Автор неизвестен -- Древневосточная литература - Кокинвакасю. Собрание старых и новых песен Японии [японская поэтическая антология]

Кокинвакасю. Собрание старых и новых песен Японии [японская поэтическая антология] 1304K, 245 с. (пер. Долин) (Антология поэзии)   (скачать) - Автор неизвестен -- Древневосточная литература


Кокинвакасю — Собрание старых и новых песен Японии




«Кокинвакасю» — гордость японской поэзии

Более двенадцати столетий насчитывает история поэзии вака, являющейся одним из важнейших жанров японской литературы. Традиции вака сохранились с глубокой древности и дошли до наших дней. Становление вака («японской песни»), известной также под названием танка («короткая песня»), как магистрального поэтического жанра, связано прежде всего с выходом антологии «Собрание старых и новых песен Японии» («Кокинвакасю» или «Кокинсю»). Почти за полтора века до появления «Кокинвакасю», в эпоху Нара (VIII в.), была составлена первая великая антология японской поэзии «Собрание мириад листьев» («Манъёсю») — колоссальный сборник, включавший около четырех с половиной тысяч стихотворений. Однако составлением «Манъёсю» занимались энтузиасты-филологи по личной инициативе, в то время как «Кокинвакасю» была составлена по повелению императора, став таким образом первой «придворной» антологией. Освященная авторитетом монарха, поэзия вака получила всеобщее признание и надолго заняла главенствующее положение в литературном мире.

В начальный период эпохи Хэйан (IX–XII вв.) в Японии широко распространилась мода на канси — «китайские стихи», слагавшиеся в подражание шедеврам китайской классики. После публикации «Кокинвакасю» интерес к канси постепенно ослаб, уступая место увлечению «японской песней», исконно национальной поэтической традицией. Поэтика и эстетика «Кокинвакасю» оказали поистине огромное влияние на всю последующую лирику вака, оставаясь на протяжении тысячи лет своего рода поэтическим эталоном. С благоговением обращались к опыту «Кокинвакасю» составители поэтических антологий в исторические периоды Камакура, Муромати, Эдо и далее уже в Новое время, после Реставрации Мэйдзи. Впрочем, влияние «Кокинвакасю» не ограничивается исключительно сферой поэзии. Отголоски ее стихов можно найти и в романе «Повесть о Гэндзи», и в средневековых драмах театра Но, и в эпических сказаниях гунки.

Канонический текст включал 1100 стихотворений в 20 свитках (к которым впоследствии поэт Фудзивара Тэйка при новой редакции добавил еще 11 пятистиший). Стихи подобраны и распределены в основном по тематике — например, песни четырех времен года (весна, лето, осень и зима), описывающие красоты природы в последовательной смене сезонов; песни любви, передающие тончайшие оттенки любовных переживаний; песни юмористические, вносящие ироническую ноту и элементы самопародии в вака, и т. д. Есть также раздел смешанных форм, включающих сравнительно немногочисленные «длинные стихи» (тёка) и некоторые другие разновидности поэзии, не получившие дальнейшего развития в отличие от пятистиший-танка.

Подавляющее большинство стихов «Кокинвакасю» — это танка, состоящие из 31 слога, род поэтической миниатюры. В силу ограниченности художественного пространства поэты вынуждены были искать необычные изобразительные средства. Так, оригинальными поэтическими приемами танка стали: «слово-стержень» (какэкотоба), содержащее омонимическую метафору и придающее стихотворению дополнительные оттенки смысла; «связанные слова» (энго), объединяющие слова стиха по смысловым ассоциациям; «слова-изголовья» (макуракотоба), содержащие набор устойчивых эпитетов; «развернутая экспозиция» (дзё), дающая как бы красочное введение к главной посылке; «иносказательное описание» (мидатэ), опосредованно передающее мысль автора, например через риторический вопрос. Все эти тропы вносят вариации в ритмику танка, придают гибкость и пластичность форме, обогащают образный строй, создают неповторимую поэтическую атмосферу.

Специалистов, способных правильно понять и истолковать столь сложный художественный феномен, каким является «Кокинвакасю», не много найдется и в современной Японии. Тем более если речь идет о переводе на европейский язык. За это трудное дело взялся доктор Александр Долин — профессиональный востоковед и известный литератор, прекрасно владеющий японским. Он не раз бывал в Японии и прежде, а в последнее время постоянно живет в Токио. Прежде чем обратиться к переводу «Кокинвакасю», он выпустил несколько объемистых сборников классической и современной японской поэзии на русском языке. Вместе с доктором Долиным мы несколько месяцев тщательно сверяли перевод: строка за строкой, пятистишие за пятистишием, опираясь на комментарии и стараясь прояснить все трудные места. Этому способствовало проявленное переводчиком понимание нюансов смысла, движения чувств авторов, неожиданных поворотов мысли. Я надеюсь и верю, что перевод донесет до российского читателя своеобразную красоту и терпкое очарование «Собрания старых и новых песен Японии».

Кёдзо Синдо,

профессор, заведующий Отделом Рукописей Института Национальной Литературы (Кокубунгаку кэнкю сирёкан)


В МИРЕ КЛАССИЧЕСКОЙ ВАКА

Расцвет культуры Хэйана

«Собрание старых и новых песен Ямато» («Кокинвакасю») принадлежит к общепризнанным шедеврам японской классики эпохи Хэйан (794-1192). Антология увидела свет почти на сто лет раньше, чем такие известные памятники, как «Повесть о блистательном принце Гэндзи» («Гэндзи-моногатари») Мурасаки Сикибу или «Записки у изголовья» («Макурасоси») Сэй Сёнагон. По сути дела, то была первая попытка культурной самоидентификации на новом этапе исторического развития нации. Не случайно вслед за «Кокинвакасю» по указу императоров на тех же принципах в течение нескольких веков было составлено еще двадцать придворных поэтических антологии. Правда, все они, кроме «Нового собрания старых и новых песен Ямато» («Синкокинвакасю»), едва ли заслуживают сравнения с родоначальницей жанра.

Нельзя сказать, что поэзия «Кокинвакасю», охватывающая в основном IX-начало X века, возникла на пустом месте. Ей предшествовала колоссальная антология VIII века «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»), которая определила все жанровые особенности вака и заложила мощный фундамент для развития японской поэзии. Однако почти двухвековой разрыв" между «Манъёсю» и «Кокинвакасю» не лучшим образом сказался на судьбе вака: он привел к временному упадку всей старо- японской культуры, в том числе и поэзии.

Уже с V–VI веков, со времени проникновения письменности на Японские острова с материка, официальным языком общения знати был китайский. Эта «латынь восточной Азии», разумеется, не утратила своей роли и в эпоху Нара (710–794), когда составлялась «Манъёсю». Поскольку никакой оригинальной системы письменности для записи японских стихов тогда не существовало, составители «Манъёсю» прибегли к сложному кодированному письму под названием манъёгана. Впоследствии многим филологам средневековья и нового времени пришлось поломать голову над расшифровкой текстов «Манъёсю». Они были трудночитаемы уже к завершению эпохи Нара, в конце VIII века.

Между тем китайская культура продолжала оказывать все возрастающее влияние на японскую аристократию. Апофеозом процесса «китаизирования» фактически и явился перенос столицы из Нары в Хэйан-кё (будущий Киото) — «столицу Мира и Покоя», — где император Камму намеревался обустроить свою резиденцию по образу и подобию властителей Поднебесной.

Хэйан строили по строгому плану, в полном соответствии с традициями восточного градостроительства и рекомендациями жрецов-геомантов. Город лежал в долине, с трех сторон окруженной горами, — не слишком глубокой, омываемой двумя реками. Современный Киото сохранил почти все особенности планировки Хэйана, прототипом которого в свою очередь послужила танская столица Чанъань. Хэйан представлял собой вытянутый с севера на юг прямоугольник, окруженный земляным валом, общей площадью около 26 кв. км. По обе стороны от центрального проспекта Судзакуодзи располагались в северной и особенно в северо-восточной части города подворья аристократических семей, а в южной — кварталы ремесленников и городской бедноты. С севера на юг в строгом геометрическом порядке тянулись одиннадцать улиц, с запада на восток — девять проспектов. В пространстве между ними строились дома и храмы.

Огромный комплекс императорского дворца помещался в северной части города. Строения были обнесены двумя рядами стен с двенадцатью воротами. Внутри находилось множество архитектурных ансамблей — парадных залов, павильонов, флигелей, помещений государственных ведомств, Книжной палаты, кордегардии Правого и Левого крыла, залы для театральных представлений…

Усадьбы вельмож, как и дворец микадо, являли собой сочетание строгого архитектурного изыска с изощренным садово-парковым дизайном в национальном стиле. В середине помещался главный корпус (синдэн), от него на восток и на запад расходились флигеля, соединенные крытыми переходами — галереями. От флигелей к югу тянулись различные службы, образуя замкнутый прямоугольник. Пейзажный парк внутри прямоугольника изобиловал искусственными горками, водопадами, ручьями, воспроизводящими в миниатюре картины живой природы. Слива, сакура, клены и сосны соседствовали с экзотическими породами деревьев. Круглый год распускались поочередно цветы — особые для каждого сезона.

Все здания стояли на сваях, будучи немного приподняты над землей. Интерьер жилых помещений мало отличался от залов торжеств: пустые комнаты почти без мебели. Низенький столик с угощением слуги вносили и уносили по необходимости. На полу — толстые соломенные циновки, образующие сплошной настил. Жизнь протекала на соломенном полу — здесь сидели на коленях за разговором, пировали, музицировали, спали, постелив в изголовье широкие рукава одежд. Комнаты лишь условно разделялись расписными ширмами или перегородками из вощеной бумаги, которые легко было снять. Такие же стены, из вощеной бумаги, отделяли комнаты от улицы. Снаружи вдоль всего подворья тянулась дощатая веранда под навесом, укрывавшим от солнца и дождя.

Население Хэйана в IX веке составляло примерно 100 тыс. человек, из которых на долю аристократических семейств и чиновничества приходилась десятая часть. Эти десять тысяч человек и составляли весь культурный социум столицы.

Эпоха Хэйан знаменуется для Японии переходом от архаических форм абсолютной монархии к сословному иерархическому государству, где власть принадлежала родовой аристократии. Верховным правителем оставался, разумеется, микадо, но в течение нескольких веков императоры правили страной под неусыпным наблюдением и контролем канцлеров-регентов из могущественного рода Фудзивара. По обычаю императорам предписывалось жениться на девушках из рода Фудзивара — при этом дед матери августейшего владыки становился регентом почти автоматически. Регенты (кугё) вместе с тремя высшими министрами (дайнагонами) и надворными советниками (санги) составляли верхушку дворцовой знати, входящую в Верховный совет. Прочие сановники располагались в соответствии с сословной табелью о рангах, получая соответственно рангу чины, звания, должности, земли, деревни с крестьянами, а также особняки, экипажи, шелка на одежду и многое другое. Обширные поместья знати не ограничивались, конечно, городскими усадьбами в Хэйане и старой столице Нара. У многих были прекрасные наследственные имения в провинции, однако жить все предпочитали невдалеке от резиденции монарха. Хозяйства были так велики и громоздки, что требовали особого штата чиновников для управления (т. н. система мандокоро). Как и выходцы из наиболее родовитых семейств, эти чиновники тоже получали доступ ко многим государственным постам и должностям. Помимо службы в столице существовала разветвленная сеть управления в провинциях, но и на периферии все ключевые посты занимали «командированные» представители хэйанской знати, которые нередко проводили долгие годы вдали от столицы. Жены и подрастающие дети сановников обычно служили при дворе, хотя бы некоторое время, чтобы вникнуть в сложные особенности дворцового ритуала и приобщиться к сокровищнице культуры.

Культура Хэйана складывалась из синтоистских обрядов, граничащих с шаманством и магией, мистического даосизма и пришедшего из Китая конфуцианства оккультного толка. Синтоистские мифы, исторические предания, собранные в «Записях деяний древности» («Кодзики») и «Анналах Японии» («Нихонги») (VIII век), отголоски поэзии «Манъёсю», конечно, оказывали некоторое влияние на образованных жителей столицы, но постепенно отходили на второй план, уступая место «китайским наукам». Буддизм, позволяющий интерпретировать все прочие верования и учения как манифестацию всеобъемлющего и вездесущего тела Будды Вайрочаны, как бы связал в синкретическое единство разрозненные и зачастую противоречивые воззрения обитателей Хэйана, их представления о человеке и его месте в мире. С буддизмом пришла идея кармы, воздаяния за содеянное и в нынешнем, и в предыдущем рождениях, идея бренности жизни и ее печальной прелести, зовущей наслаждаться каждым мигом бытия.

Система образования для патрицианской знати в Хэйане была поставлена очень серьезно. Частные учителя в семьях вельмож были всегда, но в самом начале IX века впервые появилась специальная школа для молодежи. Основателем ее стал буддийский подвижник Кукай, известный также под именем Кобо-дайси (774–835). В школу Сюгэй-сюти-ин принимались дети чиновников ниже шестого ранга и даже простых горожан, что весьма содействовало распространению грамотности. Объектом изучения служили в основном китайские классики.

Для высшей аристократии был открыт университет (Дайгаку-рё), включавший четыре факультета. Наиболее престижным из них считался факультет «китайских наук», историко-филологический, студенты которого фундаментально штудировали Древнекитайских авторов. Здесь обучалось одновременно до 400 человек. На остальных факультетах (юридическом, историческом и математическом) было всего по десять слушателей. Обучение велось по китайскому образцу и включало в той или иной степени все шесть конфуцианских искусств: ритуал, музыку, литературу, математику, стрельбу из лука, управление колесницей. Первостепенная важность придавалась ритуалу, который вносил порядок и смысл в иерархическую систему ценностей хэйанской аристократии. Только выпускники университета могли рассчитывать занять место чиновника в одном из придворных ведомств или в администрации провинций.

Собственные школы имели многие знатные аристократические семьи: Фудзивара, Татибана, Аривара, Сугавара, Вакэ, однако эталоном для них оставался все же университет. Выдающиеся ученые-конфуцианцы знакомили будущих государственных деятелей и литераторов с трудами Конфуция и Мэнцзы, Лаоцзы и Чжуанцзы, с «Историческими записками» Сыма Цяня и поэтическими текстами. Важнейшим пособием по литературе служил знаменитый «Изборник» («Вэнь сюань»), составленный около 530 г. как хрестоматия поэзии и прозы периода шести династий (220–589).

Начало IX века было ознаменовано появлением первой японской азбуки хираганы, честь создания которой приписывается Кукаю (несколько позже звуки той же азбуки стали записываться знаками другой системы — катакана). Таким образом, впервые появилась реальная возможность писать на японском языке, и ею в полной мере воспользовались прежде всего поэты.

Тем не менее в начальный период эпохи Хэйан влияние китайской культуры было явно преобладающим в жизни аристократии. Оживленная торговля с континентом и постоянный приток монахов, ученых, ремесленников из Китая и Кореи формировали вкусы, определяли эстетику быта и нормы поведения. Только в конце IX века, когда властители Поднебесной стали требовать от японского монарха признания вассальной зависимости от танского Китая, официальные контакты были частично свернуты.

Вполне естественно, что дворцовая библиотека и частные собрания вельмож были составлены почти исключительно из китайской классики. Судя по каталогу, опубликованному в 90-е годы IX века, к тому времени на японских островах имело хождение около 1600 названий китайских книг, которые усердно переписывались и размножались. Кроме того, все заметнее в литературном мире становилась роль сочинений на китайском языке, принадлежащих самим японцам: справочников, философских трактатов, эссе, путевых записок и исторических хроник. Писать на китайском считалось благородным занятием, а сложение «китайских стихов» в подражание великим поэтам Поднебесной являлось нормой высшего образования.

Огромной популярностью пользовались у хэйанских поэтов «бурные гении» эпохи Тан — Ван Вэй, Ли Бо, Ду Фу и особенно Бо Цзюйи. Сборники Бо Цзюйи, завезенные на острова китайскими купцами, ценились на вес золота.

Немалый вклад в китаизирование японской культуры внесли религиозные деятели, прежде всего Кукай и Сайтё (767–822), которые пропагандировали заимствованные из Китая учения буддийских сект. Правда, значительную часть текстов они перелагали на японский, но высокообразованное духовенство, как правило, обращалось и к китайским источникам.

Японский при этом все же оставался языком бытового общения даже при императорском дворе, и традиции «японской песни» — вака — не были окончательно утрачены. Ничего удивительного, что к середине IX века, когда поверхностное копирование китайских образцов уступило место вдумчивому анализу, в кругах придворной аристократии начался процесс возрождения национальной самобытности. Поскольку считалось, что именно вака с наибольшей силой воплощают «дух земли Ямато», именно с них начался подъем национального самосознания, как это неоднократно случалось и впоследствии — в XVIII веке, в период расцвета школы «отечественной науки» (кокугаку), и в конце XIX века, в годы великих реформ Мэйдзи.


Поэтическое сознание

Длившийся несколько веков гражданский мир, социальный порядок и экономическое благополучие способствовали формированию культуры хэйанской аристократии как культуры глубоко гедонистической по духу и высокоэстетической по миросозерцанию. Любовные утехи, занятия искусством и созерцание красот природы определяли смысл жизни мужчин и женщин из аристократических семей. Все три компонента существовали в неразрывном единстве, и каждый воспринимался только в отраженном свете двух других. Образ возлюбленной осмысливался через образы, навеянные созерцанием приводы, и облекался в изысканные поэтические формы. Любовь же влекла художника на лоно природы и побуждала запечатлеть свои чувства в пейзаже на свитке.

С середины IX века вака (иначе — танка, ута) становится для придворной знати наиболее распространенной и наиболее изысканной формой самовыражения — особенно в куртуазной любви. И кавалеры, и дамы изливали свои чувства в аллегорических образах — достаточно клишированных, но оттого не менее выразительных. Обращаясь к даме с любовными признаниями, кавалер обычно посылал гонца с поэтическим посланием, привязанным к цветущей ветке сливы или вишни. По правилам хорошего тона дама обязана была ответить ему также в стихах. Нередко ухаживание перерастало в своеобразный поэтический диалог. Весь дальнейший ход романа также определялся эстетическими условностями. Добившись взаимности и проведя ночь у возлюбленной, кавалер, по обычаю, должен был, вернувшись к себе, наутро отправить даме пятистишие с утонченными комплиментами и уверениями в вечной любви. Дама же была вольна отвечать или не отвечать. Нередко, если кавалер охладевал в своих чувствах и переставал навещать избранницу, последняя обращалась к нему с иносказательным упреком — разумеется, в форме вака, поскольку любая иная форма считалась абсолютно неприличной и неприемлемой. Множество подобных примеров мы видим в «песнях любви». Поэтические диалоги влюбленных оказали огромное влияние на развитие новых литературных жанров — дневника (никки) и повести со стихами (ута-моногатари). Не случайно ряд эпизодов «Повестей из земли Исэ» («Исэ-моногатари») почти дословно совпадает с текстом «Кокинвакасю». Это относится прежде всего к описанию похождений знаменитого ловеласа Аривара-но Нарихиры.

В Хэйане сложился культ моно-но аварэ — «очарования всего сущего», «прелести бытия». Для аристократов духа, к каковым себя относили все без исключения хэйанские патриции, все сущее представлялось наделенным высшим смыслом, скрытой или явленной красотой, неизбывным очарованием. Правда, при этом предполагалось, что предметам грубым и низменным вообще нет места в эстетической вселенной — все они остаются в удел бездушному, необразованному простолюдину. Именно ощущение моно-но аварэ должно было придать сладость и горечь, терпкую прелесть всей недолговечной жизни человека в этом мире, умирающей и обновляющейся, постоянной в сменах природы. Ощущая себя частицей изменчивого, пульсирующего мира, человек стремился как бы открыть для себя знамения вечности, закодированные в алой листве клена, неожиданном снегопаде, в бело-розовой дымке вешнего цветения сакуры, в искрящихся брызгах водопада, в кличе диких гусей, в первой трели соловья или в грустной песне осенних цикад.

От рождения и до смерти хэйанские аристократы обитали в некоем искусственном мире, умышленно оторванном от прозы жизни. Эстетизация всех сторон была их идеалом, и к осуществлению этого идеала они стремились весьма настойчиво, каждый свой шаг обставляя как ритуальное действо: будь то прием у императора, торжественный выход на богомолье или досужие забавы. Государственные обязанности отнимали у сановников не так уж много времени, поэтому много сил и воображения они посвящали организации досуга. Отсюда берут начало такие обычаи, как, например, выезд в горы для любования цветами, путешествия в края, славящиеся красотой пейзажа, совместное созерцание полной луны осенней ночью — обычаи, вошедшие в плоть и кровь японского народа и сохранившиеся по сей день. Иные развлечения связаны с календарными праздниками — танцы, театральные мистерии, музицирование, стрельба из лука, скачки, а также паломничество в храмы.

Не без влияния Китая привились при хэйанском дворе всевозможные виды состязаний в области изящных искусств. Сюда относились и состязания по составлению букетов, и угадывание запахов благовоний, и рисование картин. Во многих состязаниях важную роль играли поэтические экспромты.

На поэтических турнирах — утаавасэ — участники разделялись на две команды. Ход турнира определяла судейская коллегия. По сигналу кто-либо из первой команды произносил экспромт — танка на заданную тему. Представитель другой команды отвечал пятистишием на ту же тему, по возможности в пандан к предыдущему стихотворению. Затем следовала ответная танка — и так далее. Стихотворений могло быть совсем немного, но порой набиралось и несколько сотен. Все они записывались и оценивались судьями, а в конце турнира торжественно объявляли победителей. Стоит заметить, что турниры хайку в современной Японии иногда все еще проводятся по сходным правилам.

Нередко поэзия дополнялась живописью (эавасэ) — поэты должны были слагать стихи на темы картин, показанных противником, пли же всем надлежало слагать стихи на сюжет одной картины. На «цветочных» турнирах — ханаавасэ — стихи слагались о цветах, которые показывала команда противника. Цветы обычно соответствовали сезону: весной цветущие ветви сливы, сакуры, ранним летом — ирисы, осенью — хризантемы. Сами цветы служили как бы живым дополнением к пятистишию, которое обычно привязывалось к стеблю или ветке, написанное на узкой полоске бумаги.

Правление императора Ниммё (833–850) ознаменовалось оживлением поэтических турниров, участники которых слагали пятистишия на заданные темы (кудай-вака). Обычно темой служила строка из известного китайского стихотворения. Постепенно китайская поэзия перестала диктовать моду в стихосложении, и поэты обрели большую самостоятельность в выборе тем, использовании тропов, композиции и подборке лексики. Хотя китайская классика, прекрасно известная поэтам из аристократических семейств, всегда оставалась незримым фоном вака, что подтверждается хотя бы категориями китайской поэтики, о которых упоминает в своем предисловии Цураюки, но попытки классифицировать японские пятистишия по китайским меркам были, скорее, ритуальной данью литературным условностям. Образы стихов порой еще выдавали родство с китайскими прототипами, но сам строй новой поэзии вака, ее лирическая тональность и подбор художественных приемов были уже сугубо японскими, восходящими к поэтике «Манъёсю». Принцип «китайская ученость — японский дух», определивший на века дихотомический путь развития японской культуры, вероятно, впервые оформился именно в ранний период Хэйан, и антологию «Кокинвакасю» можно считать яркой его манифестацией.

Во многих родовитых семьях сочинение вака стало видом благородного времяпрепровождения наряду с живописью, каллиграфией и упражнениями в воинских искусствах. Составлялись домашние родовые антологии и индивидуальные сборники, не предназначенные для широкой аудитории. Особенно заметный вклад в дело развития вака внесли семейства Аривара, Ки, Минамото, Оно, Тайра и, конечно же, могущественный разветвленный род Фудзивара. Японской песне покровительствовали как сами императоры, так и знатнейшие придворные сановники: принцы Корэтака и Цунэясу, канцлер-регент Фудзивара-но Ёсифуса, министр Аривара-но Юкихира. Вокруг них складывались поэтические кружки, в их резиденциях проводились турниры утаавасэ.

Составители «Кокинвакасю» включили в антологию по нескольку десятков стихов со знаменитых поэтических ристалищ, проходивших в усадьбе Аривара-но Юкихиры (где-то между 884 и 887 годами), в покоях матери царствующего императора Уда и вдовы императора Коко в годы правления Кампё (в 893 году), в покоях принца Корэсада (в 898 году). На турнирах оттачивалась техника стиха, вырабатывались четкие законы поэтики, а также принципы тематической группировки стихотворений, которые в дальнейшем с успехом применялись составителями «Кокинвакасю» и других придворных антологий.

Среди августейших поклонников вака в первую очередь следует упомянуть императоров Монтоку, Коко, Уда и, разумеется, Дайго, в правление которого увидела свет «Кокинвакасю». Императоры поощряли проведение турниров, а помимо этого, делали все для того, чтобы сложение вака превратилось в норму повседневного придворного быта. Так, микадо мог под настроение поручить любому из придворных сложить пятистишие на заданную тему или устроить небольшое импровизированное состязание. Поводом для упражнений в изящной словесности для поэтов из свиты становились императорские выезды за город: например, путешествие Коко-микадо к реке Аракава, поездки Уда-микадо в Китано, к храму Урин-ин, в Фунаоку, к реке Ои и др. В «Кокинвакасю» мы найдем немало вака, написанных «по высочайшему повелению», причем некоторые стихи были сложены по заказу и затем собственноручно запечатлены авторами на красочных складных ширмах во дворце как дополнение к пейзажным картинам.

Бесспорным поводом для сложения вака становились также всевозможные чествования и юбилеи. Такого рода стихи «к случаю» вошли в свиток «Песни-славословия». Правда, с точки зрения художественных достоинств эти стихи наименее интересны, но практика обмена поэтическими поздравлениями весьма способствовала популяризации вака.

Именно в эпоху «Кокинвакасю» окончательно закрепляется эстетическая основа японской поэзии, особое эстетическое мироощущение, которое в течение двенадцати веков будет доминировать в душе художника «высоких» жанров. Ощущение присутствия Абсолюта и изображение частностей как частей великого Целого, универсума всегда как бы ставит художника в зависимое положение от всего, что его окружает на земле. И в этом — кардинальное отличие взгляда японского поэта, художника от его западного собрата. Он не творец, не демиург — он лишь медиум мироздания, стремящийся найти предельно лаконичную форму для передачи уже существующей, воплощенной в природе прелести бытия. Оттого-то преобладает в японской поэзии элегическая тональность, и даже страстные порывы облекаются в форму печального раздумья. Ведь понять этот мир, выявить моно-но аварэ — это значит принять все жизненные невзгоды, пусть с сожалением, с грустью, но без напрасного протеста, как принимает их все живое на земле.

Сознавая себя частицей мироздания, японский поэт времен «Кокинвакасю» ни на минуту не может представить себя и свое творчество вне мира природы, вне знакомых с детства гор и вод, цветения вишен, птичьих песен. Его образному мышлению совершенно чужда метафизическая абстракция — общее место европейской средневековой поэзии. Ни единого отклонения от реалий окружающего мира мы не найдем в поэтике вака. Дарование же поэта сказывается в том, насколько глубоко сумел он увидеть свое «Ego» сквозь призму явлений природы, насколько тонко сумел передать в скрытой ли метафоре, в неожиданном ли сравнении великое таинство жизни, суть бесконечных метаморфоз, через которые всем суждено пройти.

Под дождем я промок,
но сорвал цветущую ветку,
памятуя о том,
что весна окончится скоро,
что цветенье недолговечно…
(Аривара-но Нарихира, № 133)

Поэзия вака всегда конкретна, но вместе с тем и всегда дискретна. Чаще всего она находится вне исторического времени, лишена всяких конкретных исторических примет. Локализовать такое стихотворение во времени и пространстве помогают порой лишь названия-интродукции, поясняющие обстоятельства, при которых пятистишие было сложено. Танка же живет своей жизнью, как бы обращенная в вечность, ко всем и ни к кому, — заключенное в нескольких слогах впечатление момента.

Со времен «Манъёсю» начала, а ко времени «Кокинвакасю» фактически закончила формироваться лексико-образная база классической вака. Произошло окончательное разграничение на «поэтические» и «непоэтические» темы, слова, образы, грамматические обороты. Даже начинающий поэт заведомо не мог допустить погрешности против правил «хорошего тона» в поэзии — соблюдать установленные правила игры обязан был каждый. Поскольку правила были жестко канонизированы, предполагалось, что научить элементам стихосложения (как и музыки, рисования) можно любого человека. И действительно, умение объясняться на языке поэзии стало для хэйанского аристократа столь же необходимым, как для русских дворян XIX века — умение объясняться по-французски.

При такой жесткой стандартизации языка и тропов авторское начало неизбежно должно было отодвинуться на второй план. В сущности, так и произошло, что видно уже из композиции «Кокинвакасю» и многих последующих антологий: «вписанность» стихотворения в определенный тематический цикл, раздел, свиток гораздо важнее авторства. Иначе говоря, важно прежде всего то, как представлена традиция, а не то, кем именно она представлена, поскольку в конечном счете все стихи суть лишь проявление универсальных законов мироздания и законов поэтического искусства. Подобное обезличивание, нивелировка авторской индивидуальности становится принципиальной особенностью всей поэзии вака (а позже и хайку). Во главу угла ставится незыблемый канон, автор же воспринимается скорее не как реальная личность со всеми ее неповторимыми чертами, а как носитель и проводник данного канона. Сходные тенденции можно найти и в классической живописи школы ямато-э, также берущей начало в эпохе Хэйан.

Конечно, преодолеть индивидуальность окончательно поэтам не удается, да к этому осознанно никто и не стремится. Различия стиля, художественной манеры неизбежно дают о себе знать — на них и ссылаются комментаторы во главе с самим Цураюки, пытаясь классифицировать вака по видам и дать характеристику наиболее известным поэтам (например, «шести бессмертным» в предисловии Цураюки). Однако при всем уважении к труду комментаторов нужно сказать, что предложенные ими версии более чем условны. Лишь ничтожная часть стихов «Кокинвакасю» действительно подпадает под предложенные категории — большинство можно с легкостью отнести к нескольким видам одновременно. Авторство же стихотворений, если оно четко не обозначено, установить практически не под силу никакому литературоведу: для такой атрибуции индивидуальных особенностей стиля всегда будет недостаточно. И не случайно около половины стихов «Кокинвакасю» принадлежит неизвестным авторам — для составителей текст был на первом месте, имя автора на втором, если не на последнем.

Может быть, именно поэтому, следуя принципу «от противного», комментаторы и исследователи в последующие века с особым рвением пытались разобраться в пестром составе авторов антологии, не только идентифицируя имена, но и восстанавливая по скудным данным детали биографии, которые самих составителей в общем не интересовали. Скрупулезные подсчеты японских ученых выявили, что всего в «Кокинвакасю» вошло 127 известных авторов и от 431 до 454 (по разным спискам текста) неизвестных. Из них мужчин 99, в том числе буддийских священников и монахов 10, женщин 28, в том числе одна монахиня. Хронологически самым ранним из авторов является Абэ-но Накамаро (698–770), а самое позднее стихотворение написано в 913 году. Конечно, была проведена работа и по систематизации авторских стихов: некоторые авторы представлены всего одним стихотворением, другие — десятками. 22 % всех стихотворений «Кокинвакасю» принадлежит четверым ее составителям, причем Цураюки — рекордное число: 102. Со временем наиболее популярные стихи «Кокинвакасю» стали ассоциироваться с именами авторов, но таких стихов единицы, остальные же при чтении как бы сливаются в единый поток.


Композиция антологии

Ослабление авторского начала в поэзии вака в известном смысле замещалось и компенсировалось «авторскими» усилиями составителей-редакторов, которым удалось путем сложнейших композиционных преобразований сделать из антологии нечто большее, чем собрание разрозненных и не всегда атрибутированных пятистиший. Не случайно принципы составления «Кокинвакасю» почти тысячу лет оставались образцом для тех, кто брался объединить в антологию поэзию своей эпохи.

Составление «Кокинвакасю» было логическим следствием развития искусства «японской песни» — вака, всеобщего повышения интереса к японской поэзии. Идея витала в воздухе, оставалось только ее сформулировать. Как пишет Цураюки в своем Предисловии, «восемнадцатого числа четвертого месяца пятого года правления Энги (28 мая 905 года по солнечному календарю) повелел Государь старшему секретарю Двора Его Величества Ки-но Томонори, начальнику дворцовой Книжной палаты Ки-но Цураюки, бывшему младшему чиновнику управы в провинции Каи Осикоти-но Мицунэ и офицеру дворцовой стражи Правого крыла Мибу-но Тадаминэ представить ему свод поэзии, включающий песни из "Собрания мириад листьев" и песни нашего времени». Свое повеление молодой император Дайго отдал в зале Внутренней библиотеки, внимая пению соловья, что заливался песнями на цветущей ветке сакуры. Поначалу, как свидетельствует автор китайского предисловия Ки-но Ёсимоти, предполагалось назвать сборник «Продолжение Собрания мириад листьев», но затем, к окончанию работы, название было изменено. Судя по всему, композиция антологии пересматривалась как минимум дважды, прежде чем получила одобрение императора. Мнения комментаторов по вопросу о времени работы над «Кокинвакасю» сильно расходятся. Одни вообще считают, что указанная дата беседы императора Дайго с составителями есть дата встречи, которая подводит итог проделанной работе. Другие полагают, что составление антологии растянулось до 922 года. В последнее время выдвигается компромиссный вариант: либо 908–909 годы, либо 913–914 годы. Расхождения связаны с тем, что все списки относятся к более позднему периоду и имеют существенные отличия. Ссылаются также на слова Цураюки о «песнях числом в тысячу, собранных в двадцати свитках», из которых как бы явствует, что остальные сто или сто одиннадцать стихотворений являются позднейшей интерполяцией. Но скорее всего, Цураюки просто «округлил» свою цифру, не имея в виду конкретного числа, а книга с самого начала включала 1100 стихотворений.

Бесспорно заслуживают внимания четверо составителей «Кокинвакасю», приглашенные для выполнения своей миссии как лучшие знатоки и ценители поэзии вака. Ки-но Томонори, старший по придворному рангу и по возрасту, родился в 845 году, умер в 905 году, вскоре после исторической аудиенции у императора Дайго. По не вполне достоверным данным, он приходился двоюродным братом Ки-но Цураюки, во всяком случае, состоял с ним в родстве. В 897 году Томонори служил чиновником управы в провинции Тоса на острове Сикоку, затем при дворе занимал должность младшего секретаря Ведомства официальных документов и незадолго до смерти был произведен в старшие секретари. В конце IX века Ки-но Томонори активно участвовал во многих поэтических турнирах, десятки его танка позже вошли в официальные антологии. Поскольку Томонори безвременно скончался, скорее всего, он мог только участвовать в обсуждении проекта «Кокинвакасю», а также представить составителям свой авторский сборник «Томонори-сю».

Осикоти-но Мицунэ (точные даты жизни неизвестны) приобрел имя в литературном мире в период 900–920 годов. В 894 году он служил младшим делопроизводителем в провинции Каи, затем получил назначение в провинцию Идзуми и наконец перебрался в столицу, где состоял на мелких придворных должностях. В 907 году он сопровождал экс-императора Уда в поездке к реке Ои, где слагал стихи вместе с другими прославленными мастерами вака. Впоследствии в качестве придворного поэта сопровождал выезды императора на богомолье в храм Имияма (916 г.) и в храм Касуга (921 г.). Он также славился стихотворениями, написанными на ширмах во дворце. Однако поэтический талант так и не принес. Мицунэ ни высоких постов, ни званий.

Мибу-но Тадаминэ (даты жизни неизвестны) причислен, как и Мицунэ, и Цураюки, к «тридцати шести кудесникам песни» эпохи Хэйан. Будучи вельможей шестого ранга, он занимал незаметные секретарские должности в гвардии Правого, а затем Левого крыла. Неизменный участник многих утаавасэ, Тадаминэ обменивался письмами и поэтическими посланиями со многими выдающимися поэтами своей эпохи. В конце жизни он занимался теорией литературы и оставил поучительный трактат «Десять поэтических стилей в классификации Тадаминэ» («Тадаминэ дзиттай»).

Наконец, сам Ки-но Цураюки, главный редактор «редколлегии», проживший долгую жизнь и умерший в 945 году. Рано проявившийся поэтический дар Цураюки привлек к нему внимание императора уже в 905 году. Виртуозное владение словом дополнялось у него обширнейшими познаниями в области китайской классики, что и требовалось от заведующего Книжной палатой (библиотекой). В 910 году Цураюки, получив повышение, становится младшим секретарем Ведомства внутренних служб, а в 913 году его производят в старшие секретари.

После завершения «Кокинвакасю» Цураюки в 930 году получил от императора Дайго задание составить новую антологию, однако начатая работа вскоре была прервана назначением на новый пост — губернатора провинции Тоса на острове Сикоку. Вернуться в столицу ему довелось лишь в марте 935 года. В то время на троне восседал император Судзаку. Престарелому ученому мужу был доверен ответственный пост главы Управления по связям с Китаем и Кореей и по делопроизводству буддийских храмов. В 943 году ему был пожалован пятый придворный ранг, а перед смертью восьмидесятилетний Цураюки был назначен на должность управителя по содержанию дворцовых построек. По возвращении в Хэйан он успел закончить составление новой поэтической антологии и написать «Дневник путешествия в Тоса» («Тоса-никки»), который также дошел до наших дней.

Трудно с уверенностью судить о вкладе каждого из составителей в работу над «Кокинвакасю», но очевидно, что, как бы много ни сделали Мицунэ и Тадаминэ, решающую роль «главного редактора» играл все же Цураюки. Это, скорее всего, и дает ему право в конце своего Предисловия заявить: «…счастливы Цураюки и иже с ним…», даже без упоминания имен сотоварищей. Одно лишь имя Цураюки упоминает в конце своего Предисловия на китайском — Ки-но Ёсимоти, так что Цураюки мы можем по праву назвать отцом «Кокинвакасю».

В композиции разделов «Кокинвакасю» последовательно проводится принцип тематического деления стихов. Из 20 свитков первые 18, включающие только пятистишия — танка, образуют 11 тематических разделов. Это «Весенние песни», «Летние песни», «Осенние песни», «Зимние песни», «Песни-славословия», «Песни разлуки», «Песни странствий», «Названия», «Песни любви», «Песни скорби» и «Разные песни». Из-за обилия материала «Весенние песни» и «Осенние песни» включают по два свитка, а «Песни любви» — целых пять. Кроме того, в свиток XIX входят «Песни смешанных форм», представляющие независимо от тематики жанры «длинной песни» — тёка, шестистиший (сэдока) и «несерьезных стихов» (хайкай), а в свиток XX — «Песни из собрания Палаты Песен», такие, как ритуальные песни для синтоистских церемоний (камиасобиута) и песни восточных провинций (адзумаута). Завершают нашу книгу одиннадцать «вставок», предложенные Фудзиварой Тэйка в дополнение к изначальному списку и взятые из родовых поэтических собраний.

С точки зрения художественной ценности стихотворения XIX–XX свитков представляют наименьший интерес, а наличие архаических тёка и сэдока (впоследствии совершенно исчезнувших из поэтического обихода) вообще сообщает этим свиткам некоторую комплиментарность. Любопытны, впрочем, «несерьезные стихи» (хайкай) — как первая попытка создания иронической поэзии и как жанр, получивший много позднее развитие в форме «безумных стихов» (кёка). Иронического и даже комического эффекта авторы добиваются, лишь слегка отступив от предписаний «высокого стиля».

Неизбежной и довольно обременительной формальностью выглядят «Песни-славословия», в которых провозглашаются бесконечные здравицы императорам, канцлерам и министрам, хотя они дают весьма наглядное представление о жанре поэтического поздравления со всеми его клишированными формулами. Интерес в этом разделе представляет первое стихотворение (№ 343) неизвестного автора, ставшее в конце XIX века словами императорского государственного гимна и остающееся в этом качестве поныне.

Свиток «Названия» наиболее сложен с точки зрения расшифровки смысла. В переводе воспроизвести точное значение танка невозможно. Все стихотворения-шарады свитка основаны на каламбурном эффекте. Таким образом, как мы убедимся из знакомства с транскрипцией и подстрочным переводом, в тексте «обычного» пятистишия содержится закодированное слово, вынесенное в название пятистишия, например «растение» — оминаэси, карахаги, нигатакэ и т. д.

Скрытый смысл кода выявляется сегодня при прочтении в старой орфографии и старом произношении. Разумеется, стихотворения свитка — всего лишь разновидность поэтической игры и не отличаются лирической глубиной.

Большая часть признанных шедевров лирики «Кокинвакасю» сосредоточена в разделах «сезонных» песен и «Песен любви». Здесь же наиболее ярко раскрывается и замысел составителей, стремившихся к созданию поэтических «сюит» и «симфоний». Все времена года представлены пятистишиями в плавном поступательном развитии: начало сезона, его разгар, окончание и переход к следующему. Каждое стихотворение не только значимо само по себе, но и представляет неотъемлемую часть сезонного контекста, соотносится с предшествующими и последующими.

Так, в начале весеннего цикла, относящемся (по лунному календарю) к концу февраля — началу марта, природа еще только пробуждается от зимнего оцепенения:

В пору ранней весны
с веток дерева в смежном убранстве
льется трель соловья —
прилетел, как видно, проведать,
не цветы ли в саду белеют…
(Сосэй, № 6)

Образ снега постоянно присутствует в этих стихах, перекликаясь с образами первого вестника весны соловья и зацветающей сливы. Постепенно весна вступает в свои права:

Далеко-далеко
пусть ветер весенний разносит
аромат лепестков —
чтоб к цветущей сливе близ дома
соловей отыскал дорогу!..
(Ки-но Томонори, № 13)

Затем следуют стихи о сборе первых «молодых трав» на лугу, об увядании сливы, о гусях, что улетают на север, вновь о пении соловья (японский соловей — угуису — поет и весной, и летом). Следует переход к главной весенней теме — цветению вишен (сакуры):

Вот и время пришло,
наконец распустились как будто
горной вишни цветы —
вдалеке по уступам горным
там и сям облака белеют…
(Ки-но Цураюки, № 59)

Воспевается весенняя дымка, что скрывает вишни по склонам гор, но в стихах уже слышится тревога: ведь скоро цветы увянут. Поэты заклинают ветер не трогать бело-розовые соцветия, но безжалостный горный вихрь не знает пощады:

Я в весенних горах
нашел пристанище на ночь —
и всю ночь напролет
в сновиденьях все также кружились
лепестки отцветающих вишен…
(Ки-но Цураюки, № 117)

И вот вишня отцвела — настал черед лиловых гроздей глициний, желтых диких роз — ямабуки. Близится лето…

Из отдельных сюит «сезонных» циклов складывается величественная симфония времен года, вобравшая бесчисленные оттенки человеческих чувств.

В «Песнях любви» выдержать логическую последовательность значительно сложнее, но составители явно к этому стремятся, показывая постепенное нарастание от слабого, едва осознанного интереса к всепоглощающей страсти. В начале любовного цикла стихи посвящены в основном знакомству. Это завязка романа:

Разглядеть не могу,
хоть не вовсе сокрыты от взора
милой дамы черты,
что пленили бедное сердце, —
этот день проведу в томленье…
(Аривара-но Нарихира, № 476)

Но вот любовь овладела сердцем, заставляя забыть обо всем на свете. Она причиняет страдания, влечет к гибели:

Пусть погибну любя!
Не внемлет смятенное сердце
гулу грозных стремнин —
водам Ёсино, что в долину
пробиваются меж утесов…
(Неизвестный автор, № 492)

Звучит тема мучительной потайной любви, неразделенной любви, о которой нельзя поведать людям. Любовные грезы бессильны приблизить час свиданья:

Наяву ли, во сне,
днем и ночью, рассудку не внемля,
я тоскую о нем —
ах, куда мне деть мое сердце,
чтоб забыть о милом навеки?!
(Неизвестный автор, № 570)

Наконец следует счастливая долгожданная встреча, воссоединение влюбленных, апофеоз страсти:

Долго встречи я ждал —
но вот эта ночь наступила.
Если б только петух
у заставы Встреч — Оосака
никогда не пел на рассвете!..
(Неизвестный автор, № 634)

Но впереди неизбежное расставание, горечь разлуки, сожаления о кратком миге счастья, трепетное, тревожное ожидание новых встреч…

Разделы «Песни разлуки» и «Песни странствий» лишены стройности композиции, но и в них просматривается попытка так организовать расположение стихов, чтобы все вместе они могли намного больше поведать читателю, чем каждое в отдельности. За счет эффекта «со-творчества» составителям удается преодолеть неизбежную ограниченность жанра поэтической миниатюры, создав, по сути, новый жанр — «поэтическая сюита». В дальнейшем в японской поэзии при составлении книг прием создания тематических циклов из стихов разных авторов получит широкое распространение, а в антологиях трехстиший — хайку — станет единственным доминирующим принципом. Помимо эффекта «общего звучания», расположенные таким образом стихи приобретают и дополнительную самоценность. На фоне близких по теме миниатюр они как бы начинают играть новыми гранями: отчетливее выявляются богатство эвфонии, оригинальность тропов, определяется место стихотворения в ряду подобных, в Традиции.


Поэтические приемы

С точки зрения формы подавляющее большинство стихов «Кокинвакасю» представляет собой классическую танка — то есть поэтическую миниатюру из 31 слога в четком силлабическом размере 5-7-5-7-7 (изредка добавляется лишний слог). Дополняют картину четыре «длинные песни» (тёка) и три шестистишия (сэдока) — оба жанра ко времени составления «Кокинвакасю» фактически уже изжили себя. Тёка — стихотворение большого объема, часто повествовательное, в том же размере 5–7 с добавочной семисложной строкой в конце. Расцвет жанра тёка относится к началу VIII века, ко времени творчества великих поэтов «Манъёсю» Хитомаро, Акахито, Отомо-но Якамоти. Шестистишия сэдока вообще никогда не пользовались особой популярностью, являя собой некую модификацию танка в размере 5-7-7-5-7-7. Таким образом, хотя все три жанра условно можно отнести к вака, то есть к «японской песне», бесспорно доминирующим жанром в «Кокинвакасю», как и в последующих придворных антологиях, остается танка. Именно к пятистишию танка Цураюки в своем Предисловии прилагает понятие вака, подавая тем самым пример поэтам и комментаторам грядущих веков.

На взгляд европейского читателя, особенно знакомящегося со стихами в художественном переводе, все танка внешне похожи друг на друга. Действительно, тональность и образная канва во всех пятистишиях имеют много общего. Однако при более внимательном прочтении мы обнаружим различия, связанные в основном с датировкой того или иного поэтического пласта. К наиболее древнему слою поэзии относится значительная часть из вошедших в антологию 450 анонимных танка. Некоторые явно восходят к эпохе Нара, ко временам «Манъёсю», и дошли до составителей либо в старинных свитках, либо в форме народных песен, исполнявшихся под музыкальный аккомпанемент. К ним примыкают хронологически несколько танка, которые приписываются легендарной принцессе Сотори, Абэ-но Накамаро, Хитомаро.

Для древнейшего слоя поэзии, тяготеющего к поэтике «Манъёсю», характерны определенность и прямолинейность посылки, однозначность образа, так называемый «мужественный дух» (масураобури), то есть благородная прямота, и при этом тяжеловесность риторических украшений. Интонационно пятистишие обычно распадается на три части — с цезурами после второй и четвертой строк, — в отличие от более поздних стихов, которые имеют двухчастную структуру.

Суруга нару
Таго-но ура нами
татану хи ва
арэдомо кими о
коину хи ва наси

Да, случаются дни,
когда в бухте Таго, в Суруга,
утихает волна, —
но такого дня не бывает,
чтоб утихла страсть в моем сердце.
(Неизвестный автор, № 489)

Наиболее типичные для таких танка художественные приемы — это макуракотоба, дзё и ута-макура. Все три выполняют функции развернутого определения, все три встречаются еще в «Манъёсю». Макуракотоба — род устойчивого эпитета к определенным словам и понятиям. Например, «хисаката-но» (предвечный) может служить эпитетом к «небу» (ама), а также к ряду предметов, ассоциирующихся с небом, — луна, облака, звезды и т. п.; «нубатама-но» (черная, как ягоды тута) — эпитет к «ночи», «асибики-но» (с широким подножьем) — эпитет к «горам» и т. п. Иногда макуракотоба путем сложных и не всегда понятных ассоциаций соотносятся с понятиями, казалось бы, очень далекими. Например, «адзуса-юми» (как лук из дерева катальпы) служит определением к «весне». Видимо, свежесть молодой зелени, порыв пробуждающейся природы как-то связывается в воображении поэта с натянутым луком. Чаще всего макуракотоба выполняют чисто декоративную функцию и в перевод никак не вписываются, хотя кое-где их присутствие придает колорит старины.

Дзё, то есть «введение», — вводный смысловой параллелизм, играющий роль «образного посыла». Иногда образ дзё непосредственно привязан к смысловой доминанте стиха, иногда от нее семантически оторван:

Вага сэко га
коромо-но сусо о
нукикаэси
урамэдзурасики
аки-ио хацукадзэ

Мне отраду принес
свежий ветер осенний с залива,
что впервые дохнул, —
и взлетает, вихрем подхвачен,
шлейф от платья милого друга…
(Неизвестный автор, № 171)

В данном случае четыре первых строки оригинала и являются дзё, предваряющем слова о первом порыве осеннего ветра, несущего отрадную прохладу.

Ута-макура («изголовье песни») — также своего рода введение, определяющее обычно место действия стихотворения или просто отсылающее к какому-то топониму, например: Суруга нару Таго-но ура — «бухта Таго, что в краю Суруга». Ута- макура может использоваться обособленно, а может входить составной частью во «введение» — дзё. Нередко и дзё, и ута- макура дополнительно привязываются к смысловому стержню стихотворения при помощи эвфонии — параллельных созвучий.

Архаический эффект привносят в танка и старинные «почтительные» префиксы, например, ми в сочетании «ми-Ёсино» (славные горы Ёсино), и усилительные частицы, как, например, ура в слове «урамэдзурасики» (весьма неожиданно и отрадно).

Для более позднего пласта поэзии «Кокинвакасю» характерны более изощренные тропы, которые зачастую наслаиваются друг на друга, образуя некую «ребусную семантику», где в каждом слове или строке закодирован дополнительный образ. В принципе почти все эти приемы были известны и авторам «Манъёсю», но в поэзии VIII века они встречаются редко, скорее в виде исключения. Для «шести бессмертных», упомянутых в Предисловии Цураюки, для самих составителей антологии и их современников стремление к сложности и многозначности образа становится доминирующим. У некоторых поэтов — например, у самого Цураюки, Исэ или Осикоти-но Мицунэ — мы обнаруживаем полисемантические образы в большинстве произведений. Однако первенство в области риторического изыска принадлежит блистательной Оно-но Комати. Каждое ее пятистишие — подлинный tour de force. На примере одного из шедевров Комати мы можем увидеть в действии, пожалуй, самый эффектный поэтический прием поэтов раннего средневековья — какэкотоба («слово-стержень»)


Хана-но иро ва
уцури ни кари на
итадзура ни
вага ми ё ни фуру
нагамэ сэси ма ни

Вот и краски цветов
поблекли, пока в этом мире
я беспечно жила,
созерцая дожди затяжные
и не чая скорую старость…
(№ 113)

Какэкотоба — слово с двойным значением, создающее эффект омонимической метафоры. В приведенном пятистишии целых три какэкотоба, и каждое несет в себе дополнительные аллюзии. Так, «иро» означает «краски», «цвет», а в другом значении — «любовь», «чувство». «Фуру» означает «идти», «лить» — о дожде, а в другом значении — «стареть». «Нагамэ» означает «затяжные дожди», а другом значении — «созерцать». Разумеется, передать в поэтическом переводе буквально все значения невозможно, да и в оригинале они выражены довольно смутно. Но внимательный средневековый читатель, искушенный во всех тонкостях поэтического искусства, должен был уже при первом прочтении уловить весь аллюзивный подтекст.

Поскольку в танка категорически запрещалось использовать китаизированный слой лексики (канго), в поэтический лексикон входили только слова исконно японского слоя (ваго). Они давали авторам немало возможностей в области применения какэкотоба, поскольку многие обладали двойным значением. Например, мацу — «сосна» и «ждать»; наку — «плакать» и «кричать» (о животных, птицах); татикаэру — «набегать» и «отступать» (о волнах), «уходить» и «возвращаться» (о человеке); нуру — «покрыться», «пропитаться» и «спать»; тацу — «подниматься», «ложиться» (о дымке) и «уходить» (о человеке); аки — «осень» и «пресыщаться»; карэру — «сохнуть» и «удаляться» и т. д. Иногда в качестве какэкотоба использовалась только часть слова, например: «ито ни» — «нить», «ветка ивы» и «так уж»; «токонацу» — «гвоздика китайская», «вечное лето» (при разделении слова на две части) и «ложе» (первая часть слова — токо)

Нередко превращается в какэкотоба и известный топоним (географическое название), например: Оосака (в другом чтении — Аусака) — гора в окрестностях Хэйана со сторожевой заставой, в буквальном значении «Склон Встреч»; Отокояма — гора, в буквальном значении «гора Мужей»; Мика — название равнины, буквальное значение «третий день» и «видеть»; Ка-сэ — название горы, буквальное значение «одалживать» и т. д.

Близкую к какэкотоба функцию выполняет и иероглифический каламбур, где полисемантичность образа основана на его графическом начертании, а не на звучании. Так, в иероглифе «буря» (араси) заложены значения «гора» и «ветер» (см. № 249), в иероглифе «слива» (умэ) — значения «каждое» и «дерево» (см. № 337).

Еще один весьма популярный поэтический прием — энго, «связанные слова», то есть слова одного ассоциативного ряда. Например, «роща» — «деревья», «листва»; «море» — «волна», «лодки», «рыбаки»; «храм» — «молитва», «колокол», «священник»; «дикие гуси» — «далекий родной край», «разлука», «весть от милой» и т. д. Располагаясь в замкнутом пространстве маленького пятистишия, два или три это создают дополнительную аллюзивную связь, которая может быть, по обстоятельствам, прямой и вполне понятной или же опосредованной и требующей напряженной работы мысли. Обычно энго встречается в сочетании с другими поэтическими приемами, как, например, в следующем стихотворении:


Адзуса-юми
хару татиси ёри
тоси цуки-но
иру га готоку мо
омоваюру кана

С той поры, как весна,
подобная луку тугому,
осенила наш край,
мне все кажется — словно стрелы,
дни и месяцы пролетают…
(Осикоти-но Мицунэ, № 127)

Здесь мы видим богатый спектр тропов. Адзуса-юми («словно лук из древа катальпы») — это макуракотоба, относящаяся к хару («весне»); хару — какэкотоба, означающая одновременно «весна» и «натягивать» (лук); иру, что означает «стрелять из лука», служит это к юми («луку»). Кроме того, здесь присутствует еще один чисто риторический прием — эмфатическая частица «кана» в конце стихотворения.

В пятистишии заметна и структурная особенность, отличающая поэзию танка времен «Кокинвакасю» от более ранней лирики эпохи Нара. Это расположение подлежащего — имени. Для поэтов времен «Кокинвакасю» наиболее типично стремление поместить подлежащее в третью строку. Во времена «Манъёсю» оно чаще стояло в первых двух строках, а позже, к началу XII века, сместилось в самый конец танка. Соответственно, подлежащее служит некоей осью, на которой держится ритмический баланс стихотворения.

Крайне редко для создания дополнительного ассоциативного подтекста используется акростих (орику, см. № 410), но это скорее исключение, чем правило.

Хотя и не слишком часто в «Кокинвакасю» уже встречается прием хонкадори (заимствование изначальной песни), получивший в дальнейшем широкое распространение. В отличие от средневековой Европы, в Японии существовало понятие авторского права, но поэты умышленно заимствовали образы, а иногда и целые строфы у предшественников с целью создать дополнительный ассоциативный ряд, расширить культурный фон стихотворения. Так, стихотворение неизвестного автора из «Кокинвакасю» № 192 почти без изменений воспроизводит танка из «Манъёсю» (№ 1701). В большинстве случаев «изначальной песней» призваны были служить сочинения стихотворцев прошлого, но в «Кокинвакасю» встречаются стихи, перепевающие произведения из той же антологии: например, танка Фудзивара-но Окикадзэ (№ 310) навеяна пятистишием неизвестного автора (№ 284).

Типичен для классической танка прием мидатэ (метафорическое иносказание). Например, страдания безответной любви передаются через образ безутешной горной кукушки (№ 578) или трубящего оленя (№ 582).

Что касается обычных, общеизвестных поэтических приемов, то из них наиболее часто используется сравнение, смысловой (а порой и грамматический) параллелизм, антитеза, метафора. Изредка встречается олицетворение — например, в обращении к «цветку-девице» (оминаэси) — и уж совсем редко гипербола (см. № 701). Эффективным поэтическим приемом является также широко распространенная инверсия.

В целом художественные приемы классической поэзии вака представляют собой сложную систему, заслуживающую отдельного исследования (которое и было отчасти проведено И. А. Ворониной в монографии «Классическая японская поэзия», М., «Наука», 1978, а также некоторыми зарубежными учеными).

Большинство стихотворений «Кокинвакасю», даже взятые в отдельности, напоминают драгоценные камни, не требующие никакой оправы. Их «абсолютная значимость» не меняется от наличия или отсутствия названия-темы (дай). Однако составители считают название важным компонентом стихотворения, и поэтому даже там, где его нет, заботливо отмечают: «Без названия». Многие же стихотворения имеют название — либо краткое типа «Печалясь об уходящей весне», либо развернутое, переходящее в длинное описание обстоятельств сочинения данной вака, как, например, интродукция к знаменитому стихотворению Аривара-но Нарихиры о «столичных птицах» (№ 411). Развернутые интродукции нередко конкретизируют те пространственно-временные отношения, которых сама вака начисто лишена, то есть играют роль своеобразного комментария, а иногда и исторического контекста. Некоторые названия явно даны самими авторами, некоторые же написаны от третьего лица составителями, но из-за расплывчатости форм разделить дай на эти две категории не всегда возможно. Естественно, стихи неизвестных авторов названий-тем обычно не имеют, если только под маской «неизвестного» не кроется, например, партнер известного поэта по любовному диалогу. Иногда под одним названием-темой может стоять и несколько стихотворений. Названия-темы служат дополнительным поэтическим приемом и призваны усиливать эстетическое впечатление, как бы привязывая «парящую в воздухе» вака к земной реальности.


Взгляд составителя

Для понимания эстетики вака вообще и значения «Кокинвакасю» в частности необходимо обратиться в японскому Предисловию Ки-но Цураюки и к дополняющему, даже по большей части дублирующему его китайскому Предисловию Ки-но Ёсимоти. Поскольку китайское Предисловие вторично (оно обычно располагается в конце книги как послесловие), мы не будем его подробно рассматривать. Ограничимся только замечанием, что в китайском Предисловии проясняются те китайские категории поэтики, которыми насыщено Предисловие Цураюки.

Знаменитое Предисловие Цураюки стало первым поэтическим трактатом на японском языке, но у него были некоторые предшественники: написанное в VIII веке на китайском «Наставление в поэзии» («Какё хёсики») Фудзивары Хаманари и относящийся к началу IX века труд монаха Кисэна «Руководство по стихосложению» («Кисэн саку сики») — также на китайском. Эти работы, как, собственно, и Предисловие Цураюки в его теоретической части, явились попыткой приложить к японской песне мерки китайского стиха, опираясь на многочисленные китайские поэтики. Существует даже неподтвержденное мнение, будто первым было написано китайское Предисловие Ёсимоти, а Цураюки лишь развил и дополнил изложенные в нем мысли, во многом идущие от китайских источников. Эти источники, знакомые образованному хэйанскому аристократу, выпускнику университета, были весьма многочисленны и разнообразны: начиная с Великого введения древней «Книги песен» («Ши цзин») и кончая целым рядом трактатов по теории литературы, включенных в упоминавшийся уже «Изборник» («Вэнь сюань»). Тема влияния китайской классики на авторов обоих Предисловий к «Кокинвакасю» чрезвычайно сложна, обширна и явно заслуживает специального исследования (которое уже предпринял Дж. Т. Уикстед). Можно сказать, что любое теоретическое положение Цураюки так или иначе соотносится с китайскими источниками — либо в плане соответствия с тезисами китайских авторов, либо в плане противопоставления, скрытой полемики. Что касается историко-литературных изысканий, то они вполне самостоятельны и представляют собой первую попытку классификации творчества предшественников за несколько минувших веков.

В начале Предисловия Цураюки определяет самую суть «японской песни», родовые отличия вака. В его понимании творчество — процесс органичный, естественный и спонтанный. Люди слагают стихи так же, как поют свои песни лягушки, птицы, насекомые. Не случайна и метафора, уподобляющая сердца людские семенам, из которых произрастают бесчисленные листья слов. Вся философская триада Земля-Небо-Человек объединяется творческим порывом: чувство преображается в слово, порождая Красоту и приводя тем самым в движение весь мир, внося в него мягкость, изысканность, утонченность.

Прямо или косвенно Цураюки постоянно подчеркивает коренное отличие «японской песни» от классической китайской поэзии, столь хорошо знакомой его современникам. Первая — плод иррационального лирического вдохновения, мгновенного эстетического переживания, вторая — глубоко продуманное движение души, рациональное построение, мысль, облеченная в форму стиха.

Как отмечает Н. И. Конрад, «положения Цураюки — канон для всей последующей истории воззрений японцев на свою поэзию. Они альфа и омега эстетики художественного слова в Японии. Последующие писатели могли их развивать и объяснять, но не менять и не добавлять».

Во втором разделе Цураюки набрасывает схему развития японской поэзии с древнейших «доисторических» времен, или с Века Богов, до начала Века Людей, то есть реального исторического времени. Он приводит общепринятые для его эпохи мифологические версии рождения вака, приписывая первые песни — танка — богу Сусаноо, затем придворному сановнику корейского происхождения Ванни и т. д. В действительности, конечно, не приходится сомневаться, что песни существовали с глубочайшей древности, а оформились в жанр вака с устойчивым размером 5-7-5-7-7 тоже настолько давно, что установить какие бы то ни было реальные даты и имена здесь попросту невозможно.

Далее, переходя к классификации видов вака, Цураюки, а вслед за ним и Ёсимоти, заимствуют названия категорий из традиционной китайской поэзии и старательно пытаются рассортировать все многообразие вака по шести разделам. Однако деление получается настолько искусственным, что сам Цураюки все время поправляется, стремясь привести более убедительный пример, а в конце своей «таблицы» разочарованно замечает: «Впрочем, едва ли всю поэзию можно разделить на шесть видов». И в самом деле, шесть категорий, которые, «как казалось составителю, должны подвести теоретическую основу под поэтический фонд антологии, не имели никакого реального значения для читателей ни в X веке, ни в последующие столетия. Их можно с полным правом назвать данью «китайской учености», от которой Цураюки и Ёсимоти почитали долгом отталкиваться.

Возвращаясь к роли вака в современном обществе и с сожалением говоря о продолжительной поре упадка «японской песни», Цураюки углубляется в ход творческого процесса: перечисляет тематику вака, рассуждает о ее эволюции, упоминает имена прославленных поэтов. Хронологически Предисловие охватывает три периода в истории японской литературы: 1-е доисторических времен до 686 года, связанный с выходом «Анналов Японии» («Нихонги»); II — с 686 по 763 год, связанный с выходом первой великой поэтической антологии — «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»); III — с 764 по 905 год, связанный с творчеством классиков за последние полтора века перед составлением «Кокинвакасю». Хотя все свои соображения Цураюки излагает в конспективной форме, из них отчетливо вырисовываются контуры поэтического мира древней Японии. В тематике стихов преобладают проблемы бренности мира, непрочности любви, превратностей жизни, воплощенные в образах увядающей природы. Именно в них и видит поэт щемящую «прелесть бытия» (моно-но аварэ), запечатлеть которую призвана вака.

Весьма кратко останавливаясь на творчестве поэтов «Манъёсю» Какиномото-но Хитомаро и Ямабэ-но Акахито, а затем обращаясь к лирике близких ему по времени и по духу «шести бессмертных» — архиепископа Хэндзё, Аривара-но Нарихиры, Фунъя-но Ясухидэ, инока Кисэна, Оно-но Комати и Отомо-но Куронуси, — автор Предисловия выносит немногословные и безапелляционные суждения о каждом. Любопытно, что у всех великих предшественников за последние полтора века Цураюки находит серьезные недостатки и высказывает свои претензии вполне недвусмысленно, подкрепляя их образными сравнениями: «по форме хороши его песни, но им не хватает искренности»; «сердечных чувств избыток, а слов недостает»; «форма у него не соответствует содержанию»; «значение слов смутно и смысл песни не всегда ясен от начала до конца» и т. д. О поэтах более поздних вообще говорится с презрением. Причины его суровости не совсем понятны. Во всяком случае о своих современниках и собратьях по перу Цураюки ничего подобного не пишет. Скорее всего, творчество «бессмертных» в его глазах — лишь основа, на которую должны опираться поэты нового времени, учтя все ошибки и недочеты.

В своих поэтологических штудиях Цураюки оперирует очень немногими категориями: «слово», «словесное искусство» (кото-ба), «форма» (сама) и «содержание», оно же «душа» или «сердце песни» (кокоро). Последнее, то есть «душа песни», играет главенствующую роль в поэтике наряду с категорией «истинности» или «искренности» (макото). Плюсы и минусы индивидуальной художественной манеры зависят от сочетания этих элементов. Однако в целом, если сравнивать с более прямолинейной и безыскусной поэзией «Манъёсю», в «Кокинвакасю» все перечисленные категории поэтики приобретают огромное значение, и совершенству, утонченности формы порой уделяется больше внимания, чем содержанию, которое нередко диктуется выработанным стереотипом.

В последнем разделе Предисловия Цураюки (а вслед за ним Ёсимоти) описывает обстоятельства создания «Кокинвакасю», называет имена составителей, объясняет принципы подбора стихов и композицию антологии. Сознавая масштабы проделанной работы, он высоко оценивает историческую роль «Собрания старых и новые песен Ямато». Пророчество Цураюки сбылось: «Времена меняются, проходят радости и печали, но неизменны письмена, запечатлевшие песни».


Судьба памятника

Как сложилась судьба «Кокинвакасю» в последующие столетия? В целом весьма благоприятно. С окончанием эпохи Хэйан, когда после жестоких междоусобных войн к власти пришли военные диктаторы — сёгуны династии Минамото — и лишили императора реального политического влияния, классическая японская поэзия не была забыта. Напротив, это даже способствовало ее возвышению: придворные аристократы в Киото (бывшем Хэйане) официально объявили себя хранителями древних традиций вака и единственными наследниками поэтов «Кокинвакасю». Усилия Фудзивара-но Тэйка в начале XIII века немало способствовали росту престижа и авторитета великой антологии. Вскоре «Кокинвакасю» обросла многочисленными комментариями, свод которых разбухал с течением веков. Вся комментаторская традиция, запечатленная в трактатах, получила название «Толкование Кокинвакасю» («Кокин дэндзю»). Именитые сановники спорили за право приобщиться к священному знанию. Расцвет «Кокин дэндзю» приходится на XV век, когда поэт Соги (кстати, выходец из незнатного рода) приложил немало усилий к оформлению комментаторского свода. Апофеозом культа «Кокин дэндзю» можно считать 1600 год, когда Хосокава Юсай преподнес императору Го-Ёсаю новую компиляцию из трех существовавших ранее сводов.

Сам Хосокава Юсай, владетельный даймё, считался большим мастером вака, но уникальность его, на взгляд современников, заключалась именно в знании «Кокин дэндзю». В том же 1600 году, в период кровопролитных смут, предшествовавших объединению страны, Юсай в течение двух месяцев держал оборону в замке Танабэ, осажденном превосходящими силами неприятеля. Его ученики, служившие при императорском дворе, сумели уверить монарха, что, если Юсай погибнет, сокровенные тайны искусства японской песни будут утеряны навеки. По настоянию императора осада была снята. Жизнь носителя традиций «Кокин дэндзю» была оценена выше военной победы.

Поэты жанра рэнга высоко чтили «Кокинвакасю». К бессмертной антологии обращались также драматурги театра Но, а затем и театра Кабуки. Изучению поэзии «Кокинвакасю» отдали дань Басё, Бусон и другие мастера поэзии хайку. Однако очередным периодом «ренессанса» для антологии следует считать XVIII—начало XIX века, когда к истокам традиции припали творцы обновленной вака: сначала филологи «отечественной школы» (кокугаку) Када-но Адзумамаро и Камо Мабути, а затем крупнейшие поэты Одзава Роан, Кагава Кагэки, Рёкан. Известный поэт юмористического жанра кёка Ота Нампо использовал шедевры «Кокинвакасю» в качестве объектов для своих пародий.

Реформатор традиционных поэтических жанров Масаоки Сики в конце XIX века вновь перечитал «Кокинвакасю» и остался недоволен. Со свойственной ему решительностью он заявил: «"Кокинвакасю" — плохая книга, а Цураюки — никудышный поэт». Результат этого странного демарша нетрудно было предугадать — вокруг стихов «Кокинвакасю» снова, в который уже раз, разгорелись споры. Часть поэтов танка отстаивала приоритет «Кокинвакасю», другие отдавали предпочтение «Манъёсю». Такое разделение «на двухпартийной основе» до известной степени сохраняется в мире поэзии танка и поныне. Возможно, и спустя еще несколько веков положение в этой области не слишком изменится. В любом случае «Кокинвакасю» была, есть и будет книгой книг японской поэзии на все времена.

Хотя оригинала рукописи «Кокинвакасю» не сохранилось, копий с нее было сделано множество. Вначале книга распространялась в списках, а затем при помощи ксилографии. Известно, что списки в целом делятся на две части — выполненные в старой редакции, и в редакции поэта, ученого, издателя Фудзивара-но Тэйка (1162–1241), который переписывал «Кокинвакасю» собственноручно 14–15 раз. Работа над текстом «Кокинвакасю» помогла ему в составлении другой грандиозной придворной антологии — «Нового собрания старых и новых песен Ямато» («Син Кокинвакасю»).

Самым старым списком «Кокинвакасю» считается дошедшая до наших дней рукопись Фудзивары Юкинари (972-1027). Однако, будучи лишь частью многотомного собрания, список Фудзивары Юкинари содержит далеко не полный текст. Так же фрагментарно представлена антология в других древнейших списках — Такано и Хонъами. Наиболее старый полный список «Кокинвакасю» был выполнен в 1120 году.

Поскольку в списках старой редакции немало разночтений в самих текстах стихов и в их последовательности, современные издания антологии опираются на редакцию Фудзивара-но Тэйка, на его списки 1223 и 1226 годов. На основе копии 1223 года были сделаны гравером Хоннами Коэцу и первые ксилографические оттиски в начале XVII века. Затем в XVIII веке было предпринято еще несколько ксилографических изданий, в том числе одно с портретами поэтов.

Предлагаемый читателю перевод также основан на версии Фудзивара-но Тэйка и выполнен главным образом по тексту «Кокинвакасю» под редакцией Саэки Умэтомо в серии «Классическая японская литература» («Нихон котэн бунгаку тайкэй»), т. 8, издательство «Иванами», Токио, 1973 год.

Александр Долин


КОКИНВАКАСЮ


ПРЕДИСЛОВИЕ КИ-НО ЦУРАЮКИ

Песни Японии, страны Ямато,[1] прорастают из семян сердец людских, обращаясь в бесчисленные листья слов. В мире сем многое случается с людьми, и все помыслы, что лелеют они в сердце, все что видят и слышат, — все высказывают в словах. Слушая трели соловья, что распевает среди цветов, или голоса лягушек, обитающих в воде, понимаем мы, что каждое живое существо слагает свои песни. Не что иное, как поэзия, без усилия приводит в движение Небо и Землю, пробуждает чувства невидимых взору богов и демонов, смягчает отношения между мужчиной и женщиной, умиротворяет сердца яростных воителей.

Песни эти родились с появлением Неба и Земли. Первой была песня сочетающихся брачными узами бога и богини под висящим мостом небесным. Однако, как гласят предания, в предвечных небесах пошли те песни от царевны Ситатэру.[2]

Царевна Ситатэру была супругой царевича Амэваки. Песня ее, что воспевала божественного брата, озаряющего сиянием своим горы и долы, сложена была в манере варварских песен э б и с у, и не было в ней ни определенного числа слогов, ни истинной формы стиха.

На земле же пошли те песни от Сусаноо-но-микото.[3] В Век Грозных Богов не было в песнях заданного числа знаков-слогов, и трудно было постигнуть суть тех песен, ибо звучали они слишком незамысловато. Уже в Век Людей[4] вслед за Сусаноо-но-микото стали слагать песни из тридцати одного слога.

Сусаноо был старшим братом богини Аматэрасу-омиками. Когда строил он чертог в краю Идзумо, чтобы поселиться там с женою, то увидел, как вздымаются гряда над грядой восьмицветные облака, и сложил такую песню:

Там, в краю Идзумо,
восьмислойные тучи клубятся
над грядою гряда —
я для милой палаты построю,
восьмиярусный терем построю!

С той поры, пленялись ли люди цветами или завидовали певчим птицам, ощущали грустное очарование вешней дымки или печалились об исчезающей росе, душу[5] свою они изливали в великом множестве слов и разнообразии форм.[6] Ведь и долгий путь в дальние края начинается с первого шага, чтобы завершиться спустя месяцы и годы; ведь и высокая гора начинается с первых пылинок и крупиц праха, ложащихся в ее основание, чтобы когда-нибудь главой достигнуть туч небесных, — так было и с поэзией.[7]

Песня «Бухта Нанива» воспевает начало царствования Государя.

Когда император Осасаги,[8] будучи еще принцем, пребывал в Наниве, они вместе с тогдашним наследным принцем отказались от своего звания и три года не соглашались взойти на престол, отчего муж по имени Ванни[9] весьма опечалился и, сложив песню, преподнес ее Государю. Цветы, что упомянуты в той песне, — цветы сливы.

Песня о горе Асака была сложена некой служанкой для увеселения.

Когда принц Кадзураки послан был на Север, в край Митиноку, там устроили пир в его честь, но принц остался недоволен, сочтя, что наместник края принимает его без должных почестей. Тогда одна дама, прислуживавшая на пиру, предложила ему вина и сложила эту песню, отчего сердце принца ободрилось.[10]

Две эти песни считаются отцом и матерью поэзии, приводятся в начале всех пособий по обучению каллиграфии.

Итак, существует шесть видов песен. То же и в китайской поэзии. Первый вид — «песни многозначные» (соэута).[11] Такая песня была преподнесена государю Осасаги:

Распустились цветы
в бухте Нанива на побережье,
будто нам говоря,
что зима сменилась весною —
распустились цветы на деревьях!..

Второй вид — «песни-пересказы» (кадзоэута).[12] Например:

Глаз нельзя оторвать
от вишен в цветенье весеннем,
хоть недолог их век, —
а они, увы, и не знают,
что краса их падет под ветром…

Такие песни лишь повествуют о чем-либо без особых сравнений. Что можно сказать о приведенной песне? Душу ее постигнуть нелегко. Ее можно отнести также и к пятому виду — «песен о вещах обыкновенных» (тадаготоута).

Третий вид — «песни-уподобления» (надзураэута)[13]

Выпал иней к утру,
когда уходить ты собрался, —
каждый раз от любви
буду я, словно иней, таять
и к тебе притекать в объятья!..

Такие песни уподобляют одно другому, называя то, что в них сходно. Эта песня, возможно, не вполне соответствует такому определению, а лучше будет соответствовать вот какая:

Ах, ужели всю жизнь
так и жить мне, не встретившись с милой, —
одиноким червем,
заключенным в шелковый кокон,
что взрастила мама-старушка?!

Четвертый вид — «песни-сопоставления» (татоэута).[14] Например:

Коль захочешь ты счесть
любовные помыслы в сердце —
знай, что нет им числа!
Уж скорее сочтешь песчинки
на бескрайнем морском побережье…

В таких песнях чувства, наполняющие сердце, выражаются через сопоставление с различными травами, деревьями, птицами и зверями. Скрытого смысла в них нет. Однако, как и в песнях первого вида (соэута), способы выражения должны по возможности различаться. Вот еще подходящий пример:

Струйка дыма вилась
над мирным костром солеваров
в дальней бухте Сума —
но порыв нежданного ветра
увлекает ее куда-то…[15]

Пятый вид — «песни о вещах обыкновенных» (тадаго-тоута).[16]

Если б только наш мир
притворства не знал и обмана,—
как хотелось бы мне
слушать пламенные признанья,
о любви цветистые речи!..[17]

В песне этой говорится о том, как было бы, если бы все в мире было устроено хорошо и правильно. Однако по духу песня эта не вполне соответствует определению. Скорее ее можно было бы назвать томэута.[18] Вот более подходящий пример:

Долго-долго смотрю
и все не могу насмотреться —
горной вишни цветы!
Хоть опасть суждено им вскоре,
но пока не поднялся ветер…[19]

Шестой вид — «песни-славословия» (иваиута[20]). Например:

Сколь роскошен дворец,
величествен и благолепен!
Словно листья травы,
разошлись налево-направо
боковые пристройки-крылья…

Подобные песни восхваляют сей мир и возносят славословия богам. Однако приведенная песня не вполне соответствует определению. Вот более подходящий пример:

На лугу Касуга
собираем мы ранние травы —
радость в сердце моем
да узрят всесильные боги,
что тебе сулят долголетье!..[21]

Впрочем, едва ли всю поэзию можно разделить на шесть видов.

Ныне, когда в жизни так ценится внешняя яркость, сердца людей стремятся к показному блеску, и появляется множество песен безвкусных, легковесных, преходящих. Иные служат забавой в домах легкомысленных сластолюбцев, сокрытые от взоров наподобие рухнувшего дерева, что гниет под водой. Не место песням и на людных сборищах, где они всем открыты, словно метелки цветущего мисканта. Поразмыслив, с чего начиналась японская поэзия, мы поймем, что негоже ей пребывать в таком положении. Многие поколения правителей в стародавние времена созывали бывало придворных, повелевая им воспеть в стихах красу вешних вишен на заре или луну осенней ночи. Порой поэт отправлялся нехожеными тропами в дальний край, чтобы предаться созерцанию цветов, порой уходил в беспросветный мрак ночи, чтобы помыслами устремиться к луне. Государи же читали те сочинения, отделяя искусные от невежественных.

Не только о том, но и о многом ином писали поэты: сравнивали век повелителя с камушком, что станет скалою;[22] уповали на милость государеву, уподобляя сень той милости тени от горы Цукуба;[23] изливали радость и ликование, переполняющие сердце;[24] приравнивали любовь свою к дыму, клубящемуся над вершиной Фудзи;[25] вспоминали о друзьях, слушая верещание сверчка;[26] размышляли о том, как стареют они вместе с соснами в Такасаго и в Суминоэ;[27] припоминали, как доводилось некогда им восходить на гору Отоко;[28] сетовали на то, как недолговечна краса «цветка-девицы» патринии;[29] созерцая опадающие лепестки вешним утром, слушая шорох облетающих листьев осенним вечером, скорбели они о том, что с каждым годом отражение в зеркале являет взору все более «снега и белогривых волн»;[30] дивились они бренности плоти своей при виде росы на траве или иены на воде.[31] Иные оплакивали ушедшую безвозвратно пору своего расцвета;[32] печалились о том, что жизнь разлучила их с близкими;[33] иные заставляли волну подниматься до вершины горы Суэномацу;[34] иные черпали воду из ручья на лугу[35] любовались листьями осенних хаги[36] или считали удары фазаньих крыльев на ранней заре.[37] Иные горевали о превратностях жизни, сравнивая чреду их с бесчисленными коленцами черного бамбука,[38] или, воспевая образ реки Ёсино, пеняли на несовершенство мира.[39] Услыхав, что дым перестал куриться над вершиной Фудзи[40] или что обветшал мост Нагара,[41] только в песне искали они утешения сердцу.

С древнейших времен передавались меж людей песни, но лишь с эпохи Нара стали они распространяться повсеместно.[42] В те годы государи ведали душу песен, истинную их сущность, и недаром в их правление премудрым песнопевцем слыл Какиномото-но Хитомаро,[43] вельможа третьего ранга. Можно сказать, что тем самым правители воссоединялись с народом. Осенним вечером палые листья, что плывут по течению реки Тацуга, казались Государю златотканой парчой; весенним утром цветущие вишни в горах Ёсино представлялись Хитомаро белыми облаками. Еще жил в ту пору муж по имени Ямабэ-но Акахито.[44] Дивны и чарующи были его песни. Затруднительно поставить Хитомаро выше Акахито или же Акахито — ниже Хитомаро.

Вот песня, сложенная императором Нара:[45]

По теченью плывут
в водах Тацуты алые листья,
прилетевшие с гор.
Отойдет от берега лодка —
и порвется полог парчовый…[46]

Хитомаро:

Нынче не различить
цветов распустившейся сливы —
затерялись они
среди хлопьев белого снега,
что нисходят с небес предвечных…[47]

Неизвестный автор:

Сквозь рассветный туман,
нависший над бухтой Акаси,
мчатся думы мои
вслед ладье рыбака одинокой,
что за островом исчезает…[48]

Акахито:

По зеленым лугам
бродил я, фиалки срывая,
до вечерней зари —
и, плененный вешней красою,
даже на ночь в поле остался…[49]

Неизвестный автор:

В бухте Песен, Вака,
колышутся волны прилива,
набегая на брег.
Журавли кричат, улетая
на гнездовья в плавни речные…[50]

Кроме этих поэтов, еще множество было славных стихотворцев на протяжении многих сменявших друг друга поколений, что протянулись в веках неразрывной чредой, словно коленца в стволе черного бамбука. Песни стародавних времен собраны были в книгу под названием «Собрание мириад листьев».

После того было всего лишь один-два человека, что знали древние песни и разумели душу поэзии. У каждого из них были свои достоинства и недостатки. С той поры минуло уж более ста лет и сменилось десять государей.[51] Не много было за это столетие таких людей, чтобы и сведущи были в делах древности, и знали толк в поэзии, и сами писали стихи. Ведя о них речь, я не стану упоминать высоких особ, чтобы легче было высказывать суждения. Среди прочих же во времена не столь отдаленные[52] прославил свое имя архиепископ Хэндзё; по форме хороши его песни, но им не хватает искренности. Словно любуешься красавицей на картине, попусту волнуя сердце:


Капли светлой росы
словно жемчуг на нежно-зелёных
тонких ниточках бус —
вешним утром долу склонились
молодые побеги ивы…[53]

Духом светел и чист,
неподвластен ни грязи, ни илу
лотос в темном пруду —
и не диво, что жемчугами
засверкала роса на листьях…[54]

Эту песню сложил он, упав с лошади на лугу Сага:

О «девица-цветок»,
названием чудным плененный,
я срываю тебя —
но молю, никому ни слова
о моем постыдном паденье!..[55]

У Аривара-но Нарихиры сердечных чувств избыток, а слов недостает. Песни его — словно увядшие цветы, чья краса уж поблекла, но аромат еще ощутим:

Будто бы и луна
уж не та, что в минувшие весны,
и весна уж не та?
Только я один не меняюсь,
остаюсь таким же, как прежде…[56]

Вид осенней луны,
увы, не приносит отрады!
Убывает она,
прибывает ли ночь от ночи —
мы меж тем под луной стареем…[57]

Мимолетен был сон
той ночи, что вместе с тобою
я однажды провел, —
все мечтаю вернуть виденье
но оно стремительно тает…[58]

Фунъя-но Ясухидэ в подборе слов искусен, но форма у него не соответствует содержанию. Словно торговец рядится в роскошные одежды:

Ветер, прянувший с гор,
деревьям несет увяданье
и траве на лугах —
не случайно вихрь осенний
называют «свирепой бурей»…[59]

Сложено в годовщину смерти государя Фукакусы:

Там, в долине меж гор,
заросшей густою травою,
скрылись солнца лучи
в предвечерней туманной дымке
не о том ли вспомним мы ныне?..[60]

У инока Кисэна с горы Удзи значение слов смутно и смысл песни не всегда ясен от начала до конца. Будто любуешься осенней луной сквозь завесу предрассветных облаков:

Так вот я и живу
в скиту на восток от столицы
меж оленей ручных —
не случайно зовется место
Удзияма, «гора Печалей»…[61]

Поскольку немного сохранилось сложенных им песен, не приходиться их и сравнивать. Знаем мы их не слишком хорошо.

Оно-но Комати подобна жившей в стародавние времена принцессе Сотори. В песнях ее много чувства, но мало силы. Словно запечатленное в стихах томление благородной дамы. Впрочем, от женских стихов силы ожидать, пожалуй, и не следует.

В помраченье любви
сквозь сон мне привиделся милый, —
если б знать я могла,
что пришел он лишь в сновиденье,
никогда бы не просыпалась!..[62]

Увядает цветок,
что взорам людей недоступен, —
в бренном мире земном
незаметно, неотвратимо
цвет любви увядает в сердце…[63]

В треволненьях мирских
я травам плавучим подобна,
что живут без корней
и плывут, раздумий не зная,
лишь куда повлечет теченье…[64]

Сравните с песней принцессы Сотори:

Вижу, как паучок
свою паутинку раскинул —
это значит, ко мне
нынче ночью заглянет милый,
попадется сердце в тенета!..[65]

Песни Отомо-но Куронуси на вид неуклюжи. Будто крестьянин в горах присел отдохнуть под сенью вишневых цветок с вязанкой хвороста за плечами:

Вот брожу я в слезах,
внимая призывам печальным
перелетных гусей,
вспоминая с тоской о милой, —
только как ей узнать об этом?..[66]

Что ж, пора мне взойти
на гору Кагами — «Зерцало» —
поглядеть на себя,
чтоб доподлинно знать, насколько
облик мой состарили годы…[67]

Известны и иные сочинители, бесчисленные, словно лозы плюща в полях, словно листья деревьев в лесах, но им лишь мнится, что созданное ими — поэзия, а что есть стих воистину, они не разумеют.

В правление нынешнего нашего Государя девять раз сменяли друг друга четыре времени года. Безбрежные волны монаршего благоволения растекаются за пределы Восьми островов,[68] а сень высочайших милостей уж затмила тень от горы Цукуба. В часы отдохновения от многочисленных государственных забот не пренебрегает Государь и делами иными: памятуя деяния времен давно минувших, вознамерился он возродить наследие прошлого, дабы постигнуть его и передать грядущим поколениям. Восемнадцатого числа четвертого месяца пятого года правления Энги[69] повелел Государь старшему секретарю Двора Его Величества Ки-но Томонори, начальнику дворцовой Книжной палаты Ки-но Цураюки, бывшему младшему чиновнику управы в провинции Каи Осикоти-но Мицунэ и офицеру дворцовой стражи Правого крыла Мибу-но Тадаминэ представить ему свод поэзии, включающий песни из «Собрания мириад листьев» и песни нашего времени.

Собрали мы великое множество песен, начиная с тех, в которых говорится о том, как любуются цветущей сливой, и, далее, о том, как слушают пенье соловья, срывают ветку осеннего клена, созерцают снег. Также отобрали мы те песни, в которых содержатся пожелания долголетия Государю, а век его сравнивается с веком журавля и черепахи; песни-славословия; песни, передающие тоску разлуки с милой женой при виде осенних листьев хаги или летних трав; песни, рассказывающие о том, как возносят молитвы на «холме Встреч» — Оосака, и еще немало разнообразных песен, кои не распределены по временам года, не относятся непосредственно к весне, лету, осени или зиме. Все эти песни числом в тысячу заключены в двадцати свитках, и назван сей труд «Собрание старых и новых песен Японии».

Песни, что собрали мы, бесчисленные, словно песчинки на морском берегу, пребудут вовеки, как воды потока у подножия гор. Не услышим мы упреков, будто мелки они, подобно отмелям на реке Асука, и будут они дарить людям радость до скончания времен, пока камушек речной не станет скалою. О, быть может, труду нашему недостает аромата вешних цветов, и все же будет длиться в веках наша слава — дольше «бесконечной осенней ночи»! Пусть с робостью ожидаем мы, как примут наш труд, пусть со стыдом сознаем, что не постигли истинной души песен, — все же, остаемся ли мы или уходим, словно плывущее облако, спим ли мы пли бодрствуем, как трубящий олень, счастливы Цураюки и иже с ним, что довелось им жить на свете в пору, когда свершилось сие.

Уж нет Хитомаро, но возможно ли пресечься поэзии?! Времена меняются, проходят радости и печали, но неизменны письмена, запечатлевшие песни. И будут они передаваться в поколениях чредою долгой, словно зеленые ветви ивы, неизменные, словно сосновые иглы, бесконечные, словно лозы плюща, — письмена эти, вечные «птичьи следы».[70] Люди, уразумевшие, что есть песня, и постигшие суть вещей, быть может, обратят взоры к поэзии древности и возлюбят песни нашего времени — как с любовью созерцают они луну в просторах небес.



Свитки I, II
Весенние песни


1 Сложено в первый день весны, наступившей в старом году[71]

Год не минул еще,

а весна уже наступила,

и не ведомо мне,

как же звать теперь эту пору —

«старым годом» иль «новым годом»!..

(Аривара-но Мотоката)

2 Сложено в первый день весны[72]

В день начала весны

растопит ли все-таки ветер

тот покров ледяной

на ручье, где берем мы воду,

рукава одежд увлажняя?..

(Ки-но Цураюки)

3 Без названия

Да откуда бы вдруг

взяться в Ёсино[73] дымке весенней,

если снег все метет,

в славном Ёсино не утихает,

все ложится на горные склоны…

(Неизвестный автор)

4 Сложено Государыней Нидзё[74] в начале весны

Еще снег не сошел —

так рано весна наступила.

Верно, скоро уже

под лучами солнца растают

капли-льдинки слез соловьиных.

(Нидзё)

5 Без названия

Сливу облюбовав,

соловей распевает на ветке

о приходе весны —

хоть весне пора уж начаться,

но не видно конца снегопаду!..

(Неизвестный автор)

6 Снег на деревьях

В пору ранней весны

с веток дерева в снежном убранстве

льется трель соловья —

прилетел, как видно, проведать,

не цветы ли в саду белеют…

(Сосэй)

7 Без названия

Слишком долго я ждал,

так что сердце невольно впитало

цвет и запах весны —

даже снег на ветках деревьев

представляется мне цветами…

Говорят, что песня эта сложена канцлером-регентом в отставке Фудзивара-но Ёсифуса.

8 Сложил эту песню по повелению Государыни Нидзё,[75] которая в ту пору еще называлась Госпожой из Опочивальни, когда она пожелала в третий день первой луны, чтобы случившиеся тут приближенные слагали стихи о снегопаде в солнечную погоду

Хоть и греюсь в лучах

весеннего яркого солнца,

горько осознавать,

что уже едва ли растает

снег, главу мою убеливший…

(Фунья-но Ясухидэ)

9 О снегопаде

Дымкой осенены,

на ветвях набухают бутоны.

Снегопад по весне —

будто бы, не успев распуститься,

облетают цветы с деревьев…

(Ки-но Цураюки)

10 В начале весны

Все хочу я узнать,

что случилось: весна запоздала?

Припозднились цветы?

Но молчит соловей — сегодня

даже он не даст мне ответа…

(Фудзивара-но Котонао)

11 Песня начала весны

Пусть кругом говорят,

что весна уже наступила, —

не поверю тому

до поры, пока не услышу

соловьиной знакомой трели!..

(Мибу-но Тадаминэ)

12 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё[76]

Теплый ветер подул —

и в горной тенистой долине

тают зимние льды,

а меж них — то ли волны в пене,

то ли вешняя кипень цветенья…

(Минамото-но Масадзуми)

13 Песня с того же состязания

Далеко-далеко

пусть ветер весенний разносит

аромат лепестков —

чтоб к цветущей сливе близ дома

соловей отыскал дорогу!..

(Ки-но Томонори)

14 Песня с того же состязания[77]

Если б не донеслась

из этой лощины укромной

соловьиная трель —

кто из нас сумел бы сегодня

о приходе весны догадаться?..

(Оэ-но Тисато)

15 Песня с того же состязания

Наступила весна,

но цветы не струят аромата

в этом горном краю —

и тоской в душе отдаются

соловьиные звонкие трели…

(Аривара-но Мунэяна)

16 Без названия

Близ цветущих лугов

недаром дом я построил —

и теперь по утрам

слышу, как напев соловьиный

то взметается, то стихает…

(Неизвестный автор)

17 Без названия[78]

Подождите, молю!

Хоть сегодня не выжигайте

первых трав на лугу —

нынче в Касуга вместе с милой

мы по вешним долам гуляем…

(Неизвестный автор)

18 Без названия[79]

Где-то в горной глуши

даже снег еще не растаял

на сосновых ветвях —

но пора уж в полях близ столицы

собирать молодые травы…

(Неизвестный автор)

19 Без названия[80]

Страж огней в Тобухи,

что в Касуга, ты нам поведай, далеко ли еще

до желанного дня, чтобы вместе собирать молодые травы…

(Неизвестный автор)

20 Без названия

Нынче струи дождя —

что стрелы из лука тугого,

по и завтра опять

даже в ливень на луг отправлюсь

собирать молодые травы!

(Неизвестный автор)

21 Песня, присовокупленная Государем Нинна[81] в бытность его наследником престола к посланному в подарок букету молодых трав

Для тебя, Государь,

молодые травы сбираю

на весеннем лугу —

а тем временем снег все гуще

на одежду мою ложится…

(Неизвестный автор)

22 Сложено по повелению Государя[82]

Верно, девы спешат

на Касуга-луг, где поспело

столько трав молодых, —

рукава одежд белотканых

колыхаются в отдаленье…

(Неизвестный автор)

23 Без названия

Слишком тонкая ткань

в том пологе дымки туманной,

что соткала весна, —

только ветер с вершин подует,

и порвется призрачный полог…

(Аривара-но Юкихира)


24 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

С наступлением весны

даже вечнозеленые ветви

сосен на берегу

тоже будто бы изменились —

словно стали ещё зеленее!..

(Минамото-но Мунэюки)

25 Сложено по повелению Государя

На соседнем лугу,

где милая сушит наряды,

расстелив на траве,

с каждым вешним дождем все ярче,

все пышнее густая зелень…

(Ки-но Цураюки)

26 Сложено по повелению Государя

В пору ранней весны,

только зеленью ивы покрылись,

от ночных холодов

в неизбывном смятенье никнут

обреченные слив соцветья…

(Ки-но Цураюки)

27 Ивы близ Большого Западного храма[83]

Капли светлой росы

словно жемчуг на нежно-зеленых

тонких ниточках бус —

вешним утром долу склонились

молодые побеги ивы…

(Хэндзё)


28 Без названия

Каждый год по весне

вновь птицы щебечут беспечно,

и, меняя наряд,

обновляется все под небом —

только я все больше старею…

(Неизвестный автор)

29 Без названия

Нет пристанища ей —

вотще меж деревьев порхает,

и над склонами гор,

еле слышен, звучит порою

безнадежный призыв кукушки…

(Неизвестный автор)

30 Заслышав клич перелетных гусей, с грустью подумал об уехавшем в далекий край Коси[84] и сложил песню

Наступила весна.

Возвращаются гуси на север —

попрошу передать

мой привет далекому другу

в край, куда облака уплывают…

(Осикоти-но Мицунэ)

31 Возвращаются перелетные гуси

Покидая луга,

что окутаны дымкой весенней,

гуси тянутся вдаль —

словно им милее селенья,

где цветов еще нет и в помине…

(Исэ)

32 Без названия[85]

Ветку сливы в цвету

я сорвал, и ее ароматом

пропитался рукав —

привлеченный благоуханьем,

соловей рассыпает трели…

(Неизвестный автор)

33 Без названия

Навевает печаль

не столько окраска соцветий,

сколько их аромат —

вспоминаю рукав моей милой,

что касался сливы близ дома…

(Неизвестный автор)

34 Без названия

Ни к чему и сажать

подле дома деревце сливы!

В ожиданье, увы,

спутал я аромат цветенья

с ароматами платья милой…

(Неизвестный автор)

35 Без названия

Лишь приблизился я

к цветущему деревцу сливы —

только милой, боюсь,

аромат, пропитавший платье,

повод даст для горьких попреков…

(Неизвестный автор)

36 Срываю ветку цветущей сливы[86]

Говорят, соловей

на шляпку себе обрывает

вешних слив лепестки —

что ж, сорву-ка цветущую ветку,

чтоб за нею скрыть свои годы…

(Минамото-но Токива)

37 Без названия

Раньше издалека

я красою сливы пленялся —

нынче ветку сорвал,

наслаждаюсь вблизи бесконечно

дивным цветом и ароматом…

(Сосэй)

38 Отломив ветку цветущей сливы, послал ее другу

О, кому же еще

я мог бы отправить сегодня

ветку сливы в цвету?!

Ведь и цветом, и ароматом

насладится лишь посвященный!..

(Ки-но Томонори)

39 К горе Курабу[87]

Наугад я бреду,

поднимаюсь на гору Курабу —

но цветов аромат

мне во мраке ночи укажет

верный путь к той сливовой роще…

(Ки-но Цураюки)

40 В лунную ночь, когда милая попросила меня сорвать ветку сливы с цветами, я, уже собравшись сломать ветку деревца, сложил

В эту ясную ночь

не видно, где лунные блики,

где цветы на ветвях, —

лишь по дивному аромату

я узнаю соцветья сливы…

(Осикоти-но Мицунэ)

41 Вешней ночью слагаю стихи о цветах сливы

В эту вешнюю ночь

окутаны мглою кромешной

белой сливы цветы,

по, хоть цвет и сокрыт от взора,

утаишь ли благоуханье?!

(Осикоти-но Мицунэ)

42 Давно уже не случалось мне останавливаться в доме того человека, у которого прежде гостил я каждый раз, приезжая в Нару, в Хацусэ.[88] И вот, когда после долгого перерыва снова довелось мне побывать в тех краях, хозяин дома, завидев меня из комнаты, молвил: «Конечно же, вас, как всегда, ожидают здесь кров и ночлег». Тут я, сломав веточку сливы, что цвела у ворот, приложил к ней песню и преподнес хозяину

Не знаю, как люди —

сердца их но ведомы мне,

но слива весною,

как прежде, благоухает

в знакомом милом селенье…

(Ки-но Цураюки)

43 Слива, цветущая на берегу

Так весну за весной

сливу в водах реки быстротечной

буду я созерцать

и тянуться к цветущим веткам,

рукава в поток окуная…

(Исэ)

44 Слива, цветущая на берегу

По прошествии лет

на зеркало вод, где, как прежде,

виден сливовый цвет,

лепестки, словно прах, ложатся,

затуманивая отраженье…

(Исэ)

45 При виде опавших цветов сливы возле дома

Глаз не мог оторвать —

что в сумерки, что на рассвете

все смотрел и смотрел,

но нежданно соцветия сливы

в миг единый сошли, увяли…

(Ku-но Цураюки)

46 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Пусть мои рукава

аромат лепестков пропитает,

чтоб с уходом весны

от нее на память остался

хоть один прощальный подарок…

(Неизвестный автор)


47 Песня, сложенная на том же состязании

На глазах у меня

цветы облетели со сливы,

но они еще здесь —

рукава насквозь пропитались

смутным, тонким их ароматом…

(Сосэй)

48 Без названия

Опадаете вы —

но оставьте нам благоуханье,

вешней сливы цветы!

Пусть хотя бы оно напомнит

о поре любовных мечтаний!..

(Неизвестный автор)

49 При виде цветов, что в этом году распустились на вишне, посаженной возле дома друга[89]

О цветы на ветвях,

что впервые познали сегодня

эти краски весны!

Если б вы могли задержаться,

не опасть вослед за другими…

(Ки-но Цураюки)

50 Без названия

Вешней вишни цветы,

не печальтесь и не унывайте

там, в безлюдных горах,

вдалеке от радостных взоров —

я приду любоваться вами!..

(Неизвестный автор)


51 Без названия

Горной вишни цветы!

Я вами пришел любоваться,

но по склонам, увы,

растеклась весенняя дымка,

от подножья до самой вершины…

(Неизвестный автор)

52 При виде цветов вишни в вазе у Государыни Сомэдоно[90]

Я с течением лет

все немощнее, все дряхлее,

но случись по весне

увидать цветущую вишню —

и уходят грустные думы…

(Фудзивара-но Ёсифуса)

53 При виде цветущей вишни в усадьбе Нагиса[91]

Если б в мире земном

вовсе не было вишен цветущих,

то, быть может, и впрямь

по весне, как всегда, спокойно,

безмятежно осталось бы сердце…

(Аривара-но Нарихира)

54 Без названия

Ах, когда б на пути

поток мне не встретился бурный,

что спешит меж камней, —

я для милой, не видевшей вишен,

отломил бы цветущую ветку…

(Неизвестный автор)

55 При виде вишни в горах

Лишь взглянув на цветы,

смогу ли о вишнях поведать?

Лучше сделаю так:

наломаю цветущих веток

и домой принесу безмолвно…

(Сосэй)

56 Созерцая издали столицу в пору цветения вишни

Вижу издалека —

цветы бело-розовой вишни

вместе с зеленью ив

разукрасили всю столицу драгоценной вешней парчою…

(Сосэй)

57 Под сенью цветущей вишни печалюсь о своих преклонных годах

Тот же цвет, аромат,

как и прежде, у вишни цветущей,

только я уж не тот —

год за годом любуясь цветеньем,

постарел и переменился…

(Ки-но Томонори)

58 На сорванную ветку вишни в цветах

Кто явился сюда,

чтоб сорвать эту ветку с цветами?

Ведь как будто бы сплошь

расползлась весенняя дымка,

укрывая вишню по склонам…

(Ки-но Цураюки)

59 Сложено по повелению Государя

Вот и время пришло,

наконец распустились как будто

горной вишни цветы —

вдалеке по уступам горным

там и сям облака белеют…

(Ки-но Цураюки)

60 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Этот вишенный цвет,

что в Ёсино[92] горные склоны

пеленою укрыл,

обознавшись, принял я нынче

за остатки зимнего снега…

(Ки-но Томонори)

61 Сложено в третью луну в год с «добавочным месяцем»

Вишни в полном цвету.

Хоть лишний прибавился месяц,[93]

удлинилась весна,

разве могут сердца людские

насладиться вдоволь цветеньем?..

(Исэ)

62 В пору цветения вишни сложила песню, посвятив ее тому, кто так долго не навещал меня и наконец пришел

Хоть молва и гласит,

что недолговечны, непрочны

вешней вишни цветы, —

целый год они ожидали

появленья редкого гостя…

(Неизвестный автор)

63 Ответная песня

Если б редкий тот гость

сегодня не появился,

верно, завтра уже

все равно цветы бы опали,

закружились метелью снежной…

(Аривара-но Нарихира)

64 Без названия

Пусть опали цветы

и следа от них не осталось,

но, любовью томим,

я сегодня веточку вишни

отломлю хотя бы на память…

(Неизвестный автор)

65 Без названия

Если ветку сломать,

должно быть, потом пожалею.

Вешних вишен цветы!

Заночую под вашей сенью,

полюбуюсь, пока не опали…

(Неизвестный автор)

66 Без названия

Я окрашу наряд

в цвета бело-розовой вишни

и надену его —

пусть останется напоминаньем

о цветах, что давно опали…

(Ки-но Аритомо)

67 Тем, кто наведался сюда любоваться цветением вишни

Эти люди пришли

любоваться цветением вишни

в мой приют среди гор,

но цветы опадут — и снова

будет мне без них одиноко…

(Осикоти-но Мицунэ)

68 Сложено на поэтическом состязании в загородном дворце Тэйдзи-но-ин[94]

Вешней вишни цветы!

В заброшенном горном селенье

от людей вдалеке

распустились вы позже прочих —

уж повсюду цветы опадают…

(Исэ)

69 Без названия

Пеленою легла

весенняя легкая дымка —

и на вишне в горах

вдруг окраска цветов поблекла,

будто близится увяданье…

(Неизвестный автор)

70 Без названия

«Погодите!» — скажу,

и если помедлят немного,

если не опадут,

что на свете может сравниться

для меня с цветами тех вишен?!

(Неизвестный автор)

71 Без названия

Как мне милы цветы

вешних вишен, что уж опадают,

не успев расцвести!

Никого в нашем бренном мире

тот же скорбный конец не минует…

(Неизвестный автор)

72 Без названия

Попрошусь на ночлег

в незнакомом этом селенье.

Вешней вишни цветы

замели в горах все—все тропинки —

не найти мне дороги к дому…

(Неизвестный автор)

73 Без названия

Как похоже на них

все сущее в суетном мире —

вешней вишни цветы!

Только что красовались на ветках,

а сегодня глядь — и опали…

(Неизвестный автор)

74 Преподобному Хэндзё

Вешней вишни цветы,

опадаете — так опадайте!

Тщетно медлить и ждать,

все равно не придут сельчане

любоваться вашей красою…

(Принц Корэтака)

75 При виде опадающих цветов вишни в храме Урин-ин[95]

Наступила весна,

но там, где с раскидистых вишен

опадают цветы,

снег по-прежнему все не тает,

заметает в саду тропинки…

(Соку)

76 При виде опадающих цветов вишни

О, поведайте мне,

где убежище горного вихря,

что весенней порой

оголяет цветущие вишни, —

я пойду к нему с укоризной…

(Сосэй)

77 В храме Урин-ин слагаю песню о цветах вишни

Что сказать о цветах!

Я ведь тоже исчезну из мира —

тем печален расцвет,

что, увы, так недолго длится

и предшествует увяданью…

(Соку)

78 После того как близкий мне человек навестил меня, я сложил песню и отослал ему, прикрепив послание к ветке цветущей вишни

Вешней вишни цветы,

кто увидел вас, пусть даже мельком,

может снова прийти…

Подождите хотя бы нынче,

а уж завтра — что ж, опадайте!

(Ки-но Цураюки)


79 При виде вишни в горах

Для чего от меня

скрываешь ты, вешняя дымка,

этот вишенный цвет?

Пусть цветы уже опадают,

все равно хочу любоваться!..

(Ки-но Цураюки)

80 В пору, когда я занемог, чувствовал себя скверно и лежал дома, опустив бамбуковую штору, чтобы не тревожил ветер, сложил песню при виде цветов на вишневой ветке в вазе, готовых облететь

Лежа здесь, взаперти,

я не видел, куда так поспешно

вдруг сокрылась весна,

а цветы долгожданных вишен

между тем поблекли, увяли…

(Фудзивара-но Ёрука)

81 Слагаю глядя, как цветы вишни опадают в ручей близ Павильона Га-ин[96] Восточного дворца

Что ж, коль скоро цветы

так легко облетели с деревьев,

пусть украсят теперь,

будто хлопьями белой пены,

струи мчащегося потока!..

(Сугано-но Такаё)

82 Опадающие цветы вишни

А не лучше ли вам

и вовсе не распускаться,

вешней вишни цветы,

если вид ваш в пору цветенья

все сердца лишает покоя?!

(Ки-но Цураюки)

83 Сложил, услышав слова одного человека: «Ничто так быстро не опадает, как цветы вишни»»

Как поверить мне в то,

что всего изменчивей в мире

вешних вишен цветы, —

если, ветра не дожидаясь,

вмиг меняется наше сердце?!

(Ки-но Цураюки)

84 Опадающие цветы вишни

В ясный день небосвод

безмятежным сиянием залит —

отчего ж и теперь,

ни на миг не зная покоя,

облетают вешние вишни?..

(Ки-но Томонори)

85 Слагаю стихи об опадающих цветах вишни, сидя в павильоне стражи Восточного дворца наследного принца

Вешний ветер, молю,

не касайся вишневых деревьев —

дай хоть нынче взглянуть,

захотят ли по доброй воле

лепестки поблекнуть и сгинуть!..

(Фудзивара-но Ёсикадзэ)

86 Слагаю стихи об опадающих цветах вишни

Снегопад над землей —

лепестки облетающих вишен

все кружат и кружат.

И доколе будет им ветер

напевать: «Скорей опадайте»?

(Осикоти-но Мицунэ)


87 Сложил, вернувшись после восхождения на гору Хиэй[97]

Вешних вишен цветы,

которыми я любовался,

на вершину взойдя,

отдаю теперь на расправу,

оставляю на волю ветра…

(Ки-но Цураюки)

88 Без названия[98]

Дождь весенний пошел —

да полно, не слезы ли это?

Разве есть среди нас

хоть один, кто не сожалеет,

не скорбит об отцветших вишнях!..

(Отомо-но Куронуси)

89 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Тэйдзи-но-ин

Словно память храня

о ветре, что их же осыпал,

вешних вишен цветы

над волнами в безводном небе

вознеслись, как белая пена…

(Ки-но Цураюки)

90 Песня императора Нара

Вот и в наших краях,

в столице покинутой Нара,

с наступлением весны

распустились соцветия вишни,

неизменным цветом чаруя…

(Хэйдзэй)


91 Весенняя песня

Красоту тех цветов

лицезреть нам не доведется

из-за дымки в горах —

так похить же, ветер весенний,

и примчи аромат цветенья!..

(Ёсиминэ-но Мунэсада [Хэндзё])

92 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Нет, не стану сажать

подле дома дерево вишни —

ведь с приходом весны

в увяданье цветов, быть может,

всем откроется бренность мира…

(Сосэй)

93 Без названия

Разве краски весны

могут где-то в пути задержаться?

Отчего же тогда

зацветают одни деревья,

а другие все еще медлят?..

(Неизвестный автор)

94 Весенняя песня

Склоны Мива-горы

то ли дымкой весенней сокрыты,

то ли там, вдалеке,

распустились цветы на вишнях,

о которых никто и не ведал…

(Ки-но Цураюки)

95 Сложил, отправившись в Северные горы в свите наследного принца Урин-ин[99]

Будем нынче бродить

без устали в кущах цветущих,

в вешней зелени гор,

а стемнеет — поищем приюта

там, под сенью ветвистых вишен…

(Сосэй)

96 Весенняя песня

Долго ль сердцу дано

стремиться к тем вишням далеким

на весеннем лугу?

Были б вечны цветы на вишнях,

вечно с ними я был бы сердцем!..

(Сосэй)

97 Без названия

Каждый год по весне

приходит урочное время,

снова вишни цветут —

и проходит жизнь в ожиданье

той желанной встречи с цветами…

(Неизвестный автор)

98 Без названия

Если б бренный наш мир

был, как вишни весной, постоянен

в обновленье своем —

то, быть может, и все былое

в нем могло бы вновь повториться…

(Неизвестный автор)


99 Без названия

Если б мог я просить

о милости яростный ветер,

то сказал бы ему:

«Хоть одну из вишен весенних

пощади, цветов не касайся!..»

(Неизвестный автор)

100 Без названия

Я под вишнею ждал,

по милой, увы, не дождался —

и тогда для нее

отломил я цветущую ветку,

что приют соловью давала…

(Неизвестный автор)

101 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Распустились цветы

в бесчисленных дивных обличьях —

участь их решена,

но неужто должны мы за это

и саму весну ненавидеть?..

(Фудзивара-но Окикадзэ)

102 Песня с того же поэтического состязания

Разноцветье тонов,

переливы дымки весенней —

уж не видно ли в них

отраженья цветущих вишен,

что укрыли горные склоны?..

(Фудзивара-но Окикадзэ)

103 Песня с того же поэтического состязания

Далеко-далеко

раскинулись вешние горы,

дымкой скрыты от глаз —

но доносит оттуда ветер

аромат цветения вишен…

(Аривара-но Мотоката)

104 Созерцаю увядшие цветы

Созерцаю цветы —

и в сердце мое проникает

увяданья печаль.

Только б люди не догадались,

на лице не заметили скорби…

(Осикоти-но Мицунэ)

105 Без названия

По лугам ли пройду,

по долам, где не утихает

соловьиная трель, —

всюду, всюду, ветром гонимы,

облетают цветы с деревьев…

(Неизвестный автор)

106 Без названия

Пой же, пой, соловей!

Пусть ветру жестоким укором

станет песня твоя —

разве я хоть пальцем посмел бы

прикоснуться к ветвям цветущим!..

(Неизвестный автор)

107 Без названия

Коль цветы удержать

поможет печальная песня

или горестный плач —

нынче в скорбном своем усердье

соловью уступать не желаю!..

(Фудзивара-но Аманэико)

108 Сложено на поэтическом состязании, что было устроено Госпожой из Опочивальни в доме воеводы второго ранга[100] в годы правления Нинна

Опечален ли он

тем, что с вишен цветы опадают?

В вешней дымке звучат,

над горою Тацута льются соловьиные звонкие трели…

(Фудзивара-но Нотикагэ)

109 Слагаю песню о поющем соловье[101]

Меж вишневых дерев

изливает он скорбную душу —

но поймут ли его,

коли взмахи его же крыльев

на цветы обрушились ветром!..

(Сосэй)

110 Слагаю песню о соловье, что поет на цветущем дереве

Все поет соловей,

горюет, что песней не в силах

задержать их уход,

хоть не только этой весною

опадают соцветья вишен…

(Осикоти-но Мицунэ)


111 Без названия

Поторопим коней,

поспешим любоваться цветеньем —

там, в селенье моем,

нынче, верно, метелью снежной

лепестки облетают с вишен!..

(Неизвестный автор)

112 Без названия

Что сегодня скорбеть

о цветах, опадающих втуне? —

Разве в мире земном

плоть моя заодно с цветами

не исчезнет, не расточится?..

(Неизвестный автор)

113 Без названия

Вот и краски цветов

поблекли, пока в этом мире

я беспечно жила,

созерцая дожди затяжные

и не чая скорую старость…

(Оно-но Комати)

114 Сложена на поэтическом состязании, что было устроено Госпожой из Опочивальни в доме воеводы второго ранга в годы правления Нинна

Если б сердце мое

было свито из множества нитей,

то, скорбя о цветах,

я бы не дал им разлететься —

нанизал бы на нитку каждый!..

(Сосэй)


115 На перевале Сига,[102] встретив прелестных дам, преподнес им песню

Через горы бреду

весной, когда с вишен ветвистых

опадают цветы;

замело все пути-дороги,

не найти мне к дому тропинки…

(Ки-но Цураюки)

116 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Я пришел собирать

на лугу весенние травы,

а теперь не могу

отыскать дороги обратной —

занесло ее лепестками…

(Ки-но Цураюки)

117 Сложил, придя на поклонение в горный храм

Я в весенних горах

нашел пристанище на ночь —

и всю ночь напролет

в сновиденьях все так же кружились лепестки отцветающих вишен…

(Ки-но Цураюки)

118 Песня, сложенная на поэтическом Состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Если б ветер не дул

и воды потока в долину

не влекли лепестки —

как еще мы могли бы увидеть

те цветы, что в горах сокрыты?..

(Ки-но Цураюки)

119 Увидев, как женщины, возвращавшиеся из Сига с богомолья, по дороге зашли в храм Кадзан полюбоваться цветущей глицинией, посвятил им песню

Вы, глициний цветы,

обвейте лозой, привлеките

тех, кто улицезрел

только что божественный облик,

ветви им пожертвуйте щедро!..

(Хэндзё)

120 Cлагаю песню, заметив человека, что остановился полюбоваться глицинией возле моего дома

Перед домом моим

вздымаются гроздья глициний,

словно волны в прилив, —

и теперь, волною подхвачен,

он уйдет, чтобы вновь вернуться…

(Осикоти-но Мицунэ)

121 Без названия

Верно, там, у реки,

на дальнем мысу Татибана,[103]

в первозданной красе

распустились и благоухают

ямабуки — дикие розы…

(Неизвестный автор)

122 Без названия

Не насытиться мне

их красою и благоуханьем!

Под весенним дождем

веет грустью воспоминаний

аромат цветов ямабуки…

(Неизвестный автор)


123 Без названия

Ямабуки цветы!

Для чего распускаетесь втуне? —

Нынче ночью, увы,

все равно не придет любоваться

тот, кто вас посадил близ дома…

(Неизвестный автор)

124 Слагаю при виде цветущих роз—ямабуки у реки Ёсино[104]

Ветер с гор налетел —

в водах Ёсино разом поблекло

отраженье цветов,

наклонившихся над потоком,

желтых диких роз — ямабуки…

(Ки-но Цураюки)

125 Без названия

Хор лягушек утих,

облетели давно ямабуки,

те, что в Идэ[105] цвели, —

о, зачем не пришел я раньше,

чтоб застать цветенье в разгаре!..

(Неизвестный автор)

Говорят, что песню эту сложил Татибана-но Киётомо, отец супруги императора Сага.

126 Весенняя песня

Как хотелось бы мне

с друзьями отправиться в горы —

в вешних кущах бродить,

где-нибудь в укромной лощине

для ночлега место приметить!..

(Сосэй)


127 Слагаю стихи о быстротечной весне

С той поры, как весна,

подобная луку тугому,

осенила наш край,

мне все кажется — словно стрелы,

дни и месяцы пролетают…

(Осикоти-но Мицунэ)

128 Сложил эту песню в третью луну,[106] заслышав после долгого перерыва трель соловья

Не осталось цветов,

что мог бы он жалобной песней

удержать на ветвях, —

над последним цветком, должно быть,

соловей скорбит безутешно…

(Ки-но Цураюки)

129 Сложил при виде плывущих по течению реки лепестков вишни, когда шел через горы в третью луну

Далеко я забрел,

но везде лепестки устилают

гладь струящихся вод —

даже здесь, в урочище горном,

задержаться весна не в силах…

(Киёхара-но Фукаябу)

130 Слагаю, печалясь об уходящей весне

Что напрасно скорбеть!

Ничто уж весны не удержит,

коль настала пора, —

и уход ее неотвратимый

осеняет сизая дымка…

(Аривара-но Мотоката)


131 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Пой же, пой, соловей,

разливай неумолчные трели!

Ведь в году только раз

нам весну встречать доведется —

разве дважды весна бывает?!

(Фудзивара-но Окикадзэ)

132 Сложил при виде женщин, что возвращались домой с цветущими ветвями[107] в руках на исходе третьей луны

В бренном мире ничто

задержать и отсрочить не в силах

увяданье цветов —

но, под стать лепесткам летящим,

все сердца объяты печалью…

(Осикоти-но Мицунэ)

133 Посылаю песню с влажной от дождя веткой глицинии, что сорвал я в день на исходе третьей луны

Под дождем я промок,

но сорвал цветущую ветку,

памятуя о том,

что весна окончится скоро,

что цветенье недолговечно…

(Аривара-но Нарихира)

134 Песня о конце весны с поэтического состязания в павильоне Тэйдзи-но-ин[108]

Даже если забыть

о том, что сегодня прощаюсь

с уходящей весной, —

и тогда легко ли покинуть

сень деревьев, еще цветущих?!

(Осикоти-но Мицунэ)



Свиток III
Летние песни



135 Без названия[109]

Распустились в саду

лиловые гроздья глициний,

осенившие пруд, —

о, когда же услышу песню

долгожданной кукушки горной?!

(Неизвестный автор)

<Приписывается Какиномото-но Хитомаро. >

136 Сложил при виде вишни, распустившейся в четвертую луну[110]

Взор чарует она,

иные цветы затмевая

несравненной красой, —

одиноко цветет здесь вишня,

хоть весна уже миновала…

(Ки-но Тосисада)

137 Без названия

О кукушка! В горах

ты пятой луны дожидалась —

это время пришло.

Бей же крыльями, распевая

неизменную свою песню!..

(Неизвестный автор)

138 Без названия

В пору пятой луны

услышав напевы кукушки,

я уже не дивлюсь —

ах, когда бы те же напевы

прозвучали раньше, весною!..

(Исэ)

139 Без названия[111]

В пору пятой луны

аромат мандаринов цветущих

вдруг напомнил о той,

чьей одежды благоуханной

рукава стелил в изголовье…

(Неизвестный автор)

140 Без названия

Незаметно пришел

месяц Сацуки, пятый по счету, —

и над склонами гор

в свой урочный час прозвучала

долгожданной кукушки песня…

(Неизвестный автор)

141 Без названия

Нынче утром в мой сад

залетела из леса кукушка —

верно, в дальнем пути

отдохнуть немного решила

на цветущих ветвях мандарина…

(Неизвестный автор)


142 Сложил, заслышав песнь кукушки, когда переходил через гору Отова[112]

В путь пустившись с утра,

прилетела она издалёка —

на Отова-горе,

с высоты, из ветвей зеленых,

раздается напев кукушки…

(Ки-но Томонори)

143 Впервые услышав пение кукушки

Первый раз довелось

услышать мне песню кукушки —

неизвестно к кому

обращает она стенанье,

так тоскливо, протяжно кличет…

(Сосэй)

144 Сложил, слушая пение кукушки в храме Исоноками,[113] что в Наре

Вот кукушка поет

близ святилища Исоноками —

только этот напев

в древней Наре, в старой столице,

и остался таким, как прежде…

(Сосэй)

145 Без названия

В летней зелени гор

без умолку кличет кукушка.

О, когда бы она

обладала, как мы, душою,

не будила бы помыслов скорбных!..

(Неизвестный автор)

146 Без названия

Чуть заслышу ее,

печальную песню кукушки,

о селенье родном,

что когда-то давно покинул,

вспоминаю снова с тоскою…

(Неизвестный автор)

147 Без названия[114]

Ты сегодня поёшь,

о кукушка, во многих селеньях —

только для одного

у тебя не осталось песен,

для того, где тебя так ждали!..

(Неизвестный автор)

148 Без названия

На горе Токива[115]

кукушка поет свою песню,

от темна до темна, —

и томленьем любовным рдеют

сладкозвучные те напевы…

(Неизвестный автор)


149 Без названия

Как ты грустно поешь —

а слез все не видно, кукушка!

Что ж, свои рукава,

что намокли от слез разлуки,

уступлю я тебе сегодня…

(Неизвестный автор)

150 Без названия

С дальних горных вершин

сюда прилетела кукушка

о былом горевать —

и гадаем с нею на пару,

кто кого теперь переплачет…

(Неизвестный автор)

151 Без названия

О кукушка, постой,

погоди улетать в свои горы,

пой еще и еще,

пой без умолку, во весь голос

в палисаднике подле дома!..

(Неизвестный автор)

152 Без названия

Право, не торопись

улетать в свои горы, кукушка!

Расскажи там, в горах,

как устал я от треволнений

и печалей бренного мира…

(Микуни-но Мати)


153 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

В пору летних дождей

погружен в печальные думы,

одиноко сижу —

но куда же с кличем протяжным

полетела в ночи кукушка?..

(Ки-но Томонори)

154 Песня, сложенная на том же состязании

Ночь ли слишком темна?

С дороги ли сбилась во мраке? —

Все кружит и кружит

над моим печальным приютом,

безутешно кличет кукушка…

(Ки-но Томонори)

155 Песня, сложенная на том же состязании

Не увяли цветы

на ветках того мандарина,

где нашла ты ночлег, —

отчего же тогда, кукушка,

больше песен твоих не слышно?..

(Оэ-но Тисато)

156 Песня, сложенная на том же состязании

В эту летнюю ночь

прилечь я под утро собрался,

но кукушка во тьме

лишь однажды подала голос —

и уже рассвет наступает…

(Ки-но Цураюки)

157 Песня, сложенная на том же состязании

Только вечер прошел,

глядь, уже занимается утро.

Слишком ночь коротка —

оттого-то и причитает,

горько жалуется кукушка…

(Мибу-но Тадаминэ)

158 Песня, сложенная на том же состязании

Может быть, оттого,

что милый так долго блуждает

где-то в летних горах,

одинока и безутешна,

причитаешь ты, о кукушка?..

(Ки-но Акиминэ)

159 Без названия

Вновь кукушка поет —

не та ли, что в прошлое лето

прилетала сюда?

Так ли это, право, не знаю,

только голос как будто прежний…

(Неизвестный автор)

160 Сложил, слушая песню кукушки

В пору летних дождей

о чем ты горюешь, кукушка?

Отчего до утра

неумолчные твои песни

оглашают мглистое небо?..

(Ки-но Цураюки)

161 Сложил на пиршестве в Зале собраний[116] знати, когда попросили меня сочинить песню на тему «Ожидание кукушки»

Голос не подаст,

навестить нас не хочет кукушка —

хоть бы с горных вершин

донесло далекое эхо

отголоски песен желанных!..

(Осикоти-но Мицунэ)

162 Сложил, слушая в горах песню кукушки

Вот кукушка поет

на Сосновой горе — Мацуяма.

Песней заворожен,

ожидаю свидания с милой,

и любовью полнится сердце…

(Ки-но Цураюки)

163 Сложил, услышав, как поет кукушка в тех местах, где жил когда-то

И поныне еще,

должно быть, ей мило былое

память минувших лет —

прилетев в родное селенье,

так печально кличет кукушка…

(Мибу-но Тадаминэ)


164 Сложил, услышав пение кукушки

Позабыв, где твой дом

и откуда летишь, о кукушка,

в сей юдоли скорбей,

в жизни, бренной, как цвет уцуги,

со стенаньями ты влачишься…

(Осикоти-но Мицунэ)

165 Сложил при виде росы на лотосе

Духом светел и чист,[117]

не подвластен ни грязи, ни илу,

лотос в темном пруду —

и не диво, что жемчугами

засверкала роса на листьях…

(Хэндзё)

166 Сложил на рассвете в ночь, когда особенно хороша была луна

В эту летнюю ночь

едва лишь стемнело, как снова

уж забрезжил рассвет —

знать бы, где в заоблачных далях

для луны приют уготован!..

(Киёхара-но Фукаябу)

167 С грустью сложил эту песню и послал соседу, который попросил дать ему гвоздик из моего сада

Разве знал я тогда,

как пылью забвенья покрыты,

в чей-то дом перейдут

те гвоздики вечного лета,

что у ложа цвели когда-то!..

(Осикоти-но Мицунэ)

168 Сложил в последний день шестой луны[118]

Верно, там, в вышине,

где сменяется осенью лето,

на небесных путях

лишь с одной стороны небосвода

навевает прохладу ветер…

(Осикоти-но Мицунэ)


Свитки IV, V
Осенние песни



169 Сложил в первый день осени

То, что осень пришла,

почти незаметно для взора,

но покой мой смутил

и напомнил о переменах

этот шум налетевшего вихря…

(Фудзивара-но Тосиюки)

170 Сложил, сопровождая группу знатных вельмож, что отправились на прогулку к реке Камо[119] в первый день осени

Свежий ветер с реки

дохнул, навевая прохладу, —

за волною волна

набегают чредой на берег

и с собою осень приносят…

(Ки-но Цураюки)

171 Без названия

Мне отраду принес

свежий ветер осенний с залива,

что впервые дохнул, —

и взлетает, вихрем подхвачен,

шлейф от платья милого друга…

(Неизвестный автор)

172 Без названия

Будто только вчера

сажали на поле рассаду —

быстро время прошло,

и уж рисовые колосья

шелестят под ветром осенним…

(Неизвестный автор)

173 Без названия[120]

С той поры, как подул

впервые ветер осенний,

не проходит и дня,

чтобы я не стоял в ожиданье

там, на бреге Реки Небесной…

(Неизвестный автор)

174 Без названия

Если переплывет

через Реку Небесную милый

в утлой лодке твоей —

пожалей меня, перевозчик,

спрячь скорее от лодки вёсла!..

(Неизвестный автор)

175 Без названия

Видно, ей невтерпеж

по мосту из листьев осенних

перейти наконец

через воды Реки Небесной —

ждет Ткачиха ночь Танабата…

(Неизвестный автор)

176 Без названия

Долгожданная ночь,

ночь любви после долгой разлуки!

Пусть завесой туман

над Рекой Небесною встанет,

не пропустит зари рассветной…

(Неизвестный автор)

177 Сложил за одного из вельмож в седьмую ночь седьмой луны, когда Государь повелел всем придворным представить свои стихи

Эту ночь я бродил

по отмелям в поисках брода

на Небесной Реке —

но все так же пенятся волны,

а рассвет совсем уже близок…

(Ки-но Томонори)

178 Песня с поэтического состязания, состоявшегося в ту же пору в покоях Государыни

Неужели и впрямь

долгожданная ночь Танабата

встречи нам не сулит —

даже нынче волны речные

не дадут переправиться к милой?!

(Фудзивара-но Окикадзэ)


179 Сложил в седьмую ночь седьмой луны (на том же поэтическом состязании)

Им свиданье дано

раз в году — лишь в ночь Танабата.

Как же мало ночей

провели влюбленные вместе,

разделив счастливое ложе!..

(Осикоти-но Мицунэ)

180 Сложил в седьмую ночь седьмой луны

Как же может любовь

пережить этот год бесконечный,

словно длинная нить

под рукою Девы-Ткачихи,

ждущей праздника Танабата?..

(Осикоти-но Мицунэ)

181 Без названия

Коль не встретимся мы

в долгожданную ночь Танабата,

снова милого ждать

мне придется долгие луны —

целый год не будет свиданья…

(Сосэй)

182 Сложил на рассвете в седьмую ночь седьмой луны

Час прощанья настал —

хоть через Небесную Реку

я еще не плыву,

но скорблю о скорой разлуке,

и от слез рукава намокли…

(Минамото-но Мунэюки)

183 Сложил в восьмой день седьмой луны

Снова с этого дня

буду год нетерпеньем томиться,

ожидая ту ночь,

что вчера еще обещала

радость скорой желанной встречи…

(Мибу-но Тадаминэ)

184 Без названия

Облетела листва,

и видно, как лунные блики

меж деревьев скользят, —

значит, сердцу неся растраву,

в самом деле приходит осень…

(Неизвестный автор)

185 Без названия[121]

Оттого, что везде

увяданием осени веет,

я все больше скорблю

о своей безрадостной доле

в быстротечном суетном мире…

(Неизвестный автор)

186 Без названия

Не ко мне одному

приходит унылая осень —

но едва заведут

свою песнь сверчки и цикады,

как нахлынут мрачные думы…

(Неизвестный автор)

187 Без названия

Всюду, всюду сквозит

уныние осени поздней —

и в багряной листве,

что уже опадает с кленов,

вижу я предвестье исхода…

(Неизвестный автор)

188 Без названия

Не из трав полевых

мое одинокое ложе —

но слезами росы

окропила его сегодня

эта ночь, несущая осень…

(Неизвестный автор)

189 Песня с поэтического состязания в покоях принца Корэсады[122]

Хоть во все времена

печали нас не покидают,

но осенняя ночь

неизбывной веет тоскою

и плодит бессонные думы…

(Неизвестный автор)

190 Сложил в Каннариноцубо,[123] когда придворные собрались там, чтобы сочинять стихи, скорбя о проходящей осенней ночи

Сколь печально смотреть

на тех, кто собрался сегодня

провести эту ночь,

не смыкая глаз до рассвета,

предаваясь тоскливым думам!..

(Осикоти-но Мицунэ)


191 Без названия

Под осенней луной

облака белеют во мраке —

и один за другим

пролетают дикие гуси,

в поднебесье крыльями машут…

(Неизвестный автор)

192 Без названия

Вот уж полночь близка,

сгущаются тени ночные —

краткий сон мой спугнув,

под блуждающей в небе луною

перелетные гуси кличут…

(Неизвестный автор)

193 Сложено на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Созерцаю луну

и вижу в безрадостном свете

весь наш суетный мир —

не меня одного сегодня

осенила печалью осень…

(Оэ-но Тисато)

194 Сложено на том же поэтическом состязании

Не затем ли луна

так ярко сияет сегодня

там, в просторах небес,

чтоб и листья лунного лавра[124]

занялись багрянцем осенним?..

(Мибу-но Тадаминэ)

195 Слагаю стихи о луне

Так сияет луна

во мраке ночи осенней,

что, пожалуй, и впрямь

можно нынче идти без опаски

через гору Мрака — Курабу…

(Аривара-но Мотоката)

196 Сложил, когда при посещении одного дома услышал верещание кузнечика

О кузнечик в саду!

Не надо, не пой так печально —

ведь сильнее, чем ты,

я тоскую, и скорбные думы,

как осенние ночи, долги…

(Фудзивара-но Тадафуса)

197 Сложено на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

О цикады в полях,

что ночью осенней поете

от зари до зари,

разве ваша печаль сравнится

с неизбывной моей печалью!..

(Фудзивара-но Тосиюки)

198 Без названия

Может быть, оттого,

что хаги[125] увяли, поблекли

на осеннем лугу, —

как и я, не уснет кузнечик,

безутешно всю ночь рыдает…

(Неизвестный автор)

199 Без названия

Как она холодна,

роса этой ночью осенней!

На увядшем лугу

причитают жалобным хором

замерзающие цикады…

(Неизвестный автор)

200 Без названия

Дом в селенье родном,

где томлюсь и тоскую в разлуке,

зарастает травой —

как печально сверчок напевает

гам, в поблекшей «траве ожиданья»!..

(Неизвестный автор)

201 Без названия

Я в осенних лугах

заблудился, и к дому дороги

нынче уж не найти —

разве только сверчок сосновый

мне подскажет место ночлега…

(Неизвестный автор)

202 Без названия

На осеннем лугу

сверчка соснового голос —

что ж, отправлюсь туда

и узнаю, уж не меня ли

ожидает он с нетерпеньем…

(Неизвестный автор)


203 Без названия

Близ жилья моего,

где листва, облетевшая с кленов,

густо выстлала сад,

в ожиданье чьего прихода

так распелся сверчок сосновый?..

(Неизвестный автор)

204 Без названия

Вдруг в саду раздались

напевы вечерней цикады,[126]

и подумалось мне,

что, должно быть, солнце уж село.

Оказалось — тень от вершины…

(Неизвестный автор)

205 Без названия

На закате меж гор

только голос вечерней цикады

одиноко звенит —

уж давно никто, кроме ветра,

навестить меня не приходит…

(Неизвестный автор)

206 Слагаю песню о первых гусях

Их я, право, не ждал,

всю ночь тоскуя о милой, —

но откуда-то вдруг

первый клич гусей перелетных

на рассвете в облачном небе!..

(Аривара-но Мотоката)

207 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Вихрь осенний примчал

голоса гусей перелетных,

первых в этом году, —

от кого же из дальних весей

донесли они нынче вести?..[127]

(Ки-но Томонори)

208 Без названия

В щебет птиц полевых,

что звучит за воротами дома,

примешался с утра

грустный клич гусей перелетных,

принесенный издали ветром…

(Неизвестный автор)

209 Без названия

Слишком рано звучат

голоса гусей перелетных —

ведь листва на ветвях,

что покрыта светлой росою,

не сменила еще окраски…

(Неизвестный автор)

210 Без названия

В вешней дымке, как сон,

исчезли бесследно когда-то

крики диких гусей,

а сегодня нежданно снова

донеслись сквозь туман осенний…

(Неизвестный автор)

211 Без названия

Нынче мочь холодна —

оденусь-ка я потеплее,

буду слушать сквозь сон

перекличку стаи гусиной

над лугами увядших хаги…

(Неизвестный автор)

Говорят, что песню эту сложил Какиномото-но Хитомаро.

212 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

На осеннем ветру

сквозь скрип корабельных уключин[128]

из небесной дали

раздастся над парусами

перелетных гусей перекличка…

(Фудзивара-но Суганэ)

213 Сложил, слушая клич перелетных гусей

Тяжкой думой объят

о горестях этой юдоли,

ночь за ночью не сплю —

раздаются в осеннем небе

голоса гусей перелетных…

(Осикоти-но Мицунэ)


214 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

В этом горном краю

так веет тоскою осенней!

Я грущу по ночам,

до рассвета глаз не смыкаю —

зов оленя будит округу…

(Мибу-но Тадаминэ)

215 Песня с того же состязания[129]

В горных падях олень,

ступая по листьям опавшим,

так призывно трубит —

и, внимая дальнему зову,

я осенней грусти исполнен…

(Неизвестный автор)

216 Без названия

Созерцаю в тоске

цветенье осеннее хаги[130]

у подножья горы

отдается эхом далеким

одинокий призыв оленя…

(Неизвестный автор)

217 Без названия

Я не вижу его,

оленя, что заросли хаги

топчет где-то в горах,

но пронзительно и печально

раздастся зов одинокий…

(Неизвестный автор)


218 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

На осенних лугах

раскрылись соцветия хаги —

верно, скоро уже

свой призывный голос возвысит

и олень на горе Такасаго…[131]

(Фудзивара-но Тосиюки)

219 Сложил на осеннем лугу, где некогда встречался с милой

Вновь осенней порой

я вижу соцветия хаги

все на тех же ветвях —

и, как прежде, сжимается сердце,

и ничто, ничто не забыто!..

(Осикоти-но Мицунэ)

220 Без названия

За цветами вослед

блекнут листья хаги осенних —

с этих пор, как и мне,

нелегко им будет, наверно,

коротать холодные ночи…

(Неизвестный автор)

221 Без названия

Капли светлой росы

на соцветиях хаги близ дома,

где грущу о былом, —

или то перелетные гуси

обронили слезы, прощаясь?..

(Неизвестный автор)

222 Без названия

Хаги и светлой росе.

Я капли на нить, словно жемчуг,

захотел нанизать,

но исчезли они бесследно —

на ветвях любуйся росою!..

(Неизвестный автор)

Говорят, что песня эта сложена императором Нара.

223 Без названия

Стоит ветку сорвать —

и светлая россыпь погибнет,

капли сгинут навек.

Под росой рассветной склонились

до земли осенние хаги…

(Неизвестный автор)

224 Без названия

По осенним лугам,

где хаги цветы опадают,

побреду наугад,

в росном инее вымочив платье,

невзирая на сумрак вечерний…

(Неизвестный автор)

225 Сложено на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Уж не жемчуг ли то? —

На осеннем лугу затаившись

в многоцветии трав,

капли светлой росы пронизала

паутины тонкая нитка…

(Фунъя-но Асаясу)


226 Без названия

О «девица-цветок»,[132]

названием дивным плененный,

я срываю тебя —

но молю, никому ни слова

о моем постыдном деянье!..

(Хэндзё)

227 Сложил при виде цветов патринии, растущих на горе Мужей, когда отправился в Нару к архиепископу Хэндзё[133]

О «девицы-цветы»!

С грустью глядя на них, прохожу я

и вздыхаю о том,

как, должно быть, цветам отрадно

на горе Мужей распускаться…

(Фуру-но Имамити)

228 Сложено на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

На осеннем лугу

поищу я сегодня ночлега.

О «девицы-цветы»!

Имя ваше влечет, чарует,

хоть не время нынче для странствий…

(Фудзивара-но Тосиюки)

229 Без названия

О «девицы-цветы»!

Если с вами я ночь скоротаю

на осеннем лугу —

как бы завтра слава дурная

обо мне не пошла по свету…

(Оно-но Ёсики)


Песни [230–236] с поэтического состязания в Судзаку-ин,[134] посвященного цветам патринии

230

О «девицы-цветы»,

что клонитесь нынче под ветром

на осеннем лугу!

Расскажите, где ваш избранник,

тот, к кому склоняется сердце…

(Фудзивара-но Токихира)

231

Лишь осенней порой

недолго любуюсь я вами,

о «девицы-цветы»! —

Не растете вы, к сожаленью,

у Реки Небесной, на звездах…

(Фудзивара-но Садаката)

232

О «девицы-цветы»!

Отчего вы так рано опали?

Свет ли вам надоел?

Но к чему спешить, если осень все равно никого не минет…

(Ки-но Цураюки)

233

О «девицы-цветы»!

Тот олень, что, к подруге взывая,

одиноко трубит, —

разве вас он видеть не хочет

в тех лугах, где сам обитает?..

(Осикоти-но Мицунэ)

234

О «девицы-цветы»!

С луга горного ветер осенний

ароматы донес —

пусть для взора вы недоступны,

я по запаху вас узнаю…

(Осикоти-но Мицунэ)

235

Верно, тягостно вам

всегда быть доступными взорам,

о «девицы-цветы»!

Не затем ли в осеннем тумане

вы скрываетесь неизменно?..

(Мибу-но Тадаминэ)

236

О «девицы-цветы»!

Чем здесь одному любоваться,

лучше было бы мне

посадить вас в саду близ дома,

чтобы там наслаждаться красою…

(Мибу-но Тадаминэ)

237 Сложил при виде цветка патринии, посаженного возле дома, который я навестил

О «девица-цветок»,

как твой вид сиротлив и печален!

Одиноко стоишь

у покинутого жилища,

чей хозяин в краю далеком…

(Принц Канэми)

238 Песня, сложенная в годы правления Кампё по случаю возвращения придворных, служащих императорской канцелярии, с прогулки, когда вместе с ними отправлялся любоваться цветами на лугу Сага[135]

Разве дивной красой

мы пресытились — коль возвратились?

О «девицы-цветы»!

Ведь уснуть мы могли бы нынче

посреди душистого луга…

(Тайра-но Садафун)


239 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Кто сюда приходил?

Чьи «пурпурные шаровары»[136]

расцвели на лугу?

Каждый год порою осенней

аромат цветенья вдыхаю…

(Фудзивара-но Тосиюки)

240 Песня-послание о «пурпурных шароварах»

Словно память о нем

те «пурпурные шаровары» —

память встречи ночной.

Позабуду ли благоуханье,

что когда-то цветы струили?!

(Ки-но Цураюки)

241 Слагаю песню о «пурпурных шароварах»

На осеннем лугу

откуда-то ветер доносит

дух цветов полевых —

кто же снял и в нолях развесил

эти «пурпурные шаровары»?..

(Сосэй)

242 Без названия

Нет, не стану сажать

мискант у себя подле дома —

ведь осенней порой

вид поникших долу колосьев

бередит печальные думы…

(Тайра-но Садафун)


243 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

То цветущий мискант

колышется неторопливо

над пожухлой травой —

будто луг в наряде осеннем

рукавами призывно машет…

(Аривара-но Мунэяна)

244 Песня с того же поэтического состязания

Разве только меня

чарует вечер осенний?

Трель во мраке звенит —

на лугу меж цветов гвоздики

неумолчно поет кузнечик…

(Сосэй)

245 Без названия

Мне казалось весной,

что одна лишь трава неизменно

зеленеет в полях, —

но великое разнотравье

расцветила цветами осень…

(Неизвестный автор)

246 Без названия

Меж цветов полевых,

что в поблекшей траве распустились

на осеннем лугу,

я предамся отрадным думам —

не судите меня за это!..

(Неизвестный автор)

247 Без названия

Цветом «лунной травы»[137]

я платье сегодня окрашу

на осеннем лугу —

даже если, в росе намокнув,

и поблекнет парча наутро!..

(Неизвестный автор)

248 Когда император Нинна еще был принцем, он однажды заночевал в доме у матери Хэндзё, возвращаясь с прогулки после любования водопадом Фуру.[138] Сад же в том доме являл собою подобие осеннего луга. Тогда-то во время беседы Хэндзё сложил эту песню

Может быть, оттого

что селенье давно обветшало

и состарились все,

нынче кажется весь палисадник

продолженьем осеннего луга…

(Хэндзё)

249 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Ветер, прянувший с гор,

деревьям несет увяданье

и траве на лугах —

не случайно вихрь осенний

называют «свирепой бурей»…

(Фунъя-но Ясухидэ)


250 Песня с того же состязания

Уж поблекла давно

окраска травы и деревьев —

только белым цветам

на волнах в бушующем море,

как всегда, неведома осень…

(Фунъя-но Ясухидэ)

251 Сложено для осеннего поэтического состязания

На горе Токива[139]

багрянцем не тронуты клены —

только издалека

вдруг повеет духом осенним

налетевший с посвистом ветер…

(Ки-но Ёсимоти)

252 Без названия

Разошелся туман —

и клики гусей перелетных

раздаются с утра

в Катаока,[140] над долом Асита,

где багрянцем алеют клены…

(Неизвестный автор)

253 Без названия

Хоть еще далеко

до ливней холодных, осенних,

до десятой луны,

но в лесу на горе Каинаби[141]

уж листва желтеет и блекнет…

(Неизвестный автор)


254 Без названия

Что скорбеть о листве

на кленах по склонам Каинаби! —

И священной горе

все равно, я знаю, не минуть

дней осеннего увяданья…

(Неизвестный автор)

255 В годы правления Дзёган перед дворцовым павильоном Рёки-дэн росло дерево сливы. Песня была сложена, когда придворные вельможи стали сочинять стихи о тронутых осенним увяданием листьях, что появились на ветвях сливы с западной стороны

Лишь с одной стороны

сегодня на деревце сливы

пожелтела листва —

но ведь с запада и приходит

что ни год печальная осень…[142]

(Фудзивара-но Катион)

256 При виде осенних листьев на горе Отова по пути в храм Исияма[143]

С того первого дня,

как ветер осенний повеял,

на Отова-горе,

от подножья и до вершины,

вся листва сменила окраску…

(Ки-но Цураюки)

257 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Как случиться могло,

что прозрачные, светлые капли

предрассветной росы

вдруг придали сотни оттенков

разноцветным листьям осенним?..

(Фудзивара-но Тосиюки)

258 Песня с того же состязания

То ли это роса,

что выпала ночью осенней,

то ли травы в полях

так окрасились нынче слезами,

что роняют дикие гуси…

(Мибу-но Тадаминэ)

259 Без названия

Верно, капли росы,

что всеми цветами играют,

и в далеких горах

расцветили тысячей красок

на ветвях осенние листья…

(Неизвестный автор)

260 Cложено в окрестностях горы Мору

Здесь, на Мору-горе,

от росной прозрачной капели,

от холодных дождей

сверху донизу на деревьях

вся листва пошла желтизною…

(Ки-но Цураюки)


261 Осенняя песня

Ни роса, ни дожди,

казалось, не в силах проникнуть

сквозь зеленый покров —

отчего ж гора Касатори[144]

заалела нынче багрянцем?..

(Аривара-но Мотоката)

262 Придя на поклонение в храм, сложил эту песню при виде алых листьев, украсивших ограду

И могучим богам

не под силу осень отсрочить —

вот уж зелень лиан,

что увили ограду храма,

в свой черед желтеет и блекнет…

(Ки-но Цураюки)

263 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Под осенним дождем

листва на горе Касатори,

словно зонтик, блестит

и роняет отблеск багряный

на рукав дорожного платья…

(Неизвестный автор)

264 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Не опали еще

осенние листья с деревьев —

но уже их красу

я оплакиваю безутешно,

созерцая густой багрянец…

(Неизвестный автор)


265 Отправившись в край Ямато, сложил эту песню при виде тумана, укрывшего гору Сахо[145]

Алых листьев парча

для кого-то украсила горы,

но осенний туман,

растекаясь вдали клубами,

склоны Сахо от глаз скрывает…

(Ки-но Томонори)

266 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Ах, осенний туман!

Не клубись нынче утром, рассейся —

дай хоть издалека

поглядеть на вершину Сахо,

на убор тех дубов багряный…

(Неизвестный автор)

267 Осенняя песня

Здесь, на Сахо-горе,

чуть тронуты краской пунцовой,

зеленеют дубы —

но уже повсюду, повсюду

проступает поздняя осень…

(Саканоэ-но Корэнори)

268 Песня, отосланная с цветами хризантем, что попросил один знакомый для своего сада[146]

Коль посадишь цветы,

они расцветут непременно,

только осень придет,

и пускай лепестки опадают,

лишь бы корни в земле не сохли!..

(Аривара-но Нарихира)

269 Сложено в годы правления Кампё в ответ на высочайшее повеление сочинить песню о хризантемах[147]

Те цветы хризантем,

что под вечер в горах распустились

над грядой облаков,

по ошибке принял я нынче

за сияющие созвездья…

(Фудзивара-но Тосиюки)

Эта песня, как полагают, была сложена по высочайшему повелению и преподнесена Государю еще до того, как автор был произведен в вельможи высшего ранга.

270 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады[148]

Для прически своей

сорву я цветок хризантемы,

весь покрытый росой, —

пусть же дольше длится сиянье

этой осени, вечно юной!..

(Ки-но Томонори)

271 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

С той поры, как весной

посадил я тебя, хризантема,

долго ждать мне пришлось —

но не чаял тебя увидеть

в час осеннего увяданья…

(Оэ-но Тисато)


272 Песня, что была приложена к хризантемам, высаженным в песчаную почву на подносе для поэтического состязания по случаю Праздника Хризантем в те же годы правления [Кампё]. Тема — «Хризантемы на песчаном побережье Фукиагэ»

Что колышется там,

над песчаной косой Фукиагэ,

на осеннем ветру? —

То ли белые хризантемы,

то ли пенные волны прибоя…

(Сугавара-но Митидзанэ)

273 Сложено на тему «Человек подходит к жилищу отшельника, пробираясь через хризантемы»

На тропинке в горах

хризантемы росою прозрачной

увлажнили подол —

и за время, что сохло платье,

пролетели тысячелетья…[149]

(Сосэй)

274 Сложено на тему «Ожидая встречи среди цветущих хризантема[150]

Я свиданья ждала,

хризантемами в поле любуясь,

и цветы вдалеке

мне казались уж не цветами —

рукавами одежд белотканых…

(Ки-но Томонори)


275 Сложено о хризантеме, растущей на берегу пруда Оосава[151]

Мне казалось, цветок

над водой одиноко склонился, —

кто же это успел

посадить еще хризантему

там, на дне пруда Оосава?..

(Ки-но Томонори)

276 В думах о быстротечной жизни сложил, созерцая хризантемы

Что ж, доколе цветут

и струят аромат хризантемы,

я прическу свою

что ни день украшаю цветами,

хоть мой век еще быстротечней…

(Ки-но Цураюки)

277 О хризантеме

Коли сердце велит,

пожалуй, сорву хризантему —

этот белый цветок,

что, морозным инеем тронут,

одиноко растет у дороги…

(Осикоти-но Мицунэ)

278 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Этой осенью вновь

нас дважды красою чаруют

хризантемы в саду:

прежде — пышным своим цветеньем,

ныне — прелестью увяданья…[152]

(Неизвестный автор)

279 Сложил в ответ на повеление сочинить песню, дабы преподнести ее с цветами хризантем прежнему Государю[153] в храме Ниннадзи

Вот и время пришло.

Поздней осенью взор мой чаруют

хризантемы в саду —

оттого, что слегка поблекли,

стали краски еще прекрасней…

(Тайра-но Садафун)

280 Сложил, пересадив к себе хризантему из другого сада

Хризантемы цветок

в благодатную пору цветенья

я к себе перенес,

оторвал от родного дома —

оттого и поблекла окраска…

(Ки-но Цураюки)

281 Без названия

Там, на Сахо-горе,

уж недолго багряной листвою

красоваться дубам —

а пока даже лунные блики

будто шепчут в ночи: «Любуйся!»

(Неизвестный автор)

282 Сложил эту песню, на время удалившись[154] от двора в горное селенье

Верно, в горной глуши,

по распадкам и кручам осенним,

уж опали давно

те багрянцем одетые клены,

не дождавшись желанного солнца…

(Фудзивара-но Сэкио)

283 Без названия

По теченью плывут

в водах Тацуты[155] алые листья,

прилетевшие с гор.

Отойдет от берега лодка —

и порвется полог парчовый…

(Неизвестный автор)

<Приписывается императору Нара.>

284 Без названия

По теченью плывут

в водах Тацуты алые листья —

верно, там, вдалеке,

на священной горе Мимуро,

поливает ливень осенний…

(Неизвестный автор)

<В другом варианте:

По теченью плывут

в водах Асуки[156] алые листья…>

285 Без названия

Без конца я готов

любоваться листвою осенней,

что так сердцу мила, —

о, постой же, яростный ветер,

с горных круч не спеши примчаться!..

(Неизвестный автор)

286 Без названия

Схожа участь моя

с плачевной и жалкой судьбою

той осенней листвы,

что кружит под порывами ветра

и в безвестности исчезает…

(Неизвестный автор)


287 Без названия

Вот и осень пришла.

Осыпан листвою опавшей

мой печальный приют —

и никто не заходит в гости,

протоптав меж листьев тропинку…

(Неизвестный автор)

288 Без названия

Не пойти ли опять,

пробираясь меж листьев опавших,

в те места, где бывал? —

На тропинку гляжу печально,

что укрыта алой листвою…

(Неизвестный автор)

289 Без названия

Свет осенней луны

над горами разлит в поднебесье —

может быть, лишь затем,

чтобы нам показать воочью,

сколько листьев уже облетело…

(Неизвестный автор)

290 Без названия

В разнотравье лугов

проступили осенние краски.

Друг за другом летят,

опадают листья с деревьев

под студеным дыханьем ветра…

(Неизвестный автор)

291 Без названия

Так непрочна она,

парча алых листьев осенних!

Только иней с росой

наконец-то выткут узоры,

как уже все порвалось, распалось…

(Фудзивара-но Сэкио)

292 Сложено под сенью дерев в храме Урин-ин

И под сенью дерев,

где ищет убежище путник

от волнений мирских,

не найти, как видно, покоя —

опадают, кружатся листья…

(Хэндзё)

293 Сложено на тему «Осенние листья плывут по течению реки Тацуты»» при созерцании картины на ширме в покоях Государыни Нидзё, когда она называлась Родительницей наследника престола

По теченью реки

примчало осенние листья

в эту гавань — и вот

будто впрямь багряным прибоем

набегают волны морские…

(Сосэй)

294 [На ту же тему]

С незапамятных лет

никогда не видали такого,

с Века грозных богов —

речка Тацута по теченью

сплошь покрыта густым багрянцем…

(Аривара-но Нарихира)


295 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Не найти той тропы,

по которой прошел я недавно, —

на горе Курабу[157]

занесло все пути-дороги

облетевшей с дерев листвою…

(Фудзивара-но Тосиюки)

296 Песня с того же состязания

Я осенней порой

на священную гору Мимуро

по тропинке бреду —

будто рвется парчовый полог,

осыпаются листья с кленов…

(Мибу-но Тадаминэ)

297 Сложил, намереваясь отправиться собирать осенние листья в Северных горах[158]

Где-то в горной глуши,

недоступные взорам прохожих,

облетают с дерев

мириады листьев багряных,

став парчовым нарядом ночи…

(Ки-но Цураюки)

298 Осенняя песня

Собирается в путь

по осени Тацута-дева[159]

и всесильным богам

отсылает свои молитвы

с мириадами алых листьев…

(Принц Канэми)


299 Сложил при виде осенних листьев, когда жил в селенье Оно[160]

Вдруг почудилось мне —

то листки со словами молений,

а не листья летят,

и тогда из хижины горной

потянуло опять в дорогу…

(Ки-но Цураюки)

300 Сложил, перевалив через гору Каинаби, при виде осенних листьев, плывущих по течению реки Тацуты

Вот и осень пришла,

перейдя через гору Каннаби,

и на водную гладь

в речке Тацута листья ложатся,

как листки со словами молений…

(Киёхара-но Фукаябу)

301 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Белопенной волной

подхвачены алые листья —

представляется мне,

будто это лодки рыбачьи

проплывают неторопливо…

(Фудзивара-но Окикадзэ)

302 Сложено на берегу реки Тацуты

Если б алой, листвы

в водах Тацуты мы не видали,

кто поведал бы нам,

что сюда из дальних пределов

незаметно прокралась осень!..

(Саканоэ-но Корэнори)

303 Сложено на перевале Сига

Ворох палой листвы,

что ветер студеный осенний

с гор окрестных нанес,

преградил дорогу потоку,

запрудил на отмели реку…

(Харумити-но Цураки)

304 При виде алых листьев, опадающих с дерев подле пруда

Стоит ветру подуть,

и чистую гладь устилают

алых кленов листы —

даже те, что еще не опали,

в глубину глядят отраженьем…

(Осикоти-но Мицунэ)

305 Сложено вослед Государю, сочинившему песню на тему картины храма Тэйдзи-но-ин, где изображен странник, что готовится перейти вброд реку, и держит под уздцы лошадь, стоя под деревом, с которого облетают алые листья

Приостановлюсь,

полюбуюсь еще листопадом —

хоть и льются дождем

в эту реку листья с деревьев,

все равно воды не прибудет…

(Осикоти-но Мицунэ)

306 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Капли светлой росы

окропили под вечер сторожку

подле горных полей —

будто слезы бесчисленных пташек,

что остались нынче без корма…

(Мибу-но Тадаминэ)


307 Без названия

В этой горной глуши

полоску несмелого риса

я приставлен стеречь —

что ни день крестьянское платье

в полевой росс намокает…

(Неизвестный автор)

308 Без названия

Уж зеленым росткам

на убранном рисовом поле

колосками не стать —

всем, кто жизнью скорбной пресыщен,

угасанье приносит осень…

(Неизвестный автор)

309 Отправившись по грибы в Северные горы с архиепископом Хэндзё

За испод рукавов[161]

положим осенние листья —

чтобы тем показать,

кто считает, живя в столице,

будто осень уж на исходе…

(Сосэй)

310 В годы правления Кампё, получив повеление собрать и представить ко двору сочинения древних поэтов, сложил исполненную тех же чувств песню об алых листьях, плывущих по реке Тацуте[162]

Созерцая цвета

потока, примчавшего листья

с обнажившихся гор,

я подумал о том, что осень

ведь и впрямь уже на исходе…

(Фудзивара-но Окикадзэ)


311 В раздумьях у реки Тацуты сложил песню, чувствуя, что осень уже на исходе

Год за годом плывут

кленовые алые листья

но теченью реки —

уж не там ли, в гавани дальней,

и находит пристанище осень?..

(Ки-но Цураюки)

312 Сложено в Оои в последний день осени[163]

Не печальный ли зов

оленя, что кличет во мраке

на горе Огура,

возвещает неотвратимо

окончанье поры осенней?..

(Ки-но Цураюки)

313 Также сложено в последний день осени

Вот и осень ушла,

развеяв багряные листья,

как молений листки, —

если б только знал я дорогу,

то за ней бы пустился следом…

(Осикоти-но Мицунэ)


Свиток VI
Зимние песни



314 Без названия

На реке Тацуте

Каннадзуки,[164] месяц десятый,

ткет парчовый наряд —

дождевые струи, как нити,

пронизали алые листья…

(Неизвестный автор)

315 Зимняя песня

Еще больше гнетет

одиночество зимней порою

в этом горном краю,

если вспомнить, что травы увяли,

не дождавшись людского взора…

(Минамото-но Мунэюки)

316 Без названия

Этой ночью луна

так ярко сияла на небе,

так был чист ее свет,

что покрылась льдом в одночасье

гладь пруда, где играли блики…

(Неизвестный автор)


317 Без названия[165]

Стало холодно мне

под вечер в платье привычном —

верно, где-то в горах,

в славном Ёсино на вершинах,

нынче выпало много снега…

(Неизвестный автор)

318 Без названия

Начался снегопад —

так пусть же не переставая

снег идет и идет,

пригибая в саду метелки

колосящегося мисканта!..

(Неизвестный автор)

319 Без названия

Там, в могучих горах,

снег выпавший тает, должно быть, —

все слышней и слышней,

все настойчивей в отдаленье

шум воды на порогах горных…

(Неизвестный автор)

320 Без названия

По теченью реки

плывут багряные листья —

прибывает вода,

оттого что на кручах горных

белый снег сегодня растаял…

(Неизвестный автор)

321 Без названия

Не бывает и дня,

чтоб в окрестностях старой столицы[166]

снова снег не пошел, —

оттого что неподалеку

горы Ёсино, снежные кручи…

(Неизвестный автор)

322 Без названия

Над приютом моим,

в горах заметая дороги,

вьется, кружится снег, —

и никто не придет проведать,

протоптав по пороше тропку…

(Неизвестный автор)

323 Зимняя песня

Ни деревьев, ни трав,

унынием зимним объятых,

не узнать в снегопад —

краше вешних цветов повсюду

распустились нынче бутоны…

(Ки-но Цураюки)

324 Сложено на горной дороге, ведущей в Сигу

Белоснежный покров

окутал сегодня округу —

так что чудится мне,

будто красочными цветами

заискрились вдали утесы…

(Ки-но Акиминэ)

325 Сложил эту песню, остановившись на ночлег по дороге в старую столицу Нара

Снег, должно быть, лежит

там, в Ёсино, в горных лощинах,

на лесистых холмах —

холоднее и холоднее

на подходах к старой столице…

(Саканоэ-но Корэнори)

326 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Налетела метель

с вершины Суэномацу[167]

представляется мне,

будто гряды волн белопенных

через горы перехлестнули…

(Фудзивара-но Окикадзэ)

327 Песня с того же состязания

Уж давно он ушел

в горы Ёсино, снег приминая,

по безлюдной тропе —

и с тех пор ни единой вести

не прислал из хижины горной…

(Мибу-но Тадаминэ)

328 Песня с того же состязания

В этом горном краю,

где кружится снег и ложится,

укрывая леса,

люди, верно, должны отринуть

все свои мирские тревоги…

(Мибу-но Тадаминэ)

329 Сложено при виде снегопада

Все тропинки в горах

бесследно исчезли под снегом,

и к жилью моему

уж никто не сыщет дороги —

угасает в душе надежда…

(Осикоти-но Мицунэ)

330 Сложено при виде снегопада

Хоть зима на дворе,

но кажется, будто бы с неба

опадают цветы, —

и гадаем, уж не весна ли

началась в заоблачных высях…

(Киёхара-но Фукаябу)

331 Песня о деревьях в снегу

На простертых ветвях

средь зимнего оцепененья

вдруг раскрылись они —

белоснежной красой сияют

удивительные соцветья…

(Ки-но Цураюки)

332 Сложил во время снегопада при посещении края Ямато

Представляется мне

тот снег, что над Ёсино кружит

под лучами зари,

хороводом скользящих бликов,

порожденьем луны рассветной…

(Саканоэ-но Корэнори)

Песню эту высоко ценил Фудзивара-но Тэйка и многие после него.


333 Без названия

Хоть немного еще

побудь перед тем, как растаять! —

Ведь с приходом весны

не увидеть нам больше снега

сквозь завесу дымки туманной…

(Неизвестный автор)

334 Без названия[168]

Нынче не различить

цветов распустившейся сливы —

затерялись они

среди хлопьев белого снега,

что нисходят с небес предвечных…

(Неизвестный автор)

335 Сложил эту песню о снеге, что ложится на цветы сливы

С белом снегом слились

цветы белоснежные сливы,

так что не различить —

лишь по дивному аромату

догадаешься о цветенье…

(Оно-но Такамура)

336 Сложено о цветах сливы под снегом

Нерастаявший снег

лежит на соцветьях душистых —

кто решится теперь

отломить цветущую ветку

и единство это нарушить?..

(Ки-но Цураюки)


337 Сложил, созерцая снегопад

Выпал снег — и теперь

повсюду в саду на деревьях

распустились цветы.

Как найти между ними сливу,

чтоб сорвать цветущую ветку?..

(Ки-но Томонори)

338 Сложено в последний день года как посвящение человеку, который так надолго исчез

Вот и год миновал,

к концу подошел незаметно —

нет от друга вестей,

он ушел и бесследно сгинул,

как трава под снегом зимою…

(Осикоти-но Мицунэ)

339 О конце года

Год подходит к концу,

и я замечаю печально

от зимы до зимы —

как в горах прибывает снега,

так мои года прибывают…

(Аривара-но Мотоката)

340 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё[169]

Снег идет без конца,

и год уж совсем на исходе —

в эту пору и впрямь

видим мы, что одни лишь сосны

не подвержены увяданью…

(Неизвестный автор)

341 О конце года

Только скажешь «вчера»,

только день скоротаешь «сегодня» —

только завтра опять

будут дни и месяцы мчаться,

словно воды реки Асука…[170]

(Харумити-но Цураки)

342 Сложил, получив повеление Государя[171] сочинить песню

Год, что должен уйти,

опечален грядущим уходом.

Вместе с ним я грущу —

словно тени на лик зерцала,

набегают воспоминанья…

(Ки-но Цураюки)


Свиток VII
Песни — славословия




343 Без названия[172]

Пусть во веки веков

длится век моего Государя —

до поры, когда мхом

порастет утес величавый,

что из камешка стал скалою!

(Неизвестный автор)

344 Без названия[173]

Нам вовеки не счесть,

как песчинок на дне океана,

тех бесчисленных лет,

тех веков и тысячелетий,

что тебе суждены в сей жизни…

(Неизвестный автор)

345 Без названия

Близ горы Соляной,[174]

на камнях подле речки Сасидэ,

кулики собрались

и тебя приветствуют хором:

«Здравствуй тысячу лет, вовеки!»

(Неизвестный автор)

346 Без названия

Годы жизни моей

добавлю к твоим бесконечным

восьми тысячам лет —

чтобы ты и спустя столетья

обо мне хоть однажды вспомнил!..

(Неизвестный автор)

347 Сложено Государем в годы правления Нинна по случаю семидесятилетия архиепископа Хэндзё[175]

Пусть и впредь, как сейчас,

безмятежно, умиротворенно

твои годы текут —

чтоб могли мы встретиться снова

на твоем восьмитысячелетье!..

(Император Коко)

348 Когда император Нинна, будучи еще наследным принцем, подарил своей тетушке посох с серебряными украшениями на восьмидесятилетие, Хэндзё от ее имени сложил песню

Право, как не признать

в сем посохе помысел дивный

всемогущих богов!

С ним, пожалуй, я одолею

и вершину тысячелетья…

(Хэндзё)

349 Сложено на праздничном пиршестве во дворце Кудзё[176] по случаю сорокалетия канцлера Хорикавы

Вешней вишни цветы!

Молю, поскорей заметите

все тропинки в горах,

чтобы в эти чертоги старость

никогда не нашла дороги…

(Аривара-но Нарихира)


350 Сложено в Оои на празднестве по случаю сорокалетия тетушки принца Садатоки[177]

Как жемчужины брызг,

что на скалы с горы Камэноо

водопадом летят,

да пребудут неисчислимы

славной жизни тысячелетья!

(Ки-но Корэока)

351 Сложил при виде ширмы с изображением людей, стоящих под облетающими цветами вишни, подаренной Государыне по случаю пятидесятилетия принцем Садаясу[178]

Незаметно текут

дни и месяцы каждого года

долгой праздной чредой —

лишь весна минует так быстро

в созерцанье вишен цветущих!..

(Фудзивара-но Окикадзэ)

352 Песня, написанная автором на ширме, которая стояла в зале на праздновании семидесятилетия принца Мотоясу[179]

Вешней сливы цветы,

что первыми около дома

зацвели по весне, —

быть вам тысячи лет украшеньем

на пирах в день рожденья принца!..

(Ки-но Цураюки)

353 [К тому же случаю]

Пусть неведомо мне,

случалось ли прежде такое, —

если даже и нет,

суждено тебе, повелитель,

первым праздновать тысячелетье!..

(Сосэй)


354 Без названия

Всемогущим богам

поверяю заветные думы —

наяву и во сие

все считаю долгие лета,

что тебе суждены, повелитель…

(Сосэй)

355 Сложено по случаю празднования шестидесятилетия Фудзивара-но Миёси

Пусть же сердце твое,

усталости не повинуясь,

век счастливый продлит

до предела, что недоступен

журавлю или черепахе!..

(Аривара-но Сигэхару)

<По другой версии, автор — Аривара-но Токихару. >

356 Сложено от имени дочери Ёсиминэ-но Цунэнари как поздравление по случаю его сорокалетия

До скончанья веков

под сенью милостей отчих

я хотела бы жить —

как в тени сосны величавой

долгожитель-журавль гнездится…

(Сосэй)

Семь песен, сложенных по случаю сорокалетия Министра правой руки Фудзивара-но Садакуни на праздновании, устроенном Главной камергершей,[180] и написанных затем на ширме с картинами четырех времен года, что служила украшением зала

Весна

357

На лугу Касуга

собираем мы ранние травы —

радость в сердце моем

да узрят всесильные боги,

что тебе сулят долголетье!..

(Сосэй)

358

Не проходит и дня,

чтобы сердце мое не стремилось

к вишне в дальних горах, что,

подобно облачной дымке,

белизной окутала склоны…

(Осикоти-но Мицунэ)

Лето

359

Год за годом в горах

ведет свою песню кукушка —

и хоть чуда в том нет,

не наскучат сердцу вовеки

немудреные эти трели…

(Ки-но Томонори)

Осень

360

Вихрь осенний дохнул —

на берегу Суминоэ[181]

слился с шумом вершин,

с однозвучным напевом сосен

рокот пенных валов прибоя.

(Осикоти-но Мицунэ)


361

Вот уж белый туман

растекся вдоль берега Сахо,[182]

где кричат кулики, —

и в листве по склонам окрестным

проступили новые краски…

(Мибу-но Табаминэ)

362

Вот и осень грядет,

но осталась ты Вечнозеленой,

о гора Токива![183]

Из краев чужедальних ветер

наметает алые листья…

(Саканоэ-но Корэнори)

Зима


363

В час, когда снегопад

горы Ёсино преображает,

представляется мне,

будто ветер несет к подножью

лепестки отцветающих вишен…

(Ки-но Цураюки)

364 Сложено при нанесении визита по случаю рождения наследного принца[184]

Первый солнечный луч

над вершиною Касуга в небе

заалел поутру —

никогда клубящимся тучам

не затмить отныне сиянья!»

(Фудзивара-но Ёрука)


Свиток VIII
Песни разлуки



365 Без названия

Мы расстаться должны,

по если узнаю, что верность

в ожиданье хранишь,

как сосна на горе Инаба,[185]

я к тебе поспешу вернуться…

(Аривара-но Юкихира)

366 Без названия

Вечно буду я ждать

того, кто ушел на рассвете

в даль осенних полей,

где с жужжанием осы вьются

над цветами желтыми хаги…

(Неизвестный автор)

367 Без названия

Пусть меж нами легли

облаками сокрытые дали, —

все равно никогда

не изгладится, не поблекнет

милый облик в любящем сердце…

(Неизвестный автор)

368 Сложено матерью Оно-но Тифуру, когда он отправился занять пост губернатора в Митиноку[186]

Пропустите, молю,

о стражи заставы дорожной! —

Престарелая мать

посылает вдогонку сердце,

чтобы сына в пути хранило…

(Мать Оно-но Тифуру)

369 Сложено в ночь прощального пиршества в покоях принца Садатоки с посвящением Фудзивара-но Киёфу, назначенному новым вице-губернатором края Ооми

Час прощанья настал.

Ты завтра уедешь в Ооми —

и хоть встретимся вновь,

но во мраке росою слезной

рукава мои пропитались…

(Ки-но Тосисада)

370 Послание уехавшему в Северный край Коси[187]

Говорят, в тех краях

есть гора Возвращенья — Каэру…

Хоть обратный твой путь

и сокрыла вешняя дымка,

здесь тебя будут ждать с любовью…

(Ки-но Тосисада)

371 Сложено на прощальном пиршестве

Об отъезде твоем

буду я горевать безутешно —

как снести эту боль,

если в далях необозримых,

словно облако, ты растаешь!..

(Ки-но Цураюки)

372 Другу, уезжающему из столицы в провинцию

Вспоминаю о том,

что скоро проляжет меж нами

долгий горестный путь —

может быть, оттого сегодня образ

твой так любезен сердцу…

(Аривара-но Сигэхару)

373 Сложил и отправил другу, уехавшему на Восток, в край Адзума[188]

Как к тебе ни стремлюсь,

но плоть разделиться не в силах —

пусть же только душа

за тобою вдогонку мчится,

избегая досужих взоров!..

(Икаго-но Ацуюки)

374 Сложено на расставание с другом у заставы Оосака[189]

Коль «Заставою Встреч»

не напрасно слывет Оосака,

пусть задержит тебя —

ведь безвременная разлука

наполняет сердце тоскою!..

(Нанива-но Ёродзуо)


375 Без названия

Я при вести о том,

что день неизбежной разлуки

нашу жизнь рассечет,

порешила с жизнью расстаться,

как роса поутру, растаять…


Эту песню без лишних слов вручила одна дама своему мужу, с которым прожила много лет, когда он, получив назначение на новое место, решил отправиться туда с другой женой, а ей передал лишь записку: «Уезжаю завтра».

376 Уезжая в край Хитати, сложила эту песню и отослала Фудзивара-но Кимитоси

Мне и здесь не дано

от зари до зари быть с тобою —

оттого-то сейчас

без раздумий отправлюсь в Хитати,

по дороге в полях ночуя…

(Уцуку)

<В некоторых списках имя автора не значится.>


377 Когда Ки-но Мунэсада отправился в Восточный край Адзума, он остановился на ночлег в усадьбе одной дамы, а когда поутру собрался уезжать, та дама прислала ему песню[190]

Знать о том не дано.

Пусть время сердца испытает —

в бренной жизни земной

я ли первой его забуду,

он ли больше не возвратится?..

(Неизвестный автор)


378 Сложил с посвящением близкому другу, который отправился в Восточный край Адзума

В дальний облачный край

за тобою летит мое сердце —

нет разлуки для нас,

и напрасно кажется людям,

будто мы расстались навеки!..

(Киёхара-но Фукаябу)

379 Сложил с посвящением другу, отправляющемуся в Восточный край Адзума

Нам разлуку суля,

облака над землею клубятся,

и на сотни кусков

разорваться сердце готово —

пусть тебе талисманами служат!..

(Ёсиминэ-но Хидэока)

380 Сложил с посвящением другу, который отправляется в Северо-Восточный край Митиноку[191]

Верю, в дальнем краю,

где хмурые тучи клубятся,

ты в душе сохранишь

образ друга, что неизменно

вспоминает тебя с тоскою!..

(Ки-но Цураюки)

381 Сложил при расставанье

Цвета нет у нее —

неведомы краски разлуке,

но окрасит печаль

безутешное мое сердце

в черный час, в годину прощанья…

(Ки-но Цураюки)

382 Сложено с посвящением близкому другу, который, проведя несколько лет в столице, собрался возвращаться в Северный край Коси

Для чего же она,

гора Возвращенья — Каэру,

в том далеком краю, —

коли должен ты вновь уехать

и не можешь остаться доле?..

(Осикоти-но Мицунэ)

383 Сложил с посвящением другу, уезжающему в Северный край Коси

И доколе душе

в разлуке с тобою томиться?

Ведь увы, не дано

мне своими глазами увидеть

белый снег на вершине Сира…[192]

(Осикоти-но Мицунэ)

384 Сложил, прощаясь с другом близ горы Отова[193]

На Отова-горе

кукушка без устали кличет

где-то в кронах дерев —

все оплакивает, должно быть,

предстоящую нам разлуку…

(Ки-но Цураюки)


385 Песня, сложенная на пиршестве, что было устроено придворными вельможами в честь Фудзивара Нотикагэ, назначенного Начальником таможни,[194] в конце девятой луны

Все мы вместе с тобой

разрыдаемся нынче, кузнечик,

чтоб отсрочить отъезд —

о, сколь горестна будет разлука,

что грядет порою осенней!..

(Фудзивара-но Каиэмоти)

386 Песня к тому же случаю

Час разлуки грядет,

и скоро в тумане осеннем

затеряешься ты —

как же горестно будет сердцу,

что объято мглой беспросветной!..

(Тайра-но Мотонори)

387 Сложил в Ямадзаки, провожая Минамото-но Санэ, который отправлялся на воды, к горячим источникам в Цукуси[195]

Если б вся наша жизнь

сулила одну лишь отраду

для скорбящих сердец,

то и впрямь недолгой разлукой

не пристало бы нам томиться…

(Сиромэ)


388 Сложил с посвящением друзьям, что пришли из Ямадзаки в рощу Каннаби[196] на проводы и все медлили с возвращением

Хоть никто в этот путь

меня не принудил пуститься,

все ж разлука горька

и печален час расставанья.

Обещаю вернуться вскоре!

(Минамото-но Санэ)

389 Сложено, когда Санэ сказал всем провожающим: «А теперь вам пора возвращаться!»

За тобою вослед

пришли мы, ведомы сердцами,

что тебе отданы,

и теперь, без сердец оставшись,

не найдем дороги обратной!..

(Фудзивара-но Канэмоти)

390 Сложил у заставы Оосака, провожая Фудзивара-но Корэнори, который отправлялся занять пост вице-губернатора Мусаси[197]

Вот заставу прошел,

все дальше и дальше уходит

по дороге меж гор.

О Застава Встреч — Оосака,

мало проку в твоем названье!..

(Ки-но Цураюки)

391 Сложено на прощальном пиршестве по случаю отъезда Оэ-но Тифуру в Северный край Коси

Хоть неведом мне путь

к той Белой горе — Сираяма,

но, пустившись вослед,

по следам на заснеженных склонах

буду я искать тебя в Коси!..

(Фудзивара-но Канэсукэ)

392 Сложил, когда гость, пришедший на «Цветочную гору» Кадзан, вновь двинулся в путь под вечер

Ах, когда б мой плетень

в сгустившемся мраке горою

показался тебе,

ты бы, верно, решил остаться,

не спешил бы ночью в дорогу…

(Хэндзё)

393 Сложил на пути домой, поднявшись на гору[198] и простившись там с друзьями

Срок разлуки теперь

зависит от срока цветенья

вешней вишни в горах —

ведь пока цветы не опали,

не смогу я домой вернуться…

(Юсэн)

394 Песня, сложенная под цветущей вишней при созерцании кортежа принца Урин-ин,[199] поднимающегося на гору после совершения поминального обряда

Пусть в окрестных горах

осыпает примчавшийся ветер

вешних вишен цветы —

чтобы гость с уходом помедлил,

не найдя дороги обратно!..

(Хэндзё)

395 [К тому же случаю]

О цветы на ветвях,

удержите его ароматом!

Ведь когда он уйдет,

станет вам, как и мне, должно быть,

так тоскливо, так одиноко…

(Юсэн)


396 Сложено, когда император Нинна в бытность свою наследным принцем возвращался в столицу после созерцания водопада Фуру

Слезы, что пролились

от безвременной нашей разлуки,

потекут в водопад —

а внизу покажется людям,

будто прибыло вод в потоке…

(Кэнгэй)

397 Сложил вечером, прежде чем выйти на дождь, поднимая прощальную чару на пиршестве в Каннариноцубо,[200] куда зван был повелителем

На осеннем лугу

поникли намокшие хаги

под дождем проливным —

так и я скорблю безутешно,

с Государем моим прощаясь…

(Ки-но Цураюки)

398 Ответ [на песню Цураюки]

Ты скорбишь обо мне…

Не знал я о чувствах высоких

благородной души —

а меж тем преклонные лета

уж нависли осенним ливнем…

(Принц Канэми)


399 Сложил, расставаясь с принцем Канэми после того, как впервые побеседовал с ним

Пусть разлука грядет,

но в сердце пребудет отрада —

и понять не могу,

чем же прежде тешилось сердце

до счастливой нынешней встречи?..

(Осикоти-но Мицунэ)

400 Без названия

Капли светлой росы

в час безвременной нашей разлуки

с рукава соберу —

пусть хранят те слезы прощанья

о тебе печальную память…

(Неизвестный автор)

401 Без названия

В безутешной тоске

лью горькие слезы ручьями,

увлажнив рукава, —

и пока не встретимся снова,

рукава мои не просохнут…

(Неизвестный автор)

402 Без названия

Пусть затмят небосвод

беспросветные тучи навеки,

под весенним дождем

пусть намокнут чьи-то одежды —

лишь бы ты с уходом помедлил!..

(Неизвестный автор)

403 Без названия

Вешней вишни цветы!

Задержите любезного гостя,

что торопится в путь, —

все тропинки в горах окрестных

лепестками скройте от взора…

(Неизвестный автор)

404 Песня, сложенная на расставание с человеком, с которым беседовал у источника Исии на перевале Сига[201]

Из ладоней моих

стекают и надают капли,

чистый ключ возмутив, —

так, с душою неутоленной,

суждено нам, увы, расстаться!..

(Ки-но Цураюки)

405 На расставание со знакомым, чей экипаж повстречал в пути

Как концы кушака,

расходятся наши дороги,

бесконечно виясь, —

но когда-нибудь, полагаю,

суждено им соединиться…

(Ки-но Томонори)


Свиток IX
Песни странствий



406 Сложено в Китае при созерцании луны

Я ночною порой

созерцаю простор поднебесья —

верно, та же луна

нынче в Касуге[202] воссияет

над вершиной горы Микаса…

(Абэ-но Накамаро)

Об этой песне рассказывают следующее: некогда император отправил Накамаро на обучение в Китай. Прошло много лет, а он все не мог вернуться. Когда же наконец ему предстояло отбыть на родину с императорским посланником, китайские друзья устроили прощальный пир в приморском селенье Мэй. Песня была сложена, когда спустилась ночь и луна залила округу дивным сияньем.

407 Отослал эту песню друзьям в столицу, взойдя на корабль, чтобы плыть в изгнание на остров Оки[203]

О рыбачья ладья!

Доставь поскорее посланье —

пусть узнают друзья,

что бескрайней равниной моря

я плыву к островам далеким…

(Оно-но Такамура)


408 Без названия

От столицы вдали

нынче вышел я к Идзуми-речке

на равнине Мика.[204]

Ветер холоден — впору одежды

одолжить у вершины Касэ…

(Неизвестный автор)

409 Без названия

Сквозь рассветный туман,

нависший над бухтой Акаси,[205]

мчатся думы мои

вслед за той ладьей одинокой,

что за островом исчезает…

(Неизвестный автор)

410 Как-то раз Нарихира пригласил одного или двух друзей отправиться с ним в путешествие в Восточный край Адзума. Достигнув места под названием Яцухаси, что в провинции Микава,[206] они сошли с коней и присели в тени деревьев, плененные зрелищем цветущих у реки ирисов, и тогда Нарихира, изливая чувства, навеянные странствием, сложил песню-посвящение, в которой каждая строка начиналась буквой из слова «ирису»:

Их парчовая ткань

Роскошным нарядом подруги

Искушает мой взор —

Сколь тоскливо на сердце нынче

У того, кто избрал скитанья…

(Аривара-но Нарихира)


411 Когда Нарихира подъехал к берегам реки Сумида, что протекает между провинциями Мусаси и Симооса, он и спутники его, погрузившись в печальные воспоминания о столице, сошли с коней. Созерцая реку, каждый из них подумал: «Сколь же долог был пройденный путь!» Перевозчик торопил их, поскольку вечер был уже близок. Когда все уселись в лодку, готовясь отплыть, не было среди них ни единого человека, кто не тосковал бы по оставленной столице. Тут увидели они белую птицу с красным клювом и красными ногами, что плескалась у берега. Им не доводилось прежде видеть таких птиц в столице, и никто не знал, как называется она. Спросили перевозчика, что это за птица, а он ответил «Столичная птица!» Услышав его слова, Нарихира сложил песню:

Коли имя твое

и вправду «столичная птица»,

не томи, дай ответ —

как живется в столице милой

той, о ком в пути я тоскую?..

(Аривара-но Нарихира)

412 Без названия[207]

Ночью гуси кричат.

На север тянется стая —

но не всем суждено

из далеких краев вернуться

к опустевшим родным гнездовьям…

(Неизвестный автор)

Рассказывают, что песня эта была сложена одной женщиной, которая отправилась с мужем в другую провинцию, где муж ее умер. Вернувшись одна в столицу, она услышала клич перелетных гусей и сложила стихи.

413 Сложено на обратном пути в столицу из Восточного края Адзума

Над горами вдали

ненавистная вешняя дымка

распростерла покров —

и теперь никому не увидеть,

где пределы родной столицы…

(Ото)

414 Сложено при созерцании горы Сира (Белой), в Северном краю Коси[208]

Оттого, что снега

никогда на вершине не тают,

и назвали ее

Сираяма — Белой горою,

эту гору в Коси далеком…

(Осикоти-но Мицунэ)

415 Сложено во время путешествия в Восточный край Адзума

Наша бренная жизнь

не связана шелковой нитью —

но в разлуке, увы,

истончаются нити сердца

на дорогах странствий далеких…

(Ки-но Цураюки)

416 Сложено во время путешествия в провинцию Каи[209]

Слишком часто в пути

изголовьем служили мне травы —

и порой с рукавов

после долгой, холодной ночи

я отряхивал первый иней…

(Осикоти-но Мицунэ)


417 Сложено Канэсукэ во время путешествия к горячему источнику в краю Тадзима[210] после того, как он выслушал стихи, сочиненные его спутниками за ужином на привале близ бухты Футами

В опустившейся мгле,

чуть видимы, волны мерцают,

но наступит рассвет —

и предстанет бухта Футами

драгоценной дивной шкатулкой…

(Фудзивара-но Канэсукэ)

418 Однажды, когда Нарихира охотился с принцем Корэтакой,[211] они сошли с коней на берегу потока, что назывался Небесная Река. За вином принц молвил: «Поднеси-ка мне чарку с песней на тему "Прихожу к Небесной Реке"», — и Нарихира сложил такие строки:

После дня, что провел

в охотничьих праздных забавах,

на ночлег попрошусь

без стесненья к Деве-Ткачихе —

ведь пришел я к Реке Небесной!..

(Аривара-но Нарихира)

419 Принц несколько раз повторил стихи Нарихиры, но не мог сложить ответную песню, и тогда бывший при нем Арицунэ ответил так:

Ожидает она

того, кто придет лишь однажды

в ночь свидания звезд, —

и едва ли другой сумеет

умолить ее о ночлеге…

(Ки-но Арицунэ)


420 Песня, сложенная во время жертвоприношения на священной горе, когда Государь Судзаку-ин[212] пребывал в Наре

В этот раз не успел

написать я к богам обращенья,

но уж верно, в горах

той парчой обагренных кленов

ублажились грозные боги…

(Сугавара-но Митидзанэ)

421 Песня к тому же случаю

Мне бы должно и впрямь

разорвать на полоски для нуса[213]

платья ветхий рукав —

только знаю, вернут их боги,

предпочтя багряные листья…

(Сосэй)


Свиток X
Названия



422 Соловей[214]

Сам сюда прилетел,

к цветам, увлажненным росою, —

отчего же тогда

так печальны его напевы:

Или перья в росе намокли?..

(Фудзивара-но Тосиюки)

423 Кукушка

Может быть, оттого,

что ждали ее слишком долго,

так волнует сердца

эта песня кукушки горной,

возвещая начало лета…

(Фудзивара-но Тосиюки)

424 Цикады

Как цикады, журчат

у берега волны прибоя.

Брызги передо мной

рассыпаются жемчугами.

В рукава их собрать — растают…

(Аривара-но Сигэхару)


425 Ответ

Разве можно собрать

в рукава драгоценные перлы

тех рассыпанных брызг?

Что ж, коль так, назови их «жемчуг»,

собери — а я полюбуюсь!..

(Мибу-но Тадаминэ)

426 Слива

Навевают печаль

цветы распустившейся сливы,

что должны облететь, —

но струится благоуханье,

разливая в сердце отраду…

(Неизвестный автор)

427 Вишня с розовыми цветами

Я ныряю в волну,

но жемчуг, увы, недоступен.

Стоит ветру подуть —

и жемчужин розовых россыпь

то всплывет, то уйдет в глубины…

(Ки-но Цураюки)

428 Цветы китайской сливы

Наслаждаться весной

нам, должно быть, недолго осталось —

и при виде цветов,

что роняет сегодня слива,

соловей исходит тоскою…

(Ки-но Цураюки)

429 Цветы китайского абрикоса

Повстречал я тебя

под сенью цветов абрикоса —

и с той самой поры

все сильней любовь в моем сердце,

все печальней мысль о разлуке…

(Киёхара-но Фукаябу)

430 Дикие мандарины

От вершины горы,

где ныне цветут мандарины,

тучка вдаль унеслась

и блуждает одна по небу —

так и я живу в этом мире…

(Оно-но Сигэкагэ)

431 Вечнозеленые деревья

И в былые года,

верно, так же сюда приходили

посмотреть водопад,

что жемчужную пену вздымает

в славном Ёсино, в зелени вечной…

(Ки-но Томонори)

432 Горная хурма

Вот и осень пришла —

теперь по ночам за оградой

на холодном ветру

будет петь тоскливо кузнечик,

на ветвях хурмы примостившись…

(Неизвестный автор)

433 Мальва и багряник

Сколь жесток он со мной,

тот, кто в мору цветения мальвы

приходил что ни день,

а с тех пор, как зацвел багряник,

только изредка и заглянет!..

(Неизвестный автор)

434 Мальва и багряник

Опасаясь молвы,

тот дом, где багряник и мальва

расцветают в саду,

слишком редко я навещаю —

не сочтут ли меня бездушным?..

(Неизвестный автор)

435 Горечавка

Ах, не знает она,

что, когда отцветет горечавка,

опадут лепестки

и в земле без следа истлеют —

беззаботно бабочка вьется…

(Хэндзё)

436 Розы

Нынче утром в саду

впервые увидел я розу,

этот дивный цветок,

чью окраску назвать пристало

воплощеньем непостоянства…

(Ки-но Цураюки)

437 «Девицы-цветы» (патриния)

О «девицы-цветы»!

Паук свои нити раскинул

по листкам, лепесткам —

будто хочет росные капли

все вплести в одну паутину…

(Ки-но Томонори)

438 «Девицы-цветы» (патриния)

По рассветной росе

я вами пришел любоваться,

о «девицы-цветы», —

все тропинки в горах и долах

мне теперь хорошо знакомы…

(Ки-но Томонори)

439 Сложил на поэтическом состязании, посвященном цветам патринии, в Судзаку-ин[215]

Вот с горы Огура

над лугами цветущих патриний

зов оленя летит —

сколько осеней клич печальный

оглашает в ночи округу?..

(Ки-но Цураюки)

440 Колокольчики

Скоро осень — поля

колокольчиками запестрели,

и уже по утрам

под холодной светлой росою

изменяет трава окраску…

(Ки-но Томонори)

441 Астры

Я отправился в путь,

чтобы астрами полюбоваться

там, в родимом краю, —

но увы, уж нет аромата,

и цветы увядают, блекнут…

(Неизвестный автор)

442 Горечавка

Дерзких птиц прогоню,

что в саду так беспечно резвятся

и тревожат цветы! —

Разве нет в полях горечавки,

что сюда они прилетели?..

(Ки-но Томонори)

443 Мискант

О цветущий мискант!

Как поверить, что он существует,

этот призрачный мир,

скорлупе цикады подобный?

Для меня вся жизнь — наважденье…

(Неизвестный автор)

444 Вьюнок

На глазах у меня

окраска вьюнка потемнела —

под прозрачной росой

переходит пурпурный отсвет

в синеватый, густо-лиловый…

(Ятабэ-но Надзанэ)

445 Государыня Нидзё[216] в ту пору, когда еще была Госпожой Опочивальни, повелела Ясухидэ сложить песню о вырезанных из дерева цветах мэдо

Нет деревьев вокруг,

но чудом цветы распустились,

услаждая наш взор, —

о, когда бы еще созрели

и плоды тех древних деревьев!..

(Фунъя-но Ясухидэ)

446 Папоротник

В этом горном краю,

где ветры студеные веют,

не успев расцвести

и порадовать всех ароматом,

рано папоротник увядает…

(Ки-но Тосисада)

447 Цветы ямаси

Клич кукушки звучит

в горах над цветами ямаси,

но не видно ее —

может быть, растворилась птица

в облаках, над кручей нависших?..

(Тайра-но Ацуюки)

448 Карахаги

Карахаги в цвету.

Скорлупки цикад на деревьях —

тленна смертная плоть.

О, как жаль, что людям неведом

путь души в скитаньях загробных!..

(Неизвестный автор)

449 Водоросли каванагуса

В сновиденьях ночных

я не нахожу утешенья —

ах, когда б наяву

мог я хоть недолгою встречей

утолить ненасытное сердце!..

(Киёхара-но Фукаябу)

450 Свисающий мох

Расцветают цветы,

чтобы вскоре поблекнуть, увянуть, —

над свисающим мхом

лепестки от розы прохладной

по ночам меняют окраску…

(Такамуко-но Тосихару)

451 Бамбук нигатакэ

Плач осенних цикад

печально звучит над полями —

эта бренная жизнь,

словно капля росы рассветной,

на дрожащем листке бамбука…

(Аривара-но Сигэхару)

452 Грибы каватакэ

Ветер с горных вершин,

ты в сумраке ночи осенней

посильнее подуй —

вороти луну, что уходит

на другую сторону неба!..

(Принц Кагэнори)

453 Папоротник-вараби

И огня не видать,

и дым ниоткуда не валит —

кто же это назвал

мирный папоротник-вараби

по созвучью «огнем в соломе»?..

(Синсэй)

454 Бамбук, сосна, мушмула и листья банана

Много дней я провел

в ожидании радостной встречи

и надеюсь теперь

показать наконец-то милой,

как безмерно сердце ликует…

(Ки-но Мэното)

455 Груша, ююба и грецкий орех

Больше, право, невмочь

скорбеть о превратностях жизни,

проклиная судьбу, —

видел я страданья и беды,

но отринуть плоть не желаю!..

(Фудзивара-но Хёэ)

456 Сложено в первый день весны в местности под названием Каракото[217] (Китайская цитра)

Шум бушующих волн

доносится нынче с рассвета,

будто новый напев

многострунной китайской цитры,

о весне окрест возвещая…

(Абэ-но Киёюки)

457 Мыс Икага

Весла в бурных волнах

окутаны хлопьями пены —

как меж них различить

те цветы, что с мыса Икага

наметает в бухту весною?..

(Неизвестный автор)

458 Мыс Кара[218]

Да когда ж он успел

от берега так отдалиться,

незаметно уплыть,

на воде следа не оставив, —

мыс Кара на озере Бива?..

(Абэ-но Цунэми)

459 Мыс Кара

Волны, словно цветы,

что у мыса Кара распустились,

тихо плещут о брег —

не сама ли весна над водою

пронеслась, обернувшись ветром?..

(Исэ)

460 Река Камия

Над рекой Камия[219]

все кружатся белые хлопья.

Вот и в зеркале снег —

незаметно годы промчались,

голова моя побелела…

(Ки-но Цураюки)


461 Река Ёдо[220]

Я приют отыскал

на горной обрывистой круче

подле Ёдо-реки —

облака повсюду клубятся,

никогда не выглянет солнце…

(Ки-но Цураюки)

462 Катано[221]

Как застойной воде

в заросшем болоте в Катано

не излиться вовек —

так излить тоску не придется

моему печальному сердцу…

(Мибу-но Тадаминэ)

463 Дворец Кацура[222]

Вот и осень пришла,

но по-прежнему лунный багряник

не приносит плодов —

лепестками в ночи мерцают,

опадая на землю, блики…

(Минамото-но Ходокосу)

464 [Благовония]

С дальних гор налетев,

ненасытный бесчинствует ветер,

осыпает цветы —

мне и вчуже горько подумать

о судьбе лепестков опавших…

(Неизвестный автор)

465 Раскрашивание бумаги

Словно тушь на воде,

клубится весенняя дымка —

и, не зная пути,

никогда не смогли бы гуси

до родных гнездовий добраться…

(Аривара-но Сигэхару)

466 Пламя

Слезы льются рекой —

невидимы взору истоки.

Но иссякнут они,

если в сердце пылает пламя,

и тогда откроется русло…

(Мияко-но Ёсика)

467 Рисовые лепешки в листе бамбука[223]

Хоть и поздно взошли,

но в поле ростки не погибнут,

вняв моленьям моим, —

и, когда поспеют колосья,

будут праздничные лепешки…

(Оэ-но Тисато)

468 Сёхо велено было сложить песню на тему о весне, обыграв смысл слова «нагамэ» («долгий дождь» и «созерцание»)

Долго-долго брожу

и смотрю, оторваться не в силах,

как с дерев лепестки

опадают дождем, улетают —

вслед за ними сердце стремится…

(Сёхо)


Свитки ХI-ХV
Песни любви




469 Без названия

В пору пятой луны

над ирисами раздается

песнь кукушки лесной —

от любви ли, от той ли песни

я утратила разуменье…

(Неизвестный автор)

470 Без названия

Только голос во мгле…

Как роса на цветке хризантемы,

ты растаешь к утру —

так и я исчезну навеки,

не снеся страданий разлуки!..

(Сосэй)

471 Без названия

Полнит сердце любовь

и, думами овладевая,

их стремительно мчит —

словно в Ёсино[224] воды речные,

что сбегают с гор меж утесов…

(Ки-но Цураюки)


472 Без названия

Вдаль стремится корабль,

что волну за волной рассекает,

не оставив следа, —

как и мне, ему остается

положиться на милость ветра…

(Фудзивара-но Катион)

473 Без названия

Ветер вести о ней

со склонов Отова[225] приносит —

но, не трогаясь в путь,

провожу я бесцельно годы близ

Заставы Встреч, Оосака…

(Аривара-но Мотоката)

474 Без названия

Как на отмель спешат

белопенные волны прибоя,

чтоб отхлынуть опять, —

так мои заветные думы

вновь и вновь уносятся к милой…

(Аривара-но Мотоката)

475 Без названия

Что ж, бывает и так —

в этом мире, столь зыбком и бренном,

полюбить мне дано

ту, которой вовек не увижу,

о которой лишь ветер шепчет…

(Ки-но Цураюки)

476 В день состязаний по стрельбе из лука[226] в манеже государевой стражи Правого крыла Нарихира заметил за занавеской кареты, что стояла напротив, неясный лик дамы и, сложив песню, отослал ей

Разглядеть не могу,

хоть не вовсе сокрыты от взора

милой дамы черты,

что пленили бедное сердце, —

этот день проведу в томленье…

(Аривара-но Нарихира)

477 Ответ[227]

Для чего же гадать,

знакома я иль незнакома?

Пусть подскажет любовь —

разгораясь пламенем в сердце,

пусть ко мне озарит дорогу!..

(Неизвестный автор)

478 Повстречав некую даму на празднике Касуга,[228] Тадаминэ осведомился, где она живет, и позже, сложив эту песню, послал ей

Краткой встреча была.

Едва распознал я твой образ —

словно листик травы,

что пробился вдруг из-под снега

в Касуге, на лугу священном…

(Мибу-но Тадаминэ)


479 Увидев в роще даму, срывающую соцветья вишни, сложил эту песню и позже отослал ей

Смутно видится мне

твой облик прелестный сквозь дымку,

что сокрыла цветы

вешних вишен по склонам горным, —

но любовь уж волнует сердце…

(Ки-но Цураюки)

480 Без названия

Стать посланцем любви

заветная дума не в силах —

но безвестным путем

увлекла она мое сердце,

прямо к милой его примчала…

(Аривара-но Мотоката)

481 Без названия

С того самого дня,

как впервые услышал твой голос,

что звучит для меня

словно клич гусей перелетных,[229]

в небеса стремлюсь я душою…

(Осикоти-но Мицунэ)

482 Без названия

Далеко до тебя,

как до неба, где тучи клубятся, —

и рокочущий гром

вновь доносит напоминанье

о любви, что сильней разлуки…

(Ки-но Цураюки)

483 Без названия

Если нам не дано

сплестись воедино, как нитям

в ожерелье любви, —

чем же мне удержать в разлуке

жемчуга души безутешной?..

(Неизвестный автор)

484 Без названия

На вечерней заре

я в сумрак вперяюсь печально,

в даль бескрайних небес —

вслед за тучами, ввысь взмывая,

устремляются думы к милой…

(Неизвестный автор)

485 Без названия

Как же милой узнать

о том, что томлюсь я любовью,

что в смятенье душа,

словно травы зимнего луга, —

коли некому ей поведать?!

(Неизвестный автор)

486 Без названия

Отчего лишь о нем,

о бесчувственном, я вспоминаю,

все забыть не могу?

Просыпаюсь — о нем тоскую,

засыпаю — к нему лечу я…

(Неизвестный автор)


487 Без названия

Не проходит и дня,

чтобы не было связано сердце

бечевою любви —

как рукав у парадного платья

у жреца в святилище Камо…[230]

(Неизвестный автор)

488 Без названия

Ширь бескрайних небес

затуманил клубящийся полог

тяжких вздохов моих —

и о чем бы я ни подумал,

вспоминаю снова о милой…

(Неизвестный автор)

489 Без названия

Да, случаются дни,

когда в бухте Таго,[231] в Суруга,

утихает волна, —

но такого дня не бывает,

чтоб утихла страсть в моем сердце.

(Неизвестный автор)

490 Без названия

С небосвода луна

печальным и зыбким сияньем

заливает холмы,

иглы вечнозеленых сосен,

что сродни любви в моем сердце…

(Неизвестный автор)


491 Без названия

Словно горный поток,

что мчится под сенью деревьев,

низвергается с круч,

никаких преград не страшится

сердце, что объято любовью…

(Неизвестный автор)

492 Без названия

Пусть погибну любя!

Не внемлет смятенное сердце

гулу грозных стремнин —

водам Ёсино, что в долину

пробиваются меж утесов…

(Неизвестный автор)

493 Без названия

Даже в бурной реке

встречается тихая заводь —

отчего же любви

не дано глубоких затонов

и покойного мелководья?..

(Неизвестный автор)

494 Без названия

Мчится горный поток,

с высот низвергаясь в долину,

меж утесов и скал —

так и я, подхвачен потоком,

не страшусь от любви погибнуть!..

(Неизвестный автор)

495 Без названия

На горе Токива

азалии алой соцветья

распустились меж скал —

оттого, что храню ее в тайне,

все пышней любовь расцветает…

(Неизвестный автор)

496 Без названия[232]

О, как тяжко любить!

Ведь милая даже не знает

о печали моей —

но, зардевшись цветком шафрана,

я невольно сердце открою…

(Неизвестный автор)

497 Без названия

Верно, чувствам моим

придется остаться цветами

на осеннем лугу,

что поникли в тени мисканта, —

я о встрече мечтать не смею…

(Неизвестный автор)

498 Без названия

Там, на сливе в саду,

поет соловей безутешно

песню горькой любви.

Вместе с ним хочу я заплакать —

ведь и я от любви страдаю!..

(Неизвестный автор)


499 Без названия

О кукушка, ответь!

Должно быть, и ты не случайно

кличешь ночью в горах? —

Как и я, объята любовью,

до рассвета заснуть не можешь…

(Неизвестный автор)

500 Без названия

Сколько может любовь

в сердце тлеть, недоступная взорам,

словно угли в золе

той жаровни, что летом ставят

отгонять комаров докучных!..

(Неизвестный автор)

501 Без названия

Я зарекся любить

и в потоке свершил омовенье,

клятву тем закрепив, —

но, увы, моленьям не внемля,

мой зарок отринули боги…

(Неизвестный автор)

502 Без названия

Если бы слова «печаль»

мы не ведали в суетном мире,

чем бы смог я тогда

охватить, связать воедино

сонмы дум, любовью сметенных?!

(Неизвестный автор)


503 Без названия

Я не в силах терпеть,

влача непомерную муку

безответной любви, —

как ни тщусь сокрыть свои чувства,

по лицу легко догадаться…

(Неизвестный автор)

504 Без названия

О страданьях моих

едва ли проведает милый —

эти тайны любви

пусть достанутся одному лишь

безответному изголовью…

(Неизвестный автор)

505 Без названия

Скрыты чувства мои,

неприметней травы низкорослой

на равнине Сино,[233]

как о них проведает милый,

коль никто ему не подскажет?..

(Неизвестный автор)

506 Без названия

Прежде я и не знал,

что значит любить безответно, —

словно прутья в плетне,

мы живем по соседству с милой,

но никак не добьюсь свиданья…

(Неизвестный автор)

507 Без названия

Я в разлуке томлюсь,

напрасно о встрече мечтая, —

уж устала рука

распускать впустую ночами

поясок исподнего платья…

(Неизвестный автор)

508 Без названия

Не кори же меня

за то, что в томленье любовном,

как ладья по волнам,

я плыву все дальше и дальше,

повинуясь прихоти ветра!..

(Неизвестный автор)

509 Без названия

Сердце в море любви,

волнуясь, не знает покоя —

словно тот поплавок

на сетях, что рыбак забросил

в волны у побережья Исэ…[234]

(Неизвестный автор)

510 Без названия

В тяжких муках любви

я словно в трудах непосильных

одинокий рыбак,

сеть забросивший в бухте Исэ,

выбирающий тяжкий невод…

(Неизвестный автор)


511 Без названия

О, зачем я искал

истоки реки этой бурной

нескончаемых слез? —

Ведь истоки в моем же сердце,

что объято нынче любовью…

(Неизвестный автор)

512 Без названия

Если семечко есть,

то вырастет и на утесе

вековая сосна —

разве нет надежды на встречу,

коль живу я одной любовью?!

(Неизвестный автор)

513 Без названия

Как туман над рекой,

что клубится с утра, исчезая

там, в небесной дали, —

и мои любовные грезы

прочь летят от дольнего мира…

(Неизвестный автор)

514 Без названия

Ни на миг не могу

забыть о любимой в разлуке —

со смятенной душой,

как журавль в тростнике прибрежном,

безответно, горько взываю…

(Неизвестный автор)


515 Без названия

В опустившейся мгле

я пояс китайского платья

поплотней завяжу —

вновь, объято жаром любовным,

устремилось к милому сердце…

(Неизвестный автор)

516 Без названия

Ночь за ночью не сплю —

все прилаживаю изголовье,

чтоб еще хоть разок

в сладком сне, как прежде, увидеть

нас с тобою вместе на ложе…

(Неизвестный автор)

517 Без названия

Если б только я мог

заплатить за свидание жизнью,

чтоб увидеть тебя!

Будет смерть легка и отрадна,

став залогом желанной встречи…

(Неизвестный автор)

518 Без названия

О, как слаб человек,

как быстро готов покориться

властной силе любви!

Что ж, и мне придется, быть может,

жизнь отдать за влеченье сердца…

(Неизвестный автор)

519 Без названия[235]

О, как тяжко любить

и от взоров досужих таиться!

Уж не знаю, кому

мне поведать свои сомнения,

рассказать заветные думы…

(Неизвестный автор)

520 Без названия

Ах, скорей бы, скорей

оказаться мне в мире загробном,

чтоб не видеть ее!

Пусть жестокая остается

в безвозвратно канувшей жизни…

(Неизвестный автор)

521 Без названия

Безответна любовь

к безжалостной, жестокосердной —

на стенанья мои

откликается только эхо,

рассыпаясь по склонам горным…

(Неизвестный автор)

522 Без названия[236]

Безответно любить

ту, которой и вовсе нет дела

до страданий твоих, —

все равно, что на водной глади

выводить без устали числа…

Неизвестный автор)


523 Без названия

Может быть, оттого,

что сердце, любовью объято,

устремляется вдаль,

недоступны ему страданья

бренной плоти в земной юдоли…

(Неизвестный автор)

524 Без названия

Вдаль уносят меня

любовные сладкие грезы —

но, блуждая в ночи

по тропе мечтаний бесплотных,

не могу я встретиться с милой…

(Неизвестный автор)

525 Без названия

В сладких грезах любви

весь день я молил о свиданье,

но напрасны мечты —

и опять часы до рассвета

в одиночестве коротаю…

(Неизвестный автор)

526 Без названия

Будто хочет сказать:

«Умри же в мученьях любовных!»

Мне всю ночь до зари

ни на миг не дает покоя,

в сновиденьях является милый…

(Неизвестный автор)


527 Без названия

Все текут и текут,

орошая в ночи изголовье,

льются слезы рекой —

даже снов отрадных о милом

не дано мне больше увидеть…

(Неизвестный автор)

528 Без названия

От мучений любви

давно уже в тень обратилась

моя бренная плоть —

но увы, и тени бесплотной

не дано идти вслед за милым…

(Неизвестный автор)

529 Без названия

Если бренная плоть —

не факел на лодке рыбачьей —

отчего же тогда

я горю в огне, догораю

над рекою слез безутешных?!

(Неизвестный автор)

530 Без названия

Тяжки муки любви!

От факелов с лодок рыбачьих

глубоко под водой

колыхается отраженье —

я сгораю в пламени страсти!..

(Неизвестный автор)


531 Без названия

На моих рукавах

нынче водоросли морские,

право, впору сажать —

сколько слез пролила я в разлуке,

о свиданье с милым мечтая!..

(Неизвестный автор)

532 Без названия

Близ родных берегов

колышутся травы морские

меж бушующих волн —

так и мне в смятении страсти

суждено по жизни влачиться…

(Неизвестный автор)

533 Без названия

О страданьях моих

не больше известно любимой,

чем случайной волне,

омывающей берег бухты,

где резвятся в зарослях утки…

(Неизвестный автор)

534 Без названия

Скрыт от взоров людских,

в груди моей вечно пылает

негасимый огонь —

словно в недрах вулкана Фудзи,

что прославил землю Суруга…

(Неизвестный автор)


535 Без названия

Если б знала она

о чувствах моих — сокровенных,

как лощина в горах,

где не слышно голоса птицы,

распевающей на приволье!..

(Неизвестный автор)

536 Без названия

Как похож на меня

петух, что в убранстве нарядном,[237]

восславляя любовь,

у Заставы Встреч — Оосака

запевает вновь свою песню!..

(Неизвестный автор)

537 Без названия

Вешних вод не сдержать

у Заставы Встреч — Оосака

меж утесов и скал —

только я заветные думы

никому поведать не смею…

(Неизвестный автор)

538 Без названия

Будто водоросли

сокрыли морские глубины

от докучных очей —

никому не проникнуть взором

в сокровенные тайны сердца…

(Неизвестный автор)


539 Без названия

Тяжкой думой объят,

напрасно я к милой взываю —

нет в округе горы,

что на мой призыв одинокий

не откликнется скорбным эхом…

(Неизвестный автор)

540 Без названия

О, когда бы хоть раз

нам вдруг поменяться сердцами,

ты смогла бы понять,

как томится бедное сердце

от невзгод любви безответной!..

(Неизвестный автор)

541 Без названия

Тяжки муки любви

и невыносима разлука —

два шнурка в узелок

завяжу, как будто тем самым

воедино свяжу два сердца…

(Неизвестный автор)

542 Без названия

Словно лед по весне,

что в сиянии солнца растает, —

под лучами любви

пусть растопится и смягчится

неприступное твое сердце!..

(Неизвестный автор)

543 Без названия

Я с рассветной зари

рыдаю, подобно цикаде,

целый день напролет,

а едва лишь ночь наступает,

светлячком горю, не сгорая…

(Неизвестный автор)

544 Без названия

Так летит мошкара

летней ночью на верную гибель —

в помраченье любви

предаюсь я заветной думе

и в огне мотыльком сгораю…

(Неизвестный автор)

545 Без названия

В опустившейся мгле

рукава мои долу свисают,

напитавшись сполна

и росой вечеров осенних,

и слезами горькой разлуки…

(Неизвестный автор)

546 Без названия[238]

От мучений любви

ни на миг я не знаю покоя,

но всего тяжелей

в пору осени в час вечерний

вспоминать с тоскою о милой…

(Неизвестный автор)


547 Без названия

Нет, не схожа она

с колосками на поле осеннем,

что прохожим видны, —

но ужель хоть на миг забуду

о любви, что в сердце таится?!

(Неизвестный автор)

548 Без названия

Ах, ужель хоть на миг,

короткий, как вспышка зарницы

средь осенних полей,

озарившая каждый колос,

позабыть я смогу о милом?!

(Неизвестный автор)

549 Без названия

Что за радость скрывать,

вечно в тайне держать свое чувство?

Отчего бы любовь

не явить завистливым взорам,

как цветущий колос мисканта?!

(Неизвестный автор)

550 Без названия

Как под снегом зимой

сгибаются ветви деревьев —

так и бремя любви

придавило меня, согнуло,

тяжкой мукой сдавило сердце…

(Неизвестный автор)


551 Без названия[239]

Снег, что в дальних горах

укрывает с корнями осоку,

верно, стает к весне —

так и жизнь моя расточится,

от тоски любовной растает…

(Неизвестный автор)

552 Без названия

В помраченье любви

сквозь сон мне привиделся милый —

если б знать я могла,

что пришел он лишь в сновиденье,

никогда бы не просыпалась!..

(Оно-но Комати)

553 Без названия

С той поры, как во сне

я образ увидела милый,

мне осталось одно —

уповать в любви безнадежной

на ночные сладкие грезы…

(Оно-но Комати)

554 Без названия[240]

Я не в силах уснуть,

томленьем любовным объята, —

ожидая его,

надеваю ночное платье

наизнанку, кверху исподом…

(Оно-но Комати)

555 Без названия

Веет холодом вихрь

в осенние долгие ночи,

но напрасно молю

уделить мне тепла частицу —

чуждо жалости сердце милой…

(Сосэй)

556 Киёюки сложил эту песню на тему проповеди преподобного Синсэя, что была прочитана на поминальной службе в храме Симоцу-Идзумо,[241] и послал Оно-но Комати

Их бы в складках одежд

унести, словно жемчуг бесценный, —

но, увы, не вернуть

этих слез, на рукав упавших,

горьких слез, пролитых в разлуке…

(Абэ-но Киёюки)

557 Ответ

Много ль проку в слезах,

что бисерной россыпью капель

увлажняют рукав?

Льются слезы мои потоком,

на пути сметая преграды!..

(Оно-но Комати)


Песни [558–572], сложенные на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

558

Я в томленье любви

один засыпаю на ложе —

о, когда бы тропа,

что ведет в сновиденьях к милой,

наконец обернулась явью!..

(Фудзивара-но Тосиюки)

559

Хоть однажды, во тьме

от взоров нескромных сокрыта,

навести мой приют, —

как приходит волна в Суминоэ[242]

к берегам сквозь грезы ночные…

(Фудзивара-но Тосиюки)

560

Как похожа любовь

на траву, что, от взоров сокрыта,

зеленеет в горах!

Все пышней трава, все прекрасней,

но никто не знает об этом…

(Оно-но Ёсики)

561

Безрассудна любовь,

обреченная вскоре угаснуть, —

так ночною порой

праздно вьются летние мошки,

век которых уже отмерен…

(Ки-но Томонори)

562

Огоньки светляков

мерцают сквозь сумрак вечерний —

много ярче огонь,

что пылает в любящем сердце,

но безжалостная не видит!..

(Ки-но Томонори)

563

Одинок мой приют,

холодны рукава в изголовье —

словно иней ночной,

что ложится в зимнюю пору

на густую листву бамбука…

(Ки-но Томонори)

564[243]

Словно льдинок узор,

что легли на цветок хризантемы

в моем тихом саду,

я в своем безответном томленье

изойду, исчезну навеки…

(Ки-но Томонори)

565

Будто травы в реке,

что сокрыты от взоров потоком

на стремнине речной, —

так любовь в моем сердце надежно

от досужих сплетен укрыта!..

(Ки-но Томонори)

566

Как во мраке ночном

белый снег обращается в капли,

лишь коснувшись земли, —

я в любовной тоске изнываю,

таю в горькой своей печали…

(Мибу-но Тадаминэ)

567

От любовной тоски

льются слезы на ложе ручьями,

увлажняя рукав, —

увлекли меня бурные воды,

обессилевшую песчинку…

(Фудзивара-но Окикадзэ)

568

Вот и близок конец,

тщится дух мой с телом расстаться,

но его ты вернешь,

если только шепнешь милосердно,

что увидимся мы на мгновенье…

(Фудзивара-но Окикадзэ)

569

От любовной тоски

хотел я найти избавленье,

но напрасно — увы,

даже то, что зовем мы снами,

порождает новые муки…

(Фудзивара-но Окикадзэ)

570

Наяву ли, во сне,

днем и ночью, рассудку не внемля,

я тоскую о нем —

ах, куда подевать мне сердце,

чтоб забыть о милом навеки?!

(Неизвестный автор)

571

О, когда бы душа

могла воспарить и умчаться

от мучений любви!

Но боюсь, пойдут кривотолки

об оставшейся бренной плоти…

(Неизвестный автор)


572

Слезы пылкой любви,

что в сердце горит негасимо,

я не в силах сдержать —

увлажненное, пламенеет

на груди китайское платье…

(Ки-но Цураюки)

573

Незаметно течет

жизнь моя — и текут бесконечно,

льются слезы любви.

Этой пенистой горной речке

не дано замерзнуть зимою…

(Ки-но Цураюки)

574 Без названия

Капли слезной росы

проникли в мои сновиденья,

увлажнив рукава

тех, кто странствует до рассвета

по дорогам грез полуночных…

(Ки-но Цураюки)

575 Без названия

Мимолетен был сон,

в котором мы виделись с милой,

и рассеялся вмиг —

как безрадостно и тоскливо

одному поутру на ложе!..

(Сосэй)

576 Без названия

Если б слезы мои

лились не от муки любовной,

разве стала бы я

выжимать рукава украдкой,

в стороне от нескромных взоров?

(Фудзивара-но Тадафуса)

577 Без названия

Хоть и влажен рукав

от слез, что минувшую ночью

пролила я во сне, —

если спросят люди, отвечу:

«Под дождем весенним он вымок»…

(Оэ-но Тисато)

578 Без названия

О кукушка в горах!

Как и я, от тоски безысходной

до рассветной зари

ты рыдаешь безлунной ночью,

хоть пора твоя не приспела…

(Фудзивара-но Тосиюки)

579 Без названия

В пору пятой луны

в горах распевает кукушка —

с самых верхних ветвей

к небесам, как и я, возносит

безответной любви рыданья…

(Ки-но Цураюки)

580 Без названия

Тяжко бремя любви!

Беспросветной завесой тумана,

что нисходит с небес,

застилая осенью горы,

нависает она над сердцем…

(Осикоти-но Мицунэ)

581 Без названия

Мне бы в голос рыдать,

подобно осенней цикаде, —

я же молча терплю,

только слезы не иссякают,

по щекам струятся ручьями…

(Киёхара-но Фукаябу)

582 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Там, в осенних горах,

напрасно к подруге взывает

одинокий олень —

но печальную песню ночи

заглушают мои стенанья…

(Неизвестный автор)

583 Без названия

На осенних лугах

смешались цветы полевые

с буйной зеленью трав —

ни числа им нет, ни названья,

как моим безрадостным думам…

(Ки-но Цураюки)

584 Без названия

Одиноко сижу —

никто не услышит печали,

о любви прошептав,

как по осени шепчут листья

и колосья в рисовом поле…

(Осикоти-но Мицунэ)

585 Без названия

Вспоминаю тебя —

и сердце, что гусь перелетный,

устремляется ввысь,

воспаряет с печальным кличем

к небесам, под самые тучи…

(Киёхара-но Фукаябу)

586 Без названия

Цитры жалобный звон,

что доносится с ветром осенним,

в сердце вновь пробудил

безнадежные упованья

и томленье любви бесплодной…

(Мибу-но Тадаминэ)

587 Без названия

В пору летних дождей

на отмелях в заводи Ёдо,[244]

где срезали траву,

с каждым днем вода прибывает —

так растет любовь в моем сердце…

(Ки-но Цураюки)

588 Послание возлюбленной, ожидающей в краю Ямато

Ах, доколе я сам

в дальнем Ёсино[245] не побываю,

вешней вишни цветы

будут мне все так же знакомы

лишь со слов, по рассказам милой…

(Ки-но Цураюки)

589 Цураюки сложил эту песню и отправил послание в третью луну, узнав, что другой навещает его знакомую и шлет ей любовные записки

Право, сердце мое,

что тебе я доверил однажды,

не роса на цветах —

навевают порывы ветра

о былом печальные думы…

(Ки-но Цураюки)

590 Без названия

Вешней вишни цветы

устлали всю гору Курабу —

но и тем лепесткам

никогда числом не сравниться

с сонмом скорбных моих раздумий…

(Саканоэ-но Корэнори)

591 Без названия

Схоже сердце мое

с глубокою зимней рекою —

сверху корочка льда,

а под нею, не замерзая,

бесконечно любовь струится…

(Мунэока-но Оёри)

592 Без названия

Словно водоросли,

что, отдавшись на волю потока,

не пускают корней

и не знают, где зацепиться, —

я в любви плыву но теченью…

(Мибу-но Тадаминэ)

593 Без названия

Что ни ночь я ложусь,

расправив, развесив одежды,

и всегда об одном

перед сном и во сне мечтаю —

о грядущей встрече с тобою…

(Ки-но Томонори)

594 Без названия

Словно странник в ночи

на кручах Саянонака[246]

на пути на Восток —

я с дороги проторенной сбился,

безрассудной любви предавшись…

(Ки-но Томонори)


595 Без названия

Море пролитых слез

затопило мое изголовье,

но, как в этих волнах

не родятся травы морские,

так и мне тебя не дождаться…

(Ки-но Томонори)

596 Без названия

По прошествии лет

не гаснет огонь в моем сердце,

не слабеет любовь —

покрывает ночами иней

рукава, что от слез промокли…

(Ки-но Томонори)

597 Без названия

Путь любви не сравнить

с незнакомой тропинкою горной —

но в смятении чувств

незаметно сбилось с дороги

и блуждает бедное сердце…

(Ки-но Цураюки)

598 Без названия

Не от краски, увы,

проступает так густо багрянец

на моих рукавах —

от горючих слез потемнела,

залоснилась парча на платье…

(Ки-но Цураюки)


599 Без названия

По прошествии лет

капли слез, что кропили, казалось,

жемчугами рукав,

изменили цвет — потемнели,

пропитались густым багрянцем…

(Ки-но Цураюки)

600 Без названия

Что сказать мне о них,

летних мошках, летящих на пламя,

если сердце мое,

безнадежной любви предавшись,

точно так же в огне сгорает!..

(Осикоти-но Мицунэ)

601 Без названия

Стоит ветру подуть,

и облачко с горной вершины

устремляется вдаль

без раздумья, без сожаленья —

как твое жестокое сердце…

(Мибу-но Тадаминэ)

602 Без названия

Если б только я мог

стать лунным сияньем бесплотным!

Уж, наверно, тогда

бессердечная только мною

любовалась бы ночь за ночью…

(Мибу-но Тадаминэ)

603 Без названия[247]

Если б в муках любви

покинул я мир этот бренный,

то кого бы тогда —

хоть конца никто не минует —

обвиняли в моей кончине?!

(Киёхара-но Фукаябу)

604 Без названия

Словно почки весной

на стволах тростника набухают

в бухте Нанива,[248] в Цу, —

наполняет любовь мое сердце,

только как поведаю милой?..

(Ки-но Цураюки)

605 Без названия

Сколько минуло лун,

а верного лука и ныне

в руки все не возьму —

но ночам о милой тоскую,

не могу заснуть до рассвета…

(Ки-но Цураюки)

606 Без названия

Ах, неведомо ей,

какою жестокою мукой

обернулась любовь —

и никто на свете не знает

о моих стенаньях и вздохах…

(Ки-но Цураюки)


607 Без названия[249]

Я словами любви

твой слух осквернить не посмею —

но любовь в глубине,

как подземный поток, клокочет,

омывая волнами сердце…

(Ки-но Цураюки)

608 Без названия

В помраченье любви

забылся я сном беспокойным —

но и в грезах ночных

мне явило вещее сердце

тот же самый знакомый образ…

(Осикоти-но Мицунэ)

609 Без названия

Право, горше порой,

чем с жизнью расстаться навеки, —

пробудиться в ночи

и проститься с образом милым,

не узнав конца сновиденья…

(Осикоти-но Мицунэ)

610 Без названия

Как натянутый лук,

дрожит от любви мое сердце

и томится в тоске —

но, увы, ночною порою

не дано мне свидеться с милой…

(Харумити-но Цураки)


611 Без названия

Сам не знаю, куда

в любви мое сердце стремится,

но пока об одном

днем и ночью тщетно мечтаю —

о недолгом свиданье с милой…

(Осикоти-но Мицунэ)

612 Без названия

Только мне суждено

безысходной тоскою томиться!

И звезда Волопас[250]

что ни год встречается с милой —

только мне не дано свиданья…

(Осикоти-но Мицунэ)

613 Без названия

Смерть хотел я призвать,

устав от страданий сердечных, —

не твои ли слова,

обещанья желанной встречи

стали жизни моей порукой?!

(Киёхара-но Фукаябу)

614 Без названия

Год за годом идет,

а мы не становимся ближе,

но посулам твоим

продолжаю я свято верить —

так в любви постоянно сердце…

(Осикоти-но Мицунэ)

615 Без названия

Эту бренную жизнь,

что росой на ветру испарится,

не оставив следа,

я бы отдал всю без остатка

за одно лишь свиданье с милой!..

(Ки-но Томонори)

616 Песня, сложенная в пору весенних дождей в начале третьей луны и посланная даме, с которой тайно встречался[251]

То ли явь, то ли сон —

коротаю весенние ночи

под завесою грез,

от зари до зари вечерней

бесконечный дождь созерцая…

(Аривара-но Нарихира)

617 Песня, посланная даме, ожидающей в усадьбе Нарихиры[252]

Слезы льются рекой,

обильней, чем вешние ливни, —

но напрасно, увы!

Хоть насквозь рукава промокли,

не дано нам встречи желанной…

(Фудзивара-но Тосиюки)

618 Ответ, посланный от имени той дамы

Намочить рукава

недолго и на мелководье —

я поверить смогу,

лишь узнав, что рекою слезной

унесло тебя, закружило…

(Аривара-но Нарихира)

619 Без названия

Пусть таиться от всех,

не смея приблизиться к милой,

сердце обречено —

что ж, вовеки оно пребудет

неразлучной твоею тенью!..

(Неизвестный автор)

620 Без названия

Ах, должно быть, и впрямь

напрасно сюда я вернулся

в ожиданье любви —

но надежда на встречу с милой

оживает снова и снова…

(Неизвестный автор)

621 Без названия

Если б в снежный сугроб

сложились все долгие ночи,

что в разлуке прошли,

я б от той тоски непомерной

в одночасье, как снег, растаял…

(Неизвестный автор)

622 Без названия[253]

Ночь напрасно прождав,

я вернулся, не свидевшись с милой, —

и в росе рукава,

будто брел я лугом осенним,

задевая листья бамбука…

(Неизвестный автор)


623 Без названия

Вновь приходит рыбак

в ту бухту, где травы морские

уж давно не растут, —

но напрасны его старанья,

упованья на радость встречи…

(Оно-но Комати)

624 Без названия

Если вновь до зари

ты мне не подаришь свиданья,

знай, что в сердце моем

память горькой этой обиды

будет долгой, как день весенний…

(Минамото-но Мунэюки)

625 Без названия

С той далекой зари,

возвестившей о горькой разлуке,

тяжко мне одному

созерцать в редеющем мраке

хладный лик луны предрассветной…

(Мибу-но Тадаминэ)

626 Без названия

Как волна на песок

набегает, чтоб снова умчаться, —

в неизбывной тоске

я бреду домой одиноко,

не дождавшись свиданья с милой…

(Аривара-но Мотоката)

627 Без названия

Разве может так быть,

чтоб вовсе без ветра на море

разгулялась волна?

Мы с тобою и не встречались —

но, как рябь, расходятся слухи…

(Неизвестный автор)

628 Без названия

Ах, не зря говорят,

что где-то в краю Митиноку[254]

есть Наветов река —

горько слушать мне отовсюду

пересуды, досужие сплетни…

(Мибу-но Тадаминэ)

629 Без названия

Вот уже растеклись

досужие слухи и сплетни —

но не в силах они

задержать меня и отсрочить

через Тацуту переправу…

(Михару-но Арисукэ)

630 Без названия

Каково ей сейчас?

А я лишь печалюсь безмерно

да повсюду твержу,

что и вовсе ее не знаю,

что молва разносит наветы…

(Аривара-но Мотоката)


631 Без названия

Видно, все мне не впрок —

опять пересуды и сплетни

по пятам поспешат.

Что же делать, коль в этом мире

без любви прожить невозможно!..

(Неизвестный автор)

632 Нарихира навещал даму, жившую в Пятом восточном квартале. Поскольку то были тайные визиты, он не мог являться через главные ворота усадьбы, а пробирался через пролом в глинобитной ограде. Посещения его столь участились, что хозяин дома прослышал о них и поставил в засаде у тропинки стражу. Придя по обыкновению ночью, Нарихира принужден был вернуться, так и не повидавшись с дамой, о чем сложил песню:[255]

Если б каждую ночь

те стражи заветной тропинки,

что меня стерегут

на пути к обители милой,

беспробудным сном засыпали!..

(Аривара-но Нарихира)

633 Без названия

В нетерпенье я жду,

когда наконец-то настанет

встречи радостный час —

словно месяц, что не выходит

до поры из-за кручи горной…

(Ки-но Цураюки)

634 Без названия

Долго встречи я ждал,

но вот эта ночь наступила.

Если б только петух

у Заставы Встреч — Оосака

никогда не пел на рассвете!..

(Неизвестный автор)

635 Без названия

Ах, осенняя ночь

напрасно считается долгой!

Только встретились мы

и слова любви прошептали —

как нежданно уже светает…

(Оно-но Комати)

636 Без названия

Кто же может сказать,

как долги осенние ночи?

Ведь известно давно —

чем сильнее чувства влюбленных,

тем короче часы свиданья…

(Осикоти-но Мицунэ)

637 Без названия

В тусклом свете зари,

что брезжит сквозь мрак на рассвете

так печально смотреть

на одежды, что нынче ночью

послужили нам покрывалом…[256]

(Неизвестный автор)

638 Без названия

Как при слове «рассвет»

сжимается сердце от боли,

расставанье суля!

Я тоску и горечь разлуки

не могу передать словами…

(Фудзивара-но Куницунэ)

639 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

«Уж светает, пора!»

И в горестный час расставанья

не от струй дождевых —

от безудержных слез намокли

рукава атласного платья…

(Фудзивара-но Тосиюки)

640 Без названия

Я на ранней заре,

в предчувствии близкой разлуки,

слезы горькие лью —

упредили мои рыданья

петушиную перекличку…

(Уцуку)

641 Без названия

О кукушка, ответь,

наяву иль во сне твою песню

слышал я сквозь туман,

возвращаясь домой от милой

на заре по росной тропинке?..

(Неизвестный автор)


642 Без названия

Вот забрезжил рассвет —

и значит, пора возвращаться,

чтобы в утренней мгле

уберечь от сплетен досужих

драгоценное имя милой…

(Неизвестный автор)

643 Без названия

Лишь открою глаза —

и полнится сердце тоскою.

Вспоминая тебя,

я готов, как иней, растаять

поутру под лучами солнца…

(Оэ-но Тисато)

644 Послание даме после ночного свидания[257]

Мимолетен был сон

той ночи, что вместе с тобою

я однажды провел, —

все мечтаю вернуть виденье,

но оно стремительно тает…

(Аривара-но Нарихира)

645 Однажды Нарихира был в краю Исэ, он втайне провел ночь с Девой храма. На следующее утро, когда он уже думал о том, что некому отнести ей послание, принесли письмо от нее:[258]

Ты ко мне приходил

иль сама я тебя посетила?

Наяву иль во сне

мы увиделись этой ночью? —

Я, увы, не в силах ответить…

(Неизвестный автор)

646 Ответ

Я всю ночь проплутал

в потемках, что сердце сокрыли,

и скажу лишь одно —

пусть за нас другие рассудят,

что тут явь, а что сновиденье…[259]

(Аривара-но Нарихира)

647 Без названия

Ночь была коротка,

черна, словно ягоды тута, —

и, хотя наяву

довелось мне свидеться с милой,

право, лучше жить в сновиденьях!..

(Неизвестный автор)

648 Без названия

Так была коротка

желанная ночь нашей встречи

под неясной луной,

что плыла в заоблачных далях!

Вновь томится сердце тоскою…

(Неизвестный автор)

649 Без названия

Люди в Нанива, в Цу,

о встрече ночной не узнают,

не осудят тебя —

только ты о нашем свиданье,

как и я, никому ни слова!..

(Неизвестный автор)

650 Без названия

Я напрасно мечтал,

что в тайне любовь сохранится, —

ведь из самых глубин

выплывают гнилые бревна

и несет их Река Наветов…[260]

(Неизвестный автор)

651 Без названия

Сердце рвется к тебе,

словно в Ёсино воды потока,

и молю об одном —

чтобы рокотом водопада

не разнесся слух по округе…

(Неизвестный автор)

652 Без названия

Если любишь меня,

таи от людей свои чувства,

спрячь поглубже любовь —

словно пурпурную окраску

дорогого нижнего платья![261]..

(Неизвестный автор)

653 Без названия

Сердце в путах любви —

что туго завязанный узел

на исподнем шнурке.

Как цветущий мискант, открыты

мы с тобою для пересудов…

(Оно-но Харукадзэ)

654 Послание к Татибана-но Киёки от дамы, с которой он тайно встречался

В тайне чувства храним —

а что, коль один из влюбленных

вдруг умрет от любви?

Как носить тогда перед всеми

в цвет глициний[262] крашеный траур?..

(Неизвестный автор)

655 Ответ

Если б в муках любви

ушла ты из бренного мира —

безутешен, в слезах,

я бы траурные одежды надевал,

должно быть, ночами…

(Татибана-но Киёки)

656 Без названия

Пусть бы лишь наяву —

но как же досадно и горько

в сновиденьях ночных

вновь ловить отголоски сплетен,

любопытных жадные взоры!..

(Оно-но Комати)

657 Без названия

Нет преград для меня!

Я снова явлюсь тебе ночью

в озаренье любви —

не страшна полночная стража

на дороге грез и видений…

(Оно-но Комати)


658 Без названия[263]

Я дорогою грез

вновь украдкой спешу на свиданье

в сновиденьях ночных —

но, увы, ни единой встречи

наяву не могу дождаться…

(Оно-но Комати)

659 Без названия

Полноводной реке

преградила теченье плотина,

высока и крепка, —

любопытных жадные взоры

не дают нам встретиться с милой…

(Неизвестный автор)

660 Без названия

Если волны несут

твое сердце навстречу любимой,

ток стремительных вод

все равно не сдержать плотине,

что воздвигли жадные взоры…

(Неизвестный автор)

661 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

На поляне лесной,

укрывшись в траве, пламенеет

ярко-алый бутон —

пусть погибну от мук сердечных,

я любви своей не открою!..

(Ки-но Томонори)

662 Без названия

Как на зимнем пруду

одинокая утка ныряет

в беспросветную глубь,

я тебе отдаюсь на милость,

но молю — никому ни слова!..

(Осикоти-но Мицунэ)

663 Без названия

Первый иней укрыл

поздней осенью листья бамбука —

ночи все холодней,

но листва, как любовь, в морозы

не меняет прежней окраски…

(Осикоти-но Мицунэ)

664 Без названия

Ах, неужто и впрямь

разнесутся в Ямасине[264] слухи,

о любви разгласив,

как с горы Отова — Шум Крыльев

донеслось крылатое эхо?!

(Неизвестный автор)

665 Без названия

Днем к родным берегам

плавно катятся волны прилива —

но свиданье с тобой

ждет меня лишь в сумраке ночи,

что сокроет травы морские…

(Киёхара-но Фукаябу)


666 Без названия

Как отринуть тебя?!

В бесчисленных перерожденьях

будем вместе навек —

не иссякнуть прозрачным водам,

что струит река Сира[265] -кава…

(Тайра-но Садафун)

667 Без названия

Слишком тяжко любить

и в тайне хранить свое чувство —

не корите меня,

если падают градом слезы,

словно бисер с порванной нити!..

(Ки-но Томонори)

668 Без названия

Если больше невмочь

от света таить наши чувства —

пусть любовь расцветет

цветом горного мандарина,

что красуется на утесе!..

(Ки-но Томонори)

669 Без названия

Ненадежный челнок,

плывет мое доброе имя

в бурном море молвы,

но, увы, так редки свиданья —

словно водоросли в прибое!..

(Неизвестный автор)

670 Без названия

Слезы льются рекой —

уж залито все изголовье,

что должно сохранить

память наших ночных свиданий,

тайну той любви отлетевшей…

(Тайра-но Садафун)

671 Без названия

На утесе сосна,

открытая ветру морскому

и жестоким волнам,

тяжко стонет, изнемогая, —

так и я в томленье любовном…

(Неизвестный автор)

Говорят, что песню эту сложил Какиномото-но Хитомаро.

672 Без названия

Слишком тесен тот пруд,

и некуда спрятаться утке

от докучливых глаз —

так и я напрасно стараюсь

сохранить свое чувство в тайне…

(Неизвестный автор)

673 Без названия

Краткой встреча была,

как нить меж двумя жемчугами

в ожерелье любви, —

но рекою Ёсино бурной

понесется молва по свету…

(Неизвестный автор)

674 Без названия

Пересуды о нас

разлетелись повсюду, как птицы, —

ах, напрасно таить,

притворяться, как будто бы вовсе

мы и знать друг друга не знаем!..

(Неизвестный автор)

675 Без названия

Не твоя ли вина

в том, что сплетен и слухов завеса

окружила меня —

как цветы в горах и долинах

укрывает вешняя дымка?!

(Неизвестный автор)

676 Без названия

Знать о нашей любви

могло изголовье, но с ложа

мы убрали его —

только слухи, как пыль по ветру,

все равно окрест разлетелись…

(Неизвестный автор)

677 Без названия

О цветение трав

в Митиноку,[266] в болотах Асака!

Долго ль чувству цвести,

коль все реже и реже встречи,

все безжалостнее разлуки?..

(Неизвестный автор)


678 Без названия

Ах, не знал бы я мук,

когда бы не встреча с тобою

и не наша любовь!

Право, лучше бы не встречаться —

о тебе знать только по слухам…

(Неизвестный автор)

679 Без названия

По дороге в Фуру,

что в области Исоноками,

я ее повстречал —

ах, когда бы не эта встреча,

я б не знал мучений разлуки!..

(Ки-но Цураюки)

680 Без названия

Вместе мы или нет,

но лик твой всегда предо мною —

и не диво, увы,

что любовь пламенеет в сердце,

словно в огненных недрах Фудзи!..

(Фудзивара-но Тадаюки)

681 Без названия

Я теперь и во сне

не смею тебе показаться —

исхудав от любви,

по утрам со стыдом и мукой

вижу в зеркале отраженье…

(Исэ)


682 Без названия

Белопенной волной,

что снова и снова на скалы

набегает в ночи,

буду я уходить от милой

лишь затем, чтоб вернуться вскоре…

(Неизвестный автор)

683 Без названия

О, когда бы я мог

быть ночью и днем вместе с милой,

от зари до зари —

все часы, что травы морские

собирает рыбачка в Исэ!..

(Неизвестный автор)

684 Без названия

Взор красою манят

укрытые дымкой прозрачной

горной вишни цветы —

ах, не так ли твоей красою

не могу я налюбоваться?!

(Ки-но Томонори)

685 Без названия

Мне известно давно,

что сердце не внемлет рассудку —

но, быть может, любовь

оттого с каждым днем сильнее,

что так часты паши свиданья?!

(Киёхара-но Фукаябу)

686 Без названия

Летней зеленью трав

любовь переполнила сердце —

и не знает оно,

что придет пора увяданья,

принося влюбленным разлуку…

(Осикоти-но Мицунэ)

687 Без названия

Обмелеет река,

полноводная Асукагава.

Только мне никогда

не забыть того, кто впервые

взволновал, растревожил сердце…

(Неизвестный автор)

688 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Не узнает любовь

печальной поры увяданья —

не поблекла листва

лишь на вечнозеленом древе

посреди осеннего луга…

(Неизвестный автор)

689 Без названия

Нынче ночью опять

на ложе своем одиноком,

расстилая постель,

обо мне тоскует в разлуке

Божество моста, Дева Удзи…[267]

(Неизвестный автор)

690 Без названия

Ты ль меня навестишь

в эту светлую ночь полнолунья,

я ль отправлюсь к тебе? —

Приоткрыв дощатую дверцу,

предаюсь дремоте вечерней…

(Неизвестный автор)

691 Без названия

Обещал мне: «Приду!» —

Увы, прождала я напрасно

до рассветной зари,

предаваясь печальным думам

под осенней полной луною…[268]

(Сосэй)

692 Без названия[269]

Так прекрасна луна

этой ночью в небе осеннем —

ах, доколе же ждать?

Поскорее пошлю за милым,

чтоб пришел луной любоваться!..

(Неизвестный автор)

693 Без названия

Все равно без тебя

я в спальню одна не отправлюсь —

и пускай до утра

ленту пурпурную в прическе

серебрит под луною иней…

(Неизвестный автор)


694 Без названия

Ожидаю тебя —

как хаги с листвою поникшей

в каплях светлой росы

на осеннем лугу Мияги[270]

ожидают порыва ветра…

(Неизвестный автор)

695 Без названия[271]

Если б свидеться вновь

с той девой, прекрасной и нежной,

как гвоздики цветок,

что цветет под солнцем Ямато

у ограды хижины горной!..

(Неизвестный автор)

696 Без названия[272]

Что же делать? Увы,

в Ямасиро, в округе Това,

от зари до зари

я томлюсь мечтами о милой —

той, что в Нанива, в Цу осталась…

(Неизвестный автор)

697 Без названия

О, когда бы те дни,

что остались до встречи желанной,

было счесть так легко,

как китайские одеянья,

что столь редки в краю Ямато!..

(Ки-но Цураюки)

698 Без названия

Говорят о «любви»…

Кто дал ей такое названье?

Ведь вернее всего

называть любовь не «любовью» —

«умираньем», «смертною мукой»!

(Киёхара-но Фукаябу)

699 Без названия

Как сбегают к реке

там, в Ёсино, грозди глициний,

за волною волна —

неизменно к тебе стремятся

все мои заветные думы…

(Неизвестный автор)

700 Без названия

Было ведомо мне,

что тяжкой сердечною мукой

обернется любовь —

и теперь воочию вижу,

что сбылись мои опасенья…

(Неизвестный автор)

701 Без названия

Пусть дрожит небосвод

от гулких громовых раскатов —

что нам ярость небес!

Не под силу и Наруками

чары нашей любви разрушить…

(Неизвестный автор)

702 Без названия

Словно лозы плюща,

что, склоны листвой закрывая,

расползлись в Хикино,[273]

разнесется теперь по свету

о любимой дурная слава…

(Неизвестный автор)

Говорят, что песня эта сложена государем Амэ-но-микадо и посвящена одной девице из Ооми, что прислуживала ему в трапезной.

703 Без названия

Пусть потянется нить

наветов и сплетен досужих,

обвивая челнок, —

лишь бы нити нежного чувства

между нами не прерывались!..

(Неизвестный автор)

Говорят, что песня эта — ответ той девицы.

704 Без названия

Пересудов о нас —

что трав на зеленой лужайке,

но пускай говорят!

Все равно без тебя, любимый,

мне на свете не жить в разлуке…

(Неизвестный автор)


705 Песня, сложенная Нарихирой от лица одной дамы из его усадьбы, когда он услышал, что Фудзивара-но Тосиюки, с которым та дама состояла в связи, прислал ей письмо со словами: «Я хотел бы навестить тебя, но боюсь, пойдет дождь».[274]

Не решаясь спросить,

гадаю сомненьем объята, —

любишь ты или нет?

Только дождь, что льет все сильнее,

разрешит наконец сомненья…

(Аривара-но Нарихира)

706 Песня, посланная Нарихире одной дамой с упреком, что навещает он многих других[275]

Слишком много вокруг

рук, что гладят тебя и лелеют,

словно ленту нуса, —

полюбить тебя я готова,

но довериться не решаюсь…

(Неизвестный автор)

707 Ответ

Коль и впрямь я похож

на ленту нуса, что в потоке

по теченью плывет, —

и меня впереди, должно быть,

ожидает тихая отмель…

(Аривара-но Нарихира)

708 Без названия

Струйка дыма вилась

над мирным костром солеваров

в дальней бухте Сума[276]

но порыв нежданного ветра

увлекает ее куда-то…

(Неизвестный автор)

709 Без названия

Увлеченья твои

подобны плющу и лианам

на деревьях в лесу —

не видать мне, увы, отрады,

что дарует верное сердце!..

(Неизвестный автор)

710 Без названия

Чье селенье, чей дом

покинула ты, о кукушка?

Слышу в песнях твоих

обещание, что отныне

лишь со мной ты будешь ночами…

(Неизвестный автор)

711 Без названия

Ах, признанья твои,

как недолговечная краска

из травы «луноцвет».

Чуть окрасится чувством сердце —

уж любовь выцветает, блекнет…

(Неизвестный автор)

712 Без названия

Если б только наш мир

притворства не знал и обмана —

как хотелось бы мне

слушать пламенные признанья

о любви цветистые речи!..

(Неизвестный автор)

713 Без названия

Знаю, клятвам твоим

нельзя доверять без оглядки —

в них таится обман.

Только есть ли кто в этом мире,

чьей любви могу я поверить?..

(Неизвестный автор)

714 Без названия

Уж в окрестных горах

листва увядает и блекнет

на осеннем ветру —

я в разлуке грустно гадаю,

что же станется с сердцем милой?..

(Сосэй)

715 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Трели летних цикад

меня повергают в унынье —

все гадаю о том,

не останется ли под осень

от любви пустая скорлупка?..

(Ки-но Томонори)

716 Без названия

Слух о нашей любви

разросся, как буйные травы,

бренный мир взбередив, —

не дано забыть нам друг друга,

но разлука неотвратима…

(Неизвестный автор)

717 Без названия

Коль в разлуке нам жить,

расстанемся без неприязни,

не устав от любви, —

ведь тогда о радостях прежних

не забудет вовеки сердце…

(Неизвестный автор)

718 Без названия

Знаю, знаю, пора

избавить себя от мучений

и о милом забыть —

но нежданно с новою силой

пламенеет любовью сердце…

(Неизвестный автор)

719 Без названия

Позабуду тебя,

но не огорчайся, мой милый, —

для чего же в горах

ждать кукушке осенней стужи?

Так и я не жду пресыщенья…

(Неизвестный автор)

720 Без названия[277]

Если б воды реки,

стремительной Асукагава,

вдруг застыли на миг —

все подумали бы, должно быть:

«Так любовь поражает сердце!»

(Неизвестный автор)

721 Без названия

Людям на берегу

покажется, что неподвижны

воды Ёдо-реки[278]

но стремительное теченье

омывает глубины сердца…

(Неизвестный автор)

722 Без названия

Шума мчащихся вод

не услышать в глубинах бездонных

на могучей реке —

лишь по отмелям-перекатам

пронесутся с грохотом волны…

(Сосэй)

723 Без названия

Как забыть о любви,

что впервые окрасила сердце

тем багрянцем — густым,

словно краска, что добывают

из весенних цветов шафрана?!

(Неизвестный автор)


724 Без названия

Если не для тебя,

для кого пропитаю в смятенье

сердце цветом любви —

словно тот наряд, что в Синобу,

в Митиноку[279] красила дева?!

(Минамото-но Тайфу)

725 Без названия

Уж и так я томлюсь —

чего же еще ей, бездушной,

что, меняя цвета,

как трава под осенним ветром,

то туда, то сюда клонится?!

(Неизвестный автор)

726 Без названия

На осенний листок

сердце милой, увы, не похоже —

что я знаю о нем,

если тысячами оттенков,

изменяясь, искрится сердце?!

(Неизвестный автор)

727 Без названия

Разве я проводник,

что должен к деревне рыбачьей

указать ему путь?

Отчего же сердится милый,

что не вывела к тихой бухте?..

(Оно-но Комати)


728 Без названия

Уподобилась я,

безответной любовью объята,

тени в облачный день —

хоть ее нигде и не видно,

неизменно влачится следом…

(Симоцукэ-но Омунэ)

729 Без названия

С того самого дня,

как, сердце багрянцем окрасив,

мне открылась любовь, —

верил я, что не потускнеет,

никогда не поблекнет чувство…

(Ки-но Цураюки)

730 Без названия

Неужели придет,

наконец-то объявится милый?

Я так долго ждала,

что шнурки исподнего платья

развязаться сами готовы!..

(Неизвестный автор)

731 Без названия

То ли есть, то ли нет —

как знойное марево, тает

милый образ вдали.

Только ливень весенний снова

рукава пропитал слезами…

(Неизвестный автор)

732 Без названия

По каналу снуют,

на веслах проносятся лодки

то туда, то сюда —

только я, любовью объята,

к одному уношусь душою…

(Неизвестный автор)

733 Без названия

Словно волны в прибой,

одежды на смятой постели.[280]

Чуть расправлю рукав —

и заплещется над волною,

затрепещет белая пена…

(Исэ)

734 Без названия

К отгоревшей любви

уносится в прошлое сердце,

к тем далеким годам,

о которых забыть не в силах,

к тем годам, что вечно со мною…

(Ки-но Цураюки)

735 Когда Куронуси, не зная, как проникнуть к даме, которую он тайком навещал, бродил вокруг ее дома, вдруг услышал он клич диких гусей[281] — и сложил песню, чтобы послать ей:

Вот брожу я в слезах,

внимая призывам печальным

перелетных гусей,

вспоминая с тоской о милой —

только как ей узнать об этом?..

(Отомо-но Куронуси)


736 Когда Министр правой руки перестал посещать ее покои, Ёрука собрала все письма, что он писал ей в дни их любви, и отослала ему с такой песней:

Долго верила я

и хранила, как вечную зелень,

листья ласковых слов,

но к чему мне палые листья?

Места нет для них — возвращаю!..

(Фудзивара-но Ёрука)

737 Ответ

Что ж, вернулись ко мне

те письма листвою опавшей —

миновала любовь,

но как намять о наших встречах

сберегу я любви посланья…

(Минамото-но Ёсиари)

738 Без названия

Пусть в далеком краю

ты бродишь дорогами странствий,

навещая других, —

знаю, с кем бы ни был ты, милый,

все равно меня вспоминаешь!..

(Фудзивара-но Ёрука)

739 Без названия

«Подожди! — я прошу. —

Останься со мной до рассвета!»

А уйдешь, помолюсь,

чтобы рухнул мостик дощатый,

чтоб твой конь сломал себе йогу!..

(Неизвестный автор)


740 Песня, посланная Советнику среднего ранга Минамото-но Нобору, когда он был помощником наместника края Ооми[282]

Ах, когда б я была

петухом на холме Оосака —

пред Заставою Встреч

я бы в голос громко рыдала,

твой приход и уход возвещая…

(Канъин)

741 Без названия

Нет, с селеньем родным

равнять его сердце негоже —

но, увы, для меня

места нет в неприютном сердце,

как в безлюдном, глухом селенье…

(Исэ)

742 Без названия

Вьются лозы плюща

по ограде хижины горной,

зеленеет листва —

так и милый ко мне приходит,

но не вымолвит слов заветных…

(Уцуку)

743 Без названия

Может быть, небосвод

мне достался на память о милой? —

Ведь, тоскуя о ней,

каждый раз я взор поднимаю

все к тому же синему небу…

(Сакаи-но Хитодзанэ)

744 Без названия

Ах, не знаю, как быть

с подарком, что милый оставил,

«до свиданья» сказав.

Все смотрю на него, любуюсь —

только сердцу нет утешенья…

(Неизвестный автор)

745 Однажды, во время свидания Окикадзэ с одной юной дамой, встречаться с которой он принужден был в глубокой тайне из-за строгости ее родителей, слуга пришел сказать, что родители велят ей немедленно возвращаться. Поспешив домой, дама забыла свою верхнюю юбку, и Окикадзэ отослал ей вслед юбку с такой песней:

Ты оставила мне

залог нашей встречи грядущей —

словно водоросли,

что, влекомы слезной рекою,

по теченью вдаль уплывают…

(Фудзивара-но Окикадзэ)

746 Без названия[283]

Ах, прощальный твой дар

сегодня мне стал ненавистен!

Ведь когда бы не он,

может быть, и я бы сумела

позабыть о любви минувшей…

(Неизвестный автор)


747 Нарихира втайне посещал одну даму, которая жила в западном флигеле дворца Государыни из Пятого квартала,[284] но вскоре после десятого числа десятого месяца она переехала. Сколько он ни расспрашивал, куда подевалась та дама, никто ему не говорил, и он даже не мог послать ей весточку. Следующей весной, когда слива была в полном цвету, дивной лунной ночью Нарихира, влекомый воспоминаниями о былой любви, отправился в тот флигель, распростерся в комнате на полу и там, в ожидании, пока луна склонится к краю небосвода, сложил эту песню:

Будто бы и луна

уж не та, что в минувшие весны,

и весна уж не та?

Только я один не меняюсь,

остаюсь таким же, как прежде…

(Аривара-но Нарихира)

748 Без названия

Все таилась любовь,

что, словно колосья мисканта,

зрела в сердце моем, —

и сегодня узами чувства

связан накрепко я с любимой…

(Аривара-но Нарихира)

749 Без названия

Если б издалека

я слышал, как волны клокочут

на Отова-реке,[285]

через реку любви, должно быть,

не пришлось бы переправляться…

(Фудзивара-но Канэсукэ)


750 Без названия

Мне бы сердце найти,

чтобы так же меня полюбило,

как могу я любить!

Вот тогда и проверим вместе,

впрямь ли мир исполнен страданий…

(Осикоти-но Мицунэ)

751 Без названия

Ведь обитель моя

не в горных заоблачных высях —

отчего же тогда

в отдаленье тоскует милый,

не решаясь в любви признаться?..

(Аривара-но Мотоката)

752 Без названия

Первой встречей пленен,

я вновь о свиданье мечтаю,

но напрасно, увы, —

слишком страшно, должно быть, милой,

что ко мне привяжется сердце…

(Неизвестный автор)

753 Без названия

Ах, едва ли себя

сравню я с безоблачным утром!

Верно, так суждено,

что уйду из бренного мира

лишь от мук любви безответной…

(Ки-но Томонори)

754 Без названия

Скольких женщин ты знал!

Как щели в плетеной корзине,

их исчислить нельзя —

и меня, увы, среди прочих

позабудешь, знаю, так скоро…

(Неизвестный автор)

755 Без названия

Ах, нечасто рыбак

приходит на берег залива

за травою морской!

Так ко мне, объятой тоскою,

в кои веки заглянет милый…

(Неизвестный автор)

756 Без названия

Лик вечерней луны

трепещет на влажном атласе,

и лоснится рукав —

будто слезы вместе со мною

льет луна в томленье любовном…

(Исэ)

757 Без названия

Осень так далека —

и все ж на своем изголовье

вижу я поутру

после долгой печальной ночи

светлой слезной росы мерцанье…

(Неизвестный автор)


758 Без названия

Посещенья твои

стали редки, как грубые нити

в той одежде простой,

что на ветхом стане соткали

солевары из бухты Сума…[286]

(Неизвестный автор)

759 Без названия

Как на Ёдо-реке[287]

в Ямасиро травы речные

под ножом рыбака —

тщетно я о любви взываю,

втуне жду обещанной встречи…

(Неизвестный автор)

760 Без названия

Все сильнее любовь,

тоска моя глубже в разлуке,

но напрасно томлюсь

по тому, чьи помыслы, чувства —

словно мель на реке Минасэ…[288]

(Неизвестный автор)

761 Без названия

Не пришел ты в ту ночь —

я слушала, как на рассвете

птицы крыльями бьют,

и напрасно часы считала,

занося на бумагу числа…

(Неизвестный автор)


762 Без названия

Неужели любовь

лианою тонкой порвется?!

Сколько минуло дней —

но не слышно в посвисте ветра

даже весточки о любимом…

(Неизвестный автор)

763 Без названия

Ливень пролитых слез

мои рукава орошает —

верно, осень виной,

осенившая твое сердце

и покончившая с любовью…

(Неизвестный автор)

764 Без названия

Право, сердце мое —

не горный заглохший колодец.

Отчего же тогда

вечно милый проходит мимо,

только тень скользит над водою?..

(Неизвестный автор)

765 Без названия

Если б ведала я,

сколь тяжки любовные муки, —

не ждала бы тебя,

а уж лучше бы запасалась

семенами «травы забвенья»…[289]

(Неизвестный автор)

766 Без названия

Я все так же люблю,

но наши полночные встречи

прекратились давно —

поросла «травою забвенья»

грез извилистая тропинка…

(Неизвестный автор)

767 Без названия

Вот уже и во сне

так редко встречаюсь я с милым —

и понять не могу,

то ли просто сон не приходит,

то ли я давно позабыта?..

(Неизвестный автор)

768 Без названия

Даже дальний Китай

в сновиденье покажется близким —

но, увы, и во сне

никогда не сблизиться снова

тем, кто больше любить не в силах…

(Кэнгэй)

769 Без названия

Стала старой женой

и дни провожу в созерцанье

долгих зимних дождей,

что все льют, заливая стрехи,

и «любовь-траву» поливают…

(Сада-но Нобору)


770 Без названия[290]

Уж травой заросла

тропинка к той хижине горной,

где живу я одна,

ожидая, когда же снова

бессердечный ко мне заглянет…

(Хэндзё)

771 Без названия[291]

Поутру он сказал,

что скоро увидимся снова, —

с того самого дня

я живу лишь одной надеждой

и с цикадами вместе плачу…

(Хэндзё)

772 Без названия

«Вдруг сегодня придет?» —

так думаю я вечерами

и встречать выхожу —

всюду, всюду звенят во мраке,

безутешно плачут цикады…

(Неизвестный автор)

773 Без названия

«Все уже позади!» —

в унынье себе говорю я,

но зачем же тогда

прицепился так крепко к платью

паучок, что сулит надежду?..

(Неизвестный автор)


774 Без названия

«Он уже не придет», —

себе говорю я — и снова,

обо всем позабыв,

ночь за ночью, уснуть не в силах,

ожидаю его прихода…

(Неизвестный автор)

775 Без названия

В эту лунную ночь

снова милого жду без надежды —

зная, что не придет.

Может быть, в дождливую пору

я б уснула, о нем тоскуя…

(Неизвестный автор)

776 Без названия

Посадил — и ушел

до осени ждать урожая

от ростков той любви.

По утрам я горестно вторю

перекличке гусей прощальной…

(Неизвестный автор)

777 Без названия

О, какой же тоской

сквозит этот ветер осенний!

В опустившейся мгле

без надежды, с горечью в сердце

жду его, как всегда, напрасно…

(Неизвестный автор)

778 Без названия

О, как время летит!

Томит и гнетет ожиданье,

но, в разлуке скорбя,

я любовь сохраню неизменной,

словно зелень сосны в Суминоэ…[292]

(Неизвестный автор)

779 Без названия

О, как долго я жду,

подобно сосне в Суминоэ!

Не проходит и дня,

чтобы в голос я не рыдала

журавлем в тростниках прибрежных…

(Принц Канэми)

780 Исэ состояла в любовной связи с Накахирой, но он давно уже не навещал ее. Эту песню она послала, чтобы уведомить Накахиру о том, что переезжает в дом к своему отцу, наместнику края Ямато[293]

Ожидает тебя

вершина далекая Мина,

хоть и ведомо ей,

что, быть может, долгие годы

не придешь ты ее проведать…

(Исэ)

781 Без названия

Налетает с полей

холодный порывистый ветер —

неужели любовь

в сердце милой уже увяла,

как цветы осенние хаги?!

(Принц Урин-ин)


782 Без названия

Вот и осень пришла,

весна для меня миновала —

под холодным дождем

увядают и блекнут листья,

выцветают любви признанья…

(Оно-но Комати)

783 Ответ

Если б сердце мое

не переполнялось любовью —

лишь тогда, может быть,

закружить его мог бы ветер

и умчать, словно лист опавший…

(Оно-но Садаки)

784 Нарихира женился на дочери Ки-но Арицунэ, однако жить у нее в доме ему не понравилось, и вот, бывая у супруги днем, он стал по вечерам возвращаться в свою усадьбу, и тогда вдогонку ему отправили такое послание:

Удаляется он,

как туча, плывущая в небе,

но куда бы ни шел,

вечно будет супруг любезный

перед мысленным моим взором!..

(Дочь Ки-но Арицунэ)

785 Ответ

Оттого каждый раз,

как туча, плывущая в небе,

я вернуться спешу,

что уж слишком порывист ветер

на прекрасной горной вершине…

(Аривара-но Нарихира)


786 Без названия

К телу нежно прильнул

наряд из китайского шелка —

вот не думалось мне,

что одна случайная встреча

ее сердце пленить сумеет!..

(Принц Кагэнори)

787 Без названия

Как бы ветер ни дул,

ведь в душу ему не проникнуть —

отчего же тогда

уподобилось сердце милой

небесам осенним пустынным?..

(Ки-но Томонори)

788 Без названия

Словно листья в горах,

что до срока спешат на багрянец

зелень лета сменить, —

так безжалостно равнодушны

стали речи милой при встрече!..

(Минамото-но Мунэюки)

789 Хёэ сложила эту песню и послала возлюбленному, который не пришел навестить ее во время болезни, а явился, лишь когда она уже поправилась

Я вернулась назад,

уже побывав у подножия

Сидэ, Смертной горы,[294]

не хотела уйти из жизни,

не увидевшись с бессердечным!..

(Хёэ)

790 Песня эта, привязанная к обгорелому стебельку травы, была послана возлюбленному, который стал отдаляться от своей милой

Быстро время летит —

и вот уж трава выгорает

на увядшем лугу.

Так в груди, любовью объято,

не сгорая, пылает сердце!..

(Старшая сестра Оно-но Комати)

791 В путешествии, объята любовной тоской, сложила она эту песню при виде горящей травы на лугу

После долгой зимы

трава выгорает на поле —

но уж скоро вослед

подрастет молодая зелень,

предвещая весны явленье!..

(Исэ)

792 Без названия

Я пока еще здесь,

не рассеялся пеной бесплотной —

и с течением дней,

увлеченный бурным потоком,

весь в слезах живу лишь надеждой…

(Ки-но Томонори)

793 Без названия

Называют ее

Минасэ — Безводная речка,

но вода ведь течет!

Ах, когда б иссякла надежда,

я б ушел из бренного мира…

(Неизвестный автор)

794 Без названия

Ты теперь холодна,

как бурная Ёсиногава,

ты сурова со мной —

но вовеки я не забуду

дней любви и признаний нежных…

(Осикоти-но Мицунэ)

795 Без названия

В нашем мире земном

любовь выцветает и блекнет,

чуть коснувшись сердец,

словно ткань, что крашена соком

луговой травы — луноцвета…[295]

(Неизвестный автор)

796 Без названия

Ах, виною всему

мое ненавистное сердце!

Ведь, когда б не любовь,

не скорбела бы я так горько

оттого, что холоден милый…

(Неизвестный автор)

797 Без названия

Увядает цветок,

что взорам людей недоступен, —

в бренном мире земном

незаметно, неотвратимо

цвет любви увядает в сердце…

(Оно-но Комати)

798 Без названия

Верно, мне суждено

оплакивать горести мира

соловьем меж ветвей —

вижу, как увядает, блекнет

цвет любви у милого в сердце…

(Неизвестный автор)

799 Без названия[296]

Я все так же люблю,

но милый меня покидает.

Что же делать, увы, —

как цветок, до срока опавший,

сохраню его образ в сердце…

(Сосэй)

800 Без названия

Если ты разлюбил,

навеки мой дом покидаешь,

что останется мне? —

Любоваться цветами сада

и тебя вспоминать с тоскою…

(Неизвестный автор)

801 Без названия

Ах, забвенья трава

увяла от ранних морозов —

пусть же холод скует

и само жестокое сердце,

что любовь до времени губит!..

(Минамото-но Мунэюки)

802 В годы правления Кампё по велению Государя[297] Сосэй сложил и написал на ширме эту песню

Что за семя в полях

прорастает травою забвенья?

Это всходы дало

беспощадное сердце милой,

пренебрегши моей любовью…

(Сосэй)

803 Без названия

Я его не гнала,

и в сердце любовь не остыла —

но, печалью объят,

милый прочь от меня уходит,

вдаль бредет по нивам осенним…

(Кэнгэй)

804 Без названия

С кличем первых гусей

стенанья мои улетают

в поднебесную высь —

в жизни бренной для нас эта осень

осеняет тоскою сердце…

(Ки-но Цураюки)

805 Без названия

В помраченье любви,

объята ль я светлой печалью

или горькой тоской,

отчего-то льются и льются

бесконечным потоком слезы…

(Неизвестный автор)


806 Без названия

Принимая судьбу

и с горькою долей смирившись,

я не в силах, увы,

пренебречь этой жизнью бренной,

что сулит мне одни мученья…

(Неизвестный автор)

807 Без названия[298]

Словно мошка пищит

на водорослях, что клонятся

под ножом рыбака:

«Ты один всем бедам виною!»

Что винить превратности жизни?..

(Фудзивара-но Наоико)

808 Без названия

Я и вправду хочу,

чтоб закончились наши свиданья,

но не в силах терпеть —

сам собою вдруг развязался

поясок на китайском платье…

(Неизвестный автор)

809 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Хоть и кажется мне,

что он, бессердечный, не стоит

этой нежной любви,

но, увы, душа беззащитна —

и ручьями струятся слезы…

(Сугано-но Тадаон)

810 Без названия

Если б наша любовь

окончилась втайне от света,

любопытным в ответ

я могла бы твердить сквозь слезы,

что напрасны все их догадки…

(Исэ)

811 Без названия

Если любишь меня,

смотри не нарушь обещанья —

никогда никому

не обмолвись даже намеком,

что в гостях у меня бываешь!..

(Неизвестный автор)

812 Без названия

Все уже позади,

закончились тайные встречи,

он ушел навсегда —

и впервые я осознала,

что же люди зовут Любовью…

(Неизвестный автор)

813 Без названия

Все изведала я,

достигла предела страданий

в безответной любви —

отчего же все еще стражду,

проливаю горькие слезы?..

(Неизвестный автор)

814 Без названия

Слезы горькие лью

и скорбью томлюсь безысходной.

Не с кем слова сказать!

Всех моих страданий свидетель —

в ясном зеркале отраженье…

(Фудзивара-но Окикадзэ)

815 Без названия

Я в сгустившейся мгле

одиноко постель расстилаю —

ах, неужто теперь

суждено мне жить в этом мире

лишь печалью воспоминаний?!

(Неизвестный автор)

816 Без названия

Из просторов морских

на берег волна набегает

и уходит назад —

к этой бухте в село рыбачье

я ушел, отвергнутый милой…

(Неизвестный автор)

817 Без названия

Вновь и вновь на полях

взрыхляют мотыгами землю,

чтоб собрать урожай, —

не оставлю и я стараний,

чтоб любовь узреть в ее сердце!..

(Неизвестный автор)


818 Без названия

Ах, признанья в любви

расточал ты подобно песчинкам

на морском берегу —

оказалось, все твои речи

лишь о том, как забыть скорее…

(Неизвестный автор)

819 Без названия

О, как гуси скорбят,

в небесную даль улетая

от родных камышей!

Так и я на дорогах странствий

вдалеке от тебя тоскую… —

(Неизвестный автор)

820 Без названия

Под осенним дождем

листва увядает и блекнет —

но печальней стократ

в сердце милого вдруг заметить

цвет осеннего увяданья…

(Неизвестный автор)

821 Без названия

Вихрь осенний свистит,

проносясь над равниной Мусаси,[299]

под дыханьем его

луговые травы поблекли,

изменили разом окраску…

(Неизвестный автор)


822 Без названия

Сиротливо в полях

случайные зерна кружатся

на осеннем ветру —

так и я теперь одинока,

никому не нужна на свете…

(Оно-но Комати)

823 Без названия

На осеннем ветру

обратились изнанкой наружу

даже листья плюща —

так и я скорблю безутешно,

вспоминая былые годы…

(Тайра-но Садафун)

824 Без названия

Об осенней поре

лишь вчуже я слушал, бывало, —

а теперь каждый раз

содрогаюсь при слове «осень»,

что конец любви возвещает…

(Неизвестный автор)

825 Без названия

Миновала любовь,

я, как рухнувший мост через Удзи,[300]

никому не нужна —

скоро год, как этой дорогой

через речку никто не ходит…

(Неизвестный автор)

<Последние строки могут звучать и так:

И ни с той стороны, ни с этой

через речку никто не ходит…>

826 Без названия

Словно мост Нагара,[301]

те дни, что влачу я в разлуке,

непомерно длинны!

День за днем о тебе тоскую —

вот и год уже на исходе…

(Саканоэ-но Корэнори)

827 Без названия

Словно пена в волнах,

что вмиг исчезает бесследно,

я из мира уйду —

ибо в бурном теченье жизни

мне уж не за что ухватиться…

(Ки-но Томонори)

828 Без названия

Горы Имо и Сэ[302]

течением Ёсино бурным

вечно разделены —

так и в жизни встают преграды,

разделяя Милую с Милым…

(Неизвестный автор)


Свиток XVI
Песни скорби



829 Песня, оплакивающая кончину возлюбленной

Слезы льются дождем

и падают в реку Ватари,[303]

что ведет в мир иной.

Может быть, река разольется —

и придется вернуться милой?..

(Оно-но Такамура)

830 Сложено в ночь похорон канцлера Фудзивара-но Тадафусы[304] близ белой реки

В воды Белой реки

кровавые падают слезы.

Сира-кава — увы,

лишь пока ты жил в этом мире,

называли мы реку «Белой»…

(Сосэй)

831 Две песни, сложенные на кончину канцлера Хорикавы,[305] что похоронен был на горе Фукакуса

Утешаюсь лишь тем,

что скорлупке Цикады подобна

эта бренная плоть, —

с дымом жертвенным к небу стремится

дух его над горой Фукакуса!..

(Сёэн)


832 Без названия

Бело-розовый цвет

по склонам горы Фукакуса —

если б вишне и впрямь

было сердце дано от века,

то цветы бы враз почернели!..

(Камицукэ-но Минэо)

833 Песня, сложенная по случаю кончины Фудзивара-но Тосиюки и посланная его семейству

Снова вижу его

воочию в грезах полночных,

наяву, как во сне —

и являют сии сновиденья

всю тщету, всю суетность мира…

(Ки-но Томонори)

834 На смерть возлюбленной

Все похоже на сон,

на негаданное наважденье —

а недавно еще

верил я, что мир этот бренный

наяву для нас существует…

(Ки-но Цураюки)

835 На смерть возлюбленной

Не одни только сны

нисходят на нас наважденьем —

разве можно назвать

непреложной, истинной явью

хрупкий облик бренного мира?!

(Мибу-но Тадаминэ)

836 На смерть старшей сестры

Коль поток запрудить,

останется тихая заводь,

но, увы, не всегда! —

Нет такой запруды на свете,

чтоб тебе уйти помешала…

(Мибу-но Тадаминэ)

837 Песня, сложенная Фудзивара-но Тадафусой по случаю смерти возлюбленной

Словно волны в прилив,

вздымаются скорбные пени —

отчего же я сам

прежде милой мир не покинул,

коль ее умчало потоком?!

(Канъин)

838 На кончину Ки-но Томонори

Хоть не ведаю сам,

что завтрашний день мне готовит,

но, пока еще жив,

я печалиться не устану

о тебе, в вечный мрак ушедшем!..

(Ки-но Цураюки)

839 На кончину Ки-но Томонори[306]

Разве мало в году

дней солнечных и безмятежных?

О, зачем ты избрал

этот день унылый осенний,

чтобы мир наш бренный покинуть?!

(Мибу-но Тадаминэ)


840 На смерть матери

Под осенним дождем

намокли кленовые листья

в месяц Каннадзуки[307]

так от слез моих безутешных

рукава до нитки промокли…

(Осикоти-но Мицунэ)

841 Памяти отца

Мириадами струн

нити траурного одеянья

протянулись во мгле —

и жемчужные слезы скорби

все текут, по струнам бряцая…

(Мибу-но Тадаминэ)

842 Песня, сложенная осенью того года, когда, пребывая в трауре, отправился в горный храм

Вижу я поутру

на пажити горной колосья

в каплях светлой росы —

станут жатвой моей раздумья

о печалях бренного мира…

(Ки-но Цураюки)

843 Соболезнование пребывающему в трауре

Неужели и впрямь

уподобились тучам небесным

тех одежд рукава,

что окраской чернее туши? —

Ливень слез, увы, не стихает…

(Мибу-но Тадаминэ)

844 Послано в ответ на песню, которую принесли автору с соболезнованиями, когда в горном храме оплакивал он кончину тестя

В этой горной глуши

я живу, удалившись от мира, —

и одежд рукава,

что окраской чернее туши,

никогда от слез не просохнут…

(Неизвестный автор)

845 Сложено при виде цветов у пруда в год траура по Государю

Как на глади пруда

сияет нетленной красою

отраженье цветов —

предо мною вечно сияет

незабвенный лик Государя…

(Оно-но Такамура)

846 Сложено в годовщину смерти Государя Фукакусы[308]

Там, в долине меж гор,

заросшей густою травою,

скрылись солнца лучи

в предвечерней туманной дымке —

не о том ли вспомним мы ныне?..

(Фунъя-но Ясухидэ)

847 Когда скончался Государь Фукакуса, старший советник, что денно и нощно служил повелителю, почувствовал, что долее не может оставаться в миру. Тогда он ушел на гору Хиэй[309] и постригся в монахи. Год спустя, услышав, что при дворе все сняли траурные одежды, а кто-то радуется новым чинам и званиям, сложил он такую песню:

Нынче все при дворе

надели нарядные платья

цвета вишен весной.

Рукава мои цвета тины,

не пора ли и вам просохнуть?!

(Хэндзё)


848 Песня, посланная в дом министра Кавары[310] после его кончины, осенью, когда Ёсиари, проходя мимо усадьбы покойного, увидел на деревьях осенние листья, что еще не совсем окрасились багрянцем

Как нежданно печаль

воцарилась в обители этой,

где хозяина нет, —

даже ветви осенних кленов

не спешат одеться багрянцем!..

(Минамото-но Ёсиари)

849 Сложил эту песню, услышав песню кукушки в лето после смерти Фудзивара-но Такацунэ[311]

С содроганьем, сквозь сон,

я слушаю голос кукушки,

что звучит на заре, —

уж не встретиться нам с тобою

никогда в этом мире бренном…

(Ки-но Цураюки)

850 Песня, сложенная при виде цветов вишни, что распустились лишь после смерти того, кто посадил это дерево

Человеческий век

короче цветения вишни —

разве думать я мог,

что вначале скорбеть придется

не о вешних цветах опавших?!

(Ки-но Мотиюки)


851 При виде цветов сливы в саду, хозяина которого уже нет на свете

Вешней сливы цветы

сохраняют окраску былую

и былой аромат —

но того, кто сажал деревья,

не дано мне увидеть боле…

(Ки-но Цураюки)

852 Когда Цураюки пришел после кончины Министра левой руки Кавары в усадьбу покойного, при виде сада, разбитого в подражание местности Сиогама, сложил он эту песню:

Навсегда ты ушел —

и ныне пронизан тоскою

тот чудесный ландшафт,

где у берега Сиогама[312]

вьется дым над костром солеваров…

(Ки-но Цураюки)

853 После смерти военачальника среднего ранга императорской гвардии Правого крыла Фудзивара-но Тосимото в усадьбе его более никто не жил. Однажды в пору поздней осени Арисукэ по дороге домой заглянул во двор той усадьбы и увидел, что сад совсем заглох. Тогда Арисукэ, что служил некогда под началом Тосимото, вспомнив былое, сложил такую песню:

Только этот мискант,

что ты посадил подле дома,

и грустит о былом —

среди буйных трав на поляне

распевают нынче цикады…

(Михару-но Арисукэ)

854 Послано принцу Корэтаке в приложение к переписанным наново стихам, что были некогда сложены отцом Томонори по повелению принца

Пусть же с прахом его

развеются палой листвою

этих песен слова!

Лишь взгляну на свиток старинный —

водопадом катятся слезы…

(Ки-но Томонори)

855 Без названия

Если в мире ином

ты к нему залетишь, о кукушка,

расскажи, не забудь,

как об этой тяжкой утрате

продолжаем мы сокрушаться!..

(Неизвестный автор)

856 Без названия

Кто увидит цветы,

что здесь распустились весною? —

Сад твой нынче заглох,

и под белыми облаками

на поляне теснятся травы…

(Неизвестный автор)

857 Вскоре после того, как принц Ацунори,[313] возглавлявший Ведомство дворцового хозяйства, женился на пятой дочери Канъина, молодая жена скончалась. В ее опочивальне принц обнаружил на шнурке от занавеса полоску бумаги с написанной когда-то песней

Вспоминая меня,

на далекие горы весною

ты смотри иногда,

где по склонам пологом скорбным

растеклась туманная дымка…

(Жена Ацунори)


858 Когда один человек отправился в дальнюю провинцию, жена его внезапно занемогла. Слабея, она сложила эту песню и испустила дух

Как скорблю я душой,

что больше тебя не услышу!

Ах, отныне один

будешь ты почивать на ложе,

что кроплю я в тоске слезами…

(Неизвестный автор)

859 Осенью, страдая от болезни и ни в чем не находя утешения, Тисато послал другу эту песню:

Наша бренная жизнь

непрочна и недолговечна,

как осенний листок,

что, цепляясь за ветку клена,

под порывом ветра трепещет…

(Оэ-но Тисато)

860 Сложено на смертном одре

Отчего лишь росу

считаем мы недолговечной?

Между нею и мной

все различье в том, что на травы

я не лягу светлой капелью…

(Фудзивара-но Корэмото)

861 Слабея, на ложе болезни сложил он эту песню:[314]

Доводилось и мне

слыхать о пути без возврата,

что пас ждет впереди, —

но не чаял, что нынче-завтра

тем путем мне пройти придется…

(Аривара-но Нарихира)


862 Отправившись навестить знакомого в провинцию Каи, Сигэхару по дороге внезапно заболел. Когда показалось ему, что он скоро умрет, он сложил песню и вручил посыльному, попросив отнести письмо в столицу и передать матери

Право, думалось мне,

что поездка в провинцию Каи[315]

не составит труда, —

но, увы, в том пути, как видно,

до последних врат я добрался…

(Аривара-но Сигэхару)


Свитки XVII, XVIII
Разные песни





863 Без названия

Окропила меня

прозрачная росная россыпь —

уж не брызги ли то

от весла самого Волопаса,[316]

что плывет по Реке Небесной?..

(Неизвестный автор)

864 Без названия

О как тягостно мне

расставаться надолго с друзьями,

как разлука горька! —

Будто режу своей рукою

драгоценный атлас китайский…

(Неизвестный автор)

865 Без названия

В чем могу унести,

во что заверну мою радость?

Разве что попрошу

повместительнее, пошире

сшить рукав[317] парадного платья…

(Неизвестный автор)

866 Без названия

Не увянут цветы,

что для моего Государя

я сегодня сорву, —

как и ты, они неподвластны

ни старенью, ни увяданью!..

(Неизвестный автор)

Говорят, что песню эту сложил бывший канцлер-регент Фудзивара-но Ёсифуса.

867 Без названия

Одиноко цветет

воробейник,[318] затерянный в поле.

Я гляжу на него —

и в душе как будто жалею

всю траву равнины Мусаси…

(Неизвестный автор)

868 Послано с парадным верхним облачением мужу младшей сестры жены

На лугах и в полях,

куда ни посмотришь, повсюду

выделяется он,

ярко-белый меж трав зеленых, —

воробейник в пору цветенья…

(Аривара-но Нарихира)


869 Песня написана и послана в сопровождение к отрезу некрашеного расшитого шелка на парадное платье — подарку нынешнему старшему советнику Фудзивара-но Кумицунэ — тогда еще, когда он был произведен из младшего советника в средние

Верно, думаешь ты,

что я неприметен, неярок,

как некрашеный шелк; —

но зато окрашено сердце

цветом братской любви и дружбы…

(Минамото-но Ёсиари)

870 Когда Наммацу удалился в свое владение Исоноками и перестал бывать при дворе, его внезапно произвели в вельможи пятого ранга.[319] По этому случаю Имамити сложил песню и отослал ему с поздравлениями

Яркий солнечный свет

пробился сквозь чащу лесную —

и отныне цветы

распускаются на деревьях

даже в древнем Исоноками…

(Фуру-но Имамити)

871 Однажды, когда Государыня Второго квартала[320] была известна еще как Госпожа Опочивальни из Восточного флигеля, она совершила паломничество в святилище Оохарано. По этому случаю Нарихира сложил песню

Ныне как никогда

о Веке Богов достославных

нам напомнить должно

то святилище в Оохаре,

что стоит на горе Осио…

(Аривара-но Нарихира)


872 Сложено на представлении танцовщиц Госэти[321]

О ветра в небесах,

молю, облаками закройте

путь в безбрежную даль —

пусть еще побудут немного

на земле неземные девы!..

(Ёсиминэ-но Мунэсада [Хэндзё])

873 Найдя поутру после праздника Госэти драгоценный камень, выпавший из заколки танцовщицы, Тоору отправился узнать, чей он, и сложил к случаю песню

«Кто хозяйка твоя?» —

спросил я тот яхонт бесценный,

но ни звука в ответ.

Что же, всех пятерых красавиц

вспоминать мне теперь с тоскою?..

(Минамото-но Тоору)

874 В годы правления Кампё[322] кто-то из Зала Вельмож велел отнести во дворец Государыни бутыль и спросить, не осталось ли вина с императорского стола. Дамы свиты и челядь, посмеявшись, передали бутыль Государыне, но ответа не было. Когда слуга вернулся ни с чем и рассказал, как было дело, Тосиюки послал тем дамам такую песню:

Где же наша бутыль,

узорная славная фляга?

Не в морскую ли даль

уплывает, как черепашка

от прибрежных скал Коёроги?..

(Фудзивара-но Тосиюки)

875 Сложено к случаю, когда некие дамы, взглянув на Кэнгэя, рассмеялись

Пусть невзрачен мой вид —

но даже трухлявое древо,

что сокрыто в горах,

по весне зацветет, как прежде,

коли сердце ему подскажет…

(Кэнгэй)

876 Однажды, когда стечение планет было неблагоприятно и Божество странствий не позволило[323] Томонори продолжить путь, он остался в доме знакомого и одолжил на ночь у хозяина одежду. Возвращая платье на следующее утро, он приложил такую песню:

Было платье на мне

из ткани тончайшей и нежной,

словно крылья цикад,

и пленительным ароматом

наполнялась опочивальня…

(Ки-но Томонори)

877 Без названия

Поздно вышла луна

из-за горного гребня крутого —

как, должно быть, теперь

об уходе ее горюют

в темноте почившие склоны!..

(Неизвестный автор)

878 Без названия

Ярко светит луна,[324]

но сердце мое безутешно —

ведь в Сарасине я

созерцаю ночью сиянье

над горой Несчастной старухи…

(Неизвестный автор)


879 Без названия

Вид осенней луны,

увы, не приносит отрады!

Убывает она,

прибывает ли ночь от ночи —

мы меж тем под лупой стареем…

(Аривара-но Нарихира)

880 Сложено по случаю прихода Осикоти-но Мицунэ в ночь, когда луна была особенно хороша

Право, кажется мне,

что нынешней ночью на свете

равнодушного нет, —

ведь и в самых далеких весях

точно так же луна сияет!..

(Ки-но Цураюки)

881 При виде отражения луны в пруду

Мнилось мне, что луна

одна в этом мире огромном, —

но другая взошла,

показалась не из-за гребня,

из подводных сумрачных далей…

(Ки-но Цураюки)

882 Без названия

По Небесной Реке,

где волнами на перекатах

взвихрены облака,

проплывает луна в тумане —

и не гаснет ее сиянье…

(Неизвестный автор)


883 Без названия

Мы сияньем луны

насладиться еще не успели,

как она уж зашла —

и настал черед любоваться

всем живущим там, за горою…

(Неизвестный автор)

884 Однажды Нарихира сопровождал принца Корэтаку на охоту. Вернувшись домой, они веселились и пили вино всю ночь. Принц, изрядно выпив, собрался на покой, как раз когда луна одиннадцатой ночи уже готова была скрыться с небосвода, и по этому случаю Нарихира сложил песню:

Светом полной луны

я еще не успел насладиться,

но заходит она —

о, когда бы исчезли горы,

чтобы скрыться ей было негде!..

(Аривара-но Нарихира)

885 В годы правления Государя Тамуры[325] зашла речь о том, чтобы сместить принцессу Акиракэйко, состоящую в должности жрицы храма Камо, из-за провинности ее матери. Когда ход делу все же не был дан, Кёсин сложил такую песню:

Ярко светит луна,

плывущая по небосклону

в блеске дивных лучей, —

и напрасно дерзают тучи

раньше срока затмить сиянье!..

(Кёсин)

886 Без названия

На поляне Фуру,

что в местности Исоноками,

льнут к подножью дубов,

опадая, сухие листья —

помнит сердце любовь былую!..

(Неизвестный автор)

887 Без названия

Застоялась вода,

и в поле заглохла криница

над прозрачным ключом —

но, храня минувшее в сердце,

вновь и вновь я к ней припадаю…

(Неизвестный автор)

888 Без названия

Испокон повелось —

как доверху нитку доводит

в ткацком станс челнок,

равно всем, незнатным и славным,

жизнь готовит свои вершины…

(Неизвестный автор)

889 Без названия

Вот каков я теперь!

А помнится, в годы былые

так беспечно шагал,

поднимаясь по горной тропке

на Вершину Мужей — Отоко…[326]

(Неизвестный автор)


890 Без названия

Постарел, одряхлел

и в этом безрадостном мире

уподобился я

горькой долей мосту Нагара,

что ветшает в Цу год от года…

(Неизвестный автор)

891 Без названия

Листья саса к земле

под тяжестью снега клонятся —

так и в жизни моей

миновала пора расцвета,

началась пора увяданья…

(Неизвестный автор)

892 Без названия

Переспела трава

меж деревьев в лесу Оараки —

так стара и суха,

что уж люди ее не косят,

лошадей пастись не выводят…

(Неизвестный автор)

<Первые две строки есть еще в такой записи:

Переспела трава

меж стволами молоденьких вишен…>

893 Без названия

Ах, не зря говорят,

что годы ничем не удержишь!

Я свои посчитал —

и почувствовал с болью в сердце,

что уже наступила старость…

(Неизвестный автор)

894 Без названия

Словно горькая соль,

что из водорослей добывают

в бухте Нанива, в Цу, —

солоны, горьки мои слезы

оттого, что тягостна старость…

(Неизвестный автор)

<Есть еще строки в такой записи:

На морском берегу

в провинции Цу, в Оотомо…>

895 Без названия

Если б только я знал,

что старость придет и за мною,

я б ворота закрыл,

отвечал, что нет меня дома, —

так могли б мы с ней разминуться…

(Неизвестный автор)

Передают, что три приведенные выше песни сложены были тремя старцами, жившими в стародавние времена.

896 Без названия

Если б вспять потекли

давно отшумевшие годы,

я вернулся бы вновь

в те далекие дни и ночи,

удержать которых не в силах…

(Неизвестный автор)

897 Без названия

Ток стремительных лет

сдержать никому не под силу —

оттого-то свой век

прожил я как мог, в этой жизни

то печаль вкушая, то радость…

(Неизвестный автор)

898 Без названия

Ах, не зря говорят

о «времени быстротекущем»!

Вот и годы мои

так безжалостно, незаметно

и стремительно пролетели…

(Неизвестный автор)

899 Без названия

Что ж, пора мне взойти

на гору Кагами[327] — «Зерцало» —

поглядеть на себя,

чтоб доподлинно знать, насколько

облик мой состарили годы…

(Неизвестный автор)

Говорят, эту песню сложил Отомо-но Куронуси.

900 Когда мать Нарихиры,[328] принцесса, жила в Нагаоке, он был так занят при дворе, что совсем не навещал ее. В двенадцатую луну посланец доставил ему письмо от матери с пометкой «срочно». Когда же он вскрыл письмо, там были не слова укоризны, а эта песня:

Я стара и слаба.

Уж близится время разлуки,

расставанья навек —

оттого-то, сын мой, с тобою

повидаться скорей мечтаю…

(Мать Нарихиры)


901 Ответ

О, когда бы наш мир

не ведал той вечной разлуки!

Как и все сыновья,

о родительском долголетье

возношу я богам молитвы…

(Аривара-но Нарихира)

902 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

На Каэру-горе[329]

тяжелы снеговые покровы,

что по склонам легли, —

так меня к земле пригибает,

тяжким бременем давит старость…

(Аривара-но Мунэяна)

903 Песня, преподнесенная Государю по случаю дворцовых увеселений с музыкой и сочинением стихов, когда собравшиеся вельможи по высочайшему соизволению пожалованы были вином

Что напрасно пенять

на немощь дряхлеющей плоти?

Пусть состарился я —

но, когда бы тех лет не прожил,

не познал бы радости ныне!..

(Фудзивара-но Тосиюки)

904 Без названия

О недремлющий страж

у моста через бурную Удзи!

Вновь пришел я сюда

и увидел с болью душевной,

как тебя состарили годы…[330]

(Неизвестный автор)


905 Без названия

О девица-сосна,

что на берегу в Суминоэ[331]

ожидает меня,

сколько лет, сколько зим минуло,

как не виделись мы с тобою!..

(Неизвестный автор)

906 Без названия

Если б дева-сосна,

что ждет меня там, в Сумиёси,[332]

стала девою вдруг —

я спросил бы, сколько столетий

перед взором ее промчалось…

(Неизвестный автор)

907 Без названия

На морском берегу

среди скал возвышаются сосны —

кто, в какие века

семена здесь густо посеял

на грядущие тысячелетья?..

(Неизвестный автор)

908 Без названия

Отрешившись от дел,

уйдя от докучного света,

буду век доживать

в Такасаго,[333] в древнем Оноэ, —

хоть не схож я с сосной прибрежной…

(Неизвестный автор)

909 Без названия

С кем же буду теперь

дружить в изменившемся мире?

Даже сосны — и те

не встречают меня, как прежде,

в Такасаго шумом приветным…

(Фудзивара-но Окикадзэ)

910 Без названия

Там, в просторах морей,

от слиянья течений могучих

на бурлящих волнах

вечно вьется белая пена —

и пристанища не находит…

(Неизвестный автор)

911 Без названия

Белой пеною волн

колышутся пышные ризы

властелина морей —

и венчает его убранство

та гора, островок Авадзи…[334]

(Неизвестный автор)

912 Без названия

Как волна за волной

из дали морской набегают

и уходят назад,

приходил бы я любоваться

красотою Тамацусимы![335]..

(Неизвестный автор)


913 Без названия

Набегают на брег

в бухте Нанива[336] волны прилива,

и летят журавли,

в поднебесье перекликаясь,

на поля островка Тамино…

(Неизвестный автор)

914 Направляясь из края Ямато в край Идзуми,[337] где ожидал его Цураюки, Тадафуса сложил в пути эту песню и послал с гонцом:

Услыхав журавлей

в дороге, у берега моря,

вспоминаю тебя.

Ведь не зря они прилетели —

значит, ты еще есть на свете!..

(Фудзивара-но Тадафуса)

915 Ответ

Катит волны прибой

к утесам в заливе Такаси —

сосны на берегу

знают, что твоего приезда

с нетерпеньем я ожидаю…

(Ки-но Цураюки)

916 Сложено во время путешествия в Наниву

Мнится мне иногда,

что где-то у берега моря

в бухте Нанива, в Цу,

собираю морские травы

вместе с бедными рыбаками…

(Ки-но Цураюки)


917 Песня, посланная другу, что отправился в паломничество в Сумиёси[338]

Говорят рыбаки,

что жить хорошо в Сумиёси,

но еще говорят,

что растет там трава забвенья, —

не забудь же нас, возвращайся!..

(Мибу-но Тадаминэ)

918 Попав под дождь на острове Тамино во время путешествия в Наниву, Цураюки сложил эту песню:

Уж не знаю, зачем

этот остров назвали Тамино, —

ведь, застигнут дождем,

не нашел я себе накидки,

а до Нанивы путь не близок…

(Ки-но Цураюки)

919 В день, когда Государь-в-отреченье[339] отправился к Западной реке, Цураюки велено было сложить песню на тему «Журавли на отмели»

Будто волны реки,

влекомые прихотью ветра,

набегают на брег

и назад не спешат вернуться —

журавли в тростниках белеют…

(Ки-но Цураюки)

920 Государь-в-отреченье посетил усадьбу принца Накацукасы,[340] когда по случаю празднества была построена ладья и пущена в дворцовый пруд. Под вечер, когда Государь уже собрался уходить, Исэ сложила эту песню и преподнесла ему:

О, когда бы ты был

ладьею, что меж берегами

тихо кружит в пруду, —

я могла бы сказать, наверно:

«В этом месте побудь, останься!..»

(Исэ)

921 Сложено в местечке под названием Каракото[341] — Китайская цитра

Далеко-далеко,

до самых столичных пределов,

песня цитры летит —

это ветер перебирает,

словно струны, волны морские…

(Синсэй)

922 Сложено у водопада Нунохики[342]

К водопаду придя,

жемчужные светлые брызги

соберу на рукав —

в скорбный час, коли слез не хватит,

пусть они послужат слезами!..

(Аривара-но Юкихира)


923 Сложено у водопада Нунохики, когда все собравшиеся там сочиняли стихи

То ли кто-то и впрямь

жемчужины с нити срывает,

не дает нанизать,

то ли слишком рукав мой узок,

и на нем не держатся брызги…

(Аривара-но Нарихира)

924 Сложено при созерцании водопада в Ёсино[343]

Для кого с высоты

полотно ниспадает каскадом?

Сколько лет я гляжу —

все никак не приходят люди

за прозрачною белой тканью…

(Дзоку)

925 Без названия

Ах, когда б полотно

из струй Киётаки[344] чистейших,

как из нитей, соткать —

облачиться в рубище это

и навек удалиться в горы!..

(Синтай)

926 Сложено у водопада во время паломничества к храму Рюмон[345]

Не наденет никто:

наряд ведь «не шит и не кроен» —

для чего же тогда

растянула Горная дева

полотно над бурной рекою?..

(Исэ)


927 Седьмого числа седьмой луны[346] Государь Судзаку-ин отправился любоваться водопадом Нунохики и повелел приближенным из свиты слагать стихи

Коль хозяина нет,

я взял бы отрез драгоценный,

эту светлую ткань,

чтобы в дар от чистого сердца

поднести небесной Ткачихе!..

(Татибана-но Нагамори)

928 Сложено при созерцании водопада Отова[347] на горе Хиэй

Пролетели года,

состарились светлые воды,

поседел водопад —

ни единой темной полоски

меж прозрачных струй не осталось…

(Мибу-но Тадаминэ)

929 Сложено подле того же водопада

Тщетно те облака

рассеять пытается ветер —

пролетают года,

но незыблемы, неизменны

ниспадают со скал каскады…

(Осикоти-но Мицунэ)

930 В годы правления императора Тамуры[348] Государь однажды отправился в покои дворцовых дам полюбоваться росписью на ширмах. При виде нарисованного на ширме водопада Государь издал возглас восхищения и повелел сопровождавшей его свите слагать стихи на тему картины

Не такой ли поток

с высот низвергается в сердце,

что объято тоской? —

Видно пенистые каскады,

но не слышно шума и грома…

(Сандзё-но Мати)

931 Песня о цветах, нарисованных на ширме

Много весен прошло

с тех пор, как впервые на ветках

расцвели те цветы, —

о, когда бы и в нашем мире

вечно длилась пора цветенья!..

(Ки-но Цураюки)

932 К картине, нарисованной на ширме

После жатвы стоят

копны риса на пажити горной,

вереница гусей

пролетает с протяжным кличем —

ведь пришла унылая осень…

(Саканоэ-но Корэнори)

933 Без названия

Что же в мире земном

неизменным пребудет вовеки?

Там, где только вчера

простиралось глубоководье,

нынче мель на реке Асука…[349]

(Неизвестный автор)

934 Без названия

Никому не дано

знать срока, что жизнью отмерен, —

отчего же тогда

мысль моя трепещет в смятенье,

как под лезвием травы морские?..

(Неизвестный автор)


935 Без названия

Как рассветный туман,

что скрывает от взора вершину

и летящих гусей,

беспросветны тяжкие думы

о печалях юдоли бренной…

(Неизвестный автор)

936 Без названия

Не сумел я, увы,

отринуть заботы мирские —

и в печали живу,

каждый раз стенаньем встречая

злоключенья в юдоли бренной…

(Оно-но Такамура)

937 В бытность Садаки наместником провинции Каи[350] он вручил эту песню некоему человеку, который возвращался в столицу

Коли спросят о том,

как живу я вдали от столицы,

ты скажи: «Среди гор,

что окутаны облаками,

он живет в тоске беспросветной!..»

(Оно-но Садаки)

938 Когда Фунъя-но Ясухидэ был назначен секретарем управы третьего ранга в Микаву,[351] он послал Комати письмо: «Не желаете ли приехать поглядеть наши края?»» Она же ответила ему песней:

В треволненьях мирских

я травам плавучим подобна,

что живут без корней

и плывут, раздумий не зная,

увлекаемые теченьем…

(Оно-но Комати)


939 Без названия

Те слова, где сквозят

печали и радости мира,

привязали меня

к жизни в этой юдоли бренной,

из которой уйти хотела…

(Оно-но Комати)

940 Без названия

Тихой грусти слова —

и каждое в россыпи росной,

словно листья дерев.

Это льются светлой капелью

о былом, невозвратном слезы…

(Неизвестный автор)

941 Без названия

Как в словах передать

все горести бренного мира?

Но пускай обо всем

без утайки, без сожаленья

до конца поведают слезы!..

(Неизвестный автор)

942 Без названия

Что она, эта жизнь?

Назвать ее сном или явью?

То ли явь, то ли сон —

как бы есть, а быть может, нету,

и никто отгадки не знает…

(Неизвестный автор)

943 Без названия

Существую ли я,

или все это лишь наважденье?

Как о том ни суди,

но о жизни скажу: «Что за прелесть!»

И еще скажу: «Что за мука!»

(Неизвестный автор)

944 Без названия

В этом горном краю

печально и уединенно

я сегодня живу,

но притом намного отрадней,

чем среди треволнений мира…

(Неизвестный автор)

945 Без названия

Только в горной глуши,

где облачные вереницы

над вершиной плывут, —

только там, заботы отринув,

и смогу я прожить на свете!..

(Принц Корэтака)

946 Без названия

Ты уж знаешь и сам,

но выслушай вновь с содроганьем!

В этой жизни земной

неизменно грохочут волны

и бушует яростный вихрь…

(Фуру-но Имамити)


947 Без названия

О, куда же бежать,

уйти, отрешившись от мира?

Ни в горах, ни в полях

не найти пристанища сердцу,

что блуждает среди соблазнов…

(Сосэй)

948 Без названия

Так всегда ли была

исполнена скорби и муки

эта бренная жизнь —

или стала она такою

для меня одного в целом мире?..

(Неизвестный автор)

949 Без названия

В этом горном краю,

где печалюсь я в уединенье,

распустились они —

оттого ли цветы уцуги

говорят о печалях мира?..

(Неизвестный автор)

950 Без названия

О, когда бы найти

там, в Ёсино, горную пустынь,

одинокий приют —

чтобы в час печали и скорби

прочь уйти от бренного мира!..

(Неизвестный автор)


951 Без названия

Чем старей становлюсь,

тем больше тревог и печалей —

видно, время пришло

в горы Ёсино, прочь от мира

уходить тропою кремнистой…

(Неизвестный автор)

952 Без названия

Где найти мне приют,

в какой отдаленной пещере

меж утесов и скал,

чтобы только не слышать боле

о печалях бренного мира?!

(Неизвестный автор)

953 Без названия

Там, в безлюдных горах,

под сенью утесов могучих

отыщу я приют,

ибо понял, что мало проку

пребывать в этом мире бренном…

(Неизвестный автор)

954 Без названия

Слишком тягостны мне

треволнения бренного мира —

не пора ли уйти

и в горах поискать приюта,

там, где снег лежит на деревьях?..

(Неизвестный автор)

955 Песня, в которой слоги не повторяются

Я хотел бы уйти

от горестей бренного мира

вдаль по горной тропе —

но любви безрассудной узы

не позволят с тобой расстаться…

(Мононобэ-но Ёсина)

956 Послание монаху-отшельнику, обитающему в горах

Ты, отринувший мир,

ушедший в безлюдные горы!

Где найдешь ты приют,

если в ските уединенном

вновь настигнут тебя печали?..

(Осикоти-но Мицунэ)

957 Обуян печальными думами, сложил эту песню при виде беззаботного дитяти

Для чего же расти,

взрослеть, постепенно старея,

словно стройный бамбук,

если горестей в жизни нашей —

что коленцев бамбука в роще?!

(Осикоти-но Мицунэ)

958 Без названия

Так к концу мы идем,

и множатся скорбные пени,

словно листья в лесу,

где на каждом ростке бамбука

соловей выводит коленца…

(Неизвестный автор)


959 Без названия

На траву не похож,

но ведь и на дерево тоже —

что ж такое бамбук?

Вот и я в этом мире бренном

не могу найти свое место…

(Неизвестный автор)

Говорят, что песню эту сложила принцесса Такацу.[352]

960 Без названия

Знаю, из-за меня

юдолью скорбен и печалей

называют сей мир —

по зачем же другим на долю

выпадают такие муки?!

(Неизвестный автор)

961 Песня, сложенная, когда Такамура был сослан на остров Оки[353]

Разве думалось мне,

что буду томиться в изгнанье,

от столицы вдали,

и порою с лодки рыбачьей

стану сам забрасывать сети?!

(Оно-но Такамура)

962 Песня была послана другу, служившему при дворе, когда Юкихира уехал в Сума, в край Цу, после какого-то происшествия в правление Государя Тамуры

Если спросят тебя,

что делаю я в этом мире, —

отвечай, что в Сума,

орошая рукав слезами

соль из водорослей добываю…

(Аривара-но Юкихира)


963 Послано в ответ на соболезнование жены, когда Харукадзэ был уволен с должности младшего начальника императорской гвардии Левого крыла[354]

С чем к тебе я приду?

Увы, даже дальнее эхо

обо мне умолчит.

Уж ничем я не отличаюсь

ото всех, чей удел — безвестность…

(Оно-но Хорукадзэ)

964 Сложено, когда он был смещен с поста

Не закрыты врата

из мира забот и соблазнов

в горний радостный мир —

отчего же я так печалюсь,

покидая свой пост до срока?..

(Тайра-но Садафун)

965 К тому же случаю

В ожиданье конца

печально влачусь я по жизни

и молю об одном —

чтобы хоть сейчас не томили,

не терзали меня невзгоды!..

(Тайра-но Садафун)

966 Сложено, когда Киёки был уволен из гвардии наследного принца[355] за пренебрежение служебными обязанностями

Как хотелось бы мне

под сенью деревьев отрадной

сохранить свой приют

на зеленых склонах Цукубы!

Милость вешних гор призываю…

(Миядзи-но Киёки)

967 Фукаябу сложил эту песню, видя, как те, что еще недавно процветали, ныне оплакивают превратности судьбы, а ему самому не с чего ни печалиться, ни радоваться

В ту долину меж гор

и солнечный луч не заглянет —

там не знают весны,

и печаль о цветах опавших

не томит, не тревожит сердце…

(Киёхара-но Фукаябу)

968 Послано в ответ на письмо от Государыни Седьмого квартала,[356] когда Исэ находилась в Кацура

Обитаю теперь

в селении «лунного древа»

и молю об одном —

чтоб на сумрачном небосводе

вашим ликом луна сияла!..

(Исэ)

969 Когда Ки-но Тосисада собрался в провинцию Ава,[357] чтобы занять должность вице-губернатора, Нарихира решил устроить для него прощальную пирушку и пошел в дом Тосисады сказать, что ждет его вечером. Однако Тосисада куда-то отлучился и не возвращался допоздна. Тогда Нарихира оставил ему эту песню:

Ах, теперь я узнал,

как тяжко гнетет ожиданье!

Ни к чему уезжать —

право, нужно тебе остаться,

чтоб почаще видеться с милой…

(Аривара-но Нарихира)


970 В пору, когда Нарихира часто посещал дворец принца Корэтаки,[358] принц принял монашеский постриг и переехал в селенье Оно. В первую луну Нарихира отправился повидать его. Селенье лежало у подножья горы Хиэй и было укрыто глубоким снегом. С трудом проложил Нарихира тропу к хижине и нашел там принца, который выглядел утомленным и несчастным. Вернувшись в столицу, Нарихира послал ему такую песню:

Или это лишь сон?

Да мог ли я в мыслях представить,

что настанет пора —

и на встречу с тобой, повелитель,

побреду я через сугробы!..

(Аривара-но Нарихира)

971 Живя в Фукакусе,[359] Нарихира послал одной даме эту песню, уведомляя ее, что собирается уезжать в столицу

Может быть, навсегда

я покину родное селенье,

где провел столько лет, —

и Фукакуса превратится

в луг, поросший густой травою…

(Аривара-но Нарихира)

972 Ответ

Стану я на лугу

перепелкою горестно кликать —

пусть проходят года,

но когда-нибудь ты вернешься

поохотиться вновь за мною!..

(Неизвестный автор)

973 Без названия


Ты отринул меня,

и в Наниве жить я не в силах,

оттого и ушла —

не с рыбачками к морю в Мицу,

а в монашескую обитель…

(Неизвестный автор)

Говорят, песня эта была сложена а давние времена, когда одна женщина, чей муж перестал ее навещать, ушла в храм Мицу, чтобы принять монашеский постриг, а мужу отправила эту песню.

974 Ответ

В чем увидела ты

неверность мою и коварство?

В славной Наниве дом

променяла ты понапрасну

на монашество в храме Мицу!..

(Неизвестный автор)

975 Без названия

Видно, больше никто

навестить меня не соберется —

передай же друзьям,

что давно уж густым бурьяном

поросла к воротам тропинка…

(Неизвестный автор)

976 Послание другу, который давно не приходил в гости

Знать, обиду таишь,

коль в гости ко мне не заходишь!

Отдалился совсем —

как трава речная без корня,

что весной плывет по теченью…

(Осикоти-но Мицунэ)

977 Песня, посланная в сердцах другу, который давно не приходил в гости

Видно, сердце твое

давно уже больше не сердце,

а бесчувственный снег —

коль напрасны все ожиданья

и прийти ты ко мне не хочешь!..

(Осикоти-но Мицунэ)

978 Сложено к случаю, когда Мунэока-но Оёри, приехав в столицу из Северного края Коси, увидел, как идет снег, и сказал: «Думы мои — словно снежные сугробы»

Коли думы твои

похожи на эти сугробы,

как довериться им?

Ведь пригреет солнце весною —

и бесследно они растают!..

(Осикоти-но Мицунэ)

979 Ответ

Полон дум о тебе,

в столицу спешил я из Коси.

Как на Белой горе

долго снег лежит и не тает —

не растают, поверь, те думы!..

(Мунэока-но Оёри)

980 Послание другу в Северный край Коси

О тебе я грущу

и, хоть «Белой горы», Сираяма,

никогда не видал,

по ночам бреду в сновиденьях

через снежные перевалы…

(Ки-но Цураюки)

981 Без названия

Значит, век коротать

мне выпало здесь, в Сугаваре,[360]

подле древних руин,

где безрадостным запустеньем

вид Фусими трогает сердце!..

(Неизвестный автор)

982 Без названия

Мой печальный приют

стоит у подножия Мивы.[361]

Если друг я тебе,

приходи — дорогу подскажут

криптомерии у ограды!..

(Неизвестный автор)

983 Без названия

Так вот я и живу

в скиту на восток от столицы

меж оленей ручных.

Не случайно зовется место

Удзияма,[362] гора Печалей…

(Кисэн)

984 Без названия[363]

Обветшало жилье,

где люди селились веками —

в сей печальный приют

уж никто из прежних соседей

не заходит меня проведать…

(Неизвестный автор)

985 Услышав по приезде в Нару, как некая дама играет на цитре-кото[364] в обветшавшем доме, Мунэсада сложил эту песню и послал ей:

«В этом доме должны

оплакивать горести мира!» —

так подумалось мне,

и к печальным этим раздумьям

вдруг добавились звуки кото…

(Ёсиминэ-но Мунэсада [Хэндзё])

986 Нидзё сложила эту песню, остановившись на ночлег в древней столице Нара, когда отправилась на поклонение в храм Хацусэ[365]

Истомившись душой

от суетной жизни столичной,

я отправилась в путь —

но и в старой столице Нара

ожидают меня печали…

(Нидзё)

987 Без названия

Где найду я приют,

пристанище в суетном мире?

В этом долгом пути

будет каждый ночлег случайный

для меня желанным приютом…

(Неизвестный автор)

988 Без названия

Веет яростный вихрь

над Заставою Встреч — Оосака

и крепчает мороз.

Мне нигде не найти приюта —

засыпаю, объят тоскою…

(Неизвестный автор)

989 Без названия

Я лишь пыль на ветру,

что мчится, покоя не зная,

неизвестно куда, —

и неведомо мне, скитальцу,

где найду пристанище в мире…

(Неизвестный автор)

990 Исэ сложила эту песню, продав свой дом

Нет здесь бурных быстрин

и заводей глубоководных,

как в Асуке-реке, —

это дом потек ко мне в руки

полновесных монет потоком!..

(Исэ)

991 Будучи в Цукуси,[366] Томонори послал эту песню другу, в дом которого он часто наведывался поиграть в го, извещая о том, что скоро вернется в столицу

Ах, родные края

уж, верно, не те, что когда-то, —

как же дорог мне дом,

где давно меня ожидает

«полусгнившее топорище»!..

(Ки-но Томонори)

992 Расставшись с подругой после беседы, в которой вспоминали о былом

Не успев долюбить,

я навеки оставила душу

там, в объятьях его —

а в груди моей не осталось

ни души, ни дыханья жизни…

(Митиноку)


993 Сложено в день, когда придворные из Палаты вельмож во дворе наследного принца были пожалованы вином, дабы отметить назначение Тадафусы главой посольства в Китай в годы правления Кампё

Так под первым снежком

никнут долу побеги бамбука

до рассветной зари —

в тяжких думах я просыпаюсь,

о разлуке скорой горюя…

(Фудзивара-но Тадафуса)

994 Без названия

Там, в просторах морей,

белопенные катятся волны

и шумят на ветру —

муж мой милый во мраке ночи

гору Тацута[367] переходит…

(Неизвестный автор)

Об этой песне рассказывают следующее.

Давным-давно в провинции Ямато дочь одного человека вышла замуж. Однако, когда родители ее умерли и семейство обеднело, муж стал пренебрегать женою и повадился посещать другую женщину в провинции Коти. Жена не проявляла своего недовольства и позволяла мужу свободно уезжать в Коти, когда ему вздумается, так что он даже стал подозревать, нет ли у нее любовника. Однажды в лунную ночь, сказав, будто едет в Коти, он спрятался в саду, в кустах, и стал наблюдать. Поздно ночью жена его сидела, вздыхая, и играла на кото, а под конец прочитала вслух сочиненную тут же песню и ушла спать. Услышав эту песню, муж больше уже никуда не уезжал из дома.


995 Без названия

Чей же это петух,

предназначенный для очищенья,[368]

в лентах с гребня до шпор,

непрестанным протяжным криком

гору Тацута оглашает?

(Неизвестный автор)

996 Без названия

Эти строки стихов

тебе я оставлю на память.

Вспоминай иногда!

Письмена — как следы тидори,[369]

что по берегу разбежались…

(Неизвестный автор)

997 Сложено и преподнесено Государю в годы правления Дзёган в ответ на его вопрос «Когда была составлена антология «Собрание мириад листьев»?[370]»

Листья те, Государь,

с дубов приснопамятных Нары

облетели давно

под холодным дождем осенним,

обернувшись словами песен…

(Фунъя-но Арисуэ)

998 Преподнесено вместе с другими песнями Государю в годы правления Кампё[371]

Одинокий журавль,

что отбился от стаи родимой,

кличет в плавнях речных —

все надеется, что услышат

зов его в заоблачных далях…

(Оэ-но Тисато)

999 Преподнесено вместе с другими песнями Государю[372] в годы правления Кампё

Пусть откроются вдруг

пред взором твоим, повелитель,

словно дымка весной,

все мои заветные думы,

что доселе в сердце таились!..

(Фудзивара-но Катион)

1000 Приписано в конце свитка со стихами,[373] преподнесенного Государю

Только слухи порой

долетают о жизни дворцовой,

как журчанье ручья, —

ах, увидеть бы поскорее

эти царственные чертоги…

(Исэ)


Свиток XIX
Песни смешанных форм



ТАНКА[374]
Длинные песни

1001 Без названия

Редко видимся мы

с любовью моей ненаглядной,

с той, что сердце навек

окрасила черной тоскою.

Оттого-то всегда

я тучи небесной мрачнее,

но пылает душа,

словно поле весною близ Фудзи.

Мне, увы, нелегко

добиться свидания с милой —

но смогу ли ее

за страдания возненавидеть?!

Только глубже любовь

и светлее — как дали морские.

Пусть в разлуке скорблю

от неразделенного чувства —

не удержишь любовь,

словно бурные воды потока,

чье теченье влечет,

уносит смятенные думы.

Коль мне сгинуть дано,

растаять, подобно снежинке,

я не стану жалеть,

дитя быстротечного мира…

Только к милой стремлюсь,

о милой в разлуке мечтаю —

так стремится ручей

под сень вековечных деревьев

и по круче с горы

сбегает в тенистую рощу.

Ах, кому же кому

поведать сердечные муки?!

Слишком многим, боюсь,

все выдала краска смущенья…

Вновь сгущается мгла,

подобная пролитой туши, —

и опять на меня

волною тоска набегает.

«О печаль! О печаль!» —

я тяжко в разлуке вздыхаю.

Что ж, быть может, в одном

сумею найти утешенье —

выйду вечером в сад,

в тиши полюбуюсь росою.

Ведь и мне суждено

исчезнуть росинкой прозрачной,

что легла на рукав

моего белотканого платья.

Но не в силах, увы,

сдержать бесконечные вздохи —

должен я хоть на миг

любовь мою снова увидеть,

пусть лишь издалека,

как вешнюю дымку над склоном!..

(Неизвестный автор)

1002 Список поэтических тем в форме «длинной песни», преподнесенный Государю вкупе с собранием старинных песен[375]

С Века грозных Богов

тянулась чреда поколений,

коих не сосчитать,

как коленцев в бамбуковой роще,

и во все времена

слагали печальные песни,

уподобясь душой

смятенной разорванной дымке,

что плывет по весне

над кручей лесистой Отова,

где кукушка в ночи

без устали горестно кличет,

вызывая в горах

далекое звонкое эхо,

и сквозь сеющий дождь

звучит ее скорбная песня.

И во все времена

называли китайской парчою

тот багряный узор,

что Тацуты склоны окрасил

в дни десятой луны,

в дождливую, мрачную пору.

Зимним садом в снегу

все так же любуются люди

и с тяжелой душой

вспоминают, что близится старость.

Сожалеют они,

что времени бег быстротечен,

и спешат пожелать

бесчисленных лет Государю,

чтобы милость его

поистине длилась вовеки.

Пламя страстной любви

сердца ненасытно снедает —

как сухую траву

огонь пожирает на поле

подле Фудзи-горы,

что высится в землях Суруга.

Льются бурной рекой

разлуки безрадостной слезы,

но едины сердца,

отростки цветущих глициний.

Мириады словес,

подобно бесчисленным травам,

долго я собирал,

исписывал свиток за свитком —

как прилежный рыбак,

что в море у берега Исэ

добывает со дна

все больше и больше жемчужин,

но еще и теперь

не вмещает мой разум убогий

все значенье и смысл

добытых бесценных сокровищ.

Встречу я Новый год

под сенью чертогов дворцовых,

где провел столько лун

в своем бескорыстном служенье.

Вняв веленью души,

Государевой воле послушен,

я уже не гляжу

на стены родимого дома,

где из щелей давно

трава Ожиданья пробилась,

где от вешних дождей

циновки давно отсырели…

(Ки-но Цураюки)

1003 Длинная песня, преподнесенная Государю вкупе с собранием старинных песен

Если б не было тех,

почивших в веках, поколений,

коим нет и числа,

как коленцам бамбука в роще, —

разве мы бы могли

свои сокровенные думы

донести до людей,

словами выразить сердце?

Немы были бы мы,

как безмолвная топь Икахо.

О, сколь счастлив наш рок,

что некогда, в давние годы,

славный Хитомаро

пребывал в пределах Ямато.

Хоть незнатен он был,

но искусство песни японской

он вознес до небес

и оставил потомкам память.

Мне велел Государь

собрать старинные песни —

недостойный слуга,

исполняю монаршую волю

и вослед мудрецу

стремлюсь дорогой неторной…

Лишь подумать о том —

и кажется, что в смятенье

закричать я готов,

как зверь из сказки китайской,[376]

что, дурмана хлебнув,

вознесся к облачным высям.

Больше нет для меня

ни радостей, ни печалей,

всей душой предаюсь

одной-единственной цели.

Но забыть не могу,

что ранее при Государе

стражем я состоял

да сослан был по навету —

было велено мне

перебраться на запад столицы,

к тем далеким вратам,

откуда приходит осень.

Ах, не думалось мне,

что останусь на долгие годы

бедным стражем ворот

вдалеке от монарших покоев,

где в отрадных трудах

под девятиярусной кровлей

прожил я много лет,

избавлен от бурь и лишений.

Ныне к склону горы

примыкает мое жилище,

так что дымка весной

опускает над домом полог;

летом трели цикад

о юдоли бренной вещают;

осень слезным дождем

увлажняет рукав атласный;

донимает зима

жестокими холодами.

Так влачится мой век

в убогости и забвенье,

быстро годы летят,

все длиннее их вереница.

Тридцать лет пронеслось,

как постигла меня опала.

Отлучен от двора,

встречаю в изгнанье старость.

Втуне прожитых дней,

увы, не вернуть обратно.

Тяжко мне сознавать

свою печальную участь —

на ничтожном посту

служить в преклонные годы…

Но посмею ли я

обратиться с жалобой дерзкой!

Так и буду дряхлеть,

как ветшающий мост Нагара.

Уж морщины на лбу —

словно в бухте Нанива волны.

Остается скорбеть

о своей злополучной доле.

Уж давно голова

белее снежной вершины

Сира, «Белой горы»,

в отдаленных пределах Коси,

но лелею мечту

отыскать эликсир бессмертья,

о котором молва

летит, как шум водопада,

ниспадающего

с утесов горы Отова, —

чтобы тысячи лет

пребывать вблизи Государя!..

(Мибу-но Тадаминэ)

1004 Возвратная песня (хонка)[377]

Но хотелось бы мне

в правленье твое, повелитель,

жить от мира вдали,

уподобясь чистой кринице

в тайниках горы Оосака!..

(Мибу-но Тадаминэ)

1005 Длинная песня о зиме

Вот и время пришло —

миновала погожая осень.

Месяц Каннадзуки

повеял холодной зимою.

Дождь идет поутру,

осыпая багряные листья,

что узорной парчой

окрестные склоны устлали.

Ветер, прянувший с гор,

над Ёсино яростно кружит,

с каждым прожитым днем

все явственнее холодает.

Верно, разорвались

в небесах драгоценные бусы —

град усыпал траву

мириадами светлых жемчужин,

иней в сгустках блестит

на деревьях унылого сада,

где остались стоять

лишь сухие колосья мисканта.

Снег с предвечных небес

нисходит на веси земные.

Сколько зим, сколько лет

прошло пред моими очами!..

(Осикоти-но Мицунэ)

1006 Сложено на кончину Государыни из Седьмого квартала[378]

О, как выразить мне

безмерное, тяжкое горе!

Здесь, в чертогах твоих

что осиротели нежданно,

год за годом текли

в пленительном, сладком забвенье,

а сегодня, увы,

как рыбачка у берега Исэ

в утлой лодке своей,

на утесы гонимой волнами,

я к всесильным богам

о милости тщетно взываю.

Слезы льются дождем,

кровавым потоком струятся.

Словно листья с ветвей,

подхвачены ветром осенним,

все, кто был вкруг тебя,

бесследно рассеялись ныне.

Ведь, расставшись с тобой,

лишившись приюта и крова,

мы остались одни

в саду одичавшем, заглохшем,

где лишь буйный мискант

о прошлом порой вспоминает.

Как печально кричат,

прощаются с родиной гуси,

из небесной дали

озирая былое гнездовье!..

(Исэ)


ШЕСТИСТИШИЯ[379]

1007 Без названия

Все хочу я спросить,

да нету тебя со мною,

я спросить давно собираюсь —

это что за цветы

распустились там в отдаленье,

на полях так ярко белеют?..

(Неизвестный автор)

1008 Ответ

Как приходит весна,

цветы зацветают в поле,

раньше всех они зацветают.

Сколько я ни гляжу,

все цветами не налюбуюсь,

а зовут их именем нежным…

(Неизвестный автор)

1009 Без названия

Криптомерии ствол

раздвоился у речки Хацусэ,[380]

там, у древней реки Хацусэ.

Вот минуют года —

и с тобою мы будем вместе,

как деревья с корнем единым!..

(Неизвестный автор)

1010 Без названия

На Микаса-горе,

что похожа на зонт раскрытый,

подтверждая свое названье,

от холодных дождей,

что идут порою осенней,

листья кленов пошли багрянцем…

(Ки-но Цураюки)


НЕСЕРЬЕЗНЫЕ ПЕСНИ[381]

1011 Без названия

Вот пришел я сюда

любоваться цветением сливы —

а в ветвях соловей

будто горестно причитает:

«Человек, человек явился!..»[382]

(Неизвестный автор)

1012 Без названия

Я спросил у нее:

«Чей наряд цвета роз-ямабуки

там желтеет в саду?»

Но гардения не отвечает —

ведь цветы, к сожаленью, немы!..

(Сосэй)

1013 Без названия

Вот кукушка кричит:

«Я самая главная птица

на загробных полях!»[383]

Долго ль нам трудиться на пашнях

в этом мире под эти песни?..

(Фудзивара-но Тосиюки)

1014 Песня, сложенная к празднику Танабата[384] в шестой день седьмой луны

Вот стоит Волопас,

подол до колен подобравши, —

с нетерпением ждет

и гадает, сможет ли ночью

вброд пройти по Реке Небесной…

(Фудзивара-но Канэсукэ)

1015 Без названия

Столько слов о любви

еще остается в запасе —

а уж день настает.

И с чего об осенней ночи

говорят «конца ей не видно»?!

(Осикоти-но Мицунэ)

1016 Без названия[385]

На осеннем лугу

меня красотою пленили

те «девицы-цветы» —

но, увы, цветы, как девицы,

лишь играют с моей любовью…

(Хэндзё)

1017 Без названия

На осеннем лугу

вы покорно склонились под ветром —

о «девицы-цветы»,

кто же, вашей красой любуясь,

устоит, сорвать не захочет?!

(Неизвестный автор)

1018 Без названия

Ах, осенний туман

то сгустится, то вновь разойдется —

и «девицы-цветы»

то на миг покажутся в поле,

то опять исчезнут из виду…

(Неизвестный автор)

1019 Без названия

Я увидел его,

собрался сорвать, но подумал:

«О "девица-цветок",

если верно твое названье,

я коснуться тебя не вправе![386]..»

(Неизвестный автор)

1020 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

На осеннем ветру

гибнут в поле «цветы-шаровары»[387]

и, горюя о том,

верещат кузнечики хором:

«Эй, сшивайте швы, швы сшивайте!»

(Аривара-но Мунэяна)

1021 В преддверии весны Фукаябу сложил эту песню и отослал соседу поутру, увидев, что ветром намело в саду снегу из его двора

Долго длится зима,

по весна уж неподалеку —

погляди, над плетнем

между вашим двором и нашим

лепестки цветов закружились!..

(Киёхара-но Фукаябу)

1022 Без названия

Тень минувшей любви

за мною, как призрак былого,

все бредет по пятам —

и ночами в Исоноками

не дает мне уснуть спокойно…

(Неизвестный автор)

1023 Без названия

Подступает ко мне,

в головах и в ногах угнездившись,

душу травит любовь —

и нигде на просторном ложе

не найти от нее спасенья…

(Неизвестный автор)

1024 Без названия

И в любви, говорят,

есть правила и положенья,

кои нужно блюсти,

но увы, стою ли, сижу ли —

положенье мое все то же!..

(Неизвестный автор)

1025 Без названия

Чтоб себя испытать,

решил я уехать на время

и без милой пожить —

оказалось, с моей любовью

не проходят такие шутки…

(Неизвестный автор)

1026 Без названия

Как хотелось бы мне

тайком цвет багряных гардений

с Миминаси-горы

нанести на испод атласный

платья, сотканного любовью!..

(Неизвестный автор)


1027 Без названия

Право, что за напасть!

Ты, пугало с горного поля,

что молчать бы должно,

как и прочие ухажеры,

пристаешь со своей любовью!..

(Неизвестный автор)

1028 Без названия

О, гори же, гори

в груди огонек негасимый!

И всесильным богам

никогда не развеять дыма,

что восходит к небу над Фудзи…[388]

(Ки-но Мэното)

1029 Без названия

Звезды в небе ночном

мерцают, как очи любимой,

но увидеть ее

я мечтаю, увы, напрасно —

все равно луна не выходит…

(Ки-но Аритомо)

1030 Без названия

Он опять не пришел —

и ночью тоскливой, безлунной

я не в силах заснуть,

а в груди на костре желаний

вновь горит — не сгорает сердце…

(Оно-но Комати)

1031 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Как хотелось бы мне

стать нежной съедобною травкой

на зеленом лугу,

что затянут дымкой весенней, —

и отдаться пальчикам милой!..

(Фудзивара-но Окикадзэ)

1032 Без названия

Я в разлуке томлюсь,

но встречи, увы, не дождаться —

ведь повсюду в горах,

от вершины и до вершины,

расползлась весенняя дымка…

(Неизвестный автор)

1033 Без названия

На весеннем лугу

бродит в травах фазан одинокий —

и подругу зовет —

он, вспорхнув, бьет крылами громко

и кричит: «О горе! О горе!»

(Тайра-но Садафун)

1034 Без названия

Там, в осенних полях,

олень, потерявший подругу,

год от года трубит —

и звучит его зов тоскливый:

«То любовь, любовь виновата!..»

(Ки-но Ёсихито)

1035 Без названия

Стоит только надеть

легчайшее летнее платье,

тоньше крыльев цикад,

как оно прилегает к телу —

так прильнешь ты ко мне, привыкнув…

(Мибу-но Тадаминэ)

1036 Без названия

Чтобы слух не пошел,

что я позабыт-позаброшен,

как трава в бочаге,

спать приду я к тебе сегодня —

только ты уж не будь жестока!..

(Мибу-но Тадаминэ)

1037 Без названия

Коли ты разлюбил,

отчего все молчишь и таишься,

не признаешься в том,

что, как нитка бус драгоценных,

порвались между нами узы?..

(Неизвестный автор)

1038 Без названия

О, как я бы хотел

тайком заглянуть в те глубины —

в сердце милой моей,

чтоб узнать, идут ли от сердца

все ее любовные речи!..

(Неизвестный автор)


1039 Без названия

Я тоскую о нем,

а он говорит, что не любит.

Раз такой разговор,

то и я тосковать не буду —

много ль проку в моих страданьях?!

(Неизвестный автор)

1040 Без названия

Если б милый сказал,

что будет навеки мне верен!

Но ведь сердце его —

словно ленточка с заклинаньем,[389]

что всегда на ветру трепещет…

(Неизвестный автор)

1041 Без названия

Не ответила я

тому, кто меня добивался, —

а сейчас, как на грех,

тот, кого сама полюбила,

мне на чувство не отвечает…

(Неизвестный автор)

1042 Без названия[390]

Не ответила я

тому, кто в любви мне признался, —

горько каюсь теперь.

Дождалась за свою жестокость

неожиданного возмездья!..

(Отец Киёхара-но Фукаябу)


1043 Без названия

Коли так он решил,

не буду молить — пусть уходит!

Все равно ведь его

не удержит дурная примета —

то, что вдруг сосед расчихался…[391]

(Неизвестный автор)

1044 Без названия

Знаю, сердце твое

пылает багрянцем любовным,

но поверить боюсь —

ведь едва утолишь желанье,

как багрянец тут же поблекнет!..

(Неизвестный автор)

1045 Без названия

Бросил милый меня —

и вот я теперь как лошадка,

что на вешнем лугу

в ясный день по траве зеленой

одиноко, печально бродит…

(Неизвестный автор)

1046 Без названия

Милый мой охладел —

иль стала я впрямь старовата?

Я теперь для него

лишь гнездо, где прошлой весною

распевал соловей беспечно…

(Неизвестный автор)

1047 Без названия

Помню, летней порой

шептались побеги бамбука,

вторя нежным речам, —

а зимою под шорох листьев

в одиночестве засыпаю…

(Неизвестный автор)

1048 Без названия

Ах, для встречи с тобой

никак не представится случай!

Вот и нынче, гляди, —

что-то все никак не стемнеет,

из-за туч луна не выходит…

(Тайра-но Накаки)

1049 Без названия

Мною пренебрегла,

в горы Ёсино ты удалилась.[392]

Будь то даже Китай —

или думаешь, за тобою

не решусь отправиться следом?

(Фудзивара-но Токихира)

1050 Без названия

И не стыдно тебе?

Ты похожа на гору Асама[393]

в облаках и дыму!

Загляни скорей в мое сердце —

перестань ворчать без причины!..

(Тайра-но Накаки)


1051 Без названия

Вдруг отстроить решат

старый мост, под названьем Нагара,

тот, что в Наниве, в Цу! —

с чем тогда и сравнить поэту

одинокую свою старость?..

(Исэ)

1052 Без названия

Вечно верность хранить —

да что же хорошего в этом?

Все томиться тоской,

словно водоросли колебаться —

и, увы, никакого толку!..

(Неизвестный автор)

1053 Без названия

Что уж переживать

из-за слухов и сплетен досужих!

Ведь не я же одна —

и других немало блуждает

на путях потаенной страсти…

(Фудзивара-но Окикадзэ)

1054 Сложено в ответ на сплетни, будто бы другом сердца она избрала двоюродного брата

Кто болтает о том,

что мы с моим милым кузеном

чересчур уж близки,

на иголку с ниткой похожи, —

тот разносит лживые сплетни!..

(Кусо)

1055 Без названия

Раньше думалось мне,

что боги и вправду готовы

внять молитвам моим, —

но, увы, обителью скорби[394]

станет та священная роща!..

(Сануки)

1056 Без названия

Изнемог я в тоске

и, голову на руки свесив,

слезы горькие лью —

дровосеки по кручам горным

слышат горестные стенанья…

(Тайфу)

1057 Без названия

Зря в горах дровосек

в расселину валит деревья —

не заполнить ее.

Так и мне моими слезами

не поправить в любви разлада…

(Неизвестный автор)

1058 Без названия

Бремя этой любви

несу я, склоняясь под ношей,

как поклажу свою

волочет на спине носильщик, —

и, увы, не жду даже встречи!..

(Неизвестный автор)

1059 Без названия

Как осколок луны,

остался лишь месяц неяркий

на ночных небесах —

а мое разбитое сердце

изошло любовной тоскою…

(Неизвестный автор)

1060 Без названия

Вот задумал одно —

отчего-то выходит другое,

захочу сделать так —

а выходит не так и не этак,

что ни вымолвлю — все не к месту!..

(Неизвестный автор)

1061 Без названия

Если б в бренную жизнь

мы бросались, как в пропасть с обрыва,

то давно бы уже

и не стало пропасти этой —

вся заполнилась бы телами!..

(Неизвестный автор)

1062 Без названия

Если вспомнить о том,

скольким жизнь опостылеть успела,

как ее все клянут, —

самому-то уж и подавно

жизнь покажется вечной мукой!..

(Аривара-но Мотоката)


1063 Без названия

Ну чего я достиг?

В бесплодных и праздных заботах

скоротал свою жизнь —

каково же теперь, под старость,

вспоминать о годах ушедших?!

(Неизвестный автор)

1064 Без названия

Что же, бренную плоть

оставить придется, но сердцу

расточиться не дам,

чтоб узнать, какой она будет — жизнь грядущая в сотом мире!..

(Фудзивара-но Окикадзэ)

1065 Без названия

С каждым годом, увы,

все больше и больше старею,

снег виски убелил —

только сердце осталось прежним,

лишь оно, как снег, не растает!..

(Оэ-но Тисато)

1066 Без названия

Сплетни, что норовят

ославить меня сластолюбцем,

право, можно сравнить

лишь с плодами незрелой сливы,

что оскомину оставляют…

(Неизвестный автор)


1067 Сложено по высочайшему повелению на тему «Обезьяны кричат в горных ущельях» в день, когда Государь-в-отреченье[395] отправился в путешествие к Западной реке

Не кричите же так,

обезьяны в расселинах горных,

не кляните судьбу!

Разве есть сегодня причина

для таких безутешных пеней?..

(Осикоти-но Мицунэ)

1068 Без названия

Одеянье мое

в дороге совсем почернело —

ведь под сенью дерев

провожу я долгие ночи

в скорбных думах о жизни бренной…

(Неизвестный автор)


Свиток XX
Песни из собрания палаты песен[396]



1069 Песня-посвящение Великому божеству Наоби[397]

Начинается год —

и мы, запасаясь дровами,

новых радостей ждем,

что божественным милосердьем

уготованы нам навеки!..

<В «Анналах Японии» последние две строки записаны так:

… будем мы до скончания века

божеству служить неустанно.>

1070 Cтаринная плясовая песня края Ямато[398]

Хворост я обвяжу

на снежной горе Кадзураки

гибким стеблем плюща.

Нет и нет конца снегопаду —

нет конца и тоске любовной!..

1071 Песня «Из Ооми»[399]

Я на ранней заре

в путь пустился из края Ооми —

там над лугом Унэ

журавли протяжно кричали,

в полумраке встречая утро…

1072 Песня «Мягкотравный холм»

Выпал иней к утру,

на исходе той памятной ночи,

что с тобою вдвоем

провели мы в хижине горной,

ах, на том холме мягкотравном…

1073 Песня «Гора Сихацу»

Вижу я вдалеке,

перейдя через гору Сихацу,[400]

как на глади морской

исчезает челн одинокий

там, за островом Касаюи…


ПЕСНИ ДЛЯ УВЕСЕЛЕНИЯ БОГОВ[401]

Песни-торимоно (1074–1079)

1074

На священной горе

вокруг достославного храма

изобильно растут

за оградой деревья сакаки,[402]

услаждая богов всемогущих!..

1075

Вечно юны они,

как зеленые листья сакаки,

что и в лютый мороз

не поблекнут и не увянут, —

девы-жрицы славного храма!..


1076

Пусть же листья плюща

сегодня тебя украшают —

чтобы видели все,

что пришел ты с горы Акаси,

из преславного Макимоку![403]..

1077

Верно там, вдалеке,

где смутно виднеются горы,

нынче падает град —

вот и плющ зеленый по склонам

побледнел, изменил окраску…

1078

Добрый лук натяну,

что сделан в далеком Адати, —

ближе, ближе концы!

Так и мы с тобой потихоньку

ближе, ближе станем друг другу…

1079

Чисты воды ключа,

да слишком далек тот колодец —

уж давно за водой

из селенья никто не приходит,

зарастает травой криница…

1080 Песня «Хирумэ»[404]

Ты коня придержи

у брега реки Хинокума,

дай напиться коню —

чтобы лик твой хоть издалёка

ненадолго мог я увидеть!..

1081 Песня с меняющимся ладом[405]

Нынче сливовый цвет

зелеными нитями ивы

в трели сшил соловей —

он от солнца хочет укрыться

лепестками, цветочной шляпкой!..

1082[406]

Будто светлый кушак

вкруг горы Накаяма обвился,

той, что в Киби стоит, —

чистым звоном летит в долину

шум ручья с перекатов горных…

1083

Имя Сара-горы,[407]

что в Кумэ, в краю Мимасака,

разнесется в веках —

но и ей, Государь, вовеки

не сравниться с тобою славой!..

Это песня края Мимасака к Великому празднику Благодарения Мидзуно.

1084

Как во веки веков

у заставы Мино[408] не иссякнут

воды Фудзи-реки,

так и мы до скончания века

будем верно служить Государю!..

Это песня края Мино к Великому празднику Благодарения Гангё.


1085

Несть числа, Государь,

годам, что тебя ожидают

на счастливом веку, —

их вовек не счесть, как песчинок

никогда не счесть в Нагахаме!..

Это песня из края Исэ к Великому празднику Благодарения Нинна.[409]

1086

Высоко поднялась

Кагами-гора,[410] что в Ооми,

и в Зерцале горы

отраженье тех лет бесконечных —

века нашего Государя!

Это песня из края Ооми к Великому празднику Благодарения нынешнего Государя.


ПЕСНИ ВОСТОЧНОГО КРАЯ АДЗУМА[411]

Песни из Митиноку (1087–1094)

1087[412]

Вот рассветный туман

встает над рекой Абукума,

и кончается ночь,

но тебя не пущу я, милый, —

нету сил опять дожидаться!..

1088

Всюду дивной красой

чарует наш край Митиноку —

хоть с печалью гляжу,

как спускают на воду лодку

в Сиогаме,[413] в бухте прозрачной…

1089

Милый мой далеко,

уехал надолго в столицу,

но его я дождусь

в Сиогаме, под сенью сосен

на моем островке Магаки!..

1090

Если б три островка,

что маячат у мыса Огуро,[414]

обернулись людьми,

я бы взял их с собой в столицу —

до того хороши, пригожи!..

1091

Челядинец, постой!

Скажи своему господину,

чтобы шляпу надел —

словно дождь, на лугу Мияги[415]

поутру роса выпадает…

1092

Лодки с рисом снуют,

плывут то туда, то обратно

по Могами-реке[416]

так и я отлучусь ненадолго,

на один-единственный месяц!..

1093

Если б я разлюбил,

из сердца твой образ исторгнул,

на просторах морских

поднялась бы волна до неба,

выше кручи Суэномацу![417]..


1094

Погоди же, волна,

о скалы не бей — не забрызгай тех прелестных девиц,

что у берега Коёроги

собирают травы морские!..


Песни из Хитати (1095–1096)

1095

На Цукубе-горе[418]

под сенью ветвистых деревьев

ждет скитальца приют —

но надежнее нет приюта,

чем под сенью твоей десницы!..

1096

На Цукубе-горе

скопились опавшие листья

у подножья дерев —

я скорблю о людях почивших,

о знакомых и незнакомых…


Песни из Каи (1097–1098)

1097

Как хотелось бы мне

горы Каи[419] увидеть в тумане —

но родные края

заслоняет нынче бездушно

круча Саянонакаяма!..

1098

Вольный ветер летит

над горами и долами Ками —

если б только он мог

о любви словами поведать,

стал бы, верно, моим посланцем!..

1099 Песня из Исэ[420]

Вот и груши в саду

созрели у берега Софу.

Так давай же с тобой

о любви толковать на ложе —

для любви мы уже созрели!..

1100 Песня с зимнего праздника Камо[421]

Пусть года пролетят —

вовек не изменит окраску

та девица-сосна,

что растет в святилище Камо,

пред очами богов могучих!..



ПРЕДИСЛОВИЕ КИ-НО ЁСИМОТИ[422]

Песни Японии, страны Ямато, корнями своими уходят в почву сердца и цветами распускаются в лесу словес.[423] Пока живет человек в мире, не может он пребывать в бездействии. Легко изменяются помыслы, чередуются печаль и радость. Чувство рождается из побуждения воли, песня обретает форму в словах. Посему, когда человек всем доволен, голос его звучит радостно, когда же огорчен — песни его полнятся грустью. Может человек выражать в словах заветные думы, может высказывать негодование. Ничто так не приводит в движение Небо и Землю, не трогает сердца богов и демонов, не улучшает нравов, не смягчает отношений между мужем и женой, как японская поэзия.

Существует шесть видов японских песен-вака. Первый вид называется «многозначные песни» (фэн), второй называется «песни-пересказы» (фу), третий называется «песни-уподобления» (пи), четвертый называется «песни-сопоставления» (син), пятый называется «изящные песни» (я), шестой называется «песни-славословия» (сун).

Похожи они на рулады соловья, что весною щебечет среди цветов, на трели осенних цикад в ветвях дерев, когда ничто не прервет звучания мелодии и всякая тварь выводит песню на свой лад. Так заведено повсюду и во всем, таково изначальное установление природы.

Однако в те семь поколений, что относятся к Веку Богов, времена были простодушные и люди немудрящие: не умели еще осознать чувства свои и желания, не умели и слагать вака. Лишь после того, как бог Сусаноо-но-микото пришел в Идзумо, появилась первая песня в тридцать один слог.[424] Так была создана нынешняя ханка. С той поры, будь то даже внук одного из богов небесных или же дщерь Бога морей, ни кто уж не передавал чувств своих иначе как в форме вака.[425] В наш же Век Людей[426] достигли такого рода песни полного расцвета. Немало появилось разновидностей вака, как-то: длинная песня (тёка), короткая песня (танка), шестистишия (сэдока), а также поэзия смешанных форм. Со временем все эти основные течения вака весьма разрослись. Так из ростка в два пальца высотою незаметно, словно под пологом дыма, вырастает древо, что кроной обметает облака; так вздымается под небеса волна, что родилась из единой капли росы.

В таких песнях, как, например, преподнесенная Государю Нинтоку «Бухта Нанива»[427] или же сложенная в честь наследного принца-регента Сётоку «Река Томино»,[428] описываются дела дивные, свершенные божественным промыслом, смысл же при этом умышленно затемнен.[429] Меж тем если взглянуть на песни стародавних лет, то большинство из них выражают простоту древности. Ведь тогда не были еще песни усладой, развлечением для слуха и взора, служа лишь средством воспитания нравов.

Государи древности в погожие дни устраивали в красивой местности пиршества для приближенных и велели им слагать стихи. По тем стихам можно было выявить чувства подданного к повелителю своему, отличить достойных от неразумных. Тем самым поступали Государи в соответствии с желаньями народа и отбирали способнейших среди придворных вельмож. С той поры, когда принц Ооцу[430] впервые стал слагать стихи на манер китайских ши и фу,[431] многие одаренные литераторы, восхищаясь стилем принца, стали следовать его примеру. Переняли они писания китайских мастеров слова и изменили прежние обычаи земли японской. Преобразилась судьба всего народа, песни же Ямато пришли в небрежение.

Однако жил на свете искуснейший Какиномото-но Хитомаро, что высоко вознес в поэзии божественные и дивные помыслы. Равных ему не сыскать ни в древности, ни в наши дни. Так же и Ямабэ-но Акахито был великий кудесник японского стиха.[432] Да и помимо него были еще многие, не прерывалась чреда тех, кто делом жизни своей избрал японскую песню-вака.[433]

Когда настали времена упадка нравов[434] и люди предались похоти, в песнях слова фривольные заклубились, словно облака, праздные изыски хлынули потоком. Словно все плоды опали с деревьев, одни лишь цветы пышно цвели на ветвях. В домах иных сластолюбцев служили песни «посланцами цветов и птиц»,[435] неимущие же гости, нахлебники, ими добывали себе пропитание. Оттого стали песни наполовину подобны женскому рукоделию, кое не пристало и показывать среди мужей.

В новое время было всего лишь двое-трое таких, что знали толк в старинном складе песен. Однако присущи им были различные достоинства и недостатки, в чем надлежит нам отдавать себе отчет. Архиепископ Хэндзё с «Цветочной горы» Кадзан[436] весьма славится красотою формы песен, но слова его подобны цветам, плодов же дают мало.[437] Так портрет возлюбленной лишь всуе волнует человека. В песнях советника среднего ранга Аривары[438] — избыток сердечных чувств, но выразительности его словам не хватает. Они подобны увядшим цветам, что уже утратили свежесть красок, но еще струят аромат. Бунрин[439] искусен в стихах на заданную тему, но форма песен его близка к вульгарной. Так торговец рядится в роскошные одежды. У инока Кисэна с «горы Печалей» Удзи[440] словеса многокрасочны, но во всех его стихах чувствуется какая-то смутность и вялость. Будто любуешься осенней луной сквозь предрассветные облака. Оно-но Комати[441] своими песнями напоминает поэтессу древних времен принцессу Сотори. Много в них чувственности, а истинной силы духа нет. Словно больная хочет приукрасить себя пудрой и румянами. Отомо-но Куронуси[442] в песнях следует за великим мужем древности Сарумару.[443] Многие его сочинения необычны и своеобразны, но по форме скверны. Словно крестьянин, развалившийся в поле среди цветов. Не стоит и перечислять прочих стихотворцев, чьи имена снискали известность. Из них большинство полагали чувственность за основу стиха, но не разумели при том сущности японской поэзии.

Людям недостойным и низким, что гонятся лишь за почестями и богатством, нет нужды в сложении песен. Прискорбно! Прискорбно! Ведь пусть даже превозносят тебя как государственного мужа и полководца, пусть владеешь ты несметным богатством, множеством золотых монет — не успеет еще прах твой истлеть в земле, как уже улетучится из мира твоя слава. Останутся в памяти потомков лишь те, кто слагал песни. Почему? Да потому, что слова тех песен достигают слуха людей, а значение наполнено божественным смыслом.

В стародавние годы Государь Хэйдзэй призвал своих приближенных и повелел составить поэтический изборник «Собрание мириад листьев».[444] С тех времен сменилось уже десять периодов правления, минуло более ста лет. Запущена была поэзия вака, никто не занимался ее подбором. Даже те, чьи песни отличались особой изысканностью формы, как у министра двора Оно,[445] или утонченностью чувств, как у советника Аривары,[446] — все они снискали славу иными талантами, отнюдь не на поэтической стезе.

Повергнувшись ниц в благоговении, осмелюсь засвидетельствовать, что за девять лет, кои Государь[447] наш правит Поднебесной, милости его изливаются далеко за пределы края Акицу[448] земли Ямато, а благодеяния столь многочисленны, что сенью своею затмили тень от горы Цукуба. Умолкли голоса, повторявшие грустные песни о «глубокой заводи, что превращается в отмель»,[449] слух полнится повсеместно лишь славословиями, поминающими о «камушке, что станет скалою».[450]

Государь наш продолжил обычай, уже было преданный забвению, и возжелал возродить путь, заброшенный на протяжении долгих лет. Для того повелел Государь старшему секретарю Двора Ки-но Томонори, начальнику дворцовой Книжной палаты Ки-но Цураюки, бывшему младшему чиновнику управы в провинции Каи Осикоти-но Мицунэ и офицеру дворцовой стражи Правого крыла Мибу-но Тадаминэ, дабы каждый представил свое собрание стихов совокупно с древними песнями, а названо то было «Продолжение Собрания мириад листьев».[451] И ведено было те представленные сочинения разобрать и записать в надлежащем порядке. Так были составлены двадцать свитков, название же было им дано «Собрание старых и новых песен Японии».[452]

В словах покорных ваших слуг, быть может, меньше очарования, нежели в вешних цветах, но слава наша будет дольше «бесконечной осенней ночи». Надо ли говорить, как опасаемся мы упреков в вульгарности и насмешек света, как стыдимся малости талантов наших, устраняясь по окончании труда! Ежели суждено будет возродиться японской поэзии, возрадуемся мы тому, что вновь обретен сей путь. Увы, уж нет на свете Хитомаро, но разве книга наша не вобрала в себя искусство японской песни!

В пятнадцатый день четвертой луны пятого года правления Энги,[453] когда звезда нынешнего года[454] стоит под знаком Малого Дерева и Быка, верноподданный Цураюки[455] и иже с ним почтительно преподносят сие Предисловие.



Комментарии


КОММЕНТАРИИ К ПРЕДИСЛОВИЮ КИ-НО ЦУРАЮКИ

1 Ямато ута (песня Ямато) — подразумевается японская поэзия в противоположность поэзии на китайском (канси).

2 Ситатэру-химэ, младшая сестра бога Адзисукитакахиконэ, сложила песню в честь своего брата («Анналы Японии», свиток «Век Богов»).

3 Сусаноо-но-микото (бог Сусаноо-омиками) — один из главных творцов вселенной в синтоистском пантеоне, младший (а не старший, как в тексте Предисловия) брат богини Аматэрасу.

4 Веком Богов считается весь период существования японских богов в семи поколениях, вплоть до появления Аматэрасу-омиками, с которой начинается Век Людей.

5 Душа, дух, сердце (кокоро) — ключевое понятие японской этики и эстетики.

6 Слово (котоба) — в поэтике «Кокинвакасю» имеет широкий смысл: словесность, изобразительные средства языка.

7 Эти образы заимствованы из стихов Бо Цзюйи (772–846):

Путешествие в тысячу ли начинается с одного шага.

Высокая гора поднимается из пыли и праха.

Таков и мой путь…

8 Император Осасаги (Нинтоку) — взошел на престол после смерти его младшего брата, наследного принца Удзи-но Вакиирацуко.

9 Ванни — ученый из корейского царства Кудара, прибывший в Японию в период правления императора Одзин (270–370) с классическими книгами. Стал одним из первых просветителей, распространявших китайскую грамоту и классические науки.

10 Песня из «Манъёсю» (№ 3807):

Никогда чувство мое
не было таким мелким,
как этот горный колодец,
в котором видится отражение
горы Асака…

11 соэута — песня, содержащая намек, скрытый смысл. Соответствует термину фэн в китайской поэтике.

12 кадзоэута — песня, описывающая суть дела, пересказывающая события.

13 надзураэута — песня, содержащая уподобление (кит. пи).

14 татоэута — песня, воссоздающая образ через аллюзию, смысловой параллелизм (кит. син).

15 «Кокинвакасю», № 708. В стихотворении содержится намек на неверность возлюбленной.

16 тадаготоута — песня, содержащая какую-либо несложную смысловую посылку (кит. я — «изящная песня») и описывающая в основном идеальный мир.

17 «Кокинвакасю», № 712.

18 томэута — значение этого термина в комментаторской традиции не выяснено.

19 Автор вака Тайра-но Канэмори.

20 иваиута — песни-славословия, песни «к случаю» (кит. сун).

21 См. «Кокинвакасю», № 357.

22 См. «Кокинвакасю», № 343.

23 См. «Кокинвакасю», № 966, 1095, 1096.

24 См. «Кокинвакасю», № 865.

25 См. «Кокинвакасю», № 534, 1028.

26 См. «Кокинвакасю», № 200–203.

27 См. «Кокинвакасю», № 905, 906, 909.

28 См. «Кокинвакасю», № 889. Постаревший автор изображается на фоне горы Мужей (Отокояма).

29 См. «Кокинвакасю», № 1016.

30 Cм. «Кокинвакасю», № 460.

31 См. «Кокинвакасю», № 827, 860.

32 См. «Кокинвакасю», № 888.

33 См. «Кокинвакасю», № 892.

34 См. «Кокинвакасю», № 1093. Образ символизирует нечто невероятное в обыденной жизни.

35 См. «Кокинвакасю», № 887.

36 См. «Кокинвакасю», № 220.

37 См. «Кокинвакасю», № 761.

38 См. «Кокинвакасю», № 958.

39 См. «Кокинвакасю», № 828.

40 Cм. «Кокинвакасю», № 534, 1028. В период составления «Кокинвакасю» Фудзи уже не была действующим вулканом.

41 См. «Кокинвакасю», № 826, 890, 1051.

42 Нара стала столицей