Роберт Абернети - Нежданно-негаданно [Антология НФ рассказов]

Нежданно-негаданно [Антология НФ рассказов] (пер. Галь, ...) (Антология-1973)   (скачать) - Роберт Абернети - Пол Андерсон - Айзек Азимов - Гюнтер Браун - Йоханна Браун - Бертрам Чандлер - Мишель Демют



Еремей ПАРНОВ
СЮРПРИЗ ДЛЯ СЕБАСТЬЯНА СЮША

Себастьян Сюш жил в раю. Точнее, на восемьдесят восьмом этаже блока «Рай». Чего только не было у него в квартире! И хрустальные колонны, и фонтаны с родниковой водой, и порхающие по комнатам сказочные рыбы. Кажется, о чем еще мечтать человеку? Живи и наслаждайся. Нюхай диковинные ароматы, внимай музыке хрустальных колонн да прихлебывай канопскую амброзию. А чтобы не перепить, закусывай эту самую «каноповку» изысканными яствами, которые тебе подсовывает робот-кулинар.

Но, видимо, так уж устроены люди, что им всего мало. И наш Себастьян Сюш не составлял исключения. Если говорить откровенно, то он просто подыхал со скуки. Бедняге Сюшу осточертел рай на восемьдесят восьмом этаже. Ему хотелось чего-нибудь этакого… Но чего?

Удовольствия большого города, его соблазны оставили нашего героя равнодушным. Мосье Сюш мечтал только об одном: поскорее добраться до библиотеки, где его ожидают (цитирую) «книги Бредбери и Кларка, Саймака и Хайнлайна, Теина и Кэмпа, Азимова и Андерсона, Лейнстера и Лейбера… и многих-многих других».

Да, дорогой читатель, бедняга Сюш страдал той же болезнью, что и мы с вами! Разве что в неизмеримо более тяжелой форме. Его любовь к научной фантастике переросла в опасную манию в превратилась в серьезную помеху общественно-полезному труду.

В предисловиях, равно как и в послесловиях, которые мне приходилось писать к научно-фантастическим книгам, я старался избежать пересказа сюжета. Но в данном случае ничего поделать с собой не могу. Во-первых, бедняга Сюш мне глубоко симпатичен.

Он для меня не столько литературный персонаж, сколько коллега. Он все равно что неистовый болельщик на трибуне для левого полусреднего. Во-вторых, — и это, пожалуй, основное, поскольку личные мотивы здесь начисто отсутствуют, — мне известен один секрет, о котором, по понятным причинам, не знал в свое время Жан-Мишель Ферре — автор рассказа «Скучная жизнь Себастьяна Сюша». Секрет этот… А ну-ка попробуйте сами догадаться, какая именно книжка ожидает Сюша в библиотеке на этот раз?..

Ну конечно же сборник «Нежданно-негаданно» (издательство «Мир», 1973 год)! И ведь на самом деле «нежданно-негаданно»! Для нашего Сюша это прямо сюрприз! Мало того, что фантастика, да к тому же еще и юмористическая! Уж если везет, так везет! По заказу такого не бывает. Я бы осмелился рекомендовать наш сборник для самых разнообразных житейских ситуаций. Особенно кстати он придется шоферам за баранкой в час пик, абитуриентам накануне экзамена и домашним хозяйкам, оставившим на плите молоко. Последнее — хотя и считается, что женщины любят фантастику не столь горячо, как мужчины, — забудут про свои кипящие кастрюли и радостно устремятся навстречу смешным и невероятным приключениям. Что же касается шоферов, то я уверен, что небольшие трения с инспекторами ГАИ легко могут быть улажены, ибо недалек тот день, когда читателям научной фантастики вообще разрешат движение на красный свет. Если вы хоть краем уха слышали про эффект Допплера, то сразу поймете, в чем тут дело.

Но не будем отвлекаться, а лучше сразу схватим быка за рога. Прежде всего нам предстоит ответить на три «почему?»

1) Почему фантастика лучше, чем нефантастика?

2) Почему научная фантастика лучше, чем просто фантастика?

3) Почему юмористическая фантастика лучше всех?

Возьмем хотя бы рассказ Бертрана Чендлера «Половина пары». Если бы дело происходило не в звездолете, а в коммунальной квартире, разве смог бы Чендлер из какой-то там запонки сделать рассказ? Чем бы кончилась тогда пустяковая семейная сцена? Видимо, муж просто-напросто отправился бы в магазин за новыми запонками и, не дойдя полквартала до цели, застрял бы в баре. А бедной женщине пришлось бы его оттуда вытаскивать. Вот и все. Только О’Генри мог находить в подобных ситуациях смешные стороны. Другое дело в нашем случае. Звездолет и законы небесной механики придают прогулке рассерженного мужчины иной смысл. Именно в них и таится секрет развязки, ожидаемая неожиданность которой заставляет нас с улыбкой вспомнить пленительную супружескую пару из рассказа О’Генри «Дары волхвов». Вот что может сделать фантастика из обыкновенной запонки! И не простая фантастика, а научная! Если бы наша чета летела не на звездолете, а на драконе или ковре-самолете, — законы небесной механики не помешали бы нашему герою самостоятельно возвратиться и окончательно восторжествовать над супругой. Но не тут-то было! Недаром сказано: «Берегите мужчин!»

Кстати, о мужчинах и женщинах. Как бы не пришел конец — я уже упоминал об этом — распространенному заблуждению, что среди почитателей научной фантастики преобладает сильный пол. Наш сборник, видимо, приведет к переоценке ценностей и завербует в ряды НФ новые толпы, впрочем, лучше сказать, вереницы читательниц. Дело в том, что упрямый муж из рассказа Чендлера не одинок. Наши герои по сравнению с героинями явно неконкурентоспособны. Они вялы, безынициативны и не отличаются особой догадливостью.

В самом деле, возьмем рассказ Айзека Азимова «Мой сын физик». Битый час доктор физики Кремона и какой-то высокопоставленный генерал ломают головы над проблемой обмена информацией с далекой планетой. Их, видите ли, смущает запаздывание сигнала из-за дальности расстояний. О где ты, Колумб, со своим знаменитым яйцом! Ныне мужчины ломятся головой в открытую дверь! Где уж им догадаться о том, что известно всякой женщине? «Чтобы передать любую новость на любое расстояние, надо говорить не переставая». Только и всего. И не приходится удивляться, что эрудит-физик узнает этот «секрет» от своей матери. Судите теперь сами, какой другой жанр сумел бы вознести на столь блистательные высоты… женскую слабость? Придать ей космическую глубину и совершенно галактическое очарование? Конечно же, научная фантастика лучше просто фантастики, и обе они дадут сто очков вперед обычной прозе.

И если еще не все наши потенциальные читательницы готовы согласиться со мной, я приведу дополнительные аргументы. Ткнув пальцем буквально наугад, я попал в двух разных авторов, написавших разные, хотя в чем-то и очень схожие произведения. Это «Здесь нет никого, кроме…» того же Азимова и «Вэля и мой компьютер» Адама Яромина. Оба рассказа рисуют нам одну и ту же ситуацию, а именно — треугольник. Но не тот классический треугольник, без которого была бы немыслима вся мировая литература! Нет, людей только двое: Он и Она. Третий в одном случае кибер по кличке Малыш, а в другом — безымянный компьютер. Но как они действуют, эти железные сундуки! Авторам, продолжающим эксплуатацию классического треугольника, остается только зеленеть от зависти. Какое разнообразие решений! У Азимова кибер стоит на стороне влюбленных и обеспечивает их счастье, а у Яромина совсем напротив — выступает в роли бюрократического зануды, пытается помешать традиционному хэппи энду. Видимо, возможности нового, НФ-треугольника неисчерпаемы. Мы еще не однажды столкнемся с ним. Пока же я хотел бы лишь обратить внимание на расстановку сил.

У Азимова Он (в данном случае Билл Биллингс) куда менее интересен, чем Она (Мэри Энн). Если он всего лишь недурен собой, то она — просто красавица. Он — что-то вроде мямли, а она — сама энергия, сама жизнь. Ну как бы обошелся такой Билли без Малыша, если даже предложение любимой девушке за него должна сделать… Но не стану рассказывать, что там случилось дальше. Сами узнаете.

У Яромина, правда, подобной полярности нет. Краски приглушены, и контрасты сглажены. Говоря о том, что «люди ужасно непоследовательные системы, они совершают так много ошибок, но, несмотря на это, они сумели создать столь совершенные устройства, как… компьютеры», он вроде бы поднимается над проблемой «мужчина—женщина». Но мы-то с вами прекрасно понимаем, что к чему. Ведь герой Яромина тоже не на высоте. Разве не он первый начал задавать красавице Вале дурацкие вопросы? Нет, что там ни говори, а женщины в нашем сборнике побеждают мужчин по всем линиям. И если Роуел Браун в своих «Приключениях древнего рецепта» хотел быть оригинальным, так у него тоже ничего не вышло. Его помешанному на эпиграфике герою не удалось восторжествовать над женой. И в самом деле, что он хотел ей доказать? Что не в деньгах счастье! Так еще Остап Бендер назвал эту поговорку пошлой. И, вообще, что он такого сделал, этот Сэм? Расшифровал скифскую надпись? Открыл средство для ращения волос? И только-то? Пусть лучше благодарит бога, что ему досталась такая жена, как Руфь. Но, впрочем, давно пора уже двигаться дальше. Хорошо еще, что мне здорово помог коллега Адольфо Биой Касарес рассказом «Встреча». Он вбил, что называется, последний гвоздь. Вот его Кармен — это женщина! И куда до нее этому нытику Альмейде? Не только через сто лет, она бы и через тысячу его нашла. От Карменситы не спрячешься, не убежишь. Весь вопрос лишь в том, располагает ли вообще Альмейда свободой воли. Боюсь, что все его поступки предопределены наперед… Кармен лучше любого компьютера рассчитала, что и как. Альмейда только воображает, что он сам принимает решения. Это все равно что Билл Биллингс, который «выбрал» себе Мэри Энн, а скифолог Сэм — Руфь. Ну разве научная фантастика — не зеркало действительности? Или вы станете уверять меня, что в жизни все иначе?

Нет уж, лучше берегите мужчин… Охраняйте их. Не допустите, чтобы они вымерли, подобно добродушным, неповоротливым динозаврам.

Впрочем, одно дело — научно-фантастический персонаж, другое — автор. Женщины-писательницы явно вносят в фантастику непривычный для нее элемент. Я бы рискнул назвать его женской логикой. Недаром в рассказе, который написали Гюнтер и Иоганна Браун, изображается малость свихнувшаяся ЭВМ. Все, видите ли, для нее «не-ло-гич-но!» Не знаю, кому именно Гюнтеру или Иоганне — принадлежит такой очевидный нонсенс, как 36 апреля, но «непрозрачное платье непрозрачно» и «эффективная губная помада»… Боюсь, что это придумал не Гюнтер. И все же не берусь гадать! Ведь мог Дж. Б. Пристли написать «31 июня»!

Зато коллегу Величку Настрадинову мне, кажется, удалось кое на чем поймать! В ее «Возвращении Одиссея» я ухитрился разглядеть крупицу того самого непривычного в нашей мужской фантастике элемента. Речь идет о воспоминаниях Одиссея, который был, как известно, на короткой ноге с олимпийцами. Хитроумный Уллис очень высоко отзывается об уме (это как раз понятно) и о внешности Афины Паллады. Почему-то именно богиня Мудрости произвела на него особенно неотразимое впечатление. При этом ни сам Одиссей, ни Величка Настрадинова в своем авторском тексте и словом не обмолвились об Афродите всеми признанной богине Любви и Красоты. В конце концов кому отдал свое яблоко Парис — Афине или Афродите? У меня не было возможности вручать яблоки на пьедестале почета. Поэтому я не за Афродиту и не против Афины. Я всего лишь за справедливость. А еще бы мне хотелось понять женскую логику… Прочитав наши рассказы, вы убедитесь, что она примерно одинакова на всех планетах и звездах. Главное, как говорят французы, ищите женщину. Ищите, и вы ее обязательно найдете. И пусть вас не смущает многообразие отличий. Нужно научиться видеть женщину даже в актинии. Лично я научился этому искусству у Роберта Абернети (рассказ «Отпрыск»). У его разумных актиний те же конфликты и та же, надеюсь, уже привычная нам расстановка сил. Несмотря на разглагольствования актинии-мужа, невзирая на его капризы, он поступает так, как этого хочет его кроткая и милая актиния-женушка. Его свобода воли столь же призрачна, как и у незадачливого избранника нашей прелестницы Карменситы. Если же добавить сюда пучочек—другой девственных тетушек (тоже актиний) с их охами, ахами и пересудами, то станет окончательно ясно, что вечные проблемы всегда остаются вечными. И не столь важно при этом, где разыгрывается древняя как мир трагикомедия: в звездолете, кибернетической лаборатории или же на обломке коралла. Какая, в сущности, разница между камнем преткновения и камнем супружеского прикрепления? Насколько я понял Роберта Абернети, решительно никакой.

Еще дальше продвинулся в этом направлении Станислав Лем. Находясь, очевидно, в плену модной идеи феминизации мужчин, он попробовал реализовать ее, как говорится, в художественных образах. Его «Бутерброд» не так уж прост, как это может показаться поначалу. Здесь есть глубокий подтекст. Вы легко сумеете в нем разобраться, если только не клюнете на юмористическую приманку.

Даже то обстоятельство, что из восемнадцати пассажиров потерпевшего аварию автобуса удалось выкроить в больнице девятнадцать, не должно отвлекать нас от главного. Удивляться тут нечему. Лем совершенно правильно говорит, что «у хорошего портного обрезков не остается»!

В принципе я готов согласиться и с утверждением, что «жив тот, чьи жизненно необходимые органы живы». Весь вопрос именно в том и состоит, чьи это органы. Казалось бы, в наспех скроенном теле автогонщика Ричарда Джонса (если это, конечно, не Томас Джонс) оказались всего одна—две женские косточки, а что из этого получилось! Мужественное обличье отважного автогонщика, выходит, не более чем тонкий слой масла на бутерброде.

Итак, я попробовал рассмотреть наш фантастический сборник в аспекте модной дискуссии. Вы сами скоро увидите, что заставляет выделывать представителей так называемого сильного пола красотка Нита из «Мыльной оперы» Алана Нельсона, какие веревки она из них вьет. Они скачут и дергаются точь-в-точь как космонавты по свистку собаки-дрессировщика («Цирк в космосе» Синити Хоси). А что делать? Такова жизнь. Мы сами во всем виноваты. Всю нищету нашей пресловутой мужской логики, хотим мы этого или нет, продемонстрировал Роберт Шекли («Человек по Платону»). Это настоящий диспут между двумя упрямыми козлами. И неизвестно, кто здесь глупей — мужчина или робот, обученный рафинированной мужской логике. Вот вам и «непрозрачное платье непрозрачно». По мне, так уж лучше прозрачное платье. А то ведь чуть не погиб человек по собственной глупости. Ну ничего, это урок другим! Робот-охранник — чудесное зеркало. Можно полюбоваться на нашу логику со стороны. Посмотреть, как она выглядит в чистом, прямо-таки стерильном виде.

И вообще нам надо почаще смотреться в зеркало, иначе мы останемся в блаженном неведении на собственный счет. Я имею в виду, конечно, не только обычное зеркало, перед которым мы бреемся по утрам. Есть ведь и другие зеркала, отражающие внутренний мир — эмоции, ту же логику… Что же касается внешности, то разные глаза одно и то же видят по-разному. Для парижанина хитинец с планеты ТиГииИииг — в лучшем случае «милое чудовище», а в глазах хитинцев мы с вами — всего лишь «жуткие, не симпатичные уродцы-кожанчики» («Не тот кролик» Дж. Водхемса). Как мы убедились, нам нечего кичиться мужской логикой. Стоит подвергнуть ее самому придирчивому анализу, чтобы обнаружить все скрытые в ней изъяны. Для нас же лучше, если мы сделаем это сами. Чтобы оказаться конкурентоспособными, мы прежде всего должны быть самокритичными. Что там греха таить, не все ладно в нашей мужской логике. Уж больно она ограниченна. Единственный из нас, кто оказался на высоте, так это достопочтенный мистер Клипп из рассказа У. Сэндерса «Договор». Этому парню удалось оставить в дураках самого Асмодея. И все потому, что Клипп точно знал, чего он хочет, и не заблуждался как насчет собственной особы, так и насчет прекрасной половины человечества. Старому холостяку просто не с кем было вступить в конкурентную (семейную) схватку. Немудрено поэтому, что он остался на высоте. При отсутствии противника нельзя потерпеть поражение. Не так ли? Что же касается логической схватки с высокопоставленным дьяволом Асмодеем, то в ней участвовали партнеры в равной весовой категории. Ведь что там ни говори, а Асмодей — тоже мужчина. Поэтому я бы поостерегся пока делать из победы Клиппа широкие обобщения.

Таким образом, товарищи мужчины, еще не все потеряно. Будем же наращивать мускулы и держать ухо востро. Тем более, что самые серьезные испытания у нас впереди. Они всегда приходят нежданно-негаданно. А потому стоит ли говорить о том, что такое «Нежданно-негаданно», если никому из нас не дано знать будущего, в том числе и Джону Эзертону.

Прощай же, фанатик фантастики Себастьян Сюш! Приятных тебе минут со сборником «Нежданно-негаданно» в руках! И до свидания, дорогие друзья, веселой встречи вам с юмористической фантастикой разных широт и долгот.

И еще два слова на прощание. Читая эту книжку, вы, наверное, не раз будете улыбаться. Я написал это предисловие специально для того, чтобы вы сразу же настроились на веселый лад.


Роберт ШЕКЛИ
ЧЕЛОВЕК ПО ПЛАТОНУ

Благополучно посадив корабль на Регул-V, члены экспедиции разбили лагерь и включили ГР-22-0314, своего граничного робота, которого они называли Максом. Робот этот приводился в действие голосом и представлял собой двуногий механизм, предназначенный для охраны лагеря от вторжения неземлян в случае, если экспедиции где-нибудь придется столкнуться с неземлянами. Первоначально в строгом согласии с инструкцией Макс был серо-стального цвета, но во время бесконечного полета его покрасили нежно-голубой краской. Высота Макса равнялась одному метру двадцати сантиметрам, и члены экспедиции постепенно уверовали, что он — добрый, разумный металлический человек, железный гномик, нечто вроде миниатюрного Железного Дровосека из «Волшебника Изумрудного города».

Разумеется, они заблуждались. Их робот не обладал ни одним из тех качеств, которые они ему приписывали. ГР-22-0314 был не разумнее жнейки и не добрее автоматической расточной линии. В нравственном отношении его можно было сравнивать с турбиной или радиоприемником, но никак не с человеком.

Маленький нежно-голубой Макс с красными глазами безостановочно двигался по невидимой границе лагеря, включив свои электронные органы чувств на максимальную мощность. Капитан Битти и лейтенант Джеймс отправились на реактивном вертолете обследовать планету и должны были отсутствовать около неделя. Лейтенант Холлорен остался в лагере охранять оборудование.

Холлорен был коренастым крепышом с бочкообразной грудью и кривыми ногами. Он был веселым, веснушчатым, закаленным, находчивым человеком и большим любителем соленых выражений. Позавтракав, он провед сеанс связи с вертолетом, потом раскрыл шезлонг и уселся полюбоваться пейзажем.

Регул-V — прелестное место, если вы питаете страсть к унылым пустыням. Вокруг лагеря во все стороны простиралась раскаленная равнина, состоявшая из песка, застывшей лавы и скал. Кое-где кружили птицы, похожие на воробьев, а иногда пробегали животные, напоминавшие койотов. Между скалами там и сям торчали тощие кактусы.

Холлорен встал с шезлонга:

— Макс, я пойду прогуляюсь. В мое отсутствие ты остаешься в лагере за главного.

Робот прервал обход.

— Слушаюсь, сэр. Я остаюсь за главного.

— Не допускай сюда никаких инопланетян, особенно двухголовых с коленями навыворот.

— Я учту ваше указание, сэр, — когда речь шла об инопланетянах, Макс утрачивал чувство юмора. — Вы знаете пароль, мистер Холлорен?

— Знаю, Макс. А ты?

— Мне он известен, сэр.

— Отлично. Ну, бывай.

И Холлорен покинул пределы лагеря.

Побродив часок по очаровательным окрестностям и не обнаружив ничего интересного, Холлорен направился обратно к лагерю. Он с удовольствием отметил про себя, что ГР-22-0134 совершает свой бесконечный обход границы лагеря. Это означало, что там все в порядке.

— Эгей, Макс! — крикнул он. — Писем для меня не поступало?

— Стой! — скомандовал робот. — Пароль!!

— Не валяй дурака, Макс. Мне сейчас не…

— СТОЙ!!! — загремел робот, когда Холлорен собрался было переступить границу.

Холлорен остановился как вкопанный. Фотоэлектрические глаза Макса вспыхнули, и негромкий двойной щелчок возвестил, что он привел в боевую готовность оружие малого калибра. Холлорен решил действовать осторожнее.

— Я стою. Моя фамилия Холлорен. Ну как, все в порядке, Макс?

— Пожалуйста, назовите пароль.

— «Колокольчики», — ответил Холлорен. — Ну, а теперь с твоего разрешения…

— Не пересекайте границы, — предупредил робот, — Пароль неверен.

— Как бы не так! Я же сам тебе его давал.

— Это прежний пароль.

— Прежний? Да ты лишился своего электронного рассудка! — воскликнул Холдорен. — «Колокольчики» — единственный верный пароль, и никакого нового пароля у тебя быть не может, так как… Разве что…

Робот терпеливо ждал, пока Холлорен взвешивал эту неприятную мысль и наконец высказал ее вслух:

— Разве что капитан Битти дал тебе новый пароль перед отлетом. Так оно и было?

— Да, — ответил робот.

— Мне следовало бы это сообразить, — сказал Холлорен с улыбкой, но он был раздосадован. Такие промашки случались и прежде, но в лагере всегда был кто-нибудь, кто помогал исправить положение.

Впрочем, оснований для тревоги не было. Если подумать хорошенько, ситуация складывалась довольно занятная. И найти выход ничего не стоило. Достаточно было немного поразмыслить.

Холлорен, разумеется, исходил из того, что ГР способны хотя бы немного поразмыслить.

— Макс, — начал Холлорен. — Я понимаю, как это произошло. Капитан Битти дал тебе новый пароль, но не сказал мне об этом. А я затем усугубил допущенный им промах, не проверив, как обстоит дело с паролем, прежде чем вышел за границу лагеря.

Робот ничего не сказал, и Холлорен продолжал:

— В любом случае эту ошибку легко поправить.

— Искренне надеюсь, что это так, — ответил робот.

— Ну конечно же, — заявил Холлорен без прежней уверенности. — И капитан, и я, давая тебе новый пароль, всегда следуем определенным правилам. Сообщив пароль тебе, он тут же сообщает его мне устно, но на всякий непредвиденный случай — вроде того, что произошел сейчас, — он его записывает.

— Разве? — спросил робот.

— Да-да, — ответил Холлорен. — Всегда. Неукоснительно. — И значит, в этот раз тоже. Ты видишь палатку позади себя?

Робот навел один глаз на палатку, не спуская второго с Холлорена.

— Да, я ее вижу.

— Отлично. В палатке стоит стол. На столе лежит серый металлический зажим.

— Правильно, — сказал Макс.

— Превосходно. В зажиме помещен лист бумаги. На нем записаны наиболее важные данные: частота, на которой подается сигнал бедствия, и тому подобное. В верхнем углу листка, обведенный красным кружком, написан текущий пароль.

Робот выдвинул свой глаз, сфокусировал его, затем вернул в обычное положение и сказал Холлорену!

— Все, что вы сказали, совершенно верно, но никакого отношения к делу не имеет. Мне нужно, чтобы вы знали пароль, а не то, где он находится. Если вы можете назвать пароль, я должен впустить вас в лагерь. Если вы его не знаете, я не должен вас туда пускать.

— Это же идиотизм! — закричал Холлорен. — Макс, педантичный ты болван! Это же я, Холлорен! И ты прекрасно это знаешь! Ведь мы все время были вместе с того самого дня, когда тебя включили! Так будь добр, перестань изображать Горация на мосту и впусти меня в лагерь.

— Ваше сходство с мистером Холлореном действительно фантастично, — признал робот. — Но у меня нет ни приборов, ни права, чтобы идентифицировать вашу личность, и мне не разрешается действовать на основании только моих восприятий. Единственное приемлемое для меня доказательство — это пароль.

Холлорен подавил ярость и сказал нормальным тоном:

— Макс, старина, похоже, что ты намекаешь, будто я — инопланетянин.

— Поскольку вы не называете пароля, — ответил Макс, — я обязан исходить именно из этой предпосылки.

— Макс, — закричал Холлорен, делая шаг вперед. — Во имя всего святого!

— Не подходите к границе, — сказал робот. Его глаза пылали. — Кем бы и чем бы вы ни были — назад!

— Ладно-ладно, я отойду, — быстро сказал Холлорен. — Не нервничай.

Он отошел от границы и подождал, пока глаза робота не погасли. Потом сел на камень. Ему нужно было серьезно подумать.

Была уже почти середина тысячечасового регулийского дня. Двойное солнце стояло в самом зените — два белых пятна в тускло-белом небе. Они медленно плыли над темным гранитным ландшафтом, сжигая все, на что падали их лучи.

Изредка в сухом раскаленном воздухе устало пролетала птица. Небольшие зверьки быстро шмыгали из одной тени в другую. Животное, похожее на росомаху, грызло колышек палатки, но маленький голубой робот не обращал на него ни малейшего внимания. Человек сидел на камне и смотрел на робота.

Холлорен, которого уже начинала мучить жажда, попытался проанализировать свое положение и найти выход.

Ему хотелось пить. Скоро вода станет для него насущной необходимостью. А затем он умрет из-за отсутствия воды.

Нигде вокруг не было пригодной для питья воды, кроме как в лагере.

Воды в лагере было много, но пройти к ней, минуя робота, он не мог.

По расписанию Битти и Джеймс выйдут на связь с ним через три дня, но если он не ответит, это их вряд ли встревожит — короткие волны капризничают даже на Земле. Еще одну попытку они сделают вечером, а потом на следующее утро. Не получив ответа и тогда, они вернутся в лагерь.

Итак, на это потребуется четыре земных дня. А сколько он может протянуть без воды?

Ответ зависел от скорости, с которой его организм теряет воду. Когда общая потеря жидкости достигнет десяти-пятнадцати процентов его веса, он впадет в шоковое состояние. Это может произойти с катастрофической внезапностью. Известны случаи, когда кочевники-бедуины, оставшись без воды, погибали через сутки. Потерпевшие аварию автомобилисты на американском Юго-Западе, пытаясь выйти пешком из пустыни Бейкер или Мохаве, иногда не выдерживали и двенадцати часов.

Регул-V был знойным, как Калахари, а влажность на нем была меньше, чем в Долине Смерти. День на Регуле-V был равен почти тысяче земных часов. Сейчас был полдень, и впереди его ждало пятьсот часов непрекращающегося зноя без возможности укрыться в тени.

Сколько он сможет продержаться? Один земной день. По самому оптимистическому подсчету — не больше двух.

Следовательно, про Битти и Джеймса надо забыть. Ему необходимо добыть воду из лагеря, и как можно скорее.

Значит, он должен придумать, как войти туда вопреки роботу.

Он решил пустить в ход логику.

— Макс, ты должен знать, что я, Холлорен, ушел из лагеря, и что я, Холлорен, вернулся через час, и что это я, Холлорен, стою сейчас перед тобой и не знаю пароля.

— Вероятность того, что ваше утверждение верно, весьма высока, — признал робот.

— Ну, в таком случае…

— Но я не могу действовать, исходя из вероятности или даже почти полной уверенности. В конце концов я был создан специально для того, чтобы иметь дело с инопланетянами, несмотря на весьма малую вероятность того, что я встречусь с ними.

— Не можешь ли ты хотя бы принести мне канистру с водой?

— Нет, это значило бы нарушить приказ.

— Когда это тебе отдавали приказы насчет воды?

— Прямо мне их не отдавали. Но такой вывод проистекает из основных заложенных в меня инструкций. Мне не полагается оказывать помощь или содействие инопланетянам.

После этого Холлорен произнес очень много слов очень быстро и очень громким голосом. Это были сугубо земные идиомы, однако Макс игнорировал эти определения, поскольку они были тенденциозными и бессодержательными.

Некоторое время спустя инопланетянин, который называл себя Холлореном, скрылся из виду за кучей камней.

Спустя несколько минут из-за кучи камней вышло, насвистывая, некое существо.

— Привет, Макс, — сказало существо.

— Привет, мистер Холлорен, — ответил робот.

Холлорен остановился в десяти шагах от границы.

— Ну, я побродил немножко, — сказал он, — но ничего интересного тут нет. В мое отсутствие что-нибудь произошло?

— Да, сэр, — ответил Макс. — В лагерь пытался проникнуть инопланетянин.

Холлорен поднял брови.

— Неужели?

— Да, сэр.

— И как же выглядел этот инопланетянин?

— Он выглядел очень похожим на вас, мистер Холлорен.

— Боже великий! — воскликнул Холлорен. — Так как же ты сообразил, что он — не я?

— А он пытался войти в лагерь, не сказав пароля. Этого подлинный мистер Холлорен, разумеется, не стал бы делать.

— Разумеется, — сказал Холлорен. — Отлично, Макси. Нам надо будет следить, не появится ли этот тип еще раз.

— Слушаюсь, сэр. Благодарю вас, сэр.

Холлорен небрежно кивнул. Он был доволен собой. Он сообразил, что Макс по самой своей конструкции должен будет рассматривать каждую встречу совершенно обособленно и действовать, исходя только из данных обстоятельств. Иначе и быть не могло, поскольку Максу не разрешалось рассуждать, опираясь на предыдущий опыт.

В сознании Макса были запрограммированы определенные предпосылки. Он исходил из того, что земляне всегда знают пароль. Он исходил из того, что инопланетяне никогда не знают пароля, но всегда пытаются проникнуть в лагерь. Поэтому существо, которое не пытается проникнуть в лагерь, тем самым должно быть свободно от инопланетянского навязчивого желания входить в лагерь, а потому его можно рассматривать как землянина до тех пор, пока не будет доказано обратное.

Холлорен решил, что это очень недурное логическое построение для человека, организм которого уже потерял несколько процентов жидкости, а потому можно было надеяться, что и остальная часть его плана окажется не менее удачной.

— Макс, — сказал он, — во время моих обследований местности я сделал одно довольно неприятное открытие.

— А именно, сэр?

— Я обнаружил, что мы разбили лагерь на краю разлома в коре этой планеты. Ошибки здесь быть не может.

— Нехорошо, сэр. А велик ли риск?

— Еще бы! А чем больше риск, тем больше работы. Нам с тобой, Макси, придется перенести весь лагерь на две мили к западу. И немедленно. А потому бери канистры с водой и следуй за мной.

— Есть, сэр, — ответил Макс. — Как только вы смените меня с поста.

— Ладно, сменяю, — ответил Холлорен. — Пошевеливайся.

— Не могу, — сказал робот. — Вы должны сменить меня с поста, назвав пароль и указав, что он отменяется. Тогда я перестану охранять данные границы.

— У нас нет времени на формальности, — сказал Холлорен сквозь зубы. — Новый пароль — «треска». Пошевеливайся, Макс. Я чувствую содрогания почвы.

— Я ничего не чувствую.

— Еще бы ты чувствовал! — огрызнулся Холлорен. — Ты же всего только ГР-робот, а не землянин со специальной тренировкой и точно настроенным сенсорным аппаратом. Ах, черт, снова! Уж на этот-то раз ты его почувствовал?

— Да, кажется, почувствовал.

— Ну, так берись за дело.

— Мистер Холлорен, я не могу. Я физически не способен покинуть свой пост, пока вы меня не смените. Прошу вас, сэр, смените меня.

— Не волнуйся так, — сказал Холлорен. — Пожалуй, мы не будем переносить лагерь.

— Но землетрясение…

— Я только что произвел новые расчеты. У нас гораздо больше времени, чем я предполагал сначала. Я схожу погляжу еще раз.

Холлорен скрылся за скалами, где робот не мог его видеть. Сердце его часто билось, а кровь, казалось, еле текла по жилам. Перед глазами плясали радужные пятна. Он поставил диагноз — легкий тепловой удар, и заставил себя посидеть неподвижно в небольшом кружке тени под скалой.

Медленно тянулись часы бесконечного дня. Бесформенное белое пятно двойного солнца сползло на дюйм ближе к горизонту. ГР-22-0134 бдительно охранял границы лагеря.

Поднялся ветер. Он достиг почти ураганной силы и начал швырять песок в немигающие глаза Макса. Робот неутомимо двигался по окружности. Ветер замер, и среди скал ярдах в двадцати от Макса появилась какая-то фигура. Кто-то следил за ним — Холлорен или инопланетянин? Макс не желал размышлять. Он охранял свою границу.

Маленький зверь, похожий на койота, опрометью выбежал из-за скал и зигзагом проскочил почти у самых ног Макса. Большая птица спикировала прямо на него. Раздался пронзительный визг, и брызги крови упали на одну из палаток. Птица тяжело взмыла в воздух, сжимая в когтях бьющееся тело.

Макс не обратил на это происшествие ни малейшего внимания. Он наблюдал за человекообразным существом, которое, пошатываясь, брело к нему со стороны скал. Существо остановилось.

— Добрый день, мистер Холлорен, — сразу же сказал Макс. — Боюсь, мне следует упомянуть, сэр, что у вас заметны явные признаки обезвоживания. Это состояние ведет к шоку, потере сознания и смерти, если не будут немедленно приняты необходимые меры.

— Заткнись, — сказал Холлорен хриплым голосом.

— Слушаюсь, мистер Холлорен.

— И перестань называть меня мистером Холлореном.

— Но почему, сэр?

— Потому что я не Холлорен. Я — инопланетянин.

— Неужели? — сказал робот.

— Или ты сомневаешься в моей правдивости?

— Ну, ваше ничем не подтверждаемое заявление…

— Неважно. Я дам тебе доказательство. Я не знаю пароля. Слышишь? Каких еще доказательств тебе надо?

Робот продолжал колебаться, и Холлорен добавил:

— Мистер Холлорен велел мне напомнить тебе твои собственные основополагающие определения, в соответствии с которыми ты исполняешь свою работу, а именно: землянин — это разумное существо, которое знает пароль. Инопланетянин — это разумное существо, которое не знает пароля.

— Да, — с неохотой согласился робот. — Для меня все определяется знанием пароля. И все же я чувствую, что тут что-то не так. Предположим, вы мне лжете.

— Если я лгу, то отсюда следует, что я — землянин, который знает пароль, — объяснил Холлорен, — и опасности для лагеря нет. Но ты знаешь, что я не лгу, потому что тебе известно, что никакой землянин не станет лгать, когда речь идет о пароле.

— Но могу ли я исходить из такой предпосылки?

— А как же иначе? Ни один землянин не захочет выдать себя за инопланетянина, верно?

— Конечно, нет.

— А пароль — единственное точное различие между человеком и инопланетянином?

— Да.

— Следовательно, тезис можно считать доказанным.

— Но все-таки я не уверен, — сказал Макс, и Холлорен сообразил, что робот считает себя обязанным не доверять инопланетянину, даже если инопланетянин всего лишь пытается доказать, что он — инопланетянин.

Холлорен выждал, и через минуту Макс сказал:

— Хорошо, я согласен, что вы — инопланетянин. А потому я отказываюсь допустить вас в лагерь.

— Я и не прошу, чтобы ты меня туда допускал. Вопрос заключается в том, что я пленник Холлорена, а ты знаешь, что это означает.

Фотоэлектрические глаза робота быстро замигали.

— Я не знаю, что это означает.

— Это означает, — объявил Холлорен, — что ты должен выполнять все приказы Холлорена, касающиеся меня. А он приказывает, чтобы ты меня задержал в пределах лагеря и не выпускал оттуда, пока он не отдаст другого распоряжения.

— Но мистер Холлорен знает, что я не могу впустить вас в лагерь! — вскричал Макс.

— Конечно. Но Холлорен приказывает, чтобы ты взял меня под стражу в лагере, а это совсем другое дело.

— Разве?

— Конечно. Ты же должен знать, что земляне всегда берут под стражу инопланетян, которые пытаются ворваться в их лагерь.

— Кажется, я что-то такое слышал, — сказал Макс. — Но все-таки впустить вас в лагерь я не могу. Зато я могу сторожить вас здесь, прямо перед лагерем.

— От этого мало толку, — угрюмо сказал Холлорен.

— Мне очень жаль, но ничего другого я предложить не в состоянии.

— Ну ладно, — ответил Холлорен, садясь на песок. — Следовательно, я твой пленник.

— Да.

— Тогда дай мне воды напиться.

— Мне не разрешается…

— Черт побери, ты, несомненно, знаешь, что с пленными инопланетянами предписывается обращаться со всей вежливостью, положенной их рангу, а также снабжать их всем, что необходимо для жизни, в соответствии с Женевской, конвенцией и прочими международными соглашениями.

— Да, я об этом слышал, — сказал Макс. — А какой у вас ранг?

— Джемисдар старшего разряда. Мой серийный номер — двенадцать миллионов двести семьдесят восемь тысяч ноль тридцать один, и мне требуется вода немедленно, потому что я без нее умру.

Макс задумался на секунду, а потом сказал:

— Я дам вам воды, но только после того, как напьется мистер Холлорен.

— Но ведь ее, наверное, хватит на нас обоих? — спросил Холлорен, пытаясь обаятельно улыбнуться.

— Это должен решить мистер Холлорен, — твердо объявил Макс.

— Ну ладно, — сказал Холлорен, поднимаясь на ноги.

— Погодите! Остановитесь! Куда вы идете?

— Вон за те скалы, — ответил Холлорен. — Настал час моей полуденной молитвы, которую я должен творить в полном одиночестве.

— Но что если вы сбежите?

— Чего ради? — спросил Холлорен, удаляясь. — Холлорен просто поймает меня еще раз.

— Верно, верно, этот человек — гений, — пробормотал робот.

Прошло всего несколько минут. Внезапно из-за скал появился Холлорен.

— Мистер Холлорен? — спросил Макс.

— Да, это я, — весело ответил Холдорен. — Мой пленник прибыл сюда благополучно?

— Да, сэр. Он вон за теми скалами. Молится.

— Это ничего, — сказал Холлорен. — Вот что, Макс. Когда он выйдет оттуда, непременно напои его.

— С радостью. После того, как вы напьетесь, сэр.

— Черт, да я совершенно не хочу пить. Последи только, чтобы этот бедняга инопланетянин получил свою воду.

— Я не могу, пока не увижу, что вы напились вдосталь. Состояние обезвоживания, о котором я упоминал, сэр, заметно усилилось. В любой момент у вас может наступить коллапс. Я требую, я умоляю вас, напейтесь.

— Ну ладно, хватит ворчать. Принеси мне канистру.

— Ах, сэр!

— А? Ну что еще?

— Вы знаете, что я не могу покинуть границу.

— Да почему же?

— Это противоречит инструкции. А кроме того, за скалами — инопланетянин.

— Я посторожу за тебя, Макс, старина. А ты будь умницей и принеси воды.

— Вы очень добры, сэр, но я не могу этого допустить. Ведь я — робот ГР, сконструированный специально для охраны лагеря. Я не имею права возлагать эту ответственность ни на кого — даже на землянина или на другого робота ГР до тех пор, пока они не назовут пароль и я не сменюсь с поста.

— Знаю, знаю, — пробормотал Холлорен. — С какой стороны ни возьмись, результат один.

Он с трудом поплелся к скалам.

— Что случилось? — спросил робот. — Что такого я сказал?

Ответа не было.

— Мистер Холлорен? Джемисдар — инопланетянин?

Ответа по-прежнему не последовало. Макс продолжал охранять границы лагеря.

Холлорен был измучен. Горло саднило от пустых разговоров с глупым роботом, а все тело болело от бесчисленных ударов двойного солнца. Это был уже не солнечный ожог — Холлорен почернел, обгорел, превратился в жареного индюка. Боль, жажда и утомление вытеснили все остальные чувства, кроме злости.

Он злился на себя за то, что попал в такое нелепое положение и не сумел предотвратить своей гибели («Холлорен? Ах да, бедняга не знал пароля и умер от жажды всего в сотне шагов от воды и палаток. Печальный, нелепый конец…»).

И теперь его поддерживала только злость. Только она заставляла его вновь взвешивать положение и искать возможности проникнуть в лагерь.

Он уже убедил робота, что он — землянин. Затем он убедил робота, что он — инопланетянин. Ни то, ни другое не помогло ему проникнуть в лагерь.

Что еще он может сделать?.

Холлорен перекатился на спину и уставился в пылающее белое небо. В нем плавали черные точки. Галлюцинация? Нет, это кружили птицы. Они забыли про свою обычную добычу и ждали, чтобы он совсем обессилел — вот тогда они устроят настоящий пир…

Он заставил себя сесть. Теперь, сказал он себе, ты взвесишь все и найдешь зацепку.

С точки зрения Макса все разумные существа, знающие пароль — земляне. А все разумные существа, не знающие пароля, — инопланетяне.

Это означает…

На мгновение Холлорену показалось, что он нашел ключ к разгадке. Но ему было трудно сосредоточиться. Птицы спускались все ниже. Из-за скалы выскользнул койот и понюхал его ботинок.

Забудь все это. Сосредоточься. Превратись в логически мыслящий автомат.

В конце концов Макс глуп. Его сконструировали не для того, чтобы он разоблачал обманщиков, если не считать одной очень узкой области. Его критерии… архаичны, как в анекдоте о Платоне, который назвал человека двуногим существом без перьев, а Диоген ощипал петуха и заявил, что он точно соответствует этому определению, после чего Платон внес уточнение, добавив, что человек — это двуногое существо без перьев и с плоскими ногтями. Но какое отношение все это имеет к Максу? Холлорен яростно тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться. Но перед ним по-прежнему вставал человек по Платону — шестифутовый петух без единого перышка на теле и с очень плоскими ногтями.

Макс уязвим. У него должно найтись слабое место. В отличие от Платона он не может вносить уточнения в свои определения. Он не в состоянии отойти от них, как и от всего того, что из них логически вытекает.

— Черт побери! — сказал Холлорен вслух. — По-моему, я-таки нашел способ.

Он попытался обдумать его подробнее, но обнаружил, что на это у него уже нет сил. Оставалось только одно: попробовать, а там будь что будет.

— Макс, — сказал он шепотом, — вот идет ощипанный петух, а вернее, неощипанный петух. Сунь-ка это в свою космологию и прожуй хорошенько.

Он сам хорошенько не понимал, что, собственно, хочет сказать, но твердо знал, что сейчас сделает.

Капитан Битти и лейтенант Джеймс вернулись в лагерь в конце третьего земного дня. Холлорена они нашли без сознания. Это было следствием большого обезвоживания и солнечного удара. В бреду он кричал, что Платон пытался не пустить его в лагерь, и тогда Холлорен превратился в шестифутового петуха без плоских ногтей и тем посрамил ученого философа и его дружка робота.

Макс напоил его, завернул в мокрое одеяло и соорудил над ним светонепроницаемый тент из двух слоев пластика. Дня через два Холлорен должен был совсем оправиться.

Но перед тем, как потерять сознание, он успел написать на листке:

«Без пароля не мог вернуться. Сообщите, чтобы завод ввел в роботов ГР аварийный контур».

Битти не мог добиться от Холлорена никакого толку, а потому стал расспрашивать Макса. Он узнал все подробности о том, как Холлорен ушел на разведку, и про многочисленных инопланетян, которые выглядели точно так же, как Холлорен, и о том, что говорили они и что говорил Холлорен. Это-то было понятно: Холлорен отчаянно искал способа проникнуть в лагерь.

— Но что произошло после этого? — спросил Битти. — Как он все-таки проник в лагерь?

— Он не «проник», — ответил Макс. — Он просто вдруг уже был там.

— Но как он прошел мимо тебя?

— Он не проходил. Это было бы невозможно. Просто мистер Холлорен был уже внутри лагеря.

— Я не понимаю, — сказал Битти.

— Говоря откровенно, сэр, я тоже не понимаю. Боюсь, что на ваш вопрос может ответить только сам мистер Холлорен.

— Ну, когда еще Холлорен начнет разговаривать! — сказал Битти. — Но если он нашел способ, наверное, и я сумею его найти.

Битти и Джеймс долго ломали голову над этой задачей, но так и не нашли ответа. Для этого они недостаточно отчаялись и недостаточно озлились, и мысли их шли совсем не по нужному пути. Чтобы понять, каким образом Холлорен проник в лагерь, необходимо было посмотреть на заключительные события глазами Макса.

Жара, ветер, птицы, скалы, солнца, песок. Я игнорирую все постороннее. Я охраняю границы лагеря от инопланетян. Что-то приближается ко мне со стороны скал, из пустыни. Это большое существо, волосы свисают с его головы, оно бежит на четырех конечностях.

Я приказываю ему остановиться. Оно рычит на меня. Я снова приказываю остановиться, более резко, я включаю мое оружие, я угрожаю. Существо рычит и продолжает ползти к лагерю.

Я вспоминаю инструкции, чтобы спланировать дальнейшее поведение.

Я знаю, что люди и инопланетяне — это две категории разумных существ, характеризующиеся способностью мыслить, что подразумевает способность выражать мысли с помощью речи. Эта способность неизменно пускается в ход, когда я приказываю остановиться.

Люди, когда у них спрашивают пароль, всегда отвечают правильно.

Инопланетяне, когда у них спрашивают пароль, всегда отвечают неправильно.

И инопланетяне, и люди, когда у них спрашивают пароль, всегда отвечают — правильно или неправильно.

Поскольку это всегда так, я должен сделать вывод, что любое существо, которое мне не отвечает, вообще неспособно отвечать и его можно игнорировать.

Птиц и пресмыкающихся можно игнорировать. Это большое животное, которое ползет мимо меня, тоже можно игнорировать. Я не обращаю внимания на это существо, но я включил все мои органы чувств на полную мощность, потому что мистер Холлорен где-то ходит по пустыне, а кроме того, там молится инопланетянин — джемисдар.

Но что это? Мистер Холлорен чудесным образом вернулся в лагерь, он стонет, страдая от обезвоживания и солнечного удара. Животное, которое проползло мимо меня, исчезло бесследно, а джемисдар, по-видимому, все еще молится среди скал…

Перевод с английского И. Гуровой


Джон ЭЗЕРТОН
НЕЖДАННО-НЕГАДАННО

Один за другим все шестеро вошли и сели на свои места. Председательствующий Маскиссон без всяких околичностей перешел к делу:

— Джентльмены! По имеющимся у меня абсолютно достоверным сведениям, происходит сброс мусора и промышленных отходов в Индийский океан. Заводы Хула угрожают превратить его в…

На всех лицах появилось одинаково тоскливое выражение, а мученические взгляды поднялись к потолку: вечно эта проблема — и, как всегда, никакого пути к ее разрешению.

— От мусора просто деваться некуда, — сказал Маскиссон, — и мы должны найти выход. Но, как все мы хорошо знаем, наш первый долг — содействовать тому, чтобы у предметов широкого потребления была короткая жизнь.

Все как один они поднялись на ноги, благоговейно произнося священную формулу:

— Хвала Износу!

Потом сели, покачивая головами — все, кроме Барнса из департамента экономики, который помахал рукой, чтобы привлечь к себе внимание председателя.

— Я нашел подрядчика. Берется ликвидировать любой хлам. Я проверял: действительно может.

Он как будто не замечал враждебных взглядов, устремленных на него остальными, хорошо помнившими, что Барнс однажды уже брался за это дело. Тогдашний «подрядчик» попробовал было перепродать использованное. Ему дали двадцать лет за семикратное превышение срока пользования предметами потребления, а проблема попрежнему оставалась и стояла теперь острее, чем когдалибо. И вот этот дурак Барнс подсовывает им еще одного мошенника!

Не успел Маскиссон рта раскрыть, как Барнс резким движением распахнул дверь и ввел в комнату заседаний широко улыбающегося круглого человечка в сверкающем металлоновом костюме.

— Сейчас, джентльмены, мистер Грипфайлер вам все покажет, — сказал Барнс, явно гордясь своей находкой.

Мистер Грипфайлер заулыбался еще лучезарнее. Щелкнув замком, он открыл свой саквояж из этернаметалла и извлек оттуда изящную машинку, сделанную из прозрачного органического камня и полированного дюраметалла. В самой его середине, в переплетении платиновых проволочек, покоился небольшой дюраметаллический ящичек с двустворчатой крышкой из раковин моллюска.

— Вот, джентльмены, моя Чудо-Мельница. Ликвидирует любые материалы, не выделяя при этом никаких твердых, жидких или газообразных отходов.

— И абсобритву тоже? — попробовал пошутить Хуп. Неудачная шутка: кто не знал, что из всего, созданного могучей техникой, ничто так плохо не поддается ликвидации, как эти небольшие, но опасные блестящие лезвия? Сделанные из этернаметалла со специальными добавками, они никогда не тупились, но в связи с недавним повышением квоты на продукцию компании «Абсобритва» никому не разрешалось бриться одним и тем же лезвием больше одного раза. Отступления от этого правила могли оказаться губительными для экономического цикла.

— У вас не найдется одной? — спросил мистер Грипфайлер.

Одна нашлась — в керамосинтетической умывальной комнате рядом с комнатой заседаний. Раздвинув толстым пальцем ракушечные челюсти своего прибора, мистер Грипфайлер бросил абсобритву в ящичек. Челюсти сомкнулись. Мистер Грипфайлер нажал на кнопку. На какоето мгновение проволочки накалились докрасна, потом снова стали матово-белыми.

Мистер Грипфайлер развел створки в стороны. Абсобритвы внутри не было! У присутствующих создалось впечатление, что на глазах у них проделали фокус, требовавший необычайной ловкости рук. Они стали давать мистеру Грипфайлеру носовые платки, перочинные ножи, наручные часы — в общем всякие мелочи, которые в ближайшем будущем они были обязаны спустить в мусоропровод и заменить новыми. И каждый раз, даже тогда, когда небольшой ящичек оказывался набитым доверху, мистер Грипфайлер ликвидировал все, что в нем было, ликвидировал так, что от содержимого не оставалось и следа.

Молчание нарушил Маскиссон:

— Лично меня это убедило, но хотелось бы услышать мнение остальных.

Ответом ему были энергичные кивки и возгласы:

— Берем! Скорее подписывайте с ним контракт!

Они приняли условия мистера Грипфайлера. Он не подвел их, и вскоре на Земле уже работали с полной загрузкой пятьсот Чудо-Мельниц, послушно проглатывавших все, что люди считали мусором и отбросами.

Но никому не пришло в голову спросить у мистера Грипфайлера, куда это все девается. Главное — проблема была решена. Остальное уже никого не интересовало.

Блурро-IV сидел на скамейке из магния, лениво разглаживая складки своей фиброидной тоги. В мире 80 704 года, в котором жил Блурро, проблем больше не было. И немалую роль тут сыграла Чудо-Мельница, возникшая, по преданию, из нильского ила где-то около 2080 года. История вопроса никого не интересовала — знали только, что эти благословенные машины с челюстями из ракушек берут на себя заботу обо всем хламе, который производит или может произвести человек. Все шло в божественную Чудо-Мельницу и исчезало в ней. В мире Блурро царили чистота и порядок.

Но в этот июньский день 80 704 года Блурро вдруг показалось, будто воздух у него перед глазами собирается разрешиться от бремени. Он, этот воздух, явно силился родить что-то. Плоп! — прозвучало вздохом облегчения, и к ногам Блурро упал небольшой блестящий предмет. Он поднял его и сразу же порезался. Вслед за первым предметом градом посыпались другие: две небольшие тикающие машинки, комки смятой бумаги, перочинный нож…

За какой-нибудь месяц сад, который представлял собой мир 80 704 года, превратился в свалку всякого неприглядного хлама, к тому же опасного, потому что теперь в этом мире не было места, где не шел бы непрекращающийся дождь из угрожающе острых абсобритв.

Решение проблемы оказалось под силу лишь самому мудрому из мыслителей, Кларолю III. Следуя полету своей мысли, такой же блестящей и безответственной, как мысль Грипфайлера, Клароль переориентировал Чудо-Мельницы, и теперь они перемещали хлам не только во времени, но и в пространстве.

Никто не спрашивал Клароля, куда все девается. Проблема была решена, а остальное уже никого не интересовало.

В тридцати миллионах световых лет от Земли, на захолустной планетке Омикрон, последняя еще остававшаяся в живых пара из великого племени чешуйчатых длиннофипов волочила свои восемьдесят совсем ослабевших ног по усыпанной костями гранитно-базальтовой равнине. Их ожидала смерть, так как они доели последние глыбы металлоносной руды, которые им удалось найти среди камней.

Лишь слабый дымок вырывался из черной пасти огромного самца. Но вдруг что-то блеснуло в воздухе перед полузакрытыми глазами терявшей последние силы самки. Снова что-то блеснуло, но на этот раз она поймала блестку своим верхним щупальцем. Блестка была крошечной, но хрустнула на зубах совсем как металл. За ней посыпались новые. Полуживой самец почувствовал, что подруга толкает его в бок. Одним из своих пяти глаз он взглянул вверх и увидел: с неба падает манна.

Когда четыре желтые луны снова взошли над Омикроном, двое длиннофипов блаженно рылись в огромной куче консервных банок из нержавеющего дюраметалла и других металлических предметов, бесконечным потоком падавших из стратосферы. Из топок под пищеварительными котлами длиннофипов доносилось веселое гудение и потрескивание, и когда самец поднимал свою огромную верхнюю челюсть, длинный язык белого пламени расплавлял эмаль на громоздившихся перед ним старых автомобилях.

А около родителей неуклюже резвились два детеныша, с аппетитом уплетавших абсобритвы, которые падали на равнину, как лепестки металлического цветка.

И ни один из четверых не остановился и не спросил себя: «Откуда взялся спасительный корм?»

Им было все равно — они ели, и этого с них было довольно.

Перевод с английского Р. Рыбкина


Гюнтер и Иоанна БРАУН
ЛОГИЧЕСКАЯ МАШИНА

36 апреля — механический бухгалтер, естественно, запомнил эту дату — фрейлейн Аделаида Брун, архитектор, подъехала к нашему бюро в своей прозрачной машине. На ней было прозрачное платье из пернильной шерсти, а тело ее было фиджи-коричневого цвета (это запомнил не только механический бухгалтер, но и я сам), и к этому цвету кожи очень шел мягкий оттенок ее пышных фиджи-каштановых волос (за него она должна благодарить фирму «Флорена», довольно старое народное предприятие, основанное в достопамятные времена, когда не было множества оттенков коричневого цвета — «прери», «галапагос», «карфаго», «мамайа», и как там они все называются. Но сейчас речь не о них, а о машине, которую фрейлейн Брун с моей помощью внесла в наше бюро, машине из числа тех, что умеют мыслить куда логичнее, чем человек, причем особое ее преимущество состоит в том, что она умеет мыслить вслух — правда, человек это тоже умеет. Но мы сейчас еще не находимся на такой ступени развития, чтобы считать это стопроцентным преимуществом.

Итак, с логической машиной можно беседовать. В таком, например, духе: «Прозрачно ли непрозрачное платье?»

Она ответит: «Непрозрачное платье не прозрачно, ибо непрозрачное платье непрозрачно». Это, правда, не открытие мирового значения, но для машины уже кое-что. Кто скажет, был ли неандерталец способен к таким умозаключениям? Понятное дело, машину сконструировали отнюдь не для выведения умозаключений, она всего лишь счетная машина, как и сотни ее сородичей. Разве что умеет разговаривать.

Машина, которую привезла нам фрейлейн Брун, на вопрос, синего ли цвета зеленый, дала, к сожалению, не обычный ответ: «Зеленый — это не синий, ибо зеленый — это зеленый», а начала трезвонить и кричать: «Нелогично!» И так она реагировала на любой вопрос, о чем бы ее ни спросили. Она даже не могла решить, сколько будет, если 256 478 274 652 647 587 разделить на 4 645 387 и умножить на корень квадратный из 1 876 974, а ведь это простая, даже примитивная задача, с которой машины ее типа справляются играючи. Она только истерически звонила и кричала «Не-ло-гич-но!»

Я осмотрел ее для порядка. Все тщетно. Но когда я тронул один проводок, меня ударило. Машина зазвонила и закричала: «Нелогично!» Я на всякий случай сел. Удар не из самых слабых, хотя машина и не была под током. Вот ведь нервная какая!

Ее хозяйка, архитектор Аделаида Брун, как-то еще раз приехала в наше бюро и сказала: «Просто не знаю, что такое с машиной, не хочет больше работать, и все тут». И, прежде чем удалиться в своем прозрачном автомобиле, в конце коридора, перед самым лифтом, она повернулась и просительно улыбнулась. Она явно была не из тех, кто ощетинивается, как только ты к ним приблизишься.

В конце концов я отправил машину в Отдел машинных психозов к моему коллеге Михаэлу, пожилому мужчине с бородой по колено, человеку весьма непрактичному в быту, но пользующемуся всеобщей любовью, как и все непрактичное в наш век полной рационализации.

Михаэл спросил машину: «Какие ты знаешь дроби?», и — чего еще можно было ожидать? — она принялась безостановочно звонить и кричать «Не-ло-гич-но!»

— Что ты намерен предпринять? — спросил я Михаэла. Сначала он вынес из комнаты попугая, которого нам подарили товарищи из Коста-Рики.

— Меня не устраивает, — объяснил он, — если и попугай станет целыми днями кричать «Не-ло-гич-но!» Потом его ни за что не отучишь. В конце концов я всего лишь психиатр машин… — Потом он обратился к машине: — Ну, выговорись, выговорись до конца, — и спрятал ее в ящик с ватой, так что теперь мы могли слышать приглушенный звон и вопль «Не-ло-гич-но», только приникнув ухом к крышке ящика.

Это длилось день за днем. Я просил Михаэла ускорить лечение, но он ответил, что машина, дескать, страдает неврозом. Пусть выговорится, надо набраться терпения.

Но я был уже по горло сыт ее звонками и криками. Раскрыв ящик, я вытащил ее на свет божий и объявил, что вышвырну ее на свалку, если она не замолчит и не соберется с мыслями. Ноль внимания. Она продолжала кричать.

Михаэл обиделся на меня:

— Что это тебе взбрело в голову ей угрожать? Так с самообучающейся машиной дело на лад не пойдет. Уж не действуешь ли ты подобно фантастическим героям?

Он сказал еще, что после моего неквалифицированного вмешательства он не гарантирует успеха лечения. Ведь ясно как день, что на угрозу машина должна ответить «Нело-гич-но!», ибо угрозы и впрямь нелогичны. И тут меня, хоть я и не машинный психиатр, осенила идея.

— Хорошо, — сказал я, — попробуем продолжить игру в нелогичное.

И я сообщил машине, что в первой половине этого века немцы вели две войны, что американцы сбросили две атомные бомбы на уже побежденную страну и кое-что другое в этом роде. Машина вовсю трезвонила и кричала «Не-логич-но!» Тут я сказал Михаэлу:

— Сейчас она реагирует совершенно нормально. Если мы и впредь будем провоцировать ее на такие реакции, она пообвыкнет и возьмется за ум, нужно только набраться терпения.

И я начал говорить всякую чушь — что, дескать, зимой деревья, покрытые снегом, становятся канареечно-желтыми, а летом, от жары — цвета фиджи, что вагоны берлинской надземки — на колесах, хотя — всякий знает — их уже давным-давно заменил сжатый воздух. Машина звонила и кричала: «Не-ло-гич-но! Не-ло-гич-но!» Я дошел до абсурда, заявив, что с недавних пор ласточки пользуются губной помадой.

Вдруг я заметил, что машина запнулась. Она умолкла, словно прислушиваясь ко мне.

Михаэл вмешался, прошептав мне: «Повтори. Может, ты набрел на ключевое слово».

Я говорил: «Ласточки, ласточки, ласточки!», а машина кричала «Не-ло-гич-но!» Тогда я сказал: «Губная помада, губная помада, губная помада», и она замолчала. Мы услышали чье-то дыхание, и затем откуда-то издалека голос мужчины: «В высшей степени эффективная губная помада!» При этом зажегся сигнал «память».

— Что? — удивился Михаэл.

— Аделаида Брун, — невольно вырвалось у меня.

— Что? — переспросил Михаэл.

— Тише!

Тут снова послышался шорох, который я не в состоянии описать. Шепот… нежные звуки музыки… щебет птиц за окном… потом голос девушки… «Йонас, ты, ты», — голос фрейлейн Брун — я бы сказал, в высшей степени впечатляющие звуки.

— Пусть теперь машина объяснит, что произошло! — заявил Михаэл и приказал ей: — Дай определение!

На мой взгляд, это было чересчур жестоко, прямо-таки бесчеловечно. Как могла сейчас машина объяснить таинственные звуки? Что ей, сплетничать об Аделаиде Врун?

Скрежещущим машинным голосом, но очень тихо, машина сказала: «Происходит непонятное. Происходит непонятное. Происходит непонятное». В этих словах чувствовалась тревога, почти отчаяние.

Михаэл заявил, что сейчас спросит ее о чем-то, что в обычных условиях для нее яснее ясного, — что-нибудь связанное с ее работой в архитектурном бюро.

— Отвечай! — велел он.

Мы услышали голос мужчины, оценившего эффективность губной помады; сейчас он говорил, что на трассу А он предполагает израсходовать столько-то миллионов, и спросил машину, сколько будет стоить трасса Б. На это машина ответила, что трасса Б обойдется на столько-то дороже трассы А, значит, трасса А — оптимальна. И тогда мужчина сказал: «Ну, вот видите!» Послышалось шуршание нейлоновой бумаги, а может быть, то шуршала прозрачная пернильная шерсть.

— Происходит непонятное, — пробормотала машина. Тут Аделаида Брун сказала, что, если выбрать дорогую трассу, тогда не придется срывать и разрушать старинную башню XIII века.

— Не-ло-гич-но! — крикнула машина и зазвонила. «Ничего она в этом не смыслит», — сказал голос мужчины. Аделаида ответила, что она любит старую башню. А он перебил: «Брось ты эту башню, забудь о ней хотя бы сейчас. Я хочу, чтобы меня тоже любили».

И снова машина пробормотала; «Происходит непонятное».

— Ах, вот оно что, — сказал Михаэл, — опять кто-то засорил машину идеальными категориями. Еще в детстве нас учили не бросать капустные очистки и битую посуду в одно место, а сортировать отходы. Прошло столько лет, а мы все еще ведем себя как до всемирного потопа.

Порывшись некоторое время в «памяти» машины, он выбросил оттуда все непонятное и нелогичное.

Затем спросил у машины, чему равно отношение корня квадратного из 2374653, умноженного на «пи», умноженного на 143 276 453, к 2 357 865 436 554, и тут же получил ответ.

— Она снова в порядке, — с удовлетворением сказал Михаэл.

Я спросил, не хочет ли он лично вернуть машину фрейлейн Аделаиде Брун.

— Нет, — сказал он, — я психиатр машин. Общение с публикой — не для меня. Но ты можешь передать ей, чтобы она больше не засоряла машину.

Когда фрейлейн Брун в своем прозрачном автомобиле подъехала к двери нашего бюро, я не стал повторять ей слова старого грубияна, но постарался осторожно объяснить, что пока еще машины не в состоянии приспособиться к человеческим понятиям и что рекомендуется выключать машины, когда речь заходит о ценностях типа старой башни, которая, по мнению машины, лишь удорожает строительство трассы и мешает движению. Или, например, о любви, которую логические машины считают алогизмом.

Перевод с немецкого Е. Факторовича


Айзек АЗИМОВ
МОЙ СЫН — ФИЗИК

Ее волосы были нежнейшего светло-зеленого цвета — уж такого скромного, такого старомодного! Сразу видно было, что с краской она обращается осторожно: так красились лет тридцать назад, когда еще не вошли в моду полосы и пунктир.

Да и весь облик этой уже очень немолодой женщины, ее ласковая улыбка, ясный кроткий взгляд — все дышало безмятежным спокойствием.

И от этого суматоха, царившая в огромном правительственном здании, вдруг стала казаться дикой и нелепой.

Какая-то девушка чуть не бегом промчалась мимо, обернулась и с изумлением уставилась на странную посетительницу:

— Как вы сюда попали?

Та улыбнулась.

— Я иду к сыну, он физик.

— К сыну?..

— Вообще-то он инженер по связи. Главный физик Джерард Кремона.

— Доктор Кремона? Но он сейчас… а у вас есть пропуск?

— Вот, пожалуйста. Я его мать.

— Право, не знаю, миссис Кремона. У меня ни минуты… Кабинет дальше по коридору. Вам всякий покажет.

И она умчалась.

Миссис Кремона медленно покачала головой. Видно, у них тут какие-то неприятности. Будем надеяться, что с Джерардом ничего не случилось.

Далеко впереди послышались голоса, и она просияла: голос сына!

Она вошла в кабинет и сказала:

— Здравствуй, Джерард.

Джерард — рослый, крупный, в густых волосах чуть проглядывает седина: он их не красит. Говорит — некогда, он слишком занят. Таким сыном можно гордиться, она всегда им любовалась.

Сейчас он обстоятельно что-то объясняет человеку в военном мундире. Кто его разберет, в каком чине этот военный, но уж наверно Джерард сумеет поставить на своем.

Джерард поднял голову.

— Что вам угодно?.. Мама, ты?! Что ты здесь делаешь?

— Пришла тебя навестить.

— Разве сегодня четверг? Ох, я совсем забыл! Посиди, мама, после поговорим. Садись где хочешь. Где хочешь… Послушайте, генерал…

Генерал Райнер оглянулся через плечо, рывком заложил руки за спину.

— Это ваша матушка?

— Да.

— Надо ли ей здесь присутствовать?

— Сейчас не надо бы, но я за нее ручаюсь. Она даже термометром не пользуется, а в этом уж вовсе ничего не разберет. Так вот, генерал. Они на Плутоне. Понимаете? Наверняка. Эти радиосигналы никак не могут быть естественного происхождения, значит, их подают люди, люди с Земли. Вы должны с этим согласиться. Очевидно, одна из экспедиций, которые мы отправили за пояс астероидов, все-таки оказалась успешной. Они достигли Плутона.

— Ну да, ваши доводы мне понятны, но разве это возможно? Люди отправлены в полет четыре года назад, а всех припасов им могло хватить от силы на год, так я понимаю? Ракета была запущена к Ганимеду, а пролетела до Плутона — это в восемь раз дальше.

— Вот именно. И мы должны узнать, как и почему это произошло. Может быть… может быть, они получили помощь.

— Какую? Откуда?

На миг Кремона стиснул зубы, словно набираясь терпения.

— Генерал, — сказал он, — конечно, это ересь, а все же — вдруг тут замешаны не земляне? Жители другой планеты? Мы должны это выяснить. Неизвестно, сколько времени удастся поддерживать связь.

По хмурому лицу генерала скользнуло что-то вроде улыбки.

— Вы думаете, они сбежали из-под стражи и их того и гляди снова схватят?

— Возможно. Возможно. Нам надо точно узнать, что происходит — может быть, от этого зависит будущее человечества. И узнать не откладывая.

— Ладно. Чего же вы хотите?

— Нам немедленно нужен Мультивак военного ведомства. Отложите все задачи, которые он для вас решает, и запрограммируйте нашу основную семантическую задачу. Освободите инженеров связи, всех до единого, от другой работы и отдайте в наше распоряжение.

— Причем тут это? Не понимаю!

Неожиданно раздался кроткий голос:

— Не хотите ли фруктов, генерал? Вот апельсины.

— Мама! Прошу тебя, подожди! — взмолился Кремона. — Все очень просто, генерал. Сейчас от нас до Плутона чуть меньше четырех миллиардов миль. Если даже радиоволны распространяются со скоростью света, то они покроют это расстояние за шесть часов. Допустим, мы что-то сказали, — ответа надо ждать двенадцать часов. Допустим, они что-то сказали, а мы не расслышали, переспросили, и они повторяют ответ — вот и ухнули сутки!

— А нельзя это как-нибудь ускорить? — спросил генерал.

— Конечно нет. Это основной закон связи. Скорость света — предел, никакую информацию нельзя передать быстрее. Наш с вами разговор здесь отнимет часы, а на то, чтобы провести его с Плутоном, ушли бы месяцы.

— Так, понимаю. И вы в самом деле думаете, что тут замешаны жители другой планеты?

— Да. Честно говоря, со мной тут далеко не все согласны. И все-таки мы из кожи вон лезем — стараемся разработать какой-то способ наиболее емких сообщений. Надо передавать возможно больше бит информации в секунду и молить господа бога, чтобы удалось втиснуть все, что надо, пока не потеряна связь. Вот для этого мне и нужен электронный мозг и ваши люди. Нужна какая-то стратегия, при которой можно передать те же сообщения меньшим количеством сигналов. Если увеличить емкость хотя бы на десять процентов, мы, пожалуй, выиграем целую неделю.

И опять их прервал кроткий голос:

— Что такое, Джерард? Вам нужно провести какую-то беседу?

— Мама! Прошу тебя!

— Но ты берешься за дело не с того конца. Уверяю тебя.

— Мама! — в голосе Кремоны послышалось отчаяние.

— Ну-ну, хорошо. Но если ты собираешься что-то сказать, а потом двенадцать часов ждать ответа, это очень глупо. И совсем не нужно.

Генерал нетерпеливо фыркнул:

— Доктор Кремона, может быть, обратимся за консультацией к…

— Одну минуту, генерал. Что ты хотела сказать, мама?

— Пока вы ждете ответа, все равно ведите передачу дальше, — очень серьезно посоветовала миссис Кремона. — И им тоже велите так делать. Говорите не переставая, и они пускай говорят не переставая. И пускай у вас кто-нибудь все время слушает, и у них тоже. Если кто-то скажет что-нибудь такое, на что нужен ответ, можно его вставить, но скорей всего вы, и не спрашивая, услышите все, что надо.

Мужчины ошеломленно смотрели на нее.

— Ну, конечно! — прошептал Кремона. — Непрерывный разговор. Сдвинутый по фазе на двенадцать часов, только и всего… Сейчас же и начнем!

Он решительно вышел из комнаты, чуть ли не силком таща за собой генерала, но тотчас вернулся.

— Мама, — сказал он, — ты извини, это, наверно, отнимет несколько часов. Я пришлю кого-нибудь из девушек, они с тобой побеседуют. Или приляг, вздремни, если хочешь.

— Обо мне не беспокойся, Джерард, — сказала миссис Кремона.

— Но как ты до этого додумалась, мама? Почему ты это предложила?

— Так ведь это известно всем женщинам, Джерард. Когда две женщины разговаривают — все равно, по видеофону, по страторадио или просто с глазу на глаз, — они прекрасно понимают: чтобы передать любую новость, надо просто говорить не переставая. В этом весь секрет.

Кремона попытался улыбнуться. Потом нижняя губа у него задрожала, он круто повернулся и вышел.

Миссис Кремона с нежностью посмотрела ему вслед. Хороший у нее сын. Такой большой, взрослый, такой видный физик, а все-таки не забывает, что мальчик всегда должен слушаться матери.

Перевод с английского Н. Галь


Величка НАСТРАДИНОВА
ВОЗВРАЩЕНИЕ ОДИССЕЯ

В один прекрасный день… Впрочем, на Средиземноморском побережье, где все это произошло, день был действительно прекрасным, а в Англии, как всегда, лил дождь, не говоря уже о снежных бурях невероятной силы, бушевавших над Гренландией.

Итак, в один прекрасный день астрономы заметили, что к Земле стремительно приближается странное тело. Главы правительств еще совещались по телефонам спецсвязи, как с ним поступить, а ни о чем не подозревающие гости из космоса уже плавно приземлились на краю Баальбекской террасы. Поведение их было явно миролюбивым.

Тотчас же к Баальбекской террасе со всех сторон устремились вертолеты. Как только первый из них неподвижно повис над гигантскими каменными блоками, в приемниках наземных команд послышался прерывающийся от изумления голос пилота;

— Командир, там, внизу, — огромное яйцо… Оно открывается, и из него вылезает что-то… кто-то… Человек? Да! Человек! Он потягивается, словно долгое время сидел неподвижно. Одежда? Черт ее знает! По-моему, он просто голый… Собираюсь ли я приземляться? В конце концов надо же кому-то это сделать! Сажусь. Попытаюсь вступить с ним в контакт. Будут еще распоряжения? Хорошо, немедленно передам обо всем, что случится. Со мной мои ребята. Кинокамера в порядке.

Итак, безрассудно смелый парень приблизился на двадцать метров к «гостю из космоса», блаженно растянувшемуся на травке, и крикнул ему:

— Эй там, кто вы такой?

Человек улыбнулся и что-то лениво ответил. К своему удивлению, пилот его понял. А когда понял, что он понял, еще больше удивился. Потому что «некто» говорил на древнегреческом языке, а пилоту в юности пришлось четыре года с отвращением зубрить бессмысленные и, по его мнению, никому не нужные греческие слова в частном лицее Гектора Икономиди, куда его послала учиться бабушка-гречанка.

Итак, пилот понял, что гость спросил его:

— Кто ты?

Как только первый шок прошел, обрывки полузабытых фраз на смеси древнегреческого с новогреческим (наследство бабушки и Гектора Икономиди) медленно выплыли из тайников его сознания, и он ответил:

— Я пилот. А ты?

— Я Одиссей с Земли.

— Из какой страны?

— С Итаки, из Эллады.

— Давай без шуток. Греция не запускает космические корабли.

— Почему?

— Потому что у нее нет для этого возможностей.

— Странно ты говоришь, и слова какие-то непонятные. Кто тебя учил? Или ты раб? А где тебя купили?

— Нигде меня не покупали, и я не раб.

— А кто ты? И откуда у тебя эта огромная стрекоза, на которой ты прилетел?

— Что-о?

— Вот видишь, ты меня совсем не понимаешь. Мне нужно многое объяснить тебе, а ты для этого недостаточно развит.

Пилот пропустил колкость мимо ушей и крикнул в микрофон:

— Командир, пусть ребята включат резервные тлагнитофоны. — Затем обратился к тому, кто называл себя Одиссеем: — Готово! Рассказывай!

— Все сначала? Я родился на Итаке, и зовут меня Одиссей…

— Прости, но, может быть, мы обойдемся без литературных отступлений?

— Слушай, парень, ты хочешь, чтобы я продолжал, или нет?

— Хорошо, валяй дальше!

— Я совершил много подвигов, и их воспел слепой старец. А когда мои земные дни пришли к концу, боги не послали меня на Елисейские поля, как других героев, а отдали мое тело Цирцее, которая воскресила меня и даровала бессмертие. Все это подробно описано в поэме «Теогония». На этом заканчиваются предания людей и начинаются мои самые великие и никому еще не известные подвиги…

— Минуточку! Командир, вы меня слышите? Ничего не понимаете?.. А думаете, я что-нибудь понимаю? Разрешите дать вам совет: пригласите кого-нибудь, кто хорошо знает древнегреческий, он лучше меня разберется во всей этой галиматье… Этот человек называет себя Одиссеем. Да, да, тем самым, из «Илиады». Нет, он мне не кажется сумасшедшим, скорее… он нас разыгрывает… Да, постараюсь… Продолжай, пожалуйста!

— С кем ты разговариваешь? С кем-нибудь из богов?

— Ой, не смеши меня! Бог! Пузатый старикашка с красным носом! Ах, простите, командир!.. Я говорю со своим начальником — что-то вроде вашего Агамемнона, если, разумеется, ты меня не водишь за нос!

— А что эти значит — «водить за нос»?

— Ну… вообще-то… обманывать… Ты прости меня, пожалуйста… и продолжай дальше…

— О, «водить за нос» — высокое искусство. Не каждый сумеет обмануть врага, а я хитер и неистощим на выдумки. Ты, наверное, слышал о троянском коне? Так вот, боги по достоинству оценили мою хитрость, мое умение найти выход из любого положения. В сущности вся Одиссея была только испытанием. Боги хотели окончательно увериться в моих исключительных способностях, прежде чем послать меня на самый славный подвиг, который дано совершить человеку, — в путешествие на небо. Когда я вознесся на Олимп, во дворце богов царило уныние. Громовержец предчувствовал свой близкий конец. «Только ты, хитроумный Одиссей, можешь спасти нас», — сказал он. И поведал мне историю богов. Оказалось, что их предки, дедушка и бабушка Громовержца — Уран и Тита, которую потом нарекли Геей, вместе с Гипперионом, Реей, Кроносом, Порфирионом, Агрием и другими в незапамятные времена прилетели откуда-то и поселились на Земле. Много веков мудрый Уран мирно властвовал над достойными атлантами. Не было в мире народа счастливее и богаче. Высоко к небу возносились башни Посейдониса, города, где дружно жили боги и люди. Но потом до Урана дошли слухи, что коварный Кронос готовит переворот, и он отправил на прародину богов царицу атлантов… эх, забыл, как ее имя… в гремящем и изрыгающем пламя сосуде. Но царица не возвратилась. Уран был свергнут с престола. Вместе с ним обратилась в прах могучая и славная Атлантида со всеми ее обитателями. Кронос стал царем, но и он не ушел от судьбы. Его дети, родившиеся на Земле, восстали против власти жестокого отца. И опять на небо отправился гонец Кроноса — халдейский жрец Енох — и исчез бесследно. Предводитель восставших Зевс испепелил молниями Содом и Гоморру — города царства Кроноса — и воздвиг свои чертоги на Олимпе. Теперь сам Громовержец ждал рождения того, кто положит конец царству богов на Земле. Я должен был спасти их. Для этого Гефест выковал огромное яйцо, а Афина одарила его способностью летать. Мне оставалось только войти в него, отправиться туда, откуда прилетели на Землю боги, и передать их сородичам небольшую, отлитую из неизвестного металла трубку. Мое путешествие должно было продлиться полторы тысячи лет в один конец и столько же — обратно. Пожалуйста, передайте главному олимпийскому жрецу, пусть скорее сообщит Зевсу, что я вернулся.

— Минуточку! Командир, этот человек рассказывает здесь бог знает что. О космических путешествиях тысячелетней давности, о том, что летал куда-то, а сейчас вернулся… Его посылал Зевс. Да, да, тот самый, из «Илиады»… Простите, командир, но на моем месте… Да, хорошо. Да. Да. Послушайте, Одиссей, мой начальник свяжется с вашим Зевсом, но только нужно подождать. У нас карантин. Скоро за вами прилетят. Все будет в порядке, только немного терпения! А пока, может быть, вы отдохнете часок-другой?..

— А, ожидаете благоприятного расположения звезд? Или не все еще готово к жертвоприношению?.. Отлично. Эх, до чего же хорошо вздремнуть под нашим старым, добрым солнышком! И пусть Морфей ниспошлет мне добрые сны. Я их заслужил.

И Одиссей, примостившись на согретом солнцем камне, заснул сном новорожденного.

А весь ученый мир планеты пришел в неописуемое смятение.

Шесть профессоров классической филологии, выведенные из состояния олимпийского спокойствия, вместе с целым штатом специалистов и уймой электронных устройств колдовали над магнитофонными записями откровений так называемого Одиссея. Они установили, что его древнегреческий язык безупречен и конструкции фраз не вызывают никаких сомнений.

Ученые-космологи (вероятно, они были единственными людьми на Земле, кто спокойно взирал на всю эту суету), неторопливо покуривая, обменивались соображениями о случившемся.

В фантастически короткий срок были подготовлены помещения, где Одиссею предстояло провести в карантине долгие месяцы. Сверхзвуковые самолеты и неторопливые вертолеты, до отказа набитые учеными мужами, устремились к месту происшествия. Но их рев не потревожил сладкого сна звездного скитальца. Пришлось осторожно разбудить его и, поддерживая под руки, полусонного, отвести в самолет. Всю дорогу к месту карантина Одиссей спал.

У яйца осталось несколько десятков людей. Они деловито сновали вокруг него, щелкали фотокамерами, что-то замеряли и записывали, а потом яйцо исчезло в поместительном чреве воздушного гиганта. Сопровождаемый эскортом реактивных истребителей, трансконтинентальный лайнер взмыл в небо, унося корабль Одиссея к месту его последней стоянки.

Возвращение Одиссея вытеснило с первых полос газет все другие новости. Робкие голоса ученых, требовавших спокойно разобраться во всех обстоятельствах этого удивительного события, прежде чем делать их достоянием гласности, потонули в хоре любителей сенсаций. И уже на следующее утро Одиссею пришлось встретиться с учеными перед камерами телевидения. Он зевал, требовал, чтобы его оставили в покое, и время от времени употреблял слова, отсутствующие в памятниках древнегреческой литературы, вероятно, по эстетическим соображениям. Лингвисты значительно пополнили словари древнегреческого языка, их коллеги-химики, исследуя металлический корпус яйца, открыли не известные земной науке сплавы, а астрономы до боли в глазах всматривались в небо, разыскивая среди мириадов светил маленькую невзрачную звездочку, которую Одиссей называл Солнцем Мойры и целью своего путешествия.

На следующий день, как только разговор зашел о его приключениях, царь Итаки заметно оживился. Ему, вероятно, доставляло огромное удовольствие смотреть, как вытягиваются от изумления физиономии слушателей на видеофоническом экране.

Он рассказывал об оранжевых двойных солнцах, разметавших на миллионы стадий свои огненные гривы, об их опаленных невероятным жаром спутниках, о серебристой невесомой паутине комет, о скованных вечным холодом мертвых планетах, бессмысленно вращающихся вокруг угасших солнц, о стаях метеоритов, коварно подстерегающих путника…

Но тех, кто задавал ему вопросы, интересовало одно — есть ли «где-то там» жизнь.

— Конечно, есть, — уверил их Одиссей. — Но только да избавят вас боги от встреч с этой жизнью! Каких только чудищ нет на небе! Вот, к примеру, на расстоянии около шестисот лет пути отсюда я пролетал мимо тусклого угасающего солнца. Безбрежный океан покрывал всю поверхность его единственного жалкого спутника. Сперва планетка показалась мне безобидной, но, когда я приблизился к ней, океанская гладь распалась на мириады огромных пузырей, отливающих свинцом в лучах немощного светила. Внезапно один из них взмыл в небо, пытаясь проглотить мой корабль. Но если Афина и Гефест за что-то берутся, то можете спокойно на них положиться. Яйцо прорвало стенки пузыря, и он лопнул, как проколотый воздушный шар. Тотчас же на его останки набросились другие пузыри, а потом тучей ринулись за мной в погоню. К счастью, они оказались слишком медлительны… Если вам случится побывать в этих краях, не советую приближаться к проклятой планете. Я назвал ее Гидра. Боги мне ничего о ней не рассказывали. Может быть, они и не знают об адских пузырях, а может, просто не хотели меня пугать. Кстати, когда же я наконец увижусь с Зевсом? А, ну что ж, подожду… Другая встреча с исчадиями мрака произошла в самом конце моего пути. Единственными обитателями гигантской планеты были пурпурные цветы, каждый величиной с Олимп. Почуяв приближение моего корабля, они выбросили в небо столбы ядовитого дыма. Даже надежная обшивка яйца не могла предохранить меня, и я чуть не задохнулся. Не рекомендую вам заглядывать и в этот прелестный уголок мироздания. Впрочем, однажды мне повстречалась настоящая красавица-планета с белоснежными вершинами гор, ласковыми зелеными морями и розовыми лугами, но никаких следов разумной жизни я на ней не заметил. Может быть, ее жители слишком миниатюрны. В большинстве же случаев планеты — это серые или черные шары, скучные и безжизненные, а вот их солнца действительно хороши, не говоря уж о кометах…

— А Мойра? Как выглядит Мойра?

Одиссей печально покачал головой:

— К сожалению, Мойры не существует.

— Как так? Возможно ли это? Как вы определили, где она должна находиться?

— Афина соткала золотую паутину. Если агатовый паук, которого она посадила в центре ее, переползал ближе к краю, значит, корабль отклонялся от верного курса. Это и происходило, когда я изменял направление полета, желая рассмотреть что-нибудь поближе. Как только я брал прежний курс, паук снова занимал место в центре паутины. При подлете к Мойре мой волшебный кормчий должен был запеть благозвучный гимн. И вот паук запел, но передо мной не было никакой Мойры, только облако пыли, сквозь которое с трудом пробивались багровые лучи одинокого солнца. А паук все пел, и я, вспомнив, что боги умеют становиться невидимыми, решил на всякий случай вытолкнуть трубку наружу в специально предназначенное для этого отверстие. Кто их знает, может быть, сейчас они бесплотными тенями парят вокруг корабля и с нетерпением ждут известия от своих братьев с Земли? Но никто не подобрал трубку, и она покорно следовала за кораблем, как жалкий брошенный щенок. Наслушавшись вдосталь паучьего пения, я решил, что пора возвращаться домой. Выловил трубку (ученым пришлось с ней немало повозиться) и повернул корабль к Земле. Паук замолк и занял место в центре паутины. Багровое Солнце Мойры осталось позади. Видно, боги давно покинули родную планету и на прощанье обратили ее в прах…

— Скажите, а как вы видели все то, о чем нам рассказываете? Ведь ваше яйцо непрозрачно.

— А у меня был волшебный кристалл Афины. Он связан тонкими лучами с поверхностью яйца. Лучи «видят» то, что происходит снаружи, а кристалл увеличивает изображение. Да ведь вы должны сами лучше меня во всем этом разбираться.

— Вы не скучали во время столь длительного путешествия?

— А что такое «скучать»?

Пришлось иначе сформулировать вопрос:

— Что вы делали в космическом корабле?

— Рассматривал звезды, а когда их не было видно, спал. Бессмертному ничего не стоит проспать пятьдесят — шестьдесят лет и пробудиться без головной боли.

— Чем вы питались в дороге?

— Нектаром и амброзией.

— Целых две тысячи лет? Где же вы хранили такие запасы пищи?

— На корабле. Там есть две серебряные амфоры. Кажется, в одной из них осталось немного амброзии.

(Химики заволновались в предвкушении новых открытий.)

— Вы хотите сказать, что этой пищи вам хватило на две тысячи лет?

— Да. Когда боги разрешают вкусить смертному нектар и амброзию, он обретает бессмертие и веками не испытывает голода. За все путешествие я ел только семь-восемь раз…

— И теперь вы бессмертны?

— К сожалению, подлинного бессмертия не существует. Все в мире относительно. Если даже боги пытались предотвратить свой неминуемый конец, то их бессмертие в сущности есть жизнь, которая длится так долго, что человеку это трудно даже себе представить. Если кто-то живет семь тысяч лет, он кажется бессмертным тому, кому отпущено богами меньше века жизни.

— Господин Одиссей, мы долго думали, как подготовить вас к печальному известию. Но вы так разумно рассуждаете, и вот мы решили — пора сказать вам, что боги Олимпа не существуют.

— Я это сразу же заподозрил, но не подавал вида, чтобы на всякий случай не обидеть богов. Жалко Афину. Громовержцу туда и дорога, но Афина была самым умным и красивым существом, когда-либо обитавшим на Земле.

— Вы продолжаете утверждать, что боги и вправду существовали?

— Еще бы! Я их видел собственными глазами! Или вы думаете, что я сам построил изрыгающее пламя яйцо и полетел на нем к звездам для собственного удовольствия?!

— А почему на Мойру не отправился кто-нибудь из богов?

— Для этого пришлось бы построить огромный корабль и заключить в него целый океан пламени. Но боги за долгие годы, прожитые на Земле, утратили часть своих знаний и не могли построить такой корабль. Так что же все-таки привело их к гибели? Старость, раздоры или тот, кому суждено было свергнуть с престола Зевса? Кто сейчас царит на Олимпе?

Под дружный смех участников этой удивительной пресс-конференции Одиссею сообщили, что богов вообще нет. Это очень развеселило его:

— Ха-ха-ха! Вот так номер! Значит, боги истребили друг друга, а люди выжили! Так им и надо! Прилетели бог весть откуда, играли нами как пешками, распоряжались на Земле, словно она принадлежала им! Боги умерли, а Одиссей жив! Право же, стоило две тысячи лет странствовать по небу, чтобы услышать такую новость!

Ему пытались объяснить, что все это выдумки, что богов Олимпа не было никогда. Одиссей обиделся:

— Вы принимаете меня за дурака! Были боги, да только все вымерли. Оно и к лучшему! — Внезапно встревожившись, Одиссей спросил: — А вы, люди, которые сейчас могущественней богов, живете ли вы в мире друг с другом?

Ему сказали, что, к сожалению, на Земле еще не все благополучно.

Одиссей помрачнел.

— А я-то думал, что без богов вы поумнели. Смотрите, а то пойдете по их стопам и превратите нашу маленькую планету в облако праха.

Одиссея постарались уверить, что по крайней мере сейчас людям не угрожает эта опасность, и спросили его, чем он собирается заниматься после того, как кончится карантин.

— Я царь Итаки. Буду царствовать.

Звездному скитальцу постарались деликатно объяснить, что это едва ли возможно.

— Ну что ж, если нельзя, быть царем Итаки, не беда, — ответил Одиссей. — Я разговаривал с тенью Ахилла, и он мне признался, что лучше быть простым землепашцем и каждое утро ходить на работу, чем в царстве теней над мертвыми властвовать скорбно. Поживу, постранствую в вашем мире, а потом уйду туда, где ждет меня верная Пенелопа!.. Что еще нужно Одиссею?

Перевод с болгарского И. Мартынова


Уильям СЭНДЕРС
ДОГОВОР

История о том, как Асмодей наперекор всей современной скептической науке пришел к выводу, что некоторые старинные легенды — чистая правда, и о том, как он разыскивал нужную книгу, и как это ему, наконец, удалось, — сама по себе интересна. Но не об этом сейчас речь.

Немало времени прошло, прежде чем он раздобыл все необходимые ингредиенты, а главное — собрался с духом. Наконец пробил урочный час, и он позвонил своей секретарше. Та впорхнула в кабинет.

— Да, сэр?

— У меня крайне важное дело, — сказал Асмодей. — Я хочу, чтобы меня ни по каким вопросам никто не беспокоил, пока я сам не разрешу. Вам ясно?

Он был горд тем, что сохранял спокойствие, и даже сам себе немного удивлялся.

— Да, сэр, — кивнула секретарша. — Что'ы никто не'ешал. Если только не'озвонит Его Адское 'еличест'о.

Ее клыки производили внушительное впечатление, но зато несколько портили дикцию, и, уж конечно, мечтой ее жизни была сценическая карьера.

— Вот именно, — саркастически сказал Асмодей. — Или если не начнется Армагеддон. Теперь идите и никого сюда не пускайте.

Секретарша распростерлась перед ним ниц и упорхнула. Асмодей выскользнул из-за обсидианового стола и запер за ней дверь. Подойдя к окну, он посмотрел, не пролетает ли кто мимо. Впрочем, это было маловероятно: как Уполномоченный по Производству Серы и Зловония, он занимал третий этаж административного небоскреба, а летать так низко мало кому разрешалось. Он увидел лишь привычную пустынную равнину, кое-где озаренную пламенем. Он был необычайно взвинчен, и когда, перекрывая привычный шум, где-то раздался истошный вопль, Асмодей навострил уши.

— Ля-бемоль, — кивнул он и сделал повелительный жест. Окно закрылось.

Не теряя времени, чтобы, чего доброго, не испугаться, он выдвинул ящик стола и достал оттуда старинный полуистлевший фолиант в переплете из драконовой кожи. Раскрыв его, он еще раз просмотрел нужные места, потом приготовил все, что могло понадобиться, и приступил к работе.

Первый этап процедуры был неприятен, но терпим: нужно было прочитать молитву задом наперед. Дальнейшее было ужасно, но, к счастью, после совершения нужных действий Асмодей был уже настолько ошеломлен, что все остальное проделал почти механически. Лишь когда он начертил мелом на трехмерном полу поверхность Мебиуса, он отчасти пришел в себя и уже надменно провозгласил:

— Приди! Приди! Приди!

Беззвучно вспыхнуло ослепительное пламя, и когда Асмодей вновь обрел способность видеть, внутри магического чертежа стоял человек.

Асмодей отшатнулся. Он знал, что заклинание должно подействовать, но когда это произошло на самом деле… Он почувствовал, что дрожит, закурил сигару, глубоко затянулся и только тогда смог взглянуть на того, кого вызвал.

Асмодей считал себя довольно красивым дьяволом. Но человек даже по его понятиям не казался таким уж омерзительным. Он был примерно такой же величины, тоже с двумя руками и двумя ногами, только без рогов, крыльев и хвоста. Рубашка его не отличалась свежестью, но он не был похож на бедняка. Экземпляр попался пожилой, худой и лысый, и кожа его напоминала старый пергамент. Что же в нем было такого ужасного? Вглядевшись получше, Асмодей понял: глаза. За толстыми стеклами очков светилось что-то необычное. А еще глубже скрывалась душа… Асмодей с трудом поборол вечно глодавшую его зависть.

Человек некоторое время повертелся, пытаясь сойти с поверхности Мебиуса, но это ему не удалось. (Книга предостерегала, что, если вызванный человек вырвется на свободу, прежде чем будет заключен договор, последствия будут ужасны.) Но скоро человек успокоился и встал, скрестив руки на груди, сжав губы и вглядываясь в окружающую тьму, прорезаемую вспышками пламени. Заметив Асмодея, он кивнул головой.

— Никогда не верил в эту чепуху, — сухо усмехнувшись, сказал он. — Но это не сон. Слишком много подробностей. Кроме того, стоит мне понять, что я сплю и вижу сон, как я просыпаюсь. Придется здравому смыслу отступить перед фактами. Они действительно имеют форму блюдец?

— Кто? — разинул рот Асмодей.

— Ваши космические корабли.

— Космические корабли? — Чтобы понять, о чем речь, Асмодей начал припоминать все человеческие языки всех времен. — А, понимаю. Нет, это не космический корабль.

— Да? Что же это такое? А, вспомнил! Прыжок через гиперпространство — так, кажется, это называется в современной фантастике? — И, не давая Асмодею вставить слово, он продолжал:

— Я прекрасно понимаю, что с точки зрения математики это абсурд. Но, во всяком случае, у вас, вероятно, есть какой-то способ перенести меня на вашу планету?

— На мою планету? У меня нет никакой планеты, — ответил еще более озадаченный Асмодей. — Я хочу сказать… ну, в общем я появился еще в те времена, когда все только начиналось, когда еще не было планет, под одной из которых можно было родиться. Даже знаков Зодиака не было.

— Минуточку! — взъерошился человек, насколько может взъерошиться существо, совершенно лишенное волос. — Может быть, в технологическом отношении наша цивилизация и отстала от вашей, но почему вы такого низкого мнения о нашем разуме? Мы установили, что Вселенная возникла не менее пяти миллиардов лет назад.

— Верно. Точнее, 8 753 271 413, — нехотя кивнул Асмодей.

— Что? Ну, вот. И вы нагло утверждаете, что таков же и ваш возраст? Но ведь, даже если учесть только мнемонические трудности, такое предположение…

— Эй-эй! — перебил его Асмодей. — Подождите немного, милорд, гражданин — как вы там сейчас себя называете?

— Можете называть меня просто «мистер». Мистер Хобарт Клипп. Ни один нормальный доктор наук не позволяет называть себя доктором. Иначе каждый идиот, с которым его знакомят, начнет тут же перечислять свои болезни.

— Мистер Клипп, — Асмодей почувствовал, как к нему возвращается обычная учтивость. — Рад с вами познакомиться. Меня зовут Асмодей. То есть так меня зовут в обществе. Ведь не думаете же вы, что я раскрою вам свое подлинное имя, — этак вы еще попросите, чтобы я вам и Четвероевангелие растолковал! Ха-ха-ха! — Он взмахнул рукой с сигарой. — Позвольте объяснить вам ситуацию. Я — тот, кого вы называете падшим ангелом, демоном, дьяволом…

Хобарт Клипп выпрямился и поднял костлявый кулак.

— Я не позволю вам, сэр, смеяться надо мной! Я не суеверный варвар — я уже много лет агностик и республиканец!

— Так я и думал, — сказал Асмодей. — Я не мог вызвать случайного человека. Для этого должно быть достигнуто определенное психодуховное состояние. Нас посетили во плоти очень немногие смертные. Вот, например, Данте, — но и он был с сопровождающим. А вообще, насколько я знаю, лишь немногим мудрейшим из наших ученых удавалось вызывать людей. Это было очень давно, и их секреты утеряны. Теперь все считают это легендой. Наши ученые не умерли — дьяволы не умирают, и это тоже, знаете ли, кара. — Клуб дыма от сигары Асмодея образовал в воздухе фигуру соблазнительных очертаний. — Но падших ангелов сильнее всего влекло к познанию, и поэтому они наказаны потерей памяти. Они забыли все свои магические обряды. В наши дни все помешались на науке — всякая там радиация, промывание мозгов, бихевиоризм и так далее. Мне пришлось в одиночку возродить обратный метод Фауста.

Клипп слушал с возрастающим изумлением.

— Вы что, хотите сказать, что это… м-м-м… преисподняя? — с трудом выговорил он.

— Пожалуйста, поймите меня правильно. Я смог вызвать вас благодаря особым свойствам вашего характера. Но это не значит, что вы — погибшая душа или станете таковой. Просто у вас соответствующий… хм… склад ума.

— Это клевета! — решительно произнес Клипп. — Я мирный астроном, старый холостяк, люблю кошек и всегда голосовал за кандидата своей партии. Я признаю, что терпеть не могу детей и собак, но никогда ни тех, ни других не обижал. Да, я принимал участие в научных дискуссиях, и иногда там переходили на личности, но по сравнению с обычными распрями между соседями это было совершенно безобидно!

— О конечно, — сказал Асмодей. — Это свойство характера — ваша отчужденность от мира. Вы живете только этой — как вы ее назвали? — астрологией…

— Сэр! — заорал Хобарт Клипп так, что задрожали стены. Последовала гневная отповедь, от которой демон съежился и зажал уши. Когда пыль осела, Асмодей продолжал:

— Как я уже сказал (да-да, приношу свои извинения, я просто оговорился!), ваша главная страсть — это, очевидно, неистощимая научная любознательность. Вы не чувствуете особой привязанности ни к одному смертному, ни к самому человечеству, ни к нашему… м-м-м… скажем, уважаемому противнику. Ни к нам, конечно. Вы лишены духовных корней. Именно благодаря этому я и смог вас вызвать.

— Я полагаю, что вы говорите правду, — задумчиво сказал Клипп. — Не могу себе представить, чтобы пришелец с иной планеты вздумал морочить мне голову такой ерундой. Больше того, я замечаю, что некоторые законы природы здесь не действуют. В любой сколько-нибудь логичной Вселенной вы не могли бы летать на этих нелепых крыльях.

Асмодей, отличавшийся адским тщеславием, с трудом удержался от резкого ответа.

— Но скажите мне, — продолжал Клипп, — как возможно бессмертие? Ведь даже для того, чтобы зафиксировать накопленные вами знания хотя бы за тысячелетие, понадобились бы все до единой молекулы ваших нервных клеток. Я уж не говорю про обработку такой массы информации…

— Духовное существование не подчиняется физическим законам, — сердито ответил Асмодей. — Я вообще не материален.

— Ах, вот что? Понятно. Тогда, конечно, вы можете существовать в любой материальной среде, путешествовать с любой скоростью и так далее? — продолжал Клипп с возрастающим интересом.

— Да, конечно. Но позвольте…

— И Вселенная в самом деле была сотворена в определенный момент?

— Конечно. Я же вам говорил. Но…

У Клиппа заблестели глаза.

— О, если бы это слышал Хойл!

— Давайте перейдем к делу, — прервал его Асмодей. — Я не могу беседовать с вами десятилетиями. Вот мое предложение. Вы — материальное существо в нематериальном мире, поэтому здесь вы можете проникать сквозь препятствия, не бояться насилия, передвигаться с любой скоростью, точно так же, как я на Земле. Когда я вас отпущу, вы очутитесь в мире смертных не только в той же самой точке, но и в тот же самый момент.

— Вот и хорошо, — сказал Клипп. — Признаться, это меня несколько беспокоило. Я как раз экспонировал пластинку в обсерватории. Интереснейшее исследование, а мне дают всего одну ночь в неделю! Ведь если я получу нужные данные, моя теория переменных звезд типа Вольфа-Рейе… Кстати, как вам нравится эта идея? При внутризвездных температурах обычно невозможны перемещения…

— Замолчите и слушайте меня! — взревел Асмодей. — Кто кого вызвал, в конце концов? Вы должны выполнить мое поручение. За это я вам помогу. Я сделаю вас самым богатым человеком на свете.

— Ах, вот что, — Клипп присел на корточки. — Наконец-то мы добрались до сути дела.

Он потер подбородок рукой, испещренной старческими желтыми пятнами.

— Богатство? Нет, ради бога, не надо! Я могу лучше использовать свое время, чем сидеть в скучном кабинете и иметь дело со скучными чиновниками налогового ведомства. И куда мне тратить то, что останется после них? Боже мой, нет!

Асмодей содрогнулся.

Выражайтесь осторожнее, — сказал он. — Ну, я мог бы сделать вас снова молодым — знаете, вино, женщины.

— А вы представляете себе, как нудны даже самые интеллигентные женщины? — проворчал Клипп. — Я ведь однажды чуть не женился. Это было в двадцать шестом году. Она была из Гарварда и сделала довольно приличную работу о затменпых двойных звездах. Но когда она начала болтать о платье, которое видела в витрине… Алкоголем я себя дурманить не люблю, а что касается песен, то мое пение значительно уступает записям из моей обширной фонотеки.

— А бессмертие?

— Я уже отметил, что физическое бессмертие более чем бесполезно. А бессмертием духовным, если верить вам, я, к моему удивлению, уже обладаю.

Асмодей почесал между рогов.

— Так чего же вы хотите?

— Я должен подумать. А вы чего хотите?

Асмодей весь напрягся. Пора!

— Печать Соломона! — выдохнул он.

— Чего-чего?

— Она была доставлена с Земли тысячу лет назад. Я не буду вам описывать все трудности, с которыми это было связано, и не буду говорить, чем это кончилось. В конце концов было решено ее спрятать. Сам владыка ада поместил ее в Огненный Источник. Там она и лежит до сих пор. Про нее уже почти забыли — ни один демон не может приблизиться к Источнику, там самое горячее пламя во всем аду.

— Но я…

— Вы смертный, и этот огонь не принесет вам физического вреда. Правда, вы испытаете душевные муки. Я думаю, лучше всего вам будет разбежаться, нырнуть в огонь, а потом по инерции вы пронесетесь дальше. Вы увидите алтарь, а на нем — печать. Хватайте ее и бегите вон. Вот и все, только не забудьте приспособить к ней ручку, чтобы я мог ее держать.

Клипп погрузился в раздумье.

— Я все еще не знаю, чего бы попросить взамен.

— Я согласен на любые условия, — величественно произнес Асмодей, извлек из стола пергамент и занес над ним перо.

— Хм… — Клипп стал мерить шагами пространство внутри магического круга. В кабинете стало очень тихо. Асмодея даже в пот бросило. С такими существами нелегко иметь дело. Книга предостерегала, что смертные хитры и коварны.

Наконец Клипп остановился и щелкнул сухими старческими пальцами.

— Вот именно, — прошептал он. — Это как раз то, что нужно.

Он повернулся к Асмодею. Глаза его лихорадочно сверкали, но голос оставался таким же скрипучим.

— Ладно. Я сделаю то, о чем вы просите. Но когда я буду на смертном одре, вы явитесь ко мне и исполните то, о чем попрошу я.

— Имейте в виду, что, если вы будете осуждены на вечные муки, я вас не смогу вызволить, — предупредил Асмодей. — Впрочем, когда вы прибудете сюда, я вас устрою как-нибудь получше… подыщу вам тепленькое местечко…

— Не думаю, чтобы мне грозили вечные муки, — ответил Клипп. — До сих пор жизнь моя была безупречна, а менять свои привычки я не собираюсь.

— Ну что ж… Ладно. — Асмодей про себя расхохотался. — Когда будете умирать, я явлюсь, чтобы уплатить свой долг. Все, что будет в моих силах.

Он начал писать.

— Еще одно, — сказал Клипп. — Вы можете достать для меня коробочку седуксена?

— Чего? — Асмодей заморгал и воззрился на него. — А, этого успокаивающего средства? Да, это нетрудно: ведь его продают только по рецепту, значит, тут есть возможность нарушить закон. Но я же говорил, что здесь вам ничто не может причинить физического вреда и даже нервного расстройства…

— Коробку седуксена, и довольно разговоров!

Асмодей извлек из воздуха коробку с таблетками и протянул ее Клиппу, стараясь не пересечь магических линий. Потом он дописал контракт и передал его Клиппу. Тот прочел, кивнул и отдал пергамент.

— Вашу подпись, пожалуйста, — сказал он.

Асмодей ткнул себя когтем в запястье и расписался гноем из вены. Клипп взял контракт, сложил и сунул в задний карман брюк.

— Хорошо, — сказал он. — Как мне попасть к этому источнику?

Асмодей уничтожил магический круг. Клипп, разминая ноги, прошелся по кабинету. В книге говорилось, что теперь, когда соглашение подписано, всякая опасность миновала, и человек не сможет сотворить крестное знамение, даже если захочет. И все-таки Асмодей попятился и поспешно сказал:

— Я вас доставлю прямо к источнику. Он похож на лавовый поток с огромным костром, горящим в центре. Помните, что по контракту вы обязаны достать для меня кольцо с печатью, какие бы страдания при этом ни испытывали. Когда оно будет у вас, позовите меня, и я верну вас.

— Очень хорошо, — Клипп расправил тощие плечи. — Приступим к делу немедленно.

Асмодей облизал пересохшие губы. Наступал самый опасный момент. Что если кто-нибудь заметит?.. Но кто осмелится приблизиться к белому пламени? Асмодей взмахнул хвостом, и человек исчез.

Весь дрожа, Асмодей сел за стол. Нелегкое попалось существо! Он достал бутылку огненной воды, как следует приложился к ней и с удовольствием подумал, что Клипп вернется еще не скоро. Пока он, стеная от страха и тоски, которые навеет на него источник, найдет кольцо и выберется наружу…

— Асмодей!

Демон вздрогнул.

— Кто это?

— Асмодей!!! Проклятье, вы что, оглохли? Извлеките меня из этой чертовой дыры, живо! В отличие от вас меня ждут дела!

Хвост Асмодея судорожно дернулся, и в кабинете появился Клипп.

— Ну! — рявкнул он. — Можно было бы и побыстрее!

— А кольцо? — выдавил из себя Асмодей. — Неужели?..

— А, вот оно!

Клипп швырнул на стол Печать Соломона. Асмодей взвизгнул и взлетел на шкаф.

— Осторожно! — завопил он. — Она духоактивна!

Клипп взглянул на железное кольцо с вделанным в него кроваво-красным камнем, на котором была выгравирована печать, и широко зевнул.

— Давайте покончим с этим, — сказал он. — Вы что-то говорили про ручку.

— Все готово, — засуетился на шкафу Асмодей. — В нижнем левом ящике.

Клипп достал черный жезл с небольшим зажимом на одном конце и рукоятью, как у шпаги, на другом и сонно кивнул головой.

— Ага, ясно… Значит, это кольцо сюда… а эта чашка защищает руку… Ага!

Он снова широко зевнул, едва не разодрав рот.

— Придется мне выпить целый кофейник, иначе не смогу работать.

Он вложил кольцо в зажим, и Асмодей спустился со шкафа.

— Как вам это удалось? — спросил демон. — Я думал, это займет много дней или даже недель…

— Вы же сказали, что это пламя причиняет только душевные муки, — пожал плечами Клипп. — Я наелся седуксена и не спеша прошел сквозь огонь, ничего не чувствуя если не считать небольшой депрессии. Вот ваша драгоценная печать, — и он швырнул ее через всю комнату.

Асмодей с необыкновенным проворством поймал черный жезл. И тут, когда рукоятка оказалась у него в руке, а на другом ее конце сияла Печать Соломона, он взвыл от восторга.

— Эй вы, успокойтесь! — сказал Клипп.

— Вот он — Знак! — орал Асмодей. — Вот он, Всемогущий! Тот, которому повинуются гиганты и духи, многокрылые и многоглазые, чье повиновение потрясало небеса, когда Соломон был царем! Ну берегись, Молох! Погоди, негативист несчастный! Ты у меня попляшешь…

Клипп поймал кончик бившегося из стороны в сторону хвоста и изо всех сил дернул.

— Если бы вы могли на секунду прервать это представление, я попросил бы вас вернуть меня в обсерваторию. Ваше общество не доставляет мне ни интеллектуального, ни эстетического наслаждения.

Асмодей, как и все демоны, обладавший быстрой реакцией, взял себя в руки.

— О конечно, — сказал он. — Спасибо за услугу.

— Не надо благодарности. Надеюсь, вы уплатите свой долг вовремя.

— Все, что будет в моих силах, — поклонился Асмодей и, увидев, как жадно загорелись глаза человека, с трудом удержался, чтобы не расхохотаться. Он произнес магические слова, снова вспыхнуло пламя, и Хобарт Клипп исчез.

Целый час Асмодей предавался счастливому созерцанию Печати Соломона. Власть, думал он, само Первичное Могущество, или по крайней мере его подобие, таилось в этих перекрещенных треугольниках. Теперь пусть соберутся все адские силы, пусть начнутся крики, и грызня, и интриги! Тогда-то Асмодей и выступит вперед, подняв над ними волшебный жезл! Да сам Владыка… Но Асмодей отбросил эту мысль. Пока, во всяком случае. Достаточно того, что перед ним будет пресмыкаться все адово племя. Хотя, когда на Земле дела пойдут так, как наметил он, останутся еще некоторые внутриадские проблемы… Ну, ладно.

Теперь нужно спрятать Печать. Если кто-нибудь ее найдет, если кто-нибудь раньше времени хотя бы заподозрит, что она в его руках, от ангелов житья не станет… Асмодей содрогнулся. По его мановению отворилось окно, и сильные взмахи крыльев понесли его во тьму.

Путь к Огненному Источнику был долог и труден. Жаль, что он не мог просто перенестись туда. Но для этого нужно было быть смертным, а кто захочет жить в постоянном страхе искупления? Хватит и того, что он может передвигаться с любой скоростью в материальном пространственно-временном континууме.

Несколько раз у Асмодея сердце от ужаса замирало в груди, но ему удалось достигнуть равнины незамеченным. Огонь причинял ему муки даже на расстоянии, но тут уж было не до мук. Важно, что он давал достаточно света и можно было найти камень, который Асмодей приготовил заранее. Откатив камень, он положил в ямку Печать вместе с рукояткой. Несколько мгновений он порхал над ними, предвкушая будущее торжество, а потом завалил ямку камнем и полетел прочь.

Теперь можно было не беспокоиться. К Огненному Источнику не приближался никто, даже сам Люцифер. А если бы кто-нибудь и приблизился, ему бы и в голову не пришло, что Печать уже не лежит в пламени. Огненный Источник был надежным местом для ее вечного хранения. Вернее, был бы, если бы не ангельская прыткость Асмодея.

Возвращаясь к себе в кабинет, он оглашал окрестности хохотом.

Влетев в окно, он отпер дверь, уселся за стол и позвонил секретарше. Она впорхнула в комнату.

— 'ы кончили, сэр?

— Да, записывайте, я буду диктовать письмо.

— Здесь че'-то 'ахнет, — пожаловалась она.

— Да? Хм… — Асмодей принюхался. В воздухе ощущался явственный запах кислорода — Это я… экспериментировал с новой высокопроизводительной системой.

— 'олее 'учительной?

— Что? А, вы хотите сказать, более мучительной? Да, конечно.

Асмодей не мог удержаться, чтобы немного не похвастать. Он зажег новую сигару и откинулся в кресле. Кончик его хвоста, выпущенного наружу сквозь отверстие в сиденье, подергивался из стороны в сторону.

— Я заново изучил проблему мучений, — сказал он. — Там обнаружились некоторые интересные подходы.

— Да? — вздохнула секретарша. Она собиралась сегодня уйти с работы раньше: вечером предстояла репетиция Мирских Сует. А теперь, конечно, она опоздает, потому что босс будет распространяться о своем очередном увлечении.

— Да, — продолжал Асмодей. — Вспомните, например, старый метод Фауста. Вы знаете, что это такое? Смертный вызывает демона или, если смертный достаточно греховен, демон является сам. И смертный запродает свою душу за какую-нибудь услугу. Вы никогда не задумывались, что именно здесь самое мучительное? Почему человек всегда, неизбежно остается в дураках?

— Если только он не найдет лазейку тексте дого'ора, ядовито заметила секретарша.

— Ну, конечно, — поморщился Асмодей. — Были и такие случаи. Отчасти потому метод и вышел из моды. Хотя я уверен — стоило бы применить современную технику, использовать символическую логику, чтобы сформулировать действительно исчерпывающий документ, и если бы только сторонники Молоха… Ну, ладно. Предположим, что обе стороны выполняют свои обязательства. Но ведь вы видите, что честной игры все равно не может быть? Любая услуга, которой может потребовать смертный, конечна. Богатство, власть, женщины, слава — все это как росинки теплым утром. Самая долгая жизнь — это определенное число лет. А муки, на которые человек обречен взамен, бесконечны! Они вечны! Понимаете теперь, сколь мучительно для него будет понять — слишком поздно! — как его обманули?

— Да, сэр. 'ы что-то го'орили 'ро 'исьмо?

— А вот обратный метод Фауста — совершенно мифический, разумеется, — Асмодей усмехнулся. — Занятная легенда. Демон вызывает смертного и предлагает закабалиться в обмен на услугу, которую ему может оказать человек. Действительно, здесь положение смертного немного лучше. И все-таки в распоряжении демона — вся вечность. Смертный же по самой своей природе может получить лишь конечное удовольствие. Чтобы дать ему любое богатство, мне достаточно щелкнуть пальцами. Если он хочет, чтобы я стал его рабом на всю жизнь, это, конечно, менее приятно, но все же его жизнь по необходимости конечна, даже если он повелит мне ее продлить. Через тысячу лет он просто физиологически превратится в бездумную развалину. А я могу переноситься во времени так же, как и в пространстве, и между делом выполнять его пожелания, которые по сравнению с моими вечными делами — ничто. Бедный смертный!

Асмодей расхохотался и затопал копытами по полу.

— Да, сэр, — уныло произнесла секретарша. — Так как же насчет 'исьма?

До выборов оставалось совсем мало времени — каких-нибудь десять лет. Политическая обстановка в аду накалилась. Асмодей трудился без устали: обрабатывал кандидатов, подкупал, грозил, уговаривал, клеветал, продавал. Несколько раз он — под большим секретом — даже взывал ко всему лучшему в натуре некоторых дьяволов. Они были потрясены такой беспринципностью. Что если бы об этом узнали противники Асмодея?

Если бы они узнали? Ха! Пусть! Они все равно подождали бы до выборов и только тогда выдвинули бы свои обвинения. А это и был бы идеальный момент, чтобы воспользоваться Печатью Соломона!

А потом побежденных и опозоренных сторонников Молоха нужно будет… да, для них, конечно, надо будет изобрести что-нибудь длительное и забавное. Может быть, даже посадить их в Источник… Асмодей так разошелся, что совсем забыл, для чего, по Катехизису, существует ад.

Он рассчитывал, что Хобарт Клипп скончается через несколько лет. Но старик был крепок и протянул целое десятилетие. Как раз накануне выборов Асмодей, сидя в одиночестве в своем кабинете, готовил речь — ив этот момент он услышал призыв.

— Что такое? — встрепенулся он. — Кто-то меня зовет?

— Асмодей! Проклятье, что это за качество обслуживания!

Сначала демон даже не мог вспомнить, кто это.

— А! Нет!.. Не сейчас!.. — простонал он наконец.

— Если вы не явитесь немедленно, бездельник, я пожалуюсь на вас кому следует!

Асмодей тяжело вздохнул, расправил крылья и понесся к Земле. Выбора не было. Ну что ж, подумал он, придется ублажить несчастного старикашку. («Да-да, перестаньте орать, я лечу!») А потом можно будет вернуться в ту же точку вечности и продолжать приготовления. Правда, старый дурак может попросить что-нибудь такое, на что понадобится несколько лет. Н эти несколько лет придется терпеть в ожидании триумфа!..

— Держитесь, Клипп! Вот и я. Спешил, как мог.

Комната была увешана великолепными фотографиями туманностей и галактик — как будто со всех сторон открывались огромные окна во Вселенную. Старик лежал в постели, рядом валялся выпавший из его рук астрономический журнал. Он стал еще больше похож на мумию. Его тощая грудь тяжело вздымалась. Но глаза, встретившие взгляд Асмодея, были все такими же голубыми и ехидными.

— А, наконец-то! — это был уже не его голос. — Едва поспели. Я так и думал.

— Мне очень жаль, что вы больны, — начал Асмодей, пытаясь успокоить его и надеясь, что он пожелает чего-нибудь попроще. — А вы уверены, что время настало?

— О да. Этот кретин доктор хотел отправить меня в больницу. Но я не дался. Клянусь Галилеем, я не намерен умирать с кислородным шлангом, да чтобы за мной ухаживала какая-нибудь медсестра! Вот еще один приступ. Осталось несколько минут.

— Я вижу в соседней комнате сиделку. Не разбудить ли ее?

— Нет! Чтобы еще и она на меня пялилась? У нас с вами осталось одно дельце, молодой человек!

Клипп на мгновение умолк от боли, а потом усмехнулся.

— Ха! Да, одно дельце!

Асмодей поклонился.

— К вашим услугам, сэр. Я могу сделать вас здоровым. Скажем, двадцатилетнее тело, а?

— О-ох! — простонал Клипп. — Неужели вы и вправду думаете, что я так же глуп, как вы? Я категорически настаиваю, чтобы вы в разговорах со мной ограничивались лишь самыми необходимыми высказываниями. Нет. Слушайте. Я жил ради науки. Я и умер из-за нее — упал на прошлой неделе с платформы пятидесятидюймового телескопа. Меня не очень привлекает перспектива вечно голосить: «Осанна!». У меня совершенно нет слуха. С другой стороны, у меня нет оснований думать, что я осужден на муки ада…

— Вы правы, — неохотно признал Асмодей. Он помялся, взглянул на часы и прикинул, сколько это еще может продолжаться.

— Прекрасно. Единственное, чего я хочу, — это продолжать свои исследования. Теперь, когда я собираюсь… проклятье! Как бы это сказать? «Умереть» — как будто не то, раз у меня уже есть бессмертная душа, не связанная никакими физическими ограничениями. А от всяких елейных иносказаний, вроде «перейти в мир иной», меня с души воротит. В общем, когда я избавлюсь от этой смертной оболочки, я хочу, чтобы вы взяли мою душу, которая в противном случае, по-видимому, отправится сначала в Чистилище, а потом в Рай…

— Верно, — согласился Асмодей. Тело Хобарта Клиппа сотрясалось в агонии.

— Да… Так вот. Возьмите мою душу — вероятно, вы знаете, как это делается. Я хочу обследовать физическую вселенную.

— Что?!

— Весь космос, — Клипп лихорадочно перебирал пальцами по одеялу. — Мне не нужно готовых знаний — я хочу все узнать сам. Мы можем начать с изучения внутреннего строения Земли. Тут есть несколько интересных проблем — знаете ли, структура ядра, магнетизм и все прочее. Потом Солнце. Я думаю, одних ядерных реакций в условиях Солнца мне хватит лет на тысячу, не говоря уже о короне и пятнах. Потом планеты. Потом Альфа Центавра и ее планеты. И так далее и тому подобное. Конечно, для решения космологических проблем нам придется перемещаться взад-вперед и во времени…

Глаза его горели так ярко, что Асмодей прикрыл лицо крылом.

— А метагалактика! Я, наверное, никогда не потеряю интереса к ее происхождению, структуре, эволюции, к ее… да, к ее судьбе!

— Но для этого потребуется сотня миллиардов лет! — вскричал Асмодей.

Клипп усмехнулся.

— Ах, вот как? К тому времени, вероятно, энтропия выравняется, энергия звезд иссякнет, пространство расширится до максимального радиуса, произойдет коллапс, и все снова начнет расширяться. Начнется новый цикл.

— Да, — прорыдал Асмодей.

— Замечательно! — просиял Клипп. — Буквально вечная исследовательская тема, и никаких отчетов писать не надо!

— Но у меня дела!

— Очень жаль, — равнодушно сказал Клипп, — И запомните, что меня не интересуют ваши идиотские разговоры. Вы для меня — только средство передвижения. Теперь я дам сто очков вперед даже Кеплеру. Интересно, может быть, и он в свое время… о-о-о!

Асмодей услышал, как приближается Ангел смерти, вылетел из комнаты и с воплями и проклятьями стал кататься по земле, колотя по ней кулаками. Стояло раннее весеннее утро. Щебетали птицы, шелестели молодые листья, небо смеялось. Можно было даже сказать, что оно ухмылялось.

Вскоре сквозь степу бодро вышла душа Хобарта Клиппа, огляделась и потерла руки.

— Ух, — сказала она. — Наконец-то все кончилось. Малоприятное дело. Ну что ж, начнем?

Перевод с английского А. Иорданского


Дэнни ПЛЕКТЕЙ
НЕ НАШЕЙ РАБОТЫ

Патрульный корабль «Солнечный океан» был всего лишь в миллиарде миль за орбитой Плутона, когда в каюте капитана зазвучал сигнал вызова. Капитан мгновенно проснулся, ощупью отыскал в темноте на ночном столике тумблер видеофона.

— Капитан слушает. Доброе утро.

— Докладывает штурман, сэр. Сообщаю показания радара.

— Что у вас там?

— Большой выброс, сэр. Препятствие по курсу, примерно за сто тысяч миль. Теперь уже сорок тысяч. Какое-то тело большой плотности, сэр.

Капитан опять пошарил на столике, зажмурился от яркого света и вскочил с постели.

— Продолжайте следить. Сейчас оденусь и приду. Не прошло и пяти минут, как он уже стоял рядом со штурманом и разглядывал на экране локатора неяркое пятнышко света, окруженное своим собственным мирком — подобием крохотных звездочек и смутно светящихся облачков газа.

— Что-то большое и плотное, — заметил штурман.

— Очень большое и очень плотное, — самым спокойным тоном поправил капитан.

— Уник говорит, до него уже только двадцать тысяч миль, капитан, — доложил программист, сидевший у вычислителя.

Как и все новые патрульные суда, «Солнечный океан» был оснащен электронно-счетной машиной самой последней марки — Универсальным Сверхэкономичным Малогабаритным Вычислителем. Экипаж называл его любовно — Уник, и неизменная присказка «Уник его знает!» прочно вошла в обиход.

— Скомандуйте Унику на три четверти замедлить ход и готовиться к полной остановке, — распорядился капитан, не отрываясь от радара.

— Есть, сэр, слушаю, сэр, — отозвался программист. Корабль содрогнулся от резкого торможения. Капитан ухватился за поручни, окружавшие радарную установку, потом с усилием сделал четыре шага, что отделяли его от программиста.

— Уник его исследует, сэр, — сказал программист. — Пока ничего не известно.

Прошло долгих две минуты торможения, и на панели вычислителя мигнул зеленый огонек.

— Вот данные, капитан, — сказал программист. — Уник говорит: строение — сплав… сплав, капитан! Действующего источника энергии не обнаружено… Какая-то штука не нашей работы, сэр!

— Велите Унику удирать ко всем чертям! Полный ход, общая тревога!

Капитан ухватился за поручни, корабль снова тряхнуло.

Они перепробовали все средства и способы, пытаясь связаться с чужим кораблем на расстоянии. Никакого ответа, ни малейшего признака, что их призывы замечены. Даже вспышки осветительных атомных ракет — и те не вызвали отклика. Непрерывные наблюдения Уника тоже ничего не давали. «Никаких сигналов не обнаружено, — опять и опять сообщал он. — Курс без изменений. Общие состояние без перемен».

Итак, капитан с десятком добровольцев сел в космоскаф — и маленькое суденышко, описав длинную кривую, стало приближаться к чужаку. «Если с нами или даже с „Солнечным океаном“ что-нибудь стрясется, — рассуждал капитан, — что ж, во всяком случае, все показания Уника будут переданы на базу. И телепередатчики у нас с собой. Все, что узнаем мы, станет известно и там».

Они снова попытались связаться с чужаком, обходя его по малой орбите, но безуспешно. И тогда крохотная ракетка подошла вплотную к исполинскому чужому кораблю. Пилот остался у штурвала, а капитан и все прочие надели скафандры и вышли.

Они долго простукивали безответный корпус корабля; наконец капитан решил, что хватит канителиться и надо бы проникнуть внутрь, без зазрения совести пустив в ход бомбочку.

— По крайней мере они заметят наше присутствие, — пояснил он.

— Еще вскроем эту коробку где-нибудь не в том месте, — сказал кто-то из команды.

— Ну, в дамскую уборную, может, и не вломимся, — сострил еще кто-то позади.

— Скафандры ни в коем случае не снимать, — распорядился капитан. — Держаться поближе друг к другу, телепередатчики — на максимальный обзор!

И он нырнул в отверстие, проделанное в обшивке молчаливого корабля. Остальные поспешили за ним; тот, кто шел последним, прощально помахал рукой плывущему невдалеке космоскафу.

Чужой корабль и вправду был огромен, и все каюты ему под стать. Люди бродили по нему несколько часов, ни на минуту нигде не задерживаясь, пока наконец не обошли его весь. Но вот они вновь очутились у отверстия, через которое проникли внутрь, и картограф (он на ходу все время делал пометки и зарисовки) доложил об этом капитану. Тогда они остановились и начали совещаться.

— Каюты прямо как ангары, тут нигде не спрячешься, — сказал кто-то. — Разве что сами они совсем крохотные.

— Ну, какое-то соответствие должно быть, — возразил капитан, быстро глянув по сторонам. — Вряд ли на этой махине могли летать существа мельче нас с вами. Судя по всему, на борту, кроме нас, нет ни души. Сильно подозреваю, что команда давным-давно покинула корабль.

И он приказал всем отправиться в отсек, где, как уверял картограф, находился жизненный центр корабля. Во всяком случае, отсек этот был еще больше других, и капитан считал, что его-то и надо первым делом тщательно обследовать.

Они принялись дотошно осматривать каждый уголок и каждую мелочь, и тут к капитану подошел один из команды.

— Я так думаю, сэр, на борту никогда никого и не было, — сказал он. — Может, это просто такая огромная станция-робот.

Но уже через минуту эта гипотеза рухнула, потому что сразу несколько человек наткнулись на большие листы какого-то материала вроде пластика. Оказалось, тысячи таких листов сложены в ящиках вдоль стен — подобие огромной картотеки. Очень быстро они распознали, что листы эти — на удивление подробные маршруты… или скорее карты целых солнечных систем и отдельных звезд и планет, больших и малых.

— Смотрите-ка, а ведь это, по-моему, наша солнечная система, — сказал капитан. — А вот и наша Земля!

Люди с изумлением разглядывали тонкие листы, подносили телекамеры поближе к сложной сети значков и пометок, чтобы передать на свой корабль все подробности.

— Пускай Уник все как следует разглядит, — сказал капитан. — Может, он разберется в надписях.

— Наверно, тут у них была штурманская рубка, — догадался кто-то, и все с ним согласились.

— Право, они неплохо ориентировались в пространстве, — заключил капитан, собираясь в обратный путь.

И вот он снова у себя в каюте, в носовой части «Солнечного океана», сидит на краю постели (он предпочитал называть ее по-морскому «койкой») и обстоятельно описывает в дневнике (в вахтенном журнале, как он предпочитал выражаться) удивительные события последних часов. Он приостановился, обдумывая какую-то особенно цветистую фразу, но вдруг зазвонил сигнал вызова, и он протянул руку к видеофону.

— Капитан слушает. Что у вас там?

— Докладываю данные вычислителя, сэр.

— Ну как, удалось нашему Унику расшифровать надписи на картах?

— Пока есть только предварительные результаты, сэр. И вот что, капитан: Уник говорит — это не карты.

— ?!

— Это рабочие чертежи!

Перевод с английского Н. Галь


Жан-Мишель ФЕРРЕ
СКУЧНАЯ ЖИЗНЬ СЕБАСТЬЯНА СЮША

В самом центре золотистой равнины готовился к старту имперский лайнер, высотой соперничавший с хрустальными башнями космопорта. Его нос был острым, как лезвие кинжала, и на нем в желто-фиолетово-белых лучах трех искусственных солнц Земли переливалась эмблема Верховного Коммодора. Эти же три цвета соседствовали на государственном флаге империи. Четвертое солнце, настоящее, — оранжевый жаркий шар — приближалось к зениту и словно разбухало на глазах.

Себастьян Сюш изнывал от скуки. Он стоял на балконе своей квартиры на восемьдесят восьмом этаже блока «Рай» и разглядывал звездолет. По квартире порхали сказочные рыбы — плод изощренной фантазии психографа. В комнатах — искусном подобии Эдема — резвились обнаженные девушки.

Наступил полдень. Себастьян Сюш печально вздохнул и оттолкнул снедь, которую услужливо поднесла ему рука робота-кулинара. Чуть позже он все-таки пригубил стаканчик канопской амброзии и спять печально вздохнул.

Вздохнув в третий раз, он ушел с балкона. Его окутали облака ароматов, но он спешил покинуть свою огромную квартиру. Тщетно завораживали его сладостными мелодиями хрустальные колонны и фонтаны с чистейшей родниковой водой — он шел мимо.

Он вышел к Центральному колодцу и на личной Стрекозе спустился вниз. Когда он подлетал к Великой Площади Звезд, ежедневный послеполуденный дождик весело забарабанил по энергозонтикам прохожих.

Себастьян отпустил Стрекозу, она полетела домой, а он пешком отправился к Трехэтажному проспекту. Он торопился и не обращал внимания на толпу, жаждущую удовольствий большого города.

Кто только не попадался Себастьяну по пути — и фомалтейцы с дрожащими усиками, и прозрачные веганы, и громадные насекомые, только что прибывшие с единственной обитаемой планеты системы Мьяго, и беспрерывно щебечущие розовые шары с зелеными глазами, и крохотные динозавры. Он едва не столкнулся с лентой густого тумана, скрывавшей жителя четвертой планеты 6,804 Альфа+3° — новой союзницы Земной Империи.

Ему встречались чиновники многочисленных Посольств Рынка, Принцы Дружественных Созвездий со своими свитами…

Вооруженные до зубов члены Мальвовой Лиги… Путешественники во времени, на мгновение вынырнувшие из прошлого, дабы после утомительной охоты на милодонта набраться сил накануне оргии у фараона Аменхотепа…

Капитаны Флота, чьи лица стали бронзовыми под лучами многоцветных солнц…

Равнодушные девушки-мутантки; рои птиц, с жужжанием парящие над толпой…

Слепые убийцы, безобидные днем и опасные ночью… Но вот наконец Великая Площадь Звезд осталась позади.

Себастьян на мгновение вскинул голову, провожая взглядом звездолет, рванувшийся в небо, вдаль, к одному из миров на краю галактики Треугольник.

Но он даже не глянул на малыша с глазами на стебельках, который предлагал ему любое путешествие в прошлое, будь то третичный период или эпоха Кублайхана.

Он ступал по громадным прозрачным плитам — крыше Всемирного Агентства Путешествий, которое могло отправить человека в какой угодно мир, в том числе и потусторонний.

Он не подмигнул и Продавцу Снов, которому ничего не стоило исполнить любую его прихоть.

Себастьян шел быстро, никуда не сворачивая.

Позади осталась Радужная арка, стоявшая там, где Трехэтажный проспект пересекал Парк Чудовищ. Сюш миновал Космический Вербовочный Центр, обогнул Храм Неслыханных Наслаждений, прошел мимо Дворца Немыслимых Радостей.

Затем он спустился вниз по проспекту, пройдя мимо громадных проекций Публичного Психографа, мгновенно изображавшего все, что крутилось в головах, бессчетных прохожих. Это была причудливая мозаика из обнаженных полуженщин, полусолдат, полудеревьев, полудетей, страшангелов и звересекомых…

Два этажа проспекта слились в один неподалеку от Спиральной башни, торчащей на берегу реки, по которой чередой плыли суда-кувшинки да старые барки с многочисленными художниками-андроидами, без устали малевавшими под Моне одну и ту же Девушку с цветами.

При виде башни взгляд Себастьяна словно вспыхнул. В него будто влились новые силы. Он вдохнул полной грудью, радостно и облегченно.

Зонтик-летун вознес его на последний этаж, высоковысоко над рекой, которая блестела в лучах четырех солнц и сверху походила на застывшие волны пламени.

И вот Себастьян Сюш внутри Башни. Он идет по длинному безлюдному коридору с серыми стенами и минует стеклянную арку с надписью «Библиотека».

Чуть дальше, у пересечения двух коридоров, фонтанчиком журчит чудесное вино.

Себастьян сворачивает направо, в коридор, по которому снуют всяческие существа. Сначала мимо него пробегает вечно спешащий Заяц, то и дело поглядывающий на свои большие карманные часы. Потом появляется Кот. Он на чем свет стоит поносит того, кто украл у него второй сапог. Мгновение спустя его уже спрашивает о бабушке девчушечка в красной шапочке. Это его закадычная приятельница, но сегодня ему не до нее.

Сейчас его не мог задержать ни один из этих хитроумных андроидов. Он на ходу машет рукой Принцу с печальной улыбкой на устах. Нарочно не замечает Мальчика-с-пальчика и Бременских музыкантов, которые идут под звуки веселого марша. Цель Сюша близка. Еще один поворот — и перед ним оказываются гуляющие под ручку Синяя Борода и Снежная королева, которые рассказывают друг другу о разных кознях.

Но Себастьяну Сюшу некогда слушать их. Дверь уже совсем рядом.

Четыре шага, три — и вот она уже отворяется с чарующим шорохом.

Себастьян входит и, как обычно, в восхищении замирает перед горами книг.

Его ждут книги Бредбери и Кларка, Саймака и Хайнлайна, Тенна и Кэмпа, Азимова и Андерсона, Лейнстера и Лейбера, Найта и Янга, Блиша и Шекли, Гаррисона, Шмица и Вейнбаума, Мейтсона и Диксона, Пайпера и Купера… и многих-многих других.

Чуть не на ощупь, словно слепой, Себастьян Сюш приближается к подножию горы. Он спотыкается о Мак-Интоша и, падая, хватается за Гамильтона. Он неловко встает на ноги, толкает пирамиду разноцветных томиков и приземляется на мозаичный ковер из Крайтонов и Финнеев.

Из его груди вырывается блаженный вздох: он знает, что мгновением позже его скука исчезнет, ибо он умчится в мир фантастики.

Перевод с французского А. Григорьева


Хэл ДРЕЙПЕР
ЗПС НЙД В ББЛТК (Ms Fnd in a Lbry)

Из «Библиотечного журнала», 1 ноября 1961 года:

«В номере газеты „Тайм“ от 12 декабря 1960 года было напечатано сообщение, вызвавшее многочисленные споры среди одних и озадачившее других. В нем говорилось, что профессор физики Калифорнийского технологического института Ричард П. Фейнман заявляет, что „было бы очень удобно, если бы все основные знания мира удалось свести в книжку карманного формата…“ В сообщении, автором которого был библиотекарь Массачусетского технологического института Малькольм М. Фергюсон, указывалось также, что профессор Фейнман предложил денежное вознаграждение тому, кто сумеет сконцентрировать информацию, содержащуюся на странице печатного текста, так, чтобы она занимала места в двадцать пять тысяч раз меньше, чем оригинал, и чтобы „написанное можно было прочесть с помощью электронного микроскопа“!».

Из журнала «Сайентифик Америкен», июль 1962 года:

«В рекламном объявлении фирмы „Нэшнл Кэш Реджистер компани“ сообщалось, что „новое открытие, сделанное недавно в исследовательских лабораториях фирмы, дает возможность перенести все содержание книги в 400 страниц на площадь размером один квадратный дюйм…“ Или, другими словами, используя фотохромический материал, состоящий из молекул светочувствительных красок, документы, для хранения которых в настоящее время требуется 250 тысяч квадратных футов площади, могут быть помещены на часть квадратного фута…».

Рапорт командира Седьмой экспедиционной группы Палвоантропологической миссии с планеты Андромеда:

— Прежде всего наши исследовательские группы поставила в тупик внезапность катастрофы и скорость, с которой мультигалактическая раса двуногих вернулась к состоянию первобытного варварства. Тривиальные объяснения, как-то: войны, разрушения, чума или вторжение, были быстро отброшены. В настоящее время начинают вырисовываться общие черты катастрофы, и ответ внушает мне смутные опасения.

То, что произошло, отчасти напоминает наш процесс развития, знакомый всем специалистам по первобытному миру Андромеды.

На материнской планете были обнаружены ранние следы «книг». Это слово обозначает палеолитературные записи знаний в макроскопической форме и с помощью изобразительных средств. Конечно, книги исчезли очень давно, примерно 175 тысяч наших юкалов назад, после того как они начали стремительно распространяться и угрожали вытеснить все остальное с поверхности планеты.

Сначала их уменьшили до «микро», а затем до «супермикро», и эти книги читали с помощью существовавших в то время примитивных электронных микроскопов. Однако уже через юкал эта проблема снова встала во всей своей остроте, чему способствовало также и освоение почти всех планет здешней солнечной системы, каждая из которых выпускала потоки «книг». Примерно в это же время из их громоздкого алфавита были выброшены почти все гласные буквы (например: из их грмздкг лфвт бл вбршн пчти вс глсн бкв), однако основной целью этой реформы было ускорить процесс чтения, и это отразилось на объеме «кнг» (новое правописание), только косвенно уменьшив его на одну треть. Капля в море.

Следующим шагом было устранение многочисленных книгохранилищ и возведение единого кнгхрнлщ для всей цивилизации. В каждом доме на каждой населенной планете стоял фаррагинный диффузор, с помощью которого можно было мгновенно настроиться на любую кнг. Это одним махом в миллион раз сократило объем книг, и мудрецы цивилизации двуногих поздравляли друг друга с решением проблемы.

Здание кнгхрнлщ двадцати пяти миль в окружности и высотой две мили было возведено на дне одного из океанов, чтобы сберечь сушу для средств передвижения, и наша этимолитическая группа считает, что архаический термин «библиотека» (бблтк) появился примерно в этот период. На протяжении двадцати двух юкалов здание надстраивали этаж за этажом до тех пор, пока его вершина не вознеслась на сто миль в стратосферу. На этой высоте космическая радиация дефаррагировала действие считывающих датчиков, и пришлось признать, что люди снова зашли в тупик. Было высказано предложение расширить библиотеку, надстроив ее с боков, однако вычисления показали, что если принять это предложение, то через три юкала будет вытеснено из океана столько воды, что ее уровень поднимется на десять футов и прибрежные города будут затоплены. Согласно другому плану, предлагалось вгрызаться в дно океана до тех пор, пока бблтк не пройдет насквозь через планету наподобие вертела сквозь «шашлык» (туземное лакомство на Плутоне), однако вовремя поняли, что это было бы всего лишь временным решением вопроса.

Радикального успеха (по крайней мере теоретически) удалось достигнуть после того, как было решено полностью отказаться от принципа записи изображений и перейти к перфорированным супормикро, в которых супермикроскопические элементы были представлены самой перфорацией.

Это дало начало эпохе абстрактных записей — зпс, как их стали называть.

Настоящий успех пришел тогда, когда Мкглди изобрел способ массового производства «перфорированных молекул» любого вещества. Впервые объем зпс начал сокращаться, а не увеличиваться. Затем Глдбг доказал то, о чем многие уже подозревали: объем знаний не является бесконечным, и цивилизация асимптотически приближается к его пределу; поток новых знаний постепенно уменьшался. Два поколения спустя проблеме хранения зпс был нанесен новый сокрушительный удар, когда Квлск использовал принцип Мкглди для производства «меченых электронов» с помощью новых ретипогравических активаторов. В последующие десять юкалов были достигнуты новые успехи, и с этой проблемой, казалось, навсегда было покончено.

1. Пытаясь выйти за рамки материи и продолжая работы Квлск, Схмт начал метить кванты, однако обнаружил, что это слишком сложно. Тогда его осенило, п он изобрел процесс нанесения «зарубок» на кванты с астрономическим количеством «зарубок» на каждом из них. Зпс для всей цивилизации хранились теперь лишь в одном здании.

2. Ученик Схмт Кжт еще при жизни своего учителя открыл, что наносить зарубки на кванты совершенно необязательно. Ему оказали помощь в работе талантливые Дрнт и Лккн, и в результате появились «смещенные кванты», названные так потому, что каждый квант нес навечно запечатленную на нем зпс с помощью простого векторального толчка, который не занимал никакого субпространства на самой псевдоповерхности. На двух квантах стало возможным записать целую диссертацию, и впервые появилась возможность поместить целые отрасли знаний на площади объемом с один грецкий орех. Объем зпс. сократился до одной комнаты здания.

3. Наконец — но для этого потребовался еще целый юкал, и сам процесс был технологически связан с увеличением цивилизации до межгалактических размеров — Фкс и Снг открыли, что квант в гиперболических тензорных системах с помощью приложенного к нему напряжения может быть переведен в те же самые пространственные и временные координаты, если его должным образом пиццикировать. За короткое время был построен квантовый пиццикатор, который мог сжимать смещенные кванты в перекрывающемся пространстве, причем большинство квантов размещалось в обширном незанятом пространстве между внешними электронами и ядрами атома, так что последние можно было использовать для списков литературы, иллюстраций, диаграмм и т. д. Дело кончилось тем, что зпс за весь период существования цивилизации умещались теперь в ящике письменного стола, причем там оставалось еще много места. В тот день, когда этот ящик был торжественно помещен в письменный стол Главного Контролера, было произнесено много блестящих речей о том, что наука еще раз опровергла пессимистические предсказания. И тем не менее два оратора выразили определенные опасения…

Для того чтобы понять природу этих опасений, теперь обратимся к процессу, который мы до сих пор простоты ради игнорировали, но который тем не менее шел бок о бок с процессом уменьшения объема, занимаемого зпс.

Во-первых, как нам хорошо известно, зпс в новой системе хранения можно было прочитать только после того, как смещенные, или пиццикированные, кванты подвергались активации, то есть зная кодовый номер, являющийся индексом для зпс. Естественно, этот индекс должен быть макроскопическим, и его нужно давать с помощью изобразительных средств, иначе понадобился бы новый кодовый номер для активизации предыдущего кодового номера.

Во-вторых, выявилась тенденция, которая вызывала опасения даже у древних. Согласно преданию, впервые записанному Кчв у доисторических племен в отдаленных болотах Лос-Анджелеса, эта тенденция впервые обозначилась, когда один античный мудрец создал одну из палеолитературных кнг, озаглавленную «Индекс к индексам» (или «Индкс к индкс»), в закодированном виде И2. К тому времени, когда появились супермикро, было уже несколько индексов к индексам к индексам (И3) и велась работа над И4.

В эти славные дни проблема еще не приобрела своей остроты. Позднее индексы были собраны в картотеки, а картотеки — в каталоги, так что, например, К4!^4!!3 означало, что вам нужен индекс к индексам к индексам, который находится в некой картотеке картотек картотек картотек, которая в свою очередь содержится в каталоге каталогов каталогов каталогов. Конечно, на самом деле номера были гораздо больше. Процесс разрастался в геометрической пропорции. Образование заключалось уже только в том, чтобы научиться находить необходимую зис, когда она требовалась. Создавшееся положение было великолепно отражено в знаменитой речи Дцбл перед выпускниками Центрального Сатурнианского университета, где оратор заявил, что весьма гордится тем, что хотя сейчас никто ничего не знает, зато все знают, как найти все, что требуется знать обо всем.

Широкое распространение получил и другой тип индекса — Библиография, которая существовала бок о бок с серией индекса К-К-И. Эта серия Б целиком принадлежала ученым, посвятившим всю свою жизнь созданию Библиографий Библиографий Библиографий… Короче говоря, в тот исторический отрезок времени, в котором мы живем, эта серия выражается числом Б437. Более того, некий честолюбивый ученый принялся за работу над Историей Библиографий этого уровня. Создание первой Истории Библиографий (ИБ) теряется в глубине веков; однако существуют документальные доказательства создания Истории Библиографий Библиографий Библиографий (ИБ3), и, естественно, к тому времени, когда была закопчена Б 437, уже велась работа над ИБ 436.

С другой стороны, первая История Историй Библиографий появилась значительно позже, и эта И-серия всегда тащилась где-то позади. Само собой разумеется, серия И-И-Б, подобно серии К-К-И, должна была иметь собственные индексы, которые в свою очередь перерастали в серии К-К-И, подчиненные серии И-И-Б. Имели место и другие, хотя и менее значительные, события в этой области.

Все записи индексов должны были быть произведены с помощью изобразительных средств; хотя время от времени ученые и предлагали перевести все записи индексов на пиппикированные кванты, сомнения насчет целесообразности этого рокового шага всегда одерживали верх. Таким образом, когда зпс уже сократились до таких размеров, что все они могли поместиться в одной комнате, индкс расширились до такой степени, что намного превысили объем сбереженного пространства. Старая бблтк была переполнена. Один из астероидов переоборудовали под филиал, который получил название Астероидного Индексового склада. Через тринадцать юкалов все АИС в пределах Солнечной системы были заполнены до отказа. Другие системы со свойственным им эгоизмом наотрез отказались позволить верблюду сунуть нос в их палатку.

По необходимости сопротивление абстракционированию индкс было сломлено, и с помощью только что разработанного процесса двухобъемного сдвига вся масса индкс благополучно разместилась в ящике, по размеру не превышающем того, который содержал зпс.

Этот ящик (Я-1) мог использоваться только с помощью кода индексов. Все больше и больше ученых отходило от научных исследований, связанных с непрерывно сокращающимся потоком знаний, чтобы приняться за более серьезные задачи — как перейти от индкс к зпс. Эта специализация привела к созданию новой отрасли знаний — ариаднологии. Естественно, по мере роста ариаднологии росли ее зпс и соответственно с ними — индкс, так что скоро внутри самой ариаднологии пришлось создать новую подотрасль, занимающуюся переходом от индкс к зпс. Эта подотрасль (ариаднология ариаднологии) стала известна как А2, и к моменту Катастрофы начала уже формироваться А5 вместе с соответствующими индкс, а также совершенно необходимыми сериями И-И-Б, конечно.

И вот на протяжении нескольких юкалов произошло неизбежное — индкс второй серии кодов начали накапливаться на тех же АИС, которые когда-то с таким ликованием опустошали. Вскоре в результате процесса абстракционирования эти индкс оказались во втором ящике — Д2.

Затем история началась сначала: библиотека переполнилась, АИС оказались набитыми до отказа. Поэтому примерно 10 тысяч юкалов назад для размещения ящиков письменного стола, количество которых росло лавинообразно, была создана первая искусственная планета. Около 8 тысяч юкалов назад созданные с этой целью искусственные планеты были объединены — для удобства подсчета — в псевдосолнечные системы. К 2738 юкалу нашей эры (теперь мы уже имеем дело с новой историей) искусственным псевдосолнечным системам пришлось объединиться в псевдогалактику ящиков, как вдруг разразилась Катастрофа…

Благодаря усилиям наших исследовательских групп эта трагическая история может быть рассказана весьма подробно.

Все началось с привычного выхода из строя линии связи между Я57X\03 и И42^07. Механик-библиотехник отправился, как обычно, исправить повреждение. Это ему не удалось. Механик понял, что ариаднолог, работавший в последней псевдосолнечной системе, допустил ошибку в классификации. Проследив путь спихнутого в неправильном направлении кванта, он натолкнулся на зпс. «См. СФ73 И15». Тщательно порывшись в поисках нужной зпс, он обнаружил следующий ткст: «Этот класс индекс был заменен на С32 Ф7 И 10 для брахигравитических эндо-ранганатов и на С22 Ф64 И3 для алурофенолфталеинических эксо-ранганатов». Когда же он проследил эту последнюю зпс, то обнаружил, что вернулся к первоначальной С11 Ф73 И15!

Он призвал на помощь районного библиотехника, который сказал, что неправильно построенная цепь может быть восстановлена только с помощью первоначальных зпс. Была послана срочная тлгрм за подписью окружного инженера-библиотехника на имя самого начальника, Млвл Дви Смт.

Решительно, без всяких колебаний Его Библиотехническое Превосходительство нажало на красную кнопку у себя на столе и запросило Систему Индкс относительно:

«Знания, Общие — все зпс-ящики, расположение».

Потрясенный начальник увидел, как на экране появился ответ:

«См. также СФ73 И15».

В отчаянии он поворачивал ручки, перепихивал кванты, но безуспешно. Где-то в галактическом потоке ящиков находился один-единственный ящик с зпс — тот самый, который был когда-то с таким ликованием задвинут в стол Главного Контролера. Он находился где-то среди индексов, библиографий, библиографий библиографий, историй библиографий, историй историй библиографий и т. д.

Немедленно начались отчаянные поиски, которые скоро пришлось прекратить, так как выяснилось, что установить связь без ссылки на знания, находящиеся в зпс, невозможно. А после того как весь библиотехнический персонал был брошен на ликвидацию прорыва, нарушения в линиях связи стали все более многочисленными, все перепуталось, из строя вышли целые секторы, и дальнейшие усилия стали еще более затруднительными. Основа цивилизации двуногих начала рассыпаться на глазах.

К чему это привело, Вам уже известно из первого моего доклада. Планы восстановления будут высланы завтра.

Искренне Ваш Урхл Ввг

Командир.

Рукописное примечание. Настоящий доклад получен Л-43-102. Занесен в каталог под номером М^-А^Е39.

Т. Г.


Рукописное примечание. Вы, наверно, ошибаетесь: М-А^Е39 больше не существует — заменен на «B-M23-A72-EЗ» для дуоденаматоидных докладов — Л. Н. Рукописное примечание. Кретин, вы опять все перепутали. Теперь для сохранения последовательности придется обращаться к зпс. Вот ссылочный номер, дурак.

Перевод с английского И. Почиталина


Роберт АБЕРНЕТИ
ОТПРЫСК

— Сын! — взревел родитель.

— Сын!! — взвизгнула родительница, точно дрожащее эхо.

— Снова удрал куда-то, безмозглый молокосос! Если он вздумал играть на отмели во время отлива…

Родитель оборвал фразу на зловещей ноте. Он откинулся на склон, насколько хватило его длины, гневно вглядываясь в мутную воду отмели, где поверхность моря блестела, как осколки разбитого зеркала.

Сына нигде не было видно.

Родительница испуганно смотрела в противоположную сторону, туда, где склон прибрежного шельфа быстро уходил в зеленую тьму, сгущавшуюся по мере того, как солнце спускалось все ниже. Где-то там риф, который вздымался над ними, надежно их укрывая, круто обрывался прямо в бездну.

— О-о! — рыдала родительница. — Он погиб. Он уплыл в бездну, и его съело морское чудовище! — Ее стройный стебель колебался и подергивался у основания, а розовые щупальца изящного венчика спутанными прядями колыхались в воде, увлекаемые отливным течением.

— Вздор, дорогая, — сказал родитель. — Никаких морских чудовищ не существует. В худшем случае, — мужественно утешил он ее, — сын мог застрять в луже, оставленной отливом.

— О! — всхлипывала родительница. — Его съест земное чудовище!

— Земных чудовищ не существует, — презрительно отрезал родитель. Он выпрямил стебель настолько резко, что камень, к которому он и родительница были супружески прикреплены, прямо-таки заскрипел под ними. — Сколько раз я должен повторять тебе, дорогая, что мы — высшая форма жизни (и для его мира и его геологической эпохи это вполне соответствовало действительности).

— О-о! — стонала родительница.

Супруг перестал ее утешать и голосом, от которого затряслись кораллы по всему рифу, рявкнул:

— Сын!

К этому времени их несчастье начало привлекать всеобщее внимание. В сгущающихся сумерках щупальца переставали выжимать воду из ужина обладателей этих щупалец, и головы на стеблях повертывались в сторону расстроенных родителей. Троица девственных тетушек, прикрепившихся пучочком к одному внушительному валуну неподалеку, выражая сочувствие, принялась щебетать и жадно следить за родительницей.

— Ему пора понять, что такое дисциплина, — проворчал родитель. — Дай только мне…

— Но, милый, — в расстройстве начала родительница.

— Привет, предки, — пропищал сверху отпрыск.

Его родители разом повернулись, так что могло показаться, будто их головы сидят на одном стебельке. Их сын плавал в нескольких фатомах над ними, лениво гребя навстречу приливу. Было ясно, что он сию секунду выплыл из какой-нибудь трещины в рифе неподалеку. В одной паре болтающихся щупалец он небрежно держал круглый камень, отполированный прибоем.

— ГДЕ ТЫ БЫЛ?

— А нигде, — с невинным видом ответил отпрыск. — Просто играл в прятки-тонушки с головастиками.

— С другими личинками, — чопорно поправила родительница. Она терпеть не могла жаргонных выражений.

Родитель устремил на отпрыска зловеще спокойный взгляд.

— А где ты взял этот камень? — спросил он.

Отпрыск виновато съежился. Отполированный прибоем камень выскользнул из его щупалец и упал на морское дно, подняв облако мути. Отпрыск отплыл в сторону, бормоча:

— Ну, может быть, я… может быть, я нечаянно повернул к берегу…

— Может быть! Когда я был личинкой, — объявил родитель, — мелюзга слушалась старших — и не было никаких «может быть»!

— Но, дорогой… — сказала родительница.

— И ни одна моя личинка… — родитель постепенно входил в раж, — ни одна моя личинка не посмеет меня ослушаться!

СЫН… ПЛЫВИ СЮДА!

Отпрыск осторожно кружил около родного камня, оставаясь вне досягаемости щупалец. Он шепнул:

— Не поплыву.

— ТЫ СЛЫШАЛ, ЧТО Я СКАЗАЛ?

— Да, — признался отпрыск.

Соседи вытягивали стебли. Три девственные тетушки с тихим повизгиванием уцепились друг за друга, заранее смакуя выражения, к каким должен был теперь прибегнуть родитель.

Но родитель только булькнул и промолчал.

— Но, дорогой, — поспешно вмешалась родительница, — мы должны быть терпеливы. Ты знаешь, что все дети обязательно проходят стадию личинки…

— Когда я был личинкой, — хрипло начал родитель, закашлялся, выплюнул случайно заглоченного рачка и начал снова. — Ни одна моя личинка… — Голос его замер, и и он свпрепо зашевелил щупальцами, а затем взревел: — Прилипни!

— Не хочу! — ответил отпрыск и поплыл основанием вперед в тень, отбрасываемую рифом.

— Этой таске, — бесился родитель, — надо задать хорошую личинку. То есть я хочу сказать… — он злобно оглянулся на родительницу и соседей.

— Дорогой, — ласково сказала родительница, — разве ты не заметил…

— КОНЕЧНО, Я… О чем ты говоришь?

— Ты видел, что делал сын? Он таскал камень. Я думаю, он пока еще не понимает, почему, но…

— Камень? Гм, да, камень… Дорогая моя, ты догадываешься, что это означает?

Родитель снова занялся умственным развитием родительницы. Это была долгая работа, которой не предвиделось конца — особенно потому, что он и подруга его жизни до конца своих дней должны были оставаться на одном и том же со вкусом убранном камне (родитель самолично украсил этот камень цветной галькой, ракушками, морскими ежами и обломками кораллов в стиле рококо, который был в моде в те дни, когда родитель — еще свободноплавающая личинка — ухаживал за своей невестой).

— Разум, дорогая, — объявил родитель, — совершенно несовместим с подвижностью. Вот подумай сама: как могли бы идеи почковаться в мозгу, который таскают туда и сюда, бомбардируя его постоянно сменяющимися впечатлениями? Взгляни на низших животных, которые всю жизнь плавают и не способны ни прикрепляться к корням, ни думать. Истинный разум, дорогая, в отличие от инстинкта подразумевает постоянную точку зрения.

Он сделал паузу, а родительница пробормотала: «Да, дорогой», как делала всегда, услышав эту фразу.

Мимо, колыхаясь, проплыл отпрыск по направлению к бездне Теперь он двигался неуклюже — ему становилось все труднее удерживать свое толстеющее тело в горизонтальном положении.

— Вот, посмотри на нашу собственную молодь, — продолжал родитель. — Пустоголовые личинки, которые шляются по отмели в поисках новых стимулов. Но, к счастью, в конце концов они достигают зрелости и становятся разумными сидячими взрослыми особями. И пока несложившийся интеллект восстает против неизбежного окончания беззаботной стадии личинки, инстинкт, эта природная мудрость, заставляет их готовиться к великой перемене.

Он самодовольно кивнул, когда из сумрака глубоководья появился отпрыск. Щупальца отпрыска сжимали осколок базальта, который он, вероятно, подобрал на усеянном камнями склоне. Отпрыск медленно плыл по краю рифа, а взрослые актинии под ним задирали головы и раздраженно шипели. Теперь отпрыск плыл не так неуклюже, и если бы родитель не столь свято веровал в инстинкт, он, возможно, вспомнил бы грубо материалистическую теорию, которую выдвинул некий ниспровергатель основ, утверждавший, что склонность хватать тяжелые предметы у личинок объясняется лишь потребностью уравновесить тяжелеющую заднюю часть тела.

— Взгляни, — с торжеством объявил родитель, — он вряд ли еще понимает, почему он это делает, но инстинкт толкает его собирать материал для своего будущего дома.

Отпрыск бросил осколок базальта и начал беспокойно хвататься за отростки кораллов.

— Дорогой, — сказала родительница, — не думаешь ли ты, что тебе следовало бы объяснить ему…

— Кха-кха! — сказал родитель. — Мудрость инстинкта…

— Как ты сам говоришь, личинка нуждается в родительском руководстве, — заметила родительница.

— Кха-кха, — повторил родитель, выпрямил свой стебель и властно приказал: — СЫН, плыви сюда!

Блудный отпрыск с опаской приблизился.

— Что, папа?

— Сын, — торжественно провозгласил его родитель, — теперь, когда ты становишься взрослым, тебе следует узнать некоторые факты.

Родительница залилась нежно-зеленым румянцем и отвернулась.

— Вскоре, — продолжал родитель, — ты почувствуешь непреодолимое стремление… опуститься на дно, прикрепиться в каком-нибудь уютном местечке, которое станет твоим домом до конца жизни. Может быть, ты уже нашел общий язык с какой-нибудь… э… очаровательной юной личинкой противоположного пола, которую пригласишь разделить с тобой твой дом. Если же нет, тебе следует сделать свое место прикрепления как можно более привлекательным, дабы такая личинка решила украсить его своим…

— Ага, — догадался отпрыск. — То-то ребята говорят, что их ничем так не прошибешь, как первоклассным камнем.

Родитель собрался с мыслями.

— Ну… оставляя в стороне такие чисто материальные соображения, как выбор подходящего камня, остаются… некоторые э… моменты, которые при обычных обстоятельствах не принято обсуждать вслух.

— Все это ерунда, — упрямо сказал отпрыск. — Я вовсе не хочу прикрепляться, я хочу и дальше двигаться свободно. И в океане есть еще столько всякой всячины, которую я пока не видел. Я не хочу врастать в камень!

Родительница побелела от ужаса. Родитель бросил па своего отпрыска уничтожающий, полный возмущения взгляд.

— Ты скоро узнаешь, что с биологией не спорят, — хрипло сказал он, с похвальной осторожностью понизив голос. — Сын, я тебя больше не задерживаю.

Отпрыск заколыхался прочь, а родитель внушительно предостерег родительницу: «Мы должны быть терпеливы, дорогая. Все дети проходят через личиночную стадию…»

— Да, милый, — вздохнула родительница.

В конце концов отпрыск, казалось, смирился с неизбежностью и начал готовиться к неумолимой перемене.

Как ни мешала ему тяжелеющая задняя часть тела, он, не жалея усилий, принялся таскать камни, водоросли и раковины к облюбованному месту на склоне, где, по-видимому, намеревался воздвигнуть внушительное жилище. По мнению родителей, обиталище их сына могло даже стать украшением всей колонии (так думала родительница) и соблазнить очаровательную подругу (к такому выводу пришел отец).

Отпрыск по временам все еще плавал возле рифа в обществе своих друзей, других личинок, хотя его родители никогда не одобряли подобной дружбы, опасаясь, что среди этих личинок попадаются особи сомнительного происхождения. Они даже подозревали, что некоторые из друзей их сына, занесенные на риф отливом с дальней отмели, пользовавшейся самой скверной репутацией, вообще появились на свет почкованием — способом, в порядочном обществе не принятым.

Однако внешность отпрыска и медлительность, с которой он теперь плавал, показывали, что с юношеским легкомыслием скоро будет покончено. Как указывал родитель, с биологией не поспоришь, и по мере того как нижняя часть твоего тела приобретает грушевидную форму, романтические иллюзии молодости рассеиваются без следа.

— Я всегда знал, что основа у малыша здоровая, — великодушно объявил родитель.

— Во всяком случае, он уже недолго будет плавать с этим отребьем, — радостно вздохнула родительница.

— Но с какой стати этот молокосос возится с мыльным камнем? — проворчал родитель, критически вглядываясь в зеленую мглу, где трудился отпрыск. — Неужели он не знает, что мыльный камень и двух лет на месте не продержится?

— Погляди, дорогой, — расстроенно прошипела родительница, — по-моему, это та самая личинка, которая однажды мне нагрубила… Мне не нравится, как она вертится вокруг сына. Наш северо-западный сосед совершенно точно знает, что она — отпочкованная!

— Пустяки, — поспешил успокоить супругу родитель. — Как только сын обоснуется по-настоящему, у него хватит достоинства не подпускать к себе всякую шваль. Это вопрос психологии, дорогая: вертикальная поза производит переворот в образе мыслей.

Великий день настал.

Отпрыск старательно завершил свое сооружение, которое, насколько можно было судить на расстоянии, имело достаточно приличный вид, хотя и казалось более низким и плоским, чем было принято, а такая оригинальность почти граничила с дурным тоном.

Последний раз оглядев сооружение, отпрыск поставил свое тело вертикально и устало опустился нижним концом на место, которое приготовил для прикрепления. Минуту спустя он попробовал грести щупальцами, но уже не смог подняться — он окончательно и бесповоротно прикрепился.

Личинки помоложе следили за ним из трещины в рифе с благоговейным ужасом.

— Поздравляем! — кричали соседи.

Родитель и родительница благодарно раскланялись, и родительница снисходительно помахала щупальцем трем девственным тетушкам.

— Ну, что я говорил! — торжествующе воскликнул родитель.

— Да, дорогой, — кротко согласилась родительница. Внезапно обитатели нижних уступов испустили тревожный вопль. Волна растерянности и недоумения прокатилась по всей колонии. Оглянувшись, родитель и родительница окаменели.

Отпрыск снова начал грести, но на этот раз совершенно непринятым способом — он закручивался и нагибался, что выглядело очень неуклюже. Однако, судя по уверенности его движений, он проделывал это не в первый раз. Поскольку он сохранял вертикальную позу, создавалось впечатление, будто он старается плыть вбок.

— Он помешался! — взвизгнула родительница, пеппляясь за наиболее удобную соломинку.

— Боюсь, — буркнул отец, — боюсь, что нет.

Во всяком случае, они видели, что в действиях отпрыска была система. Он продолжал грести все тем же нелепым способом, причем и он, и построенная им платформа как будто отодвинулись и продолжали удаляться!

Отдельные части места прикрепления, которое не было настоящим местом прикрепления, вращались самым непонятным образом для тех, кто никогда ничего подобного не видел. И все сооружение ползло по дну, подскакивая на песчаных неровностях и оглушительно скрипя. Но тем не менее оно двигалось!

Личинки покинули трещины и теперь кружили около отпрыска, разглядывая его движущееся приспособление и засыпая его вопросами. А их родители возмущенно кричали, требуя, чтобы они не смели иметь с ним ничего общего.

Три девственные тетушки, тихо взвизгнув, попадали в обморок в щупальца друг к другу. Такого потрясения колония не помнила с последнего цунами.

— ВЕРНИСЬ! — гремел родитель. — Так не делают!

— Вернись! — визжала родительница. — Так не делают!

— Вернись! — верещали соседи. — Так не делают!

Но отпрыск был глух к доводам рассудка. Отпрыск обзавелся колесами.

Перевод с английского И. Гуровой


Синити ХОСИ
ЦИРК В КОСМОСЕ

— Шеф, а шеф… Хорошие ребята на той планете! Уж так нам обрадовались! Вся база просто ликовала. Приятно, правда? — сказал я, увеличивая скорость ракеты.

Шеф кивнул.

— Да. Ради этого стоило забраться в такую даль. А теперь надо спешить на следующую планету. Там, небось, тоже ждут не дождутся.

Наша ракета — нарядная, ярко раскрашенная в желтый, зеленый и красный цвета — только что покинула одну из планет и сейчас направлялась к следующей — очередной цели нашего путешествия по уютной Вселенной.

Я посмотрел на часы.

— Пожалуй, пора обедать…

— Да, самое время. Эй, все сюда! Обедать!

Не успел шеф окончить фразу, как из соседнего отсека с радостным лаем выскочили собаки.

Мы с шефом выдрессировали несколько смышленых собак, разработали цирковую программу и гастролировали в разных уголках космоса.

На всех планетах, где жили и трудились земляне, мы были желанными гостями.

За время длительного путешествия по космосу мы очень сдружились с нашими собаками. Близость и взаимопонимание были полными. Я думаю, такая дружба — большая редкость даже между людьми на Земле.

Собаки понимали нас с полуслова, а мы тоже изучили их язык — мимику, движения хвоста, оттенки лая. Короче говоря, наша ракета была особым мирком, веселым и благополучным, где никто никогда не унывал и не жаловался на дорожную тоску.

Однако на этот раз случилась неприятность.

— Беда, шеф! Продукты кончаются. Не дотянем до следующей планеты…

— Да, сплоховали мы, не проверила запасы перед стартом. Ну, теперь сетовать поздно. Надо как-то выходить из положения… Смотри, вон какая-то планета, прямо по курсу. Придется сесть. Может, и раздобудем что-нибудь.

Я посадил ракету на незнакомой нам планете. Посмотрел в иллюминатор.

— Шеф, взгляните на те заросли! Видите плоды? Какие большие, аппетитные на вид!..

— Действительно, плоды хороши. Выйдем и нарвем побольше.

Мы вышли из ракеты и направились к зарослям. Но тут возникло неожиданное препятствие и очень грозное: откуда ни возьмись появились здоровенные собаки и преградили нам дорогу. Собаки рычали и скалили зубы. Число их все увеличивалось.

— Как бы не растерзали! Бежим обратно!

— Бежим!.. Должно быть, это собачья планета…

Мы повернули и во весь дух помчались к ракете. Оружия у нас не было, а без хорошего револьвера с такой сворой не справиться. Выйти мы боялись, но и покидать планету не хотели — не лететь же навстречу голодной смерти!

И тут наши собаки, наши добрые друзья, пришли нам на помощь. Они предложили нам, на своем собачьем языке, разумеется, на том языке, который мы отлично понимали:

— Доверьте это дело нам. Мы с ними как-нибудь договоримся.

Мы открыли люк, и наши собаки одна за другой вышли из ракеты. Мы наблюдали за ними в иллюминатор. Кажется, у них завязалась беседа с собаками-аборигенами, беседа мирная, дружеская. Действительно, переговоры увенчались успехом. Первая собака вернулась с сочным плодом в зубах, за ней вторая, третья… Вскоре наша кладовая была доверху набита спелыми, аппетитными фруктами.

— Вот это удача! Как вам удалось с ними договориться?

— А очень просто, — ответили наши собаки, — мы взяли и рассказали им всю правду. Так, мол, и так: путешествуем по космосу, летаем с планеты на планету с цирковыми гастролями. Да вот беда: продукты все вышли, ну, и решили мы пополнить запасы на вашей планете… Они все поняли и поделились с нами плодами.

— Прекрасно! А как их отблагодарить?

— Они никогда не были в цирке и даже не знают, что это такое. И теперь, естественно, сгорают от любопытства. Придется выступить.

Такого мы не ожидали. Выступать перед собаками?! Но отказать было неудобно.

Мы с шефом под музыку, несшуюся из ракеты, точно выполняли команды наших собак: бегали, прыгали, вальсировали, ходили на руках.

Наконец, обливаясь потом, в полном изнеможении мы поплелись к ракете.

Собаки-аборигены, никогда раньше не видевшие цирка, были в восторге. Они визжали, выли и отчаянно виляли хвостами.

Думается, я разгадал, о чем они говорили между собой:

«…Удивительно!.. Потрясающе!.. Надо же — так выдрессировать этих больших, неуклюжих двуногих животных…»

Перевод с японского З. Рахима


Айзек АЗИМОВ
ЗДЕСЬ НЕТ НИКОГО, КРОМЕ…

Нашей вины тут нет. Нам и в голову не приходило, что все идет не так, как следует, пока я не позвонил Клифу Андерсу и не поговорил с ним, когда его там не было. Да что там — я бы никогда и не узнал, что его там нет, если бы он вдруг не вошел в тот самый момент, когда я с ним разговаривал по телефону.

Господи, что это я несу — я всегда был отвратительным рассказчиком, мне никогда не удавалось рассказать все по порядку — я слишком возбуждаюсь. Ладно, начну с самого начала.

Я Билл Биллингс, Клиффорд Андерс мой друг. Я инженер-электротехник, он математик, и мы оба работаем в Среднезападном технологическом институте. Теперь вы знаете, кто мы такие.

Как только Клиф и я сбросили с себя военные мундиры, мы занялись вычислительными машинами. Надеюсь, вы представляете, что это за сооружения, — Норберт Винер подробно описал их в своей «Популярной кибернетике». Они огромны, неуклюжи и занимают всю стену. К тому же они дороги.

У нас с Клифом появились некоторые идеи на этот счет. Понимаете, вычислительная машина громоздка и дорога потому, что в ней полно всяких реле и вакуумных трубок, позволяющих контролировать микроскопические электрические токи. В сущности эти микротоки и есть самое главное о машине, поэтому…

Говорю я однажды Клифу:

— А почему мы не можем управлять током без всего этого проволочного салата?

Клиф говорит:

— Действительно, почему? — и тут же занялся математическими выкладками.

Каким образом нам за два года удалось получить то, что мы получили, значения не имеет. Важно, что машина, которую мы наконец построили, причинила-таки нам хлопоты. Когда мы ее закончили, она была примерно вот такая в высоту, почти такая в длину и примерно такая в глубину…

Ах, да, я все забываю, что вы меня не видите. Придется дать вам размеры в цифрах: около трех футов в высоту, шесть футов в длину и два фута в глубину. Представляете? Ее с трудом поднимали два человека, но все же ее можно было поднять, а это самое главное. К тому же считала она и проделывала остальные фокусы не хуже, чем эти громадины размером с целую стену; не так быстро, пожалуй, но мы продолжали ее совершенствовать.

У нас имелись свои планы насчет этого сооружения. Грандиозные планы. Мы надеялись, что вскоре нам удастся установить его на самолетах и судах, а позднее, если доведем габариты до минимума, мы предложим его автомобилистам.

Автомобильный вариант казался нам привлекательнее других. Вы только вообразите себе крохотный электронный мозг, вмонтированный в рулевое управление и снабженный фотоэлектроглазом. Такой мозг выберет вам кратчайший путь, предотвратит столкновение, будет покорно останавливать машину перед красным светом, разовьет нужную скорость, а ты — сиди себе на заднем сиденье и наслаждайся мелькающим за окном пейзажем. Автомобильные катастрофы отойдут в область преданий.

Работа над прибором доставляла нам огромное удовольствие. Когда я вспоминаю, какую радость мы испытывали, решая тот или иной узел, я чуть не плачу от досады — ведь не сними я тогда трубку и не позвони в лабораторию…

В тот вечер я находился у Мэри Энн… Я вам о ней рассказывал, не правда ли? Нет? Конечно, нет.

Мэри Энн — это девушка, которая непременно стала бы моей невестой, не будь при этом двух «если». Во-первых, если бы она этого захотела, во-вторых, если бы у меня хватило смелости попросить ее об этом. У нее рыжие волосы, около 110 фунтов веса и не менее двух тонн энергии, заключенных в весьма привлекательный каркас высотой пять с половиной футов. Как вы уже догадались, я умирал от желания попросить Мэри Энн выйти за меня замуж, но всякий раз, как она появлялась в поле моего зрения, каждым своим жестом добавляя новую порцию горючего в костер, на котором поджаривалось мое сердце, я тут же сникал.

И не потому, что я урод; находятся люди, которые утверждают, что я ничего себе: ни малейших намеков на лысину и рост почти шесть футов. Я даже умею танцевать. Все дело в том, что мне ей нечего предложить. Вы ведь знаете, сколько получает преподаватель в колледже — сущий пустяк, принимая во внимание инфляцию и налоги. Конечно, если бы мы запатентовали нашу думающую машину, все бы изменилось. Но просить Мэри Энн подождать — нет, на это у меня не хватало духу. Вот когда все утрясется…

Об этом я и размечтался тогда в ее гостиной.

— Я готова. Пошли, Билл, — заявила Мэри Энн, появляясь в дверях.

— Минутку, — попросил я, — мне нужно позвонить Клифу.

Она нахмурилась:

— Это так срочно?

— Я обещал позвонить еще два часа назад, — объяснил я.

Все это не заняло и двух минут. Я набрал помер лаборатории. Клиф хотел задержаться, чтобы спокойно поработать, и тотчас снял трубку. Я что-то сказал ему, он мне ответил. Я попросил уточнить какие-то детали, он объяснил — что именно, не имеет значения, но, как я уже говорил, в нашем содружестве он — мозг, а я — руки. Когда я составляю цепь и придумываю немыслимые комбинации, это именно он, исписав страницы закорючками, решает, так ли уж они немыслимы, как это кажется на первый взгляд.

И вот в тот момент, когда я закончил разговор и положил трубку на рычаг, раздался звонок в дверь.

Вначале я решил, что Мэри Энн пригласила еще кого-то, и почувствовал, как по спине у меня пробежал эдакий холодок. Механически записывая данные, сообщенные мне Клифом, я следил за тем, как она открывает входную дверь. Но это оказался всего-навсего Клиф.

Он сказал:

— Я так и знал, что застану тебя здесь. Хэлло, Мэри Энн! Послушай, ты же обещал позвонить в шесть! Ты так же надежен, как картонное кресло.

Клиф весь круглый, коротышка и готов в любую минуту ввязаться в драку. Я на это не реагирую, я слишком хорошо его знаю.

Я пробормотал:

— Тут одно наскочило на другое, и я забыл. Не понимаю, чего ты кипятишься — ведь мы только что с тобой разговаривали.

— Разговаривали? Со мной? Когда?

Я хотел ответить и осекся. Тут было что-то не так. Звонок в дверь раздался в тот момент, когда я повесил трубку, а от лаборатории до дома Мэри Энн не менее шести миль. Я сказал:

— Я только что говорил с тобой.

Он еще ничего не понял и повторил:

— Со мной?

Я указал на телефон.

— По телефону. Я звонил в лабораторию. По этому телефону. — Теперь я указывал на него обеими руками. — Мэри Энн слышала, как я с тобой разговаривал. Мэри Энн, ты ведь слышала?…

Мэри Энн сказала:

— Я не знаю, с кем ты разговаривал. Ну, что, мы идем наконец?

В этом вся Мэри Энн, она не терпит неточности. Я сел. Я попытался быть хладнокровным и собранным.

Я сказал:

— Клиф, минуту назад я набрал номер лаборатории, ты подошел к телефону, я спросил, какие результаты, и ты мне их продиктовал. Я их записал — вот они. Что, разве неверно?

И протянул ему бумажку с уравнениями. Клиф внимательно прочел их и сказал:

— Здесь все правильно. Но откуда они у тебя? Ты ведь не вывел их сам.

— Я же сказал тебе — ты их продиктовал по телефону.

Клиф покачал головой.

— Но я ушел из лаборатории в четверть восьмого. Там сейчас никого нет.

— Уверяю тебя, я с кем-то разговаривал.

Мэри Энн нетерпеливо теребила перчатки.

— Мы опаздываем, — напомнила она.

Я махнул ей рукой — погоди минутку — и спросил у Клифа:

— Послушай, а ты уверен…

— Да нет там никого, если не считать Малыша, конечно.

Малышом мы называли наш механический мозг.

Мы стояли, переводя взгляд с одного на другого. Носок туфельки Мэри Энн отстукивал чечетку — этакая бомба аамедленного действия, готовая взорваться в любую минуту.

Вдруг Клиф расхохотался.

— Знаешь, о чем я думаю? — заявил он. — О карикатуре, которую недавно видел где-то: там был нарисован робот, отвечающий на телефонный звонок. Он говорил в трубку: «Честное слово, босс, в доме нет никого, кроме нас, думающих агрегатов».

Мне это показалось совсем не смешным.

Я сказал:

— Поехали в лабораторию.

Мэри Энн встрепенулась:

— Но мы не успеем на спектакль.

Я обернулся к ней:

— Послушай, Мэри Энн, это очень важно. Мы забежим на одну минутку. Поедем с нами, а оттуда прямо в театр.

— Спектакль начинается…

Она не закончила фразы, потому что я схватил ее за руку и потащил на улицу.

Вот вам доказательство того, насколько эта история выбила меня из колеи. В обычное время мне бы и в голову не пришло командовать ею. Я хочу сказать, что Мэри Энн настоящая леди. Просто у меня все смешалось в голове — я даже не помню, хватал ли я ее за руку вообще, но когда опомнился, мы все трое сидели в машине, и она растирала правую кисть, бормоча что-то о громадных гориллах.

Я спросил:

— Надеюсь, я не причинил тебе боли, Мэри Энн?

Она ответила:

— Ну что ты, милый, мне ведь каждый день выдергивают руки из суставов — это такое удовольствие!

И носком туфли она пнула меня в икру.

Она сделала это потому, что у нее рыжие волосы. В сущности Мари Энн добрая девушка. Но она вынуждена время от времени оправдывать миф о рыжеволосой фурии — положение обязывает. Я-то вижу ее насквозь, но подыгрываю ей, бедняжке.

Через двадцать минут мы подъехали к лаборатории, По ночам институт пустует. Он кажется особенно пустым оттого, что предназначен для толп студентов, снующих по коридорам и заполняющих аудитории. Когда их нет, здание выглядит заброшенным и одиноким. А может быть, мне так казалось потому, что я страшился подняться наверх в свою лабораторию и увидеть то, что ожидало меня там. Как бы то ни было, шаги звучали до нелепости громко, а кабина лифта выглядела неприлично грязной и мрачной.

Я шепнул Мэри Энн:

— Это не займет много времени.

Но она только фыркнула, и это у нее получилось очень здорово. Она ничего не может с собой поделать — она всегда все делает здорово.

Пока Клиф отпирал дверь в лабораторию, я заглянул через его плечо, но ничего не увидел. Малыш находился на том же месте, на котором я оставил его. Если бы не светящаяся шкала, на которой сейчас ничего не отражалось, никто бы не догадался, что это думающий агрегат. Обыкновенный ящик, от которого к розетке в стене тянется черный провод.

Мы с Клифом обошли вокруг Малыша. Мне кажется, мы оба были готовы наброситься на него, сделай он хоть малейшую попытку сдвинуться с места. Но он был недвижим. Мэри Энн с любопытством разглядывала агрегат. Она даже провела по его крышке указательным пальцем, а затем брезгливо стряхнула пыль.

Я воскликнул:

— Берегись, Мэри Энн, не подходи! Стой там, где стоишь.

Она сказала:

— Здесь ни капельки не чище.

Она в первый раз попала в нашу лабораторию, и ей было трудно понять, что сборочная мастерская — это совсем не то же самое, что, скажем, современная детская. Два раза в день к нам заглядывает сторож и опорожняет корзины для бумаг. Раз в неделю с помощью швабры и мокрой тряпки он оставляет лужи на полу и грязные разводы на столах и полках.

Клиф заявил:

— Телефон не на том месте, где я его оставил.

Я спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я оставил его там, — он указал рукой, где именно, — а теперь он здесь.

Если это так, то телефон переместился поближе к Малышу. Я проглотил слюну и заметил:

— Может быть, ты запамятовал?

Я попытался рассмеяться как можно естественнее, но у меня это не получилось.

— Где отвертка?

— Что ты собираешься делать?

— Заглянуть внутрь. Для смеха.

Мэри Энн заметила:

— Ты испачкаешься. Надень халат.

Она очень заботливая девушка, Мэри Энн. Я пустил в дело отвертку. Конечно, когда мы доведем Малыша до кондиции и пустим его в производство, наши модели будут заключены в сплошной литой ящик. Мы даже подумывали об оболочке из цветного пластика для образцов домашнего типа. Однако наш лабораторный вариант держался на винтах, что позволяло нам всякий раз, когда было необходимо, разбирать его и снова собирать.

Впрочем, на этот раз винты не вывинчивались. Я пыхтел и сопел, но все было напрасно.

— Какой-то шутник приложил немало сил, чтобы вогнать их так глубоко, — пробормотал я.

Клиф заметил:

— Кроме тебя, никто не прикасался к этой штуке.

Он был прав, но от этого мне не стало легче. Я выпрямился, тыльной стороной ладони вытер лоб и протянул ему отвертку.

— Хочешь попробовать?

Он попробовал, но ничего не добился.

Он сказал:

— Забавно.

Я спросил:

— Что именно?

Он сказал:

— Винт повернулся. Он выступил на одну восьмую дюйма, и после этого отвертка сама выскользнула у меня из рук.

— И что же тут забавного?

Клиф отступил назад, подобрал отвертку и, держа ее на весу двумя пальцами, заметил:

— А то, что я видел, как винт ввернулся назад — на ту же восьмую дюйма — и плотно вошел в гнездо.

Мэри Энн начала терять терпение. Она сказала:

— Ох, уж эти умники! Если вам так нужно его открыть, почему вы не воспользуетесь паяльной лампой?

На одной из скамеек действительно лежала паяльная лампа, и на нее-то и указывала Мэри Энн.

Вообще-то идея применить паяльную лампу к Малышу показалась бы мне такой же нелепой, как идея попробовать ее действие на самом себе. Но меня мучила одна мысль, которая, по-видимому, мучила и Клифа — мы оба думали об одном и том же. Малыш не желал, чтобы его открывали!

Клиф сказал:

— Что ты об этом думаешь, Билл?

Я сказал:

— Не знаю, Клиф.

Мэри Энн сказала:

— Поторопись, тупица, мы не попадем в театр.

Тогда я взял паяльную лампу и открыл кран кислородного баллона. Все это было похоже на убийство друга. Но Мэри Энн остановила меня, заявив:

— До чего же глупы бывают мужчины! Смотрите, у вас все винты вывинчены. Вы, наверно, вертели отвертку в обратную сторону.

Вы, конечно, понимаете, что только идиот может вертеть отвертку в обратную сторону. Но я не люблю противоречить Мэри Энн, поэтому я сказал только:

— Мэри Энн, не стой так близко к Малышу. И вообще, почему бы тебе не подождать за дверью?

Но она воскликнула:

— Смотрите!

И на ладони у нее оказался винт, который она вытащила прямо так, руками, из наружной стенки Малыша. Клиф сказал:

— Господи помилуй!

Они выползали — все двенадцать винтов, сами по себе, подобно крохотным червякам, медленно выворачиваясь из своих отверстий, а затем выпали. Я подобрал их все, за исключением одного, самого последнего, на котором висела, болтаясь, передняя панель, пока я не подхватил ее. Затем и этом винт выпал, и панель нежно плюхнулась в мои объятия. Я осторожно поставил ее на пол.

Клиф сказал:

— Он это сделал нарочно. Он услышал, как мы говорили о паяльной лампе, и сдался.

Его пухлое, обычно розовое лицо побелело. Я тоже чувствовал себя неважно.

Я сказал:

— Что он пытается скрыть от нас?

— Не имею ни малейшего представления.

Мы нагнулись над его открытым нутром и стали смотреть. Я слышал, как носок туфли Мэри Энн опять забарабанил по полу. Я взглянул на своя часы и самому себе был вынужден признаться, что времени у нас в обрез. В сущности у нас его совсем не оставалось. И вдруг я сказал;

— У него появилась диафрагма.

Клиф спросил:

— Где? — и склонился ниже.

Я указал.

— И громкоговоритель.

— Это ты их вставил?

— Конечно, нет.

Мне ли не знать, какие детали я вставляю.

— В таком случае как они сюда попали?

Мы сидели на корточках и препирались.

Я сказал:

— Наверно, он их сам вставил. Может, он их выращивает? Посмотри-ка.

Я указал на две спирали, расположенные на некотором расстоянии друг от друга и напоминавшие два тонких свернутых пожарных шланга. Только шланги эти были металлические. На концах каждая спираль разветвлялась на пять или шесть тончайших нитей, в свою очередь закрученных в спиральки.

— И это тоже не твоя работа?

— Конечно, не моя.

— Что это такое?

Он знал, что это такое, и я знал. Что-то ведь должно было тянуться за необходимым материалом, из которого Малыш мастерил себе детали, и что-то протянулось за телефоном, когда тот зазвонил. Я подхватил переднюю панель и еще раз осмотрел ее. В ней появились два отверстия, прикрытых квадратными кусочками металла, свободно укрепленными на шарнирах так, что их легко было отодвинуть. Я просунул в отверстие палец и пошевелил им перед носом Клифа, добавив:

— И это тоже не моя работа.

Мэри Энн выглядывала из-за моего плеча; вдруг, без всякого предупреждения, она протянула руку и…

Я в это время вытирал испачканные маслом пальцы о бумажную салфетку и не успел остановить ее. Я должен был быть осторожнее — я же знаю Мэри Энн, она всегда готова прийти людям на помощь.

Как бы то ни было, она протянула руку, чтобы коснуться — ну, этих, как их там — щупалец, что ли. Я так и не узнал толком, коснулась ли она их на самом деле или нет. Потом она утверждала, что не коснулась. Во всяком случае, она вскрикнула, а затем села на пол и стала растирать себе руку.

— За ту же самую, — жалобно протянула она, — сначала ты, потом этот.

Я помог ей подняться.

— Прости, Мэри Энн, я же предупреждал тебя, ты схватилась за оголенный конец провода…

Клиф прервал меня:

— Глупости. Никакой это не оголенный конец. Просто Малыш защищается.

Мне это и самому было ясно. Мне многое было ясно. Малыш был машиной нового типа. Математический принцип его действия отличался от всех других, когда-либо разработанных до него. Возможно, он обладал какой-то новой характеристикой, чем-то, чего не было в предыдущих думающих аппаратах. Может быть, ему захотелось стать живым и начать расти. Может быть, у него возникло желание создать много других себе подобных машин — целые миллионы их, так чтобы они заполонили всю Землю и стали драться с человеческими существами за право обладать ею.

Я открыл было рот, но Клиф, должно быть, знавший, что я собираюсь сказать, заорал:

— Нет, нет, не говори!

Но я не мог остановиться. У меня вырвалось:

— Послушай, его надо выключить. Эй, в чем дело?

Клиф заметил с укором:

— Он же слышит, о чем мы говорим, пустая твоя голова. Неужели ты не понял, что он услышал про паяльную лампу? Я собирался прокрасться сзади и вытащить шнур из розетки, но теперь он наверняка убьет меня, если я осмелюсь прикоснуться к кабелю.

Мэри Энн отряхивала пыль с юбки и возмущалась состоянием нашего пола. Я уверял ее, что мы тут ни при чем и что во всем виноват сторож. То есть я хотел сказать, что это он развозит грязь по полу. Тогда она сказала:

— А почему ты не наденешь резиновые перчатки и не выдернешь шнур?

Я видел, что Клиф недоумевает, почему это не пришло в голову ему самому, но, так и не выяснив причины, он натянул перчатки и направился к Малышу.

Я завопил:

— Осторожно!

Глупейшее предупреждение. Ему приходилось быть осторожным — у него просто не было выбора. Одно из щупалец (теперь уже не возникало никаких сомнений на этот счет) выдвинулось вперед, спираль разжалась и легла между Клифом и электрическим кабелем. Она едва заметно вибрировала, и вместе с ней вибрировали ее шесть отростков. Трубки внутри Малыша начали светиться. Клиф и не пытался перешагнуть через препятствие. Он попятился, и спустя некоторое время спираль сжалась и улеглась на место. Клиф снял перчатки.

— Билл, — сказал он, — так мы ничего не добьемся. Эта штука оказалась умнее, чем мы предполагали. Она умудрилась использовать мой голос в качестве модели при постройке диафрагмы. Она достаточно умна, чтобы, — он понизил голос до шепота, — додуматься, как генерировать собственную энергию и стать самозаряжающимся аппаратом. Билл, мы должны положить этому конец, иначе когда-нибудь с Земли раздастся телефонный звонок: «Привет, босс, здесь нет никого, кроме нас, думающих агрегатов».

— Пойдем в полицию, — сказал я. — Мы им все объясним. Достаточно гранаты или…

Клиф покачал головой.

— Нельзя, чтобы о Малыше узнали. Кто-нибудь другой попытается воспроизвести его, а ведь он, как ты убедился, сулит всяческие неожиданности.

— Что же нам делать?

— Не знаю.

Я почувствовал резкий толчок в грудь, опустил глаза и увидел Мэри Энн, готовую взорваться. Она сказала:

— С меня хватит. Или ты идешь со мной, иди не идешь. Решай.

Я пробормотал:

— Но, Мэри Энн…

Она сказала:

— Отвечай — да или нет? Я никогда не была в более идиотском положении. Оделась, чтобы идти в театр, а он тащит меня в захламленную лабораторию и начинает возиться с дурацкой машиной и развлекать меня ее глупыми шутками.

— Уверяю тебя, Мэри Энн…

Но она не слушала, она говорила. Жаль, что я не запомнил всего, что она тогда обрушила на меня. Хотя, пожалуй, это и к лучшему — уж очень мало приятного было сказано по моему адресу. Время от времени я пытался вставить: «Но, Мэри Энн…», и всякий раз мои протесты тонули в новом шквале обвинений.

Мэри Энн в сущности добрая и деликатная девушка. Она теряет контроль над собой лишь тогда, когда возбуждается, и это объясняется только цветом ее волос. Как я уже говорил, ей приходится оправдывать репутацию рыжих фурий.

Во всяком случае, я опомнился в тот момент, когда она, наступив каблуком на носок моей правой туфли, повернулась, чтобы оставить лабораторию. Я бросился за ней со своим неизменным: «Но, Мэри Энн…»

И тут заорал Клиф. Как правило, он не обращал на нас никакого внимания, но на сей раз он не выдержал.

— Почему ты не попросишь ее выйти за тебя замуж, тупоголовый идиот? — завопил он.

Мэри Энн остановилась. Она стояла в дверях, не оборачиваясь, и ждала. Я тоже остановился, и слова комом застряли у меня в горле. Я был не в состоянии вымолвить даже: «Но, Мэри Энн…»

А Клиф продолжал кричать что-то, хотя его голос доносился до меня как будто бы с расстояния не меньше мили.

Наконец я разобрал его слова:

— Ну же! Ну же! — повторял он снова и снова.

И тут Мэри Энн обернулась. Она была так прекрасна… Не знаю, говорил ли я вам, что глаза у нее зеленые с синеватым оттенком? Она сказала:

— Ты что-то хотел сказать мне, Билл?

Клиф вложил мне в голову необходимые слова, и я хриплым голосом произнес:

— Ты выйдешь за меня замуж, Мэри Энн?

И тут же пожалел о своей смелости, решив, что она не захочет больше меня видеть. Но уже через секунду я был рад, что решился произнести эти слова, ибо она обвила мою шею руками и поднялась на носки, чтобы я мог поцеловать ее. Я настолько этим увлекся, что не сразу почувствовал, как Клиф трясет меня за плечо, пытаясь привлечь мое внимание.

Я обернулся и рявкнул:

— Какого черта?

Сознаюсь, я вел себя по-свински. Ведь если бы не он… Он сказал:

— Смотри!

В руках он держал конец кабеля, соединявший Малыша с источником тока.

А я-то начисто забыл о Малыше!

Я сказал:

— Значит, ты отключил его?

— Полностью.

— Как это тебе удалось?

Он сказал:

— Малыш был так увлечен сражением, которое вы тут разыграли с Мэри Энн, что мне удалось подобраться незамеченным к розетке. Мэри Энн дала отличное представление.

Мне не очень-то понравилось его замечание о Мэри Энн.

Она не из тех, кто дает представления. Однако сейчас меня занимало совсем другое.

Я обернулся к Мэри Энн.

— Мне нечего предложить тебе, дорогая, кроме заработка учителя колледжа. А теперь, после того, что случилось, у меня не осталось ни единого шанса на…

Она перебила меня:

— Мне все равно, Билл. Я уже потеряла всякую надежду, дурачок ты мой любимый. И чего я только не пробовала!

— Наступала мне на ноги, толкала…

— Я была в отчаянии. Я шла на все.

Я не заметил во всем этом железной логики, но решил не добиваться ее, вовремя вспомнив о театре. Я посмотрел на часы.

— Послушай, Мэри Энн, если мы поторопимся, мы еще сможем успеть ко второму акту.

Она сказала:

— Кому нужен этот второй акт?

Я поцеловал ее, и мы так и не увидели пьесы.

Мы с Мэри Энн поженились и очень счастливы. Я получил повышение, стал профессором. Клиф продолжает работать над проектом управляемого Малыша. Работа его успешно продвигается.

Во всей этой истории меня беспокоит только одно. Видите ли, на следующий день после того вечера я поговорил с Клифом, рассказал ему о том, что мы с Мэри Энн хотим пожениться, и поблагодарил его за помощь. Он уставился на меня и с минуту внимательно разглядывал, а потом поклялся, что ему и в голову не приходило кричать на нас и тем более что-либо советовать.

Кто-то другой был тогда в комнате и наорал на нас голосом Клифа.

Меня все время беспокоит, а вдруг Мэри Энн догадается? Она милейший человек, я это знаю, но у нее действительно рыжие волосы, и она должна поддерживать свою репутацию (впрочем, я, кажется, уже говорил об этом).

Вы представляете, что она скажет, если узнает, что у меня не хватило мужества сделать ей предложение, пока машина не приказала мне это сделать?

Перевод с английского Р. Рыбаковой


Станислав ЛЕМ
БУТЕРБРОД (КИНОСЦЕНАРИЙ)

Кабинет адвоката Харвея. Звонок, голос секретарши.

Голос. К вам клиент, сэр.

Адвокат. Кто такой?

Голос. Он у нас еще не был. Мистер Джонс.

Адвокат. Хорошо, пусть войдет.

Входит Джонс.

Адвокат. Добрый день. Садитесь, пожалуйста.

Джонс. Спасибо. Я хотел бы, чтобы вы занялись моими делами. У меня на это не хватает ни мозгов, ни времени.

Адвокат. Естественно. Для того я здесь и сижу. Ваше лицо кажется мне знакомым. Мы где-то встречались?

Джонс. Может, вы меня видели по телевизору. Я автогонщик.

Адвокат. Ну, конечно! Команда «Джонс и Джонс» — «братья в жизни — братья за баранкой»! Как это я сразу не сообразил!

Джонс. Нет больше команды. (Показывает траурную повязку на рукаве.)

Адвокат. Ваш брат умер? Примите мои соболезнования.

Джонс. Что делать, надо продолжать гонку. Классный был парень, да вот — катастрофа. Только позавчера мне сняли швы. Нужно срочно приниматься за тренировки. Я совсем потерял форму.

Адвокат. Вероятно. Итак — чем могу помочь?

Джонс. Тут такая штука. Я холостяк, а брат был женат. Мы застраховались крест-накрест. Если я погибаю, он получает страховку, а если он, то половину я, а половину его жена. То есть его вдова. Понимаете?

Адвокат. Да, да.

Джонс. Ну, а теперь страховая компания устраивает какие-то фокусы.

Адвокат. Они отказываются платить страховку?

Джонс. Отказываться — не отказываются, но что-то крутят. Хотят выплатить только часть.

Адвокат. Только часть? По страхованию жизни?

Джонс. Выходит, так.

Адвокат. А чем они это мотивируют?

Джонс. Я толком не понял… В общем получается, что брат не совсем умер.

Адвокат. Не совсем умер? Значит, он жив?

Джонс. Что вы! Труп.

Адвокат. Его похоронили?

Джонс. Ну, особенно хоронить там было нечего, но похороны были. Невестка ходила. Я-то не мог. Лежал в клинике.

Адвокат. А как произошла катастрофа?

Джонс. Обыкновенно. Я вел, Помпарони старался пропихнуться слева, и я срезал впритык.

Адвокат. Что вы срезали?

Джонс. Виражи. Пока не выскочил на этот чертов, за холмом.

Старт. Том Джонс — жгучий брюнет, брат Ричарда — среди журналистов и болельщиков. Блеск фотовспышек. Том смеется оглушительным, трубным смехом. Ричард уже за рулем. Том садится. Машина двигается. Старт. Отрезок трассы. Поворот, бугор, из-за бугра торчит высокое раскидистое дерево. Машина проносится, исчезает за бугром. Грохот. Дерево медленно наклоняется и падает. Дым. Из дымовой завесы появляется одно автомобильное колесо. Сирены подъезжагощих карет скорой помощи. Санитары выносят на носилках два тела. Кареты скорой помощи с воем уезжают. Дверь операционной. Два тела, покрытых белым, на двух каталках ввозят в операционную. Часы. Через час выевжает только одна каталка, также покрытая белым.

Кабинет адвоката.

Джонс. Доктор сказал, что брата не удалось вытащить. Сделал, что мог, но не вышло. Он говорит, его долг — спасать жизнь любой ценой. Вот он взял и спас.

Адвокат. Доктор Бартон? Это тот хирург?

Джонс. Да. В общем получилось как-то так (покапывает на себя, проделывая сложные движения) — где-то до сих пор я, а дальше уже Том.

Адвокат. Том?

Джонс. Брат. Его звали Томас, а я — Ричард.

Адвокат. Выходит, из вас двоих?..

Джонс (проявляя признаки нетерпения). Ну да, да.

Адвокат. Трансплантация? Понимаю. Ну хорошо, а почему страховая компания не хочет платить?

Джонс. Вот и я спрашиваю. Вы должны их заставить. Пусть платят. Есть я, есть вдова, дети остались. Из-за всего этого я влез в долги, а тут на носу новый старт. Мне нужно подыскать штурмана. Ведь я выступаю не в обычных гонках, а в ралли. Вы понимаете?

Адвокат. Да, да, конечно… У вас случайно нет фотографии брата?

Джонс. Есть (Дает фото.)

Адвокат. Действительно, я не вижу никакого сходства.

Джонс. Правда? Он был брюнет, а я блондин.

Адвокат. Скажите, пожалуйста, а каково положение вашей невестки?

Джонс. Положение? Ждет денег. Нужно же ей на что-то жить, верно?

Адвокат. Да, разумеется. Я имею в виду… х-м… считает ли она себя вдовой?

Джонс. А кем же она должна себя считать? Известно, муж умер, значит, жена вдова. Верно?

Адвокат. Безусловно, мистер Джонс. Вне всякого сомнения. Я думаю, что вы отдали это дело в хорошие руки. Вскоре вы получите от меня приятное известие.

Джонс. Рад слышать! (Смеется точно таким же оглушительным трубным смехом, как его брат на старте.)

Адвокат (в котором пробуждается сомнение). Мистер Джонс, а вы…

Джонс. Что — я?

Адвокат. Вы совершенно уверены, что вы именно Ричард Джонс, а не Томас?

Джонс. Как же я могу быть Томасом? Каждый может быть только собой, верно? Брат был штурманом, а не водителем. Водитель — это я. А потом есть же доказательство.

Адвокат. Доказательство? Какое доказательство?

Джонс. Вдова с детьми. Они ведь остались сиротами, верно?

Адвокат. Конечно! Итак, мы во всем тщательно разберемся, и я надеюсь, что дело примет оборот, который вас вполне удовлетворит. Всего хорошего, до свидания.

Джонс. Пока. Адвокат звонит в страховую компанию. Огромный вал бюро «Консолидэйтед».

Между рядами столов на маленьких колясках, похожих на столики в баре, стоят пластиковые торсы с вынимающимися органами: сердцами, почками, печенками, легкими и т. д.

Голос (из репродуктора). Внимание, сообщение из клиники штата. Номера 366/9 и 179/Б изменены на номера 45-Д и 51-Д.

Служащая встает и начинает переносить сердца и легкие из одного торса в другой. На этом фоне происходит телефонный раз говор представителя страховой ггомдапии с адвокатом.

Представитель. Вы представляете Джонса? Не советую направлять дело в суд. Наверняка проиграете. Почему? Потому что оба брата Джонса застраховались не от несчастного случая. Они страховали жизнь. А кто из них жив? Жив тот, чьи жизненно необходимые органы живы. Где именно они находятся, не имеет никакого значения. Здесь или там — для нас это безразлично. Важно, что они живут. А раз живут они, значит, живет и сам застрахованный — в определенном процентном отношении. Вот так! Я могу сообщить вам сальдо. Мисс Ленд! Дайте, пожалуйста, телесные активы Томаса и Ричарда Джонсов.

Служащая подкатывает две тележки с торсами и подает предста вителю две папки.

Представитель (в телефон). Баланс Томаса Джонса выглядит следующим образом: 48,5 процента его телесных движимостей в виде ряда личных органов инвестированы в его брата Ричарда как вклад, имеющий характер безвозвратного дара. 21,5 процента телесных движимостей упомянутого Томаса инвестированы в третьих лиц, а в семейный склеп уложены оставшиеся 30 процентов, списанные в убыток. Таким образом, баланс чистых убытков Томаса Джонса составляет около тридцати процентов, и в этом размере компания согласна признать страховой договор правомочным. Что? Как вы сказали? Ричард? Но ведь вы сами утверждаете, что Ричард жив, как же мы можем выплатить его страховку по смерти? Что? Томас? Да, Томас мертв на 30 процентов. Это все. Остальное инвестировано и чувствует себе прекрасно. До свидания. Подъезд клиники. Адвокат выходит из автомобиля. Адвокат быстро шагает по коридору клиники. Дверь с надписью «Рекламации». Он заглядывает внутрь. Что-то вроде приемной. У человека, который сидит с краю, две левые руки. Адвокат быстро захлопывает дверь и идет дальше. Входит в большой зал. Огромные шкафы-холодильники. Оживленное движение. Посреди зала стоит главный хирург, окруженный врачами. Адвокат подходит к нему.

Доктор. Вы ко мне? Слушаю.

Адвокат. Доктор, я адвокат Ричарда Джонса. Вы оперировали мистера Джонса и его брата. Дело в том, что страховая компания…

Доктор. Ага. Минутку. Сестра! Пожалуйста, истории болезни Джонса и Джонса!

Вторая сестра (подходя к доктору). Прошу прощения, седьмая операционная. Звонят, что не подходит.

Доктор. Ну, так пусть кладовщик выдаст больший размер. Я говорил, что этот будет мал.

Первая сестра приносит доктору историю болезни.

Доктор. Ага. Припоминаю. Да, да.

Адвокат. Как мне сообщили в страховой компании, не все из того, что… э… оставил умерший брат, унаследовал тот, который остался в живых.

Доктор. Что ж. Был некоторый избыток. Просто кое-что осталось, а в связи с огромным количеством нуждающихся мы не можем разбрасываться подобными излишками. Надеюсь, вы понимаете? Гуманность требует делиться. Это одна из тех сложных ситуаций, которые несет с собой прогресс.

Адвокат. Значит, кроме живущего брата, есть и кто-то третий?..

Доктор. Ну, да! Да. Что же касается последствий, то я, выполняя свой долг, спасал человека, не заботясь о его семейном положении, о том, холост он или женат. И я не могу вам в настоящее время сказать, является ли миссис Джонс вдовой или нет. Это должен решить суд. Разве что будет достигнуто какое-нибудь соглашение. Но меня это не касается.

Адвокат. Доктор, что вы говорите?! Я, собственно, не по этому поводу, но… Выходит, вы считаете, что вдова, может, вовсе и не вдова? Ведь она заявила, что в живых остался ее шурин. Была на похоронах мужа! Какие же могут возникнуть сомнения?!

Доктор. Увы, сомнения есть. И даже очень серьезные. Предположим, что, подчиняясь безотлагательной необходимости, я делаю такую операцию… (Делает жест рукой, как будто разрезает себя по талии на две половины). Кто, по-вашему, в этом случае остается в живых? Кто заключает брак — этот? (Показывает от пояса вверх). Или этот? (Показывает от пояса вниз). Мы здесь занимаемся только телом. А то, какая часть является решающей с матримональной точки зрения, должен установить закон.

Адвокат. Ах, вот как было! И кому же принадлежит верх?

Доктор. О нет! Я только привел вам наглядный пример. Реальная операция выглядела гораздо сложнее. Мы создали новое органическое целое, приспособленное к жизни. Ведь с тем же успехом может быть и так… (Делает жест рукой, как будто разрезает себя вертикально и горизонтально — на четвертушки.)

Третья сестра. Извините, пациент из восемнадцатой умер.

Доктор. Что, опять? Пусть доктор Фингер немедленно его воскресит. (Адвокату.) По-разному бывает, понимаете? Это наша задача. Мы не можем отвечать за все последствия правового характера.

Адвокат. Такого казуса у меня еще не было. Что вы посоветуете, доктор?

Доктор. Бывают случаи посложнее, уверяю вас. На прошлой неделе к доктору Креггу из Цинциннати доставили сразу восемнадцать пациентов. Автобус, в котором ехали эти люди, свалился с моста. В автобус садилось восемнадцать человек, а после операции их оказалось девятнадцать. И теперь — подумайте сами! Проблема идентификации этой девятнадцатой особы! Документы для нее! Где ее отец? Ее мать?

Адвокат. Неужели такое возможно?

Доктор. Да я же говорю вам — это и случилось с доктором Креггом. Следуя клятве Гиппократа, мы обязаны спасать как можно больше жизней. Все пациенты, вероятно, были очень полные, очень высокие. У хорошего портного обрезков не остается. Что там еще?

Шум. Появляется пастор и уже издалека, бурно жестикулируя, визгливо кричит:

Пастор. Я этого не перенесу! Это погубит мою духовную карьеру! Не могу же я читать проповеди таким голосом!

Доктор. Но послушайте! Я ведь уже объяснил, что исправить ничего нельзя! (Доктору, стоящему рядом.) Коллега, займитесь им…

Пастора уводят.

Адвокат. И вы мне ничего не посоветуете?

Доктор. В браке в равной мере важны как духовная, так и плотская сферы. Что же касается психической стороны, вы можете обратиться к психоаналитику, у которого лечился ваш клиент. Вам следует привыкать. С подобными случаями мы сталкиваемся все чаще. При большом количестве доноров возраст клиента зачастую приходится определять как среднее арифметическое их суммарного возраста.

Третья сестра. Прошу прощения, доктор. Звонят из седьмой, пациент готов.

Доктор. Иду. Извините. Мне пора… (Уходит.)

Адвокат, глубоко задумавшись, идет за санитаром, который катит перед собой тележку, покрытую белым. Вслед за санитаром входит в комнату, за ним закрываются стеклянные матовые двери. Через секунду он выскакивает оттуда, словно за ним го нится дьявол. Кабинет адвоката. Входит вдова.

Адвокат. Здравствуйте. Миссис Джонс, не так ли?

Вдова. Да. А вы его адвокат? Я пришла только для того, чтобы сказать вам: так легко он не отделается.

Адвокат. Кто он? Ричард?

Вдова. Это еще вопрос, Ричард ли он?

Адвокат. У вас есть сомнения?

Вдова. А, да что там сомнения! Мне все равно. Но если это Ричард, пусть он отдаст мне страховку за то, что ему досталось после моего мужа, а если Томас, так нечего ему сидеть в отеле и выбрасывать деньги на адвокатов, пусть возвращается к жене и детям.

Адвокат. Погодите минутку! Вы считаете себя либо вдовой, либо замужней женщиной. Если…

Вдова. Знаю, знаю! Вы хотите меня запутать. Я с вами спорить не собираюсь. У меня есть свой адвокат. Жду до субботы, а уж потом поговорим, но только в суде. (Уходит.)

Джонс (входит осторожно.) Я ее видел. Она у вас была, да?

Адвокат. Ваше невестка? Да. Вы знаете ее требования?

Джонс. Как не знать! Хочет либо только деньги, либо еще и меня впридачу. Если по-другому не выйдет, я, пожалуй, рискну. Во всяком случае, как муж я буду поближе к этим деньгам, верно? А что вы мне посоветуете?

Адвокат. Дорогой мистер Джонс, я должен вас огорчить. Это не так просто. Я был в клинике, разговаривал с экспертом. К сожалению, не удалось установить, остались вы в живых или же скончались.

Джонс. Что такое?

Адвокат. Вы только не волнуйтесь! Речь идет не о субъективном состоянии, а о правовом! Брак заключается как в духовном смысле, так и в плотском. С духовной точки зрения вы несомненно Ричард Джонс. Но с точки зрения плотской… (Разводит руками.)

Джонс. Что вы такое говорите? Так кто же я все-таки?

Адвокат. На суде обязательно возникнет вопрос о том, кто отец оставшихся детей, дорогой мистер Джонс. Так вот, с духовной точки зрения вы, безусловно, им не отец, поскольку не имели намерения заводить детей от своей невестки, а также не планировали мысленно шагов, результатом которых является отцовство. Не правда ли?

Джонс. Ясно, не планировал. В жизни у меня с ней ничего не было! Вот идиотизм, это же невестка!

Адвокат. Именно! Но прошу вас слушать внимательно. Если брать за исходный пункт вашу духовную жизнь, вы не отец этих детей также и в правовом смысле. Это ведь не вы отвечали «да» на вопрос пастора «Хочешь ли ты взять в жены эту женщину?» Однако, к сожалению, с вами произошел несчастный случай, и пришлось проделать целый ряд трансплантаций. Возникает опасение и даже уверенность, что с точки зрения плотской вы являетесь отцом. Ибо в настоящий момент вы оказались владельцем таких зон тела вашего брата, которые в силу их предназначения и функций заведуют отцовством.

Джонс. Ничего не понимаю, но это неправда. Никакой я не отец. Я к невестке даже не прикоснулся. Ладно, если нельзя иначе, могу их усыновить, но ничего больше.

Адвокат. Мистер Джонс! Вы еще не представляете всей сложности этого дела! Отец не может усыновить собственных детей, а поскольку, будучи отцом телесно, вы не являетесь им духовно, на основании брачных отношений, ибо с матерью этих детей венчались не вы, а ваш брат, из этого следует, что вы являетесь частично шурином, а частично мужем. То же самое относится к отцовству! Но ни частичный брак, ни частичная адаптация, ни развод на тридцать процентов по закону невозможны! Поэтому вы не можете ни развестись с невесткой, ни вступить с ней в брак, разве что признаете перед судом, что эти дети вообще никогда не были детьми вашего брата, но что вы, совершив прелюбодеяние, произвели их на свет с невесткой до катастрофы!

Джонс. И тогда я был бы их отцом? Спасибо.

Адвокат. Ничего подобного! Именно тогда вы были бы только их дядей! А это, учитывая, что ваш скончавшийся в настоящее время брат является обладателем… Хотя нет! Ведь в этом участвовали третьи лица! Возможно, отец детей находится где-нибудь совершенно в другом месте и даже ничего об этом не знает. Какой случай! Какой неслыханный юридический казус! Исторический прецедент.

Джонс. Оставьте меня в покое! Чему вы так радуетесь? Мне-то что делать, черт побери?!

Адвокат. Прошу вас, сохраняйте спокойствие. Выше голову!

Джонс. Ясно, я не могу позволить себе нервничать. В пятницу у меня ралли. Я приду к вам в субботу. Тогда мы с этим покончим. С головой у меня будет получше…

Адвокат. Отлично, дорогой мой, но остается еще один вопрос. Издержки растут, знаете ли. Было бы желательно получить аванс.

Джонс. После ралли. Если выиграю, заплачу. 50 тысяч, наверно, хватит на все, правда? Влез в долги, кредиторы мне житья не дают. Все время за мной таскаются. Куда я, туда и они. Мне со всем этим чертовски не повезло! На улице Джонса, вышедшего из ворот, окружает несколько че ловек.

Джонс. Отвяжитесь! Оставьте меня в покое! Ну, пошли! Пошли! Нет никаких денег! В субботу поговорим. Да, в субботу! До субботы ничего! (Садится в автомобиль и уезжает.)

Кредиторы разочарованно смотрят ему вслед. Кабинет адвоката. Входит Джонс. Он слегка прихрамывает. В руках у него дамская сумочка, он украдкой откладывает ее ку да-то в сторону.

Адвокат. Рад вас видеть, мой дорогой. Мы давно не встречались!

Джонс (осторожно садясь). А, да. Почти три месяца. Чертовское невезенье.

Адвокат. Горячо вам сочувствую. Одновременно хочу выразить мое искреннее соболезнование. Я слышал, что в результате трагического происшествия вы потеряли свою невестку. То есть жену. Впрочем, теперь это уже несущественно. Во всяком случае, вы потеряли близкого человека, и я от всей души разделяю ваше горе! Вы пришли по поводу вашей тяжбы со страховой компанией? Видите ли, дело еще не сдвинулось с места, но…

Джонс. Нет. У меня новые заботы. Я попал в такие тиски, прямо не знаю, что делать.

Адвокат. Я читал об этой катастрофе…

Джонс. В газетах всего не напечатали. Врачебная тайна. Н-да, если бы не доктор Бартон, меня бы уже не было в живых. Но когда он позавчера снял швы, мне вручили судебные повестки. Шесть штук! Вот с этим я к вам и пришел. Вы должны меня спасти!

Адвокат. Я сделаю все, что смогу. А о чем речь?

Джонс (вынимает из кармана лист бумаги). Мне бы всего не запомнить, пришлось записать. Значит, так. Меня обвиняют в присвоении драгоценностей, в профанации или осквернении могил… дальше не могу разобрать. Может, у вас есть лупа?

Адвокат подает лупу.

Джонс. Угу, так. В пренебрежении обязанностями матери.

Адвокат. Вероятно, отца.

Джонс. Нет, матери.

Адвокат. Вы женщина?

Джонс. Еще чего!!

Адвокат. Вы изменили пол?

Джонс. Ничего я не изменял. То есть… (Массирует себе колени.) Собственно, нет, это не я изменил, это она. Хотя тоже нет, ведь она умерла.

Адвокат. Ничего не понимаю. Кто «она»?

Джонс. Саломея Тайнелл.

Адвокат. Кто она такая?

Джонс. Это ралли должно было поставить меня в смысле финансов на ноги. Я нашел себе нового штурмана. Фрэнк Смит. Может, слышали? Правильный был парень! Но, черт, это мое невезенье.

Адвокат. Что, опять, опять из вас двоих?..

Джонс. Нет. На этот раз было еще хуже. Все мои кредиторы и разные другие люди пришли посмотреть на ралли. Лучше всего видно на вираже. Даже невестка пришла, хотя она имела ко мне претензии. Короче говоря, вместе с ней там стояло восемь человек. (Вынимает второй листок). Кредиторов моих вы знаете, так что их я пропущу. Кроме них, Саломея Тайнелл, 35 лет, Нэнси Куин, 22 лет, о невестке я уже говорил. Тут вот что случилось: я вошел в поворот на ста восьмидесяти и прошел бы его как надо, но у меня занесло зад. Как меня потащит, как закрутит… Вираж. Группа зрителей: невестка-вдова, кредиторы, две женщины, сбоку мужчина с собакой-боксером на поводке. Автомобиль приближается с бешеной скоростью, его заносит на обочину шоссе. Там, где стояла группа людей, падает дерево, возникает столб дыма, из дыма выкатывается одно автомобильное колесо, за ним остальные. Вой сирен — кареты скорой помощи. Уже знакомая нам дверь операционной. В нее гуськом въезжает длинная вереница каталок, покрытых белым. Выезжает только одна.

Джонс, жестикулируя, разглагольствует в кабинете адвоката.

Джонс. Ну, я потерял сознание. Доктор говорит, что он делал все, что мог. Теперь я ему должен кучу денег. От кредиторов я вроде отделался, но все равно у меня долгов выше головы.

Адвокат. И невестка тоже… Как я вам сочувствую!

Джонс (время от времени он трогает колени, бедра, массирует себе суставы). Тоже.

Адвокат. Так кто, собственно, теперь обвиняет вас и в чем?

Джонс. Во-первых, жених этой Нэнси Куин. Он требует возвращения платины и золота.

Адвокат. Какого золота?

Джонс. Вот этого… (Открывает рот и показывает золотые коронки.) Жених — дантист. Они должны были обвенчаться. Ну, он ей как невесте и вставил кое-что. Все на золоте, а мостик платиновый. Теперь он требует, чтобы я ему это отдал.

Адвокат. Вы? Ему?

Джонс. Да. Он говорит, что это был подарок невесте, а я вовсе не его невеста. Вроде он и прав, но разве все это забрал я? Я никого не просил ни о каких коронках. Никаких золотых коронок я не заказывал, так почему я должен их отдавать?

Адвокат. Ну… э… конечно… мистер Джонс. Редкостное дело! Это все претензии к вам?

Джонс. Если бы! Та, вторая женщина, Саломея Тайнелл… я ее не знал. В глаза не видел, а теперь ее дядя требует, чтобы я выплачивал на содержание детей.

Адвокат. Ее детей?

Джонс. Ну да.

Адвокат. Понимаю. Поскольку катастрофа на трассе произошла по вашей вине, хотя в ваших действиях и не было злого умысла, так?..

Джонс. Ничего вы не понимаете. Комиссия установила, что я не виноват в катастрофе, так как там было разлито масло. Я должен платить не из-за катастрофы, а… Ну, одним словом, в качестве матери или продолжения матери.

Адвокат. Продолжение матери? Кто придумал эту формулировку?

Джонс. Адвокат ее дядюшки. Он говорит, что я мать на одну четверть.

Адвокат. О какой матери идет речь?

Джонс. Ну, с вами разговаривать! Послушайте, эта женщина, Тайнелл, имела троих детей. Так? Она была страшно больна — ревматизмом. Теперь, как только дело к дождю, у меня так колени ломит, что я не чувствую ни сцепления, ни газа. Для меня это гроб, вы должны понимать!

Адвокат. Значит, миссис Тайнелл… ее ноги…

Джонс. Ну да. Где-то до сих пор. (Неопределенные жесты в области бедер.) Такой ревматизм, все это такое больное, а дядя, прохвост, требует, чтобы я заботился о малышах, присылает мне письма с угрозами! Вот что он пишет (вынимает из кармана письмо): «Или ты будешь давать на детей, или я требую, чтобы ты немедленно уложил незабвенные останки моей племянницы в семейный склеп. Я не допущу, чтобы кто-нибудь владел останками моей дорогой покойницы!» Что вы на это скажете? Люди такие бессовестные!

Адвокат. Гм! Многовато. Позвольте, я запишу? (Пишет, бормоча.) М-м… Профанация, золотые коронки, мост, трое детей, обязанности матери, ревматизм… Итак, дорогой мистер Джонс, поскольку вы мне уже все объяснили…

Джонс. Какое там все! Есть еще долг доктору Миллеру, и вдобавок — пес.

Адвокат. А чего хочет этот доктор?

Джонс. Чтобы я заплатил за лечение ревматизма. Миссис Тайнелл лечилась у него, но платила сразу за год. Сейчас как раз подошел срок выплаты. Доктор говорит, что лечил ноги и ноги существуют, значит, платить должен тот, кто на них ходит, кто ими владеет. Угрожает, что подаст на меня жалобу и продаст меня с торгов! Но, во-первых, суставы у меня ноют дьявольски…

Адвокат. Нет! Не так, мистер Джонс. Это неверная линия. В этом я прошу вас не признаваться!

Джонс. Что? Я же говорю вам, как только дело идет к дождю…

Адвокат. Это не имеет значения. Если вы хоть раз признаетесь, что это не ваши ноги…

Джонс. Мои! Я ведь хожу на них, верно?

Адвокат. Во всяком случае, я вам запрещаю ввязываться с истцами в какие-либо споры или беседы. С этого момента только я буду представлять ваши интересы.

Джонс. Замечательно.

Адвокат. Э, вы еще упоминали о каком-то псе?

Джонс. Да. Там стоял сбоку один тип. Он не пострадал, но его пес, боксер, исчез. Этот тип утверждает, что я его присвоил.

Адвокат. Вы?

Джонс. Да. Но это чушь. Он высосал это из пальца. Я ничего не знаю ни о каком псе. Доктор Бартон тоже его не припоминает.

Адвокат. Постойте. На всякий случай запишем. Пес породы боксер. Хорошо. Теперь все?

Джонс. Пока да. (Встает.) Где же она? Я мог бы поклясться, что положил ее где-то здесь. Вы не видели?

Адвокат. Чего?

Джонс. Сумочки.

Адвокат. Вот лежит какая-то сумочка. (Показывает на дамскую сумочку, которую Джонс положил сбоку на стул.)

Джонс. Действительно. Спасибо. (Берет сумочку, достает из нее платок, вытирает лоб.)

Адвокат. Вы пользуетесь сумочкой?..

Джонс. Да, это удобнее. Верно ведь? Карманы не оттягиваются…

Адвокат. А можно узнать, как давно?

Джонс. Не помню. С некоторого времени. Итак…

Адвокат. Минуточку, мистер Джонс. Расходы опять начнут расти. Сами понимаете — столько хлопот! Я вынужден просить вас об авансе.

Джонс. Я ждал этого. Пока я могу вам дать только сто долларов, но на следующей неделе я стартую в среднеамериканском ралли. Первая награда 80 тысяч — это покроет все расходы, верно? Теперь я должен много тренироваться. Я набит аспирином, как аптека… Ох, эти ноги, эти ноги! Ну, да никуда не денешься. Ага, я собираюсь застраховаться перед ралли, но так, чтобы потом в случае чего компания не смогла как-нибудь словчить. Вы мне поможете?

Адвокат. Охотно. Я позабочусь об этом. Мистер Джонс, вы посещаете всегда одного и того же психоаналитика?

Джонс. Да. Доктора Банглосса. А что?

Адвокат. Ничего. Я просто хотел знать. До свидания… и ни пуха ни пера!

Джонс. К черту!

Адвокат в кабинете психоаналитика доктора Банглосса.

Адвокат. Итак, я адвокат Ричарда Джонса. Впрочем, я уже объяснил цель моего визита по телефону.

Банглосс. Да, да. Прошу. Вы хотите узнать, э… подоплеку всего этого. Хорошо. Джонс… необычный случай!

Адвокат. Именно. Он вовлечен одновременно в несколько тяжб. Суд может вызвать экспертов, вы понимаете… чтобы они дали свое заключение. Как его защитник, я должен быть подготовлен к этому.

Банглосс. Да. Вы говорили мне, помню. Здесь у меня его материалы… но в принципе это же врачебная тайна.

Адвокат. Я действую от имени Джонса. Для его же пользы. Меня профессиональная тайна тоже обязывает.

Банглосс. Ну хорошо. В течение последнего года в его поведении произошли изменения…

Адвокат. Изменения? Какие?

Банглосс (показывая на магнитофон). У меня тут зарегистрированы некоторые фрагменты курса лечения Джонса. Я использую метод свободных ассоциаций. Вам известно, на чем он основан? Я произношу какое-нибудь слово, а пациент отвечает первым, которое приходит ему в голову.

Адвокат. Ну, конечно, мне это известно.

Банглосс. Первый фрагмент — двухлетней давности. Послушайте, пожалуйста. (Включает магнитофон.)

Слышны голоса Джонса и Банглосса.

Банглосс. Ночь.

Джонс. Фары.

Банглосс. Темнота.

Джонс. Предохранитель.

Банглосс. Почему «предохранитель»?

Джонс. Раз темно, значит, авария со светом, верно?

Банглосс. Внимание, идем дальше. Шляпа.

Джонс. Клапан.

Банглосс. Как вы связываете шляпу с клапаном?

Джонс. Обыкновенно. Шляпа — это цилиндр, а в цилиндре есть клапан.

Банглосс. Ага. Внимание. Кровь.

Джонс. Стоп.

Банглосс. Почему «стоп»?

Джонс. Ну, красный свет.

Банглосс. Святая троица.

Джонс. Двойка.

Банглосс. Что это — «двойка»?

Джонс. Вторая скорость.

Банглосс. Каламбур.

Джонс. Карбюратор.

Банглосс выключает магнитофон.

Банглосс. Вот так было два года назад. Вся фрейдовская символика сводилась у него к автомобилю. Если я говорил «икры», он отвечал «шасси», и даже палка, обратите внимание, была для него рычагом переключения скоростей. А вот фрагмент записи, сделанной после несчастных случаев. (Включает магнитофон.)

Банглосс. Цветок.

Джонс. Фата.

Банглосс. Процессия.

Джонс. Свечи.

Банглосс. Почему «свечи»?

Джонс. Понятия не имею. Просто так сказалось.

Банглосс. Автомобильные свечи?

Джонс. Да нет. Обыкновенные, которые горят.

Банглосс. Поршень.

Джонс. Колечко.

Банглосс. Шоссе.

Джонс. Путешествие.

Банглосс. Бензин.

Джонс. Перчатки.

Психоаналитик выключает магнитофон.

Банглосс. Как видите, тут не может быть никаких сомнений. Цветок напоминает ему о флердоранже, а отсюда — фата. Естественно, подвенечная. Процессия — свечи. Речь идет о свадебной процессии и соответственно венчальных свечах. Поршень, точнее поршневое кольцо, ассоциируется у него с обручальным кольцом. Шоссе вызывает у него мысль не о гонках, а о путешествии, само собой разумеется свадебном. Так же как бензин ассоциируется с перчатками. Такая ассоциация может возникнуть только у женщины. Мужчины не развлекаются чисткой перчаток.

Адвокат. О господи! Значит, его действительно нет?

Банглосс. Ну что вы говорите! Как это его нет?

Адвокат. Так ведь все ясно — он Нэнси Куин! Та девушка, которая…

Банглосс. Нет. Это не так просто. Она бы вообще не связала поршень с колечком. Поршень наверняка не ассоциировался бы у нее с кольцами. В крайнем случае — с давлением. Я бы сказал так: на поверхности мы имеем Джонса, а в глубине — девушку. Как масло на хлебе!

Адвокат. Масло на хлебе? Вы шутите…

Банглосс. Нисколько. Вы знаете, как работает сегодня хирург? Кусочек кожи, кусочек пластика, кусочек еще чего-нибудь, что оказалось под рукой. Он сшил из того, что подвернулось. Ему пришлось штопать. Делать стежки.

Адвокат. Делать стежки?

Банглосс. Это совершенно очевидно. То есть о самой операции мне ничего не известно…

Адвокат. Так что же он, собственно, такое?

Бангдосс. А что такое бутерброд?

Адвокат. Но я не могу представлять в суде бутерброд!

Банглосс. Почему? Новые времена — новые нравы. Привыкнете!

Адвокат. Однако что-то должно превалировать! Все-таки он Джонс или не Джонс?

Банглосс. Трудно сказать. В какие-то моменты он теперь ведет себя агрессивно. На последнем сеансе, когда я вводил его в гипнотический транс, он меня укусил. (Показывает перевязанный палец.)

Адвокат. Укусил вас? Боже мой, пес!

Банглосс. Какой пес?

Адвокат. Боксер. Он тоже там крутился.

Банглосс. Где?

Адвокат. На месте катастрофы. Потом исчез. Вы знаете, как все произошло?

Банглосс. Нет. А это имеет какое-нибудь значение?

Адвокат. Постольку… поскольку. Все стояли у ограждения. Самая обычная сетка. Ну, и автомобиль налетел на них… а пес тоже там был. Был и пропал. Есть свидетели.

Банглосс. Вы считаете?.. Хм. Пес? В связи с этим что-то… того… может, мне нужно сделать прививку?

Адвокат. По-вашему, Джонс бешеный?

Банглосс. Не Джонс. Пес.

Адвокат. Вы полагаете, что…

Банглосс. А почему бы нет? Его организм, возможно, отторгнет трансплантат, но я тем временем могу взбеситься. Лучше сделать. На всякий случай. Благодарю за информацию.

Адвокат. Не за что. Но как же мне быть со всем этим?

Банглосс. События происходят с такой быстротой… Советую вам пока воздержаться от каких бы то ни было действий до следующего ралли.

Адвокат. Вы думаете? Пожалуй… (Встает, чтобы попрощаться.)

Кабинет адвоката. Голос секретарши.

Голос. Сэр, пришел мистер Джонс.

Адвокат. А, появился?!! Великолепно! Пусть войдет.

Входит Джонс.

Джонс. Мое почтение. Я пришел к вам, так как…

Адвокат. Я прекрасно знаю, с чем вы пришли! Я ждал вас.

Джонс. Вы меня ждали? Странно.

Адвокат. Почему странно?

Джонс. Потому что до вчерашнего дня я еще колебался, какого адвоката нанять. Но в конце концов решил обратиться к вам, мне о вас так много хорошего рассказывал Джонс.

Адвокат. Джонс? Какой Джонс?!

Джонс. Ну, Ричард Джонс, мой водитель на последнем ралли, этот бедняга… Ах, да. Я забыл представиться. Мое имя Джон Фоке. Я штурман. Мы с Джонсом были старые приятели. Когда он предложил мне вместе с ним участвовать в этом ралли, я охотно согласился. Именно тогда он рассказал мне, как вы защищаете его интересы! Ну, а что ралли закончилось для него трагично — уж такая это рискованная профессия, верно? Первые двести миль мы шли в головке, просто блеск; Ричард вел отлично, как в лучшие свои дни, и только на этом проклятом вираже… Трасса. Автомобиль. Вираж. Одинокое дерево. Грохот. Дерево клонится и падает. Вой сирен. Дверь операционной.

Перевод с польского Д. Брускина


Алан НЕЛЬСОН
МЫЛЬНАЯ ОПЕРА

Ни один исторический очерк о десятилетии с 1980 по 1990 год нельзя считать полным без упоминания о нашумевшем инциденте с помешанным воздушным рекламщиком, который в сентябре 1983 года на целых три дня вверг весь город Сан-Франциско в полнейший хаос и породил больше неразберихи и кривотолков в газетах, чем любое другое событие за этот период. Здесь мы кратко расскажем, что же произошло в действительности.

27 августа 1983 года разъяренный маленький человечек в желтых ботинках, тряся седой шевелюрой, просеменил ножками по длинному коридору, толкнул дверь с табличкой «Отдел рекламы», жужжа, словно рассерженная оса, подбежал к окну, распахнул его настежь и свирепо уставился в небо.

Это был X. Дж. Спергл, владелец и основатель «Мыловаренной компании X. Дж. Спергл» (производство универсального моющего препарата для домашнего хозяйства «ГИТ»). Свирепо оскалясь, он разглядывал три только что выписанные в воздухе рекламные фразы, повисшие расплывающимися дымовыми буквами в небе Сан-Франциско:

ГДЕ ГИТ, ГРЯЗЬ НЕ ГОСТИТ! ГДЕ ГИТ, ЧИСТ БЫТ!

За спиной мистера Спергла стояла его личная секретарша Нита Крибберт, аппетитная брюнетка с затейливой прической. Она лепетала что-то утешительное.

— Чья это работа? — рявкнул Спергл, отвернувшись от окна и тыча обличающим перстом в небо. Лицо у него неестественно побагровело, словно его долго терли мочалкой.

Одиннадцать сотрудников отдела рекламы боязливо моргали и выглядывали в окна.

— Моя.

Спергл круто обернулся и метнул злой взгляд на тощего неуклюжего молодого человека в кожаной куртке, только что вошедшего в комнату.

— Хуже этого я ничего не видел, — зарычал Спергл, медленно шагая к нему с часами в руке. — Ваши буквы не держатся в воздухе и тридцати секунд.

— Но это ветер, сэр, — поспешил объяснить Эверетт Морекай, устремив страдальческий взор на Ниту.

— Плевать мне на ветер, — продолжал кричать хозяин. — Я вам плачу деньги, а вы только дым по небу размазываете! Ничего прочитать нельзя! Да я тридцатицентовой сигарой лучше напишу. Подправить надо дымовую смесь, любезный! Мне нужна стойкость, ясно? Чтобы буквы подольше держались!

Обескураженный Морекай поглядел на сердитого человека, потом на милую сердцу Ниту и подумал, что это, наверно, конец и придется снова искать работу. Пять месяцев назад он поступил к Сперглу на должность химикаисследователя, но дела у него шли скверно. Уже на первой неделе он надумал изготовить «быстродействующее» мыло для рук, и без разрешения босса провел опыт. Мыла не получилось, но вся маленькая лаборатория взлетела в воздух. Его перевели в бухгалтерию. Там он пустил в ход свою экспериментальную жидкость для выведения чернил — на глазах у потрясенного начальства она насквозь проела главную бухгалтерскую книгу, уничтожив важные записи. Кратковременные дебюты в отделах сбыта и доставки, к сожалению, закончились не менее катастрофично.

А вот теперь, видно, лопнула и эта жалкая работенка по воздушной рекламе. И Нита все слышала. Это было уже совсем нестерпимо. Все последние месяцы он, как ничтожный раб, ходил следом за этим пленительным и вечно ускользавшим от него созданием. То она соглашалась стать его женой, то вдруг отказывала ему… «Терпеть не могу неудачников, — сказала она ему в самые первые дни их знакомства. — Мне нужен человек, идущий в гору». Но чем больше он старался, тем хуже у него получалось. Он уже похудел фунтов на десять, а под ложечкой с утра до вечера жгло и булькало, словно в желудке у него кипела какая-то жидкость, как в химической пробирке.

Спергл снова рявкнул:

— Мне нужно, чтобы держалось, понятно? — и пулей вылетел из комнаты.

Морекай проводил его мученическим взглядом. Нита задержалась на секунду.

— Не сдавайся! — шепнула она и ободряюще улыбнулась.

Морекай выписал на высоте двух тысяч футов одну из обычных рекламных фраз: «ГДЕ ГИТ, ЧИСТ БЫТ!», спустился на вертолете к земле, вылез из кабины и пошел к Ните и мистеру Сперглу, которые ожидали его около ангара.

— Эверетт, — закричала Нита, шагнув ему навстречу, — куда ты запропастился? Я две недели не могу тебя разыскать.

— Уезжал по личным делам, — сухо ответил Морекай.

Он исхудал еще больше, под глазами были черные круги.

— Мне нужно кое-что сказать тебе, — начала было она, но Спергл перебил ее:

— Может быть, вы мне объясните, молодой человек, — нетерпеливо заговорил он, помахивая перед носом Морекая запиской на служебном бланке, — что случилось? Зачем я вам так срочно понадобился, что вы меня вызвали на аэродром к 11 часам утра?

Морекай вынул хронометр и вскинул глаза на буквы, висевшие в воздухе.

— Я подумал, может, вы захотите засечь время…

Спергл покорно воззрился вверх. Буквы, по-прежнему четко очерченные, плыли в небе, медленно опускаясь к земле. Свежий ветерок, гулявший по полю, был им явно нипочем.

— Они опускаются, — изумленно вскрикнула Нита.

Спергл продолжал смотреть в небо с хмурой гримасой на лице, убежденный, что надпись вот-вот рассеется и исчезнет.

Но надпись не исчезла.

Буквы продолжали медленно опускаться, словно огромные уродливые аэростаты, намокшие от дождя. По мере того, как они приближались к земле, их очертания становились все больше, все отчетливее, наконец они коснулись земли, плавно подпрыгнули несколько раз и неподвижно застыли на траве.

Все трое молча зашагали к буквам. Спергл пнул ногой букву «Г» из слова «ГДЕ». Она была здоровенная, белая, толщиной в десять футов и длиной в полквартала. Состояла она из какого-то гибкого, эластичного вещества, чегото среднего между студнем и губчатой резиной, но пропускала свет и была настолько легкой, что, казалось, ее можно свободно поднять одной рукой.

Приподняв конец гигантского «Г», Морекай сказал:

— Вы требовали стойкости…

Он опустил руку. Огромная буквища волнообразно колыхнулась, будто некая чудовищная змея, и улеглась, слабо подрагивая.

Нита нашла точку от восклицательного знака — здоровенный шар размером с добрый гараж на две машины — и толкнула его. Он покатился, подпрыгивая, к стене ангара.

Спергл сдвинул брови и принялся тереть свои брыластый подбородок.

— Из чего это сделано? — спросил он наконец.

Ухватившись за конец буквы «С», он стал сжимать его руками. Оказалось, что трехметровая толща свободно умещается в ладони. Когда он разжал руки, «хвостик» немедленно принял прежние размеры.

— Да так, одно производное от синтетической резины с добавкой неопрена и еще кое-чего…

— Ладно, — буркнул Спергл, все больше раздражаясь. — Я все равно пошлю в лабораторию на анализ.

Он вынул складной нож, раскрыл его и решил было отрезать кусочек от буквы «С». Но вещество не поддавалось. Спергл несколько раз втыкал нож в губчатую массу, так что рука его вместе с ножом уходила туда до плеча, но безрезультатно. Это было все равно, что пытаться проткнуть губку толкушкой для картофеля.

— Г-м, должен признаться, ловко сделано, — неуверенно пробормотал он. — К сожалению, на прошлой неделе я принял решение покончить с воздушной рекламой. Как-никак это уже порядком устарело. Хитрая выдумка — д-да, признаю, хитрая выдумка… Но, боюсь, бесполезная — кому теперь нужна воздушная реклама?

Он глянул на часы и обернулся к Ните.

— Господи, Нита! Ну-ка скорее за билетами! У нас всего двадцать пять минут.

Нита помедлила ровно столько, сколько нужно было, чтобы нежно прикоснуться к плечу Морекая.

— Не сдавайся! — и она побежала через поле.

— Так вот, я и говорю, Морекай, — продолжал Спергл, — вы неплохо поработали, но я опасаюсь, что это опять пустой номер. Когда я вернусь из свадебного путешествия, я подыщу для вас что-нибудь другое… может быть, в отделе отправки грузов…

— Свадебного путешествия?! — переспросил Морекай, холодея от предчувствия надвигающейся катастрофы.

— Да, именно, — ответил Спергл, глядя вслед убегавшей Ните, и лицо его на миг разгладилось. — Нита и я сейчас уезжаем в Палм-Спрингс. Но я пока не хотел объявлять об этом. Это секрет.

И он зашагал к зданию конторы.

Все помутилось в глазах у Морекая. Посмотрев вслед Сперглу, он испустил стон, от которого содрогнулось все его тощее тело, и наподдал ногой восклицательный знак, так что тот взвился вверх и отлетел в сторону.

Эти события послужили прологом к трем самым сумбурным, сумасшедшим дням за всю историю Сан-Франциско. Толкнуло ли Морекая на его безумный шаг уязвленное самолюбие отвергнутого жениха или это была последняя, отчаянная попытка шагнуть «в гору» — так и осталось неизвестным, хотя споры об этом шли без малого двадцать лет. На первой странице сан-францисской газеты «Кроникл» от 14 сентября 1983 года было опубликовано следующее сообщение:

«Сегодня ранним утром жители различных районов города с изумлением обнаружили огромные литеры из резиноподобного вещества у стен своих домов, на дворах и на улицах. В центре города огромная буква „О“ наделась на небоскреб компании Шелл, как кольцо на колышек, и повисла на высоте шестнадцатого этажа, зацепившись за флагшток. По сообщению литейного завода „Атлас“, отверстие одной из его огромных дымовых труб закрыто большим белым шаром.

Метеоролог Фред Баллард не смог пока определить, откуда появились эти странные буквы, но высказал предположение, что это, возможно, побочные продукты нового центра ядерных исследований, размещенного где-то вблизи Сан-Франциско.

С наступлением дня „буквопад“ как будто усилился и в нескольких пунктах уже причинил значительные неудобства, вызванные трудностью уборки этих букв с улиц и дорог. Их нельзя ни разрезать, ни сжечь, ни уменьшить в объеме. Можно только убрать, но возникает серьезный вопрос — куда? Свободные площадки, имеющиеся в некоторых районах, уже завалены. По сведениям, полученным от полиции, между соседями вспыхивают ссоры — домовладельцы пытаются очистить свои дворы, перебрасывая буквы через забор к соседу…» Только на следующий день утром жители Сан-Франциско с возмущением обнаружили, что эти гигантские буквы, которые продолжали беспрестанно валиться на них с неба, вовсе не побочный продукт атомных исследований, а старый-престарый рекламный прием, только в модернизированном варианте. Дело в том, что сначала Морекай выдавал одиночные буквы, а тут он стал выписывать рекламу, искусно связывая все буквы между собой. Каждая фраза теперь валилась на землю целиком, и когда вереница снежно-белых букв плавно садилась на город, публика могла без труда прочитать: «ГРЯЗЬ НЕ ГОСТИТ!»

Кроме того, и сами буквы становились все больше и больше. Одна фраза, скажем «ГДЕ ПРО ГИТ НЕ ЗАБЫЛИ, ГИБЕЛЬ ГРЯЗИ И ГНИЛИ», накрыла целиком Ван Несс-авеню от Голден-Гейт до Пост-стрит, а «ВСЕМОГУЩИЙ ГИТ МОЕТ И СКОБЛИТ» угодила в колоссальную чашу стадиона Кезар, и хвост ее торчал оттуда, как ручка половника из суповой миски.

Вопль яростного протеста, раздавшийся этим памятным утром «в безумную пятницу» над Сан-Франциско, был проявлением гражданского негодования публики в небывалом масштабе. И, конечно, единственной мишенью этого гнева явилась «Мыловаренная компания Спергл».

Сорок тысяч разъяренных домашних хозяек почти одновременно набрали номер телефона завода «Спергл». Четыре оторопевших телефонистки, не устояв перед этой лавиной, попросту сняли свои наушники, посмотрели с минуту на непрерывно мигающие лампочки сигналов на панелях коммутатора и на цыпочках вышли из комнаты.

У ворот завода собралась агрессивно настроенная толпа — тысяч десять-двадцать. Люди что-то выкрикивали и изредка швыряли кирпичи через ограду.

Часам к одиннадцати утра прибыл гражданский комитет — семь человек во главе с мэром города Рэндолфом Роквеллом. Протиснувшись сквозь толпу, они гуськом проследовали в здание правления и вошли в роскошный кабинет X. Дж. Спергла. Распираемый бессильной яростью, с темнобагровым лицом, он медленно покачивался в своем вращающемся кресле и тщетно пытался сдержать дрожь в коленках.

— Чья это работа? — рявкнул Роквелл, подойдя к окну и тыча пальцем в небо. — Я требую, чтобы вы немедленно прекратили эту гнусную рекламную диверсию.

У Спергла на секунду перехватило дыхание.

— Чтобы я прекратил!! — взвизгнул он. — Вы что же думаете, мне это нравится? Да у меня свадьба сорвалась! Я разорен! А вы тут мне — «прекратить»… Как?

— Прикажите вашему летчику сесть.

Спергл испустил безрадостный смешок.

— Сами попробуйте приказать! Он сошел с ума. У вас только один выход — стрелять в него и сбить.

От группы отделился и подошел к столу человек с портфелем в руке.

— И все же, Спергл, — заговорил он холодным судейским тоном, — я, как городской прокурор, должен предупредить, что этот человек у вас на жалованьи, и поэтому мы считаем вас юридически ответственным за его действия.

— В каком это смысле юридически ответственным? — возмутился Спергл. — Компания Спергл имеет совершенно законный патент от городских властей на право устройства воздушной рекламы на 1983 год. Меня юридическая ответственность не тревожит. Тут у меня все чисто.

Он покопался в ящике стола, вынул оттуда какую-то бумагу и швырнул ее прокурору. Тот внимательно прочитал ее, нахмурился и покачал головой.

— Патент в полном порядке, — сказал он. — Откровенно говоря, джентльмены, я не могу установить, какое именно законоположение здесь нарушено. Разве только постановление против загрязнения атмосферы. Как ни печально, тут ни к чему не подкопаешься.

Воцарилось растерянное молчание.

— Сколько он там может продержаться? — спросил кто-то.

— Месяцы, — уныло ответил Спергл. — На обоих наших вертолетах атомные двигатели.

— Да, но запас э-э… резины или чего там еще… — жалобно вскрикнул мэр. — Он-то должен скоро кончиться! Как насчет этого, Клифф? Это по вашей части — ведь вы городской инженер.

— Еще не успели сделать анализ, — ответил флегматичный человечек в синем шевиотовом костюме. — Могу сказать одно — в обычном теннисном мячике резины больше, чем во всех буквах целой фразы. Знаете такое лакомство — на пляжах им торгуют — сахарная вата: из кусочка сахара целый пук ваты получается. Так и здесь. Если у него там килограммов двести старых покрышек — трудно сказать, когда он их все переведет…

— Тогда, может быть, все-таки лучше его сбить… — предложил начальник городской полиции.

— Нет-нет! — резко перебил его прокурор. — Я же сказал вам, что в его действиях нет состава преступления. Вот, скажем, писать нецензурные слова в общественных местах — это другое дело.

Мэр Роквелл — по лицу его было видно, как он волнуется, — перестал жевать дужку своих очков, откашлялся и обратился к худощавому хмурому мужчине, стоявшему рядом.

— Ну, Эд, получается, что ребеночек-то вроде ваш…

— К гражданской обороне этот случай не имеет решительно никакого отношения, — раздраженно ответил тот. — Никто на нас не напал. Лично я считаю, что это дело Комиссии по гражданской авиации.

— Никоим образом! — отозвался толстяк из заднего ряда. — Вопрос относится только к компетенции городских властей. Впрочем, может быть, у джентльмена из Бюро содействия коммерции есть какое-либо предложение?

— Любым способом посадите на землю этого безумца, — визгливо крикнул Спергл…

А пока шли эти разговоры, улицы и дворы города все больше и больше заваливало губчатыми громадами букв. В середине дня Морекаю, видимо, надоело повторять одни и те же давно опостылевшие ему рекламные призывы, и он принялся сочинять:

ГИТ СОДЕРЖИТ ТРИНАТРИЙФЕНОБАРБИТОГИПЕРКЛОРОЗОЛ И ЯВЛЯЕТСЯ ПРОДУКТОМ РЕАКЦИИ МЕЖДУ МНОГОАТОМНЫМИ СПИРТАМИ И МНОГООСНОВНЫМИ КИСЛОТАМИ

Этого научного откровения хватило на то, чтобы перекрыть всю Маркет-стрит от восточного склона Туин-Пикс до набережной.

Затем последовало несколько весьма сбивчивых и странных сообщений, навеянных, возможно, содержимым какойто бутылки. Среди них были, например, такие:

НИТА КРИББЕРТ БЫСТРО ДЕЙСТВУЕТ, БЕЗОПАСНА И НЕ ПОРТИТ КОЖУ РУК. X. ДЖ. СПЕРГЛ АБСОЛЮТНО НЕ ТРЕБУЕТ ВЫЖИМАНИЯ И ПОЛОСКАНИЯ. ПОЗДРАВЛЯЮ ГИТ СО СЧАСТЛИВЫМ БРАКОСОЧЕТАНИЕМ!

К вечеру второго дня деловой центр города был полностью парализован. Все движение приостановилось. Губчатые буквы завалили все улицы, самым причудливым образом соединяли крыши домов, громоздились друг на друга, словно гигантские беспорядочные штабеля бревен. Над этой безумной свалкой возвышались только верхние этажи самых высоких небоскребов.

Приведем выдержку из рассказа очевидца, банковского клерка Эдгара Фоглмена, опубликованного в журнале «Глимпс» в ноябре 1983 года:

«…Я не был уверен, откроют ли банк, но все же решил пойти на работу. Идти было трудно, особенно при подходе к банковскому кварталу.

Я не знаю, как мне все это описать. Похоже было, будто идешь сквозь мыльную пену. Света было вполне достаточно, дышалось тоже свободно, но можно было часами блуждать в этом лабиринте: вы уверены, что дошли до угла, где надо сворачивать, а оказывается, это просто конец одной буквы…

Страха или паники ни у кого не было, потому что эти штуки легко было попросту сдвинуть, если уж они совсем загородили вам дорогу. Только все были очень злы, и никто не понимал, что же это такое.

На углу Монтгомери-стрит меня перехватил какой-то парень с повязкой на руке и объявил, что все трудоспособные мужчины мобилизованы на расчистку улиц. Меня назначили в одну из команд — нас было всего четверо, — и мы принялись тащить одну резиновую громадину через узкий переулок к заливу.

Они были совсем не тяжелые, только очень уж громоздкие и неуклюжие, и ухватиться за них было делом совсем не простым.

Часа через четыре набережная была так завалена, что к воде пробиться стало невозможно. Мы поболтались еще немного, а потом главный распорядитель отпустил нас домой. Они как будто собирались стаскивать буквы в воду автотягачами…»

Двумя часами раньше мэр Окленда, расположенного на другом берегу залива, в приливе гражданских чувств направил в Сан-Франциско более пятисот бойскаутов, которые в эти дни проводили свой ежегодный сбор на озере Меррит. Ниже приводится выдержка из письма командира скаутов Джерома Дэниелсена на имя Национального председателя организации бойскаутов (публикуется с разрешения м-ра Дэниелсена):

«…хочу возразить против выговора, который Вы в своем письме объявили патрулю „Кабаны“ за „поведение, не подобающее скаутам“, как Вы изволили выразиться. Правда, наши мальчики сбились с пути и проплутали больше трех часов, но лично я считаю, что их надо похвалить за то, что они не впали в отчаяние. В конце концов одно дело заблудиться в лесу и совсем другое — заблудиться в лабиринте резиновых букв. Напоминаю Вам, кстати, что тут невозможно было даже делать зарубки на стволах.

Что касается Вашего обвинения насчет „разжигания костров на всех перекрестках и усиления тем самым общей неразберихи“, хочу отметить, что костры эти были использованы для приготовления охотничьей похлебки, и скауты поделились ею с пятнадцатью голодными жителями Сан-Франциско, что способствовало повышению их морального состояния…»

Городская полиция, конечно, сразу получила приказ «разыскать и доставить этого безумца».

Разыскать его было легче легкого.

Уже через час сержант Мэлруни доложил, что разыскиваемый Эверетт Морекай кружит на вертолете над городом на высоте около пяти тысяч футов и за ним тянется хвост не то дыма, де то пара, который почти немедленно твердеет.

— Только как мы сумеем его «доставить», если стрелять в него нельзя? — спросил он у начальства. — Можно было бы прижать его к земле, но он близко к себе не подпускает, прячется за своими буквами…

В «безумную пятницу» с наступлением темноты Морекай не только продолжал болтаться в воздухе, но еще и внес в свои надписи новый элемент — флуоресценцию.

ЧИСТИТЕ СПЕРГЛОМ ВАШИ ТАЗЫ!

Призыв этот, излучая фиолетовое сияние, поплыл вниз и удобно разместился вдоль фасада Музея современного искусства. Теперь ночное небо непрерывно озарялось свечением зеленых, оранжевых, красных гирлянд здоровенных букв. Одна за другой они садились на город, загромождая его еще больше и освещая все вокруг своим загадочным ярким сиянием.

На рассвете третьего дня, когда весь Сан-Франциско был уже покрыт зыбким одеялом всех цветов радуги, «буквопад» внезапно прекратился. Это произошло в 5 часов 17 минут и продолжалось пять минут. Вдруг вертолет выписал на небе новую фразу, на сей раз совсем необычного содержания:

ВНИМАНИЕ! ЧИТАЙТЕ ВАЖНОЕ СООБЩЕНИЕ

Сотни тысяч пар глаз с надеждой уставились в черноту неба. Наконец это сообщение появилось:

ПОКУПАЙТЕ СКРАММО — НОВЫЙ СТИРАЛЬНЫЙ ПОРОШОК!

И сразу же еще одна надпись:

КУПИШЬ СКРАММО — ПШИК РЕКЛАМЕ!

Сотни тысяч горожан с недоумением прочитали надписи и, обратив усталые глаза на землю, принялись опять растаскивать буквенные завалы. Ничего, кроме досады и отвращения, эти рекламные трюки у них не пробудили.

Больше над Сан-Франциско никаких надписей не появлялось.

Что касается развязки, то наилучшее представление о ней дает, пожалуй, отрывок из интервью домашней хозяйки Милли Спичер, проживавшей в доме 2390 по Вашингтон-стрит. Отчет об этом интервью был опубликован в санфранцисской «Ньюс» от 23 сентября 1983 года:

«…в 9 часов утра в субботу на углу 14-й и Маркетстрит я заметила над зданием пустовавшего склада новую большую вывеску:

ЗДЕСЬ ПРОДАЕТСЯ „СКРАММО“

Я вспомнила последние ночные надписи на небе и зашла. Склад был заставлен штабелями обычных бумажных пакетов с порошком „Скраммо“. Продавец рекомендовал мне купить один пакет и попробовать, как порошок действует на рекламные буквы.

Я вышла из склада, раскрыла пакет и посыпала немного порошка на ближайшую губчатую букву. В одно мгновение вся громада с негромким хлопком распалась и превратилась в порошок. Я тут же позвала еще людей, и минут за пятнадцать все пространство перед складом до самой паромной переправы было очищено от завалов.

В субботу к полудню я уже нигде не видела ни одной буквы „ГИТ-рекламы“. Он них остался только тонкий слой серого порошка; он покрывал все вокруг, но пожарные моментально смыли его шлангами в канализационные люки.

„Скраммо“ — просто удивительный порошок!..»

Так закончился инцидент с «помешанным воздушным рекламщиком». Прошло двадцать лет, но в Сан-Франциско люди так и не смогли забыть про этот эпизод. О нем продолжают спорить.

Одни уверяют, что Морекай действительно «спятил», что все его действия были продиктованы безумием, и смерть-избавительница пришла к нему, когда его вертолет грохнулся в глубины Тихого океана.

Однако другие не разделяют такой уверенности. Они указывают на некоторые весьма знаменательные факты.

Во-первых, фирма Спергла, выпускавшая «Гит», разорилась в результате массового бойкота.

Во-вторых, препарат «Скраммо», мгновенно завоевавший рынок после убедительной победы над губчатым веществом воздушной рекламы, был выброшен в продажу подозрительно вовремя.

В-третьих, новая компания «Скраммо» на протяжении уже многих лет работает под руководством подставного совета директоров, а об ее истинном владельце ничего не известно.

Что касается Ниты Крибберт, читателя, возможно, заинтересуют две газетные публикации.

Первая из них — объявление, появившееся в сан-францисской газете «Игзэминер» 14 ноября 1983 года:

«Эв, куда ты делся? Как ты мог поверить, что я собираюсь выйти замуж за X. Дж.? Произошло страшное недоразумение. Все тебе объясню. Пожалуйста, откликнись! Крибби».

Вторая — интервью с Питой Крибберт (смотри журнал «Найт лайф», февральский номер 1984 года):

«…да, я выхожу замуж. За кого — сказать не могу, и вообще — никаких подробностей. Это тайна. Скажу только, что он молод, недурен собой и преуспевает.

Верно ли, что я намеревалась выйти замуж за X. Дж. Спергла? Абсолютно неверно! Мы собирались уехать на свадьбу, только не на мою. У Спергла была невеста, с которой он познакомился где-то в Аризоне, а я сопровождала его как личный секретарь, и потом он просил меня быть подружкой невесты при венчании. Но тут началась история с рекламой „ГИТА“, и все сорвалось. Непонятно, откуда такие нелепые слухи?.. Сейчас я очень счастлива…»

Вот и вся забавная история. А теперь — последнее примечание к ней.

Всего два года назад Исследовательское бюро потребителей заявило по поводу «Скраммо» следующее:

«…Истерический взрыв спроса на „Скраммо“ со стороны домашних хозяек привел к тому, что среди бытовых моющих средств этот продукт занял одно из первых мест по объему продажи и удерживает это место на протяжении пятнадцати лет. Между тем наши неоднократные лабораторные исследования показали, что для мытья раковин, ванн, эмалированной посуды, фарфора, линолеума и чего угодно другого „Скраммо“ совершенно непригоден и может быть эффективно применен лишь для той цели, для какой он был первоначально разработан: для разрушения губчатой массы воздушной рекламы „Гита“!»

Перевод с английского Я. Берлина


Бертрам ЧЕНДЛЕР
ПОЛОВИНА ПАРЫ

— Нет ничего хуже половины пары чего бы то ни было, — сказал он.

— Еще раз говорю тебе: мне очень жаль, — отвечала она, — но из-за чего столько шума? Кто тебе их подарил? Какая-нибудь женщина?

— Я их сам себе подарил, — сердито отвечал он. — Я купил их давным-давно.

— Они тебе так понравились? Пожалуйста, не ной. Мама купит тебе новые, как только мы вернемся на Землю.

— Они нужны мне сейчас, — буркнул он.

— Но зачем? — спросила она, озадаченная вконец. — Здесь нас только двое на полпути между поясом Малых Планет и Марсом, а ты тут с ума сходишь из-за пары запонок.

— Мы договорились, — сказал он сухо, — что в пути не будем опускаться, как некоторые. Помнишь эту супружескую пару с РХ-173, которая пригласила нас к себе на обед? Он вышел к столу в замасленном комбинезоне, на ней было не платье, а дерюга какая-то… Мы пили прямо из бутылок и ели прямо из консервных банок… Жуть!

— Но ведь это был исключительный случай, — возразила она.

— Вот-вот. А теперь я должен ходить в рубашке с засученными или болтающимися рукавами! И ведь это только начало!

Он не мог примириться со своей потерей.

— Как глупо получилось! — бормотал он. — Я вхожу в ванную, чтобы выстирать рубашку, кладу запонки на край раковины, стираю и растягиваю рубашку для сушки. Когда рубашка высыхает, вдеваю запонку в рукав, но она у меня выскальзывает — и прямехонько в спуск! Я бегу в машинное отделение, хватаю гаечный ключ, чтоб развинтить колено трубы, возвращаюсь, а ты уже полощешь в раковине свое бельишко. Я рассказываю тебе, что случилось, ты выдергиваешь затычку, и моя запонка вместе со струей воды выбрасывается вон…

— Я только хотела посмотреть…

— Ты только хотела посмотреть! — передразнил он. И, помолчав, добавил: — Не беда, если бы это произошло на корабле старого типа, с замкнутой системой канализации. Я бы там все обшарил, фут за футом! Но на нашем корабле, где все автоматически выбрасывается в пространство…

— Можно подумать, что ты лишился сокровища.

— Для меня это сокровище.

Она вспылила:

— Сколько раз повторять, что я тебе куплю новую пару!

— А мне нужна старая.

Он повернулся и направился к выходу.

— Ты куда? — спросила она.

— В рубку, — бросил он.

— Ты сердишься на меня?

— Нет, — сказал он, — нет, дорогая, — и вышел.

Внезапно вспыхнули тангенциальные ракеты, и вращение корабля вокруг своей оси, благодаря которому центробежная сила создавала гравитацию внутри корабля, прекратилось.

В это время женщина готовила в камбузе обед. За вспышкой последовал толчок, и содержимое сковороды выплеснулось хозяйке прямо в лицо. Она бросилась в рубку.

— Ты… олух! — крикнула она. — Ты думаешь, что я без гравитации могу готовить? Пропал твой обед!

— Зато я обнаружил свою запонку, — гордо сказал он. — Ты знаешь, что отходы выбрасываются из корабля под прямым углом к линии его полета. Вот я и подумал, что, если вообще возможно увидеть металлический предмет на экране, для этого надо прекратить вращение корабля.

— Так это она? — спросила женщина.

— Она, — отвечал он, счастливо улыбаясь и указывая на светящийся экран. — Видишь это пятнышко, похожее на крошечный спутник? Это и есть моя запонка.

— Теперь ты знаешь, где она… Метров за триста отсюда… движется по спирали… И чтобы получить эти бесполезные сведения, ты лишился обеда?

— Это не бесполезные сведения. Что ты скажешь насчет того, чтобы надеть космический костюм?

— Ты не выйдешь отсюда, — сказала она. — Ни в коем случае. Даже такой сумасброд, как ты…

— Только потому, что ты боишься надеть космический костюм.

— А кто был виноват, что кислородный баллон оказался на три четверти пустым? — спросила она.

— Ты. Всякий знает, что, прежде чем выйти в космос, надо проверить исправность всего снаряжения.

— Некоторые женщины, — сказала она, — настолько глупы, что доверяют своим мужьям. Но они еще об этом пожалеют.

— Некоторые мужья, — отвечал он, — настолько глупы, что полагают, будто их жены имеют хоть какое-то представление о водопроводе.

Он указал на экран:

— Вот моя запонка, и я пойду за ней.

— Ты ее не найдешь.

— Нет, найду. Я захвачу с собой реактивный пистолет. Я оттолкнусь от корабля, а ты смотри на экран и говори, куда мне податься, чтобы пересечь орбиту запонки.

— Ты спятил.

— Не больше, чем ты, когда выдернула затычку… Лучше помолчи.

— Но… ведь всякое может случиться. А ты знаешь, что я не могу снова надеть костюм и выйти с тобой.

— Ничего не случится. Сиди тут, смотри на экран и указывай мне направление.

Он вытащил из шкафа космический костюм и натянул его. Ему следовало бы действовать осмотрительней. Следовало бы считаться с правилами Комиссии Межпланетных Сообщений. Не стоило пренебрегать правилом № 11-А:

«Никто не имеет права выходить из корабля во время полета без сопровождающего». В отличие от своей жены он никогда не заботился о космических костюмах. Он вылез из люка и повис на конце фала, ожидая указаний по шлемофону. Наконец он услышал: «Два метра назад… Так держать, Теперь метр в сторону!» Он выстрелил и увидел, что запонка плывет прямо к нему — золотое пятнышко, сверкающее в лучах солнца. Он ухмыльнулся, протянул обе руки, чтобы поймать ее, но в правой руке у него был пистолет. Перекладывая его в левую руку, он упустил его. Пистолет уплыл в пустоту.

«Не беда!» — подумал он и крикнул в микрофон:

— Она у меня в руках!

Возвращение на корабль было нетрудным. Он мог подтянуться сам, держась за фал. И тут он сделал открытие, от которого похолодел. Фал был оторван! Должно быть, он повредил его, разряжая пистолет. Известно: разведчикам астероидов всегда дают дешевку, второсортный товар!

Он медленно удалялся от корабля. И под рукой у него не было ничего, что он мог бы отбросить и таким образом приблизиться к кораблю.

— Что случилось? — послышался тревожный голос его жены.

— Ничего, — солгал он.

«Она ни за что не решится выйти из корабля с ее вечным страхом перед космическими костюмами, — подумал он. — А если она решится, это слишком большой риск. Нет смысла погибать обоим. Прощай, — подумал он, — прощай, любимая. Мне было хорошо с тобой».

— Что случилось? — снова крикнула она.

— Ничего, — ответил он. Воздух уже поступал с перебоями. Хотя прибор на его баллоне еще показывал давление в тысячу двести фунтов, фактически оно было намного ниже.

— Что-то случилось! — воскликнула она.

— Да, — подтвердил он. — Обещай мне одно: когда ты вернешься, добейся пересмотра всего оборудования, которое компания поставляет кораблям — разведчикам астероидов… Все они жулики!.. И… и… — Впадая в беспамятство, он жадно ловил ртом воздух. — Я сам во всем виноват. Позаботься о себе, не обо… — и он потерял сознание.

Он был поражен, когда очнулся на своей койке. Он был поражен, что очнулся вообще. Первое, что он увидел, было лицо его подруги, залитое слезами, грязное и сияющее. Потом он увидел в ее руках чистую белую рубашку с блестящими запонками, вдетыми в оба рукава.

— Ты вышла в космос, родная, — сказал он тихо. — Ты перенесла меня в… Но ведь ты боишься надеть космический костюм…

— Я убедилась, что он гораздо прочней, чем я думала, — сказала она. — Он такой же, как у тебя. — Она склонилась над ним и поцеловала его. — Ненавижу половину пары чего бы то ни было, не говоря уже о запонках!

Перевод с английского М. Гордона


Адам ЯРОМИН
ВЭЛЯ И МОЙ КОМПЬЮТЕР

Должен признаться: я познакомился с изумительной девушкой. Зовут ее Вэля, а ее глаза… глаза… Прекраснее я просто не видывал.

Мы проболтали два часа. Под конец я слегка дрожащим голосом попросил у нее номер телефона. Когда я возвращался домой, мне казалось, что все вокруг пляшет и поет. Вот в каком я был настроении!

Ну, конечно, я не мог не поделиться с кем-нибудь такой новостью. Дома я сразу же включил компьютер. Я им страшно горжусь, потому что сделал его сам. Или, точнее, смонтировал из готовых блоков, которые можно взять на любом складе электроприборов. Мой компьютер зарегистрирован и включен в общую сеть информации. Он, конечно, не гений, но у него достаточно ума, с ним можно приятно поболтать.

Компьютер внимательно выслушал меня. Он долго молчал, огоньки на его пульте погасли; потом он сказал:

— Я связался с моим Центром. Запросил нужную программу. У тебя есть время со мной поговорить?

— Да. Я хотел посоветоваться с тобой.

Слово «посоветоваться», видимо, пришлось ему не по вкусу. И действительно, он тут же заметил:

— Невозможно завязывать хорошие и полезные знакомства, не сопоставив информации, касающейся твоей особы, с информацией, касающейся особы, с которой ты собираешься познакомиться. Не думаю, чтобы слово «посоветоваться» отражало суть вопроса. Если результат этого сопоставления окажется негативным, то нечего и говорить о дальнейшем поддержании знакомства. Не забывай, что ты живешь в двадцать… веке, а теперь все поступают именно так.

— Ты невыносим, — сказал я.

— Понимаю, — продолжал мой компьютер. — У людей сохранились атавистические свойства: право выбора не самых выгодных вариантов. Они называют это свободой и страшно ею гордятся. А ведь так называемая свобода — это всего лишь производное от ошибочного распознавания и ошибочной оценки обстоятельств, сопутствующих данному действию. Но, что поделаешь, если уж ты так привязан к тому, что я назвал свободой, можешь использовать термин «посоветоваться» вместо термина «поступать в соответствии с твоими выводами».

— Подумать только — и я собственными руками смонтировал тебя!

— А разве это освобождает тебя от соблюдения норм, принятых в обществе? Каков возраст этой особы?

— Около двадцати лет. Может быть, немного меньше.

— Придется получить более точную информацию. Рост, вес, цвет волос?

— Цвет волос? Блондинка, Теперь ты спросишь, какие волосы нравятся мне больше всего. И услышишь, что светлые, и тогда ты сообщишь, что Вэля мне нравится…

— Ехидство тут ни к чему. Цвет глаз?

— Самый красивый, какой я когда-нибудь встречал.

— Это мне ни о чем не говорит. Чем болела, есть ли мозоли, состояние полости рта?

— Уж не думаешь ли ты, что при первой встрече я спрашивал о мозолях и зубах?

— Придется спросить. Сейчас я подготовлю соответствующий вопросник. Когда встретишь названную особу, добейся от нее ответов. Ты уже начал в этом духе. Помни, нельзя пропускать ни одного вопроса.

Через четверть часа печатающее устройство начало в сумасшедшем темпе выстукивать буквы на бесконечной бумажной ленте. Я схватился за голову.

— Разрежь на листки. Так будет удобнее, — посоветовал мой компьютер.

— Но лента слишком длинная!

— Шестьсот одиннадцать вопросов.

— Если б хоть знать, что ты не ошибешься!

— Ошибусь? Я?! — обиженно выкрикнул он.

— А почему бы и нет? Товарищей по общежитию мне тоже подбирал компьютер. И что же? Целый год я жил с типом, который плевал на пол и не позволял проветривать комнату.

— Вероятно, компьютер исходил из педагогических соображении: приспособляемость к жизни в коллективе.

— Знаешь что, дорогой, лучше всего было бы, если б ты сам договорился с ней о ближайшей встрече. Я не решусь мучать Вэлю шестьюстами одиннадцатью вопросами.

Я шутил, но это был юмор висельника.

— Я? Да я рассмеялся бы тебе в лицо, если б я только умел смеяться. Я даже не знаю, что такое любовь, а мне кажется, вся твоя история как-то с нею связана.

Всю ночь, утро и первую половину дня я зубрил вопросы. В полдень чувствуя, что в глазах у меня зарябило, я позвонил Вэле. Мы уговорились встретиться во вторую половину дня в кафе. Я еще успел немного вздремнуть. Потом повторил вопросы, засунул вопросник в папку, так просто, на всякий случай, и с бьющимся сердцем отправился на свидание.

Разумеется, я не смог выучить все на память. Даже и не пытался. Выучил только половину. Когда я подумал, что меня ждет еще одна бессонная ночь, у меня по спине забегали мурашки.

Вопросы были расположены в определенном порядке: касающиеся физических данных и состояния здоровья, наклонностей, знаний, жизненных планов, взглядов на различные проблемы и так далее. Я не хотел выдавать себя и расположил их в другой последовательности: вопрос двести девяносто девятый, сто девяносто девятый и девяносто девятый. Вопрос двести девяносто восьмой, сто девяносто восьмой и девяносто восьмой… Вопросы с номерами выше трехсот я решил задавать, начиная с конца. А когда она ответит, делать на ладони отметки шариковой ручкой. Одна точка — «да», две точки — «нет».

Вы спросите, зачем все это? Поймите меня. Спрашивать Вэлю по вопроснику казалось мне страшно нетактичным. Я хотел как-то скрыть это, затушевать. Когда я увидел ее впервые, я чуть не проглотил язык. А тут сразу шестьсот одиннадцать вопросов. Но, что делать, все так поступают…

Вэля была так же прекрасна, как и вчера, только казалась немного утомленной. На ней было цветастое платьице, соломенная шляпка и большая пляжная сумка в руке.

Разговор как-то не клеился, я боялся, что, когда разговорюсь, вопросы, вызубренные с таким трудом, вылетят из головы. Я что-то пробормотал о погоде, о том, что через несколько дней начинается учебный год и мне придется уехать. Потом, чувствуя, что в горле у меня совершенно пересохло, я спросил:

— Ты любишь животных?

Это был трехсотый вопрос.

— Очень, — ответила Вэля. — А ты?

— Я тоже.

Тайком, незаметно, под столиком я поставил на ладошке точку и задал двухсотый вопрос:

— Ты хотела бы стать актрисой?

Она вытаращила на меня глаза.

— Нет. Почему ты меня об этом спрашиваешь?

Я немного смутился. Поставил на ладошке две точки и двинулся дальше:

— Как ты думаешь, человек может быть полностью счастлив?

— Не понимаю, выражайся точнее.

Я и сам не очень-то понимал.

— Ну… как ты думаешь, счастье существует?

— И да, и нет, — сказала она.

— Как это: и да, и нет? Надо отвечать или «Да», или «Нет»!

И тут мне стало стыдно за свои слова. Во всем была виновата скверно проведенная ночь. Я тотчас же извинился и осторожно взглянул на часы. Прошло уже пятнадцать минут, а я задал всего лишь три вопроса. Если мы будем действовать в таком темпе, нам не хватит и пятидесяти часов! Я начала завидовать людям, жившим раньше, в эпоху, когда не было компьютеров. Они заводили знакомства самостоятельно, и у них получалось неплохо. В нашем любимом двадцать… веке никто и шагу не ступит, не узнав предварительно мнение своего компьютера. И все смотрят на это как на чистку зубов. Полезно и необходимо…

— Ты себя плохо чувствуешь? — спросила Вэля, обеспокоенная моим молчанием.

— Нет, хорошо. А почему ты так думаешь?

Что там, в вопросе двести девяносто девятом? Ага!

— Ты любишь спорт?

— Да. Я играла в школьной баскетбольной команде.

Одна точка.

— Знаешь что? — вдруг сказала Вэля. — У меня к тебе тоже несколько вопросов.

— И у тебя тоже?

— Да. Родители велели.

Теперь стало ясно, почему она пришла с такой большой сумкой.

Не смея взглянуть друг другу в глаза, мы вытащили свои вопросники. У нее было на сто вопросов больше! Мы работали быстро, но все равно кончили только поздним вечером перед самым закрытием кафе.

— Боюсь, что в моем вопроснике слишком много «нет», — сказала Вэля.

— Это еще ни о чем не говорит, — неуверенно ответил я.

Прощаясь, я пообещал, что как только вернусь домой, тут же передам вопросник компьютеру и позвоню ей, когда получу результат.

Мой компьютер проглатывал листок за листком. Работал он с увлечением, несколько раз соединялся с Центром. Через пятнадцать минут печатающая машинка выбросила маленькую карточку. Я взял ее в руки, и сердце у меня заколотилось. Осторожно взглянул на карточку. «Нет». Я кисло улыбнулся, набрал номер телефона Вэли и сказал:

— Результат готов.

— У меня тоже.

Голос у нее был невеселым.

— Ну и что?

Она не ответила.

— Что тебе сказал компьютер? — настаивал я.

— Боюсь, то же, что и твой — тебе.

— Мой компьютер сказал… — я нервно проглотил слюну, — сказал «нет».

— Мой тоже.

Мы помолчали. Это молчание начинало нас тяготить.

— Ну, до свидания, — сказал я.

— До свидания…

— Вэля!

— Ты что-то еще хочешь сказать? — мягко спросила она.

— Может… встретимся завтра?

— Там, где всегда?

— Там, где всегда. В шесть часов вечера, ладно? Хорошо.

Я положил трубку. Не мог отказать себе в небольшом удовольствии. Подошел к компьютеру.

— Послушай, старик, — сказал я. — Мы с Вэлей договорились встретиться завтра.

— Не понимаю. Ведь я же ответил «нет»…

— И все-таки…

— Одно меня удивляет, — перебил он. — Люди — ужасно непоследовательные системы, они совершают так много ошибок, но, несмотря на это, сумели создать столь совершенные устройства, как мы, компьютеры.

— Несмотря на это? А может, благодаря этому?

Мой компьютер глубоко задумался.

Перевод с польского Е. Вайсброта


Росэл БРАУН
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДРЕВНЕГО РЕЦЕПТА

Сэм был закоренелым холостяком. Такая жизнь его вполне удовлетворяла. И кто знает, возможно, он так бы и остался холостяком до конца дней своих, если бы не девушка по имени Руфь. Прежде ему хватало для счастья занятий палеолингвистикой, но после знакомства с Руфью он вместо древних надписей видел на экране аппарата для чтения микрофильмов только ее лицо и фигуру. Ситуация переросла в научную проблему, настоятельно требующую решения.

Сэм решил проблему, женившись на Руфи. Так началось его знакомство с прозой жизни. Прошло несколько недель после их возвращения из свадебного путешествия. Руфь без явных к тому оснований вязала чтото розовое. Сэм по своему обыкновению занимался дешифровкой древних скифских надписей.

— Сэм, — ласково начала Руфь. — Сэм, зачем ты без толку растрачиваешь свободное время? Не все ли равно, сумеешь ты прочесть эти дурацкие надписи пли нет?

— Мой папочка всегда говорил, — ответил Сэм, не отрывая глаз от экрана, — коли уж берешься за дело, так делай его на совесть.

Кто, как не жена, скажет мужу правду в глаза?

— Милый, — промурлыкала Руфь, — а тебе не кажется, что за это дело и вовсе не стоит браться?

Сэм был ошарашен. Он снял очки и отодвинул в сторону аппарат для чтения микрофильмов.

— Нет, Руфь, даже в голову не приходило, — пробормотал он, шаря по столу в поисках сигарет и спичек. — А почему за это не стоит браться?

Сигареты он не нашел и принялся рассеянно грызть кончик карандаша.

— Милый мой, — отвечала Руфь, вытаскивая у него изо рта карандаш и вставляя на его место сигарету, — ты так много трудишься весь день на товарной станции, а затем возвращаешься домой и до поздней ночи ломаешь голову над какими-то закорючками. И при всем этом зарабатываешь меньше молочника.

— Но ведь я занимаюсь эпиграфикой ради… ради науки. Ради знания. Мой папочка всегда говорил: не в деньгах счастье!

Руфь ласково погладила Сэма по руке.

— Как жаль, милый, что именно мне приходится раскрывать тебе глаза. Для счастья необходимы деньги.

— Правда?

— Милый, ты слишком долго был холостяком. Ты совсем… незнаком с практической стороной жизни.

— Но, Руфь, вспомни, ты же сама соглашалась со мной, что не в деньгах…

— Не обо мне речь, Сэм. Хотя, что говорить… — она осеклась и многозначительно обвела глазами крохотную гостиную с ветхой мебелью, — но ведь появятся маленькие…

— Маленькие? — отозвался Сэм с таким недоумением, словно ему привиделось вторжение армии лилипутов. Со смущенной улыбкой Руфь показала вязанье.

— Ах, вот что! Понимаю. Ты хочешь сказать, что у нас будут… — Сэм зарделся, и у него начался легкий приступ кашля. — Но почему так скоро? Ведь мы женаты всего три месяца. У меня еще и в мыслях не было…

— Ну, что ты, еще рано, — успокаивающе рассмеялась Руфь, — это только пример, когда для счастья нужны деньги.

— А эпиграфика не нужна? — принялся отвоевывать Сэм утраченные позиции.

— Детям не нужна!

— Не понимаю, почему эпиграфика не нужна детям? Мне лично кажется, что для развития пробуждающегося интеллекта она может оказаться весьма полезной.

— Хоть бы у нас вовсе не было детей, — разрыдалась Руфь, — какой из тебя отец, если ты вечно сидишь, уткнувшись носом в свой проклятый аппарат, и тебе наплевать, что мы все умрем с голоду!

— Руфь, ты проголодалась? — озабоченно спросил Сэм. Когда она, выбежав из комнаты в спальню, бросилась на кровать, Сэм долго еще стоял в глубоком раздумье.

Менее великий человек в этот момент мог бы во имя семейного мира отказаться от своего хобби. Лысая часть человечества находилась на волосок от того, чтобы так и остаться лысой. Но Сэм продолжал отдавать все свободное время своему увлечению, не подозревая, что оно приведет к совершенно невероятному повороту событий…

Об открытии Сэма Руфь узнала точно так же, как большинство жен узнает о делах своих мужей — из его разговора на вечеринке с одним из гостей.

— Новое средство для волос? — говорил Сэм. — Все эти новинки стоят одна другой. Вот я недавно обнаружил один рецептик, так он и впрямь действует. Сомневаюсь, чтобы ваша продукция могла сравниться с той. А ведь ему почти две с половиной тысячи лет.

— В самом деле? — недоверчиво отозвался собеседник, приглаживая набриллиантиненные волосы. — Разумеется, мы нигде не пишем черным по белому, что от употребления «Шевелюры» действительно растут волосы. Мы только утверждаем, что у тех, кто пользуется «Шевелюрой», больше волос и волосы у них более густые, чем у тех, кто ею не пользуется. Мы заявляем, что все больше людей со все более густыми волосами употребляет все большее количество «Шевелюры». И даже готовы подтвердить свои слова при помощи статистики.

— Поразительно, — сказал Сэм. — А где вы берете статистику?

Молодой человек смутился и понизил голос:

— В подробности лучше не вдаваться. Этой статистикой занимается между делом один знаменитый психолог. Знаете, тот самый, который выучил сорок нью-йоркских школьников читать слова, написанные красным мелом, втрое быстрее, чем написанные белым.

— Вот уж не знаю, как мой рецепт подействует на сорок нью-йоркских школьников, — ответил Сэм. — Но древние скифы отращивали с его помощью волосы за 450 лет до нашей эры. А 20 июня сего года с его помощью отросли волосы и у меня.

— Вы шутите?

— Нисколько.

— Эти волосы?

Сэм сконфузился.

— Я же не говорил, что вырастают хорошенькие кудряшки. Растут такие же волосы, какие у вас когда-то были. По-моему, это какое-то химическое соединение, стимулирующее гормональную активность.

Руфь со всех сторон оглядела макушку супруга.

— Сэм, у тебя больше нет лысины! — вскричала она. — На ней выросли волосы!

— Ну да! Что ж тут удивительного? — нетерпеливо отозвался Сэм. — Когда я рассказал тебе, что мне наконец удалось расшифровать скифский алфавит, ты просто-напросто зевнула от скуки.

Набриллиантиненный молодой человек даже взмок от нетерпения.

— Пожалуйста, побыстрее скажите мне, что это за рецепт!

— Это питье. Его принимают внутрь, — ответил Сэм. — В него входит кобылье молоко, трава, вероятно, та самая, которую древние греки называли моли, и белое вино. Думаю, что марка вина роли не играет.

Молодой человек, ухватив Сэма за рукав, тащил его куда-то в сторону. Руфь, не успев еще прийти в себя, последовала за ними.

— Растение! — тяжело дыша, произнес молодой человек и облизнул пересохшие губы. — Как оно там называется? То есть как мы его называем?

Сэм задумался.

— Боюсь, что не знаю. Никогда не был силен в ботанике.

Руфь издала громкий вздох облегчения.

— Слава богу! Сэм, ты простофиля! Тебя хотят одурачить.

— Знаете, такое маленькое растеньице с крохотными белыми цветочками, которые раскрываются по утрам. Его всегда рисуют на рекламе «Утренней радости». Растет оно повсюду.

На предостерегающие знаки жены Сэм не обращал ни малейшего внимания.

— Знаю, знаю, — расплываясь в улыбке, отвечал молодой человек; руки его еще дрожали.

— Моли — очень интересное растение, — продолжал Сэм, — древним оно заменяло успокоительные таблетки.

Но тут разговор был прерван глухим стуком — Руфь упала в обморок.

Сэм поднял ее и извинился перед собеседником.

— Боюсь, что вечер испорчен. Просто удивительно — как только дело доходит до эпиграфики, моя жена начинает нервничать. Но она впервые потеряла сознание, услышав разговор на эту тему.

Молодой человек вложил в рот успокоительную таблетку и глубоко засунул руки в карманы.

— Не возражаете, если я провожу вас?

— Что вы?! — ответил Сэм. — Так редко удается поговорить о моей работе. Хотите послушать, как мне удалось расшифровать скифский алфавит?

— Сгораю от нетерпения! — воскликнул молодой человек. Он подозвал такси и придержал дверцу, помогая Сэму втащить Руфь. — Но сначала — одна мелкая деталь. Кто еще знает об этом рецепте?

— Пока только вы да я. И Руфь, если она слушала наш разговор. Вы не представляете, до чего приятно найти человека, которого интересуют древние скифы.

Со стоном отчаяния Руфь приподнялась на сиденье.

— Ах, осел ты этакий! — принялась она отчитывать мужа. — Его интересует только твой рецепт. Неужели ты не соображаешь, что он стоит миллионы? А ты взял и отдал его просто так.

— Это верно? — в голосе Сэма впервые промелькнули нотки подозрения.

— Конечно, меня интересует средство для ращения волос. Но древние надписи меня тоже интересуют. Скажите, а много народу умеет читать на древнескифском?

— Вот видишь, его интересует эпиграфика, — с торжеством заявил Сэм. — Сейчас я расскажу, как мне удалось расшифровать…

— Я просто жажду услышать ваш рассказ. Но сначала скажите, у вас сохранился образчик этого снадобья?

— Да, почти половина молочной бутылки. Но почему оно вас так интересует? Вам-то оно не нужно. Лучше послушайте…

— Тогда глядите! — вскричал молодой человек, отбрасывая всякую гордость, и сорвал с головы парик. Даже в тусклом свете кабины было видно, что он не так уж и молод.

— А, ну что ж, зайдите к нам, я дам вам глоточек, — ответил Сэм. Он помог Руфи выбраться из такси. От бессильной ярости она еле двигалась.

— Так вот, предчувствие, что я напал на верный след, появилось у меня, когда мне удалось раздобыть фотокопию наскальной надписи с вырезанным под ней изображением царя персов. Под рисунком была коротенькая подпись. Она могла означать множество имен: Дарий, Ксеркс, Артаксеркс…

— Не говори ему, Сэм, — простонала Руфь, падая в подставленное мужем кресло, — может, еще не поздно…

— Не будь смешной, дорогая. Моя статья уже принята к печати. Так вот, царя звали Ксеркс…

— Да, нет же. Средство для волос…

— Совсем забыл о нем, — ответил Сэм, доставая молочную бутылочку. — Не знаю только, насколько она чистая. Боюсь, Руфь не слишком тщательно их отмывает. Но насморка у меня нет…

— Меньше всего меня тревожат микробы, — отозвался набриллиантиненный мужчина, — мне бы только донести ее до рта.

Он обернул ладонь платком, но руки его так тряслись, что он боялся выронить бутылку.

— Сколько надо ждать, пока оно подействует?

— Около часа. До первой щетины. Сами волосы будут расти дольше.

Набриллиантиненный мужчина посмотрел на часы, глубоко вздохнул и уселся на диван.

— А теперь расскажите, как вы расшифровали скифский алфавит?

— С превеликим удовольствием! — отозвался Сэм и подал гостю аппарат для чтения микрофильмов. — Взгляните вот сюда. Вы, вероятно, думаете, что под рисунком высечено персидское имя в скифском произношении?

— Именно так я и думаю, — ответил бывший молодой человек, проведя дрожащей рукой по гладкой, как бильярдный шар, голове, — разумеется, персидское. Какое же еще?

— Вот и нет! — торжествующе воскликнул Сэм. — Если хотите, можете сами попробовать. Ничего не получится.

— Тогда я и пробовать не буду. Что же вы сделали? — он не мог оторвать взгляда от циферблата часов.

— Разве не ясно? Я взял древнегреческий вариант этого имени. И тут мне повезло! У меня оказался ключ к скифскому алфавиту.

— Потрясающе! — отозвался мужчина и начал расхаживать по комнате. — Извините, но от волнения я не в силах усидеть. Нервы ни к черту не годятся.

— Когда мне впервые удалось прочитать скифскую надпись, я чувствовал себя точно так, как и вы, — восторженно ответил Сэм. — Всю ночь глаз не мог сомкнуть. Есть от чего прийти в волнение!

— Знаете, мне кажется, у меня волосы на голове шевелятся.

— Верно, — согласился Сэм, — просто трепет охватывает, когда читаешь надпись, которая в течение стольких столетий была погребена! Прекрасно вас понимаю.

Руфь, перед этим скрывшаяся в спальне, вернулась в гостиную, держа в обеих руках по чемодану.

— Сэм, я ухожу от тебя. Сил моих нет глядеть на все это.

— Нет, Руфь, ты меня не бросишь. Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Лучше я брошу эпиграфику. Теперь, когда я расшифровал скифский алфавит, я завершил труд, начатый пятнадцать лет назад. Хватит с меня древних надписей. Что ты скажешь на это, моя дорогая?

— Сэм, этот лысый мошенник прикарманит твой рецепт и заработает на нем пять миллионов долларов, а мы с тобой и гроша ломаного не получим. Ты ведь даже не знаешь его имени.

На лице у гостя появилось выражение уязвленной честности.

— Мадам, меня зовут Чак Бредфорд, — ласково произнес он. — Я не собираюсь красть рецепт вашего супруга. Напротив, я хочу ему помочь. В таких делах необходимо коллективное мышление. Вместе с ним мы…

— Вместе? Как бы не так! Я вам не позволю заработать миллион долларов на нашей идее!

— Я уже знаю рецепт.

— Тогда возьмите заодно и гранки, — сказал Сэм. — Но они еще будут мне нужны.

— Только взгляну на способ приготовления, — сказал Чак и принялся лихорадочно списывать рецепт в записную книжку. Затем, отбросив всякий стыд, он схватил бутылку с эликсиром — и был таков.

Всю следующую неделю Руфь не выходила из дому, не включала радио и не смотрела телевизор. От рекламы нигде не было спасения. «„Шевелюра“ гарантирует шевелюру! Не просто чуть больше волос! Не просто чуть меньше лысины! Те же волосы, что росли у вас когда-то! Волосы вашей ослепительной юности!»

К концу недели от «Шевелюры» пришел чек на тысячу долларов. Руфь изодрала бы его в мелкие клочки, но теперь у нее уже не было сомнений, что скоро и впрямь появится маленький, и это ее остановило.

— Вот она, наша доля от эликсирных барышей, — плакала она, размахивая чеком под самым носом у Сэма.

— Вполне приличная сумма, — отвечал довольный Сэм.

— Ты — невозможный человек. Да знаешь ли ты, сколько они заработали на этом деле?

— Меня не интересуют чужие заработки.

— Ну попадись мне только этот Чак Бредфорд, — сказала Руфь, скрипнув зубами, — уж я ему…

В дверь позвонили. Вошел Чак.

— Не надо, Руфь, — попросил Сэм, — боюсь, он этого не вынесет. Он похож на… — Сэм замялся, подбирая слова.

Чак и в самом деле выглядел ужасно. Вновь отросшие волосы жалко свисали на его замученное и осунувшееся лицо.

— …На паршивого побитого пса, — докончила вместо мужа Руфь. — Ну и нервы же у вас, Чак Бредфорд! Сначала вы нас обжулили, а теперь набрались наглости и заявились в гости?!

— Нервы? — простонал Чак. Он упал на стул и обхватил голову руками. — У меня больше нет нервов. Они полопались от перенапряжения. Сэм, со времени Нерона мир не знал таких ужасов.

— О чем вы толкуете? — подозрительно спросила Руфь.

— Не притворяйтесь! Вы были с ним заодно.

— В чем дело?

— Нечего, нечего, — сказал Чак, — вы меня впутали в эту историю, вы и выпутывайте.

— Неполадки с эликсиром? — спросил Сэм с еще более кротким, чем обычно, видом.

— Провалиться мне на этом месте, если это не так.

— Этого я опасался.

— В чем дело? — повторила Руфь. — Никогда мне ничего не рассказывают. Ваши волосы, Чак, в полном порядке.

— Да, мои-то волосы, черт бы их драл, в порядке, — простонал Чак. — Я рву их целыми прядями, а они отрастают заново. У всех, кто пил из бутылки Сэма, отросли волосы. Столько волос, сколько душе угодно. И ничего с ними не делается. Беда в другом.

— Ближе к делу, — потребовала Руфь, — выкладывайте, что там у вас?

— Мы не потеряли даром ни одной секунды, — продолжал Чак, не обращая на нее внимания, — через несколько часов производство закрутилось на полную катушку. Не дней, слышите, а часов! Упаковка, реклама — все шло как по маслу. А как раскупали этот эликсир! О, как его раскупали! В магазинах, аптеках, супермаркетах, в уличных киосках, у продавцов сосисок, всюду. Догадайтесь, чем же все кончилось?

— Чем? — взвизгнула Руфь.

— В первую неделю волосы отрастают, а затем выпадают начисто. И не только новые волосы, но и старые тоже. Вот что я вам скажу: если не принять срочных мер, то скоро нельзя будет отличить Бродвей от бильярдного стола. А теперь угадайте, кого в этом обвиняют? Меня! Слышите, меня!

Руфь хохотала, пока у нее из глаз не потекли слезы.

— Сэм, вы обязаны мне помочь, — продолжал Чак, ухватив его за лацканы пиджака. — Это ваш долг. Чего вы намешали в свое снадобье, кроме того, что в рецепте?

— Ничего, — отвечал Сэм, деликатно высвобождая лацканы. — Абсолютно ничего. Только то, что написано. Кобылье молоко, моли и белое вино.

— Так почему после вашего снадобья волосы отрастают, а после нашего — выпадают?

— Суть не в том, из чего вы делаете, — заметил Сэм, — а как вы делаете. Очевидно, у вас неверная технология.

— Но мы в точности следовали рецепту, Сэм. В точности.

— В том-то и беда. У вас неверный рецепт.

— Ах, так вы нарочно подсунули нам фальшивый рецепт?

— Ну, вот еще! — возмутился Сэм. — Если я что-то делаю, то делаю, как надо. Мой покойный папочка всегда говорил: сынок, коли уж берешься за дело, так делай на совесть.

— Это прямо пытка какая-то, — застонал Чак, — лучше уж загоняйте мне под ногти иголки. Так и знайте, если вы немедленно не объяснитесь, я выброшусь в окно.

— В рукописи, которую я отослал в эпиграфический журнал, ошибок не было. Но в гранках была опечатка. Я тут ни при чем.

— О боже, а ведь я пришел к вам просто от отчаяния, — сказал Чак, — у меня и в мыслях не было, что вам известно, в чем дело. Наши химики работают день и ночь. В ближайшие год-два они, вероятно, во всем разберутся, но мы не можем ждать. Я не могу ждать так долго. Меня линчуют. Сэм, где опечатка?

Сэм повернулся к аппарату для чтения микрофильмов и принялся делать заметки на больших карточках из плотной бумаги.

— А вот этого я вам не скажу.

— Знаете и не хотите сказать?

— А с какой стати?

— Ну вот, наконец пошел деловой разговор, — сказал Чак, вырывая у него из рук аппарат. — Сколько? Пять тысяч? Десять? К черту! Мои нервы не выдержат! Хотите миллион? Берите! Где опечатка?

Сэм забрал аппарат и принялся за чтение.

— Мой папочка всегда говорил, — рассеянно заметил он, — сынок, не в деньгах счастье.

— Послушай, Сэм! — вскричала Руфь, вырывая аппарат. — Миллион долларов!

— Сколько вы хотите? — спросил Чак, бледный, словно только что сорванный шампиньон.

— Мой папочка всегда говорил…

— Не надо! — взмолился Чак. — Согласен. Для вас, псих вы этакий, счастье — не в деньгах. Мы раздобудем вам что-нибудь еще. Что вам надо для счастья?

— Что ж… — задумчиво пробормотал Сэм. В комнате стало тихо. Последовала долгая пауза. — Для счастья мне нужна эпиграфика.

— Мы раздобудем столько эпиграфики, сколько вашей душе угодно, — отвечал Чак, тяжело дыша. — Тонны эпиграфики. Мили эпиграфики. Как бы она там ни продавалась.

— Ничего не выйдет, — ответил Сэм, — ее не так уж много, а вся, что есть, бесплатно.

— Неужели в целом свете нет ничего, что бы вам хотелось? — спросил Чак. — Что угодно, лишь бы вы обменяли это на опечатку.

Сэм долго думал.

— Есть кое-что. Но вы не сможете этого сделать.

— «Шевелюра» может все. За правильный рецепт «Шевелюра» человечьи души продаст дьяволу. Чего вы хотите?

— Боюсь, вам это покажется глупым.

— Не покажется, ей-богу, Сэм, не покажется. — Чак снова ухватил его за лацканы пиджака. — Ничто на свете не покажется мне глупым. Просите что угодно. Чего вы хотите? Отрубить голову Статуе свободы? Привязать козла на верхушке памятника Вашингтону? Вырвать страницу из библии Гутенберга? Выкладывайте, чего вы хотите!

— А смеяться надо мной вы не будете? — беспокойно осведомился Сэм.

— Я вообще больше не буду смеяться, — всхлипнул Чак.

— Хорошо. Мне хочется убедить жену, что не в деньгах счастье.

— Сэм, пусть он пишет контракт, — вскричала Руфь, — я соглашусь с этим, не сходя с места. Позволь мне заняться деловой стороной.

— Руфь, ты говоришь неискренне, — укоризненно произнес Сэм, — ты собираешься продать им слово за миллион долларов. Значит, деньги для тебя важны.

Чак принялся грызть носовой платок.

— Не знаю, что тут делать? — вздохнул он. — Пригласить психолога? Или попробовать брошюры о сердечных заболеваниях? Руфь, вы читаете медицинские брошюрки?

— Ишь, какой умник выискался! — отозвалась Руфь. — Не стану я читать ваши брошюрки! У меня есть идея получше. Почему бы вам не убедить Сэма, что счастье — в деньгах?

— Мы и это попробуем, — ответил Чак, — а еще будем искать опечатку. Может, нам повезет.

— А что там было в рецепте? — спросила Руфь.

— Эти слова вытравлены кислотой на дне моего сердца, — ответил Чак. — «На рассвете обрезать пучок моли. Отварить хорошенько в парном кобыльем молоке. Влить нарядное количество белого вина. Выпить». Вот и все.

— Что ж, посмотрим, — задумчиво проговорила Руфь, — если я отыщу опечатку, вы купите ее у меня?

— Да! И мы тоже будем ее искать, — отвечал Чак, дрожа, словно в лихорадке, — хотя мы пробовали все. Мы клали эту траву сырой, слегка обваренной и разваренной полностью. Мы ее пекли, жарили, сушили, коптили и вялили на солнце. Мы перепробовали все дозы каждого ингредиента.

— Дозировка и способ приготовления не играют столь большой роли, — с дразнящим спокойствием заметил Сэм, — стоит ли так себя утруждать?

Руфь и Чак принялись бормотать:

— Нарезать пучок моли?

— Отрезать?

— Прирезать?

— Зарезать?

— К черту! — сказал Чак. — Вздор какой-то. Надо пригласить специалистов.

— Здесь вам специалисты не помогут! — заявила Руфь. — Лучше дайте мне кругленькую сумму. Когда Сэм увидит, что я с ней сделаю, он изменит свое решение.

— Там видно будет, — ответил Чак, — пусть мой мозговой трест поломает над этим голову.

С этими словами он вылетел за дверь и скатился вниз по лестнице.

Сэм провел вечер, склонившись, как обычно, над аппаратом для чтения микрофильмов. Руфь бормотала под нос: «Разрезать пучок травы? Вылить изрядное количество белого вина? Пока эта история не кончится, я глаз не сомкну».

Она даже не подозревала, насколько пророческими окажутся эти слова.

На следующий день в гости к Сэму явилась картинка из рекламного календаря. О таких картинках жены говорят: «Милый, это даже не искусство. В жизни у женщин не бывает таких фигур». Но у посетительницы была именно такая фигура.

Узкой нежной ручкой гостья откинула роскошные золотые волосы и улыбнулась.

— Можно, я сниму накидку?

— Не стоит, — ответила Руфь, кидая испепеляющие взгляды на вечернее платье, которое открывало спину и почти ничего не прикрывало спереди. — Впрочем, валяйте. Вас, конечно, прислала «Шевелюра» — показать, что можно купить за деньги?

— Ах, что вы! — ответила девица и, не обращая больше внимания на Руфь, придвинула свой стул к креслу Сэма.

— Сэм, зовите меня Деби. Меня, правда, прислала «Шевелюра». Но вовсе не за тем, о чем думает ваша жена.

Она ядовито покосилась на Руфь.

Сэм задумчиво посмотрел на нее.

— Деби, а вы не боитесь простудиться?

— Ах, что вы, Сэм, — рассмеялась Деби. — Я ведь так молода. Кровь у меня горячая. Но как ужасно мило, что вы такой заботливый!

— Зачем же вас прислали? — угрожающе осведомилась Руфь.

— Учиться, — еле слышно выдохнула девица прямо в шею Сэма. — «Шевелюра», натурально, заинтересовалась эпиграфикой. Только куда нашим ребятам до Сэма! Но мы решили в честь Сэма организовать исследовательский эпиграфический отдел. И вот я здесь, чтобы внимать наставнику у его ног.

Она преданно смотрела на Сэма.

— Не так уж я много знаю, — скромно ответил Сэм. — Но если вас серьезно интересует эпиграфика, я буду рад обучить вас нескольким фундаментальным правилам.

— Интересует? — вскричала девица. — Да я от эпиграфики без ума! Я чуть не на коленях умоляла послать именно меня! По-моему, на свете нет более потрясающего занятия, чем эпиграфика.

— Черта с два! — раздраженно заметила Руфь. — И как вам не противно притворяться?

— Простите, пожалуйста, мою жену, — попросил Сэм, — эпиграфика действует ей на нервы. Не знаю, почему этот предмет так ее раздражает?

— А я знаю, — сочувственно отозвалась Деби, — это удел всех мужчин с могучим интеллектом. Ваша жена вас не понимает.

— Это верно? — Сэм печально поглядел на жену. — Руфь, ты, правда, не понимаешь меня?

— Идиот несчастный! — ответила Руфь. — Эту особу прислали выведать твой секрет. И ее, и Чака эпиграфика интересует как прошлогодний снег. Посмотри на нее! Впрочем, нет, — тут же поправилась она, — не смотри! Лучше скажи ей, чтобы она отправлялась домой.

— Вы действительно пришли выведать мой секрет?

— Провалиться мне сквозь землю! Клянусь, положа руку на сердце, — отвечала Деби, возлагая руку на хорошо развитую часть своей фигуры, — можете отослать меня домой, если я хоть заикнусь об этой опечатке.

— Справедливо, — ответил Сэм, кидая удовлетворенный взгляд на жену. — Ну что ж, приступим.

— Приступим, — ответила Деби, придвигаясь еще ближе.

— Сэм, я не выдержу! — вскричала Руфь.

— Дорогая, ты иди спать, — ответил Сэм, — я же знаю, что тебе это неинтересно.

— Да-да, — сладко улыбнулась Деби, — идите спать. Мы справимся сами.

— Вы-то справитесь, — ответила Руфь и хлопнула дверью.

Следующий день был воскресным. Руфь поднялась поздно, с заплаканными глазами. Она приготовила одну чашечку кофе, сварила одно яйцо и поджарила один ломтик хлеба. Когда Сэм, жадно нюхая воздух, вошел в кухню, Руфь включила приемник на полную мощность и продолжала есть под оглушительный аккомпанемент утренних новостей.

— Послушай! — вдруг воскликнула Руфь, забыв обиду и схватив мужа за руку. В голосе диктора слышалось возбуждение.

— Что творится за ланолиновым занавесом? Что происходит с волосами, выращенными «Шевелюрой»? Почему здание «Шевелюры» окружено вооруженной охраной? Слушайте полный отчет в нашем вечернем выпуске… Молния! Только что трое лысых мужчин в серых фланелевых костюмах пытались линчевать манхэттенского парикмахера.

— Прекрасно! — злорадно сказала Руфь. — Пусть Чак Бредфорд знает — жуликов ждет расплата.

В дверь позвонили.

В комнату вломился воровато оглядывающийся Чак.

— Легок на помине, — с мягкой укоризной сказал Сэм.

— За мной гонятся!

— Рада слышать! — прокомментировала Руфь. — Веревка за мой счет.

— Врезать пучком травы? — спросил Чак без особой надежды в голосе.

— Если угодно, но это вам не поможет, — ответил Сэм и вышел.

В дверь снова позвонили.

— Разве его нет дома? — разочарованно произнесла Деби. — А он обещал показать мне свою коллекцию античных монет.

— Прощайте, — отрезала Руфь, при помощи хорошего толчка выставляя Деби за дверь. Затем она повернулась к Чаку.

— Ваша взяла! Я собиралась еще немного выждать и полюбоваться, как вас линчуют. Но я должна спасти Сэма от этой женщины. Пишите контракт, и я сообщу вам правильную формулу.

— Значит, вы все-таки знали ее?

— Нет. Но прошлой ночью у меня было достаточно времени для размышлений. Мне пришло в голову, что у Сэма должна была сохраниться машинописная копия его статьи. Я поискала и нашла ее.

— Зовите соседей в свидетели, — сказал Чак, — а я тем временем составлю контракт.

Сэм отсутствовал большую часть дня. Когда он вернулся, Деби сидела на диванчике, а Руфь в кресле. Обе женщины упорно не замечали друг друга.

— Она не хочет уходить, — сказала Руфь.

— А с какой стати? — отозвалась Деби, ослепительно улыбаясь Сэму.

— А с такой, что «Шевелюра» уже получила то, что хотела. В ваших услугах, милочка, больше не нуждаются.

— Сэм, вы тоже хотите, чтобы я ушла?

— Теперь она охотится за твоими деньгами!

— Какие деньги? Что все это значит? И где обед?

— Я нашла копию твоей статьи и продала ее Чаку. И все равно никак не могу отделаться от этой девки. — Руфь была не в силах сдержать слезы. — Ты меня больше не любишь, — всхлипнула она.

— Конечно, люблю, дорогая.

— Ну, так скоро разлюбишь. Скажи ей — пусть убирается.

— Нельзя быть таким невежливым. Но почему она считает, будто у меня есть деньги?

— Я же тебе сказала. Я продала «Шевелюре» опечатку.

— Чтобы Деби больше не приходила? Не ради денег?

— Не могла же я продать ее бесплатно. Но больше всего мне хотелось избавиться от Деби.

— Дорогая, хоть ты поступила необдуманно, но твои побуждения не были корыстными. А что, если мы вообще ничего на этом не заработаем?

— Чудесно! Тогда и проблем никаких не будет.

— Что это значит? — спросила Деби. Ее наивность несколько поблекла.

— Я передал, правильный перевод скифского рецепта Правительству. Руфь, ты не имела права его продавать. Это общественная собственность. За 450 лет до нашей эры не существовало патентов. Я только перевел его.

— Но ведь у Руфи контракт! — вскричала Деби.

— Не стоящий бумаги, на которой он написан.

— Так денег нет? — спросила Деби.

— Нет.

— Тогда и Деби нет, — промолвила она и испарилась, как снежинка со знойного лика пустыни.

— Дадут мне обедать? — спросил Сэм.

— Да, милый. Но скажи, почему надо «облизать пучок моли»?

— Не знаю. Должно быть, слюна содержит какие-то энзимы. Но поскольку эликсир потом варят, то процесс гигиеничен. А что у нас на…

— Опять мясной рулет, — со счастливой улыбкой ответила Руфь. — Обожаю мясной рулет. Ты был прав, Сэм. Не в деньгах счастье. Прости, что я продала опечатку. Я больше не буду поступать тебе наперекор. Дело в том, — и тут она потупила глаза, — что я тебя люблю.

Перевод с английского Ю. Эстрина


Адольфо Биой КАСАРЕС
ВСТРЕЧА

Словно собираясь куда-то, Альмейда надел синий костюм. Стоя перед зеркалом, завязал безупречным узлом галстук, который надевал только по торжественным случаям, и скрепил его зажимом в форме подковы. Резная деревянная рама придавала овалу зеркала таинственную и печальную глубину. «Таким вот и останусь, — подумал он, — на фотографии где-нибудь в спальне Кармен, на столике между ее портретом в манильской шали и фотографией ее племянника, голенького малыша на подушке».

Он услышал за спиной шорох и, обернувшись, увидел, как кто-то просовывает под дверь письмо. «А любопытства я, оказывается, еще не потерял», — с иронией подумал он, вскрывая конверт. Это был счет от портного. «Ну, уж это не повод для того, чтобы отложить самоубийство!»

И, как бы желая в последний раз проверить себя, подумал, глядя на свое отражение в зеркале: осталось ли для него в жизни что-нибудь привлекательное? Из того, что сразу пришло на ум, он выбрал только запах поджаренного хлеба и танго «Дождливой ночью». Обязательно надо было вспомнить что-то третье — он был суеверен. Напряг память и начал перебирать все, что приходило на ум, сначала без системы, потом в определенном порядке: люди («Лучше обойти стороной»), его давнишние привычки («Кто не осточертеет себе со всеми этими маниями?»), театр на Авенида де Майо; бильярд в центре, холостяцкие вечеринки, затягивавшиеся далеко за полночь, с сальными разговорчиками и анекдотами, обычно в каком-нибудь из ресторанов галереи Дель Онсе; летние сиесты в лесу близ Ла Платы; книги, в свое время доставлявшие ему столько удовольствия, вроде фантастики — рассказов о машине времени, в которой человек переносится в будущее, а оно оказывается весьма безрадостным. Где же он видел эти книги? Вероятно, в доме у Кармен или у одного из ее маленьких племянников, которым она сразу отдавала их, словно книги эти жгли ей руки.

Вдруг он вспомнил о грузовике, очертаниями напоминавшем белого медведя. Это было давно, еще в детстве. Грузовик принадлежал торговцам пушниной, и Альмейда, когда впервые увидел его, онемел. «Ну, вот и третий!» — обрадовался он, но сразу подумал: «Что из этого?» Попрежнему не отрывая глаз от зеркала, протянул руку, чтобы взять со стола револьвер, через мгновение бросил взгляд на стол и заметил там газету. Или, лучше сказать, заметил в ней объявление в черной рамке (как прежде печатали в провинциальных газетах объявления о смерти):

«Вы считаете, что жизнь загнала вас в тупик, что все против вас и у вас нет выхода, кроме самоубийства? Если вам нечего терять, приходите к нам». «Будто обо мне, — подумал он, — как раз мой случай».

Блажен тот, кто может свалить свою вину на ближнего; увы, у него такой возможности нет. Почему он не поговорил с Кармен, не внес во все ясность, как ему советовал этот левша Хоакин из «Тридцати трех»? Внести ясность! Несбыточная мечта! Кармен говорила: «Можешь во всем на меня положиться». Прекрасная, с нежными, тонкими чертами, всегда победоносно улыбающаяся Кармен, крошечная, но сложенная так пропорционально, что никому никогда не пришло бы в голову назвать ее карлицей, всегда, какую бы дверь он ни открыл, неизменно появлялась из-за нее и преграждала ему путь, легкая, как взмах веера, грациозная, как куколка… Альмейда решительно протянул руку за револьвером — ив этот миг здание содрогнулось от грохота. Он вспомнил: сегодня отдают последние почести скончавшемуся генералу. Пушечный залп словно предостерегал его от опрометчивых поступков, и он отложил револьвер, чтобы еще раз перечитать объявление. Он пробежал его глазами, ни на что особенно не рассчитывая, но когда дошел до номера телефона и до призыва:

«Звоните нам безотлагательно!», сказал себе: «А может, и в самом деле попробовать?» И просто из любопытствапосмотреть, не предложит ли ему жизнь в эти роковые для него минуты что-то необычное, — позвонил. Ему сразу ответили.

— Хотите договориться о встрече? — спросил усталый, спокойный мужской голос. — На этой неделе я занят… разве только вы придете прямо сейчас.

— Сейчас?.. Я могу, — заикаясь, проговорил он.

— Записывайте.

— Минутку.

— Авенида де Майо… — начал диктовать голос. Альмейда записал номер дома, этаж.

— Готово.

— Если не хотите ждать, не задерживайтесь, пожалуйста.

Он взял часы, монеты, лежавшие в пепельнице, кольцо для ключей, подаренные ему Кармен, и, наводя порядок на письменном столе, увидел свою чековую книжку. «Возьму и ее, — решил он. — Умирать, так хоть заплатив долг портному». Мастерская как раз была ему по пути.

Внизу его остановил почтительно-важный портье.

— Сеньорита Кармен оставила для вас конверт, — сказал он Альмейде. — Сейчас я вам его дам.

— Дадите потом, когда я вернусь.

Не успел портье рта раскрыть, как Альмейда уже шагал по улице. Когда он вошел в мастерскую, портной спросил его:

— Показать вам красивый материал?

— Спасибо, мне ничего нового не нужно, — ответил он. — Я пришел только заплатить. Вас это удивляет?

— Нет, сеньор, меня уже ничем не удивишь.

Выйдя на улицу, он увидел свободное такси, взял его и подумал: «Пока мне везет».

Заговорил с водителем об объявлениях, которые печатают в газетах.

— Как, по-вашему, стоит их читать? — спросил Альмейда.

— Моя жена всегда их читает, и вы бы только посмотрели, как ловко она приспосабливает их к делу. Стоит мне пожаловаться, что в доме полно барахла, так она мигом затыкает мне рот фразой из объявлений: «Чтобы иметь, надо беречь», или чем-нибудь в этом роде. А потом напоминает, что благодаря объявлению купила мне электростатический пояс, который я ношу и по сей день…

Таксист был так увлечен своим монологом, что, выехав на Авенида де Майо, при виде потока автомобилей на улице был немало удивлен. Катастрофы он избежал каким-то чудом, а его собрат, уступая ему дорогу, врезался в автобус. Эпизод завершился скрежетом металла и звоном разбиваемого стекла.

Когда Альмейда вылез из машины, он почувствовал, что еле держится на ногах. Сперва салют в честь умершего военного, теперь дорожное происшествие — нет, это уж слишком! После такой встряски у него просто не осталось сил сегодня вечером нажать на спусковой крючок револьвера… Но, с другой стороны, если он доживет до вечера, ему придется снова встретиться с Кармен.

В двенадцать ноль-ноль он уже разыскивал на Авенида де Майо дом, номер которого записал по телефону. Оказалось, что это совсем рядом с театром. «Как в насмешку, — подумал он, — все те же давно знакомые места. Надо вернуться домой». Нет, уж раз пришел, лучше узнать, что ему предложат.

Альмейда поднялся на пятый этаж и на медной дощечке, в которой ему почудилось что-то траурное, прочитал: «Доктор Эдмундо Скотто». Он вошел, и девушка в белом халате провела его в приемную или кабинет, где стен не было видно за книжными полками. За письменным столом, на котором рядом с огромными кипами бумаг виднелась чашка кофе с молоком, сидел старичок в пыльнике. Жуя, он сказал;

— Жду вас. Я доктор Скотто.

Прежде всего бросалось в глаза, что он совсем крохотный («Прямо как Кармен», — подумал Альмейда), но кроме того, он был очень худой и с нездоровым цветом лица.

— Я прочитал ваше объявление, и…

— Простите, что не угощаю вас, — перебил его доктор Скотто. — За кофе надо посылать в молочную на углу, но пройдет бог знает сколько времени, прежде чем его принесут.

На стене над головой врача висела темная картина, где был изображен не то Харон с пассажиром в лодке, не то гондольер, перевозящий больного или мертвеца по каналу в Венеции.

— Я пришел по объявлению, — сказал Альмейда.

— Вы извините меня, если я буду есть? — спросил доктор, отрезая себе кусок хлеба и обмакивая его в кофе. — Говорите, пожалуйста. Расскажите, что с вами.

— Это еще зачем? — огрызнулся Альмейда с необъяснимым раздражением, подогреваемым, быть может, тщедушностью доктора. — Вы даете, скажем прямо, до странности загадочное объявление, я (правда, не питая никаких иллюзий) прихожу к вам в приемную, и теперь вы мне говорите, что я еще должен вам давать объяснения!

Доктор Скотто сначала вытер платком мокрые от кофе усы, потом вытер лоб, вздохнул, раскрыл было рот, чтобы заговорить, но, увидев на подносе печенье в форме полумесяца, обмакнул его в кофе и стал есть. Наконец он заговорил:

— Я врач, а вы — мой больной.

— Я не болен.

— Врач, прежде чем назначить лечение, выслушивает больного.

— В своем объявлении вы сами ясно описали мое состояние. Что еще вы надеетесь от меня услышать?

Неожиданно встревожившись, врач спросил:

— Надеюсь, не денежные затруднения?

— Нет, другое. Женщина.

— Женщина? — Доктор Скотто моментально оживился. — Женщина, которая вас не любит?

— Женщина, которая меня любит.

— Тогда позвольте мне рекомендовать вам психоаналитика, — он стал писать на бланке рецепта имя и адрес, — чтобы вы не упустили единственной возможности быть счастливым, которая есть у нас в этом мире: возможности создать и упрочить семью.

— Я вас правильно понял? — медленно вставая, спросил Альмейда.

— Ну, не надо так, — и доктор, как-то съежившись, посмотрел на него. — Настолько… серьезно?

— Описать невозможно. Если я сейчас жив, так только потому, что прочитал в газете ваше объявление.

— У вас нет возможности укрыться на месяц у кого-нибудь из друзей? Время все улаживает.

— У меня есть друг, который без конца повторяет именно эту фразу, но ни вы, ни он не знаете Кармен.

— Кого? — спросил доктор, приставив ладонь к уху.

— Неважно, доктор. Если вам нечего мне предложить, я вернусь домой.

— «Время все улаживает» — неопровержимая истина, которая лежит в основе моей системы. Ближе к делу, мой дорогой сеньор: я вас усыпляю и замораживаю. Лет через пятьдесят или сто вы просыпаетесь — положение изменилось, горизонт чист. Подчеркиваю, правда, что в этом случае вы навсегда теряете свою пару. Ну-ну, не морщитесь, я ведь ничего вам не навязываю. Более того: чтобы доказать свое желание с вами сотрудничать, хочу упомянуть об одном из преимуществ моего метода замораживания во сне, которое вы, с вашим живым и пытливым умом, наверняка оцените. Я имею в виду возможность путешествовать во времени, узнать будущее.

— Это меня устраивает. Согласен проснуться через сто лет, если вы меня вот сейчас же, безотлагательно заморозите.

— Не торопитесь, сначала мы должны тщательно вас обследовать. Могу порекомендовать солидную лабораторию, где вам сделают все необходимые анализы и рентгеноснимки. Я должен убедиться, что вы здоровы.

Ассистент доктора провел его в небольшой кабинет и начал прослушивать. Альмейда старался сохранять спокойствие. «Если я не буду держать себя в руках, — подумал он, — они найдут у меня бог знает какие болезни». Чтобы успокоиться, он начал думать о зеленых лугах и деревьях — это ему всегда помогало.

Измеряя кровяное давление, ассистент доктора спросил:

— Какая у вас профессия?

— Преподаю в университете историю, — ответил Альмейда. — Древнюю, новую и новейшую.

— И теперь сможете добавить к этому будущую, — сказал ассистент. — Ведь, насколько я понимаю, вы собираетесь одним махом перескочить сразу в следующее столетие.

— Не ради того, чтобы увидеть будущее, а чтобы бежать от настоящего.

Его провели в другую комнату и уложили на стол. Доктор Скотто, ассистент и три медсестры стали вокруг. Перед тем как уснуть, он взглянул на календарь, висевший на стене слева, и подумал, что 13 сентября 1989 года пустился в самую странную авантюру в своей жизни.

Ему снилось, что он скользит вниз по заснеженному склону, а потом идет по узкой тропинке ко входу в какую-то пещеру; оттуда, из темноты, до него донесся смех.

— Я не сплю, — сказал он, словно оправдываясь, — и я не знаю ничего ни про какую лесную красавицу.

Около него стояли двое мужчин и девушка. Он сразу задал себе вопрос: говорили они о лесной красавице или же это ему приснилось?

— В ногах покалывает? — заговорил один из мужчин.

— А в пальцах рук? — обратился к нему — другой.

— Дать вам одеяло? — спросила девушка.

Они склонились над ним. Попытавшись подняться, он увидел на стене за их головами календарь — и в безутешном отчаянии упал на подушку.

— Спокойно, спокойно, — проворковала девушка.

— Слабость? — спросил один из мужчин.

— Тошнота? Головокружение? — спросил другой.

Отвечать он не стал. Или просто подвергли испытанию его решимость, или, еще хуже, эксперимент провалился: на календаре по-прежнему стояло 13 сентября.

— Мне нужно поговорить с доктором Скотто, — сказал он, не скрывая подавленности.

— Это я, — сказал один из незнакомцев.

— Нет, вы не доктор Скотто, — запротестовал Альмейда.

Вдруг он засомневался: с какой стороны, слева или справа от него, висел календарь, когда он засыпал? Сейчас календарь висел слева.

— Я хочу встать, — сказал он.

Альмейда поднялся на ноги и, отстранив незнакомца, сделал несколько неуверенных шагов по направлению к стене. И там, на календаре, прочитал дату: 13 сентября 2089 года. В это невозможно было поверить, но он действительно проспал сто лет!

Альмейда попросил зеркало и увидел, что его лицо бледнее обычного и борода немного отросла, но вообще он такой же, какой всегда. Однако он еще не был уверен до конца, что над ним не подшутили.

— А сейчас мы что-то выпьем, — сказала девушка, подавая ему чашку молока.

— Залпом, — сказал один из мужчин.

То, что он принял за молоко, оказалось чем-то совсем другим, по вкусу напоминающим нефть.

— Ну вот, первую чашку выпили, — сказал другой.

— Прежде чем приняться за вторую, вам лучше немного отдохнуть в комнате рядом, — сказала девушка.

— А потом мы побеседуем, — сказал один из мужчин.

— Надо вас подготовить, — сказал другой.

— Предупредить вас, — вставила девушка, — о том, что вам предстоит увидеть на улице.

— Вы еще к этому не готовы. Сначала вам лучше немного подкрепить свои силы, — сказал один из мужчин.

— А пока пройдите в соседнюю комнату, — сказал другой.

Девушка открыла дверь, но тут же повернулась к ним:

— Комната занята.

— Я знаю, — отозвался один из мужчин. — Они современники. Пусть поговорят, вреда не будет.

— Идите, — сказал Альмейде другой.

Он шагнул и остановился в дверях. Наверно, он еще спит. А если не спит, то как могло случиться, что посреди комнаты стоит и лучезарно улыбается ему…

После долгой паузы Альмейда проговорил, заикаясь:

— Н-не ожидал…

— Зачем ты скрываешь от меня свою любовь? — спросила Кармен, как всегда непринужденная и уверенная в себе. — Я написала это ужасное письмо, поддавшись настроению, в дурную минуту… Не знаю, как это описать тебе. У меня было чувство, что я задыхаюсь, что я больше не выдержу. Подумала даже о самоубийстве (какой ужас!) и тут увидела объявление доктора Скотто, пошла к нему и уговорила меня усыпить, и тогда оставила тебе это жуткое письмо, и ты прочитал его — и не рассердился, простил меня, захотел заснуть одновременно со мной, подумай только, мы спали вместе, любовь моя, и теперь ты убедился сам, как права я была, когда говорила: «Ты можешь во всем на меня положиться!».

Перевод с испанского Р. Рыбкина


Джек ВОДХЕМС
НЕ ТОТ КРОЛИК

Париж

Принимающая расслабилась в колыбели, отсоединив свое сознание от памяти и от посторонних мыслей. Она устремила пристальный взгляд в пустую приемную камеру, воспринимая ее во всех мельчайших подробностях, не допуская в свое сознание ничего, кроме непосредственных впечатлений. Она перестала думать и о прошлом, и о будущем — ощущала только настоящее, данную секунду, свое существование именно тут, в этом месте, именно сейчас, в этот миг.

И как раз вовремя. Отправляющая Внешней станции СВ Б ВИСИ была уже готова.

Принимающая плавно включила усилитель — слабая эмиссия ее мозга была уловлена, удвоена, усилена в десять… в сто… в тысячу раз.

Напряженные поиски вовне, соприкосновение, нащупывание и обретение — два сознания соприкоснулись и слились, воспринимая одно и то же. Такие же стены, такая же температура воздуха, такая же колыбель и ярко горящая единица на фоне мрака. Только в камере отправляющей стоял молодой человек. Принимающая увидела его, перестала видеть, снова увидела, попыталась замкнуться на нем, воспринять мельчайшие подробности, удержать их, воссоздать его таким, какой он есть. И принимающая уже восприняла его, и отправляющая начала отключаться, как вдруг зеленая единица замерцала, обратилась в зеленую паутинку. Глаза принимающей расширились и на краткое мгновение увидели что-то странное. Она увидела…

Принимающая испустила душераздирающий вопль:

— А-а-а-а-а-а!

ТИГииИииг

Трансептор пораженно тырился в обменную камеру. Он всклочился в своей уютнице. То, что он увидел, просквозило его до самых скуджей. И к тому же это неведомое нечто испускало звуки! Невероятно, немыслимо!

Сначала едва заметно, затем с нарастающей энергией трансептор принялся дрожиться и скроклить, требуя извлечения.

Париж

В приемную камеру вбежали наиболее смелые из ассистентов, схватили полубесчувственную принимающую, вытащили ее из колыбели и, не разбирая дороги, так как почти все время испуганно оглядывались через плечо, вынесли ее наружу, после чего стремительно захлопнули и заперли дверь.

Эта спасательная операция потребовала поистине беззаветного мужества.

ТИГииИииг

Завороженные ужасом, они не могли оторваться от видеощели.

— Что это может быть такое? — с почтительным страхом спросил Ракт.

— Не знаю, — ошеломленно ответил Вок. — На моем веку мне довелось повидать немало жутких феноменов, но… это уж нечто совсем непостижимое! А ведь оно… оно… живое!

— Гу-аакх, гу-аакх! — еле слышно прошелестел Ракт. Оно… оно настолько безобразно, что я испытываю дурноту.

Вока тоже подташнивало.

— А оно, оно не может выбраться наружу, не правда ли? Мы же задраили камеру. Если оно вдруг вырвется…

— Не надо! — взмолился Ракт. — О такой возможности даже подумать жутко!

Вок взвился в буквальном смысле слова:

— Только бы охранители поскорее прибыли. Что могло их так задержать? Когда они нужны, их вечно нет на месте!

Париж

На другом конце Галактики в Главном управлении европейского отделения Интерсода (Интерсол Пситор — «Безопасный, верный, сверхскоростной и единственный способ использования Ней») люди примерно так же реагировали на то, что находились в камере. И они тоже были более чем озабочены случившимся.

Лайонел Тэнвик, недавно назначенный директор отдела перебросок Интерсола (европейское отделение), с некоторым трепетом смотрел на солдат в стальных касках, которые против двери приемной камеры «Г» устанавливали полевой бластер. Чуть поодаль стояли вооруженные до зубов полицейские.

Бойлен Гульц, брезгливо сморщившись, отвернулся от смотровой щели.

— Б-р-р! — он вытер руки о плащ. — Какая гнусная тварь! Откуда она взялась, как по-вашему?

— Не имею ни малейшего представления! — раздраженно ответил Тэнвик. (Ну, как он мог это знать?!) — Просто появилась, и все тут.

— Ах, так! Но ведь вы ожидали обычного пассажира? Просто человека, ведь так?

— Да.

— И он не прибыл?

— Нет.

Какие бессмысленные вопросы задают эти сыщики!

— А пункт отправления этот пассажир покинул?

— По-видимому, там тоже произошли какие-то неполадки, сказал Тэнвик. — Но по сведениям нашего центра связи этот пассажир отбыл из пункта отправления.

— А не мог ли он прибыть куда-нибудь еще? На какую-нибудь другую станцию?

— Мы учли такую возможность, но пока ни одна из наших станций ни о каком непредусмотренном прибытии еще не сообщала. — Тэнвик покачал головой. — Нет, он исчез.

— Гм-м, — протянул Бойлен и снова поглядел на тварь. — А как принимающая? Все еще бредит?

— Ей дали снотворное, — ответил Тэнвик. — Как вам известно, все они отличаются крайне высокой чувствительностью и восприимчивостью, и нервный шок, конечно, был очень силен. Я думаю, мадемуазель Буанетт еще не скоро придет в себя настолько, чтобы связно рассказать нам, что именно произошло…

ТИГииИииг

Вок Рукукукек был чрезвычайно взволнован.

— Он повторяет только одно слово: «Нет!» И его дергает! Ууусликетский координатор Содружества Космоотправлений («СКО-служба псимгновенных путешествий») раздраженно защелкал. — Трансепторы ведь чувствительны до отвращения!

Ракт Кокикуткик, старший расследователь отклонений от законов и правил, спросил:

— И вы не можете добиться от него никакого вразумительного объяснения?

— Он увидел, не поверил, а оно стало реальным и прибыло. Это мы узнали из его фиксатора. Тот факт, что ему удалось материализовать свое жуткое бредовое видение, его потряс. Разумеется, это естественно, — проворчал Вок, который за истекшие несколько часов уже настолько пришел в себя, что был способен рассуждать здраво.

— Не может ли это… существо быть плодом воображения трансептора? Скажем, подсознание вдруг спроецировало вовне дьявольский образ, таившийся в каких-то темных его глубинах?

Вок слегка отодвинулся от ближайшего сопла нацеленного, но еще не активизированного кольца и поглядел в видеощель.

— Нет, — сказал он. — Что бы это ни было, оно живое. Из чего следует, что оно должно обладать обменом веществ и внутренними системами, обслуживающими различные части его организма. А столь сложный и притом действующий аппарат никто не способен вообразить!

— Но если это только кажущийся феномен, продукт воображения…

— Нет, это не привидение, — перебил Вок. — Оно не менее реально, чем вы или я. — Он немножко потрещал. — Нет, по-видимому, нам следует признать, что произошла замена. А это означает…

Париж

— Возможно, это лишь новорожденный детеныш, — воинственно заявил секретарь министра по коммуникациям. — Возможно, оно с секунды на секунду начнет размножаться делением… или рассыплется на миллионы спор, заражая всю поверхность нашей родной Земли. Оно опасно. Его необходимо немедленно ликвидировать. Это следовало сделать сразу же, как только оно было обнаружено.

— Мы не знаем, что оно такое, — спокойно возразил Бойлен Гульц. — Пока оно не проявляло ни малейшей агрессивности. Наоборот, оно, по-видимому, в высшей степени боязливо и робко. Когда мы попробовали к нему приблизиться, оно отступало как могло. Судя по всему, оно не располагает никаким оружием, если не считать способности поднимать оглушительный шум.

— Притворство! Военная хитрость! — сердито фыркнул секретарь. — Оно гнусно до крайности. Какое-то противоестественное чудовище. Эта уродливая бесформенная тварь, наверное, обладает неведомыми нам способностями. Мы не имеем права рисковать. Была совершена ошибка, и ее необходимо немедленно исправить.

Бойлен твердо стоял на своем:

— Это существо, каково бы оно ни было, на мой взгляд, отнюдь не расположено завоевывать планеты.

— Ах, так вы за несколько часов успели стать специалистом по этому чудовищу, господин Гульц? — раздраженно осведомился секретарь. — Но будьте добры объяснить, на чем вы основываете свое заключение? — Он нахмурился. — Для подобного промедления найти извинения нельзя. Вы обязаны были принять меры немедленно, едва оно появилось. Если вам необходимо исследовать эту тварь, то исследуйте ее дохлую, когда она никому не будет опасна.

— Подобная мера была бы опрометчивой и непростительной, возразил Бойлен, на этот раз более резко. — Это существо боится нас гораздо больше, чем мы его.

— Неужели? А на основании чего вы делаете такой вывод? Вы, разумеется, с ним уже побеседовали? Или вы полагаетесь на свой обширный опыт во встречах такого рода?

Бойлен сдержался и ответил спокойно:

— Я умею различать проявления страха. Поведение этого существа вполне согласуется с предположением, что оно насмерть перепугано. Оно пятилось от нас, оно испускало звуки, в которых явно слышался ужас, оно не пыталось нападать, а я, догадываясь, какой паникой оно охвачено, не пытался приблизиться к нему, чтобы не спровоцировать его на активное сопротивление, после чего мы вынуждены были бы прибегнуть к силе, что было бы по меньшей мере неблагородно.

— Неблагородно? Вы так на это смотрите? Вы, господин Гульц, по-видимому, совершенно серьезно ждете, что мы будем руководствоваться капризами вашей интуиции, — секретарь все больше терял власть над собой. — Если бы вы встретили эту тварь в темном переулке, вы убили бы ее на месте без малейших колебаний. Вы сразу же распознали бы в ней подлинное воплощение зла и коварства. Ведь так? Так почему же сейчас вы не хотите признать этого?

— Потому что наша встреча произошла при других обстоятельствах. Не в темном переулке, а на трансприемной станции Интерсола. Паническая поспешность с нашей стороны не нужна и непростительна.

Секретарь был оскорблен.

— Это не паника, а здравый смысл, — объявил он. — Вполне возможно, что ваша тварь воплощает самую страшную из опасностей, когда-либо угрожавших человечеству.

— Но вполне возможно и многое другое, — решительно ответил Бойлен. — Территория станции вам не подчинена. Интерсол — международная организация, и я здесь его полномочный представитель. Ответственность лежит на мне, и если вы не согласны с моим решением, вам придется обжаловать его в Арбитражном совете. А существо пока находится в приемной камере, где оно еще никому не причинило зла, следовательно, не причинит и в дальнейшем…

ТИГииИииг

— Гнуснейшее уродство, — объявил Вок Рукукукек, глядя в видеощель, — и тем не менее в нем как будто есть свои принципы и закономерности, которые пробуждают своего рода болезненное любопытство.

— Не кажется ли вам, что именно в этом и заключается его сила? — с тревогой осведомился Ракт Кокикуткик. — Вдруг оно излучает энергию, которая подчиняет сознание и истощает его, принуждая искать четкое объяснение тому, что на самом деле лежит за гранью вероятного?

Вок скрежещуще зашелестел.

— Нет! Вы воскрешаете первобытные суеверия! — язвительно заметил он. — Животное это фантастически безобразно, но чем больше я в него всматриваюсь, тем меньше отвращения испытываю. Мы можем предположить, что перед нами — какая-то форма разумной жизни, а в этом случае, Ракт, разве можно не испытывать сочувствия к существу, чье тело настолько неестественно?

— Мне оно не нравится, — уклончиво заявил Ракт. — И я считаю, что его следует уничтожить. В нем кроется зло. Подобное тело нельзя считать творением благого Фаблинга Даагира. И жалость, которую оно внушает, возможно, лишь ловушка.

— Нет, — ответил Вок, не отрываясь от щели. — Оно проделывало нелепейшие движения, стараясь избежать стражей, которые попытались вступить с ним в общение. Его вой производит жуткое впечатление, и все же я убежден, что оно не питает по отношению к нам никаких враждебных намерений.

— Это еще неизвестно! — предостерег его Ракт. — Его внезапное появление могло быть следствием множества зловещих планов, цель которых — нанести нам вред. И мы не имеем права ни на скидж ослаблять нашу бдительность, пока не узнаем, зачем оно явилось сюда.

— Разумеется, — ответил Вок. — Но что, если оно очутилось здесь не по доброй воле? Что, если это была случайность?

— Чах-чах! Боюсь, идея несчастного случая тут маловероятна. Не забывайте, что ваш пассажир исчез бесследно. Куда он делся? Ведь эта тварь его заменила! — тон Ракта стал зловещим. — Вашего пассажира могли захватить в плен, подвергнуть пыткам, даже вскрыть живьем! И эта тварь — разведчик, открывающий путь другим, но вооруженным, воинственным, беспощадным!

К Воку поспешно приблизился посыльный и вручил ему скробограмму.

— Не думаю, — сказал Вок. — Такой способ инфильтрации весьма ненадежен. Нет, это чистая случайность. Недаром ни с чем подобным мы никогда прежде не сталкивались.

Посыльный воспользовался удобным случаем и с боязливым, но жгучим любопытством рассматривал жуткое существо в обменной камере.

Вок простучал скробограмму.

— Драг-драг, Куууууг. О-о! — в его ритме появилась растерянность. — Эта случайность становится закономерностью. В Иллиииинихет прибыло еще одно чудовище…

Париж

— Началось вторжение! — объявил секретарь. — Это должно быть ясно даже малому ребенку. Они прорвались в наши транзитные коридоры и подменяют наших пассажиров своими. А для чего? Без сомнения, для того, чтобы каким-то образом взять над нами верх.

Замученный Лайонел Тэнвик пробормотал:

— Ничего не понимаю. Никогда еще за все время существования нашей системы перевозок ничего подобного не случалось!

Бойлен задумался.

— А ванкуверское существо сходно с нашим? — спросил он затем.

— Да. Абсолютно, — ответил Тэнвик. — То есть некоторые отличия есть, но общее сходство бесспорно.

— Вот видите! — сказал секретарь назидательно. — И это еще только начало! Теперь они станут появляться всюду, помяните мое слово — и на Земле, и на внешних станциях.

— После стольких лет тщательнейших исследований, после томительных веков передвижения с помощью механических средств, после смелых экспериментов… — Танвик грустно покачал головой. — Нет, это немыслимо! — и он с тоской подумал, что труд всей его жизни и еще многих людей разом превратился в ничто.

Словно подтверждая его неутешительный вывод, Бойлен сказал:

— Если система Интерсола перестанет действовать, они лишатся возможности производить подмен.

— Что?! — ошеломленно воскликнул секретарь. — Пойти на это мы не можем! Интерсоловская транспортная система… она… она жизненно необходима Земле. О том, чтобы лишиться связи с инопланетными поселениями, не может быть и речи.

— Только временно, — объяснил Бойлен. — На день—два. Чтобы спокойно разобраться в случившемся.

— Ни на единый час! — категорически сказал секретарь. Приостановка передвижения пассажиров и грузов пагубно отразится на экономике наших миров, не говоря уж о престиже. Инопланетные поселения возникли в расчете на эту прямую связь с рынками сбыта, с родным домом, с медицинскими центрами. Как почувствуют себя их обитатели, если вдруг окажутся в полной изоляции? Нет-нет, служба связи должна действовать непрерывно.

— Ну, а если эти существа будут все прибывать и прибывать? — раздраженно спросил Бойлен.

— Выполните мое первое указание! — властно сказал секретарь. — Уничтожайте их по мере появления. Когда они убедятся, что из их плана ничего не вышло, они оставят нас в покое.

— О, разумеется! — саркастически согласился Бойлен. — Ну, а о тех людях, которых заменили эти чудища, можно просто забыть? И долго ли просуществует система пассажирских перевозок после того, как туристы и переселенцы узнают, что им угрожает мгновенное отбытие в… в страну чудищ? — он мотнул головой в сторону приемной камеры.

— Еще неизвестно, туда ли они попадают! — возразил секретарь.

— Да, но согласитесь, что вероятность этого довольно велика.

— Не обязательно, — секретарь сказал это без всякой убежденности в голосе.

— И еще одно, — продолжал Бойлен. — Ведь все это может объясняться несчастной случайностью. И если мы начнем убивать их здесь, они убьют людей, оказавшихся там.

— А может быть, уже убили! — вставил секретарь.

— Да, но если те еще живы, — раздельно произнес Бойлен, не кажется ли вам, что пара заложников нам не помешает? Существо в этой камере не пытается сопротивляться, и, мне кажется, имело бы смысл попытаться установить…

ТИГииИииг

— Содружество, конечно, не согласно с моим заключением, сказал Вок. — Однако, по моему мнению, при подобных обстоятельствах благоразумие требует, чтобы мы временно прекратили деятельность службы пересылок. Нам необходимо собрать и проанализировать уже имеющиеся данные, оградив себя при этом от возможности появления новых, грррейк, нежелательных факторов.

Ракт испустил несколько тревожных цвирканий.

— Управление по делам иммигрантов-преобразователей и группа товарообмена этому не обрадуются.

— Ну и пусть! — резко ответил Вок. — Нам нужно время на размышления и выводы. Слишком многое поставлено под угрозу. Я предвижу нажим, но вначале он вряд ли будет сильным. Если это существо будет вести себя смирно и не предпримет внезапно каких-либо враждебных акций, специалисты, возможно, сумеют кое-что установить. Я пригласил сониколога и петенара. Насколько мне известно, оба они — фанатики в своей области и способны на эгоистическую объективность, не считающуюся с тонкостями, которые большинство из нас столь скрупулезно соблюдает. Я искренне надеюсь, что им удастся установить какой-нибудь контакт с этим… с этой…

Париж

— Мы не можем снова вернуться к допотопной транспортной системе. Тем более для пассажирских перевозок, — сказал секретарь. — Слишком медленно и скучно, и ни один человек теперь не согласится ездить даже первым классом. Недели бездействия и даже без стопроцентной гарантии благополучного прибытия на место. Нет-нет. Вряд ли мне нужно напоминать вам, что устав Интерсола включает статьи, ставящие его под контроль соответствующих организаций в случае, если деятельность его администрации окажется неудовлетворительной. А ее поведение в возникшей теперь ситуации менее всего можно назвать удовлетворительным. Если в самом ближайшем времени не будут приняты меры, которые обеспечат дальнейшие бесперебойные перевозки грузов и пассажиров, придется воспользоваться нашей прерогативой и потребовать самого тщательного расследования, так как имеются определенные основания заподозрить администрацию Интерсола в халатности. Это ясно?

— Да, — устало сказал Тэнвик. — Мы делаем все, что в наших силах. Принимающая, по-видимому, пришла в себя. И господин Гульц надеется, что благодаря этому мы сможем…

ТИГииИииг

— Итак, — сказал Вок, — обрав этого создания заслонил и вытеснил тот образ, на который вы были настроены?

— Да, — ответил трансептор, все еще нервно пощелкивая. Внезапно возник… он. Ужас парализовал меня. Я никогда не воображал ничего даже отдаленно похожего на это. Я буквально окаменел. Старейший, у меня нет слов, чтобы описать тот куиг, который пронизал весь мой слактук. Из ничего… и совершенно неожиданно… Я впал в прострацию.

— И вы восприняли его! — угрюмо объявил Вок.

— Это-то и было страшнее всего, — сказал трансептор. — Я дал ему бытие, и оно обрело реальность!

— Да! — Вок пошевелил десятком усиков. — А обменная камера? Она была такой же, как и наша? Иначе ведь и быть не могло? А если камера была точно такой же, это исключает совпадение.

— Нет, нет! — сказал трансептор. — По-моему, совсем такой же ее назвать нельзя. У меня сложилось впечатление, что при определенном общем сходстве имелись и различия — фон и решетка были явно непривычными, чужими.

— Гух! Ну, во всяком случае, с дерева юнк вы их не сорвали! А не могли бы вы уточнить, в чем именно заключались различия?

— К сожалению, старейший, само это существо было настолько омерзительно, что я был не в силах воспринять ничего другого. К тому же все произошло почти мгновенно. Ясно я помню только решетку. Наша веерообразная схема на миг заменилась одной яркой вертикальной полосой. Всего на миг. А затем оно уже оказалось в камере.

Париж

— Взгляните-ка на него еще раз, — попросил Бойлен. Тэнвик посмотрел. Теперь вид этой твари почти не вызывал у него неприятных эмоций. В ее неподвижности было что-то жалобное и беспомощное. За прошедшие часы необычная внешность неведомого гостя стала привычной и не внушала прежнего ужаса; Тэнвик теперь уже считал его источником не столько опасности, сколько служебных неприятностей.

— Поглядите на его одежду, на эти пластинки, на эти пестрые щитки, — говорил Бойлен. — Да и эта серебристо-серая пленка — вовсе не кожа.

— И что из этого следует? — нетерпеливо осведомился Тэнвик. — Обо всем этом догадаться нетрудно. Несомненно, это разумное существо из какого-то мира, настолько цивилизованное, что оно носит одежду. Но чем нам все это может помочь?

— При нашем были эти штуки вроде огромных гороховых стручков. Ванкуверский же одет по-другому, обладает иной расцветкой, и багажа — но только дисковидного — у него гораздо больше. Думаю, что в Канаду попала представительница их прекрасного пола.

— Багаж?

— Безусловно, багаж. Они, несомненно, туристы. Типичные туристы. А может быть, переселенцы. Как двое наших исчезнувших пассажиров. Показания принимающей не оставляют сомнений, что транзитные коридоры Интерсола случайно сомкнулись с коридорами аналогичной инозвездной организации.

— Что?! Но каким образом? Наши принимающие не располагают подобными представлениями, а вступать в контакт вслепую они неспособны!

— Однако вступили же! Принимающие обязаны игнорировать посторонние помехи, но даже лучшим из них нельзя поставить в вину, если их внимание вдруг привлечет непредвиденное смещение — например, полное совпадение цвета — и они на мгновение отвлекутся, чтобы определить причину помехи.

— Но и обнаружив пассажира-зайца, она могла бы не концентрироваться на нем и не втягивать его в наш канал! — расстроено сказал Тэнвик.

— Это от нее не зависело! Если бы вы были специалистом, натренированным на определенный маршрут и в один прекрасный день, оглянувшись, обнаружили бы у себя за спиной чудовище, вы, несомненно, свернули бы с привычной дороги!

— Да-а… — Тэнвик задумался. — Тут вы, пожалуй, правы. Но ведь чудовище-то безобидное? И всегда бродило там? Прекрасно. Так как же помешать нашим принимающим оглядываться на него?

— Приучив их к его виду. Ведь испуг порождается неведомым. Снимите его, раздайте видеограммы принимающим, чтобы они привыкли к его внешности. Ганнибал навел на римлян ужас своими слонами только потому, что римляне до тех пор ни разу не видели слонов. И точно так же Писарро использовал лошадей, чтобы вызвать панику среди инков. Даже люди, боящиеся змей и пауков, могут преодолеть безотчетный ужас, если заставят себя поближе познакомиться с ними.

ТИГииИииг

— Оно как будто чахнет, — сказал Вок. — И это меня тревожит. Вот представьте, Ракт, как бы вы себя чувствовали, если бы очутились в их обменной камере? Кругом никого, кроме них, а они тырятся на вас весь день напролет!

— Не надо! — жалобно воскликнул Ракт. — Я бы сошел с ума.

— Вот именно, — согласился Вок. — Теперь вы понимаете, что чувствует это существо? Надеюсь, у наших несчастных соотечественников хватило сообразительности замереть. Они ведь, несомненно, испытывают те же чувства, что и оно. Я думаю, вы согласитесь, что простая гуманность требует как-то облегчить их положение.

— И что же вы предлагаете?

— Ну, как известно, в их везницах нет ничего, что указывало бы на военные замыслы. Правда, их вещи на вид чрезвычайно замысловаты, но, учитывая необычайное телосложение этих существ, вряд ли можно было бы ожидать чего-либо другого. Если только мы не допустили невероятного промаха при анализе различных принадлежащих им предметов, можно безусловно считать, что в их распоряжении не было никакого, даже самого примитивного оружия.

— Да, они, бесспорно, производят самое безобидное впечатление, — признал Ракт. — Но имеем ли мы право сделать окончательные выводы? А вдруг их появление тут — лишь часть какого-то чудовищного плана, разгадать который мы не в силах?

— Вряд ли, — сказал Вок. — Но в любом случае нам выгоднее сохранить их живыми и здоровыми. Гуманность может смягчить наших демонических завоевателей, если они все-таки окажутся завоевателями. С другой стороны, если они — невинные жертвы обстоятельств, как и наши исчезнувшие пассажиры, мы обязаны отнестись к ним с той заботливостью, какой по обычаю окружаем всех, кому требуется помощь.

— Но вы… кии!.. не предполагаете выпустить их на свободу?

— Только под строжайшим надзором. Одному Дзуку известно, что они едят и через какие интервалы. Боюсь, что они погибнут от голода. Правда, петенар Клит уже предлагал этому различную пищу, но пока оно только выпило немного воды.

— Мне что-то не нравится чрезмерный энтузиазм Клита, заметил Ракт.

— Почему же? — Вок настроил свой резонатор на задумчивые обертоны. — Некоторые из его идей в высшей степени глютслюжны. Например, если эти существа действительно попали сюда в результате несчастной случайности, они должны изнывать от одиночества. А потому нам следует как можно быстрее предложить им общество друг друга и посмотреть, как они себя поведут…

Париж

— Мы надеемся в самое ближайшее время получить решающие результаты, — сообщил Тэнвик секретарю по кабелю. — Да, ситуация контролируется полностью. Мы высоко ценим разрешение перевезти сюда существо из Канады и примем все необходимые меры предосторожности. Конечно, они не будут бродить, где им вздумается. Надзор за ними будет самым строгим и неусыпным. Да, всю полноту ответственности мы берем на себя. Нет, ваше право на одного из них отнюдь не оспаривается, и если окажется невозможным отправить его туда, откуда оно появилось, то Академия будет извещена о его естественной смерти, когда она наступит. Нет, сэр, никак не раньше. У нас в запасе есть еще много возможностей, и прибегать к такому средству ни в коем случае не следует.

Тэнвик протер опухшие глаза и поглядел на хмурое лицо Бойлена в поисках поддержки.

— Те, кто сейчас занимаются этим, более чем компетентны, сэр. Нет, это вовсе не намек, сэр. Но ведь соглашение предоставляет определенные прерогативы и нам. Мы глубоко благодарны за всю ту помощь, которую получили от вас. Нет, на этом этапе мы не можем брать на себя подобные обязательства…

ТИГииИииг

— Наш план, скутспильно говоря, заключается в следующем, — сказал Вок. — Мы должны попытаться установить с ними прямой контакт. Четыре трансептора-экстра будут по очереди искать конечную станцию этих существ. Как только контакт будет достигнут, мы сможем получить описание их обменной камеры, что облегчит нам постройку ее точной копии здесь. Это упрочит контакт, и я не сомневаюсь, что они, подобно нам самим, готовы приложить все усилия, чтобы вернуть своих пропавших пассажиров. И весьма вероятно, что они тоже захотят принять все необходимые меры для предотвращения подобных случайностей в будущем. У нас будет работать одна эта станция, и потому контакт можно будет установить только с их станциями. Я глубоко верю в этих трансепторов-экстра. Они обладают высочайшей восприимчивостью и мужеством и отдают себе отчет в том, что от успешности их усилий, возможно, в дальнейшем зависит бронк насущный всех их собратьев по профессии…

Париж

— Есть что-нибудь?

— Нет, — сердито сказал Бойлен. — Они же только начали.

— А что мы сделаем, если им удастся установить контакт? — поинтересовался Тэнвик.

— Не если, а когда! — возразил Бойлен. — Ведь это — лучшие из лучших, не так ли? Самые квалифицированные принимающие всех пяти континентов? Они установят контакт, можете не сомневаться.

— Ну, а потом что?

— Группа криптологов во главе с профессором Беннетом разобралась в системе звуков, которые испускают эти существа, и составила мешанину из щелчков и скрежета, означающих самые благие пожелания и изъявления глубокого уважения. Для начала мы это и передадим.

— Хм! — в тоне Тэнвика слышалось сомнение. — Звуки, которые они производят, больше всего похожи на визг ржавой пилы, перепиливающей ржавую пилу, — сказал он. — Один лишний щелчок может превратить любезность в оскорбление, а лишнее «иииич» вместо «аааааарк» ввергнет нас в войну.

— Да помолчите же! — огрызнулся Бойлен, чьи нервы начали сдавать из-за долгой бессонницы. — И без вас тошно. А вообще мы испробовали эту речь на наших существах и записали послание от них самих.

— Ах так? А вы знаете, что они там наговорили?

— Какое это имеет значение? Ведь мы не можем проверить. Профессор Беннет заявил, что, по-видимому, ничего нежелательного это послание не содержит. Но кто способен решить, какие оттенки, намеки и идиомы кроются в скрежете, который они производят, царапая по этому своему волдырю? Нам не уловить смысла и за миллион лет! Остается положиться на их добрую волю и на благоприятное впечатление, которое должен произвести тот факт, что они все еще живы. Ведь лучшего доказательства наших добрых намерений все равно найти невозможно.

— Да, пожалуй, — согласился Тэнвик. — И собственно говоря, им очень повезло…

ТИГииИииг

Контакт! Трансептор-экстра старательно отыскивал отличия инозвездной обменной камеры и запоминал их торопливо, но тщательно. Инозвездная передаточная платформа была пуста, как и его собственная.

Париж

— Ну, а теперь похоже?

Йоку Хасамори, принимающий высшего класса, посмотрел и сказал:

— Да. Позаруй, похозе. Я погрязу все раз.

ТИГииИииг

— Что вы говорите? — переспросил Вок. — Вы никак не могли установить связь с одной из наших станций, потому что они все прекратили работу впредь до особого извещения. И вам это прекрасно известно.

— Но камера была очень похожей на нашу, — сказал трансептор-экстра. — Странно, что наложение было совсем таким же, как в первый раз.

— И вам удалось отправить виботонер?

— Нет. Там было что-то, что они пытались отправить нам…

Париж

Тэнвик снова встал у кормила.

— Что, по-вашему, они затеяли?

— Порагаю, мистер Тэнвик, они, позаруй, дерают то не самое, сто и мы, — вежливо предположил Хасамори. — Мы поставири камеру, как у них, а они поставири камеру, как у нас.

— А! Вот как? С какой стати они вздумали что-то менять? И вы не переслали автоговорильню?

— У него на проскости резара своя посырка для отправки.

— Ах, вот как? Думают передать первыми? Ну, это мы еще посмотрим! Как ваше мнение, господин Гульц?

— Почему бы не приспособить регулятор? Тогда можно будет менять настройку в зависимости от ситуации.

— Да, конечно, — сказал Тэнвик. — Совершенно очевидно. Куда делся старший инженер?

ТИГииИииг

Трансептор-экстра отдавал распоряжения одно за другим, а Вок тут же сообщал их своей группе.

— Слегка сузьте световой пик, сожмите, удлините фокус… нет, это слишком… а теперь чересчур высоко… растяните… усильте свет, слегка опустите платформу, сделайте ее более овальной… нет, оставьте… укоротите фокус… нет-нет. Не то!

Париж

— Мы обошли их на переходе 24–23, — ликующе объявил Тэнвик.

ТИГииИииг

— Мы обошли их на переходе 24–23, — ликующе объявил Вок.

Париж

— Почему они не посторонятся и не дадут нам послать первыми? — ворчал Тэнвик.

— Казалось бы, у них должно было хватить сообразительности очистить плоскость после того, как мы совершенно ясно показали, что намерены им что-то переслать!

Бойлен только радовался ярости Тэнвика. Как хороший подчиненный, он был готов сложить с себя полномочия по первому требованию и даже подумывал о том, чтобы пойти вздремнуть.

— Какая разница? — сказал он. — Если они приготовили для нас посылку, почему бы и не принять ее?

— После всех наших хлопот они хотя бы из элементарной порядочности могли признать наше право первенства.

— Но какая разница?

— Дело в принципе!

— Однако этот принцип не сулит ничего хорошего нашим исчезнувшим пассажирам, если они еще живы! — мягко сказал Бойлен.

— Да, — злобно согласился Тэнвик. — Да, пожалуй. Но ведь… Ну, хорошо! Уступим им плоскость…

ТИГииИииг

— Они могли бы, наконец, на что-то решиться! — негодовал Вок. — Сначала они начали посылать как раз тогда, когда посылали мы, а когда мы готовимся получать, они тоже готовятся получать. Тогда мы начинаем посылать — и они начинают. Мы освободили платформу — и они ее тоже освободили! Нет, они там просто сумасшедшие!

— Что вы думаете сделать сейчас? — спросил Ракт.

— А что сделали бы вы?

— Я бы… я бы оставил платформу пустой.

— Гух! Но если бы вы знали, что и они знают, что по логике вещей им следует на этот раз не занимать платформы, а они знали бы, что вы знаете, что по логике вещей вам не следует на этот раз занимать платформы, что бы вы сделали?

— Я бы приготовился посылать.

— Гикки! Но если бы вы знали, что они знают, что вы знаете, что по логике вещей вам обоим следует не занимать платформы и что поэтому кому-то нужно посылать, вы взяли бы на себя инициативу или предоставили бы ее им?

— Они, наверное, возьмут ее на себя.

— Киик! Но если бы вы знали, что они знают, что вы знаете, что они подумают, что вы подумаете, что взять на себя инициативу следует вам, что бы вы сделали?

— Освободил бы платформу. Нет. Нет, погодите… Я приготовился бы посылать. Впрочем, нет…

— Вот и я так считаю, — заметил Вок. — Теперь все решает случай.

После двух—трех неудачных попыток первая пробная сознательная пересылка предметов по каналам Интерсола и СКО в конце концов была осуществлена. Это был исторический момент. Вскоре после него заблудившиеся туристы были возвращены на родные планеты, причем в довольно сносном состоянии.

Однако на этом связь не оборвалась. Несмотря на все несходство сторон, после стольких хлопот было необходимо договориться, как в дальнейшем избежать повторения подобных неприятных происшествий. Требовалось изменить конфигурацию приемных камер так, чтобы в будущем было труднее их спутать, а кроме того, следовало децентрировать сигнальную систему и договориться, какая сторона сдвинет ее влево, а какая вправо. Собственно говоря, обе стороны были равно заинтересованы в плодотворном урегулировании такого множества всяких частностей, что установление прочных дружеских отношений было совершенно необходимым.

Канал Париж — ТИГииИииг сохранялся открытым. Профессор Беннет одним из первых охотно позволил себя уговорить и отправился в центральное управление СКО, где продолжал изучение языка своих гостеприимных хозяев, одновременно возглавляя комиссию по переговорам. К его услугам были сотни добровольцев, и он подобрал внушительный отряд специалистов по всяческого рода звукам, включая чрезвычайно популярного циркового подражателя голосам животных, а также знаменитого энтомолога и человека, который умел разговаривать с дельфинами и тюленями. Само собой разумеется, что в Париже обосновалась делегация хитинцев — как называли их земляне — и в свою очередь принялась знакомиться с языком и образом жизни кожанчиков (наиболее вежливый перевод на земные языки цвирканья, которым они обозначили людей).

Первая не слишком удачная встреча породила взаимную симпатию между двумя столь не похожими друг на друга видами разумных существ — факт, представлявшийся удивительным и тем и другим. Однако никто не пытался анализировать установившуюся атмосферу сердечного согласия из опасения что-нибудь испортить.

И вот начался обмен учеными, журналистами, социологами и другими специалистами того же порядка. Затем пришла очередь инженеров, врачей и представителей деловых кругов, после чего безобидная экзотика сыграла свою роль, и в истории туризма наступила новая эпоха. Появление в продаже портативного двуязычного переговорника, воспроизводящего тысячу наиболее ходовых фраз, позволило осуществить на практике потенциальные возможности, заложенные в этой дружбе.

Перевод с английского И. Гуровой


Горэс Браун ФАЙФ
ХОРОШО СМАЗАННАЯ МАШИНА

Ред Моран нетвердой походкой пересек холл, который отделял его контору от лифта, и на мгновение задержался перед дверью, чтобы бросить свирепый взгляд на украшавшую ее надпись:

«ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ»
Вильям Моран, редактор

— Еще один такой, день! — простонал он. — И зачем только Эллен понадобилось затевать эту ссору?

Он отворил дверь и, стараясь сохранить равновесие, вошел в комнату.

— Но все равно — чего ради я так нагрузился?

Треск пишущей машинки оборвался, и монотонный голос ответил редактору:

— Я не знаю.

— Тебя я и не спрашиваю! — огрызнулся Ред.

Синнер, робот-секретарь, был снабжен четырьмя руками, которые давали ему возможность одновременно листать, править и переписывать рукописи. На двух руках у него было по двадцать четыре пальца — для скоростного печатания. Он передвигался на трех небольших колесиках, и Ред, встречаясь с ним по утрам, ощущал легкую дрожь.

— Сколько аннотаций готово? — спросил он у робота.

— Около дюжины.

— Я заберу их. Остальные принесешь попозже. — Ред, убежденный, что его роботы замечают, когда он выбит из колеи, старался держаться бодро. — И скажи Доку, чтобы он смазал твои колеса.

— Тогда вы будете всем говорить, что дело у вас на мази, ха-ха, потому что почти все мы хорошо смазаны? Вы бы послушали, что говорил Эддер сегодня утром!

— Избавь меня от этого! — сказал Ред, скрываясь в своем кабинете.

Он бросил аннотации на стол и опустился в кресло, сжимая руками раскалывающуюся от боли голову. Но когда он почувствовал некоторое облегчение, кто-то постучался в дверь.

В комнату въехал Док. Это была переработанная модель робота такого же типа, как Синнер и Эддер, снабженная приспособлениями для ремонта различных машин, включая и роботов. В его цилиндрическом теле помещалось запоминающее устройство, в которое вводили необходимые инструкции.

— Эддер не дает мне исправить его голосовой механизм, — пожаловался Док.

— Но почему же? — удивился Ред.

— Он говорит, что это запрещено правилами регулирования индивидуальности. Но его голос звучит ужасно. Мы потеряли две выгодные рекламы.

— Две рекламы!

— Они обратились к ним по видеофону. Синнер полагает, что, услышав через микрофон голос Эддера, они почувствовали себя оскорбленными.

Ред нажал кнопку внутреннего коммутатора.

— Отдел объявлений! — пронзительно проскрежетало в ответ.

Ред вздрогнул.

— Док сейчас придет наладить твой голос, — сказал он. — Мы не можем из-за твоих капризов терять деньги.

— Это и не нужно, — продребезжал робот. — Согласно правилам…

— Прекрасно! Заставить тебя я не могу, но я могу перевести тебя на другую работу. Это не противоречит никаким правилам.

Он отключился.

— Ну, Док, сделай еще одну попытку, а я пока спущусь вниз к Лайеру.

Воспользовавшись лифтом, Ред спустился в типографию. Он редко проникал в глубину этого помещения из боязни, что огромные роботы-грузчики затолкают его или каким-нибудь иным способом заденут его самолюбие; зато у него вошло в привычку время от времени болтать с роботом-линотипистом.

Лайер был неподвижен из-за своих размеров и сложности механизмов, но зато он был самой образованной машиной, какую Ред когда-либо встречал. В его обязанности входила вычитка набираемых рукописей, и поэтому в его запоминающем устройстве накопилось ужасающее количество возможных неточностей и нелепостей.

Лайер знал о женщинах все — или, во всяком случае, не меньше, чем авторы журнала, воображавшие, что они знают все. Еще больше он знал о мужчинах, особенно о том типе мужчин, в обязанности которых входило завоевывать сердца девушек и спасать земную цивилизацию. Он часто выражал свое сочувствие Реду в связи с тем, что тот не обладал решительным подбородком и в нем не было даже шести футов росту.

— Лучше всего… — начал он, едва Ред пожаловался ему на головную боль.

— Брось, — сказал редактор. — Сколько раз я должен тебе повторять, что достать импортируемый с Юпитера редчайший состав «Кситчил» невозможно по той простой причине, что его не существует. Человечество еще не добралось до Юпитера.

— Но ведь Бластер Бэйн там уже побывал. В июльском номере.

— Ну ладно, — вздохнул Ред. — Как дела?

— Почти что кончил. — Разговаривая, Лайер продолжал работать. — К полудню уже будет задел. У вас неприятности с женщинами, хозяин?

— Почему ты так думаешь? — удивился Ред, вздрогнув от неожиданности.

— Вы всегда немного перебираете, когда ссоритесь со своей девушкой. Но у людей сплошь да рядом так.

— Из какого идиотского рассказа ты это выудил?

— Из вашего же сообщения, — ответил Лайер. — И я вам подскажу, как надо поступить…

— Ну, ты не знаешь Эллен! — прервал робота Ред.

— Это помогло доктору Стилу из сентябрьского номера, поэтому послушайте. Начните обращаться с ней холодно…

— М-м-м…

— Это уж точно, — настаивал Лайер. — Они не выносят подобного обращения. А когда она станет вас пилить, задайте ей хорошую трепку. Покажите ей вашу твердость. Они это любят.

От одной мысли об этом Реда передернуло.

— Мой дорогой советчик, — сказал он, — у нее два брата, и оба почти такие же гиганты, как ты. Так вот… Они рассказывали мне, какой фонарь она поставила под глазом тому, который посильнее.

— Ну что ж… Если вы застенчивый человек… Но есть еще один великолепный способ: напоить ее и незаметно втащить в ракету, отправляющуюся на Плутон.

— Кто это застенчивый? — возмутился Ред. — Я?

— Иногда, — сказал Лайер, — я ощущаю чувство большого удовлетворения оттого, что я отлично приспособлен к своей работе. По крайней мере, я ее хорошо выполняю.

— Ну а мне нужно зарабатывать на жизнь, — заметил Ред.

— Положим, это мы зарабатываем для вас. Так утверждает Скинер.

— Что? Эта консервная коробка, набитая старыми шестернями? Посмотреть только, как он высушивает рассказы! Я никогда точно не знаю, что покупаю у авторов!

— Не огорчайтесь, Ред. Когда эти рассказы попадают ко мне, я привожу их в порядок.

— Ну знаешь, в хорошем журнале не должно быть чересчур много упорядоченности, — проворчал Ред. — Только как убедить в этом тебя?

— Я делаю именно то, для чего предназначен, и вы знаете, что я исполняю свою работу лучше, чем кто-либо другой.

Ред сдался и молча выслушал мнение Лайера о том, что сердце женщины можно завоевать либо анонимными подарками, либо убедив ее в собственной значительности. Лучше всего, утверждал Лайер, спасти девушку от страшной опасности. Все настоящие герои поступают именго так. Хорошо бы устроить дело таким образом, чтобы Ред и сам пострадал при этом. Лайер полагал, что отсутствие редактора существенно не отразилось бы на журнале.

Ред кисло заметил, что он непрочь попытать счастья, если к тому представится удобный случай, и ушел. Возле лифта кто-то окликнул его.

Он обернулся и увидел Арти, робота-иллюстратора, с кипой свежих рисунков. Своими колесами он попал в небольшую лужу масла, пролитого возле груды бумаги.

— Тебя снабдили ни к черту негодным приводом, — проворчал Ред, выталкивая робота из лужи.

— Благодарю вас, — сказал Арти.

Он продолжал стоять, фиксируя Реда своим фотоэлектрическим глазом, до тех пор, пока робот-лифтер не захлопнул двери лифта. Ред вновь забеспокоился. Сомнения давно одолевали его. Ему вовсе не хотелось заменять Арти новой моделью, но, с другой стороны, герои рассказов, иллюстрированных Арти, все больше и больше становились похожими на редактора Вильяма Морана.

Ред вернулся в свой кабинет и обнаружил, что стопка с рукописями на его столе значительно увеличилась. Он принялся читать их, предварительно отложив в сторону несколько рассказов, положенных сверху. Синнер всем прочим предпочитал сюжеты, в которых роботы завоевывают мир.

Ред выбрал страницу, взглянул на кодовый номер, обозначавший место рассказа и автора в запоминающем устройстве Синнера, и принялся читать:

«Юный Джек Хансен, пилот космического корабля „Хок“, совершавшего опасный полет на астероиды, брошен восставшей и покинувшей корабль командой в бессознательном состоянии. „Хок“ захвачен космическими пиратами, которые разыскивают секретный, баснословно ценный груз корабля. Пиратами командует прекрасная блондинка, известная под именем…»

Ред решил, что он действительно должен быть благодарен Синнеру. Если бы не робот, ему бы пришлось читать это ужасающее сочинение целиком. Он взял следующий листок:

«Во время экспедиции на звезду Капелла юный доктор Мартин захвачен отвратительным существом по имени Вольвак, безумным жителем Капеллы, который подготавливает космическую катастрофу с целью уничтожения Солнечной системы. Чтобы узнать месторасположение лагеря экспедиции, Вольвак угрожает доктору страшными пытками, но с помощью прекрасной блондинки, прибывшей с Земли и потерявшей память, ученому удается бежать…»

Ред потянулся к нижнему ящику стола. После двух хороших глотков он почувствовал себя лучше и продолжал чтение. Наконец он наскочил на произведение, которое представляло интерес. На последней странице стопки начиналась аннотация, сразу привлекшая внимание своим небанальным сюжетом:

«10. 23. — Реду звонила по видеофону прекрасная блондинка по имени Эллен, которая коротко переговорила с роботом-секретарем».

Ред перевернул страницу. Дальше не было ничего. Подобные сообщения приводили Реда в бешенство. Размахивая бумажкой, он открыл дверь.

— Почему ты не сказал мне об этом? — заорал он Синнеру.

— Не сказал? О чем?

— О том, что звонила Эллен. Что за идиотизм — спрятать эту бумажку под кучей аннотаций?!

— Все бумаги лежат в порядке поступления, — рассудительно ответил Синнер.

Ред прислонился к стене, крепко зажмурив глаза. Можно не без успеха оспаривать аксиомы, подвергать сомнению моральное право, но логика роботов всегда остается непреоборимой.

— Что она сказала? — спросил он, стараясь сохранить максимальное спокойствие.

— Если я не записал, значит, это было не интересно.

— Разреши мне объяснить, — простонал Ред. — Что кажется не интересным тебе, может представлять интерес для меня!

Он хлопнул дверью и набрал номер Эллен на диске своего видеофона. Ответа не было. Может, она ждала его где-нибудь? Ладно, он позвонит ей еще раз.

Не успел он испытать чувство жалости к самому себе из-за тупости окружающих его роботов, как в коммутаторе внутренней связи загудел зуммер.

— Ред! — безмятежно сказал Синнер. — Вас хочет видеть Торп. Он уже идет…

В то же мгновение в комнату ворвался плотный, краснолицый мужчина. Его рыжеватые усы гневно топорщились, в руке он держал помятый номер «Чрезвычайных происшествий».

— Где Вильям Моран? — выкрикнул он неожиданно тонким для своей комплекции голосом.

Ред скромно ткнул себя пальцем в грудь.

— Вы? Но робот называет вас Редом!

— Сокращение от слова «редактор», — в тысячный раз объяснил Ред. — Так же, как Синнер — от слова «синопсиз».

— Значит, вы и есть та самая тупица, которая испортила мой рассказ?

— Что?!

— Вот он! — завизжал Торп, швырнув журнал на стол Реда. — Лучший из всех моих рассказов! Подлинно артистическое произведение, слишком хорошее для вашего ионючего комикса, если хотите знать! Что вы с ним сделали?!

Ред раскрыл рот, чтобы задать вопрос, но так и не смог произнести ни слова.

— Какого дьявола надо было выкидывать конец? Получилась сущая бессмыслица! Зачем? Неужели всякая свежая мысль кажется вам невыносимой?

— Давайте поближе к сути, — перебил его наконец Ред. — Вы утверждаете, что кто-то самочинно переделал ваш сюжет, который был… э-э… оригинальным?

— Именно это я и пытаюсь вбить в вашу башку!

— Ну ясно… Я, кажется, догадываюсь, кто в этом виноват. Может, вы поговорите с ним?

— Ведите меня к нему!

Ред вызвал Синнера с тем, чтобы тот проводил Торпа к Лайеру. Затем он нажал кнопку и вызвал Дока.

— Разве я не просил тебя что-нибудь сделать с Лайером? — напустился он на робота-механика, когда тот вкатился в кабинет. — Давным-давно нужно было сделать так, чтобы он бросил эту дурацкую привычку редактировать рассказы, пока он их набирает.

Док в сильном замешательстве промолчал.

— Если говорить правду, — начал он, — я боюсь трогать такой сложный механизм, как у Лайера. Ведь я всего лишь модель 255-С.

— Ох… Убирайся! — огрызнулся обескураженный Ред.

Когда Док выкатился из комнаты, Ред постарался сосредоточиться на чем-либо более приятном. Но ничто не приходило ему в голову. Кроме Эллен. Может быть, она хотела сказать ему, что возвращает обручальное кольцо?

Зазвонил видеофон: видимо, Синнер, уходя, соединил его напрямую. На экране возник худой, черноволосый, рассерженный человек.

— Эй, послушайте! — заорал он. — Я не люблю, когда со мной разговаривают подобным тоном! Вы хотите потерять наш заказ?

Ред узнал агента по рекламе, который обычно заполнял обложку журнала объявлениями своих клиентов. По-видимому, агент столкнулся с Эддером. Ред собрался с силами и повел разговор с обстоятельностью копра, вбивающего сваю…

— О-ох… — вздохнул он через пятнадцать минут, выключая видеофон после мастерски проведенного объяснения. — Это зашло слишком, далеко. Синнер!

Когда робот вошел, Ред приказал ему временно поменяться обязанностями с Эддером. Затем он подумал о том, что хорошо бы смыться на обед, но было еще слишком рано. Как там с Торпом? Он позвонил Лайеру.

— Торп только что ушел, — доложил тот. — Погрустнел, но явно стал мудрее.

— Ну, это штамп, — невольно заметил Ред.

— Более точного определения вы не найдете, — уверил его Лайер.

Когда Торп ввалился в кабинет, Ред вынужден был согласиться с Лайером.

— Я должен признаться, что и сам не понимал, как низко пал, — с трудом произнес он. — Мне, конечно, не следовало винить вас.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Ред.

— Я никогда не думал, что так точно соответствую шаблону, пока ваш робот не объяснил мне, какими правилами руководствуется он, редактируя для вас журнал.

— Как так «редактируя»?

— Он совершенно четко сказал мне, какие сюжеты выбрасывает, а какие оставляет. Да их можно сосчитать на пальцах одной руки. Я знал, что ваш скучнейший журнал стереотипен, но вдруг обнаружить, что я, Александр Дж. Торп, ничуть не лучше робота, который изо дня в день по единому стандарту высасывает из…

— Погодите минуту!

Тори не обратил на этот возглас ни малейшего внимания. Лицо писателя — с него уже сошел румянец гнева — сразу обмякло. Он поник, как десятилетний мальчик, чью собаку раздавил автомобиль.

— К сожалению, это правда, — продолжал он. Жестом, полным отчаяния, он бросил свой экземпляр журнала на стол. — Господи! Возьмите хотя бы иллюстрации… Ведь все герои похожи на вас! Вы словно близнецы! Сначала я не поверил этому, но потом…

— Послушайте! — закричал Ред. — У меня своих неприятностей хватает!

Торп вынул носовой платок и звучно высморкался.

— Я знал, что вы не поймете. Художник должен оберегать собственную духовную целостность. Он превращается в тупого коммерсанта, подобного вам, как только начинает проституировать свое артистическое…

— Одну секунду, — уже покорно попросил Ред.

Он залез в нижний ящик стола и вытащил два стакана. Торп наблюдал за ним печально, но одобрительно. Стаканы были наполнены.

— Ну, а теперь, — предложил Ред, — расскажите мне все о духовной целостности художника…

Некоторое время спустя Эддер, стоявший начеку возле приемной, открыл дверь, чтобы выяснить, почему никто не отвечает на его звонок.

Торп оживленно критиковал Шекспира; он уже процитировал удручающе длинные отрывки из Джона Рескина, воинственно и резко атаковал Сезанна и других французских художников и продекламировал современные подражания Т. С. Эллиоту. Все это звучало очень впечатляюще, особенно потому, что Ред и не пытался вникнуть в смысл рассуждений Торпа. Его жужжащий голос успокаивал и усыплял.

— Вас вызывают по видеофону, — проскрежетал Эддер.

Редактор вздрогнул и повернулся к экрану. Торп продолжал прожевывать фразы, которые почти не имели семантической ценности. Перед Редом возникло лицо Эллен.

— Наконец-то вы соблаговолили ответить! — начала она вместо приветствия.

— К-конечно, — слегка струхнул Ред. — Почему бы мне не ответить?

— Я совсем не собиралась ждать, но ваш робот со страшным скрипом выдал мне целый прейскурант. Кажется, он думает, что я оплачиваю ваше внимание!

— Ну что ты, конечно, нет… Совсем наоборот, потому что… О-о, что я болтаю? Нет, я хочу сказать…

— Вы не очень-то охотно ответили на мой звонок!

— Видишь ли, тут кое-что произошло, — не совсем убедительно произнес Ред.

— Да, — подозрительно заметила Эллен, — я, кажется, вижу, что кое-что происходит и сейчас.

Ред поспешно отодвинул стакан из поля зрения объектива и попросил Торпа на минутку попридержать язык.

— Вильям Моран! Вы пьяны? Среди бела дня?

— Конечно, нет! Эддер, скажи ей, что я не пьян!

— Ред не пьян, — скрипучим голосом объявил Эддер. Эллен вздрогнула.

— А это кто?

— Один из моих авторов, дорогая! (Торп сжал виски обеими руками и устремил безнадежный взор к потолку).

— Ты, надеюсь, не подумала, что здесь какая-нибудь девушка? Ты же знаешь, что я бы и смотреть не стал на другую женщину!

— Если это случится, можете считать себя покойником, — ядовито произнесла Эллен. — Ну, вот что… Пусть я окончательно лишилась рассудка, но я еще раз даю вам возможность объясниться со мной.

— Бесполезно, — пробормотал Торп, — даже если вы продадите душу…

— Замолчите же! — прошипел Ред.

— Не смейте шептаться с кем-то, когда с вами говорю я! — приказала Эллен. — Итак, вы должны встретить меня перед завтраком, и я выслушаю ваши извинения.

— Конечно, ссылка на меня вам мало поможет, — просопел Торп. — Я это допускаю…

— Не больно меня интересуют ваши допущения, — огрызнулся Ред. — Ну, конечно, дорогая… Где же мы встретимся?

— Я все же хочу заметить… — начал Торп.

— Вам сказано, убирайтесь вон! — страшным голосом заскрежетал Эддер.

Писатель побледнел, выронил пустой стакан и удалился. Эддер последовал за ним, в то время как редактор записывал место встречи с Эллен. Ему хотелось продолжить разговор с ней, но она тотчас отключилась, видимо, только для того, чтобы помучить его неизвестностью.

Ред, обнаружив, что он один, вызвал робота.

— Я принес вам аннотации, — сказал Эддер.

— Ладно, давай их сюда. У меня есть еще полчаса свободного времени.

Когда дверь за роботом закрылась, Ред взял верхний листок — первую аннотацию нового секретаря.

«Не попадайтесь в ловушку, подобно юному доктору Джиму Уоткинсу, застрявшему в глубоких ледяных пещерах Плутона. Но чтобы раскрыть загадку прелестной брюнетки с Земли, затерявшейся во льдах, чтобы узнать об ужасной опасности, грозившей трем планетам, чтобы дать читателям „Чрезвычайных происшествий“ сорок страниц острых переживаний и приключений, купите эту рукопись! Немыслимо продолжать выпуск журнала и пройти мимо этого захватывающего произведения!»

Страница выпала из ослабевших пальцев Реда.

— Что я наделал? — прошептал он. — Чтo я наделал?!

У Эддера был теперь другой круг обязанностей, но он остался роботом, созданным для рекламы. Дрожащей рукой Ред взял следующую страницу.

«Это лучшее произведение из всех, когда-либо поступавших в редакцию с того момента, когда автор этих строк начал аннотировать рукописи. В раскаленной пустыне беглец, уносящий с собой ужасный секрет, пытается скрыться от шайки самых жестоких убийц, когда-либо существовавших. И внезапно, подобно миражу — прелестная брюнетка, возникшая ниоткуда, ключ к древнему языку и множество других не менее изумительных приключений. Вы будете сумасшедшим, Ред, если не обратите внимание на эту рукопись!»

— Я уже сумасшедший! — завопил Ред. — Одно то, что я не разбил вдребезги эту проклятую машину, свидетельствует о полном кретинизме! Неужели я сам должен теперь читать эту чушь?

Тут Реду пришло в голову, что его поведение несколько странно для нормального человека. Ему следовало хотя бы видеть перед собой робота, ибо какой смысл говорить с самим собой?

Он отбросил аннотации, выхватил из пачки самую последнюю, чтобы для очистки совести просмотреть и ее.

«Почему молодой Эдди Мак-Гиннити покончил самоубийством? Кто была таинственная брюнетка на фотографии, стоявшей на его столе? Должен ли д-р Клеффер верить записке, полной отчаяния и безнадежной любви? Что мог Эдди предложить девушке, привыкшей к роскоши…»

— Ну нет, к чертям собачьим! — простонал Ред. — Какой идиот приказал ему делать эти аннотации?.. Ах да, кажется, я сам…

Невидящими глазами Ред уставился на стопку бумаг.

— Что я, собственно, делаю? — вновь вернулся он к своим мыслям. — До каких пор я позволю ей играть со мной?

Ответ казался простым. На него свалились столько неприятностей сразу, что он уже не мог с ними справиться. Надо было устранить хотя бы часть из них.

«Начну с того, что не пойду на свидание с Эллен, — твердо решил он. — Если мы встретимся, я снова размякну, и все будет как прежде. После всех этих сцен я не могу работать, голова у меня разламывается».

Он заставил себя заняться подготовкой очередного номера журнала. Ему казалось, что твердое решение, принятое им, сразу улучшит его настроение. Этого, правда, не произошло, но он укрепился в своем намерении не отступать.

Именно поэтому, когда во второй половине дня в его кабинет вторглась Эллен, он был просто потрясен.

— Ну, уж теперь вам придется все выслушать! — многообещающе начала она, появившись в его святая святых, несмотря на протестующий скрип Эддера. — Я не намерена терпеть издевательства, даже если мы видимся в последний раз!

— Эддер! Проводите эту даму! — крикнул Ред, хотя его решимость несколько поколебалась при виде разъяренной Эллен.

Он судорожно схватил первую попавшуюся под руку иллюстрацию Арти и сделал вид, что внимательно рассматривает самого себя в космическом скафандре в момент борьбы с каким-то сплющенным пучеглазым чудовищем. Он старался не прислушиваться к возне в комнате и к визгам протестующей Эллен.

Раздался крик боли — и вся его решимость лопнула, как мыльный пузырь. Он вскочил и увидел Эллен, сидящую на полу с выражением крайнего удивления на лице.

— Эддер!

Ред выбежал из-за своего стола.

— Ты, чугунный идиот! Я же сказал «проводить», а не «выпроводить»!

— Прошу прощения, — извинился Эддер. — Возможно, мне и впрямь нужно перемотать обмотку, как считает Док. Разрешите, я помогу вам, мисс?

— Не трогай меня своими осминожьими клешнями! — взвизгнула Эллен.

Она одернула юбку, без чьей-либо помощи поднялась на ноги и, с равной ненавистью глядя на обоих, осторожно ощупала ушибы.

— Я страшно огорчен… — начал было Ред.

— А я нет! — огрызнулась его возлюбленная, бросив на него такой взгляд, что но комнате рассыпались синие искры. — Теперь я знаю, что вы за скотина! Я ухожу, прежде чем вы натравите на меня еще кого-нибудь из ваших страшилищ.

Эллен вихрем выбежала из кабинета, каблучки ее простучали в холле.

Ред бросился за ней. Он слышал, как скрипнули металлические сочленения Эддера: тот включил скорость и бросился вслед за редактором.

— Эллен! Подожди! — закричал Ред.

Дверь лифта отворилась, из кабины выкатился Синнер. Эллен с размаху налетела на него, однако Синнер был снабжен предохранительным устройством. Он выбросил вперед все четыре руки и поймал ее прежде, чем они столкнулись.

— Держи ее, Синнер! — заорал Ред.

Они с Эддером, у которого при этом заскрежетали тормоза, подскочили к Эллен. Она перестала сопротивляться.

— Отпусти ее, — сказал Ред. — Ну, а теперь, моя милая, постойте спокойно и выслушайте все, что я хочу вам сказать!

— Вы… вы похититель! — выкрикнула Эллен. — Вы не имеете права задерживать меня против моей воли! Еще существуют законы!

— Я хочу, чтобы ты поняла и мою точку зрения…

— Я уже знаю вашу точку зрения! Вы избили меня до полусмерти, теперь держите в своем притоне и после всего этого еще хотите, чтобы я слушала ваши бредни!

Ред едва открыл рот, чтобы возразить, однако тут же изящная, но достаточно тяжелая дамская сумочка, пущенная меткой рукой, заставила его отказаться от этого намерения. Он отшатнулся. Эллен воспользовалась моментом, чтобы нырнуть в лифт. Двери кабины захлопнулись прежде, чем Ред смог раздвинуть онемевшие губы и отдать внятное распоряжение.

Он знал, что робот-лифтер не остановит машину между этажами, и бросился вниз по лестнице, перескакивая через четыре ступеньки. На площадке у него уже дрожали колени. Но этажом ниже ему удалось подскочить к дверям лифта раньше, чем Эллен вышла из него.

Она заметила его приближение, нырнула назад в кабину, и дверь вновь захлопнулась перед его носом. Индикатор полз вниз, к помещению, где царствовал Лайер.

Ред судорожно глотнул воздух и неверными шагами побежал дальше по лестнице. Этот пролет он одолел, перескакивая лишь через две ступени. В результате, когда Ред достиг площадки, Эллен уже выбежала из элеватора.

— Осторожно! — выкрикнул Ред.

Девушка рванулась назад, едва успев увернуться от огромного робота-грузчика, прогромыхавшего мимо с тяжелым рулоном бумаги. С решимостью отчаяния Ред бросился к Эллен.

— Пустите меня! Сейчас же!

— Эллен! — заговорил он безнадежно. — Ты же знаешь, я люблю тебя!

— Пустите меня, черт побери!

— Разве я вынес бы все это, если бы не любил тебя? Кто-то настойчиво вызывал лифт, и машина начала подниматься прежде, чем в нее успел войти подкатившийся к двери робот.

— Отпустите вы меня наконец?

— Выслушай меня, — умоляюще произнес Ред. — Я же люблю тебя!

— Почему? — произнес рядом чей-то голос.

Ред вздрогнул и оглянулся. Эллен перестала биться в его руках и посмотрела через плечо Реда. Сзади стоял Арти и внимательно разглядывал их своим фотографическим глазом.

— А почему бы нет? — неуверенно спросил Ред, смущенный тем, что этот интимный разговор происходит при свидетелях. — Это некая химическая реакция, — добавил он уже более твердо. — Абсолютно логично!

— Вы считаете, что общение с ней приятнее, чем со мной?

— Еще бы! Когда она хочет быть милой, это ей вполне удается.

— Значит, я ненавижу ее! — отчеканил Арти.

— М-м-м?

— Я хочу ее разобрать! — сказал робот, приближаясь.

— Вилли! — встревоженно пробормотала Эллен. — Кажется, я ему не понравилась!

Арти вытянул свои рычаги, направляясь к Эллен. Ред встал между ними, стараясь оттолкнуть робота. Арти осторожно, но твердо поднял его в воздух.

— Док! — отчаянно заорал Ред, надеясь, что робот-механик находится в типографии. Ему показалось, что в тот момент, когда Арти вновь опустил его на пол, вдалеке кто-то отозвался на крик. Эллен, резко побледнев, осторожно пробиралась вдоль стен к Лайеру, который из-за своей неподвижности невозмутимо продолжал работать.

— Арти, прекрати! — стараясь придать своему голосу особую твердость, скомандовал Ред.

Он попытался обойти робота, надеясь добраться до рубильника питания, но Арти быстро повернулся и оттолкнул его. Между тем вдали появился Док, спешивший на выручку.

— Беги, Эллен! — выкрикнул Ред, вновь пытаясь дотянуться до выключателя.

На этот раз робот с такой силой отшвырнул его в сторону, что Ред упал на кучу бумажных обрезков. Послышался звон металла и разбитого стекла. Что-то липкое потекло по руке Реда. Быстрый взгляд успокоил его: падая, он опрокинул бидон с маслом, и часть его пролилась на руку.

— Стойте на месте! — злобно глядя на Эллен, сказал Арти. — Сейчас я займусь вами.

Робот повернулся к Реду и заботливо помог ему подняться.

— Я очень сожалею.

— О ничего, пустяки, — мягко ответил Ред.

Он не торопился выбраться из осторожных объятий робота, так как держал в руке бидон с остатками масла и выливал его теперь под колеса робота.

— Надеюсь, вы не ушиблись? — сказал Арти. — Я… я… я не могу сдвинуться с места. Что случилось?

Ред почувствовал, как робот слегка отстранил его, чтобы взглянуть на пол. Масло растеклось широкой лужей. Ведущее колесо робота беспомощно буксовало в ней.

— Вы меня провели, — обиженно заявил Арти.

Наконец дверь лифта отворилась, и Эддер с Синнером вышли из него. Док катился с противоположной стороны. Эллен с перепуганным лицом, вооруженная доской, подошла ближе.

— Как вы меня огорчили, — повторил Арти.

— А как ты оцениваешь то, что сделал сам? — возразил Ред. — Синнер, Эддер! Ко мне!

— Я выключу их! — угрожающе заявил Арти, нацелив свой глаз на приближающихся роботов.

Ред отвлек внимание Арти, и тут подкатил Док. На самой малой скорости он пробрался за спину Арти, затем выбросил вперед металлическую руку. В напряженной тишине раздался резкий щелчок. Тихое жужжание в металлическом теле Арти оборвалось, руки робота разжались, и он упал.

— О господи! — облегченно вздохнул Ред. — Отправь его в свою мастерскую, Док, пока ты не получил новую модель.

— Милый! — заворковала Эллен.

— Что? А ну-ка, брось эту доску! Ты перепугала меня до смерти. Ты же запросто могла промахнуться и треснуть меня вместо робота.

— Ты спас мне жизнь! — сказала Эллен.

— Ну, до этого еще не дошло, — отозвался Ред, следя за тем, как Синнер и Док подталкивают неподвижного Арти к лифту.

— О, ты даже не понимаешь! Эта отвратительная машина… я признаю, что я…

— Что?

— Я виновата перед тобой… Мне никогда не приходило в голову, как опасна твоя работа и насколько ты отличаешься от всех. И мне, во всяком случае, никогда не придется волноваться, что с тобой работают хорошенькие женщины.

— Ну, ты преувеличиваешь. Такие истории повторяются не каждый день, верно, Эддер?

— Да, не каждый день, — ответил Эддер. — Я думаю, не попросить ли мне Дока перемотать мою обмотку сегодня же вечером?

— Да, ваш голос звучит несколько… — Эллен деликатно замолчала.

— Для того, чтобы доставить удовольствие девушке Реда, я разрешу Доку все исправить.

— Боже мой, — пробормотал Ред. — Пойдем отсюда.

В этот момент подкатил вернувшийся Синнер.

— Лайер хочет вас видеть, — сказал он.

— Ладно, — ответил Ред. — Проводи даму в мой кабинет.

Ред довел их до лифта и подошел к Лайеру.

— Теперь вы признаете, что я был прав? — спросил Лайер.

— В каком отношении?

— Да когда говорил насчет того, как обращаться с женщинами. Синнер мне все рассказал. Хорошо, что вы последовали моему совету.

— Что ты хочешь сказать?

— Сначала вы послали Эддера с приказанием побить ее…

— Ну, уж это такое преувеличение, что я…

— …затем вы холодно обошлись с нею, чтобы заинтриговать ее. Потом привели ее сюда против ее желания, что почти так же хорошо, как похищение…

— Я просто хотел объяснить ей…

— Ну, конечно. Я-то понимаю! Разве это не моя идея? И, наконец, как я и советовал вам, вы спасли ее от страшной опасности.

— Да постой ты! — запротестовал Ред. — Просто она переволновалась, вот и все.

— Ерунда! Я знаю — этот метод действует безотказно. Разве мне при наборе не встречались подобные сюжеты десятки раз? Я только сожалею, что не успел подсказать вам: когда вся история подойдет к концу, ее надо нежно обнять!

— Подсказать мне… что? — пробормотал Ред.

У него вдруг возникло отвратительное ощущение, что в механизме Лайера была какая-то фантастическая неточность, несмотря на удивительное совпадение его рассуждений со всем, что произошло. Но об этом не стоило думать: у него были более спешные дела. Ред внутренне подтянулся.

— Ну, это не так уж существенно, Лайер, — сухо сказал он. — Эту работенку я могу выполнить намного лучше, чем кто-либо из вас, фантастических машин!

И он спешно отправился в свой кабинет, чтобы заняться этими неотложными делами.

Перевод с английского К. Косцинского


Источники

R. Sheckley. «Cruel Equations», из сб. R. Sheckley «Can You Feel Anything wlien I Do This».

Atherton, «Waste Not, Want Not» из сб. «The Playboy Book of Science Fiction and Fantasy», 1965.

G. and I. Braun, «Die Logikmaschine» из сб. «Die Hase des Neandertalers», Berl., 1969.

I. Asimov, «My Son, the Physicist», из. сб. «Nightfall and Other Stories», N.Y. 1969.

В. Настрадинова, «Одисей се завръща», из журн. «Космос». 1971, № 10.

W. P. Sanders, «Pact», из сб. «Flowers for Algernon and Other Stories», ed. by R. Mills, N.Y., 1958.

D. Plachta, «Alien Artifact», из сб. «Worlds of Science Fiction IF», Sept. 1965.

J.-M. Ferrer, «La vie terne de Sebastien Suche», из журн. «Fiction», № 145.

H. Draper, «Ms tnd in a Ibry», из сб. «17 X Infinity Great Science Fiction», ed. by Gr. Conklin.

R. Abernety, «Junior», из сб. «SF The Best of the Best» ed. by J. Merril, 1967.

С. Хоси, «Утю но сакас» из кн. «Синкасита сарутати», 1968.

I. Asimov, «Nobody Here but…», из сб. «Nightfall and Other Stories», N.Y., 1969.

St. Lem, «Przekladaniec», из сб. St. Lem. «Bezsennosc», Krakow, 1971.

A. Nelson, «Soap Opera», на сб. «Thirteen Great Stories» ed. by Gr. Conklin.

B. Chandler, «The Half of the Pair», из сб. «Penguin Science Fiction» ed. by B. Aldiss, 1964.

A. Jaromin, «Vela i mój komputer», из журн. «Młody Technik», 1970, № 10.

D. G. Brown, «Hair-Raising Adventure» из сб. «Star Science Fiction», 1965.

A. Bioy Casâres, «Una puerta se abre», из журн. «Revista de Occidente», Madr., 1971, mayo.

I. Wodhams, «Wrong Habbit», из журн. «Analog», March 1970.

G. B. Fife, «Well Oiled Machine», из сб. «Science Fiction Carnival», Bantam Books, N.Y., 1957.


Оглавление

  • Еремей ПАРНОВ СЮРПРИЗ ДЛЯ СЕБАСТЬЯНА СЮША
  • Роберт ШЕКЛИ ЧЕЛОВЕК ПО ПЛАТОНУ
  • Джон ЭЗЕРТОН НЕЖДАННО-НЕГАДАННО
  • Гюнтер и Иоанна БРАУН ЛОГИЧЕСКАЯ МАШИНА
  • Айзек АЗИМОВ МОЙ СЫН — ФИЗИК
  • Величка НАСТРАДИНОВА ВОЗВРАЩЕНИЕ ОДИССЕЯ
  • Уильям СЭНДЕРС ДОГОВОР
  • Дэнни ПЛЕКТЕЙ НЕ НАШЕЙ РАБОТЫ
  • Жан-Мишель ФЕРРЕ СКУЧНАЯ ЖИЗНЬ СЕБАСТЬЯНА СЮША
  • Хэл ДРЕЙПЕР ЗПС НЙД В ББЛТК (Ms Fnd in a Lbry)
  • Роберт АБЕРНЕТИ ОТПРЫСК
  • Синити ХОСИ ЦИРК В КОСМОСЕ
  • Айзек АЗИМОВ ЗДЕСЬ НЕТ НИКОГО, КРОМЕ…
  • Станислав ЛЕМ БУТЕРБРОД (КИНОСЦЕНАРИЙ)
  • Алан НЕЛЬСОН МЫЛЬНАЯ ОПЕРА
  • Бертрам ЧЕНДЛЕР ПОЛОВИНА ПАРЫ
  • Адам ЯРОМИН ВЭЛЯ И МОЙ КОМПЬЮТЕР
  • Росэл БРАУН ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДРЕВНЕГО РЕЦЕПТА
  • Адольфо Биой КАСАРЕС ВСТРЕЧА
  • Джек ВОДХЕМС НЕ ТОТ КРОЛИК
  • Горэс Браун ФАЙФ ХОРОШО СМАЗАННАЯ МАШИНА
  • Источники
  • X