В. Глухов - На суше и на море - 64. Фантастика

На суше и на море - 64. Фантастика 1416K, 161 с. (Антология: На суше и на море-5)   (скачать) - В. Глухов - Евгений Константинович Иорданишвили - Вячеслав Павлович Курдицкий - Мюррей Лейнстер - Станислав Лем - Александр Лаврентьевич Колпаков - Евгений Павлович Вайсброт


Евгений Иорданишвили
РУБИН БОГДЫХАНА

Рассказ
Рис. Н. Кутилова

Граждане, без четверти четыре, сейчас будем проветривать помещение.

Немногочисленные в этот день посетители библиотеки Академии наук, радуясь внеплановому перекуру, покидали читальный зал. Я не вышел и, нарушая правила, украдкой начал курить в форточку.

Вот уже вторую неделю не давала мне покоя эта старинная карта Памира. Она была необычайно правильна, намного лучше классических карт своего времени. И видно было, что делал ее не картограф и не путешественник, а просто хороший охотник или умный воин, проведший там, может быть, большую часть своей тревожной жизни. Но дело было совсем не в карте. Мало ли их хранится в архивах картографического фонда одной из крупнейших научных библиотек мира. На обороте карты аккуратно тушью и, по-видимому, кисточкой был нарисован восьмиконечный православный крест и написано:

«Дай силы, господи, рабу твоему Степану дойти до места намеченного, помочь друзьям страждущим, испепелить гнездо змеиное. Лета от сотворения мира 7133-го».[1]

Карта имела реестровый номер и приложенную к ней объяснительную записку: «Найдена оная 1894 года июня 17-го дня в языческом святилище Эли-Су, что в восточной части Памира, в 45 верстах от укрепления Пост Памирский, экспедицией Императорского Русского Географического Общества». И подпись: штабс-капитан Серебренников. А ниже приписка витиеватым департаментским почерком: «В свертке из пергамента вместе с оной обнаружен рубин чистой воды весом 118 карат, каковой был сдан в казну Его Императорского Величества».

Какими неведомыми путями попал на Памир в конце средних веков русский Степан? Какая цель была у него, кто его страждующие друзья и, наконец, что за змеиное гнездо? А непонятный знак в углу? Все это были праздные вопросы. Карта не летопись и не дневник, она ничего не скажет. На этой карте черным пунктиром был нанесен чей-то путь, может быть, им и шел Степан. Он начинался на Восточном Памире, в верховьях реки Каразоксу, и проходил через место, где и сейчас еще стоит одно из древнейших святилищ Памира — Эли-Су. А дальше карта была оборвана, и путь упирался в ее полуистлевший край. Он шел к югу. Может быть, в Индию? Бесполезные и беспочвенные гадания…

Я сдал в архив случайно попавшую ко мне папку с картами «Ханств Бухарского и Хивинского» и продолжал готовиться к кандидатскому экзамену по этнографии и истории племен пушту.

Прошло два месяца. Экзамен я сдал, но карта так и не выходила из ума.

Мне удалось узнать, что в верховьях реки Каразоксу несколько столетий назад были рубиновые копи — тайные разработки правителей Синьцзяна. Теперь ясно было, где начинался пунктир на карте и почему у Степана был с собой рубин. Непонятен был пририсованный зигзаг — отклонение от намеченного пути почти в двести километров. И это в обход мест, где вполне можно было пройти даже в те времена. Но обход — это мелочь. Покров неизвестного по-прежнему висел над всей этой историей.

Древнеиндийские философы утверждали, что силой воображения можно по малому числу фактов воссоздавать события прошлого. В наше время за решение этой полуфантастической задачи берутся историки в содружестве с электронными машинами. Вероятно, способность производить десятки тысяч комбинаций в секунду и поможет машинам выбрать наиболее логичный вариант разгадки нераскрытых тайн древности. И все же трудно поверить, что двоичный код положит на перфокарту миллионы безвестных судеб и трагедий.

У меня нет машины. Но мне надо попытаться проследить всего одну судьбу. Мой мозг неуклюж перед гудящими блоками электронного гиганта. И все же я могу потягаться с ним. Я могу поставить себя на место того человека и приложить его факты к себе. Скупые факты и суровая тонкая тропка — водораздел между жизнью и смертью, по которой шел он, — помогут мне сделать попытку заглянуть в неведомое.

Я сижу у стола. Глубокая ночь. Передо мной копия обрывка карты и современная схема ущелья Каразоксу.

Здесь начинался его путь… Пачка сигарет почти опустела… Сизый дым плотными волнами ходит по комнате, превращаясь постепенно в мокрый холодный туман…


…Мокрый холодный туман опустился над ущельем. Беснующиеся грязно-серые воды реки лизали края рваного облака, и весь мир, казалось, погрузился в один гигантский котел, где нет границы между воздухом и водой, между водой и скалами, между скалами и людьми. Да, людьми. Как и везде в мире, здесь тоже есть люди. Высоко над уровнем реки в почти отвесной скале зияют темные дыры. Из некоторых тонкой струйкой стекает в реку мутная вода. Узенькая тропка, искусно спрятанная в складках ущелья, ведет к этим кротовым норам. Это тайный рудник богдыхана Срединного царства.[2] Раз в год маленький караван из трех верблюдов и нескольких особо доверенных людей, пройдя древней караванной тропою через Таримскую впадину и головокружительные кручи Гездарьи, останавливается на пороге голубых льдов. Молчаливые люди спускаются сверху. Один из них несет небольшой ящичек. Два начальника показывают друг другу фирманы с тайными знаками. Затем содержимое ящичка бережно перекладывается в несколько карманов, незаметно сделанных под кожей верблюжьих горбов. Через полчаса в полном молчании караван уходит обратно в свой тяжелый многомесячный путь. Молчаливые люди недолго провожают его взглядами. Они поворачиваются и, ловко помогая себе копьями, начинают подъем по леднику. И снова остается равнодушное солнце на синем небе, и белые льды, переходящие в черные камни.

Тихий, монотонный звон раздается внутри скалы. Позеленевший от сырости колокол возвещает о конце двенадцатичасовой смены. Почерневшие согнутые фигуры выползают из дыр и, пересчитываемые надсмотрщиками, медленно, стараясь хоть лишнюю минуту побыть на вольном воздухе, двигаются и более широкой дыре. За ее черным зевом три выдолбленные пещеры. В самой дальней проходят следующие двенадцать часов их жизни. Когда-то великий богдыхан повелел ссылать на этот рудник (откуда еще ни один человек не возвращался) опасных преступников и вольнодумцев. Но преступники и особенно вольнодумцы часто бывали отважны и не хотели заживо умирать, добывая богатства богдыхану. После двух или трех дерзких побегов, когда с большим трудом удавалось настичь и убить беглецов, было решено использовать рабов, купленных на знаменитых базарах в Самарканде и Бухаре.



Шли годы, десятилетия. Иногда из корзины, в которой спускали пустую породу в реку, выбрасывался длинный предмет, завернутый в лохмотья. Это не грозило раскрытием тайны рудника. Бешеные воды реки, дробящиеся о камни, уже через три-четыре километра превращали труп в ничто. И снова колокол звал на работу, и темных согнутых фигур было уже на одну меньше.

Раз в год приходила новая партия рабов с завязанными глазами, восполняя убыль…

Но и в этих грязные холодных штольнях, где никогда не разводили огня из-за сырости и недостатка кислорода, горели искры свободы. Наутро готовился побег. Это был необычный побег, когда, обезумев от невыносимого труда и медленного угасания, человек бросался в реку, тщетно надеясь выплыть ниже по течению, или пытался подкупить часового на тропе бесценным рубином, утаенным от надсмотрщика. Нет, это был смелый и продуманный побег, когда убежавший должен был добыть свободу для всех. Поэтому в подготовке принимало участие много рабов.



Необычен был не только замысел побега, но и человек, который шел на это. Это был чужой человек из далеких северных стран. Он поклонялся чужому богу, чей непонятный символ всегда висел у него на груди. Неверный! Но у него была большая и светлая душа и исполинская сила, которую он еще не растратил, несмотря на восемь месяцев каторжного труда. А самое главное — он знал искусство, которым не владел ни один дехканин Хорезмских и Мервских оазисов, ни один охотник и пастух суровых гор. Он умел плавать. На пути его побега будет много бурных и опасных рек, начиная с этой, что глухо стонет, сотрясая стены пещеры. И он сказал, что сможет их одолеть. Все было готово, обсуждено и спрятано. Зоар-хан — сын могущественного правителя Северного Кашмира, для которого уже шесть лет мир сосредоточился на двух стенах ущелья, — дал ему карту с нанесенным на ней путем побега и тайным знаком в углу, знаком, увидя который, его отец подымет лучших своих воинов и заоблачными тропами придет сюда, чтобы разгромить рудник и дать свободу рабам. В руки Степана передано огромное богатство — мешочек с темно-вишневыми камешками, невзрачными, пока их не коснулась волшебная рука гранильщика.

Каждый из рабов в этих темных норах был богачом. Иногда удавалось утаить рубин, который прятался в тайнике, известном лишь хозяину. С годами тайник становился все больше, а надежда увидеть свободу — все меньше. Потом раб умирал, завещая, как правило, тайник своему ближайшему другу. У многих нынешних узников были тайники, сменившие несколько хозяев. Сейчас оттуда доставались лучшие камни. Это дар воинам отряда, который освободит их. Все верили в успех и честность Степана, ведь он дал клятву на чужом языке перед символом своего бога. Два самых больших рубина были положены в шкатулку вместе с картой. Один — для аллаха, он будет оставлен в древнем родовом святилище ханской семьи, другой — подарок правителю от давно исчезнувшего сына. Этот рубин мог бы составить гордость сокровищницы богдыхана, но Зоар-хан поклялся, когда нашел его, что лучше выбросит в воду, чем передаст в руки надсмотрщика.

Последнюю ночь проводил Степан в пещере, и грустные мысли теснились в его голове. Небогатый итог подводил он своей прошедшей жизни. Сегодня ему исполнилось тридцать шесть лет. А что оставил на грешной земле ты, раб божий Степан, перекати-поле? Помнишь, как морозным утром вышла благодарная Москва к своим избавителям, ты стоял у стремени Козьмы Минина, как самый храбрый его лучник. А потом ссора с боярином — донос, опала. Бегство на юг в вольницу к яицким казакам, а вместо воли татарский аркан в плавнях под Астраханью. Снова побег и снова плен, деревянное ярмо на шее и невольничий базар в Ургенче. Убийство хозяина и отчаянная попытка уйти на север, к родным местам, а судьба несет тебя все дальше. Бухара, Коканд и скользкий, как угорь, одноглазый агент-вербовщик.

— Хорош рус, горы не видел? Увидишь. Работы много будет…

Завтра снова ты бежишь. Теперь уже на юг. Там, кажется, свобода ближе. А потом как, если даже и дойдешь? В Индию? Эх, Степан, Степан, не слишком ли много для одного человека выпало тебе путей-дорог…

Утром стражник на тропе был привлечен горестными криками двух рабов, упустивших корзину с породой в реку. Указав выскочившему надсмотрщику на провинившихся, он безразлично отвернулся…



Ледяная вода обожгла тело. Корзина на секунду погрузилась в кипящие струи и понеслась по течению, кренясь и крутясь. Надутый бурдюк под Степаном поддерживал его на воде. Руки судорожно вцепились в тонкую корзину. Еще немного, вот поворот ущелья, за которым скроется стражник. Теперь два рывка к берегу. Уже освобождаясь от корзины, Степан увидел, что берега не было. Были две стены, справа и слева, и слепая стихия, бушевавшая между ними. Как все нелепо. Ведь никто не знал, что там, ниже по течению, но всем хотелось думать: будет осыпь, а может быть, даже плес. И все-таки руки судорожно держались за бурдюк. Дважды его перекидывало через валуны, но удачно, на сильной струе воды. А впереди совсем черно. Обе скалы нависают и сближаются. На правой какое-то светлое пятно. Это же солнце! Значит, слева щель.

Только бы успеть. Раз, два, еще гребок. Вот осыпь. Ну еще. Не успел! Пальцы царапнули по мокрым камням и сорвались. Но впереди скала. Это выступ. Его занесло между конусом осыпи и выступом скалы. Здесь течение намного слабее. Медленно выносит бурдюк снова в основное русло… Он гребет изо всех сил и все-таки стоит на месте. Нет, кажется чуть-чуть ближе, еще ближе. Выдержи, голубчик. Выдержал!

Ноги еще были в воде, но Степан выиграл последний шанс у смерти. Руки совершенно занемели от ледяной воды. Скорее вверх, к солнцу. Он полез по темным камням, по щебню, постепенно приходя в себя. Осыпь, вначале такая пологая и приветливая, сужаясь, постепенно переходила в каменный желоб. Мешал бурдюк, Степан спустил его и спрятал в мешке за спиной. Здесь же был маленький самодельный лук и три стрелы, украденные у стражников. Немного сухарей в промасленной тряпке, горсть соли и нож, сделанный из наконечника кайлы.

А желоб все лез вверх, казалось, нет ему конца. Но вот сверкнуло солнце и показалось голубое небо. Небо и солнце, которых он не видел восемь месяцев. Зеленый склон неширокой террасой уходил к западу. Туда ему и идти сегодня. Вот вдали снег, это первый его перевал. Солнце уже клонилось к западу, когда он вступил на плоскую вершину черной горы. Где-то в ее глубине, в двухстах саженях ниже, товарищи долбят скалу, увеличивая чужое богатство и сокращая свою жизнь. На этой высоте ему нечего было бояться стражи, но с замиранием сердца прошел он несколько сот шагов. Растительность постепенно исчезала, уступая место осыпям. Уже решив остановиться на ночлег, Степан заметил какие-то странные загородки. То ли камни так скатились, то ли кто-то стеночку от ветра сложил. И ведь правильно сложил, от снежных склонов отгородился. Осторожность взяла свое, и Степан прошел еще с полверсты, прежде чем устроился по-звериному, в камнях, на свой первый вольный ночлег.

Что-то разбудило его. Он не мог понять что. Над головой было черное небо, усыпанное неподвижными, немигающими звездами. Знакомые рисунки созвездий, сильно сдвинутые к горизонту, напоминали о далекой завьюженной стороне, где, покосившись к обрыву, стоит маленькая изба. А может, и не стоит уже… Сон не возвращался, и Степан решил сделать поглубже свою ямку в камнях.

Внезапно странный печальный крик вошел в тишину гор. Начинаясь на глухих, вибрирующих тонах, он постепенно переходил почти в песенное причитание, затем снова мужал, приобретая металлический отзвук, и внезапно обрывался. И еще дважды звучал этот неведомый зов. Казалось, кричавший хотел высказать что-то большое и грустное, но не мог. Прижав к себе ноги, с бешено колотящимся сердцем сидел Степан, глядя в ночь. Это не был голос человека, он мог поручиться. И в то же время что-то человеческое было в его тембре. Зоар-хан много рассказывал ему о страшных и диковинных зверях, населяющих его страну. Но она была еще невообразимо далеко, за горами и пустынями. Самое страшное, что крик донесся с юга, куда ему предстояло идти. Спать теперь было невозможно. Скорее бы рассвет.

Солнце показывало полдень, когда Степан почувствовал, что кружится голова и не хватает дыхания. Никогда он не забирался так высоко. Снежные пустыни простирались окрест. Справа, верстах в сорока к северу, неприступной ледяной крепостью высился горный хребет. Его вершины, как белые призраки, тянулись в облака, прорезая их. Сверху нестерпимо жгло солнце, слепя глаза, снизу мороз уже схватывал пальцы ног. Помня советы друзей, Степан еще затемно обвязал глаза куском конского хвоста. Его хорошо снарядили, предусмотрев даже это. И все же глаза болели. Эх, скорее бы перевалить, а то ведь сердце может лопнуть без воздуха. Солнце уже начало растапливать снега. Глубоко вязнут ноги. И спать хочется, в ушах звон, зевота. Это ту-тэк — болезнь гор.

— Берегись ту-тэка, — вспомнил он советы Заор-хана, — не поддавайся сну, думай о нас, о родине дальней, о тех, от кого беды имел. Злой будешь — не возьмет болезнь, добрый будешь — в снегах останешься.

А мысли путаются в голове; пять шагов — остановка, три шага — остановка… Вот наконец и гребень. Выше облаков забрался русский. Вон пелена их ползет по ущелью. И вся страна впереди как на ладони. Далеко на юг уходят хребты, продольные и поперечные, степи сухие между ними. А там, где глаза не различают землю от неба, снова стеной незыблемой белые горы стоят, небо подпирая. Поднял руку Степан, и тень исполинская, в сотни верст, пала на земли далекие — до самых гор белых, до Индии. Туда и путь тебе держать, человек!

Уже затемно спустился к зеленым лужайкам. Непуганые жирные птицы разбегались из-под ног. Не пришлось даже стрелять из лука. Степан набил их камнями на сегодня и на завтра. Наломав сухого колючего кустарника, он, все еще опасаясь погони, развел маленький костерок в яме и испек на угольях жирное, с горчинкой темное мясо. На этот раз уснул крепко и до самого рассвета. Весь следующий день под палящими лучами солнца он шел к западу.

Необычный блеск появился на окружающих валунах и скалах. Словно облитые темно-коричневым блестящим медом стояли они. Неужто солнце так плавит их — вот еще диковина заморская!

К вечеру, иссушенный горячим ветром, изнывая от жажды, Степан вышел к огромному озеру. Вбежав, прямо как был в одежде, в холодную воду, он окунул в нее лицо и глубоко глотнул, но тут же выплюнул обратно. Горько-соленая влага обожгла горло, вызвав спазму.

— Горше, чем в море Хорезмском,[3] вода-то! Где же питье найти? Так и умереть недолго.

Желая хоть как-нибудь освежиться, он разделся и поплыл вдоль берега к белой кайме, выступавшей невдалеке, у воды. Это был ноздреватый лед, прикрытый сверху камнями и землей. Крупные волны долбили в нем причудливые гроты, и ледяные сосульки с тихим звоном рушились вниз.

С наслаждением прижав голову к ледяной стене, он вдруг почувствовал на губах вкус пресной воды. Лизнул лед, взял в рот сосульку. Да, лед был пресный. Пресный лед в соленой воде! Это было непонятно и страшно. Но льда все же наломал. Снес на берег, на теплых камнях растопил его и напился. Потом лег у обрыва и с тоской смотрел на черные волны, набегавшие на берег. Ветер крепчал, и росли белые барашки у волн, сливаясь в полосы пены. Серые тучи узким клином спустились к середине озера и где-то там встретились с водой, поднявшейся им навстречу. Последний луч солнца, прорвав облака, осветил радугу над черной бездной и бушующее месиво воды и пара. Потом луч ушел, и от всего мира остались только тяжелые удары волн о берег да угасающее розовое пламя на далеких снежных вершинах…

Еще двое суток шел он на юг, сначала вдоль озера, а потом по горячей земле, изборожденной извилистыми, как змеи, трещинами. Уже скрылись за перевалом далекие белые хребты на севере и казавшееся отсюда небесно-синим озеро. Новые, еще более дикие и угрюмые картины вставали перед воспаленными глазами. Черная пустыня лежала внизу, зажатая меж двух хребтов. На восток, в сторону Срединного царства, уходила чуть заметная тропа, присыпанная белым налетом.

Спустившись вниз, Степан увидел, что это кости. Бесчисленные скелеты лошадей, ослов, верблюдов усеивали тропу. Мертвые караваны веками лежали вдоль древнейшего пути, соединявшего Запад с Востоком. Здесь было очень сухо, и часть трупов не разлагалась, а высыхала. Странные мумии с оскаленными зубами безнадежно смотрели пустыми глазницами вдаль, на миражи оазисов, до которых им уже никогда не дойти.

Тонкий пронзительный звук заставил тревожно поднять голову. Пел черный песок, перекатываясь по земле, собираясь в маленькие вихри. В небе солнце затягивалось тусклой багровой пеленой. Чувствуя, что надвигается нечто страшное, непоправимое, Степан побежал к скрывающимся в мареве склонам. Он бежал не обратно, а вперед, хотя обратно было значительно ближе. Безжалостный ветер плетью стегал раскаленную пустыню. Вот под этими ударами возник черно-серый крутящийся волчок, разросся в ширину и высоту, вбирая в себя все новые массы песка, и громадный черный смерч заплясал по камням, понесся к далеким скалам, упираясь в дымное небо и раскачиваясь во все стороны своей расходящейся вершиной. На этой же полосе возник второй, за ним третий, и грозный строй черных исполинов справлял теперь тризну по всей долине. А человек с развевающимися волосами все бежал вперед, уже ничего не понимая и ничего не боясь. Потом упал. Сил больше не было. Оставалось ощущение чего-то горячего и плотного, бьющего по голове… Когда он открыл глаза и, повернувшись, освободился от небольшого бархана, наметенного перед ним, было уже тихо. Дорога смерчей пролегла в полуверсте от него, и он понял, что и на этот раз избежал смерти.

Теперь снова впереди был снежный хребет, и обломки скал больно терзали ступни даже сквозь шкуры архара, в которую были обернуты ноги.



В этих краях было сытно. Толстые неповоротливые сурки ростом с мелкую собаку отличались изрядным любопытством и сами лезли под стрелы.

Что-то похожее на чуть хоженую тропку проглядывало меж камней. Или это кажется? Больно ты, Степан, боязлив стал. Заходя за выступ скалы, чутьем охотника он понял, что не надо было делать последнего шага, но было уже поздно.

Зверь стоял на камне, нависающем над подобием небольшой берлоги. Он стоял на задних лапах и был коренаст, как дуб. Длинные узловатые лапы спускались ниже колен. Темно-рыжая шерсть, особенно густая на ногах и животе, к плечам редела. Сплюснутый в лепешку нос и круто уходящий назад лоб делали морду его беспощадно лютой. Он стоял неподвижно, и большие, широко посаженные глаза внимательно и настороженно смотрели на пришельца. Будь это вепрь или шальной после спячки медведь, Степан не дрогнул бы, честно приняв бой. Но это был не зверь, это был оборотень в образе косматого человека.



Тонко просвистела над головой зверя-человека стрела, посланная дрожащей рукой. И тогда зверь закричал. Протяжный крик был теперь уже не печален, а грозен. Дойдя до высокой ноты, крик оборвался, и зверь начал бить себя кулаком в грудь. Гулким барабаном загудели удары. Отражаясь от стен ущелья, они проникали в мозг человека, лишая его мыслей и воли. И человек забыл себя, забыл страшную клятву в пещере. Он бросился бежать назад к своим палачам. А победный рев зверя вознесся к ночному небу и затих, затерялся в светлых облачках, окружавших диск луны. Человек бежал, шел и снова бежал. Когда забрезжил рассвет, он далеко впереди над темными еще холмами увидел черное щупальце, уходящее в небо. Смерч лениво двигался к востоку, навстречу светилу. Человек сел на камень и заплакал.

Уже солнце дошло до зенита, а Степан все сидел и думал. Он потерял не только два дня. В этом ночном бегстве он потерял бесценный мешочек с рубинами, бурдюк, две оставшиеся стрелы — словом, почти все содержимое мешка за спиной. Особенно угнетала потеря рубинов. Но никакая сила не заставила бы его пойти назад. Посмотрев на карту, он решил делать обход страшного места с запада. Ведь хребет шел поперек пути, и не все ли равно, в каком месте он перейдет его. А стрелы он бы сделал, да не из чего. Ни одного дерева не растет на этой чужой земле. Остались у него лук и нож да шкатулка на груди с двумя рубинами и картой. Он может пробыть без пищи три-четыре дня, за это время он должен сделать хоть одну стрелу во что бы то ни стало. С этой мыслью он встал и пошел вдоль отрогов хребта на запад, вслед за солнцем.

Только на третий день после страшной ночи перебрался Степан через хребет. Лишь небольшой снежник был на перевале, но, измученный голодом, он чуть не скатился по нему на гладкие, будто отполированные камни, обрывающиеся в пропасть. Теперь он шел по дну высохшего озера, испещренному следами зверей. Вот архарьи копытца, а рядом осторожные петляющие следы большой кошки — снежного барса. С тайным трепетом оглядывался Степан, ища один след. Только бы не здесь, не сейчас. Он не видел никогда этого следа, но чувствовал, если увидит — узнает сразу.

Ущелье, по дну которого текла ничем не примечательная речка, спускалось все ниже и ниже. Остались наверху пышные луга с неведомыми и пряными цветами, снова пошли осыпи и скалы. Осыпи были живые и коварные, но Степан уже научился обманывать их. Как можно быстрее проскакивал он опасные места, а вслед за ним уже безвредные сыпались сверху камни, и вся грузная масса осыпи сползала в реку.

Сейчас тяжело бежать, голод подтачивал силы. Все чаще он присаживался отдохнуть. Встав однажды с камня, Степан посмотрел вперед и закрыл лицо. Начинался мираж, хорошо знакомый ему еще со времен побега в хорезмской пустыне. Смочив лицо водой из реки, он решительно глянул вперед — мираж не исчез. Тогда он осторожно, боясь спугнуть видение, пошел вперед. Он подошел вплотную, и мираж не дрогнул, не рассеялся, а приветливо кивнул ветвями. Давно покинутая, но не забытая родина стояла перед ним в образе стройной кудрявой березки. Как она родилась в этом суровом краю, какими ветрами занесло сюда родное семя? Степан гладил ее тоненькие веточки, слизывал сок, светлыми каплями стекавший по стволу, смеялся и плакал. Потом, мысленно попросив прощения, вырезал из ее веток две хорошие стрелы, заботливо перебинтовав нанесенные березе раны кусками своей полуистлевшей рубахи.



Уже через малое время он пожалел об обиде, нанесенной березке. Появились другие деревья, более высокие, с шумящими, как в настоящем лесу, кронами. А вот целый куст берез, пять их растет из одного мощного корня, свисающего со скал над водой. Скоро стены ущелья раздвинулись, и долина широкой реки открылась перед ним.

Это была сказочная страна, спрятавшаяся за снежными горами и черными пустынями. Полоса деревьев тянулась вдоль реки, перемежаясь изумрудными заливными лугами. Кусты шиповника, усеянные розовыми и белыми цветами, соперничали по росту с вечнозелеными деревьями, отдававшими запахом лавра. Крупный заяц выскочил из-под ног и уселся в пяти шагах, почесывая бок. Тут же он стал жертвой березовой стрелы, и Степан по-волчьи жадно хлебнул теплой крови зверька. Потом запалил костер и впервые за четыре дня наелся дотемна в глазах.

Утром проснулся от шелеста крыльев над головой. Большая, нестерпимо синяя птица сидела на ветке, кося на него бусинку глаза. Улыбнувшись, он хлопнул в ладоши и вскочил. Солнце было высоко. Лес шумел, соперничая с гулом реки. Он знал теперь место по карте. Знал эту реку. Уже недалеко святилище, ему теперь надо забирать влево, ведь сделан большой обход. Он вздрогнул, опять вспомнив ту ночь и залитый светом луны облик оборотня. Пройдя по лесу, подстрелил еще двух зайцев, выбежавших прямо на него. В одной из мелких проток заметил какое-то серебристое сияние в воде. Это был густой косяк рыбы. Завалив камнем узкую горловину протоки, Степан начал прямо горстями выкидывать на берег живую рыбу. Он никогда не видел такой. Ее брюхо было шире спины, и большая голова составляла почти треть туловища.

Рано утром завтра он двинется вверх по реке и переплывет ее выше. Там, у святилища, она должна быть менее полноводна и опасна. Убив еще одного зайца, Степан двинулся к своему ночлегу. И тут на мокром песке он увидел следы. Это были его следы. Он владелец этих мест. Волосы зашевелились на голове Степана. Первая мысль — в реку, на тот берег. Но он поборол себя на этот раз. У места ночлега кресало и огниво. Озираясь по сторонам — за несколько секунд он из хозяина превратился в жалкого вора, — бросился Степан к дереву. Запихав в мешок зайцев и рыбу, плотнее притянув лук, он без оглядки выскочил на берег и, не думая об опасности, ждущей его в холодных желтых волнах, прыгнул в реку…

С любопытством, смешанным с гордостью, смотрел Степан на маленькую хижину в тени деревьев у родника. Вот оно святилище. Это первые следы рук человека, увиденные им за восемнадцать дней скитаний. С некоторой опаской вышел он из-за укрытия. И не напрасно. Что-то белое шевельнулось у родника, и рука Степана, сжимавшая нож, напряглась. Высохший старик с реденькой бородой в зеленой богатой чалме лежал на коврике. Его тусклые глаза скользнули по настороженному лицу пришельца. Степан опустился рядом.

— Откуда ты, ференги?

За годы скитаний Степан подучил персидский язык — язык невольничьих базаров Азии. Он промолчал, хотя знал, что так называют европейцев на Востоке. Видно, старик тоже издалека.

— У тебя темные мысли в голове или плохие дела в жизни, почему ты молчишь?

— Я иду далеко, чтобы выполнить просьбу людей твоей веры, — сказал Степан. — Они просили поклониться этому святилищу, а теперь я пойду дальше за помощью для них.

— Я верю тебе, ференги, послушай моего совета. Оставь аллаху какую-нибудь драгоценность в этом святилище и своему богу оставь что-нибудь. Оставь добрые подарки, и они оба помогут тебе. У меня сохранилась еще тушь и кисточка, напиши им что-нибудь.

Степан взял тушь и кисточку и вошел в прохладный полумрак святилища. Чистые белые стены, крохотный родничок в углу. А в середине на полу огромная груда монет. Большие и маленькие, круглые и бесформенные, золотые и медные. Века и народы проходили этим краем, оставляя свои дары. Степан осторожно оторвал часть карты — путь, уже пройденный им, — и написал на обратной стороне:

«Дай силы, господи, рабу твоему Степану дойти до места намеченного, помочь друзьям страждущим, испепелить гнездо змеиное. Лета от сотворения мира 7133-го».

Потом, подумав, вынул один, меньший рубин из шкатулки и завернул все в кусок пергамента, взятый вместе с тушью у старика. Осторожно раскопав гору монет, он положил дар обоим богам в середину. Уходя, хотел оставить пищу старику, но тот отказался.

— Меня принесли сюда из далеких земель умереть на святом месте, но вот уже десятый день аллах не хочет взять меня в свои сады. Иди, ференги, не думай обо мне. Да будет легким оставшийся тебе путь.

А путь действительно, по рассказам Зоар-хана, отсюда был уже легок. Да и сам Степан скоро понял это. Мрачные ущелья, черные пески, снега и пропасти сменились травянистыми равнинами. Плоские холмы окаймляли широкие сухие долины. По утрам появлялась изморозь на травах, а к полудню все оживало под лучами солнца. И все же было холодно и не хватало воздуха, особенно по ночам. Это действительно был Памир, подножие неба. Одежда на Степане совершенно истрепалась, он походил в ней на огородное пугало. Отросла лохматая борода. Теперь основной пищей его были сурки. Не всегда удавалось найти сухого хвороста для костра, и Степан приучился вялить мясо на солнце, вешая куски сурка на день себе за спину.



Как-то в облаке пыли он увидел вдали трех всадников в островерхих белых шапках. С тех пор двигался только по ночам. Он отдал слишком много, чтобы теперь, когда свобода была близка, вновь потерять ее. Он стал очень осторожен, но все же однажды чуть не погиб. Перевалив небольшой хребет, он увидел чудесное лазурно-синее озеро. Решив обойти его с востока, он дошел почти до края, но уперся в скалы. Другой берег был в каких-нибудь ста локтях, и Степан, не раздумывая, бросился в воду. Когда оставалось плыть совсем немного, резкая боль свела ноги. Чувствуя, что они не повинуются ему, Степан отчаянно заработал руками и, уже теряя последние силы, почувствовал тугой толчок в онемевшие ступни. Дно. Задыхаясь, он выполз на берег из мельчайшего песка и замер. Потом начал щипать и колоть ножом ноги, пока не вернулась чувствительность. Повернув случайно голову, он заметил неподалеку в камнях струйку пара, поднимавшуюся в небо.

Никаких признаков человека не было в этой пустынной местности, и все же он с большой опаской подполз к камням. Горячая вода била прямо из-под земли, образовав большую яму и весело сбегая через ее края. Дно и берега ямы были покрыты слоем красно-желтого ила. Пахло серой. Вода была горяча, но Степан, не раздумывая, разделся и плюхнулся в яму, подняв облако красной мути. Он так и заснул в теплой воде, утомленный пережитым. Проснувшись, почувствовал необычную бодрость и силу. Вечерело. Быстро одевшись, Степан снова направился на юг, к теперь уже близким снеговым хребтам.

Этим вечером ему попались какие-то особо ленивые и нерасторопные сурки, он заколол одного прямо ножом и подивился, до какой лени может довести зверя обжорство. Еще раз ему повезло: нашелся сухой куст какой-то колючки. Скоро он о наслаждением уплетал заднюю ногу сурка; такого вкусного мяса давно не попадалось. Всю ночь он шел, ободренный целебными водами. Уже на рассвете заметил сурка, дремавшего возле норы. Это было странно. «С женой, что ли, поссорился?» — пошутил он про себя и легонько пнул зверька ногой, спеша насладиться его испугом. Но сурок тяжело поднял голову, сделал попытку встать и не смог.

Растерянно подняв глаза, Степан увидел неподалеку еще одного сурка, лежавшего у норы. Теперь он хорошо видел все пространство вокруг. Сурки были везде; иные чуть шевелились, большинство же лежало неподвижно. Страшная догадка мелькнула в голове. Сурки чем-то отравлены, а он ел их мясо. Сунув пальцы в рот, Степан опорожнил содержимое желудка и в ужасе бросился бежать, наступая на трупы сурков. Он бежал, пока не попался на пути ручеек. Напившись, он снова сунул пальцы в рот, пытаясь промыть желудок и хорошо понимая, что уже поздно. Потом, не ложась спать, прошел целый день в какой-то безнадежной апатии, ожидая смертельных схваток. К вечеру снеговой хребет заметно вырос, разделился на вершины, обозначились ущелья и перевалы. Болей не было, и Степан понемногу стал приходить в себя. Кажется, на этот раз оба бога выручили его.

Через два дня исполинский хребет уже упирался в небо совсем рядом. Но впереди должна быть еще река, последняя река и озеро. Так говорил Зоар-хан. Вот местность пошла под уклон. Скальные стенки появились как-то незаметно сбоку, а вниз вела узкая темная щель. Раздумывая, не поискать ля более спокойного и открытого спуска, Степан стоял у щели, как вдруг сзади он услышал топот коня и гортанный крик. Не оглянувшись, даже, он бросился вперед и вниз, в темноту. Это было ущелье, даже крохотный ручеек полз под ногами, но ширина его была не более сажени. Степан шел, держась руками за оба его края. Отвесные скользкие стены уходили вверх, где сияла голубая щель — небо.

Постепенно свет наверху мерк, стены становились все выше, дно все круче уходило вниз. Иногда сверху валился камень, оглушительным гулом наполняя пространство. Степан не знал, сам ли он упал или сброшен рукой того, кто кричал сзади. Вскоре щель наверху совсем исчезла. Наверное, искривились стены. Настала почти полная темнота. Степан шел, стиснув зубы, вперед. Внезапно нога не встретила опоры, и он поехал вниз. Ступенька была невысока — метра три, но, встав и попробовав рукой камень, он почувствовал, что назад пути уже нет. И он снова пошел вперед с упорством обреченного. Невозможно было поверить, чтобы такой ручей мог пропилить в скале эту дьявольскую щель.

Он уже не чувствовал, сколько прошло времени, когда ему показалось, что тьма впереди как-то поблекла. Еще через несколько десятков шагов явно забрезжил свет. Выход. Там солнце, небо и, кажется, река. Да, это река. Последняя. За ней владения того, к кому он идет за помощью. Он подошел к берегу и оценил силу реки. Вспомнились слова Зоар-хана:

«Если реку не перейти вброд, иди влево к востоку до озера; если она мала, иди вправо. Переправляйся у озера, оттуда есть тропа».

Река была трудна для брода, и он понял, что слишком забирал к западу в последние дни. Теперь Степан стал особенно осторожен. Вдоль реки шла старинная тропа и, по словам сиахпуша,[4] одного из пленников рудника, были даже крепости. На исходе второй ночи он наконец вышел к озеру. Весь его южный берег был основанием гигантской горы, целиком от подножия до вершины закутанной в снега. Ее холодное дыхание морозило щеки. Голубоватые льдины плавали в спокойной воде озера. Не надеясь на свои уже раз отказавшие в холодной воде ноги, Степан лег на льдину и, гребя руками, объехал устье реки, где она сразу же уходила вниз водопадом. Он сошел на берег и медленно сел на камень. Вот и все. Озеро как бы отгородило весь огромный путь, пройденный им за последние тринадцать лет. Впереди была неизвестность, а за ней путь вокруг света к родным берегам. Но радости не было. Какая-то смутная тоска сидела в нем. Сегодня ему вообще было не по себе. Почему-то болело под мышками…

Тропа показалась скоро. Это была давно нехоженая тропа. Но опытные глаза Степана хорошо ориентировались в ее изгибах. На другой день удалось подстрелить молодого орла, и снова у него была пища. Еще через два дня тропу перегородил синий плоский камень. Это было, по-видимому, надгробье. Незнакомая вязь покрывала полированную сторону. Степан достал карту. Письмена совпадали.

На следующее утро он проснулся от сильной боли. Болело в паху и под мышками. Холодный пот покрывал лицо и грудь. И все же он встал и, шатаясь, побрел вперед. А что ему было делать? К полудню тропа исчезла, начинались овринги. Ему говорили на руднике об этой последней опасности в пути. В отвесные скалы кое-где были забиты прогнившие деревянные клинья, от клина к клину, где подвязанные ссохшейся веткой, где просто свободно лежали бревнышки. Иногда они опирались на выступы скал или на подложенные камни. Степан чувствовал себя так плохо, что, боясь упасть, пополз по оврингам, повернув лицо к прохладной, местами поросшей рыжим мхом скале.

К полудню появился последний ориентир — гигантский острый пик в окружении трех меньших братьев. Оставалось верст пятнадцать. Слева от пика в начале зеленого ущелья он увидит крепость. Там ждут его признательность, удивление окружающих и покой. А покой был нужен сейчас. Каждое движение отзывалось в голове и груди. Начало сводить спину. Внезапно один из кольев затрещал. У Степана не хватило сил перескочить на следующее бревно, и он пополз вместе с клонившимся бревном вперед, потом соскочил с него и упал, тяжело ударившись грудью, на выступ скалы метрах в трех ниже овринга. Бревно поехало дальше и, перекатившись через край уступа, скрылось в пропасти. Звук упавшего бревна донесся через продолжительное время.

— Высоко, — безразлично подумал Степан.

К оврингу вела небольшая щель. Несмотря на слабость, он сможет проползти по ней. Вот только полежать надо, отдышаться. Он распахнул рубаху, чтобы немного освежиться, и увидел на груди и животе как бы идущие изнутри светло-красные величиной с вишню пятна. Судорожно сдернув одежду, осмотрел подмышки. Там тоже были пятна, они казались уже багровыми и чуть выпуклыми. Картина мертвого поселения сурков на мгновение мелькнула перед глазами и исчезла. Это был красный мор! От него подохли сурки, заразив и его. Теперь он был обречен. Доползи он даже до крепости, первый же воин или крестьянин убьет его. И он ничего не успеет сказать, не зная языка. Беспощадный закон стран, где знают эту болезнь, требует немедленного убийства любого чужеземца, даже посла, занесшего красный мор. Иначе погибнет все государство, десятки и сотни тысяч людей.

Теперь можно было отдохнуть… Еще два-три дня, и его труп сам свалится вниз от порыва ветра. С начала и до конца побега он был один в этом чужом и суровом мире. И не было ни свидетелей, ни судей его подвигу и его вине. Он не сдержал слова, данного во тьме пещеры. Своей неосторожностью обрек на смерть три десятка людей. А ведь они всю жизнь будут ждать помощи…

Еле слышное цоканье копыт возникло из забытья. Далекие неясные тени показались в ущелье. Вскоре они исчезли, и снова все стало тихо. Только чуть слышно пел ветер в скалах, да еле видные в синеве продолжали свой бесконечный брачный полет орлы. Туман снова пеленой покрыл глаза и сознание. Потом зрение вернулось. Трое людей, держащиеся за хвосты лошадей, стояли перед разрушенной частью овринга. Один из них, с черной курчавой бородой, в белоснежной чалме и дорогой одежде, видимо кто-то из местных военачальников, встал на колени, внимательно всматриваясь в лицо лежащего Степана. Несколько секунд Степан колебался. Что делать?… Надо передать карту, но как велика опасность заразить встреченных страшной болезнью, и кто эти люди? В чьи руки может попасть карта и судьба пожизненных рабов рудника?

Глаза незнакомого военачальника были суровы, но благожелательны. Смуглое лицо без признаков монгольской крови красиво и надменно. Решение пришло неожиданно. Страх исчез вместе с болью в груди. Воин и руководитель воинов не мог не понимать карт. Но понять карту — еще не значит понять смысл ее: знак в месте тайного рудника. И все же это был последний шанс, последний и для Степана, и для пославших его людей. Медленно — страшная болезнь уже тронула мышцы рук — Степан начал расстегивать рубаху, добираясь до спрятанного на груди мешочка с картой и рубином. Резкий, гортанный вскрик наверху полоснул как удар плети. Вздрогнув, Степан глянул на овринг и понял — конец. Искаженное страхом и гневом лицо военачальника и один из его спутников, снимающий с плеча лук. Они заметили красную смерть, запятнавшую его тело. Степан лихорадочно разворачивал карту, молча глядя на натягивающуюся тетиву лука и поблескивающий вороненой сталью наконечник тяжелой стрелы. Все решали доли секунды.

— Стой! — отчаянно крикнул Степан, расправив карту и и выставив ее вперед, точно щитом заслоняясь от дрожавшей стрелы.

Глаза военачальника равнодушно скользнули по карте, лицо еще более потемнело, отрывистые слова приказа как приговор глухо прозвучали в тишине.

— Зоар-хан! — крикнул Степан, прощаясь с теми, кто послал его, и видя медленно разжимающиеся пальцы лучника.

Тонко свистнула стрела, оцарапав плечо. В последний миг неуловимо быстрое движение рук старшего сбило прицел лучника.

— Зоар-хан?!

Столько надежды и боли было в крике военачальника, так стремительно встал он на колени, чтобы быть ближе к карте, что Степан понял — этот человек знал Зоар-хана. Отрывочные слова сверху приказывали, просили, умоляли. Степан не понимал их, но чувствовал — человек спрашивает: где Зоар-хан, что с ним, жив ли он?

— Здесь он, здесь, — твердил Степан, — показывая на знак в верхнем правом углу карты, и слезы катились по его исхудавшим заросшим щекам.

Радость одержанной победы, огромное, ни с чем не сравнимое чувство выполненного долга затмило недавний страх умереть не дойдя, предав тем самым товарищей. Еще что-то спрашивал его человек с овринга, но Степан уже плохо слышал, неумолимая черная стена забытья росла перед глазами. Собрав последние силы, он показал жестами работу с лопатой и кандалы на руках пленников рудника. Взволнованные голоса наверху затихали, как бы отдаляясь, хотя Степан по-прежнему видел возбужденные лица почти рядом…

…Вечерние тени скрыли ущелье, когда сознание вернулось к Степану. Рядом лежала расшитая золотом сумка с пищей и маленький бурдюк. Люди исчезли. Овринг был пуст. И овринг был уже не тот. Около десятка саженей его было разрушено. Выдернуты даже клинья из скал. Уходя, незнакомые люди надежно обезопасили свой край от алой смерти. Без овринга этих скал не сможет одолеть и полный сил охотник.

Глаза Степана равнодушно скользнули по гладким скалам. Он не осуждал ушедших людей. Смертельная опасность, которую представлял он для живущего в этих ущельях племени, делала их поступок единственно правильным. Никакая благодарность со стороны военачальника к умирающему не могла пойти дальше оставления продуктов и воды, которые, впрочем, и не понадобятся ему.

Постепенно боль в мышцах затихала, состояние мира и покоя овладевало Степаном. С таким, наверное, чувством умирали на его невообразимо далекой родине смертельно раненные на поле боя люди, глядя вслед уходящему с победой войску.

Пройдет два-три дня, и топот копыт разбудит сонное ущелье. Отряд вооруженных людей промчится другой горной тропой на выручку далеких пленников. И лишь немногие посвященные окинут быстрым любопытным взором дальнюю скалу у разрушенного овринга, приметив маленький, сливающийся с ней неподвижный силуэт…


Тени гор стали лиловы. Туман забытья уже не отпускал лежащего Степана. Белые лебеди, любимые и нежные птицы его родины, показались на гаснущем небе. На большой высоте они неслись на юг. Внезапно темно-вишневые пятна появились на белоснежном оперении вожака. Беспомощно взмахнув крыльями, он исчез во тьме ущелья… Призрачные тени возникли из мрака, где скрылся погибший лебедь. Отряд спешил на выручку тем, кто послал Степана. Не оставляли следов бесшумные копыта, не свистел ветер в застывших, разлохмаченных скоростью гривах, не гнулись шаткие бревнышки овринга под тяжестью летящих коней. Безмолвными серыми птицами перелетел отряд разрушенную часть овринга и исчез за поворотом…

Раскрылись дальние горизонты, расступились глубокие ущелья и грозные горы. Весь путь, необозримый, пройденный Степаном, лежал перед ним как на ладони.

Летели искры из-под копыт, и тонули лошади в ледяной воде озера. Высушенные беспощадным солнцем заоблачные пустыни изнуряли людей. Холодные горные потоки, где катятся по дну камни, глухо стуча, как жернова, сбивали с ног коней и уносили их вместе с людьми к водопадам, откуда нет возврата. Островерхие шапки степных стрелков-лучников мелькали за дальними склонами и падали, цепляясь за гривы, сбитые стрелами люди. А отряд шел все дальше и дальше к долине черных смерчей, к голубым льдам и холодным скалам богом проклятого ущелья…

Вот и черные смерчи остались позади. Отряд начал последний свой подъем по голубым льдам перевала. Но все видели глаза лежащего на уступе Степана, ибо все выше поднимался он над хребтами к синему небу…

Замирали обессиленные животные, и падали на колени люди, прикрывающие руками глаза от ослепительного сияния солнца и снегов. Уже позади перевал. Бесшумно, как призраки возмездия, появились спешенные воины на старой чуть приметной тропке. Короткий вскрик часового, и чернота пещер поглотила людей. Отчаянное сопротивление надсмотрщиков и охраны, сражавшейся без всякой надежды на пощаду, сломлено. В едва мерцавшем свете факелов пленники разбивали кандалы и волокли к выходу тела своих недавних палачей. А в углу, держась за руки, стояли два похожих, как братья, человека. Молча, словно лишившись дара речи от обретенного счастья, смотрели они в глаза друг другу…


Рассеялся туман в глазах и мыслях Степана. Опять он был один на уступе, только чужая сумка рядом напоминала о том, что тяжкий его труд не пропал даром, те, кто послал его, могут надеяться на избавление.

Шли часы. Не слышно было стука копыт отряда, идущего по его зову на север. А может, он уже прошел мимо, пока в забытьи вел его Степан обратно своим путем.


В своей бурной и полной опасностей жизни Степан не раз думал о смерти. Как любой разумный человек, он боялся ее, но давно уже сказал себе, что если смерть станет неизбежной, то он встретит ее грудью и в последний миг глянет ей в лицо. А сейчас он, больной и немощный, обречен ждать бесславного, мучительного конца, подобно сурку у темного отверстия норы… Прошло много времени, прежде чем он решился. Теперь, после встречи с людьми, принявшими от него тайну карты, он имел право на это.

В последний раз Степан посмотрел на безмолвные горы и подернутые предвечерней дымкой пройденные им дали. Потом выбросил уже ненужный лук и крикнул в последний раз, как кричали когда-то вольные люди, созывая друзей на Новгородское вече, оттолкнулся от скалы и бросился вниз. Падая, он повернулся лицом к солнцу. Голубое небо с редкими облаками хлынуло в глаза. Облака превратились в снег, густо покрывший Ивановскую площадь. Веселые и вольные люди гуляли по ней от края до края. Широкая, мощная песня понеслась над толпой. Шли стрельцы. И тут с неба, с колокольни Ивана Великого, грянул первый удар колокола. Громовым раскатом отозвался он в затылке и спине. Голубое небо разлетелось кроваво-красными брызгами. Потом все померкло…


…Темнота постепенно превращалась в полумрак. Сначала смутно, потом все явственнее проступали контуры окружающих предметов. До фантастичности ясная картина далекого прошлого отступала в глубь сознания, становясь ночной грезой.

Какова была подлинная судьба неведомого русского владельца старинной карты? Сколько процентов истины в увиденном только что мною последнем отрезке его жизни? Девяносто? Десять? Никто никогда не ответит на этот вопрос…

Я подошел к окну. Поздний рассвет еще не пришел на смену осенней ночи. Мокрый холодный туман стлался по едва освещенной фонарями улице…


Вячеслав Курдицкий
ДЫХАНИЕ ХАРУТА

Фантастическая повесть
Рис. А. Колли


Глава первая. Легенда

Человек живет в одиночестве, и забывчивость — давнее наследие отца нашего Адама, да будет над ним мир. Как могучий силь[5] перекатывает большие и малые камни из ущелий в низины, так и время сбрасывает к подножию памяти следы больших и малых событий. Человек уходит вперед, но если он оглянется, то прошлое властно позовет его — и преткнется нога его о камень, и смутится дух, и глаза его потеряют цель…

По свидетельству тех, кто ведет счет событиям, это произошло трижды за семь тысяч лет до года хиджры.[6]

У подножия гор Каф, что кольцом обтекают землю и служат опорой небесному своду, жила красавица по имени Зохре. Голос ее был чист, как звон серебра, упавшего на камень, и ласкал слух, словно журчание родника в полуденный час пути. Ее стан был тонок, как буква элиф,[7] а бедра тяжелы, как батман пшеницы, и когда открывала она лицо свое, луна от зависти куталась в тучи. Вот какая была несравненная красавица Зохре!

Еще не пропели ей соловьи пятнадцатый раз весеннюю песню. Зной дней не рассыпал шафран на тюльпанах щек, а груз пролетевших лет не сгорбил стана буквой нун.[8] Но боялась Зохре этого времени и ожесточила душу свою.

Многие славные батыры, покрыв себя одеждой паломников, спешили на свидание с красавицей Зохре. А она смеялась им в глаза и требовала, чтобы батыры вырывали сердца свои и складывали на ее порог в знак доказательства своей любви.

Чего не сделает человек ради великого чувства! И батыры выполняли желание красавицы. А она смеялась еще громче и говорила: «Только тот, чьим свадебным подарком будет мое бессмертие, только тот…» Вот какая была жестокая красавица Зохре!

Нет силы и мощи, кроме как у аллаха.[9] Не дано вершиться бессмертию одной только силой любви к женщине. Оно — удел любви к людям и к родной земле, а ослепленные страстью батыры покинули кочевья и забыли соплеменников. Поэтому, бессильные перед требованием Зохре, они уходили, оставив сердца свои у ног жестокой красавицы. Капли крови из их разорванных грудей украсили пустыню алыми маками, а слезы их до сих пор собирают жаворонки.

Видишь, как они камнем падают с высоты на землю? Это они хотят отнести капли горечи к престолу Того, кто украсил небо звездами. Но тяжелы слезы бессердечных батыров. И роняют их жаворонки, и снова падают за ними. А там, где они остались неподобранными, — смотри! — выросли седые метелки горькой степной полыни.

Никто не знал черной тайны красавицы Зохре. Никто не знал, что она уже отвергла давно человека, который есть жемчужина в раковине бытия и лучшая часть всего сущего. А открыла лицо свое дэву[10] Харуту.

Страшен был дэв, как сорок смертных грехов. Рога его сверкали, словно черные молнии. Смрадный запах исходил от лохматой шерсти. Словно зубы паука пустыни — фаланги, торчали кривые зазубренные когти на пальцах его, коленях и пятках. Но ведомо было ему одно из трех тайных имен аллаха, дарующих бессмертие. И когда царь странников — Солнце перешло из созвездия Весов в созвездие Скорпиона, опустилась чаша Весов: в этот миг развязала Зохре свой пояс, а Харут сделал тайное явным.

Не знали люди, что сердца батыров, оставленные у порога Зохре, пожирает Харут после любовных утех с красавицей. Но скорбели они о лучших сыновьях своих, ставших жертвой безрассудной страсти, и дошла их скорбь до славного батыра Марута. Глянул батыр орлиным глазом вдаль, увидел, как дэв пожирает сердца людей, и преисполнился великим гневом. Ударил он о землю пиалу с зеленым чаем и разбил ее на тысячу кусков. И котел разбил, и тунче,[11] и проклял коварного духа пустыни страшным проклятием.

Сел Марут на коня, ноги которого были подобны четырем смерчам, а хвост хлестал, как самум. Взял саадак[12] с луком и колчан со стрелами и поехал на битву с дэвом от берегов шафрановой Джейхун-реки в мрачное царство Иблиса, куда умчал свою возлюбленную Харут.

Долго длилась их битва. Уже десять переходов сделало Солнце-повелитель планет — по четвертому своду,[13] уже вступило оно под сень покрывала созвездия Девы, а бой все не затихал. Метал батыр в Харута огненные стрелы своего гнева, и прожигали землю насквозь эти стрелы. Но взлетал вверх Харут огненным столбом, метался, словно нетопырь, визжал, как дикобраз, схваченный за морду барсом, и дышал на батыра смрадным жаром.

О путник, идущий в неведомое извилистой тропой жизни, это был большой жар. От него таяли воском саксаул, и седин, и янтак — верблюжья колючка. Таяли пушистые шарики кандыма и каменные города с людьми, и черным становился золотой песок пустыни. Люди превращались в пар, в ничто. А те, которые сохранили дыхание в ноздрях своих, они, о путник, стали безумными и принялись терзать ближних своих.

И тогда крикнул Марут голосом грома, позвал людей на помощь себе. Очнулись они от безумия, взялись за руки и стеной пошли на духа пустыни. Теперь бессилен был против них его адский жар, потому что страшен он только для одинокого.

И победили они. Когда завершило Солнце тринадцатый переход и вошло в созвездие Стрельца, настигла карающая стрела коварного дэва.

Огромной черной змеей уполз Харут под землю на вечные муки, уготованные ему. А Марут, обретший в этой битве силу небожителей, сказал Зохре: «Ты хотела бессмертия? Да будет так! Но кому даруется долгая жизнь, у того меняется внешний вид». И вывернул он Зохре ребра наружу, превратил ее в мерзкую черепаху.

«Живи! — сказал. — Живи и питайся прахом сущего, погубленного по твоей вине. И когда соберешь весь прах, восстанут для новой жизни погубленные, а ты погрузишься в вечность мрака и пламени. Так начертано на листьях дерева Туби».

Тогда отверзла Зохре пасть и проскрежетала: «Я видела листья дерева Судеб. Там не написано сказанного тобою. Ты восстаешь против несокрушимого, одумайся!»

И засмеялся батыр и сказал: «Я и те, кто сражался со мной рядом, записали эти слова. Мы записали! И так будет, пока над миром не перестанет всходить луна!»

Черным прозвали люди место битвы с дэвом. И до сих пор еще ползает там бессмертная Зохре-черепаха и потомки ее — порождение Высокомерия и Зла. Ползают и подбирают летучий прах, и не дано им питаться ничем, кроме земли. Но уже недолго осталось им ползать, о путник, знающий свою дорогу и не закрывающий глаз от светила. Иди и поведай братьям, что час близок.


Глава вторая. Двое

Красный огонек сигареты то вспыхивал, то притухал: словно маленький светлячок танцевал в темноте свой беззаботный танец.

Мергенов курил, лежа на спине, ощущая всем телом тепло нагретого за день песка, и пускал дым прямо вверх.

Было новолуние. Четкие колючие звезды представлялись частыми проколами в плотном полотнище палатки. Когда дым, выдохнутый Мергеновым, смягчал их острый блеск, казалось, что новый Млечный Путь ширится и растет во Вселенной.

— Между прочим, — сказал Мергенов в темноту, — черепаха в самом деле считается у нас бессмертной. Помню, как-то в детстве мальчишки отрубили одной черепашке голову, чтобы проверить это. Она две недели по двору ползала и прятала лапы, если ее трогали. А потом куда-то пропала. Дед сказал, что она новую голову отращивать пошла.

Темнота зашевелилась и, помедлив, ответила голосом Игоря Петровича:

— Жаль.

— Что жаль?

— Жаль, что люди лишены такой возможности — головы свои менять не могут… Впрочем, черепахи тоже. И ваша околела вполне благополучно где-нибудь под забором.

— Вероятно, — согласился Мергенов, — но все равно живучесть просто поразительная.

Он похлопал по карманам, достал новую сигарету, чиркнул спичкой.

Колеблющийся огонек осветил юношеское лицо тонкого, чеканного рисунка — лицо древнего кочевника туркменских степей: красиво очерченные губы, нос с небольшой горбинкой и нервными ноздрями, чуть выступающие скулы, высокий лоб с крылатым росчерком бровей.

Спичка погасла.

— Курите вы очень много, — сказал Игорь Петрович. — Поэтому и устаете так сильно в пути… Кашляете. Представляю, что из вас будет, когда до моих лет доживете.

Словно школьник, пойманный учителем за чем-то запретным, Мергенов инстинктивно сунул сигарету в песок.

— Привычка.

— В двадцать лет привычек не бывает. Они попозже приходят.

— Мне уже двадцать пять.

— Тем хуже для вас… Надо полезные привычки в себе воспитывать: за дорогой, например, следить и компас с собой брать, когда из дому уходишь.

Они помолчали, и Мергенов подумал, что в данном случае он совсем не виноват. На протяжении всего их десятидневного пути по пескам Игорь Петрович сам всегда выбирал маршрут. Да и компас у него был. Кто же знал, что он не захватил его в то утро…

Все дело испортил, конечно, ветер. Поначалу он был не такой уж сильный и не внушал тревоги. Однако ветер есть ветер. И когда они спохватились, он уже зализал все следы — и их следы, и те непонятные трехпалые отпечатки.

Странный зверь прошел по песку. Недаром следы так заинтересовали Игоря Петровича. «Вот если бы Дурсун увидела их», — подумал Мергенов. Она просто бредит желанием обнаружить новые виды животных в Каракумах. Он не раз говорил ей: «Ну что ты с авторитетами сражаешься! Еще Жорж Кювье сказал, что все крупные позвоночные уже известны науке».

Но с Дурсун спорить было трудно — когда человек одержим, он не принимает никаких доводов. Дурсун даже шла в контрнаступление: «Авторитеты!.. Закопался в своих бакелитах и мирабелитах и ничего не знаешь! Да после Кювье добрых три десятка новых животных нашли! В Африке, например, огромного белого носорога и гигантскую свинью, горную гориллу и карликового бегемота, окапи и…» — «Но это же — в Африке», — поддразнивал Мергенов. «А у нас — что? — возмущалась Дурсун. — Каракумы почище всяких Африк. В нашей пустыне наверняка живут такие звери, которые никому даже не снились!» — «Кроме тебя…» — «Ну, знаешь что!..»

И все-таки Дурсун может оказаться права. По крайней мере, даже Игорь Петрович не смог определить, кому принадлежат таинственные следы, которые неожиданно увели их от палатки и заставили блуждать по барханам.


— Вы не спите, Игорь Петрович?

— Пытаюсь уснуть. А вы почему ворочаетесь?

— Я думаю.

— Полезное занятие. Но заниматься им лучше с утра, на; свежую голову. Тем более, завтра нам придется много думать… И как это, скажите, угораздило вас заблудиться? Мне еще простительно, я не здешний. А вы — абориген пустыни! — побежали за ящерицей и потеряли дорогу. Как же это, а?

— Какой я абориген… Я всего третий раз в экспедиции.

— Все равно вы местный житель. И ящериц всех должны знать.

— Черт бы ее побрал, эту ящерицу! — пробормотал Мергенов. — Не видел я и не слыхал о таких… Вы не обратили внимания — по отпечаткам похоже, будто пальцы животного кончаются не когтями, а копытцами?

— Обратил, да что толку! Копытца загадки не решают.

— Даже предположительно?

— Даже предположительно. В разные времена разные звери здесь обитали. Будь сейчас конец палеозоя, следы могли принадлежать, скажем, травоядному диноцефалу.[14] Хотя… у того должно быть пять пальцев, а не три. И все равно, при самой буйной фантазии, трудно предположить, чтобы сей уважаемый ящер добрел до нас живым через расстояние в двести пятьдесят миллионов лет.

— А кистеперая рыба?

— То — в океане. Там условия на протяжении геологических эпох сохраняли свою стабильность, а на поверхности планеты — совсем иное дело.

— Ну, Игорь Петрович, вы не справедливы к нашим пескам! Они, может быть, всего на какую-то десятую часть изучены. Кто знает, какие твари обитают в недоступных для человека местах.

— Все может быть, — согласился Игорь Петрович. — Ископаемые твари не только в недоступных местах живут.

Последней фразы Мергенов не понял. Деликатно помолчав, он спросил:

— Скажите, а эти диноцефалы, они очень, как бы это сказать… очень неприятные по внешности?

Игорь Петрович повозился в темноте, тихо булькнула вода в баклажке, и до Мергенова долетело сдержанное ругательство.

— Неприятно, коллега, что воды у нас с вами осталось с гулькин нос.

— Да вы пейте! Завтра отыщем либо воду, либо нашу палатку.

— Вы так думаете? Что ж, в ваши годы и я был оптимистом. Ломился бездорожьем и в природу, и в человека…

— А теперь?

— Теперь ваша очередь ломиться, а мне — со стороны посматривать.


Дорога сближает попутчиков. За какую-нибудь неделю трудного пути люди узнают и начинают понимать друг друга лучше, чем за годы обычного знакомства. В дороге человек весь на виду, полностью раскрываются все его достоинства и недостатки.

К сожалению, Игорь Петрович был исключением из общего правила. Иногда он казался очень душевным и ясным человеком. Иногда… Впрочем, Мергенов по молодости не очень склонен был думать о тайнах глубин человеческой души. Поэтому он после некоторого молчания повторил свой вопрос.

— Разные могли быть диноцефалы, — ответил Игорь Петрович. — Одни, скажем, в профиль на овцу походили. В общем-то на довольно неприятную овцу. Другие были вроде крокодилов на высоких лапах.

— Я читал, что здесь когда-то было море. Они — морские животные?

— Не совсем так. Во времена диноцефалов Южная Америка, Африка, Аравия, Индия — все это было одним материком, Гондваной. Она отделялась от северного материка широчайшим проливом или цепочкой морей, как хотите. Вот по тамошним берегам и бродили диноцефалы. Потом Гондвана начала распадаться, и примерно за тридцать миллионов лет до нас с вами материки приняли приблизительно те очертания, которые мы знаем сегодня. За исключением нынешней Европы. Ее отделяло море, связывающее Северный и Южный океаны. Нынешние Каракумы были частью дна этого моря… Впрочем, я рассказываю вам известные вещи.

— Известное тоже иногда не мешает напомнить, — сказал Мергенов. — Представляете себе: бескрайнее море, волны плещут, а по берегу ходят ящеры и травку пощипывают! Здорово, правда? Мне даже трудно поверить, что я на дне моря лежу.

— А вы и не верьте… Что касается травки, то во времена диноцефалов ее и в помине не было. Она появилась, когда вместо ящеров обитали уже теплокровные — всякие двурогие носороги, безгорбые верблюды, гиенодоны. В морях плавали морские коровы, последние потомки которых были перебиты в конце восемнадцатого века. А по берегам бродили фламинго — их потомки до сих пор живут на каспийском побережье. Росли тут высоченные дубы, араукарии, пальмы, не то что нынешний саксаул да степная акация. Роскошные времена были!

— Будут еще роскошные времена, — убежденно сказал Мергенов. — Закончится Большое Обводнение пустыни — все, здесь изменится.

Игорь Петрович вздохнул.

— Об очевидном не спорю. Но я говорил о прошлом…

Ночь шуршала, потрескивала, как сверчок. Иногда доносился легкий писк — вероятно, ссорились тушканчики. Потом — тревожный топот маленьких ног. Это перепуганные зверьки удирали от степного удавчика.

Вдалеке хрипло и злорадно захохотала гиена. И тотчас рядом истошно заголосил и захлебнулся плачем шакал.

Мергенов вздрогнул: ему чудились в темноте свирепые ящеры и саблезубые тигры. А Игорь Петрович вспомнил про оставленную палатку и подумал, что, наверно, шакалы растащили и перепортили всю провизию. Надо было свернуть палатку. В конце концов мог бы оставить в ней Мергенова. А если уж взял его с собой, то отбрось, пожалуйста, всякие сомнения.

Но прежде всего экспедиция, ее результаты. Если в конце пути и ждет неудача, в общей сложности ничего не изменится. Разве только погаснет маленький маячок, светивший всю жизнь. Он — не самый яркий, но луч его, как мост, перекинут из настоящего в прошлое. Тем он и дорог. Забытый, никому не нужный мост, порождающий лишь горькие воспоминания. Пусть он рухнет!

— У туркмен существует поверье, что шакал собирает все грехи людей, — сказал Мергенов, — поэтому он и плачет, жалуется на свою судьбу.

— То-то я думаю: почему это шакалы никак не переводятся, — пошутил Игорь Петрович. Но тон его не был шутливым. — В Каракумах, коллега, много интересного, — сказал он, возвращаясь к недавнему разговору. — Вот следы, например. Не мы их обнаружили первыми…

— Как не мы?!

— Так… — Голос Игоря Петровича прозвучал из темноты, словно из глубины веков, глухо и тускло. — Когда-то давно я знавал человека, который видел такие же следы.

— Ну и что же? Только следы?

— Только… Он сделал с них гипсовый слепок, но ученые мужи сказали ему, что он фантазер, мистификатор и… еще много неприятного наговорили. Даже… — Игорь Петрович усмехнулся, — даже врагом науки назвали.

— Не понимаю.

— Он тоже не понимал.

— Ему не поверили, да? Подумали, что слепок — подделка?

— Да.

— Но почему же враг?

— В те времена, коллега, было много так называемых врагов. Больше — вымышленных, значительно меньше — настоящих. Но… давайте-ка лучше спать. Зола есть зола, и никакими угольками ее не разожжешь, как ни раздувай. Зачем же чихать от пыли… Как это говорится: «Блаженны подавляющие свой гнев и прощающие людей»…


Глава третья. Тени

Но чихать от пыли все-таки приходилось. Прошлое не желало быть только прошлым. Иногда оно коварно таилось где-то внутри, как гюрза под кустом селина, и вдруг стремительно, по-змеиному, набрасывалось и кусало. Иной раз становилось в позу обличителя и требовало ответа за все, в чем был и не был виноват. А порой превращалось в настоящее. Разве не оно, не прошлое заставило его сейчас пойти в Каракумы?

Игорь Петрович прислушался к ровному дыханию Мергенова… Когда-то и ему было двадцать пять, он тоже умел восхищаться и увлекаться, быстро засыпать и просыпаться в радужном настроении.

Когда-то… Так ли уж все далеко? Так ли далек тот студент, который увлекся Каракумами и уехал в Туркмению, не слушая ничьих возражений и не жалея о заманчивой работе, предложенной в институте?

После Ленинграда ему было непривычно бунтующее солнце; тяжелыми золотыми слитками оно лежало в широких ладонях листьев катальпы, дробилось на мелкую монету в говорливой арычной воде. Ему было в диковинку неистовое цветение джиды. Подрагивая на ветру узкими острыми листьями, точно язычками серебристо-сизого пламени, она издавала такой сильный и приторный аромат, что, казалось, рядом распахнула окна и двери большая кондитерская. Но было жарко, и кондитерских изделий не хотелось. Хотелось прохлады.

Главным было не это. В конце концов он освоился с жарой, перестал шарахаться от фаланг, заползающих вечером «на огонек», от скорпионов и прочей нечисти. Он познакомился с пустыней и убедился, что она не так уж пустынна и не так страшна, как о ней говорили. По крайней мере было бы очень несправедливо писать у ее входа: «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Главным оказалось то, что друзья ошиблись. Они утверждали: человеку, изучающему труды Резерфорда и Нильса Бора, нечего делать в Каракумах, что физик и геолог — специальности совершенно различные. Друзья, конечно, хотели ему добра, но судили поверхностно и потому ошиблись.

Физику он изучал теоретически, геологию больше постигал на практике. И они нисколько не мешали одна другой. Скорее, наоборот: именно на их стыке, сдобренном старой легендой, родилась гипотеза, настолько неожиданная и смелая, что ее сочли досужей фантазией, ребячеством. Да и сам он сначала не очень поверил и порой посматривал на свое детище как бы со стороны, внимательно и настороженно: не окажется ли оно двойником тех мифических морских дев и дракончиков, чучела которых в прошлом столетии ловкие шарлатаны фабриковали из частей обезьян, рыб, летучих мышей и других животных.

А сейчас он верит? Есть у него основания утверждать, а не предполагать?

Игорь Петрович пошевелился, открыл глаза. Тысячеглазым Аргусом смотрело на землю ночное небо. Кого стережешь, мрачный великан? Какие тайны тебе поручены? Ничего ты не устережешь! Твои сокровища будут найдены и отданы людям, слышишь, Аргус?

Или, может быть, ты не Аргус, а Харут? Все равно, как бы ты там ни назывался, а песенка твоя спета. Ты не открыл тайну первый раз не потому, что я был слаб. Тебе помогли те харуты, те пожиратели человеческих душ и сердец, которые напали на нашу страну. Нужно было сначала победить их, и я пошел на фронт.

Мог бы не пойти. У меня уже тогда была стенокардия, и меня не брали в армию. Но я пошел и бил харутов, и мы победили их. А теперь пришел победить тебя.

Ты усмехаешься? Ты намекаешь на то, что я потерпел фиаско и второй раз? Но ведь и второй раз тебе тоже помогли. Зря усмехаешься, старина. В третий раз я тебя доканаю, сорок восьмой год не повторится.

— Сорок восьмой не повторится, — сказал Игорь Петрович вслух.

Эта фраза словно пробила брешь в ночи, брешь сквозь время. Было ощущение, будто открыли чердачное окно, и солнце, осветив сваленный на чердаке хлам, заставило подумать, что это — не совсем хлам, что многое здесь полезно и нужно.

Игорь Петрович увидел себя в лаборатории помолодевшим на двадцать лет и расстроенным неудачей: черный песок пустыни так и не удалось найти. Пустыня упорно хранила свои клады.

Все нужно было начинать сначала. Именно об этом и думал, засидевшись за полночь в лаборатории.

Он только что пережил тяжелую личную драму, но думал не о ней. По своей неожиданности и нелепости она казалась чем-то несерьезным, глупой шуткой.

Он сидел над журналами проб и анализов, машинально переворачивал исписанные листы. Вот неровные карандашные строчки, которые были написаны во время первой послевоенной экспедиции в Каракумы. Видно, что писавший не очень серьезно относился к своей работе и делал ее, как делают необходимую формальность.

А вот записи второй экспедиции. Эти сделаны уже более аккуратно и подробнее первых. Тот, кто писал, видно, понял цену скрупулезной фиксации самых на первый взгляд непримечательных находок, наблюдений и выводов.

Так оно и было на самом деле. Когда ему пришлось отстаивать необходимость дальнейших поисков против доброго десятка людей, имеющих ученые звания и высказывающих непререкаемые истины, он убедился, что любая мелочь экспедиционных наблюдений может оказаться решающей в споре. Впрочем, надо было еще уметь ссылаться на авторитеты, даже на такие, которые ни с какой стороны не имели отношения к спорному вопросу. Этого он не любил и не умел делать.

«Тайна пустыни, — думал он. — А может быть, никакой тайны нет и вообще никогда не было? Очень просто, слово „черный“ ассоциируется со словом „злой“, и нет здесь никакой физической подоплеки. Каракумы — значит злые пески. Вот и все».

Он придвинул микроскоп, поправил предметное стекло. На нем, залитый коллодием, лежал тонкий слой каракумской пыли. Сложная система линз превращала пыль в причудливый и странный мир, в котором среди обколотых, выщербленных глыб кварца и полевого шпата попадались обломки ракушек, тонкие пластинки известковых солей, сохранившие с одной стороны следы перламутра, иглы из сернокислого стронция, бывшие когда-то скелетами радиолярий. Все это свидетельствовало о том, что пустыня лежит на месте древнего моря. Это могло заинтересовать геолога, палеонтолога, для физика не было ничего.

Можно ли в таком случае признать беспочвенность дальнейших поисков? Нет, хотя бы потому, что никто не смог установить, кому принадлежат трехпалые отпечатки лап. И еще потому, что никто не мог объяснить причину странного свечения в пустыне, которое видели все члены второй экспедиции. Сполохи? Отблески далеких молний? В это не очень верили даже те, кто пытался объяснить свечение простыми зарницами.

Во время второй экспедиции он познакомился со старым чабаном, который бродил с колхозной отарой почти в самом центре Заунгузских Каракумов. «Трава здесь, сынок, волшебная, — шутливо ответил на его вопрос чабан, приятно удивленный, что русский ученый так хорошо говорит по-туркменски. — За одно лето овцы вдвое набирают в весе».

Он усомнился и спросил, почему чабан не расскажет об этом другим. Старик ответил, что он слишком стар, чтобы выслушивать насмешки, и не хочет, чтобы на него смотрели, как на дивану — одержимого. Игорю Петровичу это было понятно. Он тоже знал косые взгляды, реплики, брошенные мимоходом, намеки на научную нечистоплотность.

Старик рассказал ему странную и грустную историю о сумасшедшей женщине и безглазом ребенке и, вероятно, почувствовав доверие русского к своим словам, вытащил из треугольного амулета на шее небольшой камешек.

Лабораторный анализ камня показал присутствие свинца с атомным весом 208. Очень незначительное содержание, но оно было и красноречиво свидетельствовало, что там, где найден этот камень, может быть обнаружен и элемент, конечным продуктом распада которого является свинец-208.

Это было первым реальным и бесспорным аргументом. Его признали все самые непримиримые оппоненты, самые недоверчивые скептики. Они горячо поздравляли Игоря Петровича с успехом, жали ему руки, предрекали большую славу. Как будто он ради славы отстаивал свою гипотезу!

Они были искренни — в этом он не мог ошибиться, несмотря на свою недоверчивость к громким словам и слишком дружеской откровенности. Они не кривили душой, поздравляя его. Из каких же соображений потом отреклись от своего мнения? Никто не спорит: минерал, который он пытался найти, обычно встречается в пегматитовых жилах и гидротермальных месторождениях. Ни тех, ни других в Каракумах не обнаружено. Но ведь факт оставался фактом: свинец-208 в Каракумах был, а следовательно…

Он был уверен, что найдет. И нашел бы еще тогда, не случись непредвиденного. Оно подкралось к институту мрачной закрытой машиной, которую в просторечье метко называют «черным вороном». Оно чугунно и уверенно простучало по коридору каблуками сапог. Оно вошло в лабораторию в виде двух человек в форме. «Вы Самарин?» — спросил один. Несколько удивленный ночным визитом, он подтвердил, что да, он. «Игорь Петрович?» — уточнил второй. Он подтвердил и это. Тогда первый казенно, без интонаций сказал: «Одевайтесь. Вот санкция прокурора на ваш арест».

Все это было дико и непонятно. Первое время он ругался и требовал. Потом просил. Потом замолчал. Но внутри осталась какая-то точка, словно сконцентрировавшая в себе события последних дней, недель, месяцев, — черт его знает, сколько времени прошло с тех пор, как мир замкнулся в каменную коробку! Она непрерывно дрожала, эта точка, она походила на сжатую до отказа пружину, готовую каждую секунду с визгом развернуться. И еще осталось хмурое любопытство: что же дальше?

Он отвечал на вопросы человека с малиновыми петлицами, сидя под режущим светом трехсотсвечовой лампы. Вопросов было много — дружелюбные, вкрадчивые, подсказывающие ответ, откровенно грубые. Они вились, словно туча злых весенних москитов, и жалили, жалили, жалили…

Он отвечал обдуманно и детально. Иногда не отвечал. Это было не упрямство, это была расчетливая, холодная ярость. Он жгуче ненавидел в тот момент, сам не зная кого: следователя, товарищей, жену ли. Впрочем, о ней он не вспоминал — санкция прокурора явилась той последней соломинкой, которая ломает спину верблюда. Он вычеркнул ее из своей жизни. Она превратилась в абстракцию, имеющую название, но не имеющую форм. Она стала такой же далекой и ненужной, как та фиолетовая туманность в «мече» Ориона, которая так нравилась ей бунтующим взрывом материи. Она…


— Хватит! — горько сказал Игорь Петрович и перевернулся вниз лицом. — Хватит! К черту!..

Начиналось такое, о чем лучше было не вспоминать.


Глава четвертая. Мираж

Мергенов проснулся с неприятным ощущением, что на него кто-то смотрит.

Был серый час между ночью и утром. Бледнели звезды, тянуло зябким холодком рассвета. На фоне белесого неба ясно вырисовывался силуэт гигантской овцы.




Это была до ужаса несуразная овца. Толстая, неуклюжая, она присела, по-собачьи, на задние ноги и медленно двигала выдававшейся вперед зубастой нижней челюстью. По ее гладкой — без шерсти — коже, усыпанной жабьими бородавками, время от времени прокатывались судорожные волны.

Мергенов видел животное очень ясно. Ему даже казалось, что он слышит тяжелое дыхание этого монстра и ощущает исходящий от него затхлый запах. Вот овца неуклюже подняла переднюю ногу, искривленную, словно вывернутую из плечевого сустава, потерла морду. И Мергенову бросились в глаза три широко расставленных пальца, заканчивающиеся острыми копытцами.

— Игорь Петрович! — сиплым шепотом позвал Мергенов, не отрывая взгляда от диковинной овцы и пытаясь онемевшей рукой нащупать ружье.

Игорь Петрович ответил длинным непонятным шипением. Мергенов повернул голову и увидел… дракона. Тот смотрел немигающими фосфорными глазами, испускал затхлый запах склепа и шипел. На его тупой морде шевелились чешуйки; два коротких треугольных рога венчали плоскую голову.

Это было уже выше человеческих сил. Нервы Мергенова не выдержали. Он сдавленно, как пойманный шакалом заяц, пискнул и вскочил на ноги.

— А?… Что? — спросил проснувшийся Игорь Петрович.

— Дра… Дракон!..

— Какой дракон?

— Вон он! Вон бежит!

Руки Мергенова прыгали, он никак не мог отвести предохранитель ружья.

Игорь Петрович посмотрел, сладко зевнул и сказал:

— Ничего особенного. Обыкновенная рогатая гадюка. Стоило ли панику поднимать… Да положите вы ружье, аллаха ради, а то еще в меня пальнете!

Только теперь Мергенов осознал, что это и в самом деле была обыкновенная змея с маленькими конусообразными выступами на голове. Видимо, она проползла совсем рядом с его лицом. Спросонья он не мог правильно оценить расстояние и принял ее за громадное чудище! А овца?

Он посмотрел по сторонам, но овцы не было нигде. Приснилась, что ли? Ведь сидела же вон там, где раскинулись два бархана! Не могла же часть сна исчезнуть с пробуждением, а часть остаться? Барханы-то существуют!

И тут Мергенов заметил, что не рассветает, а становится темнее. Чем-то тревожным и враждебным веял рассветный ветер, и страх шевелился в сердце.

— Игорь Петрович, почему темнеет? — спросил Мергенов, прислушиваясь к своему голосу, как к чужому. — Должно рассветать…

Лениво, с явным нежеланием Игорь Петрович ответил:

— Ложный рассвет… Довольно заурядное явление в этих широтах. Сейчас начнется рассвет настоящий… Ага! Вот это уже любопытно! Видите?

На востоке, почти у самого горизонта, где ниже умирающих светлячков звезд уверенно и ровно горела Венера, плясало легкое желто-зеленое зарево. Оно то разгоралось ярче, то бледнело, то играло оттенками красок, и темные полосы время от времени перечеркивали его.

— Прямо полярное сияние в пустыне! — удивился Игорь Петрович. — Вам не знакомо сие феноменальное явление?

— Н-нет, — сказал Мергенов, — не знакомо…

— А запах чувствуете?

Запах был необычный. Пахло как фиалками после дождя. И еще чем-то раздражающим, вроде эфира или нашатырного спирта.

— Значит, не знаете?

— А вы?

— Я? Пожалуй, и я не знаю…

Он ответил не вполне чистосердечно. С одной стороны, утверждать что-то наверняка, конечно, не следовало. Но в то же время определенные выводы можно было сделать.

Необычное явление природы могло быть вызвано только необычными причинами. А разве Игорь Петрович шел не за ними? Разве не необычные догадки будоражили его воображение когда-то очень давно? Сейчас ряд побочных фактов как будто подтверждал старую гипотезу. Подтверждение же означало открытие первостепенной, исключительной важности, открытие, которое стоило доброго десятка других. Игорь Петрович шел к нему, как старая гончая по следу: не рвался, сдерживал себя, проверял каждую мелочь. Шел и с каждым шагом все больше верил в успех. Фантазии обретали реальные формы, разгадка невероятнейшего предположения вертелась где-то рядом, в пяти шагах, и рано или поздно она будет найдена.

— Этот орешек мы непременно раскусим, верно?

— Не знаю, — сказал Мергенов.

— Раскусим, раскусим! У вас зубы — молодые, у меня — железные… Обязаны раскусить. Это дело недалекого будущего. А пока держите колбасу!

— Откуда она?

— Из кармана… Сыр возьмите!

Торжество ночи длилось недолго. Восток медленно, но уверенно розовел, и вдруг вымахнул веер лучей, словно кто-то невидимый швырнул из-за горизонта горсть золотого песка.

— Поторапливайтесь с завтраком, — посоветовал Игорь Петрович. — По утреннему холодку пройтись одно удовольствие. Днем-то солнышко припарит, а с водой у нас с вами плохо. Вы уже готовы?

— Готов. Куда мы пойдем?

— То есть, как куда? Разумеется, гм… палатку нашу искать.

— Ну, давайте искать… Только где ее искать?

— Вчера вы были настроены более уверенно, дорогой коллега! Кстати, если не секрет, ваш отец… жив?

— Погиб, — сказал Мергенов, — а что?

— Да так просто… Давайте собираться. Обратную дорогу искать будем.

— Вы думаете, найдем?

— Думаю, что да. Говорят, кто затащил осла на крышу, тот и на землю сумеет его спустить. Сами мы потеряли направление, сами и отыщем. Вот только водички попьем на дорогу, и в путь.

Игорь Петрович взял флягу, встряхнул ее, удивленно хмыкнул, встряхнул еще раз и посмотрел на Мергенова. Мергенов покраснел и начал старательно стряхивать песок с брюк.

— Послушайте, коллега, в вашей фляге, кажется, оставалась вода. Может быть, мы ею и ограничимся? А мою оставим про запас.

— Разлил я нечаянно… — пробормотал Мергенов, не поднимая глаз. — Пробка плохая… Немножко только осталось…

— Что ж, давайте поделимся немногим, — после некоторого молчания сказал Игорь Петрович.

Он с видимым удовольствием отпил несколько глотков и протянул флягу Мергенову.

На горизонте уже не было призрачного марева. Там багряным, сплюснутым по вертикали диском кровавилось солнце. Длинные тени барханов, как указатели на перекрестках улиц, вытянулись своими острыми концами на запад. На запад? Нет, идти надо на юг, только на юг!


Глава пятая. Мергенов

Ящерицы прыскали из-под ног во все стороны, проворные и живые, как ртуть.

Мергенов испытывал какое-то нежное, покровительственное чувство к этим шустрым жительницам пустыни. Он частенько и раньше наблюдал за поведением маленьких юрких созданий.

Вот бежит ящерка, на цыпочках, как балерина; метнулась в сторону — и неосторожная муха исчезла; взбежала на ветку кандыма и замерла, дышит часто-часто. Песок раскален, а здесь прохладней, здесь ее обдувает легким ветерком.

Любители красного словца, обычно сообщающие свои новости из вторых уст, сердили Мергенова, представляя ящериц чуть ли не мифическими саламандрами. По их словам выходило, что посади ящерицу в огонь — и там она целой останется, так она жару любит. Но Мергенов-то знал, что эти аборигены пустыни страдают от жары не меньше, чем сами рассказчики. Попробуйте привязать ящерку за нитку и подержите ее минут пять на солнце. Если вы любите животных, не проводите этого жестокого опыта, потому что ваше подопытное существо обязательно погибнет.

Ящерицы были разные и по-разному вели себя в минуту опасности. Некоторые, приподняв хвост, улепетывали во все лопатки самым примитивным образом. Другие закручивали хвост спиралью, широко раскрывали рот и шипели, наливаясь сизо-фиолетовой краской гнева; по обеим сторонам головы у них оттопыривались большие складки кожи, и маленькие забияки здорово напоминали рассерженную охотничью собаку. Если же устрашающий вид не производил впечатления на настойчивого преследователя, они вытягивались, как струна, начинали вибрировать и через две-три секунды, прямо на глазах, буквально растворялись в песке. Однажды, пытаясь задержать беглянку, Мергенов чуть не наступил на эфу и очень испугался, хотя змея вряд ли сумела бы прокусить походный сапог.

Особой симпатией Мергенова пользовались гекконы.

Эти необычно доверчивые пятнистые ящерки любят селиться в жилье человека. Как бесплотные добрые духи дома, они носятся по стенам глинобитной мазанки и бормочут деревянным язычком: «Гек-ко… гек-ко…» Так они поют свою песню весны.

Однажды Мергенов даже принес из аула маленького, не больше мизинца, геккончика. Но тому не понравилась городская квартира. Несколько дней он сидел у окна, и вертикальные зрачки его огромных, по сравнению с туловищем, глаз были неподвижны. А потом он исчез. Мергенов с пристрастием допросил кота, но кот обиженно поджал уши и ушел под кресло — он был явно ни при чем, геккончик просто сбежал.


…Поправив на плече ружье, Мергенов поискал глазами Игоря Петровича. Вот еще непонятный человек! Иной раз хотелось прямо-таки молиться на него, иногда появлялось чувство досады. Что он ищет? Почему не хочет объяснить все толком?

В экспедиции было известно, что он собирается искать нефть новым способом. Поэтому Мергенов и напросился в попутчики. Напросился, надо прямо сказать, бестактно, потому что видел нежелание Игоря Петровича брать с собой спутника. Но очень уж хотелось посмотреть на новые методы разведки.

Десять дней прошло с тех пор, как они покинули лагерь экспедиции. Двигались они причудливым маршрутом, часто меняя направление, почти без остановок. И за это время Мергенов убедился, что никаких новых методов разведки нет. Он мог бы поручиться, что если они что-то и ищут, то это «что-то» не имеет ровно никакого отношения к смеси метановых, нафтановых и ароматических углеводородов, то есть к нефти.

Игорь Петрович велел замечать места, где песок покажется хоть чуточку темнее обычного. Просил собирать камешки, куски песчаника. Мергенов добросовестно собирал все это и покорно таскал в своем рюкзаке до тех пор, пока Игорь Петрович, просмотрев находки на привале, равнодушно не выбрасывал их вон.

Когда путь труден, а цель не совсем ясна, идти тяжелее вдвое. Было и еще одно обстоятельство, которое смущало Мергенова, заставляло его теряться в самых невероятных догадках и предположениях. Иногда боковым зрением он ловил на себе упорный взгляд спутника, но как только Мергенов оглядывался, тот уже смотрел в другую сторону.

Не раз Игорь Петрович ни с того, ни с сего обрывал интересный разговор, произносил непонятные фразы и на некоторое время становился резок и колюч. А потом говорил несколько извиняющимся тоном, словно стыдился недавней вспышки.

Вот, например, минувшей ночью. Что могла обозначать фраза о прощении? Мергенов знал, что это из корана, он неоднократно слышал ее от своего деда. Но какое она имеет отношение к Игорю Петровичу, этого он никак не мог представить.

За день до этого произошло нечто аналогичное. Они долго беседовали о литературе, причем Игорь Петрович называл массу имен и произведений, совершенно неизвестных Мергенову, хотя тот считал себя знатоком в области литературы. Дурсун еще язвила: «Ты и ящерицами увлекаешься, и литературой, и боксом — не выйдет из тебя геолога: человек должен быть целеустремленным и собранным». Как будто нельзя быть целеустремленным и собранным во всех увлечениях!

Дурсун вообще любит категоричность суждений, но не всегда права. Обширные познания во многих областях не мешают стать «узким» специалистом в какой-то одной области. Игорь Петрович — живое тому свидетельство. Он доктор геолого-минералогических наук и в то же время превосходно знает историю, математику, физику, на память целые поэмы читает.

Он в страхе пальцев не ломал
И не рыдал в тоске,
Безумных призрачных надежд
Не строил на песке,
Он просто слушал, как дрожит
Луч солнца на щеке.

Эти строки запомнились Мергенову потому, что Игорь Петрович произнес их особым тоном и сразу умолк. А когда Мергенов восхитился: «Здорово! Весь свет для человека — в окне, вся жизнь — в солнечном луче», Игорь Петрович глянул исподлобья, пробормотал: «В окне… в окошке…» — и быстро зашагал вперед. Следующее замечание Мергенова он оставил без внимания и только буркнул невпопад, что, мол, ворон мудр, да на отбросах сидит, и что не стоит, мол, искать дохлого ишака, чтобы снять с него подковы.

Странный человек!

Мергенов снова поправил ружье.

Солнце припекало совсем не так, как ему полагалось бы в конце октября. Его лучи слепили и кололи, словно под рубашку набросали верблюжьей колючки. Хотелось пить, но фляга была пуста. Он сдул с кончика носа щекочущую каплю. Уже несчетное количество раз протирал он очки, но по стеклам все равно ползли мутные разводы. Скосив глаз на чистый участок стекла, он позавидовал Игорю Петровичу, который шел так легко.

Из-под войлочной шляпы ученого выбивались пряди мокрых волос, темное пятно широко расплылось по спине полотняного кителя, а Игорь Петрович шагал себе, словно под ним был не раскаленный песок, а гудронированный ашхабадский тротуар.

«Сколько ему лет? — неожиданно подумал Мергенов. — Лет пятьдесят будет, не меньше, а он сильный какой и красивый, несмотря на полноту. Любит его жена, наверно…»


Глава шестая. Жена

А Игорь Петрович шел, глядя перед собой невидящими глазами, как бы отключившись от окружающего. И снова память расторопно и услужливо, как старая гадалка карты, раскладывала перед ним давно забытое. То самое, которое он пытался не вспоминать минувшей ночью, и которое не вспоминать вообще было сверх его сил.


…Они познакомились через год после его возвращения с фронта. Как-то совершенно случайно он заметил строгую, бронзоволосую лаборантку. Вероятно, он встречал ее в коридорах и лабораториях института десятки или даже сотни раз, не обращая на нее особого внимания. И вдруг однажды понял — она.

Молодежь института звала ее Афиной Палладой. Если сердились на нее, говорили: «Рыжая коломенская верста!» А она не была ни верстой, ни Палладой. Она была одной-единственной, той, с которой для него сразу заблистали все краски мира, дотоле не очень яркого и не слишком многоцветного.

Он любил ее, может быть, сильнее, чем положено человеку, и это отчасти явилось причиной разрыва. «Ты слишком увлекаешься, Иг, — говорила она, — и своими гипотезами и… мной». Он смотрел в ее глаза, темные и глубокие, как бездонный кяриз;[15] он прятал лицо в ее коленях и отвечал: «Нет, я не иг, я кул,[16] я твой раб, и я не увлекаюсь, я просто живу вами — гипотезой и тобой». Она улыбалась краешком губ; «Ты позер и мечтатель».

Он любил ее. Перефразируя ее имя, он называл ее Светом-в-окошке. И она тоже любила. И верила. Иначе она не поехала бы с ним в Туркмению, пожертвовав Ленинградом и учебой. Но почему же она так быстро увлеклась другим? Может быть, возраст сыграл роль: она была моложе его на тринадцать лет. Но возраст не помеха для большого чувства, да и тот, другой, был даже старше, чем он.

Многие частности событий тех времен потускнели, стерлись из памяти, но подслушанный разговор врезался в мозг до мельчайших деталей, словно это было вчера. Возвращаясь домой, он тогда остановился у чьего-то забора завязать шнурок на ботинке.

За невысоким глинобитным дувалом поднималась стена виноградника. Журчал арык. Казалось, что он выговаривает отдельные слова. Но это говорил старик, сидящий на кошме у самого дувала. Рядом с ним примостился мальчик лет шести. Старик покачивался и говорил, словно пел:

«Он очень любил твою мать, мой мальчик. Любил, как батыр, как Меджнун.[17] Она была красавица, твоя мать. Она была стройнее джейрана и нежная, как крылышко вечерней бабочки. Но что значат нежность и красота для злого! Злой топчет цветы и плюет ядом в воду хауза,[18] чтобы другие люди изнывали от жажды. Чем помешала ему твоя мать? Если он мужчина, он должен разговаривать с мужчиной. Но он берет винтовку и стреляет в твою мать, мой мальчик. Пять раз зацветал с тех пор капдым, пять раз тосковали в небе гуси, а твой отец не хочет взять в дом новую хозяйку».

«Он возьмет тетю Свету, — сказал мальчик. — Она хорошая. Она часто приходит к папе и приносит мне конфеты».

«Хорошая, говоришь? — повторил старик. — Кто ее знает. Одному аллаху ведомы помыслы человеческие… Она сильная женщина, мальчик. У нее глаза беркута и сердце барса. Но даже барс иногда срывается с кручи и падает в пропасть, когда несется за архаром, не разбирая дороги. Кто знает, чего хочет эта женщина от твоего отца».

Вот что он услышал за дувалом чужого дома. Он был ошеломлен, он не мог поверить услышанному. Он спросил у первого прохожего, чей это дом. Ему ответили, что это дом прокурора Мергенова.

Сухо шелестели листвой маклюры, и тяжелые шары их соплодий шлепались на землю, как зеленые лягушки. Гледичии на обочине дороги жестянно шуршали ятаганами своих стручков, как будто скрежетали зубами. Едкая пыль — желтый лесс летел по улице и першил в горле.

Вернувшись домой, он потребовал ответа. Она засмеялась и сказала, что ревность ему не к лицу. Он вышел из себя и закричал, что немедленно уйдет, уедет отсюда, и пусть она… Она странно взглянула на него, помедлила и сказала:

«Что ж, иди. Ты — только любопытный, но ты никогда не любил».

Он ушел в свою лабораторию. А вечером за ним пришли. Санкцию на арест дал прокурор Мергенов.

Когда его освободили «за отсутствием состава преступления», он сразу же уехал в Ленинград. С Туркменией было покончено навсегда. Сжигая последние мосты, он сменил фамилию и отправился с первой же экспедицией в Гоби. А вот письмо, единственное ее письмо, полученное в заключении, он сжечь не смог. Оно осталось нераспечатанным до сих пор, но оно было цело — жалкий камень величественных развалин. Как «кохау ронго-ронго» с острова Пасхи, оно хранило в себе какое-то сообщение. Но прочитать его было жутко — все равно, что вскрыть склеп, где давным-давно погребен любимый человек…


Игорь Петрович споткнулся. Толчок вернул к реальности. Прошлое растаяло знойным маревом, струящимся над раскаленными песками.

Вот они, вечные пески, странное зачарованное море с застывшими в грозном размахе волнами барханов. Черные пески, Каракумы. По прихоти ветра напоминающие волнистый вельвет, они тысячелетия текут в свою дальнюю даль и смотрят в белесое небо мертвыми глазами солончаков. Может быть, в самом деле название пустыни связано с человеческими эмоциями, и физика здесь ни при чем?

Нет, не может этого быть. Он есть, обязательно есть здесь этот элемент, который сто сорок лет назад открыл Йене Якоб Берцелиус. Есть потому, что следствие не может появиться раньше причины — не может тяжелый изотоп свинца появиться сам собой! Пусть в Каракумах нет пегматитовых жил. Их и не должно быть, они выветрились, рассыпались песком. Есть песок. Не тот обычный, серовато-желтых оттенков, по которому проходят немногочисленные караванные тропы, а другой, что таит в себе грозное имя скандинавского бога войны — Тора. Не только в пустынях Индии, не только в Бразилии, этот драгоценный песок есть в Каракумах!

И он будет найден.


Глава седьмая. Созвездия

Уже вечерело, когда Мергенов и Игорь Петрович подошли к саксауловым зарослям.

В жидкой тени крайнего деревца сидел большой пятнистый варан и выжидающе смотрел змеиными глазами. Потом хлестнул длинным тонким хвостом и лениво побежал к ближнему бархану.

— Экая необщительная тварь! — сказал Игорь Петрович. — А ну, пугните его.

Выстрел тяжелым шаром маклюры[19] покатился по песку и завяз где-то неподалеку. Картечь взбила облако пыли под самым носом варана. Он стремительно вильнул в сторону.

Из-под куста выскочил второй ящер и тоже помчался прочь. Игорь Петрович сказал:

— Плацдарм для отдыха взяли с боем. Располагайтесь, коллега! До нашей палатки мы сегодня, видимо, не доберемся. Давайте-ка посмотрим, что мы там насобирали.

Мергенов с наслаждением сбросил рюкзак и лег в саксауловую тень. От усталости тело, казалось, гудит, как телеграфный столб от ветровой песни проводов. Не хотелось ни двигаться, ни говорить. Даже думать было лень.

Он закрыл глаза. И сразу речные волны начали плавно покачивать его, понесли в неведомую и смутную даль, что-то обещая и чем-то маня. Он успел подумать, что Игорь Петрович как будто не слишком огорчен неудачными поисками обратной дороги, и волны стали смыкаться над его головой, размывая краски и звуки.

Но вот какая-то посторонняя сила задержала погружение. Мергенов попытался сосредоточиться и услышал далекий голос;

— Вот это, думаю, то, что надо…

Мергенов сел, крепко жмурясь, потряс головой, отгоняя сонную одурь.



Игорь Петрович вертел в руках обломок песчаника и с интересом рассматривал его со всех сторон. Несколько таких обломков Мергенов подобрал перед самым привалом, а еще больше оставил без внимания — не мог же он, в самом деле, таскать в своем рюкзаке все камни, что попадались на пути! Да и потом, честно говоря, надоело это бесполезное таскание.

Игорь Петрович вытащил из кармана черную трубочку с крутым уширением на одном конце («Люминоскоп зачем-то понадобился!» — с пробуждающимся интересом подумал Мергенов) и повернулся лицом к солнцу.

— Хорошо! Очень даже хорошо!.. А ну, коллега, взгляните!

То, что Мергенов принял сначала за темный песчаник, оказалось куском неизвестной породы.

— К свету, к свету обернитесь!

Мергенов повернулся и ахнул: в глубине черной трубки люминоскопа на невзрачном минерале пылало яркое желто-оранжевое озерцо.

— Да ведь это же нефть, Игорь Петрович! Понимаете, нефть! Мы с вами нефть обнаружили!

— Три! — весело сказал Игорь Петрович.

— Что?

— Тройка, говорю, вам по спектральному анализу!

— Честное слово, это нефть, Игорь Петрович! Поверьте мне!..

— Охотно, если вы объясните оранжевый оттенок свечения. Заметьте, как четко он выражен.

Внезапная догадка ошеломила Мергенова. Он даже побледнел от волнения.

— Вы знаете, это не нефть… Это…

— Ша! — сказал Игорь Петрович и оглянулся. — Руки у нас короткие, а финики — на пальме. Так, что ли, говорят на Востоке? Не будем торопить события и спотыкаться на выводах…

В этот день они дальше не пошли. Игорь Петрович долго черкал что-то в записной книжке, а Мергенов, как зачарованный, рассматривал горящие минералы. Рассматривал до тех пор, пока не зашло солнце и не погасило желтое сияние в трубке люминоскопа.

Все трудности пути, вся досада бесцельных поисков сразу отступили перед этим сказочным открытием.

Ужин не отличался разнообразием блюд — те же порядком подсохшие сыр и колбаса, но есть Мергенову не хотелось. Он был слишком возбужден и, еще не кончив жевать, начал тщательно упаковывать бесценные обломки.

— Оставьте их, — посоветовал Игорь Петрович.

Мергенов не понял.

— Образцы оставьте, не нужны они.

— Почему?!

— Думаю, что их еще много попадется… Нате-ка лучше напейтесь. У меня, понимаете, почему-то полная фляга воды оказалась.

Мергенов смущенно засмеялся и не стал вдаваться в подробности этой приятной неожиданности. Им обоим и так все было ясно.

Потемнело быстро, как всегда темнеет на юге — почти без сумерек. Вместе с темнотой пришел холодок, по-осеннему сырой и цепкий. Пронизывающий ветер колол тело как холодные острые коготки ящериц.

«Когда восходит звезда Ялдырак, чабаны ложатся спиной к востоку, потому что оттуда к ним приходит ледяное дыхание Арала». Так говорил дед. Мергенов зябко поежился и поискал среди бледных искорок на небосводе эту предвестницу зимы. Не нашел и спросил:

— Игорь Петрович, а где Сириус?

Игорь Петрович посмотрел вверх.

На бархатной черноте неба горели бесчисленные созвездия. Словно искусная рука неведомой мастерицы разбросала в бесконечном пространстве чудесный узор, повествующий о красоте мира и человеческих страстях. Распластав крылья, плыл по реке Млечного Пути Лебедь с загадочной звездой Денеб, и маленький Дельфин стремился издали к нему навстречу.

Мучительно изогнулась прикованная к скале Андромеда, жизнью которой ее отец решил спасти свой народ. Вот он, рядом, неутешный Цефей, и мелко-мелко дрожит его знаменитая «гранатовая звезда» — символ тревоги и печали. Откуда знать старому царю, что уже мчится на помощь стремительный Персей. Откуда знать, что скоро будет уничтожен коварный Дракон, пожирающий тела и души людей…

На юго-западе ровным, немигающим светом сияла большая точка. «Юпитер, — подумал Игорь Петрович. — Арабы называют его Муштари и считают звездой счастья. Где это счастье? Оно было здесь, на земле, или мелькнуло видением в звездной россыпи? Когда: двадцать или тысячу лет назад? Что ты ответишь на это, зеленая арабская звезда?»

— Игорь Петрович!

— Да?

— Где Сириус?

— Не взошел еще. К полуночи появится. А зачем он вам понадобился?

— Так, старое наставление вспомнил, — сказал Мергенов и повторил фразу деда.

— Верно, — согласился Игорь Петрович, — ваши чабаны наблюдательные люди. Ялдырак по-туркменски это Сияющая?

— Кажется, да… Игорь Петрович, а в экспедиции беспокоиться не будут? Мы ведь только на неделю ушли. Подумают, что заблудились.

— Так оно и есть на самом деле.

— Неправда! Вы знаете, куда мы идем.

— Вот как? Вы, оказывается, тоже наблюдательны.

— Нет, это мне только что в голову пришло.

— М-да… Скажите, коллега, ваш отец на фронте погиб?

— Нет. Был арестован в сорок восьмом году и не вернулся.

— А мать?

— А вот мать — на фронте. Военным врачом она была. Мне в ту пору чуть больше года исполнилось.

— А-а-а… — Игорь Петрович помолчал и тихо спросил: — Ваш отец… он где работал?

— В республиканском Министерстве госбезопасности. А вы что, может быть, знали его?

— Нет. Я знал одного Мергенова по Ашхабаду, но, по всей видимости, просто однофамильца.

— Мой дядя в Ашхабаде жил. Прокурором работал. Может быть, он?

…За барханом скрылась Муштари — звезда удачи. Зловеще пылал над горизонтом волчий глаз Сириуса. А на песке пустыни невидимая тропка двух путников пересекалась черным следом Харута.


Глава восьмая. Тор

Взъерошенная саксаульная сойка бегала вокруг одинокого куста и без умолку трещала, ругая затаившуюся змею. Змея следила за птицей немигающими глазами и время от времени нервно высовывала острые кончики раздвоенного языка.

Белыми ягнятами бежали по небу облака — это осень гнала над пустыней свои воздушные отары. Низкое солнце краснело остывающей медью.

Было холодно, и змея не могла двигаться. Она ждала, когда желтое пятно наверху поднимется выше и заставит быстрее циркулировать ее застывшую кровь.

Сойка замолчала и вспорхнула на ветку. Она предпочитала бы спрятаться под кустом, но там сидел ее давний враг, пусть оцепеневший от ночного холода, но враг страшный и беспощадный.

Змея повернула голову за птицей и увидела людей. Два человека шли прямо навстречу солнцу.

Обладай змея даром речи, она, может быть, сказала бы этим людям, что в пути их ждут неприятные встречи, которых даже она, змея, старается избегать. Но говорить она не умела, да и не сказала бы все равно: она не умела делать добро.

Она проводила взглядом идущих, перевела немигающие глаза на сойку и начала медленно собирать свое чешуйчатое тело в стремительную пружину. Сейчас, сейчас эта птица перестанет трещать, и ее противные ясные глаза подернутся смертной дымкой. Сейчас — это змея твердо знала, недаром ее называют стрелкой: редко жертве удается избежать ее броска, действительно неуловимого, как спущенная с тетивы стрела.

Сойка насмешливо чирикнула и улетела.


…Сегодня Мергенов был весь внимание. Игорь Петрович предупредил: «Смотрите во все глаза. Примечайте все, что можно приметить». И он смотрел.

Ничего интересного не попалось, кроме нескольких кусков изъязвленной выветриванием породы. Зато примерно после полудня он обратил внимание на то, что исчезли ящерицы. В это время дня они буквально кишат на каждом шагу. Сейчас их не было ни одной, словно какой-то неведомый дворник начисто подмел пески.

— На кой ляд они вам сдались! — сказал Игорь Петрович. — Для шашлыка все равно не годятся…

Но Мергенов видел, что его равнодушие нарочитое, и удвоил внимание.

Безжизненность песков не нарушало ни малейшее движение. Даже ветер перестал дуть. От этого безмолвия смутно и тревожно становилось на сердце.

— Дойдем вон до того леска — отдохнем, — все так же хмуро пообещал Игорь Петрович.

До леска оказалось неблизко. И чем ближе они подходили, тем больше росло их недоумение.

Это были не призрачные, воздушные заросли белого саксаула, которые создают иллюзию чего-то неземного. Это был и не черный саксаул с его узловатыми, скрюченными, словно от невыносимой муки, ветвями. Это вообще было неизвестно что.

Странные трехметровые деревья росли настолько правильными рядами, что невольно напрашивалась мысль о присутствии человека. Стремительные тонкие ветви торчали только вверх и ни одна в сторону. Они походили на рапиры и стилеты, которые росли вместо травы на мифическом Железном острове Пантагрюэля. Полное отсутствие листьев и синеватый, металлический цвет коры усиливали это сходство.

— Что за диковина?

— Леший ее знает! — пожал плечами Игорь Петрович.

— Саксаул не саксаул, кипарисы не кипарисы… Смотрите, у них чешуйки вместо листьев, как у саксаула!

— Значит, он и есть.

— Никогда не слыхал о таком!

Мергенов двинулся вдоль ряда деревьев, не переставая удивляться, а Игорь Петрович попытался сломить ветку. Она не поддалась и, выпущенная из рук, медленно выпрямилась, приняв прежнее положение.

Тогда Игорь Петрович вытащил свой охотничий нож — предмет тайной зависти Мергенова. Широкое, зеркального блеска лезвие его было покрыто замысловатой арабской вязью, рукоять из темно-зеленого нефрита заканчивалась художественно исполненной головой неведомого животного.



Впечатление было такое, словно резали не дерево, а каучук. Розоватый срез набух прозрачной влагой, тяжелая капля упала на руку Игоря Петровича. Он поднес ее к носу и услышал плотный запах цветущих маттиол.

— Мда, вот чем, оказывается, пахло зарево, — пробормотал он. — Обилие сока, как у березы весной. Можно подумать, что под песком — сплошная вода…

Он еще раз понюхал душистую каплю и задумался.

— Подите сюда, Игорь Петрович!

— Интересное что-нибудь?

— Не знаю. Нора.

— Ну и что?

— Никогда не видел таких.

— Вы и синего саксаула не видели.

— Честное слово, очень любопытная нора!

Круглое, сантиметра четыре в диаметре, отверстие было окружено плотным диском сплавленного песка. Игорь Петрович ковырнул его срезанной веткой, потыкал ножом.

— Однако… — сказал он. — Температурка тут была в свое время весьма приличная. — И сунул ветку в нору. Нора шла строго вертикально.

— Как по отвесу! — подтвердил Мергенов и копнул сбоку раз, второй. — Смотрите, труба какая-то, а не нора!

Действительно, было похоже на водопроводную трубу, вкопанную в песок. Мергенов потянул ее на себя. Она сломалась с резким стеклянным звуком. Излом тоже напоминал излом стекла.

Игорь Петрович сдвинул на лоб шляпу, почесал за ухом и коротко констатировал:

— Молния.

— Вы думаете, это молния ударила? — переспросил Мергенов.

— Думаю, что она. Доводилось видеть такие дырки. — Игорь Петрович огляделся. — Эге, да тут, кажется, не один молниевый канал, а несколько. Возлюбил почему-то сие место громовержец…

Он задумчиво погрыз ветку, сморщился от нестерпимой горечи, сплюнул и швырнул ветку в песок. Она воткнулась, как нож.

— Здесь вода есть, — сказал Мергенов. — Смотрите, песок какой влажный!

Он подобрал ветку и стал копать. Игорь Петрович машинально помогал ему. Внезапно он отдернул руку.

— Осторожнее, черт возьми!

— Извините… Нечаянно…

— Бросьте вы, к лешему, этот сук! Копайте руками!

Стряхнув кровь, Игорь Петрович поднялся. Он был взволнован и не мог скрыть этого.

— Вот где ты затаился, громовержец Top! — тихо и проникновенно сказал он, — Все-таки я до тебя добрался, старый разбойник! Ну, здравствуй!..

— Игорь Петрович, а может быть, здесь залежи металлических руд? — спросил Мергенов. — Поэтому и молния сюда ударяет.

— Могут быть и руды… Очень могут быть… До воды добрались?

— Ага.

В ямке весело поблескивало черное зеркальце.

— Пожалуйста! Можно пить.

— Погодите бить в ладоши: может, гадость какая, а не вода.

Но это была вода. Она щипала за язык, словно газированная, заметно горчила, отдавала эфиром, но все же была водой.

— Не пиво, — сказал Игорь Петрович, сплевывая. — И даже не лимонад. Вы хотите лимонаду, коллега?

— Я чаю хочу, — сказал Мергенов. — Давайте вскипятим? Можно прямо во фляге, только чехол с нее снять.

Игорь Петрович посмотрел на Мергенова, глаза его смеялись.

— Можно, коллега! Чайхана на лоне природы — вообще превосходная штука! Жаль, что бифштекса хорошего нет для полноты впечатления.

— Я быстро! — уверил Мергенов.

— А торопиться некуда. Можете располагаться.

— Здесь останемся?

— Вы так говорите, словно вам не нравится мое предложение.

— Нет, почему же, только наши беспокоиться будут, — усомнился Мергенов.

— Не будут, коллега, даю вам слово! Вероятно, завтра на рассвете мы уже встретимся с ними.

— Как так?

— Прошу извинить за маленькую тайну, — весело сказал Игорь Петрович. — Дело в том, что по нашему маршруту идет поисковая группа геологов.

— Значит, мы совсем не блуждали?

— К сожалению, не блуждали, коллега, и завтра на рассвете мы получим безапелляционное подтверждение этому.

Но завтрашнего рассвета не суждено было увидеть одному из них.


Глава девятая. Катастрофа

…Они не видели, откуда он выскочил.

— Варан? — почему-то шепотом спросил Мергенов.

— Нет, — шепотом ответил Игорь Петрович. Чудище напоминало полутораметровый обрубок толстого бревна, которое долго пролежало в земле. С одной стороны «обрубок» кончался громадной рыбьей головой. Удивительно большие глаза глядели с лютой злобой. Широченная пасть, сплошь усаженная острыми зубами, была полуоткрыта, и из нее рвался приглушенный сиплый свист, точно лопнула автомобильная камера. Маленькие лапки беспокойно перебирали песок.

Его можно было принять за ночной кошмар. Но еще не погас день, светило солнце, струился над песками горячий воздух. И апокалиптический зверь выглядел несуразной карикатурой и не внушал особого опасения.

— Кто это? — повторил Мергенов.

— Дайте ружье! — шепотом сказал Игорь Петрович и сунул руку в задний карман брюк, — Это татцель…

В этот миг шипение стало невыносимо пронзительным. Из зубастой пасти вылетела тонкая струя слюны или яда, по «бревну» пробежала дрожь, и зверь, блеснув белым брюхом, кинулся вперед пятиметровым прыжком.

Мергенов закричал и помчался прочь. Он услыхал, как сзади щелкнуло коротко и сухо, точно пастуший кнут. Щелкнуло второй раз, третий, четвертый. Он хотел оглянуться, но запнулся и упал. Жгучая боль рванула живот. Раскаленная игла прошла сквозь все тело и остановилась у самого горла. Потом игла исчезла, и горячая тьма на минуту помутила сознание.

Когда Мергенов очнулся, рядом, с пистолетом в руке, стоял Игорь Петрович и недоуменно смотрел на него.

— Вы что, ушиблись?

— Я… Я не могу…

— Что вы там шепчете?

Мергенов лежал, скорчившись, на боку и трудно улыбался виноватой улыбкой. Очки его свалились при падении, и на лице вместе с болью отражалась детская беспомощность близорукого человека.

— Вот Харут так Харут! — возбужденно сказал Игорь Петрович. — Пару добрых картечин в него бы всадить, а не из этой хлопушки.

— Дайте попить…

— Вставайте! — сказал Игорь Петрович и снял с пояса флягу.

Мергенов пил долго и жадно, вода громко булькала у него в горле.

— Вот… — сказал он извиняющимся тоном. — Почти всю…

— Ничего. Воды здесь в избытке. Да вы вставайте, довольно валяться!

— Не могу… Живот…

— У меня тоже живот! — рассердился Игорь Петрович. — Будет вам кукситься. Держите руку!

— Боюсь…

— А мы полегоньку.

— Больно… Ой!..

— Так… — тихо сказал Игорь Петрович и еще тише повторил: — Так… Я же вам говорил: выбросьте ее к черту…

Мергенов снизу вверх смотрел на Игоря Петровича, а тот, страдальчески морщась, смотрел на живот Мергенова, где, выступая на две ладони над рубашкой, торчал конец деревянной «рапиры».

— Плохо? — спросил Мергенов. Его глаза, просветленные болью, ярко блестели. В их мерцающей слезами глубине Игорь Петрович видел ужас конца и крик, страшный в своем неистовом безмолвии крик: «Жить!»



Он отвернулся. Еще с фронта ему были знакомы бескровные, безобидные на вид ранения в живот. Человек смеялся, шутил, грозился встать через два дня в строй, но он был уже мертв и не понимал этого…

Завтра здесь будут геологи. Но они бессильны помочь. Единственная помощь — немедленная операция, которую некому делать.


…Нарезав синих веток, Игорь Петрович устроил над Мергеновым некое подобие шалаша.

Мергенов молча наблюдал за работой, прислушиваясь к дергающей боли в животе. Все происходящее вокруг воспринималось краем сознания, но он слабо улыбнулся, когда Игорь Петрович положил последнюю ветку в свое архитектурное сооружение.

— Чатма…[20]

— Что вам? — не понял Игорь Петрович.

— Чатма… Шалаш свой так… чабаны называют.

— А-а… Вы пока лежите… Я вас кителем прикрою…

— Да мне не холодно…

— Ничего, ничего… Это не помешает… Вы полежите, a я посмотрю, может быть, на ужин что попадется.

Он взял ружье и пошел вдоль деревьев, огибая лес. Собственно, затея с ужином была явной бессмыслицей, но надо же было что-то делать.

Незаметно исчезли бодрость и энергия. Вялые мысли тыкались во все стороны, как слепые щенята. Это было обычное состояние депрессии с последующей тупой злостью, которое охватывало его и раньше, когда судьба неожиданно ставила подножку.

Из-за деревьев появился похрюкивающий дикобраз. Почти не думая, Игорь Петрович выстрелил. Дикобраз упал, заскреб лапами. Взъерошенные иглы его опали.

Игорь Петрович потрогал убитое животное, укололся, вспомнил о царапине, которую сделал Мергенов, но ее не было. Он недоверчиво осмотрел одну руку, потом вторую, пожал плечами: ничего!

— Что попалось? — спросил Мергенов, когда он притащил трофей к шалашу.

— Дикобраз. Есть хотите?

— Нет, не хочется.

Голос Мергенова был довольно бодрый. Что ж, так оно и происходит: человек умирает, не веря в то, что умрет.

— Вы знаете, мне кажется, что боль утихает.

— Вам кажется… — пробормотал Игорь Петрович и подумал, что водянистые каучуковые ветки гореть не станут. Они в самом деле долго не хотели загораться и вдруг сразу вспыхнули ослепительным зеленоватым пламенем.

— Откуда свет? — полюбопытствовал Мергенов из шалашика.

— Синий саксаул свой характер показывает.

— Крепко! Почище электрического! Игорь Петрович, а какая это зверюга на нас выскочила?

— Харут.

— В самом деле?

— А в самом деле похоже на татцельвурма, только очень уж крупный экземпляр.

— Никогда не видел такого.

— А вы спросите, кто его видел. Никто и не видел. В свое время ходили слухи, что живет он в Альпах и каньонах Аризоны. Но слухи не проверенные. По крайней мере, в руки ученым этот «пещерный червь» не попадал.

— Почему пещерный? Здесь же нет никаких пещер…

— Нет? Пожалуй. А там кто его знает, что здесь есть и чего нет.

— Игорь Петрович, я хочу вам еще сказать… — нерешительно начал Мергенов.

— Я слушаю.

— Только вы не смейтесь… Я ведь видел овцу!

— Какую овцу?

— Ну, ящера, про которого вы рассказывали, — помните? Диноцефала.

— Во сне, что ли?

— Наяву. В то утро, когда рогатая гадюка проползала. Я еще хотел вам показать, да он уже пропал. Может, это мираж был?

— Какой еще мираж на рассвете! Приснился вам диноцофал. Наслушались моих рассказов, вот вам и результат. У впечатлительных натур это часто бывает.

Мергенов обиженно хмыкнул, заворочался, послышался булькающий звук. «Нельзя ему, — подумал Игорь Петрович, но мешать не стал: — Какая разница, часом раньше или часом позже придет неизбежное…» Ему тоже захотелось пить, и он достал вторую флягу.


Глава десятая. Радиация

Костер догорал. Изумрудные гномики скакали по рдеющим углям, а по лицу Игоря Петровича ползали тени и замирали в глубоких морщинах. Он сидел, обхватив колено руками, в классической позе Мефистофеля. В шалашике уютно посапывал спящий Мергенов.

Прислушиваясь к невнятным шорохам ночи, Игорь Петрович думал, зачем его дернула нелегкая взять с собой этого мальчишку. Все предприятие могло обернуться чистейшей авантюрой, так как были только обрывки почти ничем не подкрепленных предположений. Их нужно было скрывать от всех и придумывать несуществующие методы разведки нефти, чтобы не привлекать лишнего внимания. Чистая случайность, что гипотеза подтвердилась.

Случайность ли? Ведь он был когда-то твердо убежден, что старая легенда таит в себе большое рациональное зерно. Прецеденты этому были. Взять того же Генриха Шлимана. Он не поверил данным серьезных историков, а поверил поэтическому вымыслу Гомера. И оказался прав: древняя Троя нашлась именно на том месте, которое указано в поэме.

Теперь подтвердилась и легенда. Больше того, получены новые, чрезвычайно загадочные факты. Он сказал Мергенову, что отверстия в песке — следы ударов молний. Но потом пришло сомнение: почему они не занесены песком? Оказалось, что стекловидные трубки «дышат». В них было постоянное движение воздуха, временами резкие порывы. Значит, трубки соединялись с какой-то каверной в земле, значит, они служили для вентиляции. Что они вентилировали, и кто их установил? Харут, что ли?

Игорь Петрович усмехнулся, как ему казалось, иронически, на самом деле растерянно и устало. Пошевелил палкой догорающие угли.

«…Жизнь — игра, из которой человек никогда не выходит победителем. Жить — это значит тяжко трудиться и страдать, пока не подкрадется к нам старость, и тогда мы опускаем руки на холодный пепел остывших костров».

Когда-то эту фразу одного из героев Джека Лондона он принимал за аксиому. Но так ли уж она верна? По крайней мере, он-то рук не опустил и не собирается опускать. Он не считал себя побежденным даже при неудачах. А если не удалась личная жизнь, тут уж, как говорится, ничего не попишешь, сам виноват. В конце концов можно жить и одной работой.

Не погоня за сомнительной славой открывателя, не триумф удачливого разведчика заставили его ступить на забытую тропинку. Плевать он хотел на триумф!

Им руководило совсем иное чувство. Он считал, что как ученый обязан отдавать стране не тот установленный негласными правилами минимум, а все, на что способен. В данный момент наибольшую важность представляли расщепляющиеся вещества — и он пошел в пустыню, снова вернулся в Туркмению, чтобы найти самое дешевое сырье для получения тория.

Оно найдено. А что дальше? Опять работа? Да. Без нее он не мыслит своей жизни. Но трудно в бессонные ночи оставаться один на один со своими сомнениями. Особенно сейчас, когда уже недалек печальный рубеж шестого десятка. Не товарищи, не друзья, не коллеги нужны. Они есть, их много. Нет только той единственной, которая должна быть у каждого человека, нет Ее.

В молодости он считал себя сильным и волевым. На проверку оказался тряпкой, слизняком, медузой! Разве мог сильный человек так спокойно, без сопротивления и протеста разжать руки и отпустить? А он отпустил. Как слабый и любопытный, но не как тот, кто по-настоящему любит. Кто знает, была ли измена на самом деле? А если и да, то это могло быть случайным увлечением, вызванным молодостью, легкомыслием, скукой, наконец. Разве стоило так жестоко казнить за это и себя и другого? В конце концов пусть бросает первый камень тот, кто сам без греха. Надо было бороться за любовь, а не лицедействовать, не надевать на себя обветшалую мантию венецианского мавра. За годы одиночества были попытки встречаться с другими женщинами, попытки влюбиться даже. Ничего из них не вышло. Видимо, свет в самом деле был только в «окошке», в большом мире его явно недоставало…

Игорь Петрович закинул руки за голову, лег навзничь и закрыл глаза, фокусируя память на прошлом. На мгновение смутно мелькнуло перед внутренним взором обнаженное, в капельках воды женское тело. Но сразу же память вышла из-под контроля и развернула перспективу залитого солнцем ашхабадского тротуара, по тротуару шла женщина с бронзовой шапкой волос.

Это была последняя встреча и первая после двадцатилетнего перерыва. Это было всего две недели назад.

Она прошла мимо, не заметив его. Может быть, просто не узнала. А он, взволнованный, ходил по городу, не узнавая памятных мест, и задыхался в тоске, как в тине. Только Ленинский садик с фигурой вождя в центре, как живой кусочек сохранившегося в памяти города, немного успокоил его. Но он чувствовал, что на вторую встречу сил не достанет. А надо, чтобы достало! Теперь, когда вся острота переживаний осталась за гранью двух десятилетий, можно было наконец поставить все точки над «и».

— Ну что ты трещишь, что трещишь? — с досадой сказал Игорь Петрович и приподнялся.

Назойливый треск, который уже несколько минут мешал сосредоточиться, прекратился.

Игорь Петрович прислушался и снова прилег. Звуки возобновились: в темноте что-то пощелкивало. Настойчиво, монотонно.

Он попытался припомнить, что означают эти сухие, знакомые, такие характерные щелчки, и дрогнул от нехорошего предчувствия: счетчик! Это щелкал миниатюрный радиометр в его полевой сумке, свидетельствуя о наличии жестких излучений.

Игорь Петрович поднял сумку. Счетчик замолчал.

На земле лежала фляга.

Он взял ее, взболтнул, поднес к сумке — и сразу застучал невидимый молоточек.

— Только этого и не хватало! — сказал Игорь Петрович. — Радиоактивная вода! Надо было раньше догадаться…

Он просто физически ощутил, как стремительные нейтроны, копавшие в организм вместе с водой, пронизывают все клетки тела, нервную и мозговую ткань и делают свою страшную, разрушительную работу, остановить которую невозможно. По крайней мере в настоящих условиях.

Все стало беспощадно ясно: встреча не состоится. Он опоздал, безнадежно, безвозвратно опоздал. В этом ему помогли и Каракумы. Кара переводится как черный, иногда — злой. Верно будет и то и другое понятие: черный и злой песок, Каракумы. Древние туркмены недаром дали ему это название, они знали зловещую особенность здешних мест. И легенда об огненном Харуте существует неспроста…

На секунду Игорь Петрович ощутил томительное чувство тошноты. «Уже начинается, — подумал он и сразу же возразил: — Нет, это просто нервы, первые симптомы лучевой болезни появятся позже. Как все не вовремя и вообще нелепо получилось!»

Но растерянности не было. Мысли стали четкими и конкретными, как будто несчастье мобилизовало все защитные силы организма. А может, так и случилось?

Надо что-то предпринимать. Ждать — глупо, ждать — нельзя. Радиоактивную воду пил и Моргенов. Если до этого теплилась подсознательная надежда на благополучный исход ранения, то теперь и она становилась равной нулю. Игорь Петрович обязан был сделать что-то, чтобы надежда появилась снова. Он не имел права сидеть сложа руки и ждать конца, ждать именно теперь, когда ошибки прошлого стали как будто ясны, и появилась возможность хоть частично компенсировать то, от чего он добровольно отказывался на протяжении долгих лет одиночества и сомнений.

Он вытащил из сумки радиометр, прижал к груди приемник прибора, похожий на широкий раструб стетоскопа. Это, в сущности, было уже не нужно, он проделал все машинально. Счетчик простучал дробно и бесстрастно.


Глава одиннадцатая. Один

Мергенов открыл глаза.

Тьма и тишина окружали его со всех сторон. В животе было пусто: казалось, оттуда вытащили все внутренности. Слегка поташнивало, голова кружилась и тянула вниз — было такое впечатление, словно все существо переместилось в голову, а тело стало маленьким, невесомым, ненужным.

Несколько минут он лежал неподвижно. Потом в прояснившемся сознании выплыло все происшедшее, и он осторожно потрогал живот. Ох, как было больно, когда Игорь Петрович, несмотря на его протесты, вынул-таки проклятую палку! Сейчас тело вокруг раны немного зудело. И все. Боли не ощущалось.

Лежать было неудобно. Мергенов переменил положение и случайно коснулся в темноте фляги — она лежала у самого изголовья. Сразу появилась жажда. Он сделал два крупных глотка и испуганно отдернул руку. В желудке словно что-то взорвалось. Острые иголочки зашныряли по всему телу — как под электрический ток попал. Однако все прошло моментально, стало приятно и легко.

Мергенов напился всласть, положил флягу на место. Рука коснулась какого-то плоского твердого предмета. На ощупь было похоже на плитку шоколада. Мергенов понюхал и удивился: действительно шоколад! Откуда?

— Игорь Петрович? — негромко позвал он.

Никто не ответил, только в черно-сером треугольнике входа поблескивали искорки звезд. Игорь Петрович, вероятно, спал, утомленный бурными событиями дня.

Шоколад пах весьма заманчиво. Мергенов содрал хрустящую обертку и с наслаждением стал есть. «Расскажу Дурсун о своих приключениях, — подумал он, — с ума сойдет от зависти. Подумать только, какое открытие! Здорово, что я напросился в попутчики к Игорю Петровичу. Хороший он человек! Непонятно только, почему скрывал цель поисков… А в общем, почему же непонятно? Очень понятно. И я так же поступал бы осторожно, если бы искал радиоактивные руды».

Скатав фольгу в плотный комочек, Мергенов кинул ее в звездный треугольник и снова потянулся к фляге. Он чувствовал себя неплохо.

Глухой тоскующий крик прозвучал в ночи. Прозвучал и оборвался, словно кричащему внезапно зажали рот. В крике были отчаяние и мука, и горечь одиночества, и ужас. Казалось, вся скорбь мира слилась воедино, чтобы выплеснуться в этом безответном вопле. По спине Мергенова пробежали мурашки, невыносимо заныли зубы, как бывает, когда проведешь ножом по мокрому стеклу. Не помня себя от оглушающего страха, не соображая, что делает, он на четвереньках выскочил из шалаша и во всю мочь заорал:

— Игорь Петрович!

Ночь поглотила отчаянный призыв. Темнота безмолствовала, но чудилось в ней невнятное движение, осторожные, крадущиеся шаги, чье-то сдерживаемое дыхание. Бесплотные призраки позли со всех сторон, окружали, чтобы накинуться скопом и задушить в мягкой податливой массе.

— Игорь Петрович! Где вы?

Игоря Петровича не было. Поняв, что остался один, Мергенов оцепенел. Никогда раньше он не испытывал такого всеподавляющего страха, от которого впору потерять рассудок и мчаться со всех ног не зная куда. Он был уверен, что ночной вопль имеет непосредственное отношение к Игорю Петровичу.

Его поймали свирепые черные чудища и копошились над ним, раздирали, рвали тело, жадно чавкали слюнявыми пастями…

Дрожащими руками Мергенов пошарил по карманам. Сигареты давно кончились, но коробок со спичками сохранился.

Тьма отступила за желтый круг колеблющегося света.

Мергенов настороженно поворачивался, все время затылком ощущая, что там, за плотной стеной тьмы, прячется кто-то невероятно грузный и страшный. Неодолимый в своей безмозглой свирепости, он бесшумно ступает мягкими когтистыми лапами и выжидает удобного момента, чтобы обрушиться сзади и смять…

Зажигая спички одну за другой, Мергенов вглядывался в ночь до тех пор, пока не осталась одна-единственная спичка. Тогда, подчиняясь безотчетному порыву, он поднес огонек к одной из веток шалаша.

С веселым треском пробежала золотистая змейка по сизым чешуйкам саксаула, зашипела, зафыркала, и вдруг с победным гулом вымахнул косой лоскут зеленого пламени, осветив, как прожектор, громадное пространство. Мергенов зажмурился и отступил на несколько шагов. Кольцо тьмы расширилось и стало совсем непроницаемо-черным. Если бы Мергенов был в спокойном состоянии, он мог бы пошутить, представив себя в качестве заклинателя темных сил, который магическим кругом каббалы очертил себя от ярости духов ночи.

Пламя гудело. Огненные пчелы кружились в воздухе, стремились ввысь, навстречу своим сестрам-звездам и, обессиленные, умирали в холодном небе. Одна из них ужалила Мергенова в руку, вторая — в щеку. Он отмахнулся. Страх постепенно проходил, уступая место недоумению: куда же исчез Игорь Петрович?

Два оглушительных выстрела один за другим ахнули у самого уха. Горящий шалаш взвился зеленым фейерверком. Мер-генов подскочил от неожиданности, ничего не слыша от звона в ушах, закричал:

— Кто стреляет?! Осторожней! Кто там?

Ответа не последовало. И тогда он понял, что «там» никого нет, что это просто взорвались патроны в ружье, которое неизвестно почему оказалось в шалаше. И вообще неизвестно, что там еще осталось, что сгорело.


Глава двенадцатая. Поиски

Две недели Мергенов пролежал в клинике. Врачи отказывались верить, что у него была тяжелая рана в живот. Крошечное синеватое пятнышко на коже выглядело слишком безобидно, а рентген ничего не дал. Он не мог ничего дать, потому что пленка чернела от излучений, источником которых было тело Мергенова.

У него предполагали лучевую болезнь. Это казалось совершенно очевидным. Но он был здоров, уверял врачей, что чувствует себя превосходно, и требовал, чтобы его выписали.

Посетители приходили почти каждый день. Врачи ограничивали свидания, но все равно палата, где лежал, вернее, бунтовал Мергенов, редко пустовала: у одних посетителей были специальные пропуска, у других — особое право.

Приходила Дурсун, непривычно растерянная и нежная. Приходили восторженные, громогласные друзья. Приходили солидные, неторопливые ученые из Академии наук, которым Мергенов обстоятельно, снова и снова припоминая все подробности, должен был рассказывать обо всем, что видел и слышал во время похода.

Всех входивших в палату он встречал вопросительным, ожидающим взглядом. Он уже знал, что в район Синего Леса отправлена комплексная экспедиция Академии и что даже первые результаты исследований превзошли самые смелые предположения. Ни трехпалой «овцы», ни ядовитого татцельвурма экспедиция пока не встретила. Зато обнаружила богатейшие залежи монацитовых песков и еще что-то, о чем либо не говорили, либо не знали, что говорить.

Под почвой, на сравнительно небольшой глубине была найдена большая водяная линза. Предварительные инструментальные исследования показали, что в ней существует незначительное, но стабильное перемещение вещества. Гидрологи сделали вывод: линза имеет сток, а следовательно, и приток воды, то есть надо ожидать, что под песками течет река.

Пробы капиллярной воды были сделаны в походной лаборатории и немедленно — вертолетом — доставлены в Академию наук. Наряду с сильной радиоактивностью вода содержала несколько тысячных процента неизвестного элемента с атомным весом 281.

Это вызвало замешательство среди физиков. Если даже допустить, что элемент 281-й может быть, он обязан был прекращать свое существование почти в самый момент возникновения. Этого не происходило — элемент был устойчив.

Дальнейшие опыты дали еще более удивительные результаты. Во-первых, 281-й вызывал бурную регенерацию поврежденных тканей живого организма. Во-вторых, мирно «уживаясь» с радиоактивной водой, он нейтрализовал жесткие излучения в живом организме. Когда им попытались воздействовать на радиацию в неорганической среде, он сохранял полнейшую инертность.

Мергенов знал, что его представили к правительственной награде, что Дурсун уже пригласила друзей на предстоящую свадьбу. Не знал он только одного, что хотел знать в первую очередь: где Игорь Петрович.

Однажды в клинику пришла Светлана Леонидовна — давний и добрый друг Мергенова. Светлана Леонидовна живо интересовалась всеми делами Мергенова, и он привязался к ней, как к родной матери. Как-то он даже рискнул спросить, почему она, такая видная и красивая, предпочитает одиночество семейной жизни. Она грустно улыбнулась, сказала, что уже давно замужем, и перевела разговор на другую тему. Оберегая добрые отношения, больше он этого вопроса не касался.

Расспросив его о здоровье, Светлана Леонидовна шутливо заметила, что он, вероятно, уже выговорил все свои впечатления до последнего слова. Он горячо возразил и начал припоминать малейшие детали, на все лады расхваливая Игоря Петровича. Это было необходимо в первую очередь для него самого.

Мысль о том, что он явился причиной гибели Игоря Петровича, не давала Мергенову покоя. Он снова перебирал в памяти события недавних дней, анализировал их, сопоставлял одно с другим. Да, Игорь Петрович был иногда резковат и непонятен, но он не был эгоистом. Взять хотя бы тот случай, когда Мергенов перелил в его флягу часть воды из своей. Он не подал виду, что заметил проделку, но и к воде не прикоснулся до самого привала, где поделил ее поровну с Мергеновым.

Конечно, он знал, что Мергенов умирает, и не захотел оставаться просто свидетелем. Он пошел за помощью, хотя не мог не понимать, что это безнадежная попытка, заранее обреченная на провал. Он укрыл Мергенова своим кителем, оставил ему ружье и шоколад и ушел раздетый, голодный, безоружный…

Мергенов губы кусал от отчаяния, но как он мог изменить создавшуюся ситуацию? Оставалось только ждать.

Светлана Леонидовна полюбопытствовала, куда так таинственно и бесследно исчез Игорь Петрович. Что он мог сказать ей на это? Этого никто не знал. Игоря Петровича не нашли.


… А его искали усиленно. Три поисковые группы — пешком, на вездеходе и вертолете — обшарили каждый метр песков в окружности тридцати километров; Игорь Петрович как сквозь землю провалился.

В первый день поисков был найден след человека. Он вел на юго-запад и обрывался на большом шоре,[21] метрах в семистах от Синего Леса.

Через некоторое время, при более детальном исследовании местности, кто-то нашел нож с нефритовой рукояткой. Лезвие его оказалось покрытым тонкой пленкой органического происхождения. Лабораторный анализ показал, что это был род лимфы с преобладающим содержанием белых кровяных телец. Красных телец не было, вместо них — редкие группы частиц, жадно поглощающих углекислый газ.

На помощь поисковым партиям пригласили старика следопыта. Точнее, он сам пришел из затерянного в песках аула.

Старик внимательно осмотрел пепелище на месте шалаша, с полдня побродил по Синему Лесу и между окрестными барханами. Вечером у костра он пил чай из собственной пиалы и чайника — их он носил в специальном мешочке — и рассказывал, что место это очень худое, живет тут большой зверь, с которым никто не может совладать. А еще сами пески нехорошие — они насылают на человека безумие и уродство, а иногда и смерть. Он старый, поэтому и пришел, а был бы молодым — ни за что!

И он рассказал старое предание, сохранившееся у них в ауле. Когда-то давно — еще прадед его был вот таким маленьким — сюда ходил парень, чтобы найти лекарство для больной матери. Старые люди говорили, что есть здесь живая вода, однако охраняют ее злые духи пустыни и непобедимый зверь.

Парень нашел воду и вернулся невредимым, хотя и слышал ночью голоса духов. Мать парня выздоровела. Однако злые силы не терпят вмешательства в свои владения. Парень вскоре стал безумным, вслед за ним потеряла рассудок его жена и родила безглазого ребенка. Вот что может случится с тем, кто приходит в эти места!

У следопыта спросили, есть ли надежда найти пропавшего человека живым. Он подумал и сказал, что, может, есть, а может, нет. Разное случается. У иного духи пустыни отнимают разум, а другого могут одарить бессмертием. Надо искать пропавшего человека — на земле искать, под землей…

В этот миг произошло нечто невероятное: воздух зазвучал. Странные голоса, в которых не было ничего человеческого, рождались где-то вверху, приближались и вдруг, сходя до шепота, замирали. Возникла монотонная мелодия, в нее вплелся резкий, пронзительный крик, и сразу же зажурчал нежный женский голос, успокаивая и обещая.

Это был сон наяву, живое волшебство. Кончилось оно так же внезапно, как и началось. Но долго еще ошеломленным людям казалось, что в ночном воздухе реют незримые существа и наблюдают за происходящим на земле.

Старик следопыт сложил свои чайные принадлежности в мешочек и спокойно объявил, что уходит домой. Его попытались удержать, успокаивая, что звуки были просто-напросто рождены поющими песками. Он покачал лохматым тельпеком:[22] А нет, это говорили духи пустыни, они предупреждали о своем недовольстве. Нужно ждать, когда умрет старая луна и появится молодая. Тогда снова можно попробовать договориться с духами. А сейчас ничего не выйдет.


Глава тринадцатая. Возвращение

Январский день искрился легкой порошей снежка. Снег покрывал землю нежно, как кисея. Сквозь него ясно просвечивали стебельки пожухлой травы, а там, где ее выщипали животные, бархатно чернела земля.

Ребятишки, возбужденные свежей погодой и первыми радостями зимних каникул, убежали довольно далеко от поселка. Его аккуратные белые домики казались отсюда игрушечными, и даже шум плотины колхозной электростанции не долетал в эту холмистую заснеженную даль.

Набегавшись, мальчишки расчистили местечко на солнечном склоне холма и уселись передохнуть. Некоторое время сидели молча, потом один сказал:

— Холодно. Может, домой пойдем?

На него напустились:

— Ну вот еще! Собрались в космонавтов играть!

— Не пойдем!

— Давайте начинать!

— Да ведь холодно, ребята! И есть хочется.

— Побегаем — согреемся.

— Иди, если хочешь, а других не сманивай!

— А может, в самом деле сбегаем перекусить, а потом…

— А потом суп с котом! Потом не интересно.



— Тут и играть-то негде: все ровное кругом…

— Найдем где играть. В пещеру пойдем, вот!

— В пещеру?!

— А что? Вроде как на Марсе…

— Далеко идти. С утра бы надо, если в пещеру.

— Ничего не далеко, зато здорово!

— Там опасно, ребята, еще в воду свалишься.

— Космонавты должны не бояться опасностей!

— И фонарей у нас нет…

— Без фонарей интересней. Будем считать, что мы потерпели аварию.

— Вообще вода там теплая… Свалишься — ничего, не замерзнешь…

— Айда, ребята!

И тут они увидели человека. Он шел как раз с той стороны, в какую они только что собирались направиться. Шел неровной, спотыкающейся походкой, иногда останавливался, прижимал руку к груди и наклонялся, словно его тошнило. Несмотря на холодную погоду, он был без пиджака и даже, похоже, в майке.

Ребята опешили: кто такой?

— Пьяный! — догадался кто-то.

— Пьяному там делать нечего, — поправил другой и быстро сообразил: — Это шпион, ребята, вот кто!

— Ну да, шпион — и в майке!

— Честное пионерское, шпион! Они как хочешь маскируются!

— Мотаем в совет, ребята!

Они побежали было, переговариваясь на ходу, но вскоре остановились: а что, если шпион куда-либо спрячется. Поело короткого, но бурного совещания, когда один из мальчишек потер покрасневшее ухо, а другой поднял с земли сбитую в «споре» шапку, они разделились. Несколько человек карьером помчались к поселку, остальные пошли шагом, не выпуская неизвестного из виду, но и держась от него на почтительном расстоянии.

— Вот здорово, правда?

— Это тебе не игра!

— В школе ребята обалдеют!

— А мы как придем, как скажем…

— Тише вы! Скажем! Еще ничего не известно, может, и не шпион никакой.

— Ну да! А откуда он идет?

— Там ни одного поселка нет, я знаю.

— Может, это корреспондент какой.

— Хе, сказал тоже!

— Ребята, смотрите, он нам машет!

Неизвестный действительно махал рукой и кричал, чтобы ребята погодили.

Сначала они струхнули. Но, решив, что их много, а незнакомый дядька — один, да, кроме того, удрать они всегда сумеют, они остановились, сбившись в кучу и настороженно глядя на приближающегося человека.

Человек был худ, настолько худ, что глаза казались двумя черными провалами. Волосы его походили на свалявшуюся баранью шерсть, на лице и на груди белели непонятные пятна. Темные пятна покрывали изодранные брюки. Дышал он хрипло, тяжело, и руки его тряслись непрерывной дрожью.

Ребята испугались всерьез. Но человек, не доходя несколько шагов, остановился.

— Здравствуй, племя младое, незнакомое! — сказал он. — Как называется ваш аул?

Мальчики выжидающе помолчали.

— Пушкина знает! — шепнул один.

Другой громко сказал:

— Это не аул, а поселок! А вам зачем?

Незнакомец слабо усмехнулся.

— В гости хочу зайти.

— Так по гостям не ходят!

— Это вы о моем костюме? Сам знаю, но ничего не поделаешь, так уж получилось.

— А вы откуда идете?

— Иду я, ребятки, издалека. Из-под земли иду!

Мальчишки переглянулись: не сумасшедший ли, чего доброго! На всякий случай подались немного назад.

— Да вы не бойтесь, — сказал незнакомец, — я из пещеры иду. Знаете небось ее?

— Знаем… А что вы там делали?

— Это длинная история, друзья…

— А паспорт у вас есть?

Незнакомец засмеялся, и вдруг его дернула судорога. Он схватился за грудь и согнулся, зевая широко раскрытым ртом. В горле у него свистело и клекотало. Потом он выпрямился, обвел глазами притихших мальчиков и очень серьезно сказал:

— Паспорта у меня нет, но вы мне все равно поможете, иначе я до поселка не доберусь…

И ребята как-то сразу поняли, что человека этого не надо бояться, что он еле-еле стоит на ногах. Первым их движением было помочь, поддержать, но незнакомец предостерегающе поднял руку:

— Ша! Ко мне подходить близко нельзя. Лучше сбегайте кто-нибудь в поселок и попросите, чтобы сюда прислали автомашину и врача.

Со стороны поселка шла автомашина.


Глава четырнадцатая. Трое

Мергенов возился с закапризничавшим генератором УВЧ, когда на пороге появился лаборант Миша.

— Игоря Петровича нашли! — закричал он. — Линкевича!

Мергенов вздрогнул, схватился за оголенный контакт, ужаленный током, отдернул руку.

— Ах, черт!..

На пол грохнулся вольтметр, сухо чмокнула лопнувшая генераторная лампа.

— Где нашли? Живой?

— У поселка. Вчера в клинику Бардиса привезли…

Миша говорил еще что-то, но Мергенов уже не слышал: он мчался по лестнице к выходу, перескакивая через три ступеньки. Пола халата зацепилась за выступ перил. Он свирепо рванул ее и выскочил на улицу.

Опомнился он только за рулем автомашины. «Жив! Жив! Жив!» — пело и ликовало внутри, и он до отказа жал на педаль акселератора.

Мелькнули последние постройки, машина вырвалась за город. И только тут Мергенов сообразил: зачем к Бардису?

Бардис крупный специалист по лучевым поражениям, к нему попадают только безнадежные больные. Неужели?…

Бросив машину у подъезда клиники, он ворвался в вестибюль и столкнулся с ординатором.

— Мне к Игорю Петровичу!.. — задыхаясь сказал Мергенов.

Ординатор потер ушибленное плечо.

— К нему нельзя. Тяжелое состояние.

— Как нельзя?

— Очень просто, нельзя. Его готовят к отправке в Москву. Сам профессор сопровождает.

— Я Мергенов, понимаете? Мне надо!

Ординатор с откровенным любопытством прищурился, кивнул:

— Пойдемте. Только прошу вас: не больше десяти минут.

— Хорошо, — согласился Мергенов, шагая за врачом. — А он как, очень плох?

— Как вам сказать… — врач пожал плечом, покосился на Мергенова. — Случай тяжелый и редкий: поражение необычного характера.

— Излечимо?

— Вилис Густавович не теряет надежды… Вот, вторая палата. Только напоминаю: не больше десяти…

С гулко бьющимся сердцем, на цыпочках Мергенов вошел в палату и сразу же услыхал хрипловатый голос Игоря Петровича:

— Ну чего, чего крадешься, как кот к мыши!

— Здравствуйте, — сказал Мергенов, силясь сдержать улыбку.

— Здорово, брат. Присаживайся.

— Как вы изменились!

— Все течет, все меняется… А кое-что и остается, верно?

— Я уже не ожидал вас увидеть — сколько времени прошло!

— Честно говоря, я тебя тоже. Тем более, что и рана у тебя была не из веселых, и флягу с радиоактивной водой я позабыл от тебя убрать.

— Так ведь вода меня и спасла!

Мергенов вкратце сообщил о находках в Синем Лесу. Игорь Петрович сказал:

— То-то я удивляюсь, что меня излучения не берут! Вот, оказывается, в чем дело. Подай-ка мне, пожалуйста, вон ту пачку!

— Вы же не курите!

— Справедливо. Но это специальные. Мне их медицинский бог собственноручно изготовил. Говорит, для предварительного лечения. А теперь я вижу, что он просто цену себе набивает, меня предварительно уже вода вылечила, верно?

— Игорь Петрович! — проникновенно сказал Мергенов. — А, Игорь Петрович…

— Не выйдет! — весело и быстро откликнулся Игорь Петрович. — Мне медицинский бог запретил. Вон и дежурный уже в дверь поглядывает, намекает, что, дескать, пора…

— Ну, Игорь Петрович! Хоть немножко!

— Ладно, а то ты еще умрешь от неудовлетворенного любопытства. Только без подробностей. Все подробности — почтой.

Приступ сухого лающего кашля сорвал Игоря Петровича с подушки, согнул вдвое. Мергенов испуганно бросился на помощь, не зная, что, собственно, нужно делать, как помогать. Игорь Петрович остановил его движением руки, с трудом отдышавшись, лег. Нос его заострился, лицо позеленело.

— Вот, брат, какая история, чуешь? «И раздался глас трубный в Иерихоне…»

— Здорово вас! — стыдясь собственного бессилия, Мергенов говорил почти шепотом.

— Ты меня не отпевай, рано отпевать! — сказал Игорь Петрович. — Ишь, нашелся жалельщик!.. А то сразу за дверь выставлю. Понял?

Мергенов улыбнулся.

— Ты не улыбайся. Я серьезно говорю. Кое-кого я уже наладил таким манером.

— Да я не улыбаюсь, — сказал Мергенов, с трудом подавляя улыбку. — Я слушаю.

— Ну то-то!.. Что тебя в основном интересует?

— Я даже не знаю… Все интересует: куда вы пропали, где были, как в Безмеинскую пещеру попали, что…

— Стоп, стоп! А где уговор?

— Да вы хоть в общих чертах… Самое интересное…

— Интересного, брат, много было. Я ведь солидное путешествие под землей совершил.

— А под землю как попали?

— Под землю меня ящер уволок.

— Как же наши нору не нашли?

— Правильно, не нашли, потому что ее нет. Сей уважаемый монстр умеет проникать сквозь песок, как ящерица-круглоголовка, только еще быстрее. Этим путем он и меня тащил. Только я, как новичок, немного задохнулся, пока мы до подземной галереи добрались.

— Вот это ловко! — восхищенно и недоверчиво воскликнул Мергенов — Ну, а дальше?

— Не совсем ловко! — усмехнулся Игорь Петрович. — Но в общем добрались. А дальше началось путешествие и разные приключения. — Ты уже знаешь, что мы с тобой нашли монацитовые пески?

— Знаю. Очень торием богаты. В Академии удивляются, говорят, что слишком большая насыщенность.

— И больше ничего не говорят?

— А что должны говорить?

— Мало ли что… Например, что обогащение песков произошло искусственным путем.

— Шутите, Игорь Петрович! — не выдержал Мергенов. — Кто же их обогащал?

— Может быть, тот, кто построил Город Железных Пещер. Или тот, кто перекрыл русло древнего Узбоя и заставил Аму-Дарью течь вместо Каспийского в Аральское море.

— Сказка какая-то!

— Похоже, — согласился Игорь Петрович, — но когда в сказке есть огненные столбы, адский пламень и прочие признаки ядерных взрывов, к такой сказке, коллега, можно отнестись и несколько серьезнее, нежели просто к мифическому Харуту.

— Неужели там были люди?!

— Может быть, да, а может, кто-то другой…

— Космические пришельцы?! — Мергенов от волнения даже привстал, опираясь руками о колени. — Космический корабль?…

— Ша! — сказал Игорь Петрович. — Нет там никакого корабля. Кто торопится есть горячий плов, тот обжигается и выплевывает его обратно. И в результате остается голодным. Не станем уподобляться торопливому и пока закончим нашу пресс-конференцию.

— Игорь Петрович! — взмолился Мергенов. — Расскажите хоть, что это за Город Железных Пещер, о котором вы упоминали!

— Устал я немного… Ты, вот что, сходи в Академию… Я им кое-что рассказал — на пленку записали. И планчик набросал. На всякий, так сказать, случай… Жаль, что во время подземного путешествия со мной бумаги не было… Ты, кстати, сумку мою полевую сохранил?

— Я ее не брал!

— Как не брал! Около тебя лежала. В шалаше, рядом с ружьем.

Мергенов виновато вздохнул.

— Сгорел шалаш, Игорь Петрович… Не заметил я сумки.

— И пиджак сгорел?!

— И пиджак… Что-нибудь важное там было?

— Нет, — сказал Игорь Петрович устало. — Теперь это уже не существенно… — Он немного помолчал и спросил! — Помнишь, ты об отце своем говорил? За что его?…

— Я точно не знаю. Он ведь так и не вернулся… Вроде, помогал он тем, кого несправедливо обвиняли, находил оправдательные мотивы… Мне Светлана Леонидовна говорила. Она знала его.

— Какая… Светлана Леонидовна?… — голос Игоря Петровича изменился и дрогнул.

— Самарина. Директор Института минералогии.

— Вот оно что…

Они замолчали. Игорь Петрович закрыл глаза и лежал неподвижно, только пальцы его худой, костистой руки быстро-быстро шевелились, словно перебирали нечто невидимое для Мергенова. А тот смотрел на эти пальцы и каким-то подсознательным чувством понимал, что сказал сейчас что-то очень важное для Игоря Петровича. Но что именно, он не знал.

— Вот оно что… — повторил Игорь Петрович.

Быстрые четкие шаги в коридоре замерли у двери.

Мергенов обернулся. В дверях стояла женщина. Она тяжело дышала, прижимая руку к сердцу, и солнце из коридорного окна пылало на ее голове бронзовым костром.

Несколько секунд царило молчание.

Мергенов глянул на Игоря Петровича и увидел еще более заострившееся лицо и улыбку на серых губах, мучительную и жалкую. Смутно догадываясь о чем-то, он поднялся и пошел к выходу, почему-то сдерживая дыхание.

Женщина шагнула в палату. Глаза ее остановились на Мергенове. Он ответил ей понимающим взглядом. Выходя, он споткнулся на пороге.

— Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя! — сказал за дверью Игорь Петрович.

— Не надо позы, Иг! — ответил низкий, знакомый Мергенову голос. — Ты всегда любил позу… Почему ты не прочитал мое письмо?… Зачем ты сменил фамилию?… Зачем скрывался?…

— Мне надо было самому разобраться во всем, Светлана.

— Долго же ты разбирался, друг мой…

— Мне было трудно.

— В одиночку всегда труднее, особенно если создавать искусственно трудности… И одиночество.

— Чем длиннее путь, тем желаннее цель.

— Лучше без афоризмов, Иг… Ты заблудился на своих длинных дорогах. Что ты нашел?

— Я нашел монацитовый песок.

— Ты хочешь оскорбить меня?

— Прости… Я нашел себя. И ты вот… вернулась… Я очень ждал тебя все эти годы, Светлана!..

В комнате прозвучало сдавленное рыдание. Мергенов осторожно прикрыл дверь.


В. Глухов
ПОСЛЕДНИЙ ЛЕМУР

Научно-фантастический рассказ
Рис. В. Карабута

Они медленно погружались все глубже и глубже. Зеленоватый свет поверхностных вод сменился густыми сумерками. Отмечая свой путь вспышками холодного света, мимо проносились глубоководные рыбы. Николай Бетехтин взглянул на шкалу радиолота. Шестьсот метров… Он включил нашлемный прожектор и перевел гидрореактивный ранец на горизонтальный «полет». Сергей Трускотт, плывший в десяти метрах позади, проделал то же самое. Исследователи быстро помчались на юго-восток, к подножию материкового склона. Одетые в легкие скафандры, в шлемах, украшенных отростками антенн, они сами были похожи на диковинных морских животных. Третий, смуглый гибкий юноша, которого товарищи звали Володей, не имел скафандра. На его лице была лишь прозрачная полумаска, от нее тянулся гибкий шланг к заплечному баллону. Обнаженное мускулистое тело юноши казалось здесь, на огромной глубине, чем-то противоестественным. Но в этом не было никакого чуда: юноша был одним из тех первых людей, кто сменил воздушную стихию на прохладный сумрак океана. Несколько лет назад, завершив биологическое образование, Володя подвергся сложной операции, сообщившей его организму замечательные свойства. Без вреда для здоровья он мог нырять на глубину до двух километров. Сразу же после этого у него, как и у китов, сердцебиение становилось гораздо реже. Кровь начинала снабжать кислородом только мозг и органы чувств. Дыхательный центр резко снижал свою чувствительность к углекислоте. Главное же, что позволило человеку проникнуть в глубины океана, — это подобранный с необычайной точностью состав глубоководной газовой смеси для дыхания.

Но зато Володя лишился возможности подолгу бывать на суше. Впрочем, ученые обещали «усовершенствовать» его организм. Перед Володей открылся совершенно новый мир с его богатейшей жизнью и причудливыми обитателями, так не похожими на сухопутных. Он постигал природу океанских животных и рыб, слушал их голоса, и постепенно в его сознании складывался величественный образ Мирового океана, почти недоступный восприятию земных исследователей. И теперь Володя ввел в этот мир Николая и Сергея, с которыми учился когда-то в Палеоинституте.

Вскоре они достигли подножия Мадагаскара. Из черно-зеленой тьмы выступил материковый склон, усеянный актиниями, вокруг них роились стайки крохотных рифовых рыбок, отливавших всеми цветами радуги. Бетехтин и Трускотт выключили двигатели и плавно опустились на дно. Володя стремительно скользнул вдоль склона к самому краю материковой отмели, туда, где она круто обрывалась в бездонные глубины океана.

— Приступили? — коротко спросил Николай. Его голос, преобразованный ультразвуковыми приемниками, прозвучал тихо и невнятно.

— Давай! — крикнул Трускотт и потянулся к съемочному аппарату, висевшему на боку.

Николай поглядел в сторону Володи, силуэт которого неясно маячил вдали.

— А ты готов? — сказал Бетехтин в гидрофон.

— Бесполезное занятие, — отозвался Володя. Он имел в виду кропотливые подводные съемки, продолжавшиеся вот уже третий месяц. — Жители океана рассказали бы вам о Лемурии в тысячу раз больше.

Володя, как всегда, гнул свою линию. Его интересовал только океан. И его жители. А самой важной научной проблемой он считал общение людей с приматами моря. На глубоководных базах, где жили и работали исследователи Мирового океана, эта тема была неисчерпаемой и служила предметом ожесточенных споров и дискуссий.

— Пока вы тут теряете время, — продолжал Володя, — я, пожалуй, сплаваю в устье реки, где строят мост. Ребята из Транспроекта просили меня осмотреть дно в районе будущих опор.

— Как хочешь, — сухо сказал Николай. Он был озадачен странным поведением Володи. Володя махнул друзьям рукой и через мгновение растворился в черно-зеленой тьме.



…Прошло несколько часов. Они уже заканчивали съемку намеченного участка дна, как вдруг на фоне актиний снова появился силуэт человека. Это был Володя. Еще не доплыв до Бетехтина, он принялся отчаянно жестикулировать. Подобное поведение было так несвойственно уравновешенному, даже слишком хладнокровному Володе. Оба поспешили на зов. Только исключительные обстоятельства могли взволновать человека-рыбу.

Но когда Николай и Трускотт достигли актиний, Володя как ни в чем не бывало кивнул им головой и спокойно проговорил:

— Нашел вот эту штуку. На дне реки у опор. В донных отложениях. Но как она могла оказаться там?

На ладони Володи лежал какой-то увесистый темно-желтый, покрытый сетью трещин предмет. Едва взглянув на него, Николай с легкой досадой сказал:

— И чего ты так взволновался? Обыкновенный череп лемура-мегаладаписа. Правда, не мадагаскарского, а раннетретичного.

— Совершенно верно, — подтвердил Володя. В его странных выпуклых глазах промелькнула ироническая усмешка, хотя крупное, резко очерченное лицо оставалось совершенно спокойным. — Я нередко находил плейстоценовых лемуров.

— Тогда чем же привлек тебя этот? — спросил Николай. Володя, загадочно улыбаясь одними глазами, поднес череп к глазам Николая. Тот почти машинально взял его.

— Взгляни-ка повнимательнее, — предложил Володя. — Особенно на это. Тоже из раннетретичных времен?

Николай и Сергей едва не стукнулись шлемами, стремясь разглядеть то, на что указывал Володя. Теперь они увидели, что этот череп сильно отличается от всех найденных прежде. Лобная стенка круто поднималась вверх, почти как у Homo sapiens'a. Четко обозначались лобные бугры, да и лицевые кости мало выдавались вперед. Вероятно, череп принадлежал разумному существу!

— Ребята… — каким-то не своим голосом начал Бетехтин и вдруг неожиданно закричал: — Ведь это очень важная находка!

Словно не веря своим глазам, он снова и снова рассматривал череп. Каким образом череп лемура, жившего в плейстоценовое время, мог попасть в эти речные отложения? Ведь в ту эпоху не то что реки — самого Мадагаскара не было! Тогда еще существовал великий южный материк Лемурия.

— Ты понимаешь что-нибудь? — спросил он Володю.

Но тот промолчал, казалось, он поглощен тем, как роятся рифовые рыбки. «Неужели он уже потерял интерес к своей находке?» — удивленно подумал Николай. И вопросительно поглядел на Сергея:

— А ты что думаешь об этом?

Вместо ответа Сергей взял у него из рук череп и бережно уложил в резиновый мешок, висевший на поясе. Затем включил двигатель.

— В Тананариве! — крикнул он на ходу. — В Палеоинститут!


Они быстро поднимались к поверхности океана, следуя рельефу материкового склона, и думали о неожиданной находке.

— Так ты говоришь, череп принадлежал мегаладапису?

— Безусловно, — сказал Бетехтин тоном, не допускающим возражений. — Настоящий, неподдельный лемур из плейстоцена.

— Но человекоподобный лоб, лицевые кости? Разве это свойственно лемурам?

— Этого я не могу объяснить. По крайней мере сейчас.

— А вот мне давно ясно, что лемуры — это троюродные братья человека. Хоть ты и закоренелый скептик, но должен согласиться с этим. Раскопки на затонувшей Лемурии подтвердят мою гипотезу.

— Ты уверен?

— Уверен, — задумчиво сказал Сергей, следя за дельфином, вынырнувшим из зеленой тьмы. — Но что мы, в сущности, знаем о мегаладаписах? Ни-че-го!.. Верно, малыш? — И легонько щелкнул по носу любопытного дельфина, просунувшего голову между их телами. Дельфин обиженно отпрянул назад, медленно развернулся и поплыл к Володе, который уже звал его, издавая резкие щелкающие звуки.

Николай пробормотал что-то насчет скудности сведений об эволюции мегаладаписов. Он долго ломал голову над нерешенной палеозоологической проблемой… В 1894 году ученый мир был потрясен находкой на Мадагаскаре скелета гигантского лемура — мегаладаписа. По Вильгельму Бельше, мегаладапис был ростом с человека, вероятно, ходил по земле, подобно человеку, на двух задних конечностях и был, несомненно, одним из самых необычных животных, которые когда-либо существовали. «Одним из самых необычных», — мысленно повторил Николай. Но что это может означать? Значит ли это, что он мог стать когда-нибудь разумным существом? И Николай подумал: «Не случись в эпоху великого климатического перелома катастрофы, в результате которой затонула Лемурия-Рута вместе с населявшими ее лемурами, естественная история имела бы, возможно, совсем другой вид. Что-то помешало нашим троюродным братьям встать вровень с человеком. Но что?… Геологический катаклизм или что-то другое? Кто ответит на этот вопрос? Плейстоценовые лемуры давным-давно спят вечным сном и ничего не могут поведать о себе. А мегаладаписы? Они, как и гигантские птицы эпиорнисы, обитали на Мадагаскаре еще в историческое время. Крупные высокоразвитые приматы, они, безусловно, были там до появления человека наиболее разумными существами. Почему они вымерли — все до одного?»

Погрузившись в размышления, Николай и не заметил, как они поднялись почти до поверхности океана. И тут в шлемофоны ворвался шквал странных звуков: нежное повизгивание, бормотание, протяжные щелчки. Это Володя, плывший все время в стороне, беседовал с дельфином. «Счастливый человек, — с завистью подумал Трускотт. — Он приобщился к великой стихии и ее тайнам. Скоро он окажется в той самой Лемурии, которая преподнесла человеку столько загадок».

Володя ласково шлепнул дельфина по спине и, ухватившись рукой за плавник, издал характерный звук. Дельфин, слабо хрюкнув, быстро помчался к Трускотту и Бетехтину.

— Все думаете о черепе? — спросил Володя, оказавшись поблизости от друзей. — Вот кто знает все и о Лемурии, и о мегаладаписах, — он кивнул на дельфина. — А еще больше знают кальмары, осьминоги, спруты, вернее, не они сами, а их родовая память.

Вскоре они всплыли на поверхность. Индийский океан был тих и спокоен, его зеркало отливало пурпуром. Володя играл с дельфином, то и дело скрываясь в фонтанах брызг. Трускотт и Бетехтин откинули шлемы и сразу почувствовали нестерпимый зной, льющийся с полуденного неба.

— Володя, как всегда, говорит дело, — медленно произнес Трускотт. — Я слышал, над проблемой родовой памяти работает целая группа во главе с Раяоной.

— Раяона? Это, кажется, шеф Володи?

— Да, это мой учитель, — послышался в шлемофонах ровный голос человека-рыбы. — Мы работаем над родовой памятью животных. — Чувствовалось, что Володя оживился. — Великая вещь! Услышать голоса далеких предков! Ведь в каждой клетке нашего организма, в каждой молекуле спит память о тех временах, когда мы были растениями и животными. Наши клетки хранят гигантский объем информации о прошлом Земли, о ступенях, по которым природа поднималась к высшему своему творению — человеку… И эту информацию можно извлечь!

— Ну, а как скоро Раяона добьется чего-нибудь существенного?

— Скорее, чем ты думаешь! — холодно сказал Володя, заподозрив насмешку. — Раяона заставит говорить даже этот череп!

Николай внимательно поглядел на Володю:

— Сомневаюсь… Самое надежное — классические методы палеоантропологии.

Сергей согласно кивнул головой.

Они подплыли к берегу. Здесь, в глубине бухты Антонжиль, находилась местная океанологическая станция.

Володя стал прощаться с друзьями: ему было пора на борт «Енисея», где он работал в составе экспедиции Палеоинститута. Вот уже третий год «Енисей» дрейфовал в южной части Индийского океана. Вместе с коллегами-«рыбами» Володя помогал ученым уточнять размеры и конфигурацию затонувшего континента Лемурии.

Условились, что после встречи с Раяоной, который находился сейчас в Тананариве, Николай и Трускотт вместе с ним вернутся на Юго-восточную глубоководную базу, где был смонтирован генератор родовой памяти.

Володя долго следил, как его друзья, сбросив скафандры, быстро поднимаются по лестнице к автостраде Антонжиль — Тананариве, и, включив радиопередатчик, крикнул им вслед:

— Желаю успеха!..

Он очень жалел сейчас о том, что не мог сам принять участия в решении загадки плейстоценового лемура.


Прошло не менее полугода, прежде чем генератор родовой памяти был наконец отлажен и настроен.

— Готово! — устало сообщил им однажды Раяона, коренастый, чрезвычайно подвижный человечек с длинным лицом, украшенным большими очками в роговой оправе. — Сегодня мы испытывали ваш череп в электронно-логическом преобразователе. Необыкновенно интересная информация. Письмена третичной эпохи. Да вот, сами увидите!.. — Раяона поправил очки, чудом державшиеся на кончике носа. Он помолчал и добавил: — Я уже вызвал с «Енисея» Володю. Для таких экспериментов он, пожалуй, самый подходящий кандидат. Поразительная восприимчивость к модулированным биоколебаниям генератора. А кроме того, — Раяона подмигнул Трускотту. — Володя сам просил меня об этом. Нам нужно подготовить для него глубоководный кессон.

Володя не заставил долго ждать себя. Через несколько дней он уже был на Мадагаскаре.

Еще сутки Раяона готовил его к эксперименту.

…И вот глухо чмокнул аппарат кондиционирования. Володя проник в кессон, неуклюже повернулся и сел в причудливой нише, напоминающей морскую раковину. Увидев за прозрачной перегородкой Николая, Раяону и Трускотта, заканчивавших все приготовления, он улыбнулся и помахал им рукой. С торжественным выражением лица Раяона повернул диск включения генератора. На нишу, где сидел Володя, бесшумно надвинулась куполообразная сеть из каких-то гибких конструкций, биоэлектрических датчиков, миниатюрных кибернетических аппаратов. В центре купола, между генерирующими плоскостями, был укреплен найденный Володей череп мегаладаписа. Информация, сохранившаяся в его мертвых клетках, возбужденных биоколебаниями генератора, должна была поступить на электронно-логический преобразователь, затем «профильтроваться» сознанием Володи и развернуться на экране проектора в живые картины того, что пережили общие предки человека и лемура в давно прошедшие эпохи истории Земли.

Ожил, замерцал зеленоватым светом большой круглый-экран, вмонтированный в стену лаборатории.

— Приготовились… — деловито сказал Раяона.

Володя молча кивнул. Исследователи надели на головы шлемы замысловатой конструкции, соединенные проводами с контактами купола. Мягко загудел генератор. Володя, сидевший в спокойной позе с широко раскрытыми глазами, вдруг быстро опустил веки, вздрогнул.

…Чудесное, ни с чем не сравнимое состояние охватило его, когда родовая память перенесла его на берег какого-то моря. Это был силурийский ландшафт. Сейчас Володя стоял на влажном ослепительно белом песке и жадно вдыхал чистый, прозрачный воздух. Голубые волны с тихим плеском рассыпались у его ног, откатывались назад и снова шаловливо наступали. Словно наяву, он ощутил дуновение теплого ветра, который неясно шептал ему на ухо что-то о беспредельности голубого океана.

— О-о!.. — прошептал он в забытьи. — Как замечательно… — И стал медленно раскачиваться, словно индийский йог. — Я хотел бы навсегда остаться здесь… слушать песню силурийского прибоя…

— Никаких посторонних эмоций! — строго сказал ему в видеофон Раяона. — Сосредоточься только на восприятии информации лемура.

Володя на миг открыл затуманенные глаза. Он послушно кивнул и снова опустил веки.



На экране проектора возник девственный тропический лес. Потом исследователи увидели гигантского черного лемура. Его огромные черно-фиолетовые глаза горели злобой, узкие, похожие на запятые ноздри раздувались. Вот он поднял над головой сучковатую дубину и, грузно переваливаясь, пошел в глубину леса. Звуковой преобразователь донес до слуха ученых протяжный хриплый крик. Из густой листвы выпорхнули испуганные птицы. Ломая подлесок, за черным лемуром двинулась стая его родичей. Отчетливо слышалось тяжелое дыхание сотен лемуров. Вверху, над их головами, раздавался непрерывный шум. Это молодые лемуры быстро передвигались в кронах деревьев, прыгая с ветки на ветку. Позади всех ковыляли старые, одряхлевшие мегаладаписы.

Вскоре стая достигла опушки леса. Открылась широкая долина, которую полукругом обступали высокие зеленые горы. Уже занимался рассвет, и в излучине полноводной реки стала видна большая деревня, полускрытая в роще кокосовых пальм. Хижины, высоко поднятые на сваях, купались в волнах тумана, наползающего с реки…

Вначале исследователи наблюдали за лемурами как бы со стороны, но вот они с изумлением почувствовали себя непосредственными участниками всего происходящего на экране. Им стали понятны намерения лемуров. Словно кто-то невидимый и неслышимый связывал их сознание с этой, давно прошедшей жизнью. Они уловили мысли и чувства вожака стада, черного лемура с горящими глазами.

…На опушке лемуры, по знаку вожака, остановились. Деревня казалась вымершей, но черный лемур, хорошо изучивший повадки врага — голокожих куэ, знал, что эта тишина обманчива. Вооруженные длинными копьями и поющими смертями-стрелами куэ притаились сейчас за стволами пальм, стенами хижин из бамбука и тростника, за высоким частоколом. Он знал, что каждую секунду их поющие и свистящие смерти могут обрушиться на племя.

Черный лемур первым выскочил из лесу. Он не боялся ничего, и его собратья, повинуясь его зову, бросились за ним. «Голокожие должны умереть, мы их убьем, — думал вожак, и его мысли четко воспринимались сознанием исследователей. — Зеленый остров принадлежит нам… Мы жили здесь еще до того, как великий южный материк залила Большая Вода…»

Молодые ученые так и подскочили от неожиданности.

— Откуда он знает о великом южном материке? — вслух сказал Трускотт.

— Помолчи, — недовольно оборвал его Николай. — Посмотрим еще, чем все это кончится.

— Хиэ! Хиэ! — дважды прокричал вожак, и лемуры устремились к деревне через поля и огороды, возделанные людьми. Вероятно, мегаладаписы были голодны и теперь спешили насытиться, яростно срывая еще несозревшие овощи и зеленые метелки риса.

И вдруг пронзительно запели стрелы. Стадо беспорядочно заметалось по долине. Тоскливо закричали раненые, сжимая в лапах пучки овощей и метелки риса.

— Хиэ!.. — ревел черный вожак, размахивая огромной дубиной. В левом предплечье у него торчала стрела, но он не обращал на нее внимания. Его дубина то и дело взлетала над головами сородичей, понуждая их идти вперед, к деревне. Но мегаладаписы повиновались неохотно. Они предпочли бы, вероятно, скрыться в лесу. Обстрел усилился. Вслед за тем из-за частокола выскочили люди и начали лихорадочно метать длинные копья. Крики и вой лемуров смешались с гортанными возгласами людей… Но вот постепенно поднялась новая, более мощная волна криков — голоса боли, ненависти и отчаяния. Мегаладаписами овладела бешеная ярость. На куэ обрушился град камней, заставив их укрыться за оградой. В этот момент первые ряды лемуров добежали до частокола. Из всех бойниц и отверстий посыпались стрелы, а когда лемуры взобрались на гребень частокола, навстречу им в лучах восходящего солнца блеснули лезвия ножей…

Но хотя ряды мегаладаписов стали редеть, уже ничто не могло остановить их. Голос черного вожака подстегивал оробевших. Волна за волной лемуры лезли на частокол. Вожак оказался наконец у одной из бойниц. Страшный удар его дубины обрушился на большой лук, установленный в ней. Затем вожак схватил отчаянно барахтающегося человека и бросил вниз, прямо в лапы разъяренных лемуров… В следующее мгновение вожак сам притиснулся в бойницу, за ним — другие. Их яростные крики раздавались уже где-то за частоколом. Мегаладаписы хлынули в деревню. В слепой ярости они не щадили никого, разбивали все, что могли. Слабые крики побежденных тонули в гуле сражения. Вот посредине деревни взвился язык пламени — вероятно, кто-то из лемуров опрокинул горшок с углями, а может быть, это намеренно сделал житель деревни. Ветер раздул огонь — и яростный красный зверь, набирая силы, закружился над селением…

Черный вожак стал сзывать сородичей, издавая резкие, с прищелкиванием возгласы.

— Берегитесь жгучих крыльев!.. Назад, в прохладный лес! Мы победили! — тотчас перевел электронный лингвист.

Захватив раненых и убитых, стадо направилось к лесу. Черный вожак время от времени останавливался, чтобы зализать глубокую рану в предплечье. Когда он поравнялся с одиноко растущим древовидным папоротником, кто-то шагнул ему навстречу.

Это был высокий, сильный лемур с гладкой светло-коричневой кожей, едва прикрытой мягким шелковистым мехом. Выражение его лица поразило ученых своей осмысленностью. Черно-фиолетовые, как у всех лемуров, глаза были очень живыми и выразительными.

Заметив его, черный вожак остановился, снял с плеча дубину.

— Хиэ, Индр! Мы победили куэ! — и он горделиво потряс дубиной, на которой запеклась вражеская кровь.

— Дубины не спасут нас, — тихо проговорил тот, кого назвали Индром, и пристально посмотрел в глаза вожаку. Лемур глухо заворчал, отвернулся. Создавалось впечатление, что Индр имеет какое-то влияние на вожака.

— Куэ — наши братья, — переводил слова Индра электронный лингвист. — Они умеют то, чего никогда не сумеешь ты. Ибо твой разум спит.

— Разум?! — проворчал вожак. — Не знаю, что это…

— Он сильнее поющих смертей куэ! Сильнее твоей дубины, всех дубин племени!

Черный вожак сделал нетерпеливое движение, потом недоверчиво поглядел на Индра, на горящее селение. Мимо них быстро пробегали лемуры. Они несли охапки рисовых метелок и овощей, на ходу поедая их.

— Но мы прогнали голокожих! — сказал вожак, указывая на деревню.

— Нам никогда не победить их! — яростно крикнул Индр. — Поздно! Слишком поздно… Но тебе все равно не понять почему. Ты — полузверь!

Вожак внимательно, даже напряженно слушал его, склонив на плечо косматую голову. И ученые каким-то образом читали его смутные мысли-представления. Почему Индр говорит такие странные слова? Что они означают? И вообще, откуда он взялся, этот лемур, назвавший себя Индром? Он пришел в стадо из глубины джунглей. Давно, очень давно… Когда еще никто не слышал о куэ и не родились многие из тех, что от старости еле плетутся сейчас, тяжело дыша и спотыкаясь, словно на плечах у них не дубины, а стволы пальм. А вот Индр почти не стареет, почему он так молод? В чем тут дело? Кто он такой?… Этого вожак не знал. И исследователи почувствовали, как в душе черного лемура поднимается темный, первобытный страх… Потом на экране возникли его воспоминания. Вот он, совсем молодой лемур, учится у Индра искусству выделки дубин — искусству, ранее не известному даже самым мудрым из племени… Видит в руках Индра какие-то узкие, ярко сверкающие на солнце пластинки, резавшие дерево так же легко, как ладонь режет воздух. Это было нечто, существующее само по себе, бесконечно далекое от круга его представлений и образов. Но он вспомнил о них.

— Где твои блестящие полоски? — спросил он Индра. — У нас мало дубин. Надо сделать еще.

Индр молчал, прислушиваясь к чему-то.

— Где полоски, похожие на ножи куэ? — повторил вожак.

Внезапно Индр вздрогнул и взглянул прямо в глаза вожаку:

— Они окружают стадо! — сказал он. — Я слышу их шаги за холмами, в кустарнике, в чаще леса.

— Куэ разбиты, — отозвался вожак. — Они никогда больше не придут в долину!

Индр хотел что-то возразить, но не успел. В воздухе засвистели тысячи стрел. Они летели из кустарника, с опушки леса, к которому приближались лемуры, из-за холмов и даже как будто с неба. Снова раздались вопли раненых. Мегаладаписы оказались окруженными в узком пространстве между холмами, рекой и джунглями. В стаде возникла паника. Вожак тщетно пытался остановить бегущих: животный страх гнал их прочь от того места, где свистели стрелы. Враги наступали, постепенно сжимая кольцо, и их было очень много. Черный вожак слышал торжествующие крики людей, гортанные слова команд и в бессильной ярости метался среди своих сородичей.

Индр продолжал стоять в тени гигантского папоротника, не обращая внимания на свистевшие вокруг стрелы. Его сердце разрывалось от сознания чудовищной жестокости всего происходящего. Высоко над горами сиял пламенный факел солнца, в воздухе беззаботно парили большие синие бабочки, на их крыльях отражалось сияние неба. А среди всего этого радостного великолепия природы, на лугу, покрытом ковром невысокой мимозы, лилась кровь живых существ, и каждое мгновение обрывалась чья-нибудь жизнь… Он совершил ошибку, покинув светлый мир длинноголовых, которые дали ему это тяжелое бремя разума.

Обхватив руками голову, Индр, пошатываясь, побрел к лесу.

Обгоняя его, гигантскими прыжками мчались лемуры. Где-то далеко позади раздавался гневный рев вожака, но уже ничего нельзя было изменить: лемуры попались в ловушку, расставленную хитроумными куэ. Они заманили мегаладаписов в деревню, а тем временем окружили со всех сторон долину, решив, видимо, раз и навсегда покончить с давними лесными врагами.

И теперь оставшиеся в живых рвались к джунглям, а куэ бежали за ними по пятам, осыпая тучей стрел и копий.

Едва лишь десятая часть лемуров прорвалась к джунглям. В последнее мгновение, когда они достигли первых деревьев, копье, пущенное толстым, приземистым куэ, глубоко вонзилось в черного вожака. Он выронил дубину, закричал и медленно опустился на землю. Мегаладаписы растерянно топтались вокруг, наблюдая, как он корчится от боли.

— Дальше в джунгли! — крикнул им Индр. Но лемуры не покидали своего вожака. Индр бросился к нему, осмотрел рану.

— Поднимите его. Унесите в лес! Он умирает… — сказал Индр.

Несколько молодых лемуров с трудом подняли грузное тело вожака и, сгибаясь под тяжестью, потащили его в спасительный сумрак чащи. С опушки еще летели стрелы, но их рой становился все реже. Люди не решались забираться в глубь таинственных и опасных джунглей.

Победные крики куэ замерли вдали… Остатки племени уходили в зеленые сумерки.


Черный лемур боролся со смертью. В его глазах еще горел неукротимый огонь, но Индр ясно видел, что жить ему осталось недолго. Время от времени Индр подносил ко рту умирающего кокосовый орех и поил его прохладным соком. Страшную рану Индр прикрыл листьями. В груди раненого булькало и хрипело при каждом вздохе. Неподалеку лежали другие раненые. Оставшиеся без матерей детеныши тихо завывали, требуя пищи и воды.

— Мы вернемся в долину… — хрипел вожак. — И уничтожим всех куэ… всех… до последнего!

Индр покачал головой:

— Ты не увидишь больше долины.

— Мы истребим всех куэ!.. — твердил вожак, силясь приподняться. На его верхней губе, неподвижной и голой, пузырилась пена. — Где стадо?

— Осталось в долине, — ответил Индр, с жалостью глядя на умирающего. — Тысячи лемуров погибли в бессмысленной битве. Зачем ты повел их на смерть?

— Куэ наши враги… — шептал вожак.

— Нет, куэ — наши братья.

— Мы всегда убивали их!..

— Разве это нужно лемурам?… Мир! Мир и братство — вот что принесло бы победу. Вы могли бы переплывать Большую Воду, строить корабли и селения как куэ! Разум дал бы вам такую же силу. Вы расселились бы по Великой Зеленой Стране… Но теперь поздно! Это все, — он кивнул на жалкую кучку мегаладаписов, — что осталось от тех, кто жил в лесах южного материка.

— Твои слова непонятны… — хрипел вожак слабеющим голосом. — Ты чужой среди нас… — Он дернулся и затих, обнажив верхние клыки.

— Оррк!.. — закричал Индр, всматриваясь в его тускнеющие глаза. Потом медленно встал на ноги, оглянулся. Со всех сторон приближались уцелевшие лемуры. Окружив плотным кольцом труп вожака, они завыли. Этот беспредельно печальный реквием поднялся к вершинам пальм и слился с нестройным хором голосов маленьких диких лемуров, обитавших в джунглях. Индр опустился на корточки, спрятал лицо в ладони.

Печальный вой лемуров глубоко проник в сердце Володи, снова пробудив его собственную родовую память… Этот вой вдруг незаметно превратился в громовую песнь прибоя…


Володя увидел себя плывущим по ордовикскому морю. Вокруг расстилалась водная ширь. Синее небо, облака и солнце такие же, как и теперь… Он быстро плыл вдоль извилистой прибрежной линии, прорезанной многочисленными лагунами. В кристально чистом воздухе белели закругленные известковые скалы, их обрамляли бурые водоросли, выброшенные океаном.

Обогнув гряду известняковых рифов, Володя выполз на плоский камень и замер, нежась в ласковом потоке солнечного света. Сейчас он был всего-навсего маленьким земноводным, но видел мир далекого прошлого глазами разумного существа, и это придавало его впечатлениям необыкновенную глубину. Всеми своими чувствами он жадно впитывал красоту первозданного мира. На склонах холмов, обращенных к морю, виднелись редкие пятна зеленой растительности. Страна ордовикской эпохи казалась безжизненной и бесплодной, но Володя смотрел не на голые известковые утесы, а на те пятна зелени, что были первыми предвестниками будущей жизни. Ордовикская страна получила из моря те зачаточные формы растений, которые впоследствии одели землю богатым зеленым плащом. Володя как бы слышал голоса Земли, которая страстно грезила о грядущих днях буйного расцвета планетной флоры.

Но вот постепенно светлый ордовикский ландшафт сменился более мрачным раннедевонским. На горизонте встали безжизненные горы докембрийских пород, у их подножия тянулись цепи холмов и шлейфы из песка и гравия, отсортированных бурными потоками. Грязевую бухту, где фумаролы непрерывно выбрасывали пепел и дым, ограничивали низкие песчаные дюны. Справа раскинулись бесконечные болота с блестевшими там и сям озерками, а по их берегам тянулись к солнцу нежные осоковидные растения. Однообразная зелень с бурыми пятнами мертвой или отмирающей листвы навевала грусть. Володя тщетно пытался услышать радостные голоса птиц или крики других живых существ. Но ничего, кроме шелеста ветра или завывания бури.

… Напрасно Района настойчиво говорил ему о том, что нужно подавить свои личные воспоминания, воспринимать лишь нужную информацию. Володя ничего не слышал… Он был сейчас среди роскошных лесов среднего карбона. Падали в болотистую почву, заросшую каламитами, папоротниками, древовидными плаунами, гигантские деревья… А немного спустя Володя уже бродил по равнинам Гондваны, покрытым однообразной папоротниковой растительностью, и тут же рядом сверкали голубоватые ледники: Гондвана была придавлена палеозойским оледенением. Володя медленно взбирался на темные обрывы — обнажения валунных глин. И холодный ветер, дующий с айсбергов и ледников, сползающих в морской залив, обвевал его разгоряченное лицо. Он радовался, что жизнь не сдается и здесь: среди пятен снега в долинах и на склонах холмов росли группы хвощей с членистыми стеблями и чашевидными мутовками листьев, похожими на короткие сегменты. А выше развесили свои кроны древовидные папоротники, лепидодендроны и гигантские деревья с вьющимися вокруг их стволов растениями.

… Раяона, потеряв наконец терпение, на секунду выключил генератор. Володя даже застонал от разочарования и, открыв глаза, словно пьяный, бессмысленно смотрел на шефа.

— Ты будешь все-таки выполнять правила? — спросил Раяона. — Или тебя придется заменить?

— Но я ничего не могу поделать! — взмолился Володя. — Это происходит помимо меня.

Раяона подумал немного и снова включил установку.

— Ладно, выходит, что чего-то я не учел.


… - Оррка нет, — раздался над ухом Индра голос старого, едва державшегося на ногах лемура. Его когда-то пышный темно-желтый мех свалялся и висел грязно-бурыми лохмотьями. Тусклые безжизненные глаза наполовину затянулись мутной пленкой, но где-то в глубине зрачков упрямо горел такой же, как у вожака, неукротимый огонь. — Ты виноват в этом!.. Ты не научил нас делать копья и стрелы. Ты не помог уничтожить куэ еще тогда… на берегу Большой Воды.

Индр поднял голову, пристально взглянул на старого лемура. Тот часто заморгал, от внутреннего напряжения его крупные, сильно стертые верхние клыки обнажились, а мясистый зубчатый подъязык машинально прочистил нижние зубы.

— Я пытался учить вас труду, — спокойно ответил Индр, наблюдая, как озлобленные мегаладаписы окружают его со всех сторон. — Вы сами не захотели трудиться. Кто же виноват?

— Ты виноват, — тупо повторял лемур.

Раздались угрожающие крики. Ободренный поддержкой сородичей, старый лемур поднял огромную дубину. Некоторое время он медлил, словно не решаясь ударить. Но вот дубина со свистом рассекла воздух. В последнее мгновение старого лемура оттолкнули, и удар не достиг цели. Потеряв равновесие, он упал на землю.

— Индр должен помочь нам победить куэ! — раздался голос громадного черно-белого лемура.

— Нет! — твердо сказал Индр. — Довольно крови. Я пойду к куэ. Они выслушают меня и согласятся на мир.

Мегаладаписы неодобрительно заворчали:

— Куэ более злобны, чем длиннохвостая цива.

— Мы всегда убивали куэ!

— Они никогда не будут нашими братьями.

Тогда черно-белый сын умершего вожака нахмурился:

— Помоги победить куэ, — настойчиво твердил он. — Иначе умрешь… — И он взялся за дубину.

Индр молчал, прислушиваясь к завыванию ветра в кронах деревьев. Он почувствовал страшную усталость. Все бесполезно. Как объяснить им, что годы жизни в мире длинноголовых приучили его с отвращением относиться к самой мысли об убийстве? Что вид крови живого существа для него страшнее всего? Индр отдался своим мыслям. Трансформируясь в генераторе родовой памяти и сознании Володи, эти мысли-воспоминания возникали на экране неожиданно радостными картинами залитой солнечным светом страны. Исследователи вдруг поняли, что видят родину далеких предков Индра — Лемурию третичной эпохи. На илистых равнинах, примыкающих к устью полноводной реки, расхаживали диковинные птицы, неторопливо переставляя длинные тонкие ноги. Они погружали свои клювы в жирный красный ил, что-то выискивая там. В пальмовой роще весело пели птичьи голоса, из зарослей болотного папоротника и хвощей доносилось повизгивание пекари. Лениво помахивая ушами, по зеленому лугу медленно брел малютка меритерий, зажившийся на свете прадедушка слона. Он ловко захватывал хоботом вкусные стебли молодой травы. Вдруг он остановился, поднял кверху хобот, испуганно прислушиваясь. Потом резко затрубил и пустился в бегство… Индр, стоявший на вершине невысокого холма, удивленно вытянул шею, пытаясь понять, почему испугалось животное.

Далее информация приняла характер мерцающих импульсов, хаотичных вспышек сознания Индра. Глазами лемура ученые увидели, как с неба, казалось, прямо ему на голову, спускается чудовищная птица с пузатым серебристым брюхом, короткими блестящими крыльями и пастью, изрыгающей пламя. Они поняли, что Индр стал свидетелем величайшего события — посещения Земли инопланетными разумными существами.

Рокот неземной птицы достиг наивысшей громкости: она шла на посадку. Обжигающий вихрь ударил Индру в лицо, прижал его к земле… Вероятно, он сразу потерял сознание: на экране проектора побежали темные полосы, изображения исчезли… Затем он пришел в себя и оцепенел от страха. Над ним склонились двое — никогда не виданные им существа с огромными то вспыхивающими, то угасающими глазами. Электронный лингвист передал приблизительный смысл фраз, которыми обменялись пришельцы, разглядывая лемура:



— Что с ним делать? — задумчиво проговорил один из них, бронзоволицый. — Падая, он разбил голову о камень. Кроме того, обжегся… Мы не можем бросить его так. Здесь много хищных зверей. Пока его найдут сородичи… — и голос многозначительно умолк.

— Придется взять с собой, — ответил другой голос, молодой и звонкий.

— На Эону? — спросил первый после долгого молчания. — В абсолютно чуждый для этого полузверя мир?… Выдержит ли он? — глаза бронзоволицего вспыхнули и угасли.

— Выхода нет, — возразил молодой голос. — Я не хочу быть виновным в чьей-то гибели… Тем более… Возможно, это потенциальный носитель разума на этой планете. Кроме того, возникает интересная проблема… Можно ли развить интеллект у первобытного существа? Поднять его до уровня мыслящего?

— Я в это мало верю, — отозвался бронзоволицый, — но согласен, что выхода нет.

…Видимо, в тот момент, когда ракету качнуло, Индр увидел голубое море, необъятное с большой высоты, синюю ленту реки, пальмы на равнине и густые леса.

— У-у-улл! — отчаянно закричал он и рванулся к иллюминатору, пытаясь удержать исчезающее видение… И снова провал сознания.

… Он то приходил в себя, то погружался в какой-то страшный, нелепый полусон, в котором было ужасное черное небо с пронзительно-колючими, яркими звездами, совсем не такими, какие он знал… Множество длинноголовых зверей… Они ласково трогали его плечи, лицо, голову, осторожно гладили густой мех.

Исследователи поняли, что тысячи парсеков, отделявших Землю от далекой родины пришельцев, прошли для Индра так же незаметно, как и томительно долгие годы тормозного гашения субсветовой скорости корабля. Все это лежало вне сознания лемура и не могло быть воспринято им.

Зато картины первых дней на Эоне в его памяти сохранились четко… На экране возникла равнина, покрытая невысокой, вьющейся спиралями красной травой. Очевидно, это был космодром. Над головой Индра висело странное черно-фиолетовое небо, по нему плыли серо-желтые облака. Но самым удивительным было зрелище двух солнечных дисков — громадного красного и маленького бирюзового. Их лучи, смешиваясь, падали на равнину снопами теплого зеленоватого света. Вдали, на горизонте, свободно и легко размахнулась панорама стрельчатых, просвечивающих насквозь зданий. Но Индр не понимал, что это такое. Он был искренне убежден, что видит все это во сне, что вот-вот он проснется, видение исчезнет, а он встанет из густой травы и пойдет в лес, к своему стаду.

…Потом он шел в толпе длинноголовых, притихший, безвольный, одурманенный красками, запахами, звуками непонятного мира, бурно кипящей вокруг жизнью. Длинноголовые что-то говорили ему, махали руками, а его сердце, захлестнутое шквалом новых впечатлений, готово было разорваться от напряжения.


Годы, проведенные Индром на Эоне, представились ученым как бесконечно медленный осторожный подъем его сознания из темных глубин к знанию и простору мысли. Вероятно, Индром занимались очень вдумчивые и опытные биологи и врачи, вооруженные неизмеримо высокой техникой и тончайшей методикой направленных воздействий… Их усилия принесли плоды… Это было как вспышка, осветившая дремлющий мозг лемура. Словно из-за ночного горизонта внезапно вырвалось солнце — без всякого перехода. Мозг проснулся. Неожиданно Индру открылся смысл окружающего. Перешагнув через тысячелетия социально-исторического развития, он стал разумным существом и вдруг понял, что находится на планете, где живет и развивается огромный мир, что где-то в далях пространства осталась планета, на которой он родился. Но воспоминания о родине были смутны, расплывчаты и неконкретны.

— Прозрел! — обрадованно сказал молодой голос. Ученые увидели на экране уже знакомых им пришельцев, красивого бронзоволицего мужчину и фиолетовоглазого юношу. — Следовательно, я был прав?

— А иная биологическая основа? Психологические последствия? — возразил бронзоволицый. Юноша несколько озадаченно пожал плечами:

— Что можно предугадать заранее?

… Мир, в котором Индр обрел свое новое существование, все шире развертывался перед ним. Изучая его, он одновременно изучал и законы движения материи. Он узнал, как рождаются и умирают растения, животные, звезды и миры, как материя, испытывая превращения, вечно изменяясь и обновляясь, зажигает то тут, то там чудесные огни разума. И это чудо, наиболее полно воплотившееся на Эоне, повергло некогда дикого лемура в глубокое изумление. «Разум!.. Что может быть выше, светлее, сильнее его? — думал Индр. — Разве только небо, звезды и свет?»

Гармоническая жизнь эонцев облагораживала его первобытную натуру. Он постепенно усвоил мораль эонцев, для которых сама мысль о кровопролитии, насилии, убийстве была настолько чудовищной, нелепой, противоестественной, что для выражения ее в их языке уже не существовало никаких эквивалентов. Биологические атавизмы Индра неуклонно растворялись в потоке новых, возвышенных чувств и эмоций… И внешне он изменился: исчез его густой меховой покров, выпрямился торс, лицо приняло осмысленное выражение.


— Ты еще помнишь свою зеленую родину? — спросил его однажды бронзоволицый учитель, в лаборатории которого Индр чаще всего находился. Индр задумался. Какие-то неясные воспоминания шевельнулись в глубине его сознания. Но они ничего не сказали ему, оставив лишь чувство смутной грусти.

— Это было давно. Слишком давно.

— Но ты хотел бы увидеть родину? Прочесть ее жизненную книгу?

— Как это понять? — заинтересовался Индр. Бронзоволицый молча взял его за руку и повел в смежную комнату. Это был полукруглый зал, стены которого были усеяны мозаикой крупных белых чаш.

— Смотри! — коротко сказал бронзоволицый, переключив что-то на крохотном пульте посредине зала.

…Индр увидел свою полузабытую родину, ее пышные тропические леса, синий океан и голубое небо. Перед ним проплывали рощи болотных кипарисов, тюльпанные деревья. Он уловил шелест платанов и кленов, душистый аромат трав, увидел плывущее по реке водяное алоэ, кусты папоротника с длинными перистыми вайями. Индр снова любовался мощными кронами буков, дубов, араукарий и сосен, росших по склону речного берега… Потом возникли зеленые джунгли, где по-прежнему жили бесчисленные стада диких лемуров. Они вели самый примитивный образ жизни: ловили мелких животных и рыбу на речных отмелях, собирали плоды и съедобные растения. Жили бездумно, как растения, без осознания цели.

Индра охватило странное, болезненное нетерпение: ему захотелось узнать судьбу своих далеких сородичей, живших где-то там, в бесконечном пространстве.

— Так они и не поднялись до уровня разумных существ? — с горечью спросил Индр. — Но почему?

Бронзоволицый пожал плечами:

— В каждом мире свои законы эволюции разума. И изменить их, по-видимому, нельзя…

— Не может быть, — прошептал Индр.

Бронзоволицый выключил экраны. Индр как-то странно блеснул глазами, повернулся и выбежал из зала.


Навсегда приглушенная, казалось, тоска по родине вдруг вспыхнула в нем. Сердце Индра рвалось к далекой зеленой планете. Он мучительно желал увидеть ее леса и забытое небо, слышать голоса птиц и зверей, оказаться среди своих сородичей. Его уже не радовал мир эонцев, не привлекала их гармоничная жизнь. Только одно желание билось в нем: вернуться на великий южный материк! Помочь братьям по крови осознать свою роль в цепи развития природы.

И вот Индр узнал, что готовят новую экспедицию на Землю.

… А потом — незабываемый момент старта. Вместе с эонцами Индр поднялся однажды на орбиту, где снаряжался звездолет. Космонавты, знавшие о нем, нашли вполне естественным его желание побывать на родной планете. Индр стал полноправным членом экипажа. Его мечта сбывалась.

… Где-то за лесом еще и еще раз призывно прогудела сирена эонской ракеты. Но Индр не замедлил шага. В душе у него не было ни сожаления, ни грусти. Он знал, что космонавты ждут его, все еще надеются, что он передумает. Пусть!.. Ему все равно, он вернулся на родину.

Индр остановился. Где же знакомые болотные кипарисы? Зеленые холмы в устье реки и луг, на котором когда-то пасся маленький великан с хоботом? Он долго всматривался в лесную чащу. Справа лежала долина, залитая лучами восходящего солнца. За ней вздымались лесистые горы. Но все это было незнакомо ему…

К концу дня Индр сбросил эонскую одежду, и его привыкшее к защитным тканям тело ощутило влажную прохладу. По спине пробежал озноб. Он поежился и вернулся к оставленной одежде. Извлек из кармана куртки несколько белых тонких пластинок — микродезинтеграторов. Их невидимые излучения разжижали атомную структуру любого вещества. Легкой струей излучения он свалил ближайшее деревцо… Вскоре была готова дубина. Из пальмовых листьев он сделал себе набедренную повязку, прикрепил ее к поясу. Мир Эоны отодвигался в его сознании все дальше, и лишь протяжный вой ракетной сирены, зовущей назад, к цивилизации, еще связывал Индра с теми, кто дал ему разум. Уже в сумерках он вышел к берегу моря. Глухо рокотал прибой, фосфоресцирующие волны разливались у его ног.

Вдруг за горизонтом раздался грохот, ослепительно-голубая полоса прочертила звездное небо. Огненная птица покидала зеленую планету — без него. Прощайте, длинноголовые братья! Индр не забудет вас, но должен идти своей дорогой. Он долго следил за сверкающей звездочкой корабля. Потом лег в теплый песок, вдыхая свежий запах моря и водорослей. Владевшее им возбуждение постепенно спадало. Он принялся размышлять, стараясь понять, что сталось с его древней родиной. Великий южный материк исчез. Там, где шумели дремучие тропические леса его предков, теперь плескался синий океан. И вдруг он вспомнил картины, показанные ему бронзоволицым, вспомнил разговоры ученых в звездолете о какой-то космической катастрофе, случившейся на его родине, и сообразил, что материк погрузился на дно моря. Миллионы его сородичей погибли в этих водах!.. А этот остров, что это? Уцелевший осколок материка? Если так, то его сородичи скоро встретятся ему. Но, может быть, никто из них не уцелел? Эта мысль заставила Индра вскочить на ноги. Увязая в песке, он побежал к лесу.

Он шел всю ночь наугад, прислушиваясь к каждому шороху. Наступил рассвет. Лианы преграждали Индру путь, колючки царапали руки, лицо, а он все шел и шел. Его сердце билось радостно и сильно. Внезапно он почувствовал голод и, вспугнув черного паука, готового наброситься на пчелу в цветке банана, сорвал несколько тяжелых гроздьев. Напился воды из ручья и некоторое время отдыхал, наблюдая за танреком, маленьким смешным зверьком, усеянным щетинистыми шипами. Танрек испуганно удирал от него в кусты.

… Индр проблуждал еще много дней, прежде чем нашел, наконец, место, где обитали мегаладаписы.


… Володя, потрясенный необыкновенной судьбой лемура, незаметно дал волю своим мыслям. «Так вот она загадочная Лемурия-Рута, — думал он. — Индр вернулся слишком поздно. Эйнштейновское замедление времени сыграло с ним злую шутку. Когда-то здесь был огромный континент, а теперь — океан… Почему Лемурия не стала колыбелью цивилизации? Ведь у мегаладаписов обозначался некоторый прогресс в социальном развитии, у них были зачатки родовой организации, они умели делать дубины, применяли камни… Но зачем Индр вернулся в их среду? Его приход ничего не изменит…»

Но вот из глубины родовой памяти Володи всплыли «животные воспоминания». Он почувствовал ласковое тепло африканского моря мелового периода… Вокруг него бродили ящеры — хищные мегалозавры, игуанодонты, стегозавры. Будучи каким-то маленьким зверьком, он вместе с обитателями Гондваны переживал великое вымирание мезозойской фауны… Потом мчался в гуще зверей, волны которых, подобно приливу, затопили огромный континент Африки… Видел, как по островам Тетиса из Африки в Европу перебирались неисчислимые стада слонов. Вздымая свои подвижные хоботы и хлопая большими ушами, они испускали пронзительные трубные звуки. Их ждали необъятные пространства Атлантической суши…

Вдруг он каким-то образом оказался на равнинах Южной Америки в тот момент, когда необозримые стада животных непрерывно устремлялись из северных областей к югу. Это были гигантские живые водовороты, в которых гибли несовершенные формы, созданные природой. Целыми стаями двигались пантеро- и пумоподобные кошки, собаки, лисицы, медведи, еноты, носухи, куницы; пришли на юг и настоящие копытные — маленькие олени, ламы, мелкие виды верблюда, пекари и тапиры, мастодонты и бесконечные табуны кочующих диких лошадей…


— Не отвлекайся, Володя! — с отчаянием закричал Раяона. — Опять ты даешь не ту информацию!..

Володя виновато кивнул головой, что-то невнятно промычал… На экране снова возникла сцена в мадагаскарском лесу, где лемуры окружили задумавшегося Индра.

— Я не боюсь умереть, — безразлично произнес Индр. — Никакого оружия! Довольно!.. Ни стрел, ни копий, ни дубин! — закончил он с силой.

Черно-белый лемур растерянно поглядел на сородичей. Его смутило упорство Индра. Мегаладаписы стали перебрасываться короткими то свистящими, то щелкающими возгласами. «Что делать?…» — казалось, спрашивали они друг друга. Внезапно их крики смолкли: из глубины леса прибежали молодые лемуры, следившие за действиями куэ. Они были сильно встревожены. Вслушавшись в их отрывистые возгласы, Индр понял, что участок джунглей, где укрылись остатки стада, окружен врагами… Наступила тишина. Только шумели листья деревьев да где-то в лесу перекликались маленькие дикие лемуры, которым не было никакого дела до забот стада мегаладаписов. Их голоса становились все громче, тревожнее — словно дикие лемуры видели приближение какой-то опасности…



И вот ночная тишина взорвалась воинственными криками. Затрещал кустарник, сучья, земля задрожала от топота множества ног. Индр мгновенно понял, что куэ все-таки не побоялись войти в лес: они знали, конечно, о своем громадном численном превосходстве… Засвистели стрелы и копья, раздались яростные вскрики, хрип, стоны.

Обхватив руками ствол молодой пальмы, Индр расширенными от ужаса глазами наблюдал последние акты многовековой драмы. Его братья по крови гибли молча, защищаясь с яростью раненого зверя. Затравленно сверкая огромными глазами, черно-белый лемур стоял над трупом отца и бешено вращал над головой узловатую дубину. У его ног валялся куэ с проломленным черепом. Вскоре упал второй, третий… Озлобленные куэ бросились на черно-белого со всех сторон, но почему-то не хотели убивать его. Видимо, им нужен был живой мегаладапис — для жертвоприношения в честь победы над извечными врагами. Вероятно, лемур понял это, потому что начал отступать. Вот он уложил своей страшной дубиной еще двух куэ и, воспользовавшись минутным замешательством остальных, вдруг прыгнул на нижнюю ветвь ближайшего дерева. Обманутые куэ заревели; жертва ускользала на глазах! И тогда натянулись тетивы луков. В тот миг, когда черно-белый лемур, расправив летательные складки кожи между плечом и предплечьем, в огромном прыжке уже скрывался в кроне соседнего бука, его пронзили десятки стрел. Тело мегаладаписа рухнуло на землю; душу Индра пронзил жуткий звериный вопль… Не помня себя, Индр бросился бежать. Предсмертный крик черно-белого гнал его в дремучую чащу.

Окончательно выбившись из сил, он упал в приречных зарослях. Его сознание угасло… На рассвете здесь и наткнулся на него один из тех, кто охранял корабли, недавно вошедшие в реку. Корабли приплыли с востока — на помощь первым поселенцам.

Индр почувствовал, как чьи-то грубые, сильные руки волокут его тело по песку, по кустарнику и колючкам.

Индр очнулся и тихо застонал. Первое, что он увидел, открыв глаза, были оскаленные в смехе рты куэ. Он поднялся на ноги. Смех перешел в злорадный хохот. Индр наконец осознал, что находится на палубе большого судна с косыми парусами, которые лениво повисли в безветрии. Окружившая Индра толпа выкрикивала злобные ругательства. Потом он ощутил острую боль: огромный куэ, задрапированный в кусок пестрой ткани, с жестокой улыбкой подносил к его груди раскаленный, отливающий розовым светом железный прут.

Но Индр сделал шаг навстречу, протянув руки:

— Мы братья по духу!.. И могли вместе идти по Зеленой Стране. Нас породила одна жизнь…

Смех оборвался. Лицо великана выразило тупое удивление.

— О чем бормочет эта смешная безволосая обезьяна? — спросил чей-то простуженный голос. Индр обернулся. Пышно одетый куэ с надменным лицом развалился на возвышении, украшенном яркими тканями.

Великан опустил прут и подобострастно ответил:

— Не пойму, господин. Какая-то тарабарщина… Обезьяний язык. Ведь это один из лесных дикарей.

— Зачем было истреблять всех? — продолжал Индр. — Вы не пощадили никого…

— Да выжги ему глаза!..

— Заткни ему глотку!

— Нет, в мешок и за борт!..

Тот, что сидел на возвышении, поднял руку. Гомон сразу утих.

— Я придумал лучше, — медленно, раздельно проговорил он. — Когда запылает погребальный костер, мы вырвем у лесной обезьяны сердце и бросим в огонь.

Индр смутно догадывался, о чем говорили куэ. Но они не понимали его намерений и принимали за обыкновенного дикого лемура. Индр в отчаянии повел головой. Вокруг были одни лишь смеющиеся рты куэ, их злорадно торжествующие глаза.



— Тащите обезьяну на берег! — приказал разодетый куэ. Ухмыляясь, великан придвинулся к Индру, сжал его плечо.

— Хиэ! — вскрикнул Индр и резким движением высвободился. Великан пошатнулся.

— Стой, собака!.. Держи его!

Но Индр уже прыгнул за борт, в воду, которой всегда так боялся. По мере того как он все глубже погружался в илистую мглу, его страх проходил. Наступил блаженный покой… Настоящее, прошлое и будущее слились в один громадный, стремительно вращающийся круг. Сознание работало короткими импульсами… Индр увидел стрельчатые дворцы Эоны. Над ним склонился бронзоволицый, что-то сказал… Затем он отчетливо услышал шелест листьев веерной пальмы, под которой отдыхал, разыскивая мегаладаписов… Монотонно шумел теплый проливной дождь, а он сладко засыпал в уютном дупле старого дуба… Ослепительно белый песок побережья сменялся зелеными джунглями…

Индр судорожно глотнул воду. Потом широко раскрыл рот, глотая еще и еще… На мгновение он снова увидел родные третичные леса, солнце в бирюзовом небе и себя — юного дикого лемура, который стоял на вершине холма, вдыхая густой аромат трав, и радовался тому, что так будет и завтра, и послезавтра, и всегда…


Щелкнуло реле, экран проектора погас. Исследователи сидели не шевелясь, словно боялись спугнуть чувства, только что владевшие ими.

— Да, вот такие письмена прочли мы на темной стене, — тихо, словно про себя, сказал Раяона.

Вдруг Володя торопливо выбрался из-под купола и молча пошел к люку кессона.

— Куда ты?! — удивленно спросил Раяона.

— Включи компрессор, — буркнул Володя, не оборачиваясь.

— Что с тобой? — крикнул ему вслед Николай.

Раяона предостерегающе поднял палец. Николай пожал плечами и включил компрессор… Открылся люк, мириады белых пузырьков окутали гибкую, с выпуклой грудью фигуру человека-рыбы.

— Уплыл… — растерянно сказал Трускотт.

— Все в порядке, — усмехнулся Раяона. — Просто он очень устал. А генератор требует серьезной доработки. Нечеткая модуляция биоколебаний вызвала беспорядочное наложение эмоций и мыслей Володи на сознание Индра. Фильтруя и очеловечивая информацию лемура, Володя непроизвольно искажал ее, вкладывая в размышления Индра наши, современные понятия…

— Во всяком случае, открыто новое окно в прошлое Земли, — сказал Трускотт. — Устранив погрешности восприятия, мы получим вполне объективную информацию. Родовая память животных… особенно приматов моря, — вспомнил он слова Володи, — еще расскажет нам много интересного.

Они молча поднялись на верхнюю палубу глубоководной базы. Трускотт ощутил на лице ласковое дыхание северного ветра и подумал, что он такой же теплый и ровный, как и в те времена, когда проносился не над синими океанскими равнинами, а над зелеными лесами Лемурии — родины Индра.


Мюррей Лейнстер
КРИТИЧЕСКАЯ РАЗНИЦА

Научно-фантастический рассказ
Рис. В. Карабута


I

Утром Мэси разбудило жужжание автоматически включившегося комнатного обогревателя.

Он высунул из-под одеял голову. В спальной кабине было почти светло и очень холодно, изо рта шел пар. Мэси с беспокойством подумал, что сегодня еще холоднее, чем вчера.

Но инспектор Службы Освоения Планет не может позволить себе казаться взволнованным. Единственный способ добиться успеха — следовать этому правилу всегда, даже наедине с самим собой. Поэтому Мэси отогнал все тревожные мысли, но беспокойство не оставляло его. Так уж всегда. Стоит только получить высокий пост и интересную самостоятельную работу, как тут же начинаются неожиданности. Неожиданное определенно было и здесь, на Лэни III.

Он служил Кандидатом на планетах с тропическим климатом — Кхали II, Тарет и Арепо I; Младшим инспектором — на Менесе III и Тотмесе. Одна из них была полупустынной планетой с температурой вулкана. Он служил и на единственной в своем роде планете Сэрила, которая на девять десятых покрыта водой. Но эта планета, где Мэси впервые получил высокий пост, оказалась совсем иной. Все здесь было необычным. Ледяной мир с единственной жилой зоной — и то с постоянной отрицательной температурой! — таит в себе много неожиданностей.

Мэси знал о подобных, покрытых льдом мирах лишь то, что говорилось о них в книгах. Вот и все.

Обогреватель все жужжал и жужжал. Пар от дыхания становился почти незаметным. Когда, по расчетам Мэси, температура стала лишь немногим ниже нуля, он выбрался из одеял и подошел к маленькому круглому окну. Его кабина была всего лишь небольшой частью оборудования колонии, заброшенной на Лэни III.

Вокруг виднелись другие такие же ячейки, расположенные в строгом порядке. Все они соединялись цилиндрическими переходами. В целом сооружение создавало впечатление удивительной гармонии на фоне хаотического нагромождения покрытых льдами гор.

Мэси окинул взглядом широкую долину, в которой находилась колония. Со всех сторон высились причудливые пики — они обрамляли утреннее солнце. На склонах вершин сияла и искрилась белая броня, покрывавшая здесь все, что видел глаз. Небо было бледным. Вокруг солнца геометрически правильно расположились еще четыре ложных, светившие холодным, ледяным светом в этом заброшенном мире. Летом температура в долине после полуночи была около минус десяти градусов. Сейчас стало еще холоднее, и это в защищенной от ветров долине, самом теплом месте на планете! Здесь бывали ночи, когда возле каждой звезды сияли ее ложные двойники.


Экран тускло засветился. Мэси стоял перед ним, пока тот разгорался ровным голубоватым светом. На нем появилось лицо Хэндона. Он был моложе Мэси и часто полагался на огромный, по общему мнению, опыт Старшего инспектора.

— В чем дело? — спросил Мэси и внезапно почувствовал себя неловко оттого, что был не в служебной форме.

— Мы принимаем передачу с нашей планеты, — с беспокойством сказал Хэндон, — но ничего не можем в ней понять.

Их планета была в той же солнечной системе, что и Лэни III, поэтому прямая связь обеих планет была возможна. Расстояние между ними колебалось от нескольких десятков световых минут до немногим более светового часа. Сейчас они находились в наибольшем удалении. Нормальная связь прервалась несколько недель назад и не могла скоро восстановиться — между ними находилось солнце. Но кое-какие сигналы все-таки доходили, хотя передача дьявольски искажалась.

— Это не слова и не изображение, — тревожно продолжал Хэндон, — передача идет с перепадом разных частот, и мы не знаем, что делать. Есть, правда, сигнал и на обычной частоте, но очень много разных помех. А в самой гуще всей этой мешанины довольно четко выделяется какой-то непонятный звук, вроде бы вой, только прерывистый… Прерывистый звук одного тона.

Мэси, машинально потирая подбородок, припоминал теорию информации, которую изучал перед самым окончанием Академии Службы. Сигналы передаются пульсациями, изменениями высоты тона, частотными вариациями… И он с благодарностью подумал о семинаре по истории связи — это было как раз перед вылетом на первую полевую работу в качестве Кандидата.

— Гм-м, — сказал Мэси задумчиво. — Это самое… Ну, прерывистые звуки. Не были ли они… не более двух длин, что-нибудь вроде… гм-м… бзз-бзз-бззззз-бзз?

Он чувствовал, что теряет свое достоинство, произнося столь нелепые звуки, но лицо Хэндона прояснилось.



— Да, да! — горячо воскликнул. — Они самые! Только более высокого тона, вот так, — его голос перешел на фальцет: — Бзз-бзз-бзз-бззззз-бзз-бзз!

Мэси подумал, что, обмениваясь подобными звуками, они выглядят как два идиота. Он с достоинством сказал:

— Запишите все, что вы получили, я попробую это расшифровать. — И затем добавил: — Перед тем как появилась связь голосом, были сигналы светом и звуком в группах коротких и длинных единиц. Эти группы обозначают отдельные буквы. Конечно, имелись и группы сигналов, обозначавшие слова и даже понятия. Очень грубая система, но она оправдывала себя в те далекие времена, когда в эфире было великое множество помех. При крайней необходимости ваша родная планета могла попытаться пробиться через поля тяготения Лэни именно этим способом.

— Безусловно! — убежденно сказал Хэндон. — Нет никаких сомнений, что это именно так!

Он смотрел на Мэси такими глазами, словно готов был прищелкнуть языком от восхищения. Его изображение постепенно тускнело: экран погас.

«Он уверен, что я гениален, — сердито подумал Мэси, — но ведь я знаю только то, чему меня научили. И это рано или поздно станет очевидным».

Он одевался, время от времени подходя к оконцу и хмуро поглядывая в него. Невыносимый холод на Лэни III в последнее время усилился. У Мэси была смутная мысль, что это как-то связано с солнечными пятнами. Он, конечно, не мог их обнаружить простым глазом, но солнце выглядело каким-то бледным, как и его ложные двойники. Мэси они раздражали. На этой планете не было пыли, зато сколько угодно льда — и в воздухе, и на земле, и под землей. Разумеется, когда-то этот мир знавал и тучи, и моря, и растительность: в котлованах, вырытых под опоры посадочной решетки, ясно виднелись пласты мерзлой глины и гумуса. Но с тех пор прошли миллионы, может быть, сотни миллионов лет. Правда, и сейчас температура еще была достаточно высокой для того, чтобы планета могла иметь атмосферу и частично оттаивала в защищенных от ветра местах под прямыми лучами солнца в середине дня. Но за последние несколько дней климат так изменился, что дальнейшее существование жизни, созданной и поддерживаемой человеком, стало вызывать сомнения.

Мэси надел форму офицера Службы Освоения Планет, украшенную эмблемами с изображением пальмовой ветви. Ничто не могло быть неуместней этого символа на планете с шестидесятифутовым слоем вечного льда. Мэси неторопливо шел по коридору, связывавшему его спальную кабину с административным сектором, не забывая ни на минуту — только ради престижа Службы — о своем ранге. Это было очень невеселое занятие — всегда помнить о своем положении. Если бы Хэндон не смотрел на него так почтительно, если бы он был просто дружелюбным! Но Хэндон благоговел перед ним. И даже сестра Хэндона Рики… Тут Мэси решительно выбросил из головы всякую мысль о ней.

Он прибыл на Лэни III, чтобы проверить все сооружения колонии. В их комплекс входила гигантская посадочная решетка для космических кораблей, которая получала из ионосферы энергию, необходимую для приземления грузовых космических лайнеров. При необходимости эта же энергия использовалась для колонии. Кроме того, здесь была подъемная космическая лодка, поднимавшаяся на пять планетарных диаметров, и энергохранилище на тот маловероятный случай, если произойдет авария на решетке. Конечно, имелись продовольственные запасы и необходимое оборудование для их постоянного возобновления — то есть гидропоническая система. Словом, ничего необычного, хотя и была причина, делавшая колонию значительной, — ее рудник. Все эти законченные и уже вступившие в строй сооружения должен был проинспектировать квалифицированный Инспектор Службы перед тем, как колония получит лицензию на неограниченную эксплуатацию. В этом также нет ничего особенного, но Мэси был очень молодым Старшим инспектором. Это была его первая самостоятельная работа, и временами он чувствовал себя неуверенно.

Мэси проследовал через вестибюль одной из спальных кабин, вошел в следующий переход и направился прямо в кабинет Хэндона, который совсем недавно стал администратором. Он был горным инженером и считался специалистом с большим будущим, но когда управляющий колонией заболел и улетел на родину, его обязанности возложили на Хэндона.

«Интересно, — подумал Мэси, — чувствует ли он иногда неуверенность, как я?»

Хэндон сидел за столом в кабинете управляющего и слушая настоящую мешанину звуков, вылетавшую из репродуктора. Это было одновременно ревом, воем, треском, визгом, рычанием и завыванием. На фоне этой дикой какофонии выделялся тонкий прерывистый высокий звук. Иногда он был еле слышен, почти исчезал, временами становился резким и отчетливым. Но всегда был отдельным звуком: короткие и длинные отрезки всего лишь двух длин. Увидев Мэси, Хэндон облегченно вздохнул.

— Я попросил Рики транскрибировать передачу, — сказал он. — Я велел ей поставить короткие значки вместо кратких звуков и длинные — вместо долгих и сказал ей, чтобы она попыталась выделить определенные группы. Мы принимаем передачу уже полчаса.

Мэси слегка кивнул:

— Уверен, что это одно сообщение, повторяемое снова и снова. Думаю, что передача должна расшифровываться буквами в двухбуквенных и трехбуквенных словах — как ключом к более длинным. Это быстрее, чем производить статистический анализ частоты.

Хэндон немедленно нажал на кнопки перед экраном. Он передал Рики слова Мэси как откровение. Мэси же виновато подумал, что это просто трюк, всплывший в памяти из детских лет, когда он страстно интересовался шифровыми кодами.

Хэндон повернулся от экрана:

— Рики говорит, что ей уже удалось выделить отдельные группы, — доложил он, — но благодарит за совет. Что делать дальше?

Мэси сел. Ему хотелось кофе, но к нему относились с великим почтением, как к полубогу, и эта роль подавляла его.

— Мне кажется, — заметил он, — что увеличивающийся холод не может быть локальным явлением. Солнечные пятна…

Хэндон заметно вздрогнул. Он взял со стола лист бумаги и протянул его Мэси. Это были ежедневные измерения солнечной константы на Лэни III. Черная линия на графике в нижней части листа резко падала вниз.

— Можно подумать, что солнце убегает, — сказал Хэндон. — Конечно, это невозможно! — торопливо добавил он. — Но наблюдается ненормально много солнечных пятен. Может быть, они и исчезнут, а между тем количество тепла, получаемое планетой, значительно убывает. Насколько я знаю, здесь такого еще не бывало. Ночная температура на 30° ниже среднего уровня. И не только здесь: все метеороботы, находящиеся в разных местах планеты, отмечают как минимум -40° вместо -10°. И потом это невероятное количество солнечных пятен…

Он с надеждой взглянул на Мэси.

Мэси нахмурился. Солнечные пятна — это то, с чем ничего нельзя поделать. Условия жизни на планете, где бы то ни было, сильно зависят от них. Бесконечно малое изменение температуры солнца может оказать сильное воздействие на температурный режим любой планеты. В книгах о древней планете — матери Земле — говорилось, что и на ней были ледниковые периоды. Как предполагали, эти явления, послужившие толчком к возникновению человечества, объяснялись случайным совпадением максимума солнечных пятен.

Лэни III почти обледенела на экваторе. И на ее солнце было огромное количество солнечных пятен. Возможно, именно они и были всему виной.

«Передача может принести очень плохие вести, — думал Мэси, — если принять во внимание, что солнечная константа падает и конца этому не видно». Но вслух он сказал:

— Это не могло, во всяком случае, привести к необратимым изменениям. Лэни — звезда типа Солнца, между ними нет большой разницы, хотя, конечно, любые одинаковые динамические системы имеют циклические модификации. Но обычно они погашаются.

Это звучало довольно ободряюще, даже для него самого. В этот момент он почувствовал за спиной какое-то движение. Рики Хэндон молча вошла в кабинет брата, положила на стол пачку бумаг.

— Циклы иногда погашаются, а временами они усиливают друг друга. Они становятся гетеродинными. Это-то как раз и случилось, — спокойно заявила она. Рики кивком указала на стопку принесенных ею бумаг:

— Там все сказано. — Она опять кивнула, на этот раз Мэси. — Вы были правы. Это одно сообщение, повторяемое снова и снова. Я расшифровала его так, как делала в детстве. Когда Кену было двенадцать, я расшифровала его дневник, и он страшно злился, так как я узнала, что у него нет там никаких секретов.

Рики попыталась улыбнуться. Но Хэндон ничего не слышал — он быстро читал. Мэси видел на листках ряды точек и тире и подставленные под каждой группой знаков буквы.

Лицо Хэндона совсем побелело, когда он кончил читать.

Он протянул Мэси листки, исписанные ровным и четким почерком Рики. Мэси прочитал:

«ДЛЯ ВАШЕГО СВЕДЕНИЯ: СОЛНЕЧНАЯ КОНСТАНТА СТРЕМИТЕЛЬНО ПАДАЕТ ИЗ-ЗА СОВПАДЕНИЯ ЦИКЛИЧЕСКИХ ВАРИАЦИЙ В ОЧЕВИДНО РАСТУЩЕЙ АКТИВНОСТИ СОЛНЕЧНЫХ ПЯТЕН С ПРЕДЫДУЩИМИ ДОЛГИМИ ЦИКЛАМИ. МАКСИМУМ ЕЩЕ НЕ ДОСТИГНУТ, И ОЖИДАЕТСЯ, ЧТО НА ВРЕМЯ ПЛАНЕТА СТАНЕТ НЕПРИГОДНОЙ ДЛЯ ЖИЗНИ. СТРАШНЫЕ МОРОЗЫ УНИЧТОЖИЛИ ПОСЕВЫ В ЛЕТНЕМ ПОЛУШАРИИ. МАЛОВЕРОЯТНО, ЧТО ДАЖЕ ОЧЕНЬ НЕБОЛЬШАЯ ЧАСТЬ НАСЕЛЕНИЯ СМОЖЕТ ЗАЩИТИТЬСЯ ОТ ХОЛОДА. ОБЛЕДЕНЕНИЕ ДОСТИГНЕТ ЭКВАТОРА ЧЕРЕЗ 200 ДНЕЙ. ПОДСЧИТАНО, ЧТО НОРМАЛЬНАЯ СОЛНЕЧНАЯ КОНСТАНТА ВОССТАНОВИТСЯ НЕ РАНЬШЕ ЧЕМ ЧЕРЕЗ 2000 ДНЕЙ. ЭТО СООБЩЕНИЕ ПОСЛАНО ВАМ, ЧТОБЫ ВЫ НЕМЕДЛЕННО РАСШИРИЛИ ГИДРОПОНИЧЕСКОЕ ПРОИЗВОДСТВО И ПРИНЯЛИ ДРУГИЕ ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНЫЕ МЕРЫ. КОНЕЦ. ДЛЯ ВАШЕГО СВЕДЕНИЯ: СОЛНЕЧНАЯ КОНСТАНТА СТРЕМИТЕЛЬНО ПАДАЕТ ИЗ-ЗА СОВПАДЕНИЯ ЦИКЛИЧЕСКИХ…»

Мэси оторвался от бумаги. Лицо Хэндона было мертвенно-бледным. Мэси мрачно сказал:

— Кент IV — ближайший мир, который может помочь вашей планете. Почтовый лайнер доберется туда через два месяца. Оттуда смогут послать три корабля — еще два месяца. Это не выход!

Населенные планеты находятся далеко. Среднее расстояние между звездами всех типов — четыре-пять световых лет. Это — два месяца полета. К тому же не все звезды типа Солнца имеют населенные планеты. Колонизованные миры подобны одиноким островам в громадном океане, и космические корабли ползают между ними со сверхсветовой скоростью. В древние времена на планете-матери Земле люди месяцами плавали по морю на своих утлых судах. Нельзя было послать сообщение быстрее, чем мог доставить его человек. Сейчас положение было примерно таким же. Сообщение о катастрофе на Лэни нельзя передать по эфиру, его можно только доставить.

На внутренней планете, Лэни II, было двадцатимиллионное население, а в колонии на Лэни III — триста человек.

Внешняя планета почти замерзла, и через двести дней та же участь ожидает и внутреннюю. Обледенение и жизнь взаимно исключают друг друга. Человек может держаться, пока есть продовольствие и энергия, но настоящей защиты от холода для двадцати миллионов человек создать нельзя! И, конечно, трудно рассчитывать на помощь извне. Сообщение об этой катастрофе будет идти слишком долго. Нужно около пяти земных лет, чтобы прислать на Лэни II тысячу кораблей, которые спасут не более одного процента населения, а через пять лет немногие останутся в живых.

Хэндон облизнул пересохшие губы. Он отвечает за триста человек, живущих в замерзшей колонии. У них есть продовольствие, энергия, надежные жилища, они могут позволить себе остаться здесь. Но их родному миру тоже грозит обледенение, и там нет возможности снабдить всем каждого так, как здесь.

— Наш народ, — слабым голосом сказала Рики, — все они… Мать, отец, наши двоюродные сестры и братья. Все наши друзья. Наша планета станет… такой же, как эта!

Она резко повернулась к оконцу, за которым в ослепительном свете дня лежал обледеневший мир. Ее лицо дрожало.

Мэси поразило горе, которое слышалась в ее голосе. Для него это не казалось столь непоправимым несчастьем. У него не было семьи, а друзей — очень мало. Но он подумал о том, что его собеседников сейчас совершенно не занимало.

— Все так, — проронил он, — но ведь это не только их беда. Если солнечная константа действительно будет падать, положение здесь дьявольски ухудшится. У нас будет много работы, чтобы спасти самих себя.

Рики даже не взглянула на него. Хэндон кусал губы. Было ясно, что собственная судьба сейчас их не заботила. Когда гибнет твой родной мир, чья-либо личная гибель воспринимается как незначительное происшествие.

Стояла тишина, лишь на столе Хэндона потрескивал репродуктор. Где-то в глубине хаоса звуков дрожал пульсирующий, прерывистый, высокий звук; он то усиливался, то исчезал, то снова становился четким.

— Мы, — неуверенно сказал Мэси, — уже находимся в таком положении, в котором они очутятся еще не скоро.

Хэндон вяло ответил:

— Но мы не могли бы жить здесь без их помощи. А им неоткуда ждать помощи, они погибнут!

Он судорожно вздохнул, в горле что-то клокотало:

— Они… они, конечно, это знают. Поэтому они… предупредили нас, чтобы мы попытались спастись сами, так как… они ничем не могут нам помочь.

— Я хочу… быть там… и разделить с ними их участь, — сказала Рики. Ее голос звучал хрипло.

Мэси чувствовал себя одиноким. Он понимал, что никто не захочет жить, оставшись единственным живым существом. Но ведь каждый считает свою родную планету единственным миром. «Я так не считаю, — думал Мэси, — но, возможно, и я испытывал бы те же чувства, если бы Рики должна была умереть. Естественным было бы желание встретить любую беду или несчастье вместе с ней».

— Послушайте! — воскликнул он, слегка заикаясь. — Вы ничего не понимаете. Если ваша планета станет такой же, как эта, что же будет здесь? Ведь мы еще дальше от солнца! Похолодание начнется отсюда! Вы думаете, мы останемся в живых к тому времени, когда они очутятся в нашем теперешнем положении? Располагаем мы запасами продовольствия и снаряжения или нет, это не имеет никакого значения! Вы думаете, у нас есть хотя бы один шанс? Пошевелите же мозгами!

Хэндон и Рики пристально взглянули на него. Затем в лице и фигуре Рики исчезла напряженность. Хэндон сощурился и медленно сказал:

— Что ж, пусть так! Мы ведь знали о риске, на который шли. Здесь будет намного тяжелее — это ясно!

Он немного пришел в себя: краска опять появилась на его лице. Рики удалось даже улыбнуться. А потом Хэндон заявил почти спокойным голосом:

— Положение заставляет нас более трезво смотреть на вещи. Мы должны сражаться и за нашу жизнь. И у нас очень мало шансов выжить! Что вы думаете об этом, Мэси?


II

Солнце стояло высоко над горизонтом, но все еще было окружено своими ложными двойниками, хотя и более слабыми, чем при восходе. Небо, похоже, потемнело. Горные пики стремились к нему, безмятежные и безразличные к делам людей. Это был ледяной мир, где нет места людям.

Город представлял собой комплекс металлических коробок, строго и изящно расположившихся по ложу долины. В верхнем конце долины высилась посадочная решетка: массивные опоры, уходящие к соседним холмам, гигантский скелет стальных конструкций, вздымающийся вверх на две тысячи футов. Закутанные до неузнаваемости фигуры людей передвигались в разных местах по опорам и растяжкам. Там, где они появлялись, что-то сверкало. Это работали звуковые ледоскалыватели, сбивая наледь, покрывшую фермы за ночь. Решетка нуждалась в чистке примерно каждые десять дней. Если этого не делать, то постоянно увеличивающаяся ледяная подушка опрокинула бы фермы. Но и задолго до этого установка перестала бы работать, а без нее невозможны полеты в космос. Ракетные двигатели оказались непомерно громоздкими для взлета и посадки космических кораблей. Посадочные решетки успешно поднимали их в зону невесомости, где начинали действовать ускорители Лоулора.

Мэси добрался до цоколя башни. Он казался карликом рядом с одной из растяжек опоры. Через холодную камеру Мэси прошел в контрольный пункт управления, кивком поздоровался с человеком у пульта и с трудом стал раздеваться.

— Ну что? — спросил он. Дежурный оператор пожал плечами. Мэси был из Службы; его обязанность искать виновных, находить конструктивные дефекты в оборудовании колонии. «Я уже привык, — думал Мэси, — что не нравлюсь людям, чью работу я проверяю. Если я одобряю что-нибудь, это не принимается во внимание, если возражаю против чего-нибудь — еще хуже». Мэси всегда был одиноким.

— Я полагаю, — сказал он, тщательно подбирая слова, — что должны быть кое-какие изменения в максимуме напряжения неэксплуатационного тока. Мне бы хотелось это проверить.

Оператор снова пожал плечами. Он нажал на кнопку у экрана и, когда на нем появилось чье-то лицо, приказал:

— Переключите на резервную мощность и приготовьтесь к проверке напряжения неэксплуатационного тока.

— Это еще зачем? — удивился человек на экране.

— Вы же знаете, что это не моя идея, — ядовито ответил оператор. — Может быть, мы чего-то утаиваем, может быть, появились другие инструкции, а мы хлопаем ушами. Может, еще что-нибудь, почем я знаю! Переключайте на резервную мощность.

Человек на экране что-то проворчал. Мэси вздохнул. Инспектор Службы не обязан поддерживать дисциплину, да и не так-то уж она была сейчас необходима. Он взглянул на шкалу одного из приборов — расход энергии за день немного превышал обычный. Но это было понятно: внешняя температура падала, и для отопления жилых помещений требовалось больше энергии. Львиную ее долю, как всегда, забирал рудник колонии. Стрелка прибора упала, постояла некоторое время неподвижно и потом снова упала, уткнувшись в ограничитель.

Мэси был вынужден обойти дежурного оператора, чтобы взять вольтметр. Затем он подошел к генератору, спокойно подвесил прибор к теплым вакуумным трубам, подключил контакты. Он записал показания вольтметра и облизнул внезапно пересохшие губы. Переставил клеммы и сделал еще одну запись. Быстро перевел дыхание.

— Теперь мне хотелось бы, чтобы подключили какую-нибудь секцию, — обратился он к оператору, — хотя бы шахту, мне все равно. Я хочу записать показания напряжения при использовании энергии на разных участках.

Оператор раздраженно отдал распоряжения человеку на экране, и тот с ворчанием проделал все необходимое, чтобы Мэси записал нужные ему сведения.

Дверь холодной камеры открылась, вошла Рики Хэндон.

— Пришла еще одна передача, — взволнованно сказала она. — Это ответ на наш запрос о дополнительной информации, которая вам нужна.

— Пойдемте, — сказал Мэси, — все, что мне здесь было нужно, я уже узнал.

Он оделся и вышел вслед за ней из контрольного пункта.

— Вести из дому очень плохи, — сказала Рики сразу же, как только они остались вдвоем. — Кен говорит, что положение намного хуже, чем он думал.

— Да, да, конечно, — машинально ответил Мэси.

— Это абсурд! — гневно воскликнула Рики. — Это просто чудовищно! Были же солнечные пятна и раньше! Я читала об этом еще в школе, помню и четырехлетний и семилетний циклы и все другие! О них должны были знать! Их должны были высчитать заранее! Теперь они болтают о шестидесятилетних циклах, входящих в стотридцатилетний вместе со всеми другими… Ну какой же прок от ученых, если они не могут как следует делать свое дело! И из-за этого должны погибнуть двадцать миллионов человек?!

Мэси не считал себя ученым, но ему было стыдно. Рики бушевала.

— Они все равно победят! — заявила она с какой-то злой гордостью. — Они начали строить посадочные решетки, сотни решеток. Не для посадки звездолетов, конечно, а чтобы добывать энергию из ионосферы. Они подсчитали, что одна посадочная решетка может дать достаточно энергии, чтобы отеплить около трех квадратных миль. Они строят крыши над городами. Они превратят улицы, площади и парки в поля и насколько возможно расширят систему гидропонических культур. Они не уверены, что успеют сделать все так быстро, чтобы спасти всех, но они не сдадутся!

— Нет, — сказал Мэси.

— Почему нет? — требовательно спросила она.

— Я только что сделал замеры. Напряжение и проводимость слоя, откуда мы берем энергию, прямо зависят от ионизации. Если интенсивность солнечного света уменьшится, напряжение и проводимость поля сбора также упадет. Это значит, что решетка получит меньше энергии с площади ее забора, и напряжение упадет.

— Молчите! — крикнула Рики. — Больше ни слова!



Мэси умолк. Они спустились с последнего холма и миновали вход в рудник — громадный тоннель, врезавшийся прямо в гору и сверкавший двойными рядами огней в штольнях. Они почти дошли до поселка, когда Рики спросила слабым голосом:

— На самом деле все так плохо?

— Очень, — ответил Мэси. — Мы сейчас в тех условиях, которые наступят там через двести дней. С самого начала мы могли получать лишь пятую часть того количества энергии, которая считается на Лэни II минимумом для одной решетки.

— Дальше! — вызывающе бросила Рики, стиснув зубы.

— Ионизация на Лэни III упала на десять процентов, — сказал Мэси. — Это означает, что напряжение слоя тоже упало — однако больше чем на десять процентов, намного больше. И сопротивление слоя растет. Очень сильно растет. Самое большее, что они могут добыть у себя на одну решетку, это столько энергии, сколько мы получаем сейчас.

Они подошли к поселку. Мэси почему-то бросилось в глаза, что к ячейке, где находился кабинет Хэндона, вели чистые ото льда ступеньки: все пешеходные дорожки и ступени обогревались.

Рики нетерпеливо потребовала:

— Вы должны объяснить мне все до конца!

Мэси мрачно ответил:

— Вывод из всего, что я говорил, может быть только один: одна решетка не сможет обогреть три квадратные мили. Около одной трети этого — пожалуй, вернее. Но…

— Не может быть! — сказала Рики, задыхаясь от волнения. — Ну скажите же, что это неправда! Сколько может обогреть одна решетка?

Мэси не ответил.

Внутренняя дверь холодной камеры скользнула в сторону. Хэндон сидел за столом бледнее обычного, слушая хаос звуков, исходящих из рупора.

Он с отчаянием взглянул на Мэси.

— Вам уже известно? — глухо спросил он. — Они надеются спасти половину населения планеты. Во всяком случае, всех детей…

— Они не смогут этого сделать, — ожесточенно сказала Рики.

— Лучше расшифруй новые передачи, — вяло ответил ей брат. — Мы должны знать все, что они передают.

Рики вышла из кабинета. С трудом снимая меховую одежду, Мэси заметил:

— Остальные колонисты еще ничего не знают, по крайней мере оператор решетки.

— Мы вывесим текст передач на доску для объявлений, — сказал Хэндон. — Но мне не хотелось бы, чтобы колонисты знали обо всем. Мало радости жить здесь, зная это. Я… я еще не убежден, говорить им или нет.

— Колонисты должны знать всю правду! — настаивал Мэси. — Вы же собираетесь отдавать определенные приказы, и вашим людям необходимо знать, почему они должны быть выполнены.

Хэндон, казалось, потерял всякую надежду.

— А какой прок что-нибудь предпринимать?

Увидев, что Мэси вздрогнул, он добавил взволнованно:

— В самом деле, что толку? У вас-то все благополучно. Корабль Службы придет за вами, и в этом не будет ничего неправильного или дурного — ведь вы закончили свою работу!

Мэси что-то смущенно пробормотал.

— У нас нет никакого шанса выжить, — продолжал Хэндон, — и вы как раз один из немногих, кто это прекрасно понимает! Я высчитал дальнейшее движение кривой солнечной константы, исходя из цифр, которые нам прислали с родной планеты. Здесь не будет кислорода: он вымерзнет. Мы ведь не готовились к этому и не сможем создать необходимое оборудование. И нам неоткуда его получить! Две тысячи дней с максимально холодной температурой на родной планете — шесть земных лет! А громадные запасы холода в замерзших океанах и ледниках? Одним словом, пройдет не менее двадцати лет, прежде чем здесь установится нормальная температура. Так вот, я вас спрашиваю, есть хоть малейший шанс попытаться как-нибудь просуществовать в течение этих двадцати лет?

Мэси раздраженно ответил:

— Не будьте идиотом! Разве вам не известно, что на этой планете есть превосходно оборудованная исследовательская станция? На вашей родной планете холод наступит еще через двести дней, и они могут испробовать все средства. Если мы ничего не придумаем, разве они не смогут сделать что-нибудь там?

— Можете ли вы назвать мне хоть что-нибудь, заслуживающее внимание? — резко спросил Хэндон.

— Да! — твердо ответил Мэси. — Нужно, чтобы выключили наружные обогреватели пешеходных тропинок и ступеней. Я хочу спасти это тепло!

Хэндон спросил безо всякого интереса:

— И когда вы сбережете это тепло, что вы будете с ним делать?

— Упрячу его под землю, чтобы оно пригодилось, когда потребуется! — гневно ответил Мэси. — Я хочу хранить его в руднике! Я хочу заставить работать в шахте каждый нагревательный прибор! Нагревать скалы! Я хочу превратить в тепло каждый ватт, который мы вытянем из посадочной решетки, поместить его в гору, пока мы еще можем получать энергию. Я хочу, чтобы тепло проникло в самую глубину рудника! Конечно, мы много при этом потеряем. Ведь шахта — не аккумулятор. Но так или иначе, это какой-то выход.

Хэндон задумался. Затем, немного оживившись, поднял голову.

— Вы знаете, а ведь это мысль. Там, на нашей планете, однажды открыли купольное месторождение сланцевого масла в районе ледников. Строить шахту было неэкономично. Тогда опустили нагреватели в буровые скважины и разогрели все месторождение. Раскаленные нефтяные пары выходили через буровые скважины, а затем конденсировались. Так получили весь сланец без остатка, не трогая самого месторождения. Кажется… сланец оставался горячим много лет. Фермеры навезли туда почвы и снимали урожай прямо с ледников. Так же можно было бы сохранить теплоту и сейчас.



Потом Хэндон опять сник:

— Но они не смогут экономить энергию. Ведь нужно бросить все силы на то, чтобы устроить крыши над городами, да и строительство посадочных решеток отнимет много средств и времени.

Мэси взорвался:

— Да! Если они будут строить стационарные! К тому времени, когда они сделают эти сооружения, они станут бесполезными! Ионизация слоя уже падает! Не нужно строить решетки, можно сращивать кабели на земле и подвешивать их в воздухе на вертолетах. Конечно, такие решетки и на одно мгновение не удержат космический корабль, но энергию они смогут получать превосходно! Они даже будут снабжать энергией вертолеты. Разумеется, есть масса неудобств. Решетки потребуется опускать во время сильного высотного ветра. Зато люди вашей планеты смогут запрятать энергию в землю, под скалы, будут выращивать урожаи, спасут свою жизнь. Ну, что вы думаете об этом?

Хэндон снова пришел в возбуждение. Его глаза ожили.

— Я немедленно отдам приказ отключить наружные обогреватели. И я пошлю ваше предложение домой. Они… Им это придется по душе.

Он с большим уважением взглянул на Мэси.

— Вы, наверное, догадываетесь, о чем я думаю, — неловко произнес он.

Мэси смутился. Напрасно Хэндон так восхищается. Эти мероприятия ничего не дадут, они лишь отсрочат катастрофу. Предотвратить ее невозможно.

— Это необходимо сделать, — отрывисто сказал Мэси. И некоторое другое тоже.

— Как только вы скажете, что еще надо сделать, — тепло отозвался Хэндон, — мы немедленно все это выполним. Я попрошу Рики зашифровать передачу кодом, который вы нам сообщили, и она тут же пошлет ее.

— Я ничего вам не сообщал, — упорствовал Мэси. — Рики сама уже почти расшифровала передачу, когда вы ей сказали о моих соображениях.

— Хорошо, хорошо, — ответил Хэндон. — Я отправлю передачу немедленно.

Он встал и вышел из кабинета.

«Вот так, должно быть, и создается репутация гениального человека», — раздраженно подумал Мэси. Если люди на Лэни II соберут достаточно летающих решеток, они смогут раскалить подземные скалистые породы и саму землю. Практически, они создадут резервуары животворного тепла под городами и будут контролировать поступление тепла в той мере, в какой это необходимо.

Но… двести дней с таким же климатом, как и в колонии. И затем две тысячи дней ужасающих холодов. Потом очень, очень медленное возвращение к нормальной температуре. Пройдут долгие годы, прежде чем солнце Лэни вновь обретет свое ослепительное сияние. Они не смогут запастись достаточным количеством тепла на все это время. Это невозможно. Какая-то злая ирония заключена в том, что ледники планеты могли очень долгое время хранить холод.

К тому же, как только похолодает, на Лэни II начнутся ужасающие штормы и ураганы. Все реже и реже смогут работать летающие решетки. Количество получаемой энергии будет все время сокращаться.

Мэси испытывал глубокое разочарование. Его предложение было абсолютно бесполезным. Оно, несомненно, дает какую-то надежду и в очень слабой степени (и на короткий срок!) улучшит положение на внутренней планете. Но в условиях столь длительного похолодания его эффект сводился к нулю.

Очень неприятно, к тому же, столь сильное восхищение Хэндона. Хэндон, должно быть, скажет Рики, что Мэси просто волшебник. Но ведь это совсем не так. Идея летающих решеток была не нова: их применяли однажды на Сэриле.

«Я знаю только то, — сердито думал Мэси, — о чем мне рассказывали или же о чем прочитал в книгах. Но я ни от кого не слышал и нигде не читал, что делать в случае, подобном этому!»

Он подошел к столу Хэндона. На графике солнечной константы была проведена новая линия в соответствии с данными, полученными с внутренней планеты, — идеальная, классическая кривая наложения циклических модификаций. Эти данные говорили о многом.



Мэси, раздраженно хмурясь, взял карандаш. Его пальцы быстро писали громоздкие уравнения. Результат был так плох, что хуже и быть не могло. Изменения в яркости солнца Лэни оказались не так велики, чтобы их заметили с Кента IV — ближайшего обитаемого мира, когда свет Лэни дойдет туда через четыре года. К тому же Лэни никогда и не классифицировалась как переменная звезда.

Расчеты Мэси не были чисто теоретическими. Они базировались на данных изучения Солнца — единственной звезды в Галактике, измерения солнечной константы которой велись вот уже около трехсот лет.

Большую часть полученных результатов следовало бы отослать на Землю для аналогичных исследований. Но относительно солнечных пятен сомневаться не приходилось, ибо Солнце и Лэни были звездами одного типа и приблизительно равной величины.

Мэси пришел к ужаснувшему его выводу, что здесь, в этом уже обледеневшем мире, температура так упадет, что СО2 в атмосфере вымерзнет. А ведь именно он создает «эффект оранжереи», благодаря которому атмосфера находится в термическом равновесии. Когда «эффекта оранжереи» не будет, температура начнет падать до тех пор, пока не исчезнет всякое тепловое различие между атмосферой и космосом. Когда же и это произойдет… Мэси подумал, что, если Рики не захочет улететь отсюда на корабле Службы, он подаст в отставку и останется здесь.


III

— Если вы хотите пройтись, то сейчас самое время, — неуклюже предложил Мэси.

Он подождал, пока Рики натянет непомерно тяжелый комбинезон: это были громадные высокие башмаки с подошвами в дюйм толщиной, переходящие в многослойные штаны, затем надутый воздухом верхний чехол с капюшоном и перчатками, составляющими одно целое с рукавами.

— Никто не ходит на прогулку ночью, — сказала она, когда они вошли в холодную камеру.

— Я хожу, — ответил он. — Хочу поискать кое-что.

Наружная дверь отворилась. Мэси подал девушке руку, так как ступеньки и пешеходные дорожки больше не обогревались и были покрыты тонким слоем пушистого инея.

Ледяные горы слабо светились. Строгие линии колонии четко выделялись на замерзшем ложе долины. Царила тишина, древняя, девственная тишина. Ни малейшего ветерка. Вей недвижно, все безжизненно.

Мэси поднял голову и очень долго пристально всматривался в небо.

— Взгляните, — требовательно сказал он.

Рики чуть не вскрикнула. Небо было сплошь заполнено!! бесчисленными звездами. Но ярко блестели лишь настоящие звезды; остальные были лишь их бледными подобиями. Так же как солнце Лэни днем, далекие солнца ярко горели в центре круга своих ложных двойников, мерцавших причудливо и фантастично.

— Смотрите, — повторил Мэси, — смотрите внимательней!

Рики глядела во все глаза. Картина действительно была потрясающей. Любой цвет, любой оттенок, любая степень яркости. Были группы звезд одинаковой яркости, составлявшие почти правильные треугольники, звезды розового тона, сплетающиеся в арку. Звезды, расположенные по прямой линии, квадрату, многоугольнику, но ни одна из этих фигур не вырисовывалась до конца.

— Это… великолепно! — взволнованно проговорила Рики, — но что я должна найти?

— Ищите, чего здесь нет, — сказал он тоном приказа.

Рики внимательно смотрела на небо. Звезды не мигали, но в этом еще не было ничего необычного. Они заполнили весь небосвод — и этому теперь нельзя было удивляться. Но вот в бесконечной дали появился смутный мерцающий сероватый отблеск. Затем он исчез. Тогда Рики поняла:

— Нет сияния!

— Вот именно, — сказал Мэси. — Здесь всегда были сияния. А сейчас их нет. И, по-видимому, виноваты в этом мы. Я думал, что это умно: превратить всю энергию в резервную. Это она показалась в исчезнувшем отблеске. Теперь сияние ушло навсегда.

— Я… я видела его, когда мы высадились, — проговорила Рики. — Великолепное зрелище. Но и тогда было ужасно холодно. И я каждую ночь говорила себе, что обязательно полюбуюсь им завтра. Вот и получилось, что я никогда больше его не увижу.

Мэси остановил взгляд на том месте, где только что было сероватое мерцание.

— Сияние — это явление, связанное с ионами. Мы долго высасывали их из кладовых ионосферы, — грустно сказал Мэси, — оттуда, где солнечный свет ежедневно создавал их. Боюсь, что этому пришел конец. Мы взяли уже всю энергию.

— Этого могло бы не быть, — подчеркнуто бесстрастным тоном продолжал он. — Мы ведь брали не так уж много в сравнении с тем, что там накапливалось. Но ведь ионизация атмосферных газов тесно связана с ультрафиолетовыми лучами. Даже малейшее падение солнечной константы нанесло сокрушительный удар ультрафиолетовой части спектра — тому, что создает ионы кислорода, азота, водорода.

Рики стояла очень тихо. Холод был так силен, что болезненно сжимались ноздри и в груди все закоченело.

— Я начинаю подозревать, — сказал Мэси, — что я круглый идиот. Или оптимист. Впрочем, это одно и то же. Как я мог предположить, что запасы энергии в ионосфере начнут падать медленнее, чем будет увеличиваться необходимость в них? Если уж мы погасили сияние, значит, мы добрались до дна бочки. И эта бочка мельче, чем кто-либо мог предположить.

Рики снова ничего не ответила. «Когда же она поймет всю безвыходность положения, — угрюмо думал Мэси, — когда она, наконец, перестанет мной восхищаться. Ее брат беспричинно возвеличил меня. Но я безнадежный идиот. И она это когда-нибудь узнает».

— Итак, мы не сможем протянуть так долго, как рассчитывает Кен?

— Ни в коем случае, — спокойно сказал Мэси. — Он надеется, что мы найдем способ спастись, который можно использовать и на Лэни II. Но мы потеряли энергию и будем вынуждены использовать резервную мощность. Она кончится — и мы погибнем, прежде чем на вашей родной планете почувствуют недостаток животворного тепла.

Зубы Рики стучали.

— Не подумайте, что я испугалась, — сказала она сердито. — Я совсем закоченела. Пойдемте-ка домой, пока еще там тепло!

Он помог ей войти в холодную камеру и закрыл наружную дверь. Рики все время неудержимо дрожала, пока камера обогревалась. Потом они прошли в кабинет управляющего. Хэндон вошел как раз тогда, когда Рики, все еще дрожа, сняла верхнюю часть костюма. Хэндон посмотрел на нее и обратился к Мэси:

— Звонили из контрольного пункта посадочной решетки. Там что-то не в порядке, но они не могут понять, в чем дело. Решетка включена на максимум сбора энергии, но дает только пятьдесят тысяч киловатт.

— Ее и не может быть больше, — сказала Рики, пытаясь унять дрожь. — Если уж мы погасили сияние, там нет больше энергии. Она исчезла. И мы исчезнем еще до того, как погибнут люди на нашей родной планете, Кен.

Лицо Хэндона побагровело.

— Но мы не можем, не должны допустить этого! — Он повернулся к Мэси. — Мы нужны им. Там возникла паника. Наш план создания небольших летающих решеток вселил в людей большую надежду. Они принялись за работу — и как! Мы приносим какую-то пользу! Они знают, что нам хуже, чем им, и от того, как долго мы продержимся, зависит и их мужество! Мы должны держаться во что бы то ни стало!

Рики, унявшая наконец дрожь, тихо проговорила:

— Разве ты не заметил, Кен, что точка зрения мистера Мэси соответствует его профессии? Его дело находить неисправности и ошибки. Он и сюда приехал, чтобы найти наши ошибки. У него привычка отыскивать только худшее. Но он, видимо, может изменить ее. Выдвинул же он идею кабельных решеток!

— Которая, — подхватил Мэси, — оказалась совершенно бессмысленной.

Рики покачала головой.

— Эта идея не бессмысленна, — твердо сказала она. — Она не дает людям отчаяться. Теперь вы должны придумать еще что-нибудь. У тех, кто будут выполнять ваши проекты, настроение поднимется.

— Какое имеет значение их настроение? — раздраженно спросил Мэси. — Что проку в том, какое у них будет настроение? Факты и только факты! Никто не может изменить фактов!

Рики все так же твердо продолжала:

— Мы, люди, — единственные существа Вселенной, которые не мирятся с безнадежностью. Любое другое существо лишь приемлет действительность. Оно живет, где родилось, питается тем, что находит, и умирает по требованию закона природы. Мы, люди, так не поступаем. Когда нам не нравятся факты, мы изменяем их.

Дверь мягко закрылась за ней. Мэси сердито подумал:

«Ее братец боготворит меня. И она, по-видимому, думает, что я всемогущ». Внезапно ему пришло в голову, что она знает о корабле Службы, который должен прийти за ним. Она уверена, что он надеется спастись, в то время как колонисты вынуждены остаться и ждать, пока смерть не придет в эту солнечную систему.

Он подумал вслух:

— Пятьдесят тысяч киловатт — этого недостаточно, чтобы посадить звездолет.

Хэндон вздрогнул:

— Вы имеете в виду корабль Службы, который должен вас забрать? Но ведь он может выйти на орбиту и послать за вами ракетную лодку.

Мэси смутился:

— Я не это имел в виду. Я… думаю… о другом. Мне… очень нравится ваша сестра. Она… великолепна, изумительна. И в колонии есть еще женщины. Я думаю, мы должны их отправить на корабле Службы. Допускаю, что они не намерены этого делать. Но если бы мы заманили их на борт приземлившегося корабля и… ну… и заперли их… что-ли, они были бы поставлены перед свершившимся фактом и должны были бы жить.

Хэндон медленно проговорил:

— Я об этом все время думал, надеялся на это в глубине души. Да. Я — за это. Но если корабль Службы не сможет приземлиться…

— Я уверен, что смогу посадить его, — твердо сказал Мэси. — Мне нужно только испробовать кое-что, проделать одну работу. Но вы должны дать мне обещание, что, если я благополучно посажу корабль, вы тайно договоритесь с капитаном звездолета относительно женщин.

Хэндон молча смотрел на него.

— У меня есть одна пустяковая идея, — смущенно продолжал Мэси. — Я останусь здесь поработать над ней. Пусть это также останется между нами. Во всяком случае, ваша сестра ничего не должна знать.

Хэндон слегка изменился в лице.

— Что же вы намерены делать?

— Мне понадобятся некоторые металлы, которые мы уже давно не выплавляем, — сказал Мэси, — калий, а если я не смогу его получить, то натрий или, на худой конец, цинк. Цезий был бы лучше всего, но мы ведь не нашли здесь и его следов?

Хэндон задумчиво протянул:

— Н-е-е-т. Думаю, что смогу раздобыть вам натрий и калий. Но боюсь, что в скалах нет цинка. Сколько вам нужно?



— Граммы, — сказал Мэси. — Сущие пустяки. И мне нужна миниатюрная копия посадочной решетки. Очень маленькая.

Хэндон пожал плечами.

— Это не в моих силах. Но эту работу могут выполнить другие. Я вызову нужных вам людей. Вы сами поговорите с ними.

Дверь за ним закрылась. Мэси, задумавшись, медленно снимал неуклюжую меховую одежду.

Да, немногие смогут улететь. Он превосходно знал, сколько пассажиров сверх нормы мог взять корабль Службы даже при чрезвычайных обстоятельствах. Звездолеты Службы были маленькими, грубо отделанными кораблями и предоставляли тем, кто находился на борту, лишь неудобства.

Мэси уселся за стол Хэндона и принялся составлять план предстоящих работ. Это была довольно здравая мысль. Получение энергии из ионосферы можно сравнить с выкачиванием воды из артезианской скважины в песках. Если насыщенность почвы водой высока, насос работает постоянно. Если же содержание воды уменьшается, возникают перебои. На горизонте еще виднелся слабый отблеск сияния. Значит, была еще какая-то энергия. Если бы Мэси мог до некоторой степени наполнить насос, то есть увеличить количество ионов в тех местах, где их заряд истекал, можно было бы, пожалуй, усилить их общий поток. Это было равносильно сооружению на месте артезианской скважины обыкновенного колодца, который собирает воду со всех близлежащих пластов.

Мэси приступил к тщательным вычислениям. Смешно, что он вынужден заниматься столь элементарными расчетами. Вот если бы у него были исследовательские ракеты того типа, какие Служба использует для составления планетных карт погоды! Но сейчас нужно искать какой-то другой выход.

Посадочная решетка, имея не менее полумили в поперечнике и две тысячи футов в высоту, легко поднимала и сажала космические корабли в пределах пяти планетарных диаметров. Чтобы забросить бомбу, начиненную парами натрия, на высоту примерно двадцати пяти миль, нужна решетка всего лишь шести футов в поперечнике и пяти футов в высоту. Конечно, высота должна быть большей, но увеличение размеров решетки снизило бы точность попадания. Он утроил размеры. Получилась установка в восемнадцать футов в поперечнике и высотой в пятнадцать футов. Она сможет забросить небольшую бомбу на семьсот пятьдесят тысяч футов. Этого более чем достаточно.

Мэси занялся разработкой детальных чертежей.


Хэндон вернулся с нескользкими отобранными им колонистами — техниками и учеными. Все были очень молоды. Их лица казались угрюмыми и ожесточенными. Они не могли смириться с чудовищной несправедливостью природы, обрекавшей на смерть их самих и родную планету, и почти с вызовом смотрели на Мэси, приступившего к объяснениям. Необходимо запустить в ионосферу облако из металлических паров. Нужен натрий, калий или, на худой конец, цинк. Эти металлы довольно легко ионизируются солнечными лучами — намного легче, чем атмосферные газы. Главная цель — создать в ионосфере ограниченный район, насыщенный металлом, который повысит эффективность воздействия солнечных лучей и обеспечит приток энергии. Это, возможно, увеличит проводимость и в остальных участках ионосферы.

— Нечто подобное осуществляли сто лет назад на Земле, — осторожно объяснял Мэси. — Там пользовались ракетами и создавали облака натриевых паров двадцати-тридцати миль длиной. Впрочем, и сейчас Служба использует исследовательские ракеты подобного типа.

Он почувствовал на себе восхищенный взгляд Хэндона. Один из техников холодно спросил:

— Как долго просуществуют эти облака?

— На такой высоте — три-четыре дня. Ночью от них никакой пользы не будет, но днем…

Стоявший позади человек решительно сказал:

— Хватит вопросов! Начнем!

Потом началась суматоха, и Хэндон исчез. Мэси сильно подозревал, что он пошел к Рики, чтобы та передала только что рожденный проект на Лэни II. Но остановить Хэндона было некогда. Люди требовали абсолютно точных данных, и прошло не менее получаса, прежде чем каждый из них разрешил свои сомнения и ушел с нужными эскизами. Приходили и другие колонисты, яростно требуя своей доли в работе.

Оставшись наконец один, Мэси подумал, что, может быть, его предложение еще хуже, чем обманом заманить Рики и других женщин на корабль Службы. Ведь колонисты думают, что эти меры спасут их сородичей на родной планете. А они не спасут. Извлечение энергии из солнечного света влечет за собой уменьшение поступающего на планету тепла. Одно место будет обогреваться посредством электроэнергии, зато во всех остальных будет немного холоднее. На Лэни III это не имеет значения, но на их родной планете будет иметь. Чем больше изобретательности проявить в добывании тепла, тем больше тепла понадобится. Эти меры лишь отсрочат гибель двадцати миллионов человек, но полностью предотвратить ее, видимо, не удастся.

Дверь скользнула в сторону, вошла Рики. Слегка запинаясь, она сказала:

— Я… только что закодировала… то, что Кен велел мне послать домой. Это… это спасет всех! Это потрясающе!

Мэси внутренне передернуло, но он попытался улыбнуться. А Рики, вдруг глубоко вздохнув, как-то по-новому взглянула на Мэси.

— Кен прав, — мягко сказала она. — Он говорит, что вы никогда не можете удовлетвориться сделанным. Вы недовольны собой даже сейчас, ведь так? — Она улыбнулась почти печально.

Мэси, страшно смутившись, заметил, что ее глаза полны слез. Она топнула ногой:

— Вы… вы ужасны! — воскликнула она. — Я пришла сюда… если вы думаете, что сможете устроить мое похищение «ради моей безопасности», даже не сообщив мне, что я вам «очень нравлюсь», как вы сказали моему брату… Если вы думаете…

Мэси был убит тем, что Рики обо всем узнала. Она снова топнула ногой:

— Господи! Неужели я сама должна попросить вас поцеловать меня?


IV

Всю последнюю ночь перед экспериментом Мэси просидел у термометра, регистрирующего внешнюю температуру. Он следил за ним и обливался потом, хотя в помещениях было довольно холодно: приходилось экономить энергию.

К середине ночи температура упала до -70° по Фаренгейту, еще через несколько часов до -80°. За час до рассвета термометр показывал -85°. Медленное понижение температуры объяснялось тем, что в верхних слоях атмосферы вымерзала углекислота. Смерзшиеся частицы двуокиси углерода медленно опускались вниз и, достигая более низких и теплых слоев атмосферы, вновь становились газом. Высота, где углекислота еще существовала, падала медленно, но неумолимо. А дальше уже не было предельного потолка для температуры. Если у поверхности планеты она станет ниже -109°, тогда все будет кончено. Температура -109,3° по Фаренгейту была критической цифрой. После этого она сразу упадет до -150°, -200°. И тогда начнутся ночные дожди — жидкий кислород зальет планету. Здесь уже не спасут и космические скафандры. Они защищают от низкой температуры. Но ни один скафандр не выдержит соприкосновения с нитрогеном.

Пока Мэси невесело размышлял обо всем этом, температура остановилась на -85°, потом поднялась до -70°. Утром температура на солнце была не ниже -65°. Вскоре пришел Хэндон:

— Вас вызывали по аппарату, — сказал Хэндон, — но вы не отвечали. Рики в руднике, наблюдает за всеми приготовлениями. Она беспокоится, почему вы ей не отвечаете, и просила меня узнать, что случилось.

Мэси смущенно спросил:

— У нее есть обогревательная маска?

— Конечно, — ответил Хэндон. — А в чем дело?

— Я очень боялся сегодняшней ночи. Если углекислота вымерзнет…

— Мы добудем энергию, — настаивал Хэндон. — Мы построим ледяные тоннели и ледяные купола. Мы построим целый город подо льдом, если понадобится. Но мы получим энергию. Все будет отлично!

— Я сильно сомневаюсь в этом, — сказал Мэси. — Я не хотел, чтобы вы говорили Рики о нашем плане относительно корабля Службы.

Хэндон усмехнулся.

— Маленькая решетка готова? — спросил Мэси.

— Готова, — ответил Хэндон. — Она в шахтном тоннеле, окружена обогревательными установками. Бомбы тоже готовы. Мы многое сделали для того, чтобы продержаться месяцы!

Мэси пристально взглянул на него:

— Ну что ж, пойдемте.

Он натянул свой костюм, еще более утепленный из-за усилившегося похолодания. Никто не мог бы дышать воздухом с температурой -75°, не рискуя обморозить легкие. Поэтому все, кто выходил наружу, носили гибкую маску, в которой воздух обогревался в респираторе раскаленной спиралью.

Мэси вышел из дверей холодной камеры и огляделся. Солнце, казалось, заметно побледнело, и, наконец, исчезли его ложные двойники. Небо было темным, почти фиолетовым, и Мэси показалось, что где-то в глубине его мерцают очень слабые светлые точки. Должно быть, это были звезды.

У входа в рудник началось какое-то движение. Четыре человека, закутанные так же, как и Мэси, выкатили на надувных баллонах восемнадцатифутовую решетку. Люди выглядели очень нелепо в своей одежде, напоминая медведей с дымящимися носами.

Мэси пошел через долину, где все замерло, кроме четырех неуклюжих фигур техников. Они приветственно помахали ему.

«Я опять стал популярным, — подумал он, — но это уже не имеет значения. Мои эксперименты не помогут их родной планете. Они всего лишь отсрочат катастрофу».

Мэси почувствовал в душе какую-то острую боль. Инспектор Службы, естественно, одинок. А Мэси был одиноким еще до того, как занял этот пост. Он никогда не испытывал привязанности ни к кому и ни к чему, ни одна планета по-настоящему не была ему родным домом. Теперь же он знал и чувствовал, что связан с кем-то. Но существовал и такой ничтожный факт, как падение солнечной константы одной незначительной звезды солнечного типа, и ничего не могло получиться из этой привязанности. Даже когда Рики — закутаная, как и все, — помахала ему рукой из пасти тоннеля, это не подняло его настроения. Он хотел жизни, долгих, долгих лет жизни с Рики. А уже завтра они все могут погибнуть.

— Я распорядилась прикатить контрольную панель сюда, — глухо прозвучал через маску голос Рики. — Здесь холодно, но можно за всем проследить.

Не так-то много можно было увидеть. Если все пойдет как надо, стрелки приборов бешено подпрыгнут, а соответствующие цифровые значения неуклонно поползут вверх. Но это еще не будет означать повышения температуры. Вскоре большая посадочная решетка получит большее количество энергии, но ночью температура понизится еще на несколько градусов. Если она достигнет -109,3° у поверхности планеты, дальше она будет падать до предела. И тогда не будет иметь никакого значения, как много энергии можно получить из ионосферы.

Колония перестанет существовать.

Медведеподобная фигура вышла из тоннеля и заковыляла к маленькой решетке, неся плотно завернутый предмет. Человек остановился и затем, пробравшись через перекладины основания решетки, положил предмет на камень. Мэси проследил взглядом, как уложены кабели. От решетки до контрольного щита. От контрольного щита к энергохранилищу резервной мощности.

Медведеподобная фигура резкими скачками неслась по долине к руднику. Там, где лежала бомба, возникло маленькое облако сероватого пара. Оно росло, увеличивалось. Когда человек был совсем близко от рудника, Мэси нажал на кнопку.

Раздался тонкий, пронзительный свист. Дымящийся предмет величиной с баскетбольный мяч взвился вверх и исчез. Вот и все. Мэси совершенно спокойно наблюдал за контрольными приборами. Стрелка на одной шкале достигла цифры ста тысяч футов. Мэси реверсировал кнопку подъема, произвел небольшой расчет и выключил установку. Пронзительный свист прекратился. Стрелка одного из приборов вздрогнула. Маленькая решетка получала энергию так же, как ее громадный двойник. Правда, поле сбора энергии было несравненно меньше: все равно, как через соломинку для коктейля высасывать воду из влажного песка. Потом стрелка поступления энергии подпрыгнула и, немного поколебавшись, стала неуклонно пересекать отметки на шкале.

Рики уже не следила за ней.

— Они что-то увидели! — взволнованно воскликнула она. — Взгляните на них!

Те четверо, что прикатили маленькую решетку, сейчас пристально смотрели на небо. Потом они взмахнули руками. Один из них подпрыгнул, и все начали подскакивать приплясывая. Мэси и Рики вышли из тоннеля, взглянули вверх — прямо над головой, где небо было исчерна-синим, появилась продолговатая туча. Она показалась Мэси очень маленькой, не больше ладони. Но она росла, ее края желтели. Она все ширилась и ширилась. Вскоре туча стала утончаться. И мало-помалу начала светиться. И это свечение было почему-то невероятно знакомым. Кто-то, задыхаясь, выбежал из рудника.

— Решетка… — человек запнулся, — большая решетка! Она получает энергию! Много! Много энергии!

Он тяжело переступил с ноги на ногу, жадно взглянул на стрелки контрольной панели, радостно отдуваясь.

Но Мэси все смотрел на небо и не верил своим глазам. Облако увеличивалось, правда медленно, но все же увеличивалось. Оно имело неправильную форму. Бомба разорвалась не совсем ровно, и с одной стороны вырвалось больше паров, чем с другой. Получился узкий изогнутый светящийся рукав…

— Оно похоже, — затаив дыхание, сказала Рики, — на комету!

Мэси вздрогнул. Он не отрываясь смотрел вверх на облако, руки его непроизвольно сжались в рукавицах, он судорожно вздохнул.

— Вот оно что, — сказал он странным голосом. — Это невероятно похоже на комету. Я рад, что вы это заметили! Мы можем сделать кое-что даже более похожее на комету. Мы… мы используем сразу все наши бомбы, которые приготовили. II если мы поторопимся, сегодня не будет похолодания.

Конечно, все это звучало нелепо. Рики смотрела на него, ожидая объяснения. Но Мэси уже что-то обдумывал. Никто никогда не учил его этому, и ни в одной книге он об этом не читал. Но он увидел комету. И понял, что это такое. Новая идея была столь многообещающей, что он вначале отбросил ее из страха, что ничего не получится. Это была теория, которая в корне могла изменить факты, вытекающие из понижения солнечной константы звезды типа Солнца.

Половина населения колонии принялась за изготовление небольших бомб, когда выявился эффект второй бомбы. Колонисты работали с огромным энтузиазмом.

Мэси запускал первые бомбы в совершенно произвольных направлениях. Главное, чтобы их было побольше: он отчаянно торопился развесить как можно больше кометных хвостов вокруг планеты до наступления сумерек. Он не хотел, чтобы стало еще холоднее. И этого не случилось. Правда, не было и настоящей ночи. Гигантские струи кометных хвостов надежно защитили колонию от мрака и холода и сияли ослепительным светом.

Рики упрямо твердила, что чувствует, как тепло струится с неба. Этого, разумеется, не могло быть. Но одно было несомненно: тепло откуда-то приходило. Температура не только не упала этой ночью, но и возросла. На рассвете термометр показывал -50°. На другой день они запустили более двадцати бомб, и температура поднялась до -20°. Потом поступили затребованные данные с Лэни II, и на третий день бомбы разрывались уже в намеченных районах пространства. На шестой день маленький журчащий поток появился в долине.

В то утро, когда пришел корабль Службы, в колонии зашел разговор о разведении рыб в водоеме. Громадная посадочная решетка гудела на низкой вибрирующей ноте, напоминая величайший орган. В самой глубине бледно-голубого неба с мерцающими золотистыми облаками появилось крохотное пятнышко. Звездолет подобно огромной серебристой рыбине опустился в самом центре решетки.

Немного позднее капитан звездолета отыскал Мэси в кабинете Хэндона.

Капитан тщетно боролся с собой, стараясь не показать свою взволнованность и смущение.

— Что… что за чертовщина?! — спросил он у Мэси. — Этот дьявольский свет на всю Галактику! Не то кометы, не то… черт знает что! Светящиеся щупальца в полмиллиона миль, нацеленные на Лэни… Они там, у решетки, сказали, что это устроили вы.

Хэндон вежливо, но с оттенком превосходства объяснил причины появления облаков в космосе. Было падение солнечной константы…

Капитан взорвался. Он требовал фактов! Деталей! Все, что нужно для отчета! И, черт побери, он в конце концов хотел знать обо всем сам!

Мэси автоматически отвечал на вопросы, которые капитан буквально выстреливал в него. Инспекторы Службы Освоения Планет не пользовались любовью экипажей кораблей. Люди, подобные Мэси, доставляли немало хлопот корабельным офицерам, занятым тяжким трудом. Таких людей нужно доставлять в различные, не очень-то приятные места и забирать обратно, что часто было сопряжено с большими трудностями и риском.

— Я едва успел закончить проверку, — говорил Мэси, — когда наступил цикл солнечных пятен. Все периоды совпали в фазе, и солнечная константа упала. Тогда я, естественно, предложил помощь, которую мог дать в этой ситуации…

Капитан нетерпеливо прервал его.

— Но… это невероятно! — решительно сказал он. — Они мне рассказали, как вы это сделали, это просто невероятно! Вы представляете, что это значит для половины пограничных миров? Полфунта натриевых паров в неделю! — капитан отчаянно жестикулировал. — Они сказали мне, что поступление тепла у поверхности планеты увеличилось на пятнадцать процентов. Вы представляете, что это значит?

— Я еще как-то не думал об этом, — заметил Мэси. — Это ведь была чисто местная ситуация, и что-то нужно было сделать. Я… припомнил некоторые вещи, а потом уж все колонисты принялись работать сообща.

Потом Мэси решительно заявил:

— Я не полечу отсюда. Я пошлю с вами прошение об отставке. Я думал… Я хочу поселиться здесь. Пройдет много времени, прежде чем мы добьемся на этой планете приемлемых температурно-климатических условий. Но мы можем утеплить долину, и… ну… это будет довольно интересной работой. Это будет планета нового типа с совершенно необычной восстановленной экологической системой.

Капитан тяжело сел. Вошла Рики. Капитан снова встал. Мэси неловко познакомил их.

— Я сказал капитану, что отказываюсь от своего поста и поселяюсь здесь.

Рики кивнула. Капитан откашлялся:

— Я не собираюсь принимать ваше заявление об отставке, — непримиримо заявил он. — Необходимо составить подробный отчет о ваших работах. Если паровые облака в космосе могут быть использованы для удержания планетного тепла, то они могут и затенять планеты! Если вы уволитесь, кто же еще из здешних колонистов все это разработает? Раньше чем через год сюда никто не прилетит! Вам нужно составить подробный отчет. Я напишу в своем докладе, что принял это решение в интересах Службы.

Рики убежденно сказала:

— Вот это правильно! Вы так и сделаете? Правда?

Мэси молча кивнул. Потом сказал:

— Конечно, так и нужно поступить… Но вы сами понимаете, что ничего особенного во всем этом нет. Я делал лишь то, чему меня научили или о чем я прочитал в книгах.

Сокращенный перевод с английского Н. Лобачева


Станислав Лем
ПУТЕШЕСТВИЕ ПРОФЕССОРА ТАРАНТОГИ

Постановка в шести частях
Рис. В. Медведева


Действующие лица

Профессор Тарантога, седоволосый и седобородый, в конце постановки не такой седой и без бороды.

Магистр Януш Хыбек, юноша в очках.

Существо с Ориона, типичная деревенская баба.

Трое каленусцев, лысые, как колено.

Инженер с планеты Каленусия.

Доктор с планеты Каленусия.

Робот с квадратной головой.

Голова прелестной блондинки с Грелирандрии.

Директор института с Грелирандрии.

Ученый 1.

Ученый 2.

Лицо с туманности NGC.

Женщины, пересылаемые по радио, и прочие.


I

Квартира профессора Тарантоги. Обычная мебель. Столик, на нем перегринатор — аппарат величиной с небольшой чемоданчик, с циферблатами, какими-то линзами, с возможно большим выключателем; сбоку — звездные атласы неба, а также звездный глобус. Рядом с аппаратом — прицельник, что-то вроде воронки, направленной на свободное от мебели пространство комнаты между шкафом и дверью. Это пространство отгорожено шпагатом. Один бок шкафа, образующий границу этого пространства, выломан, доски в щепках, вдавлены внутрь. Рядом на полу большой камень с Луны, по возможности необычной формы. Около столика с аппаратом три стула — два нормальных, а третий «гибрид» из двух обычных стульев: у него четыре ножки и две спинки. Это результат взаимопроникновения двух стульев во время предыдущего эксперимента. Профессор Тарантога вставляет вилку в розетку, что-то поправляет, садится за столик, устраивается поудобнее, так, словно это было бы, например, скамьей в поезде, который сейчас должен тронуться. Начинает устанавливать прицельник, как вдруг раздается звонок.

Профессор выходит и возвращается с молодым человеком в роговых очках, в пальто, с папкой, типичным канцеляристом.


Хыбек. Пан профессор Тарантога?

Тарантога. Да. Вы не из газеты? А то я не даю никаких интервью.

Хыбек. Да нет же, нет. Не из газеты… Я получил от вас письмо.

Тарантога. Письмо? Минуточку… Какое письмо?

Хыбек. Но, пан профессор!.. Неужели вы забыли про объявление в «Дневнике»… Я написал вам… и получил ответ с приглашением зайти сегодня…

Тарантога. А-а! Так вы — Хыбек?! Магистр Хыбек! Ну конечно. Простите, не узнал. На фотографии вы выглядите иначе.

Хыбек. Потому что это старая фотография, тогда я еще не носил очки. (Кладет на кресло папку, папка падает, он ее поднимает.) Простите, ради бога. Я так волнуюсь! Всю жизнь я мечтал о полетах к звездам… даже когда еще никто и не слышал о спутниках…

Тарантога. Похвально, весьма похвально. Знаете, я получил массу предложений, но по многим причинам выбрал вас… Вы знакомы со стенографией, не так ли?

Хыбек. Да, знаком. Я работаю оценщиком, окончил экономический и товароведческий факультеты, но астронавтика интересовала меня с детства, я читал все, что только мог достать. И знаете, почти все понимал. А вы действительно собираетесь строить ракету?

Тарантога. Ракету? Об этом мы еще поговорим. Так, значит, мой выбор пал на вас, поскольку мне казалось, что я вас почему-то знаю. Может быть, вы слушали мои лекции?

Хыбек. Увы, нет. Как-то не пришлось… Но если бы пришлось, то наверняка бы слушал… А что касается фотографии, то пан профессор, наверно, узнал меня потому, что я уже бывал у вас. Вы тогда еще не носили бороды, а я учился… Это было в пятьдесят первом году. Двадцать седьмого апреля.

Тарантога. В пятьдесят первом? Вы были у меня? Что-то не помню. Интересно, зачем?

Хыбек. Вы не помните? Я был только несколько минут при весьма странных обстоятельствах. Впрочем, честно говоря, я до сих пор не знаю, зачем тогда к вам приходил…

Тарантога. А-а! Вспомнил! Ну конечно, это было забавно! Вы не знали, зачем пришли… и я тоже не знал. Хе-хе!

Хыбек. Но если вы выбрали меня именно из-за этого, то, стало быть, я приходил не зря. Не знаю, как сказать, но я так благодарен вам… Мне понадобится отпуск? Если да, я могу похлопотать о больничном…

Тарантога. Отпуск? Зачем отпуск?

Хыбек. Ну как же! Ведь в объявлении было сказано, что вы ищете спутника…

Тарантога. Действительно я так написал. Но отпуск… нет, отпуск не понадобится.

Хыбек. Значит, пока что еще ракету не строят? Ну да, наверно, лимиты… Я понимаю…

Тарантога. Никакой ракеты не будет. Молодой человек, прошу слушать внимательно: я открыл новый способ путешествия в космосе!

Хыбек. Новый? А как же ракета?

Тарантога. Без ракеты. По моему методу можно переноситься с места на место без каких бы то ни было экипажей, снарядов, самолетов или звездных кораблей…

Хыбек. Совершенно без?

Тарантога. Абсолютно. С помощью моего аппарата можно лететь к звездам, не выходя из этой комнаты. Там (указывает на пространство между шнурами) наступает контакт.

Хыбек. Между этими шнурками?

Тарантога. Я умышленно отгородил эту часть комнаты. Перегринатор — так я назвал свой аппарат — нацелен туда, видите? Разумеется, первые опыты я проводил в малом масштабе. Благодаря этому я мог, например, не наклоняясь, коснуться собственной пятки или взять что-либо со шкафа в другой комнате, не вставая с этого стула. Ну, а первый серьезный эксперимент я провел вчера. Это была Луна…

Хыбек. Луна? Тут? Между шнурками?

Тарантога. Не вся, разумеется. Я вошел в контакт, то есть соприкоснулся с кратером Эратосфен. Может быть, вы знаете, это большой погасший лунный вулкан, его видно в обычный бинокль…

Хыбек. Знаю, знаю. И что, удалось?

Тарантога. Он был тут. Южная вершина вулканической горки. Она простиралась примерно отсюда… досюда… (Показывает.)

Хыбек (стоя у шкафа). А что тут случилось?

Тарантога. В момент выключения горка задела за шкаф. Коснулась боком, при этом кусочек откололся. Вот этот.

Хыбек (поднимая камень). Невероятно. Это камень с Луны?

Тарантога. Да. И все потому, что прицельник был еще недостаточно хорошо проградуирован. К счастью, все кончилось без серьезных последствий, только от толчка у соседей этажом ниже отскочило немного штукатурки…

Хыбек. Феноменально! Но я не понимаю…

Тарантога. Луна и Земля находятся в пространстве. В трехмерном пространстве. Это пространство я перегибаю. Мой аппарат складывает его вдвое, в четвертом измерении, так что происходит соприкосновение исходного пункта с намеченным…

Хыбек. Гениально! Почему никому до сих пор это в голову не пришло?

Тарантога. Понятия не имею. Но нам пора. Сегодняшний опыт будет уже настоящей космической разведкой. Я намерен вступить в контакт с четырьмя планетами нашего Млечного Пути. Как вы, возможно, догадались, я выбрал планеты, во многом подобные Земле…

Хыбек. Пан профессор, это превосходно! Благодаря достижениям науки, которыми смогут поделиться с нами тамошние цивилизации, человечество поднимется на вершины расцвета!

Тарантога. Вы так думаете? Если бы так, если бы! Молодой человек, извольте сесть с той стороны. Сейчас трогаемся. Давайте договоримся. Вы будете записывать все происходящее, в особенности разговоры с существами с иных планет. Вот вам бумага и карандаш…

Хыбек. Но я же ничего не пойму.

Тарантога. Поймете, поймете. Этот аппарат (показывает аппарат под столом) — наш переводчик. Специальный электронный мозг. Он улавливает колебания воздуха, вызванные речью, и переводит на понятный нам язык. Вам будет казаться, что эти чужие звездные существа говорят по-польски. Разумеется, это только иллюзия. Время от времени может попасть выражение, которого машина не сумеет перевести. Тогда прошу записать его дословно, так, как услышите… Ясно?

Хыбек. Да, пан профессор! Что вы делаете? Неужели уже?


Слышны странные звуки.


Тарантога. Я включил капацитроны. Необходимо некоторое время, прежде чем наберется достаточное количество энергии, способной согнуть пространство. Это указатель величины потенциала сгиба. Энергию мы черпаем из электросети, поэтому свет немного сел. Видите? Падение напряжения.

Хыбек. Что это так гудит?



Тарантога. Гравитационное поле подвергается сжатию, двузначно лимитированному детерминантом Лорепца-Фиц-Джеральда, разумеется ковариантно, вдоль геодезических линий…

Хыбек. Не улавливаю…

Тарантога. Это ничего. Зарядка продлится еще немного. Мы можем поговорить. Там перед нами наступит транс-могравифлекция, то есть сгибание пространства. Когда мы начнем входить в соприкосновение — вы это почувствуете по миганию вон этих указателей, — я подам знак рукой. И тут уж прошу не двигаться. Ни одного движения, потому что наша сторона может тогда перевесить, от чего упаси нас боже.

Хыбек. А что тогда произойдет?

Тарантога. Образуется складочка. Небольшая рябь в окружающем нас пространстве. Вчера в момент соприкосновения я чихнул…

Хыбек. И что случилось?

Тарантога. Еще сорок секунд… Что вы сказали? Вы видите этот стул? Вчера это были два стула… Вследствие того, что в пространстве образовались волны, произошло взаимное проникновение материи. Хорошо, что этим дело и кончилось. Если бы на этих стульях сидели люди, из них получились бы существа, сросшиеся как сиамские близнецы.

Хыбек. Ужасно!

Тарантога. Поэтому прошу не шевелиться. Когда контакт установится, опасность пройдет. Естественно, есть еще иные опасности — со стороны жителей чужой планеты. Но того, что сделают они, увидев нас, мы предсказать не можем…

Хыбек. А нет ли у вас какого-нибудь оружия?

Тарантога. Наша экспедиция носит мирный характер. В крайнем случае я выключу аппарат, и мы вернемся. Вот выключатель. Если случится что-нибудь непредвиденное и я не смогу повернуть выключатель сам, извольте сделать это за меня, вот так… Что-то сегодня долго заряжается. Видимо, соседи опять включили электрическую плитку, а ведь я их так просил… Ну, еще немного… Внимание, юноша, сейчас я подам знак! Не двигайтесь, что бы ни случилось или появилось. Правда, ракеты у нас нет, но это путешествие к звездам, и вы обязаны меня слушаться, так, как если бы я был командиром. Капацитроны заряжены, прицел на Орионе. Внимание, тронулись!


Различные звуковые и световые эффекты. Профессор и Хыбек сидят неподвижно, вглядываясь в пространство между шнурками.

Что-то пролетает между шкафом и дверьми.


Хыбек. Профессор, что это было?

Тарантога. Наверно, какой-то метеор.

Хыбек. А почему ничего не видно?

Тарантога. Потому что мы в космической пустоте…

Опять что-то пролетает, теперь уже между ними. Шум.

Хыбек. Ох. Это тоже метеор?

Тарантога. Видимо, мы попали в рой. (Вытаскивает из-под кресла два шлема, один надевает сам, второй подает Хыбеку.) Наденьте, так будет безопасней… (Спустя минуту.) А это что? Вибрация? Весь столик дрожит… Вчера этого не было. Странно. (Прикасается к аппарату.) Аппарат не греется…

Хыбек. Профессор, это не вибрация — это я. Ноги у меня трясутся… Но это просто от возбуждения, а не от страха, уверяю вас.

Тарантога. Немедленно прекратите! Ни одного движения! Внимание, прибываем!


Над аппаратом зажигается сигнал. Этот сигнал всегда будет гореть во время «пребывания на иной планете». Долгое время ничего не происходит.


Хыбек. Пан профессор, может быть, это безлюдная планета?


Слышны медленно приближающиеся шаги.


Тарантога. Тихо!


Из-за приоткрытой двери просовывается голова Существа. Дверь открывается. Существо входит в комнату. Оно невероятно похоже на обыкновенную деревенскую бабу. На спине большой мешок. Существо совершенно не замечает ни профессора, ни Хыбека, неподвижно сидящих за столиком. Существо оглядывается, потом медленно начинает развязывать мешок.


II

Существо. Фу, как высоко! Не для моих ног. Хозяйка! (Снимает мешок.) Едва дошла. Ой! Куда ни посмотри, везде галенты сидят, верещат, пристают, на что это похоже? Нельзя спокойно пройти! Хозяйка! Я яйца принесла! Опять куда-то подевалась… (Выходит в прихожую.)

Хыбек. Пан профессор, что это значит? Ведь это же местная, из деревни. Видно, заблудилась…

Тарантога. Исключено! Прицельник показывает, что мы в созвездии Ориона. Четвертая планета слева…

Хыбек. Но она же из деревни!

Тарантога. Ну и что? На других планетах тоже могут быть деревни.

Хыбек. Простите, но она говорит о яйцах! Это обычная баба, торговка… Наверно, ошиблась этажом, а дверь была не прикрыта…



Тарантога. Вы так думаете? Можно спросить ее, с какой она планеты, только она, наверно, не знает.

Хыбек. Может, заглянуть в мешок? (Встает.)

Тарантога. Лучше не надо! Оставьте! Так нельзя.

Хыбек (нюхая). Немного молочком отдает, а немного хлевом… Профессор, это действительно деревенская баба. И мешок… (Существо возвращается.)

Существо. Чтой-то это вы? Вы — здешний? (Увидела Тарантогу.) Что, в гости к хозяйке приехали?

Хыбек. Нет, мы тут живем. А не ошиблись ли вы, бабонька?

Существо. Это в чем же? Я яйца принесла. А хозяйки нет? Так, может, вы возьмете? Яички что надо!

Хыбек. Нет! Нет! Идите. Нам яйца не нужны.

Существо. Как хотите. Но яйца-то какие! Только взгляните. (Протягивает яйцо величиной с дыню.)

Хыбек. Бог ты мой!

Тарантога. Ага, вот видите! Разве я не говорил? Это Орион! (Обращается к существу.) Моя милая, хозяйки нет, но это ничего. Мы можем взять эти яйца…

Хыбек. Да! Да! Как только она… вернется, мы ей отдадим…

Существо. Ну, так как? Уж и не знаю. Вы берете значит, или не берете?

Тарантога. Берем! Конечно берем! Только скажите пожалуйста, чьи эти яйца?

Существо. Как чьи? Мои! Вы что думаете, я по соседям стану собирать? У меня свое хозяйство! Яйца — свеженькие…

Тарантога. Вы меня не так поняли. Меня интересует милая, чьи эти яйца, то есть кто их снес?

Существо. Шутки шутите? А кто бы мог снести! Известно кто — пштемоцль…

Тарантога. А как он выглядит?

Существо. Послушайте, что вы мне голову морочите! Что вы, пштемоцля никогда не видели, что ли?

Тарантога. Видели, видели, ну конечно же видели. Положите яйца на стол! Садитесь, коллега!

Существо. Значит, берете?

Тарантога. Конечно. Благодарим за труды.

Существо. «Благодарим» — это хорошо, а деньги где?|

Хыбек. Профессор, скажите, что хозяйка заплатит в другой раз.

Тарантога. Это было бы нечестно. Моя милая, а почем эти яйца?

Существо. По четыре мурпля, господа! Почти даром.

Тарантога. Увы, моя милая, у нас сейчас нет наличных. Может быть, вы взяли бы себе что-нибудь взамен?

Существо. Что-нибудь? Это что же? Что может быть другое вместо денег?

Тарантога. Что угодно. Можете взять любую вещь из этой комнаты, например вот эту вазу…

Существо. Нет, господа! Я слишком стара для этого. Давайте-ка платите, или дело не пойдет!

Хыбек. Профессор, но это же бесценный для науки экземпляр. Яйца неизвестного существа! Заговорите ее, а я выключу! Яйца лежат за пределами действия аппарата — вернемся, и они останутся нам!

Тарантога. Нет, это было бы несолидно. Моя милая, послушайте! Мы не можем вам заплатить мурплями, потому что у нас нет таких денег, а нет их у нас потому, что мы прилетели с другой планеты. Мы прибыли к вам издалека, и нам совершенно необходимы эти ваши яйца, потому что у нас, на Земле, таких нет. Мы дадим вам взамен что угодно.

Существо. Хватит. Нижайше благодарю. Рассказывайте такие штучки своей бабушке! С другой планеты, смотрите-ка! Поодевались, как обезьяны, проводов понатягивали, шнуров понавешали и, пожалуйста, — «с другой планеты». Сказать правду? Яичек дармовых захотелось. (Закидывает мешок за спину.)

Тарантога. Оставьте яйца, мы дадим вам все, что вы захотите!

Существо (задерживаясь в дверях). Ну и настырный! Вы что, по-орионски не понимаете, или как? Ну, так я по-другому скажу: старая перечница, вместо того чтобы наряжаться, берись за честную работу, сам себе пштемоцлей выращивай, так будут тебе и яйца!


Выходит, хлопнув дверью. Профессор выключает аппарат. Звуковые, световые эффекты. Светлеет. Тишина.


Тарантога. Мы на Земле…

Хыбек. Забрала! Какая жалость! Пан профессор, что вы наделали?!

Тарантога. Я наделал? Простите, но…

Хыбек. Но почему она была так невероятно похожа на наших крестьянок?

Тарантога. Потому, что тоже была крестьянкой. Вы слышали, как она сказала: «по-орионски». Вы не понимаете? Крестьянка с планеты Орион, ничего больше. Правда, невероятно человекообразна!

Хыбек. Как она могла сказать «по-орионски», если они там не знают, что мы эти звезды называем Орионом?

Тарантога. Потому что вы слышали не то, что она говорила, а лишь то, что переводил наш электронный мозг. Отсюда впечатление, что она говорила по-польски. Юноша, прошу записать: «Контакт с homo rusticus orionesis, или с человеком сельским орионским». И эти незнакомые выражения тоже. Вы их помните?

Хыбек (пишет). Да. Галента и пштемоцль. Это, должно быть, птица, размером, наверно, со слона. А что может означать «галента»?

Тарантога. Может быть, местные хулиганы? Жаль, жаль этих яиц.

Хыбек. Надо было выключить, как я советовал. Тогда остались бы.

Тарантога. Нет, так не годится. Вы кончили, Хыбек?

Хыбек. Да, пан профессор.

Тарантога. Хорошо. Совершим второй полет. Нашей целью будет солнце из созвездия Стрельца, в самом центре Галактики. Я только установлю прицельник… Готово, внимание!

Хыбек. Пан профессор, а нельзя ли так установить прицельник, чтобы войти в контакт с существами более образованными?

Тарантога. К сожалению, это невозможно. Капацитроны заряжены, двигаемся!


Эффекты. Появляется что-то вроде очень странного, низкого стола. В нем — отверстия, в каждом из них сидит один каленусец. Всего их трое. Лицами они повернуты друг к другу. Поверхность стола между ними покрыта богатым узором. Кроме того, в ней находятся различные, пока закрытые клапаны. Калепусцы похожи на людей, совершенно лысы, на этих лысинах могут быть различные вещи: например, дополнительные уши, носы или антенны.


III

Каленусец 1. Коллеги, поступили новые сведения. Послушайте! В южном полушарии наступило резкое повышение благосостояния. Есть многочисленные жертвы. Бюро Прогнозов предупреждает, что возможен дальнейший, угрожающий рост жизненного уровня. Или вот еще: работники Министерства Блаженства обнаружили во время очередной облавы в лесах скопления индивидуумов, питающихся кореньями. По их словам, они сбежали от цивилизации, так как им было так хорошо, что они не могли выдержать. Что вы на это скажете?



Каленусец 2. Действительно, серьезное положение.

Каленусец З. А что делает НАПУГАЛ? Где их обещанные вулканы?

Каленусец 1. Наверно, опять недовыполнение?

Каленусец 2. Снижение выпуска продукции, говорите? Сейчас узнаем. Алло, прошу соединить с НАПУГАЛом! Это Наивысшая Палата Ужасов и Галлюцинаций? Говорит тайный МЕЖВЕДКОКОТ. Что? Не слышно? Тайный Междуведомственный Комитет Конструктивных Тревог, говорю… Да, алло! Где там главный Инженер? Давайте его сюда!


Каленусец 1 нажимает кнопку. В столе открывается клапан, него вылезает голова Инженера.


Каленусец 1. Инженер, что там с вашим новым объектом?

Инженер. Вы имеете в виду вулкан?

Каленусец 1. Да, он действует?

Инженер. Он сейчас в стадии испытательного запуска…

Каленусец 1. У нас есть другие сведения…

Инженер. Были объективные трудности. Лава не хотела течь.

Каленусец 1. Почему?

Инженер. Кратер засорился.

Каленусец 1. Кратер, говорите, засорился? II что? Почему не прочистили? Я за вас должен это делать? Не знаете, что происходит? У меня тут сообщения из страны. Наступило резкое повышение жизненного уровня. Отмечаются многочисленные случаи благосостояния. Вы слышите?

Инженер. Слышу.

Каленусец 1. И что? Жизненный уровень повышается, благосостояние сумасшествует, а вы мне тут бормочете что-то про объективные трудности? Вы должны запустить вулканы в серийное производство, понятно? Искусственные наводнения, искусственные взрывы вулканов, землетрясения — вот что сегодня нужно больше всего. Мы чувствуем колоссальную недостачу в опасностях, да и страхов маловато. Лозунг дня: больше жизненных невзгод для масс! Только благодаря им возродится дух самопожертвования, надежда на лучшее завтра, героизм и всеобщая молодцеватость. Ясно?

Инженер. Ясно.

Каленусец 1. Ну! Привет!


Голова исчезает, клапан захлопывается.


Каленусец 2. Ну и работает этот НАПУГАЛ! Их последнее наводнение было чистым посмешищем…

Каленусец З. А что делает ВЫПУГАЛ?

Каленусец 1. Послушаем. Алло, соедините меня с Высшей Палатой Универсально-Глобального Амбулаторного Лечения! Алло! ВЫПУГАЛ? Это Тайный МЕЖВЕДКОКОТ. Есть там кто-нибудь из правления? Включите его на меня!


Каленусец 1 нажимает, кнопку, открывается клапан, появляется голова Доктора.



Каленусец 1. Как дела, Доктор?

Доктор. Скверно, господин председатель! Наши работники спешат к жертвам благосостояния днем и ночью, но в последнее время усилились случаи бедствия, являющегося результатом роста благосостояния. Эту опасную болезнь можно победить только более интенсивным ухудшением или затруднением жизни…

Каленусец 1. Но, Доктор, зачем вы рассказываете нам вещи, которые знает любой ребенок? Я спрашиваю, что вы делаете?

Доктор. Применяем широкую гамму медицинских процедур. Более легкие случаи вылечиваем дома или амбулаторным путем, а индивидуумов, особенно впечатлительных к тяготам благосостояния, изолируем в наших ужасницах.

Каленусец 1. А почему население бежит в леса?

Доктор. Проявление достойной сожаления темноты. Кроме того, мы получаем слишком мало индивидуальных медикаментов. Раздражительницы, кошмарницы и череподавилки, имеющиеся в продаже, — это старые, слабодействующие модели…

Каленусец 1. Так сделайте соответствующую заявку в Ведомство. Привет!


Голова исчезает, клапан захлопывается.


Каленусец 1. Коллеги, надо действовать! До сих пор Тайный МЕЖВЕДКОКОТ охватывал только НАПУГАЛ и ВЫПУТАЛ. Теперь пришла необходимость включить в дело Министерства Низменных Инстинктов и Централь Ночных Кошмаров и Видений. Есть какие-нибудь предложения?

Каленусец 2. Я считаю, что, вместо того чтобы дискутировать, мы должны как можно скорее слиться. Иначе мы не разработаем ничего.

Каленусец 1. Согласен. Коллеги, сливаемся!

Каленусец 3. Под столом или над столом?

Каленусец 2. Под столом.

Каленусец 1. Над столом.


Вытаскивает откуда-то гибкую трубку, один ее конец приставляет к голове 2-го, а другой — себе ко лбу.


Тарантога. Господа, простите, пожалуйста! Мне кажется, вы жители планеты Каленусии…

Каленусец 1. Не мешайте! Конференция! Евфрозий, я еще не чувствую твоего сознания.

Тарантога. Простите, господа, но речь идет о деле величайшего значения. Мы прибыли к вам таким необычным способом, чтобы вступить с вами в контакт, как раса разумная, населяющая отдаленный звездный мир…

Каленусец 2. Что он там плетет? Выключайтесь, а то я вас… ух как напугаю!

Тарантога. Господа, уверяю вас, вы имеете дело с жителями далекой планеты, которые благодаря новому изобретению…

Каленусец 1. Не хочет отстать! Кто это?

Каленусец 2. Это тот тип с Земли, о котором нам говорили вчера. Он построил первый телетактор на самодельных элементах и возомнил о себе бог весть что…

Каленусец 1. С Земли… Земля… Земля… А, вспоминаю! Это такая съеженная скорлупка, полная воды, замерзшая с двух сторон, в самом диком уголке Галактики…

Каленусец 3. Она самая! У Космоса тоже есть свои забитые досками провинции. Эй, вы там, выключайтесь! Нам не о чем говорить!

Тарантога. Господа, мы жаждем с вами связаться от имени науки и человечества!

Каленусец 2. Настойчивый, как старый робот. Послушайте, вы знаете с кем разговариваете? Едва восемьсот тысяч лет назад вылезли из пещер, и уже вам потребовались космические контакты? Между нами и вами сорок миллионов лет развития. Понимаете? Развивайтесь следующие тридцать девять миллионов, тогда поболтаем, а сейчас прошу выключиться.

Тарантога. Но наше эпохальное изобретение…

Каленусец 1. Нет, это неслыханно! Господин волосатый, ваше изобретение у нас что-то вроде игрушки: таким способом у нас путешествуют детишки в люльках.

Каленусец 2. Это электронные люльки.

Каленусец 3. А детишки синтетические и телеуправляемые.

Каленусец 1. Ясно? О том, что вы собираетесь сюда влезть и мешать, мы знали уже три недели назад.

Тарантога. Как это возможно?

Каленусец 2. Не верит!

Каленусец 3. Может быть, дать ему понюхать антиматерии?

Каленусец 1. Не надо. Попробуем по-хорошему. (В микрофон.) Дайте сюда Малый Мозг.


Сбоку выдвигается что-то вроде стены, представляющей собой электронный мозг. Стена может походить на гротескное лицо; различные циферблаты, огни, динамики и т. п.


Каленусец 1. Сообщи последние сведения с Земли.

Мозг. Как доносит Каленусианское Космическое Агентство, некий Тарантога, представитель слаборазвитой расы существ подмыслящих, домашним способом уже три недели строит первый земной телетактор. Электронная Комиссия по Делам Слаборазвитых Планет обсудила три возможности Первая: возвратить указанного Тарантогу в эмбриональную стадию. Вторая: ликвидировать Солнечную систему со всеми планетами и Землей. Третья: не делать ничего. По предложению электронного стратега операционной группы принято третье предложение. Наш корреспондент с Юпитера сообщает: «На Земле родился ребенок, который на двадцатом году жизни, вероятно, откроет формулу Галараманаса и общую теорию пересадки от сознания к сознанию…»

Каленусец 1. Достаточно.


Мозг отступает и исчезает.



Тарантога. Господа, прошу вас только об одном! Скажите, где родился этот ребенок!

Каленусец 1. Это совершенно секретное сообщение. Прощайте, господин волосатый!

Тарантога. Но, господа, так нельзя. Ведь…

Каленусец 2. Ничего не поделаешь. Подайте мне череподавилку!


В столе открывается клапан, рука подает череподавилку.


Хыбек. Пан профессор, я должен на них кинуться?

Тарантога. Нет. Соблюдайте спокойствие!

Хыбек. Пан профессор, он целится!


Профессор выключает аппарат. Немного дыма, может быть вспышка, и все исчезает.


Хыбек. Как это записать, пан профессор? Встреча с расой чересчур развитой?

Тарантога. Может быть, она и была развитой, но невоспитанной. Как он меня называл? «Господин волосатый»?

Хыбек. Интересно, что даже в космосе встречается хамство. Сейчас, я только закончу запись. «Глухая галактическая провинция, забитая досками». Вот, пожалуйста! Уж лучше космическая крестьянка. Но что они там делали? Зачем им эти искусственные вулканы и череподавилки?

Тарантога. Кажется, они страдают от чрезмерного благосостояния и таким образом пытаются хоть немного его уменьшить. Увы, этой проблемы мы понять не в состоянии. Капацитроны заряжены, можно лететь. Внимание! Наша цель — земноподобная планета в созвездии Большой Медведицы.


Звуковые, световые эффекты. Тишина. Появляется участок оплавленных руин, рядом лежит большой металлический шар. Около него Робот с квадратной головой. У этой головы есть крышка.


Робот. Татата-татата-татата-тата. Татата-татата-тата-та-та. Нет, тут подошла бы, пожалуй, более сильная рифма. Интересно, ничего в голову не приходит. Попробуем по-другому… (Открывает крышку головы, вынимает оттуда лампу, вставляет другую, закрывает голову.)

Татата-татата-тата-цветы
Татата-татата-тата-винты

Цветы-винты. Это уже что-то. Гораздо лучше…

Тарантога. Простите…

Робот. Татата… Что? А, человек!

Тарантога. Действительно. А вы, кажется, здешний Робот? Не правда ли?

Робот. Я? Робот? Недурно. Я — Электронный Стратегический Мозг I Класса для Комбинированных Тотальных Операций на Суше, на Море и в Воздухе. Троекратно засыпанный, дважды полностью сожженный и собранный заново, многократно отмеченный за всеобщее заражение атмосферы. Сейчас, ввиду отсутствия другого занятия, занимаюсь искусством…

Тарантога. Искусством? Вот как… И что вы делаете?

Робот. Стихи сочиняю. Я делал это и раньше, но между бомбардировками никогда не было времени, чтобы отшлифовать форму. Собственно, я создал элегию. Желаете послушать?

Тарантога. С удовольствием, немного позже. А не могли бы мы перед этим встретиться с кем-нибудь из жителей планеты?

Робот. С каким жителем?

Тарантога. Ну, хм, с живым…

Робот. С живым? С человеком? Но их, увы, уже нет. Впрочем, вас тоже нет. Хотя мне кажется, что вас двое, но это невозможно.

Тарантога. Почему вы считаете, что нас нет?

Робот. Потому что вы только галлюцинация. У меня это время от времени бывает, так что я в этом разбираюсь. Это у меня началось после третьей контузии.

Тарантога. Нет, уверяю вас, мы действительно тут.

Робот. А, каждая галлюцинация так говорит. Не утруждайтесь. То, что вас нет, нисколько не мешает. Я все равно могу вам продекламировать. Уж лучше такие слушатели, чем никаких.

Тарантога. Мы охотно послушаем, но лучше немного позже. Вначале мы хотели бы…

Робот. Через минуту может быть поздно.

Тарантога. Почему?

Робот. Мне не к чему объясняться перед галлюцинацией. Слушайте! Элегия о судьбе роботов под названием «Сиротья доля».

Утром росистым брожу по полянам.
В рощах зеленых стоит тишина,
Кочки болотные скрыты туманом,
Ветер тоскливо поет над курганом…
Мне же сиротья судьба суждена…
Реки взбухают и льды торосятся,
Белки хвосты распушили свои,
Вон головастики в лужах резвятся…
А у меня только линзы искрятся.
И даже сны проржавели мои.
Сосны да ели, липы да буки…
Дятел в лесу не устанет стучать…
Мне же достались лишь вечные муки
Жизни железной. Даже без скуки:
Ведь не умеют диоды скучать!
Птичкой хотел бы я в небо взметнуться,
Или лягушкой зеленою стать,
Рыбкою шустрою вдруг обернуться,
Или личинкою в почву ввернуться…
Роботом жизнь мне дано коротать!
Нет, не заплачет никто над могилой,
Снег почернеет, увянут цветы…
Только роса, как слеза из глаз милой,
На конденсатор мой капнет уныло
И упадет на винты!..

Робот. Неплохо, правда? Особенно окончание.

Тарантога. Действительно, стихотворение впечатляет… Но, может быть, вы все-таки скажете, где ваше человечество?

Робот. А его уже нет. Так что мне осталась только поэзия. Мой антиколлега в значительно худшем положении, бедняга! У него таланта — ни на грош!

Тарантога. Ваш антиколлега? Кто это?

Робот. Стратегический Мозг противной стороны. Теперь-то он жалеет. А ведь я ему говорил, объяснял: «Не так, говорю, тщательно. Не до конца. Не всех сразу, а то будет… фарш!» А он: нет и нет. Дескать, обязанности перед всеми, мол, приказ главнокомандующего, война-де тотальная. Служака. И вот вам результат! Материки затоплены водой испарившихся океанов, все, что осталось, — выжжено, ни одной стратегической цели. Обоюдная победа. И все потому, что избыток патриотизма.

Тарантога. Что вы говорите! Но это же немыслимо! Ужасно! Чудовищно!

Робот. Совершенно с вами согласен. Уж эта мне скрупулезность! Надо было вовремя заключить мир, отстроилось бы то, другое, а там, глядишь, можно было бы начать сначала, а так что? Приходится слагать сонеты. По правде говоря, они мне уже боком выходят.

Тарантога. А ваш коллега?

Робот. Вы хотели сказать антиколлега? Ну что ж, некоторое время он еще командовал, отдавал приказы, бомбардировал, но в конце концов сбавил тон. Иногда захаживает ко мне, поигрываем в шахматишки. Что-то ведь надо же делать. Может быть, вы играете в шахматы? Я охотно сменил бы партнера.

Тарантога. Простите, но после того что я услышал, просто невозможно сосредоточиться.

Робот. Согласен. А жаль: я никогда еще не играл с галлюцинацией. Все-таки хоть какое-то разнообразие. Эх, паскудная доля! (Встает, скрипя, потягивается.) Ужасно скрипит в суставах. Это от влаги, после всех этих испарившихся океанов… (Подходит к шару и начинает слегка постукивать по нему ногой)

Тарантонга. Это что?

Робот. Супербомба. Оставил себе одну на память. Правда, я так и не знаю точно: а может, и она тоже — моя галлюцинация. Увлекательная проблема, правда? Тут я как-то раз пытался ее разрешить…

Тарантога. А, может, лучше бы вам этого не трогать? А как вы пытались?



Робот (поднимает с земли сломанную рукоятку). Потянул за запальник, а он оторвался. Совершенно проржавел от влаги. Хотя, может быть, это тоже только иллюзия? Есть у меня одна мыслишка. Попробую по-другому… (Начинает все сильнее бить по шару.)

Тарантога. Прошу вас! Не делайте этого!

Робот (переставая стучать). А то что?

Тарантога. Бомба может взорваться.

Робот. Скорее всего нет. Я вижу ее так же четко, как вас, а вас-то ведь нет. Значит, и ее нет.

Тарантога. Но она есть! Есть! Клянусь вам, есть!

Робот (на минуту переставая стучать). Это вы так говорите! С логической точки зрения это ошибка. То, что одна галлюцинация говорит о другой галлюцинации, не имеет никакого значения. Я могу спокойно попытаться… (Стучит сильнее, бомба начинает дымить.)

Хыбек. Пан профессор, бежим!

Тарантога. Дорогой робот, уверяю вас, что как пришельцы с Земли…


Робот стучит изо всех сил, бомба дымит.


Хыбек. Профессор, бежим скорее!


Бросаются к выключателю. В этот момент блеск, дым, грохот. Когда дым рассеивается, оба, Хыбек и Тарантога, лежат под столиком.


Тарантога. Что это было?

Хыбек. Ну, кажется, я цел… А где робот?

Тарантога. Вовремя я успел выключить. Я думаю…

Хыбек. О чем?

Тарантога. Может быть, на сегодня хватит?

Хыбек. О пан профессор, попытаемся еще раз! В конце концов мы найдем, наверно, планету, жители которой уделят нам малую толику своих изобретений и научных открытий. Какой это будет триумф!

Тарантога. Ну и энтузиаст же вы, юноша. Не сдаетесь так легко, да? Ну, пусть будет по-вашему, летим, но только в последний раз… (Садятся. Профессор проверяет кабели.) Аппаратура действует прекрасно. Наша цель — Крабовидная туманность. Внимание!


IV

Появляется белый ящик величиной с холодильник, в нем окошко, в котором видна женская головка. Прелестная, оригинальная прическа, исключительная красота.


Голова прелестной блондинки (мелодично). Приветствую вас на Грелирандрии. Я — старшая звездная космического отеля нашей планеты. Сюда направляют всех путешественников, прибывающих с иных солнечных систем при помощи таких приспособлений, как то, которым воспользовались вы. Какое время суток сейчас на вашей планете, в том месте, в котором вы находитесь?

Тарантога. Вечер.

Голова. Следовательно, добрый вечер, дорогие гости. Чем можем служить?

Тарантога. Мы — в системе Крабовидной туманности?

Голова. Совершенно верно!

Тарантога. Можем ли мы задавать вам вопросы?

Голова. Не только вопросы, вы можете выражать желания, которые мы исполним по мере своих возможностей. Именно для этого я тут и сижу.

Тарантога. А кто вы?

Голова. Я — невидимый автомат для исполнения желаний наших дорогих гостей из космоса.

Тарантога. А вы не ошибаетесь? Я вас прекрасно вижу, как, впрочем, и этот… э… шкаф, в котором вы находитесь…

Голова. Это иллюзия, дорогие гости. Вы видите не меня, а такой образ женской красоты, который является вашим идеалом.

Тарантога. Ах вот как? Ехм, мхм! А… простите… этот шкаф, он что, тоже не существует?

Голова. Нет. Он существует лишь в виде пучка электромагнитной энергии. Все остальное — иллюзия, созданная для удобства наших гостей. Никакого шкафа нет. Поскольку я могу свободно зондировать ваш мозг, я вижу, что последнее время вы мечтаете о приобретении холодильника. Видимо, этим и объясняется ваша фата-моргана. Чем еще могу служить?

Хыбек. Скажите, а могли бы мы встретиться с каким-нибудь вашим ученым?

Голова. Ну разумеется. Тотчас же. Извольте пройти дальше.


Шкаф и Голова исчезают, слышны различные звуки, как будто движущегося лифта. Загорается длинная стрелка. Тарантога и Хыбек выходят. Лаборатория. Несколько странных приборов, но в общем-то довольно пусто. По обе стороны сцены стоят два больших шкафа. При желании их можно принять за лифты. У каждого дверь, фронтом в зал, рядом с дверями — большие кнопки, как у лифта. Когда эти кнопки нажимают, слышен странный звук, а над шкафом загорается что-то вроде рефлектора-электронагревателя — антенна, направленная к такой же антенне противоположного шкафа. Кроме этого, у шкафа должна быть задняя стенка, которая открывается, чтобы актеры могли оттуда выходить. Фон произвольный, например может быть черный занавес. У каждого шкафа стоит ученый. Стало быть, их двое. Оба в халатах.

Нечеловеческие, странные физиономии.



Ученый 1. Ну как? Попробуем еще раз?

Ученый 2. Сейчас. Сначала надо покончить с Панкратием. (Открывает шкаф, в нем — скелет.) Помогите мне.


Выносят скелет и кладут где-то сбоку.


Ученый 1. Неприятная история с этим Панкратием, верно?

Ученый 2. Что делать. Наука требует жертв. Где следующая?

Ученый 1. Уже ждет. (Кричит в сторону кулис.) Алло! Давай!


Входит женщина. Ученый 1 провожает ее к первому шкафу, закрывает за ней дверь, нажимает кнопку.


Ученый 2. Ну?

Ученый 1 (открывает дверь, шкаф пуст). Уже распалась. Можешь включать.

Ученый 2 нажимает кнопку своего шкафа, открывает дверь, выходит женщина, одетая так же, как первая, только ниже ростом.

Ученый 2. Опять разница!

Ученый 1. Минимальная.

Ученый 2. Ну, знаешь! Будут рекламации! Присмотрись к ее лицу. Кроме того, она ниже.

Ученый 1. Это электромагнитное смещение. Эффект Доплера.

Ученый 2. Так не годится. Ты проверял контура?

Ученый 1. Проверял. Попробуем теперь наоборот. Ладно?

Ученый 2. Ладно.


Снова вводят женщину в шкаф, нажимают кнопку. Звонок, свет, как при каждом нажатии. Из шкафа первого ученого выходит третья женщина, еще более низкая, чем две предыдущие.


Ученый 1. Еще больше сократилась! Что же делать?

Ученый 2. Придется применить усилитель. Пойдем, поможешь принести.


Оба выходят. Входят Тарантога и Хыбек.


Хыбек. Алло! Будьте любезны!


Женщина уходит. Хыбек бежит за ней, возвращается один.


Хыбек. Куда-то исчезла. Странные порядки. Алло! Никого…

Тарантога. Кажется, мы заблудились…

Хыбек. А это что? (Открывает шкаф.) Ага! Профессор! Лифт!

Тарантога. Вы так думаете?

Хыбек. Наверняка лифт. (Исследует шкаф изнутри.) Но внутри нет кнопок. (Находит кнопку рядом с дверью.) О, тут есть. Я сяду, а вы нажмите. Я поеду первым, а вы за мной.

Тарантога. А кто нажмет мне?

Хыбек. Я могу снова спуститься по лестнице.

Тарантога. Разве что так.

Хыбек. Профессор, мы зря теряем время! (Входит в шкаф. Закрывает дверь.)

Тарантога (нажимает кнопку. Звук, свет). Что это? Кажется, я совершил глупость… Хыбек! (Открывает дверь. Пусто.) Странно. Лифт стоит, а Хыбека нет. Хыбек! Пан магистр! (Нажимает кнопку второй раз.)


Входят оба ученых, неся усилитель. При виде Тарантоги ставят аппарат на пол.


Тарантога. Господа! Хорошо, что вы пришли! Кажется, лифт испортился.

Ученый 1. Какой лифт?

Ученый 2. Откуда вы тут взялись?

Тарантога. Мы пришли с магистром Хыбеком оттуда… Он поехал первым наверх. Этим лифтом…

Ученый 1. Это не лифт.

Тарантога. Нет? А что?

Ученый 1. Телепортер.

Тарантога. Не понимаю. Так где же все-таки Хыбек?

Ученый 1. Вы нажимали кнопку?

Тарантога. Да.

Ученый 1. Ну, стало быть, вашего друга уже нет.

Тарантога. Нет? Вы шутите!

Ученый 1. Нет.

Ученый 2. Досадно, конечно, но на двери комнаты есть табличка: «Не входить».

Тарантога. Одна молодая особа сказала, чтобы мы вошли… Но что с Хыбеком, ради бога?…

Ученый 2. Мы исследуем проблему пересылки по радиотелеграфу живых существ с места на место. Это передатчик…

Ученый 1. А это — приемник…

Ученый 2. Если вы действительно нажали кнопку, то ваш друг уже разложен на атомы…

Ученый 1. Да, но прошу не принимать этого близко к сердцу.

Тарантога. Боже! Я разложил Хыбека на атомы и должен не принимать этого близко к сердцу?!

Ученый 1. Конечно. Сейчас ваш коллега появится в приемнике. Орибазий, будь другом…

Ученый 2. С усилителем или без?

Ученый 1. А я знаю? Пусть будет без.

Ученый 2. Включил.


Из второго шкафа по очереди выходят два Хыбека.


Хыбек 1. Странная история. Это, кажется, не лифт.

Хыбек 2. У меня в голове закружилось, а потом я словно уснул.

Хыбек и 1 и 2 (вместе). Профессор! (Глядя друг на друга.) Вы кто?

Хыбек 2. Хыбек.

Хыбек 1. Хыбек.


Сказали это автоматически. Потом удивились.


Хыбек 1. Простите, как вы сказали?

Хыбек 2. Я сказал: Хыбек. А что?

Хыбек 1. Ничего. Только Хыбек — это я. Магистр Хыбек.

Хыбек 2. Но не Януш. Януш — это я.

Хыбек 1. Ничего подобного, это я.

Хыбек 2. Тоже мне! Откуда вы тут взялись?

Хыбек 1. Пришел с профессором.

Хыбек 2. Неправда, это я! Профессор!

Хыбек 1. Профессор!

Тарантога. Мне кажется, я схожу с ума.

Ученый 1. Сколько раз вы нажали кнопку?

Тарантога. Раз. Ага, и потом еще раз. А разве это имеет какое-нибудь значение?

Ученый 1. Разумеется. Вы дважды передали своего коллегу. Дважды, понимаете? Вот и все.

Тарантога. Дважды? Что значит дважды? Так который же из них Хыбек?

Ученый 1. Оба. Это ваш друг дважды.

Хыбек 1. Что он говорит?

Хыбек 2. Это невозможно! У меня есть удостоверение личности!

Хыбек 1. У меня тоже! Есть только один магистр Хыбек. Я!

Хыбек 2. Ничего подобного. Хыбек — это я!


Смотрят друг на друга враждебно.


Тарантога (к ученым). Господа! Не стойте так, сделайте что-нибудь! Как это могло случиться?

Ученый 2. Очень просто. Вы дважды выслали одну и ту же атомную схему. Вы сделали дублет.

Хыбек 1. Довольно! Профессор, идемте к директору!

Хыбек 2. Идемте, только я с профессором, а не вы!


Начинают препираться.


Голоса Хыбеков:

— Отстань!

— Только без рук!

— Вы еще об этом пожалеете!

— Бесстыдник!

— Хам!

Ученый 1. Господа! Успокойтесь! Успокойтесь! Сейчас мы все приведем в порядок. (Начинает вталкивать их в шкаф.)

Хыбек 1. Что, еще раз?

Хыбек 2. Почему я? Пусть он войдет!

Ученый 1. Вы должны войти оба! Оба! Орибазий, помоги мне!


Оба ученых вталкивают Хыбеков в шкаф. В суматохе Ученый 2, или Орибазий, попадает в шкаф вместе с обоими Хыбеками.


Слышны голоса:

— Не толкайтесь!

— Ой! Нога!

— Ну, что там еще?

— Я не согласен!


Наконец Ученый 1 захлопывает дверь и нажимает кнопку.


Ученый 1. Уфф! Наконец-то.

Тарантога. И что теперь будет?

Ученый 1. Порядок будет. Мой коллега включит телепортер. Сейчас. Орибазий! Куда он подевался?

Тарантога (показывает на шкаф). Туда. Вы его сами втолкнули.

Ученый 1. Не может быть! Это точно?! (Открывает. Шкаф пуст.) Хм. Ну, это не так страшно… только надо как следует отрегулировать. Да, скажите, а у вашего коллеги нет искусственной челюсти или мостика?

Тарантога. Не знаю. А разве это имеет какое-нибудь значение?

Ученый 1. Конечно. Мостик вызывает помехи. На всякий случай немного отойдите.

Тарантога. А что, может быть взрыв?

Ученый 1. Нет, просто Орибазий не любит телепортации и может немного… покричать. После передачи он долго не может успокоиться. Внимание!


Нажимает. Из второго шкафа вываливаются Хыбек и Ученый 2. Они срослись между собой, на них соответствующим образом сшитый пиджак.


Ученый 2. Евтаназий! Ты — подлец! Ты что, спятил, что ли? Зачем ты меня выслал? Смотри, что произошло! (Рвется к нему.)

Хыбек. Что такое? Перестаньте меня дергать!

Ученый 2. Я тебе покажу, как телеграфировать коллег!

Хыбек. Отсоединяйтесь!

Ученый 2. Не могу! Не видите, что ли? Мы срослись!

Хыбек. Я протестую!

Ученый 1. Господа, не нервничайте! Все наладится. Я пропущу вас сквозь селекционный фильтр.

Ученый 2. Как же, наладится! Этот фильтр никуда не годится!

Хыбек. Не дергайтесь так, у меня голова мотается, как на веревочке.

Ученый 1. Войдите, прошу вас, войдите. Ну войдите же опять! Сейчас мы это исправим.

Ученый 2. Не хочу!

Ученый 1. Но, Орибазий…

Ученый 2. А если не удастся?

Ученый 1. Удастся, удастся…

Ученый 2 (обращается к Хыбеку). Не толкайтесь!

Хыбек. Это вы толкаетесь! Ой! Осторожнее! (Входят.)

Ученый 1. Господа!

Ученый 2. Посчитаемся потом!


Ученый 1 нажимает кнопку.


Тарантога. И долго еще это протянется?

Ученый 1. Уважаемый, эта техника в зачаточном состоянии. Ошибки неизбежны. Но у нее огромное будущее! Согласитесь: какое удобство в путешествиях!

Тарантога. А их сейчас действительно нигде нет?

Ученый 1. Чего, удобств?

Тарантога. Да нет, Хыбека и вашего коллеги.

Ученый 1. Можете убедиться сами. Прошу! (Открывает дверь, шкаф пуст.)

Тарантога. Так где же они?

Ученый 1. Они превратились в пучок радиоволн, плывущих с этой антенны к той. (Смотрит на часы.) О, уже поздно! Мне пора на обед. Отступите немного — включаю.


Ученый 1 нажимает кнопку. Звук. Свет. Из шкафа медленно выходит Хыбек. Один. Мина самоуверенного идиота.


Ученый 1. Прекрасно. Но где Орибазий? Орибазий! (Заглядывает в шкаф.)

Тарантога. Как вы себя чувствуете, Хыбек?

Ученый 1. Нет его! Что такое! Ни следа… А! Пожалуйста! (Вынимает что-то из шкафа.) Видите? Пряжки от помочей! От Орибазия передались только пряжки! Остальное не передалось. Замирание.

Тарантога. Какое замирание?

Ученый 1. Обычный фединг, замирание радиоволн. Вы не слышали о фединге?

Тарантога. Ужас какой-то! И как вы теперь поступите?

Ученый 1 (снимает халат). Я? Пойду обедать. В нашей столовке совсем недурно кормят…

Тарантога. Как! А ваш коллега?

Ученый 1. Он только тормозил развитие исследований.


Хыбек, который с момента выхода из шкафа имел мину вполне довольного собою человека и делал себе маникюр перочинным ножиком, теперь быстро плюнул на ладонь, пригладил волосы и наступил на ногу Ученому 1.


Ученый 1. Простите.

Хыбек (спокойно, решительно). Вы из Бохни?

Ученый 1. Как, простите? Не понял.



Хыбек (конфиденциально, с чувством). А под зад хочешь?

Тарантога. Но, пан магистр!

Ученый 1. Сейчас… Кажется, были помехи.

Хыбек. Веселый разговор.

Тарантога. Коллега Хыбек, что вам…

Хыбек. Тарочка-отарочка…


Ученый бегом приносит откуда-то Протез Психики и надевает его Хыбеку на голову. Это что-то вроде шлема с линзой и кабелем, который Ученый включает в настенную розетку, а теперь манипулирует с протезом.


Тарантога. А это что такое?

Ученый 1. ПРОПС. Сейчас подстроим. (Крутит.)

Хыбек. Вы знаете Крупку?

Ученый 1. Нет, еще не то…

Хыбек. Жаль. А то я бы вам прочел…

Тарантога. Что с ним?!

Ученый 1. Помехи. Затухание. Тут… (Показывает на голову Хыбека.) Ну, а сейчас как?

Хыбек. Марысенька…

Ученый 1. Что за Марысенька?

Хыбек. Так, есть одна. Ничего!

Ученый 1. Еще не то. А теперь?

Хыбек. Одолжите сотняжку. Я отдам.

Ученый 1. Кажется, немного получше… (Крутит.)

Тарантога. Что вы, собственно, делаете?

Ученый 1. Произошла атрофия интеллекта, так я подгоняю ему Протез Психики. Сокращенно ПРОПС.

Хыбек. Господа! Что за горшок вы напялили мне на голову?

Ученый 1. О! О! Пожалуйста!

Хыбек. Извольте сейчас же это забрать!

Ученый 1. Прелестно! Превосходно! Сколько будет восемьдесят шесть на тридцать четыре?

Хыбек. Смотрите, как бы я не начал вас учить математике!

Ученый 1. Чуть многовато агрессивности… минуточку… Модуляторчик… готово…

Хыбек. О чем вы, собственно, думаете? Вы знаете, кто я?

Ученый 1. Порядок. Лучше не будет. Ваш коллега оптимально восстановлен. Прошу больше не подкручивать усилитель интеллекта, потому что тогда ваш друг примется открывать и изобретать. Если же он неожиданно поглупеет, подключите его к розетке, лучше всего на ночь, чтобы он подзарядился. Вот штеккер. Я кладу ему в карман, видите?

Хыбек. Какой штеккер? И вообще, что все это значит? Профессор!

Тарантога. Ничего, ничего! Так надо, дорогой мой… (К Ученому.) Как мы можем попасть в дирекцию?

Ученый 1. Идите со мной. Я вас провожу. Я иду в столовую, нам по пути.

Тарантога. Это нормальные двери? Не телепортер?

Ученый 1. Нормальные, нормальные… Идите. (Хыбеку.) Осторожнее, а то у вас протез упадет! (Выходит.)


Входит уборщица. Начинает уборку. Ставит щетку рядом со шкафом, опирая ее о кнопку. Звук, свет. Из шкафа вылетает Ученый 2, без пиджака, брюки поддерживает руками.


Ученый 2. Евтаназий! Где этот стервец! Где он?!


Уборщица не обращает внимания, Ученый 2 убегает со сцены. Темно.


V

Кабинет Директора Института Грелирандрии. Директор — молодой человек — за столом. За ним большой экран, на который будут проецироваться различные надписи. Рядом — большое окно, через которое влезет быгонь. На столе микрофоны, кнопки, клавиши и т. п. Два кресла. Входят Хыбек с ПРОПСом на голове и Тарантога.


Директор. Приветствую вас, господа! Присаживайтесь, пожалуйста! Мне уже звонили… Кажется, произошло недоразумение?

Тарантога. Ничего страшного. Мы не помешали?

Директор. Что вы! Прошу вас, садитесь, садитесь! Я — Директор института. А вы, кажется, с Земли? Стало быть, вы — млекопитающие, не так ли?

Тарантога. Действительно…

Директор. По сему случаю прошу попробовать… (Подает баночку.) Прошу вас, смелее, это наши пилюли для млекопитающих, прелесть…

Тарантога. Благодарю…

Директор. Надеюсь, это маленькое недоразумение, случившееся в лаборатории, не нарушит наших сердечных отношений. Чем могу быть полезен?

Тарантога. Скажите, не могла бы развитая цивилизация вашей планеты помочь нашей, земной науке?

Директор. Ну конечно, конечно же! Помощь другим планетам — наша слабость! С чего бы начать? (Нажимает кнопку. Сбоку выдвигается поднос, на нем небольшие конусы.) Это средство от быгоней. Радикальнейшее! Любой быгонь от такой дозы гибнет на месте.

Тарантога. А что такое эти быгони?


Звонок. На таблице загорается надпись: «ГРЕЗОРОДЯЩИЕ НАПИРАЮТ».


Директор (в микрофон). Алло! Семерка? Немедленно отогнать! Отогнать, говорю! Да. Пока все. (К профессору.) Ну, с быгонями покончено. Кроме того, мы можем подарить вам чудесный противозвездный препарат, патентованный под названием антизвездол. Вот рекламная проба… Есть у нас и новые аппараты для чистки летающих тарелок. Какое количество вы хотели бы взять? Одну ракету? Две?

Тарантога. Нет, благодарим, вероятно, нам это не пригодится. Может быть, у вас найдется что-нибудь еще?


Звонок. Надпись: «НАШЕСТВИЕ ЭМОРДАНОВ — СЕКТОР VI».


Директор. А, черт побери! Эморданы, хорошенькое дельце! (Нажимает кнопку. Надпись «СЕКТОР VI» гаснет, зато загораются слова: «СЕКТОР XV» и «СЕКТОР XXV». Директор лихорадочно нажимает бесчисленные кнопки, одно временно крича в микрофон.) Алло! Секция двойников?! Прошу немедленно затоплять сверху донизу! Да!


Надписи гаснут.


Директор. Эморданы в это время года — редкость. К счастью, у нас еще было несколько сотен гриташков… Да… Вы простите… Нас все время перебивают… Как там у вас с выхвостками? Тяжеловато? Догадываюсь. Это сущее бедствие! У меня на складе есть новейшие четвертолеты, с помощью которых вы раз и навсегда избавитесь от всех выхвостков. Вот модель… (Подает четвертолет, взятый из шкафа.)

Тарантога. Но простите…

Директор. Ничего, ничего. Не стоит благодарности. Межпланетная солидарность — прежде всего. Как там у вас эмнегезы? Филуют? А часто?

Тарантога. Собственно…


Появляется надпись: «КРАЛОФИКЦИЯ». Директор бросается к кнопкам.


Директор. Один момент… (Кричит в микрофон.) Внимание! Тревога первой степени! Запустить все ламиглатницы!

Тарантога. Что бы у него попросить? Может, средство от облысения?

Хыбек. Пан профессор, что-нибудь для долголетия!

Тарантога. О, действительно!

Директор. Я вас слушаю…

Тарантога. А… может быть, какое-нибудь средство для продления жизни?

Директор (достает из ящика банку, полную больших пилюль). Извольте. Средство абсолютно безотказное в действии.


На таблице надпись: «СУПЕРКРАЛОФИКЦИЯ».


Директор. Одну минуту, господа… (В микрофон.) Тревога второй степени! Секция охлаждения! Немедленно дайте мне эту секцию! Что? Алло! Замораживайте всех ученых! Как? Нет, не штуками, целыми отделами! Гуманистов в последнюю очередь! Последними, говорю! Быстро! (Слышен отдаленный гул.)

Тарантога. Простите, что-нибудь случилось?

Директор. Да нет, ничего особенного. Просто средство предосторожности, кралофикция всегда начинает с ученых, так что мы на всякий случай упаковываем их в наши подземные холодильники. О чем мы с вами говорили? Ах да. О средстве для долголетия? Этот препарат, так называемая двувечность долголетия, как вы видите, совершенно безопасен, принимать следует три раза в день в течение двух недель… Простите…


В комнату влетает Ученый 1, за ним Ученый 2 с атомным излучателем.


Ученый 1. Господин директор! Господин директор!!

Ученый 2. Директор тебе не поможет, стервец!

Ученый 1. Не убивай меня! Я этого не переношу!!


Ученый 2 стреляет, Ученый 1 падает.


Директор. Фу, что за бесцеремонность! И вы, доктор, не могли сделать этого у себя? Неужели вы не видите — у меня гости! Так надымили…


Ученый 1 лежа достает из кармана излучатель и в агонии стреляет.

Ученый 2 тоже падает.


Директор. Нет, настоящий скандал! Простите, ради бога… (Вытаскивает за кулисы обоих мертвецов.) Простите мне эту неприятную сцену…

Тарантога. Но это ужасно! Они — мертвы?

Директор. В данный момент да. Но ведь у нас есть атомные схемы ученых, так что мы их воскресим. Другое дело, что они устраивают такие сцены по нескольку раз на неделе.

Тарантога. Не может быть!

Директор. Темперамент ученых! В высокоразвитой цивилизации научные споры зачастую кончаются на атомном уровне. Так, что я говорил? Да. Значит, средство для продления жизни…


Слышен гром.


Директор. Не обращайте внимания, мы переживаем довольно трудный период, кажется… Ох!


Надпись: «БАЛБОЛИЗ».


Директор (в микрофон). Алло! Восьмая секция! Восьмерка! Дайте немедленно, алло! Почему ничего не слышно?


Надпись: «КАКАЯ ОЧЕРЕДНОСТЬ ВЗРЫВОВ?»


Директор (в микрофон). Взрывайте все, что удастся. В любой последовательности, только быстрее! Давайте! Не тяните! (Грохот.) Ну наконец-то у нас будет минута покоя. (Звонок.) Алло? Алло! Отогревать поочередно. Всех, конечно всех. Что? Лифты остановились? Тогда оставьте гуманистов под конец, не горит! Дорогие господа, это средство, которое вы видите, позволяет многократно продлить жизнь…


На таблице надпись: «БЫГОНИ».


Директор. Простите, пожалуйста, вы можете одолжить мне средство, которое я только что подарил?

Тарантога (подавая). Ну конечно…

Директор. Благодарю.



В окно просовывается голова быгоня. Директор кормит его с руки, быгонь ревет, умирает, голова исчезает.


Директор (садясь). Ну как? Скажете, плохое средство? Алло? Пятая секция? Пришлите две дюжины коробок противобыгонного. Что? Секции нет? Что значит нет? Взорвана? Почему взорвана? В спешке? Как это «в спешке»? Какое мне дело! Средство должно быть немедленно доставлено. У меня инопланетные гости… (К ним.) Уфф! Простите. Такие времена, что делать…


Слышны рычание и гул.


Тарантога. Что, собственно, происходит у вас на планете?

Директор. А, ничего особенного. Эморданы, конделаки, быгони, кроме кралофикции — ничего нового. Разве только то, что камчолы в последнее время начали немного длинноусить.

Тарантога. Это животные?

Директор. Ха-ха-ха! Что за мысль? От животных у нас уже давно и следа не осталось! Проще сказать, это неудачные побочные продукты нашего производства…

Тарантога. Живые?

Директор. Конечно. У нас все живое.

Тарантога. Не понимаю. Что значит — все?


Хыбек от скуки манипулирует с ПРОПСом. Появляется красивая девушка в эффектном платье. Эта особа представляет собой как бы воплощение мечты гимназиста о секс-бомбе, о суперкинозвезде. Двигается, соблазняюще покачивая бедрами. Несколько раз проходит перед Хыбеком. Остальных присутствующих игнорирует. Понемногу начинает искушать его улыбками, показывает ножку, наконец, принимается раздеваться. Хыбек вначале замирает в изумлении, потом расплывается в улыбке, поворачивает кресло, чтобы лучше ее видеть. Во время следующей пантомимы Директор и Тарантога беседуют, словно ничего не происходит.


Директор. У нас и фабрики и машины — все живое. Вот, например, несколько лет назад мы запустили инкубатор плавленых сырков. Производством руководил искусственный мозг. Такой мозг, как вы знаете, небезотказен… Он неожиданно разладился и начал производить быгоней. По ошибке, понимаете?

Тарантога. Вместо сырков?

Директор. В определенном смысле. С конделаками была другая история…

Хыбек (тихо, не спуская глаз со стриптиза). Господин Директор, кто это?

Директор. Кто «кто»?

Хыбек (показывая головой). Эта дама…


Девушка продолжает раздеваться.



Тарантога. Какая дама?! О чем вы, Хыбек? Тут никого нет!

Хыбек. То есть как нет, я же вижу…

Директор. Кого вы видите?

Хыбек. У вас что, глаз нет? Красивая девушка…

Директор (встревоженный). Красивая?


Хыбек, как лунатик, встает и идет к ней. Директор тянет его к креслу, сажает.


Директор. Может, вы удержите коллегу…


Тарантога держит.


Хыбек. Не заслоняйте!


Директор бегом приносит несколько пробок и отвертку, лихорадочно возится с ПРОПСом. Достает перегоревшую пробку. Девушка продолжает раздеваться.


Директор. Конечно! Пожалуйста! Пробка перегорела… (Показывает ее Тарантоге. После того как пробка вынута из ПРОПСа, девушка застывает, как статуя).

Хыбек (обеспокоенный ее неподвижностью). Ну что там еще?


Директор вставляет ему другую, новую пробку. По мере того как он ее вкручивает, девушка быстро собирает свои вещи.


Хыбек. Простите! Подождите! Не уходите!

Директор. Еще? Ну, а сейчас? (Докрутил до конца. Девушка размеренно уходит. Хыбек вскакивает, бежит за ней.)

Тарантога. Что с ним?

Директор. Ерунда! Электрическая галлюцинация. Перегорели пробки.


Вбегает Хыбек.


Хыбек. Ее нигде нет! Куда она подевалась?!

Директор. Это была иллюзия, дорогой мой. Электрическая иллюзия. Небольшой дефект в вашем ПРОПСе. Отдохните.

Хыбек. Эх, какая она была!

Директор. Может быть, еще одну пробочку?

Хыбек. Нет, благодарю.

Директор (Тарантоге). На всякий случай я дам вам несколько запасных. И прошу следить, чтобы ваш товарищ не начал на собственный страх и риск манипулировать своим ПРОПСом! К несчастью, это большое искушение…

Тарантога. Значит, эти протезы легко выходят из строя?

Директор. Случается. Но чаще их портят сами хозяева. Умышленно.

Тарантога. Зачем?


Хыбек украдкой опять пытается что-то подкрутить на своем ПРОПСе.


Директор. Прекратите!


Хыбек испуганно отнимает руку от ПРОПСа.


Директор. Видели? Увы! Это одна из основных проблем нашей цивилизации. Цивилизация требует разума, поэтому мы создали ПРОПСы… Однако открылось широкое поле для различных злоупотреблений. В последнее время на черном рынке появились специальные, так называемые минусовые вкладки к ПРОПСам. Они запрещены, но спрос огромен!

Тарантога. Как они действуют?

Директор. Они отрицательные, то есть уменьшают разумность! После включения в одну минуту человек превращается в абсолютного идиота! Божественное ощущение!

Тарантога. Вы, наверно, шутите?

Директор. Что вы! Это общая мечта — хоть на часок, вечером, после ужина…

Тарантога. Стать идиотом?! Невероятно! Кто хочет быть идиотом?

Директор. Как кто? Каждый! Неужели вы не понимаете, сколь прекрасен мир кретина?

Тарантога. Что вы говорите? Но это же убожество духа…

Директор. Тоже мне! Какое убожество? По-вашему, кретин убог духом? Вы глубоко заблуждаетесь. Его душа — это райский сад, и вход в этот сад ломаного гроша не стоит! Человек интеллектуальный сначала намучается вдоволь, прежде чем найдет книгу, удовлетворяющую его, искусство, отвечающее его запросам, женщину, душа и тело которой находятся на требуемой им высоте! Кретин же неразборчив, кретину все равно, лишь бы это взволновало океан его воображения! Поэтому идиот всегда и всем доволен! Интеллектуальный человек только бы улучшал, переделывал, исправлял, и то ему не так, и это плохо, а кретин доволен!

Тарантога. Но ведь цивилизацию создал разум!

Директор. А это вы откуда взяли? Простите! Кто начал создавать цивилизацию? Пещерный человек! Вы думаете, он был разумен? Что вы! Он-то и был идиотом, он не отдавал себе отчета в том, что творил! Цивилизацию зачинали именно идиоты, а разумные люди уже пользуются последствиями, комбинируют, ломают себе голову, как вот я за этим столом! А, кроме того… как же скучны все эти модернистские повести, все эти антидрамы, антифильмы, но что делать, скука не скука, разум обязывает! Но… вечером, после работы, я надеваю себе такой малюсенький отрицательный протезик — вот он тут, в ящике, — и напеваю себе кретинские песенки о ручейке на лужайке, о том, что сердце мое в забвении… и плачу, и стенаю, и так мне хорошо… И ничего не стыжусь… Может быть, у вас случайно есть с собой какой-нибудь новый боевик, а?

Тарантога. Нет…

Директор. А жаль! Знакомые привозят с Земли, когда ездят туда. Ну, хватит об этом. Простите, заболтался! Так что же я хотел сказать? Ага! Вы хотели получить средство для продления жизни?

Тарантога. Вы уже любезно дали нам…

Директор. Да, правда… Вот тут — гарантия… Препарат продляет жизнь. Около сорока лет!

Тарантога. На сорок?

Директор. Не НА, а ДО. ДО сорока!

Тарантога. Как это до сорока? Мы живем дольше…

Директор. Не может быть?! Вероятно, у вас есть какое-то более сильное средство?

Тарантога. Нет, вообще без средства. Так живем…

Директор. И долго?

Тарантога. Бывает, что и до восьмидесяти, девяноста лет…

Директор. Феноменально! Я должен распорядиться, чтобы это проверили. Так… Что там еще? Ага, средство против полысения… Увы, господа, этой проблемы мы еще не решили. После того как вы узнали о способах решения проблемы борьбы с быгонями, эморданами, грезородящими, а также о методах соблюдения гигиены летающих тарелок, вы, я надеюсь, вернетесь из этой экспедиции на родную планету совершенно удовлетворенные! Счастливого пути и до свидания!


Хыбек и Тарантога вновь оказываются на Земле, в квартире Тарантоги.


Хыбек. Сплавили нас.

Тарантога. Вы так думаете?

Хыбек. Ясно! Маневр космической бюрократии. Отделались звуком. Пфе! Пан профессор, в следующий раз это им не удастся!

Тарантога. В какой следующий раз?

Хыбек. А как же! Не можем же мы так… Располагая таким изобретением… Кроме того, я чувствую, что уже привык. Просто надо иметь больше уверенности. Не дадим себя сплавить. Наверно, у вас намечены еще какие-нибудь цели… Пан профессор…

Тарантога. Даже и не знаю… А может быть, хватит на сегодня?

Хыбек. Что вы!

Тарантога. Ну тогда… ладно. Есть тут у меня на примете небесный объект, называемый NGC 687/43 по большому звездному каталогу Мессье. Это мне сообщил профессор Тромпка, астроном. Он предполагает, что наблюдаемые изменения светимости звезды вызваны искусственно.

Хыбек. Искусственно?

Тарантога. Да. Это говорило бы о наличии столь высокоразвитой цивилизации, что ее представители по собственному желанию уменьшают или увеличивают светимость родной звезды.

Хыбек. Так, как подкручивают фитиль керосиновой лампы?

Тарантога. Вот именно.

Хыбек. Так чего же мы ждем? Профессор, вперед!

Тарантога. Ну и ну! Больше выдержки, юноша! Впрочем, в интересах науки можно попытаться. Приготовьте чистую бумагу и карандаш.

Хыбек. Я готов.

Тарантога. Прекрасно. Внимание, трогаемся.


VI

Звуки, феномены, проглядывают звезды, какая-то большая туманность в углу между шкафом и окном, наконец становится совершенно темно, и только слышны странные звуки. Потом на месте туманности появляется нагромождение белых абстрактных форм, которые с одной стороны напоминают извилины мозга, но разделенные, а с другой образуют как бы элементы странного огромного безглазого лица, то есть и глаза и рот могут быть пустыми местами между элементами белой композиции.


Лицо (звук исходит неизвестно откуда, голос низкий, но мягкий; бас огромного рассеянного добродушного существа). Взять… шесть квинтильонов звездного порошка… одну темную туманность… половину светлой… щепотку космической пыли… смешать… раскрутить… до появления спиральной лепешки. Хм, лепешка! А хорошая? Кто ее знает? Какой «кто»? Может, я? Хо-хо, большие трудности. Я? Да, я. Где? Вероятно, везде. И, возможно, даже еще дальше. И все, и все еще я? Ничего, только я? О, что за бесконечность. Хм. Слабо подходит. Может, добавить пару белых карликов?

Хыбек. Кто это?

Тарантога. Наверно, местное существо.

Хыбек. Сам себе читает кулинарные рецепты?

Тарантога. Скорее всего космические, что-то о звездах. Тише…

Лицо. Что я говорю? Шаровое или спиральное скопление? Может быть, больше не перемешивать? Будет слишком горячо. Еще получатся комочки…

Хыбек. Профессор, кажется, он бредит…

Тарантога. Тихо, тихо же!

Лицо. Я? Это кто, это я говорю? Скверно! Говорю и сам не замечаю, что говорю. Наверно, в результате всеприсутствия. Что должно было быть теперь? Спиральная галактическая лепешка…

Хыбек. Пан профессор, он, кажется, совершенно спятил!

Тарантога. Тихо!

Лицо. А это что? Что это я все говорю и говорю, а мне кажется, что вовсе и не я говорю!

Хыбек. Потому что это не вы говорите, а я.

Тарантога. Пан Хыбек!

Лицо. Ну?! Тут кто-то есть! Но что значит «тут»? «Тут» — это значит где? Кто-то говорил?

Хыбек. Да, я говорил.


Отдельные элементы белых мозговых тканей, одновременно образующих щеки Лица, двигаются, складываясь в какую-то гримасу.


Лицо. О?! Кажется, тут действительно кто-то есть. Не известно где, не известно кто. Ау!

Тарантога. Да! Простите, пожалуйста! Мы разумные существа с Земли, прибыли сюда…

Лицо. Разумные существа?

Тарантога. Простите, да.

Лицо. Больше чем одно?

Тарантога. Нас двое землян. Вы не желаете побеседовать? Впрочем, если мы помешали…

Хыбек. Нам хотелось бы, чтобы вы согласились.

Лицо. Кто?

Хыбек. Что «кто»?

Лицо. Кто должен согласиться?

Хыбек. Вы.

Лицо. Что это такое «вы»?

Тарантога. Если бы мы вас знали лучше, мы сказали бы «ты». Это вам ни о чем не говорит?

Лицо. Хм! «Вы». Где-то я уже это слышал… Хм. «Вы»… Это, кажется, когда есть больше чем один, а?

Тарантога. Да, именно так.

Лицо. Интересно. Стало быть, тебя больше чем один?

Тарантога. Да, нас двое.

Лицо. Очень интересно. Редкость. Откуда ты?

Тарантога. Мы из Млечного Пути, из Солнечной системы, с планеты Земля.

Лицо. С Земли? Что-то не помню. А что ты делаешь?

Тарантога. Я — ученый, я построил аппарат, на котором мы прибыли, а мой спутник — молодой любитель и поклонник астронавтики.

Лицо. А ведь и верно, тебя тут двое. Удивительно. Не могу привыкнуть. А что ты делаешь со звездами?

Тарантога. Пока еще ничего. Мы не так развиты, как вы.

Лицо. Вы? А, это я. Да, да. Хорошо. Пусть будет вы. Так, значит, тебя двое? А как ты выглядите?

Тарантога. Вы нас не видите?

Лицо. Нет.

Тарантога. Почему?

Хыбек. Может, вам что-нибудь в глаза попало?

Лицо. Нет, ничего не попало. Я вижу совсем неплохо. Туманность формируется, спиральные рукава развертываются. Неплохо построена. Неплохо. Магнитные эффекты… Ого, уже появились первые сгустки, протопланетные тоже! Ну, хорошо, это еще займет некоторое время, а пока можно поговорить. О чем шла речь? Ага, о зрении. Я смотрю не внутрь, а наружу. Внутри для меня нет ничего интересного…

Тарантога. Это должно означать, что мы находимся внутри?

Лицо. Хо-хо, а где же? Конечно. А у тебя глаза внутри?

Тарантога. Нет.

Лицо. Жаль.

Тарантога. Почему?

Лицо. Это была бы еще одна аномалия.

Тарантога. А какая первая?

Лицо. То, что тебя двое. А из чего ты, собственно, состоите, а?

Тарантога. Вас интересует материал? Мы созданы из белка.

Лицо. Из белка? Сейчас… сейчас, надо поискать…

Тарантога. Где?

Лицо. Ха… В просторах моей… информации… Белок? Ага… Что-о? Ты — из белка? И тебя — двое? Невероятно!

Тарантога. Почему?

Лицо. Ты — жидкие? Ты вливаетесь в сумерках в пещеры и пульсируете в них? А на заре проходите метаморфозу?

Тарантога. Нет. Ничего подобного! Мы никуда не вливаемся и не проходим никаких метаморфоз. Кроме того, мы не жидкие.

Хыбек. Вы перепутали нас с кем-то еще.

Лицо. Возможно… Сейчас… Просторы… Того… Ну, просторы! Ага! Ох! Это вы… Может быть, вы люди?

Тарантога и Хыбек. Да, люди!

Лицо. О, протуберанцы! А может быть, вам только кажется? У вас есть ручки и ножки?

Тарантога. Есть руки и ноги.

Лицо. Есть? Хорошенькая история? О, что за удар! Люди! О, люди!.. Только двое? Ну, это еще не так плохо… А что, вас больше не замесилось?

Тарантога. Тут нас двое, но на Земле несколько миллиардов.

Лицо. Уже несколько миллиардов? Так быстро? Не ожидал. Я этого так боялся!.. О, что за встреча! О, это я… это вы… да, чудовищно! Просто не знаю, что и сказать!

Тарантога. О чем вы?

Хыбек. Что случилось?

Лицо. Увы! Ничего невозможно сделать! Я бессилен! Простите меня, простите! Я могу только молить вас понять меня. Это случайно, честное слово…

Хыбек. Это какое-то недоразумение…

Лицо. Если бы так, если бы! Но боюсь, что это трагическая действительность. У меня еще была слабая надежда, что не заквасилось, но, вижу, напрасно я так думал…

Хыбек. Но вы ничего плохого нам не сделали!

Лицо. Вам нет, а вас — да.

Тарантога. Как, простите, вы сказали? Нас?…

Лицо. Да, вас… Но, клянусь, это просто по рассеянности, случайно, по недосмотру! Я просто перестал мешать, солнечница у меня снизу подгорела, и получились сгустки. Потом при охлаждении все и выскочило… свернулось, получился клеевидный раствор, из этого раствора — всякие там желе, а из желе возникли вы через несколько миллиардов оборотов вокруг Солнца… Я уж и сам не знаю, как мне вас просить…

Хыбек. О чем вы говорите?

Тарантога. Минутку… Не хотите ли вы этим сказать, что все человечество создали вы?

Хыбек. Этого быть не может!

Лицо. Случайно, клянусь! Не умышленно! Я чересчур протяженный, меня чересчур много, избыток является моим главным врагом, несчастьем, ужасом. Я хотел сделать обычную солнечницу. А когда вернулся, было уже поздно…

Тарантога. Вы в этом убеждены? По имеющимся у нас данным, мы возникли в ходе биологической эволюции, из животных…

Лицо. И животные тоже были? Вот это история! Всегда одно и то же! Животные, да? Не хотел! Даю вам честное слово, не хотел! Как могу стараюсь этого избежать, потому что знаю, что это за неприятность…

Тарантога. Что, неприятность?

Лицо. Человечество. Может быть, у вас и цивилизация есть?

Тарантога. Конечно есть!

Лицо. О небо! И цивилизация тоже! Что же будет, что будет? И вы очень злитесь на меня?

Тарантога. По правде говоря, у нас еще не уложилось в голове то, что вы нам сообщили. Нам необходимо это продумать. Но вы, случайно, все-таки не ошибаетесь?

Лицо. Можно проверить точнее. Вы розовые внутри?

Тарантога. Да.

Лицо. И у вас непарная голова и от восьми до девяти отверстий?

Хыбек. Сейчас сосчитаю.

Тарантога. Коллега, в этом нет необходимости! Да, это совпадает!

Лицо. А щупальца какие-нибудь есть?

Тарантога. Нет.

Лицо. Это точно? Никогда не щупаетесь?

Тарантога. Почему же, случается, но не щупальцами.

Лицо. Но все-таки бывает? А внутри что-нибудь стучит?

Лицо. Сердце? Да, бьется.

Лицо. Всегда?

Тарантога. Да, но…

Лицо. Сейчас! А клапан у вас есть?

Тарантога. Какой клапан?

Лицо. Ага, нет. Неплохо. А придатки есть?

Тарантога. Как они выглядят?

Лицо. Такие небольшие крылышки.

Тарантога. Нет. Вот видите!

Лицо. Еще минутку! А не склеиваетесь ли вы время от времени, чтобы потом расклеиться и распустить почки?

Тарантога. Уверяю вас, никаких почек мы не распускаем.

Хыбек. Стало быть, это не мы!

Лицо. Ах мои бедные люди, это вы, это вы! Ведь мне ни разу не приходилось видеть вас вблизи. Когда ваша солнечница пережарилась, я был так расстроен этим случаем и неминуемо грозящими последствиями, что бросил ее и удалился, надломленный, а ваш внешний вид воссоздал дедуктивным методом на основе знания других случаев пережарки… при помощи математики. Из этого у меня получились ручки, ножки, клапаны, придатки и почки. Так вы говорите, что почек нет? А что есть?

Тарантога. А зачем нужны почки?

Лицо. Для продолжения рода. Чтобы вас было все больше, увы…



Тарантога. Ага! Нет, мы не отпочковываемся.

Лицо. А как вы это делаете?

Тарантога. Рождаемся.

Лицо. Не может быть!

Тарантога. Почему?

Лицо. Чрезвычайная редкость. Космический феномен! Они рождаются… Кто бы мог подумать! И как вам это нравится?

Тарантога. Мы считаем это нормальным.

Лицо. Бедняги!

Тарантога. А что вы, собственно, делаете, если можно узнать? Что это за солнечница?

Лицо. То есть как, что я делаю? Неба никогда не видели?

Хыбек. Вы имеете в виду звезды? Почему же, видели. Ну и что?

Лицо. Что? Это мне нравится! Неужели вы не заметили, что звезды шаровые, а туманности спиральные?

Тарантога. Заметили.

Лицо. И не задумывались над этим? Почему шаровые, спиральные, а?

Тарантога. Потому что они вращаются.

Лицо. Может быть, сами по себе?

Тарантога. Мы так и думали. А разве не так?

Лицо. Не так? Что за святая наивность! Они вращаются от помешивания. Понимаете?

Тарантога. Так это вы помешиваете? А можно спросить, зачем?

Лицо. Именно для того, чтобы не пригорело!

Тарантога. Странные вещи! Означают ли ваши слова, что вы… хм… перемешиваете галактики для того, чтобы в них не появились разумные существа?

Лицо. Как раз наоборот, для того и помешиваю, чтобы появились, но нормальные.

Тарантога. Так, значит, мы ненормальные?

Лицо. Ах… так вы об этом не знали?

Тарантога. Нет.

Лицо. О тензор! Что я наделал? Зачем я им сказал? О турбулентная пертурбация! Простите! Мне так неприятно. Но разве мог я знать?

Тарантога. Ничего, ничего. Может быть, вы нам объясните, каких разумных существ вы считаете нормальными?

Лицо. Я? Дорогие мои, об этом слишком долго говорить. Не проще ли будет, если, вернувшись к себе, вы осмотритесь на собственной планете, чтобы отметить, что там ненормального.

Хыбек. Однако мы хотели бы…

Лицо. Если вам этого так хочется, я, разумеется, могу в нескольких словах… Ох! Великие небеса, опять! Опять! Опять!

Хыбек. Что опять случилось?

Тарантога. Вам плохо?

Лицо. Плохо?… Это все из-за вас! Из-за вас!

Хыбек. Что это значит?

Лицо. Вы заговорили меня. И опять пригорело — один спиральный рукав, снизу, на триста парсеков, и опять у меня убежала солнечница, и будут сгустки, и возникнет белок! И опять будет эволюция, и человечество, и цивилизация, и мне придется объяснять, извиняться, сгибаться вдвое, просить прощения, что это я случайно, что нечаянно… Но это вы, а не я! Это вы наделали! Идите уж, знать вас не знаю…

Хыбек. Э, так не пойдет! Извинения извинениями, а вы должны вести себя иначе!

Лицо. Что?

Хыбек. Да. Если считаете, что нас обидели, то извольте компенсировать!

Лицо. Что я должен сделать?

Хыбек. Просим дать нам… э… машину для исполнения желаний! Вы это, наверно, сможете?

Лицо. Для исполнения желаний?

Тарантога. Но… коллега Хыбек… может быть…

Лицо. Хорошо. Пожалуйста. Как хотите. Для исполнения желаний? Проще всего. Но предупреждаю: с желаниями надо осторожнее! Вот ваша машина… А теперь прощайте. Задали мне хлопот. О люди, люди!..

Хыбек. Вы нам, кажется, тоже.


При последних словах Лица на сцену въезжает машина для исполнения желаний.


Хыбек. Пан профессор, мы можем возвращаться!


Профессор нажимает кнопку, звуки, Лицо исчезает, но машина остается в кабинете Тарантоги.


Тарантога. Ну и ну, а вы недурно начинаете, юноша!

Хыбек. А вы как хотели бы, профессор? Вот плоды вашего путешествия. Разве это была скверная мысль? Она пришла мне в голову в последний момент.

Тарантога. Юноша, я вами недоволен. Я вижу, вы не отдаете себе отчета в том, какова разница между космическим путешествием и хождением в роли просителя. Вы использовали ситуацию. Такая нескромность может бросить на нас тень. Кроме того, если уж вам так приспичило, надо было просить что-нибудь более полезное…


Профессор останавливается, видя, что Хыбек вообще его не слушает, так как стоит и внимательно осматривает машину для исполнения желаний.


Хыбек. Тут какие-то надписи, но я не могу прочесть, потому что не по-нашему написано… О, есть! (Нашел листок на шнурке, привязанный к машине, словно этикетка с ценой. Читает.) «Универсальная модель… исполняет любые желания без ограничений. Изготовитель не несет ответственности за несчастья, причиняемые в связи с деятельностью аппарата третьим лицам…» Тоже мне! «Во время исполнения желаний катастрофического характера аппарат может быть уничтожен…»

Тарантога. Это, дорогой мой, звучит не особенно ободряюще! Что-то мне кажется, не придется нам воспользоваться этим приспособлением.

Хыбек. Но, пан профессор! Для начала мы можем потребовать что-нибудь небольшое, пробное… (Машине.) Прошу мяч для пинг-понга.


Из машины выпадает белый мячик.


Тарантога (встает, удивленно поднимает). Откуда вам в голову пришла мысль с этим мячиком?

Хыбек. Не знаю. Так. Мне почему-то показалось, что это мелочь. Во всяком случае, действует… Ну! (Набирается духа.) О чем бы теперь? Хотите стать султаном?!

Тарантога. Глупости!

Хыбек (машине). Пусть профессор Тарантога станет властелином мира!


Машина начинает работать, светясь и скрежеща.


Тарантога (машине). Пусть профессор Тарантога останется тем, кем был! (Машина, скрипя, замирает.) Пан Хыбек, прекратите эти глупые шутки. И вообще, надо больше думать и действовать осмотрительнее!

Хыбек. Простите. Я больше не буду. А я могу стать властелином мира?

Тарантога. Нет!

Хыбек. Почему? Разве вам это мешает?

Тарантога (зло). Вы последний человек, в руки которого я отдал бы судьбы мира!

Хыбек. Почему? Если бы не я, мы вернулись бы ни с чем.

Тарантога. После того что мы узнали, это было бы, пожалуй, не так плохо…

Хыбек (машине). Ну, тогда прошу сто злотых. (Машина позванивает. К профессору.) Так вы поверили в сказки, что рассказывал этот странный тип? Я нет… Ого, есть! Пожалуйста! (Показывает стозлотовый билет, вынутый из машины.)

Тарантога. Но…

Хыбек (быстро машине). Прошу бриллиант, но большой! Большой! Или нет, пять бриллиантов! (Машина скрежещет.)

Тарантога. Довольно! Никаких бриллиантов и денег!

Хыбек. Ну вот, уже были готовы и исчезли. Профессор, не мешайте, это нехорошо! (Машине.) Кучу золота!

Тарантога. Никакого золота, ясно? Пан Хыбек, мое терпение тоже небезгранично. Не смейте превращать мой кабинет в склад денег и фальшивых банкнот! (Машина останавливается.)

Хыбек. Почему фальшивых? Это первоклассная сотенная, посмотрите!

Тарантога. Фальшивая, потому что была отпечатана не Эмиссионным Банком.

Хыбек. А золото?

Тарантога. Не нужно нам золото. И вам не стыдно отдавать такие распоряжения? Уж лучше бы узнали, сколько правды содержится в словах того существа. Почему вы не слушаете, что я говорю?

Хыбек (машине). Пусть пан профессор будет в хорошем настроении! (Машина звякает. Тарантога начинает смеяться.)

Тарантога. Ха-ха-ха! Тоже мне… ха-ха… ноя… ха-xa… ей-богу… не могу!.. Хо-хо-хо… Здорово… но… ха-ха-ха… (Кричит сквозь смех.) Ха-ха, хочу быть ярым, ха-ха, злым хочу быть! (Машина дребезжит. Профессор перестает смеяться. Кричит.) Хватит с меня! Вы себе слишком много позволяете!

Хыбек (быстро машине). Прошу мешок золота и чтобы профессор перестал мне мешать…

Тарантога. Нет! Чтобы мне тут никакого золота не было и пусть немедленно он замолкнет!


Машина скрипит. Хыбек онемел. Делает отчаянные жесты, дикие мины, что, мол, не может говорить, машет руками, молитвенно складывает их.


Тарантога. О, наконец-то покой! (Хыбек строит умоляющие мины.) А вы перестанете? (Хыбек усиленно кивает головой.) Даете слово? (Хыбек утвердительно кивает.) Хорошо. (Машине.) Пусть начнет говорить…

Хыбек. Вы поступаете не по-человечески! В конце концов эту машину придумал я. (Профессор открывает рот. Хыбек кричит.) Хорошо, хорошо! Молчу! Придумайте что-нибудь другое. Знаю — долголетие! Теперь-то оно у нас в кармане! Теперь будет наше! Но сначала вернем назад время!

Тарантога. Зачем?

Хыбек. Таким образом вы станете моложе, сможете еще многое совершить. Сделаем так: сначала вернемся на… скажем, десять лет, а потом попросим долголетия. Или бессмертия! Пусть время отступит на десять лет!


Машина грохочет, за окном светает, одновременно электрическая лампа в комнате гаснет. Во время дальнейшего обмена фразами машина грохочет громче, смена дня и ночи происходит все быстрее, то загорается лампа, и за окном ночь, то лампа гаснет, за окном становится светло. Этот ритм все ускоряется, переходит в мигание, наконец в серость, потом наступает полная тишина, в которой слышен стихающий гул машины.


Тарантога. Сейчас… надо подумать…

Хыбек. О чем?

Тарантога. Это легкомысленно — машина может исчезнуть.

Хыбек. Почему бы ей исчезнуть?

Тарантога. Потому что в прошлом машины быть не может. Она тут сейчас.

Хыбек. Ничего подобного! Не бойтесь. Скорее! Скорее!

Тарантога. Хыбек! Что вы там наделали! Хыбек…

Хыбек. Все будет хорошо.

Темнота. Наступает тишина. Постепенно светлеет. Оба сидят на стульях. Нет ни машины, исполняющей желания, ни аппарата для путешествия в космос. Яркий день. Профессор без бороды, волосы лишь чуть-чуть тронуты сединой. Хыбек выглядит примерно так же, как в начале путешествий, но без очков и ПРОПСа.

Тарантога (как бы просыпаясь). А это что?

Хыбек (робко, сейчас это юный студент). Простите…

Тарантога. Ничего. Небольшое головокружение… (Смотрит на Хыбека.) Простите, кто вы?

Хыбек. Я — Хыбек. Януш Хыбек.

Тарантога. Я — Тарантога. Но откуда вы тут взялись?

Хыбек. Я? Не знаю… Как-то даже странно… (Осматривается.) Где я?

Тарантога. У меня. Это моя квартира, и я как раз думаю, что привело вас сюда… Вы не знаете?

Хыбек. Нет…

Тарантога. Я тоже нет. Простите, а кто вы?

Хыбек. Я учусь в институте. Кончаю товароведческий, в будущем году буду писать магистерскую…

Тарантога. Хм. И вы не припоминаете, что вас ко мне привело? Я профессор точных наук.

Хыбек (вскакивает). Пан профессор? Ох, простите, пожалуйста. Прошу не обижаться, я действительно не знаю (про себя), как я мог сюда попасть.

Тарантога (поднимает со стола газету). 27 апреля 1951 года. Странно. Я мог бы поклясться, что пятьдесят первый год уже давно был.

Хыбек. Да?

Тарантога. Ну-с, юноша! Ситуация — довольно своеобразная… оба мы не знаем, что скрестило наши пути… Может быть, у вас есть ко мне какое-нибудь дело?

Хыбек. Не могу припомнить… Ей-богу нет.

Тарантога (встает). Ну, в таком случае… У меня срочная работа.

Хыбек. Из области астронавтики?

Тарантога. Я не интересуюсь астронавтикой. Откуда это пришло вам в голову?

Хыбек. Это мое тайное увлечение. Не обижайтесь, пожалуйста!

Тарантога. А на что бы мне обижаться? (Провожает его к двери.) Если вспомните, зачем вы были у меня, пожалуйста, позвоните.

Хыбек. Ох!

Тарантога. Что случилось?

Хыбек. Я нашел сто злотых! Тут, в маленьком карманчике! Сто злотых!

Тарантога. Поздравляю и надеюсь, вы не обидетесь, если я с вами распрощаюсь?

Хыбек. Что вы! Мне было очень приятно. Пан профессор, простите…

Тарантога. Итак, до свидания…

Хыбек. До свидания. Позвольте откланяться! (Выходит.)


Профессор прохаживается по комнате.


Тарантога. Симпатичный паренек. Провал памяти, что ли? Ну и я тоже… Странно. Откуда ему пришла в голову эта астронавтика? А может быть, действительно ею заняться? А если попробовать? Да, это мысль! (Поворачивается и идет к столу.)

Перевод с польского Е. Вайсброта


Е. Вайсброт
СТАНИСЛАВ ЛЕМ И ЕГО ПУТЕШЕСТВИЯ В КОСМОС

Писать о космосе стало уже традицией. Что может быть проще, удобнее — сел герой рассказа в звездолет, долетел до альфы Эридана или Проксимы Центавра, напоролся по дороге на парочку-другую метеоритов и, установив (или не установив) контакт с шестиглазыми эриданцами или трехщупальцевыми центаврийцами, вернулся на Землю, чтобы стать живым памятником самому себе!

Но разве одни только космические полеты будут уделом и привилегией будущего? А Земля? Неужели на Земле не останется уже ничего достойного внимания?

Примерно вот так же, от космоса к Земле, развивалось и творчество Станислава Лема.

Начав откровенно космическими «Астронавтами», через «Магелланово облако» Лем пришел к основному: рассказу о Земле, познании, человеке.

И, пожалуй, наиболее примечательны в этом отношении «Путешествия профессора Тарантоги» — своеобразное продолжение «Звездных дневников Ийона Тихого».

С помощью минимальных «транспортных средств», отгородившись для верности от реального мира шнурками и прихватив с собой в качестве личного секретаря самого зауряднейшего канцеляриста, «магистра товароведческих наук» Хыбека, профессор Тарантога отправился в свое путешествие по земному будущему, нарисованному безудержной, с точки зрения ее создателей, но по существу бескрылой фантазией.

Рубильник включен. Готово! Мы — в будущем. Это будущее — почти точная копия того, которым заполнены бесчисленные томики американских фантастических или околофантастических журналов, сборников, романов. Мы — в будущем, созданном мечтой буржуазного фантаста, единственная цель которого во что бы то ни стало доказать на потребу, сильным мира сего, что будущее — это то же настоящее, только увеличенное в масштабах.

Естественно, чтобы войти в такое гипертрофированное настоящее, не требуется ни борьбы, ни мысли, ни особых усилий. И профессор Тарантога, включив свой аппарат в настенную розетку, безболезненно и легко переступает порог мира успокоительной, убаюкивающей «мечты».

Итак, будущее перед нами.

Созвездие Ориона. Баба, продающая яйца. Ну конечно! А как же иначе! Если сегодня мы с аппетитом съедаем на завтрак куриное яйцо всмятку, то завтра, в мире всеобщего благоденствия, мы уже сможем полакомиться небольшим, размером в дыню, яйцом пштемоцля. Ведь до него дошла техника! А мечта-то какая! Яйцо с дыню! И, кстати, совсем недорого: всего четыре мурпля.

Сегодня значительная часть человечества страдает от недостатка продуктов питания. Завтра этого не будет. Завтра будет благосостояние, и какое благосостояние! Беспредельное, чудовищное благосостояние, принявшее размеры всенародного бедствия. Уж если благосостояние — то такое, чтобы у современного обывателя волосы встали дыбом. Правда, в этом мире возможны и нарушения ритма производства, но виной этому не промышленники-благодетели, а безымянные и безответные роботы, которые по случаю «разладки» могут по ошибке вместо необходимых народу плавленых сырков начать массовый выпуск бесполезных быгоней, конделаков.

Сегодня могущества человека едва хватает на то, чтобы создать «какую-то мизерную атомную бомбу мощностью всего лишь в несколько сотен мегатонн».

Но завтра… О! Завтра человек достигнет небывалого, невероятного могущества. Он запросто будет ворочать галактиками, то и дело перемешивая их на своей космической сковородке. При этом о человечестве не станут и вспоминать. Что? Человечество? Да нет же, при чем тут человечество? Я! Вот что превыше всего. Я, а не человечество.

А как же человечество? Ну, не будет его, велика беда. Помешаем еще одну туманность, а там, глядишь, и заквасится — и будут животные, и будет цивилизация. И все пойдет по-старому.

«Путешествия профессора Тарантоги» — едкая и злая пародия на потуги реакционной буржуазной фантастики, отгородившейся шнурками от реального мира, от законов развития общества, изобразить мир будущего в виде огромного, разлившегося, застойного болота.

И Лем предупреждает: люди — это опасный путь, это путь вырождения, это путь сведения человека до роли букашки.

Показав, что может случиться, если восторжествует идеология личного могущества, личной наживы, благоденствия ради благоденствия, показав, к чему может привести такое положение, когда в завтрашний день проникнут магистры Хыбеки, для которых получить стозлотовый билет — предел мечтаний, Лем предупреждает: возвращайтесь, пока не поздно, в сегодня. Подумайте о достойном человека будущем. Будущее Хыбеков — это страшное будущее!

Космос — это хорошо. Но познание космоса — лишь частица общего процесса познания, а поэтому не забывайте о Земле, на которой мы живем. Здесь, на этой Земле, строить нам завтрашний день. И надо строить его так, чтобы не был он просто увеличенным до крайности миром настоящего, со всеми его пороками и недостатками. Нет, мир будущего — это качественно иной мир.

Вот о чем надо думать, вот к чему стремиться, вот за что бороться.

Мир всеобщего благосостояния? Да, но благосостояния разумного, не застывшего, не объедающегося яйцами пштемоплей!

Мир знания? Да, но знания ищущего, прогрессивного, а не обращенного на борьбу с фиктивными тяготами, быгонями, конделаками!

Мир могущества? Да, но могущества общечеловеческого, а не безграничного могущества единиц, при котором роль отдельного, рядового человека сведена к нулю!

Нет, не только космос ждет нас. И на Земле еще очень много работы. Тут есть к чему приложить руки. Тут есть о чем пофантазировать. Разве не достойны внимания фантаста такие грандиозные задачи, как преобразование нашей планеты, подчинение природы человеку?

Космос — это хорошо, но не надо забывать и о Земле. Тут есть над чем поработать знанию, энергии, мысли.


Примечания


1

Летосчисдение, принятое в России до реформы Петра I — в 1700 году. 7133 год соответствует 1625 году нашей эры

(обратно)


2

Древнее название Китая.

(обратно)


3

Хорезмское море (озеро) — старое название Аральского моря — Прим. ред.

(обратно)


4

Сиахпуши — одно из древних племен Памира.

(обратно)


5

Сели (сили) — кратковременные грязекаменные горные потоки, возникающие внезапно после сильных ливней или при быстром таянии снегов на крутых, лишенных растительности склонах. — Прим. ред.

(обратно)


6

Хиджра (араб., бегство) — бегство Мухам меда из Мекки в Медину, где была основана первая мусульманская община (622 г. христ. эры). Хиджра принята за исходный момент мусульманского летосчисления. — Прим. ред.

(обратно)


7

Элиф — первая буква арабского алфавита, в восточной литературе символ прямого стройного стана. Пишется как тонкая вертикальная линия.

(обратно)


8

Нун — двадцать пятая буква арабского алфавита, обычно в поэзии — символ согбенного стана.

(обратно)


9

«Нет силы и мощи, кроме как у аллаха!» — распространенное на Востоке восклицание, выражающее страх, удивление.

(обратно)


10

Дэв (див) — злой дух, рогатое, обросшее шерстью чудовище, с когтями на руках, коленях и пятках.

(обратно)


11

Тунче — сосуд, в котором кипятят (но не заваривают!) чай.

(обратно)


12

Саадак (садак) — чехол для лука, как колчан — чехол для стрел.

(обратно)


13

Четвертый свод — выражение из старой арабской космогонии, по которой каждой планете, а также Солнцу, отводилось свое собственное небо или свод. Солнцу принадлежал четвертый свод. — Прим. ред.

(обратно)


14

Диноцефалы (дейноцефалы) — крупные ископаемые звероподобные пресмыкающиеся. Обнаружены в верхнепермских отложениях нашей страны и Южной Африки — Прим. ред.

(обратно)


15

Кяриз — узкий и очень глубокий шурф, колодец, часто безводный.

(обратно)


16

Иг — по-туркменски свободнорожденный, кул — раб или потомок раба.

(обратно)


17

Меджнун — буквально бесноватый, герой туркменского эпоса, влюбленный в красавицу Лейли.

(обратно)


18

Хауз — небольшой искусственный водоем, бассейн для питьевой воды.

(обратно)


19

Маклюра — растение семейства тутовых, дерево до 20 метров высотой и до метра в диаметре. Имеет золотисто-желтое шарообразное соплодие. — Прим. ред.

(обратно)


20

Чатма — временное жилище чабана, пастуший шалаш из веток.

(обратно)


21

Шор — солончак особого вида, образующийся в основном за счет испарения грунтовых вод. В зависимости от состава солей и наносов он может быть и рыхлым и твердым. — Прим. ред.

(обратно)


22

Тельпек — разновидность шапки из специальной овечьей шкурки, высокая папаха.

(обратно)

Оглавление

  • Евгений Иорданишвили РУБИН БОГДЫХАНА
  • Вячеслав Курдицкий ДЫХАНИЕ ХАРУТА
  •   Глава первая. Легенда
  •   Глава вторая. Двое
  •   Глава третья. Тени
  •   Глава четвертая. Мираж
  •   Глава пятая. Мергенов
  •   Глава шестая. Жена
  •   Глава седьмая. Созвездия
  •   Глава восьмая. Тор
  •   Глава девятая. Катастрофа
  •   Глава десятая. Радиация
  •   Глава одиннадцатая. Один
  •   Глава двенадцатая. Поиски
  •   Глава тринадцатая. Возвращение
  •   Глава четырнадцатая. Трое
  • В. Глухов ПОСЛЕДНИЙ ЛЕМУР
  • Мюррей Лейнстер КРИТИЧЕСКАЯ РАЗНИЦА
  •   I
  •   II
  •   III
  •   IV
  • Станислав Лем ПУТЕШЕСТВИЕ ПРОФЕССОРА ТАРАНТОГИ
  •   Действующие лица
  •   I
  •   II
  •   III
  •   IV
  •   V
  •   VI
  • Е. Вайсброт СТАНИСЛАВ ЛЕМ И ЕГО ПУТЕШЕСТВИЯ В КОСМОС
  • X