожали, в глазах двоилось. Зет же нахально схватил ее за плечи, снисходительно произнес:

– Впрочем, я б тоже от такой работы запил. Пойдем. Налью тебе еще рюмочку. Ты ведь твердо решила напиться в дымину?

– Слушай, оставь меня в покое!

Ее уже тошнило – и от выпитого, но больше – от его пренебрежительного тона и издевательского взгляда зеленых глаз. И Димитрис, наверно, все видит, ведь она успела отойти всего метров на пятьдесят от прокатной конторы…

Говорить девушка не могла – из последних сил оттолкнула Зета и бросилась прочь. Споткнулась, едва не упала. Зеленоглазый красавчик насмешливо присвистнул ей вслед… А она, пошатываясь, побежала. И, конечно, не заметила, что Зет вовсе не отправился своей дорогой. А, отпустив ее метров на сто, следует за ней.

* * *

В шесть часов пополудни французская яхта снялась с якоря. Наступал вечер, судно не было оснащено радаром, поэтому до темноты они только и успели переплыть на соседний островок и бросить якорь в необитаемой бухте. Казалось, галлы очень спешили увезти русскую девушку с собой. Но зачем она им вдруг оказалась нужна?

* * *

– Юля, ты сегодня звонишь мне уже третий раз.

– Да! Да! И позвоню еще! Неужели не понимаешь, бесчувственный ты человек! Я не могу ни спать, ни есть, ничего делать, когда не знаю, что с Таней.

– Ее ищут. Ищут все, кто только может.

– «Ищут»! Я слышала это от тебя уже тысячу раз!

– К сожалению, ничего нового я сказать не могу.

– Ты поразительно спокоен! Ну, естественно – Татьяна ведь тебе не родная дочь!

– Юля, ты не права. Ты прекрасно знаешь, как дорога мне Таня. Поэтому воздержись, пожалуйста, от несправедливых обвинений.

– «Воздержись»!.. Ведь это ты – опять ты! – втравил ее в эту историю!

– И опять ты не права.

– Ладно, хорошо: ты всего лишь не возражал, – в голосе немолодой женщины прозвучал горький сарказм, – чтобы она туда отправилась. О чем ты думал? И почему не спросил разрешения у меня, ее матери?

– Спроси лучше себя: почему она с тобой не посоветовалась?

– Намекаешь, что ты ей дороже, чем я?! Да ты просто подлец!

– Я считаю, что наш разговор бесполезен и дальше продолжаться не может.

* * *

Так началось для нее – русской, Ассоли – или кем она была на самом деле? – плавание на французском паруснике.

Галлы называли свое плавсредство «яхтой», однако в ее мозгу сохранились другие ассоциации, и при слове «яхта» рисовался могучий, комфортабельный корабль – может, она и вправду когда-то ходила на той, нынче взорванной «Пилар»? Она с трудом, как сквозь сон или вату, припоминала роскошные спальни, огромные ванные комнаты и гардеробные, забитые модной одеждой. Простор, уют, картины на стенах…

Однако парусник, на котором путешествовала троица галлов, скорее можно было назвать лодочкой: размером она была примерно как большегрузная фура. («Надо же, я прекрасно знаю, что такое фура, но нет ни единого проблеска, когда пытаюсь вспомнить, например, о собственной квартире!»)

Яхта предоставляла экипажу все необходимое для жизни, но, о боже, как же в ней было тесно! Четыре каютки: каждая меньше железнодорожного купе, площадью не более трех квадратных метров. Одну из них, кормовую, предоставили в распоряжение новой путешественницы. Здесь помещались лишь шкафчик для одежды, несколько полочек и кровать под самой переборкой – от постели до потолка не больше полуметра. По ночам, на стоянках, в корму и пирс бились волны, мешали уснуть.

Приходилось экономить пресную воду и электричество. Перед сном всюду отключали свет. Душ Ассоль, правда, принимала, как и весь экипаж, ежедневно, но считала каждую каплю. Зато на камбузе имелась газовая плита, холодильник и можно было сварить кофе и сварганить нехитрый завтрак – этим они с Мадлен занимались по очереди.

Но все бытовые неудобства, и качка, и свист ветра с лихвой компенсировались свободой – от Димитриса с его претензиями, от грязной посуды в таверне. И – красотами природы. Потрясающие пейзажи разворачивались перед ними, пока они плыли, беспрерывно, с утра до вечера. Море сияло темно-синим, небо – светло-голубым. Вид вокруг никогда не был безжизненным. Все время на горизонте или совсем близко были видны острова греческого архипелага Киклады – обычно скалистые, совсем безлесные, иногда с беленькими домиками на вершинах скал, как на том островке, где она познакомилась с Димитрисом.

Ни разу не шел дождь, постоянно припекало ласковое осеннее солнце, но если бы Мадлен не поделилась с ней кремом от ожогов, лицо облезло бы в первый же день. А с помощью крема оно постепенно и очень быстро приняло шоколадный оттенок. И еще ноги хорошо загорали – во время плавания все ходили в униформе, странной, с точки зрения береговых жителей: теплые непромокаемые куртки прикрывают торс (ей свою запасную одолжил Жиль), зато ниже – шортики и кроссовки. Экипировка вполне оправданная для яхтсменов: почти всегда на яхте дует резкий, студеный ветер, зато палуба теплая, нагревается солнцем, и ногам никогда не бывает холодно. Ну и пусть ветер – что за восхитительное чувство от того, как воздушный поток рвется в парусах, звенит в снастях, наигрывает какую-то нехитрую мелодию… И ты, словно Одиссей или аргонавты, используешь едва ли не самое древнее на свете средство передвижения, и никакой механизм не помогает тебе (и не мешает своим стуком и выхлопными газами), и лодка летит, скользя по волнам, словно серф, – туда, куда направляет ее умелый шкипер!

Вот опять – она помнит про Одиссея и аргонавтов – значит, получила хорошее образование! – зато ничего не помнит о своей собственной жизни…

Новоявленная Ассоль быстро научилась помогать, как и весь экипаж, капитану: набивать или травить шкоты (то есть натягивать с помощью ручной лебедки или ослаблять веревки, управляющие парусами). Порой Жиль доверял ей штурвал – и хвалил, что у нее неплохо получается рулить. А когда ветер стихал и они спускали паруса и включали двигатель, на борту тоже было восхитительно: шкипер врубал автопилот, кораблик плыл сам собой, и можно было загорать на палубе или, обвязавшись веревкой, плыть в восхитительно теплом море за кормой…

И еще Ассоль нравилось швартоваться в какой-нибудь тихой гавани. Она никогда раньше не представляла, что парковка на яхте требует стольких слаженных усилий всего экипажа. Ей обычно доверяли опускать якорь – оказывается, объяснил ей Жиль, плавсредство на месте удерживает не сам якорь, а вся тяжесть улегшейся на дно цепи. Поэтому отдавать (и выбирать) якорь следовало, строго подчиняясь командам капитана – чтобы цепь, не дай бог, не перепуталась с цепями других яхт. Двое остальных матросов – Мадлен и Жан-Пьер – в то же самое время с кормы отдавали на причал концы – швартовые веревки – и попутно с помощью кранцев – больших резиновых шаров – страховали корпус лодки от столкновения с запаркованными рядом суднами.

По прибытии в новый порт или марину (так называли стоянки для яхт) экипаж с облегчением скидывал с себя теплые и просоленные куртки и, по традиции, выпивал на палубе по банке пива. Потом спускали трап, и Жиль объявлял: «А сейчас увольнение на берег и время для разграбления города – до девяти утра».

Однако на деле французы – как и прочие яхтсмены – оказались людьми мирными. Городов в буквальном или даже переносном смысле никто не грабил. Просиживали часами в тавернах, покупали сувениры, осматривали достопримечательности (если таковые на очередном острове были). Заправляли танки (то есть баки) своей посудины пресной водой, подзаряжали береговым электричеством аккумуляторы.

Девушка – русская? Ассоль? – была как все. В компании французов ела жареные кальмары и фету в тавернах. Ездила на такси обозревать местные красоты – а посмотреть чаще всего находилось что. На одном острове был необыкновенный пляж с черным песком, на другом – причудливые скалы, сплошь из пемзы, на третьем – могила Гомера. И Ассоль наслаждалась путешествием: глазела на достопримечательности, попивала в компании спутников узу и домашнее винцо, восхищенно наблюдала за нереально красивыми морскими рассветами и закатами…

Но одновременно, исподволь, она ждала. Ждала – что вдруг она прозреет. К ней вернется неведомо почему исчезнувшая память. Ждала – что они прибудут на тот остров – явно здесь, в Греции, – где живет человек, по-прежнему снившийся ей каждую ночь. Мужчина, который, как ей казалось, владеет ключом от ее тайн…

Удивительно, но ни один из парней – ни Жан-Пьер, ни Жиль – не пытался ухаживать за ней. А ведь у молодых людей с Мадлен (француженка не соврала) и вправду не было интима – на тесной яхте ничего не скроешь. И галлы, все трое, похоже, и впрямь оказались просто друзьями. И еще Ассоль заметила: она нравится Жан-Пьеру, но… тот не делал ни единого шага ей навстречу. Не предпринимал ни малейшей попытки сблизиться. Почему – девушка не понимала.

Однажды она подслушала разговор между парнями. Беседа шла на французском, оба они считали, что этим языком русская не владеет. Она и в самом деле знала наречие галлов плоховато, но кое-что, с пятое на десятое, все же понимала. И то, что спросил Жиль у Жан-Пьера, она разобрала:

– Почему ты наконец не начнешь ухлестывать за русской?

А тот ответил примерно так:

– Я не привык смешивать любовь и работу.

Странно: значит, она была для Жан-Пьера – работой? Какой еще работой? Почему? А может, она просто неправильно истолковала его слова?

Но как-то во время штилевого перехода произошло следующее – и уж тут не могло быть никаких «трудностей перевода», русская видела все собственными глазами. Автопилот вел лодку заданным курсом, они вчетвером мирно загорали на палубе и лишь иногда посматривали на горизонт: не идет ли какой теплоход встречным курсом. И вдруг откуда-то снизу, из кают-компании, загудел сигнал тревоги. Жиль, загоравший на корме, лениво сказал Жан-Пьеру:

– Кажется, что-то с генератором. Проверь, пожалуйста.

Сам он на всякий случай заглушил двигатель. Яхта легла в дрейф.

Жан-Пьер метнулся по трапу вниз. Русская тоже решила спуститься в трюм, в свою каюту. Раз они дрейфуют, самое время взять полотенце и искупаться… Выходя из каютки, краем глаза заметила: француз отвинтил шурупы, которыми крепился палубный настил, и снял верхнюю часть переборки. Внизу обнаружились какие-то электрические механизмы. Парень что-то подкрутил, и сигнал тревоги умолк.

Но заинтересовало и поразило девушку совсем другое: под палубой, в пазухах между кабелями и трубопроводами, лежали три черных предмета, и в них она без труда опознала три короткоствольных автомата!

Она поспешно отвернулась – как бы Жан-Пьер не заметил! – и взбежала по трапу наверх. Сердце ее застучало. Что означает оружие на борту мирной яхты? Три – на каждого члена экипажа (кроме нее, разумеется) – боевых автомата?

* * *

Этот остров… Уже с моря он показался ей знакомым.

Яхта шла вдоль высоченной скалистой гряды. Резвый ветер, здесь особенно злой, наполнял паруса. До берега было мили две. У кромки прибоя, на рифах, вздымались буруны. А по верху гигантского отвесного каменного утеса – не менее четырехсот метров в высоту – белели домики деревушки и вздымался синий купол православной церкви…

У экипажа сложилась традиция: перед заходом на новый остров прочитывать вслух соответствующую главку из лоции[7]. Вот и сейчас Жан-Пьер, развалясь на лавке, с чувством изрек – почти что продекламировал: «Название острова происходит от финикийского слова „скалистый“… Город был построен на горе из-за постоянной угрозы набегов пиратов… Издавна остров являлся местом ссылки… Нынче на нем проживает шестьсот пятьдесят человек…»

– Господи, ну и дыра… – прошептала Мадлен.

– Значит, здесь должна быть аутентичная, не изгаженная туристами кухня, – проговорил вечный оптимист Жиль, стоявший у штурвала.

Они обогнули остров. За двумя торчащими из воды скалами угадывалась небольшая бухта.

– Спускаем паруса, – скомандовал Жиль. – Ассоль, включай движок и становись на руль. Правь точно против ветра – равняйся по вымпелам.

Девушка уже двадцатый раз, наверное, становилась к штурвалу, когда остальные опускали или поднимали паруса, но Жиль всякий раз обязательно замечал, что следует держать курс точно по ветру и равняться не по приборам, а по флагам на мачте. Он вообще любил покомандовать, этот шкипер Жиль…

Когда лодка, постукивая дизельком, вошла в крохотную бухту, сердце у русской екнуло. Она уже где-то видела причал. Точнее, не «где-то», а в своем постоянном, повторяющемся сне… Сне о человеке, который виновен в ее злоключениях и который должен рассказать ей правду… Значит, он оказался вещим, ее ночной кошмар?

– Швартоваться у пирса здесь нельзя, – сказал, изучив лоцию, Жиль. – Будем мешать паромам.

Что ж, они бросили якорь посредине бухточки. С борта хорошо были видны таверны на берегу – большей частью не работавшие – и несколько беленых домиков с наглухо закрытыми синими ставнями. Над городком огромным массивом нависала гора. Солнце уже зашло за нее, и потому все вокруг было залито призрачным сероватым светом. Дул резкий ветер.

– Неприветливое местечко, – прошептал Жан-Пьер.

А русской почему-то подумалось: «Подходящее место жительства для злодея».

Команда не спеша переоделась и выпила на палубе по традиционной банке пива. Потом спустили резиновую лодку, повесили на нее мощный ямаховский мотор – и все вчетвером отправились десантом в полузаброшенный, спящий порт.

Вытащили лодку на крошечный пляжик, пошли вдоль берега в поисках работающей таверны. Ассоль удивилась про себя: «Как можно бросать без присмотра ботик с тысячедолларовым мотором?» – и это еще раз доказывало ее русское происхождение, потому как ни у кого из французов ни малейших опасений по этому поводу не возникло.

Работала лишь одна таверна. Они уселись за столик у кромки воды, в трех метрах от моря. Заказали традиционную греческую еду: жареный сыр, фаршированные перцы, домашнее вино в огромной железной кружке. Смеркалось и холодало. Пришлось надеть свитера. Как всегда, за едой парни балагурили, смеялись… Но сегодня русская не реагировала на шутки французов. Она чувствовала нарастающее внутри нетерпение и беспокойство.

Наконец обед закончился, и «Ассоль» поспешно встала из-за стола. Она чувствовала, что должна что-то сделать, но не понимала, что именно. Ей казалось, что она приближается к разгадке своей тайны.

– Я пойду поброжу, – сказала она своим спутникам.

– Ты слишком задумчива сегодня, – бросил, внимательно всмотревшись в нее, Жан-Пьер.

– Загадочная русская душа… – хихикнула Мадлен.

– Иди куда хочешь, – пожал плечами Жиль.

Ряд белых домиков с наглухо закрытыми синими ставнями закончился быстро. Асфальтированная дорога вела в гору. Девушка видела, как узкая полоска асфальта круто вздымается, петляет, ползет мимо скал. Ни людей, ни машин. Только горы и ветер.

Вдруг снизу, из порта, донесся натужный рокот двигателя. Девушка оглянулась. По дороге подползал древний автобус. Подчиняясь внезапно возникшему решению, она подняла руку. Автобус, кряхтя, остановился. «Ассоль» вошла с передней площадки. В машине кроме водителя – столь же дряхлого, как и его транспортное средство, – находились всего двое: пожилая чета, судя по виду, американцы.

– Могу ли я доехать до верхнего города? – спросила русская водителя.

– Легко! – ответил тот по-английски. – С вас полтора евро.

Она отсчитала мелочь и села на переднее сиденье.

Автобус, издавая скрежет и трубные звуки, потащился в гору. Дорога петляла, огибая гигантскую скалу. Гора возвышалась справа на много метров, а слева вдоль асфальта тянулась пропасть. На опасном повороте стояла бело-синяя часовенка. У входа перед образом Богоматери горела лампадка. «Я действительно русская и, наверно, православная, – подумала девушка, – поэтому мне столь приятно видеть эти бесчисленные греческие церкви».

А автобус карабкался все выше и выше. Совсем стемнело – быстро, как бывает только на юге. Ни единой машины не встретилось им: ни во встречном, ни в попутном направлении. Американская ветхая парочка, сидевшая позади, переговаривалась между собой. Девушка прислушалась: туристы впечатлялись пейзажем – скалами и опасным серпантином. Пожилая мадам проговорила: «It’s really the end of the world!»[8] Русская не могла с ней в душе не согласиться.

Наконец штурм горы закончился. Автобус, казалось, с облегчением ввалился на узкую улочку бело-голубого городка – того самого, что был некогда построен на самом гребне скалы для защиты от пиратов.

Впрочем, теперь вокруг царили мир и уныние. Магазины закрыты, прохожих почти нет. Автобус не спеша миновал здание школы – в ее дворе при свете электрических фонарей греческие подростки рубились в настольный теннис.

– Финиш! – гордо объявил во всеуслышание шофер.

Девушка спросила, когда он поедет – если поедет – назад, в порт. Оказалось, в половине десятого, и то будет его последний на сегодня рейс. «У меня есть два часа, – поняла она. – Два часа – чтобы сделать – что?» На этот вопрос «Ассоль» не могла ответить. И не имела представления, что ей предпринять. Однако почему-то чувствовала, что близка к разгадке своей тайны – какой бы та ни была.

Городок состоял из нескольких узких улиц и пары площадей. И на улочках, и на площадях, прямо на дороге стояли столы. Греки и немногочисленные туристы ужинали, выпивали или лакомились десертом. Вокруг шныряли и клянчили еду многочисленные и разномастные коты. Их, не чинясь, подкармливали.

Девушка бесцельно прошлась по улочкам и площадям. Она окончательно уверилась, что городок ей знаком. Это тот самый – из ее постоянно повторяющегося сна. Правда, она в своем кошмаре лицезрела его всего в течение нескольких секунд и при ярком солнце. Сейчас опустилась ночь, однако русская все равно узнавала местность. «Значит, – подумала она, – мне нужно попытаться найти дом, в котором живет тот самый человек».

Вдруг у нее появилось чувство, что за ней кто-то следит. Она резко обернулась. Нет, ничего подозрительного. Двое греков играют за столиком кафе в нарды. Двое немолодых гречанок у входа в магазинчик гортанно что-то обсуждают. Больше никого вокруг, и никто не обращает на нее ни малейшего внимания.

Она свернула на совсем уж глухую улицу, где не было ни столиков, ни открытых лавок. Почти все дома – с закрытыми ставнями. И снова возникло то же чувство – кто-то следует за ней. Она опять быстро оглянулась. Пусто. И горят уличные фонари, и совсем рядом – на площади – люди. Решительно ничего страшного, успокоила она себя. Но все равно вдруг пронеслась паническая мысль: «Никто не знает, где я, даже французы. И мобильника у меня нет. Если со мной что случится – будут ли мои спутники меня искать? Или завтра преспокойно снимутся с якоря и поплывут себе дальше?»

Один из домов показался ей смутно знакомым. Не его ли она ищет? Своим стилем он напоминал дом Димитриса и его бабушки – те же белые стены, синие ставни, синяя входная дверь. Однако это жилище оказалось куда больше, чем та лачуга, где она жила на Серифосе. Тут было два этажа, балкончик с синими перилами, на крыше – спутниковая тарелка. Девушка немного замедлила шаг, но останавливаться не стала – прошла мимо столь знакомого ей – по сну, только по сну! – строения.

Вдруг раздался вопль, и под ноги ей кто-то бросился. Сердце заколотилось. Но то оказался всего лишь кот – черный боевой котяра, решивший перебежать дорогу.

Улица скоро закончилась тупиком – белой глухой стеной в человеческий рост. Девушка развернулась и отправилась в обратный путь. «Что я ищу? – спросила она себя. – Что я хочу найти? Неужели и вправду подлеца из моего сна? Но, даже если он существует в реальности… Даже если вдруг встретится мне… Что я ему скажу? И неужто он откроет передо мной свои карты?»

Однако когда Ассоль шла обратно и вновь проходила мимо кошмарно знакомого дома, она непроизвольно замедлила шаги и даже попыталась заглянуть в щелочку ставен.

И когда она, на самой малой скорости, следовала мимо запертой входной двери, то вдруг услышала сзади легкий, вкрадчивый шум – и не успела обернуться, как цепкая рука захватила ее за горло, слегка сдавила и потащила куда-то…

* * *

Иван Тарабрин, атташе российского посольства в Греции, как и все сотрудники диппредставительства, получил ориентировку и фотографию русской девушки, пропавшей где-то в Эгейском море. Однако беда заключалась в том, что поиски девчонки, разумеется, не входили в круг его непосредственных обязанностей – а их, этих обязанностей, видит бог, и без пропавшей у него было выше крыши. Вторая проблема состояла в том, что Иван не очень хорошо видел вдаль без очков – особенно в сумерках. И когда он ужинал в таверне в крошечном порту Каравастасис, особа, сидящая за соседним столиком в компании двух парней и еще одной девушки, показалась ему смутно знакомой. Но выглядели все четверо как французы, притом говорили по-английски, а сама барышня смотрелась типичной европейской туристкой: загорелой буржуазкой, веселой и довольной жизнью. И только позже, когда компании и след простыл и Тарабрин спешил на последний паром, отправляющийся на Санторини, до него вдруг дошло, что незнакомка за соседним столом – точь-в-точь та девчонка, разыскать которую неделю назад его просил, в порядке личного одолжения, резидент…

* * *

Она очнулась в большой комнате без окон под потоком яркого света, льющегося из лампы прямо ей в лицо. Она попыталась пошевелиться, но – о, нет! – руки ее оказались привязаны к рукоятям кресла. Девушка инстинктивно зажмурила глаза, однако успела разглядеть темный силуэт мужчины, сидящего в кресле напротив нее.

Мужчина тихо спросил – спросил по-русски:

– Что ты здесь делаешь, Таня?

Таня! Итак, она звалась Татьяной?! Или, может быть, этот мужчина знал ее как Татьяну? А ее настоящее имя – другое? Сейчас она ни в чем не была уверена.

– Я искала вас, – заявила она твердо и добавила: – Развяжите меня. И выключите этот ужасный свет.

– Узнаю мою старую любовь, – усмехнулся мужчина. – Даже находясь в безнадежном положении, она все равно чего-то требует… Давай, моя миленькая, договоримся: если ты честно и без запирательств ответишь на мои вопросы – на все мои вопросы! – я и лампу уберу, и развяжу тебя, и вообще отпущу на все четыре стороны. Ну, а если станешь врать – пеняй на себя и пощады не жди.

Девушка вздохнула – и попыталась рассмеяться:

– Вопросы? Это не ко мне…

Смех получился жалким, но, кажется, ей все равно удалось его смутить.

– О чем ты говоришь? – пробормотал мужчина.

– Я сама мало что знаю. Вернее, не знаю почти ничего.

– Но ты же нашла меня… Только не надо говорить, Танечка, что ты здесь, на этом забытом богом островке, оказалась случайно… Кто тебе рассказал, где я нахожусь?

«Что отвечать этому русскому? Правду? Что я потеряла память и увидела сон про него и этот остров? Он решит, что я сошла с ума, и, наверно, будет прав… Думай, Таня, думай! Неожиданно и невзначай обрести собственное имя оказалось очень приятно, и обладание им придало ей уверенности в себе и дополнительные силы. Думай быстрее! Не случайно ведь я видела тот кошмар… И вначале, в самый первый раз, мне казалось, что мне его демонстрировали то ли на экране телевизора, то ли на мониторе ноутбука… Значит, мне и вправду кто-то специально показывал, где мой нынешний собеседник скрывается? А он скрывается – иначе для него не было бы так важно знать: как я его нашла да от кого я узнала, где он проживает…»

Все эти мысли, подхлестанные адреналином, пролетели в голове в одну секунду. И Таня (черт, ей нравилось ее имя!) ответила:

– Фильм о вас мне показал один человек.

Кажется, ответила правильно, потому что тут же последовал новый заинтересованный вопрос:

– Кто?

– Вы его не знаете, – немедленно, словно в быстрые шахматы играла, проговорила Татьяна. «Вся беда, что о том человеке и я не имею ни малейшего понятия».

– Откуда ты его знаешь? И кто он? На кого работает?

– Понятия не имею, – честно сказала она.

– Не имеешь… – задумчиво протянул мужчина. – А ведь и вправду, может быть, не имеешь… Ты ведь, Татьяна, – идеальная кандидатура, чтобы тебя использовать втемную: умная, резкая, точная – и доверчивая… Но зачем-то ты ко мне сюда пришла? Какой у тебя мотив? Чем тебя нагрузили? Что ты должна сделать? Или хочешь сделать?

– Сейчас вы, возможно, будете смеяться… – грустно сказала она. – И наверняка не поверите ни одному моему слову…

– Зачем же говорить, – мгновенно парировал он, – если заведомо знаешь, что тебе не поверят?

– Потому что это правда. Но она, увы, очень похожа на вымысел.

– Ну-ну. Слушаю тебя.

– Дело в том, что я потеряла память. Пять минут назад, пока вы не назвали мое имя, я не помнила даже, как меня зовут.

Мужчина рассмеялся – как она и ожидала.

– О-хо-хо! Ржу – не могу! Девочка начиталась шпионских детективов! Подумать только, идентификация Борна! Ну-ну.

– Я говорю правду, – настойчиво сказала Татьяна. – Придумать я, наверно, могла бы что-нибудь поинтересней.

– Таким образом, – в голосе мужчины сквозила ирония, – ты утверждаешь, что не знаешь, кто – ты. А кто – я? Ты тоже не знаешь? Какие отношения нас с тобой связывали? При каких обстоятельствах мы расстались?

– Я ничего не помню, – кротко сказала она.

– Хм, – словно про себя произнес собеседник, – с такой глупой линией защиты я еще в жизни не сталкивался… Ладно… Тогда пора кончать наш бесплодный разговор… Или, – резко спросил он, – ты все-таки желаешь изменить свои показания?

– Я – действительно! – ничего не помню. – На глазах Тани блеснули слезы. – Пожалейте же меня! Расскажите мне хоть что-нибудь! Обо мне!

– Хоть что-нибудь о тебе! – передразнил, усмехнувшись, мужчина. – Послушай, девочка! Мы не виделись с тобой семь лет. Семь! Я и думать о тебе забыл. И теперь ты вдруг являешься ко мне и спрашиваешь меня про то, кто ты. И кто – я. Разве это не бред? Ладно, дорогая моя… Ты и вправду стала какая-то больная на всю голову… А у меня нет времени – решительно нет! – чтобы вести с тобой бессмысленные и бесполезные разговоры… Поэтому давай читай последнюю молитву, прощайся мысленно с родными и близкими… Через минуту ты умрешь.

Лицо мужчины, сосредоточенное, безжалостное и брезгливое, не оставляло никаких сомнений в серьезности его намерений.

– Нет! – изо всех сил закричала Татьяна.

– Увы, Таня, мне очень жаль, – совершенно хладнокровно проговорил этот человек. – Но я не могу поступить иначе. Ты – единственная нашла меня здесь. Значит, ты кого угодно можешь навести на мой след.

– Я никому не скажу! – быстро сказала она. – Я обещаю!

– Ты можешь обещать все, что угодно, но, поверь мне, далеко не все определяет твоя добрая воля.

С этими словами мужчина подошел вплотную к креслу, к которому была привязана Татьяна. В его руке блеснул тусклым металлом ствол пистолета.

– Нет! – отчаянно закричала Таня и задергалась в своих путах. – Я прошу вас!

Но русский хладнокровно приставил пистолет к ее затылку.

– Прощай, Таня Садовникова, неудачливая шпионка, – произнес он – и в тот самый момент, когда она услышала свое полное имя, вдруг нечто вроде молнии вспыхнуло в ее мозгу, и за мгновение до смерти она вдруг вспомнила… Вспомнила – все! Все, кем она была и что с ней случилось! Вспомнила – разом, целиком, во всей полноте, яркости, с красками, ощущениями, запахами и даже вкусами!..


Часть II

19 сентября

За месяц до описанных событий. Москва.


Ехать домой в семь вечера – безумие. Все равно с московскими пробками раньше десяти на месте не окажешься. Не лучше ли пересидеть пиковое время, а потом рвануть к себе в Отрадное по свободным дорогам?

Так думала Таня Садовникова, паркуясь у кафе со странным названием «Разбудили Герцена». В кои-то веки удалось разгрести завал на работе и освободиться пораньше. И теперь она просто обязана чем-то вознаградить себя за ударный труд. Побаловать. Для начала – мягким диваном с подушечками и столиком у окна. А потом – свежевыжатым соком (жаль, что коктейль нельзя выпить, несмотря на авантюрный характер, Татьяна никогда не садилась за руль подшофе). Она заказала карпаччо и печенку по-венециански. Ну, и капучино на десерт.

Поверх бокала с соком Таня оглядела невеликий зал кафе. За соседним столиком две бизнес-леди распивали бутылку «Моёт»: похоже, отмечали удачную сделку. За другим двое мэнагеров ожесточенно спорили и торговались. За третьим – семейка богатеев просматривала эскизы интерьеров, которые впаривала им лебезящая дизайнерша.

Какая скука! Девушка посмотрела сквозь витрину заведения. По тихой столичной улочке проходили изредка люди и проезжали авто. Пешеходов мало, машин явно больше. Нет, язык даже не поворачивается назвать большинство средств передвижения машинами – скорее то были лимузины. И в каждом сидит воротила, спешит куда-то «за-ради своего бизнесу», несется (или, точнее, плетется в пробке), чтобы дальше делать деньги.

Такое впечатление, что вся Москва, или, во всяком случае, люди Таниного круга, свихнулись на деньгах. Они их либо делают, либо о них говорят, а в свободное время – о них думают. Из всего вокруг, на что падает их взгляд, они мечтают выжать прибыль, поиметь профит. И не осталось места в их жизни для красоты, искусства, природы… Книг не читают, в театры ходят лишь для того, чтобы отметиться на модной премьере и выгулять гардероб, кино смотрят самое примитивное, нервы пощекотать, и то на десятой минуте засыпают… И никакой любви. Мужики от деловой озабоченности становятся импотентами, горстями глотают виагру, а постель рассматривают или в качестве средства унижения (тех, кто ниже их по статусу), или как трамплин к новому взлету (поэтому охотятся за богатыми и властными леди)… Тьфу на них! Как скучно жить, господа!

Невзирая на изысканные яства, настроение непоправимо испортилось. Мысли Тани вдруг потекли по депрессивному руслу.

«Столько в моей жизни было приключений… Столько мужчин… Веселый и теплый американец Том… Ласковый педант Ванечка… Шейх-миллиардер Ансар… Ох, с ним, с Ансаром, пожалуй, было лучше всего: может, оттого, что он был богач. Но дело не только в его богатстве, конечно. Просто огромное количество денег, имеющихся у мужчины, растворяет все его комплексы. В любом случае он оказался самым умелым, бережным, неторопливым любовником. Как отдавались мы страсти на борту его „Пилар“! Как была я влюблена в него – да-да, не надо лукавить перед самой собой, влюблена как кошка! Настолько, что готова была на все для него. Выполнить любое его задание, и Родину предать, и чуть не погибнуть… Где он, шейх Аль-Кайаль? Прошло семь лет… Молчит о нем Интернет… Молчит и светская хроника, и деловые новости… Погиб? Скрывается? Сменил имя и внешность? Забыл меня? Или иногда вспоминает?..»

Заботливый официант убрал тарелки и поставил перед Таней капучино.

Вместе с чашкой на полотняную скатерть легла свернутая бумажная салфетка. Подавальщик интимно и таинственно прошептал: «Это вам просили передать…»

Садовникова нетерпеливо развернула салфетку – и у нее потемнело в глазах. Сердце бухнуло и понеслось вскачь. Кровь прилила к лицу. Что это?! Разве такое бывает? Минуту назад она вспоминала Ансара, его яхту – и вот перед ней на салфетке выведено одно только слово, всего пять букв, по-русски, ломким, почти детским почерком: ПИЛАР.

Название Ансарового шикарного теплохода…

Прошлое возвращалось.

Таня осмотрела зальчик кафе.

Кто из присутствующих мог знать о ее прежней жизни?

Заказчики интерьеров уже снялись с места в компании с дизайнером и ушли.

Двое мэнагеров, похоже, о своем сговорились, расслабились и удовлетворенно потягивают виски.

Крашеные бизнес-ледюшки – обе, как на подбор, с накладными ногтями и в деловых костюмах из новой коллекции «Прада» – приканчивают уже вторую бутылку «Моёт». В глубине кафе – барная стойка, за ней хлопочет бармен, а рядом выжидает официант.

Кто мог написать эту записку?

Кто в целом мире знает про нее и Ансара? Про их приключения? Про яхту «Пилар»?

Знает – сам шейх. Несколько его приближенных. В том числе Костенко-Чехов.

И еще отчим, любимый толстяк, полковник разведки Ходасевич.

И те люди, что допрашивали тогда, семь лет назад, Татьяну в Лефортовском изоляторе. И еще их начальники. И начальники начальников. Словом, огромная, мощная и секретная организация.

Однако не в духе ФСБ шутить подобные шуточки с салфеточкой.

Люди, там работающие, вообще не склонны шутить.

Таня властным жестом подозвала к себе официанта.

Тот с готовностью подскочил.

– Что-то еще желаете?

– Желаю! – резко бросила девушка. – Кто передал мне это? – она помахала свернутой салфеткой перед лицом официанта.

Тот изменился в лице.

– Меня просили вам не говорить…

– А я требую сказать.

Ледяной тон клиентки не сулил подавальщику ничего хорошего.

Официант прижал обе ладони к груди.

– Я не могу…

– Будешь играть в партизана – вызову сейчас хозяина, и останешься без места, к чертовой матери.

Жизнь в столице и работа в рекламе научили Садовникову быть жесткой.

– Я ее не знаю! Клянусь вам: я видел ее первый раз в жизни!

– Ее? – нахмурилась Таня. – Это была женщина?

– Да, – пролепетал паренек.

– Как она выглядела? Что сказала?

– Я клянусь вам, я ничего не запомнил, – плачущим голосом проговорил официант. – Вошла с улицы, я к ней подошел, хотел проводить к столику, но она сказала «нет», только взяла салфетку, написала что-то и попросила передать вам, когда она уйдет…

– Возраст? – требовательно спросила Садовникова. – Как она одета? Русская, иностранка?

– Говорила без акцента, – проблеял официант, – одета обычно, возраст средний. – И воскликнул жалобно: – Ну не запомнил я про нее ничего!

– Ладно. – Татьяна откинулась на стуле. И велела не чаявшему как улизнуть официанту: – «Мохито» мне принеси.

– Безалкогольный? – услужливо выгнулся тот. – Есть с клубничкой, есть «Мохито-фитнес»…

Что, право, за извращение! «Мохито» может быть только с ромом – и точка. Правда, она за рулем… Что ж, подождем, пока коктейль выветрится. Или – не подождем. Риск лишиться прав – сущая мелочь в сравнении с тем, что на сцену снова выходит Ансар.

«Мохито» оказался неправильным – почти полный стакан льда, а рому малая толика. Или Тане просто показалось? Но с искушением выпить еще коктейль она справилась. Не алкоголик. К тому она же почти не сомневалась: за ней наблюдают. На нее уже смотрят – кто бы они ни были. И ей совсем не хотелось, чтоб незваные зрители догадались: она места себе не находит.

Хотя на самом деле Таня волновалась – да еще как! Ведь Ансар – это не только самое страшное приключение в ее жизни. Это еще и единственный мужчина, завоевать которого Татьяне не удалось. Да, он любил ее, готов был бросить (и бросал!) к ее ногам весь мир, но – не покорился. Да что там: он просто кинул ее. Подставил. И вычеркнул из своей жизни. Вероятно, с пометкой: «В архив, отработанный материал». Но только Садовникова хоть и плакала, и даже к психологу пару раз сходила, как теперь в Москве модно, а все равно в глубине души не сомневалась: Ансар еще вернется. Хотя с чего бы ей быть в этом уверенной? Она – не звезда какая-нибудь, и ноги хоть и длинные, но не совсем от ушей растут, и вокруг глаз крошечные, но морщинки появились… Как говорит ее очень здравомыслящая мама: «Тебе замуж давно пора, а не принца искать».

Однако с характером, с генетикой ничего не поделаешь. И пусть время работает против нее, Садовникова по-прежнему уверена: принц в ее жизни появится.

И вот это случилось. Ансар снова ее захотел.

Но по-прежнему: заказывает игру – он. А ей приходится просто ждать дальнейшего развития событий. Нервничать. Теребить проклятую салфетку с пятью магическими буквами. Да еще и незыблемое правило – не пить за рулем – нарушила. Из-за него.

Больше ничего заказывать не хотелось, стакан с «Мохито» был пуст. Таня в раздражении тыкала соломинкой в крошеный лед. Что ей теперь делать? Ждать, пока к ней подойдут на улице? Или заявятся ночью к ней в квартиру? Очередная игра втемную. Но все равно: до чего же радостно, что он наконец объявился! И еще: очень бы хотелось дать понять шейху, что она вовсе в нем не нуждается. Не то что не хочет с ним общаться, конечно, но пусть Ансар знает: она – по-прежнему красивая, успешная и уверенная в себе женщина. И вовсе не собирается бежать к нему по первому свистку.

Таня вытащила свой дорогущий смартфон (увы, служебный), быстро пролистала записную книжку. Срочно нужен мужчина: свободный, легкий на подъем и, конечно, богатый. И желательно – несколько эпатирующий. Для Ансара с его нотациями о вреде курения будет самое оно. Шейх, конечно, вряд ли присутствует сейчас здесь, в России, в Москве, – но ему все доложат. В этом Татьяна не сомневалась.

…Самой подходящей кандидатурой, решила она, будет Кейвин – исполнительный директор их агентства.

Кейвин, довольно молодой, роскошный блондин, был одним из редких иностранцев, кто не скрывал: он приехал в Россию не за «длинным рублем» и не ради карьеры. В стране березового ситца его привлекало совсем другое: бесшабашная, бурная, ничем и никем не скованная наша действительность. Пьянки, казино, любые, даже самые экзотические забавы – были бы деньги. И плюс, конечно, красивые девушки.

Кейвин (в своей Америке ездивший на практичном «Додже») по столице рассекал в спортивном «БМВ» – хотя и осень уже – по-прежнему с открытым верхом. Вместо привычных на Мэдисон-авеню[9] носил яркие вещи от эпатажных дизайнеров. Любил в равной мере и женский, и мужской пол. И еще – очень симпатизировал Татьяне, хотя на последнем корпоративном тренинге и получил от нее весьма ощутимый хук правой. (А нечего было цапать, вроде как случайно, за задницу. Она ему не какая-нибудь сопливая стажерка.)

Но Кейв все равно обожал ее – «потому, honey, что ты просто красотка, да и тендеров выигрываешь больше многих».

Таня всегда старалась держать игривого американца на солидной дистанции. Но не сомневалась: попроси она – и Кейвин исполнит любой ее каприз.

…Таня быстро отщелкала номер, проворковала в трубку:

– Кейв, привет! Ты еще на работе?

– А где мне быть… – проворчал тот.

– Отлично. У меня к тебе срочное дело!

– Если ты про этого козла из «Джуси джус» – слушать ничего не хочу, – мгновенно отреагировал американец. – Времени девять вечера, у вас в стране действует этот, как его… Трудовой кодекс, и меня ждут. Разумеется, не дома.

– Да плевать мне на «Джуси джус»! – рассмеялась она. – И на то, что тебя ждут, – тоже.

Однако, так как говорила с начальником, немедленно поправилась:

– Точнее, не плевать, конечно, просто все под контролем. Концепция готова, презентация завтра. У меня другая проблема… Я тут колесо проколола…

Тот явно опешил:

– Проколола – что?

Впрочем, объяснений не дождался и поспешно добавил:

– Уже еду.

Татьяна не ошиблась в Кейве – тот оказался джентльменом и совсем не идиотом. Уже через полчаса явился к кафешке на своем вызывающем «БМВ». Выгрузил с пассажирского сиденья хмурого Толика, шофера из их агентства. Велел тому «разобраться с машиной Татьяны и отогнать ее к ней домой». А перед самой Садовниковой галантно распахнул пассажирскую дверцу. И едва они, с визгом покрышек, влились в плотный вечерний поток, деловито произнес:

– Тебя надо спасать, это я понял. Добрый секс с молодым и оч-чень страстным мужчиной, конечно, подойдет?

Кейв – он всегда одинаковый, любой разговор на постель сворачивает. Однако в Танины планы совсем не входило вступать с начальником в близкие отношения. Не работай они вместе, еще можно было подумать. Но служебный роман – путь для дурочек. А умные любовь и офис разделяют, разносят в разные углы своей жизни.

Татьяна улыбнулась в ответ:

– Я тебя обожаю, Кейв. Но давай для начала куда-нибудь пойдем. А куда – решай сам.

– Тогда к Марио, – мгновенно отреагировал бесшабашный американец.

И, презрев гудки и двойную сплошную, лихо развернулся.

Татьяна решила, что они едут в ресторан или клуб, однако «Марио» оказался косметическим салоном, затерянным в старых московских двориках. Местечко более чем колоритное: работали здесь сплошь мужчины, причем весьма симпатичные, а парковка оказалась уставлена недешевыми иномарками. Кейв отправился на массаж, Татьяне тоже нашлось занятие. На маникюр к незнакомому мастеру она пойти не рискнула, а вот на обертывание («абсолютно новый состав, только что привезли с Мертвого моря!») согласилась. Тем более что мастером оказался юный, с огромными голубыми глазищами, миляга. Явное, конечно, сексуальное меньшинство, но работают такие хорошо и на твою грудь с прочими прелестями не пялятся, что тоже немаловажно. А уж когда подумаешь, что за тобой, скорее всего, наблюдают… и о каждом твоем шаге докладывают Ансару, поневоле порадуешься. Мелковато, конечно, но все равно пусть шейх знает: она вовсе не несчастная, одинокая русская, которая от одного намека на прошлые отношения начнет растекаться и плавиться. У нее своя, насыщенная и интересная жизнь. И очень недешевая к тому же.

Тем более что после косметического салона Кейв повез ее в «Ралли ХХ» – самый модный на сегодняшний день в столице клуб. Сплошное пижонство, конечно, – пускают только по рекомендации, коктейли от ста евро за порцию, и перед стоянкой строгая табличка: «Ferrari parking only»[10]. Зато полно симпатичных мужчин, и, так как Кейвин ей не муж, не друг, запросто можно и пофлиртовать направо-налево, и во всяких дурацких конкурсах, например на самый эротичный танец, поучаствовать.

…Таня веселилась (точнее, притворялась, что веселится), а сама нет-нет да поглядывала по сторонам. Где ты, посланник (посланница) Ансара? Прошел (прошла) за мной сюда, в клуб, или наблюдаешь снаружи? А может (это уже после третьего коктейля подумалось), и нет никакого Ансара и никакой яхты «Пилар»? И записка, что ей вручили в кафе, – всего лишь чья-то глупая шутка? А что, давний приятель Димка Полуянов (однажды она ему с большими купюрами рассказала в общих чертах про свою эпопею) запросто мог ее разыграть.

…Однако прошлое все равно настигло. Настигло довольно банально – в дамской комнате, куда Таня отправилась сполоснуть разгоряченное танцами, пылающее лицо. Это был ее фирменный способ: когда косметика после долгого дня все равно поплыла, просто смыть ее под струей холодной воды. Сразу и румянец проявится – что немаловажно, естественный, и глаза засияют.

Туалет в «Ралли ХХ» оказался, под стать клубу, роскошный, весь в мраморе и такой просторный, что в кабинку хоть на машине въезжай – не на «мерсе», конечно, но на «мини» запросто. И кресла зачем-то здесь стояли – то ли для желающих в столь странном месте подремать, а скорее, чтобы косячок спокойно выкурить – с наркотиками в «Ралли ХХ» тоже было вольно.

Вот в одном из кресел Таню и поджидала средних лет, вся в черном, особа. Настолько безликая, что Садовникова ее сначала за обслугу приняла. Не уборщица, конечно, но какой-нибудь «туалетный администратор». Готовая по просьбе клиентки мгновенно сорваться – за коктейлем ли, за влажной салфеткой, а то и за пресловутым косячком или колесами.

Таня давно привыкла не обращать на персонал внимания. Сидит тетка – и пусть сидит, работа у нее такая.

Садовникова долго и тщательно умывалась, пригладила волосы, подкрасила губы, полюбовалась на свое отражение, подтянула колготки, поправила сбившийся лифчик… А когда уже собралась уходить, вдруг услышала:

– Это вам.

И в ее руку лег конверт из плотной бумаги.

А дама в черном устремилась прочь. Таня бросилась было за ней, но в туалет как раз впорхнула парочка пьяноватых особ, заслонила от нее женщину… Да и догони она ее – расспрашивать все равно будет бесполезно. Раз сама не стала ни о чем говорить – значит, не велено. Таня за время, пока общалась с Ансаром, успела усвоить: его персонал вышколен настолько, что сотрудникам какого-нибудь «Ралли ХХ» и не снилось. Без позволения хозяина какая погода на улице не скажут.

Оставалось только вернуться в кабинку, запереть за собой дверь и вскрыть конверт. И обнаружить в нем билет на самолет – разумеется, первого класса. Пункт назначения: Каир. Время вылета: завтра утром. И – никакой даже записки.

Таня задумчиво вернула билет обратно в конвертик. Взглянула на часы: половина второго. Что ж, очень удобно, что она проводит эту ночь в компании начальника. Заодно можно будет с работы отпроситься.

* * *

Было у Тани огромное искушение просто улететь в Каир – и все. Мужа у нее нет, а спрашивать разрешения у родителей в ее годы смешно. Однако после некоторых раздумий она все же решила рассказать о своих планах отчиму. Не то чтобы отпрашиваться, конечно, а просто поставить Валерочку перед фактом. То есть приехать к нему, когда дорожная сумка будет уже в багажнике. За четыре часа до вылета – в семь утра.

Таня заранее приготовилась к миллиону упреков. А разве может быть иначе? Валерочка – зануда известный, сейчас как начнет: «Ты взрослый человек, Танюшка, и сама должна понимать, что за человек Ансар и насколько неразумно к нему ехать…»

Убеждать будет, безусловно, очень аргументированно и корректно. С маминой экспрессивной реакцией, конечно, не сравнить (хотя той Татьяна вообще ни о чем говорить не собиралась), но в том, что отчим ее решения не одобрит, была уверена.

Однако когда это в жизни бывало, чтобы происходило все, как ожидаешь?

…Ей даже подводить разговор к важному не пришлось. Отчим, едва увидел ее сияющее лицо, сразу заявил:

– О-о, Танюшка! Похоже, ты с хорошими новостями!

И пошутил:

– Никак замуж собралась?

Прежде Валерочка всегда остерегался говорить с ней о личной жизни. Мама – та уже просто извела, а он ее ухажерами не интересовался – то ли из-за свойственного всем мужчинам равнодушия, то ли потому, что человек деликатный. Понимал, что падчерице матримониальная тема неприятна (хотя она в желании выйти замуж никогда не признавалась, наоборот, при каждом удобном случае заявляла, что семейная жизнь – не про нее).

А тут вдруг прямо с порога возникла марьяжная тема. Вид у нее, что ли, такой – предвкушающий? А Ходасевич, старый чекист, ее расшифровал?

– Сначала и покормить бы мог! – хмыкнула Татьяна, уводя разговор в сторону. – Все новости только после еды, разве не так у нас заведено?

Толстяк подивился:

– А кто меня уверил, что никогда не завтракает?

Таня действительно по утрам обычно лишь чашку кофе выпивала. Ну, может быть, еще пару ломтиков копченой колбаски проглатывала. Но сегодня у нее вдруг разыгрался зверский аппетит. То ли после ночных коктейлей (а они с Кейвом вчера почти не закусывали), то ли просто – на нервной почве. Да и потом: на уютного толстячка отчима только посмотришь – и сразу есть хочется. К тому же и пахло в квартире только что сваренной гречневой кашей, явно со шкварками, и мяском, и натуральным кофе…

А отчим – все о своем:

– Ну, раз голодная – значит, точно влюбилась.

– Тогда ты, получается, влюблен с утра до вечера, – хмыкнула она и ласково чмокнула отчима в полную щеку.

– Да, я влюблен. В тебя, свет моей души, – улыбнулся Валерий Петрович.

Никаких вопросов больше задавать не стал – потащил падчерицу в кухню, навалил полную тарелку каши, положил отбивную, выставил на стол чрезвычайно любимый Татьяной салат из корейской морковки и аккуратно нарезанные соленые огурцы.

А когда она с завтраком покончила – внимательно взглянул на нее:

– Ну, Танюшка?

– Объявился Ансар, – выпалила она.

Почувствовала, что краснеет. И в голове пронеслось: «А я ведь влюблена, отчим прав! Слишком уж рада тому, что Ансар нашелся…»

– И что?.. – медленно произнес Валерий Петрович.

– Ну… и он просит меня прилететь к нему. – Таня опустила глаза.

– Зачем?

– Некорректные вопросы задаете, товарищ полковник, – подколола она.

– И все же?

– Ох, Валерочка, да разве ж я знаю?!

И Таня рассказала про записку в кафе. И про женщину в черном, что передала ей билет. Умолчала только о том, как, вернувшись поздно ночью домой, вытащила из тайника единственную фотографию Ансара. Долго вглядывалась в его темные, будто душу прожигающие глаза. И, когда представляла, что совсем скоро увидит его – вживую! – внизу живота приятно теплело…

– Да, Таня, – вздохнул отчим. И с легкой досадой добавил: – Лучше бы ты действительно собралась замуж…

– И сейчас ты, конечно, скажешь: ни в коем случае никуда не езжай, – досадливо фыркнула она.

– Можно подумать, ты меня послушаешь, – покачал головой Валерий Петрович. – Хотя могу тебя заверить в одном: на любовное свидание твоя поездка вряд ли будет похожа.

А Таня вдруг подумала: «Прав старик, тысячу раз прав! Чего я, действительно? Радуюсь, будто меня на свидание позвали? Вовсе это никакое не свидание. Ансар – холодный, жестокий и расчетливый человек. Ему наверняка от меня что-то понадобилось. Столь же опасное, как и в прошлый раз. Предложит мне очередной миллион долларов, или два, или пять, но рисковать-то за эти деньги буду я. И – собственной жизнью…»

И Таня твердо сказала:

– Валерочка, торжественно обещаю, что я тебя послушаюсь. И если ты скажешь – не лететь, никуда не полечу.

Потом сбавила тон и грустновато добавила:

– Хотя вообще-то на работе я отпросилась. И сумку уже собрала.

– Значит, говоришь, Каир… – задумчиво произнес отчим. – Там сейчас тепло…

Она же очень боялась растерять свою только что обретенную решимость и раздраженно повторила:

– Плевать, что тепло! Я приехала к тебе за советом. Говори: ехать мне или нет?

И он вдруг – спокойно, даже равнодушно – пожал плечами:

– Да езжай, конечно, раз хочется!

Девушка в изумлении взглянула на полковника:

– Совсем на тебя не похоже. Ты ведь всегда считал, что Ансар – моя самая большая ошибка, он – преступник, и…

– Но тебе, по-моему, нравится этот преступник? – с усмешкой перебил Валерий Петрович.

– Да, но…

– Вот и поступай в соответствии со своим любимым девизом. Как он звучит? «Do as you please», кажется? Или перефразирую: жизнь коротка, проживи ее ярко.

– Реклама спортивных тапочек, – машинально заметила Таня.

– Я знаю.

– По-моему, вы с мамой просто помешались, – пробурчала Татьяна.

– На чем? – непонимающе взглянул на нее отчим. – На тапочках?

– Да на том, что желаете меня сбагрить. На руки мужу, какому угодно. Пусть даже арабу-террористу…

– Знаешь, Таня, – хмыкнул Ходасевич, – вот уж никогда я не считал, что Ансар тебе пара. Но ты ведь не замуж за него летишь выходить? Просто что-то вроде выезда на уик-энд. Обратный билет у тебя на завтра. Почему бы не принять столь любезное приглашение? Вон и билеты – первого класса…

Серьезно взглянул на нее и закончил:

– Только обязательно мне позвони. Сразу, как прилетишь в Каир. И как там все будет, держи в курсе, ладно?

* * *

Летать первым классом за свой счет Таня никогда не стала бы. Это она решила давным-давно. Никчемная и безумная трата денег. Платить в буквальном смысле втридорога (первоклассный билет обычно в три-четыре раза дороже, чем обыкновенный) – и за что? За сомнительное удовольствие выпивать без ограничений и есть из нормальных тарелок, а не из пластиковых коробок? Нет, подобным образом швырять деньги на ветер она не собирается. Но вот когда путешествие первым классом кто-то оплачивает, например, родная фирма… Или, как сейчас, Ансар… Тогда совсем другое дело. Грех отказываться. Все-таки и кресла широкие, удобные, и на посадку везут в последнюю очередь, не надо в самолете париться, и ждать рейса можно в особом салоне, среди богатых и уверенных в себе мужчин.

И когда в Каир прилетели – ее жизнь самолетного ВИПа не то что продолжилась, а даже круче вираж заложила…

Что там будет, на египетской земле? – все загадывала она, пока летели. Нет, разумеется, Татьяна не ждала, что на выходе из таможенной зоны ее будет ждать самолично Ансар с букетиком. Но представлялся шофер в форменной фуражке, караулящий ее в аэропорту с плакатиком в руке: Ms. Sadovnikova… А потом – кожаные сиденья лимузина, ведерко со «Вдовой Клико» во льду…

Но действительность, как всегда, не оправдала ожиданий. В том смысле, что оказалась совсем иной.

Ее выделили даже среди пассажиров первого класса и к выходу пригласили самой первой. И она увидела: прямо у трапа, помимо микроавтобуса для обычных «бизнюков», расположился «Мерседес» последней модели. Рядом с ним стоял не один лимузинный шофер, а сразу трое мужчин: водитель в фуражке, человек в традиционной арабской одежде и малый в военной форме.

– Добро пожаловать, госпожа Садовникова, – учтиво поклонился араб, когда она сошла с трапа и немедленно надела солнечные очки – палило по-африкански немилосердно.

Английский, на котором изъяснялся встречающий, оказался неплох: наверняка учился где-нибудь в Англии. Не вызывало сомнений, что среди данной троицы он главный.

– Вы позволите ваш паспорт, – галантно проговорил он, – мы совершим все формальности прямо здесь.

Таня достала из сумочки документ. Его немедленно, и опять с поклоном, перехватил другой араб – в форме. Несколько взмахов печаткой – и вот паспорт с поклоном возвращают ей назад: «Добро пожаловать в Египет, мадемуазель!» Столь быстрого прохождения паспортного контроля у мадемуазель Садовниковой, признаться, еще не бывало.

Мужик в арабской хламиде распахнул перед ней дверь лимузина, шофер вскочил на свое место, таможенника оставили на летном поле, как отработанный материал. Араб уселся на откидное сиденье напротив Тани.

– Меня зовут Халид, и в ближайшие несколько часов я, госпожа Садовникова, – учтиво молвил он, – буду вашим сопровождающим и гидом. Я постараюсь исполнить все ваши желания.

Лимузин рванул по летному полю. В глазах ВИП-пассажиров, как раз только начавших спускаться по трапу, Таня прочла зависть, обиду и мучительную попытку вспомнить: «Кто она, эта роскошная блондинка, которую встречают со столь королевскими почестями? Уж не Ксюша ли Собчак? Не Даша ли Жукова? Да нет, эта особа совсем не манерная, хотя тоже красивая и эффектная… Может, голливудская звезда инкогнито, которую мы так и не признали?»

Лимузин поехал не по направлению к аэровокзалу, а куда-то совсем в другую сторону. Но Татьяна ни на секунду не взволновалась. Она была уверена: после столь роскошной встречи и дальше все пойдет как по маслу.

За окном, в осеннем каирском зное, все обесцвечивалось и плавилось от жары. «А в Москве плюс двенадцать и дождик моросит…»

Араб-сопровождающий, сидевший напротив, молчал – не нарушал покой сиятельной особы. Молчать ему удавалось одновременно и угодливо, и с достоинством. Если б не бурнус и смуглость, он мог бы сойти за дворецкого Викторианской эпохи. «Да, явно в Англии учился!»

Настроение было прекрасным, и Татьяна решила повалять дурака – спросила:

– Вы давно из Лондона?

Араб-«дворецкий» не выказал ни малейшего удивления:

– Был там две недели назад.

– Как, распродажи в «Харродсе» еще не начались?

– Прошу прощения, мэм, но летняя распродажа в «Харродсе» заканчивается в августе.

Меж тем лимузин плавно подрулил к стоящему на краю летного поля небольшому вертолетику. Тане показалось, что она узнала его: то был тот самый воздухоплавательный аппарат (или его брат-близнец), на котором Ансар некогда возил ее на встречу к страшному седобородому арабу в пакистанскую пустыню.

Машина остановилась. Шофер вскочил со своего места и бросился распахивать перед пассажирами двери. Первым вышел араб, учтиво, нежнейшими прикосновениями, помог выбраться Татьяне.

Жар и свет после кондиционированной прохлады снова ослепили ее. Девушка опять нацепила солнцезащитные очки. Прекрасное расположение духа Таню не покидало, и она спросила Халида:

– Куда мы летим?

Тот отвечал уклончиво и витиевато:

– Я постараюсь сделать все, чтобы ваше путешествие стало неутомительным и приятным.

Между делом он сунул водителю банкноту – кажется, стодолларовую. Шофер готов был расцеловать благодетелю ноги, но ограничился лишь глубочайшим поклоном. Затем он бросился на свое место – и лимузин отплыл по направлению к терминалу.

Девушка повторила вопрос – переформулировав его:

– Мы летим к Ансару?

Араб на секунду еле уловимо замялся, а потом прошелестел:

– Если так будет угодно моей госпоже.

– Хорошо. А куда конкретно мы летим?

– Сожалею, очень сожалею, но сейчас я не в силах вам ответить.

– Ну, ладно, – согласилась Татьяна, – я понимаю, конспирация и все такое… – И тут (и какая ей шлея под хвост попала!) бухнула: – Только я хочу сначала увидеть пирамиды. Вблизи.

Сопровождающий опять на мгновение растерялся, а затем ответил, столь же витиевато, как и раньше: дескать, сие невозможно, потому что есть утвержденный полетный план, а также временной лимит.

– Полетный план можно изменить, – со знанием дела заявила Татьяна. – А что до ограниченного времени – ничего, Ансар подождет. В конце концов, я вас не об экскурсии на целый день прошу. Просто облетим пирамиды и направимся к вашему шейху. Пятнадцать минут дела не решают.

«Знаю я этих арабов – будешь с ними любезна, живо сядут на шею. А если с ними строго – становятся как шелковые».

– Но, госпожа!.. – молитвенно сложил руки араб. В его голосе послышались неподдельно умоляющие нотки. – Любые полеты вблизи пирамид запрещены!

– А я знаю, – подсластила пилюлю девушка, – что для вашего хозяина нет ничего невозможного. – И сменила пряник на кнут: – И если я не увижу пирамиды – вообще никуда не полечу.

В конце концов, где еще она может покапризничать, как не в гостях у мультимиллионера!

Сопровождающий сдался, схватился за трубку спутникового телефона – в лице при этом переменился, даже посерел. Заговорил по-арабски, и по его заискивающему, лебезящему тону – куда только делся невозмутимый английский дворецкий! – стало ясно: он звонит, похоже, самому Ансару. Наконец слуга тысячу раз выдохнул в мембрану, как он благодарен (эти слова Татьяна поняла, не зря же она когда-то пыталась выучить арабский), и девушка с удовлетворением поняла, что она – в очередной раз! – победила.

Правда, великой ли оказалась та победа? Стоило на нее силы тратить?

Но, так или иначе, пирамиды она увидела. И они особо ее не поразили. Впрочем, циклопические сооружения стоят уже тысячи лет и могут, наверное, сами выбирать (перефразируя известное выражение), на кого им впечатление производить.

Единственное, что поразило Танино воображение, – какими же они оказались огромными! «Вот это власть была у фараона! – подумалось Татьяне. – Вот это сила! Куда там до нее даже Ансару с его яхтой и миллиардами!»

Летели они только вдвоем – вертолетом правил араб-«дворецкий». После Таниного взбрыка отношение Халида к ней стало (как и следовало ожидать) еще на несколько градусов более почтительным. Он даже расщедрился на небольшой рассказ: поведал историю постройки фараоновых могильников. Путь их (Таня сумела сориентироваться по солнцу) пролегал на север. Вскоре они подлетели к берегу моря. А потом внизу стала расстилаться только синяя-синяя водная гладь, лишь изредка прорезаемая теплоходами, которые тащили за собой небольшие белые бурунчики. И от однообразия картины и недосыпа (ночь-то получилась практически бессонная) Татьяна задремала.

А проснулась, когда вертолет стал заходить на посадку над ансаровским белоснежным теплоходом…

…Именно с этого ракурса – сверху и сбоку – была потом запечатлена «Пилар» в той греческой газете, что вылетела из мусорного бака на острове Серифос… Именно с этой точки яхта виделась Татьяне в ее греческих снах… Именно такой она предстала в воображении девушки сейчас, в тот самый момент, когда Чехов-Костенко приставил к ее затылку пистолет, а в мозгу Садовниковой с неимоверной быстротой прокручивалась лента самых последних событий. И она жадно напоследок вспоминала и вспоминала все, стараясь не упустить ни малейшей детали…

* * *

Мужчины не стареют. Особенно богатые мужчины. И не в косметологах с персональными тренерами тут дело. Когда ты владеешь кучей миллионов, время просто бессильно отступает. Видимо, действует особый эликсир вечной молодости, замешанный на тщеславии и богатстве… Он не дает глазам потухнуть, а телу оплыть.

Для женщины же, какой бы обеспеченной та ни была, каждые пять лет губительны. Таня всегда безошибочно вычисляла истинный возраст даже самых ухоженных богачек. Пусть лицо без морщин – но усталости-то в глазах не скроешь. И животик, сколько ни качай его в спортзале и ни делай липосакций, с годами вырисовывается все отчетливей.

Она сама, хоть и не миллионерша, всегда старалась держать себя в форме. Витамины, тренировки, разумная диета, массаж… А самое главное: стараться как можно дольше сохранять молодость души. Не ныть, не осторожничать, не зацикливаться исключительно на материальных благах. Ей сейчас никто не давал ее лет, но все равно: она уже совсем не та аппетитная, юная девчонка, которой была когда-то… Корону «Мисс Вселенной» ей не выиграть – хотя бы потому, что участницы конкурса должны быть не старше двадцати пяти лет.

И, ступая на борт «Пилар», Татьяна больше всего боялась увидеть в глазах Ансара разочарование. Этакую мужскую снисходительность: да, девушка, вы, конечно, до сих пор милы, но с годами-то не поспоришь… Обидеть и обычные мужчины горазды, а уж миллиардеры особенно.

Однако шейх был безупречен. Шагнул к ней – угольно-черные глаза сияют, лицо лучится улыбкой, объятия уверенны и крепки. И голос тверд:

– Таня! До чего я рад тебя видеть! Ты… ты, как всегда, просто очаровательна.

И Садовникова – хотя прекрасно умела улавливать малейшие нюансы в мужских комплиментах – почему-то сразу поверила: Ансар говорит совершенно искренне. Восхищен ею. И действительно счастлив ее видеть.

А шейх – прежде всегда державший себя с ней сдержанно и несколько отстраненно – снова обнял ее, заглянул в глаза, нежно поправил выбившуюся из прически прядь волос. И пробормотал, словно бы про себя:

– Совершенно не изменилась… Молода, красива, стройна.

От таких слов (особенно когда слышишь их от мультимиллионера) любая поплывет. Но Таня осторожно высвободилась из объятий Ансара. Внимательно взглянула на шейха. Как могла небрежно произнесла:

– Ты позвал меня для того, чтобы посмотреть: изменилась ли я?..

– Не только, – мгновенно отреагировал Ансар. – Я хотел показать тебе пирамиды – с высоты птичьего полета…

Татьяна фыркнула:

– Не обманывай! Ничего ты не хотел! Твой посланник аж позеленел, когда я об этом заикнулась!

Первый, самый напряженный момент встречи оказался успешно пройден. Впрочем, дальше начиналось самое сложное.

«Лучше бы он был холоден со мной, – досадливо подумала Таня. – Лучше б, хоть мимолетом, сказал какую-нибудь гадость… Тогда было бы легче: ощетиниться в ответ, строго спросить: „Что тебе от меня нужно?“ И дальше бы они говорили только о каком-нибудь деле. Но сейчас, когда Ансар рядом и от одного его присутствия по телу пробегает легкая дрожь, так и тянет натворить глупостей. И, наплевав на Ансарова помощника, в услужливом нетерпении застывшего поодаль, просто обнять шейха и самой впиться в его губы горячим поцелуем…

Удивительный, убийственный человек. Ведь он ее подставил. Предал. Бросил. А она, прежде никогда не прощавшая врагов, его простила мгновенно. Простила все: бессонные ночи, и слезы, и то, как оскорбительно он себя с ней повел…

«Будь проще, Таня, – приказала она себе. – Что еще за любовь-морковь, простила – не простила? Он к тебе добр – пользуйся. Может, еще одно ожерелье, тысяч за пятьсот долларов, заработаешь…»

И от таких пошлых, приземленных мыслей ей сразу стало легче.

Таня огляделась по сторонам.

Яхта казалась абсолютно безлюдной. Никого из команды, ни гувернантки Марселлы – один лишь Ансаров помощник, дежурящий на тактичной, чтоб ни единого их слова не расслышать, дистанции.

– Как-то у тебя тут… необычно. Слишком тихо! – пробормотала она.

– Извини, – склонил голову шейх. – Не думал, что ты ждешь пышную встречу.

«Ансар, похоже, оправдывается? – удивилась она. – Что-то новенькое…»

Первое затмение – от галантности шейха, его красоты, влюбленного взгляда, теплых слов – миновало. И теперь Татьяна внимательно вглядывалась в лицо Ансара, все пыталась прочитать по нему, понять: зачем экс-возлюбленный ее позвал? Но не видела ничего, кроме искренней радости. И это слегка настораживало. Потому что, хотя девушка и знала себе цену, но знала и другое: перед шейхом, с его миллионами, падают ниц любые красавицы. А она – безусловно, достойный экземпляр, но не до такой степени, чтобы организовывать передачи записок в кафе и заставлять слугу, в нарушение всех правил, облетать на вертолете пирамиды. Ему что-то от нее нужно. Но что?

…И едва сели за стол (тот оказался накрыт, однако ни единого человека из прислуги не наблюдалось), Татьяна царственным взмахом головы приняла Ансаров тост, звучавший очень по-русски, – за прекрасных дам и за встречу. А потом сразу произнесла:

– Ансар, давай играть в открытую. Я никогда не поверю, что ты позвал меня просто потому, что соскучился. Что ты от меня хочешь?

(Спрашивала – и в глубине души надеялась: шейх хотя бы сделает вид, что ему от нее ничего не нужно. Действительно соскучился, вспоминал, мечтал увидеться…)

Однако тот, похоже, обрадовался, что время комплиментов истекло. И задумчиво произнес:

– Да, Таня. Ты права. У меня к тебе дело.

И одной этой фразой перечеркнул все ее тайные, но такие горячие мечты. Вино сразу показалось кислым, а искусно сервированные блюда (осьминоги, гигантские креветки, огромные мидии) больше не пробуждали аппетит, но вызывали отвращение.

– Спасибо, что ты честен со мной, Ансар, – холодно произнесла она.

А он – спокойно парировал:

– Я всегда предпочитаю сначала говорить о деле – и лишь потом о любви. Я хочу, чтобы ты мне помогла, Таня.

– Помогла? – горько усмехнулась она. – Как? Надумал заминировать еще один самолет? Или что-нибудь еще более эффектное?

Он перегнулся через стол, коснулся ее руки. Он хочет сказать, что сожалеет?

Однако шейх заговорил совсем о другом, и голос его звучал – о боги, возможно ли такое?! – будто принадлежал не миллиардеру, властителю мира, а мятущемуся, неуверенному в себе интеллигенту:

– Знаешь, Таня, что говорил мне отец, мне, совсем еще тогда молодому? «Ансар, ты – мужчина, но ты не похож на других мужчин. И отличаешься от них тем, что твой статус дает тебе возможность быть всегда правым. Запомни: всегда. Даже в том случае, если ты совершаешь абсолютно неразумный поступок». Я, конечно, согласился с отцом. И всегда считал: все, что я делаю, – единственно верно. Но сейчас иногда думаю: до какой же степени я заблуждался… Совершал ошибки – и не признавал этого…

Шейх смолк.

– Ты ведь по образованию психолог, – продолжил он, – и должна понимать, насколько тяжело осознавать подобное, особенно такому человеку, как я.

«Тяжелы они, страдания непогрешимого миллиардера…» – насмешливо подумала Таня. Но к чему клонит Ансар, она пока не понимала.

– Впрочем, – спокойно добавил шейх, – ты не только психолог, но еще и игрок. Поэтому не мне тебе объяснять, насколько ты бываешь разочарован, когда оказывается, что ты ставил не на ту карту.

Он внимательно взглянул на нее, и Таня беззаботно усмехнулась в ответ:

– Ну, я – в отличие от тебя – о своих ставках никогда не сожалела.

Хотя она по-прежнему не понимала, куда ведет Ансар и к чему это запоздалое и, кажется, не совсем искреннее раскаяние.

Шейх же скривил губы в улыбке:

– Ты всегда ставишь правильно? Всегда довольна, как складывается твоя жизнь? И тебе никогда не хочется бросить свою отвратительную работу, замешанную на обмане, и навсегда забыть одинокие вечера в пустой квартире и безумный город, где ты живешь?

«Можно подумать, у меня есть другой выход – вместо работы! Или ты меня сейчас на свою яхту жить позовешь? Или в какой-нибудь из особняков?!»

Все предвкушение растаяло без следа. Ничего у них с Ансаром не будет. И сейчас Таня чувствовала лишь страшную усталость, и больше всего ей хотелось одного – оказаться в той самой своей пустой квартире, о которой говорил Ансар. В Москве, безумном городе. Снова стать песчинкой, одной из десяти миллионов. И нареветься вдосталь.

Она отставила свое вино. И очень сухо произнесла:

– Давай ближе к делу, ладно?

Ансар тоже отодвинул бокал. Роскошный обед остался почти нетронутым. Шейх очень по-деловому произнес:

– Я хочу тебе кое-что показать.

Значит, окончательно сворачиваем отношения на бизнес. А если ей не хочется иметь с ним никаких деловых отношений?

Таня кокетливо улыбнулась:

– Что показать?

– Один небольшой… фильм.

– Обо мне?

Во взгляде шейха промелькнула досада. Однако ответствовал он довольно галантно:

– Твоя красота действительно достойна того, чтобы ее запечатлели на пленку… Однако фильм о другом. Пойдем.

Поднялся из-за стола и, не оглядываясь, проследовал к выходу из столовой. «Мог бы и стул мне отодвинуть», – мелькнуло у Тани. Хотя и прежде Ансар никогда себя не утруждал чрезмерной любезностью – это делали, по его приказу, слуги. Однако сегодня не было и слуг…

Они прошли в кабинет шейха.

Там ощущение неприкаянности у девушки лишь усилилось. Хотя все здесь и осталось как прежде: идеальный порядок, золоченые корешки фолиантов за стеклом шкафа, компьютер, ти-ви и прочие гаджеты – но все равно казалось: здесь совершенно пусто. Нежилой дух. Ни единой бумажки на столе, и даже золоченые ручки на подставке выглядели так, словно ими давно не пользовались.

Ансар усадил ее на холодный кожаный диван, клацнул пультом. Экран телевизора услужливо вспыхнул – сначала помехи, потом дрожащее, явно любительское изображение: улочка средиземноморского городка, небогатые беленые домики, камера вдруг задержалась на лениво дремлющей кошке…

– А ты хорошо подготовился! – вырвалось у Татьяны.

– Что? – встрепенулся шейх.

– Даже диск вставил заранее. Все по плану, да? Встретить, покормить – и немедленно к делу?

Ей очень хотелось пробить наконец ту броню невозмутимости, в которую облачился Ансар. Пусть он взорвется, взбесится… хотя бы просто скажет ей что-нибудь нелицеприятное, резкое.

Однако шейх остался абсолютно бесстрастным. Даже на «паузу» не нажал – и спокойно велел:

– Смотри, пожалуйста, внимательно. Ты узнаешь этого человека?

Камера (все-таки явно снимал любитель) еще пару секунд попрыгала – дома, мощеная мостовая, ярко-голубое южное небо – и перескочила на крупный план: мужчина. Лет сорока пяти. Цепкий взгляд серых глаз. Волосы с проседью. Упрямо сжатые губы. Нитка аккуратно подстриженных усов. Несомненно, европеец, но не грек, не итальянец и не испанец. Скорее англичанин – Тане он чем-то напомнил Дэниела Крейга – нового Джеймса Бонда. Уверенный в себе, но несколько, в сравнении с Пирсом Броснаном, вяловатый. И еще на кого-то он походил… На кого-то, знакомого ей лично… Но походил не внешне. Лицо – овал, нос, глаза, губы – Татьяна явно видела впервые. Однако было что-то очень, очень знакомое во взгляде, в изломе бровей…

И у нее вырвалось:

– Это же Чехов! То есть, как его настоящее имя, – Костенко!

Чехов! Когда-то называвший себя ее куратором. Сильный, умный, располагающий к себе. Человек, на которого, казалось, она может положиться. Всегда. И в итоге оказавшийся предателем, без малейших сомнений отправившим ее на страшную смерть.

В груди похолодело, а в щеки, наоборот, ударило жаром. Ансар же остановил диск и с удовольствием произнес:

– Да, это он, Таня.

– Но…

Девушка запнулась. Она лихорадочно соображала. Ведь Костенко – он же работал на Ансара! А сейчас получается…

– Дай мне пульт, – потребовала Садовникова.

Абсолютно естественная фраза – для творческого директора в рекламном агентстве. Таня привыкла всегда держать в руках пульт, в прямом и переносном смысле. Ансар же явно услышал приказ чуть не впервые в жизни. Однако пульт протянул. И терпеливо ждал, пока Татьяна, то и дело останавливая запись, разглядит и человека, и дом, в который тот заходит. А когда она наконец покончила с крошечным, на две минуты (совсем как рекламный ролик!), фильмом – с удовольствием произнес:

– Я долго его искал. Слишком долго. Этот человек умеет прятаться. Схорониться на крошечном, с населением в шестьсот человек, греческом острове было, безусловно, хорошим решением. Но не идеальным… И я готов сказать тебе, как называется этот остров.

– Значит, ты сдаешь Чехова-Костенко. Зачем? – Таня пристально взглянула на шейха.

И неожиданно услышала – совсем не царственное, но человеческое, какое-то даже виноватое:

– Ох, Таня… Это долгий и не очень приятный – для меня! – разговор. Я… я хочу покончить с этим, потому что просто устал.

Она иронически вздернула бровь:

– Принести тебе подушку?

Ансар же не обратил внимания на издевку, задумчиво продолжал:

– Мне сорок два года, Таня. Из них я тридцать пять лет живу на Западе. Мне было семь, когда отец отправил меня в Англию, в Баксвуд. Хорошая частная школа: интересные уроки, спорт, разнообразные activities. Я впервые попал в Европу, но сразу почувствовал: я будто здесь родился. Это было мое, мое, понимаешь? Я сразу, буквально в один день, принял все: и свою комнату – о ужас, не личную, а на четверых. И дисциплину. И столовую, где мы обедали. И теннис. И регату. Моими соседями по комнате были ребята из очень обеспеченных семей, у двоих родители входили в список «Форбса». Но этого будто никто не замечал, и в первую очередь они сами. Свободно перемещались по всей территории школы и ездили на экскурсии, а по выходным спокойно удирали в Лондон. И только я – я! – всегда ходил с охраной. Где бы я ни был – в классе, на тренировке по теннису, в кабинете у врача, – снаружи меня всегда ждали двое бодигардов. И я даже не пытался от них отделаться… С тех пор прошли годы. Я окончательно интегрировался в западную культуру, полюбил ее, полностью принял – но так и не стал здесь своим. Я – мусульманин, и мусульманин не рядовой. Я не просто должен жить по законам своей нации, но – противопоставлять себя остальному миру. Так жили все мужчины в нашем роду. И точно так должен был вести себя я. Это не обсуждалось. Я никогда не говорил тебе впрямую, но ты, конечно, догадывалась, в чем заключалась специфика моего существования. Мы ведем священную борьбу, и я был просто обязан принимать в ней участие.

Ансар умолк, склонил голову. Таня сделала вид, что не поняла намека, хотя ей было давно известно: шейх финансировал многие громкие террористические акты последних лет. И в одном из них она – по его приказу – принимала участие. Благодарение богу, что никого не погубила.

– Не понимаю, чем ты недоволен. На мой взгляд, ты живешь очень даже неплохо, – усмехнулась она.

– Да, – спокойно согласился Ансар. – Я по-прежнему богат – если ты это имеешь в виду. Только моей яхте запрещен вход во все порты Америки и Европы. Я не могу – легально! – въезжать в страны Запада. Не могу пользоваться своими официальными банковскими счетами – даже в некогда лояльной Швейцарии…

– Может, тебе денег одолжить? – снова хмыкнула Садовникова.

Ситуация начинала ее забавлять. И еще – она по-прежнему не понимала, чего Ансару от нее нужно. Не любви, это стало понятно давно, но что тогда?

– Ну, до такой степени я еще не пал, – усмехнулся шейх.

– Ты не ответил на мой предыдущий вопрос, – поморщилась она. – Я спросила: почему ты сдаешь мне Костенко? А ты покаянную речь завел…

– Таня, – сухо произнес Ансар, – я действительно хочу начать новую жизнь. С твоей помощью – и тех людей, что за тобой стоят.

В первую секунду Садовниковой показалось, что она ослышалась. А потом девушка просто расхохоталась:

– За мной – стоят? О ком ты?

– В первую очередь о твоем отчиме.

– А что – отчим?! Он просто пенсионер!

– Он не просто пенсионер, Таня, и ты это прекрасно знаешь. Он вхож во многие высокие кабинеты Лубянки. У него там много друзей.

– И что?

– На Лубянке у вас по-прежнему решается больше, чем в Кремле. А к голосу полковника Ходасевича там прислушиваются. Вот я и прошу – я совершенно серьезен, Таня, чтобы он замолвил за меня словечко…

Она не удержалась от ернического тона – настолько неожиданным, на грани фарса, показалось ей предложение Ансара:

– Ты хочешь, чтобы я походатайствовала о твоем политическом убежище в России?

– Об этом речи пока не идет, – усмехнулся Ансар в ответ. – Я просто хочу предложить вашему государству сделку. Я готов сдать – именно вам – некоторых своих бывших друзей. А взамен получить полный иммунитет. С меня снимают все обвинения, и я свободно передвигаюсь по миру, живу, где хочу, езжу, куда хочу, и безо всяких ограничений, где хочу, пользуюсь своими собственными финансами.

– Почему бы тебе не предложить эту сделку американцам? – пожала плечами Таня.

– Потому что, если об этом их попрошу я – неважно, через каких посредников, – ответом на сто процентов будет железное: «нет». А когда о том же самом Америку попросит Москва – отношение будет совсем иным.

– И Москва должна тебя полюбить, потому что ты сдашь ей Костенко…

Ансар сделал гримасу:

– Костенко, с его жалкими попытками замаскироваться, – всего лишь мелкая рыбешка. А я знаю – или могу узнать – о местонахождении других, по-настоящему ключевых фигур. Международных террористов. Которых разыскивает весь мир.

– О боже, Ансар. Почему бы тебе не обратиться с этим своим соблазнительным предложением к кому-нибудь другому?!

Черные глаза сверкнули:

– Потому что ты – единственный человек в мире, кому я могу доверять.

– Спасибо, конечно. Только вот один небольшой нюанс: как раз я-то тебе и не доверяю.

Спорить шейх не стал.

– А этого и не требуется. Мы ведь не бизнес совместный затеваем. Просто, когда ты вернешься в Москву, расскажешь отчиму о моем предложении. Назовешь имена. Того же Костенко. И еще, к примеру, Усама. А дальше – обо всем забудь.

– Да, Ансар… – вздохнула Татьяна. – Я, конечно, всю голову сломала: зачем ты меня позвал? Но о подобном даже подумать не могла… Прямо какой-то детектив получается. Очень плохой. Советский. Красавица комсомолка помогает экс-террористу начать новую, честную жизнь. Уже смешно… Лучше бы я в Москве осталась. Я сегодня новый проект должна была презентовать…

– Да, у тебя очень насыщенная, напряженная и яркая жизнь, это я уже понял, – глаза шейха блеснули. – У тебя поклонник на спортивном «БМВ» и роскошные вечеринки в ночных клубах. Однако ты все-таки прилетела…

Таня еле удержалась, чтобы не хмыкнуть. Не зря, получается, она выдернула верного Кейвина. Имидж преуспевающей дамочки успешно создан. Только что ей с того?

Ансар же вдруг коснулся ее руки – требовательно и одновременно нежно. И мягким голосом произнес:

– Я на самом деле очень скучал о тебе… Таня.

– О, да, – грустно улыбнулась она. – И писал мне письма, и названивал каждый день…

– Ты прекрасно понимаешь, что я не мог этого делать. Не в моих привычках создавать проблемы тем, кого я люблю, – покачал головой шейх.

– Брось, Ансар, – горько усмехнулась Садовникова. – Пока я была тебе не нужна, ты мне и не создавал никаких проблем. А понадобилась – тут же создал…

– Ты можешь меня забыть. Немедленно, как вернешься в Москву и поговоришь со своим отчимом, – парировал тот. И твердо добавил: – Только я тебя не забуду. Никогда. Даже если мы больше не встретимся.

Ансар вновь коснулся ее руки – еще требовательнее, еще нежнее. И Таня вспомнила разом, одной ослепительной вспышкой все их ночи: безумные, горячие, яркие. И завтраки в одной постели, когда только он и она. И его поцелуи. И его смуглое, сильное тело. И…

Таня почувствовала, что слабеет. В конце концов, что за обиды? Оба ведь никогда не клялись хранить друг другу верность. И даже не заговаривали ни о совместной жизни, ни тем более о браке. А то, что она его любила, – исключительно ее проблемы.

– Иди ко мне, Таня, – тихо проговорил Ансар.

Еще одна ночь любви. Еще один секс – наверняка прекрасный и, конечно, ни к чему не обязывающий. И, может быть, мелькнула меркантильная мыслишка, еще одно бриллиантовое ожерелье в подарок…

Ансар действительно разработал прекрасный план. И отлично все организовал: роскошная встреча, шикарный обед, разговор о делах, на десерт – ночь любви, а потом убирайся, госпожа курьерша, в свою Россию. К своим делам и к своим поклонникам.

…И Таня отодвинулась от шейха. Аккуратно убрала его руку со своего плеча. Как могла, беспечно улыбнулась. И сказала:

– Извини, Ансар. Но ты вызвал меня сюда по делу. А я никогда не мешаю работу с личной жизнью. Прикажи, пожалуйста, чтобы меня отвезли в аэропорт.

И – или ей показалось? – на его лице, пусть на долю секунды, но вспыхнула удовлетворенная улыбка. Все действительно получилось так, как он и планировал. А любовь в обязательную программу визита не входила.

* * *

Когда наутро Таня садилась в вертолет, она – впервые за последние семь лет – почувствовала себя совершенно свободной.

Самое главное, что теперь она была свободной – от Ансара.

Он больше не занимал ее сердце. История их любви, в которой сменяли друг друга страсть и ненависть, горечь и тоска, описала круг. И подошла к логической точке – той, что звалась безразличием. Равнодушием.

А любовь… Она кончилась. Это Садовникова сейчас чувствовала очень остро.

Наверное, наступившее Танино равнодушие неведомым образом почувствовал и Ансар. Во всяком случае, их прощание на верхней палубе вышло холодным. Пара слов и два коротких кивка. Прощание – теперь уж точно навсегда.

Назад девушку вез тот же Халид – пилот-«дворецкий» в арабских одеяниях, что доставил ее на яхту. Нежнейшими поддержками он помог Тане взобраться на борт винтокрылой машины. Сам уселся рядом. Помог надеть наушники.

И вот – взлет. Палуба резко ушла вниз, а потом – в сторону. На ровной, темно-синей глади моря стала видна белоснежная «Пилар». Она удалялась с каждой минутой, превращалась в игрушечный белый кораблик. Таня больше не чувствовала ни разочарования, ни сожаления. Только радостное облегчение, что с Ансаром покончено и, значит, теперь она опять открыта для новых встреч и новых приключений. Сердце ее было свободно.

Летчик набрал высоту, лег на курс, включил автопилот. В окошечке навигатора загорелись цифры «180». Значит, они следуют строго на юг, к берегам Африки, в каирский аэропорт. Татьяна бросила последний, прощальный взгляд на «Пилар». Все! Очередной этот этап ее жизни, слишком уж затянувшийся, наконец-то завершился. Вряд ли она когда-нибудь снова увидит роскошный ансаровский теплоход. И его самого.

И вдруг… В первый момент девушка просто не могла поверить своим глазам: на том месте, где на темно-синем шелке моря стояла яхта, вдруг вспух красно-черный шар. Затем шар превратился в столбы и линии дыма. Внутри серых облаков летали куски белоснежной обшивки. Затем до Тани – несмотря на рев вертолетного мотора и наушники – донесся страшный грохот. Винтокрылую машину изо всех сил тряхнуло взрывной волной. Мотор на секунду захлебнулся.

«О боже!» – непроизвольно выкрикнула Таня. Лицо сидевшего рядом Халида стало растерянным и бледным, таким же, как его белоснежные одеяния. Он с трудом удержал вертолет. Затем выключил автопилот и резко поменял курс. Теперь он возвращался к яхте. Точнее, к тому, что от нее осталось.

Столб огня, воды и дыма осел, и на поверхности взбаламученного моря лишь кое-где полыхали куски обшивки да горело разлившееся горючее.

От «Пилар» практически ничего не осталось.

И, уж конечно, никого не осталось в живых.

* * *

На самой малой высоте пилот сделал три круга над горевшей водой и останками яхты. Разумеется, бессмысленно было всматриваться в воду в поисках тел погибших. «Пилар» разметало на мельчайшие куски.

Араб-пилот, по-прежнему смертельно бледный, переключил рацию в режим спутниковой телефонной связи и набрал на панели десятизначный номер. Когда ему ответили, возбужденно заговорил по-арабски. Несмотря на быструю речь, Татьяна улавливала в его скороговорке отдельные понятные слова – уроки Марселлы, которые горничная давала ей семь лет назад, не прошли даром. «Взрыв… – выхватывала она из монолога „дворецкого“, – „Пилар“… Все погибли…»

Потом в наушниках прозвучал резкий вопрос невидимого собеседника, и тон пилота стал оправдывающимся. Тане в его речи удалось расслышать новые словечки: «Я на борту вертолета… Везу девушку…» Еще один вопрос – и подобострастный ответ Халида: «Русская… Пригласил Ансар…» А затем с другой стороны телефонной линии прозвучала короткая фраза, похожая на приказ, и связь оборвалась.

Что скомандовал пилоту человек на другом конце линии спутниковой связи? Татьяна разобрала далеко не все слова, но если вдуматься… Напрячь память… Кажется, по-арабски прозвучало нечто вроде: «Лети сюда…» Или даже: «Вези ее сюда…»

И Халид после подобострастного телефонного разговора послушно оставил догорающие обломки «Пилар», набрал высоту и целенаправленно повел вертолет (насколько могла судить Таня по солнцу) в сторону берега. Он снова включил автопилот.

– Вы везете меня в аэропорт? – сдавленно спросила девушка.

– Да, госпожа, – ответствовал араб-«дворецкий», но в его словах, несмотря на привычно угодливые интонации, Татьяне послышался оттенок лукавства. Врет ли он? Или ей просто показалось?

Она вгляделась в табло навигатора. Тот показывал уже совсем другую цифру, нежели до взрыва. Теперь они следовали курсом не сто восемьдесят градусов, как раньше, а сто сорок. На сорок градусов отклонились от направления на каирский аэропорт – и, значит, летели не прямо на юг, а на юго-восток.

Татьяна ни о чем не стала спрашивать пилота. Напротив, как можно скорей отвела глаза, чтобы тот не заподозрил, что она заметила перемену курса. Однако над показаниями приборов задумалась, потому что они подтверждали самые худшие ее опасения.

Садовникова постаралась поразмыслить, насколько могла, хладнокровно: «Случился взрыв. Для Халида – и прочих арабских друзей Ансара – он явно был неожиданностью. И что те могут подумать? Итак: русская девушка прибывает к Ансару на яхту, гостит, проводит ночь. Потом садится в вертолет и улетает. И тут же „Пилар“ взрывается. Шейх гибнет… Какой вывод сделает любой, даже самый непредвзятый, посторонний наблюдатель? Он решит, что девушка – „засланный казачок“. Он подумает, что она доставила на борт яхты бомбу и уничтожила араба, подозреваемого в терроризме… А это значит – сейчас пилот действительно везет меня к кому-то. В лапы соратников Ансара. Которые, конечно же, возжелают узнать правду о гибели шейха и его приближенных. И – покарать неверную, убившую араба-мультимиллионера. И я им ничего не смогу доказать… Ни единому слову моему они не поверят… Что же мне делать сейчас?»

Внутри всколыхнулся ужас. Сердце забилось чаще, ладони вспотели. Таня постаралась не поддаваться панике. Она сделала несколько глубоких вдохов. Ей удалось привести собственные чувства в равновесие.

«У меня есть один выход, – она постаралась быть хладнокровной. – Один-единственный. И он таков: я не должна долететь к ансаровским друзьям».

Девушке вспомнился страшный бородач, к которому семь лет назад шейх возил ее на том же вертолете в пустыни Пакистана. И сам бородач – и его ледяной, безжалостный взгляд. Она содрогнулась.

«Начинать бороться за свою жизнь я должна уже сейчас, в воздухе, – решила Садовникова, – иначе на земле, в лапах террористов, у меня не будет ни малейшего шанса».

Когда-то – ох, давно, страшно давно! – когда она еще занималась парашютным спортом на аэродроме Колосово, летчик Алексей Демкин учил ее водить вертолет. Татьяна в ту пору без труда удерживала винтокрылую машину в воздухе, следовала курсом, что задавал инструктор. И даже раза три сама взлетала, а потом приземлялась, Демкин ее хвалил, говорил, что она прирожденный пилот, впрочем, скорей он ей льстил, подлизывался, пытался ухаживать… Почти ничего она на самом деле не умела. А то немногое, что умела, благополучно забыла.

Но… Какие еще варианты? Дождаться посадки? Посадки – где? И кто встретит ее на земле?

Может, начать немедленно симулировать страшную болезнь и попросить пилота посадить вертолет? Но кругом – только вода. И потом, даже если дождаться берега – поведется ли на ее игру араб? Может, наоборот, вместо того чтобы приземлиться немедленно, он только увеличит скорость и доставит Татьяну в лапы ансаровских друзей еще быстрей?

И получалось: рискнуть прямо сейчас гораздо выгоднее… Лучше уж погибнуть в воздухе в бою или в морской пучине, чем неизвестно сколько мучиться в затхлой пещере в лапах террористов… Надо дать бой – но не оголтело бросаться с открытым забралом, а все рассчитать…

* * *

На горизонте появилась земля. То был материк. Африка. Однако Таня не узнавала берега. Абсолютно точно: здесь они, когда вчера летели из аэропорта, не проносились.

Да и курс – Таня украдкой вновь глянула на навигатор – прежний: куда-то в пустыни, по направлению к сектору Газа…

Что ж, ей ничего не остается, пора действовать. Таня миролюбиво, обыденным тоном спросила у араба-летчика по-английски:

– Когда расчетное время прибытия в аэропорт Каира?

– Примерно через час, мэм, – как всегда, учтиво ответил «дворецкий». В его голосе в этот раз не слышалось никакой лукавости, одна угодливость, но все равно Татьяна ему ни на грош не верила.

Ее преимущество было только в одном: Халиду и в голову не могло прийти, что слабая, бестолковая женщина посмеет дать ему отпор.

– Ой, смотрите, что это там?! – вдруг воскликнула она и указала рукой за спину летчика.

Тот непроизвольно обернулся. Его горло оказалось совершенно незащищенным, и Татьяна рубанула по нему ребром ладони. Именно так учил ее в свое время Чехов расправляться с обидчиками – одним ударом в сонную артерию.

С тех пор, когда куратор давал ей уроки, прошло уже семь лет… Да и в те времена Садовникова на людях не практиковалась, только на манекене, а это совсем не то, что живой человек. Вот и сейчас: страшно было решиться, жутко было осмелиться – вдруг не получится вырубить Халида? Вдруг он нанесет ответный удар? Дернет вертолет, и машина свалится в штопор?.. Но… Что оставалось ей делать? Только бороться и атаковать сейчас – пока она с противником один на один.

Итак, она нанесла удар, вложив в него все свои силы. И ее стремительная атака – она не ждала сама! – увенчалась успехом. Араб захрипел, от боли и удушья потерял сознание, обвис на ремнях…

Девушка отстегнула собственные ремни – вертолет по-прежнему шел на автопилоте, с курса не сбивался – и вскочила со своего кресла.

Отвязала араба, попыталась стащить его с пилотского сиденья. Потерявший сознание Халид оказался страшно тяжел, и Таня еле-еле опрокинула его на пол.

Затем она сама уселась в кресло летчика, глянула на приборную доску – и пришла в ужас. Множество циферблатов, лампочек, стрелочек… Садовникова вдруг поняла, что не помнит об управлении вертолетом ни-че-го. Все уроки, когда-то преподанные ей Демкиным, напрочь забылись. Да и совсем другим был отечественный «Ми-8», на котором она училась. И сейчас Татьяну вновь охватила паника. Она не понимала, что ей делать.

Покуда машина, слава создателю, шла на автопилоте, участия Татьяны в ее управлении не требовалось. Но ей придется проложить новый курс, в сторону каирского аэропорта – как это сделать? А главное, ей понадобится приземляться – самой. А об искусстве посадки у нее в голове остались лишь самые отрывочные воспоминания. Таня помнила только свое главное ощущение: посадить вертолет сложно. Сложно – даже в не экстремальных условиях, как сейчас, а когда рядом сидит терпеливый, понимающий, подсказывающий и все прощающий инструктор. А теперь… Теперь она совсем одна.

У Садовниковой даже возникла малодушная мыслишка: может, откачать пилота? И заставить его переменить курс? Приказать вести винтокрылую машину туда, куда нужно ей? Но каким способом она сможет заставить Халида? Разве он ее послушает? У нее ведь нет ни пистолета, ни даже ножа…

Ах да! Оружие ведь может быть у сопровождающего. Таня встала с кресла, присела на корточки и принялась сквозь одежду прощупывать тело недвижно лежавшего араба. И вдруг – она даже вскрикнула от страха – Хадид обеими руками цепко схватил ее за оба запястья!

Затем он, пользуясь секундным ее замешательством, выпустил кисти и стиснул ее за горло, при этом стал приподниматься, пытаясь столкнуть девушку с себя. В глазах у Татьяны потемнело, она стала задыхаться, однако руки ее оказались свободны, и она из последних сил нанесла противнику еще один удар, которому некогда научил ее Костенко-Чехов: пальцами в глазные яблоки. Отчаянный крик – крик боли – потряс кабину вертолета. Араб отпустил мертвую хватку на ее горле и схватился обеими руками за собственное лицо. И тут она еще раз ожесточенно ударила его в горло. Новый стон, еще один сдавленный крик – и Халид опять отключился.

Тяжело дыша, Татьяна поднялась. Вертолет, слава богу, летел прежним курсом, ни на метр не потеряв ни высоты, ни скорости. Теперь берег был ясно виден. Желто-бурая выжженная пустыня. Обрыв. На берегу и вокруг – ни малейшего следа человека. Ни дома, ни дороги, ни лодки, ни автомобиля. А вдоль берега по морю тянется длиннющая песчаная коса, и меж нею и материком кое-где разбросаны островки.

Что делать? Теперь, в минуту смертельной опасности, сознание Татьяны работало быстро, хладнокровно и четко. Решение созрело мгновенно.

Она не может прикончить человека или выкинуть его из вертолета с высоты. Не потому, что у нее нет сил или не имеется в арсенале убийственных ударов. Но – и об этом ей когда-то говорил Чехов как о недостатке – она не в состоянии убить человека. Тем более беспомощного. Даже если он враг. Даже если прикончить его необходимо, чтобы спасти собственную шкуру.

А пока пилот жив и находится в кабине рядом с ней – она не будет в безопасности. Она не сможет спокойно разобраться в управлении, поменять высоту и направление полета. Араб опять в любой момент может очнуться, и ей придется сражаться, и кто знает, будет ли она в третьей схватке с ним столь же точна и удачлива, как в первый и второй раз.

«Значит, – решила Татьяна, – я сейчас постараюсь посадить вертолет – прямо на необитаемый берег. Там выгружу тело араба. Ничего с ним за несколько часов не случится… А я снова взлечу, и когда доберусь до людей, дам спасателям знать, где Халид находится…»

– Заодно, – проговорила она вслух, звуком собственного голоса подбадривая себя, – потренируюсь, как садиться.

И Таня плюхнулась в кресло пилота, пристегнула ремни, прошептала: «Господи, помоги!» Взялась за штурвал и отключила автопилот.

Вертолет вздрогнул, штурвал немедленно ожил в ее руках, отозвался вибрацией и подрагиванием. Таня убавила обороты мотора, одновременно слегка поворачивая вертолет и заставляя его снижаться. И у нее получилось! Винтокрылая машина пошла правее и ниже.

Она еще потянула штурвал – вверх и вправо. Вертолет описал круг и послушно снизился. Кажется, в высоте она потеряла метров сто.

Татьяна посмотрела вниз, на землю.

– Теперь самое главное, – вслух произнесла она, – выбрать на земле ровную площадку, а потом сесть в точности на нее.

Еще один круг – точнее, виток спирали, каждое кольцо которой ниже предыдущего. Земля все ближе, ближе. Но вот сколько до нее метров в точности – даже со своим парашютным опытом Татьяна не могла определить. Ага, вот альтиметр, но он градуирован в футах, показывает чуть больше тысячи, значит, до земли около трехсот метров.

Новый круг. Двести метров до земли.

Еще один кружок. Сто.

Вот и ровная площадка на берегу. Можно садиться.

«По-моему, хватит кружить, теперь уже нужно просто плавно снижаться».

Татьяна аккуратно подала штурвал вниз. Вертолет дернулся и стал терять высоту гораздо быстрее, чем она рассчитывала. Вдобавок она не погасила угловую скорость, и машина начала вращаться вокруг своей оси, все быстрее и быстрее. Перед глазами все завертелось. Бешено, словно на жуткой карусели, замелькали небо, скалы, прибой, коса, море. Татьяной овладела паника. И снова: небо, обрыв, вода, песчаная коса…

Цифры альтиметра полетели как бешеные: 600 ft… 550… 500… 400… 300… Она постаралась снизить вертикальную скорость, подав штурвал от себя, но стало только хуже. Вертолет дернулся, а потом стал снижаться еще быстрее, и как погасить скорость, Татьяна не знала… 300 футов… 250… 200… «Ох, – мелькнула дурашливая мысль (кто сказал, что перед лицом неминуемой смерти непременно думаешь о чем-то возвышенном?), – у вертолета нет тормозов, а у меня нет парашюта…» И уже через секунду раздался страшный удар о землю, девушку дернуло, потащило, бросило…

* * *

Ее спасли привязные ремни. И еще – огромная доля везения.

Это Таня поняла уже потом.

Она пришла в себя довольно быстро. Вертолет стоял, сильно накренившись на один бок. Тихо стонал лежавший на полу кабины араб-«дворецкий». Кровь сочилась из рассеченного лба Халида, рука его была неестественно вывернута – кажется, перелом.

Татьяна отстегнула ремни. В голове шумело. Сотрясение мозга она уж точно заработала. Девушка пошевелила одной рукой, затем другой, потом – ногами… Слава богу, похоже, нет ни переломов, ни сильных ушибов. Ничто, кроме ребер, особенно не болит. Но ребро – не рука, первой помощи не требует. Да и боль эту можно перетерпеть. Девушка спрыгнула на землю.

И только тут поняла: она спаслась! Она опять вытащила счастливый билет. «Но ведь запас везения когда-нибудь может иссякнуть?» – мелькнула в голове предательская мыслишка.

Чудо, что она приземлилась не там, где обрывался пустынный берег. И не на песчаную косу. И не на воду. Таня плюхнула винтокрылую машину на крошечный островок, угнездившийся в море меж косой и побережьем. Двадцатью метрами правее или левее, севернее или южнее – и вертолет угодил бы в море.

А вот сам аппарат Садовникова погубила. Правое шасси вертолета оказалось сломано, и он стоял накренившись. Одна из лопастей винта уткнулась в землю. Нечего и думать о том, чтобы взлететь, тем более самостоятельно.

Но, несмотря на аварию, Таня вдруг испытала приступ сумасшедшей эйфории. Слава богу! Она – жива, здорова и – самое главное! – находится на твердой земле! И ей никуда ровным счетом уже не требуется лететь! И снова думать о грядущей посадке и переживать по этому поводу! Все уже позади!

А то, что остров необитаем и вокруг – ни на берегу, ни на косе, ни в море – нет ни единого следа человеческой деятельности, – чепуха! В скольких переделках она побывала и каждый раз выпутывалась! Ну и пусть она затеряна неизвестно где, без крова, воды и пищи. Это далеко не самое страшное в жизни. Даже крохотный безжизненный островок – в любом случае значительно лучше места, куда мог бы завезти ее араб.

* * *

Валерий Петрович Ходасевич только-только уселся смотреть новый, четвертый фильм про Индиану Джонса, пиратским образом скачанный из Сети. Фильмы полковник всегда смотрел только в оригинале – заодно и язык тренировал. Его английского и французского, для того чтобы наслаждаться кино, хватало с запасом, да и с испанским проблем он не испытывал.

Пользоваться Интернетом его научила падчерица, и полковник теперь, несмотря на свои преклонные лета, находил во Всемирной паутине немало интересного и полезного. Скачивал оттуда рецепты экзотических блюд, а также новые детективные фильмы и книги. И даже (разумеется, под ником) в нескольких форумах, посвященных разведке и кулинарии, принимал участие. Да что там говорить: Сеть привнесла в его размеренную пенсионерскую жизнь новые краски, придала ей объемности. Стереоскопичности, если хотите.

Под хорошо знакомую, нестареющую музыкальную тему «Индианы Джонса» полетели первые стремительные спилберговские кадры: невадская пустыня, автомобильные гонки… И тут раздался телефонный звонок. Полковник нажал на пульте ди-ви-ди «паузу» и снял трубку. В ней зазвучал голос Татьяны – веселый, отчаянный и слегка запыхавшийся. Однако Валерий Петрович слишком хорошо знал падчерицу и сразу почувствовал: за ее наигранной бодростью скрывается внутреннее напряжение и, пожалуй, страх.

– Ну, Валерочка, – без долгих предисловий начала Таня, – из разных переделок ты меня выручал, но из такой, клянусь, придется впервые.

– Что случилось? – осторожно спросил отчим.

– Долго рассказывать, как все произошло, но в данный момент я нахожусь на необитаемом острове, где-то в Средиземном море, у берегов Африки.

– Лихо, – усмехнулся полковник. – В твоем стиле. – Но сердце болезненно сжалось от тревоги за любимую падчерицу. – Ты одна?

– Практически да.

– Что значит «практически»?

– Был тут у меня один сопровождающий, в халате и бурнусе, но теперь он получил травму и находится в бессознательном состоянии.

– Ты знаешь место, где находишься?

– Н-нет.

– Как ты туда попала? Я имею в виду транспортное средство.

– На вертолете. Вынужденная посадка.

– Вертолет цел?

– Более-менее. Но сама я на нем отсюда вряд ли взлечу.

– И, пожалуйста, не пытайся. Слушай меня: на вертолете должна быть навигационная система джи-пи-эс…

– Есть такая.

– Включи ее.

Слышимость была великолепной. Каждое слово в трубке звучало громко и четко – какой там островок у африканских берегов! В столице, когда с соседями по подъезду разговариваешь, и то не бывает такой ясности. Валерию Петровичу послышался даже шум прибоя.

– Джи-пи-эс включен, – горделиво доложила Таня.

– Посмотри: какие координаты твоего местонахождения показывает прибор?

– Сейчас… Так-так… Ага, вот…

– Записываю.

– Тридцать один градус, потом запятая и девятнадцать два нуля – это, я так понимаю, северная широта… И тридцать три градуса, запятая, тридцать два тридцать два – восточная долгота…

Полковник записал координаты на пачке «Ту-134», что всегда была под рукой, и достал с полки огромный атлас мира. Начал его листать в поисках нужной страницы – падчерица сказала, что находится где-то на северном побережье Африки.

– Эк тебя занесло, Танюшка… – проговорил Валерий Петрович, когда определился с координатами.

– И где же я нахожусь? – с напускной бравадой выдохнула Садовникова.

– Северный Египет. Вокруг пустыня. До ближайшего городка – скорее, поселения – километров семьдесят.

– Ого! И что же мне делать? – теперь не бодрость, но растерянность слышалась в голосе его любимой Танюшки.

– Прежде всего, – полковник постарался, чтобы его голос звучал солидно и успокаивающе, хотя сердце опять защемило от тревоги за падчерицу, – ничего не предпринимай. Сиди там, где сидишь. А мы что-нибудь постараемся придумать.

Сам он уже начал лихорадочно размышлять, просчитывал в уме варианты: куда звонить, к кому бежать на поклон. Скорее всего, придется обращаться в каирскую резидентуру. Интересно, кто сейчас в Египте резидент? Хорошо бы оказался знакомый, а еще лучше ученик…

– Ты, главное, только не волнуйся, – продолжил Ходасевич разговор с падчерицей, – вытащим мы тебя оттуда…

– А я и не волнуюсь, – хмыкнула Таня. – Я знаю, что для тебя, Валерочка, нет ничего невозможного. Ты практически всемогущ.

Падчерица умела подмаслить отчима ласковым словом – хоть и понимал он, что все ее комплименты если и не полное вранье, то безбожно переслащены, а все равно было приятно.

– Думаю, в вертолете должны быть медикаменты и «энзэ», – произнес отчим.

– Я уже нашла и то, и другое. И даже своему скоту-сопровождающему шину наложила. Пусть помнит мою доброту.

– Не знаю, когда получится, но я постараюсь, чтобы хорошие люди подъехали и тебя оттуда сняли в целости и сохранности. Координаты твоего местоположения я записал. Не вешай носа.

– Маме ни слова, – предупредила Таня.

– О чем ты говоришь, Танюшка! Она вообще до сих пор не знает, что ты из России-то улетела.

– Я тебя целую, мой толстячок, и надеюсь на скорую встречу.

– И я тоже.

…Довольно безмятежно прощаясь, ни он, ни она тогда не предполагали, что встреча их будет нескорой… А может, и вообще не состоится…

* * *

Солнце зашло, и сразу стало холодно. Татьяна достала из своей дорожной сумки свитер. А пледом, который нашелся в вертолете, прикрыла араба-«дворецкого», он по-прежнему был без сознания и только изредка постанывал.

«Доброй быть невыгодно, – думала Садовникова. – Какой я, к черту, секретный агент, в которые меня Чехов-Костенко готовил? Не смогла расправиться с противником. Араба пожалела, не стала выбрасывать с вертолета, теперь вот вожусь с ним, лечу, обезболивающий укол ему сделала… А мне и самой обезболивающее пригодилось бы… Чуть не погибла, теперь вот мерзну на необитаемом острове. А ведь Халид этот – если б ситуация повторилась с точностью до наоборот и я б сломала руку и лежала без сознания – со мной бы чикаться не стал… Да он и не чикался: вез меня, без зазрения совести, в лапы своим друзьям-террористам, и ничего у него внутри не дрогнуло…»

Но вызвать в себе ненависть к спутнику не получалось: уж больно он выглядел жалким и бледным. Бесследно потерял свои доминирующие качества: выдержку и достоинство. Метался в бреду, стонал… Совсем не факт, что когда-нибудь еще поедет в «Харродс» на распродажу.

Небо очень быстро – как всегда бывает на юге – потемнело, и зажглись звезды. С каждой минутой их становилось все больше, и скоро своими хрустальными головками они заполнили весь небосклон, от края до края. Такое количество звезд Татьяна видела, пожалуй, только единожды в жизни – семь лет назад на Мальдивах.

Среди неподвижных серебристых точек порой величественно проплывали звезды рукотворные – спутники. «Благодаря одному из них, – подумала Татьяна, – я и с отчимом поговорила, и координаты свои определила. Эх, вот бы порадовались Королев и Гагарин, когда б узнали, сколь полезен окажется людям их любимый космос, насколько он войдет в наш повседневный, рутинный быт!..»

…Но Таня ведать не ведала и помыслить не могла, что сильнейшая оптика одного из спутников в данный момент нацелена с орбиты точно на нее. И за нею, в инфракрасном изображении, в режиме реального времени напряженно наблюдают несколько пар чужих холодных глаз…

…Звезды настраивали на философский лад, и девушка подумала, что она, в сущности, невзирая на все сегодняшние невзгоды, счастливый человек. С детства мечтала о путешествиях и приключениях, и теперь их у нее – хоть столовой ложкой ешь. Теперь вон даже впервые в жизни на необитаемый остров попала…

Таня завернулась в плед и постаралась уснуть. Как ни странно, довольно быстро ей это удалось. На грани яви и сна она увидела проплывший где-то за косой, на самом горизонте, огромный пассажирский теплоход. Круизный лайнер шел совершенно бесшумно, с достоинством неся многочисленные огни всех своих двенадцати палуб, которые перекрывали по яркости любые звезды…

* * *

Спасение пришло назавтра около двух часов пополудни. И оно оказалось весьма кстати, потому что солнце палило нещадно, и Тане приходилось прятаться от него в тени вертолета, да и почти всю воду из НЗ она выпила (и выпоила так и не пришедшему в сознание арабу).

С утра она обошла остров – он оказался просто неровным куском земли, бурно поросшим травой, размером не больше футбольного поля. Площадка, куда она ухитрилась столь жестко посадить вертолет, была едва ли не единственной более-менее гладкой поверхностью. И никакого источника пресной воды: ни ключа, ни даже лужицы. Песок и сорняки. И соленая, мутноватая вода вокруг.

Вода в заливе была теплющей, Таня смочила запястья, лодыжки, затылок (лучший способ переносить жару!), однако купаться не стала, справедливо рассудив, что от соленой средиземноморской воды и палящего солнца только сильнее захочется пить.

Таня вернулась назад к вертолету. Араб в сознание по-прежнему не приходил – да ему, кажется, еще хуже стало: весь белый, дышит с трудом, черты лица заострились… Девушке потихоньку становилось все грустней, да и страшнее тоже…

Но вот на море показалась точка. Садовникова стала всматриваться в нее – что-то неслось вдоль косы к островку. Точка становилась все больше, и вскоре не было уже сомнений: лодка идет по направлению к ней. И через пару минут белоснежный катер бросил якорь на расстоянии метров пятидесяти от островка. Татьяна прекрасно видела фигуры людей на палубе.

Она поднялась с земли, вышла из тени вертолета и помахала им – ей ответили, заулыбались.

С катера спустили две резиновые лодки, и обе, чуть не наперегонки, устремились к месту вынужденной посадки вертолета.

На тихом ходу лодки уткнулись носами в песок, четверо мужчин выпрыгнули из них, вытащили надувные суденышки на берег. Татьяна побежала к ним, но быстро увязла в песке и перешла на шаг.

– Гуд афтенун, – вежливо приветствовала она спасителей на интернациональном английском. Мужчины улыбнулись и чуть смущенно пробормотали: «Хелло». Выглядели они словно рыбаки или другие труженики Средиземного моря: резиновые сапоги, комбинезоны, старые свитера, чернявые, загорелые, с грубыми, неухоженными руками, с заусенцами и траурными полосками под ногтями. Может, они и были рыбаками? Таня еще подумала в тот момент: «Забавных помощников навербовал себе Ходасевич».

– Как дела, ребята? – бодро спросила девушка по-английски.

– Ка-ра-шо, – по слогам выдавил один и разулыбался.

– Далеко ли тут до дороги, до жилья? – продолжила Татьяна на языке Шекспира, но гости только руками развели: мол, не понимаем.

Мужчина, который вроде был за главного, показал жестами: где находится раненый? Другие спасатели достали из одной из лодчонок складные носилки. Таня кивнула в сторону вертолета.

– Раненый пилот – там.

Мужчины молча отправились туда. Девушка последовала за ними.

Один внимательно осмотрел стойку шасси, сокрушенно поцокал языком. Второй зачем-то внимательно изучил приборную доску.

– Может, вы говорите по-французски? – предположила Татьяна. Языком Мольера она тоже владела – правда, хуже, чем английским. «Рыбаки» помотали головами.

– А по-русски, случайно, не понимаете? – предприняла она еще одну попытку.

– Ка-ра-шо, – снова откликнулся первый, но дальше этого слова не продвинулся.

– Так откуда же вы, ребята? Кто вы? – снова спросила девушка, но ее вопрос опять повис в воздухе.

Предателя-араба со всеми предосторожностями погрузили на разложенные носилки (тот в сознание по-прежнему не приходил и только бредил) и отнесли в одну из приставших к берегу резиновых лодок.

В другую помогли сесть Тане. Даже вещи ее прихватили. А у нее мысль мелькнула: успеет ли она в аэропорт, чтобы сегодня же улететь в Москву?

Взревели подвесные моторы лодчонок, и меньше чем через минуту они оказались на борту стоявшего на рейде катера. Таню встретил улыбающийся смуглый человек. Он помог ее залезть на палубу. Этот и одет был чуть побогаче, чем рыбаки, и хоть немного, да говорил по-английски. Наверное, капитан катерка.

– Добро пожаловать, – поприветствовал он гостью. – Хотите пить? Кушать?

– Ужасно, – призналась Таня.

– Очень хорошо, – промолвил «капитан», и тут же из трюма принесли стакан ледяной воды, кружку горячего кофе и истекающую паром пиццу с золотистой корочкой.

Последний раз Таня по-настоящему ела два дня назад в первом классе самолета Каир – Москва, ужин с Ансаром не в счет – они его проговорили, да и во время последнего завтрака на борту погибшей «Пилар» ничего Татьяне в горло не лезло. Поэтому она немедленно набросилась на воду и на пиццу – и все показалось ей необыкновенно вкусным.

Но едва она сделала несколько глотков кофе – очень крепкого, очень сладкого – как в голове у нее стало мутиться, все закружилось, чашка выскользнула из рук, и девушка потеряла сознание.

* * *

Она не знала, сколько времени прошло, но пробуждение было ужасным. Голова гудела, казалась огромной и словно набитой ватой. В ней нехотя ворочались равнодушные мысли: «Где я?.. Что происходит?.. Что со мной приключилось?..» Яхта «Пилар», Ансар, вертолет, араб-«дворецкий» – все казалось далеким-далеким и невзаправдашним. Вспоминалось, словно давний, тягостный сон…

По сути – это Татьяна поймет только потом, гораздо позже, когда будет ожидать смерти в доме Костенко-Чехова под дулом его пистолета – ее первое пробуждение явилось некой репетицией. Оно оказалось облегченным вариантом другого момента: когда она вернулась к жизни на ночном пляже острова Серифос…

Девушка огляделась.

Она находилась в крошечной комнате, более всего напоминающей каюту корабля. Узкая постель. Лампочка, забранная сеткой, тускло светила под низким потолком. На мысли о судне наводил и круглый иллюминатор – правда, снаружи наглухо задраенный железной заслонкой, и равномерный глухой шум и вибрация.

Таня обследовала каюту более тщательно. От предыдущего хозяина здесь остались приклеенные к стене скотчем две полуобнаженные красотки из «Плейбоя». Ее собственной сумки с вещами нигде не оказалось – а Садовникова ведь хорошо помнила, что пожитки были с ней на катере, когда они отчалили от необитаемого острова и она стала пить тот злосчастный кофе. На пододеяльнике – постель была застелена, Таня спала прямо в одежде поверх нее – имелся полустершийся штамп: «Т/х „Заполярье“. В углу был отделенный пластиковой перегородкой крохотный туалет: унитаз и раковина. Душа не было – впрочем, как и зеркала. Мелькнула мысль: „Скорее это не каюта – а плавучая тюрьма“.

Чтобы в этом удостовериться, Садовникова подошла к двери, дернула ручку. Каюта, разумеется, была заперта. Снаружи. Однако чего-то подобного она и ожидала.

Таня постучала в дверь и крикнула по-русски: «Эй, кто-нибудь! Открывайте!» Штамп на пододеяльнике и то, что она звонила не кому-нибудь, а отчиму, позволяли ей надеяться, что она находится на российском судне.

«Но зачем тогда, спрашивается, спасатели меня усыпили?»

На зов никто не откликнулся. Татьяна застучала в переборку кулаком. Крикнула – на сей раз по-английски: «Эй, отворите! Есть здесь кто-нибудь живой?!»

И только когда она принялась дубасить в переборку ногами – щелкнул замок. Дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина в элегантном летнем костюме песочного цвета, при галстуке. Мужчина, выглядевший довольно полным, невзрачным, лысоватым и добродушным.

– Здравствуйте, Татьяна! – сказал он, улыбаясь, на чистом русском языке. – Позвольте войти?

– Может, лучше вы позволите мне выйти наконец отсюда? – буркнула она.

– К сожалению, пока это совершенно невозможно.

– Почему? – моментально откликнулась Таня.

– Я вам все объясню. Чуть позже. Давайте сядем и поговорим.

Мужчина весь излучал успокоенность и позитив – даже, пожалуй, на вкус Садовниковой, слегка перебарщивал со своим оптимизмом.

– Что ж, пожалуйста, – ухмыльнулась Таня. – Я здесь явно не хозяйка, попала сюда не по собственной воле, поэтому распоряжаться не могу. Делайте все, что считаете нужным. Садитесь, ложитесь, можете попрыгать или в воздухе повисеть. Велкам!

Гость ласково, словно несмышленышу, улыбнулся ей и проговорил:

– Меня зовут Николаев, Петр Иванович, и я отвечаю за вашу благополучную доставку на Родину.

Товарищ уселся на койку и кивнул девушке:

– Вы тоже присядьте. Раз вы считаете хозяином меня, что ж, я возражать не буду и постараюсь быть максимально, насколько позволяют обстоятельства, радушным. Садитесь, садитесь, в ногах, как говорится, правды нет.

Делать нечего, и Татьяна уселась рядом с мужиком – все равно, кроме койки, другой меблировки в каюте не имелось.

– Вы напрасно нервничаете, дорогая Таня, все идет по плану. Вы находитесь на судне «Заполярье», порт приписки Мурманск, мы идем курсом на Новороссийск и через двое суток рассчитываем прибыть в родной порт. Пока мы в пути, корабль является российской территорией, поэтому никто вас здесь преследовать не будет и не сможет. Вы в полной безопасности, единственное с моей стороны требование – нет, не требование, а нижайшая просьба, – чтобы вы не выходили на палубу и не контактировали с командой. О том, что вы находитесь здесь, на судне, знает только капитан и еще пара человек, ну, а о том, кто вы такая, – знаю один лишь я. Поэтому совершенно нежелательно, чтобы вас, Таня, здесь видели. Неважно, кто конкретно вас увидит: член ли экипажа, который кому-нибудь о вас потом сможет проболтаться, или же оптика самолета или спутника-разведчика вероятного противника. В любом случае выходить вам отсюда не следует. Поэтому, по возможности, отдыхайте, набирайтесь сил, а чтобы вам не было скучно, я принес карандаш и бумагу – и вы сможете описать все ваши действия. Начиная с того момента, как вы приземлились в каирском аэропорту.

Ласковый мужчина вытащил из внутреннего кармана блокнот с карандашом и протянул их Тане. Улыбнулся:

– Пишите и обрящете.

– Это просьба или приказ? – сухо поинтересовалась она.

– Это дружеский совет, – осклабился Петр Иванович (или как там его). – Вы сэкономите себе время в дальнейшем, когда вернетесь в Москву. К тому же вам будет чем себя занять, пока вы здесь.

– Почему бы не дать мне газеты или книжки?

Вопрос, кажется, поставил визитера в тупик – но всего на полсекунды.

– Книг здесь нет, а газеты вряд ли будут вам интересны, – добродушно улыбнулся он. – Они как минимум двухнедельной давности. Дерзайте, Татьяна, – он кивнул на блокнот. – Флаг вам в руки! – и поднялся.

– Постойте!.. На судне ведь есть радиосвязь, так? И я могу поговорить по телефону с Валерием Петровичем?

Таня не помнила: в тот ли самый момент, когда задала вопрос о Ходасевиче, она уже начала что-то подозревать? Или чуть раньше? Или чуть позже? Но она осознанно назвала отчима не по фамилии, не «товарищем полковником», а безлично – официально, по имени-отчеству.

Визитер опять замешкался, но снова лишь на толику мгновения, а потом мягко, но категорично отрезал:

– Боюсь, это невозможно.

– Почему?

– Видите ли, – он стал говорить ощутимо медленнее, словно с трудом подбирал слова, – мы не можем позволить вам общаться, – пауза, – по открытой линии связи, а иной, к сожалению, на нашем транспорте нет.

Татьяна откровенно рассматривала своего гостя. На виске у Петра Ивановича набрякла большая капля пота.

– Ну что ж, нет так нет, – беспечно проговорила девушка и капризно спросила, словно снова входя в роль любовницы арабского шейха: – А где мои вещи?

– В самое ближайшее время вам их вернут, – поклонился тот. – А вы не забывайте об отчете, – и вышел.

Дверь хлопнула и замкнулась наглухо – Таня тут же это проверила.

Человек, назвавшийся Петром Ивановичем, показался ей странным и мутным. Но если он и вправду был знакомым отчима… Или хотя бы работал в том же ведомстве, что и Ходасевич… Тогда… Там, конечно, всякие люди служат. Но в любом случае – человек отчима наверняка повел бы разговор иначе, вдруг решила Таня. Она не знала, как именно – доверительнее? укоризненнее? радушнее? – но была уверена, что по-другому… И зачем последовала странная просьба незнакомца написать отчет о своих действиях, начиная с момента, когда она сошла по трапу в Каире?.. До сих пор они с отчимом как-то обходились без бумаг.

И еще кое-что ее насторажило… Что же это было? Таня задумалась. Какая-то оговорка, обмолвка… Пустяк…

Ах да, вот оно что!.. Как Николаев там, бишь, назвал их корабль? «Транспортом»? Странное обозначение для судна. Как-то удивительно оно звучит. Не по-русски. Словно калька с английского. И… И последнее – по порядку, но не по значимости, – если Татьяну спасал кто-то по личной просьбе отчима, зачем, спрашивается, друзья полковника усыпили ее, едва она ступила на борт катера?

Человек в галстучке пришел столь неожиданно и ушел столь быстро, что Таня даже не успела спросить у визитера, дадут ли ей воды и пищи, но есть ей уже хотелось смертельно, а пить тем более. Словно в ответ на ее мысли дверь снова распахнулась и на пороге возник молодой человек с подносом в руках. Матрос (или конвоир?) одет был, в отличие от пиджачно-галстучного господина Николаева, в летнюю легкомысленную одежду: полотняные шорты и поло, на шее – платочек. Парень был чернявым и симпатичным и совсем не похож на русского. Он молча поставил поднос на койку. На подносе имелась миска с чем-то наподобие овсянки, из которой островками торчали куски мяса, а также тарелка с очищенными фруктами, литровая бутылка минеральной воды (этикетка с арабской вязью) и большая чашка кофе. Были и салфетки, и пара зубочисток – а вот приборы почему-то пластиковые…

– Спасибо, морячок! – кокетливо поблагодарила Таня на русском.

Она не сомневалась, что любой наш парень (если только он не совсем идиот или разговаривать с ней ему запрещено под страхом смерти) не упустит момент поболтать со столь благосклонной к нему и симпатичной пленницей. Но «морячок», казалось, даже не понял, что она сказала, и лишь буркнул, почему-то по-итальянски:

– Прего, – и как-то боком быстро вышел, не забыв защелкнуть за собой дверь.

Очень странно, ведь Петр Иванович утверждал: они находятся на русском судне, «никто вас не тронет» и бла-бла-бла… А тут чернявый матрос, «прего», и… И Таня готова была поклясться, что парень вообще ни слова не понимает по-русски!

Конечно, сейчас, при капитализме, на российском теплоходе может работать человек любой национальности. Бывает же (она по телевизору не раз слышала): судно ходит, допустим, под флагом Либерии, капитан там – норвежец, штурманы – русские, механики – украинцы, а матросы – малайцы. Но если пароход – наш… Логично было бы, чтобы матросами служили украинцы или, допустим, молдаване, но уж никак не итальянцы!

Однако пить и есть хотелось смертельно, и Таня решила отложить обдумывание положения, в котором она очутилась, на после обеда. Она слишком хорошо помнила, как немедленно заснула, глотнув вчера (или когда это было?) кофе на спасшем ее катере, и потому проигнорировала горячее и ароматное варево в кружке. Налегла на минералку, фрукты – туда транквилизаторы не подсыплешь! – но потом все-таки не удержалась, отведала пару ложек каши с мясом, очень уж есть хотелось. И… Ложка стала выскальзывать из ее рук… Глаза начали закрываться… У нее лишь достало сил переместить поднос с кровати на пол и вытянуться на койке. Через минуту Таня уже спала.

* * *

Татьяна переоценила, конечно, своего отчима. Каким бы преданным лично ей он ни был, какими бы связями ни обладал, каким бы уважением ни пользовался в своем ведомстве – все равно: организовать целую спасательную операцию, да в чужой стране, оказалось чрезвычайно сложно. Найти надежного человека, и тому ведь требовалось еще добраться до острова…

И когда Сергей Станюков – на счастье учившийся у Валерия Петровича, а ныне работающий в нашем консульстве в Александрии – прибыл на арендованном катере на безымянный островок с координатами 31,1900 северной широты и 33,3232 восточной долготы, он обнаружил там один только потерпевший аварию вертолет.

Станюков на всякий случай сфотографировал летательный аппарат снаружи и внутри. О том, что люди, потерпевшие крушение, какое-то время провели на острове, свидетельствовал раскупоренный НЗ, несколько использованных ампул обезболивающего и одноразовые шприцы, пустая бутылка из-под минералки, обертка шоколада, а также многочисленные следы на песке.

Станюков даже заметил на песчаном берегу отметины от стоянки резиновых лодок – волны и ветер еще не успели разгладить их.

Итак, на островке не оказалось ни Татьяны Садовниковой, ни сопровождавшего ее араба. Кто, когда и зачем снял их с острова? И где они находятся сейчас?

Словно в поисках ответа, Станюков осмотрел горизонт. Однако кругом было только море, и пустынная коса, и безмолвный берег, и бледно-голубое небо… И все стихии ревниво хранили свою тайну…

* * *

Татьяна не знала и знать не могла – ни когда она тревожно спала под вибрацию корпуса и отдаленный рык винтов на неизвестном корабле, ни теперь, когда находилась под дулом пистолета Костенко-Чехова и прощалась с жизнью, – как складывались события, конечным звеном которых стало ее путешествие в трюме непонятного судна.

Разумеется, яхта Ансара – как, впрочем, и вся прочая поверхность земного шара (но яхта шейха, в силу понятных причин, в особенности!) – находилась под пристальным наблюдением разведывательных спутников. И спустя три часа после взрыва, в семь часов вечера по времени Восточного побережья США, в Лэнгли, штат Вирджиния, в ближневосточном управлении ЦРУ началось совещание, посвященное катастрофе на теплоходе, а также событиям, непосредственно последовавшим вслед за ней. На столе перед каждым участником совещания лежали документы, полученные средствами радиоэлектронной разведки, а также данные из архивов. В папочке имелась, во-первых, фотография взрывающейся «Пилар» – с пометкой времени в углу. Затем несколько фото, посвященных прибытию на яхту Татьяны (предыдущим днем, примерно за семнадцать часов до катастрофы): вот садится вертолет, девушка выпрыгивает, на палубе ее встречает Ансар, обнимает…

Следующая серия картинок сделана на верхней палубе судна за двенадцать минут до взрыва: некий араб в белых одеяниях помогает девушке взобраться в вертолет, садится сам в кресло пилота, винтокрылая машина взлетает…

Далее досье содержало перехваченный средствами АНБ разговор пилота с неизвестным собеседником, находящимся на палестинской территории, в секторе Газа, – распечатка включала оригинал на арабском и дословный английский перевод. Из данной беседы явствовало, что летчик, лично преданный Ансару человек, подозревает во взрыве яхты «эту русскую» и получает приказ от своего неустановленного собеседника в Палестине перевезти девушку в неназванное «известное ему место».

Наконец, среди документов, розданных участникам совещания, имелась фотография вертолета, совершившего вынужденную аварийную посадку на небольшом необитаемом островке на северном побережье Египта и – в переводе с русского на английский – запись беседы, что вела Татьяна по спутниковому телефону с абонентом, находящимся в Москве.

Кроме того, по фотографии была установлена личность девушки (достаточно только было сравнить кадр, сделанный на «Пилар», с фото в одном из посольств, куда она обращалась за годовой шенгенской визой): русская звалась Татьяной Садовниковой. В деле также было ее досье, включая сведения обо всех заграничных поездках девушки. Плюс – главное! – агентурные данные, что семь лет назад, непосредственно перед событиями сентября две тысячи первого года, госпожа Садовникова провела больше месяца на той же яхте «Пилар», принадлежавшей шейху Аль-Кайалю (подозреваемому в финансировании и организации терактов), и, очевидно, являлась его любовницей.

Совещание в штаб-квартире ЦРУ было коротким. Все его участники сделали единодушный вывод. Во-первых, взрыв на «Пилар» свидетельствует о том, что Москва, не стесняясь в средствах, продолжает практику устранения неугодных ей лиц – в том числе и за пределами собственных границ. (Впрочем, подобным – устранением от имени государства – занимались, не афишируя происходящее, и американцы, и израильтяне, и китайцы, и западноевропейцы.) Далее: совершенно очевидно, что бомбу на борт судна доставила, пользуясь доверительными (и даже близкими в прошлом) отношениями с Ансаром, русская агентесса. Значит, она, Садовникова, сумела усыпить бдительность шейха, а затем убить его. Потом Татьяна вывела из строя сопровождающего, перехватила управление вертолетом и смогла его посадить. Затем она вышла на телефонную связь с московским Центром и попросила помощи… Но пока подмога не подошла, девушка раскрыта и совершенно беззащитна. А так как она не разведчик под дипломатической или журналистской крышей и даже не просто нелегал, но – боевик, замешанный в кровавом убийстве на чужой территории, на нее не распространяются джентльменские соглашения о ненападении, действующие между противоборствующими разведками. Поэтому Садовникову, находящуюся на острове, – равно как и ее спутника-араба – следовало немедленно захватить (пока их не подобрали русские) и как минимум тщательно допросить. Цель: вызнать детали прошедшей операции, а также используемые Кремлем методы подготовки диверсантов, фамилии и персональные данные инструкторов и других начальников. А в идеале, конечно, нужно ее перевербовать, перетащить на свою сторону.

Каирская резидентура ЦРУ получила приказ немедленно готовить операцию по захвату, а для оперативного руководства в регион спешно вылетел полковник Питер Стрелецки, знаток не только ближневосточных, но и восточноевропейских проблем, прекрасно говоривший на шести языках, в том числе и русском.

Именно мистера Стрелецки Татьяна могла бы опознать в явившемся к ней в каюту медоточивом господине в галстуке, который представился Петром Ивановичем Николаевым.

* * *

О том, что происходило с ней дальше, Таня тоже вспомнила – но предпочла бы не вспоминать. Забыть. Навсегда вычеркнуть из своей памяти.

…Вопрос следовал за вопросом. Напряжение нарастало. Омерзительный дядька в галстуке и его подручный, жилистый джентльмен, также говоривший по-русски (но с очевидным англосаксонским акцентом), хотели знать все: кто она? где училась? кем работала? – и на эти вопросы Таня отвечала без утайки. Но, кроме того, их интересовало: какую конкретно спецслужбу она представляет? Кто завербовал ее в России? Где она проходила спецподготовку? В чем она заключалась? Как долго длилась? Кто был ее инструкторами?

В ответ Татьяна могла только недоумевать, убеждать, что ничего не знает, или, на худой конец, плакать. Ее принялись обрабатывать психологически. Первым номером здесь выступал добренький «Петр Николаев»: «Ты убила людей. Как минимум тридцать человек экипажа „Пилар“. Вынесем за скобки Ансара. Он террорист и, возможно, заслуживал смерти. Но остальная команда – невинные люди. Их кровь – на твоих руках. Но тебе придется не просто мучиться угрызениями совести. Яхта „Пилар“ приписана к Объединенным Арабским Эмиратам. Значит, ты совершила преступление на территории Эмиратов. Шейх Ансар был гражданином Эмиратов. Ты злодейски его убила. Мы передадим тебя арабам. За данное преступление у них может быть лишь одно наказание: публичное побивание камнями и усекновение головы. А перед этим арабы будут тебя пытать. Страшно пытать…»

Тут с Таней случилась истерика. Она рыдала и кричала им, что она никого не убивала, что она здесь ни при чем, ничего не знает, что взрыв совпал с ее пребыванием на «Пилар» случайно…

Но эти двое все равно ей не верили, и они призвали третьего, тот совсем не говорил по-русски, но был могуч, словно Шварценеггер, они, все втроем, привязали Татьяну к стулу, а потом качок сделал ей в вену укол. Наверное, то была «сыворотка правды», потому что уже минут через пять улетучились все остатки воли, и Садовникова стала взахлеб рассказывать о себе, направляемая осторожными вопросами мучителей. Она рассказала все о своем разведчике-отчиме, все, что она по крупицам узнала из его редких обмолвок: что он больше десяти лет проработал нелегалом где-то в Западной Европе (а где точно, она не знала), награжден орденом Боевого Красного Знамени (в мирное-то время!), лет пять служил поваром в посольстве одной державы, входящей в НАТО (в каком конкретно посольстве, она не знала)… А потом Валера стал «чистильщиком», и Центр направлял его в краткосрочные командировки в резидентуры, где подозревалось предательство или утечка информации… Однажды он таким образом разоблачил предателя в Париже… А теперь отчим преподает и иногда читает свои спецкурсы… Все эти истории Танины оппоненты слушали с подлинным интересом, и у нее глубоко внутри билась стыдливая мысль: «Я Валерочку предаю», однако она ничего не могла с собой поделать, все говорила и говорила… Но потом эти двое, мучители (качок ушел), начали снова спрашивать о ее собственной работе, задавать все те же вопросы: кто завербовал, где и кто готовил, кто инструкторы, какие задания она уже выполняла… И она отвечала и отвечала, чистую правду – она не в силах была даже придумать что-нибудь: «Не знаю… Не знаю… Не знаю… Не знаю…»

В какой-то момент она снова очнулась в своей каюте…

Затем опять вдруг обнаружила себя привязанной к стулу…

И где-то на пределе слышимости – разговор полушепотом. Говорили на «американском» английском и с жутким южным акцентом.

Один уверял:

– Мы ошиблись… Она ничего не знает… Она случайная жертва… Взрыв на яхте и ее визит туда – просто совпадение…

– Неужели ты до сих пор еще не понял, – возражал другой, – совпадений не бывает, ни в нашем деле, ни в жизни вообще? Просто мы ее пока не раскололи. Она действительно очень хороший профессионал. А русские, значит, изобрели антидот против наших обычных препаратов. Или обучили своих агентов противодействовать биохимическим методам допроса… Нужно продолжать с этой Садовниковой…

– Ты просто боишься докладывать в Лэнгли о своей ошибке…

– Давай попробуем еще раз. Применим «присциллу». Ее у русских наверняка еще нет. Под «присциллой» девчонка расскажет нам все как миленькая. Противостоять «присцилле» невозможно.

– Зачем, Пит?! Препарат еще не апробирован. Тем более рискованно использовать его непосредственно после «сыворотки». Девчонка просто откинется – здесь, у нас с тобой на руках.

– А тебе не кажется, что это будет лучшим выходом для нас всех?

– Что?!

– Девчонка – отработанный материал. Да, возможно, она случайная жертва. Но ты же знаешь, как говорят сами русские: лес рубят – щепки летят. Их Сталин очень любил эту поговорку. Моя совесть выдержит. Девочка просто станет очередной невинной жертвой в мировой войне против глобального террора…

– Нет, Пит, так нельзя. Давай дадим ей шанс. Выкинем где-нибудь на ближайшем острове. Ей все равно никто никогда не поверит. Представь, если она станет рассказывать, что с нею было… Ее просто упекут в психушку… Да и про нас она вряд ли сможет что-нибудь вспомнить…

– О’кей, давай – но только после «присциллы»…

– Ты мразь, Пит, ты все-таки надеешься, что она умрет…

– Может быть, может быть…

А потом игла снова вонзается в Танину вену, какой-то препарат поступает в кровь и почти сразу же мягкой волной изнутри ударяет в мозг – и после этого она уже совсем, совсем ничего не помнит… Не помнит напрочь – вплоть до того момента, как она, обнаженная, поднимается из теплого моря и видит приближающегося к ней чернявого молодого парня в осенней кожаной куртке…


Часть III

…И в тот момент, когда Таня наконец вспоминает все и все, что с нею случилось, пролетает в сознании, как в бешено ускоренном кино – она так и не успевает ни помолиться, ни попрощаться с жизнью, – раздается выстрел.

Татьяна слышит его и вдруг понимает, что она жива – пока жива! Только на спину и затылок ей плеснуло что-то горячее, а потом раздался шум – шум падающего тела…

Затем слепящую лампу отвернули от ее лица, и она открыла глаза и увидела, что у ее ног распростерт Чехов-Костенко, и он по-прежнему сжимает в руке так и не пригодившийся ему пистолет, и на полу под ним растекается кровь. А кто-то поспешно разрезает путы, которыми она прикручена к креслу.

Татьяна, потрясенная, почти бесчувственная, перевела взгляд и увидела: ее спасительница – не кто иная, как спутница в ее яхтенном путешествии, француженка Мадлен! А рядом с ней, с короткоствольным автоматом в руках, – милый матрос Жан-Пьер! Лица обоих французов сейчас сосредоточенные, жесткие.

Как они сюда попали, ее спасители? Как узнали, где она? Кто они, в конце концов?

Эти вопросы вихрем пролетели в Таниной голове, но тут на полу дернулся Костенко-Чехов. Приоткрыл глаза и зашевелил губами, силясь что-то произнести. Он не отрываясь смотрел на Татьяну, своим жалобным взглядом словно призывая ее к себе.

Она наклонилась к нему, и тут Костенко прошептал – по-русски. Его последние слова звучали бредом. И были бы очень похожи на бред, если бы умирающий не старался так отчетливо их выговорить, донести до Тани. Если б он не говорил на языке, который понимали лишь двое: он и она.

Чехов прошелестел:

– Все зло мира – в горгоне Медузе… Запомни… Уничтожь…

Таня наклонилась к нему, едва ли не припала. Взволнованно вскрикнула по-русски:

– Что?! Что ты говоришь?

Но ответить ей Костенко уже не мог. Его тело дернулось, и душа (если у него, конечно, была душа) перешагнула смертный порог. Глаза остекленели.

– Уходим, быстро!

Мадлен потянула Татьяну за руку. Жан-Пьер засунул свой короткоствольный автомат – кажется, тот самый, который Таня видела в тайнике под палубой их яхточки, – в объемистую сумку и скомандовал: «Вперед!»

На прощание француженка сделала телефоном два снимка распростертого на полу предателя Чехова-Костенко.

Они выскочили на тихую безлюдную улочку верхнего города островка Фолегандрос и уверенно повернули в ту сторону, где – Таня знала – сквозного прохода не было.

– Там тупик! – отчаянно воскликнула она.

Ей никто не ответил. Мадлен неслась впереди, Татьяне оставалось лишь поспешать за ней, в арьергарде следовал Жан-Пьер со своей огромной сумкой в руках. Наконец они достигли глухой стены, ограждавшей проулок.

– И что дальше? – с оттенком иронии вопросила Татьяна.

Ее спутники по-прежнему хранили молчание. Француз поставил свою поклажу на землю, раскрыл ее, вытащил оттуда сверток, похожий на небольшой плоский рюкзак, и протянул его Садовниковой. Сердце екнуло – подобные рюкзаки были девушке очень, очень знакомы… Но она все же спросила:

– Что это?

– Неужели не узнаешь? – с улыбкой спросила Мадлен и добавила: – Ты же была отчаянной парашютисткой!

Таню до глубины души поразило то, что французы, оказывается, знали, кто она, знали детали ее биографии – и молчали!

Ошарашенная, она приняла парашют из рук Жан-Пьера. Тот достал второй рюкзак и протянул его Мадлен, а третий стал прилаживать себе на спину.

– Что вы делаете? – прошептала потрясенная Таня.

– Надевай! – скомандовал Жан-Пьер. – Займемся бейс-джампингом.

Он подсадил Таню на белый каменный забор, которым оканчивался переулок. Она глянула вниз. Под ней расстилалась бездна. Скала обрывалась прямо у ее ног и отвесно уходила вниз. А через четыреста, а может, пятьсот метров предстоящего свободного полета плескалась темная громада ночного моря. Кое-где виднелись маленькие белые барашки.

«Бейс-джамп? На незнакомом куполе? В кромешной темноте? После огромного перерыва – а я уже лет восемь не прыгала?.. Невозможно», – вихрем пронеслось в голове у Татьяны.

Жан-Пьер тем временем глянул на прибор, фосфоресцирующий в темноте стрелками.

– Ветер строго от берега, – удовлетворенно сказал он, – скорость пятнадцать узлов. Условия благоприятствуют. – И обратился к Тане: – Прыгаешь второй, после Мадлен. Только «медузу»[11] бросай не сразу, а через пару секунд – не то об скалу размажет. Перед приводнением отцепи купол – впрочем, что тебя учить, на воду ты наверняка прыгала.

– Не прыгала я никогда на воду! – возмутилась Таня. – И вообще: это безумие! И бессмыслица!

– У нас нет другого пути для отхода, – невозмутимо промолвил Жан-Пьер. – Мы только что убили человека, если ты не забыла. – И он крикнул Мадлен: – Вперед!

Француженка послушно, ласточкой, бросилась в темноту обрыва. Какое-то мгновение Таня различала ее вытянутое в струну тело, несущееся вниз на фоне слегка светящейся морской воды, потом Мадлен исчезла из вида, а затем вспыхнул ее парашют – чтобы парой мгновений позже удариться о поверхность воды и превратиться в разноцветную бесформенную тряпку.

– Таня, пошла! – скомандовал Жан-Пьер, и в его голосе послышалась столько силы и властности, что Садовниковой ничего не оставалось делать, как ухнуть вниз.

Последней мыслью было: «Свалюсь с непривычки в бэ-пэ[12] – вообще никаких шансов».

Она изо всех сил оттолкнулась от беленого парапета, нырнула головой вниз в пустоту, почувствовала, как воздушный поток подхватывает ее, пытается закрутить… «Не выровняюсь – убьюсь, на фиг. Обмотает куполом – и конец».

Ей кое-как удалось принять правильное – и давно забытое – положение свободного падения – на животе, руки-ноги раскинуты в стороны… Вода стремительно приближалась, и Татьяна потянулась схватить «медузу»… облилась холодным потом, потому что, опять же с отвычки, не сразу ее нащупала… но все-таки выхватила, швырнула… О боже, еле успела – вода уже совсем рядом. В свободном падении она провела на несколько секунд больше, чем Мадлен, а время в бейс-джампе дорого – несешься к земле со скоростью двести километров в час.

«Нет, такого экстрима у меня в жизни точно никогда не было, – мелькнуло у нее. – И скала ведь совсем близко – не дай бог, ветер изменится, и тогда точно размажет…»

Таня лихорадочно вцепилась в стропы управления, постаралась максимально дальше отрулить от берега, обеспечить себе безопасное приземление… Однако расстояние до воды с непривычки рассчитать не получилось – когда решила, что пора, и потянулась отцеплять купол, оказалось, что уже поздно. И Таня рухнула в воду вместе с парашютом и рванула подушку отцепки, когда уже начала захлебываться.

Слава богу, дыхание она задержала еще перед приводнением, поэтому ей хватило воздуха, чтобы уйти по инерции на глубину, а затем всплыть и вдохнуть кислород всей силой легких. На миг Таня увидела фантастически красивую картину: вздымающаяся ввысь отвесная скала, с которой они только что прыгнули, там, наверху, на обрыве – белые домики города, еще выше – мириады звезд, а немного в стороне – вдруг вспыхнувший купол парашюта Жан-Пьера. Таней на мгновение овладела эйфория: она сделала это, у нее получилось! Она снова избежала неминуемой смерти – а чем еще был ночной бейс-джамп после многолетнего перерыва, как не смертельным трюком?! Гибель опять пронеслась мимо нее – второй раз за какие-то четверть часа!

Затем она увидела, как француз освободился от купола и с шумом плюхнулся в воду метрах в пятидесяти от нее.

Тяжелые кроссовки тянули ко дну, и Таня без сожаления от них избавилась. Майка и джинсы облепляли тело и тоже мешали, но их снимать она не стала.

Неподалеку из воды вынырнул Жан-Пьер, жадно хватил воздух, заметил Таню и махнул рукой куда-то в сторону от острова.

Садовникова вгляделась в горизонт: к ним на большой скорости приближался белый скоростной катер.

* * *

– Что за черт? Почему она? Где – он?

Жиль, сосредоточенный, хмурый, казалось, не верил своим глазам. Он говорил по-французски, и это означало, что его слова не предназначены для Таниных ушей. Но она-то их понимала!

Под недоумевающим, гневным взглядом Жиля Татьяну начала колотить дрожь. Или тому виной насквозь промокшая одежда? Пронизывающий ветер? И весь только что пережитый кошмар?

Они вылезли на палубу скоростного катера. Жиль помогал им выбраться из воды.

Небо стремительно затягивали тучи, ветер усиливался, начинало штормить.

– Я же тебе говорил, – Жан-Пьер обратился к Жилю снова по-французски, слегка кивнув на Таню.

– Что ты говорил?

– Что она возникла не случайно. И тот человек на острове, которого нам пришлось замочить, как-то с нею связан.

– Жиль, Жан-Пьер! – оборвала спутников Мадлен. – Давайте не сейчас…

– А что – сейчас? – осклабился Жиль.

– Сначала мы переоденемся, – продолжила француженка по-английски (и это означало, что ее слова рассчитаны на то, чтобы их поняла и Татьяна тоже). – И напои нас чем-нибудь горячим.

– Идите обе в каюту, – промолвил шкипер Жиль, обращаясь к Мадлен (по-прежнему на языке Дюма). – Там и твои, и ее вещи.

– Надо сматываться отсюда. – Жан-Пьер, вслед за Мадлен перешел на английский. Он тревожно глянул на чернеющую совсем близко громаду острова с белыми зубцами домиков на верху огромной скалы.

– Иди переоденься, – буркнул Жиль. – Я к штурвалу. А ты свари потом кофе.

…На катере каюта оказалась чуть больше, чем на паруснике, но все равно два человека помещались в ней с трудом. Татьяна и Мадлен толкались и задевали друг друга, вытираясь насухо и одеваясь. Таню по-прежнему колотила дрожь, и тогда француженка совершила неожиданное: крепко обняла ее. Сжала в своих объятиях и прошептала в самое ухо:

– Успокойся, все хорошо. Все позади. А теперь – одевайся потеплее.

И она накинула на плечи Тани собственную куртку.

О Садовниковой чуть не впервые в жизни заботился не мужчина, а женщина (мама, разумеется, не в счет). И это оказалось тоже приятно.

Взревели моторы. Катер, подпрыгивая, понесся по волнам. Момент странной нежности со стороны Мадлен миновал. Да и мудрено было обниматься, когда приходилось, чтобы не упасть, цепляться за переборку.

– А где же ваша яхта? – прошептала Таня.

– Не волнуйся, о ней позаботятся, – сухо ответствовала француженка.

На самом деле вопрос про яхту был далеко не главным из сонма тех, что роились в Татьяниной голове.

Как случилось, что французы спасли ее – в самый последний момент? Почему они оказались в верхнем городе во всеоружии – с автоматами и парашютами? Кто они, наконец, эти ее новые друзья? Откуда они ее знают?

Интересоваться можно было многим. Однако интуиция подсказывала Татьяне: даже если она и задаст вопросы своим спутникам – вряд ли получит исчерпывающие или хотя бы правдивые ответы.

И Таня вслед за Мадлен вошла в кают-компанию. Жан-Пьер уже озаботился кофе. На столе дымились четыре кружки.

С капитанского мостика спустился Жиль. Жан-Пьер щедро плеснул и ему, и девушкам в кофе коньяка, да не простого, а «Хеннесси».

– Все здесь, а кто ведет лодку? – с напускной бодростью спросила Татьяна. Ее вопрос повис в воздухе. Жиль не глядел на нее, хмуро отхлебывая кофе-коньячный напиток. И лишь минуту спустя Мадлен сжалилась, пояснила:

– Автопилот. Знаешь такого господина?

Брови Жиля сошлись к переносице. Он хмуро посмотрел на Таню. И ей, под его пронизывающим взглядом, захотелось раствориться. Превратиться в волну. В беспечную чайку. В песчинку.

– Через полтора часа, – сообщил шкипер, адресуясь к Садовниковой, – расчетное время прибытия на остров Милос. Там ты выйдешь.

Внутри у Тани все сжалось. Опять незнакомый остров. На расстоянии всего пары десятков миль от места, где только что произошло убийство. Оказаться там одной? Без документов? Почти без денег?..

Она там погибнет. Ее арестуют. Тане захотелось крикнуть: «Не делайте этого! Пожалуйста! Не бросайте меня!»

Но бесстрастное лицо Жиля не оставляло ей выбора, и Таня лишь пробормотала:

– Ваше право. Только…

Жиль с усмешкой смотрел на нее, и она спокойно закончила:

– Только дайте мне сигарету.

– Курить отправляйся на палубу, – сухо сказал Жиль.

– Сама знаю, – буркнула Таня.

– Постой, я с тобой, – торопливо обратился к ней Жан-Пьер.

– Иди лучше к штурвалу! – приказал ему приятель. – Я хочу вздремнуть.

– Да, кэп! Слушаюсь, кэп! – с ироничной покорностью выкрикнул, выпучив глаза, Жан-Пьер. – Только дозвольте сначала высмолить одну сигаретку в компании мадемуазель!

Жиль саркастично скривил губы.

– Если тебе это так нужно…

Татьяна выбралась по трапу на палубу. Ветер затрепал волосы, еще влажные после прыжка в море.

А Жан-Пьер поспешил следом, протянул ей пачку. Заботливо обняв, прикрыл от потока воздуха, щелкнул пьезозажигалкой.

Таня молча смотрела на море, крепко держась одной рукой за перила трапа. На черной поверхности воды кое-где вспухали мелкие белые гребешки. Она едва сдерживала слезы. Ох, если бы у нее были все богатства мира – она бы рассталась с ними, ни секунды не раздумывая, только бы сейчас оказаться дома. И чтоб родные были рядом… Ведь теперь, после мига откровения в душной квартире Костенко, она узнала, кто она. И где ее дом, и всей душой стремилась туда, в Москву, в тепло очага, под крыло мамы и отчима…

Но… наяву она находилась в неприветливом Эгейском море. И даже объятия Жан-Пьера, который будто бы поддерживал ее, охраняя от качки, не спасали. Тепло его рук скорее вызывало отвращение – Таня не забывала, что он на пару с Мадлен только что убил человека… Да, спас – ее, но и – хладнокровно убил…

Она жадно затянулась, катер качнуло, в лицо полетели брызги. Таня прикрыла сигарету ладонью. По щекам потекла соленая жидкость – и не поймешь, что это, морская вода или слезы… Жан-Пьер участливо произнес:

– Не переживай. Все образуется…

– Спасибо, Жан-Пьер, – холодно произнесла она. – Но на психотерапевта или священника ты не тянешь. Утешать – явно не твое призвание.

И встретила в ответ беззаботную улыбку, сверкнувшую ослепительными зубами на фоне загорелого лица и темного неба с морем:

– Да ладно тебе, милая! В конце концов, кто только что спас тебя от верной смерти? Я. И мне по праву принадлежит награда.

Он потянулся поцеловать ее. Девушка оттолкнула француза.

– Я с незнакомыми мужчинами не целуюсь.

– Незнакомыми?! – Жан-Пьер не скрывал своего удивления. – Да мы с тобой уже неделю бок о бок. Сотню миль вместе под парусом прошли.

– Вот именно, – пробормотала Татьяна. – Сыграли вы хорошо. Мне действительно казалось, что вы – просто молодые бездельники. Которые круизят на яхте в свое удовольствие… А вы… А ты… Ты совсем не тот, за кого себя выдавал!

– Ну, знаешь, моя милая… – парировал парень. – Ты тоже как-то не тянешь на простую посудомойку. Однако мы не задали тебе ни единого вопроса… Ладно, пора к штурвалу… Шкипер Жиль сегодня дьявольски строг, сто якорей ему в глотку! – Француз усмехнулся и предложил: – Хочешь побыть со мной в рубке?

«Почему нет, – подумала Татьяна. – Поговорю с ним – будет хоть какой-то шанс узнать, что на самом деле представляет собой эта троица. И, может, сумею убедить его не высаживать меня на ближайшем острове. Он по характеру куда податливее, чем Жиль».

Девушка молча отправилась следом за Жан-Пьером в рубку. Здесь было полутемно, мерцал зеленоватый экран локатора. Жан-Пьер изменил масштаб изображения и прошептал, словно про себя:

– Горизонт чист… Все греки спят мирным сном – включая полицию…

– Жан-Пьер, – проникновенно проговорила Таня, – скажи мне: кто вы? Кто – ты?

– Кто мы? – усмехнулся Жан-Пьер. – Кто я?.. Да разве это имеет значение? Правильно мне рассказывали друзья, побывавшие в Москве: русские девушки очень хороши. Только перед тем, как лечь с тобой в постель, они обожают исповеди – в духе Достоевского…

Таня хотела было сказать, что вовсе не собирается забираться с ним ни в какую постель, но прикусила язычок: пусть себе надеется на что угодно, лишь бы не выбрасывал ее на ближайшем острове без документов, прямо в лапы полиции…

– А по-моему, совсем неплохая традиция, – парировала Татьяна, – прежде чем сближаться физически – попытаться сродниться духовно…

– Вот-вот, – иронично сказал парень, – для вас, русских, духовное всегда важнее, чем материальное… Поэтому и живете вы так плохо…

Он отключил автопилот и взял штурвал в руки. И сразу катер пошел мягче, стал меньше подпрыгивать на волнах. А француз продолжил витийствовать:

– Мне рассказывали: во многих русских селениях даже нет централизованной канализации, поэтому люди в тридцатиградусный мороз справляют нужду на улице… Это правда?

– А вы, европейцы, зато с жиру беситесь, – ответствовала Татьяна. – Бесконечно по кафе сидите. Зимой обязательно катаетесь на лыжах, летом – на яхтах. Кругом одни богатые бездельники, вечные студенты…

Парень хохотнул:

– На нашу компанию намекаешь?.. Что ж, в отношении меня ты почти права. Совсем недавно я был образцовым студентом. Сорбонна, физико-математический факультет, блестящие перспективы, бла-бла-бла…

– Ты не похож на студента, – усмехнулась она.

– И тем не менее успевал я неплохо, – его лицо озарилось воспоминаниями. – Во всех дисциплинах, положенных студенту.

– Девушки, выпивка? – иронично спросила Таня.

– И это тоже… Я – обычный парень, в меру честолюбивый, в меру раздолбай. Такие после университета остепеняются, всю жизнь выплачивают кредит за дом и каждый год ездят отдыхать в один и тот же недорогой отель. Но однажды… Мне вдруг захотелось прожить отпущенные мне годы совсем по-другому.

… Таня потом не раз вспоминала его рассказ. Что из него было правдой? И зачем Жан-Пьер признался ей во всем – или почти во всем? Вряд ли парню просто захотелось поболтать. То был метод соблазнения? Или он преследовал иные цели? Она могла только догадываться. Но история Жан-Пьера тем не менее запала ей в душу.

…Он родился в типичной буржуазной семье. Отец успешный адвокат, мать когда-то мечтала стать известной пианисткой, но пожертвовала карьерой (как часто говорят неудачливые пианисты) ради воспитания детей и домашнего хозяйства.

Жан-Пьер хорошо (но не блестяще) учился в школе, потом последовал университет… Все обыкновенно – только адски скучно.

Но однажды Жан-Пьер (тоже в ряду полагавшихся студенту безумств) отправился вместе с друзьями на спортивный аэродром. Среди молодых людей их круга было модно пробовать нечто особенное. Аквабайк. Серф. Сноуборд. Паркур. Акваланг. Параплан. Ничего из вышеперечисленного Жан-Пьера не захватило. А вот другая забава, парашютные прыжки… Этот ни с чем не сравнимый страх – за секунду до того, как покидаешь самолет и оказываешься один на один со смертельным риском и неизвестностью. Восхитительные ощущения свободного падения, когда несешься к земле со скоростью спорткара. И еще – ни с чем не сравнимое чувство свободы…

Татьяна слушала и очень хорошо понимала Жан-Пьера. В конце концов, ей доводилось испытывать примерно те же эмоции. И главным из ее «парашютных» воспоминаний была та упоительная свобода, что приходит к тебе во время падения…

…Его друзья прошли инструктаж, продолжал свой рассказ француз, затем сделали по несколько прыжков, прикупили и прикололи себе на одежду красивые значки с изображением раскрытого парашюта (кстати, дороже всего ценились привозные, советские, где запечатлен круглый белый купол) – и больше на аэродроме не появлялись. А Жан-Пьер – остался. И всеми скучными буднями (в университете, в кафе и даже в постели с девушками) мечтал только об одном – о выходных. Когда он расстанется наконец с предсказуемой и строго регламентированной жизнью студента и отправится на аэродром. Где из удобств – самые примитивные, полно откровенных лузеров и очень мало холеных барышень с причесочкой волосок к волоску и свежим маникюром.

Однако новое увлечение потребовало от Жан-Пьера денег – и немалых. Купол, высотомер, комбинезон, «сайперс»[13], очки, перчатки, стропорез – оборудование он оплатил из собственных скромных накоплений. Но и сами прыжки стоили немало. А отец (Жан-Пьер ему о своем увлечении опрометчиво рассказал) отказал ему в деньгах категорически. Папаша не стал распространяться, что новое хобби опасно, произнес совсем другое: «Финансировать блажь я не намерен. Зарабатывай сам».

Что ж, он устроился официантом. Днем – университет, вечером – работа, ночью – подготовка к тестам и контрольным. Жан-Пьер уставал адски, в учебе съехал, но главное: с каждым днем все больше и больше понимал: точные науки (а на физико-математический факультет он поступил по воле отца) ему совсем неинтересны. И еще менее интересны карьерные перспективы, которые дает университетский диплом. А вот восхитительное единение с небом… Азарт. Риск. Страх – и дикая радость, когда благополучно приземляешься… Это стоило любых денег. Этому стоило посвятить свою жизнь.

И однажды он решился. Не ставя семью в известность, бросил университет. И отправился в Германию. Дроп-зона Шлирштадт. Уютное местечко. И прыжки с четырех тысяч метров – всего по двадцать пять евро. А главное – никаких проблем с деньгами, чтобы оплачивать свое увлечение. Жан-Пьер легко нашел способ заработать. На аэродром приезжало множество богатых и занятых людей. Богатых и занятых настолько, что они предпочитали заплатить (несчастную десятку!) симпатичному и ответственному парню, готовому уложить их парашют. А они покуда выпьют кофейку и поделятся впечатлениями от предыдущего прыжка. Впрочем, встречались, конечно, и среди явных миллионеров те, что предпочитали сворачивать купол сами: то ли из крохоборства, то ли из суеверия, то ли из перфекционизма…

…Жан-Пьер никому в Париже не сказал, куда отправляется, но папаша его нашел. И, конечно, кричал, что Жан-Пьер – осел, он губит свою будущую карьеру, причиняет страдания матери, и нужно немедленно возвращаться домой – в постылую жизнь, к скучнейшим точным наукам. Сын, разумеется, не послушался.

А скоро случилось кое-что еще. В Шлирштадт приехала красивая пара – то были Жиль и Мадлен. Прибыли они на новеньком спортивном «БМВ», сняли самый дорогой люкс и вели себя как крутые, без проблем заказали курс AFF[14]: по 1500 евро на лицо за десять прыжков, да плюс дополнительно оплачивали воздушного оператора, снимавшего на видео их полеты. Но, в отличие от богатеньких бездельников, Жиль и Мадлен занимались старательно, с увлечением, с полной концентрацией. И парашюты быстро научились укладывать сами, к Жан-Пьеру за помощью не обращались. Он посматривал на них и немного завидовал – их азарту, их единению. Лично ему еще ни разу не встречались такие девушки – чтобы любили парашюты и одновременно были столь эффектными, как Мадлен.

– Жаль, конечно, что я не знал тогда тебя, моя милая, – галантный француз прервался, чтобы отвесить комплимент Татьяне. – Ты, кажется, и прыгаешь великолепно. Да и красотка ты хоть куда, моя дорогая Ассоль.

– Меня зовут Таня, – машинально поправила она.

– Ну да, Таня, – вздохнул Жан-Пьер. – Я же говорю: ты совсем не та, за кого себя выдаешь, даже имя оказалось другое. А мне Ассоль, если честно, больше нравилось. Кстати, я хоть имя свое, в отличие от тебя, не скрываю. Можешь заглянуть в паспорт.

– Паспорта тоже подделывают, – усмехнулась Садовникова.

– Хорошо, можешь навести обо мне справки – и в Сорбонне, и в Шлирштадте. Тебе любой расскажет о Жан-Пьере Дюбуа…

Не прерывая разговора, француз покрутил джойстик локатора, увеличивая масштаб. Как бы между прочим кивнул на экран, где высилась темно-зеленая стена с неровным верхним краем:

– Остров Милос. Да он и невооруженным глазом виден…

И впрямь: слева на горизонте над черной, слегка фосфоресцирующей поверхностью моря угадывалась высокая, занимавшая треть неба тень: вздымающиеся ввысь скалы острова. А сверху, по гребню скалы, лепились крохотные белые домики.

Сердце у Тани сжалось. Неужели ее «друзья» выполнят свою угрозу? И она снова окажется на очередном острове – и опять без денег, без документов, только на этот раз ее еще вдобавок будет разыскивать полиция за соучастие в убийстве Чехова-Костенко? Но она не стала снова просить Жан-Пьера оставить ее на катере: пусть сначала выговорится, а там посмотрим. Вместо того чтоб умолять, она спросила:

– Значит, Мадлен и Жиль – все-таки парочка?

– Ну, тогда, в Шлирштадте, они были парочкой… Сейчас, по-моему, уже нет… Но самое главное: я-то свободен!

Жан-Пьер полуобернулся и окинул Татьяну хищным, раздевающим взглядом, а потом вдруг схватил за талию и привлек ее к себе. Он, кажется, весь горел от страсти. Попытался поцеловать ее в губы… Но она рывком высвободилась и отскочила от него. И тут произнесла – почему-то, из странной удали и озорства, по-французски (а ведь знание их языка, о котором не ведали ее спутники, давало ей хоть крохотное, но преимущество над ними):

– Если ты одной рукой держишь руль, а другой – обнимаешь девушку, то оба этих дела ты делаешь одинаково плохо!

– О, ты изъясняешься по-французски! – воскликнул парень. – Я же говорил, что ты совсем не та, за кого себя выдаешь, дорогая Ассоль (или Таня?).

– О, нет! Давай перейдем на английский! – взмолилась она. – На вашем языке я заучила всего несколько фраз… Эта, по-моему, была слоганом в рекламной кампании за безопасность движения… Разговорную речь я совсем не понимаю…

Парень что-то быстро проговорил по-французски – Таня и впрямь не разобрала ни слова. Покачала головой:

– Не понимаю…

– Кажется, действительно не понимаешь, – перешел на язык Шекспира француз. – Я говорил о том, что ты прекрасна. Неподражаема. Совершенна…

– Мы остановились на том, как ты познакомился с Мадлен и Жилем, – не приняла его игры Таня. – Что было дальше?

И Жан-Пьер вроде бы сосредоточился на штурвале, локаторе и навигационной системе, но одновременно продолжал болтать.

…Очевидное богатство новичков (столь же молодых, как он сам) тоже, конечно, его слегка расстраивало. А еще просто хотелось с ними подружиться. И однажды ночью, когда Жан-Пьер вышел покурить, он случайно заметил, как из гостевого коттеджа (номер люкс, с джакузи и выделенным Интернетом) выскользнули Жиль и Мадлен. И, взявшись за руки, направились за территорию клуба, к роще…

Жан-Пьер вовсе не был извращенцем-вуайеристом, но тут не удержался. Украдкой последовал за ними – и с удивлением обнаружил, что парочка выбралась из домика отнюдь не для того, чтобы предаться романтическому сексу на лоне природы. Эти двое на опушке, в ярком свете луны, тренировались. Они устроили спарринг – то ли по карате, то ли по тайскому боксу, Жан-Пьер тогда не разбирался. А в другой раз он застал их на ярмарке в ближайшем городке в местном тире, причем стреляла парочка так, что вокруг них собралась целая толпа болельщиков.

Молодой человек был заинтригован. И однажды ночью, когда богатые соотечественники отправились в лес тренироваться, словно бы случайно попался им на глаза. Мадлен взглянула на него с интересом, однако Жиль был разгневан, и разговор едва не скатился к оскорблениям. Но Жан-Пьеру все же удалось заставить их себя выслушать. Он ни о чем не просил – просто рассказал о своей несостоявшейся карьере математика и о том, что ветер свободы ему куда милей. И закончил так:

– Мне нравится жить здесь, в Шлирштадте. Но вы, по-моему, живете еще интересней.

Жиль в ответ на его проникновенную речь лишь усмехнулся:

– Каждому свое. Мы тебе ничем помочь не можем.

А Мадлен мимолетно улыбнулась:

– Мечтай обо мне, Жан-Пьер. Мечтай. Я люблю красивых мужчин. И, может быть, когда-нибудь твое рвение будет вознаграждено.

И, к его радости, однажды она действительно ему позвонила.

…С тех пор прошло четыре года. За это время они объездили весь мир. Летом – восхождения в горы. Весной и осенью – испанская Тарифа (серф, яхтинг). Зимой – в Китай, там до сих пор остались достойные школы восточных единоборств. А еще, мимоходом, – дроп-зоны, тиры, экспедиции на выживание…

…И, конечно, работа. Эта часть рассказа Татьяну интересовала больше всего, однако здесь Жан-Пьер сразу стал скуп на слова. Или действительно мало знал?

С заказчиками дела всегда ведет Жиль, они с Мадлен никого из них даже ни разу не видели. Да, задания порой бывают на грани закона, а еще чаще – уже за его гранью, но платят им более чем щедро И всегда есть возможность отказаться. Или вообще уехать в долгий, месяца на три, отпуск.

– Кто ваш заказчик на этот раз? – быстро спросила Татьяна. – И что он заказал? Точнее – кого? И при чем здесь я?

– Ты? Ты ровным счетом ни при чем. Ты совершенно случайно стала путаться у нас под ногами.

– Ой ли? – переспросила Таня. Она хорошо помнила чуть ли не первую реплику французов на катере: те якобы подозревали, что она и Костенко связаны между собой.

– Да, – без зазрения совести солгал Жан-Пьер. – По-моему, Мадлен просто пожалела тебя. А ты, между прочим, провалила нам задание. Ну, или почти провалила. Скажи спасибо, что мы благородные люди. Иначе валялась бы в том доме с дыркой в затылке. Как ты понимаешь, спасать тебя нас никто не уполномочивал. И платить за твое счастливое избавление от смерти – никто не будет. И ты, хотя бы в благодарность за то, что мы сохранили тебе жизнь, должна быть со мной поласковей.

– А за что вам заплатили? И кто вам платил на этот раз?

– На эти вопросы я не могу тебе ответить.

– Не можешь? Или не хочешь?

– И – не могу. И – не хочу. Ответы на них вне моей компетенции…

Жан-Пьер посмотрел на экран устройства «джи-пи-эс»: там белым прямоугольником отмечалось местоположение катера. Слева на экране громадиной раскинулся остров. Совсем скоро лодка достигнет его северной оконечности, обогнет его и направится в порт.

– Осталось минут десять до ВПР… – заметил француз, словно мимоходом, будто о чем-то не значащем.

– Что такое ВПР? – нахмурилась Татьяна.

– О! А еще парашютистка! ВПР – время принятия решения…

– Кто же должен будет его принимать? – спросила она.

– Естественно, ты.

– И в чем заключается мой выбор?

– Ты говоришь «нет» – и тогда мы поворачиваем к западу, в порт острова Милос, где ссаживаем тебя на берег. А если ты говоришь «да» – мы идем дальше на север, в сторону материка, к Афинам. Прошу тебя – соглашайся!

– Соглашаться – на что? Переспать с тобой?

– О-о, вот ты и проговорилась! – обидно расхохотался парень. – Ты тоже, видимо, в глубине души хочешь нырнуть со мной в койку!

Татьяна жгуче покраснела и порадовалась, что в темноте рубки этого не видно. Что-то разучилась она общаться с мужчинами, флиртовать с ними, подзуживать – и мгновенно осаживать. Все ее переигрывают – и Зет тогда, на Серифосе, и Жан-Пьер сейчас.

– Но я столь мелко не плаваю, – продолжил француз. – В смысле, никогда ни одну девушку ради секса не шантажировал. И шантажировать не собираюсь. Я привык ложиться с ними в кровать по обоюдному хотению.

– Тогда выражайся яснее, – зло сказала Таня, – что тебе от меня надо?

– Чтобы ты поехала с нами.

– С вами? – опешила Таня. – Куда?

– После того как мы здесь, в Греции, закончим все дела, у нас как минимум полгода будет отпуск, – мечтательно закончил Жан-Пьер.

– Ты приглашаешь меня отдыхать с вами? – растерянно переспросила она.

– Не только отдыхать, но и работать тоже. Понимаешь, когда действует одна девушка с двумя парнями – это как-то подозрительно и обязательно привлекает внимание. А две молодые парочки – что может быть естественнее!

– Извини, конечно, но мне кажется, что в вашем экипаже подобные вопросы решает Жиль. А он ясно велел мне выметаться.

– Жиль! – отмахнулся Жан-Пьер. – Он в курсе, мы с ним все про тебя обсудили. Решили, что проверку боем ты прошла. И Жиль дал добро на то, чтоб ты осталась с нами. Если ты, конечно, захочешь.

– Вот как… – прошептала Садовникова.

А француз продолжал:

– Ты бесстрашна, умна и хладнокровна. И еще – красива. Редкое сочетание качеств для девушки… Кстати, бейс-джампингом ты давно занимаешься?

– Никогда не занималась, – вздохнула она. – Но с парашютом прыгала, конечно. И даже… – Таня осеклась.

Она не будет рассказывать случайному знакомому, что, как и он, когда училась на третьем курсе, испытывала огромное искушение: забить (как говорят сегодня) на престижный МГУ и пойти в спортивную команду ВВС, куда ее горячо зазывали. Там как раз хотели организовать первую в России женскую парашютную четверку, и Таню, молодую и талантливую, видели в ней капитаном. И она почти согласилась. Но потом подумала: ведь придется бесконечно кантоваться по сборам-соревнованиям-общагам. И, наверно, без копейки… А для того чтобы она поступила в вожделенный МГУ, мама с отчимом выложили репетиторам целое состояние… И как они расстроятся…

И – отказалась от мечты. Закончила универ, защитила диссертацию, начала делать карьеру, зарабатывать – и никогда о своем решении не жалела. Может, только сейчас, когда стало очевидно, что бизнес иссасывает, и всех денег не заработаешь, и на любимые парашютные прыжки – в качестве хобби – не хватает времени даже по выходным. И она, конечно, уже никогда не станет чемпионкой мира по скайсерфингу или групповой акробатике…

Но кому какое дело до ее мечтаний?.. И вообще, сейчас не до воспоминаний. Надо думать, как выпутываться из нынешней ситуации.

Хотя решение могло быть только одним: в данный момент ей нужно соглашаться на все. На любое, даже самое дикое, предложение Жан-Пьера. Только бы они не высадили ее на острове – подозреваемую в убийстве, без документов и без денег. А француз продолжал потихоньку давить:

– Мадлен – мы и с ней обсуждали твою кандидатуру – тоже за тебя. Ну а я – само собой. Итак?

«Да, да, да, конечно, договорились!» – едва не выпалила Садовникова. Однако слишком быстро соглашаться не следовало. Жан-Пьер может заподозрить, что она неискренна. И Таня покачала головой:

– И ты, и твои друзья – вы мне очень нравитесь, и я бы с удовольствием поехала вместе с вами куда угодно – отдыхать. Кататься на яхте, прыгать с парашютом. Но я никогда не буду участвовать в таких делах, как сегодня. Я – не убийца.

– А мы и не должны были его убивать, – пожал плечами француз. – Я ж тебе говорил: произошел несчастный случай. И только потому, что в дело вмешалась ты. И мы с Мадлен тебя пожалели.

– Разговор, по-моему, пошел по второму кругу, – заметила Татьяна. – Тогда я повторю свой вопрос: а что вы должны были сделать с тем человеком?

– Забрать его с собой, – неохотно выдавил Жан-Пьер, – и доставить заказчику. Ты разве не обратила внимание: там, на горе, мы действовали с Мадлен вдвоем. А парашютов у нас было – три. Неужели ты думаешь, что третий мы для тебя прихватили? Нет, милая, он предназначался для другого человека. Того, которого нам пришлось не взять с собой, как мы планировали, а убить, выручая тебя…

– «Взять с собой!» Ох, какой чудесный эвфемизм! То есть фактически вы собирались его похитить, да? И уж тогда ваш заказчик делал бы с ним все, что ему заблагорассудится… Пытал, убивал и прочее… Замечательно!

– Это просто работа, за которую платят.

«Это преступление, а не работа. Но только я на что угодно сейчас соглашусь, лишь бы убраться вместе с вами как можно дальше от этого проклятого острова!»

Однако для пущего правдоподобия нужно было еще немного поломаться. И она продолжила:

– Да я разве отрицаю, что ваша работа куда интересней, чем сидеть в офисе? Но, знаешь, эта робингудовская романтика хороша только в кино…

Жан-Пьер требовательно повернулся к ней:

– Ты была в том доме. Ты разговаривала с тем человеком. Он пытался тебя убить. Ну, и скажи мне: тебе его жаль? Да и вообще: достоин он сострадания? По большому счету?

Таня вспомнила, как Костенко-Чехов подставил ее, обрек на мученическую смерть и клеймо предательницы[15], и ее аж передернуло:

– Он – отвратительный.

– Вот видишь! Нам тоже сказали: он – вор и негодяй. Поэтому поверь: всякий раз, когда мы получаем задание, мы наводим справки об объекте. И беремся за дело, если тому, кто должен пострадать, мы воздаем по заслугам.

«Ох, слишком красиво у вас, ребята, все выглядит, – подумала Татьяна. – Слишком благостно – а значит, неправдоподобно».

Но тут Жан-Пьер взглянул на навигатор и провозгласил:

– Все, время вышло. Куда мы идем? На остров или на север? Твое слово?

Садовникова глубоко вздохнула, а потом, на выдохе, произнесла:

– На север. Я с вами.

* * *

Она проснулась от того, что стих ставший привычным за ночь шум моторов. Солнечный луч падал сквозь иллюминатор на подушку. До Татьяны донесся плеск воды. Она выпрыгнула из постели и выглянула наружу. Видно было только море и небо – две стихии, каждая со своим оттенком синевы. И еще – кусок берега, поросшего кустарником. Но двигатели молчали, и катер стоял, видимо, на якоре, потому что ветер и течение слегка разворачивали его.

Татьяна быстро привела себя в порядок и вышла на палубу. Перед ней предстала мирная картина: их катер на рейде, до берега метров сто пятьдесят. Там раскинулся пляж, на котором никто не купался, и стояло изысканное трехэтажное здание – видимо, гостиница. Чуть в стороне виднелась стекляшка таверны. А на высоком крутом берегу справа изящными колоннами возвышались развалины – наверное, еще эллинских времен.

На корме катера сидел Жан-Пьер и закидушкой удил рыбу. В ведре, стоявшем рядом с ним, плескались окуньки.

Жан-Пьер увидел Таню и проговорил по-русски с чудовищным акцентом:

– Доброе утро!

Таня улыбнулась ухажеру и ответила на французском:

– Бонжур. – И перешла на привычный английский: – А где мы?

– Это уже материк, – любезно пояснил молодой человек. – Бухта Юньон. До Афин, если ехать по берегу, километров семьдесят. Морем ближе, миль двадцать.

– А что за руины на холме?

– Храм Посейдона.

– А где весь народ?

– Мадлен и Жиль отправились на берег, в гостиницу. Там наверняка есть «вай-фай» [16]. Им нужно проверить почту. Хочешь позавтракать?

– Да.

– Ну, приготовь его сама. И будь добра, пожалуйста, свари мне чашечку кофе.

Минут через десять на резиновой лодке с берега вернулись Жиль и Мадлен. Жиль выглядел озабоченным. Бросил на ходу Жан-Пьеру:

– Сворачивай свою рыбалку.

Тот беспрекословно подчинился. И, только смотав леску, спросил:

– А что случилось?

– Есть новое задание.

– Какое? Когда? Где?

Жиль хмуро глянул на Татьяну и молвил:

– За того человека нам не заплатят – скажи спасибо своей новой подружке. И себе самому… Он был нужен заказчикам живым. Но есть и хорошие новости. Аванс мы можем не возвращать. Но за это должны отработать запасной вариант.

– Что за вариант?

– Свистать всех наверх. Сейчас расскажу.

* * *

На совещание, все вчетвером, собрались на палубе, на корме. Мадлен щеголяла в купальнике – заодно и загорала. Таня, полагаясь на внутреннее чутье, решила, что для нее, новичка в команде, подобный наряд будет слишком вольным, и надела джинсы с футболкой.

Жиль сел во главе стола. Распахнул перед собой ноутбук. Как ни странно, первые слова, которые он произнес, адресовались Татьяне:

– Ты когда-нибудь слышала про Ольгу Кон-стан-ти-новну? – он с трудом выговорил трудное русское отчество.

Таня опешила:

– Н-нет. А кто это?

– Жена первого короля Греции Георга.

– Георга я тоже не имела чести знать. А при чем здесь они?

Жиль на прямой вопрос Тани не ответил, а начал исторический экскурс. Оказывается, королевой Греции в девятнадцатом веке была русская. И вообще, два этих царственных дома состояли сплошь из родственников. Король Греции Георг Первый, правивший во второй половине девятнадцатого века, являлся братом Марии Федоровны, супруги российского императора Александра III. А женой Георга стала Ольга Константиновна, российская великая княжна. То была, рассказывал Жиль, первая православная королева Греции – и всеобщая любимица. Основанная ею больница «Эвангелизмус» – до сих пор одно из самых крупных и уважаемых лечебных учреждений в стране. А в 1922 году, когда Грецию лихорадило от восстаний и войн, она написала: «Я иногда хотела бы выть на перекрестках, громко и долго, от отчаяния! Совестно жить в удобстве при виде нищеты кругом».

Таня заметила, как Мадлен украдкой зевнула.

Однако, продолжил обстоятельный Жиль, сверяясь с ноутбуком, в 1967 году греческая монархия закончила свое существование. Низложенный король, Константин II, долго вел с правительством страны тяжбу – пытался вернуть свое имение Татой, расположенное в пригороде Афин, и находящееся там имущество. Однако ему отказали. Более того, предметы, что Константину все же удалось вывезти, были объявлены собственностью страны, а сам король – чуть ли не вором. Правительство даже оспорило итоги проходившего в 2007 году аукциона «Кристи», где продавались драгоценности, некогда принадлежавшие королеве Ольге и ее мужу. Нынешние руководители страны считали, что вещи вывезены незаконно.

Однако на том аукционе фигурировала лишь толика монарших богатств. А через несколько дней пройдет еще один аукцион – уже здесь, в Греции. И среди прочего антиквариата и древностей будет выставлена на торги и часть имущества королей.

Особо много дорогих вещей, рассказывал Жиль, продавать не планируют. Но кое-что интересное есть: несколько картин, малая часть коллекции Фаберже, некоторые украшения, предметы интерьера и обихода.

– И мы должны взять, – продолжил лидер наемников, – лишь несколько лотов.

«Взять, – мелькнуло у Татьяны, – то есть, если называть вещи своими именами, украсть». Однако она благоразумно промолчала.

– Например, – молвил Жиль, – лот номер восемь. – И повернул экран ноутбука к товарищам.

На нем красовалось кольцо – скромненькое, даже, как показалось Садовниковой, всего лишь серебряное.

– С ним, по преданию, – сказал Жиль, – королева Ольга Кон-стан-ти-нов-на никогда не расставалась. Серьезной ценности, ни художественной, ни исторической, оно не представляет, но, очевидно, дорого как память греческим монархистам.

– Или вот лот номер двадцать три, – продолжил француз, – голова горгоны Медузы, всего лишь копия восемнадцатого века с эллинского оригинала, предположительно первого века до нашей эры…

Жиль снова повернул компьютер экраном к сообщникам. На нем красовалось мраморное лицо женщины с пустыми глазами, перекошенным ртом и отвратительными змеями вместо волос.

Татьяна вздрогнула. Сердце у нее забилось чаще. В голове пронеслись последние слова Костенко-Чехова. Тот тоже толковал про горгону. Как он там сказал, умирая? «Все зло – в ней»? Или даже: «В горгоне Медузе – все зло мира»? Да, нечто вроде того… Что ж, перед смертью человек обычно шепчет самое важное. Имя убийцы, например. Или другую свою сокровенную тайну.

И вот в задании для наемников-французов вдруг тоже возникла Медуза. Что это? Простое совпадение? А Костенко перед смертью бредил? Но… Татьяна считала, что неплохо знает Чехова. Тот никогда и ничего не говорил случайно. Все на свете, даже какую-нибудь ерунду, он произносил со значением, со смыслом (который порой открывался ей позже, когда она начинала заново прокручивать в уме их беседы). Нет, разведчик и авантюрист со стажем не мог ей перед смертью просто что-то ляпнуть. В словах Костенко о мифологическом чудовище наверняка крылся смысл. Но какой? Может, он как раз и имел в виду ту самую скульптуру, что выставляется на аукцион?

Занятая своими мыслями, Таня пропустила мимо ушей, что говорил Жиль о следующих лотах, которые следовало украсть. Кажется, речь шла еще о двух столь же незначительных и не слишком дорогих предметах. Садовникова сделала усилие над собой и снова включилась в происходящее.

– Аукцион через неделю. – Судя по всему, вожак завершал свое выступление. – Мы должны немедленно взяться за подготовку операции. Ближе к акции распишем, что будет делать каждый из нас, четверых.

– Ты сказал «четверых»? – пробормотала Татьяна. – И я?.. Я тоже?

– Ведь ты же согласилась? – строго спросил Жиль и кинул обжигающий взгляд – нет, не на Таню, но на Жан-Пьера.

– Да, она согласилась, – спокойно подтвердил сообщник.

– Но я не хочу никого грабить! – выкрикнула девушка. И растерянно добавила вполголоса: – Во всяком случае, так сразу…

– Послушай, – твердо сказал Жиль, глядя Татьяне прямо в глаза, – дело с ограблением аукциона возникло только лишь потому, что мы не смогли взять того человека с острова Фолихандрос живым и здоровым. Мы его – убили. Убили исключительно по той причине, что спасали тебя. И я думаю, что по всем законам, божеским и человеческим, у тебя перед нами, Ассоль (или как там тебя?), имеется должок.

– Но мы никого не неволим, – в унисон вожаку добавила Мадлен. – Не хочешь – проваливай.

– Я думал, – с оттенком обиды добавил Жан-Пьер, – что нынче ночью ты была искренной. И согласие быть с нами – твое свободное волеизъявление…

Таня молчала, повесив голову. На глазах у нее закипали слезы. Ей ничего не оставалось делать, как кивнуть и снова согласиться:

– Да, я с вами.

Французы переглянулись, затем Жан-Пьер успокоительно молвил:

– Мы не станем давать тебе оружие. Ты, лично, ничего не будешь красть. – Он обезоруживающе улыбнулся. – Ты получишь роль в эпизоде. Отвлечешь внимание. Может быть, устроишь небольшой скандал. А остальное сделаем мы.

– И если ты не захочешь после дела оставаться с нами, – с непривычной ласковостью добавил Жиль, – мы обеспечим тебе документы, надежные. Поможем финансово – сумма, говорю сразу, будет небольшая, но на первое время хватит. Ну а коли решишь быть с нами и дальше – а я в этом не сомневаюсь! – мы с удовольствием возьмем тебя с собой. И в Таиланд, и на Тибет. Мне почему-то кажется, что тебе сейчас совсем не хочется возвращаться домой…

Татьяна негромко произнесла:

– Знаете, господа, вы мне очень симпатичны. И ты, Жан-Пьер, и ты, Мадлен, и даже ты, Жиль (хоть ты изо всех сил пытаешься казаться букой). И не надо укорять меня в неблагодарности. Я никогда не забываю добра. Вы выручили меня, и за это я просто обязана вам отплатить. И еще: если честно, мне нравится ваша жизнь. Я о такой сама порой мечтала.

Таня добавила про себя: «Если, конечно, все, что понарассказывал мне Жан-Пьер о вас как о благородных разбойниках, окажется правдой». Но вслух ничего не сказала, тем более что новые друзья встретили ее краткую речь дружными аплодисментами.

* * *

В этот нежно теплый, солнечный день, казалось, не могло произойти ничего плохого. Природа будто забыла, что по календарю давно осень и всему живому положено умирать. Краски буйствовали вовсю: ярко зеленела трава, небо светилось вызывающе синим и на лицах прохожих цвели весенние улыбки. До чего разителен контраст с октябрем в ее родной Москве… Насколько же в Европе все элегантнее и радостнее! И климат. И природа. И люди, в конце концов.

Пусть Татьяна по-прежнему толком не знает, кто такие Жан-Пьер, Жиль и Мадлен… И, разумеется, не может им до конца доверять, но сосуществовать с ними оказалось на удивление легко и приятно. Беспечные, всегда в хорошем настроении, остроумные. Никогда никаких проблем и претензий – не сравнить с Расеей-матушкой, где каждый знакомый при встрече обязательно доложит тебе (с каким-то мрачным мазохизмом) о куче собственных головных болей и забот. И еще – французы были безрассудно смелыми и казались благородными. Ведь она им – никто, и они могли бы просто не спасать ее. Или, допустим, бросить ее в доме Костенко на произвол судьбы – выпутывайся как знаешь. Однако едва знакомые люди рисковали всем, чтобы спасти ее. К тому же… Сначала Таня согласилась помочь им лишь для того, чтобы убраться подальше от места убийства. А сейчас – она ловила себя на мысли, что новая жизнь ее потихоньку затягивает. И ей совсем не хочется расставаться с внезапно обретенными друзьями. С их общим, уже устоявшимся, легким и приятным бытием. С шутками за утренним кофе. С веселыми пикировками за обедом…

Конечно, Садовникова немного волновалась перед сегодняшним аукционом. Ведь прежде, хотя ей и случалось попадать в самые невероятные переделки, она никогда не участвовала в грабежах. Хотя… может, то, что они затевают, нельзя в полном смысле назвать грабежом? Жан-Пьер и Жиль ее убедили: вещи, что они должны похитить, действительно принадлежат семье Ольги Константиновны и должны в нее вернуться. И представляют они скорее не материальную, а фамильную ценность.

Все последние дни троица французов готовилась к ограблению. Утром они грузились в резиновую лодку и плыли на берег. Там пересаживались в арендованную машину и куда-то отправлялись – наверное, в Афины. Ни в какие детали будущего дела Садовникову не посвящали.

А ей лишь оставалось вести жизнь богатой бездельницы. Она загорала на яхте. Купалась. Пару раз вплавь добиралась до берега – шорты и майку брала с собой в полиэтиленовом пакете. Подолгу сиживала в пустом гостиничном баре. Обедала в «стекляшке» – таверне, где подавали вкуснейшую жареную рыбу. Однажды поднялась к храму Посейдона. Нашла среди прочих заметок, оставленных многовековыми туристами, автограф Байрона…

С развалин эллинского храма открывался вид на море, от которого захватывало дух. Острова на горизонте. На много миль тянется береговая линия. На синем бархате моря – белоснежные точки яхт и спичечные коробочки торговых судов…

За Таней никто не следил, никто ее не удерживал. Она могла бы смешаться с толпой, обозревающей античный храм, а потом проникнуть в туристический автобус и через час оказаться в Афинах. А там – явиться в российское посольство, заявить, что потеряла паспорт, и попросить отправить ее на родину. Но… Ей нравилась троица французов. К тому же Садовникова не привыкла нарушать однажды данное слово – а она обещала им помочь. И еще – ей просто не хотелось возвращаться в Москву. Ей не давала покоя мысль: когда она доберется до Первопрестольной, как ее там встретят?

Вера Татьяны во всемогущество отчима пошатнулась. Ведь именно после звонка, который она сделала ему с необитаемого острова, началась самая ужасная пора в ее жизни. Ее захватили, пытали, лишили памяти, а потом выкинули голой на остров… И хоть Садовникова ни секунды не верила, что Валерий Петрович мог предать ее – сам, лично, – однако, думала она, двойной агент запросто может оказаться в его окружении. Вдруг кто-то из тех, кому Ходасевич доверяет и кого он попросил помочь Тане, работает на врагов? Как же она тогда может полагаться на отчима?

Поэтому она даже решила не разговаривать с ним – лишь звякнула из телефона-автомата маме. Та немедленно разрыдалась, и у Тани сжалось сердце. Она в телеграфном стиле сообщила, что жива, здорова и попросила от ее имени оформить на работе отпуск за свой счет. Таня надеялась, что руководители агентства ценят ее и простят очередную выходку.

Наконец подошел день аукциона. Накануне вечером Жиль втолковал Татьяне ее задачу. Он ее убеждал, что лично она вообще ничем не рискует. На аукцион все четверо придут порознь, и сидеть она будет в стороне от сообщников, к похищаемым вещам даже не приблизится. Всего лишь поторгуется немного…

Единственное, что слегка встревожило Татьяну, – мимолетные взгляды, которыми обменялись Мадлен и Жан-Пьер во время речи вожака. Промелькнуло в них что-то, какое-то тайное знание и, девушке показалось, даже насмешка над ее доверчивостью… Однако вслух ничего произнесено не было, и оставалось лишь убеждать себя, что ей это все померещилось.

Жиль отдал ей карточку участника аукциона. Таня с удовольствием рассмотрела ее.

Мисс Хелен Хантер, американка. Или, говоря по-русски, Ленка-охотница. Тане определенно нравилось это имя. И новый паспорт, на ту же фамилию, нравился. Внушал уважение. Таня прежде никогда не видела вблизи американских паспортов, однако выглядел документ настоящим. И фотография, хотя ее и сделали дешевым, любительским цифровиком, получилась удачной: голубоглазая, очень молодая, уверенная в себе блондинка. Воистину, общение с новыми друзьями пошло ей на пользу – по крайней мере, смотрится она сейчас симпатичнее, чем в вечно озабоченной, спешащей, помешанной на деньгах Москве. Морщинки разгладились, глаз горит… Бытие, похоже, действительно определяет сознание. И то, как ты выглядишь, – тоже… Может, и правда: поставить на своей московской жизни жирный крест и отправиться вместе с новыми друзьями путешествовать по миру?..

Впрочем, сначала нужно успешно завершить сегодняшнее дело.

…Новые товарищи посоветовали Тане прийти на аукцион заранее. Осмотреться, привыкнуть, понаблюдать, что здесь за публика. Своими глазами увидеть лоты, наконец…

Она думала, что окажется в зале самой молодой, ведь на аукционах, как свидетельствуют фильмы и книги, собираются сплошь замшелые пни, при сединах и пропахшие нафталином. И все как один с причудами – собирателям древностей положено быть немножко не от мира сего. Однако, едва она вошла в зал, с удивлением обнаружила: публика здесь сплошь такая (ну, или почти такая), что собирается в приличных ресторанах на бизнес-ланчи. Деловитые юноши в костюмах. Ухоженные дамочки при всех атрибутах преуспевания. Мужчины средних лет с пронизывающими взглядами успешных менеджеров. И никто никого будто бы не замечает. Просматривают каталоги, делают пометки на карманных компьютерах. Разглядывают выставленные вдоль одной из стен картины. Толпятся вдоль стеллажей с экспонатами.

«Воистину, греки – доверчивая нация», – пронеслось у Татьяны в голове.

Лоты, выставленные на аукцион, помещались на простецких (наверно, из «Икеи») полках. Даже не под стеклом, и никакой серьезной охраны – двое расслабленных секьюрити по обе стороны стеллажа погоды не делали. Поглядывают, конечно, чтобы ничего не стащили, но куда больше внимания хорошеньким девушкам уделяют. Она быстро нашла искомое колечко – лот номер восемь. Действительно, ничего особенного: потемневшее от времени серебро, а небольшой камень смотрится не привлекательней гальки с пляжа… Впрочем, остальные лоты, про которые рассказывали французы, тоже совсем не поражали воображение. Лот номер пять – «столовый прибор» (вилка с ножом, кажется, всего лишь из нержавейки). Лот номер шесть – карманное зеркальце с некрасивой, по центру, трещиной. А вот он, лот номер двадцать три – массивная, потрескавшаяся горгона Медуза.

На все эти предметы никто особо не смотрел – посетители бросали равнодушные взгляды и отворачивались. Куда больше народу возле картин толпилось.

«Зачем, интересно, дожидаться начала аукциона? И зачем нужна подельникам я? – задумалась Татьяна. – Мадлен и Жан-Пьер могли бы отвлечь охранников, а Жиль – забрать со стеллажей колечко, горгону и все остальное…»

Впрочем, раз французы придумали иной план – наверное, у них имелись на то основания.

Татьяна с удовольствием улыбнулась в ответ на восхищенно-призывный взгляд охранника и отошла от стеллажа. Посмотрим, что здесь есть еще интересненького. Где народу больше всего? Вот целая толпа собралась… Ага, картина некоего Воланакиса. «Любуясь кораблями». Стартовая цена – двести тысяч евро. Тут и охранников целых трое, и взгляды у тех куда цепче. «Вот за чем надо было охотиться!» – подумала Садовникова. И про себя улыбнулась – права пословица: с кем поведешься, от того и наберешься. Явно сказалось тлетворное влияние Жиля и иже с ним. Она уже рассуждает как профессиональная грабительница!

Но где, кстати, ее друзья-подельники? Пора бы им появиться. Таня заскользила сквозь толпу. Хотя и была договоренность: ни в коем случае не показывать, что они знакомы («Это в первую очередь в твоих интересах!» – напутствовал ее Жиль), ей хотелось их увидеть. Просто так. И заодно немного подзарядиться их уверенностью и беспечностью.

Кажется, никто из троицы в зале до сих пор не появился…

Но тут она увидела Мадлен. Француженка разглядывала еще одну приготовленную к аукциону картину – «Лицо, скрытое за веткой» Константина Партениса, стартовая цена очень скромная, сто тысяч евро, и по лицу Мадлен было видно: ей совсем не интересна филигранная работа художника, она просто убивает время. И еще – Мадлен, кажется, волновалась, нервно облизывала губы. Хотя перед их опаснейшим бейс-джампом выглядела куда невозмутимее… А вон и Жиль – уселся в первом ряду, и как ни прикрывается каталогом, но тоже видно: напряжен, сосредоточен. Ни следа от обычной отвязности…

Таня по-прежнему не сомневалась – ее роль в задуманном спектакле самая что ни на есть невинная. Всего лишь привлечь к себе внимание, назвав неправильную цену. А когда ей сделают замечание – возмутиться, поспорить. Но… ведь, когда экспонаты исчезнут, те, кто будет расследовать дело, наверняка вспомнят некую Хелен Хантер, которая вдруг вылезла со своими нелепыми репликами. И, возможно, станут ее искать… А найдут – начнут задавать вопросы… По меньшей мере, опять вопросы…

И вообще накануне план французов казался Садовниковой идеальным. Но сейчас она видела в нем сплошные изъяны. И самый главный из них – зачем городить огород вокруг абсолютнейшей безделицы?.. И кольцо, и голову горгоны, и другие предметы, на которые они нацелились, можно заполучить куда проще. Если не купить – то украсть со склада (или где это барахло хранилось), явно ведь – никакой особой охраны к вещам не приставлено. Или… или все-таки у ее новых друзей по поводу предстоящего аукциона совсем другие планы?

Но какие? Похитить что-то более существенное – например, одну из картин? А что, те же «Любуясь кораблями» или «Собирая сети» – неплохой куш.

Но зачем тогда рассказывать басни про трогательную историю монаршей семьи?

Таня тоже прошла на свое место – как значилось в ее карточке участника, шестой ряд, кресло один. Откинулась на спинку. Открыла каталог – ей его вручили на входе. Невидящим взглядом уставилась на фотографии картин, столовых приборов с историей, безделушек и прочих, на ее взгляд, совершенно не нужных современному человеку вещей. И вдруг услышала:

– Пароль: «Львица Гуэнолла». Отзыв?

Садовникова вздрогнула – обращались, похоже, к ней.

Она подняла глаза – на нее испытующе смотрел сосед по креслу, мужчина лет сорока с волевым лицом, над бровью симпатичный шрамик, на коленях – такой же, как и у нее, каталог.

– Простите… – пробормотала она.

– Отзыв не принят, – хохотнул мужчина.

Что еще за глупые игры! Нервы и без того на пределе.

Впрочем, в заговорившем с ней мужчине ничего зловещего не наблюдалось. Он широко улыбнулся и объяснил:

– Львица Гуэнолла – статуэтка, изготовленная в Месопотамии пять тысяч лет назад.

– И что с того? – начала злиться Татьяна.

– Львица – просто тест. Проверка, здешний вы человек или чужак. Вы ведь никогда про эту Гуэноллу не слышали, верно? Между тем она – самый дорогой лот из всех проданных в прошлом году. Пятьдесят семь с лишним миллионов долларов. Итак, сразу понятно, что вы среди антикваров человек случайный.

Ах, ее тут еще и тестируют!

– Спасибо, что просветили, – холодно ответствовала Татьяна и отвернулась.

Настроение испортилось окончательно.

Она вновь склонилась над каталогом. А какой, интересно, самый дорогой лот – на сегодняшнем аукционе? Она торопливо пролистала странички с грошовыми столовыми приборами, расческами, зеркальцами и прочими сомнительными раритетами… Просмотрела список картин: Кессанлис, Лембесис, Раллис, те же Воланакис с Партенисом, самая дешевая – пятьдесят тысяч евро, а все вместе – миллиона примерно на полтора. И на последней странице наконец увидела: «Ожерелье, белое золото, платина, семь бриллиантовых подвесок грушевидной формы, год изготовления – 1916, предположительно принадлежавшее великой княжне Ольге Константиновне. Цена после предварительных торгов – пять миллионов евро».

Интере-есно… А Жан-Пьер, когда рассказывал об аукционе, уверял, что самый дорогой лот здесь едва ли потянет на двести тысяч…

И Таня, забыв обиды, обратилась к явно более компетентному, чем она, соседу:

– Скажите, а ожерелье сегодня действительно выставят на торги?

– Ну разумеется! – хмыкнул тот. – А с чего бы иначе здесь столько народу собралось? Вы, милая девушка, я смотрю, совсем неофит!

– Да, я только учусь, – скромно потупила очи Садовникова. И подпустила шпильку: – А вы, конечно, тоже к ожерелью присматриваетесь?

– К сожалению, нет, – сразу погрустнел мужчина. – Столовые приборы – для меня потолок. Но даже посмотреть на такую красоту – ведь уже радость, верно?

– А почему, кстати, ожерелье-то не показали? – с напускным равнодушием спросила Татьяна. – На стеллажах, по-моему, только всякая дешевка лежала…

– Такие раритеты в открытый доступ не кладут, – пожал плечами собеседник. И объяснил: – По условиям страховки, ожерелье вынесут только после начала торгов. В специальном сейфе. К нему будут приставлены двое охранников. А код от сейфа известен лишь аукционисту. И…

– Пожалуйста, прошу тишины, – наконец раздалось в зале.

На небольшом подиуме, сооруженном в центре зала, показался мужчина.

– Вот, кстати, и он, – прошептал Танин собеседник. – Главный здесь человек.

– Тише. – Аукционист неодобрительно посмотрел на них, и Танин покровитель виновато умолк.

Аукцион начался.

Таня украдкой оглядела зал. Да, все трое ее приятелей тут. Сосредоточенные, серьезные. Все расположились ближе к подиуму, чем она. Жиль и Мадлен в первом ряду, Жан-Пьер сразу за ними. И все – в куртках, хотя день сегодня теплый. А металлоискателя на входе не было, поэтому совсем не исключено, что ее подельники вооружены.

«Ох, Таня, Таня, – пронеслось в ее голове. – В какую историю ты опять вляпываешься?!»

Сейчас она была почти уверена: несчастное серебряное колечко, как и голова горгоны, и другие лоты, интересует французов лишь для отвода глаз. Или и вовсе – все вранье. А на самом деле те хотят сорвать гораздо больший куш… Однако что оставалось делать Тане? Встать и, невзирая на то, что торги уже начались, покинуть зал? Или, когда дойдет до дела – просто помолчать? Но как она потом объяснит свое поведение Жилю, Мадлен и Жан-Пьеру?.. Ведь обещала же!

…Первые пять лотов слетели практически мгновенно – торги вокруг них даже не начинались. Аукционист объявлял предварительную цену, деловито произносил: «Кто больше? Раз, два…» В зале повисала тишина. Тогда ведущий бодро стучал молоточком (серебряным, как в старых фильмах) по кафедре и объявлял: «Лот снят».

Вокруг лота номер шесть (треснувшего зеркала) завязалось некое подобие торговли. При предварительной цене в триста евро какой-то бодрый мужской голос провозгласил:

– Триста десять!

– Раз, два… – Аукционист взглянул на часы, он явно спешил перейти к более интересным лотам и ценам.

– Триста двадцать, – подняла свою карточку участника Татьяна – просто для того, чтобы отвлечься от тревожных мыслей.

– О-ох, триста тридцать! – тут же откликнулся ее оппонент.

Ведущий скривился – с явным презрениям к столь несерьезным суммам.

Татьяна промолчала. Лот был продан.

А где, кстати, пресловутый сейф с ожерельем?

– Лот номер семь, ваза, мрамор, – равнодушным голосом объявил аукционист. – Предварительная цена триста пятьдесят евро.

Но тут по залу пронеслась волна – шепотки, приглушенные голоса, охи. Ближняя к подиуму аукциониста дверь растворилась, и в нее, неспешно и важно, вошли двое мужчин в одинаковой черной форме охранников, с пистолетами на бедрах. В руках первого из них был компактный, но явно тяжелый сейф.

Ведущий – не прекращая торгов – знаком велел вновь прибывшим поместить сейф на подиум и встать рядом. Те повиновались. Аукционист же взметнул молоточек:

– Триста пятьдесят. Раз, два, три! Лот снят.

И тут же, без перехода, произнес:

– Лот номер восемь. Кольцо. Серебро, изумруд. Предварительная цена – пятьсот евро. Раз, два…

Таня молчала.

– Пятьсот пятьдесят, – вновь вступил в торги мужичок с бодрым голосом.

– Шестьсот, – откликнулась какая-то бабуся.

– Шестьсот пятьдесят, – раздалось через пару кресел.

А Танин непрошеный консультант потер руки:

– Ага, пронюхали!

– Что пронюхали? – взглянула на него она.

Сосед охотно пояснил:

– Да есть легенда, что это колечко самой Ольге Константиновне принадлежало, супруге короля Георга, если вы не в курсе…

– Семьсот! – уверенно выкрикнул старческий голос.

– Семьсот пятьдесят! – отрезал давешний бодрячок.

А Танин сосед продолжал:

– Оно из того имущества, на которое наш бывший монарх лапы наложить пытался. Но не вышло… Наверняка своего представителя на аукцион прислал, попытается выкупить.

Да, ровно то же самое ей рассказывали Жиль с Жан-Пьером… И в конце концов, она ведь дала слово!

И Таня подняла свою карточку участника и веско произнесла:

– Пять тысяч пятьсот пятьдесят пять.

– Ой, что ты творишь! – закатил глаза ее сосед.

Публика в зале заволновалась, стала на нее оборачиваться. Аукционист же, делая вид, что не замечает реплики Тани, невозмутимо произнес:

– Семьсот пятьдесят евро. Семьсот пятьдесят раз, семьсот пятьдесят два…

– Эй! Я же назвала совсем другую цену! – возмутилась Садовникова.

– Шаг на торгах пятьдесят евро, – равнодушно бросил в ее сторону ведущий. – Семьсот пятьдесят – т…

– Но я хочу купить это кольцо за пять тысяч пятьсот пятьдесят пять евро! – перебила его Татьяна. Она пыталась втянуть аукциониста в скандал.

– Ваше право назначать любую цену – но в определенных правилами рамках, – кивнул аукционист. – Можете поднять до пяти тысяч пятисот пятидесяти. Только так. И больше не нарушайте правил. Семьсот пятьдесят! Раз…

– А почему нельзя пять пятьсот пятьдесят пять? – раз уж она начала выполнять поручение своих подельников – нужно доводить до конца.

И тут в помещении что-то грохнуло, кажется, упал стул, охранники, сторожившие сокровище, напряглись, инстинктивно качнулись в сторону подиума, аукционист машинально накрыл сейф рукой… Однако на ожерелье никто не покушался. Проблема случилась среди публики.

– Ей плохо, врача! – раздалось из пятого ряда.

Именно там сидела старуха – та, что пыталась купить колечко за семьсот евро.

– Я сейчас вызову с мобильного! – откликнулся кто-то.

– Нет, мне не плохо! – прохрипела старуха. – Не надо никакого врача!

Она вскочила на ноги, не желая, видимо, тратить время, чтобы поднять упавший стул.

– Тогда прошу тишины! – возмутился аукционист. – Продолжаем торги! Девушка в шестом ряду подняла цену до пяти тысяч пятисот пятидесяти евро. Итак, пять тысяч пятьсот пятьдесят – два…

Бабуля азартно выкрикнула:

– Пять тысяч шестьсот!..

– Пять тысяч шестьсот шестьдесят шесть! – весело перебила новой невозможной ценой и без того несуразно высокую цену Татьяна – ее уже целиком захватила роль бестолковой и скандальной блондинки.

– Девушка, – тихо и грозно обратился к ней аукционист, – я сейчас прикажу вас вывести.

Зал, разразившийся было смешками и хлопками, на мгновение утих.

Жиль, Мадлен и Жан-Пьер сидели не двигаясь.

«Чего они тянут?!» – мелькнуло у Татьяны.

– Хорошо, пусть будет пять тысяч семьсот, – покорно произнесла она.

И тут в гулком помещении грохнул выстрел. И Таня увидела, как оседает на пол один из охранников, стерегущих сейф… В публике раздался стон.

– Ограбление! – завизжал кто-то.

Однако второй охранник не растерялся – метнулся к подиуму, упал на сейф грудью, в то же время успев выхватить оружие, давешние сонные секьюрити, те, что лениво сторожили стеллажи с безделушками, бросились ему на помощь, и Жиль со своим пистолетом – один против всех – смотрелся теперь абсолютным лузером.

Но тут раздался еще один хлопок, и помещение мгновенно окутал едкий, разъедающий глаза и горло дым. А дальше последовало еще несколько выстрелов. И потом не ясно уже было ничего. Начался хаос. Крики, плач, стоны. Таня, задыхаясь, кашляя, бросилась к выходу вместе с обезумевшей толпой.

Страшно ей не было. Просто горько – оттого, что она в очередной раз столь жестоко ошиблась в людях. «Никакого оружия, – обещали ее подельники, – никакой крови…» А на деле? Какая она все-таки доверчивая идиотка!

Задрав блузку так, чтобы зажать рот и нос, Татьяна была уже почти у двери, как вдруг увидела Жиля. Точнее, тело Жиля. Он лежал меж рядов навзничь, и во лбу его горело красное отверстие величиной с десятицентовую монету, и лицо было недвижимым и застывшим, а под затылком на полу растекалась черная кровь. А рядом с ним валялась та самая голова горгоны Медузы… Таня не стала трогать Жиля. Она ни секунды не сомневалась в том, что он мертв. Но вот голову горгоны машинально подняла с пола и кинулась к выходу уже вместе с ней…

* * *

Ей повезло: она сидела на боковом кресле, да еще и неподалеку от двери. Даже задержавшись рядом с Жилем, Таня все равно покинула зал одной из первых. Да, внутри царили всеобщая паника, крики, однако снаружи покуда все было спокойно. И, самое главное, никакой полиции.

Таня быстро, но стараясь не срываться на бег, поспешила прочь от особняка, где проходил злосчастный аукцион. Проходя мимо газетного киоска, она сорвала пришпиленную на прищепку газету, бросила продавцу монету в два евро и заторопилась дальше. На ходу завернула голову горгоны в листы бумаги – мало ли какой сверток несет спешащая девушка.

Ее никто не преследовал, и Садовникова изо всех сил старалась себя убедить: ничего страшного не произошло. Да, она была в сговоре с преступниками и учинила скандал, но, если ее задержат, любой сможет подтвердить: она даже не приближалась к сейфу. И оружия у нее не было. Просто не могло быть, потому что одета была лишь в легкое, обтягивающее платье, и сумочка у нее крошечная, в такую мобильник и то с трудом поместился бы.

Но вот голова горгоны… Зачем она прихватила ее с собой?.. Чтобы обогатиться? Но та почти ничего не стоит, начальная цена каких-то там триста евро… Подбирая ее, она действовала просто машинально. И потому, что ей казалось: горгона Медуза все-таки что-то значит… Это имя умирающий Костенко прошептал совсем недаром…

Но в то же время предмет, похищенный с аукциона, самая сильная улика против нее самой… Надо избавиться от скульптуры, спрятать ее где-нибудь в укромном месте… И как можно скорее…

И тут рядом с ней остановилась машина – красный маленький «БМВ». Открылась пассажирская дверца.

Таня не поверила своим глазам: с места водителя на нее смотрел Зет – ее старый знакомый с острова Серифос.

– Садись в машину, быстро!

Садовникова даже не успела подумать, кто он на самом деле, зачем преследует ее и как здесь оказался. Она своей обостренной интуицией поняла, что хуже не будет, и скользнула на переднее сиденье лимузина. Внутри автомобиля пахло кожей, сигарами и вкусным мужским одеколоном. Завернутую в газету голову горгоны девушка положила на колени. Захлопнула дверцу, и «БМВ» сорвался с места с такой скоростью, что Таню вжало в сиденье.

– Кто ты такой? – спросила она. – Зачем ты здесь? Куда мы едем?

Зет не утруждал себя ответами. Вел машину, небрежно положив левую руку на руль, правую – на рычаг переключения передач. После каждого светофора с помощью ловких ускорений просачивался в первые ряды стартовавших авто, а потом пришпоривал свою алую лошадку, и позади оставались не только все машины, но даже лихие мотоциклисты.

В другой раз Татьяна попыталась бы в первую очередь выяснить, что означает их внезапная встреча. Или хотя бы восхитилась стремительной ездой на спортивном автомобиле. Но сейчас на нее вдруг навалилась такая усталость, безразличие и (непонятно почему) покой, что язык не ворочался и сами собой закрывались глаза. Возможно, то была реакция на только что пережитый ею в аукционном зале стресс. А может, Зет и впрямь брал уроки у деда с острова Серифос? Может, он и сам экстрасенс или даже колдун? И его поле, распространившееся по салону машины, делало Таню ни к чему не восприимчивой? И важнейшие вопросы, которые только что язвили ее: кто он такой, этот Зет? как оказался на ее пути? что ему надо? – теперь перестали ее мучить, отодвинулись куда-то на край сознания и лениво там трепыхались, словно пойманные окуни в ведре.

– Ужасный город Афины, не правда ли? – светским тоном осведомился Татьянин похититель. Вопрос не предполагал немедленного ответа, и она промолчала. Тогда Зет продолжил: – Сплошные пробки, на моей малышке и не разгонишься. А вокруг одни современные серые дома. Даже странно, что нация, давшая миру Перикла, может столь скучно строить. Кроме Акрополя, абсолютно не на что посмотреть. Разве что моя вилла…

Таня не откликалась. Она и вправду будто обесчувствела. Временами перед внутренним взором всплывала картинка: мертвый Жиль лежит, распростертый, на полу аукционного зала, однако даже это воспоминание, хоть и по-прежнему являлось, уже не бередило душу, не заставляло страдать и сострадать…

– Правда, – не прекращал витийствовать ее спутник, – у нас тут, в полисе, еще встречаются красивые вещи… Например, когда проводят аукционы… – (При последнем слове Таня вздрогнула.) – Там, бывает, можно увидеть – и купить! – удивительно прекрасные объекты искусства…

– Ты там был! – воскликнула девушка.

– Хотел заехать. Наследие короля Георга в виде ложечек, с которых ел монарх, меня не интересует, а вот ожерелье с бриллиантовыми подвесками – почему бы нет?.. И что же я вижу? Шум, крики, выстрелы, слезоточивый газ!.. И прекрасная посудомойка с острова Серифос мчится, зажав в газету какой-то сверток…

Тут Тане пришло в голову, что Зет – пусть не сразу, и в затейливой форме – ответил на ее вопрос: откуда он взялся рядом с ней? Почему позвал в свою машину? Что ж, объяснение как объяснение, не хуже других – но и не лучше. Будем довольствоваться таким.

– А что у вас, мадемуазель, завернуто в газету? – полушутливо спросил Зет. – Вы что-то под шумок умыкнули с аукциона?

Эти вопросы Тане не понравились. Совсем не понравились. И она процедила сквозь зубы:

– Останови, Зет, я выйду.

– Остановить я, конечно, могу, но тебе совершенно не нужно куда бы то ни было выходить, я тебя уверяю. По-моему, сейчас самое время для вас, сударыня, стать тише воды ниже травы. Переждать где-нибудь. И в общественных местах не появляться.

Он схватил трубку мобильного телефона, нажал одну кнопку, и когда автомат набрал номер, повелительно произнес в трубку пару фраз по-гречески.

– Куда ты звонил? – в панике вопросила Татьяна. – В полицию?

Она совсем не хотела задавать этот вопрос, он вырвался у нее сам собой.

– «Да, жалок тот, в ком совесть нечиста», – мужчина с ухмылкой процитировал Шекспира. – Нет, я звонил в куда более приятное место. Прости, что говорил на языке, тебе, увы, незнакомом, однако мой дворецкий не слишком хорошо понимает английский. Ну, ты сама увидишь… А чтобы тебя успокоить, могу дословно воспроизвести мой с ним разговор.

И, так как Татьяна не отвечала, он продолжил:

– Я сказал, что у нас к обеду сегодня будут гости и чтобы он все к визиту приготовил.

– Гости? Ты имеешь в виду меня?

– Да, тебя. Одну лишь тебя.

– Но ты меня еще никуда не приглашал.

– Считай, что пригласил.

– По-моему, ты не оставляешь мне выбора. И твое приглашение сильно попахивает похищением.

– А твои французы? Что насчет них? Они похитили тебя или пригласили?

– О, ты знаешь и про французов! Откуда?

– Я искал тебя, моя милая. Наводил справки.

– Искал? Зачем?

– Не каждый же день встречаешь такую красотку, как ты! Уж если тебя не портил наряд посудомойки (как, впрочем, и положено каждой Золушке), могу себе представить, как тебе пойдет вечернее платье, туфли от известного дизайнера и бриллианты!

– Бриллианты!.. Ох, любите вы все подманивать девушек на бриллианты!.. А еще чаще – на разговоры о бриллиантах!

– Вы все – это кто?

– Вы все – это богатые мужчины! Или те, кто хочет ими казаться. Вы думаете, что ваши деньги открывают вам все двери? И распахивают все сердца?

– А разве это не так? – мягко осведомился Зет, по-кошачьи заглядывая в Танины глаза и невзначай касаясь ее колена.

– Не знаю, с кем раньше ты имел дело, но со мной такие самолеты не летают! – Таня намеренно употребила жаргонизм, чтобы сбить Зета с тона великосветского очаровашки, охмуряющего мимоходом очередную жертву. Впрочем, она одновременно испытывала к нему и благодарность: именно за то, что тот затеял порхающий разговор на грани флирта, позволил ей почувствовать себя девушкой, беззаботной и одновременно желанной.

Просто девушкой, а не загоняемой в угол добычей.

Последние километры они все ехали в гору, да и характер движения изменился: уже не сновали рядом шустрые мотоциклы и скутеры, не пытались лихо соперничать с «БМВ» двадцатилетней давности таратайки. Стало меньше шума, меньше машин, да и те скорей походили на лимузины, а не на жестяные кибитки: «Мерседесы», «Пежо-607», «Лексусы». Поменялся и городской пейзаж: невыразительные пяти– и четырехэтажки из серых панелей сменились двухэтажными разноцветными виллами с небольшими садиками, с пальмами, выглядывающими из-за заборов, с тихим шелестом поливальных устройств. «Не иначе местная, афинская Рублевка», – усмешливо подумала Таня.

А вот и приехали.

Подле одной из вилл Зет остановился. Нажал кнопку пульта. Ворота распахнулись.

Машина въехала на мощеную дорожку и скользнула вниз, в гараж.

Мужчина выскочил из авто и галантно отворил перед Таней дверцу.

В гараже оказалось прохладно и полутемно. Таня оперлась на руку Зета и вышла.

Возле автомобиля их уже поджидал маленький вьетнамец в сюртуке. Он угодливо изогнулся в полупоклоне.

– Эта девушка будет моей гостьей, – медленно и раздельно произнес Зет по-английски, обращаясь к вьетнамцу. – Отведи ее в красную гостевую. Багажа у нее нет.

И повернулся к Татьяне, с почтением вопрошая (опять игра – теперь перед собственным слугой!):

– Вам хватит часа, чтобы привести себя в порядок перед обедом?

«Чтобы привести себя в полный порядок, мне не хватит и дня, – мелькнуло у Тани. – Мне нужна маникюрша, парикмахер и косметолог. Мои кремы, моя косметика. А также мой гардероб… Но выбирать не приходится».

И – что оставалось делать! – она согласно кивнула.

Зет остался внизу, а Татьяна вместе с вьетнамцем поднялась на лифте на второй этаж. Она успела заметить, что гараж рассчитан на три машины и, кроме спортивного «БМВ», в нем помещались «Рейнджровер» и представительский «Мерседес». И еще в углу было что-то вроде мастерской: верстак, развешанные по стенам инструменты.

Второй этаж производил впечатление нежилого. Несколько дверей в комнаты, которые, как показалось Тане, открывались нечасто. Вьетнамец распахнул одну из них.

– Располагайтесь, – проговорил он на корявом английском. – Меня зовут Нгуен. Если я вам нужен, можете звонить эта кнопка.

Нгуен поклонился и ушел. Татьяна устало поставила голову горгоны, по-прежнему завернутую в газету, на комод. Не было сил ни разбираться с ней, ни даже о ней думать. Обследовать комнату и обозревать вид из окна тоже не хотелось. Как не хотелось размышлять о том, что будет дальше и как ей выбираться из очередной передряги.

Девушка присела на кровать, потом прилегла, а затем неожиданно задремала. А пробудилась от осторожного стука в дверь.

– Войдите! – крикнула она спросонок почему-то по-французски.

На пороге возник Нгуен.

– Дорогая госпожа… – пролепетал он. – Вы задерживать… Хозяин ждать…

Таня выпрыгнула из постели.

– Пусть подождет еще пять минут, ладно?

Вьетнамец поклонился и вышел.

«Раз косметолога под рукою нет, придется довольствоваться малым…» – весело подумала Татьяна. Она расчесалась и смыла к черту поплывший утренний макияж. Впрочем, даже совсем не накрашенной, она все равно была хороша – и отлично сознавала это. Ей всегда были к лицу приключения.

Зет ждал ее в большом патио. Стол был накрыт на двоих. Крахмальная скатерть чуть подрагивала от ветра. С террасы открывался захватывающий дух вид на Афины: переплетенье улиц и серых домов, а над ними – царящий на высоком холме Парфенон.

– Прошу, – Зет помог Тане усесться, приземлился сам и подал знак Нгуену. Когда вьетнамец исчез, он доверительно наклонился к девушке: – Если б вы знали, скольких трудов мне стоило научить его готовить европейскую пищу, не говоря о традиционной греческой…

– Ну так сменили бы его, – легкомысленно сказала Таня.

– О, нет, надежная прислуга нынче редкость. Что выпьете на аперитив? Узы? Коньяку? Джина?

– Давайте узы.

После сегодняшних событий ей требовалось снять стресс.

Явился вьетнамец с блюдом, накрытым крышкой. Разложил по тарелкам традиционный греческий салат: помидоры, оливки, брынза, лук.

– Ваше здоровье, – они подняли бокалы.

Нгуен ушел. Татьяна отведала салат. Похоже, вьетнамец так и не научился готовить европейскую пищу. Во всяком случае, у нее самой, когда она хозяйничала на французской яхте, греческий салат получался вкуснее.

Зет вдруг задумчиво протянул:

– Интересно, стоило оно того? Нет, я думаю, в любом случае не стоило…

– О чем вы?

– Я об ожерелье с бриллиантовыми подвесками, которое похитили сегодня на аукционе.

Салат, и без того невкусный, вмиг показался ей горьким.

– Все-таки трое погибших, – словно повествуя о чем-то совсем постороннем, размеренно продолжал Зет. – Один охранник, один налетчик, француз, и еще бабулька, которая совсем ни при чем и просто подвернулась под руку. Еще трое раненых. Плюс одиннадцать человек, отравившихся газом… Об этом кричат все радиостанции… И все телеканалы…

Губы у Татьяны запрыгали.

– Поверь мне… – пробормотала она. – Я никого не убивала… И не стреляла… Меня просто подставили…

– Хорошая отмазка, – почти одобрительно молвил Зет. В его голосе слышалась издевка. – Особенно когда ты будешь рассказывать это в нашей полиции.

– Я… – пролепетала Таня, – я просто должна была подать сигнал…

– Сигнал – к чему? – ярко-зеленые глаза Зета вперились в нее.

– К… к ограблению… – пробормотала Таня. – Но они не должны были стрелять! – выкрикнула она. – И не должны были красть никакое ожерелье! Только мелкие раритеты!

– Н-да, – с долей высокомерия заметил хозяин дома, – не исключено, что тебя действительно подставили, только вот чрезвычайно трудно будет это кому-нибудь доказать.

– Послушай, Зет, – устало молвила Таня, – что ты от меня хочешь?

– Хочу помочь. И уже помогаю: укрываю тебя от полиции. Тем самым, между прочим, становлюсь соучастником.

– И что дальше? – их взгляды скрестились, и он не отвел глаза.

– Пока ничего. Но, я думаю, ты должна преисполниться чувством благодарности к своему спасителю, – на лице Зета блистала кривая ухмылка. – По крайней мере, я этого с нетерпением жду.

– Черта с два! – вдруг выпалила она. – Не дождешься! И если хочешь – можешь сдать меня полиции, мне все равно!

Она сбросила с колен салфетку и резко встала. Она не знала, что делать. Куда бежать? Опять на улицу? Туда, где ее ждет неминуемый арест?

Но Зет, похоже, играл с ней в кошки-мышки. Он встал, подошел к Тане, ласково погладил по плечу и проговорил заботливо, словно добрый папочка:

– Пойди в свою комнату, отдохни. Ужин тебе Нгуен подаст прямо туда.

– Да засунь ты свой ужин знаешь куда! – непонятно зачем нагрубила Татьяна.

Но в комнату пошла.

По пути вдруг вспомнила: «Голова Медузы! Может, в ней и вправду содержится какая-то важная информация? Как там сказал про нее (про нее ли?) Костенко? В ней – все зло мира? Но что это может быть – ядовитый газ?..»

Поднимаясь по мраморным ступеням, Таня продолжала размышлять: «А если умирающий предатель говорил о другом? Если он – как и положено шпиону со стажем, двойному, а то и тройному агенту – шифровался до конца? Подумал: а вдруг кто-то из французов знает русский, вот и применил эвфемизм. Ведь всем известно, что деньги – зло… И богатство – зло… Может, Костенко имел в виду именно богатство? – И размечталась: – А в голове Медузы, допустим, карта с указанием, где затоплен теплоход с золотом партии… Или номер секретного счета в швейцарском банке… Я возьму Зета в долю – и тем самым расплачусь за его помощь…»

Версия была явно слабенькой, однако, войдя в свою комнату, Таня первым делом развернула газету и задумчиво осмотрела голову горгоны.

«Но с какой стати Чехову чем-то со мной делиться?.. Ведь он хотел меня убить – и тут вдруг выдал суперважную информацию о кладе?.. Что-то не складывается… Но и не похоже, чтобы он бредил, произнося свои последние слова… И если Медуза и вправду несет в себе какую-то важную информацию – где она может быть скрыта?

Может, дело в количестве щупалец-волос чудовища? Может, их число означает ключ к какому-то сейфу? Но к какому? И где он находится? Нет, из этого каши не сваришь. Потом, та ли это Медуза?

Остается предположить, что та, иного и не остается. Чехов-Костенко прошептал: «В ней…» В ней – это значит, внутри…»

Неясная мысль забрезжила в сознании, и Садовникова перевернула голову горгоны, если можно так выразиться, вверх дном. Осмотрела ее со стороны шеи. Перед ее глазами предстала не вполне ровная гипсовая поверхность.

Девушка присмотрелась. А ведь центральная часть шеи, кругляш размером в двухъевровую монету, немного другого цвета, чем вся остальная гипсовая поверхность. Она более светлая, более новая.

Татьяна поднесла голову ближе к окну – к свету. Да, и впрямь: центральная часть действительно отличалась по цвету и по фактуре. Значит, не исключено, что в сердцевине шеи, внутри головы Горгоны – то есть в ней, в Медузе, – может быть тайник.

Тайник – с чем? И как до него добраться?

За окном заурчал мотор автомобиля. Таня выглянула. Из гаража медленно выплыл представительский «мерс». Отворились, пропуская его, а затем захлопнулись въездные ворота.

Значит, Зет куда-то отбыл. Она осталась в доме одна. Одна, если не считать Нгуена. Но его, раболепного слугу, можно не считать.

Девушка подхватила голову и на лифте спустилась вниз, в цокольный этаж – в гараж. Здесь она еще раньше заметила нечто вроде мастерской.

Таня миновала «БМВ» с «Рейнджровером» и подошла к верстаку. По стенам висели самые разнообразные инструменты. Кто знает, что конкретно ей понадобится, чтобы вскрыть гипсовую голову? И как ее вскрыть?

Садовникова никогда не была сильна в ручном труде. Старалась не лезть в мужскую епархию. Не пыталась самостоятельно забивать гвозди или починять электрические розетки. Для этого, считала она, существует сильный пол. И если ей не удавалось припахать к общественно-полезным поручениям кого-то из многочисленных поклонников, Татьяна, на худой конец, вызывала мастера из ДЭЗа. Но сейчас не Нгуена же просить разрубить гипсовую голову! Придется справляться самой. В конце концов, писать диссертацию было явно куда сложнее.

Поразмыслив минут пяток, Таня решила действовать. Для начала она закрепила голову горгоны в тисках – темечком вниз, шеей кверху. Затем обвела маркером обнаруженный ею сердцевинный, более светлый кружок. Наконец взяла дрель, выбрала самое маленькое сверло. С грехом пополам – вспоминая, как это делал отчим, – закрепила сверло в гнезде дрели. Включила инструмент и немного потренировалась на валявшемся в углу обломке керамической плитки. Раза с пятого, когда она догадалась плотно прижать плитку ногой, у нее получилось: в черепке осталось аккуратненькое отверстие.

Наконец, немного поупражнявшись с плиткой и добившись определенной твердости руки, Татьяна решила проделать небольшие отверстия в шее горгоны – по тому периметру, что обвела маркером.

«А вдруг внутри ядовитый газ? – ее вдруг пронизал приступ паники. – Да нет, – успокоила она себя, – глупо и никому не нужно его туда закачивать…»

И все равно: рука дрожала, а дыхание перехватило. Татьяна даже зажмурилась, однако сверло легко прошло сквозь гипс, а потом провалилось в пустоту. Девушка судорожно втянула воздух носом: ничего.

«Надо продолжать, раз уж взялась…»

Татьяна принялась сверлить второе отверстие, рядом. И снова: сверло в облаке пыли быстро прошло сквозь гипс, а после попало в пазуху. То же самое повторилось, и когда она делала третье отверстие, а потом четвертое… В какой-то момент девушке показалось, что чем-то воняет, и она с ужасом прекратила работу, а потом вдруг сообразила: пахнет окалиной, пригоревшим гипсом, сверло слишком раскалилось. Она попыталась успокоить затрепетавшее сердце и продолжила работу.

И вот наконец вся обведенная маркером окружность замкнулась кольцом небольших отверстий.

Предвкушая нечто – победу? пустышку? отраву? кто знает! – Таня освободила голову горгоны из тисков, повернула ее горлом вниз и изо всех сил встряхнула.

Ура! Высверленная гипсовая пробка вывалилась и, ударившись о бетонный пол, развалилась на несколько частей. И еще: по полу легко зазвякало нечто металлическое.

Татьяна немедленно подняла находку.

То был всего лишь тубус из-под сигары «Ромео и Джульетта».

И в этот момент в гараж неслышно вошел Нгуен.

– Могу я помогать вам, госпожа? – прошелестел он. Его узенькие глазки меж тем словно сфотографировали мизансцену: девушка с головой горгоны в одной руке, у ее ног – гипсовые осколки, в другой руке – сигарный тубус.

– Нет-нет, – торопливо сказала Таня, – ступай.

Когда вьетнамец удалился, у нее хватило терпения, чтобы подмести с пола гипсовые осколки и швырнуть их в мусор, а потом вынуть из гнезда сверло и положить дрель на место.

Сигарный тубус Татьяна засунула в карман брючек. Голову завернула в ту же газету. Прошла к лифту и поднялась в свою комнату.

Уже не задумываясь о том, что в жестяном футлярчике может быть нечто ядовитое, Таня его открыла. В первый момент она испытала страшное разочарование, оттого что ей показалось: внутри ровным счетом ничего нет!

Но потом… Она залезла указательным пальцем в тубус и нащупала внутри нечто вроде шпона, что обычно кладут в футляры сигар. Но это оказался не шпон, а несколько тонких листков бумаги.

Таня нетерпеливо вытащила их и развернула. Листы оказались исписаны текстом.

Исписаны – от руки. Исписаны – по-русски!

Девушка жадно углубилась в чтение.

…Она и предположить не могла, что вьетнамец-слуга в ту же самую минуту наблюдает за ней на экране монитора.

И при этом увеличивает до максимально возможного масштаб изображения, чтобы разглядеть написанные строки…

Послание, которое читала Таня, начиналось так:

«То, о чем я, Владимир Костенко, собираюсь поведать, является одним из самых охраняемых военных секретов Советского Союза и, значит, нынешней России».

Таня испытала жгучее разочарование. «Господи, опять Костенко! – едва не простонала она. – Он и после смерти не оставляет меня в покое! Что мне за дело до него и его страшных тайн! Разве они – даже все секреты мира, вместе взятые, – могут сейчас мне помочь?!»

Однако она взяла себя в руки и продолжила чтение:

«…Впервые, сам того не подозревая, я столкнулся с этой тайной давно – в октябре 1985 года. В ту пору я по окончании Дипакадемии был командирован в советское посольство в Гаване. Не буду подробно распространяться о моей тогдашней работе – тем более что к дальнейшим событиям она ни малейшего отношения не имеет. Отмечу лишь – не из бахвальства, а только для более правильного понимания того, что произошло позже, – у своих командиров я был тогда, невзирая на относительную молодость, на хорошем счету.

И, видимо, поэтому в один прекрасный день меня вызвал к себе сам посол. Естественно, я был взволнован, так как до тех пор беседовал с ним с глазу на глаз всего один раз, при вступлении в должность. Мысленно я перебирал все возможные оплошности в моей работе и репетировал слова оправдания. Однако посол встретил меня приветливо и даже предложил выпивку и сигару. От сигары я отказался, нам принесли ром с колой. После нескольких ничего не значащих вступительных слов глава диппредставительства заявил, что хочет поручить мне одно, как он выразился, деликатное дельце, и без промедления приступил к его изложению.

Оно представлялось обыденным и заключалось в следующем: к нам, на Остров свободы, из Центра прибывают двое сотрудников одной, как выразился посол, смежной организации. Оба – большие любители подводного плавания и подводной охоты. Поэтому мне поручается организовать их досуг. «Зафрахтуйте в порту какую-нибудь лодку – у вас ведь с местными рыболовами связь, насколько я знаю, налажена – да и вывезите гостей, куда они пожелают. Ну, и, конечно, встретьте их как полагается и все их просьбы, в разумных пределах, выполняйте. Я распоряжусь в бухгалтерии, чтобы вам выдали представительские. Да, и, пожалуйста, молчок – даже жене и непосредственному начальнику – о том, чем вы с нашими гостями занимались и особенно в каких местах побывали».

В том, что молодому сотруднику посольства поручают встречать и развлекать важных гостей из Центра, не было ничего необычного. Странным показалось только, что это указание выдает лично сам посол, а также то, что он просит не болтать – словно речь идет об операции особой важности. Впрочем, я списал столь высокий уровень, на котором мне дали задание, на важность прибывающих гостей. Я, грешным делом, подумал, что они – партийные шишки лет под семьдесят, вдруг решившие под видом загранкомандировки заняться рыбалкой, а также гораздо более молодежным увлечением – аквалангами и подводной охотой. Я даже внутренне подготовился оказывать московским старцам неотложную помощь и захватил с собой аптечку с корвалолом и нитроглицерином – на случай, если гости не рассчитают собственные силы.

Каково же было мое удивление, когда в гаванском аэропорту (а я, разумеется, встречал высоких гостей) передо мной предстали два парня, кровь с молоком, оба лет на пять старше меня тогдашнего, то есть около тридцати. Каждый из них был на голову меня выше (а я не отличаюсь низкорослостью), каждый мог похвастаться горой мышц, выпирающих из-под рубашек с коротким рукавом. Они без видимого труда несли огромные, тяжеленные сумки и решительно отвергли все мои поползновения помочь им. В общем, гости произвели на меня неплохое впечатление. Можно сказать, хорошие отношения между нами завязались еще в тот момент, когда я вез их на своем «жигуленке» в посольские апартаменты.

На следующий день – солнце еще не взошло – на шаланде, которой управлял мой приятель старик Рамирес, мы вышли в открытое море. Рамирес отличался веселым нравом, словоохотливостью и недюжинной (несмотря на свои семьдесят) силушкой. Разумеется, он – как и еще пара десятков кубинских «кэпов» – был на короткой ноге с Хемингуэем и утверждал, что именно его старина Хэм (которого все на Кубе просто боготворили) вывел в качестве главного персонажа в «Старике и море»… Но это лирика, не имеющая отношения к делу…

Второй странностью в гостях из Центра (первой я посчитал их недюжинную физическую подготовку) явилось их желание рыбачить и погружаться с аквалангом в строго определенном квадрате моря – ни одной географической минутой не южнее или севернее, восточнее или западнее. Рамирес начал, правда, вслух ворчать, что сроду на той банке, куда хотят идти сеньоры, рыбы не водилось и, если гостям нужен хороший улов, им следует идти в совершенно другое место. Однако я живо его утихомирил, отозвав в сторонку и напомнив, что мы с ним (при всем уважении к его сединам) находимся на лодке для того, чтобы выполнять пожелания комрадов из Москвы, а никак не наоборот.

Третье, что меня поразило в первое же утро на лодке, – конструкция аквалангов наших гостей. У меня ранее была практика, связанная с подводными погружениями, но нигде я не видывал столь современных и совершенных дыхательных аппаратов, как у них (естественно, акваланги ребята привезли с собой – этим и объяснялась тяжесть их сумок в аэропорту).

Итак, в заданном нашими гостями квадрате они совершили несколько погружений – при том (что опять-таки меня поразило) даже не прихватив с собой ружей для подводной охоты. Вместо них у одного была сумка с инструментами, в которой лежали (мне удалось заглянуть в нее) гаечные ключи, отвертки и баллончики с какой-то жидкостью.

И назавтра, и в третий день наша экспедиция в точности повторилась. Опять мы пришли в ту же самую точку в море, опять гости совершили несколько погружений, при этом полностью пренебрегая подводной охотой. Помимо сундучка с инструментами, каждый из них брал с собой, погружаясь, по прибору, притороченному к поясу. Мне удалось рассмотреть эти устройства – и они стали еще одной загадкой, свидетельствующей, что визитеры из Союза вряд ли тянут на простых ныряльщиков. Зачем, спрашивается, им тогда вооружаться счетчиками Гейгера?

Однако третий день стал последним при обследовании уже привычного нам с «кэпом» Рамиресом квадрата. К концу его наши гости выглядели радостными и довольными – как люди, успешно выполнившие непростую работу. И в оставшиеся дни они уже не настаивали плыть в то самое место. Напротив, они принимали все предложения старика капитана и самозабвенно занимались подводным плаванием и глубоководной охотой.

По вечерам я развлекал наших гостей, показывал красоты Гаваны. Мы с ними курили контрабандные, прямо с фабрики, сигары, заходили в многочисленные бары, в том числе и во «Флоридиту», которую так любил старик Хэм, пили «Мохито» и ром с колой. И, несмотря на то что в моей службе обычно предостерегают против того, чтобы мы завязывали приятельские или теплые отношения с кем бы то ни было, мы с гостями, можно сказать, подружились. По некоторым их обмолвкам я понял, что ребята служат в элитном спецназе ВМФ, базирующемся под Москвой и готовом в любой момент вылететь в любую горячую точку.

Наконец я проводил их на самолет на Родину. Мы даже, в нарушение инструкций, обменялись с ними домашними телефонами.

Ну а потом, после подарка судьбы, выразившегося в недельном плавании на катере, где я в основном загорал и купался, меня с прежней силой закрутила повседневная рутина, и я постепенно стал забывать о гостях из Москвы и их странных погружениях…

Однако через месяц мне пришлось о них вспомнить. Дело в том, что мой приятель старик Рамирес ушел на своей лодке в море – и не вернулся. Несколько дней его искали, но обнаружить смогли только лодку, на борту которой никого не оказалось. Сделали вывод: старику стало плохо, он упал в море и утонул. Тела так и не нашли.

А спустя еще месяц меня снова вызвал посол и заявил, что меня отзывают в Москву. «За что?» – невольно вырвалось у меня. «Не за что, – с улыбкой поправил глава диппредставительства, – а благодаря чему. Вы проявили себя с самой лучшей стороны, и вам надлежит готовиться к новому, более высокому назначению».

Итак, я вместе с женой покинул Кубу.

В Москве моя подготовка к новой командировке растянулась на долгие месяцы.

Однажды я вспомнил о своих мимолетных товарищах по плаванию на лодке старика Рамиреса и позвонил им. Увы, результат оказался неутешительным. И по первому, и по второму домашнему телефону мне ответили, что такие здесь больше не живут. Меня это заинтриговало – вкупе со смертью старика Рамиреса и особой миссией, которую мои друзья выполняли под водой. А теперь еще и их исчезновение… Все это заставляло меня задуматься – в том числе о своей собственной судьбе.

Я стал наводить справки. Одним из важнейших козырей, который дают учеба в Дипакадемии и моя служба, являются обширные связи. Благодаря им я через несколько недель узнал, что мои друзья-аквалангисты, слава богу, не повторили судьбу кубинского капитана. Обоих перевели, причем с повышением. Один был направлен для дальнейшего прохождения службы на Тихоокеанский флот, другой – на Северный. Их перевод странно совпал по времени с моим отзывом с Кубы.

Поэтому я задался вопросом – не мог не задаться! – а что случилось? Что или кто покоится под водой близ берегов Острова свободы? Почему туда ныряли аквалангисты, вооруженные инструментами и счетчиками Гейгера?

Я выуживал информацию – по крохам, по случайным документам и обмолвкам – в течение многих лет. В конце концов, это моя профессия – добывать совсекретные данные, и для их поисков я мобилизовал все свои умения и навыки…

И только сейчас, четырнадцать лет спустя после моего первого заочного и во всех смыслах поверхностного знакомства с изделием, мне удалось узнать о нем если не все, то многое.

Замечу, что мои поиски не остались не замеченными для ребят из нашей контрразведки. Не знаю, на чем конкретно я засыпался, но нынче они стали проявлять ко мне все больший и больший интерес.

Сейчас тучи надо мной сгущаются. И теперь, находясь здесь, в Афинах, я принял тяжелое для меня решение уйти. Результаты моих разысканий – данное письмо – я сегодня же спрячу в одном из товаров в моем антикварном магазине, чтобы не только одна моя память была свидетелем тайны. Более всего в качестве тайника мне импонирует голова горгоны Медузы. Есть в этом что-то символическое: самый опасный мифологический персонаж стал хранителем самой страшной тайны на Земле. Еще лучше, конечно, для моего замысла подошла бы шкатулка Пандоры, но этого артефакта – во всяком случае, у меня в магазинчике – не имеется…

Итак, что же я выяснил? Что находилось (и, полагаю, до сих пор находится) близ берегов Острова свободы?

Совершим небольшой исторический экскурс.

Как известно, 30 октября 1961 года моя несуществующая теперь Родина, Советский Союз, провела испытание так называемой «царь-бомбы». Это было самое крупное термоядерное устройство из числа когда-либо взорванных на нашей планете. Его мощность составила 58 мегатонн. Внешне бомба представляла собой махину восьми метров в длину и два метра в поперечнике. А ее взрывная мощь могла быть, без особых конструктивных изменений, увеличена до 100 мегатонн. Однако руководство нашей страны – в те годы, когда правил Хрущев, особенно авантюристичное – все ж таки испугалось проводить испытания такой невиданной силы. Некоторые физики считали, что стомегатонный взрыв может привести к необратимым последствиям для планеты. Возможно, предупреждали осторожные, Земля расколется пополам. Возможно, навсегда сойдет со своей орбиты. Но и «половинная» бомба – или, как ее называли, изделие «Иван» – шарахнула тогда на Новой Земле с такой силой, что мало никому не показалось. Ядерный гриб поднялся в тот день в атмосферу на высоту 65 километров. Люди, случайно оказавшиеся в ста (!) километрах от эпицентра, получили ожоги третьей степени. На расстоянии 800 километров от взрыва выбило стекла в домах…

Кое-кто считает, что именно взрыв «царь-бомбы» (или, как ее еще называли в стане вероятного противника – с легкой руки все того же Хрущева, «кузькиной матери») явился главным толчком к заключению договоров о запрещении ядерных испытаний. Это положило в конечном итоге начало разрядке. Якобы наконец-то человечество убоялось той мощи, которую само же создало, и потихоньку пошло на попятную… Во всяком случае, многие полагают, что бомб, мощнее той самой 58-мегатонной, взорванной в 1961-м на полигоне на Новой Земле, больше нигде и никем не создавалось.

Авторитетно могу вам заявить: вранье. Во всяком случае, в Советском Союзе работы по доводке 100-мегатонной бомбы в начале шестидесятых велись, не прекращаясь ни на день.

Однако самой сложной проблемой для конструкторов и военачальников стала такая: как доставить столь гигантское изделие на территорию вероятного противника? Восемь метров в длину, два в поперечнике – ведь такую громадину не всякий самолет вынесет. Во всяком случае, когда «царь-бомбу» доставляли на бомбардировщике на Новую Землю, пришлось выпиливать часть фюзеляжа. (И ведь изделие даже не поместилось в бомболюк целиком!) К тому же тяжелые бомбардировщики – чрезвычайно легкая добыча для истребителей и ПВО… И тогда появилась идея – ее творцом, между прочим, оказался не кто иной, как «великий гуманист» и диссидент Сахаров, именем которого в разных странах ныне названы проспекты, сады и скверы. В ту пору будущий «голубь мира» предложил поистине убийственное решение: с помощью подводных лодок доставить стомегатонные бомбы к побережью США. А затем, в случае начала вооруженного конфликта с Америкой, – термоядерные заряды взорвать. Тогда на побережье США обрушится многометровое цунами, которое не оставит камня на камне от прибрежных городов потенциального противника: Нью-Йорка, Вашингтона, Нового Орлеана, Лос-Анджелеса, Сан-Франциско…

В своих позднейших воспоминаниях Сахаров пишет, что впоследствии он, дескать, устыдился своей людоедской идеи. Однако слово – не воробей. Тем более – в ту пору. Советские военные подхватили и развили мысль ученого-ядерщика. (О чем он, вероятно, сам даже не подозревал.)

На самом высоком уровне была спланирована сверхсекретная операция «Укус пчелы». Цель ее заключалась в том, чтобы доставить на подводных лодках сверхмощные, стомегатонные, заряды к берегам США. Затем следовало разместить их на дне моря и оснастить торпедами для доставки к береговой кромке Америки.

Ядерные заряды гигантской мощности планировалось использовать, если поражение Советского Союза в грядущей войне станет неизбежным. Отсюда и кодовое название операции, «Укус пчелы», ведь, как известно, пчела может применить свое смертоносное жало лишь один раз, после чего неминуемо погибает. Бомбы взорвали бы действительно только в крайнем случае. Ведь результатом их взрыва могло стать не только уничтожение всей прибрежной Америки, но и целого континента, а возможно, и гибель всей цивилизации…

Проведение операции «Укус пчелы» по размещению термоядерных бомб на дне моря совпало по времени с Карибским кризисом. Точнее, весь Карибский кризис, как по нотам разыгранный советским руководством, явился не чем иным, как операцией прикрытия для «Укуса пчелы». Пока все дипломатические и военные усилия американцев были сосредоточены на том, чтобы вывести наши ракеты с ядерными боезарядами с Острова свободы, пока их самолеты-разведчики только и делали, что фотографировали территорию Кубы, а боевые корабли осуществляли ее блокаду, советские подлодки – под пеленой информационной завесы – что называется, под шумок! – установили в намеченных местах, на дне Атлантического и Тихого океанов, термоядерные боезаряды мощностью сто мегатонн каждый. И именно потому, что эта главная часть операции под кодовым названием «Укус пчелы» была выполнена, советское руководство столь легко пошло на уступки президенту Кеннеди и вывело с территории Кубы свои ракеты…

Итак, очень ограниченный круг людей знает об этом, но начиная с октября 1962 года Америка окружена подводным смертельным кольцом: таящимися на дне океанов восемью термоядерными бомбами мощностью сто мегатонн каждая. И никто из наших лидеров – ни дедушка Брежнев, ни Горбачев с его «новым мышлением», ни дерьмократ Ельцин – так и не сообщили своим новым друзьям-штатникам о таящейся угрозе. Что ж, я ни в коем случае их не осуждаю. Дружба, как говорится, дружбой, а табачок врозь. Надобность в «последнем укусе» (не дай бог, конечно!) еще может возникнуть.

И потому, насколько мне стало известно, каждая из ядерных торпед до сих пор поддерживается в боевой готовности. Специальные команды (именно с одной из таких меня и свела судьба в 1985 году на Кубе) в назначенные сроки проводят ревизию и профилактику всех устройств.

Где конкретно находятся остальные семь чудовищных зарядов, я не знаю. Однако местоположение одного из них мне очень хорошо известно. И подчеркну еще раз, на данный момент, 12 августа 1999 года, когда я пишу эти строки, данная термоядерная торпеда поддерживается в исправном состоянии и готова к использованию, сие мне доподлинно известно.

А координаты ее таковы: 22,6165 градуса северной широты и 78,8784 градуса западной долготы.

Эти координаты я определил собственноручно еще в 1985 году, а потом перепроверил по бумагам ныряльщиков в те дни, когда мне довелось нежданно-негаданно стать соучастником операции по проверке боеготовности термоядерного боезаряда.

Что ж! Я ни секунды не сомневаюсь, что после моего исчезновения отсюда, из Греции, «чистильщики» из московского Центра тщательнейшим образом обыщут мою афинскую квартиру и изучат каждую строчку, написанную моей рукой. Надеюсь, в принадлежащей мне антикварной лавке они не станут рыскать столь дотошно. Поэтому сейчас я запечатаю это письмо и заложу его внутрь головы горгоны Медузы.

Мне почему-то кажется, что найдутся люди, которым понадобится эта информация. И которые будут готовы за нее хорошо заплатить.

В. Костенко,

 12.08.1999 г.»

* * *

Таня дочитала рукописные листочки и досадливо их отшвырнула.

Зачем ей, спрашивается, – теперь! – эта древняя шпионская история? Карибский кризис, стомегатонные бомбы, загадочные координаты!? Как это может ей помочь – здесь, сейчас, в современных Афинах, когда она фактически оказалась в плену у странного Зета? Человечество, конечно, жаль, но кто захочет заплатить за эту тайну хотя бы копейку? Кто – в обмен на столь потрясающую информацию, так сказать, по бартеру! – сумеет ее отсюда вытащить?

Таня, опустошенная, присела на кровать. Столько было усилий, чтобы заполучить голову горгоны! Столько непонятных надежд она с ней связывала! И тут – такое разочарование! Будь она правозащитницей или политиком, тайна Костенко ей бы очень пригодилась. А грабительнице и соучастнице убийства она вряд ли нужна.

Впрочем, в голове у нее промелькнула одна… нет, еще не идея… не мысль… так, тень мысли… Как видишь боковым зрением промельк зверька в чаще, и непонятно, видел ты его или не видел, может, только колыхание травы и покачивание веток заметил… Татьяна помнила подобные чувства – не озарения, а пред-озарения, случались они в ее рекламной работе…

И теперь – она знала по себе – для того, чтобы предчувствие превратилось в полноценную идею, надо затаиться и ни в коем случае не зацикливаться на своем озарении. Образно говоря, чтобы увидеть, следует как раз приложить все усилия, чтобы – не видеть. Прикинуться, что не нужен тебе тот зверек, – мысль, а ты здесь совсем по другому делу и занимаешься совершенно другими вещами, не нужны тебе никакие зверьки.

И Татьяна, чтобы отвлечься, глянула на часы. Уже семь вечера.

Зет как из дому уехал, так его и нет. Но он ясно распорядился, кажется: подавать Тане ужин в комнату. Она, конечно, вгорячах отказалась, но вряд ли Нгуен в курсе. Где же он, черт возьми? Почему не обслуживает госпожу? Или семь часов по-гречески еще не время ужинать?

Таня вышла из комнаты. С этими слугами – пора бы уж привыкнуть, достаточно имела дел с холуями сильных мира сего! – миндальничать нельзя ни в коем случае, живо на шею сядут. Надо найти кухню Нгуена и устроить узкоглазому разнос. То, что греческая полиция подозревает ее во всех смертных грехах, еще не повод задерживать ей подачу ужина!

Но только Татьяна покинула свою обитель – как навстречу ей потекли томительные запахи пищи, а следом за ними показался вьетнамец собственной персоной: катит сервированный столик с блюдами, прикрытыми колпаками. Что ж, входи. Очень мило, Нгуен. Велкам!

– Когда вы будете кончать – звонить в колокольчик, пожалуйста. Приятного аппетита!

Спасибо, Нгуен!

…А когда Таня расправилась с жареными креветками – те были вкусные, наверняка если не сегодня, то вчера выловленные – и запила их очень добротным сухим вином, идея, часом ранее мелькнувшая было в голове, словно суслик в траве, теперь вдруг сама будто вышла прямо на нее – во всей своей красе.

И когда вьетнамец, повинуясь звону колокольца, явился убирать посуду, Татьяна сухо заявила ему:

– Так, Нгуен, мне необходимо проверить свою электронную почту. Где у хозяина компьютер, подключенный к Интернету?

Конкретный план действий Садовникова никогда предпочитала не продумывать. Довольно того, что есть генеральная идея: чего она хочет добиться. А высчитывать, что она скажет сначала, да что ей ответят, а она – на это возразит… Нет, это не в ее правилах. Не в шахматы играет. Импровизация – вот ее стиль! Вдохновение – вот ее козырь!

Вьетнамец растерялся. Видать, Зет не оставил ему никаких указаний: что можно девушке, а что – нельзя. Да и вообще слуга, кажется, не вполне понимал: каков ее статус?

Кто она? Новая наложница? Пленница? Или свежеиспеченная госпожа?

– Ну, Нгуен? – поторопила Таня. – Мне надо срочно!

– Да, мадам. Вы хотеть прямо сейчас?

– Конечно же. Говорю тебе, срочно.

– Одну минуту, мадам. Я убрать посуду и вам показать.

– Нет, посуда подождет! Показать сейчас же! – С этим Нгуеном она вот-вот правильно изъясняться по-английски разучится!

– Да, мадам.

И вьетнамец, одной половиной своего сознания желая ей угодить, а другой – отчаянно труся, повел девушку в святая святых – кабинет хозяина. Когда вводил в комнату, смотрел тревожно – может, не поздоровится ему, если мастер узнает, что он допустил сюда эту женщину?

– Спокойно, Нгуен. Всего пара минут. Можешь подождать здесь и проследить, чтоб я, упаси бог, не стала рыться в ящиках и на полках…

Но… В итоге – ничегошеньки у нее не вышло. Совсем рядом с нею плескался информационный океан без границ и берегов, океан, где очень трудно сохранить что-то в тайне, хоть в десять гипсовых голов свой секрет засовывай, но… Пока она обречена была оставаться на берегу…

Хозяйский компьютер немедленно запросил пароль – и что она могла сделать? Требовать пароль у Нгуена? Так тот не знает, а если и знает – не скажет. Таня ввела на удачу «BMW» да «SERIFOS» – а больше она ничегошеньки о Зете и не знала: ни имени его настоящего, ни даты рождения, ни номера телефона, да и имя его любимой собаки, омерзительного волкодава, запамятовала… Поэтому у нее не было даже пищи для предположений, для гаданий – каким у господина Зета может быть в компьютере пароль…

И что теперь? Выбираться из особняка, идти искать компьютерное кафе? Рискуя, что кто-то ее опознает, донесет, а полиция – схватит?.. Нет, пока она на такие подвиги не готова… А может, защищенный паролем компьютер – знак, и боженька его ей посылает: подумай, дескать, Таня, над своей спонтанно возникшей идеей хорошенько. Не слишком ли ты стремительно принялась ее осуществлять? Может, в ней изъян какой имеется, невидимый на первых порах?

И вот тут-то на Татьяну накатило подлинное опустошение. Не хотелось больше ни думать, ни действовать. Свернуться бы сейчас калачиком, забиться, угнездиться… Ох, как много вместил в себя сегодняшний день! Утро она встретила на катере на рейде в тихой бухте под сенью древнего храма Посейдона… А потом понеслось: дорога в Афины, аукцион, подстава, стрельба, слезоточивый газ… Зет на алой машине, голова горгоны, письмо… Нет, все, она больше не может!

– Пошли назад, Нгуен. Заберешь из комнаты тарелки. А бутылку вина оставишь.

Ей надо пропустить еще один, а лучше пару стаканчиков на ночь – лучшее средство, чтобы снять напряжение и наконец забыться!..

* * *

… Утром ее разбудил Зет. Одетый в роскошный бархатный халат с кистями – ни дать ни взять персонаж французского романа девятнадцатого века, – свежевыбритый, надушенный – он явился к Татьяне в комнату с ворохом полиэтиленовых пакетов. Молвил:

– Я купил тебе одежонки на первое время.

И, небрежно положив пакеты на комод, удалился, бросив:

– Через час жду тебя к завтраку.

Разумеется, Таня немедленно после его ухода вскочила. Стала рассматривать презенты – и кровь прихлынула к ее лицу. Зет смеется над ней, что ли?! Вещички, которые находились в пакетах, были сродни тем, что соотечественники Нгуена продают на столичном Черкизовском рынке. Поддельные блузки от «Дольче – Габбаны» с кривыми строчками и рукавами разной длины, наперекосяк пошитые джинсы и шорты… Видно, обновки Зет приобрел на стихийных базарах, Таня видела в Афинах такой: худые индусы и бангладешцы с торбами и баулами стоят вдоль тротуаров и кричат, зазывая прохожих: «Эна евро! Ван евро! Одна евро!..» Да он издевается над нею, лощеный козел!

В итоге к завтраку Таня вышла в своем вчерашнем платье – оно оказалось еще не грязным и не слишком мятым. Что ж, после утренних даров стало понятней, чего ради с нею возится господин Зет, – он Татьяну, похоже, считает легкой добычей. Особенно теперь, когда она гонима властями. Он играет с ней, как кошка с мышкой, и даже не старается создать видимость настоящей охоты. Ну, что ж, посмотрим, посмотрим…

Завтрак был накрыт в гостиной. Зет не потрудился сменить свой барский халат на что-то более цивильное. Сидел на хозяйском месте, попивал апельсиновый фрэш, косил глазом в газету. И не привстал, когда вошла Татьяна. Она уселась напротив него. Зет на секунду оторвался от газеты, заметил:

– Ты не примерила мои обновки.

– Можешь, – усмехнулась она, – отдать их Нгуену. Пусть использует как половые тряпки.

Хозяин что-то буркнул по-гречески.

– Что-что? – машинально переспросила девушка.

– Я произнес эллинский аналог широко распространенной во всем мире поговорки: нищие не выбирают, – лучезарно улыбнулся Зет.

– Меня имеешь в виду? – ощетинилась Татьяна.

– Кого ж еще? В тюрьме тебе и такого выбора не предложат.

– Почему ты так уверен, что я попаду в тюрьму?

– Ты б давно в ней оказалась, когда б не мое участие. О тебе все газеты кричат. Да и телевидение, наверно, тоже.

Он небрежно взял пульт, включил телевизор, выбрал канал местных новостей на английском языке. Телевизор заговорил как раз на словах похищенный пятимиллионный раритет… Далее прозвучало: дерзкий, тщательно продуманный план… А потом… Потом на экране появилась Танино лицо. Изображение очень яркое, очень четкое. Сразу узнаешь. По счастливой случайности, место одной из налетчиц оказалось ровно под видеокамерой наблюдения…

А затем возникла фотография другого человека, и он тоже был Тане знаком. Не кто иной, как давешний аукционист. По имени Константин Каламанидис.

Как удалось выяснить следствию, у бандитов был сообщник. Им оказался распорядитель аукциона Константин Каламанидис. Он уже задержан и активно сотрудничает со следствием. По словам арестованного, на преступление его толкнули огромные долги, сделанные в игорных домах… Как сообщили нам полицейские, ведущие дело, задачей Каламанидиса было: по сигналу одного из участников ограбления незаметно разблокировать замок сейфа, в котором хранилось ожерелье. За это ему посулили пятьсот тысяч евро. Сигналом должна была стать неправильно названная сумма за один из предыдущих малоценных лотов…

Новое изображение – лицо Жиля. Он, убитый, распластан на полу.

…Один из участников налета был застрелен. Кто конкретно произвел роковой выстрел, сейчас выясняется. Уже известно имя погибшего. Его зовут Жиль Буаре, он гражданин Франции. Имена остальных налетчиков пока не выяснены. Сейчас устанавливаются все присутствовавшие на аукционе. Однако ситуация осложняется тем, что аукцион был открытым, и его могли посетить не только официально зарегистрированные участники, но и посторонние лица. К тому же видеозапись велась только с двух камер и не охватывает всех находившихся в зале.

И снова – фотография Татьяны.

Пока что это единственная, кроме убитого, достоверно известная участница ограбления. Во время торгов эта женщина предъявила карточку участника на имя Хелен Хантер. Если вы видели ее – немедленно сообщайте, вознаграждение гарантируется.

Зет одобрительно кивнул:

– А ты фотогенична. Прямо хоть сейчас на подиум или на обложку журнала.

Таня упрямо молчала. Она заставляла себя прихлебывать кофе, однако рука дрожала, и чашка звенела о блюдце.

А телевизор все сообщал свои безжалостные вести:

Интересно, что участники налета подозреваются как минимум еще в одном преступлении. Мы уже сообщали о дерзком убийстве, произошедшем неделю назад на острове Фолихандрос. Тогда в своем доме был застрелен пенсионер, гражданин Германии Гюнтер Вейсс.

На экране появилась фотография Чехова-Костенко. Мертвого Костенко.

Он был распростерт на полу своего особнячка. Рядом с ним Татьяна заметила кресло – то самое кресло, в котором Чехов держал ее, угрожая убийством.

Мотивы убийства Гюнтера Вейсса по-прежнему остаются неясными. Однако теперь есть основание полагать, что застрелили его те же лица, что совершили налет на аукционный зал. Во всяком случае, двоих опознанных участников разбойного нападения…

Снова – фото Тани, потом – мертвого Жиля.

…видели в тот вечер, когда было совершено убийство, на острове Фолихандрос, неподалеку от дома, где проживал убитый… Интересен также – и даже парадоксален – другой факт: как стало известно из анонимных источников в правоохранительных органах, оружие, из которого были застрелены Гюнтер Вейсс и Жиль Буаре, идентично.

Татьяна охнула и закрыла лицо руками.

– Ладно, ладно, будет тебе, – величаво проговорил Зет. – Я понимаю: неприятно, конечно, оказаться вне закона… Но с кем не бывает? Я постараюсь что-нибудь придумать, чтобы помочь тебе… Ты пей кофе, ешь булочки, силы тебе еще понадобятся… Я, конечно, никогда и ничего в своей жизни не делаю бескорыстно, но… Будем считать, что моя помощь тебе – просто инвестиция. Очень рискованная. Велики, конечно, шансы, что тебя схватят, но если вдруг нет? Ты ведь не откажешься половину суммы, причитающейся тебе за ожерелье, подарить мне, а? Скажем, м-м, пятьсот тысяч евро – неплохая плата за мое участие, а?.. Как ты думаешь?

Зет сделал паузу, дожидаясь ответа. Таня убито пробормотала:

– Даже не знаю, что и сказать…

Ей как-то никто миллиона – за участие в ограблении – не предлагал, но она предпочла об этом умолчать.

– Ну, если ты откажешься вознаградить меня материально, у меня остается другой вариант – сдать тебя в полицию. Надеюсь, что там я могу рассчитывать тыщонок хотя бы на пять, которые власти, наверно, дадут за твою голову.

– Для того чтобы договориться о выкупе, – попыталась начать игру Таня (никакого азарта она не испытывала и говорила убитым голосом, через силу), – мне надо связаться с моими подельниками.

– Не надо! – отрывисто скомандовал Зет. – Правило номер один: никаких телефонных звонков. Правило номер два: никакого компьютера, никакого Интернета. Если возражаешь – можешь убираться на улицу.

– Слушай, хватит! – простонала Татьяна. – Что ты надо мной глумишься? Чего ты хочешь?..

– Как чего? – простодушно усмехнулся Зет. – Того же, чего хотят все мужчины. Сначала – секса. А потом – денег. Именно в таком порядке.

– Да пошел ты!

– И еще я хочу – подлить тебе кофе. Может быть, сахару? Молока? Сливок?

Она в гневе смотрела на Зета, борясь с искушением вцепиться в это насмешливое, жутко противное лицо. Но все же взяла себя в руки и буркнула:

– Лучше плесни туда коньяку.

Зет, конечно, непрост.

Однако она – у него дома. Он ее скрывает и защищает. И он, слава богу, не похож на маньяка. Значит, надо попробовать с ним договориться.

* * *

А в то же самое время катер «Примавера», на борту которого из некогда дружной команды остались лишь двое, уже огибал Пелопоннесский полуостров. Назавтра Жан-Пьер и Мадлен планировали прибыть в Италию. Там они оставят катер в порту Бриндиси и пересядут на поезд до Неаполя. А ближе к вечеру они предстанут перед своим приятелем – антикваром, который отвалит им за ожерелье с подвесками пусть не пять миллионов (за сколько оно выставлялось на аукционе), но три или, на худой конец, миллиона два евро. Мадлен разбиралась в драгоценностях и не сомневалась: бриллиантовые подвески такой величины и красоты, пусть даже криминального происхождения, того стоят.

Погода благоприятствовала беглецам: стоял нехарактерный для Средиземного моря в октябре штиль. Солнце светило жарко, и можно было загорать и нежиться на палубе.

Жан-Пьер включил автопилот, лег и лишь изредка поднимал голову, обозревая сквозь солнечные очки морские дали: не сближается ли с ними какая-нибудь яхта, шхуна или торговый теплоход?

– Слава богу, мы наконец-то вдвоем, – промурлыкала Мадлен, поглаживая обнаженную сильную руку друга.

– Ты уверена, что Жиль мертв? – пробормотал, не отрывая глаз от моря, Жан-Пьер.

– Я лично всадила ему пулю в голову. Его черепушка разлетелась на кусочки. Я видела это собственными глазами.

– А ты кровожадна, – хмыкнул Жан-Пьер. – Как самка богомола.

– Богомолиха сжирает своего партнера, – улыбнулась девушка, – из-за инстинкта, а совсем не ради другого парня.

– Может, остановим мотор, ляжем в дрейф? – Жан-Пьер провел рукой по бедру Мадлен.

– Зачем, милый?

– Сначала искупаемся, а потом…

– Разве нам не надо спешить?

Его губы щекотали ей живот.

– Надо, но…

Мадлен рывком встала и сказала – как отрезала:

– Раз надо спешить – значит, будем спешить.

Жан-Пьеру ничего не оставалось делать, как смириться.

– Ступай, проверь курс, – скомандовала Мадлен, – по-моему, нам надо забирать севернее.

– Да, сейчас посмотрю… – молодой человек поднял голову, снял очки и, по-прежнему лежа, уставился на девушку снизу вверх. – Только сначала скажи… – Он помедлил.

– Сказать – что? – отрывисто поторопила она его.

– Тебе не жалко Жиля?

– А как мы еще могли от него избавиться?

– Просто рассказать ему все.

– Рассказать – что? Конкретно? – недобро прищурилась Мадлен.

– Ну, что у тебя с ним все кончено, ты теперь любишь меня, и чтобы он проваливал куда подальше… И вообще: что нам надоели его вечное недовольство, вечные команды… Что мы теперь хотим работать самостоятельно.

– Ты думаешь, Жиль послушался бы? – горько усмехнулась Мадлен. – Покорно отошел бы в сторонку?

– А что он мог возразить?

– Возразить?! Да он бы превратил нашу жизнь в ад: и твою, и мою! Он бы нас просто изжарил на медленном огне. И хорошо еще, если в переносном, а не в буквальном смысле! От таких мужчин, как он, не уходят. Ты его просто плохо знаешь…

– Плохо знал.

– Что?

– В прошедшем времени: плохо знал. Он мертв, Мадлен.

– Да, он мертв, – равнодушно подтвердила она.

* * *

Жан-Пьер исчез в рубке, потом спустился в трюм и наконец показался на палубе с двумя банками ледяного пива в руках. Протянул одну Мадлен. Она покачала головой:

– Я не буду.

Парень открыл свою, глотнул пенящегося напитка.

– На самом деле меня больше заботит другое… – начала Мадлен, оглядывая горизонт. Справа по борту виднелись греческие берега. А слева, со стороны открытого моря, появилась черная точка: то ли катер, то ли сторожевик.

– Что именно тебя волнует? – переспросил Жан-Пьер.

– Наш заказчик. Мы не доставили ему ни того мужика с Фолихандроса, ни голову горгоны.

– Забей. Мы его никогда больше не увидим.

– Ты уверен?

– Он не станет нас искать. А даже если станет – вряд ли найдет. У него, я думаю, просто нет исполнителей.

– Зато у него хватает денег.

– Его задания – просто блажь.

– Зато он хорошо платил. А мы, получается, его заказы не отработали. Мы кинули его, Жан-Пьер.

– Еще раз говорю тебе: забей. Мне вот интересно другое: что поделывает наша русская подруга?

– С чего это вдруг она стала тебе интересна?

– Ну, мы ее, по-моему, классно подставили. А если ее схватила полиция – девчонка уже наверняка все про нас рассказала.

– А что она могла рассказать про нас?

– Хотя бы сообщить название нашего катера.

– По-моему, эта русская тебя, Жан-Пьер, волнует совсем по другому поводу: ты хотел ее трахнуть, а она не дала. Мужики гораздо лучше помнят женщин, которые им не дали, чем тех, с которыми у них все получилось.

– Ты хочешь сказать: я тебя очень скоро забуду?

– Нет уж! Я не дам тебе забыть о себе, красавчик.

Мадлен погладила Жан-Пьера по мускулистому животу и еще раз оглядела горизонт. В ее глазах заплескалась тревога, потому что она увидела: та точка, которую она пятью минутами раньше приметила вдали, неуклонно растет в размерах. И движется тем же, что и они, курсом. Теперь она уже превратилась в спортивный катер стального цвета, который стремительно их нагонял.

* * *

– Давай ходу! – азартно крикнула Мадлен своему спутнику.

Жан-Пьер бросился в рубку и прибавил оборотов двигателю.

Однако мощности моторов оказались явно не равны. Катер преследователей несся гораздо быстрее. С каждой минутой он приближался.

В рубке захрипело радио:

– Эй, на «Примавере», заглушить моторы и лечь в дрейф!

Говорили по-английски с сильным акцентом – с каким именно, Жан-Пьер не мог понять. В ответ он только выругался в микрофон.

Сдаваться молодой человек не собирался. Он схватил пистолет-автомат и выскочил на палубу.

– Мадлен, иди к рулю! – выкрикнул он. – Следи за обстановкой и чаще маневрируй!

Чужой катер приближался. На его палубе возникла фигура в черном. В руках человек держал оружие.

Жан-Пьер прицелился в него, однако катер, на котором удирала парочка, подпрыгивал на волнах, автомат в руках ходил ходуном. Француз решил поберечь патроны.

А его враг в черном не экономил. Он дал в сторону «Примаверы» длинную очередь – практически не целясь, от бедра.

Пули ударили в борт, в фонарь рубки. Треснуло пластиковое стекло, фонтанчиком ударили крошки дерева. Жан-Пьер инстинктивно бросился на теплые доски палубы.

– Заглушите двигатель и остановитесь! – раздался в воздухе усиленный мегафоном голос. – Мы не сделаем вам ничего плохого. В противном случае вы будете уничтожены.

Если бы Жан-Пьер знал, с кем имеет дело, он бы ни за что не остановился. Он предпочел бы погибнуть в бою.

Но он представления не имел, кто их нагоняет – полиция? Береговая охрана? Может быть, морские пираты? Поэтому он крикнул в рубку:

– Мадлен, глуши мотор!

У него еще будет время, чтобы пожалеть о том, что они не сражались до последнего.

Совсем немного времени.

* * *

В тот же самый момент примерно на двести километров северо-восточнее того места, где произошел захват катера, – на материке, в самом центре Афин, в разговоре двух собеседников тоже помянули Татьяну Садовникову. Однако от беседы Мадлен и Жан-Пьера это толковище отличалось тем, что говорили, во-первых, двое строго одетых мужчин в галстуках, а во-вторых, изъяснялись они по-русски.

– По-моему, самым лучшим выходом и для нас, и для нее, – молвил первый, – будет, если ее возьмет греческая полиция. Пусть посидит в местной каталажке, пускай ее даже осудят, дадут срок… А тогда уже можно ходатайствовать о ее передаче нам для дальнейшего отбытия наказания. По-моему, пара лет тюрьмы этой авантюристке пойдет на пользу – научит уму-разуму и охладит ее пыл. Будет знать в другой раз, с кем можно водить дружбу, а с кем – нет.

– Да, хорошенькая трепка ей, конечно, не помешает, – покачал головой второй, – но мы же тут не воспитывать девиц поставлены, правда? А отдавать ее грекам ни в коем случае нельзя, ни на день.

– Почему? – остро глянул первый. – Потому что Ходасевич – твой любимый учитель? И ты не хочешь его расстраивать?

– Нет. Девчонка слишком много пережила в последнее время. Само по себе это меня не волнует, мы ей не мамочки. Но, главное, она слишком много знает. Как бы не начала болтать в тюрьме.

– Н-да? И что ты предлагаешь? Вывезти ее нелегально?

– Боюсь, у нас нет другого выхода.

* * *

И еще в одном месте в то же самое время говорили о судьбе Тани. На этот раз разговор шел по-английски, и одним из собеседников была сама Садовникова.

За минувшие сутки она и наревелась, и отоспалась, и даже выбросила излишек адреналина в бассейне, бессчетное число раз промерив водную гладь быстрым кролем. И ни разу не включала телевизора, с его паршивыми новостями.

Поэтому сейчас Татьяна сидела в столовой Зета гораздо более спокойная и, насколько это возможно, уверенная в себе, чем днем ранее. Ее возросшие твердость и хладнокровие, казалось, странным образом подействовали на ее визави, и тот уж не давил на нее и не унижал, как вчера. Напротив, был деловит и почти равнодушен.

– Пока я, так и быть, не собираюсь тебя никому выдавать, – промолвил Зет. – Но у меня есть ряд условий.

Татьяна сидела молча, глядя в сторону, где за французским окном шелестели под ветром листья пальмы, и лишь искоса посматривала на собеседника. Она продолжала гадать: кто Зет на самом деле? Его английский казался безупречным, однако в нем явственно чувствовался американский акцент. Такой достигается в результате долгого обучения в дорогих колледжах и университетах Восточного побережья, вроде Гарварда. И выглядел Зет эффектно. Одет в дорогие вещи, с небрежной элегантностью – подобный стиль больше всего нравился Садовниковой. Под одеждой угадывалось мощное, тренированное тело. А лицо – волевое, наглое, загорелое. И глаз горит, словно у голливудского красавчика номер один Рассела Кроу. «Даже если он поставит своим условием спать с ним, я, конечно, возмущусь, – мелькнуло у Татьяны, – и водить за нос его буду до последнего, однако это не самый худший вариант, какой можно себе представить. Потому что он, засранец, чего уж там говорить, хорош».

– Я прошу тебя, – внушительно сказал Зет, – строго и неукоснительно придерживаться правил, которые я установлю. Если любое из них ты нарушишь или хотя бы попытаешься нарушить, я немедленно передам тебя в руки полиции. Эта часть соглашения тебе понятна?

– Смотря какие ты предлагаешь правила.

– Они просты и необременительны. И первое из них: ни шагу за порог виллы. Никогда и ни ногой. Второе: никаких телефонных звонков. Третье: никакого Интернета.

– Ты хотел сказать: никакой переписки по электронной почте? Никакого общения по «аське»?

– Я сказал ясно: никакого Интернета, – громыхнул Зет. – Наверно, ты не знаешь – а я знаю, потому что, в отличие от меня, ты слабо образована и мало любопытна, – но нынче спецслужбы способны вычислить психологический портрет пользователя (не говоря уж о его возрасте, поле и национальности) по тому, на какие он сайты заходит и сколько времени на них пребывает. Мне, а тем более тебе, совсем не нужно, чтобы в полиции узнали, что с моего ай-пи адреса в Сеть выходит русская блондинка двадцати с чем-то лет…

– Что я блондинка, – ехидненько заметила Татьяна, – спецслужбы тоже через Интернет могут вычислить?

– Легко! – отрезал Зет с таким самоуверенным видом, что Татьяна решила не тратить силы на споры с этим надменным бараном. – Итак, главное правило: никаких контактов любого рода – личных, телефонных или виртуальных – ни с кем вне этого дома.

«И больше ни единого слова о сексе… Интересно, почему?»

Она иронично поинтересовалась:

– Я буду жить у тебя, покуда, так сказать, смерть не разлучит нас?

– Нет, и не надейся. Лишь до тех пор, пока я не сделаю тебе новые документы… Зато все остальное тебе разрешается: сколько угодно читать, в моей библиотеке полно английских книг, сколько угодно телевизора, бассейна, еды, болтовни – не со мной, я человек занятой, а с Нгуеном…

– Да уж, – фыркнула девушка, – Нгуен – замечательный собеседник…

– Ты просто не умеешь с ним разговаривать, – отрезал Зет. – Во всяком случае, он знает гораздо больше языков, чем ты. У тебя в активе лишь английский, да французский кое-как, а он, кроме родного вьетнамского, в совершенстве владеет греческим, итальянским, лаосским и камбоджийским. Поэтому не тебе над ним посмеиваться.

И опять Зет ее обыграл, унизил, а ведь, когда начинал разговор, был почти что душка. «Похоже, – мелькнуло у девушки, – у него метод ухаживания такой: как можно сильнее умалить меня. У мужчин ведь разные способы покорения существуют. Можно долго-долго карабкаться на сияющую вершину. А можно, наоборот, эту самую вершину низвести настолько, чтобы она по пояс, по колено оказалась… Тогда мужику ничего не стоит на нее, во всех смыслах этого слова, вскарабкаться… Но если ты решил меня раздавить, Зет, то берегись: я только прикидываюсь глупой блондинкой. Просто для того, чтобы ты меня в полицию не сдал».

– Ты говоришь, – решив ни на какие уколы собеседника не обижаться, заметила Таня, – что ты – человек занятой. Чем же ты занят, могу я узнать? – вопрос между тем прозвучал язвительно.

– Бизнес, – бросил Зет.

– Бизнес – какого рода?

– Импорт-экспорт.

– Какой продукции?

– Преимущественно сельскохозяйственной.

– А-а, ты торговец оливками, – саркастически заметила Таня.

– И оливками тоже, – спокойно ответствовал Зет.

– Разве может торговец сельскохозяйственной продукции изготовить нормальные левые документы?

– А это не твоего ума дело, – с милой улыбкой ответствовал Зет.

* * *

Прошло пять дней. Эти дни оказались для Татьяны, пожалуй, самыми спокойными за весь последний месяц ее жизни.

По утрам Зет куда-то уезжал – верно, по своим оливковым делам. Во всяком случае, когда Садовникова просыпалась, ни им самим, ни его «Мерседесом» уже не пахло. Нгуен подавал ей в столовой завтрак. Кормил не очень вкусно, но сытно – Таня даже стала задумываться (чего с ней не случалось уже бог знает сколько времени), а не наберет ли она лишний вес? Поэтому заставляла себя подолгу плавать в бассейне.

По календарю осень уже перевалила за середину, однако в Афинах стояла прекрасная, даже жаркая погода: к полудню воздух разогревался до двадцати пяти, а то и тридцати градусов; белые облачка, стремительно несущиеся куда-то к югу, даже не грозили дождем; на акациях не появилось ни единого желтого листочка; шелестели на ветру пальмы.

В телевизионных и газетных новостях кровавое ограбление, произошедшее в ходе аукциона, отошло на второй, а потом и на третий план – верный признак, что журналистам нечего о нем писать (потому что полиции нечего сообщить борзописцам).

Жизнь на вилле Зета была бы совсем идиллической, когда бы деятельная натура Тани не томилась в вынужденном заточении.

Она не привыкла доверять другим свою собственную судьбу. Вверять ее в руки кому бы то ни было (даже родным!). Она сама привыкла быть ее хозяйкой!

И всякий день, и не по одному разу, Таня спрашивала себя: а правильно ли она поступает, дотошно соблюдая правила Зета: не делает ни шагу за порог, ни по телефону не звонит, ни в Интернет не выходит? Может, хотя бы в тот момент, когда Нгуен на мотороллере отправляется по магазинам или на рынок и она остается совсем одна, ей стоит сбежать? И добраться до ближайшего телефона-автомата, набрать номер Валерия Петровича?..

Услышать его бесконечно далекий и родной голос и хотя бы сообщить, что она жива. Сказать, где она и что с ней. Но всякий раз Таня останавливала себя. Даже если о «нарушении» не проведает Зет – кто может знать, чьи посторонние уши прослушают ее звонок, чьи чужие и враждебные глаза прочтут ее электронное письмо? Не выдаст ли она себя? Не наведет ли на свое убежище полицию, Интерпол или кого похуже? Тем более что после прошлого звонка отчиму с ней случилось ужасное…

А даже если ее разговор не перехватят враги (кем бы они ни были) – чем, спрашивается, ей может помочь Валерочка? Как он, даже с его огромными связями в дипломатических и разведческих кругах, сумеет протянуть руку помощи беглянке без документов, подозреваемой в совершении уголовных преступлений на территории чужого государства?

И потом, ей почему-то казалось, что, если она выйдет за порог виллы Зета, ей и вправду не будет пути назад. Каким уж конкретно образом, Таня не знала (может, у него всюду видеокамеры скрытого наблюдения натыканы?), но она практически не сомневалась: нарушишь установленный Зетом порядок – он проведает. И не даст ей никакого нового шанса – выгонит, и все. А вновь оказаться на улице – без денег, без документов, разыскиваемой полицией – Тане очень не хотелось.

И она усмиряла свой порыв к действию. И сдерживала желание быть независимой. Ради того, чтоб не попасть в тюрьму, можно и потерпеть.

Единственное, что она проделала, воспользовавшись очередной отлучкой вьетнамца, – уничтожила всяческие следы головы горгоны и ее содержимого. Татьяна не раз спрашивала себя: правильно ли она поступает с гипсовой Медузой и письмом Чехова, и всякий раз внутренний голос не просто подсказывал – он кричал: да! Поэтому голову, до поры хранившуюся в ее комнате, она раздробила на мелкое крошево и закопала ее на заднем дворике виллы вместе с тубусом из-под сигары, в котором хранилось письмо. Двор Зета представлял собой далеко не образец садоводческого искусства: ни Нгуен, ни сам хозяин не появлялись там днями напролет, поэтому Татьяна надеялась, что свежезакопанную ямку никто не заметит. А само взрывоопасное письмо Костенко девушка там же, на заднем дворе, сожгла. Единственное, что осталось: координаты смертельной бомбы – в блестящую Танину память эти двенадцать цифр впечатались намертво: не забудешь, не сотрешь, не выжжешь!

Больше никаких отступлений от размеренной, словно в хорошем санатории, жизни на вилле Зета не случалось. Таня заставляла себя спокойно читать Ивлина Во в оригинале или подолгу беседовать с Нгуеном: вдруг тот проговорится, выдаст, в чем истинная суть Зета, каково его настоящее лицо? Однако развести вьетнамца получалось лишь на краеведческие или кулинарные темы.

И все-таки Татьяне не давало покоя ее нынешнее состояние. Она размышляла, беспрестанно ломала голову: а чем она может помочь себе сама? Как она – в своем стиле, не надеясь ни на кого – сумеет выбраться из переделки, в которую, благодаря неугомонному характеру и несчастливому стечению обстоятельств, опять попала?

* * *

Ангелос и Спирос провернули целую интригу ради того, чтобы в субботу их отпустили на дальнюю рыбалку одних. Ангелос регулярно и методично, всю неделю напролет, сверлил по этой теме мозг родительницы. Спирос действовал тоньше: без понуканий и пререканий мыл посуду и даже сходил с бабушкой на рынок, помог пакеты нести.

Нет, мальчикам и раньше, конечно, лодку доверяли, но позволяли рыбачить только на виду, в той бухте, на берегах которой расположился их городок. Теперь же друзья собрались за мыс – туда, где промышляли взрослые, а также парни постарше. Конечно, там улов был – не сравнить!

Упорство и настойчивость принесли плоды. Родители Спироса сдались первыми, еще в четверг. Правда, его бабушка (мамина мама) активно возражала, но ее доводы только подхлестнули отца не менять принятое им решение: мальчика отпустить! Родительница Ангелоса капитулировала в последний момент, вечером в пятницу, когда оба парня уже извелись.

И вот ранним утром в субботу с заранее проверенными снастями, с термосами с кофе и завернутыми в фольгу бутербродами, парни на лодке семьи Спироса вышли из порта. Сердца их бились в упоении, а душа переполнялась восторгом: они становились взрослыми!

Еще было темно, когда юные рыбаки заняли заветное место в защищенной от постоянного северного ветра необитаемой бухточке, где в это время года по утренней зорьке великолепно брала ставрида. Едва развиднелось, парни уже забросили снасти: лески с огромным количеством крючков и блесен. Всем известно, сколь глупа ставрида – чтобы ее поймать, не нужна даже наживка.

Вскоре небо слегка посерело, а юные рыбаки вытащили в лодку первый улов – штук тридцать ставридин. И тут Ангелос посмотрел в сторону берега, присвистнул и прошептал: «Глянь, Спирос!» – и указал рукой на берег. Спирос обернулся и увидел: на скалах, находящихся от них лишь в паре кабельтовых, неловко, боком, наполовину в воде, застыл белоснежный катер. Даже одного взгляда в сероватой утренней дымке хватило, чтобы понять: произошло кораблекрушение. Возможно, на катере находятся люди, нуждающиеся в помощи (подумал Ангелос). Возможно, на нем есть сокровища (предположил про себя Спирос).

Так или иначе оба мальчика быстро свернули снасти. Спирос стал дергать стартер мотора, невзирая на то, что отец просил идти по возможности все время на веслах и заводить движок только в самом крайнем случае: уж больно дорогой стала солярка. Но теперь наступал тот самый крайний случай, разве нет?

Мотор завелся. Совершив лихой разворот, Спирос направил лодку к берегу, прямо к потерпевшему бедствие катеру. На белом судне, лежавшем на боку среди скал, никто не подавал признаков жизни. «Вдруг катер пуст? – стремительно проносилось в головенке Спироса. – И никому не принадлежит? И никто не заявит на него права? Тогда он станет моим! Мы с отцом его починим! Заделаем пробоины – если они есть, ведь такая посудина огромные миллионы стоит – не меньше пятисот тысяч евро!»

В азарте мальчик подлетел на своей лодчонке почти к самому катеру. Заглушил движок. «Бросай якорь, Ангел! – скомандовал Спирос. – А не то прибой нас выкинет!»

Он всегда был ведущим в их дуэте, он всегда быстрее Ангелоса соображал и действовал, и тянул друга за собой. А тот смирился с ролью ведомого – зато он больше знал, и читал, и придумывал более интересные приключения. Вот и сейчас: он не исключал, что на катере есть раненые, и тогда он, наверное, сможет оказать им первую помощь, а потом они со Спири доставят их на своей лодке в больницу и станут героями газетных статей и телевизионных репортажей.

Спирос стал лихорадочно раздеваться. Совсем развиднелось: темно-серый воздух и море превратились в светло-серые, а макушка горы над ними даже окрасилась в солнечно-рыжий цвет. Мальчик скинул с себя одежду и в одних плавках лихо прыгнул в воду. Уже давно никто не купался, но вода еще была теплая, даже утром – во всяком случае, теплей, чем воздух. Осеннее море ласково – Спирос хорошо это знал.

Ангелос отдал якорь и неотрывно смотрел на друга: тот уже доплыл до катера. Вот он встал на подводную скалу у белого борта посудины (вода оказалась ему по пояс). Затем схватился за леер накренившегося в его сторону катера. Цепляясь за палубу, перелез в кокпит. Исчез внутри…

И вдруг до Ангелоса донесся отчаянный вопль друга. Вопль, от которого у него мурашки пробежали по спине, а волосы на руках встали дыбом. Вслед за криком на палубу чужого катера вылетел Спирос. Даже издалека было видно, что глаза у него словно превратились в огромные плошки.

Спирос поскользнулся, сорвался с дыбом стоящей палубы, хрястнулся плечом о леер, плюхнулся в воду. И диким кролем, отчаянно молотя руками, припустился к лодке. Ангелосом не надо было командовать (он ведь иногда слушался указаний друга, только чтобы доставить тому приятное). Вот и сейчас он самочинно сообразил, что надо выбирать якорь и заводить мотор. Он успел сделать и то, и другое и даже немного подплыть в сторону несущегося в воде Спироса. Но приятель не то что не оценил – даже не заметил его подвига. Он подтянулся за борт, перегнулся и плюхнулся в лодку, тяжело дыша.

Ангелосу не надо было также приказывать, чтобы он, не глуша мотор и не экономя солярку спиросовского папани, развернул лодку и взял курс на дом. Он понимал: чем скорее и дальше они уберутся от чужого катера – тем лучше. Мальчик только тихо спросил у приятеля: «Что там?» – и сердце его в ожидании ответа заныло то ли от восторга, то ли от ужаса. А Спирос, отдышавшись наконец, выдохнул:

– Там мертвяки. Двое. Мужчина и женщина.

– Как – мертвяки? – со щемящим и каким-то отвратительным самому себе любопытством спросил Ангелос. – Утопленники?

– Нет, – покачал головой друг. И прошептал: – Их убили. Они все голые и в ранах. А кровищи там!..

И тут его вывернуло наизнанку, он даже не успел перегнуться за борт, чтобы не испачкать лодку.

* * *

Отношения Тани с Зетом складывались… Да никак они, откровенно говоря, не складывались!..

Утвердив в первые пару дней свое моральное и интеллектуальное над ней превосходство и ее от него зависимость, мужчина успокоился. А Татьяна благоразумно не ставила его лидерство под сомнение, не нарушала установленных им правил. Поэтому по вечерам, когда они сходились в столовой ужинать, вещал в основном Зет.

Он оказался великолепным рассказчиком. За бутылкой хорошего вина или попивая в качестве диджестива виски или коньяк с сигарой, Зет повествовал о своей жизни: как учился в Штатах, как, вернувшись в Грецию, начинал и ставил на ноги свой бизнес, как боролся с конкурентами и управлял подчиненными. Порой декламировал вслух стихи – Йетса или Уитмена на английском, и даже Гомера на древнегреческом. Татьяна поражалась и даже слегка завидовала его памяти и мощному интеллекту. Пушкина (к примеру) в столь же впечатляющих объемах она припомнить не могла.

Но художественным чтением их вечера и заканчивались. Никаких поползновений для того, чтобы залучить девушку в кровать, Зет не предпринимал, и это – после недвусмысленных предложений, прозвучавших в первый же день, – выглядело даже удивительно.

Порой они вместе смотрели по телевизору новости – Би-би-си и, чтобы Татьяне было понятно, местный канал на английском. Вот и в субботу, девятнадцатого октября, захмелев от еды и вина, Таня одним глазом, откинувшись в кресле, следила за мировыми и европейскими новостями… А потом – всю ее расслабуху как рукой сняло. Едва Зет переключился на местный канал, Садовникова подпрыгнула, словно ужаленная.

На экране красовался белый катер. Тот самый катер, на котором она путешествовала вместе с французами. Он лежал на боку, на скале, на берегу безлюдного острова. Диктор за кадром повествовал:

– …был обнаружен сегодня на севере острова Китира. Внутри катера находятся обезображенные трупы мужчины и женщины. Документов при них не найдено, проводятся мероприятия по установлению их личности. В полиции нам подтвердили, что на телах погибших обнаружены многочисленные ранения. Такое впечатление, заявили следователи, что перед смертью убитых жестоко пытали. Журналистам также дали понять, что, возможно, страшная находка имеет связь с происшедшим в начале нынешней недели разбойным нападением на аукцион в Афинах…

Заметив реакцию Тани – странно было бы ее не заметить, она побледнела как полотно, – Зет прозорливо спросил:

– Это что, твои подельники?

И ей ничего не оставалось делать, как кивнуть. На ее глаза навернулись слезы.

Два трупа на катере – хоть их, щадя чувства зрителей, показали лишь мельком – явно были Мадлен и Жан-Пьер.

Но кто их убил? Почему? За что?

* * *

В ту ночь Таня долго не могла уснуть. Все думала и вспоминала бесшабашную троицу, с которой она пустилась в путь с острова Серифос… И их неожиданное превращение в настоящих коммандос на острове Фолихандрос… И то, как они спасли ее от неминуемой гибели от рук Костенко, и их лихой бейс-джамп в ночные черные воды Эгейского моря. И то, как Жан-Пьер разводил Татьяну – уговаривал присоединиться к их команде и пожить настоящей авантюрной жизнью… И ведь она ему почти поверила, а на деле троице всего лишь требовался сообщник, которого они собирались подставить в аукционном зале… И вот теперь убит Жиль, и двое других тоже… Вся троица мертва… Осталась одна она…

Кто убил французов? Кто отыскал Жан-Пьера и Мадлен? Кто охотился за ними? Может быть, те же самые люди теперь подбираются к ней, Татьяне?..

Окно в Таниной спальне было приоткрыто: она любила спать в прохладе и ненавидела кондиционеры. Вдруг она расслышала со двора тихий шорох: нет, это не ветер шелестел длинными листьями пальм, и не кошка пробиралась в кустах. Похоже было на легкую пробежку человеческих ног.

Садовникова мгновенно выскользнула из постели и бросилась к окну. Чуть отвела штору и успела заметить, как черная человеческая тень почти неслышно несется вдоль дома к заднему крыльцу.

Медлить было нельзя. Таня, в одной майке (дешевые подарки Зета сгодились в качестве ночных рубашек), босиком бросилась по коридору к спальне хозяина дома. Плевать на приличия!

Не постучав, она распахнула дверь в комнату Зета. Он не спал, высоко сидя в подушках, читал в свете ночника Библию, в левой руке его были четки. При виде Тани лицо его озарила довольная усмешка, он готов был произнести нечто вроде: «Я рад, что ты наконец-то пришла!» – но девушка резким движением прижала палец к губам и едва прошелестела:

– В саду какие-то люди. Они пошли к заднему крыльцу.

И тут вальяжный и довольный собою Зет преобразился. Его лицо в мгновение стало собранным, он одним рывком, совершенно бесшумно, вскочил с кровати, распахнул тумбочку и достал оттуда пистолет. «Ох, кто же он на самом деле, этот торговец оливками?! – мелькнуло у Татьяны. – Зачем ему пистолет в спальне?»

Зет как был, лишь в шелковой пижаме и босиком, сжимая одной рукой пистолет, другой нажал на кнопку мобильника. Татьяна даже не заметила, откуда он взял телефон – аппарат у него что, под подушкой лежал?.. Зет еле слышно проговорил в трубку: «Нгуен, тревога, атакуют дом, кажется, пытаются войти с заднего крыльца».

И тут снизу, с первого этажа, раздался едва различимый хруст стекла, а потом уже в доме, в холле, послышался легкий шелест шагов.

– Живо к черной лестнице, а потом вниз, в гараж, – прошептал Зет Татьяне, – я тебя прикрою, выходи из комнаты после меня.

И он осторожно, держа пистолет на изготовку, шагнул в коридор. Движения его были по-кошачьи плавными и уверенными – поневоле залюбуешься. Оглянулся направо, налево, показал Тане место позади себя и направил пистолет в сторону основной лестницы, сжав его обеими руками. Девушка на секунду замерла, выглядывая из-за его плеча.

И тут на главной лестнице появился человек – он был в черной маске, а глаза его прикрывал какой-то прибор.

Налетчик заметил Зета, но тот успел его увидеть и выстрелить на мгновение раньше, пуля поразила цель, потому что голова нападавшего дернулась, а секунду спустя раздался шум падающего на лестницу тела. От выстрела, прозвучавшего совсем рядом, в ушах Тани зазвенело – а через мгновение во всем доме погас свет.

– О, черт, – сказал Зет, – держись за меня.

Но в ту же секунду тяжелый удар обрушился сзади на Танину голову, и она соскользнула в небытие.


Часть IV

– Вы обязаны перевернуть там все!.. Но найти то, что должны! Или хотя бы – его следы. Вам ясно?

* * *

Тане снился сладкий сон. И очень реалистичный.

Она шла по мелководью, вдоль линии ласкового прибоя. Влажный песок массировал ступни, а теплые волны приятно щекотали лодыжки и голени.

Во сне она огляделась – и тут выяснилось: ба, да ведь она находится на острове Серифос – том самом, на который ее, беспамятную, выбросила судьба и злые люди. История повторялась?

Солнце садилось и освещало белое поселение на верхушке горы – то самое, где она жила у Димитриса и его бабки.

А здесь, внизу, на пляже, как раз рядом – ресторан, где она трудилась и где впервые встретилась с Зетом. И рукой подать до кондитерской, где Таня подружилась с французской троицей…

Но сейчас никого из ее знакомых нет с ней рядом. И она не спешит ни к кому на свидание, а просто гуляет. Но зачем-то идет почти по колено в воде. От этой прогулки – почему-то по морю – в душе потихоньку нарастает тягостное чувство. Сладость сна с каждой минутой превращается в тревогу.

А вокруг – и на пляже, и в воде – ни души. «Правильно, – понимает Таня, – сезон ведь уже закончился». Но почему она-то оказалась здесь? Почему бредет в воде вдоль берега? Этого девушка не понимает. Как не понимает и того, зачем она одета в красивое вечернее платье алого цвета, с глубоким декольте и обнаженной спиной. Платье довольно длинное, и ей приходится поднимать его, чтобы подол не замочило, а выйти из воды Таня (в своем сне) не может. От этого она тоже испытывает нарастающее неудобство, словно опять оказалась на этом пляже совсем голой.

А еще на Тане очень красивые и дорогие драгоценности. На шее – ожерелье с бриллиантовыми подвесками, на запястье – витой браслет белого золота, мочки ушей оттягивают серьги – их она не видит, лишь чувствует на ощупь: тоже наверняка блистательные и недешевые.

И вдруг она замечает: навстречу ей, тоже вдоль линии прибоя, идет Зет. Он почему-то одет в костюм рокера: кожаная косуха с заклепками, кожаные же штаны и высокие шнурованные ботинки – и в них он шлепает прямо по воде. Молодежный наряд ужасно ему не идет – из-за него стало особенно заметно, что он далеко не юн. Приталенная куртка подчеркивает обычно не видный, но теперь довольно объемный животик.

Лицо у Зета сосредоточенное, хмурое – он явно направляется к Татьяне для того, чтобы отчитать ее. Естественно, ей не хочется снова слушать его нотации. Однако она вдруг думает: нет, уж лучше пусть он заговорит. Ведь если он промолчит – значит, он умер. Покойники не разговаривают, когда ты их во сне видишь. А если он вдруг хоть что-то произнесет – значит, живой. И Таня начинает страстно желать, чтобы он хоть что-нибудь сказал – пусть даже ругается, устроит ей очередную взбучку… И вот – Зет подходит вплотную.

«Ну, говори же!» – хочется воскликнуть ей, но она не может. А Зет, вместо того чтобы сказать хоть что-нибудь, вдруг хватает ее обеими руками за запястья. Его пальцы, словно клешни, больно сжимают Танины руки. А потом он зачем-то с силой тянет Татьяну на себя, пытаясь повалить ее в воду.

«Что ты делаешь? – пытается крикнуть Таня. – Не надо, я испорчу платье!» Но голоса нет. Однако больше, чем за платье, она отчего-то боится за драгоценности, девушка почему-то знает, что от соприкосновения с водой они растают, словно сделаны из сахара.

И еще: ни в коем случае нельзя упасть в море. Потому что увидеть себя во сне в воде – плохая примета, означающая смерть. И Татьяна изо всех сил упирается, сопротивляется Зету. А он все тянет и тянет ее за запястья на себя и книзу – и вдруг, в какой-то момент, отпускает железную хватку.

Таня по инерции отшатывается назад, пытается отступить на шаг, чтобы удержать равновесие, но тут ее противник поступает коварно: ставит ей подножку и одновременно толкает в плечо – и она спиной летит, летит, летит в воду… И за долю секунды до того, как погрузиться в море, думает – обреченно и даже успокоенно: «Ну, все. Зет не заговорил – значит, он умер, и я тоже умру…»

И с этой мыслью она просыпается.

* * *

Сон оставил после себя тяжелое чувство. В первый момент, когда Татьяна открыла глаза, она долгое время не могла понять, где находится.

В особняке у Зета? Нет. На Серифосе у Димитроса? Тоже нет. На яхте у французов? Нет. А может, наконец, у себя дома, в новой квартире в Отрадном? А все, происходившее с ней раньше, все дикие и странные приключения ей просто приснились? Нет, к сожалению, тоже нет.

Правда заключалась в том, что она открыла глаза в помещении, где раньше никогда не бывала. И комната (если не считать, что она не помнит, как здесь оказалась) ей скорее нравилась. Она походила на номер в дорогой, пятизвездной гостинице на хорошем курорте. Чем-то сродни тому, в котором она некогда отдыхала на Мальдивах, – только лучше, просторнее и богаче.

Идеально чистое льняное белье, под которым нежилась Таня.

Добротная кровать из натурального дерева. Под стать ей тумбочка и шифоньер. Окно затенено бамбуковыми жалюзи. На комоде с зеркалом – букет роскошных тропических цветов.

В такой обстановке не хотелось вспоминать дурной сон. Нет, сны – пустое. Особенно такие, как у нее сейчас. Ведь ее явно опять напичкали каким-то препаратом…

Таня совершенно не помнила – как же она очутилась в этой красивой, чистейшей комнате. Но, в отличие от пробуждения на острове Серифос, в голове, слава богу, хотя бы сохранились детали того, что с нею происходило раньше – вплоть до той минуты, когда она, стоя за спиной Зета в коридоре его особняка, вдруг почувствовала, как сзади ее ударили по голове… Она помнила аукцион, виллу с бассейном, Нгуена. Помнила известие о гибели французов, письмо Костенко и ночную перестрелку… А вот что творилось с нею после того, как она потеряла сознание?.. Или – что творили с нею?..

Да уж! Ведь кто-то как-то переместил ее сюда, в роскошную комнату с окном, завешенным бамбуковыми шторами. А на запястьях у нее откуда-то взялись красные круговые следы: легкое кровоизлияние. (Вот почему ей снилось, что Зет хватает ее за запястья!) Такие следы уже красовались на ее руках однажды[17]. Их обычно оставляют наручники.

Значит… Значит, ее похитили. Опять похитили.

Но кто? И зачем? И где она находится?

В этом требовалось разобраться – и срочно.

Таня вскочила с постели. От резкого движения она почувствовала головокружение и дурноту. Состояние было похоже на то, в котором она очнулась на острове Серифос (значит, и он тоже не случайно ей снился!). Ее действительно снова чем-то опоили. Но, слава богу, сейчас Таня ведала, что она – это она. Не русская и не Ассоль. Она – Таня Садовникова. Вдобавок одета Таня была в ту же самую майку, в которой вскинулась ночью со своей кровати в особняке Зета.

Таня босиком прошлепала от кровати к окну. Голова слегка кружилась. Пол приятно холодил босые ступни – он был плиточным, как принято в жарких странах, и ей вдруг ужасно захотелось приложить к его прохладе свой горячий лоб.

Но она взяла себя в руки, подошла к окну и нетерпеливо подняла бамбуковое жалюзи. Пейзаж за окном словно полыхнул ей прямо в глаза яркими красками – Татьяна аж отшатнулась.

Ей потребовалось несколько минут, чтобы после полутьмы комнаты привыкнуть к буйству царящих на воле цветов.

Интенсивно-голубое небо.

Влажная зелень тропических растений.

Красные, розовые и желтые взрывы южных цветов.

До невозможности слепящее солнце.

Мельчайший и белейший песок.

И – ни единого следа человеческой деятельности: ни шезлонгов или бассейна (они были бы здесь органичны, если исходить из санаторного комфорта ее комнаты и тропической природы вокруг). Однако не видать ни машины в камуфляже, ни вооруженного охранника (чего можно было ожидать после похищения). Но, где бы Татьяна сейчас ни находилась, она уверена была в том, что это – не Греция. И даже, похоже, – не Средиземноморье. Такая яркость солнца и немыслимость красок поздней осенью может быть только где-нибудь в тропиках, ближе к экватору. Так где же она находится?

Ослепительный свет резал глаза, заставлял жмуриться. Таня снова опустила жалюзи. Сколько природу ни рассматривай, вряд ли она даст ответ на вопрос, где Таня оказалась. Ей вдруг вспомнился бессмертный роман: «…брошен Ялту гипнозом Воланда…» – и она в голос хихикнула: наркоз, в котором она пребывала во сне, видимо, продолжал действовать. «Каким таким, интересно, гипнозом меня перебросили из Афин в тропики?»

И тут она почувствовала неприятный запах. А через секунду осознала, что пахнет потом. А еще спустя мгновение поняла – столь противного чувства она не испытывала никогда! – что на самом деле попахивает от нее. Чувство было ужасно неприятным, и тогда Татьяна бросилась к одной из дверей, ведущей из комнаты. Распахнула ее и поняла, что попала по назначению: это была ванная. Сверкание зеркал, фарфора, плитки, кранов снова ослепило девушку. (Пожалуй, препарат, которым ее усыпили, сказывался на зрении: яркие краски и сильный свет резали глаза.) Садовникова прищурилась и осмотрела ванную. На вешалках насчитывалось не менее дюжины полотенец разного размера и пара белоснежных махровых халатов. Таня включила воду – она потекла исправно, холодная и горячая – и огляделась в поисках шампуня. Шампунь, гель, кондиционер и пена имелись – в крошечных пузырьках, какие обычно встречаются в отелях, однако здесь на флаконах не значилось ни названия гостиницы, ни производителя: одни лишь безразличные буквы: SHAMPOO да SHOWER GEL.

Таня залезла в ванну и когда – с редким наслаждением! – подставила наконец свою голову и плечи под ласковый ток воды, то вдруг отчетливо поняла – словно бы ей кто-то прошептал, подсказал, вложил в уши: «Это приключение будет твоим последним».

– Почему? Потому что меня убьют? – спросила она чуть не вслух, все еще под впечатлением от предутреннего кошмара.

Но бог, или судьба, или интуиция теперь безмолвствовали. И тут Татьяна, стоя под ласковым душем – неизвестно где она находится, даже на каком континенте! – сказала себе… Дала что-то вроде обета… Ситуация действительно благоприятствовала тому, чтобы давать обеты. Особенно в свете того, что ее вновь похитили и перенесли незнамо куда и опять украли часть ее личного времени и пространства… Плюс к тому подействовал предвещавший трагедию сон… Так вот, сказала она себе, если она выживет и вернется в Москву живой и невредимой, все – хватит. Баста. Она больше не выискивает приключений на собственную голову. Она не занимается розыском сокровищ – даже если ей дадут наивернейшую карту с координатами их захоронения. И не затевает никаких самочинных расследований. И не помогает вызволить из беды ближнего своего – или тем паче дальнего. И, уж конечно, никак не откликается на послания преступников и террористов – каковым, безусловно, являлся Ансар.

Все! С нее довольно! Пора вести тихую буржуазную жизнь. Спокойно работать в своем рекламном агентстве (если ее, конечно, еще не выгнали за нынешнюю длительнейшую отлучку). Ну а если вдруг выгнали – она найдет другое место службы.

И выйдет в конце концов замуж. За тихого и даже скучного парня – чтобы он, порой насильно, сдерживал ее безумные порывы. И еще – пора забеременеть. И уйти в декрет. И родить ребеночка. А потом еще одного. А еще лучше двоих разом, близнецов, чтобы одним махом отмучиться с пеленками, коликами и ночными воплями.

«Ишь ты! – пресекла Татьяна собственные мечтания (она все стояла под душем и наслаждалась водой и ароматным шампунем). – Как говорит мама, хотя бы одного смоги родить!.. Или даже не так: сперва из этой переделки выберись, а уж потом о муже с детьми думай… Но как бы то ни было (бесповоротно решила она), моим похождениям – конец. Если убьют – они закончатся по вполне понятной причине. А коли останусь жива – закончатся потому, что я выхожу в отставку. Вы слышите, все?! – даже прокричала она вслух, перекрывая шум воды. – ПРИКЛЮЧЕНИЯМ – КОНЕЦ!»

Странно, вроде совсем не о том ей следовало размышлять и рассуждать сейчас. Надо ломать голову, где и почему она очутилась и каким образом отсюда выбираться, но… Почему-то принятое ею решение неожиданно успокоило Татьяну и добавило ей душевных сил. А контрастный душ явно прибавил сил физических.

И после того, как Таня привела себя в порядок и уложила волосы феном (тоже нашедшимся в ванной), и полюбовалась – да, несмотря ни на что, полюбовалась! – собой в зеркале, она вдруг ощутила дикий, неправдоподобный аппетит. «Если они меня сейчас не покормят, – залихватски подумала она, – кем бы эти самые они ни были, разобью, к чертовой бабушке, окно и убегу в джунгли: бананы и финики собирать!»

Однако когда она в халате вернулась в свою комнату – постель ее оказалась уже застелена, а на покрывале лежала записка, написанная по-английски (и оттого звучавшая изысканно вежливо):

«ТАНЯ, ЖДЕМ ВАС К ОБЕДУ. НАПРОТИВ ВАШЕЙ КОМНАТЫ ЧЕРЕЗ КОРИДОР – СТОЛОВАЯ. ОДЕТЬСЯ МОЖНО ПОВСЕДНЕВНО. ВАША НОВАЯ ОДЕЖДА – В ШКАФУ».

Как неведомые они узнали, что она проснулась и пошла в душ? Наверняка комната скрытыми видеокамерами нашпигована! Никакой частной жизни: вошли, потихонечку застлали кровать и оставили записку… Что ж, будем надеяться, что в ванной за ней не наблюдали…

Татьяна подошла к платяному шкафу. «Ну, если эти гады опять китайскую дешевку, в стиле Зета, мне подсунут!..» Однако в шифоньере висела нормальная одежда – не дизайнерская, конечно, но уровня «Маркса и Спенсера»: качественно и среднедобротно. Фирменную марку Тане, однако, определить не удалось, потому что все ярлыки с блузок, брюк и шортов были спороты. (Где-то она уже видела подобное, вот только никак не могла припомнить где – голова еще соображала плоховато, как после лихой студенческой вечеринки, когда мешаются водка и пиво, мартини и коньяк.)

Таня выбрала из шкафа несколько вещичек и примерила их в ванной. Все размеры оказались в точности ее. Наряды сели идеально. Девушка предпочла полотняные брюки и открытый топик – за время странствий с французами ее плечи и руки прекрасно загорели (чего не скажешь о ногах). А мокасины Татьяна надела свои – они стояли, тщательно кем-то вычищенные, у кровати.

Стараясь не задумываться, в чьих на сей раз она находится руках, Садовникова вышла из комнаты (та оказалась незапертой), пересекла коридор (он уходил вдаль метров на двадцать, словно гостиничный, и в нем было пусто, лишь по обе стороны – несколько затворенных дверей) и толкнула дверь в столовую.

Огромная комната блистала скромным великолепием. Бамбуковые жалюзи на французских окнах – до пола – были опущены и не мешали воспринимать интерьер. Овальный стол – накрыт на две персоны. (Опять – на две!)

Посверкивали серебряные приборы. В бокалах отражалась вычурная люстра горного хрусталя. Два кожаных кресла, поставленные напротив друг друга подле стола, прямо-таки манили к себе обещанием блаженного комфорта. А на стене висела картина – всего одна, небольшая. Таня подошла поближе, вгляделась. Однако! Она узнала полотно. То была одна из многочисленных «Кувшинок» Клода Моне. Садовникова ни на секунду не усомнилась в том, что холст – подлинник, и она явно его видела раньше и задалась вопросом – когда: нет, не в Пушкинском музее, не в д’Орсэ и не в Эрмитаже, а…

Удивительная догадка стала помаленьку оформляться в ее голове – и в ту же самую секунду в дверь вошел чернявый быстрый красавец. Он пересек гостиную, вплотную подошел к изумленной, шокированной Тане и взял обе ее кисти, мгновенно похолодевшие, в свои нежные теплые руки.

– Наконец-то я тебя нашел, Таня… – промолвил он и склонил перед нею голову.

– Ансар… – прошептала она. – Ты не погиб…

– Я тебя так долго искал, – повторил араб.

Это и в самом деле был он, Ансар, уже похороненный всеми и теперь чудесным образом воскресший!

– Что происходит? – прошептала потрясенная Таня.

– Наконец-то ты дома.

– Я? Дома? – удивилась она.

– Вот именно. Теперь все это принадлежит тебе.

Араб обвел широким жестом столовую, а затем подошел к жалюзи и поднял их. В окно снова ударил блеск ослепительного дня: пальмы, песок и где-то вдалеке, в прогалах деревьев, – очень синее море.

– Да, оно твое, Таня… – повторил шейх. – И этот дом, и этот остров…

– Приятно, конечно, – светски улыбнулась она. – Но можно поподробнее?

Сохранять хладнокровие стоило ей немалых усилий: слишком уж потрясло ее явление воскресшего Ансара.

Шейх быстро молвил:

– Я хочу подарить тебе остров.

– Подарить?! – не смогла сдержать удивления Татьяна. – А с какой стати столь роскошный подарок?

– Ни один подарок в мире, – с ветвистой восточной любезностью молвил Ансар, – не будет достоин твоей красоты, ума и элегантности.

Таня приняла игру. Это досталось ей немалыми усилиями: нервы, в результате всех приключений последних дней, из-за неизвестных химических веществ, которые в нее, бесчувственную, вливали, были совершенно расшатаны. Хотелось то плакать, то смеяться – попеременно, с интервалом в две секунды. Однако она, стараясь попасть в тон шейху, проговорила:

– Хоть русская пословица и гласит, что дареному коню в зубы не смотрят… Но есть и другая, про кота в мешке. Поэтому, прежде чем принять твой дар, я хотела бы осмотреть остров…

Боже, что она несет?

Однако Ансар, кажется, совершенно не удивился. Спокойно произнес:

– О да, прекрасно, мы займемся осмотром твоих владений после обеда.

– Но где хоть, – с несколько нервным смехом вопросила Таня, – в каком полушарии он находится? Да и мы с тобой сейчас тоже?

– В Западном, – любезно молвил Ансар. – Это Карибы. До Кубы – рукой подать. До Флориды – тоже.

– Далеко же вам понадобилось меня тащить, – с холодным неудовольствием молвила Таня. – И что вы мне…

– Минуточку, прекрасная Татьяна, – перебил ее шейх, он даже не дал ей договорить, не то что утрудил себя извинениями, – давай прикажем подавать обед, по-моему, ты, – его тон стал неожиданно участливым, – очень проголодалась. А о делах мы потолкуем после трапезы. Тебе следует немного прийти в себя.

Он заботливо отодвинул для нее кожаное кресло и помог усесться – тоже что-то новенькое, прежде подобными мелочами не утруждался. Сам занял место визави. И ровно в тот миг, когда Ансар положил салфетку на свои колени, в двери вошли официанты. Один катил тележку с яствами, двое других, спросив обедающих, что каждый будет пить, стали разливать в бокалы вино и воду.

– Я помню твои предпочтения в еде, – тоном заботливого папочки сказал шейх. – Ты любишь, когда много, вкусно и просто, без затей. Поэтому я приказал приготовить для тебя коктейль из морепродуктов и бифштекс из рыбы-меч. Все выловлено сегодня утром. Добро пожаловать в рай!

И Ансар приветственно поднял бокал с вином. Небрежным жестом другой руки он отослал официантов прочь.

В мыслях Татьяны царила полная сумятица, и потому она решила никаких вопросов пока не задавать. Сперва поест и попробует прийти в себя после явления похороненного любовника.

А шейх – он явно пребывал в прекрасном настроении – был, несмотря на обещание отложить дела на послеобеденное время, говорлив.

– Жить на собственном острове оказалось намного комфортнее, чем на яхте, – молвил он. – За прошедший месяц я сполна это оценил. Полагаю, понравится и тебе. Конечно, в сравнении с собственным теплоходом немного теряешь в мобильности, зато ты гораздо более автономен. И намного меньше от чего-либо зависишь. Не нужно постоянно заходить в дурацкие порты, чтобы пополнить запасы горючего, пресной воды и пищи. Здесь, на острове, мы получаем воду сами, и энергию тоже – действуют солнечная, геотермальная и ветровая электростанции. Продуктов – даже если мы будем совершенно отрезаны от мира – в подземных хранилищах хватит лет на пять как минимум. Конечно, не все можно выращивать на месте, требуется завозить некоторые деликатесы, не получается с шампанским, виски и вином – хотя собственного изготовления ром и сигары уже есть, напомни, за ужином я угощу тебя, самобытный вкус!..

Таня ела, не глядя на своего сотрапезника. Голова ее по-прежнему слегка кружилась, а болтовня Ансара впивалась в мозг. Однако с каждым глотком еды и вина ей становилось лучше. Постепенно к ней возвращалась способность мыслить. И задавать вопросы.

«Нет, конечно, это – Ансар, а не его двойник – то же лицо, и шрамик над бровью, и тембр голоса, и руки, и фигура, и даже запах. Это не скопируешь. Но как он уцелел при взрыве? Почему жив?»

А шейх продолжал распространяться:

– Конечно, мне вначале довольно трудно было привыкнуть к отсутствию развлечений. И особенно почему-то к своему новому имени. Жак Симон, как тебе нравится? Француз по паспорту, а матушка моя из Алжира – чтобы ни у кого не возникало вопросов по поводу моей восточной внешности. Все документы подлинные, биография реальная…

– Как я здесь оказалась? – строгим голосом прервала шейха Татьяна.

– Желаешь знать? Не закончив обеда? Изволь. Мои люди тебя похитили. Нашли, слава Аллаху, и выкрали – прямо из лап церэушника Зета.

– Зет – «церэушник»? – изумилась девушка.

– Да, как и все – или почти все люди, которые встречались на твоем пути последний месяц. Из-за которых ты перенесла столько страданий. Я давно утверждаю: практически все беды в этом мире, и войны, и страдания людей, так или иначе организует пухнущая в довольстве, жиреющая Америка!

Таня оставила без внимания политический выпад Ансара и вопросила:

– Как получилось, что ты жив? Ведь я сама видела тебя на «Пилар» за десять минут до взрыва…

Шейх усмехнулся:

– Помнишь мою подводную лодку? Ведь мы на ней с тобой, кажется, прогуливались…

– Ах, вот оно что…

Таня начала догадываться. И спросила в лоб:

– Значит, не было никакой карательной акции? И никакие спецслужбы тебя не убирали?

Ансар лишь чуть заметно усмехнулся. А Таня продолжала:

– Значит, ты сам устроил взрыв «Пилар»? И улизнул с нее на подводной лодке?

Ансар опять ничего не сказал – впрочем, его довольное, сияющее лицо само по себе стало исчерпывающим ответом на все Танины вопросы.

– Зачем тебе понадобилось инсценировать покушение на себя самого?! – воскликнула она. – И зачем так сложно – взрывать огромный теплоход? Зачем ты погубил такую красоту – «Пилар»!

– Что толку скорбеть о материальных потерях, – философски заметил шейх. – Всевышний, во всяком случае, этого не рекомендует. Всем людям (и мне тем более) время от времени полезно менять место жительства.

– Ага, а заодно имя… От чего ты сбежал, Ансар? – требовательно спросила Татьяна. – От закона, от долгов?

– Воистину, ни одной женщине на свете, – словно бы в сторону подал реплику собеседник, – более того, ни единому человеку во всем мире я не позволяю говорить с собой в таком тоне. Почему я разрешаю это тебе?

– Потому что я тебе нужна, Ансар! – усмехнулась Татьяна. – Не знаю точно, для чего на этот раз, но наверняка опять зачем-то понадобилась.

– А может быть, – с улыбкой возразил араб, – тебе многое здесь позволяется оттого, что ты прекрасна и умна? А разговор с тобой привносит в мою жизнь ту самую соль, какой не дождешься от других молодых особ?

«Иногда мне хочется бросить пригоршню соли в твои глаза! Расцарапать в кровь твое лицо!» – с нарастающим раздражением подумала Татьяна, но все же поостереглась озвучивать свою мысль. Сделала глубокий вдох, чтобы смирить собственную раздосадованность, и, стараясь быть спокойной, спросила:

– И все же ответь мне. Зачем я понадобилась тебе на яхте? Зачем ты меня вызвал в Египет? На обреченную уже «Пилар»?

– Я просто хотел тебя видеть, моя красавица, – развел руками Ансар. – Всевышний, посылающий нам любовь, порой рассылает ее не глядя.

«Только не надо парить мне мозги, что тебя, после семилетнего забвения, вдруг снова осенила любовь ко мне! – чуть не выкрикнула Таня. – Да ведь и тогда, семь лет назад, ты, по правде говоря, не любил меня, а просто использовал. Это я купилась на твою уверенность в себе, красоту и ласку! Наверняка ты использовал меня, и когда приглашал в Египет…»

И разгадка, ясная и простая, внезапно пришла ей в голову.

– Значит… – прошептала девушка. – Значит, ты просто хотел, чтобы я была свидетелем… Чтобы смогла рассказать о взрыве «Пилар» и о том, что я видела тебя там, на борту, буквально за минуты до взрыва… Чтоб я засвидетельствовала, что ты действительно погиб…

Ансар устремил на нее огненный взор:

– Повторяю: я просто хотел тебя видеть. Попрощаться с тобой – от лица шейха Ансара Аль-Кайаля. И очень жалел впоследствии, что на борту «Пилар» разговор у нас не получился. Но, несмотря на то что я прежний исчез и оборвал практически все связи и привязанности, я планировал, когда ты вернешься в Москву, снова послать за тобой.

– Все ты врешь…

– А то, что я был с тобой в тот раз, на «Пилар», недостаточно вежлив и, возможно, порой даже груб, – это объясняется только нервами, я переживал тогда из-за того, что задумал… Прости меня…

В первый раз в жизни Таня слышала из уст шейха слова извинения. На душе у нее потеплело, и она – о, как женщины любят обманываться, покупаться на сладкие речи! – она уже почти готова была опять простить Ансара, но все-таки не впустила в себя теплый комок, готовый растечься по ее телу. Насколько могла жестко, спросила:

– О том, что со мной творилось дальше, после взрыва, – ты знал?

Ансар – скользкий, как всегда, – ушел от ответа.

– Я с горечью убеждаюсь, – задумчиво заметил он, – что мир состоит из подлецов, невежд и идиотов. Я, разумеется, не имею в виду присутствующих. Ты прекрасна и умна. Но ты одна такая. А в тупости или подлости человечества в целом я даже не сомневаюсь. Чистую душу, послушную и верную, можно найти лишь среди тех, кто пасет коз высоко в горах или охотится на китов в пустынных водах океана. Но… Верным и умным не бывает ни один из тех, кого затронула так называемая культура – по преимуществу американского образца. Ни на кого нельзя положиться…

– Ты о чем?

– Я о людях. О многих людях. Начиная с Халида, который тогда, в день взрыва, вез тебя на вертолете в аэропорт Каира. Откуда, о всемогущий Аллах, ему пришла в его поистине больную голову безумная мысль, что ты – русская агентесса, спецназовка? Что это ты взорвала «Пилар» вместе со мной? Каким образом ты могла это сделать – ты ведь прилетела на рейсовом самолете, и твой багаж наверняка тщательно досматривали?.. Но он вбил себе в голову, что это ты доставила на борт взрывчатку и тебя следует не в аэропорт отвезти, как я велел, а в лапы моих бывших товарищей по джихаду… Ну, конечно, зачем исполнять мои приказы – я ведь в представлении этого тупого ублюдка был уже мертв! Я всегда ценил Халида – за исполнительность и полное отсутствие воображения. Но что он натворил после взрыва, о боже!.. Зачем он, безмозглый ишак, проявил инициативу и стал звонить, да еще по спутниковому телефону, этим людям?! Уму непостижимо! Я всегда считал: кто-кто, а Халид всегда выполнит любой мой приказ, каким бы тот ни был, с улыбкой на устах и буквальной точностью. Как же я в нем ошибался! Вот какие плоды приносит просвещение, вот результат обучения в Оксфордах и Гарвардах! Я бы лично перерезал Халиду глотку! Жаль, что он тоже, как и ты, попал в лапы американцев и его уже вряд ли достанешь! Ну, ничего: «штатники» о нем позаботятся по-своему… Фарисейски стеная о правах человека, они будут его пытать мягко, интеллигентно: не давая спать и заливая в глотку воду. Может быть, он действительно заслужил медленную пытку – но я с гораздо большим удовольствием влил бы ему в рот расплавленный свинец!

В той гневливости, с которой шейх распекал исполнительного прислужника, Татьяне почудился привкус его собственной вины – вины перед нею, которую Ансар осознавал и в которой, видимо, не готов был повиниться вслух.

– Значит, – скривив губы и буравя шейха взглядом, спросила Таня, – ты не подумал, что многие, узнав про мой отлет с борта твоей яхты за десять минут до взрыва, решат, что это я тебя прикончила?

– Так подумали только эти шакалы – американцы, – последнее слово Ансар произнес с невыразимой гадливостью. – Это они, поганые церэушники, пытали тебя и мучили, издевались над тобой. Калечили твое здоровье и психику – и, наконец, так и не сломив тебя, выбросили на дикий остров одну, без памяти, без денег, без одежды!

Ненависть к американцам, звучавшая в голосе шейха, была столь горяча, что он – впервые за все время их с Таней знакомства – даже говорить стал не вкрадчиво, как обычно, а громко.

– Я был уверен, что ты погибла, – голос шейха послушно дрогнул, – боже, как я тебя оплакивал!..

«По-моему, он слегка переигрывает, – подумала Татьяна. – И изображая горе и радость, что наконец обрел меня. И изъясняясь в ненависти к церэушникам и „штатникам“ вообще. Не следует забывать: Ансар, если и не прямой мой враг, то, во всяком случае, презренный подставщик. Из-за него у меня были грандиозные неприятности семь лет назад. Благодаря ему и его дурной идее инсценировать собственную смерть я столько ужасов перенесла сейчас. Не надо ему верить. И не надо, ради бога, снова в него влюбляться. Пусть он будет трижды красив, сладкоречив и богат!»

– Однако, хвала Всевышнему, – продолжал Ансар, – мне стало известно, что ты все-таки жива, что поганые америкосы выбросили тебя, нагую, на один из греческих островков, и тогда… Тогда я послал людей искать тебя…

– Послал людей? – удивилась Таня. – Каких еще людей?

– Я вынужден еще раз повторить: увы, слишком многие вокруг испорчены современным образованием и внедренной американцами повсюду жаждой наживы. Эта культура чистогана – она как чума, как рак! Она превращает людей в презренных лжецов и предателей. Аллах лишил меня разума в тот момент, когда я связывался с теми презренными наемниками. Я решил не использовать тогда собственных слуг и действительно преданных мне людей. Да и плохо они знали европейские реалии, чтобы исполнять столь важное и кропотливое задание – найти тебя. Поэтому, впервые в жизни, я воспользовался услугами наймитов…

И тут Таня догадалась.

– Французы?! – выдохнула она. – Жан-Пьер, Мадлен и Жиль? Они работали на тебя?

– О, уи, – вздохнул шейх. – И – увы. Мне даже специально пришлось ехать в Марсель, чтобы нанять их, а они… Они из двух моих заданий провалили оба, да еще пытались бежать!

– Два задания? У французов было два задания? Какие же?

Татьяна думала, что Ансар, как всегда, уйдет от прямого ответа, однако тот, на удивление, признался:

– Первое и, конечно, главное, – привезти тебя, живую и невредимую. И второе: таким же, живым-здоровым, доставить мне подлого предателя Костенко-Чехова… И что в итоге? Костенко французы застрелили…

– Они убили его, спасая меня, – напомнила Садовникова.

– Жиль доложил мне об этом на следующее утро, и, только благодаря тому, что они сберегли тебя, я их простил на первый раз. И дал им еще один шанс… Но со вторым заданием они напортачили еще больше, и это переполнило чашу моего терпения!

Тут Таня вспомнила страшные кадры, увиденные по греческому телевидению: опрокинутый катер на мели, изуродованные тела в трюме…

– Это ты убил французов? – уставилась в глаза шейху Таня.

– Не я, – Ансар сделал небрежно-величавый отстраняющий жест, – но мои люди. Согласись, французы заслужили смерть. Во время аукциона они подставили тебя. Они подвергали тебя риску. В конце концов, они тебя опять потеряли. И драгоценности, которые я просил их похитить, они решили присвоить себе.

Перед глазами Татьяны пролетели смеющиеся лица французов – какими она увидела их в первый раз в кондитерской на Серифосе. Они тогда, да и долгое время позже, казались ей веселыми и ловкими авантюристами навроде д’Артаньяна. И пусть они на аукционе даже ее подставили – они не заслужили той ужасной смерти, которую благодаря Ансару обрели…

– Аукцион… – прошептала Таня. – Ты знал и о нем…

Пока их разговор с шейхом не касался головы горгоны, письма Костенко и его последней тайны, однако Садовникова почти не сомневалась, что скоро речь зайдет и об этом. Но… Она не хотела затрагивать тему первой.

И до сих пор не знала, как держаться, когда шейх заведет сей разговор. Может, все отрицать: не знаю, не ведала, не видела? Но… что известно Ансару? Что ему может быть известно? Они в свое время были так близки с Костенко…

И, чтобы оттянуть неизбежный разговор, она сказала:

– Вот мы и пообедали… Было вкусно… Но, увы, не говорить о делах не получилось… Так что с островом?.. Мне будет позволено осмотреть то, что ты мне собираешься дарить?

Шейх спросил галантно:

– Может быть, десерт? Диджестив? Кофе?

– Нет, спасибо.

Вино и еда и впрямь оказались прекрасными: бодрили, но не тяжелили; веселили, а не усыпляли.

Ансар помог Татьяне встать, распахнул перед ней французское окно. Полуденный влажный тропический зной ворвался в комнату. Они вдвоем ступили на песок и очутились в роще тропических деревьев (их названий Таня не знала). Листья походили на акацию, однако цветки были большими, красными и одуряюще сладко пахли. Девушка заметила, что к каждому деревцу подведены трубочки искусственного полива.

Заметив ее мимолетный интерес к поливальной системе, шейх не без гордости пояснил:

– Здесь, на острове, действует сложная и весьма эффективная система добычи, сбора и опреснения воды. Не буду вдаваться в подробности, как она работает, это женщине совершенно неинтересно, но самое главное, в смысле водоснабжения остров совершенно автономен. То, чего мне так не хватало на «Пилар».

Они прошли через рощицу по направлению к берегу. Началась полосочка белого песчаного пляжа, а за ним во всю ширь раскинулся океан: громадный, величавый, темно-синий.

На расстоянии километров двух от берега выделялся белизной песка и зеленью пальм еще один островок.

А здесь, на пляже, далеко в море выдавался причал. К нему были пришвартованы два одинаковых белоснежных катера, похожие внешне на «Примаверу», на котором Татьяна путешествовала с несчастными французами, но только размерами побольше.

«Надо не поддаваться очарованию Ансара, – снова подумала Садовникова. – Сущность его предельно проста: он не просто человек чуждой культуры (что сам постоянно подчеркивает). Главное, он – безжалостный убийца».

А шейх нежно придержал ее за руку и молвил:

– Тот остров, что напротив, – мой. Он чуть больше, чем твой, и несколько подороже. Мило, не правда ли? Будем ездить друг к другу в гости. Один из этих катеров, – взмах рукой в сторону причала, – станет твоим.

Они подошли к береговой кромке. Вода оказалась изумительно прозрачной. На мелководье кружил живой шар из мириад мальков. Он вздувался и опадал, меняя очертания.

Нежно взяв за плечо, Ансар развернул Таню спиной к океану. Сквозь просветы в деревьях открылся вид на дом, который они только что покинули. Он был белый, одноэтажный. Крыша его сверкала панелями солнечных батарей. Чуть в стороне от здания лениво вращали лопастями два высоченных ветряка.

– Дом не очень велик – одна хозяйская спальня, четыре гостевых, но, полагаю, одной тебе хватит. Есть гостиная, тренажерный зал, кабинет. На заднем дворе – бассейн. Слуги живут отдельно, дом для них – в центре острова. Сам остров также довольно компактен: около ста пятидесяти метров в поперечнике.

В тоне Ансара послышались хвастливые нотки, словно агент по продаже недвижимости расхваливал свой товар.

– Посмотрим остров весь, целиком? – осведомился шейх.

От ярких красок и немилосердно палящего солнца у Тани опять слегка закружилась голова.

– Нет, спасибо. Я ведь без головного убора и солнечных очков.

Ансар немедленно вытащил из кармана крошечную рацию.

– Сейчас прикажу принести.

– Нет, пойдем лучше в дом.

– Тогда велю подавать десерт. – Раз уж Ансар вытащил рацию, он просто должен был сказать в нее несколько слов. – Насколько я помню, ты отдаешь предпочтение эспрессо.

– Двойному эспрессо.

Шейх произнес по-арабски несколько слов в рацию и предложил Тане руку. Она оперлась на нее, и они побрели по песку к дому.

– Сколько же стоит такое великолепие? – осведомилась девушка, когда они снова оказались в тени деревьев с красными цветками.

– Зачем тебе знать?

– Но ведь содержать такой остров довольно дорого…

– Не беспокойся. У тебя не будет проблем с деньгами.

А когда они входили в прохладу дома – снова сквозь французское окно, – Ансар сказал:

– Тебе осталось только подписать документы – и остров немедленно, вместе со всеми постройками и службами, даже со всем персоналом, перейдет в твое владение. Кстати, знаешь, кто будет возглавлять штат твоей личной прислуги? Угадай.

– Представления не имею.

– Твоя любимая Марселла.

– Правда? – расплылась в улыбке Таня, вспомнив очаровательную толстенную негритянку. – Она жива?

– А почему нет? – передернул плечами шейх.

– Она сейчас здесь?

– Приедет, как только ты вступишь в права собственности.

В столовой на крахмальной скатерти уже дымился кофе и истекала медом нежная пахлава. Несмотря на все уговоры, обращенные к себе, – быть жесткой и остерегаться шейха, – Таня села за стол ошеломленная, с кружащейся головой. А шейх отодвинул ей кресло и, помогая усесться, нежно поддержал за руку. Похоже, Ансар опять переигрывал ее. Она снова попала под обаяние его могущества. Под блеск и силу его очарования, основанного на деньгах, власти и непоколебимой уверенности в себе.

К тому же он был очень внимателен и нежен… Да, это потрясающее сочетание: сила и ласка… Для нас настолько непривычно… Ведь в России если мужик силен – значит, одновременно груб и с женщиной тоже… А коли он с нею ласков – значит, патентованный хлюпик…

«Чары, рассыпьтесь!»

Отхлебнув кофе, Таня осведомилась самым деловым голосом, на который только была сейчас способна:

– И все-таки: целый остров… За что мне такой подарок?

– Разве подарки, особенно женщинам, дарят за что-то? – Ансар послал ей ослепительную улыбку. – Их дарят красавицам просто потому, что они живут на свете.

– Демагогия, – намеренно жестким тоном бросила Татьяна.

Несмотря на все очарование Ансара, витало меж ними и нечто недосказанное, напряженное. Садовниковой вспомнился психологический силлогизм: когда запрещаешь себе думать о белой обезьяне, мысли обязательно то и дело соскальзывают именно к ней. Вот и сейчас: она постоянно вспоминала голову горгоны… Убитого Костенко-Чехова… Его последние слова… Его письмо…

И она не выдержала, спросила первой:

– Зачем французам понадобился Костенко-Чехов?

Ансар одним глотком допил кофе и промокнул губы салфеткой.

– Возмездие нашло предателя, разве нет? Он ведь не только тебе и твоей стране многое задолжал, но и мне тоже…

– Но ты ведь говорил, что недоволен, что французы его убили. Ты хотел, чтобы его доставили к тебе живым. Зачем?

Ах, как трудно задавать такому человеку, как Ансар, прямые вопросы! Вопросы в лоб. Они, эти восточные люди, отвечают совсем не о том, о чем их спросили, они выскальзывают из рук… Вот и сейчас:

– В отношениях между мужчинами существуют вещи, о которых даже не стоит думать девушке: испортится аппетит, да и кошмары начнут мучить…

Сейчас бы хлопнуть ладонью по столу, заорать: «А ну, хватит дурочку валять! Говори правду!» – да только с шейхом крик совсем не метод, она по прошлым встречам помнила. Обожжет взглядом, скажет ледяным тоном: «Попрошу тебя так со мной больше никогда не разговаривать!» Или, поскольку она сейчас целиком в его власти (и не стоит на сей счет обольщаться, остров в подарок – лишь попытка подсластить пилюлю, а может, вовсе полное вранье), прикажет отрубить ей голову.

«Что ж, – подумала Татьяна, – не желаешь говорить – черт с тобой. Когда-нибудь сам вернешься к разговору о письме Костенко».

Это «когда-нибудь» наступило немедленно.

– Ты сама скажешь мне цифры? – вдруг, словно между делом, спросил шейх.

Татьяне даже играть ничего не пришлось. Она искренне изумилась:

– Какие цифры?

– Из письма Костенко. Координаты вашей страшной бомбы.

Кровь прихлынула к ее лицу. Она пролепетала:

– Я не понимаю, о чем ты… – но ложь прозвучала довольно жалко, Танин голос дрогнул.

Уверенным тоном – а может, он брал ее, что называется, на понт? – шейх молвил:

– Ты украла с аукциона голову горгоны. Ты ее разбила. Ты нашла и прочитала костенковское письмо. Затем ты закопала обломки головы в саду Зета.

– Да, голова была, – попробовала бороться Садовникова, однако сама понимала, что ее слова звучат неубедительно, – но я не видела никакого письма!

– Я не собираюсь тратить время на то, чтобы спорить с тобой, – холодно сказал Ансар. – Мне нужно лишь одно: координаты. Ум у тебя светлый, я не сомневаюсь, что ты их запомнила.

– Я не понимаю, о чем речь.

И тут шейх сменил свой медоточивый пряник на кнут. Буравя девушку глазами, проговорил:

– Таня, не вынуждай меня прибегать к жестким мерам по отношению к тебе. Я, конечно, не изверг-американец, поэтому не собираюсь отдавать приказ, чтобы тебе вкалывали «сыворотку правды» или тем более пытали. Но у меня на острове как раз сейчас гостит гипнотизер. Достаточно будет короткого твоего разговора с ним, и ты уснешь, даже если не захочешь засыпать. И во сне наверняка скажешь ему эти цифры. Жаль, что он, гипнотизер, не должен быть посвящен в мои дела, поэтому сразу же после сеанса его придется убрать. Однако, когда мне приходится выбирать между его жизнью и твоей, я, разумеется, выбираю. Я не могу рисковать твоим здоровьем. Ты мне гораздо важнее, чем все фокусники мира…

Ансар перебросил ей через стол крохотный блокнотик в золотом переплете и тяжелую, желтого цвета, авторучку.

– Напиши, – мягко приказал он. – Напиши координаты. Ты их знаешь.

Глаза Татьяны наполнились слезами.

– Зачем тебе эта бомба?.. – пробормотала она, уже наполовину признаваясь, что знает про нее и знает, где она. Да что там наполовину – на все сто процентов признаваясь!

– Напиши, – настойчиво повторил шейх. – В обмен на эти цифры ты получишь целый остров и изрядное денежное содержание до конца твоей жизни.

– Бог ты мой!.. – сквозь слезы выкрикнула Таня. – Бомба! Что тебе в ней!.. И потом, прошло почти пятьдесят лет. Ее тысячу раз уже демонтировали – наши же! Ее не окажется там, где когда-то ее видел Чехов! Вернее, и он бомбу даже не видел, а лишь предполагал, что она там находится!

– А я проверю. Сам взгляну, есть ли она или нет.

– Я ничего не помню. У меня на числа плохая память.

Ансар достал из кармана рацию. Сказал в нее – на этот раз не по-арабски, по-английски:

– Привезите к нам гипнотизера. Прямо сюда.

Отключился и, задумчиво глядя в окно, протянул:

– Жаль, потом придется приказать перерезать ему глотку. А он – молодой, счастливо женат, и дочке три года, и годик – сыну…

Таня всхлипнула, проговорила: «Какой же ты, Ансар, мерзавец!..» – а потом открыла колпачок золотой ручки с золотым же пером и написала в золотом блокнотике: 22,6165 град. с. ш., 78,8784 град. з. д.

Она действительно хорошо, на всю жизнь, запомнила цифры из тайного письма Костенко.

И они, и страшная бомба мучили ее в ночных кошмарах.

Шейх не стал дожидаться, пока девушка вернет ему блокнот. Он, потеряв свою всегдашнюю невозмутимость, даже вскочил. Бросился, обогнув стол, к своему блокнотику. Прочел, что написала Таня. Пробормотал:

– Похоже… – И скомандовал, обращаясь к ней: – Завтра поедешь туда с нами.

А потом стремительно вышел из гостиной.

Похоже, он потерял к Садовниковой всяческий интерес.

Какой уж там разговор об острове в подарок!

* * *

Таня проснулась утром от ласкового женского прикосновения. В первый момент, спросонок, ей даже показалось, что ее будит мама. Но когда она открыла глаза, то увидела, что на кровать по-свойски присела горничная Марселла.

– Ах, Марселлочка!.. – улыбнулась Таня, приподнялась в постели и порывисто обняла ее. – Здравствуй, как я рада тебя видеть!

– И я тебя, моя сладенькая! – обнажила в улыбке свои ослепительно-белые зубы кубинка. За семь лет она, казалось, нисколько не изменилась, только слегка расширилась в и без того немалых размерах. Большое круглое черное лицо излучало любовь и спокойствие.

«Хоть Ансар с островом меня и обманул (как я и ожидала), – подумала Таня, – зато с Марселлой – нет. Что ж, друзья стоят острова».

– Вставай, мое солнышко, одевайся, – прогудела горничная. – Через час за тобой катер придет.

– Это правда, что на улице еще темно, или мне кажется?

– Правда.

– Фу, какая гадость!

– Зато ты сможешь увидеть рассвет. А чего бы ты на завтрак хотела?

– Копченой колбаски, – капризничая, словно в самом деле с мамой разговаривала, вытянула губки Таня.

– Нет у нас здесь на острове копченой, – огорчилась кубинка. – Разной ветчины завались, и сосиджей, а вот копченой нет.

– Что ж это за остров! Даже колбасы нет. Пожалуй, не стану я его покупать. Впрочем, мне его никто уже и не предлагает.

– Таня, ты о чем? – отразилось непонимание на широком добром лице Марселлы.

– Да так просто, болтаю, не обращай внимания. Приготовь мне что-нибудь на твой вкус. Например, яишенку. А йогуртов не надо. Я их терпеть не могу.

– Я помню, сладенькая моя.

…Завтрак был накрыт в той же столовой, где они ужинали вчера с Ансаром, но на одну персону. С противоположной стороны стола были разложены на скатерти пара десятков дизайнерских темных очков и столько же стильных шляпок, панам и бейсболок.

– Просили, чтоб ты выбрала перед поездкой, – кивнула в сторону обнов Марселла.

«Надо же, шейх не забыл, что я без очков и головного убора. Заботливый!»

– Ну, кушай, миленькая, – чернокожая служанка положила ей на тарелку яичницу. – Тебе надо как следует подкрепиться – после завтрака тебя просили подойти на пристань. Плывете куда-то?

– Да. Не знаю куда…

«Точнее, наверно, знаю… К тому месту, где на дне моря находится супербомба… Интересно, что со мной сделает Ансар, если там ее не окажется? – отстраненно подумала Таня. – Велит скормить меня рыбам?»

…Тот же самый вопрос она вскоре повторила вслух. В лицо Ансару.

На дворе стало светать. Ансаровский катер, пришедший с другого острова, даже швартоваться не стал, лишь подошел вплотную к пристани, и двое восточных мужчин непроницаемого вида помогли Тане запрыгнуть на борт. Судно тут же отвалило от причала и помчалось вдаль.

В салоне катера ее ждал шейх. Едва поздоровавшись, Таня с вымученной улыбкой осведомилась, что будет, если Ансар не найдет в указанной ею точке бомбы. И добавила:

– Ведь Костенко даже не видел ее собственными глазами. А в своих предположениях и расчетах запросто мог ошибаться. Или – намеренно врать…

– Зачем ему врать?

– Я не знаю. Чекисты всегда врут. А даже если бомба и лежала когда-то на дне? Ведь ее наши военные могли тысячу раз увезти, никого об этом не оповещая…

– Если она там была, мы все равно узнаем, – только и ответил Ансар.

Таня настраивалась и дальше попикироваться с ним, например, с ехидцей спросить, почему он вчера, в обмен на заветные координаты, не подарил ей обещанный остров, однако она вгляделась в лицо шейха и осеклась. Всегда, при любых обстоятельствах, совершенно бесстрастное, сейчас оно свидетельствовало о волнении – пусть тщательно скрываемом, но все же… И чем дальше катер уносился в море, чем ближе оказывался к предполагаемой бомбе, тем сильнее проявлялась нервозность в лице и движениях шейха. Он то расхаживал по палубе, то застывал изваянием, вглядываясь в даль. Руки его быстро отщелкивали четки – а ведь раньше Татьяна его с ними ни разу не видела. В какой-то момент у него даже бессознательный тремор начался: стала нетерпеливо подрагивать правая нога.

Словом, поведение Ансара напоминало клиническую картину абстинентного синдрома. Шейх походил на наркомана, который ждет не дождется заветного укола. Или на возлюбленного, что в нетерпении летит на встречу со своей пассией.

«Так вот какая у тебя настоящая страсть, Ансар! – поняла Таня. – Ты, оказывается, влюблен в бомбу! Да не в простую – в самую мощную в мире. Да ведь ты, шейх Аль-Кайаль, на деле, оказывается, настоящий маньяк!»

Кроме них двоих, на катере были трое слуг – восточной внешности, но понимающие английский. Все повеления шейха они выполняли беспрекословно. Таня попросила одного проводить ее в каюту. Приказание немедленно исполнили.

В каюте Татьяна прилегла, не раздеваясь, прямо на покрывало. Во времена морского путешествия с французами (боже, как давно это было!) Мадлен научила ее, как лучше пережить качку. Надо, советовала француженка, лечь навзничь, строго против направления движения – и волны убаюкают тебя, словно в люльке. Таня задернула шторки на иллюминаторах, прикрыла глаза сгибом руки – и действительно уснула.

А когда снова открыла глаза – тарахтение моторов и прыжки по волнам кончились. Катер стоял на месте.

Таня умылась в гальюне рядом с каютой, нацепила очки и бейсболку и вышла на палубу.

Солнце уже стояло высоко. Океан горел миллиардом ослепительных искр. Вдали, в сине-лазоревой дымке, виднелись очертания заросшего лесом берега – наверно, это была Куба.

Двое людей Ансара, в резиновых костюмах и с аквалангами, слушали, сидя на корме, последние инструкции шейха, отдаваемые на гортанном арабском. Инструктаж был короток – и вот парочка уже надвинула маски, плюхнулась в воду и ушла в глубину. Сперва их было видно в изумрудной толще, а потом на поверхность всплывали только пузыри воздуха да дрейфовал небольшой красный буек, который тащил за собой один из ныряльщиков. Катер не спеша, на самом малом ходу, подруливал в сторону удаляющегося буйка.

Шейх замер на корме. И хоть лицо его выражало при беглом взгляде высшую форму неприступности, но человеку, хорошо знающему его (а Татьяна по праву относила себя к таковым), было очевидно, что шейх крайне взволнован. Лицо его побледнело. Ноздри хищно раздувались. Руки уже даже не перебирали четки – они вцепились в них, да с такой силой, что кожа на тыльной стороне ладоней натянулась, как на барабане.

«Сейчас бы дать ему по голове чем-нибудь тяжелым, – вдруг промелькнуло у Тани, – да выбросить за борт. И взять курс на Кубу – уж как-нибудь в моторе и навигационных картах я разберусь. Если уж с вертолетом справилась, то и с катером не оплошаю».

Но… Кроме Ансара, на борту оставался еще один его слуга – он торчал в рубке, управлял катером. И у него – Татьяна приметила – под гавайкой скрывалась кобура, явно не пустая. Случись что, уж он-то успеет выхватить оружие и пристрелить Таню.

«Нет, драка – явно не мой метод, – подумала Садовникова. – Я же не спецагент – хоть и пытался Чехов меня таковым сделать. Я должна справиться с шейхом иначе – по-женски. Но как?.. И найдут ли аквалангисты бомбу? Если нет – на ком сорвет гнев Ансар? Естественно, на мне… Может, мне и жить-то осталось не более получаса…»

Прошло еще минут пятнадцать томительного ожидания – буек аквалангистов застыл на одном месте. Пожалуй, они что-то нашли. И это внушало надежду Ансару, да и Татьяне, откровенно говоря, тоже.

И вот наконец в толще воды постепенно стали проявляться тела аквалангистов – они всплывали. Шейх аж подался вперед по направлению к ним, перевесившись над леером.

На поверхности воды показались головы. Один из ныряльщиков сдвинул на лоб маску, вырвал изо рта загубник и выкрикнул два коротких слова. Даже Таниного скромного знания арабского хватило, чтобы понять его.

«ОНА – ТАМ!»

А если бы она не разобрала слов – стоило только посмотреть на реакцию Ансара, чтобы все стало ясно. Кровь прихлынула к его лицу, и он победно ударил кулаком правой руки о ладонь левой. Такого взрыва эмоций со стороны обычно сдержанного шейха Тане еще никогда не доводилось видеть.

– Татьяна, принеси из холодильника шампанское, – скомандовал шейх, – и два бокала, мне и тебе.

«Ага, может, мне еще подпрыгнуть два раза?» – зло подумала Садовникова, но вслух перечить не стала. Все-таки на сердце у нее отлегло, когда она поняла, что расправы над ней – во всяком случае, немедленной – не случится.

Таня принесла из кают-компании пузатую бутылку и два фужера. Ансар ловко откупорил шампанское. Нет, и правда: Татьяна никогда не видела шейха настолько довольным, веселым, размягченным. Казалось, исполнилась его потаенная, заветная, многолетняя мечта, и счастью его не было ни берегов, ни границ…

…Аквалангисты еще дважды погружались, а потом, после получаса пребывания на глубине, коротко докладывали шейху о ситуации: их арабская речь звучала настолько быстро и, видимо, была уснащена военными терминами, что в ней Татьяна не поняла почти ничего. Кроме пары деталей: на дне действительно покоится супербомба; контейнер, в котором она содержится, не разрушен, однако радиоактивный фон вокруг нее слегка повышен.

Когда катер лег на обратный курс, Ансар, не скрывающий своего довольства, сказал Татьяне:

– Приглашаю тебя сегодня на свой остров на ужин. Катер придет за тобой в восемь.

* * *

Когда шейх после путешествия вернул Садовникову на «ее» остров и она зашла в свою спальню, то обнаружила в шкафу дополнительные обновки: вечерние платья и туфли. Кроме того, там было несколько комплектов красивейшего белья – более чем прозрачный намек. Ансар даже угадал с размером: восемьдесят пять «це» – или этот сайз хранился где-то в памяти его компьютера?

«Как же нелегко жить такому человеку! – Чуть не впервые в жизни Татьяна пожалела шейха. – Он, кажется, любую мелочь хочет держать под личным контролем!»

Девушка приняла ванну, тщательно уложила волосы, сделала макияж. Но никакого предвкушения праздника не было. Садовникова тянула время, как могла. Она бы дорого дала, чтобы не видеть сегодня Ансара. Может, сказаться больной? Допустим, она перегрелась на катере, получила солнечный удар… Простенько и со вкусом: сломать шейху кайф от находки… Но если она отговорится от ужина, он, наверное, заявится сюда. Начнет проявлять заботу… Закрытых дверей для него не существует… А ей придется играть, притворяться больной, симулировать…

В итоге, как ни скребли на душе кошки, Садовникова решила ехать. Платье выбрала темно-красное, цвета бордо, и такого же оттенка меховую пелерину – вечером, особенно на катере, будет прохладно.

Она знала, что сегодня за ужином должна что-то предпринять – но что конкретно? Таня задавала себе этот вопрос, но никак не находила на него ответа.

Наконец тропический вечер, на небосводе зажглись миллионы разнокалиберных звезд, за Татьяной прибыл катер. Молчаливый араб-матрос помог ей взойти на борт…

… Дом, что занимал Ансар на своем острове, оказался раза в два больше, чем тот, где обитала она. Столовая была оформлена в стиле хай-тек и украшена картиной Пикассо – Таня не сомневалась, что подлинником.

Подававшиеся блюда выглядели изысканными и, по современной моде, обладали извращенным вкусом: когда, благодаря соусам и специям, становится непонятно, что ешь: то ли рыбу, то ли дичь, а может, баранину. Странный вкус блюд скрашивало французское вино божественного аромата.

Шейх был одет согласно дресс-коду «white tie»: смокинг, бабочка, лакированные туфли. Он выглядел и держался победителем. Таким радостно-веселым Татьяна его никогда не видела. Он лучился, словно ученый, получивший Нобелевскую премию, или режиссер, отхвативший «Оскар», или жених, добившийся наконец свадьбы на девушке своей мечты.

Ансар рассказывал гостье веселые истории, беспрестанно подливал вина – а под конец ужина, перед десертом, торжественно достал из кармана бумагу, свою золотую ручку и протянул их Тане:

– Это – купчая на твой остров. Я держу свое слово. Достаточно только подписать.

Татьяна галантно улыбнулась:

– Спасибо за подарок.

Она проглядела составленный на английском договор (и в самом деле, в нем за Татьяной Садовниковой закреплялись права собственности на остров) и подписала его.

А во время десерта Ансар уже магнетизировал девушку взглядом, полным желания, и бархатистым голосом расточал ей двусмысленные комплименты. Таню он, как мужчина, оставил почти равнодушной, хотя сила и уверенность богача и победителя, исходящие от него, все же не могли совсем оставаться без ответа. Они против воли вызывали восхищение и желание подчиниться.

«Боже мой, когда в сентябре я прилетела к нему на „Пилар“, я ведь уже простилась со своей любовью к нему. А потом, когда была уверена, что он взорвался, распрощалась навсегда и с ним самим. И, признаться, особо сильно по Ансару не горевала. А теперь? Нет, я не смогу заставить себя снова полюбить его. А ведь он, стопудово, рассчитывает вновь оказаться со мной в постели… Я когда-то дала себе зарок: никакого секса без любви. И почти всю свою жизнь его соблюдала, а сейчас… Сначала мальчик Димитрис, теперь воскресший Ансар…»

Чтобы отогнать грустные мысли, за обедом Таня много пила, тем более что изысканный вкус вина тому способствовал. Голова приятно кружилась, и действительность представлялась приятней, чем на самом деле. И даже казалось, что напротив нее сидит не маньяк-араб с атомной бомбой, а милый, красивый, остроумный и уверенный в себе человек…

Наконец Ансар налил им в качестве диджестива коньяку чуть ли не столетней выдержки, предложил сигару (Таня отказалась), присел на рукоятку ее кресла и стал гладить ее лицо и шею.

– Ансар, – спросила она, снимая со своего плеча его руку (язык ее слегка заплетался), – скажи мне, зачем тебе бомба? Что ты собираешься с ней делать?

– Позже, – хриплым от вожделения голосом сказал шейх. – Я обязательно тебе все расскажу, но – после. А сейчас – пойдем.

«Все на свете надо испытать, – утешала себя Таня, – в том числе и секс с мужчиной, которого больше не любишь».

И хотя с точки зрения техники Ансар оказался на высоте (его в этот раз подстегивало, видимо, собственное ощущение победителя) и тело Тани послушно откликнулось на его манипуляции привычным фейерверком чувственности, душа ее оставалась ледяной. Нет, нет, она его действительно больше не любила!

…А когда ее любовник вернулся из душа (лишь белое полотенце прикрывало его совершенное смуглое тело) и присел на кровать, Таня, рассеянно поглаживая пальчиками его ногу, снова спросила (должен же быть какой-то прок от того, что она отдалась ему!):

– Ансарчик, а все-таки: что ты собираешься делать с бомбой?

Шейх стал отвечать – как почти всегда, издалека и цветисто:

– В свое время в университете я брал курс драматургии, кстати, искусство, изучить которое не помешает каждому политику, да и простому человеку тоже. Рекомендую и тебе, дорогая Таня… Так вот, ваш знаменитый писатель Чехов вывел очень хороший закон, который он, с присущей большому художнику образностью, сформулировал примерно так: если на сцене висит ружье, то оно непременно, рано или поздно, должно выстрелить…

Ансар замолчал – и только через пару секунд Татьяна поняла, что он (в его понимании) уже ей ответил. И тогда она пробормотала:

– Я не могу поверить… Неужели ты хочешь ее взорвать?

– А для чего вы, соотечественники гуманиста Чехова, размещали здесь супербомбу?

– Насколько я понимаю, – в памяти девушки всплыл полузабытый термин, – для ядерного сдерживания…

– Нет, – усмехнулся шейх. – Вы поместили термоядерное устройство здесь ради того, чтобы в один прекрасный день (или ночь) оно выстрелило. Чтобы специальная торпеда донесла его до Флориды, а супервзрыв, радиация и приливная волна разнесли в клочья половину Соединенных Штатов.

Он хищно и победительно улыбнулся.

Таня содрогнулась. Только сейчас она поняла, насколько реальна и велика исходящая от шейха угроза. У нее вырвалось:

– Но ведь во Флориде живут миллионы людей…

«И родной брат моего Тома… – подумала она. – И родители Кейвина… И сотни тысяч пенсионеров – и не только американских, но и русских тоже… И миллионы кубинцев, сбежавших от Кастро…»

– Знаешь, Таня, – с оттенком высокомерия заявил Ансар, – я, в отличие от тебя, образованный человек…

«Уже второй, после Зета, мужик за последнее время кичится тем, что превосходит меня в образованности… Да что ж такое творится?! По-моему, проблемы – у Ансара с Зетом, а не у меня. У шейха точно уже крыша съехала. И, кажется, настоящая мания величия началась!»

– Я, например, знаю, – продолжал араб, – что, согласно социологическим исследованиям, шесть из каждых десяти русских ненавидят американцев… Неплохо, да? А сколько таковых среди французов, итальянцев? Я уж не говорю о моих соотечественниках, об афганцах, иракцах, палестинцах… Уничтожив миллионы америкосов, я только исполню волю большинства населения Земли. И твоих соотечественников – в том числе. И они будут аплодировать моему подвигу. Ты хотя бы на миг осознаешь, сколько людей по всему миру обрадуются тому, что ядерная бомба наконец взорвется в США? Американцы давно напрашиваются. Давно это заслужили.

«Да, кое-кто ядерному взрыву в Штатах будет радоваться. Это не люди, а нелюди. Настоящие уроды», – подумала Таня, но спорить с безумцем на гуманистические темы не стала: все равно не поймет.

– А ты просчитывал последствия? – она решила апеллировать к его инстинкту самосохранения. К наверняка живущему внутри мультимиллионера чувству хозяина. – Что будет с нами? Мы с тобой не слишком близко окажемся к эпицентру ядерного взрыва? Пройдет цунами, выпадут радиоактивные осадки… Что станет с нашими островами?.. Я, знаешь ли, – сказала она кокетливо-капризным тоном, – совсем недавно стала владеть островом, и мне вовсе не хочется, чтобы его смыло волной…

– Знаешь, Таня, – ухмыльнулся Ансар, – как говаривал Мао Цзэдун? Это был, – пояснил он, – китайский лидер времен коммунизма…

– Я знаю, кто такой Мао, – буркнула девушка.

– Так вот, великий кормчий заявлял: не надо бояться третьей мировой войны: пусть половина человечества погибнет, зато оставшаяся будет жить при коммунизме…

– Ты что, борешься за светлое будущее? – усмехнулась Садовникова.

Тонко улыбнувшись, Ансар заметил:

– Коммунизм – как Санта-Клаус: в него верят, однако это не меняет того обстоятельства, что его просто не может быть на свете… Я нисколько не огорчусь, если на Земле погибнет каждый второй – при том, конечно, что они будут американцами и другими представителями растленного Запада.

Таня внимательно посмотрела на шейха: нет, он не шутит. Он вещает всерьез… Да он настоящий безумец! Как она могла так ошибаться, прежде считая его всего лишь жестким, беспринципным, но при этом – в какой-то степени даже благородным?!

– А как ты собираешься доставить бомбу к побережью Флориды?

Ансар пристально посмотрел на нее:

– Слишком много вопросов! Может, ты, моя дорогая, – шпионка?

Таня надменно улыбнулась:

– А ты хотел бы снова переспать со шпионкой, да? Как тогда, семь лет назад, когда заказывал Чехову вывести на тебя «прекрасную русскую агентессу»? Нет, мой дорогой, я совсем не разведчица, а запутавшаяся девчонка. И еще – я боюсь за свою жизнь. И за твою – тоже. И, если честно, мне небезразлична судьба этих прекрасных мест. Тем более что у меня здесь появилась собственная недвижимость.

– Не волнуйся. Когда настанет «час икс», мы с тобой окажемся далеко отсюда. Я позабочусь.

– А что, если бомба рванет, как только вы попытаетесь ее сдвинуть с места?

– Ну, тогда у тебя на один остров станет меньше. И у меня – тоже. Да и Кубе, Гаити и прочим Доминиканам не поздоровится… Но главное-то не это… Ты еще не поняла? Главное: приливная волна – а она составит в высоту несколько десятков метров – смоет, к чертовой матери, и Флориду, и Луизиану с Новым Орлеаном, а может, и до Нью-Йорка доберется.

Вещал об этом Ансар совершенно серьезно, Таня еще раз глянула на него и уверилась, что шейх, конечно, превратился в неуправляемого маньяка. Он сумасшедший, но не с бритвой в руке, как в стихе Тарковского-отца, а в миллиарды раз страшнее и опаснее – с атомной бомбой.

Татьяна даже на мгновение поплыла, утратила связь с реальностью – и ей показалось, что она наблюдает за происходящим со стороны. Видит и спальню шейха, выдержанную в красноватых тонах, и его самого, и себя, словно в страшном сне или на киноэкране. Как будто ненормальность шейха была заразительна и в тело девушки, вместе с его поцелуями, влился вирус горячки. А может, она выпила нынче слишком много вина…

А дальше совсем крыша поехала: ей на секунду показалось, что она находится не здесь, на неизвестном и чуждом тропическом острове, а в холодной, заснеженной России, где-то в бане лесника, «хозяина озера»… И рядом с ней не Ансар, а милый, родной Димочка Полуянов… И он – как тогда – читает ей стихи:

… Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке… [18]

Да уж… Судьба за нею, за Таней, крадется уже второй месяц без перерыва… Грозит своей бритвой… Вот-вот настигнет…

– Ах, Ансар, – в забытьи шепчет она, – прикажи отвезти меня домой…

О, как ей хотелось бы, чтобы он отправил ее домой, в Москву, однако шейх, конечно, понимает ее слова по-своему и холодно ответствует:

– Ты хочешь уехать? Прямо сейчас?

Она кивает.

– Хорошо, я велю подать катер… Я тоже не очень люблю засыпать рядом с кем бы то ни было…

* * *

Тане снова снились кошмары.

Она проснулась разбитая, невыспавшаяся, вся в поту. И первой ее мыслью после пробуждения была одна, холодная и ясная: «Я должна убить Ансара. И – сбежать отсюда. Предупредить всех».

Татьяна немедленно вскочила, потому что почти сразу, как пришла в себя, ее охватило гадливое ощущение, что Ансар опять ее использовал. Как семь лет назад, когда он играл в любовь, а на деле хотел превратить ее в террористку… Он повторил свой трюк, инсценировав взрыв на «Пилар», когда она оказалась ему нужна только для того, чтобы засвидетельствовать его якобы гибель… А потом он перевез ее сюда лишь для того, чтобы она сообщила координаты советской супербомбы… И теперь, когда ему потребовалось удовлетворить свою страсть, обострившуюся после того, как он достиг своей вершины – заполучил мощнейшее сверхоружие, он снова ее употребил…

«Господи, да почему ж такое получается?! – думала она. – Если мужик слаб и я могу им помыкать – он мне неинтересен. А если попадается вдруг тот, кто сильнее меня, – он начинает меня использовать, и я не могу ему противостоять… Господи, где же они, мужчины, – те, что мне по плечу?..»

«Ох, – оборвала саму себя Таня, – о чем я, спрашивается, думаю?.. Может, жизнь так теперь обернется, что в ней просто не будет мужчин вообще? И она, моя жизнь, скоро кончится?.. А подлец Ансар окажется моим последним возлюбленным? И я – его невольной соучастницей?»

Завтракать она пошла в самом мрачном расположении духа. Хотела просто выпить чашку кофе, съесть чего-нибудь сладкого, чтобы разогнать сонливость, утишить головную боль… Но Марселла, встретившая ее в столовой, рассудила по-своему. Прогудела:

– Ой, да ты, голубка моя, совсем что-то нехороша. У ансаровских вин да шампанских дурное свойство: они слишком вкусны. Волей-неволей их выпиваешь больше, чем нужно… Давай-ка я тебе приготовлю лекарство…

Забота кубинки выглядела настолько искренней, что в груди у Тани шевельнулось теплое чувство.

– Не надо, Марселлочка, я только кофейку хлебну…

– Я лучше знаю, что тебе надо…

И негритянка смешала ей дайкири с большим количеством льда.

– Выпей! Лучше залпом, как шипучий аспирин.

Таня послушалась, и вправду: после коктейля ей полегчало, и в мире снова появились яркие краски. И вернулось ощущение того, что жизнь совсем не кончена.

Девушка с аппетитом поела и выпила пару чашек кофе, а потом предложила служанке:

– А давай, Марселлочка, пойдем погуляем… Я хоть осмотрю свой остров – мне, ты знаешь, вчера его Ансар подарил…

Через французское окно они вышли в сторону пляжа. Таня, приложив руку козырьком ко лбу, всмотрелась в маячивший в отдалении ансаровский остров. Возле его причала не было катеров. Видать, шейх с командой подручных снова отправился к тому месту, где покоилась на дне супербомба.

Танин островок и вправду оказался крошечным. По береговой линии они с Марселлой обошли его меньше чем за полчаса. А потом девушка предложила служанке искупаться в океане. Они нашли крохотное укромное местечко – песчаный пляжик размером с комнату, с трех сторон огороженный растениями с большими глянцевыми листьями: как уж они назывались, Татьяна не знала, никогда не была сильна в ботанике.

– С удовольствием искупаюсь с тобой, – согласилась Марселла, – но раз уж мы решили здесь остановиться, стоит позаботиться об удобствах.

Кубинка достала из складок своего необъятного цветастого платья мобильник и по-арабски отдала строгим голосом указания. Через пять минут на пляжик явились двое безмолвных служителей. Один тащил пару шезлонгов, другой – две объемистые сумки и раскладной столик. Марселла отослала носильщиков, а через пять минут уже сервировала стол подле шезлонгов: фрукты, орешки, два бокала. Из сумки-холодильника явилась бутылка рома, а также лед и кола.

– Да ты меня никак споить собираешься? – со смехом спросила Таня.

– Конечно, собираюсь, – с достоинством кивнула негритянка. – У тебя сейчас неприятности. Ты не в ладах с собой. А когда выпьешь, жизнь уже не кажется такой жестокой. Тебе будет легче с нею примириться.

Таня не стала возражать. Вместо ответа сняла с себя одежки и бросилась купаться голышом – вряд ли кто-то мог ее тут увидеть. Вода оказалась гораздо солоней и теплей, чем в Средиземном море, однако все равно приятно освежила ее.

В океан полезла и Марселла. Несмотря на огромные размеры, тело кубинки показалось Садовниковой ладным и по-своему привлекательным.

После купания они укутались в полотенца. Таня улеглась на шезлонг, а Марселла принялась смешивать коктейли.

– «Мохито» и «Куба либре» – то, что надо, в такую-то жару…

А потом они пили, ели орешки и манго, купались, загорали, снова пили – и болтали обо всем на свете, совсем не как служанка с госпожой, а как две закадычные подружки.

– Я так волновалась за тебя… – со всей откровенностью слегка заплетающимся языком призналась Татьяна. – Когда узнала, что «Пилар» взорвалась… Я боялась, что ты, Марселлочка, тоже погибла…

– А я и погибла, – усмехнулась негритянка.

– Как это?!

– А так. Числюсь в списке погибших на яхте. Официально меня просто нет в живых.

– Да ты что?! – уставилась на служанку Садовникова.

– У меня нет ни документов, ничего. Меня не существует, – горестно улыбнулась кубинка.

– Бог ты мой… – на глаза Тани навернулись слезы. Утешая, она погладила спутницу по руке.

– Реально, – продолжила Марселла, – на «Пилар» погибли трое матросов. Ансар ими пожертвовал. Меня он заранее отослал сюда. Но ты же знаешь, наверно, уже успела почувствовать, – кубинка опасливо огляделась по сторонам и понизила голос, – для Ансара люди ничего не значат. И ничего не стоят. Поэтому мне все равно кажется, что я уже обречена. Да и ты тоже. По-моему, этот негодяй что-то готовит. Что-то очень подлое.

Татьяна впервые слышала из уст кубинки, обычно сверхосторожной и дипломатичной, слова недовольства своим хозяином, да еще столь резкие.

Девушка встала со своего шезлонга, осмотрелась вокруг. Солнце уже повернуло к западу. Ансар на свой остров так и не возвратился – катер на его причале не появился. И Таня поняла, что она должна рассказать Марселле обо всем.

Садовникова даже не колебалась: действительно ли нужно это делать? Не опасно ли брать Марселлу в наперсницы? Сознание, затуманенное коктейлями, разгоряченное тропиками, возмущенное рассказом кубинки, не стало высчитывать никаких шансов: предаст ли служанка? Проболтается? Или вдруг окажет помощь?

Таня, не размышляя о последствиях, тихо-тихо, полушепотом начала свой рассказ: прямо с того момента, как в далекой – ох, какой далекой! – осенней, холодной Москве она вдруг получила через официанта бумажную салфетку с написанным на ней одним-единственным словом «Пилар»…

Марселла слушала внимательно, сопереживала, в каких-то моментах ахала, иногда заливалась слезами… А в конце Таня рассказала и о захороненной термоядерной бомбе, и о людоедских планах Ансара: пусть погибнут Куба и Карибы – лишь бы смыть с лица Земли Флориду с Луизианой, погубить миллионы американцев, досадить Америке… Когда рассказ дошел до этой точки, чуткое лицо негритянки закаменело. Она сидела тихо-тихо, даже не переспрашивая. А когда Татьяна наконец закончила, кубинка разразилась отборной бранью в адрес Ансара – по-испански, и по-английски, и по-арабски, и даже с вкраплениями русских слов. Садовникова не ожидала такой реакции.

– Ты что? – почти испуганно спросила она.

– Что – я? – переспросила Марселла. – У меня в Майами сестра. И сыночек мой живет.

– Ой! У тебя есть сын? Правда? А я и не знала… Сколько ему?

– Скоро одиннадцать.

– Большой уже, – с оттенком зависти вздохнула Татьяна.

– Да… Значит, его Ансар тоже собирается погубить? И мою сестру? И племянников? Они ведь тоже во Флориде живут…

– Да. Ансар так решил, – кивнула Татьяна.

– А я хоть с Кубы и сбежала, но все равно до сих пор считаю, что наш остров – лучшее место на Земле. И там мои родители, они еще живы, и одноклассники, и учителя, и моя первая любовь, и другие мальчики, и подружки… И они все умрут?! Я не могу поверить!..

– Я ничего не придумала, – поспешно открестилась Татьяна. – За что от твоего шейха купила, за то и продаю.

– Да я не к тому, что не верю тебе. Как раз наоборот, тебе очень даже верю. Я хочу сказать, что не допущу этого. Ансару надо помешать.

– Но как? – почти безнадежно развела руками Садовникова. – Как ты ему помешаешь?

Марселла отерла с лица слезы и холодно молвила:

– Я давно знала, что Ансар – преступник и негодяй. У меня просто не хватало сил и воли бороться с ним. Или хотя бы уйти от него. Но теперь… Я ему не позволю! Он хочет превратить здешний рай в кромешный ад – и только потому, что ему не нравятся американцы? Ему плевать на моих соотечественников? Он хочет сжечь их бомбой? Да ему самому придется гореть в аду! Уж я об этом позабочусь.

– Позаботишься? – воскликнула Татьяна. – Как?!

– Я убью его, – заявила Марселла спокойно, словно речь шла о решенном деле.

Таня выдохнула. У нее, кажется, появился сообщник.

Сейчас она верила в искренность Марселлы и верила в то, что в сию минуту та и вправду хочет убить Ансара. Однако Татьяна не знала, насколько ее подруга крепка душой, чтобы спланировать, а потом исполнить свое спонтанно возникшее решение. Да и какие у нее есть возможности?..

Однако Таня не жалела, что поделилась с кубинкой. Иначе, если бы она носила только в себе знание о готовившемся ужасе, она вряд ли смогла бы жить. Ей просто необходимо было разделить с кем-то взваленный на ее плечи груз. В противном случае постоянные мысли о том, что катастрофа вот-вот совершится, а она совсем ничего не делает и никак не пытается помешать трагедии, просто разорвали бы ее изнутри…

* * *

В последующие дни ничего не происходило.

Ну, или почти ничего.

Ансар на Танином острове не появлялся.

Садовникова высматривала его катер у причала соседнего островка, однако ни разу не видела. Возможно, он отходил рано утром, пока Таня спала, а возвращался затемно. А может быть, шейх куда-то уехал. От Ансара всего можно было ожидать.

В один из дней к ней явился один из подручных террориста – с фотоаппаратом и скатанным белым рулоном. Усадил девушку на стул, закрепил рулон на стене позади в качестве фона и сделал несколько ее формальных снимков: «Голову ровно, не моргать!» Когда Таня спросила, зачем понадобилось фото, араб буркнул: «Документ!»

Прислуживала Тане по-прежнему Марселла, однако отношения между ними вновь сделались формальными. А когда Татьяна однажды за завтраком спросила ее, как обстоят дела с Ансаром, негритянка прижала палец к губам и прошептала: «После, после…»

«После» наступило пару часов спустя. Когда Таня плавала в бассейне, пришла служанка и поманила ее за собой. Они ушли на тот же самый отгороженный ото всех пляж, на котором некогда пили, делились сокровенным и плакали. Теперь Садовникова спросила в лоб:

– Ты собиралась убить Ансара. Когда?

Выразительно обернувшись по сторонам, не слышит ли кто, кубинка прошептала:

– Я его уже убиваю.

Татьяна была поражена. Она воскликнула:

– Что это значит?!

– Меня научила бабка, – тихо прошелестела Марселла. – Она была сильной колдуньей. Могла извести любого. Колдовство вуду, знаешь? Бабка многих своих врагов и соперниц по молодости уничтожила, а потом, даже когда она на крылечке сидела, люди боялись мимо проходить. Опасались, когда бабуля посмотрит в их сторону. Она реально погубить любого могла. И меня многому научила – это правда. Я сейчас по силам почти как она стала, почти равной ей.

Видимо, Таня не смогла скрыть выражение скепсиса на лице, потому что негритянка спросила:

– Не веришь? Напрасно. Я погублю его. Я уже провела первый обряд. Ему сейчас плохо, действительно плохо. Ансар скоро умрет, и никто не будет знать отчего. И мы с тобой станем свободными.

В голосе Марселлы звучала непоколебимая уверенность в собственных мистических силах, а Татьяне еле удавалось сдержать смех. Горький смех. Она-то надеялась, что кубинка станет ей настоящей помощницей, а та… Садовникова не то что не верила в колдовство, а также в заговор, сглаз и порчу, – она охотно допускала, что «в этом что-то есть». Но когда дело касалось ее лично… И в столь суровых обстоятельствах, в которых она оказалась… Нет, шаманскими обрядами террориста не одолеешь – Татьяна не сомневалась.

Она, конечно, не стала разочаровывать негритянку – пусть играется с восковыми куклами (или на чем она там колдует?). Однако Таня была ужасно раздосадована. Она-то рассчитывала…

Что ж, правильно ее учил-наставлял любимый отчим: «Не жди, когда кто-то за тебя решит твои проблемы. Даже если этот „кто-то“ выглядит более заинтересованным в их решении, чем ты. Тот, на кого ты уповаешь, может просто ничего не сделать. Или – обманет тебя. Или – предаст. Или, в силу ограниченности ума и собственных возможностей, станет настолько непрофессионально и неправильно действовать, что только навредит тебе…»

Недавний пример – ее жизнь в особняке у Зета, который велел ей сидеть тихо, покуда он «решает ее вопрос». Что ж, она послушно сидела. Ждала. И дождалась… А ведь если бы поступила, как ей подсказывала интуиция… Сбежала бы из особняка, связалась бы с отчимом, дала тому понять, какой тайной она владеет… Ансар никогда бы не узнал координаты злосчастной бомбы!

«Да, – с горькой усмешкой подумала Таня, – надеяться нужно только на себя. Ансар тоже, помнится, жаловался, что сейчас совершенно не на кого положиться. Похоже, с Марселлой – тот самый случай… Зря я в нее поверила…»

Марселла, заметив Танино разочарование, не стала убеждать подругу в действенности своих методов, просто сказала: «Ты сама все увидишь», – и такая убежденность прозвучала в ее голосе, что даже не верившая в ведовство Садовникова воспрянула: «А вдруг и правда получится?..»

Но тут служанка добавила:

– Я уже все свои силы на то отдала… Колдовство поразительной мощи. Настолько страшное, что боюсь: как бы оно меня саму не зацепило. Знаешь, бывает так: злодея губишь и вместе с ним погибаешь сама. Но чтобы Ансара убить – мне погибнуть не жаль.

И Тане сразу стало смешно. Детский сад какой-то.

Она с тоскою подумала: «Нечего мне на Марселлу рассчитывать… Надо придумать что-то самой».

Но – что?

Казалось, Ансар неведомым образом сумел подавить Танину волю и ее способность к борьбе. «Может, в самом деле захватить катер? – лениво размышляла девушка. – Вон он, стоит у причала, никем, кажется, не охраняется. Наверное, у меня хватит ума и смелости, чтобы управлять им и доплыть до Кубы или Флориды. Но хватит ли горючего? И как я буду объясняться с тамошними пограничниками – без документов, на чужой захваченной посудине? Меня посадят в каталажку, и ровным счетом никто не поверит про бомбу – а драгоценное время уйдет…»

Может, Ансар загипнотизировал ее? Или тропический, жаркий и влажный климат так воздействует, что она не может придумать ничего толкового?

«А если, – вяло думала Садовникова, – однажды ночью перебраться на остров, где обитает шейх, и собственноручно покончить с ним? Но хватит ли у меня мужества, чтобы самой нанести решающий удар? И что будет со мной потом? Для меня это верная смерть. Подручные Ансара меня не пожалеют. А запустить торпеду с супербомбой они и сами, без шейха, смогут. Похоже, в свое окружение он подбирал таких же, как он сам, фанатиков…»

Но главная причина, почему Татьяна бездействовала, все ждала у моря погоды, заключалась в том, что, когда она начинала думать о похищении ли катера, убийстве ли шейха, ее интуиция не просто молчала – она вопила: «Не то!.. Не то!..» А Таня давно научилась доверять своему шестому чувству, слушаться его – и в серьезных случаях оно ее ни разу не подводило. Вот и получалось, что ей ничего не оставалось, кроме как ждать.

* * *

И она – дождалась.

Однажды вечером, когда уже стемнело и Татьяна перебралась от бортика бассейна в свою комнату, дверь без стука распахнулась, и вошел Ансар.

Выглядел он неважно – это сразу бросилось ей в глаза. Похудел, посерел лицом, глаза ввалились. Плохо выбрит и глаза – красные, безумные. «Может, и правда – колдовство Марселлы действует?» – мелькнуло у Татьяны.

– Собирайся, – коротко бросил шейх.

Сердце девушки так и ухнуло.

– К-куда?

– Завтра мы отсюда уезжаем. Летим вертолетом в семь утра.

Таня с облегчением выдохнула: во-первых, он сказал «уезжаем» во множественном числе, значит, они по-прежнему (в понимании Ансара) – парочка. Стало быть, ей лично вряд ли что-нибудь грозит. Кроме того, арестованных или вышедших из доверия людей такие типы, как шейх, не возят вертолетом. Если она вдруг выйдет из доверия, он уничтожит ее прямо на месте.

Но раз они уезжают завтра, значит…

И она спросила:

– А что, скоро «день икс»?

– Попридержи язык, женщина. Меньше болтай.

– Но я хочу знать! Мы ведь с тобой договорились: я не шпионка, да и никакой связи с внешним миром у меня все равно нет.

– А раз не шпионка – тебе и знать не надо… Ужинать сегодня будем здесь, в твоей столовой. Через пятнадцать минут. Оденься красиво.

И Ансар стремительно вышел из комнаты.

«Вот так… – подумалось ей. – Низко же я пала… Он прямо-таки закабалил меня – меня, больше всего на свете ценившую личную свободу! Всегда жившую под девизом: „Do as you please“![19] «Обед через пятнадцать минут, оденься красиво!..» Будто я его содержанка – да нет, хуже, просто вещь. Неужели так теперь в моей жизни будет всегда?!»

На нее накатил такой приступ злобы, что аж в глазах помутнело. Злость была персонифицирована против Ансара – казалось, появись он сейчас, так и вцепилась бы ему в волосы!

В соответствующем настроении Таня пришла на обед (однако ослушаться не осмелилась – явилась лишь с трехминутным опозданием, да и коктейльное платье надела). Странно, но в столовой ее никто не ждал. Ансар отсутствовал – не было и Марселлы, обычно прислуживавшей девушке за столом.

Татьяна нервно прошлась по столовой. Ей показалось, что в комнате недостает еще чего-то. Она огляделась и поняла: отсутствует картина Моне. «Кувшинки» сняли со стены, лишь сиротливо болтались две тесемки, на которых полотно крепилось.

«Значит, действительно началось что-то вроде эвакуации! – промелькнуло у Тани. – Ансар вывозит с островов все самое ценное. Выходит, скоро в самом деле планируется взрыв супербомбы. И шейх совсем не убежден, что мой и его острова не пострадают. Скорее он, наоборот, уверен, что пострадают. Возможно, острова затопит цунами, или радиоактивные осадки выпадут… Может, оттого Ансар мне этот клочок земли с такой легкостью и подарил, потому что знал: все равно его подарок погибнет… На тебе, убоже, что мне негоже…»

И ярость по отношению к любовнику вспыхнула с новой силой.

Но он между тем опаздывал уже на пятнадцать минут – совсем на Ансара не похоже. И Марселлы отчего-то до сих пор нет…

И тут Татьяна схватилась руками за голову. Воистину, правильно говорил Гораций: гнев – кратковременное безумие. Полная злобы по отношению к шейху, она даже не задумалась, что отсутствие Марселлы за обедом – явление чрезвычайное. И оно, скорее всего, означает: с кубинкой что-то стряслось.

Не раздумывая над тем, что делает, Таня прихватила из столовой острый нож для разрезания мяса. Быстро вернулась к себе в комнату, сменила туфли на шпильках на кроссовки и взяла фонарик (уличного освещения на острове, разумеется, не было).

Таня не знала, где живет Марселла, точнее, представляла лишь в общих чертах: в центре острова, скрытые за живой изгородью, помещались скромные домики для персонала. Однако, в каком из них обитала кубинка, Садовникова не ведала. Она несколько раз напрашивалась к служанке в гости, но та всякий раз отнекивалась: комната убогая, стыдно мне, мол, тебя туда звать. Но теперь Татьяна решительно направилась в сторону жилища персонала: уж кто-нибудь из обслуги покажет ей комнату Марселлы.

Однако внутреннее чутье вдруг шепнуло Тане: пройтись сначала вдоль берега – может, кубинка отыщется там?

Освещая себе путь фонариком, она пошла вдоль линии прибоя. Светила только себе под ноги: совершенно не нужно, чтобы ее кто-то заметил.

И вдруг, не доходя метров тридцать до их с Марселлой убежища – зарослей на берегу, скрывающих крохотный пляжик, – Садовникова заслышала голоса.

Тут же остановилась, погасила фонарь, прислушалась. Доносился в основном мужской голос. Мужчина говорил, злился, гневался. Иногда в монолог вкрапливались женские возражения. Они звучали умоляюще.

На таком расстоянии невозможно было разобрать, кто разговаривает, как и расслышать, на каком языке идет беседа, но Таня почему-то уверила себя, что спорят Ансар и Марселла.

Не зажигая фонарика, она двинулась к зеленым зарослям, ограждающим пляжик. За листьями стал виден пробивающийся, колышущийся люминесцентный свет. И голоса зазвучали слышнее. И накал разговора тоже стал выше: еще яростней нападал мужчина, еще жалобней защищала себя женщина.

Осторожно, чтобы не шуметь (Костенко ее все-таки хоть чему-то, да выучил), Татьяна бросилась в заросли. Она не знала, что будет делать, но чувствовала: Марселле нужна ее помощь. Срочно!

Протиснувшись сквозь лаз в зарослях (кто про него не знает, ни за что не отыщет, особенно в темноте), Таня оказалась на территории пляжа.

Ее догадка оказалась верной. Спиной к ней стоял Ансар – слава богу, он не заметил явления Татьяны. В правой руке шейх держал пистолет, в левой – фонарь. Оба своих орудия он направлял на Марселлу. А та представляла собой самое несчастное зрелище. Стоя в красивом цветастом платье на песке на коленях, она вздымала свои полные руки к Ансару. По ее щекам струились слезы. А Ансар что-то быстро говорил ей гневным и презрительным тоном.

На той скорости, на которой изъяснялся шейх, Татьяна не могла разобрать из его речи – на арабском языке, естественно – ни слова. Но вот Марселла… Она – хоть и была ослеплена и напугана – все-таки разглядела Таню за спиной своего мучителя и – видимо, вспомнив те уроки арабского, которые в свое время давала Садовниковой, – очень отчетливо, членораздельно прошептала, обращаясь к своему палачу: «Пожалуйста, не убивай…» Эти слова – на самом деле адресованные Тане – Садовникова хорошо поняла.

Да и без пояснений ясно: Ансар собирается застрелить Марселлу. Он уже начал приподнимать пистолет и целиться в голову негритянке. А дальше… Таня даже хорошенько не отдавала себе отчета в том, что творит: ее вели инстинкты, на которые когда-то Костенко-Чехов учил полагаться больше всего.

Она подскочила и в прыжке обеими ногами ударила араба в спину. Тот, невысокий и довольно легкий, не ожидавший удара, полетел в песок лицом вниз. И пистолет, и фонарик вывалились из его рук. Татьяна тоже не удержалась на ногах и после приземления завалилась на бок.

А последующие события Садовникова видела как бы клочками, словно при освещении стробоскопом.

Марселла первой замечает, куда упал фонарь шейха, и с неожиданным проворством для такого большого тела вскакивает с коленей и бросается к нему. В этот момент Ансар, лежа на песке, разворачивается, видит, кто его ударил, и пружинисто кидается на Татьяну. Она едва успевает подняться на ноги – как сильнейший удар его кулака снова сбивает ее с ног.

Девушка едва не теряет сознание. В голове все кружится. Однако она замечает, что араб уже повернулся к Марселле и, хищно осклабясь, подступает к ней.

Несмотря на падение, Таня не выпускает из рук свой фонарик. И сейчас она, с трудом снова поднявшись на ноги, включает его, но направляет не на шейха, не на кубинку, а шарит лучом по песку, пытаясь отыскать упавший ансаровский пистолет.

Марселла тоже встает, а ослепленный яростью шейх хватает негритянку за горло и начинает душить. Та падает навзничь и всей своей массой увлекает араба за собой.

И в этот момент луч Таниного фонаря высветляет пистолет – черный на белом песке. Он лежит от нее в двух шагах. А Марселла уже хрипит – стальные руки шейха сжимают ей горло, глаза кубинки вылезают из орбит.

И тогда Садовникова, не раздумывая, поднимает пистолет и направляет и его, и свет фонаря на спину Ансара. А потом – стреляет. Выстрел звучит оглушительно. Тело Ансара дергается. Между его лопаток появляется красное пятнышко. Хватка его слабеет, и кубинка рывком сбрасывает его с себя. Ансар падает навзничь на песок. Грудь его в крови. Однако он, как сомнамбула, как терминатор, со страшной гримасой, исказившей его лицо, поднимается на ноги и, вытянув руки, делает несколько шагов по направлению к Тане. Она светит ему фонарем прямо в лицо. Пистолет пляшет в ее руках. Араб пытается загородиться рукой – то ли от света, то ли от пули. Таня, зажмурившись, снова стреляет. Выстрел отбрасывает Ансара на песок. Его тело дергается и замирает – наверное, навсегда.

«Я надеюсь, больше он не воскреснет…» – мелькает у Татьяны, и она даже дивится себе: сколько же в ней, оказывается, скопилось ненависти к шейху! И ни единого грана жалости… И даже нет ужаса оттого, что она, первый раз в жизни, убила человека…

Садовникова бессильно опускает руки. Пистолет выпадает на песок.

* * *

Через минуту напряжение схлынуло, пришли опустошение и отвращение. Татьяну стала бить крупная дрожь.

Марселла подошла к ней и крепко обняла.

Таня прижалась к ее большой груди и заплакала.

– Ничего, ничего, моя миленькая, – успокаивающе гладила Таню по плечам кубинка. – Все прошло, все кончилось.

Садовникова, изо всех сил стараясь быть сильной, скривила рот в подобии улыбки и сквозь слезы прошептала:

– Как видишь, твое колдовство не помогло…

– Тобою управляли духи предков, – без тени сомнения заявила кубинка. – Во всяком случае, его они точно свели с ума. Таким диким и злобным я его ни разу в жизни не видела.

Таня попыталась улыбнуться, вырвалась из объятий Марселлы и вытерла слезы со своих щек.

Приступ плача быстро кончился, и она почувствовала себя лучше.

Тут она заметила, что и красное платье негритянки, и ее собственное, черное, испачканы кровью.

– Ты ранена? – тревожно спросила Татьяна.

– Кажется, нет, – помотала головой кубинка. – Это его кровь.

– Почему он хотел тебя убить? – спросила шепотом Таня, стараясь не смотреть на распростертое на песке тело Ансара.

– Кто-то заложил меня. Или его подручные пронюхали.

– Что пронюхали? Что ты колдуешь против него?

– Да. И он так взбесился!

– Я видела.

– Ты спасла меня!.. А он не мог прийти в себя из-за моего предательства (как он сказал). Все расспрашивал, за что я вдруг стала его ненавидеть и кто меня подучил. Но я тебя не выдала, ты не думай.

– А я и не думаю. Да теперь это никакого значения уже не имеет.

– Как не имеет? – переспросила негритянка. – А доверие между нами?

– Я все равно тебе доверяла, доверяю и буду доверять.

Кубинка тихонько вопросила:

– Что нам делать дальше?

– Я не знаю. А что мы можем?

– Остается только продать свою жизнь подороже. Ты, наверное, не знаешь, что за ужасные люди – подручные Ансара. Знаю – я. Если они проведают, что его убили мы, живым им в руки лучше не попадаться.

После минуты расслабленности и опустошения адреналин снова вскипел в Таниной крови.

– Я не хочу умирать, – прошептала она. – Не хочу сдаваться… Как ты думаешь, оставшись одни, без Ансара, арабы взорвут эту чертову бомбу?

– Боюсь, что да… – печально ответствовала Марселла.

– Надо им помешать.

Кубинка (они по-прежнему стояли рядом, друг против друга) схватила Татьяну за плечи и как следует встряхнула.

– Ты что? – удивленно спросила Садовникова.

– Послушай, Таня!.. Хватит геройств. Ты не Джеймс Бонд. И даже не девушка Бонда. Надо реально оценивать свои силы. Если мы унесем отсюда ноги – уже будет чудо… Давай спрячем это сволочное тело, и… И нам только остается молиться Богоматери о том, чтоб она нас пощадила…

– Скажи, ансаровский катер – на нашей пристани? Я так спешила к тебе, что даже не посмотрела.

– Да. Они оба у нашего пирса.

– Давай один угоним.

– А ты сумеешь? – скептически поинтересовалась Марселла. – Хотя бы отвести его от пристани?

– Да, – уверенно ответствовала Татьяна (хотя совершенно не была в том уверена). – За последний месяц я многому научилась.

* * *

Пристань и два катера, пришвартованные к ней, безжалостно высвечивал ослепительный прожектор. Было светло как днем. К катерам предстояло пройти по длинному освещенному пирсу метров пятьдесят. Даже если на лодках нет ни единого человека, слишком велики шансы, что девушек заметят с берега.

Марселла и Таня остановились на берегу в тени за деревьями. Тихо плескался прибой.

– Что будем делать? – прошептала кубинка.

Татьяна помедлила…

…Тело Ансара они, взявшись каждая за его руку, оттащили поближе к зарослям. Его запястья уже начинали холодеть. Мертвым он выглядел маленьким и нелепым, и Таня даже изумилась: как он мог внушать ей сначала любовь и вожделение, а потом – ненависть и страх? Они прикрыли тело ветками и, насколько могли, голыми руками слегка забросали песком…

И вот теперь, обе в платьях, перепачканных кровью, они смотрят на причал с катерами – как на свой единственный шанс к спасению.

На обеих лодках никто не подавал признаков жизни, лишь лениво полоскались флаги на ветру, да хлюпала под пирсом вода.

Татьяна положила пистолет на землю и стала через голову стягивать платье.

– Что ты делаешь? – шепнула Марселла.

– Вплавь – наш единственный шанс.

Кубинка не возразила, она безропотно скинула свой испачканный кровью сарафан.

Татьяна решительно пошла к воде. Море показалось ей теплее воздуха. Мокрый песок ласкал стопы, темные волны обвивали лодыжки (как тогда, в страшном сне, где появился Зет).

Пистолет Таня держала над головой. Она не знала наверняка, но подумала, что соприкосновение с морской водой вряд ли будет ему полезно. Тихо, стараясь не плескать, девушка погрузилась в воду. Не хотелось думать о тех созданиях, что таятся сейчас в черной пучине: скатах, акулах, муренах…

Сзади себя она услышала всплеск и, даже не оглядываясь, поняла, что Марселла следует за ней.

Плыть, загребая лишь одной рукой, оказалось труднее, чем она думала. Приходилось изо всех сил работать ногами. Правая рука, державшая пистолет над поверхностью воды, немела. Таня приостановилась и переложила пистолет в левую руку.

Ее почти догнала Марселла. Они уже проплыли полпути до катеров. Таня старалась все время держаться как можно дальше от освещенного пространства. Девушки описывали большую дугу по затемненной поверхности моря.

Ближе всего к ним стоял катер, приписанный к Таниному острову. Он был меньше, чем ансаровский, и не такой новый. «Значит, будем пробовать его угнать». Неизвестно почему, но мысль, что она выбрала «свою» яхту, Татьяну порадовала.

«Надо забираться на катер со стороны кормы, – подумала девушка. – И удобнее залезть, и мы будем в тени, и корпус катера скроет нас от взглядов с берега».

И вот до катера – метров тридцать… Двадцать… Десять… Сзади поспешала – но не обгоняла Татьяну – Марселла.

А вот и корма. На яхте тихо, спокойно и, кажется, ни души. И даже трапик, спускающийся с кормы в море, не убран. Яхта словно приглашает их, манит к себе…

Пока Таня плыла, физическое напряжение и старание не утопить пистолет не оставляли места для волнения и страха. Но теперь, когда подошло время для решающих действий, тело девушки сотрясла дрожь – и совсем не от холода. Физически было тепло, но стоило только задуматься, что ей предстоит, как начинала бить крупная дрожь. Чтобы не мучиться в ожидании боя и не колебаться, Таня быстро полезла по трапу на катер. После океана воздух охватил ее тело прохладой. Краем глаза девушка видела, что Марселла карабкается вверх вслед за ней.

Таня ступила на еще теплую деревянную палубу яхты. Пистолет она держала на изготовку – но атаковать оказалось некого: лишь тишина и темнота вокруг. «Надо запустить движок, – приободрившись, подумала Таня, – а Марселла пусть выбирает причальные концы».

Кубинка вылезла на палубу и встала рядом с Таней, шумно дыша. С ее большого тела стекали ручейки воды.

– Стой здесь, – прошелестела Татьяна, – я в рубку. – И стала подниматься по крутому, но недлинному трапу. Пистолет на боевом взводе она по-прежнему стискивала в руке.

И вдруг – ослепительный свет прямо в глаза, сильный удар в голову, и, потеряв сознание, Таня летит куда-то в бездну…

* * *

Очнулась она от боли во всем теле и от тряски, которая только усиливала эту боль. Татьяна попыталась пошевелить рукой или ногой – не получилось.

Ее руки были заведены за спину, связаны и при этом приторочены веревкой к скрученным ногам. Малейшая попытка двинуть одной из конечностей вызывала натяжение троса и немедленную и резкую боль.

Таня лежала на животе на койке, голова повернута набок. Койка то ухала в пропасть, то вздымалась, ударяя девушку по голове, плечам, животу. В полусумраке пустой каюты (а она, несомненно, находилась в каюте – кажется, на том самом катере, который они с Марселлой пытались захватить) Садовникова сумела разглядеть лишь круглый иллюминатор под потолком: за ним серел рассвет.

Рядом – Таниного поля зрения не хватало, чтобы разглядеть, кто там, – она расслышала еле слышный стон.

– Марселла! – окликнула она и поразилась, насколько слабым и безжизненным оказался ее собственный голос.

– Да, сестренка, – откликнулась по-прежнему не видимая ею кубинка.

– Ты в порядке?

– Пока да.

– А что происходит? – выдавила из себя Татьяна.

– Плохие новости, – сообщила Марселла.

– Нас захватили?

– Не только.

– А что еще?

– Мы с тобой находимся на судне смертников.

Голос подруги прозвучал настолько безнадежно, что сердце Тани екнуло.

– Что это значит? – прохрипела она.

– Они, я имею в виду подручных Ансара, едут взрывать бомбу.

– Прямо сейчас?

– Да. Они так и не научились управляться с торпедой, чтобы доставить ядерный заряд к берегам Флориды. Они решили просто подорвать ее взрывчаткой. Бомбу – и себя. И нас. И Кубу заодно.

– Откуда ты знаешь? – спросила Татьяна.

– Я слышала, что они говорили… Поэтому мы умрем все вместе: террористы, ты, я… И еще половина Западного полушария… Но есть и хорошие новости…

– Какие?

– Этим проклятым арабам просто некогда тобой и мной заниматься. Поэтому они не будут нас мучить, пытать и насиловать. Они вот-вот на небесах встретятся с тысячью прекрасных девственниц – так зачем им мы?.. Нам предстоит просто погибнуть с ними за компанию: яркая вспышка, и от нас даже капельки пара не останется, не говоря уже о пепле.

– Что же делать? – спросила Таня безнадежно, потому что вопрос ее не имел ответа.

– Я же говорю: молиться Пресвятой Деве.

Покуда они беседовали, Татьяна несколько раз едва не прокусила себе язык – так швыряло на ходу катер. От качки ее мутило, и с каждой минутой все сильнее. Она с трудом сдерживала позывы к рвоте: «Хороша же я буду перед смертью, почти голая и в собственной блевотине!» Удары волн о корпус выбивали из головы все мысли – кроме одной, главной. Почти звериной: «До чего не хочется умирать!»

Таня закрыла глаза и постаралась расслабиться. Когда она попадала в качку во время плавания с французами, это помогало. В голове молнией пронеслись, сменяя друг друга, образы: Мадлен и Жан-Пьер… Зет… Остров Серифос… Юный Димитрис… А потом – Москва, отчим в своей прокуренной квартирке… Мама… Возится на кухне с блинчиками…

«Боже, до чего не хочется со всем этим расставаться! – метнулась мысль. Но потом мозг выдал окончательное резюме: – Наверно, я исчерпала свой собственный лимит везения. И моим приключениям действительно приходит конец. Но, видит бог, не по моей собственной воле, а, что называется, по причине смерти…»

И в этот момент мотор смолк. Прекратилась и тряска. Катер плавно, по инерции, проскользил пару десятков метров по глади моря и остановился.

На палубе стал слышен гортанный арабский говор, прежде заглушаемый стуком движка.

Спустя минуту в каюте раздались шаги. Таня увидела кусок белоснежного арабского халата, учуяла запах чужого мужского тела. Ей развязали путы на ногах, отсоединили их от рук, однако веревки на руках, заломленных за спину, оставили. Но Таня по-прежнему оставалась без движения. Мышцы рук и ног страшно затекли. Ее грубо потрясли за плечо.

– Вставай! Просыпайся! – на дурном английском прозвучал голос. – И ты, толстуха, тоже!

Смертник захватил плечо Тани железными пальцами, помог ей подняться на ноги и, подталкивая сзади в заломленные руки, заставил выйти из каюты, а потом подняться по трапу. Он вытолкнул ее на палубу – она споткнулась и чуть не упала. «Наверно, это все, – сердце забилось часто-часто. – Они решили нас казнить прямо сейчас».

И вдруг так захотелось остаться на земле – еще хотя бы полчасика, час… Посмотреть на встающее солнце, нежное море… «О боже! – мысленно возопила она. – Не дай!..»

И боженька, кажется, услышал ее молитвы. Араб, вытащивший ее из трюма, подвел Таню к лееру и крепко-накрепко привязал к нему ее руки. Потом снова спутал канатом Танины ноги и приторочил их к ограждению.

Затем тем же манером на палубу выволокли Марселлу и так же, как Таню, привязали канатом за руки и за ноги к леерам – но по противоположному борту.

Татьяна не сумела сдержать вздох облегчения – ведь манипуляции арабов означали: их не казнят немедленно, им отвели немного времени – наверное, совсем немного! – и они могут насладиться напоследок жизнью.

Таня огляделась. Катер стоял, похоже, в том же самом месте, куда они приезжали с Ансаром. Море было спокойным, и природа, как нарочно, блистала всеми своими красками. Хотя… Таня подумала, что даже в самый сумрачный февральский день вряд ли прощаться с жизнью легче… Но сейчас – особенно… Все великолепие, которое только может предоставить жизнь, расстелилось перед нею.

Тропическое утреннее солнце светило еще вполнакала, окрашивая все вокруг мягким желтоватым светом. Океан завораживающе шевелил своими гигантскими темно-синими складками. Торговый пароход задумчиво тянулся чуть ближе горизонта. Перистые облака и пушистый след от самолета оттеняли яркую голубизну неба. А вдали виднелся в синеватой утренней дымке зеленый берег Кубы…

Таня наслаждалась – каждым своим взглядом, каждым вздохом, и даже онемение в руках и ногах казалось ей сейчас благословенным…

Но потом, когда приступ первой эйфории по поводу того, что ей подарили лишний час-другой жизни, прошел, она задумалась о менее возвышенных и более прозаических материях. Несмотря на полную безнадегу собственного положения, невзирая на боль во всем теле, сознание Татьяны не желало сдаваться. Она искала – лихорадочно искала! – выход из положения.

«Зачем они нас с Марселлой здесь привязали? – размышляла она. – В качестве живого щита? Возможно. Но если так – значит, смертники не исключают штурма, с чьей бы стороны он ни последовал…»

Хорошо бы, но, увы, маловероятно… Она так и не смогла никого предупредить. Надо было все-таки тогда, в Афинах, сбежать от Зета и позвонить отчиму. Но кто же знал, что все так обернется. Сделанного не воротишь.

Татьяна искоса разглядывала экипаж катера, чем он занимается, решала, с кем и о чем она может хотя бы поговорить, наладить контакт. Она насчитала, что на яхте присутствовало, кроме них, пленниц, пятеро. Все – арабы. И все как один – в праздничных одеяниях и со слегка уже отстраненными, потусторонними, готовыми к земной смерти лицами. Они даже на полуобнаженных дев, привязанных к леерам, не смотрели – видимо, и вправду ждали встречи со своими девственными гуриями в раю.

Среди арабов не оказалось ни единого Таниного знакомого, с кем она пересекалась во время странствий с Ансаром семь лет назад. Только те трое равнодушных, с которыми они обнаружили бомбу.

Все обстоятельства, вместе взятые, – и отсутствие знакомых, и отстраненность арабов, и их равнодушие к пленницам – не давали ей ни одной зацепки, как она может попытаться вырваться из плена.

Пятеро арабов слаженно и почти торжественно занимались своими делами. Четверо были без оружия, один – возможно, главный – с автоматом через плечо. Он не участвовал в общих работах, лишь следил за обстановкой вокруг – поглядывал за девушками, за горизонтом.

А остальные четверо сгрузили с яхты в море небольшой деревянный помост в обрамлении резиновых надувных шаров, затем – второй, точно такой же. Потом с величайшими предосторожностями вынесли из трюма и погрузили на каждый из помостов по тяжелому железному ящику. В какой-то момент Тане удалось поймать взгляд Марселлы, и та прошептала ей одними губами: «Там – взрывчатка!» (видимо, кубинка сумела разобрать переговоры арабов). Татьяна лишь коротко кивнула в ответ и быстро отвернулась. Однако то, что пленницы переглянулись, заметил дежуривший на палубе араб. Он подошел сначала к кубинке и нанес ей сильнейший удар в бок, а потом перешел на другой борт, двинул Таню по спине и прокричал на дурном английском: «Молчание!» От боли перехватило дыхание и слезы брызнули из глаз – и вот, в тот самый момент, Татьяна, кажется, сдалась… Ведь предел выдержки и воли к жизни есть даже у самого сильного человека…

Словно в тумане наблюдала она, как двое смертников переоделись в резиновые костюмы, нацепили акваланги. Потом они плюхнулись в воду и стали поочередно отвязывать резиновые шары от первой платформы с металлическим ящиком. Наконец они добились того, что груз стал тяжелее воды, и взрывчатка начала медленно опускаться.

Аквалангисты сопровождали тонущую платформу, придерживая ее по бокам. В прозрачной воде величавое погружение было видно довольно долго, а затем ныряльщики потерялись в океанской толще, и их присутствие обозначали лишь вырывающиеся на поверхность пузырьки…

Спустя примерно полчаса аквалангисты поднялись на поверхность. Они из воды, не снимая масок и загубников, жестами показали оставшимся на катере смертникам, что все, мол, прошло прекрасно.

«Наверное, они прикрепили первую порцию динамита к термоядерной бомбе, – догадалась Татьяна. – Сейчас они, вероятно, отправят на дно вторую партию взрывчатки – и тогда уж точно все будет кончено: взорвут и себя, и нас, и яхту. И половину Земли в придачу… Может быть, – отстраненно подумала девушка, – за компанию умирать легче? Может, от мысли о том, что одновременно с тобой закончат свой земной путь тысяча, миллион, сто миллионов человек, прощаться с жизнью не так страшно? – Она прислушалась к себе и поняла: – Нет, все равно погано – лишь завидуешь тем, кто сейчас, ни о чем не помышляя, занят своей повседневной суетой на улицах Гаваны, Майами или Нью-Орлеана… Когда гибель приходит к тебе без предупреждения – оно, наверное, легче… А я, кажется, просто уже устала ждать смерти…»

Однако судьба подарила девушке, и без того до предела измотанной ожиданием, еще несколько минут жизни.

Один из смертников – тот, что с автоматом, по всем повадкам главный – глянул на часы и что-то гортанно выкрикнул. Аквалангисты, повинуясь его приказу, вылезли из воды на борт катера, сняли с себя оборудование. Кто-то отправился в рубку, завел мотор и стал удерживать лодку в одном положении относительно солнца. Остальные вынесли из трюма молитвенные коврики и стали на них на колени, обратившись лицами к Мекке. По судовой трансляции завел слова намаза магнитофонный муэдзин.

Смертники молились сосредоточенно и строго, сильно ударяясь лбами в палубу. Они, похоже, не сомневались, что это – последняя и, может быть, главная молитва в их жизни… И вдруг…

Таня увидела, как из воды неподалеку от катера вдруг с силой вылетел небольшой черный предмет. Он взмыл над палубой – высоко, метров на пять – и вдруг превратился в ослепительнейшую вспышку. А через долю секунды ударил гром.

И звук, и свет были столь сильны, что Таня одновременно и оглохла, и ослепла. И первой ее мыслью было: «Что-то у террористов пошло не по плану, и термоядерная бомба на дне разорвалась раньше срока, прямо сейчас!»

«Но почему же тогда я могу думать?! И ощущать вдруг возникшую странную вибрацию корпуса? И слышать запах, какой-то новый запах, похожий на горелую резину?!»

Танины мысли метались. Глаза были закрыты, и уши ничего не слышали. А потом, спустя пять или даже семь минут, она потихоньку стала различать звуки, и ей показалось, что кто-то, не громче жужжания комара, кричит по-английски с очень знакомым акцентом: «Не двигаться! Не смотреть! Лицо в пол!» – и уснащает свои крики многоэтажным матом.

Русским матом.

И тогда Татьяна потихоньку разлепила глаза, обожженные вспышкой. Перед ее взором крутились, сливались и рассыпались красные пятна, но сквозь них она все-таки видела палубу катера, на которой произошли самые неожиданные и разительные перемены.

Все пятеро террористов лежат лицом вниз, а их руки заведены за спину и скованы пластиковыми наручниками. Сверху над ними нависают двое гигантов в облегающих мокрых гидрокостюмах с небольшими автоматами в руках. Еще один, такой же обтекаемый, отвязывает от леера Марселлу, однако тело кубинки не слушается, оно обвисает, выпадает из рук – а на черной голой спине кубинки расплываются два кровавых пятна…

А четвертый спаситель подходит к Тане. Он достает из ножен короткий нож и разрывает связывающие ее веревки. С улыбкой что-то ей говорит, но она не разбирает ни слова, видит только шевелящиеся губы. Таня громко переспрашивает: «Что?!» И тогда человек, тщательно артикулируя ртом, шепчет ей – ей кажется, что шепчет. Он говорит: «Все кончилось, девочка. Все кончилось».

Он говорит по-русски.

* * *

Вряд ли Марселла когда-нибудь думала, что увидит Кубу, которую покинула больше двадцати лет назад.

Впрочем, она ее и не увидела – если не считать далекий, в зеленой дымке берег, который кубинка наблюдала в свои последние часы с катера террористов. Однако последний приют ей выпало обрести в той самой земле, на которой она некогда родилась.

Российскому посольству пришлось постараться, чтобы в срочном порядке легализовать мертвое женское тело без всяких документов, с огнестрельными ранениями в спину. В итоге Марселлу хоронили в закрытом гробу и под чужим именем. Однако Таня настояла, чтобы по подруге отслужили заупокойную мессу – ей показались, что та была ревностной католичкой.

На службу в прохладный гаванский собор никто, кроме Садовниковой, не пришел.

Под песнопения на латыни девушка лила слезы и корила себя: зачем она впутала Марселлу? К чему ей открылась? Зачем призвала ее на помощь? Если бы не Таня, кубинка, быть может, осталась бы жива и здорова… Да еще и слова Марселлы постоянно всплывали в памяти – слова, над которыми Татьяна в свое время лишь посмеялась. Служанка ведь говорила: чтоб погубить с помощью колдовства вуду Ансара, возможно, придется погибнуть и самой. Вот она и погибла…

А вот что произошло бы с самой Татьяной – совершенно неясно. Если б не помощь служанки и ее верность – ей, может, самой пришлось бы лежать в таком же закрытом гробу. А то и вовсе превратиться в частичку света, капельку водяного пара после термоядерного взрыва…

Словом, по всему выходило, что Марселла Таню спасла. И потом, уже на кладбище, когда гроб с телом кубинки забрасывали землей, Садовникова дала себе слово: она обязательно вернется на Кубу.

Она отыщет родственников Марселлы. Она приведет их к ее могиле. Она добьется, чтобы на надгробии ее вымышленное имя сменили на настоящее.

Кто-то тихо тронул Татьяну за локоть. Она резко оглянулась. За ее спиной стоял гигант – морской десантник. Тот самый, что освобождал ее, разрезал на борту катера связывавшие Садовникову веревки.

Она уже знала, как его зовут: Саша. И его воинское звание: капитан третьего ранга. Когда после захвата судна они взяли курс на Кубу, он присел на палубу рядом с Татьяной – ту колотила непрерывная нервная дрожь – и протянул невесть откуда взявшуюся крошечную стограммовую фляжечку: «Выпей. Как лекарство». Таня храбро выпила, залпом, и поперхнулась – во фляге оказался неразбавленный ром. Своей огромной ладонью капитан бережно постучал Таню по спине. И ей стало лучше. И дрожь прошла. И еще лучше она почувствовала себя от того, что Саша и его ребята-десантники – в отличие от словно оскопленных террористов – с интересом и даже вожделением поглядывали на Танино почти нагое тело. (Поразительно, о чем только не думаешь, что только тебя не радует, когда избежишь неминуемой смерти!) А еще Татьяна тогда, на катере, с удивительной остротой и счастьем воспринимала каждый свой вздох, и каждое прикосновение к ногам теплой палубы, и каждый взгляд на море, небо, облака, на приближающуюся сушу… И вдобавок испытывала какую-то неземную благодарность и привязанность и к этому капитану Саше, и к его ребятам, которые ее спасли…

…Когда они вдвоем шли по аллее, усаженной высоченными пальмами, к выходу с кладбища и Таня взяла капитана под руку (было приятно чувствовать его мощный бицепс), она вдруг застеснялась, что так плохо одета. Чтобы хоть как-то принарядить ее, в посольском городке кинули клич, и дипломатические жены притащили для девушки одежки, какие и в церкви вряд ли для обездоленных примут: заношенные и вышедшие из моды лет пятнадцать-двадцать назад…

И теперь Татьяна молчала. Молчал и десантник – но по какой-то своей, неведомой ей причине. Наконец со вздохом изрек:

– Я не люблю извиняться… И без того, как вспомню, на душе паршиво… Но при штурме объекта с заложниками всего не рассчитаешь… У них оказалось три автомата, а не два, как мы думали. В общем, мне жаль, что с твоей подругой все так получилось…

– Жаль! – воскликнула Таня. – Но при чем здесь ты! С Марселлой я во всем виновата. Я ее втянула.

– Давай выпьем, – предложил капитан. – Хочешь, выпьем за ее упокой?

– И еще – за мое воскресение. И – за тебя, моего спасителя.

Тане нравился этот мощный немногословный парень, ее ровесник.

– Я знаю здесь неплохой бар, – молвил десантник, и в его глазах заблестели искры мужского интереса, а голос зазвучал бархатисто, низко, как у соблазнителя.

– Хорошо, только у меня нет ни копейки денег.

– Ничего, у меня остались кое-какие командировочные.

– Только не надо опять поить меня чистым ромом.

– Ну что ты! Исключительно легкие напитки. Кола, чай, квас, «Куба либре» в крайнем случае.

– Хорошо, – со смехом согласилась Татьяна. – Марселла приучила меня к «Куба либре»…

– Только, пожалуйста, не надо меня спрашивать – особенно в баре – о службе. Тем более что я ни на какие твои вопросы не отвечу, даже если буду знать ответ.

– Совсем ни на какие? – лукаво сморщив носик, заглянула ему в лицо Таня. – Может, пока мы не в баре, все ж таки попробуем?

Они вышли с кладбища на залитую солнцем улицу: ну и пекло! Ни кусочка тени ни с какой стороны улицы.

– Давай попробуем, – без особой охоты согласился Саша.

– Когда вы нас освобождали, как вы узнали, где мы находимся?

– Перед нами поставили боевую задачу. Сообщили координаты.

– Ядерную бомбу, что была на дне, под нами, вы обезвредили?

– Не понимаю, о чем ты?

– Куда вы отправили захваченных вами террористов? И что теперь с ними будет?

– Честно скажу: сам не знаю.

А потом они зашли в бар, где даже был кондиционер, и разговор на секретные темы увял сам собой. Саша заказал два коктейля, и Таня спросила:

– Ну а где ты живешь – я имею в виду в России? Это тоже секретная информация?

– Нет, почему же? Ты не поверишь, но живу я в Москве, правда, за Кольцевой, в Кожухове.

– Ну, я тоже не на Арбате. В Отрадном.

Тане хотелось спросить, женат ли ее спутник, но она понимала, что вопрос явно преждевременен, да и в любом случае не скажет парень сейчас правду…

Поэтому она просто решила наслаждаться жизнью, которая, оказывается, так необыкновенна, и так сладка, и дарит бездну приятнейших ощущений: и прохладу бара, и ледяной коктейль, и общество красивого и сильного мужчины…

* * *

Свои вопросы Таня повторила через пару дней в Париже.

Российские дипломаты, работавшие на Кубе (и, наверное, не только дипломаты), расстарались: в три дня, неведомо какими путями, сделали Тане новый загранпаспорт – настоящий, на ее собственное имя, и возобновили годовую шенгенскую визу, и даже кубинскую проставили, и отметки о выезде из России и о въезде на Остров свободы имеются. И билет ей до Москвы за казенный счет купили – правда, почему-то не прямым рейсом, а с пересадкой в Париже…

…В столице Франции Садовниковой предстояло провести почти целый день: чартер из Гаваны с туристами-галлами, на который ее посадили, прилетел рано утром, а рейс в Москву улетал в девять вечера. Жаль только, что денег почти не было: десантник Саша настоял (но видно было, что от сердца отрывает), чтобы она взяла у него в долг хотя бы пятьдесят евро.

Но когда Татьяна прошла через французскую таможню, ее ждал сюрприз так сюрприз! Она в первый момент даже не могла поверить собственным глазам, а потом бросилась к этому человеку, как бросалась в детстве, когда он возвращался из своих бесконечных командировок: с визгом, запрыгивая на шею. Да-да, в Париже Таню встречал не кто иной, как отчим, Валерий Петрович Ходасевич собственной персоной.

Когда восторг и волнение первых минут встречи улеглись и они уже катили в такси из аэропорта по направлению к французской столице, Таня заметила, что на голове у Валерочки прибавилось седых волос, погладила его по руке и спросила:

– Как там мама?

– Ликует, что ты наконец нашлась. Готовит к нашему возвращению стол.

– А зачем ты сюда приехал? Боишься, что я опять куда-нибудь удеру?

– Совсем по другой причине. Ты ж ведь наверняка без денег, а тебе в Париже прибарахлиться захочется.

– А что, у тебя еврики есть?

– Имеются.

– Откуда?

– О! – отвечал Ходасевич полушутливо. – Ты еще не знаешь, сколько у меня звонкой монеты хранится на секретных счетах!

– Секретных от мамы?

– И от нее тоже.

В итоге они прямым ходом поехали в «Галери Лафайет», и там Таня сменила кожаную куртку с потертостями и проплешинами, пожалованную ей на бедность в Гаване, на модную обновку. И еще отчим настоял на платье и сапожках, а Таня выбрала ему галстук от Диора.

– Я тебе все-все деньги в Москве верну! – пообещала Валерочке Татьяна, настроение которой, и без того прекрасное, после шопинга взлетело прямо-таки до небес.

– Уж как-нибудь обойдусь, – буркнул полковник.

Прямо в примерочной кабинке она переоделась, а кубинские сиротские шмотки выкинула в мусорный бак.

Потом они с отчимом отправились обедать.

Какое еще Татьяна могла найти место, чтобы отпраздновать вместе с человеком, заменившим ей отца, окончание своего нынешнего приключения – и, наверное, завершение ее приключений вообще? Разумеется, она выбрала тот же самый ресторан, где некогда ее родной, вновь обретенный (и вскорости злодейски убитый) отец Вадим рассказывал о себе и о подоплеке ее самых первых эскапад[20]. Итак, Татьяна со своим любимым Валерочкой уселись за столиком в «Генрихе IV» на Елисейских Полях.

В Париже уже хозяйничала осень, платаны отчасти пожелтели, листья время от времени сыпались вниз, и мостовая была мокрая, и в воздухе стояла сырая взвесь. Столики на улице пока еще не все убрали, в надежде на пару-тройку грядущих солнечных дней, но Таня с Валерием Петровичем, разумеется, устроились внутри.

Отчим заказал большущую тарелку морепродуктов и рыбный суп, а падчерица (у нее в печенках уже сидело все, что связано с морем) ограничилась говяжьим бифштексом.

Валерий Петрович решительно, как всегда, пресек любые застольные разговоры о делах. Беседовали только о московских новостях, погоде, здоровье и даже слегка коснулись экономики (в связи с подступающим финансовым кризисом). И лишь когда после десерта вышли из ресторана, добрели под ручку до метро, доехали на противоположный берег Сены до Люксембургского сада и там стали прохаживаться по пустынным сырым аллеям, Ходасевич начал повествовать о том, ЧТО он (и мама) передумали и перечувствовали (а он еще и сделал) за время недавнего Таниного приключения.

Итак (рассказал отчим), когда падчерица позвонила ему двадцать первого сентября с необитаемого острова, где потерпел крушение ее вертолет, он, конечно же, немедленно связался со своими друзьями, работающими в Египте, чтобы они помогли выручить Таню. Однако те опоздали…

– Опоздали – почему? – с оттенком гнева и презрения спросила Татьяна. – Значит, кто-то из твоих помощников ведет двойную игру? Работает на американцев? Те ведь их опередили?

– Не надо бросаться обвинениями. Вовсе не обязательно произошло предательство. Вернее, я уверен, что нет.

– А откуда ж тогда штатники узнали, где я находилась? И зачем я им вообще понадобилась?

– У американцев очень сильна электронная разведка. Они сейчас способны прослушивать весь мир. Любые звонки, тем более по спутниковым или сотовым телефонам. Особенно чутко они относятся к проблемным регионам. Главным образом к арабскому миру. Тем паче церэушники страшно заинтересовались таинственным взрывом на яхте, принадлежащей шейху, заподозренному в связях с террористами. После гибели «Пилар» они, видимо, сначала засекли разговоры, которые вел в воздухе пилот вертолета. Потом прослушали твой звонок с острова мне в Москву – и решили, что ты не кто иная, как сотрудница наших спецслужб. Ты уничтожила Ансара и теперь просишь у командования помощи – таким был ход их мысли. А ведь боевые группы, занятые физическим устранением за пределами своего государства, под джентльменские соглашения разведок о ненападении не подпадают. И тогда американцы решили тебя захватить…

– Значит, лучше мне было вообще с того островка не звонить? Выбираться из переделки самостоятельно?

Отчим передернул плечами.

– Кто знает… Любая история не имеет сослагательного наклонения, и эта в том числе… Но ты представь только: если б не было твоего звонка с необитаемого островка – что бы мы с твоей мамой тогда пережили? Мы были бы уверены, что ты взорвалась вместе с Ансаром на яхте… И вообще, Татьяна, у меня к тебе огромная просьба… – Отчим замолчал.

Она всегда напрягалась, когда Ходасевич называл ее не Танюшкой, как обычно, но официально – Татьяной. Это означало, что она заслужила хорошую взбучку и сейчас от него последует по меньшей мере выговор.

– Слушаю тебя, Валерочка, – кротко молвила Садовникова.

– Пора тебе прекращать эти опасные гастроли. Хватит, наконец, приключений. Если ты не жалеешь самое себя (бог его знает, как еще отзовется на твоем здоровье амнезия, которую ты в этот раз пережила) – пожалей хотя бы нас с мамой. Если не меня, то Юлю своими выходками ты точно сведешь в могилу.

Первым желанием Тани было фыркнуть в ответ, заявить, что она уже давно взрослая, что ее жизнь – только ее жизнь, и никого из «взрослых» она не касается, и она будет вести себя так, как считает нужным. И лет десять назад, и даже пять, она бы именно так и сказала. Но сейчас… Годы, что ли, берут свое… Она лишь смиренно молвила:

– Хорошо, Валерочка. Я уж и сама решила: слишком много со мной происходит всяких приключений. Хватит. Я ухожу в отставку и становлюсь добропорядочной матроной.

Полковник вздохнул:

– Твои б слова да богу в уши…

– И не сомневайся, – отрезала Таня (хотя у нее самой сомнения-то как раз оставались). – Но… Расскажи мне, что было дальше. Что ты делал, когда узнал, что меня на том острове не оказалось?

– Я предполагал – только маме твоей не мог сказать – такое развитие событий: ты попала в плен к американцам. И сразу по своим каналам попытался установить с ними контакт и донести до них простую мысль (к которой они и сами в конечном итоге пришли): ты – случайный человек. К спецслужбам никакого отношения не имеешь. Тебя надо как можно скорее выпустить, не причинив никакого вреда…

– Да уж, они выпустили… – саркастически протянула Таня. – И вреда, можно сказать, не причинили… Только выбросили, голую и с отшибленной памятью, на остров…

– Жизнь, увы, бывает несправедлива, Танюшка… – вздохнул отчим. – Она, как говорил Марсело Фигерас, прекрасна, но несправедлива…

– Кто говорил? Какая Марселла?

– Марсело Фигерас, аргентинский писатель.

– Все-то ты, Валерочка, знаешь… – слегка подольстилась девушка.

– Нет, далеко не все… И по своим возможностям я тоже, увы, совсем не Саваоф и даже не президент… Не все в моих силах… Вот и не смог тебя вовремя спасти…

– Ну а потом? Ты искал меня?

– О том, что тебя, так сказать, освободили, информацию до меня довели. Но поздновато – суток через пять после того, как они выкинули тебя на том острове… Мама Юля в эти дни была близка к инфаркту и инсульту одновременно… А я, честно скажу, почему-то был уверен, что ко мне прислушаются и все будет хорошо…

– Прислушаются, ты говоришь? Кто – прислушается?

– Ну, разные сферы, – туманно повертел пальцами в воздухе Валерий Петрович. – Я, к сожалению, не могу тебе все открыть… А когда я доподлинно узнал, что ты где-то в Средиземноморье и, возможно, потеряла память, я мобилизовал все свои связи в том регионе, чтобы тебя найти. Жаль, не имею права рассказывать, да и вряд ли ты когда-нибудь узнаешь, что за великие люди – настоящие гиганты! – тебя искали…

– Гиганты? – усмехнулась Татьяна. – Что ж эти гиганты меня так и не обнаружили?

– Почему ж не обнаружили? Нашли они тебя, и довольно скоро… А потом ты из-под носа ускользнула – как Колобок, честное слово! – и укатилась на яхте с этими авантюристами и преступниками-французами, и снова перехватить тебя сумели только уже в Афинах, когда ты стала, во всяком случае формально, соучастницей преступления…

– Перехватить? – Татьяна уставилась на отчима. – Кто меня перехватил?

– А кто тебя в Афинах перехватил? – вопросом на вопрос ответил с усмешечкой полковник.

– Ты имеешь в виду Зета? Так он что, наш…

– Тш-шш, – Ходасевич прикрыл падчерице рот своей большой ладонью. – Не надо произносить вслух это имя.

– Значит, он работает на… – пораженная, Таня осеклась.

– Да, он – скажу тебе по большому, прямо-таки огромнейшему секрету – мой хороший друг.

– Как же так! – воскликнула она. – Мне ведь Ансар говорил, что этот человек – сотрудник ЦРУ!

– Ну, во-первых, – хладнокровно возразил отчим, – почему ты безоговорочно веришь во всем Ансару? А во-вторых, – он едва заметно усмехнулся, – почему сотрудник ЦРУ не может быть одновременно моим другом?

– Вот оно что… – пробормотала Таня. – Ну, и как он, твой друг, сейчас у себя в Афинах поживает? Как себя чувствует?

– Ты имеешь в виду: как он пережил твое похищение?

– Именно.

– Ничего страшного с ним не случилось. Только особняк перевернули в поисках горгоны Медузы. А потом тебя в охапку и умчались. А вот хозяину дома с помощью слуги-вьетнамца пришлось потом попотеть, изобретая легенду (для соседей и для полиции), как они подверглись вооруженному ограблению.

– Ну, что ж… – прошептала Таня. – Я рада, что у твоего друга все хорошо…

Они дошли до оконечности сада и повернули назад. Сад был почти пуст, только парочка неутомимых джоггеров носилась с плеерами в ушах по дорожкам, да пробежала группка студентов из расположенной неподалеку Сорбонны. Мелкая водяная взвесь в воздухе превратилась в накрапывающий дождик. Запасливый полковник достал из своего кейса зонтик и ракрыл его над своей и Таниной головой.

– Теперь расскажи мне про супербомбу, – требовательно попросила Татьяна. – Она действительно была там, на дне?

– Когда-то – была, – чуть заметно усмехнулся отчим.

– Когда-то? – переспросила падчерица. – А когда ее не стало?

– Знаешь, совсем недавно.

– Когда – конкретно?

– С той поры минуло не больше месяца.

– Значит, когда террористы, со мной на борту катера, готовили взрыв, а мы с Марселлой готовились к смерти, супербомбы на месте уже не было?

Полковник покачал головой:

– Нет, не было.

– А в тот момент, когда мы с Ансаром впервые туда приплыли?

– Тоже уже нет.

Еле заметная улыбка тронула уста Ходасевича.

– Что же тогда арабы там, на дне, нашли? Они так радовались!..

– «Куклу» нашли. Железную болванку. По виду точно такую же, как и настоящее изделие. И даже, как и оно, слегка фонившую.

– Что делающую? – переспросила Таня.

– Излучающую небольшую, неопасную радиоактивность. Чуть выше естественного фона.

– А кто настоящую бомбу заменил на подделку?

– С этими парнями ты лично знакома…

– Морские десантники? – в азарте чуть не выкрикнула Татьяна. – Те самые? Спасшие нас?

Ходасевич едва заметно кивнул.

– Молодцы ребята! – восхитилась Таня и спецотрядом, и его командиром Сашей. – И когда они успели подменить бомбу?

– Через пару дней после того, как ты прочитала письмо Костенко.

– Только тогда?! – поразилась девушка.

– Да. В тот момент, когда ты достала из гипсовой головы сигарный тубус с эпистолой предателя, стало ясно, что государственная тайна особой важности превращается в секрет Полишинеля. И надо предпринимать срочные меры для того, чтобы оружие гарантированного возмездия не превратилось в средство угрозы, шантажа и террора в руках плохих парней…

– Ты знаешь такие подробности… Гипсовая голова… Тубус из-под сигары… Откуда? – воскликнула Таня.

– А ты догадайся с трех раз.

– Ах да, твой старый греческий друг Зет… Он… Он все знал…

– И слава богу.

– Но ты говоришь: супербомбу изъяли практически сразу после того, как о ней узнала я… Значит, действия Ансара и его подручных неподалеку от Кубы происходили под вашим контролем?

– В какой-то степени да.

– Почему же десантники не спасли меня сразу же? В самый первый раз, когда мы с Ансаром приплыли к бомбе?

Отчим пожал плечами.

– Я понимаю, тебе, возможно, обидно это слышать, однако целью операции являлось не спасение заложников, а захват Ансара и террористов – желательно в момент непосредственной подготовки к теракту, – чтобы они разговорчивей стали… Возможно, это звучит цинично, но твое спасение – лишь дополнительный бонус, который принесла спецоперация…

– Ты, Валерочка, сейчас говоришь как настоящий чекист… – с оттенком презрения заявила Таня.

– Что ж, черного кобеля не отмоешь добела, – с улыбочкой ответствовал умеющий превращать все в шутку Ходасевич.

– Скажи, Валера, – не приняла его шутливого тона Садовникова, – в письме Чехова-Костенко говорилось о восьми термоядерных зарядах, размещенных в море вдоль берегов Америки. Остальные семь на своих местах остались?

– Я бы тебя очень попросил, Татьяна, – тон отчима стал жестким и озабоченным, он даже остановился и развернул падчерицу лицом к себе и стал буравить ее лицо холодным взглядом, – забыть о том, что ты прочла в письме Костенко. Забыть навсегда. И никогда – слышишь, никогда и никому! – не упоминать об этом. Ты ясно поняла?

– Куда уж яснее, – буркнула Таня. – Строгий секрет, государственная тайна…

– Нет, – отчим гов