Кир Булычев - Младенец Фрей [полная версия]

Младенец Фрей [полная версия] (Река Хронос-7)   (скачать) - Кир Булычев


Кир Булычев
Младенец Фрей

Все действующие лица этого романа придуманы автором, и любое совпадение с прежде или ныне живущими людьми — досадная случайность.


Пролог

Январь 1992 г

Леонида Саввича не насторожило то, что дама, назвавшаяся Антониной Викторовной («Зовите меня просто Антониной или даже Тоней»), позвонила ему на работу. А ведь стоило задуматься: телефон сменили всего неделю назад, даже Соня его не знала.

Антонина Викторовна сказала, что звонит по просьбе его бывшего соученика, брат которого умер месяц назад, оставив коллекцию марок. А в семье соученика, который, правда, давно отъехал в другую страну, хранится память о том, что Леонид Саввич — выдающийся филателист и добрейшей души человек.

«Ну что вы, как можно, — сказал тут Леонид Саввич, — я отлично помню соученика Геннадия, неужели он отъехал за рубеж? Если я могу помочь, то буду рад, только учтите, что я стеснен материально, может быть, вам лучше обратиться к более состоятельным филателистам, я готов дать вам телефон моего коллеги…»

«Ну нет, нет и еще раз нет, — возразила Антонина Викторовна, — покойный настаивал, чтобы обратиться именно к вам, он так вам доверял. Впрочем, и сумма может быть невелика, вы даже заработаете на этом».

«Как можно, как можно! Разве речь идет о наживе?»

«Нет, речь идет о гуманитарной помощи».

Смех у Антонины Викторовны был молодой, задорный, какой бывал по радио в комсомольских передачах.

«А далеко ли ехать? — спросил Леонид Саввич. — У меня нет своего транспорта, и супруга хворает, мне надо будет еще пойти по магазинам. Позвоните на той неделе, я буду рад».

Конечно, в сердце Леонида Саввича шевельнулся коллекционный короед: а вдруг от неведомого брата забытого однокашника остались сокровища, собранные еще дедушкой? Но Леонид Саввич привык не верить в счастье. Счастье всегда доставалось кому-то еще, а он лишь глядел на удаляющиеся красные кормовые фонарики.

К тому же у Леонида Саввича был большой жизненный опыт, и он знал наверняка, что выказывать излишнее любопытство, страсть, нетерпение — может оказаться роковым. Поспешай не торопясь, как учил Блехман.

Но Антонина Викторовна сама взяла дело в свои руки.

Ничего подобного, сказала она. Поездка займет всего ничего, альбомы у нее с собой, в гостинице «Украина», тут она остановилась проездом. Разве она не сказала еще, что брат умер в Костроме? Да, именно в Костроме. «Гена не говорил вам, что они родом из Костромы? Ну вот, а вы запамятовали. Я за вами заеду и отвезу. Дело пустячное, вы успеете домой колбаски купить».

«Но я еще не кончил работать».

«Когда кончаете? В шесть? А в пять уйти сможете? В виде исключения. Скажите, что врача к жене ждете. Я буду вас ждать у входа в институт».

И Леонид Саввич, разумеется, сдался.

* * *

Леонид Саввич вышел из института в пять десять. Не хотел задерживать даму. Воображение, не очень развитое у Леонида Саввича, тем не менее нарисовало ему портрет незнакомки — учительница из Костромы, молоденькая, в толстых очках, одетая в длинное, еще мамино пальто…

Он вышел на улицу Красина.

Остановился, сделав несколько шагов вперед, вдоль голых колючих кустов. Справа нагло и недоступно улыбалась Джоконда — там во дворе располагалось казино ее имени. Недавно открылось. Страна катилась к капитализму, это не очень нравилось Леониду Саввичу, потому что у него не было свободных денег и Сонино лечение тоже тянуло из семьи последние соки.

Ну где же эта учительница?

Тявкнул автомобильный сигнал — Антонина Викторовна (кто же, кроме нее?) открыла дверцу черного японского джипа и крикнула:

— Залезай быстрее, все тепло выпустишь.

Он перебежал к джипу и сел на заднее сиденье. Антонина Викторовна подвинулась, освобождая ему место. Леонид Саввич спросил:

— Вы ждете именно меня?

— Нет, Суворова! — ответила уже знакомым комсомольским голосом женщина, скорее молодая, чем средних лет, в темно-коричневой шубе, которая поблескивала так дорого, что Леонид Саввич сразу подумал: это не синтетика!

Гордая ее голова была не покрыта, волосы, покрашенные в блондинистый цвет, завиты и прижаты к голове — получался некий довоенный образ. Леониду Саввичу, разумеется, те времена не достались, он родился после войны, но столько видел таких женщин в кино, что привык к этому образу.

Лицо Антонины Викторовны было тугим и розовощеким, подбородочек — круглый и упрямый, а глаза велики и цветом как облачное небо. Серые, с оттенком сиреневого.

Под шубой было трудно угадать, толстая она или нет. Но вернее всего мускулистая. Как метательница диска. Но не настолько мускулистая и массивная, как толкательница ядра.

— А я вас таким и представляла! — радостно сообщила Антонина Викторовна и приказала бритому узкому затылку над спинкой переднего сиденья: — Вперед, Алик, до хаты.

Алик кивнул, не оборачиваясь. Его уши были туго прижаты к голове.

Джип нарочито взревел, чтобы все знали, на какой тачке уезжает из института младший научный сотрудник Малкин.

Но вернее всего никто не заметил. И славно. Чем меньше мы высовываем напоказ наше благосостояние, тем больше нас любят сослуживцы.

Джип не спеша покатил по Красина к Тишинскому рынку, оттуда по Большой Грузинской взял к реке.

От Антонины Викторовны пахло шикарными сладкими и одновременно горькими духами. В джипе было чуть темнее, чем на улице, — стекла тонированные, женщина дышала часто, словно была взволнована.

— Вы давно в Москве? — спросил Леонид Саввич. Надо было проявить вежливость.

— Наездами, — сказала Антонина. — А если кто из хороших людей чего попросит — все ко мне бегут. Такой характер, никому не могу отказать. А с мужиками — ну просто катастрофа.

Она засмеялась, вернее, захохотала. Но это не выглядело вульгарным — Леонид Саввич был противником всего вульгарного, — это был здоровый смех здорового животного.

Когда он шел по коридору «Украины» следом за дамой, то усмехнулся: вот кого он представлял себе учительницей в мамином пальтишке!

Длинное манто развевалось, как плащ императрицы Екатерины, высокие каблуки цокали, будто проходил эскадрон. Алик, который спешил на два шага впереди, остановился перед дверью и отпер ее.

— Подождешь в машине, — приказала Антонина Викторовна.

Алик окинул Леонида Саввича недоброжелательным взглядом. Впрочем, других взглядов у Алика в запасе не было.

Войдя в номер, старомодный и шикарный с точки зрения провинциального начальника главка, Антонина повернулась к Леониду Саввичу спиной и сделала привычное движение — манто соскользнуло ему в руки, и он еле успел его подхватить.

— Опыта еще не набрался, — сказала Антонина Викторовна. — Что пьем? Виски, коньяк? Шампузу или простую белую?

— Мне домой надо, — смутился Леонид Саввич. Ему уже не хотелось домой.

— Ты же не за рулем, — возразила Антонина Викторовна. — А нам надо еще на брудершафт выпить.

Она уселась на диван. Юбка оказалась куда короче, чем можно было ожидать. Впрочем, Леонид Саввич и не мог бы сказать, чего он ожидал.

Антонина Викторовна села — нога на ногу. Колени — полные, красивые, гладкие, хочется их гладить.

— Ну что стоишь! — рассмеялась Антонина Викторовна. — Действуй, орел. Видишь бар? Доставай выпивку. Я приказываю тебе, мой рыцарь.

Она правильно выбрала тон — он позволил Леониду Саввичу тоже вроде перевести ситуацию в шутку. В шутку достать из большого бара бутылку водки для Антонины Викторовны, для себя — виски, кюветку со льдом, минералку. Славно! Леонид Саввич никогда не был трезвенником, но пил редко, чаще всего на семейных торжествах или поминках. Ему нравилось посидеть в компании.

Можно было даже не спрашивать про марки. Просто посидеть с красивой женщиной.

Выпили по первой.

— А ты славный, — сказала Антонина Викторовна.

Выпили еще по одной.

— Да, кстати, — сказала Антонина, — прежде чем я покажу альбомчик, попрошу называть меня без отчества. А то выгоню.

— Слушаюсь, мон женераль! — согласился Леонид Саввич. — Но и вы меня, пожалуйста, — Леонидом.

— Леней, а не Леонидом, — поправила его Антонина. — Я тебе говорила, что ты славный?

Вряд ли Леонида Саввича можно было назвать славным. Тут требовалось какое-то иное определение.

В Леониде Саввиче было несколько противоречий, правда, непринципиальных. К примеру, он был худ и сутул, с осунувшимся лицом, но притом у него в последние годы вырос круглый животик, который вылезал из любого пиджака. В плечах и прочих местах он был на четыре размера меньше, чем в талии. Леонид Саввич был лыс, но вокруг лысины волосы росли так густо и так энергично курчавились, что уследить за этой шевелюрой не было возможности. Голова его была схожа с гнездом из травы и сучков, из которого вылезало крупное желтоватое яйцо. Глаза у Леонида Саввича были узкими, желтыми, скулы высокими — он немного походил на нанайца, но узкий длинный нос вытягивался вперед столь очевидно, что казался приклеенным к лицу для маскировки.

Нет, его не назовешь привлекательным, но и отвращения это лицо не вызывало.

Выпили еще по одной.

— Работа у тебя интересная? — спросила Антонина.

Он кивнул и выпил еще.

— У меня тоже, — сказала Антонина. — Тебе марки показать?

— Разумеется, — обрадовался Леня, который было запамятовал, зачем пришел в этот роскошный номер. Может быть, для любовного свидания? Ах, не шутите!

Антонина легко поднялась с дивана и, играя ягодицами, подошла к письменному столу, на котором лежал кожаный кейс. Она ловко нажала нужные кнопки, кейс щелкнул и откинул крышку. Там лежал сверток, обернутый в газету.

Антонина перенесла сверток на журнальный столик.

— Ты чего не налил? — удивилась она.

Леонид Саввич аккуратно развернул газету и сложил ее. Потом открыл альбом, скорее стопку листов, издания 1940 года в коленкоровой папке: «Марки СССР». В таких альбомах обычно хранятся посредственные коллекции, любительские, старые. Но изредка в них попадаются жемчужины.

Антонина сама налила по новой, Леонид Саввич листал альбом.

Вначале все было обыкновенно, привычный набор: консульской почты только два первых номера, «Филателия — детям» без первых двух марок, все на наклейках, что снижает цену вдвое. Стоп! Если это не липа, то из-за этой марки стоит купить весь альбом! Леваневский с маленькой буквой «ф» в слове «Франциско». А вот и блок первого съезда архитекторов без надписи. Такого раритета он еще в руках не держал…

— Ну и как? — спросила Антонина Викторовна.

— Есть неплохие экземпляры, — признался Леонид Саввич. Теперь надо осторожно спросить — только не вызывать подозрений: — А вы кому-нибудь показывали?

— Ну кому покажешь в Костроме! — вздохнула Антонина Викторовна. — Ведь надо помочь людям. Я боюсь, что ты разочарован, мой академик? Ну не расстраивайся, главное — здоровье, остальное купим.

— Остальное купим, — тупо повторил Леонид Саввич. — Остальное купим. Что купим?

— Говоришь, ничего интересного?

— Кое-что… а сколько они хотят?

— Это тебе решать, козлик, — ласково сказала Антонина Викторовна. — Полное доверие, не чужие ведь. Как думаешь, сможем помочь бедным родственникам?

— Конечно, — поспешил ответить Леонид Саввич.

Он не намеревался обижать или обманывать владельцев коллекции. Ни в коем случае! Но он знал закон этого мира: не предлагай больше, чем от тебя ожидают. Иначе возникнет подозрение, что на самом деле товар стоит куда дороже. А если эта женщина понесет проверять его оценку к чужому человеку, то получится конфуз.

— Мне надо подумать, — сказал Малкин. — Два дня. Вы можете дать мне коллекцию с собой? Надо проверить состояние марок.

— Бери, — сразу согласилась Антонина. — Они фотографии сделали, с каждой страницы. Так что тебе их не обдурить.

Малкин обиделся. Искренне обиделся. Решительно захлопнул альбом и произнес:

— Как только в отношения вторгается элемент недоверия, все теряет смысл.

— Как сказал! Как сказал, мой академик! — Антонина, сидевшая рядом с ним на широком диване, потянулась к нему, потеряла равновесие и навалилась преувеличенно мягкой грудью.

— Тебя не хотели, — прошептала она, — тебя не хотели обидеть. Я докажу тебе!

— Что докажешь? — Леонид Саввич стал говорить шепотом, словно они таились под кустом на пикнике и рядом пребывал ее сердитый муж или его ревнивая жена.

— Я тебе докажу, какой ты мужик, — шепотом ответила Антонина. — Ты — мужчина моей мечты!

— Ну что вы… — Леонид Саввич испугался, что, лежа на нем, Антонина нечаянно повредит страницы альбома.

— Бог с ними, с марками! — заявила Антонина. — Любовь дороже.

Леонид Саввич готов был возразить, помня о блоке без надписи, но возразить не смог, так как его рот был наполнен пышным смачным мокрым языком Антонины Викторовны, который возился во рту библиографа, что-то разыскивая.

Если кому-то из читателей этот образ может показаться чересчур натуралистичным, я осмелюсь возразить: Антонина Викторовна была в высшей степени соблазнительной женщиной, а такая женщина не соблюдает правил хорошего тона. Леониду Саввичу пришлось начать борьбу с языком дамы, выталкивая его наружу, и Антонина согласилась сражаться, отчего в битве языков создался определенный ритм, перешедший на тела в целом. И Антонина, откинув на секунду голову, хрипло прошептала:

— Перенеси меня в койку!

Что было условностью, так как оба понимали — Леониду Саввичу не поднять сто килограммов жаждущей плоти.

Поэтому Антонина потянула Леонида Саввича за собой туда, где в алькове стояла трехспальная кровать для командированных работников государственного аппарата.

Антонина провела прием самбо, которому научилась в комсомольской школе. Ее жертва — впрочем, приемлемо ли здесь это слово? — потеряла равновесие и рухнула на кровать, исчезнув на несколько мгновений в поднявшихся дыбом одеялах и покрывалах.

— У-у-ух, ты мой сладенький академик! — воскликнула Антонина и принялась искать Леонида Саввича в кровати, в чем вскоре преуспела.

— Ты меня любишь? — спросила она, обхватив Леонида Саввича за талию и приподнимая, чтобы легче сорвать с него брюки.

— Да, — согласился Леонид Саввич, потому что неловко отказывать женщине в таком знаке внимания.

Он выпутывался из брюк, и Антонина, помогая ему в этом, употребляла неприличные, но странные слова, которые никогда не смели произносить в постели ни Соня, ни Изольда — институтская возлюбленная Леонида Саввича, которая потом предпочла ему другого молодого человека. Этим его сексуальный опыт и ограничивался.

А дальнейшее произошло быстро и неожиданно, потому что Леонид Саввич не сообразил в горячке объятий, поцелуев и душевного трепета, что Антонина незаметно для него успела раздеться и в тот момент, когда он уже намеревался овладеть ею, оседлала мужчину, и ему пришлось подстраиваться под ритм ее тела, которое мягко и неотвратимо двигалось, жарко надеваясь на него, как перчатка на пальцы.

Крики и движения так возбудили Леонида Саввича, что он потерял контроль над своим телом и вдруг почувствовал, как живительная влага устремляется к выходу из него, отчего он двигался все быстрее, превращаясь в некий вибратор, а Антонина все молила его: «О, не спеши, только не спеши, гад!»

Но она не смогла удержать любовника, не успела догнать его, и потому, когда Леонид Саввич, чувствуя себя страшно виноватым, провалившим любовный экзамен, отполз от нее, освобождаясь от объятий, она произнесла трезво и деловито:

— Ну, ты не Геркулес! Я только разогрелась, а ты уже! Разве так можно?

— Простите, — сказал Леонид Саввич и сразу вспомнил о блоке без надписи и марке Леваневского с маленькой «ф». Вряд ли теперь, понимал он, ему отдадут эту коллекцию. Он так опозорился…

Антонина вздохнула, подумала, вздохнула вторично и неожиданно для Леонида Саввича провела мягкими губами по его плечу, по шее, уху и произнесла:

— Не расстраивайся. Дай бог, не последний.

— Простите, — сказал Леонид Саввич.

— За что? За то, что ты на меня набросился? За попытку изнасилования в номере люкс гостиницы «Украина»? Ну, за это пусть тебя жена критикует.

Менее всего Леонид Саввич рассматривал происшедшее как попытку изнасилования. Так он и сказал:

— Простите, но я вас очень уважаю и совсем не хотел вас обидеть.

— Неужели не хотел? Ну и дурак. А я люблю, когда меня насилуют. И лучше коллективом, чем индивидуально. — И она рассмеялась. — Еще выпьешь?

И тут Леонид Саввич понял, что на него не сердятся. Даже шутят.

Трудно представить себе градус благодарности, которая наполнила его небольшое лысое тело. Подобного счастья он не испытывал никогда в жизни… Если бы его попросили объяснить, в чем же то самое счастье заключалось, он бы развел руками, показывая, каким оно было широким. Ощущения возникали не от воспоминаний, а от образа женщины, которая сидела рядом с ним на кровати и, совсем его не стесняясь, выдавливала прыщик на розовом округлом бедре.

— Выпью, — сказал Леонид Саввич. — А вам… тебе не было неприятно?

— Мне было недостаточно, — ответила Антонина. — Себе налей и меня не забудь.

Леонид Саввич поднялся с постели и чуть не упал, так весело и быстро кружилась голова. Он зажмурился и подождал, пока она перестанет вертеться.

— А ты где вообще работаешь? — спросила Антонина.

— В Институте специальных биологических проблем.

— А есть и неспециальные? — пошутила Антонина.

— У меня редкая работа.

Леонид Саввич налил ей чистой водочки, а себе виски. Он уже почти пришел в себя, и его все более тянуло открыть снова альбом и убедиться, что блок ему не причудился.

— Признайся, птенчик, — умоляла Антонина. — Меня прямо щекочет узнать, что ты делаешь в своей академии.

Нет, ноги слабые. Леонид Саввич сел на край дивана, и его рука непроизвольно потянулась к альбому.

— Это не совсем академия, — сказал он. — Мы занимаемся некоторыми биологическими проблемами.

— Ясно. Темнишь, значит, работаешь в ящике и думаешь, что я агент ЦРУ. Застегни мне платье сзади. Накинулся как волк, теперь буду мучиться.

— Почему?

— Ты мне все там разбередил. Как будто дубиной отдубасил, урод какой-то.

Леонид Саввич знал, конечно, что слова ее не имеют отношения к действительности, но было лестно, что он чуть не искалечил такую опытную женщину.

— Прости, — повторил он уже с долей кокетства. — Я не хотел.

— И как тебя жена выдерживает? Наверное, рыдает по ночам?

Леонид Саввич испугался услышать насмешку в голосе, но насмешки не услышал.

— Мы с ней… мы фактически не спим вместе.

— А дети-то есть?

— Есть, сын. В школу пошел, — признался Леонид Саввич. — Одни пятерки, кроме арифметики.

— Так ты мне не сказал, что изобретаешь в своем почтовом ящике.

— Это не почтовый ящик. Это гражданский институт, но очень старый и закрытый.

— Закрытый, но не секретный?

— У нас деликатная тема исследований. Тебе неинтересно. Особенно теперь.

— Ну ты меня заинтриговал, птенчик!

— Мы занимаемся сохранением тел выдающихся людей.

— Сохранением тел… — повторила Антонина. — Как так? Морозилка, что ли?

— Я не шучу. — Леонид Саввич вдруг понял, что у него есть свои козыри: он трудился в учреждении, само существование которого — тайна.

— Тогда объясни. — Антонина поднялась наконец с кровати, подошла к зеркалу и стала приводить в порядок прическу.

— Другими словами, это — институт Ленина, — сказал Леонид Саввич. — Именно мы уже много десятилетий поддерживаем его внешний вид в кондициях почти живого человека.

— Мавзолей, да?

— Мавзолей в Москве, мавзолеи в других странах, где берегут тела своих вождей. Например, в Ханое, где лежит тело Хо Ши Мина, и в Мозамбике.

— А разве его еще не вывезли на кладбище?

— Надеюсь, этого не будет никогда, — сказал Леонид Саввич. — Никогда. Величайший эксперимент в истории человечества должен быть завершен.

— И когда же?

— Когда подойдет время. — Леонид Саввич был тверд.

— Интересно, так же бальзамировщики в Древнем Египте говорили? — произнесла Антонина, обнаружив определенную эрудицию. — Там тоже думали, что эксперимент должен завершиться в свое время?

К счастью для Антонины Викторовны, Леонид Саввич был уже настолько поглощен мыслями об альбоме, что не обратил внимания на холодную трезвость ее голоса.

Он решился на новое наступление. Мелкое мужское коварство подсказывало ему, что любовница должна размягчиться. Ведь не чужие они теперь.

— Мы не чужие теперь, — сказал он.

— Ты о чем, цыпочка?

— Мне в самом деле придется посмотреть марки. С каталогом. Надо состояние их увидеть, наконец. А вдруг у них тонкие места?

— Тонкие места, говоришь? Это хорошо или плохо?

— Плохо, Тоня, очень плохо.

Леонид Саввич мысленно извивался у ее ног, как дрессированный угорь.

— А ты чем сам-то занимаешься в своем институте? Температуру мумиям меришь?

— Антонина, я бы тебя попросил! — сказал строго Леонид Саввич. Даже кончик узкого носа покраснел от гнева. — Есть на свете вещи, над которыми издеваться некрасиво.

— Понимаю, — быстро согласилась Антонина.

— А я — главный библиограф института.

— Главный? А сколько вас всего?

Леонид Саввич несколько секунд размышлял, обидеться или нет, потом улыбнулся и ответил:

— Я один.

— И чем же занимается библиограф в таком важном институте?

— В моем ведении архив. — Леонид Саввич отвечал автоматически. Сердце его было в альбоме.

— А ты когда решение примешь? — спросила Антонина.

— Надо срочно?

— До моего отъезда. Я обещала — если у тебя не выйдет, отнесу в комиссионку.

— А там обманут. Раз в пять меньше дадут.

— С тобой вместе пойдем, зайчик, ты же не разрешишь обмануть свою птичку?

— Не разрешу, — согласился Леонид Саввич. — Но взять альбом с собой придется. Все равно придется. Нужна уверенность. — Мысль о том, как он будет сопровождать птичку к другому торговцу, была ужасна и тошнотворна.

— И чтобы завтра вернул.

— Ну разумеется!

— Принесешь сюда, после обеда. И деньги чтобы были с тобой.

— Но я же еще не оценил!

— Это меня не колышет, козлик. Не будешь же ты обманывать родственников своего друга.

«Кто же это мой друг? — вдруг смутился Леонид Саввич. — У меня кто-то умер?»

Пока он собирался с мыслями, Антонина завершила свой туалет. Налила себе полную рюмку, кавалеру на этот раз не предложила.

— Ты на работе будешь? — спросила она.

— В какое время?

— Я до обеда тебе позвоню, сговоримся.

— Разумеется, — сказал Леонид Саввич.

Краткое любовное безумие, поразившее их, умчалось далее с порывом ветра. Теперь чувства Леонида Саввича принадлежали альбому.

Какие чувства волновали Антонину, Леонид Саввич и не хотел догадываться. Это не значит, что страсть не оставила следа в его душе, но душа его была невелика размером, и в ней с трудом умещались три, а то и два сильных чувства. В конце концов, большинство людей устроены именно так. Естественно будет, если взбаламученные мужские эмоции вновь заявят о себе, как только наступит ясность с коллекцией.

— А сколько ты примерно думаешь дать? Навскидку?

— Боюсь сказать, — ответил Леонид Саввич. — Но не меньше пятисот долларов.

— Ты уверен?

«Надо было меньше сказать! Ошибся, ошибся…»

— Может быть, поменьше, триста…

— А она рассчитывала тысячи на две-три, так и сказала.

Это тоже опасно.

— Для того и хочу взять домой, — сказал Леонид Саввич.

— В холодке, за бутыльцом «Будвайзера»?

— В переносном смысле именно так.

— Ах ты мой умница! Ах ты мой хорошенький.

Она сжала ладонями его щеки, так что губы сложились бантиком, и быстро-быстро принялась облизывать его губы острым язычком.

— О-о-о-о, — замычал Леонид Саввич.

— До завтра! — Она отпустила его. — Звоню в двенадцать. Чтобы решение было принято, бабки на столе — и я твоя. Только, как понимаешь, я в финансовую сторону не вхожу. Я — бесплатное приложение!

Она отворила дверь в коридор.

Там стоял Алик.

Неужели он все слышал?

— И чтобы сегодня ты с Сонькой не спал. Любой предлог найди! Завтра ты мой — чтобы было чем и как.

Она засмеялась и пошла по коридору.

Алик задержался, запирая за ними дверь.

Леонид Саввич покраснел: он чувствовал себя прегадко, единственное утешение — чемодан с альбомом. Чемодан оттягивал руку, хотя ценности, заключенные в нем, были почти невесомыми.

* * *

Что делает относительно честный человек, которому надо за ночь совершить два бесчестных поступка: подготовить к покупке коллекцию марок так, чтобы она ему досталась как можно дешевле, и солгать жене, которой почти никогда не лгал.

Первая ложь защитила его от разоблачения второй.

— Я ездил за коллекцией. Вот она, смотри.

— С каких пор коллекции тебе выдают в американских кейсах?

Соня человек въедливый и не то чтобы умный, но хваткий.

— Здесь есть ценные экземпляры.

— Покупать будешь? — Это было сказано без всякого уважения к Леониду Саввичу, так как у того свободных денег не было. Если не считать полутора тысяч, собранных с помощью Сониной мамы на отпуск в Анталии.

— Может быть выгодная сделка.

Соня пошла на кухню ворчать, а ее муж, уже не спеша, с лупой, с каталогом, принялся рассматривать потенциальную добычу.

И Леваневский, и блок были настоящими, состояние на четыре с плюсом.

Проще всего подменить марки. Блок вставить обычный, он ничем, кроме нескольких строчек надписи текста, не отличается. А марка и того более схожа — буква побольше, буква поменьше — кто поймет! И даже если кто-то сделал любительские фотографии и потом, охваченный подозрениями, станет выяснять истину, можно от всего отречься. По крайней мере нет такой фотографии, на которой увидишь разницу между буквами.

Понятно, что мысли Леонида Саввича граничили с уголовщиной.

И он стал думать — то ли остаться честным и предложить две тысячи, чего от него ждут, то ли просто подменить марки, предложить цену ничтожную и отказаться от сделки вообще. Так или так?

Так или так?

А у Антонины серые выпуклые глаза, она открыла их в тот самый момент, и в них была несказанная боль наслаждения! И он увидел себя в этих глазах, увидел потрясение впервые в жизни полученной радостью, хоть и опозорился.

— Ты чай будешь пить?

— Иду, сейчас иду.

А жена начнет канючить, какая глупая учительница поставила Дениске двойку и как беспардонно ведет себя сосед по лестничной клетке, который открыто и нагло водит к себе девиц. Понимаешь — девиц. Он оскорбляет наш лифт.

«Ну уж лифт…»

«Ты был бы счастлив оказаться на его месте! По глазам вижу, что счастлив. Но я тебе такого шанса не дам, и не рассчитывай».

«Нет, — подумал Леонид Саввич. — Обман может раскрыться. И тогда вся надежда на будущие встречи с Антониной рухнет. Нужен ли ей мелкий жулик? А если у нее будет ребенок? Нет, об этом думать даже наивно, такая женщина, как Антонина, отлично умеет предохраняться. Лучше оценить все в половину стоимости…»

Ночью он проснулся от гениальной идеи. Он подменит только одну марку — Леваневского с маленькой буквой. А блок оставит как есть. Зато предложит две тысячи…

Соня храпела. Она спала на спине и храпела. Леонид Саввич принялся переворачивать Соню на бок, она сопротивлялась. В соседней комнате забормотал во сне Дениска. Это же ужас — прожить жизнь в двухкомнатной хрущобе! Без перспектив.

Но где взять две тысячи?

Соне ничего сказать нельзя, она этого не переживет. Ей вообще несвойствен риск. А не рискуя, ты никогда ничего не заработаешь.

Утром он опоздал на работу, потому что ждал, пока уйдет Соня. Она повела мальчика в школу.

Леонид Саввич полез в домашний сейф — коробку из-под кубинских сигар за книгами на второй сверху книжной полке. Коробки не было.

Ну и хитрюга! Заподозрила! Перепрятала.

Он знал, куда Соня перепрятывает. Когда-то прочел в записках следователя, что мужчины прячут деньги в книги, а женщины — в белье. По крайней мере у них дома это правило срабатывало.

Леонид Саввич отыскал коробку под простынями.

Оставил там двести долларов. Остальное изъял. И поехал в институт.

* * *

Длинная узкая комната архива примыкала к институтской библиотеке.

На все про все — один работник, Леонид Саввич. Раньше было трое, но сейчас пришлось сократить.

Институт содрогался под угрозой ликвидации. Хорошо еще, что в сердце у самых главных чиновников страны таилась явная или тайная тревога: «Если все вернется, как я посмотрю в глаза товарищам по бывшей партии?»

Поэтому институту отыскивали деньги на существование, на поддержание лаборатории и даже на заграничные командировки, потому что по всему миру раскиданы мавзолеи и гробницы, где лежат нетленные диктаторы. Правда, число их уменьшается — то где-нибудь в Афганистане, то в Чаде развенчивают очередного вождя всех народов и кидают в яму. Если остаются должны институту, то никогда не возвращают долгов.

Но два или три вождя все еще покоятся в мавзолеях, и за них последователи платят в валюте, хоть и скудно. Надеются, что подойдет их черед и они тоже удостоятся состояния мумии.

В двенадцать ровно позвонила любовница Леонида. Не то чтобы он надеялся, что она забыла о коллекции, — такого не бывает, и не то чтобы он этого не хотел — его тело все более настойчиво вспоминало о возможном повторении счастья. Так что Леонид Саввич просто сидел у телефона и ждал — будь что будет!

А ее голос возбудил так, что он встал — не смог усидеть.

— Козлик, — сказала она. — Ты обдумал?

В этот момент в архив заглянул кто-то из сотрудников, и «козлику» пришлось прикрыть трубку ладонью.

— В два в гостинице? — спросил он.

— Нет, — вздохнула дама его сердца. — С гостиницей подождем, сейчас я должна взять у тебя коллекцию.

— Что случилось?

— Срочно нужны деньги. Поехали в магазин, ты покажешь?

— Но я принес деньги.

— Сколько?

Леонид Саввич оглянулся и ответил как положено:

— Это не телефонный разговор. Встретимся, скажу.

— Милый, я не могу ждать, — возразила Антонина. — Мне нужно твое решение немедленно. Она мне за ночь шесть раз звонила.

— Но я сейчас не могу уйти. Совершенно невозможно.

— Ничего страшного, я к тебе заеду. Это же минутка.

— Мне надо будет пропуск выписать… Хорошо, я тебя внизу встречу.

— Тогда жди через час. У тебя внутренний? Снизу позвоню.

Леонид Саввич даже не успел все продумать и испугаться, как открылась дверь и зам по режиму — из всех людей именно он — впустил в архив Антонину.

— Принимай землячку, — сказал он. — Надо погостеприимнее быть.

— Спасибо, Тихон Анатольевич, — пропела Антонина. — Век буду вашей должницей. Приедете ко мне — шкурки подберем для вашей супруги.

Зам гоготнул и пошел кривыми ногами к двери.

— Какие еще шкурки? — Леонид Саввич был растерян. — И как ты к нам прошла?

— Шкурки, потому что я твоя землячка, из Перми, у нас там звероферма, а я ее директор.

— Я же не из Перми!

— А ты побольше шуми, побольше!

— И ты ему шкурки пришлешь?

— Ты у меня первый среди чудаков.

— Может получиться неудобно…

— Уже получилось.

Леонид Саввич вздрогнул. Он очень боялся потерять место. С дипломом Историко-архивного сорокалетнему мужчине трудно устроиться.

Антонина опустилась на свободный стул напротив Леонида Саввича. Вынула из сумочки очки, не спеша надела их, и серые выпуклые глаза стали громадными, как у стрекозы.

— Ты меня подвел, — сказала она негромко. — Ох и подвел ты меня, зайчик!

Леонид Саввич стал доставать из-под стола кейс с альбомом, он был готов уже на все — только бы не вылететь из института.

Антонина снизила голос до шепота.

— Ты вчера не предохранялся?

— Как? — Вчерашний роман был покрыт дымкой древности.

— И я от тебя понесла. Будем рожать богатыря.

Среди мужчин сегодня еще существуют экземпляры, которые уверены, что о зачатии будущая мать знает в тот же день. Или допускают такую мысль.

Леонид Саввич относился именно к этим мужчинам. Кидая ему в лицо обвинение, Антонина ничем не рисковала.

— Я не понял, — сказал библиограф. — Разве так бывает?

— С тобой, суслик, чего только не бывает. Я с утра была у гинеколога, и он сообщил, что я изнасилована особо яростным самцом и теперь рожу богатыря — как две капли воды ты, мой зайчик.

— Ну ладно, ладно, — примирительно сказал Леонид Саввич. — Так не бывает.

— Это у твоей Сонечки не бывает… впрочем, не исключено, что я соглашусь на аборт. Скинемся по тысяче баксов?

Тут Леонид Саввич расплылся в улыбке. Как-то Сонечка делала аборт, раз в жизни. Он обошелся в десять раз дешевле.

— Улыбаешься? — грозно спросила Антонина и тут же сменила тон. Обвела взглядом длинные полки с папками и спросила: — Тут все записано?

— Да, все записано… — Леонид Саввич не успел переключиться, он все еще думал о цене аборта.

— И рост, и вес, и фотографии персонажей?

— Все, все! — И куда она клонит? Леонид Саввич уже начал понимать, что страстная любовница таит в себе серьезную угрозу его существованию.

— Ну, покажи, — сказала Антонина.

— Что покажи?

— Личное дело Владимира Ильича Ленина покажи.

— Невозможно, — сказал библиограф.

— Это почему так?

— Нет такого дела — тут целый кабинет, сотни дел! Это же вся жизнь нашего государства!

— Вот именно, — согласилась Антонина. — И что ты решил с марками?

— Я хотел бы их взять, но, конечно, не за ту сумму, которую ты назвала.

— А какую сумму я назвала?

— Две тысячи долларов, — прошептал Леонид Саввич. Их могли подслушать.

— Три тысячи, — ответила Антонина.

— Разве? — Он в самом деле забыл, ему казалось, что была названа меньшая сумма. Впрочем, это не играло роли.

— Ну, берешь? — спросила Антонина.

— Лапочка, — голос Леонида Саввича стал высоким, детским и беспомощным, словно он жаловался на пчелу, которая его укусила, — лапочка, у меня нет такой суммы.

— Сумму я ссужу, — сказала Антонина. — Когда будешь платить за аборт.

— Нет, я не могу себе этого позволить.

Тонкий нос библиографа покраснел, глаза стали щелочками — он чувствовал, что пропал. Все было ненастоящим. И марки, и любовь, и Алик за дверью номера…

— И что же, там есть его волосы, ногти, отпечатки пальцев? — спросила Антонина.

— Ты о Ленине?

— Разумеется. О нем, мой барбосик.

— Наверное, есть. Я же не изучаю его ногти.

— А есть, которые изучают?

— Антонина, не делай вид, что не понимаешь! — вдруг рассердился Леонид Саввич. — Совершенно очевидно, что за эти годы несколько докторских, не говоря о кандидатских, защитили о ногтях Ильича.

— Первый ноготь левой ноги, большой ноготь правой ноги…

— А вот смех твой опять же неуместен. Каждая молекула тела нашего вождя представляет неоцененный интерес для науки. Ты это понимаешь, но шутишь.

— Ну и покажи мне диссертацию.

— Какую?

— Допустим, по отпечаткам пальцев Ильича.

— Я не знаю, где лежат данные.

— Отыщи. Вон у тебя компьютер стоит.

— В него еще далеко не все занесено.

— А ты ищи, ищи. Хочешь коллекцию марок получить?

— Хочу.

— Хочешь снова надо мной надругаться?

— Зачем ты так… у меня к тебе зарождается чувство.

— Хочешь еще три тысячи баксов?

— Ну зачем тебе это?

— Я любопытная. Я прямо выкипаю от любопытства.

— Может, хочешь послушать записи голоса Ильича? Они у меня в открытом хранении.

— Отпечатки пальцев. И быстро.

— Антонина, я же сказал, что это невозможно.

Раздался тонкий требовательный сигнал.

Антонина вытащила из сумки мобиль.

— Да, — сказала она. — Это я, кто еще! Тебе что, пароль сказать? Ну то-то. Что? Работаю. Именно сейчас работаю. Патронов не жалею. Хорошо, отзвоню.

Она спрятала аппарат и, глядя громадными серыми полушариями на Леонида Саввича, сказала:

— Ты видишь, я не одна. Есть очень влиятельные люди, которые интересуются.

Именно в этот момент Леонид Саввич понял, что имеет дело с инопланетянами, с пришелицей. В любой момент она, как это обычно бывает в американских фильмах, сорвет с себя пластиковую маску, и взору Леонида Саввича предстанет страшная рожа космической завоевательницы, в которой от прежней красоты останутся лишь громадные серые выпуклые глаза.

Но показать свой страх, саморазоблачиться — нет, ни в коем случае.

Он имеет шансы выжить, только если они сами его не заподозрят!

И он еще имел с ней секс, как говорят американцы! Секс с инопланетянкой. А что, если теперь у Сонечки родится галактический вампир? «Нет, остановись, Леня, не суетись, возьми себя в руки. Можно ведь закричать, прибегут товарищи по работе…» А если их тоже расстреляют?

— Ты что? — спросила Антонина, нехорошо улыбаясь. — Забыл, где лежат отпечатки нашего вождя?

— Я не знаю…

— Думай, Леня, думай. Нашего решения ждут в высоких сферах.

Антонина ткнула пальцем в небо, и Леонид Саввич еще больше сжался — она и не считала нужным скрывать свое происхождение.

— Но отпечатки пальцев! — воскликнул он. — Почему отпечатки?

— Это наши проблемы, — ответила инопланетянка Антонина. — А ты наш добровольный помощник.

— Но я… это опасно.

— Для тебя уже ничего не опасно, зайчик. Для тебя только я опасна. И, может быть, Сонечка.

— При чем тут Сонечка?

— При том, что ей совсем не следует знать, чем ты занимаешься с залетной бабой в рабочее время.

— Но ты не посмеешь!

— Три тысячи за аборт — и молчу.

Она нагло расхохоталась, хотя глаза остались холодными.

И тогда Леонид Саввич дрогнул. Он посмотрел на компьютер. Конечно, можно попытаться, ничего не найти…

— Только не манкировать! — приказала Антонина. — А то я и еще чего могу вспомнить.

Леонид Саввич игнорировал ее слова. Он обернулся к компьютеру и приступил к поиску. Пальцы слушались плохо.

Прошло минут пять.

Антонина закурила, хотя курить в архиве было строжайше запрещено. На дым сунулся шеф по режиму, Антонина отмахнулась от него. Он ушел. «Видно, немало получил», — успел подумать Леонид Саввич.

— Ну!

— Боюсь, с него не снимали отпечатков пальцев, — сказал Леонид Саввич. — Ни в алфавитном указателе, ни в тематическом такой информации нет.

— Отойди, — сказала женщина.

Леонид Саввич поднялся.

Антонина села к компьютеру.

— Показывай, что у вас тут к чему.

Оказалось, что она в ладах с компьютером. Что было странно, если она заведует пушной фермой под Пермью, и совсем неудивительно, если она пришелец с дальней звезды…

«И неизвестного пола! А вдруг я согрешил? Вдруг я ударился в гомосексуализм? Но как спросишь? Лучше мучиться, чем спросить».

— Черт побери, — сказала Антонина наконец. — Твоя правда. Как же можно столько лет работать и не снять отпечатков пальцев! Может, враги утащили?

— Нет, — твердо сказал Леонид Саввич. — Я уверен.

Антонина снова вытащила мобиль.

— Оскар, ты? — спросила она. — В институте нет его пальчиков. Что будем делать?…

С той стороны говорили долго. Антонина кивала, стряхивая пепел на пол. Леонид Саввич пытался увидеть в ней инопланетянку, но не был ни в чем уверен.

Наконец Антонина попрощалась с Оскаром, обернулась к Леониду и сказала:

— Придется снимать с мумии.

— Как так? — Леонид Саввич ничего не понял.

— А так — пойдем в Мавзолей и снимем.

— Ты с ума сошла!

— Нет. Ты пойдешь с нами и все для нас сделаешь.

— Ни в коем случае! Я на это не пойду!

— А как марку с маленькой буквой «ф» из чужой коллекции вынимать, это ты можешь?

— Какую марку?

— Леваневского.

* * *

Чтобы поднять уровень духа у Леонида Саввича, Антонина перед ночной операцией позвала его в номер, но пить не давала, а была деловита, шустро разделась, раскидав изящные вещи по узорчатому паласу, и торопила любовника. Леонид Саввич запутался в брюках, рассердился и вообще хотел одеться и уйти.

— Возьми себя в руки, птичка, — спохватилась Антонина. — Я ведь жертва эпохи. Все на ходу, обедаем бутербродами, спим в самолетах.

Она была похожа на нечто русалочье, гладкое и только из воды.

Она сладко потянулась и закинула за голову полные руки. Груди дрогнули, всколыхнулись, и Леонида Саввича охватила страсть.

— Я понимаю, — сказал он, — бутерброд на обед…

На этот раз женщине удалось направить его в должное русло, и, прежде чем завершить акт, Леонид Саввич даже смог раззадорить жадную плоть Антонины Викторовны.

— Еще! — шептала, кричала, настаивала она, но «еще» не получилось, и Антонина оттолкнула любовника.

И на этот раз выпить ему она не дала, а сама приняла только сто грамм. Одевалась она ловко, как будто утром на службу.

— Не боись, — сказала она, — ничего дурного не произойдет. Оскар позаботится.

— Но мне-то зачем в Мавзолей? — спросил Леонид Саввич. — Я же не научный сотрудник.

— Но ты сотрудник института.

— Я не пойду на уголовщину!

— Ты одевайся, одевайся, — сказала Антонина. — Скоро машина придет.

— Нет!

— Значит, так, сдаешь обратно коллекцию, а на работу мы сообщаем, что ты спер ценную марку у несчастной вдовы.

— Нет!

— Застегни мне платье. Да не рви ты пуговицы!

— Вы можете все взять.

— Мы не можем все взять. Как я могу вернуть Сонечке твою честь и честь семьи? Хорош верный муж…

У Леонида Саввича голова шла кругом — буквально, а не в переносном смысле. Он взялся за край письменного стола — чуть не свалил телевизор. Антонине пришлось поцеловать его, приласкать, чтобы пришел в себя.

* * *

Институтский «рафик» остановился перед гостиницей. Там уже был зам по режиму и незнакомый Леониду доктор — оба в белых халатах. Алик передал белый халат Леониду Саввичу. Тому было неловко надевать его в движущемся автомобиле, но шеф по режиму настоял, чтобы тот натянул его прямо сейчас.

Окошки были затянуты шторками. Леонид Саввич как-то ездил в этом «рафике» по делам, но обычно машину держали именно для проверочных рейдов к Кремлю. Там была аппаратура. В «рафике» было душно, пахло французскими духами Антонины. Леонид страшился, что сейчас в «рафик» заглянет охранник и увидит, что к Ильичу едут самозванцы.

Машина остановилась возле Спасской башни.

— Буль-буль-буль, — были слышны голоса снаружи. От открытого водительского окошка, за которым угадывался силуэт милиционера, тянуло жутким холодом. Сонечка знает, что он задержался на работе: сложный заказ, объявлена мобилизация всех сотрудников. Пришлось попросить зама по режиму, которого, как говорит Антонина, купили с потрохами, позвонить и подтвердить, что Малкин мобилизован. Все равно Соня не поверит.

Ну вот, сейчас откроется дверь и их попросят…

— Привет, — сказал водитель. Вроде бы водитель институтский, но их в институте несколько, трудно угадать.

Голос снаружи откликнулся. Вполне обыкновенно.

Поехали дальше.

Леонид Саввич все ждал, когда их поймают. Даже с надеждой — только бы кончился этот кошмар.

Мертвые души в каком-то космическом масштабе. Зачем-то инопланетным агрессорам понадобились отпечатки пальцев вождя.

«Может, они желают воссоздать у себя такого же? Нет, это бред, бред, бред!»

Шеф по режиму, который не в первый раз в Мавзолее, усилил свет.

Внутренний часовой, убедившись, что это на самом деле сотрудники института, вернулся к чтению.

Новые солдаты уже не были столь верующими, как их старшие братья. Мумия не вызывала в них душевного трепета, скорее она ассоциировалась с американскими фильмами «ужасов». В охране рождался фольклор, где мумия Ильича выступала в ролях неприятных, зловещих, но не сакральных — мертвец как мертвец. К мертвецам в России западного уважения нет.

В центральной камере Мавзолея часовой читал роман Рекса Стаута, пронесенный кем-то из его предшественников и ставший как бы переходящим призом для долгого ночного дежурства.

Роман был интересным, толстяк Ниро Вульф проявлял чудеса сообразительности, его шустрый помощник с ног сбился…

Часовой все же поглядывал на сотрудников института — они проводили проверку трупа. Работа ответственная, но тоскливая и не очень приятная.

Когда они подняли прозрачную крышку саркофага, подземный зал наполнился неприятным лекарственным запахом, смешанным с запахом тления. Что, конечно, было лишь фантомом, ведь ничего органического в Ленине не осталось — сплошной пластик. Но никуда от тления не денешься. Такова наша жизнь…

Сотрудники были молчаливы. Один из них, черный, кавказской или еврейской национальности, проверял пальцы вождя. И в этом тоже не было ничего удивительного — часовой знал, что проверяют по очереди разные части тела.

Их было трое. Но часовой только одного знал в лицо — он уже сюда приезжал.

Они же все в белых халатах и матерчатых масках на пол-лица — боятся занести микробы.

Зазвонил телефон — внутренняя связь.

Спрашивал начальник караула. Обычный звонок. Нет ли происшествий?

— Происшествий нет, — ответил часовой. — Сотрудники Института специальных биологических технологий, согласно плану, проводят проверку тела.

— Погоди, погоди, — сказал начальник караула. — Разве сегодня от них должны приезжать? Они же на той неделе были?

— Да нет, приехали, — сказал часовой. — Вон тут, работают, проверяют.

— Дай-ка мне ихнего старшого, — велел начальник.

Часовой позвал старшого.

Старшой подошел.

— Внеплановая проверка рук, — сказал старшой. — Есть опасения, что под ногтями мог завестись грибок. Откуда? А мне-то зачем знать? Я снимаю образцы.

Господи, думал Леонид Саввич, глядя на зама по режиму, который говорил так легко и непринужденно, словно обсуждал на профсоюзном собрании проблему недоплаты членских взносов.

— Да вы позвоните к нам в институт, — сказал зам по режиму. — Телефон известен? Вот и звоните. Спросите Тихона Анатольевича. Это наш зам по режиму. Он подтвердит.

«Что вы делаете! — закричал было Леонид Саввич. — Это же ваш телефон!»

Но кричать было нельзя.

— Нормально, мы уже сворачиваемся, — сказал зам по режиму.

Он вернул трубку часовому и сердито сказал остальным:

— Да поворачивайтесь вы, поворачивайтесь! Товарищи недовольны!

Леонид Саввич не отрывал взгляда от часового, потому что тот не выпускал из руки трубку, слушал какие-то указания, кивал, и библиограф отлично понимал, что подозрительный начальник караула так и не успокоился.

Он хотел сообщить об этом заму по режиму, который подошел к незнакомому сотруднику, тому самому, который снимал с мумии Ленина отпечатки пальцев. Но зам по режиму не смотрел на Леонида Саввича.

А дальнейшее произошло так быстро, что Леонид Саввич не запомнил последовательности событий.

Для начала часовой ахнул и начал опускаться на пол.

За его спиной стоял доктор с пистолетом в руке, которым он и оглушил часового.

— Ах! — воскликнул Леонид Саввич. — Что вы делаете! Это безумие! Нас всех расстреляют!

Но тут же он потерял сознание, потому что зам по режиму, имевший опыт боевых действий в Афганистане и Анголе, ударил его по голове. Не очень сильно, в центр лысины, но достаточно, чтобы отключить сознание такого некрепкого человека, как библиограф.

Поэтому дальнейшие события происходили без участия Малкина.

Он не видел, как преступники, сбрасывая и сворачивая на ходу белые халаты, выбежали из Мавзолея.

Машины, похожей на институтский «рафик», перед задним входом в Мавзолей уже не было. Оказывается, она уехала, как только выгрузила сотрудников. Отсутствие машины сразу лишило участников налета возможности погоняться по Москве наперегонки с милицией, но это их не обескуражило.

Они спокойно разошлись в разные стороны, неся ненужные халаты в пластиковых пакетах, от которых нетрудно отделаться.

Сотрудника, который снимал отпечатки пальцев с Ильича, встретила у Царь-пушки эффектная крепкая дама, которой он незаметно передал трофеи.

Но оказалось, что эта предосторожность была излишней. Их никто не задержал, и они покинули Кремль раньше, чем были перекрыты все входы и выходы.

Между тем возле саркофага вождя были обнаружены часовой в бессознательном состоянии, который очнулся только к вечеру в госпитале, и библиограф Института специальных биологических технологий Леонид Саввич Малкин, который уже пришел в сознание, но его показания, данные следователю спецпрокуратуры, были весьма сбивчивы и нелепы.

На первом допросе Малкин заявил, что ничего не помнит, ничего не знает, попал в Мавзолей случайно.

Но против него были как показания очнувшегося часового, так и мешочек, найденный во внутреннем кармане пиджака Малкина при досмотре. В мешочке обнаружились пряди волос вождя.

Несмотря на путаницу в показаниях библиографа, следствие быстро пришло к выводу, что, действуя в составе преступной банды, Малкин намеревался осквернить тело вождя, возможно, с корыстной целью торговли его волосами среди паломников.

Когда же наконец Малкин раскололся и начал давать новые показания, они были настолько безумны, что следователь с трудом сдерживал саркастический смех.

Малкин сообщил, что некая дама по имени Антонина подсунула ему коллекцию марок — альбом в американском кейсе от одного покойника. Затем, под предлогом деловых переговоров, соблазнила его в гостинице «Украина» и попросила достать для нее в картотеке отпечатки пальцев Ильича. Когда таковых в картотеке не обнаружилось, она включила его в группу захвата во главе с заместителем директора института по режиму, полковником в отставке, чтобы снять отпечатки пальцев вождя прямо в Мавзолее, что и было сделано. А потом он получил удар по голове и ничего больше не помнит. Никакой бороды у мумии он не отрывал и до кудрей не дотрагивался, и явно, что все это подложено ему в карман замом по режиму или неизвестным доктором.

При проверке обнаружилось, что Малкин лжет во всем — большом и малом.

Во-первых, в гостинице «Украина» дама по имени Антонина на третьем этаже (номер комнаты Малкин не запомнил) не останавливалась, зам по режиму в тот день не покидал своего кабинета, так как готовил доклад для отчета на городском слете ветеранов Ангольской войны с Южно-Африканской Республикой. Даже «рафик» простоял весь день на профилактике.

Никакого альбома с марками дома у Малкина не обнаружили; а если бы обнаружили, ничего бы это не изменило. На самом деле альбом Соня спрятала у своей сестры, полагая, что деньгами в наши дни не разбрасываются.

Но главное, что решило судьбу Малкина, — это была история с отпечатками пальцев.

Кому и зачем могут понадобиться отпечатки пальцев мумии?

Выдумка Малкина была неправдоподобной и даже оскорбительной для следствия.

Разумеется, его отправили на психиатрическую экспертизу, где обнаружили букет неврозов, но не зафиксировали никаких существенных отклонений от нормы.

Это возвратило следствие к первоначальной версии — корыстная попытка торговать волосами мумии.

Суда, конечно же, не было. Такой суд был бы на руку желтой западной прессе и отечественным демократам.

Малкин получил три года административной ссылки, которой у нас не существует. Где он, как он, не известно никому, кроме тех, кому положено об этом знать.

Соня за ним не поехала. Она дважды встречалась с сослуживцем Искателевым, тоже филателистом, показывала ему альбом, но не с целью продажи, а чтобы узнать, что же соблазнило ее несчастного мужа. Искателев указал ей на блок, но усомнился в его подлинности.


Когда Антонина вернулась из Кремля, она позвонила Бегишеву.

Оскар сказал:

— А ну дуй на Петровку, 38, Семенов предупрежден. Его человек в два тридцать будет ждать в проходной.

А ночью, отласкав Антонину и отдыхая с бокалом шампанского в руке (Оскар не засыпает без шампанского), он сказал Антонине, которая терпела и не задавала лишних вопросов:

— Проверили. Отпечатки совпадают.

— Какое счастье! — ответила Антонина.


Глава 1

Осень 1991 г

Каждый человек с возрастом теряет живость ума, память, способность оплодотворять ткань муравейника, называемого человечеством. Но к девяноста годам можно превратиться в сорное растение, а можно остаться обыкновенным профессором и просто талантом, если еще двадцать лет назад ты был талантом выдающимся.

Сергею Борисовичу Завадскому было почти девяносто лет от роду, позади — шестнадцать лет лагерей (в два приема), три инфаркта, больная печень, приступы меланхолии… Сергей Борисович — человек одинокий и объективно несчастный — существовал на этом свете не для завершения жизни, а по праву активной в ней необходимости. Было очевидно, что, когда он рухнет — умрет, улетит, растворится в воздухе, — это станет глубокой печалью для некоторых людей, включая Лидочку Берестову.

Одиночество Сергея было очевидно. Оно выражалось в запущенной, заваленной книгами пыльной квартире, где жили он сам, древний кот без имени и половины хвоста и странный приживальщик — подобранный где-то или полученный в наследство старик по имени Фрей. Кота и Фрея днем не было видно, и большинство посетителей Сергея даже не подозревали об их существовании. Лидочка удивилась, впервые увидев Фрея — низкорослого, нервного, лысого человека, не выносящего прямого человеческого взгляда. Галина — жена Сергея была тогда еще жива — отмахнулась от возникшего в дверях кухни и растворившегося в тени коридора приживальщика и произнесла надтреснутым благородным голосом:

— Не обращайте на него внимания, Лидочка. Он уже безвреден.

С тех пор прошло несколько лет. Тяжело и в тоске умерла Галина, которую страшила не столько собственная мучительная кончина, сколько беспомощность и одиночество мужа. Они встретились с ним под Магаданом и прожили в нежной любви почти сорок лет. Порой к Сергею забегала пожилая дочка. Она приносила полкило яблок и насиловала стиральную машину. Еще реже появлялась внучка, которая ничего не приносила, но нуждалась в деньгах, потому что содержала бездарного и наглого гитариста из ансамбля «Варианты».

Пока жила Галина, за Сергеем был уход и в доме царила строгость. Вдовствуя, Сергей одряхлел и даже усох, а кожа повисла на нем, как на шее черепахи.

И все же он остался чудесным педиатром.

…Вот он входит в переднюю пациента и начинает, стараясь не кряхтеть, раздеваться, а у малыша уже снижается температура. Он появляется в дверях комнаты, и при виде доктора микробы разбегаются из тела больного, тут же пропадает сыпь, спадает опухоль в горле и исчезает кашель.

Сергей усаживается у постели и строго спрашивает:

— На что будем жаловаться, бездельник?

И страдалец отвечает, давясь от смеха:

— Я не бездельник, я только болею.

Сергей не велел давать своего телефона чужим людям. Ему уже было трудно ходить по визитам, спотыкаясь и скользя по тротуарам запущенной, грязной Москвы. Но все равно матери и бабушки детей, которым не мог помочь никто другой, раздобывали телефон, а то и адрес, приезжали на такси, совали ему на прощание в карман конверт с деньгами и, как правило, на радостях забывали заказать такси на обратную дорогу.

Кроме того, Сергей заседал в «Мемориале», выступал с лекциями и написал чудесную книгу воспоминаний о бесконечно тяжелой и мертвой лагерной жизни. В каждой новелле Сергея далеко, в уголке обложенного ночными тучами неба, горела маленькая звездочка надежды. И это выделяло его новеллы среди всех прочих лагерных воспоминаний.

Лидочка заходила к Сергею — они соседствовали: Лидочка жила в восьмиэтажном кирпичном доме, а он — через переулок, в оставшемся по недосмотру особнячке, вернее, половине особнячка. Вторую половину заняла фотолаборатория какого-то ведомства, вечерами и ночью превращавшаяся в вертеп и одновременно кузницу левых денег. В зашторенной просторной, ослепительно освещенной бывшей гостиной особняка два патлатых жулика снимали глупых крикливых девиц для листков «Все о сексе», «Любовь для вас», «Анюта», «Обними меня правильно» и «Сексуальное большинство». В двух маленьких, освещенных красными лампами комнатах пленки тут же проявлялись и печатались. Так что перед уходом после смены девицы извивались от хохота или притворного возмущения при виде собственных ляжек и грудей. Потом обыкновенные, как текстильщицы с ночной смены, они бежали на последний автобус.

Лидочка не представляла, какого размера и планировки была квартира Сергея, хотя раньше думала, что она невелика и в ней помещаются лишь книги, которые нехотя уступают место хозяину, их единственному читателю.

Известная ей часть квартиры начиналась с махонькой прихожей, потому что парадный вход достался фотографам, а Сергею — черный. Справа от нее была комната Сергея, прямо — узкий коридор вел к уборной и кухне с выгороженной в ней ванной. Где-то там и пряталась вторая комната, или закоулок, где таился Фрей и куда порой уходил Сергей за понадобившейся книжкой, но туда Лидочку не приглашали.

Особняк все грозились то снести, то приватизировать, то превратить в памятник архитектуры. Но Сергей надеялся, что доживет в нем до конца своих дней. Они вселились туда с Галиной, как только возвратились из ссылки, и потому для Сергея особнячок был больше чем квартирой, жилплощадью.

Сергей был особенно хорош, когда собирался народ и он держал стол или концентрировал внимание черни в роли Великого Старца. Но Лидочка почти не бывала на таких сборищах, она любила его другим — тихим, старым, грустным и мудрым. На мягких дрожках его прозрачной памяти она уезжала в иные края и времена, забывая порой, что в пределах нашей цивилизации Сергей Борисович был не так уж и стар — даже революцию семнадцатого года почти проморгал, потому что увлеченно учился на первом курсе медицинского института. Но, как ни парадоксально, исковеркав жизнь Сергея, ее в то же время бесконечно удлинили лагеря и тюремные скитания. Он впервые попал в тот мир в начале тридцатых годов, когда в ГУЛАГе значительную часть составляли бывшие эсеры, кадеты, чистой воды белогвардейцы, дворяне и всякий чуждый элемент. Молодой доктор медицины оказался на нарах рядом с убеленными сединами графами и полковниками, и они поверили ему свое прошлое. Сергей, как мог, врачевал своих рассказчиков, а они и не подозревали, что имеют дело с чудом природы, память которого фотографична и прочна. Жаль, что никто из них не мог предположить, что этот Сережа будет жив и через шестьдесят лет и пронесет в себе их воспоминания, их мысли, клочки их несбывшегося бессмертия.

— Я утверждаю, — говорил он, подвинув к себе полную пепельницу и гася в кучу окурков половинку сигареты, — что не только моральные качества людей начала века, не только их умственный уровень, но и научные знания зачастую превосходили наши. Не отмахивайтесь, Лида, вы еще слишком молоды, чтобы сравнивать содержание поколений на собственном опыте, доверьтесь моему.

— Значит, атомную бомбу изобрел один алхимик из Саксонии, — сказала Лидочка, — а рентгеновские лучи придумал Вася, который крикнул своей жене, что видит ее насквозь.

— Ирония — оружие слабых, — ответил Сергей. — Вчера приходил английский издатель и подарил мне бутылку виски. Откупорим?

— Нет, вы же надеетесь сохранить ее до дня рождения.

— Не удастся. Завтра из «Мемориала» ко мне привезут мальчиков — приехали дети испанских республиканцев. Вы, конечно, не знаете, как в тридцать восьмом их спасали от ужасов фашизма?

Лидочка помнила, как и кого спасали от фашизма, но ее больше интересовал прогресс науки.

— Отказывая ученым в движении вперед, вы признаете знахарей? — упорствовала она.

— Знахарей сегодня втрое больше, чем в дни моей молодости. Тогда лечили, потому что не было сомнений в идеологической альтернативе. Либо вы поклонялись Богу, но втайне, либо мамоне, в лице большевиков, и явно. А сегодня богов стало немыслимо много. Можно поклоняться летающим тарелочкам, барабашкам, воде, заряженной колдуном со званием кандидата медицинских наук, астрологам. Вольному идиоту — воля!

Сергей закурил вновь.

Вошел Фрей в шелковом черном халате, подпоясанном армейским ремнем. Лидочка поздоровалась. Он не ответил, взял пепельницу и унес.

— Не обижайтесь, — сказал Сергей. — Фрей сегодня в плохом настроении. Он вычитал что-то мерзкое в любимой газете «Правда». Он принимает близко к сердцу парламентские перипетии и радеет за судьбы русского народа.

— Еще бы, — согласилась Лидочка. — Какое счастье, что я неграмотна.

Фрей услышал ее реплику из коридора, вернулся к двери и произнес:

— Это ложь. Я видел, как вы на днях читали. Именно в этой комнате, гражданка!

И, укорив таким образом Лидочку, он удалился, не ожидая ответа.

Сергей хотел стряхнуть пепел, но не нашел пепельницы и высыпал его в ложечку ладони.

— Мне приходилось сидеть с медиками, с физиологами, гипнотизерами, астрологами и провидцами. Но перед миской с баландой они теряли свои профессиональные качества. Потому что все они были самозванцами и не выдерживали испытания на искренность таланта.

Вернулся Фрей с пустой пепельницей и, укоризненно взглянув на Лидочку, так же бесшумно удалился. Почти сразу из глубины квартиры, которой по архитектурным законам и быть не должно, донеслась фортепьянная музыка. Кто-то ученически, но правильно играл «Аппассионату».

— Это Фрей? — спросила Лидочка.

— Он вообразил, что станет музыкантом. Что еще успеет выучиться.

— Он давно у вас живет?

— Давно. — И разъяснений не последовало. Лидочке ничего не оставалось, как ждать продолжения рассказа. И она спросила:

— Вы не устали?

— Нет, я отдыхаю с вами. Для меня теперь люди делятся на две категории. С одними я устаю, напрягаюсь и жду лишь, когда общение закончится. С другими отдыхаю, не замечая, как течет время.

— Я тоже.

Сергей улыбнулся, погасил сигарету, и Лидочка с ужасом поняла, что в пепельнице уже лежит несколько окурков, хотя Фрей принес чистую пепельницу лишь десять минут назад.

Музыка за стеной оборвалась, и тут же снова пришел Фрей. Он держал на руках черного с белой грудью полухвостого кота, и тот норовил задними лапами разодрать Фрею живот.

— Суп разогревать? — спросил Фрей.

— Как хочешь, — сказал Сергей. Было видно, как ему хочется пооткровенничать. Но судьба была сильнее — тут же в дверь позвонили, и пришла быстрая, суетливая и будто бы заботливая внучка Сергея. Фрей ее приходу был не рад, а Сергей сразу забыл о Лидочке и пошел с внучкой на кухню.

— Как вы полагаете, в каком году начнется война за Крым? — вдруг спросил Лидочку Фрей.

Она не знала, будет ли такая, и очень ее не хотела. Но догадалась, что таким образом Фрей выживает ее из дома. Она заглянула на кухню, попрощалась с Сергеем. Он помахал Лидочке рассеянно. Он влюбленно смотрел на внучку. Лидочка подумала тогда, что больше к нему не придет. Зачем?

Он позвонил на третий день и заманил ее детской просьбой:

— Возле вас, Лида, есть киоск. Там еще продают горячий лаваш?

* * *

— Мне хочется поделиться с вами своим прошлым, — сказал Сергей. — Я мало написал, понимая, что моими коллегами это будет воспринято скептически. Меня слушают только из общепринятого уважения к моей судьбе. А я этого не терплю. Теперь же я понял, как близка моя смерть… не машите на меня руками, я лучше знаю.

В коридоре что-то упало, ахнул, выругался высокий голос. Сергей замолчал, прислушиваясь.

Вошел Фрей и сказал от дверей:

— Может, не стоит об этом рассказывать?

Сергей смерил Фрея суровым взглядом, каким хозяин глядит на нагадившего кота, и неожиданно спросил:

— Ты кофе купил?

— А вы знаете, сколько ваш кофе теперь стоит, а?

Усики Фрея напыжились, торчали щеточкой под коротким носиком. Он стал похож на гневного Ленина. Правда, тонкий шрам, вертикально пересекавший правую бровь, нарушал сходство.

— У нас кончились деньги? Тогда возьми доллары, — сказал Сергей.

— Ах, оставьте! — воскликнул Фрей. — Сделки в валюте противозаконны.

Оттолкнув Фрея, в дверях появилась легко одетая девица из породы тех, что фотографировались на другой половине особняка. Непонятно только было, каким образом она проникла в квартиру Сергея. «Неужели половинки соединяются неизвестной мне дверью?» — подумала Лидочка.

Девица поздоровалась небрежно, словно она была здесь хозяйкой, а Лидочка с Сергеем — случайными докучливыми посетителями.

Затем она прошла к стулу, сняла с него и положила на пол стопку книг и уселась, закинув ногу на ногу. Девица была очаровательна, но банальна, а раскрашенное кукольное личико портила слишком упрощенно понятой модной прической — поникшим рыжим коком, схожим с горбом голодного верблюда. Зато ее ноги были совершенными архитектурными сооружениями, двумя перевернутыми Эйфелевыми башнями в черных чулках. «Как жаль, — подумала Лидочка, — что я не принадлежу к мужскому племени и могу оценивать нижние конечности гостьи лишь как энтомолог». Тем не менее свои ноги, вполне стройные и прямые, она упрятала под стул. Девица заметила это движение и победоносно приподняла юбку, чтобы ни один миллиметр бедер не скрылся от всеобщего лицезрения.

— Женька, — взмолился Сергей. — Не соблазняй нашего Фрея. Ему же горько.

— Пусть заплатит по-человечески и имеет меня хоть всю ночь, — ответила Женька, а Сергей сообщил Лидочке:

— Этот выдающийся образец белой женщины не столь глуп, как может показаться. Трудно поверить, Лида, но Женя окончила Плехановский институт.

— Плешку, — поправила Сергея девица. — Академию.

— И теперь заведует отделом снабжения в одном русско-китайском совместном предприятии.

— Я только что из Шанхая, — поведала Женька Лидочке. — Там сервис обалденный.

Голос у нее был низкий и звучал простонародно. Она извлекла из большой мягкой сумки пачку «Галуаз» и кинула на журнальный столик под нос Сергею. Сергей не обиделся.

— Спасибо, — сказал он, — за ребенком пришла?

— Я его на недельку возьму. Мать из Саратова приехала и базлает: где дитя? Надо демонстрировать материнскую любовь.

— Я не отдам, — возразил Фрей. Он стоял в дверях. — Она его консервами кормит. У ребенка диатез.

— А сам куда детское питание дел? Голландские бутылочки куда дел?

— Как ты могла заподозрить, дешевка! — Фрей был возмущен. Даже лоб вспотел.

— Принеси ребенка, — велел Сергей.

Фрей ушел. Лида ожидала, что он вернется, но вместо него появилась, застегивая блузку, еще одна девица, запущенная как привокзальный сквер. Ее прическа была заимствована у нестриженого пуделя, зато ноги начинались от ушей.

— Слушайте, лабухи, — проскрипела новая девица, — курить у кого найдется?

Женька дала ей закурить, пришел Фрей. Он бережно нес на руках младенца. Младенец был в розовом стеганом пакете, в белом чепчике. Чистый, невинный, прекрасный, он тихо дышал, надув нежные губки.

— Нет у меня молока, — сердито ответила Женька на невысказанный вопрос Фрея. — Откуда ему взяться?

— Давай я покормлю, — сказала вторая девица, которую звали Ларисой. И Фрей передал ей младенца. Тот проснулся и стал сосать грудь. Обе девицы курили, что вредно для детей. Лидочка знаком показала Сергею, чтобы он велел им бросить сигареты. А тот лишь улыбнулся. Тогда Лидочка сказала, что ей пора идти.

Перед уходом Лидочка прошла коридором в туалет. Дверь во вторую комнату была приоткрыта. Она заглянула в щель. Комната была невелика и пуста, если не считать аккуратно застеленной сиротским одеялом девичьей кровати, школьного стола и венского стула: жилище Фрея было аскетическим и тоскливым. Оживляли комнату лишь две детские колясочки. Одна была пуста, во второй спал младенец.

* * *

Сергей сам позвонил Лиде. На работу. Худред Гурский, отпустивший кривую бороду и политически склоняющийся к прогрессивным националистам, сказал, передавая Лидочке трубку:

— Предупреждаю, сейчас развелось много сексуальных маньяков. Насмотрятся американской порнухи и готовы бросаться на русских блондинок.

— Какое счастье, что я шатенка, — ответила Лидочка.

— Куда вы пропали? — спросил Сергей. — Мне бывает скучно без вас. Знаете почему? Вы умеете слушать. А в наши дни, да еще в моем возрасте, отыскать слушателя, а тем более прекрасную слушательницу, почти немыслимо.

Лида поняла, что ввело в заблуждение Гурского: голоса старятся вовсе не вместе с людьми. У них своя жизнь, свой возраст и своя старость. У Сергея был воркующий баритон соблазнителя в расцвете лет.

Сергей сварил чудесный кофе — оказывается, он получил гонорар банкой «Нестле» в семье демократического министра, который часто обменивается опытом с Западной Европой. Фрей был тут как тут, еще более похожий на Ленина, чем обычно, потому что начал отпускать эспаньолку. Пока что она была лишь пегим пятном, приклеенным к подбородку. Свою чашку он унес на кухню разбавить кипятком, потому что, по его словам, берег сердце.

— Мне показалось, что вам не понравились мои юные приятельницы, — сказал Сергей. — Этим вы нас с ними огорчили.

— И их огорчила? — спросила Лидочка не без иронии.

— Разумеется, — Сергей был искренен, — вы не можете не понравиться. К тому же они почувствовали к вам глубокое уважение.

Его дипломатия была наивна, но разоблачать ее было жестоко.

— Они фотографируются у ваших соседей?

— Допускаю, что Лариса там подрабатывает. Женя уже самостоятельна. Но им некогда должным образом заботиться о детях.

Лидочка помолчала, выражая сочувствие к суровой судьбе девиц.

— Вы задавались вопросом, какого черта я держу в доме их младенцев? И при чем тут мой Фрей?

— Это ваше дело.

— Все несколько сложнее, — начал было Сергей, но не успел, потому что в комнату ворвался Фрей.

— Я категорически против, чтобы возвращать Мишеньку Ларисе, — заявил он с порога. Он держал в ладонях большую кружку с разбавленным кофе. — Вы же знаете, у нее однокомнатная квартира с постоянным развратом. Вот именно, с развратом!

К тому же Фрей и картавил. Когда у него отрастет бородка, то на улицу его больше нельзя будет выпускать — какие-нибудь новые «красные» сделают его своим лидером. Лидочка хотела сказать об этом, но спохватилась, что такая шутка может быть Фрею неприятна.

— Не вам это решать, — сказал Сергей.

— А вот это мы еще посмотрим, голубчик! — патетически воскликнул Фрей.

— С вашим-то здоровьем?

— Получше вашего!

— Вот зачем вы стали отращивать эспаньолку! Хочется в большую политику? — Сергей засмеялся, а Фрей, прикрываясь кружкой, отступил в коридор и оттуда, из сумрака, крикнул:

— Вы еще пожалеете, что позволяете себе иронизировать! Я ничего не прощаю.

К удивлению Лидочки, Сергей произнес фразу, что вертелась у нее в голове:

— На улицу его сейчас выпускать опасно. Его поставят на БТР, чтобы он призывал к новой революции.

Лидочка засмеялась, потом решилась спросить:

— А как он к вам попал?

— Он давно здесь живет, — сказал Сергей. — Я сам его отыскал, когда вернулся из ссылки. И хорошо, что успел — он бы там погиб.

— Где?

На этот раз ворвавшийся в комнату Фрей был ужасен: красный, потный, клочки пегих волос дыбом из-за ушей, он держал, замахнувшись, кружку. Та вздрагивала, готовая полететь Сергею в голову.

— Я прошу, умоляю, требую, наконец, прекратить эти грязные сплетни, которые не делают вам чести, товарищ!

— Здесь решаю я! — воскликнул Сергей, пытаясь подняться и поводя в воздухе костлявым указательным пальцем.

— Ах ты! — Фрей запустил-таки кружку в своего благодетеля, а тот, потеряв с возрастом реакцию, не успел отклониться, и кружка, пролетая в угол комнаты, обдала его горячим кофе.

Сергей зажмурился, отшатнулся, а Фрей петухом закричал:

— Так будет с каждым, кто осмелится поднять руку!

И кинулся прочь из комнаты.

К счастью, Сергей не обжегся. Он открыл створку платяного шкафа и, зайдя за нее, достал чистую сорочку. Раздеваясь, он говорил:

— Ошибочно думать, что жизнь — это линия, подобная пологой волне. Будто человек растет, умнеет, а потом медленно или быстро катится под уклон, к смерти. На самом деле физиологически каждый из нас стремится к замкнутому кругу. Недаром народная мудрость придумала выражение: впасть в детство.

Сергей повесил мокрую сорочку на дверцу шкафа и принялся надевать другую. Лидочка его не видела, лишь порой над дверцей взлетал рукав сорочки или проплывала сухая рука старика.

— Я утверждаю, что старость — это неудачное повторение детства. Порой мне смешно глядеть по телевизору на древних аксакалов, которых сажают в первом ряду национального митинга как свидетельство коллективной политической мудрости. Чепуха! Лучше посадите там детский сад. Эти старики уже в молодости были самыми глупыми в ауле или кишлаке, а в зрелости стали ничтожествами — иначе бы им не укрыться от жестокой судьбы, не выжить. Они были серенькими и уцелели. А теперь в них не осталось ничего, кроме старческого чревоугодия и желания запретить все, что им недоступно.

Сергей выглянул из-за дверцы. Он застегивал сорочку.

— Если мы примем мой тезис как основание для гипотезы, — продолжал он, лукаво улыбаясь, — то любопытно поискать, нет ли реальных средств помочь человеку снова стать младенцем не только в частностях, но и в целом.

— Зачем? — спросила Лидочка.

— Во-первых, потому что это интересно. То есть научно. Во-вторых, это поможет бороться с некоторыми болезнями, например…

— Вы шутите! Признайтесь, что вы шутите.

— Разумеется, каждый биолог закричит, что это — чепуха! А я останусь при своем мнении.

— Но почему?

— Потому что такой феномен я планомерно искал несколько десятков лет, наблюдал и фиксировал.

— И в чем же он заключается?

— Как ни странно, я в самом деле нашел гормон, ответственный за этот процесс. Итак, я знаю, что явление существует, я знаю, чем оно вызвано, но, правда, мои возможности этим и ограничиваются…

— Кроме того, вы научились взглядом разгонять облака и заряжать воду в реке Волге, — съязвила Лидочка. Она не выносила шарлатанов, которых столько развелось вокруг, и сочла слова Сергея изысканной, но далеко зашедшей шуткой.

— К сожалению, я не шучу, — сказал Сергей, — но понимаю, что мое открытие опасно для человечества не менее, чем атомная бомба.

— Разумеется, — все еще не сдавалась Лидочка, — нет ничего опаснее, чем омолодить Ленина, чтобы он снова взялся за Октябрьскую революцию.

Лидочка ожидала, что Сергей наконец-то рассмеется, но натолкнулась на такой напряженный взгляд старика, что осеклась. И непроизвольно посмотрела на дверь, уверенная, что увидит Фрея, в котором давно уловила тревожащее сходство с Лениным.

В дверях никого не было. Издали донесся плач младенца, потом на фортепиано заиграли гамму.

Лидочка отвела взгляд. Под журнальным столиком лежала погремушка. Сергей закрыл шкаф. На нем была голубая сорочка. Он медленно, словно преодолевая сопротивление суставов, опустился на диван.

— Здесь перепутаны причина и следствие, — непонятно сказал он.

Почему-то для Лидочки было облегчением, что Сергей не стал признавать немыслимого тождества. Она была согласна выслушивать любые фантастические гипотезы, только бы самой не заглядывать за пределы здравого смысла.

— В этом нет никакой мистики, — сказал Сергей, — если не считать мистикой непознанные возможности наших тел. Подумайте: медицине известны многочисленные случаи мгновенного или почти мгновенного поседения. Помните? «Утром он проснулся седой как лунь». А что это означает? Организм, огорченный потерей или испытавший страх, дает приказ волосам потерять пигмент. И каждая из миллионов клеток избавляется от пигмента. Неужели это чудо физиологии вас не потрясает?

— От него до омоложения — громадная дистанция.

— Никакой дистанции! Механизм этого явления тождествен тому, что может замкнуть цепочку: рождение — младенчество — старость — младенчество, где второе младенчество заменяет собой смерть. Вы читали о том, как в Африке люди, проклятые колдуном, в ту же ночь умирали? Это явление аналогичного порядка: приказ мозга и мобилизация всех систем организма.

— Значит, можно приказать старческому телу: омолодись! — Лидочка вдруг поняла — ее собеседник безумен.

— И клетки его послушно и скоро изгонят из себя продукты старения, сделают сосуды вновь эластичными, глаза — зоркими, суставы — гибкими. А что в этом невозможного? — спросил Сергей.

— Только то, что этого не может быть. Жизнь необратима!

— Главное — поверить в очевидное, то есть видимое очами, а потом уже делать выводы. Когда я впервые, молодым врачом, столкнулся с этим феноменом, мне было еще труднее, чем вам. Но я поверил. И доказательства — в соседней комнате.

Лидочке показалось, что в глазах Сергея, как говорится, зажегся безумный огонь. Что теперь? Спасаться?

— Разные организмы в различных обстоятельствах обретают либо теряют такие способности. Все зависит от способности мозга повелевать функциями тела. А эти способности, как оказалось, безграничны. Моя же роль скромна. Я, зная, что и где искать, могу помочь телу.

Музыка за стеной оборвалась.

— Возьмем сына Евгении, — сказал Сергей. — Мальчику уже шестой год. Но он лежит в колыбельке. Физически ему меньше полугода.

— Вы хотите сказать, что проводите опыты над людьми? Я вам все равно не верю!

— Почему?

За дверью затопали.

— Он — чудовище! — закричал, как всегда останавливаясь в дверях, Фрей. — Вы читали роман Гюго «Человек, который смеется»? Компрачикосы! Вот именно! Кто дал вам право, чудовище, ставить эксперименты на людях?

— Вы ставили эксперименты над страной, Владимир Ильич, — ответил Сергей. — По какому праву вы делали это?

— Не смей! — замахал руками Фрей. — Забудь мое имя. Я не хочу, чтобы меня убили. Ищейки еще бегут по следу!

Казалось, что он отбивается от роя пчел.

— Я не убийца, — сказал Сергей. — Этот мальчик не может расти. С его болезнью дети не дотягивают до года. И конец. Я же удерживаю его в младенческом состоянии, ибо, как только его организм перешагнет через границу, соответствующую развитию годовалого ребенка, он умрет.

— И сколько же вы намерены продолжать… эту пытку?

— Вы сама чувствуете, что пытка — неточное слово. Ребенок не мучается. Я же жду, когда будет изготовлено лекарство от его болезни.

— А если это случится через сто лет?

— Будет решать мать.

— У вашей Женьки в голове солома! Неужели вы на самом деле доверяетесь ей? — Фрей был возмущен.

— Я слежу за исследованиями, — сказал Сергей. — И убежден, что результаты будут получены уже в ближайшие годы.

Говорил Сергей нехотя, словно этот диалог повторялся не впервые и Сергею не удавалось убедить самого себя.

— Там есть второй ребенок, — произнесла Лидочка. — Это тоже неизлечимая болезнь?

— Нет, другая проблема. Тот ребенок не может стать большим, он не хочет.

— Вы шутите?

— Возможно, в один прекрасный день я его задушу, — пообещал Фрей.

— Помолчите, — отмахнулся Сергей. — Мне самому не все понятно.

— Вам хорошо. Вы гормон знаете! — крикнул Фрей. — Чуть что — помолодеете, жену молодую возьмете. Я знаю, у вас все готово. Другие помрут, а вы наших внучек будете бесчестить!

— С меня этой жизни хватит, — усмехнулся Сергей. — Я пожил достаточно.

— Врешь! Самому скоро сто лет, а крепкий, как боровик!

— Если бы я мог ввести гормон по желанию… неужели я бы не спас Галину? Но решаю не я. Решает сам организм перед лицом смерти. Или страха, сопоставимого со смертью.

— Может, ты и не хотел ее спасать, — сказал Фрей и отступил к двери, словно испугался, что Сергей его ударит. — На молодой хочешь жениться.

Но Сергей вовсе не рассердился, он пропустил обвинение Фрея мимо ушей.

— Гормон, синтезированный мной, не может стать просто лекарством. И я убежден, что запрет на это лежит в самой природе жизни, — сказал он.

— А как же младенцы? — спросила Лидочка.

— Да, младенцы! — подтвердил Фрей.

— Здесь работают механизмы, которые включаются раньше, чем просыпается сознание. Я могу помочь младенцу. Но не взрослому. И не спрашивайте меня — как и почему. Я уверен только в одном — я старался выйти за пределы дозволенного человеку. Это слишком опасно.

— Но будут другие люди, другие ученые, — сказала Лида.

— Возможно, — ответил старик. — Надеюсь, это случится, когда нас с вами уже не будет на свете.

— И вы храните это в тайне?

— Разумеется. Как любой человек, владеющий пробиркой с бациллами чумы. Я могу разбить ее или закопать.

— Тогда молчи! — крикнул Фрей. — Не открывайся этой красотке.

— Не могу, — улыбнулся Сергей, — любому ученому страшно, что его знания умрут вместе с ним.

— Вам страшно? — спросила Лидочка.

— Не знаю. Возможно, уже не страшно. Потому что мне страшнее представить себе мобилизационные пункты, на которых древних стариков вновь превращают в юношей и выдают им гранатометы. Человечество всегда стремится обратить свои знания во вред людям.

— Ну уж это чушь! — воскликнул Фрей.

Сергей словно не слышал его.

— Я понимаю, — сказал он, — что через год или пять лет кто-то обязательно придет к этому открытию. Но, дай бог, к тому времени человечество станет лучше и добрее.

— Оно не станет таковым, если я его не сделаю свободным! — сказал Фрей, и в тот момент Лидочка окончательно убедилась, что он — оживший Ленин. Каким-то образом это было связано с тайной Сергея. Фрей был Лениным. И это находилось за пределами чуда и здравого смысла. Лида не могла поверить в то, во что уже уверовала. И совершенно непроизвольно она сказала:

— Но ведь я же была в Мавзолее!

Ей никто не ответил, а она поняла, что в Мавзолее может лежать кто угодно — был бы похож на фотографии. А может, и фотографии сделали задним числом?

* * *

Лидочка ушла тогда домой, одурманенная невозможностью поверить и бессилием не поверить. Она пыталась осознать масштаб и значение открытия, сделанного так давно и еще не повторенного. И в то же время она ужасалась возможности стать жертвой старческого розыгрыша.

Потом, уже поздней ночью, не в силах заснуть, она вдруг поняла, где таится главный обман. Он во Фрее. Фрей не может быть Лениным. Он — не великий человек. Он просто старый приживала…

Лидочке больше не хотелось возвращаться к Сергею, хотя положено жалеть стариков, тем более стариков такой тяжкой судьбы. Она даже не подходила к телефону, если подозревала, что звонит Сергей. А может быть, он и не звонил. Для собственного спокойствия было куда удобнее думать, что два сумасшедших старика разыграли ее. Правда, с каждым днем испуг таял как айсберг, и Лида уже готова была позвонить соседу. Но не успела.

Недели через две Лидочка шла из булочной. Перед ней мирно шествовали две молодые длинноногие мамаши в похожих кожаных куртках. И коляски у них были одинаковые.

Лишь поравнявшись с ними, Лидочка догадалась, что это Женька и Лариса. Они узнали Лидочку, сдержанно поздоровались, а она замедлила шаг, непроизвольно заглядывая в коляски.

Младенцы в них лежали строго, как персональные пенсионеры на пляже. Они догадались, зачем Лида косит на них взглядом, и встретили его молчаливым презрением.

— Чего же вы не заходили, — сказала Лариса. — Сергей Борисович все спрашивал, а у меня вашего телефона нет.

— Что с ним?

— В больнице. Я хотела позвонить, а он телефон не дал.

— Он простудился, да? — Лидочка подсознательно выбрала самый безобидный вариант.

— Если бы! — мрачно ответила Женя. Она была не накрашена и потому казалась совсем девочкой. Глаза ее распухли от недавних слез.

Младенец в коляске смотрел на Лиду не мигая, и его взгляд был холодным, змеиным, хотя так говорить о беспомощных младенцах нельзя.

— Ну что же случилось, в конце концов! — В Лидочкином голосе, наверное, звучало раздражение: «В конце концов, я ему не чужой человек!» — что было неправдой.

— В реанимации он, — сказала Женька, не обидевшись на такой тон, — туда не пускают. Наверное, помрет. Я с доктором говорила, с Вартаняном. Он говорит, что надежды мало.

— В какой больнице?

— Туда не пускают, — повторила Женька. — Даже меня не пустили, а я везде могу пройти.

— А что же будет? — спросила Лида, но никто не ответил. И младенцы молчали — не сопели, не плакали, не смеялись. Все понимали и не доверяли Лидочке.

Получилось так, что молодые женщины проводили ее до дома и остановились у арки. Лида попрощалась и побежала прочь. Через несколько шагов ей захотелось оглянуться.

Обе женщины стояли в арке, глядя ей вслед.

Лидочка поднялась к себе, охваченная ощущением нечистоты, — и поспешила в душ. Это была странная форма психоза — врач объяснил бы, что она пыталась смыть с себя иррациональный страх.

Рассказ Сергея, потрясший какие-то опоры ее трезвого сознания, за прошедшие дни стерся, превратился в небылицу — и вдруг ожил вновь в холодных глазах малышей. Взгляд оказался куда более убедительным, чем все доказательства Сергея.

Зазвонил телефон.

Звонок был неожиданным и в пустой квартире показался слишком гулким.

— Лидия Кирилловна? — Высокий голос был знаком.

— Я у телефона.

— Мой псевдоним Фрей. Я помощник Сергея Борисовича. Это вам что-нибудь говорит?

— Разумеется.

— Мне надо встретиться с вами.

— Зачем?

— Разве такие вопросы задают по телефону?

— Что с Сергеем? — Лида сама знала, что он в больнице. Но уж очень у Фрея был лживый голос…

— Он в отъезде. Он оставил для вас пакет. Я прошу вас немедленно его принять.

— Хорошо, — сразу согласилась Лида. — Куда мне подойти?

— Вам следует подойти по известному вам адресу через двадцать пять минут.

Голос звучал издалека, будто не из соседнего дома, а из Конотопа.

Лидочка засуетилась. Почему-то она решила, что Сергей прислал ей записку с поручениями — ему нужны фрукты, а может, надо доставать лекарства. Она вспомнила, что в холодильнике лежат два апельсина, потом доложила к ним коробку конфет, может, врачу подарить, затем отобрала газеты и журналы последних дней — ведь ему можно читать! Когда она уже оделась и подошла к двери, ее одолело опасение, что забыто нечто нужное. Лида сделала бесцельный круг по квартире, но так и не вспомнила, что же забыла.

Перед особнячком Лидочка была вовремя, но оказалось, что никого нет дома. Не дозвонившись в дверь, она обогнула особняк, но и у фотографов было пусто — приходя в студию, они сразу врубали ослепительные лампы. Сейчас окна смотрели серо и слепо.

Собирался дождь — пока еще не начался, но стало темнее. По листве прокатывались волны лесного шума. Ее обманули — но зачем? Фрею надо было, чтобы она ушла из дома? Может, это банда грабителей? Где же тогда доверчивый Сергей?

И тут в предгрозовой мертвой тишине она услышала голос:

— Вы давно ждете?

Фрей стоял за ее спиной, знакомо, как на портретах, заткнув большие пальцы за жилет. Оттого его небольшой тугой животик выпятился вперед. Кепка скрывала глаза в тени, за дни разлуки эспаньолка подросла и сформировалась. Удивительно, что при виде его люди не ахали: «Ленин вечно жив!»

Но в тот момент Лидочку не так волновала таинственная биография Ильича, как судьба Сергея.

— Вы были в больнице? — спросила она.

— Ни слова, — предупредил, оглядываясь, Фрей. — Какая больница?

Он отпер дверь и, еще раз оглянувшись, пропустил Лиду в знакомую тесную прихожую.

Именно в тот момент она подумала, что ее хотят убить.

Такая нелепая мысль никогда раньше не приходила ей в голову. Да и как она могла возникнуть днем, посреди Москвы, в обществе безвредного, уступающего ей ростом пожилого человека?

Но Лиде стало так страшно, что она отступила к двери в комнату, а темный силуэт Фрея закрыл собой дверной проем… его рука протянулась к ней, она хотела крикнуть, но гортань свело судорогой. Рука старика коснулась ее плеча, Лида молча отбросила ее, и Фрей раздраженно воскликнул:

— Вы мешаете мне зажечь свет!

Оказывается, Лида умудрилась встать между ним и выключателем.

При свете Фрей вовсе не казался страшным.

Он снял кепку, резким жестом кинул ее на полку и принялся вытирать ноги о половик.

— Вы тоже вытирайте, — сказал он. — Мыть тут некому.

— А почему вы не хотите сказать, что Сергей в больнице? — спросила Лидочка.

— Потому что потому. Я вам не справочное бюро! — Фрей вздернул бородку и, отстранив Лиду, прошел в комнату.

Он остановился возле дивана и хотел что-то сказать, но в этот момент издалека донесся детский плач.

— Что? — удивился Фрей. — Этого быть не может!

Лида поняла, что сейчас он, как царь Ирод, убежит истреблять вновь подкинутых младенцев.

Лидочка схватила его за полу пиджачка:

— Где пакет?

— Не знаю, — откликнулся он, вырываясь.

— Тогда я ухожу!

— Черт побери! — Он схватил со стола бумажный пакет и кинул через плечо. — Впрочем, теперь уже все равно!

Лидочка отпустила Фрея и подхватила пакет. Фрей убежал.

Пакет был в печальном виде. Кто-то грубо и в спешке открывал его, надорвал, потом кое-как заклеил скотчем. На конверте было написано знакомым мелким летучим почерком Сергея:

«Лидии Берестовой, тел. 617-17-40. Передать в случае моей внезапной смерти».

— Нет! — вырвалось у Лидочки вслух. — Он живой!

Никто ей не ответил. Из соседней комнаты донесся занудный, напряженный, срывающийся на крик голос Фрея.

И тут Лидочка поняла, что должна спешить. Надо быстро прочесть письмо и принимать меры. Нельзя оставлять нити событий в сомнительных руках девиц и ископаемого большевика.

Она присела на край дивана и вытащила из конверта толстую тетрадь и несколько отдельных листов бумаги. Сначала она прочла верхний лист:

«Дорогая Лида!

Спешу написать Вам, еще не решив, как передам это письмо. Но что бы ни случилось, наш неоконченный разговор требует завершения. Ведь у Вас остался неприятный осадок дурной шутки, жертвой которой Вы стали.

Поэтому прошу Вас — прочтите эту тетрадь. Надеюсь, что Вы согласитесь со мной: мое открытие нельзя предавать гласности, любые руки для него — дурные. И все же я не уничтожил записей и расчетов, оставляя решение за Вами. Когда взбесилась любимая собака, у тебя нет сил самому ее пристрелить. А кроме Вас, у меня нет человека, которому я мог бы завещать мои мысли. Подумайте, прочтя. Решитесь сохранить — возьмите папки и картонку из шкафа. Нет — уничтожьте».

Фрей стоял посреди комнаты — Лидочка зачиталась и не заметила, как он вернулся. Он нервно потирал ладони.

Уловив взгляд Лидочки, он криво усмехнулся и с излишней бодростью воскликнул:

— Чай на подходе! Вам с сахаром или как?

— Погодите, я дочитаю.

— Разумеется, я и не помышляю мешать. Я пока тихо накрою на стол.

Зазвонил телефон. Фрей кинулся к аппарату, будто ждал звонка.

— Что? — сказал он. — Вы ошиблись… А я утверждаю, что вы неверно набираете номер. Здесь нет никакого Сергея Степановича…

Бог с ним и с его выдумками, подумала Лидочка и возвратилась к чтению. Фрей на цыпочках вышел из комнаты.


Глава 2

Январь-июль 1924 г

Такие толстые общие тетради в мягкой, но прочной коленкоровой или клеенчатой обложке у нас обыкновенны и долговечны. Поколения школьников и студентов заполняли их записями и каракулями, а то и карикатурами. И пока люди в России будут уметь писать или хотя бы этому обучаться, такие тетради не вымрут.

Тетрадь была старой. Когда-то на коленкор была наклеена прямоугольная этикетка с надписью «А. Пупкин. Химия» или «2-й курс, 6-я группа. Ираклий Ионишвили», а то и «Маргарита Ф. Дневник», но теперь от этикетки остался лишь пожелтевший уголок.

Несколько первых страниц было вырвано аккуратно, с помощью линейки. Наверное, сменился владелец тетради и новому прежние записи не понадобились.

Затем кто-то иной вырвал из тетради еще страниц двадцать — одним рывком, грубо, остались лохмотья страниц… Лидочка почему-то представила себе человека, согнувшегося над буржуйкой, который, положив тетрадь на колено, выдирает из нее опасные страницы, прислушиваясь притом, не слышны ли шаги в коридоре.

Разумеется, легко предположить, что последний хозяин тетради был человеком неаккуратным и нетерпеливым. Но этого быть не могло, потому что первая из уцелевших страниц начиналась с полуслова, и вся она была покрыта аккуратным, стройным, почти писарским почерком Сергея Борисовича.

Значит, вернее всего, он сам хотел было уничтожить записи, но потом то ли опасность прошла стороной, то ли передумал…


«…шине Михаил Иосифович Авербах рассказал мне об удивительной внутренней организации Л. Летом 1921 года, предположив, что у него начинается прогрессирующий паралич, он попросил Н.К. достать ему все возможные специальные труды, касающиеся этой болезни. Несколько вечеров он провел над английскими и немецкими книгами и специальными журналами, а потом, отдавая их обратно для возврата в библиотеку, сказал Н.К., что теперь знает о своей болезни больше, чем врачи, и, к сожалению, его диагноз пессимистичен. Тогда же он стал рассуждать о смерти супругов Лафарг, которые за десять лет до того покончили с собой, решив, что болезни и возраст более не позволят им приносить пользу делу освобождения трудящихся. Н.К. отшутилась, сказав, что в их семье обязательно найдется дезертир, имея в виду себя. Л. засмеялся и несколько дней после этого называл ее не иначе как дезертиром.

Из английских трудов Л. сделал для себя простой и практичный вывод — знаком приближения смерти служит сильная боль в глазах, не связанная с утомлением. С тех пор и до кончины Л. особо внимательно относился к визитам М.И., потому что был убежден, что из уст окулиста он услышит приговор. Роль вестника беды Михаила Иосифовича весьма огорчала, но он был человеком долга и, несмотря на свою антипатию к большевикам, выделял Л. как удивительную, яркую личность, в которой щедро, но нелогично смешивался высокий идеализм с низменным политиканством, искренняя скромность и невероятное тщеславие, умение прощать и безбрежная мстительность. Я полагаю, что М.И. льстило, что именно он был избран для наблюдения за Л. и именно ему Л. доверял более других.

Летом 1923 года, во время очередного визита к больному вождю, когда я напросился к М.И. в качестве ассистента, не связанного с кремлевской братией, я и услышал от него, что Л. и на самом деле планирует самоубийство, что совершенно невозможно для практически парализованного, почти лишенного речи человеческого обломка. Но так как мы имеем дело с обломком гения, то не исключено, что его план удастся. Я не понял тогда, шутит ли М.И., и решил, что сам погляжу на великого больного и потом постараюсь сделать собственные выводы. (Если, конечно, бывают великие больные и просто больные.)

В памяти у меня сохранилось ощущение чудесного теплого дня, жужжания насекомых и пения птиц, всеобщего мира и покоя. Роскошный, но в то же время очень простой по формам загородный дворец в Горках был окружен щедрым, хоть и порядком запущенным парком. Нас встретила миловидная пожилая женщина, похожая на Л. и оказавшаяся его старшей сестрой Анной Ильиничной. В тот же день мне привелось увидеть также Дмитрия Ильича — младшего брата Л., врача по образованию, еще одну сестру — Марию Ильиничну, а также его жену — Н.К. Должен сказать, что все это семейство произвело на меня самое лучшее впечатление своей деликатностью и в то же время желанием постоять друг за дружку, поддержать и ободрить. Милое российское интеллигентное семейство, не погубленное революцией и сохранившееся как бы вне этого дикого времени, будто осознавшее свой долг: посильно помогать кумиру, самому умному, самому лучшему — брату Володе. Все они — родственники Л. — трудились, и притом бескорыстно, в различных газетах либо учреждениях, принося помощь обществу и по мере сил, как я понял, стараясь не реагировать на реалии мира, созданного Володенькой. Мне показалось даже, что и участие в учрежденческих делах, и присутствие в газетах совершалось родными Л. не из любви к такой деятельности — вся энергия семьи после смерти старшего брата, террориста и убийцы Александра, сконцентрировалась в Володе, — а для того, чтобы служить ушами и глазами брата и знать достаточно, чтобы быть ему полезными не только дома, но и вне его.

Стань Л. присяжным поверенным или мировым судьей, они бы все ограничили свою жизнь домом или его ближайшими окрестностями, превратившись в интеллигентских российских обывателей по Чехову.

Присутствие любящих и преданных женщин было сразу очевидно по тому, как чисто и скромно содержался особняк, как был вымыт, ухожен Л., как аккуратно была заштопана выглаженная сорочка и как тщательно были пришиты к ней пуговицы. Я подумал, глядя на более чем скромную одежду всего семейства, что они так и не приспособились к распределителям и талонам — они помнили, что новую сорочку или кофточку можно было купить в недорогом магазине, оставшемся в том, милом их сердцу прошлом, которое они помогали уничтожить.

Как и предупредил меня М.И., у Л. наступила ремиссия: болезнь — коварнейший из смертельных недугов — временно отступила, как осаждающий крепость неприятель, который высматривает слабые места в стенах, полуразрушенных после предыдущих штурмов. Так что я надеялся — хотя и не было оснований для такой надежды — на то, что увижу вождя нашей страны гуляющим с палочкой в руке, продолжающим борьбу с болезнью. Хоть и знал, что нельзя верить большевистским газетам, создававшим в сознании обывателя именно такой образ Л., я оказался не подготовленным к открывавшемуся передо мной зрелищу, когда Анна Ильинична провела нас к лужайке, где находился Л.

В кресле-качалке с высокой, затянутой соломкой, закругленной поверху спинкой, с приспособленными к ней велосипедными колесами и подставочкой для ног сидел незнакомый старый человек с остановившимся взором, неживой желтоватой кожей лица — лишь рыжеватые с проседью усы и бородка были узнаваемы по портретам и фотографиям.

Анна Ильинична окликнула Л., и тот с некоторым запозданием отреагировал на голос сестры. Его глазам вернулось осмысленное выражение, Л. криво улыбнулся, показывая этим, что узнал М.И., а затем перевел взгляд на меня — обычный просительный взгляд очень больного человека, с которым тот обращается к незнакомому врачу в тщетной надежде, что тот обладает панацеей от его немощи.

М.И. поздоровался — Л. поднял и протянул ему левую руку, еще не окончательно потерявшую подвижность, затем М.И. представил меня как молодого способного терапевта, призванного для независимой консультации.

Мой визит был строго неофициален, так как у меня были собственные сложности с ГПУ. С точки зрения здравого смысла, моя поездка в Горки была верхом легкомыслия. Кстати, когда меня впервые арестовали в тридцать первом, я ожидал, что мне будут шить покушение на вождя мирового пролетариата. Но оказалось, что поездки в Горки не были зафиксированы в моем досье. Видно, в последние месяцы Л. охраняли плохо и нехотя.

Прежде чем вернуться в дом для осмотра, Л., время прогулки которого еще не истекло, немного поговорил с М.И. о семейных делах моего коллеги, что меня расположило к больному. Я должен сказать, что периодически разум Л. как бы выползал из болота, раскрывал глаза, и ты видел, какой громадный, трепещущий, измученный страданием ум бьется в этом немощном тельце.

Во время неспешной беседы появился Дмитрий Ильич, младший брат Л., сам врач из Крыма, человек милый в манерах и более ничем не выдающийся. Я обратил внимание на то, с каким живым интересом Л. обратил свой взор к брату, вопрошая его о чем-то. Тот кивнул. Дмитрий Ильич спросил, не можем ли мы провести осмотр здесь, на свежем воздухе, но М.И. категорически отказался — он привез и уже развесил свои таблицы.

Мы осматривали Л. в главном корпусе, на первом этаже. Затем Л., уставший от общения с нами и вновь потерявший дар речи, покинул нас — его увезли, а Н.К. пригласила нас пообедать.

За скромным летним деревенским обедом все старались не говорить о болезни Л. и почему-то увлеклись воспоминаниями о жизни в Европе, где каждый из нас бывал и жил. Перебивая друг друга, родные Л. и мы с М.И. описывали красоты Германии или Швейцарии, как пресловутые восточные обезьянки, не желающие слышать, видеть или произносить чего-либо, относящегося к неприятной действительности.

За нами должны были прислать машину, но она запаздывала, и мы с М.И. после обеда отправились гулять по дорожкам парка, тогда как семейство Ульяновых разошлось по своим комнатам — благо их в Горках немало.

Помню, как я начал рассуждать о возмездии, каре, которая может проявить себя в неожиданной форме, на что М.И. резко возразил, что как врач он не видит проявления небесного бича в заболевании Л. хотя бы потому, что за свою практику насмотрелся на больных прогрессирующим параличом, которые в жизни и мухи не обидели.

— И все же, — настаивал я, — из всех возможных казней египетских некто всеведущий избрал для Л. специальное наказание — недвижность для шарика ртути, безгласность для граммофона, бессилие для тирана, создавшего новый тип мировой империи. Почему такое совпадение?

— Возьмите судьбу иных тиранов, — спорил со мной М.И. — Правда, помирали они, как правило, рано — мало кто дожил до пятидесяти, вычерпывали себя скорее, чем обычные индивидуумы. Александр Македонский, Наполеон, Петр Великий, Тамерлан… Но ведь то же можно сказать и о поэтах?

— Никто еще всерьез не занимался физиологией гения, — сказал я. — Ведь это аномалия. Гении толкают историю вперед, создают в ней разрывы, дыры, завихрения, их деятельность приводит к колоссальным потерям жизней. Значит, в этом желтом немощном паралитике есть что-то, отличающее его от прочих людей.

— Что вы имеете в виду? — спросил М.И.

— Возможно, это гормон либо иное вещество, стимулирующее особую работу мозга.

— Или особую бессовестность! — улыбнулся М.И., доставая гребенку и расчесывая растрепанные налетевшим ветром вьющиеся волосы — мой старший коллега был элегантен и всегда следил за собой.

— Это не бессовестность, — сказал я. — Это иная мораль.

— Что в лоб, что по лбу.

— Значит, вы не верите в различие между человеком и гением?

— Во-первых, я не знаю, кто гений, а кто нет. Во-вторых, короля, как гласит французская поговорка, играет его окружение. Сложись обстоятельства иначе, не было бы вождя мирового пролетариата, а был бы присяжный поверенный в Симбирске.

— А вот и нет! — возмутился я. — Обстоятельства-то как раз не благоприятствовали Ленину. Он прожил почти полвека до своей революции и все эти годы держался на поверхности радикальной политики силой своего гения. Я убежден, что пройдет время…

— И памятниками ему будет уставлена вся земля российская!

— Нет… я о более отдаленном будущем. Я о том времени, когда взбаламученная Россия успокоится после очередного смутного времени и историки, журналисты, романисты начнут искать слабости в характере Л., провалы в его теоретических работах, роковые ошибки в политике. Вы можете найти миллион ошибок и слабостей, но от этого Л. не перестанет быть гением.

— Гений и злодейство…

— Совместимы, Михаил Иосифович, — перебил я профессора, — еще как совместимы! И гениев злодейства было не меньше, чем гениев добра. В природе все уравновешено.

Мы присели на лавочку в тени старой липы. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву и высвечивали розовые пятна на сиреневой земляной дорожке.

— Вряд ли я смогу вам помочь, — сказал М.И.

Я не понял, в чем он собирался помочь мне.

— Я не смогу оставить вас здесь для наблюдений за Л., — пояснил М.И. — Лечащий врач Осипов, которого сегодня, к счастью, нет, весьма ревниво относится к конкурентам — куда проще выписать профессора из Берлина, чем московского приват-доцента. Штатные медики накинутся на вас как стая гарпий. И вы кончите молодую жизнь в подвалах ЧК.

М.И. полагал, что шутит или почти шутит. Он не подозревал, насколько скоро я пойду по предсказанному им пути.

— Не знаю, — сказал я, — интересно ли мне оставаться рядом с Л. Я его побаиваюсь. Он ведь гений.

— Опять вы за свое! — М.И. рассердился на меня. — Он просто пациент, который просыпается утром и через минуту сладкого неведения в ужасе вспоминает о том, что он парализован, обречен… Какая буря бушует в его душе, каков конфликт между душой и бессильным телом! Он посылал тысячи людей на смерть, а теперь ждет свою…

К нам подошел невысокий стройный — в родню — взволнованный Дмитрий Ильич и, игнорируя меня, увлек М.И., которому, очевидно, доверял, в сторону, оставив меня на скамейке. Они принялись негромко беседовать.

Вскоре после того, как они закончили беседу, за нами прислали автомобиль, и, провожаемые добрыми напутствиями Ульяновых, мы покинули Горки. Тогда вполголоса, чтобы не услышал шофер, М.И. поведал мне продолжение истории с запланированным самоубийством Л.

Оказывается, Л. удалось привлечь на свою сторону брата, а также переведенного с помощью Дмитрия Ильича из Крыма старого большевика Преображенского. Сделано это было затем, чтобы окружить Л. своими людьми, уменьшив влияние агентов Сталина, который не хотел смерти Л., так как от его имени укреплял свои позиции в партии. В то же время Сталин желал контролировать каждый вздох Л. и его родни, видя во всех врагов и заговорщиков. Ему нужен был еле живой, безгласный и потому послушный Л.

Оказывается, предыдущую ночь Л. провел во флигеле, где жил Преображенский. Там до трех часов утра Л. спорил с Дмитрием и Преображенским. Спорил знаками, хрипом, неверными движениями левой руки, отказывался спать и есть до тех пор, пока те не сдались. Было решено, что в тот день, когда М.И. установит, что наступил последний приступ, Л. подаст условленный знак — сложит указательный и средний пальцы левой руки. И тогда Преображенский принесет спрятанный у него во флигеле яд, а Дмитрий Ильич даст его брату.

Мне было трудно поверить в полную серьезность этого заговора. В нем было что-то от декадентской романтической литературы. Но М.И. был совершенно серьезен, и его лишь беспокоила этическая сторона дела. Признавая право каждого человека прекратить свою жизнь, он не желал быть участником такого убийства.

Я спросил тогда М.И., сколько-де еще протянет его пациент. М.И. ответил, что, по общему убеждению всех врачей, жить Л. осталось две-три недели.

— Несмотря на то, что ему сейчас лучше?

— Это не играет роли. Это коварная шутка болезни, как шутка палача, который придерживает ноги повешенного, чтобы тот подольше мучился. Но палачу скоро надоест, он отступит в сторону, и труп медленно завертится на веревке.

Оставшийся путь мы проделали в молчании. Оба были заняты своими невеселыми мыслями.

Когда мы уже въезжали в Москву, М.И. вдруг сказал:

— Но я бы не стал полностью доверяться диагнозу. Пациент меня не раз удивлял и удивит в будущем.

— Значит, вы все же признаете господство духа над плотью?

— Не в случае с прогрессивным параличом, — грустно улыбнулся М.И. — Просто палач нашего пациента может оказаться великим шутником.

В тот момент я не предполагал, что еще увижу Л. живым и даже буду участником загадочных событий, сопровождавших его кончину.

Мог ли я предположить, что в темнеющем сознании Л. отпечатается мой образ и он как-то свяжет мое присутствие с собственной борьбой. Я в то время слишком буквально понял замысел Л., слишком доверился его решимости покончить с собой, не понимая еще, что даже этот акт был рожден его могучим инстинктом самосохранения.

Прошло около полугода, прежде чем М.И. вновь предложил мне сопровождать его в Горки. За месяцы, прошедшие с последней нашей поездки, положение вождя революции ухудшалось и улучшалось — с общей тенденцией к ухудшению.

Мы приехали под Рождество, стоял сильный мороз, нас везли в санях под полостью.

Мы достигли дома Л. в синих морозных скрипучих сумерках. Сыпал редкий сухой снежок. В гостиной стояла елка, и Дмитрий Ильич с сестрой Марией украшали ее — Дмитрий Ильич прижимал к груди картонную коробку с шариками и другими дореволюционными игрушками, а Мария Ильинична, стоя на высоком стуле, вешала шарики на ветки.

Навстречу нам вышли Н.К. и незнакомая мне дама с длинным скучным лицом.

К столу, на котором стоял большой самовар, подкатили кресло с Л. За полгода он ссохся и еще более потемнел — волосы на висках поредели, а бородка и усы казались светлее и желтее вокруг рта. Голова его покачивалась и дрожала на исхудавшей шее, и порой ему стоило труда удерживать ее вертикально.

Но нас он признал, и из невнятных звуков, которые он издавал и в которых разбирались лишь близкие, складывалось мое имя и имя М.И.

Надежда Константиновна, сидевшая за столом рядом со мной, сказала, что Л. не раз вспоминал обо мне — он верил, что я хороший врач, и даже хотел, чтобы я приехал, но доктор Осипов был против лишних медиков в Горках, и вместо меня из Германии выписали Ферстера и Гетье, которые могли лишь констатировать состояние больного и подтвердить роковой диагноз.

После чая М.И. проверил глазное дно Л., не нашел ничего явно тревожного, затем Л. дал понять, что хочет, чтобы и я его осмотрел. Я обратил внимание на то, что Л. за последние месяцы усох и даже уменьшился в росте, словно и кости тоже обладали способностью ссыхаться. Я указал на этот факт М.И., тот улыбнулся и отмахнулся — в тот момент он выписывал рецепт.

В целом же за пределами основного заболевания я не нашел никаких следов разрушения организма, о чем сказал Л., и тот, напрягшись, понял меня и несколько раз кивнул лысой головой.

В те годы я уже увлекался проблемой компенсаторных функций человеческого организма. Упрощенно моя теория заключалась в том, что если в организме есть сильный раздражитель, угроза жизни в целом, то вторичные беды и напасти отступают, затаиваются, ожидая, чем же закончится основной бой. Л. меня интересовал в первую очередь из-за этого. И я был убежден, как бы ни насмешничал М.И., что виной тому необычайно высокая умственная организация Л., сила его необычайного мозга. Все, что было заключено в Л., подлежало мобилизации на войну против паралича, который тем не менее побеждал. Но, побеждая в главном, отступал по второстепенным направлениям.

Некоторые из моих соображений я высказывал вслух, прежде всего для Дмитрия Ильича, который весьма переживал за брата — все члены этого семейства были очень близки друг другу. М.И. меня не слушал. Он даже ушел из спальни, где я проводил осмотр. Л. как будто внимал моим разглагольствованиям и кивал, но, может быть, причиной тому была слабость шейных мышц.

Затем Дмитрий Ильич удивил меня, выказав полное доверие ко мне, подчеркивая, что я, по его мнению, не являюсь чекистом.

В присутствии Л. Дмитрий Ильич спросил меня, готов ли я выполнить личную и очень важную просьбу брата. Затем он пояснил, что речь идет о цианистом калии — сильном яде, с помощью которого Л. намеревался покончить с собой. Но братья сомневались практически во всех обитателях Горок: одни слишком любили Л. и не допускали мысли о его смерти, другие были на службе у Сталина и потому — ненадежны.

Яд для Л. хранился во флигеле у Преображенского. Но тот был убежден, что в его комнате недавно кто-то провел обыск. Пакетик с ядом не был найден, но это не означало, что его не найдут в следующий раз. Поэтому Дмитрий Ильич попросил меня достать и иметь при себе цианистый калий в смертельной дозе для Л.

Мои попытки отшутиться, отговориться невозможностью даже подобной мысли — ибо она означала убийство одного из самых знаменитых людей на нашей планете — наткнулись на холодную стену отрицания.

— Никто не просит вас сыпать лекарство, — Дмитрий Ильич так и сказал: «лекарство», — в рот моему брату. Об этом мы с ним сами позаботимся. Но вы должны достать лекарство и в нужный момент по моей просьбе доставить его сюда.

Не слушая более моих возражений, Дмитрий Ильич, такой милый и мягкий на вид человек, объяснил напоследок, что вряд ли возникнет нужда в моей помощи, но в таком серьезном деле братья Ульяновы не намерены были рисковать.

Слушая наш разговор, Л. пытался улыбнуться одной стороной лица, и пальцы его левой руки шевелились, стараясь наложиться один на другой, как бы репетируя сигнал о смерти.

* * *

В те дни М.И. не скрывал изумления перед жизнестойкостью Л., утверждая, что резервы его организма уже давно и полностью исчерпаны, но у меня уже сложилось свое, отличное от авербаховского, мнение. Я скорее склонялся к точке зрения Дмитрия Ильича, который, приехав ко мне в Москву и желая убедиться, что я раздобыл яд, сказал, что вообще не верит в то, что Владимир умрет. «Он придумает выход, — произнес Дмитрий Ильич, глядя в окно остановившимся взором. — Он всегда придумывал выход даже из более сложных ситуаций».

Я не был уверен, что в жизни Л. бывали более сложные ситуации.

В тот приезд Дмитрий Ильич опасался слежки и вел себя как конспиратор дореволюционных времен.

Развязка наступила 20 января, через несколько дней после приезда Дмитрия Ильича. В середине дня мне позвонил М.И. и сказал, что, по сообщению из Горок, у Л. — резкая боль в глазах. Сам Л. убежден, что это — сигнал пришедшей смерти. Он отказался подниматься с постели, отказался завтракать — он требует немедленного приезда М.И.

М.И. спросил, не составлю ли я ему компанию, благо у меня сложились добрые отношения с семейством Ульяновых. Разумеется, я согласился. Сомнения мои касались лишь пакета с ядом — должен ли я брать его с собой. В конце концов я положил пакетик в карман — проблема жизни и смерти Л. решается им и его семьей. Я же не более чем «почтовый ящик».

Пока я собирался, в ушах беспрерывно звучала фраза Дмитрия Ильича: «Он придумает выход». В ней было нечто колдовское, дьявольское — как и в безусловном преклонении Дмитрия Ильича перед братом, и в том, что я сам все более склонялся к мысли, что фигура такого масштаба, как Л., не даст смерти одолеть себя. При этом я оставался вполне трезвым, вовсе не склонным к мистике ученым и полагал, что все таинственные явления проще всего разгадывать с помощью здравого смысла и самой простой арифметики.

В тот, последний приезд обстановка в Горках резко переменилась. Хотя не исключаю, что ощущение это питалось в значительной степени моими собственными предчувствиями.

Мне показалось, что возле дома и в самом особняке в тот день было куда больше народу, чем обычно, словно хозяин дома уже умер и это событие выбросило из привычных уголков и комнат всех обитателей большого дома и привлекло иных — по грустному делу или из обязательного соседского любопытства.

Н.К. встретила нас внизу, глаза ее распухли и были красными. Анна Ильинична, напротив, была бледна и осунулась. М.И. заговорил с доктором Осиповым, а меня попросил забрать из автомобиля таблицы и его саквояж. Я взял требуемое и присоединился к окулисту в гостиной.

Через несколько минут тревожного ожидания нас пригласили в спальню к Л.

Л., вытянувшись, лежал на кровати, покрытый клетчатым пледом. Видно было, насколько он ссохся; мне показалось даже, что на кровати лежит лысый ребенок, умирающий от голода, — фотографии таких детей еще недавно сопровождали в журналах сообщения из Поволжья.

При звуке наших шагов он медленно повернул голову, и после нескольких секунд пустоты глаза начали наполняться соком разума. Губы Л. шевельнулись, он промычал нечто, и Н.К. сказала:

— Он вас узнал.

И тут я увидел левую руку Л., которая лежала на пледе, — средний палец шевельнулся, стараясь покрыть собой указательный палец. И я понял смысл этого жеста — Л. не намеревался сдаваться, он сам решал, когда ему умирать.

Но тут центром внимания стал М.И. и его таблицы.

Авербах склонился к пациенту и стал спрашивать его — медленно и настойчиво, чтобы пробиться к тускнеющему сознанию:

— Вам больно? Больно глазам? Сильная боль…

Я вскоре перестал следить за вопросами и повел взглядом по небольшой комнате, стараясь запомнить в ней все: и как расположена мебель, и как падает сквозь окно свет, и как одета Н.К… Почему-то я посчитал своим долгом все запомнить, словно мне предстояло написать воспоминания о последних минутах жизни вождя и преступно будет что-то упустить.

Как ни странно сейчас, описывая те события, я должен признать, что начисто забыл, как кто был одет, какая там стояла мебель и даже — сколько народу было в спальне.

Дмитрий Ильич тронул меня за локоть и потянул, увлекая за собой, прочь из комнаты.

В коридоре он спросил:

— Надеюсь, вы не забыли?

Повторяю, что перед отъездом из дома я отчаянно боролся с самим собой, не желая брать этот проклятый пакетик, но все же взял, полагая, что не имею права обманывать людей.

Я хотел было передать пакетик Д.И., но брат вождя отказался его принять и сказал, что сначала надо выслушать диагноз М.И.

Он же сообщил мне, что последний и самый сильный приступ начался ночью и сам Л. убежден в приближении смерти.

Мы вернулись в комнату к Л.

М.И. как раз произносил свой диагноз…

— Со стороны глазного нерва и вообще глаз никакого нарушения нормы нет. Все в порядке…

Слова «все в порядке» звучали в этой комнате как тревожный вопль — значит, дело не в глазах, не в переутомлении, на что так надеялся Л. Значит, это — как он и вычитал в книгах — последний звонок приближающейся смерти.

Л. прикрыл веки, давая понять, что понял М.И.

Последующий час М.И. провел с родными Л., он вынужден был признать, что положение Л. совершенно безнадежно и, как бы ни сопротивлялся его организм, исход один и близок…

М.И. совсем не удивился, узнав от меня и стоявшего рядом Дмитрия Ильича, что я по его просьбе остаюсь в Горках на ночь.

М.И. покинул Горки, когда уже было темно. Я вышел проводить его на крыльцо. Стоял жгучий мороз. Снег отчаянно скрипел, будто взвизгивал под каблуками людей. В спину нам бил теплый свет из окон.

М.И. пожал мне руку, словно Пущин остающемуся в ссылке Пушкину.

Вскоре после отъезда М.И. Анна Ильинична обнаружила меня в гостиной и попросила следовать за ней.

— Сейчас приедут разные люди, — сказала она неодобрительно. — Лучше, чтобы они вас здесь не видели. Как мухи на падаль… — И повторила: — Как мухи на падаль, — не ощущая двусмысленности этих слов.

А впрочем, подумал я, может быть, она уже похоронила брата? И я здесь единственный, кто не верит в смерть Л.?

Анна Ильинична оставила меня в небольшой комнатке второго этажа, окно которой выходило на главный фасад. Она зажгла свет и попросила чувствовать себя как дома.

В комнате были диван, письменный стол и старый шкаф с полуоткрытой дверцей. На письменном столе стояла электрическая лампа, переделанная из керосиновой. Анна Ильинична прошла к окну, задернула занавески, потом зажгла лампу на столе.

— Здесь вы будете ночевать, — сказала она. — Я принесу вам белье. Туалет и умывальник в конце коридора. Простите меня. Мне некогда.

С этими словами, не ожидая моего ответа, она вышла из комнаты, и ее сухие частые шаги застучали, удаляясь, по коридору.

Впервые за вечер я остался один. Звуки снизу сюда не долетали. Я почувствовал тишину, которая царила в Горках.

Я подошел к окну и открыл форточку. По дороге к дому приближались огни автомобилей. Наверное, ехали те, кого Анна Ильинична сравнила с мухами.

Я потушил свет, чтобы меня не было видно снаружи, и стал наблюдать за тем, что происходит у входа в особняк. Лестница была ярко освещена электрическими фонарями.

Мое любопытство объяснимо и понятно — ведь я был куда моложе, чем сейчас, и судьбой мне было уготовано присутствовать при кардинальном моменте истории — смерти великого человека.

Из первой машины выбрался Сталин — его мне приходилось видеть в годы Гражданской войны, когда я, недавний студент, вернувшийся с Южного фронта после ранения и продолживший обучение в университете, повадился посещать разного рода собрания и митинги, влекомый свойственным мне любопытством. Тогда для меня он был представителем нового российского начальства, выползшего из глухих уголков империи и плохо говорящего по-русски. Были те начальники грузинами, венграми, евреями, латышами, поляками — людьми ущербными от долгого угнетения и готовыми наказывать всех, кто не был им подобен. Тот Сталин, которого я увидел три года назад и в котором не угадал вождя великой державы и даже сочувствовал его неумению слагать русские фразы, был невелик, сдержан в жестах и этим запомнился — среди крикунов и лицедеев он был бухгалтером.

На этот раз я узнал Сталина лишь по усам — он был в дохе и ушанке. А следом, из второй машины, выкатился, поспешил к Сталину нарком здравоохранения Семашко. На улице им разговаривать было холодно — пар от дыхания стал плотен и непрозрачен. Они нырнули в подъезд, который им пришлось открывать самим, за Сталиным вбежал еще какой-то человек, видно, из охраны, а шоферы отогнали машины в сторону.

Сталин был тогда Главным секретарем партии. И все считали его другом и надежным союзником Л.

Когда они вошли в дом, я тихо вышел в коридор — меня влекло любопытство.

В коридоре было почти темно — лишь слабенькая лампочка горела у лестницы.

Подойдя к лестнице, я мог лишь наблюдать за теми, кто выходил из покоев Л., но нарушить приказ Анны Ильиничны и спуститься вниз я не посмел.

Пробежала Мария Ильинична с кастрюлей горячей воды, за ней одна из секретарш или служанок несла полный графин. Смысл этого действа был мне непонятен.

Из спальни вышел Сталин. Он отошел к стулу, стоявшему у дверей, сел, достал пачку папирос и закурил. В доме никто не курил, и потому запах табака в одночасье отравил воздух. Даже я, относившийся к табачному дыму вполне лояльно, чуть не закашлялся.

Возле Сталина остановилась Анна Ильинична.

— Иосиф Виссарионович, — предложила она, — может, желаете выпить чашку чаю? Самовар в столовой, горячий.

— Спасибо, — сказал Сталин, наклонив голову, чтобы вытолкнуть из себя это слово, — мне не хочется чаю. Я побуду здесь.

У него были тяжелые слова. Анна Ильинична тоже это почувствовала и отступила от Сталина, словно испугалась.

А тот продолжал курить, задумчиво глядя в пол. Затем, словно почувствовав мой взгляд, он поднял голову, и я еле успел отступить назад. Я понял, что он сейчас пойдет к лестнице, чтобы проверить, кто подслушивает. Но, на мое счастье, дверь в спальню открылась и оттуда вышел нарком Семашко.

— И как там у вас дела? — спросил Сталин. Он очень плохо говорил по-русски.

Семашко понизил голос, словно сообщал государственную тайну.

— Владимиру Ильичу дали касторку, — громко прошептал он.

— Зачем? — спросил Сталин.

— У товарища Л. не работает желудок, — сообщил нарком.

— Правильно, — сказал Сталин.

Они замолчали.

Я стоял вне поля их видимости, значит, и сам их не видел. Только мог по шагам и голосам догадываться, кто участвует в разговоре.

Скрипнула дверь. Явление следующее — те же и супруга вождя.

— Мне надо будет поговорить с Владимиром Ильичом наедине, — сказал Сталин.

— Но вы же знаете, он не владеет речью, — послышался голос Н.К.

М.И. говорил мне, что у Ленина произошел со Сталиным конфликт именно из-за Н.К. И якобы он послужил толчком к обострению болезни. Сталин и Н.К. не выносили друг друга.

— Мне не нужно, чтобы он владел речью. Но в свое время он обратился ко мне с просьбой. И я, надеюсь, смогу ему теперь помочь.

— Не думаю, что Владимир Ильич нуждается сейчас в вашей помощи.

— Это решаем мы с ним, а не вы, — тихо произнес Сталин. И мне показалось, что я заглянул в его рыжие глаза.

— Хорошо. — Голос Н.К. дрогнул.

Она скрылась в спальне Л. Семашко куда-то испарился.

Снова наступила тишина. Сталин откашлялся, будто рядом со мной — так тихо было в доме. Потом приоткрылась дверь в комнату Л., и оттуда донеслись голоса. Я осмелился выглянуть и увидел, как Сталин поднялся и, не вынимая изо рта папиросу, заглядывает в приоткрытую дверь. Мне запомнилось, что у него на ногах были валенки и галоши — с галош натекло возле стула, где он сидел.

— Ну что? Что там? — спросил Сталин.

Я понял, что он говорит с наркомом.

— Прослабило, — сообщил нарком.

— Да идите вы со своими клизмами! — рассердился вдруг Сталин. — Почему эта курица не выгоняет всех из комнаты?

— Сейчас, они меняют белье, — сообщил Семашко. — Вы же понимаете, Иосиф Виссарионович.

— Черт возьми, еще этого не хватало!

Поскрипывал рассохшийся паркет. Сталин быстро ходил по залу.

Потом шаги стихли, и я услышал голос Сталина:

— Тогда пойдите к Ильичу и скажите ему в ухо, чтобы он понял, что я привез то, о чем он просил. Я привез.

— О нет! — почему-то возразил Семашко. — Подождите немного, и вы сами ему скажете.

Послышались шаги, шуршание одежды. Я наклонился — из дверей спальни вышли несколько женщин: одна несла ночную посуду, вторая — свернутые в узел простыни, третья — пустой кувшин и таз.

В дверях стоял Дмитрий Ильич.

— Заходите, Иосиф Виссарионович, — сказал он. — И если вы не возражаете, я буду вам помогать.

Не ответив ему, Сталин вошел в комнату к Л.

* * *

Ночью, когда все в доме затихло, Сталин и Семашко умчались в Москву, а Л. заснул, Дмитрий Ильич поднялся ко мне и рассказал, как происходила последняя встреча Л. и Сталина.

Сталин, по словам Дмитрия Ильича, был поражен, увидев, как изменился Л.

Л. с трудом воспринимал связную речь, так что Дмитрию Ильичу пришлось выступить в роли переводчика. Сначала С. убедился, что никто их не подслушивает, затем он спросил Л., не изменил ли тот своего намерения. Того самого намерения, помочь в исполнении которого он просил Сталина еще полтора года назад.

Л. долго не мог понять, но, когда понял, глядя на Дмитрия Ильича, промычал слово «убить». Или «убил».

— Вы говорите о самоубийстве? — спросил Дмитрий Ильич.

— Вот именно.

Л. показал бровями, что удивлен, и Дмитрий Ильич истолковал его вопрос так:

— Почему вы изменили свое мнение? Вы ведь были резко против самоубийства?

— Я думаю, товарищ Л., — сказал тогда Сталин, обращаясь к умирающему, — что этим я выражаю вашу волю. Я ведь человек и должен помогать другим людям.

— Ни я, ни мой брат, — сказал мне тогда Дмитрий Ильич, — не поверили Сталину. Я чувствовал, как брат старается сжать пальцами мою руку, лежавшую на его кисти, и взялся истолковать невысказанные мысли Володи. Я сказал Сталину:

«Брат просит оставить привезенное с собой». — «Почему он думает… почему вы думаете, что я привез это с собой?» — «Это понятно», — сказал я.

Сталину не понравились мои слова, но он вынул из кармана и передал мне пакетик. И сказал, что это — цианистый калий.

— И тогда я увидел, что мой брат улыбается. И я понял почему. Теперь у него есть целых три пакета с ядом. Три смерти ждут его, не говоря об обыкновенной… Сталин ушел, недовольный мной и братом. Ему казалось, что его дурачат. Но он не понимал — истолковываю ли я Володю, понимаю его или придумываю от своего имени, тогда как Володя — не более как бессмысленное растение.

— Но почему вдруг Сталин привез яд? — спросил я. — Значит, ему нужен мертвый Л.?

— Почти правильно, — ответил Дмитрий Ильич, не удивившись моей излишней смелости. Даже в те годы рассуждать так с малознакомыми людьми было не принято.

Но, оказавши раз доверие, Дмитрий Ильич как бы позволил мне задавать такие вопросы.

— Раньше он отказывался даже обсуждать эту проблему, — сказал Дмитрий Ильич. — Я думаю, потому что ему нужен был живой, но беспомощный Ленин. Лучший ученик, верный последователь, замечательный организатор — я наслышался этих слов даже здесь. Да и брат полагал, что Сталин оставлен им в роли цепного пса, пока хозяин отлучился. Но цепной пес стал показывать нрав. Брат обсуждал с ним проблему ухода из этого мира — Сталин избегал этого разговора. Как только Володя умрет… — Дмитрий Ильич остановился, прислушиваясь, но в особняке было очень тихо — тревожной тишиной ночного бодрствования. — Как только Володя умрет, Сталину придется отстаивать свое место против сильных ветеранов. А по уму, способностям, силе воли он им не чета…

Как тогда ошибался Дмитрий Ильич! Впрочем, ошибались все. И даже те самые сильные ветераны.

— Так что же случилось?

— А то, что Володя понял опасность. Опасность, исходящую от Сталина, для партии, для всей страны, для мирового коммунизма. Он понял наконец, что Сталин вовсе не коммунист, а политический интриган, рвущийся к власти. И после инцидента с Надюшей Л. перешел в наступление.

— Союз хозяина и цепного пса распался? — неосторожно спросил я. Дмитрий Ильич поморщился; при свете настольной лампы мне было видно, как неприятно ему было слушать эти мальчишеские слова, причем виной тому был он сам — он произнес их первым.

— Простите, — сказал я.

— Ничего, — ответил Дмитрий Ильич. — Накурил он здесь — за два дня не выветришь… Последние шаги брата были направлены против Сталина. И тот должен понимать, что если Володя пошел в крестовый поход, то остановить его может только смерть. И тут Сталин вспомнил о просьбе Володи — когда станет совсем плохо, дать ему яд. Смотрите, Сергей Борисович, с какой скоростью он действовал: не прошло трех часов, как уехал профессор Авербах…

— М.И. не стал бы ему звонить.

— Что мы знаем о страхе? — отмахнулся Дмитрий Ильич. — Правда, не исключено, что Сталина информировала Фотиева или сам Осипов. Наш телефон хоть и плохо, но порой связывает с Москвой. Тут же приезжают Сталин и послушный ему нарком здравоохранения. Вынюхивают, высматривают, а у Сталина в кармане лежит яд. И он предлагает его Володе, как бы продолжая прерванный давно разговор. Значит, Сталин боится, что Володя может не умереть, ему нужно, чтобы он умер как можно скорее, чтобы не успел добиться смещения Сталина, чтобы не успел склонить Троцкого к борьбе… Сегодня Л. стал опасен, и его надо убить…

— Во-первых, Сталин не преуспел, — заметил я. — А во-вторых, вряд ли он прорвется к власти. Вы же сами говорили.

— Но он-то полагает, что между ним и властью лишь одно препятствие — Володя.

Мы замолчали. Внизу загремел таз, донеслись невнятные голоса.

— Что же теперь будет? — спросил я.

— Он завтра умрет. Я так думаю, — сказал Дмитрий Ильич. — Он устал бороться со смертью. Он устал от бесконечной пытки неподвижностью и немотой. Он — самый красноречивый и легкий в движениях человек на земле!.. — Дмитрий Ильич всхлипнул.

— Ну ладно, я пошел, — сказал он через минуту.

— Надеюсь, что если это случится, то не от яда Сталина? — сказал я.

— Почему? Если бы была моя воля, — ответил Дмитрий Ильич, — я бы выбрал яд Сталина. Уж он-то подействует наверняка.

* * *

Нет нужды описывать следующий, последний день жизни Л.

Скажу только, что Л. отказался вставать, есть, пить… Он не захотел видеть врачей, хотя Осипов для страховки вызвал из Москвы подмогу. Среди приехавших не было элегантного стройного М.И. В его услугах уже никто не нуждался. В моих, правда, тоже — моя доля яда была лишней.

На большом столе в столовой стоял горячий самовар, был нарезан несвежий хлеб, сыр, стояло варенье. Все, кто был свободен, подходили туда, садились за стол и сами за собой ухаживали.

Со мной вместе была Анна Ильинична. Я спросил ее, как Л.

— Он очень нервничает, — ответила Анна Ильинична. — После вчерашнего визита.

— Я знаю.

— Сталин предложил Володе яд. — Анна Ильинична тоже рассматривала меня как одного из своих близких.

— Дмитрий Ильич рассказывал мне.

— Я представляю, что творится у него в душе, — вздохнула Анна Ильинична. — Его мечта — подняться и приехать на Совнарком. И навести порядок! Вот бы здорово! — Анна Ильинична почти выкрикнула последние слова — это была и ее мечта.

— Ты почему кричишь? — спросила входя Н.К. Супруга Л. двигалась медленно, переваливаясь, за последние годы она, хоть и никогда не была привлекательной, совсем махнула на себя рукой и казалась куда старше своих лет.

— Ты выпьешь чаю? — спросила Анна Ильинична.

— Надо напоить врачей, — сказала Н.К. — Я сейчас их сюда приглашу.

— Тогда мы с Сережей пойдем к Володе, — сказала Анна Ильинична.

— Только не говори никому, что Сергей Борисович тоже доктор, — сказала Н.К.

Мы с Анной Ильиничной прошли в спальню к Л.

У дверей стояли двое врачей, мне незнакомых. Они тихо переговаривались и при нашем появлении обернулись к нам, словно мы могли принести ключи от заколдованной пещеры.

— Товарищи, — сказала Анна Ильинична. — Надежда Константиновна ждет вас в столовой. Выпейте с дороги чаю.

Доктора с облегчением двинулись к столовой. Пришел Преображенский и встал снаружи у двери.

— Володя не хочет их видеть, — сказала Анна Ильинична, открывая дверь.

Я прошел к кровати.

У меня создалось впечатление, что за ночь Л. еще более усох и в то же время словно помолодел. Он меня узнал, приподнял левую руку, приглашая приблизиться. Дмитрий Ильич стоял в ногах кровати.

— Нельзя, — сказал Ленин, — нельзя все отдать ему! Он убьет Надюшу. Он всех убьет.

Он говорил половиной рта, но достаточно внятно — вчера он так говорить не мог.

— Что делать? — спросил Л. у меня.

— Мне кажется, что вам стало лучше, — сказал я. — Возможно, наступит облегчение.

— Нет, — сказал Л. — Глаза болят. М.И. не оставил надежды. Я не маленький… надежды нет.

— Но ваш организм…

— У меня не осталось организма, — внятно ответил Л.

В комнате воцарилось молчание. Потом Дмитрий Ильич сказал мне:

— Мы разговаривали с Осиповым. Он откуда-то уже знает о решении обратиться к яду. Но настаивает, чтобы врачи не принимали в этом участия.

— Как всегда — чистенькие руки, — сказал Л. — Скажите, доктор, как лучше принять его? В чае? В бульоне? Я думаю — в бульоне. Желудок у меня прочищен. Я готов.

— Но почему?

— Потому что сегодня вечером, — сказал он, — я полностью потеряю возможность двигаться… полный паралич… бессмысленное бревно…

— Володя, — сказал Дмитрий Ильич. — Может быть, Сергей Борисович осмотрит тебя?

— Я не возражаю, — сказал Л.

Я не был готов к осмотру — у меня даже стетоскопа с собой не было. Но в доме все нашлось. Я измерил пульс, кровяное давление, прослушал сердце… Ничего утешительного я сказать не мог… Во время осмотра Л. дважды впадал в забытье — давление прыгало… пульс был неровным и нитевидным… Странно, что жизнь еще теплилась в этом организме. В то же время я был крайне удивлен некоторыми несообразностями: участками нежной, юношеской кожи, совершенно очевидным возрождением луковиц волос, исчезновением морщин на лице — словно организм отчаянно пытался удержаться на плаву, пробовал, отбрасывал и вновь искал пути, чтобы обмануть смерть…

По моей реакции братья Ульяновы без труда поняли, что диагноз неблагоприятен.

— Не расстраивайтесь, — сказал Л. — Я иного и не ждал. Только не пускайте ко мне врачей…

Вошла Мария Ильинична. Дмитрий Ильич попросил ее согреть бульон.

— Не очень горячий.

Мария Ильинична без слов покинула комнату.

— Они молодцы, — сказал Л. — Они у меня молодцы…

Он устал и говорить почти не мог.

— Что мы возьмем? — спросил Дмитрий Ильич. — У нас есть выбор.

— Выбор! — Л. попытался засмеяться. Потом сказал: — Только не тот, что привез Сталин. Там может быть дерьмо.

Мне хотелось уйти — от Л. исходил слишком сильный поток неразличимых человеческими чувствами, но обжигающих волн. В бессилии маленького тела, в его капитуляции перед лицом смерти было такое могущество духа, что именно в тот момент я окончательно осознал, как этот человек мог держать в руках партию и громадную империю…

Мария Ильинична принесла поилку с бульоном. Дмитрий Ильич протянул руку, и я покорно отдал ему пакетик с ядом. Л. смотрел на него как зачарованный.

— Господи, спаси и помилуй, — шептали его губы — может быть, лишь я слышал этот шепот, а может быть, мне только казалось, что он шепчет. — За что мне такая мука, Господи?

Вошли Н.К. и Анна Ильинична. Анна ИльиничВсе мы, в первую очередь родные и случайно — я, были словно присяжные, которые должны будем перед небом свидетельствовать о происшедшем.

— Я не хочу, — шептал Л. — Освободите меня!

— Милый, — Н.К. заплакала — большие тяжелые слезы скатывались по толстым мягким щекам, — не надо, давай будем жить… Мы же справлялись…

Л. отрицательно двинул головой и протянул руку к поилке.

Н.К. не смогла дать ему поилку, и дал ее Дмитрий Ильич.

Л. пил спокойно, сделал несколько глотков, но потом вдруг судорожно, отчаянно оттолкнул поилку так, что вышиб ее из руки брата — она упала на пол и раскололась, — и все мы смотрели не отрываясь, как лужица отравленного бульона медленно растекается по паркету.

Л. откинулся на подушку и закрыл глаза.

Мы смотрели на него. В дверь постучали, но никто не двинулся.

— Ну! — произнес Л. — Скоро?

Н.К. опустилась перед кроватью на колени и положила руку ему на лоб.

— Нет, — прохрипел Л. — Нет, я не позволю! Пустите меня! Я еще живой!

Он начал биться в конвульсиях.

Я кинулся к нему. Почему-то Анна Ильинична протянула мне градусник. Я покорно сунул его под мышку и придерживал косточку правого неподвижного плеча.

Л. бормотал невнятно, выкрикивал тихонько непонятные слова, левая рука махала в воздухе, отбиваясь от невидимых нам злых сил. В дверь стучали. Мария Ильинична подбежала к двери и крикнула, чтобы отстали.

Анна Ильинична вытащила градусник и показала мне: ртуть остановилась на отметке 42,3 — дальше некуда было подниматься.

И вдруг Л. закричал — тонко, прерывисто.

Он мелко трепетал, бился — словно хотел выскочить из жгучей кожи… и я видел, как в дурном сне, и все это видели, как лопалась кожа, обнаруживая внутри под ней другую — розовую, нежную… нечто куда меньшее, чем Ленин, билось внутри его, распарывая оболочку. Ахнула, зажимая себе рот, Анна Ильинична, кто-то из женщин упал на пол, потеряв от страха сознание…

Голова Л., будто из нее изъяли череп, дергалась, сморщенная, и я сделал растерянный шаг ближе, чтобы помочь — не зная уж кому и чем. И тут сквозь лопнувшую на горле кожу прорвалась младенческая рука. Рука дергалась, разрывая кожу, — немного крови появилось на ней, но совсем немного.

Почему-то первой пришла в себя Н.К. Она оттолкнула меня, кинулась к дергающейся кукле и начала рвать кожу своего мужа, стараясь освободить из нее младенца, который выбирался из кокона, — я даже слышал, как рвалась, трещала живая кожа, мне стало так плохо, что я отступил назад и натолкнулся на лежавшую на полу Марию Ильиничну.

Младенец, испачканный кровью и лимфой, квакающий беззубым ротиком, бился в руках Н.К.

Анна Ильинична сорвала со стола белую скатерть — посыпались коробочки с лекарствами и шприцы, — они с Н.К. положили младенца в ногах мертвого, пустого Л., начали вытирать его, деловито и быстро, словно ждали именно этого исхода. Дмитрий Ильич подошел к двери.

— Там кто? — спросил он.

— Это я, Алексей, — ответил голос Преображенского.

— Больше никого?

— Осипов в столовой, — сказал он. — Врачи с ним.

— Жди, — сказал Дмитрий Ильич. — Никого не пускай.

Как будто поняв брата без слов, Н.К. и Анна Ильинична завернули младенца, который молчал, в скатерть, потом сняли с кровати сбитое к ногам одеяло.

Я ничего не понимал и не хотел ничего понимать — я был в тупом шоке.

— Сергей Борисович, — тихо сказал мне Дмитрий Ильич. — Вы сейчас вместе с Алексеем Андреевичем Преображенским отнесете ребенка во флигель. Света не зажигать. Вы отвечаете за жизнь ребенка. Ясно?

— Конечно, — сказал я покорно. — Конечно…

Преображенский, не задав больше ни вопроса, взял закутанного ребенка.

— Возьми на вешалке шубу, — сказала Анна Ильинична. — Я потом к вам приду. Надя останется здесь.

— А я позвоню в Кремль, — сказал Дмитрий Ильич. — Мне надо сказать, что Володя умер…

* * *

Мы просидели во флигеле Преображенского до утра. С нами была Анна Ильинична. Я осмотрел ребенка — это был физиологически нормальный новорожденный мальчик.

Как потом рассказал Дмитрий Ильич, Сталин и Семашко приехали вечером. Сталин никому не сказал в Москве, куда едет.

Н.К. показала ему бренную оболочку мужа. Она сказала ему, что от яда часть плоти Л. вылилась горячей водой… Если Сталин и не поверил, он не стал возражать. Он был поражен видом оболочки человека, с которым лишь вчера разговаривал. Он долго стоял возле кровати, но не дотрагивался до кожи — возможно, полагая, что Л. заразный.

Затем он сказал, что возьмет на себя все формальности.

Ночью я не спал — стоял у окна во флигеле Преображенского. Свет у нас не горел. Анна Ильинична сидела с младенцем, который хныкал и отказывался от пищи.

С утра к дому начали подъезжать машины с видными партийными и государственными деятелями. Мы почти не обсуждали, как и почему на наших глазах произошло чудо бегства от смерти. Мы не видели и не искали рационального объяснения. Важнее казалось сохранить в тайне младенца».

* * *

Лидочка отложила тетрадь. Бумага в тетради была старой, чернила кое-где стали серыми. Видно, Сергей писал эти страницы много лет назад.

В голове было пусто — не о чем спорить, нечему возражать.

Лидочка пролистала оставшиеся страницы и нашла еще несколько исписанных тем же почерком листков. Это был черновик неоконченного письма или статьи.

* * *

«Что же произошло с Лениным во время болезни? Он страдал долго, охваченный постоянным страхом не только за собственную жизнь, но и за судьбу своего детища — Советского государства, ради которого он и прожил на свете чуть более пятидесяти лет.

Лежа в спартанской спаленке Горок и месяц за месяцем втуне надеясь, что вот-вот ему станет получше, что он встанет на ноги и наведет порядок в своре недоучек, вообразивших себя господами великой державы, что добьется своей единственной цели — мирового господства пролетариата, а следовательно, и его, как вождя этого пролетариата, — он терпел, все более ненавидя все человечество и каждого человека в отдельности; подавал знаки врачам, что он их слушается, уважает и очень надеется на их снисхождение, а сам всматривался в их лица, чтобы жестоко наказать тех, кто, на его взгляд, недостаточно серьезно относился к своим обязанностям и смирился с его разложением и смертью. Но сам он не смирился и будет бороться… Думая так, Ленин хмурился, потому что оказывалось, будто и он сам допускает возможность смерти. И по мере того как Ленин изнывал, наполняясь ненавистью к миру, все более готовый взорвать его, чтобы утянуть в ад вместе с собой, его организм вырабатывал все больше гормона Би-Эм, о чем в то время никто не подозревал. И вот наступил тот момент, когда — разумом или желудком — Ленин, или то, что от него оставалось, почувствовал, что стоит на краю гибели, над пропастью смерти. И тогда, спасаясь от нее, он превратился в младенца — и сам не подозревал об этом, потому что его мозг заснул на долгие годы».

* * *

«…Мы предположили, что в человеке латентно заложены способности влиять на свое тело куда больше, чем думали ранее. И эти способности проявляются в критические моменты жизни, причем у различных людей по-разному. Люди же выдающиеся, талантливые не только умеют думать и творить лучше прочих, но и обладают большей властью над своим телом. Гений, талант отторгаем серостью, он подвержен опасностям чаще прочих, так что умение управлять своим телом становится компенсацией за слишком большой риск погибнуть, не выполнив своего предначертания.

В 1924–1931 гг. у меня была постоянная возможность наблюдать и исследовать ребенка Л., в физиологическом возрасте от нескольких месяцев до семи лет. Исследуя кровь и выделения ребенка, я искал активный агент, который ответствен за кардинальные перемены в организме. Мною были обнаружены признаки присутствия в крови Л. гормона Би-Эм, ранее неизвестного науке.

Специализируясь в педиатрии, я разработал методику поиска гормона Би-Эм и с этой целью исследовал в периоды 1925–1931, 1936–1938, а также 1956–1980 гг. кровь примерно 40 000 пациентов, и у 26 гормон Би-Эм в крови наличествовал. К сожалению, превратности моей жизни не позволили мне наблюдать этих пациентов регулярно, но по возвращении из заключения я проследил жизнь семерых детей, и все они, независимо от судьбы, показали признаки исключительности, присутствие талантов, но необязательно творческого характера. Тем не менее можно утверждать, что массовое тестирование детей на предмет обнаружения в крови гормона Би-Эм позволит на ранних стадиях развития определять потенциально великих людей. Гормон Би-Эм — клеймо Природы…»

Далее шло несколько вычеркнутых строчек и продолжение было написано иными чернилами:

«Остаются без ответа некоторые важнейшие вопросы. Допустим, что появление гормона Би-Эм в организме человека обусловлено великой случайностью, игрой Природы, нуждающейся для своих высших целей в выдающихся личностях. Но есть ли в том закономерности? Все мои попытки отыскать гормон у родителей тех детей, что были отмечены знаком Природы, не увенчались успехом. Не дали результатов и поиски его в крови потомков тех персон, кто обладал гормоном во взрослом состоянии. Я знаю, что гормон может исчезнуть из крови, но остается открытым вопрос: а не может ли он появиться в уже зрелом возрасте? На все эти вопросы я не могу дать ответа.

Но самый главный вопрос заключается вот в чем: для чего это понадобилось Природе либо Существу, каковое мы можем воспринимать как Природу?

Я могу здесь лишь сделать предположение, которое будет таким же необязательным, как любое другое. Я полагаю, что самая хрупкая и ценная субстанция человечества — гений. Серая масса, из которой состоит человечество и которая является гарантом его живучести, стремится любой ценой избавиться от аномалий. Поэтому человечество всегда уничтожало идиотов и гениев. Причем вторых — куда более безжалостно. Ведь идиота можно пожалеть, а гению остается только завидовать. Мне представляется порой, что вся история рода людского — это борьба серости и крайностей. И без крайностей невозможно развитие. Следовательно, ради сохранения ничтожной, слабой популяции гениев Природа пошла на дополнительные хитрости, снабдив их механизмом выживания — возможностью спрятаться в раковину времени, возможностью избежать смерти от неожиданной болезни… И мало ли может быть иных, неведомых хитростей, которыми Природа одарила своих светлячков?

Причем, когда я говорю о гениальности, охраняемой Природой, я не беру на себя смелость определять морально-этические критерии этих индивидуумов. Боюсь, что и Природа не задается этой проблемой — среди ее детищ должен быть определенный процент гениев. И она их защищает… А гений и злодейство для нее неразличимы».

Далее было снова зачеркнуто несколько слов, и на следующей странице оказалась лишь одна фраза:

«…А может быть, в идеале гений бессмертен? Он, как птица феникс, способен вновь и вновь возрождаться на этом свете?…»

В пакете обнаружилась еще одна короткая записка.

«Первые несколько лет второй жизни Л. скрывали у А. Преображенского. Дмитрий Ильич и дамы ульяновского семейства порой тайком посещали его. Но мне кажется, они так до конца и не поверили, что младенец Фрей (они использовали одну из подпольных кличек Л.) и Л. — одно лицо.

Когда я вышел из лагеря на поселение в 1948 г., я отыскал Фрея, который остался совсем один и бедствовал. С тех пор мы худо-бедно живем вместе. Мне кажется, что гений — это сочетание человека и обстоятельств. В первом рождении обстоятельства благоприятствовали Л. Во втором — они были неблагоприятны для Фрея. Новый, второй, возрожденный Ленин — это существо совершенно аморальное, бездушное, умелое в интригах, но в чем-то беспомощное и никчемное. Очевидно, сочетание личности и обстоятельств — явление редчайшее. Из Володи Ульянова, вернее всего, не должен был выйти правитель России, но ход ее истории сделал это возможным. На это совпадение был один шанс из миллиарда. Он выпал. Второй раз этого получиться не могло. Шанс стал микроскопически ничтожен.

Мне представилась уникальная для ученого возможность — много лет наблюдать феномен всемирного значения, все более убеждаясь, что наблюдаю банальность, воздушный шарик.

Ленин-2 стареет, хворает, трепещет, что его узнают, и ужасается тому, что его не узнают. Он прочел до последней строчки все, написанное им в предыдущей жизни, ему было самое место — служить старшим научным сотрудником в Институте марксизма-ленинизма, но он никогда на это не осмелится. В последние месяцы он нервничает все более, мне даже приходится тайком потчевать его успокоительными, чтобы он не погубил себя стрессами. Он осознал, что на четырнадцать лет уже пережил первого Ленина. Тот умер, то есть родил младенца, шестьдесят восемь лет назад, а было ему пятьдесят четыре года.

Чует мое сердце, что, стоит мне отпустить вожжи, он что-нибудь натворит. Боюсь заболеть. И именно на этот случай оставляю Вам письмо.

Хоть я изучаю этого человека несколько десятилетий, он остается для меня энигмой. Это несбывшийся гений узкого профиля — гений-заговорщик. Я убежден, что ему по силам развернуться даже здесь и вовлечь в заговор кота, девиц или младенцев… Простите, Лида, у меня сегодня тревожно ноет сердце. Лучше я завершу письмо как оно есть, а о младенцах, если еще когда увидимся, побеседуем в следующий раз… Сергей».


Глава 3

Осень 1991 г

— Вот тут его и шлепнуло, — с каким-то торжеством сказал Фрей. — Он стал конверт надписывать, а мне хрипит: «Вызывай «Скорую»!» Смешно? Другой бы на моем месте труповозку вызвал!

Фрей захохотал высоким срывающимся голосом.

Лидочке было невозможно смириться с тем, что она разговаривает с состарившимся Лениным. Она мысленно продолжала называть его Фреем. И никогда Лениным не назовет, хотя каждая клеточка его тела — ленинская.

Фрей досмеялся и закашлялся. Он старчески вздрагивал и отмахивался, чтобы Лида на него не смотрела. «Интересно, — подумала она, — а хватит ли его гениальных сил, чтобы возродиться вновь, подобно большевистскому фениксу?»

— Чай на столе, — объявил Фрей.

И Лидочка удивилась, увидев, что на журнальном столике не без изящества приготовлен чай: печенье и конфеты в вазочках, синие с золотыми каемками чашки, варенье, которое еще тем летом варила Галина и которое Сергей берег.

— А вы Сергея видели? — спросила Лидочка. Надо же было о чем-то говорить.

— Ни слова об этом недостойном человеке! — Фрей уже одолел приступ злого веселья и снова заговорил «под Ленина», чему, видно, учился по фильмам и картинам. — Все, что вы прочли в письме, — ложь от первого до последнего слова. Он не имеет права вмешиваться в частную жизнь окружающих!

«Господи, — подумала Лида, — чудовище Франкенштейна критикует своих создателей! Хотя Франкенштейн здесь ни при чем. Ленин сам обрек себя на бессмысленное повторение жизни».

— Он не знал, — продолжал Фрей, потирая сухие ладошки, — он не знал, что я готов к великим действиям, — я умею ждать! И вы еще пожалеете о том, что держали меня взаперти.

— Что, броневик подали? — Лида не удержалась от сарказма.

Он сначала не понял, а потом принялся хохотать, закидывая голову. В горле булькало и тоненько клокотало.

— Это смешно! — заявил он, отхохотавшись. — А теперь за стол, моя дорогая, за стол! И вы узнаете немало нового, да-с! Нет-нет, сначала надо помыть руки! Вы помните, где туалет?

Это было необычное в устах Фрея предложение, но он весь был в тот день необычен — мальчик, обретший волю, когда родители отъехали на дачу.

Лидочка послушно пошла в ванную, отделенную от кухни кривой перегородкой, а Фрей, обогнав ее, поспешил к плите снять кипящий чайник, и в последний раз Лида увидела его у плиты; солнце светило в окно, ярко отражалось в желтоватой, как старый бильярдный шар, лысине и ореолом подсвечивало седой пух над ушами.

* * *

Лидочка закрыла за собой дверь в ванную и пустила воду. Видно, из-за того, что шумела вода, она не услышала, как он закрыл дверь снаружи на засов.

Лидочка мыла руки и ни о чем особенном не думала, у нее была пустая, легкая голова. Она лишь знала, что хочет поскорее уйти из этого дома.

Потом, уже вытираясь, она отметила, что дети перестали плакать. Наверное, заснули.

Она дернула дверь. Дверь не открылась.

Дверь была старая, плотная, дореволюционная.

Еще не сознавая, что случилось нечто неприятное, Лидочка подергала за ручку.

Никакого эффекта это не дало.

Лидочка потянула дверь сильнее.

— Эй, — сказала она негромко, — я захлопнулась.

Кроме себя, она в этот момент никого не винила.

— Эй! — крикнула она погромче. — Фрей!

И тут она поняла, что не знает, как зовут нынешнего Ленина. Но, вернее всего, ему привычно откликаться на традиционное обращение.

— Владимир Ильич, отворите, пожалуйста!

Лидочка услышала смех. Совсем близко, словно он подслушивал у двери.

— Вы здесь?

— Здесь, голубушка.

— Так откройте же!

— Не открою.

— Я сломаю дверь! Предупреждаю, я сломаю эту чертову дверь! — Лида ничего не понимала. Почему ему вздумалось с ней шутить, да еще в такой момент?

Так как он не отвечал, она принялась колотить в дверь кулаками, но дверь даже не задрожала, а кулакам стало больно. Лида прекратила стучать и прислушалась.

За дверью лилась вода. Словно Фрей решил помочиться. Это поразило Лиду. Она отступила от двери: «Фрей ненормален. Может быть, он — сексуальный маньяк? Сейчас он ворвется… Чем-то надо вооружаться…»

Но она не вооружилась, потому что принюхалась — ей показалось, что она улавливает запах керосина. И не успела подумать, с чего бы вдруг в ванной пахнуть керосином, как лужица, сотворенная Фреем, несмелым язычком устремилась в сторону Лидочки.

Лида вела себя как любопытная кошка — присела на корточки, принюхалась, потом даже коснулась пальцем лужицы и убедилась окончательно, что Фрей мочится керосином.

— Сейчас, — послышалось из-за двери. — Вы потерпите, Лидия. Это совсем не больно. Две-три минуты — так меня убеждали знающие люди.

И тут Лидочка очнулась от шока. Она вскочила и закричала:

— Вы с ума сошли! В доме дети!

— Вот именно, товарищ Лидия, — прокартавил Владимир Ильич. — Все у меня отлично продумано. Планирование заняло годы, вы меня слышите?

— К сожалению, слышу и с каждым моментом все больше убеждаюсь, что вы — псих. Но что вы хотите сделать? — Лида уже догадалась, хотя не смела себе признаться, что Фрей хочет устроить пожар, в котором ей уготована роль Жанны д’Арк.

— Я хочу ликвидировать это логово. И всех, кто в курсе дела.

Лидочке был отлично слышен его надтреснутый, но сильный голос.

— Я ждал этого шанса долгие годы, а годы, скажу я вам, — невосполнимы. Кто знает, сколько лет теперь отпущено мне, чтобы завершить начатое и исправить чужие архиглупости?

— Вы хотите заняться политикой?

Лужица керосина расширилась во всю щель под дверью, а внутри ванной разбилась на потоки. Воняло отвратительно.

— А вы уже списали меня со счетов? Нет, нет и еще раз нет! Именно сейчас, когда с каждым днем ухудшается положение трудящихся масс, народ требует не только и не столько экономических реформ, сколько восстановления социальной справедливости. Но у него нет опытного, закаленного в партийной деятельности вождя.

— То есть вас! — Лида хотела сказать это иронично, но голос сорвался. Она жутко трусила, потому что Ленин-2 был убедителен, как будто уже говорил с броневика.

— Вот именно — меня. И не смейтесь. Я имею все шансы выполнить мою историческую роль. И я ее выполню. У нас уже есть организация. Уже готовы списки. Для начала, голубушка, мы расстреляем пятьдесят тысяч так называемых демократов.

— Но я-то при чем?

— Вы — случайная пешка, которую сдуло с доски порывом ветра.

— Тогда перестаньте издеваться и выпустите меня!

— Не могу, честное слово, не могу. И это не зависит от моих личных симпатий и антипатий. Вы невольно встали на пути исторического детерминизма и погибнете.

— Но почему? — «Я задохнусь от этого керосина», — ужаснулась Лидочка.

— Потому что никто не должен знать о моем прошлом. Иначе я могу показаться обывателю монстром. Я же должен быть человеком-загадкой, воскресшим из мертвых, быть, простите за банальную цитату, «живее всех живых». И тогда я вторично спасу многострадальную Россию.

Все это звучало напыщенно и — главное — пародийно. Ленин старался показаться Лениным. Но тем не менее Лидочке было так страшно, что ее тошнило.

— Судьба заставила меня страдать и ждать в этой дыре. В прошлой жизни я объездил всю Европу, жил на лучших курортах. Теперь же вся моя заграница — ха-ха-ха! — туристическая поездка в Болгарию десять лет назад.

— Зато теперь перед вами открыт путь в шоп-тур, в Швейцарию! — Лидочка была в бешенстве.

— А вот издеваться я вам не позволю! Я уничтожал и буду уничтожать ничтожных лицемеров и критиканов.

— Вы имеете в виду детей?

— Это не дети, не дети! Это выродки! Это чудовища. Они питаются сгущенкой.

Зазвонил телефон. Лидочка с пустой надеждой прислушивалась к звонкам, словно по телефону могли приказать старику, чтобы он прекратил безобразничать.

— Владимир Ильич!

Ответа не было. Лидочка попробовала приподнять дверь в петлях — может, соскочит. Дверь сидела твердо. Лидочка так увлеклась забавами в духе Монте-Кристо, что вздрогнула, услышав сквозь дверь картавый голос Ленина:

— Вы еще живы, голубушка?

— И надеюсь прожить еще сто лет, — сообщила Лидочка.

— Тогда слушайте и не перебивайте. У меня все готово. Я начинаю операцию, которая призвана спасти Россию от гибели и распада. Я беру власть в свои руки.

— В пределах Садового кольца? — Лидочка была ужасно зла на наследника всех вождей.

— Там посмотрим. — Ленин говорил быстро, отчего картавил более обычного. — Вас это уже не коснется. Я, к сожалению, вынужден убрать лишних свидетелей. Тех, кто может мне реально помешать.

— Кого же?

— Я сегодня час, нет, два часа назад убил вашего друга Сергея Борисовича.

— Вы врете!

— Нет, даю вам слово коммуниста. Я был вынужден его уничтожить, несмотря на то что долгие годы испытывал к нему почти сыновние чувства. К счастью, сделать это оказалось нетрудно. Я прошел к нему в палату. Они даже не догадались, от чего он на самом деле умер. Они уверены, что это — сердце!

— Но вы же врете?

— Не надейтесь. Теперь, когда я добровольно признался в уголовном преступлении, ваша судьба решена. Одного вашего слова достаточно, чтобы они выкопали труп Сергея и провели эксгумацию. Моя репутация висит на волоске.

— Я не скажу! — лживым голосом вякнула Лидочка.


— Дура, при чем тут скажешь или не скажешь! Ты все равно сейчас готова меня обмануть. Чтобы спасти свою ничтожную жизнь. А вот я за жизнь не держусь. Главное для революционера — репутация, главное — чистые руки.

— Я вам не поверила, вы никого не убивали.

Лидочка врала неубедительно, и Фрей это понимал.

— Поверила, мамочка, — сказал он. — Таких, как ты, мы ставили к стенке в семнадцатом!

— Вы насмотрелись революционных фильмов.

Фрей шумно вздохнул. Словно устал от спора.

Потом наступила тишина.

Тишина была наполнена действием, беззвучными движениями — Фрей что-то делал.

Вдруг сказал:

— Черт побери, это же не спички, а сырые дрова. Вот именно, сырые дрова!

Он пронзительно засмеялся.

— Вам никто не поверит! — в отчаянии закричала Лидочка. — Все знают, что Ленин давно умер.

— Поверят, куда денутся! У нас на Руси всегда верили в чудеса. У нас любой юродивый или… как их там… экстрасенс может повести население Москвы в речку, подобно крысолову. Вот так, голубушка!

Снова чиркнула спичка, и раздался торжествующий возглас Фрея:

— Ура! Прощайте, Лидочка! Прощайте и простите старика!

И затем по коридору, удаляясь, застучали его ботинки на высоких каблуках.

Лидочка дернула дверь и тут увидела, как робкий огонек скользнул в щель и тут же в мгновение ока потерял робость и кинулся к ней, охватывая желтым заревом лужу керосина, набежавшую под дверь.

Лидочка хотела было затоптать керосин, но, к счастью, поняла, что это — самоубийство.

Она оглянулась. На крючках висели махровые полотенца и махровый синий халат Сергея, который она и выбрала в качестве главного огнетушителя, потому что помнила, что водой заливать керосин недопустимо.

Лидочка кинула халат на керосиновую лужу и, скинув туфли, начала топтать его — ее попытка оказалась удачной, потому что лужа была, в сущности, невелика. Но керосин пылал за дверью, и казалось, что уже слышен треск разгорающегося пожара. Лида начала срывать полотенца и затыкать ими щель под дверью — халат пропитался керосином, намок, и она бросила его в ванну, ощущая глупое чувство победы.

Лидочка заткнула ванну и пустила холодную воду: нельзя или можно, но вода не горит — пускай она потечет под дверь, отгоняя пожар. Ей было куда менее страшно, чем вначале, потому что она действовала. Но все же она понимала, что должна выбраться отсюда — обязательно! Даже не только ради себя, но и ради детей: ведь Фрей был совершенно серьезен, когда утверждал, что вынужден убить и детей — очевидно, не как свидетелей, но как доказательства существования гормона Би-Эм.

За дверью шумело. Трещало. Там был пожар — Лидочка приложила ладонь к двери, она была теплой.

Лидочка стала молотить в дверь кулаками.

Она молотила, кулакам не было больно, но шум пожара становился все сильнее, и тогда Лида направила в дверь струю душа… Стало трудно дышать.

— Я не хочу! — закричала она и сама удивилась тому, что это — ее голос.

Она колотила стену над ванной — там должны были быть фотографы, но их не было.

Лидочка крутила головой в поисках выхода; сунулась под ванну — подумала, что там может таиться подземный ход с дореволюционных времен, но под ванной был цементный пол. Потом она взобралась на край ванны, рванула на себя и выдернула вентиляционную решетку, но отверстие было слишком мало, чтобы просунуть туда хотя бы голову.

В ванную лез дым — черный, удушающий, горячий, ел глаза и мешал дышать. Лидочка вопила, прижав рот к вентиляционной решетке: она хотела протиснуться в нее, стать маленькой — мышкой, птичкой, она уже превращалась в птицу — лишь бы вырваться из смерти, которая осязаемо схватила ее и пыталась сожрать.

Лидочке показалось, что она поднимается и летит в темной трубе вентиляции… Но тут по ней ударили холодной могильной плитой — то ли хотели покрыть, то ли пожалели и дали полежать на прохладном…

* * *

— Лида! Ты что, Лида! Ты не помирай, мать твою! — Кто-то кричал Женькиным голосом и мешал Лидочке отдыхать, да еще стал тащить и переворачивать. Только все хорошо кончилось, только она отлежалась и начала приходить в себя — а тут тащат. Лидочка отбивалась, но не очень удачно, потому что они были сильнее и в конце концов ее вытащили — и не один человек, а двое. Лида кашляла, отбивалась от них — чуть не погибла, а уж окончательно пришла в себя, когда эти наглецы, мучители и палачи, сунули под нос нашатырь. Она открыла глаза, слезы катились градом, все в тумане, красная пожарная машина чуть не наехала на нее: когда уже они не нужны — то появляются, давят невинных людей. Милиционер, который, оказывается, ее откачивал, стал материть пожарников, тянувших кабель. Лидочка к тому времени пришла в себя настолько, что успела увидеть, какой славный факел получился из особнячка, так что, когда Сергей вернется из больницы, он жутко расстроится: там все книги, и его картотека, и гормон Би-Эм, и письма Галины — вся материальная сторона его жизни. И тут Лидочка поняла, что если Ленин не врал, то Сергея нет в живых, и она стала громко спрашивать:

— А как Сергей? Скажите, как Сергей? Он его не убил?

Женька, которая сидела рядом с Лидочкой на корточках, была похожа на грязную негритянку — то есть негритянку, которая красила забор белой краской, а может быть, на Женьку, которая черной краской… в голове путались самые обыкновенные мысли, и Лидочка физически ощущала, как они цепляются острыми краями друг за дружку.

— Ты чего? — удивилась Лидочка. — Тебе надо умыться.

Тогда Женька начала реветь. Полухвостый кот Сергея подошел к ней и стал тереться о ее коленку. Откуда-то с неба спрыгнул доктор в белом халате. У него было глупое лицо.

* * *

Все объяснилось на следующий день. Первого же дня не было — его сожрали уколы. Лидочка просыпалась, с кем-то говорила и все ждала, чтобы ее оставили в покое. К счастью, ожоги оказались незначительными, у Лидочки был шок и отравление дымом. Ночью она очнулась настолько, что перебудила все отделение, требуя, чтобы спасали Сергея Борисовича, которому грозит гибель.

Фрей рассчитал свою операцию точно.

В больницу вошел пожилой человек с бородкой, похожий на Ленина, но для людей, его не знающих, — на врача. Тут же, в гардеробе, он облачился в белый халат и уверенно направился в блок интенсивного наблюдения, куда в той больнице помещали больных на день или два, переводя из реанимации в общую палату. Фрей появился в отделении в пересменку, которая падала на мертвый час, в коридоре было пусто, а если кто и встретился ему, то не заметил старого доктора. Фрей вошел в палату, присел на стул, о чем-то поговорил, дал Сергею напиться. В поилке уже был растворен цианистый калий. Убедившись, что его воспитатель и опасный свидетель умер, он тщательно вымыл поилку под струей воды в умывальнике.

Потом, не тратя времени даром, возвратился домой.

Там он заманил в ванную Лидочку и запер, зная, что в фотографической половине особняка никого нет. Затем быстро прошел в свою комнату, к младенцам, которых девицы привезли с прогулки, покормили и уложили спать. Младенцев он задушил. Фрей предпочел не рисковать. Облив комнаты керосином, он ушел. Он был уверен, что Лидочке не выбраться, а от младенцев ничего не останется.

Хоть младенцы ему и надоели и терпел он их лишь по настоянию Сергея Борисовича, их Фрею было жалко; однако существование детей и, возможно, какие-то их дьявольские способности подставляли самого Фрея под удар. Может, и не сегодня, а через год они расскажут что-то опасное. Да и вообще — есть младенцы, есть подозрения, есть поиски. Нет никого в сгоревшем домике — о пожаре скоро забудут. Он полагал даже, что Женька с Ларисой не посмеют рассказывать о своих подброшенных старику уродах.

Фрей ушел спокойно, убежденный, что Лидочка сгорела как жертва исторической необходимости. Он купил в ларьке банку пива «Гиннесс», чего раньше себе даже на радостях не позволял, открыл и выпил, сидя в скверике. Горящий особняк был не виден. Пожарные проезжали другим переулком.

Первой затревожилась Женька. Может, потому, что была в том районе и собиралась заглянуть к своему малышу.

Она шла по улице и увидела дым.

Она побежала. Дым вырывался из комнаты, в которой жил Фрей. Она решила было, что Фрей заснул, не заметив, что случился пожар.

Женька кинулась в дом. К счастью, у нее был с собой ключ. Ключ пригодился, потому что, уходя из дома, Фрей аккуратно запер входную дверь.

Женька пробежала в комнату Фрея и увидела, что младенцы лежат в своих кроватках спокойные и мертвые. В комнате было дымно, занялась мебель. Женька, задыхаясь и все еще ничего не понимая, раскрыла окно, вынесла через него мертвых малышей. Тут прибежали и другие люди, стали помогать Женьке. Женька вернулась в дом и стала искать Фрея. Она решила, что он потерял память. Она даже не поняла еще, что ее сыночек мертв. Когда Женька бегала по заполненному горьким дымом дому, она услышала стук и догадалась, что он доносится из ванной. Потом стук прекратился, но Женька все равно добралась до ванной и вытащила Лидочку. Она вынесла Лидочку — люди подхватили ее — и хотела снова кинуться внутрь, но больше Женьку не пустили, а тут уж подъехала пожарная машина.

Женька принялась откачивать своего ребенка, но безуспешно.

Потом она сердилась на Лидочку, так как в глубине души была убеждена, что не вернись она за ней в горящий дом, то успела бы спасти своего младенца.

Если бы Лидочка сгорела, никто не заподозрил бы Фрея. Ну, жил старичок и сгинул. В наши дни многие старички пропадают.

Следователь допрашивал Лидочку долее других, от остальных совсем не было проку.

Конечно же, Лидочка не делилась со следователем своими подозрениями о происхождении Фрея. А девицы о нем и не знали.

В остальном она рассказывала все как было.

Следователь послушно записывал, он был неласков — ему хотелось бы отправить Лидочку на психиатрическую экспертизу, но оснований к этому не было. К тому же вскрытие показало, что Сергей Борисович в самом деле был отравлен, а дети сначала задушены, затем облиты керосином. Следовательно, Лидочка говорила правду?

Но трудно было поверить в столь злобного старика. Он ведь не числился ни в милиции, ни в собесе. И бумаг Сергея Борисовича не сохранилось.

Женька считала, что в наши нелепые дни старик обязательно вылезет — в Томске или Минске. Поведет за собой людей — у него же такой характер!

Лидочка боялась, что Фрей вернется добить ее. Даже вставила «глазок» в дверь.

Ларису Лидочка больше не видела. И не узнала, был ли второй младенец ее сыном, или это какой-то гений недавнего прошлого, старавшийся избежать смерти.


Глава 4

Март 1992 г

В начале февраля Андрею Берестову позвонил из Питера Костя Эрнестинский. Они были едва знакомы, встретившись лишь однажды, на семинаре по научно-популярному кино в Репине. Андрей попал туда случайно, после неожиданного успеха фильма «Миг истории», снятого по его книге, и чувствовал себя в Доме кинематографистов неловко, как человек, который пришел на банкет без билета и опасается, что его разоблачат и выведут. Костя Эрнестинский, «многогранная звезда», как называла его пампушка-хохотушка Ниночка Беркова, приехал в Репино в числе организаторов, занял три номера, потому что привез с собой компьютер с принтером, совсем новенькую, очень беременную жену, а также взрослую дочь от одного из первых браков, которая разошлась с мужем и, прежде чем заняться поисками следующего, немного переживала разрыв.

Как-то, на третий или четвертый день семинара, поздно вечером Эрнестинский встретил Андрея в коридоре, когда тот шел в холл, к телевизору, посмотреть ночные новости.

Эрнестинский знал по именам, фамилиям и занятиям всех горничных, официанток, шоферов и истопников Дома творчества. Ко всем он был одинаково расположен и равнодушен.

— Прости, Берестов. — Костя Эрнестинский одарил Андрея обаятельной улыбкой и погладил себя по выпуклому животу. — Андрюша, у тебя, конечно же, нечего выпить? Правда ни капли?

Эрнестинский колдовал, потому что надежд на выпивку не оставалось — был двенадцатый час и бар уже закрылся.

— У меня что-то есть в холодильнике, — ответил Андрей. — Я сегодня ждал гостей, а они не приехали. Так что бутылка там неоткрытая.

Андрей говорил виновато — неловко показаться странным человеком, который держит в холодильнике непочатую бутылку. Сам себе кажешься извращением.

— Замечательно, — ответил Костя, стараясь ничем не спугнуть небывалого счастья. — Я тебе завтра принесу две бутылки. Первым делом добегу до станции и принесу тебе две бутылки. А если хочешь — три.

— Не надо две, — ответил Андрей. — Дверь ко мне открыта, бутылка стоит в холодильнике. Номер двадцать третий.

— Знаю, — сказал Костя. — Спасибо тебе.

Андрей продолжил путь к телевизору. Когда возвратился к себе, заглянул в холодильник — бутылка исчезла. Костя здесь побывал.

На следующий день было воскресенье, магазин закрыт, а в баре продавали только плохой коньяк по астрономическим ценам. Потом семинар изжил себя, и все стали разъезжаться. В среду уехал Костя — за ним прибыл «рафик», куда и погрузили технику и две семьи.

Разумеется, бутылку Костя не возвратил. Забыл. Он был очень занят. К тому же ему требовалось много бутылок: ему, собутыльникам — тут уж несложно сбиться со счета. Андрей на него не обижался, тем более что его гости, к счастью, так и не приехали.

А почти через год, в феврале 1992 года, Костя Эрнестинский позвонил Андрею из Питера и сразу спросил:

— Андрюш, у тебя загранпаспорт выправлен?

— Выправлен, — ответил Андрей.

Он еще осенью оформлял паспорт на конгресс археологов в Будапешт, но конгресс лопнул, будучи частью системы социализма. А паспорт остался.

— Считай, что нам с тобой повезло, — сказал Костя. — Завтра Алеша Гаврилин едет ко мне в Питер, передай ему паспорт, добро?

— Погоди, — попросил Андрей, чувствуя, что Костя готов повесить трубку. — А что случилось?

— Провожу круиз, — просто ответил Костя. — Скандинавская общественность кипит желанием помочь свободному русскому народу. Создаем Балтийское кольцо — прогрессивная интеллигенция намерена взяться за руки. Частично оплачивают шведы. Частично подкинет валюты Оскар Бегишев. Ты с ним знаком?

— Нет.

— Ну, тогда познакомишься. Славный человечек.

— А когда круиз?

— С первого по двенадцатое марта. Подробности Алеша Гаврилин изложит при встрече.

Лидочка, узнав о разговоре с Эрнестинским, предположила, что тем руководил комплекс вины. Таким образом Эрнестинский хочет отплатить за Андрюшину доброту. Почему-то Андрею такое объяснение пришлось не по вкусу, словно его обвинили во взятке, о чем он и заявил Лидочке. Лидочке стало смешно, она не успела выключить кофе, и тот убежал. К счастью, именно тут позвонил Алеша Гаврилин, который сказал, что проезжает мимо и готов заехать за паспортом Андрея, а тот так растерялся, что не успел возразить.

Алеша приехал через пять минут, большой, мягкий, добрый, и в ответ на возражения Андрея тут же стал уговаривать его, обращаясь к Лидочке: «Ведь начало марта, шелковый сезон, никакой толкучки, бесплатно и в доброй компании…» Лидочка ответила, что она не возражает, даже рада, если Андрей развеется, а то он с утра до вечера пишет свою монографию, словно человечество стоит на ушах в ожидании этого труда.

— А ты, Лидочка? — спросил Гаврилин голосом, известным стране более, чем голос Высоцкого, потому что Алеша зарабатывал переводом видеокассет, делал это легко и, главное, грамотнее прочих переводчиков.

— Ты же знаешь, что я при всем желании не могла бы сейчас вырваться из редакции…

Андрей провел арьергардный бой:

— Если бы не эта чертова бутылка…

Оказывается, Гаврилин не подозревал о существовании бутылки. Узнав, он принялся сдержанно и приятно смеяться.

— Костя мог не вернуть бутылку по рассеянности. Но только хорошему, приятному человеку. Всем мерзавцам он отдает долги в срок. Так что ты ставишь телегу поперед лошади.

Андрей достал паспорт и отдал Гаврилину.

Следовательно, бутылка, желали того действующие лица драмы или нет, провисела на стене три действия, чтобы выстрелить в четвертом.

* * *

К трем часам Андрей приехал на стрелку Васильевского острова, к тяжелому, претенциозному новому зданию морского вокзала. Нос теплохода «Рубен Симонов» высовывался из-за здания, словно теплоход спрятался там и затаился, играя со своими будущими пассажирами.

Солнце разогрело воздух, и истоптанный грязный снег на подъезде к вокзалу растаял, превратившись в кашу, глубина которой зависела от неровностей асфальта, так что автобусы и машины, подъезжая к входу, поднимали густую волну, а пассажиры выбирались как могли — тут уж все зависело от милости шоферов.

Андрею было проще прочих — он приехал на такси. Чемодан его был нетяжел, Андрей остановился у дверей, пропуская пожилую чету ленинградских интеллектуалов — вернее всего, участников того же мероприятия, что и он сам. Затем внимание Андрея привлек небольшой автобусик «Тойота», который разбежался было к вокзалу, но тут его водитель, видно, испугался за белизну стенок машины, а может быть, испугался скрытой под снежной жижей ямы, и автобусик затормозил так далеко, что целое море снежного крошева отделило его от дверей вокзала.

Дверца фургона отъехала назад, и оттуда вылез человек в длинном черном пальто и кепке, по движениям которого, по осторожности, с какой он водил ботинком над асфальтом, прежде чем опереться на ногу, Андрей понял, что он уже стар.

Совершенно нельзя объяснить, почему Андрей стоял и смотрел на того человека, почему именно его выделил из десятков других пассажиров. Глаза в таких случаях решают за тебя.

Человек наклонился вперед, внутрь фургона, вытягивая на себя чемодан. Чемодан оказался кожаным, пузатым, туго набитым и, видно, тяжелым. Поставив чемодан на мокрый асфальт, человек вновь наклонился вперед, вытаскивая из фургона что-то еще.

Видно было, что ему трудно дотянуться до нужной вещи, оставленной в фургоне, но вновь забираться в фургон старику не хотелось, а водитель, смутно видный Андрею, сидел неподвижно, не желая помочь пассажиру. Наконец старик выпрямился. Оказывается, он добывал большой черный зонтик, нескладной, с длинным острым штырем. Фургон тут же рванул с места и укатил, а старик остался на берегу снежной лужи и почему-то занялся проверкой зонтика: он раскрыл его, поднял над головой, а затем принялся закрывать.

Поднялся ветер и потянул за собой зонтик, словно парус. Мужчина был вынужден сделать несколько шагов, подчиняясь велению ветра, и в этот момент Андрей потерял его из виду, потому что между стариком и вокзалом деловито и быстро прошел высокий человек в камуфляжной куртке и армейской каскетке. Он прошел, не останавливаясь, и, когда удалился на несколько шагов, Андрей понял, что в картинке, которую он разглядывает, не хватает детали — чемодана. Чемодан старика почему-то оказался в руке мужчины в зеленом полушубке. Все это произошло столь гладко и тихо, что Андрею показалось, будто он наблюдает за встречей двух агентов в шпионском фильме: один из них оставляет чемодан, а второй подбирает, будто это его собственный чемодан.

То, что чемодан украли, Андрей понял, лишь когда старик, закрыв зонтик, обернулся к чемодану и, не обнаружив его, быстро завертелся на месте, не в силах сообразить, что же произошло.

В следующий момент Андрей побежал за мужчиной в зеленом полушубке, так как не сомневался, что это — вокзальный вор. Почему-то ни Андрей, ни владелец чемодана не кричали и вообще не производили никаких звуков, так что люди, занятые своими делами и своими вещами, эту сцену в большинстве своем пропустили или не придали ей значения.

Вор был готов к опасности — он издали услышал, как шлепает по лужам, разбрасывая брызги снежной каши, его преследователь.

Вор побежал от вокзала наискось, к глухому забору, в котором была видна щель — вернее всего, маршрут этот был им отработан. Так что Андрей понимал, что догнать вора ему надо будет до этой щели.

К сожалению, он побежал прямо через лужу и через два шага уже влетел по щиколотки в жижу, промок, а главное, замедлил бег. Но вор тоже бежал не быстро. Видно, он не рассчитывал, что ему попадется такой тяжелый чемодан.

Андрей выбрался на сухое место и побежал изо всей силы. Он видел только спину — широкую прямую спину вора. Какая-то машина взвизгнула тормозами, объезжая Андрея, сквозь стук собственных шагов и гул в ушах донесся крик…

Андрей догнал вора у самой щели в заборе. Он не мог сообразить, как его остановить, и потому, догнав, сильно — по крайней мере самому показалось, что сильно, — толкнул его в плечо, и вор на бегу, не выпуская чемодана, обернулся, покачнувшись, и, задыхаясь, зарычал — он, видно, хотел пугнуть Андрея, но сбилось дыхание.

— Да отдайте же вы!.. — крикнул Андрей, ему тоже не хватило дыхания — последнее слово ушло в никуда.

Вор побежал снова, еще быстрее, и Андрей в отчаянном прыжке схватил его за рукав той руки, в которой был чемодан. Это заставило вора остановиться. Сцепившись, они завалились, теряя равновесие, на бок, но не упали, помешал чемодан. Вору надо бы отпустить чемодан, но он вместо этого ударил Андрея свободной рукой. Андрей почувствовал удар, но боли не было, а было отчаяние, что рукав куртки вот-вот выскользнет: трудно удерживать за рукав вора — такого молодого и здорового парня!

Вор ударил еще и еще. Почему-то не ощущая боли, Андрей постарался схватиться за ручку чемодана… и тут он увидел нож — нож выскочил откуда-то сам. Вор вроде бы его и не вытаскивал — когда же? Он бил той рукой Андрея. Нож был очевидной глупостью — ну кто же машет ножом перед носом…

Наверное, к счастью для Андрея, рукав все же выскользнул из его пальцев, и вор не смог ударить его ножом, потому что, неожиданно освободившись, он почти упал назад и попытался выпрямиться, удержать равновесие и тут же побежал дальше. Андрей, упав на колени, обессиленный схваткой и, главное, неудачей, смотрел вслед и видел, как сверкает нож в правой руке вора. И знал, что ему уже не подняться вновь и не побежать за вором — поздно…

Грубо, словно кошку, его отбросил с дороги коренастый, квадратный человек, форма которого подчеркивалась плечами кожаной куртки. От этого голова его казалась столь маленькой, будто попала на такие плечи по недоразумению.

Вор уже почти скрылся в щели, когда квадрат в кожаной куртке догнал его, и они исчезли за забором вместе, как буйвол со львом, вцепившимся ему в загривок.

Андрей понял, что все еще стоит на коленях. Он поднялся, опершись ладонью на мокрый, обледенелый в том месте асфальт.

Светило солнце. Из щели в заборе вышел квадратный молодец в кожаной куртке, он был пострижен под бобрик, глаза у него были светлые, почти желтые. Он нес в руке чемодан, и видно было, что ему чемодан совсем не тяжел. Молодец прошел рядом с Андреем, не заметив его, и Андрей понял, что голова молодца способна вместить лишь одно событие зараз. Андрей обернулся, глядя в спину молодца. Впереди, в отдалении, к молодцу спешил тот самый старик в длинном узком черном пальто и кепке. У него было знакомое лицо — и не потому, что Андрей видел, как он выгружал чемодан из «Тойоты», нет, он видел его где-то раньше.

Рядом со стариком шагал еще один мужчина — он был толст и шикарен, как могут быть шикарны крупные толстяки, умельцы поесть и выпить, любимцы женщин, которые липнут к ним, но легко покидают, разочаровываясь в их мнимой широте и пустом самохвальстве.

Квадратный молодец поставил чемодан на асфальт рядом со стариком, тот наклонился, проверяя замки. Тем временем толстяк разговаривал с молодцем, и тот в разговоре махнул рукой в сторону забора, возле которого еще стоял Андрей. Андрей не шел вперед, потому что ему неловко было вмешиваться в чужую жизнь либо выслушивать благодарности. Ведь ему все равно ничего не удалось сделать — хорошо еще только брюки промочил да получил пару раз по физиономии.

Толстяк сделал знак рукой, и квадратный молодец подхватил чемодан. Толстяк пошел впереди, у него было шикарное пальто, которое должно было бы скрывать его полноту и в то же время придавало его фигуре некоторую величавость, как мантия, подбитая горностаем, красит любого короля. Старик в кепке шел на шаг позади и старался догнать толстяка, опираясь на зонт, как на трость. Замыкал шествие молодец с квадратными плечами — он нес чемодан.

Они обошли лужу стороной и остановились у вишневого «Мерседеса», перед которым уже стояла полная женщина в манто.

«Какого черта, — подумал Андрей, — я стою и рассматриваю этих людей?» Наверное, потому, что эта группа состояла из особей совершенно несоединимых, и потому, что эти люди повели себя неправильно — хоть кто-то из них должен был подойти к Андрею и поблагодарить его. А его просто не заметили.

Промокли не только брюки, почему-то был мокрым рукав куртки.

«И дернул меня черт бегать за чемоданами».

Ему вдруг захотелось пройти туда, за угол, — ему показалось, что вор, может быть, лежит там мертвый. Нет, не надо, это шалит воображение. Но Андрей подсознательно боялся, что окажется прав.

Он пошел к вокзалу, надеясь, что никто не присматривался к его приключениям, и даже почувствовал облегчение от того, как, завидев его издали, Алеша Гаврилин попросил помочь разгружать «рафик», в котором из Союза писателей привезли тюки с какими-то буклетами и бумагу для ксерокса. Им помогали еще два писателя; одного из них, Кураева, написавшего недавно тонкую, щемящую повесть «Капитан Дикштейн», Андрей встречал в прошлый приезд в Питер, и они обрадовались друг другу. Кураев даже предложил поселиться в одной каюте, но Андрей уже знал, что по внутреннему расписанию он будет жить вместе с Алешей Гаврилиным. На это Кураев вовсе не обиделся, но спросил, глядя на мокрые брюки Андрея:

— А сюда ты на коленях приполз?

И тут Андрей в ужасе вспомнил о своем чемодане. Ведь он оставил его перед подъездом! И если чемодан исчез, то ему придется возвращаться домой — к сожалению, невозможно отправиться в десятидневный круиз вовсе без багажа.

Не ответив Кураеву, Андрей сунул ему в руки тюк бумаги и кинулся к дверям. Чемодана не было…

Андрей и не ожидал его увидеть. Он стоял, глядя под ноги, и ему хотелось сардонически улыбнуться, потому что он как дурак бегал за чужим чемоданом, позабыв о своем… Тут кто-то воскликнул с раздражением:

— Товарищи, но нельзя же так!

Оказывается, пассажир, который волок за собой двухколесную тележку с громадными полосатыми сумками, привязанными к ней, налетел на чемодан Андрея, который стоял на самом ходу перед следующей дверью.

— Простите! — крикнул Андрей владельцу полосатых сумок и кинулся к своему чемодану. Тут его догнал Кураев, который прижимал к груди картонную коробку, и проницательно произнес:

— По-моему, твой чемодан уже занял очередь на таможню.

И Андрей услышал, как вторит добродушному смеху Кураева.

* * *

Распределение благ происходило в холле главной палубы, куда попадали, перейдя по мостику, соединявшему ее с верхним этажом вокзала. Холл казался перенесенным сюда из большого, но недорогого отеля. Организаторы конференции кучковались за широкой лестницей, что вела наверх из центра холла. Там, за барьером из стульев, громоздились коробки, ящики и стопки еще не растащенного по каютам имущества. Громогласные дамы, обязательно состоящие при любой конференции или симпозиуме, шустро распаковывали пачки и пакеты, распарывали коробки, составляя наборы предметов.

Отстояв оживленную пятнадцатиминутную очередь — место ожидаемых встреч и нечаянных знакомств, — в которой он чувствовал себя самозванцем, потому что она состояла из людей, часто и привычно участвующих в подобных мероприятиях общественного свойства и потому между собой хорошо знакомых и совместно предвкушающих очередное нетрудное путешествие, Андрей сдал паспорт на регистрацию и получил папку с блокнотом, круглым значком, шариковой ручкой и расписанием деятельности конференции по секциям. И еще ему дали квиток с номером 430 — ключ к этой каюте следовало получить у администратора.

Обогащенный и признанный своим Берестов покрутил головой в поисках Алеши, но того нигде не было видно, так что он отправился к стойке, получил ключ, а потом отнес чемодан в каюту.

Каюта была на той же главной палубе, отданной, как Андрей узнал, делегатам конференции и ее спонсорам, тогда как на других палубах обитали просто пассажиры — туристы, отправлявшиеся в такой вот неудачный по времени, вне сезона, зато недорогой круиз. Шагая по коридору в поисках каюты, Андрей вспомнил пожилого человека в кепке и всю историю с его чемоданом, и снова ему стало страшно от мысли, что вор остался там лежать… Ну почему тебе в голову лезут тревожные мысли? И что положено делать цивилизованному человеку, который стал участником борьбы за чужую собственность? Сообщить милиции, чтобы та поглядела за забором? Сообщить о своих туманных подозрениях капитану корабля? Любопытно устроен человек: ведь пока проходили таможню и погранконтроль, Андрей, хоть и помнил о мокрых брюках и ботинках, хоть вытер платком мокрое лицо, проверив, не повредил ли его вор, дважды ударив в щеку, выкинул из памяти инцидент и совершенно искренне тревожился — не найдет ли таможенник двух лишних бутылок коньяка в чемодане, не заглянут ли в правый карман пиджака, в котором как бы случайно оказались пятьсот долларов. А вот теперь, когда ты уже отрезан от России, сцена у вокзала все настойчивее просыпается в сознании и все более тебя беспокоит…

К дверям кают заранее были прикреплены карточки с именами пассажиров и флажки их стран. Андрей не сразу угадал литовский флажок на соседней каюте, потому что сочетание цветов ему показалось африканским.

К счастью, каюты по левой стороне коридора выходили наружу — они имели самые настоящие прямоугольные иллюминаторы. Каюта оказалась невелика, но удобна. Справа и слева стояли диваны — наверное, их лучше называть койками. Между койками помещался столик — все это напоминало более всего купе в вагоне СВ, если не считать маленького предбанника со шкафами и вешалками и дверцы в туалет и душ слева. Славное место. Оно сразу понравилось Андрею.

Поставив чемодан, Андрей решил, что надо отыскать Алешу.

Дверь к литовцам была открыта, оба литовских интеллигента оказались молодыми, крупными, светловолосыми парнями. Андрей поздоровался с ними. Литовцы внимательно посмотрели на Андрея, но не ответили. Шел бурный процесс национального размежевания, и литовцы не были уверены, могут ли ответить на русское приветствие, а если да, то на каком языке.

Андрей вышел в холл. Очередь не уменьшилась — здесь было самое шумное и оживленное место корабля. Несколько человек толпились у стойки. Ни Алеши, ни того старика не было видно. Может быть, старик с провожавшими его странными людьми направлялся на другой корабль?

По обе стороны от стойки вперед к носу «Симонова» уходили коридоры. В одном из них был магазин. Магазин был валютный, за широким окном лежали зонтики, дамские туфли, кожаные куртки, куклы Барби. Магазин был закрыт, но продавщица — склонная к полноте, привлекательная женщина лет тридцати, с гладко причесанными и разделенными на прямой пробор желтыми волосами — что-то считала на калькуляторе, склонившись над прилавком. Почувствовав взгляд Андрея, она подняла голову. Глаза у нее были светлые, губы полные, улыбка получилась доброй. Женщина сказала так, что по движению губ он все понял:

— Завтра приходите. Принимаю товар.

Улыбнувшись, Андрей кивнул в ответ.

Андрей пошел дальше и тут же столкнулся с Кураевым, который его не сразу увидел, так как был занят разговором с согбенной дамой в толстых очках. Согбенная дама громко говорила на ломаном русском языке о том, как читатели высоко оценили последнюю книгу Кураева. Увидев Андрея, Кураев виновато улыбнулся, как бы прося прощения за то, что его вот так, с первого момента, осаждают иностранные издатели или критики.

— Миша, — спросил Андрей, забыв о деликатности. — Ты не знаешь, где живет Костя Эрнестинский?

— Он сейчас в штабном номере, — ответил Кураев.

— Да, — сказала согбенная дама, оказавшаяся вовсе не старой. — Господин Эрнестинский в номере четыреста шесть.

Штабной номер был двойным люксом. В его гостиной на длинном столе вдоль борта под двумя иллюминаторами стояли дисплеи — перед ними сидели молодые люди, как потом выяснилось, юные родственники Кости: его дочка от первого брака, второй муж этой дочки и сын Кости от первого брака. Все они играючи нажимали на клавиши и заинтересованно глядели на экраны, словно ждали, что оттуда выскочит птичка.

Костя Эрнестинский обрадовался Андрею. Он был искренним и добрым человеком. Он вовсе не притворялся, потому что давно решил про себя, что его собственное мнение о людях никого не интересует и ничего, кроме неприятностей, ни ему, ни людям не принесет. Следовательно, оно должно оставаться вечной тайной, а всем людям надо говорить только приятные вещи и делать для них добрые дела либо вообще с ними не общаться.

Костя потащил Андрея знакомиться со своими родственниками, а также с последней женой, которая кормила грудью младенца, но тут же вспомнил, что они уже знакомы. Жена и дети также вспомнили о том, что знакомы, так что радости Кости не было предела. Он пожелал тут же выпить с Андреем по большой-большой рюмочке, но кормящая жена Ксения категорически возражала, и к ее возражениям присоединилась Бригитта Нильсен — скуластая, почти красивая шведка из оргкомитета, видно, близко знавшая Костю. Ей Костя нужен был для каких-то неприятных разговоров с капитаном «Симонова».

Оказалось, что молодые люди готовят первый номер газеты — конференция в лучших традициях мирового содружества должна была выпускать газету на русском и английском языках, так что все родственники Кости получили не только занятие, но и честное оправдание своему появлению на борту.

— В конце концов, — сказала Андрею очаровательная чернокудрая Дашенька Эрнестинская, — мы с Юликом это делаем не хуже любого другого специалиста.

Андрей не понял, имелся в виду перевод или создание газеты. Впрочем, все они были милыми ребятами, а кормящая Ксения уселась на диван и стала править статью, принесенную Бригиттой.

Эрнестинские рассказали Андрею, что искать Алешу Гаврилина лучше всего в баре «Белые ночи», потому что он намеревался встретиться там с Дилеммой Кофановой, солисткой группы «Райская птица», которая будет веселить участников круиза.

Все немного посмеялись над именем солистки. Потом Андрей вспомнил, как в двадцатые годы в газетах публиковали заявления людей, желавших изменить фамилию. Фамилии тогда меняли как по идейным, так и по эстетическим соображениям. Желтопузов менял фамилию на Ленский, а Нетудыхата — на Толстой. Но как-то Андрею попалось роковое объявление: «Меняю фамилию Иванов — на Троцкий». Все опять немного посмеялись.

Андрей пошел в бар «Белые ночи». Бар был на корме, на одной из верхних палуб, говоря сухопутно — этажа на два выше, чем четвертая палуба. В баре было полутемно и пусто. Белые фонари, которые, видно, должны были символизировать питерские проспекты, висели неподвижно, лучи заходящего солнца пробивались сквозь щели в занавесках и касались блестящих столиков.

Алешу Андрей отыскал минут через десять совсем в другом месте — у стойки администратора.

— Все равно ты бы мимо не прошел, — сказал Алеша. — Пока ты меня искал, я забрал свое имущество. Ключ будем оставлять на стойке, хорошо?

Андрей понял, что получил выволочку за то, что в своем рвении был старателен, но не очень умен.

— Костя послал меня в «Белые ночи» искать тебя с Кофановой.

— Это я так сказал Эрнестинским, чтобы не участвовать в издании стенгазеты. Не выношу самодеятельности, — ответил Алеша. — Дилемма, полагаю, сейчас не в духе. У нее ударника почистили на таможне.

Андрей повел Алешу домой по привычному уже коридору. Достаточно два раза пройти по коридору поезда до своего купе, по коридору теплохода до своей каюты, по коридору гостиницы до номера — и уже возникает чувство дома.

* * *

Когда разобрали вещи и устроились, Андрей вышел на палубу.

Надвигался ранний северный вечер, солнце ползло по самому горизонту, лед возле теплохода был в черных полыньях, в которых плавали мелкие льдины. За пределами фарватера лед еще лежал прочно.

— Простите великодушно, — произнес высокий певучий быстрый голос. — Я не имел возможности поблагодарить вас.

Рядом с Андреем стоял человек в кепке, чей чемодан он так отважно и неудачно спасал.

Козырек у кепки был велик, он накрывал лицо тенью. Андрей скорее угадал, чем увидел улыбку. Человек протянул руку. Кисть была узкой и маленькой даже для столь невысокого — Андрею по плечо — человека. Андрею показалось, что он пожимает девичью кисть.

— Иванов, — сказал человек, — Владимир Иванович Иванов. Рад с вами познакомиться. — Он заметно грассировал.

— Андрей Берестов.

— А по отчеству как?

— Андрей Сергеевич.

— Вдвойне приятно.

Этот человек, показавшийся Андрею в первый момент стариком, стариком еще не был. Солнце зашло за облако, легшее на горизонт, и Андрей смог лучше разглядеть своего собеседника. Желтоватая, но не смуглая, а кабинетная по цвету кожа была почти без морщин, лишь в углах глаз сидели паучки, которые вытягивали ножки, когда Иванов улыбался. А он улыбался часто, с готовностью, словно знал, что улыбка оживляет и молодит его лицо. Скуластое лицо, крепкий круглый упрямый подбородок, поседевшие усы. Человек был похож… человек был похож на Ленина. Конечно же, на Ленина. Ему бы приклеить эспаньолку — вылитый Ленин!

— Узнали? — спросил человек радостно. — Меня часто узнают.

— Бороды не хватает. — Андрей не нашел лучшего ответа.

— Смешно говорите, батенька, — сказал Иванов, старательно копируя ленинский говорок. — Владимир Ильич почти всю революцию был бритым. Только об этом забыто. Плохо мы знаем своих героев. Да…

И тут же, словно почувствовав неточность, даже плохой вкус своего монолога, Иванов сменил тон на обыденный:

— Хорошо, шутки шутками, а ведь я вам очень благодарен.

— Я не смог его остановить.

— А это не ваша задача, молодой человек. Каждый из нас выполняет в этой жизни свою функцию. Правильно или неправильно, богато или скудно. Вы меня понимаете?

Андрей промедлил с ответом, и Иванов поднял ладонь, останавливая ответ.

— У нас везде бардак, — продолжил Иванов. — За мной прислали этот самый… японский «рафик». Без охраны, без сопровождения. Вы же понимаете, что я с ними еще серьезно поговорю. Если бы не вы, Андрей Сергеевич, то мы… я бы лишился чемодана с подарками, а история — своего шанса.

— С этим человеком, с вором, — что с ним случилось?

Иванов показал свою сообразительность. Будто прочел второй слой вопроса:

— Я тоже встревожился за его судьбу, когда увидел Алика с моим чемоданом. Алик ведь… как это теперь говорится — крутой мальчик. Да, крутой. Так что грабитель получил по заслугам. Кстати, у него был нож, и вам угрожала смертельная опасность.

— Я видел.

— И не прекратили преследование?

— Поздно было прекращать.

— Молодец, Андрей. Можно я буду вас называть Андреем? Вы благородный человек. А что на щеке? Надо будет обязательно промыть. Обязательно. Глупо, если щеку разнесет — а там и заражение крови. Не дай бог!

Солнце ушло в воду — только треть диска, покраснев, поднималась над горизонтом. Теплоход дал короткий гудок, словно окликнул кого-то.

— Скоро отплываем, — сказал Иванов. — Рад был с вами познакомиться.

Андрею стало зябко.

— Спасибо, мы еще увидимся, — сказал Андрей.

— Я надеюсь. Искренне надеюсь. В наши дни осталось так мало молодых людей, которые готовы прийти на помощь старшему товарищу.

— Я не такой уж молодой, — сказал Андрей.

— А я — куда старше. — Иванов рассмеялся высоким звонким голосом. Молодо и даже задорно. — Вы знаете, в каком купе врач?

— Я спрошу внизу.

— Напротив бара «Белые ночи», — уверенно сказал Иванов, который, возможно, уже побывал там.

— Наверное, сейчас не время, — сказал Андрей. — Когда поплывем, я схожу.

— Вы сильно заблуждаетесь, Андрюша, если думаете, что доктор на корабле поднимает якорь или тянет за канат. Доктор сидит в своем кабинете и ждет пациентов. В этом его долг и обязанность. Пошли, пошли, я прослежу, чтобы вам промыли ссадину.

И Иванов не отстал — он оказался страшно настырным и занудным человечком. Сам довел Андрея до кабинета, где, конечно же, доктора не оказалось, тут же позвонил из кабинета администратору, потому что уже узнал и запомнил внутренний номер телефона. Так что доктор, недовольный несвоевременным пациентом, прибежал минуты через три. Рану промыли, залепили пластырем. Иванов сидел в углу, будто ждал очереди — на самом же деле он ревниво следил за тем, хорошо ли доктор заботится о его новом товарище.

Они расстались внизу; у Андрея неожиданно разболелась голова — как следствие беготни и драки с вором. Но он не стал говорить об этом Иванову, опасаясь, что тот заставит его предпринять новое путешествие к врачу.

Он попрощался с Ивановым и ушел к себе в каюту.

Алеша как раз собирался уходить.

— Где это тебя? — спросил он, только сейчас заметив рану, так как, заклеенная пластырем, она стала очевидной.

— Это я раньше упал, — ответил Андрей, — еще в городе.

— Чем-нибудь могу быть полезен?

— Спасибо, я поваляюсь немного.

— Не будешь смотреть на отход?

— Как скроются в тумане огоньки?

— Понял, — улыбнулся Алеша. — Дверь не запирай, я скоро вернусь.

Вернулся Алеша поздно ночью. «Симонов» уже миновал Кронштадт и вышел в Финский залив.

Андрей слышал, как Алеша раздевается, стараясь не разбудить его. Внутри теплохода царил ровный негромкий гул работающих машин.

Во сне Андрей понимал, что надо догадаться о чем-то важном, и если этого не сделать сейчас, то завтра будет поздно — выступить надо сегодня! Ведь он знает этого Иванова, потому что он и есть Ленин…

Андрей проснулся среди ночи. Сквозь иллюминатор светила холодная луна. Посапывал Алеша Гаврилин. Андрей точно, до слова, вспомнил рассказ Лидочки о прошлогодних событиях в их переулке, об исчезнувшем при столь драматических обстоятельствах младенце Фрее. Ведь он чуть не убил Лидочку и исчез. Подобных сказочных совпадений не бывает. И так как почти все на свете находит в конце концов трезвое объяснение, в данном случае за таковое следует считать возвращение младенца Фрея на историческую сцену. А раз так, то становится крайне интересным узнать, что делает Владимир Ильич Ленин на борту теплохода «Рубен Симонов» во время неспешного круиза петербургской интеллигенции по Балтийскому морю.

Сна ни в одном глазу. Мирно сопит Алеша, в тон ему дышат машины теплохода, сквозь иллюминатор пробивается лунный свет, живой от облаков, пробегающих по луне и заставляющих ее затухать и вновь вспыхивать. Когда ты совсем один в этом мире, воображение, занятое пустяками днем, когда вокруг толчется столько раздражителей, может сконцентрироваться.

Андрей представил себе пожар старого особняка, крики младенцев, ужаснувшихся при виде злобных пальцев убийцы, беспомощные попытки Лидочки затушить керосиновые ручейки, текущие под дверь, черный дым, раздирающий болью глаза и легкие, и отчаяние от безысходности…

Ломброзо — где же ты читал об этом? — полагал, что существует особый тип преступника: преступник политический. Этим людям свойственно крайнее пренебрежение к человеческой жизни и, главное, глубочайшее убеждение в собственной правоте. Грабитель еще может признать, что лишил вас кошелька или имущества, потому что именно он, грабитель, нуждался в деньгах. Преступник политический всегда докажет, что руководствовался именно интересами других людей, сам же оставался бескорыстным. И процент таких преступников среди политиков куда выше, чем, допустим, процент воров среди продавцов магазинов. Честный политик ненавистен коллегам, потому что на его фоне они слишком уж проигрывают. Но в конечном счете он становится отвратителен и собственным последователям, и электорату, потому что не умеет лгать, обещая сторонникам золотые горы в ближайшем будущем. Христа никто не защитил, народного восстания не произошло, потому что он не был преступным политиком и не обещал завтрашней курицы на каждый стол. А рай после смерти — это умеет обещать каждый, для этого и политиком быть не надо. Ради такой перспективы нет смысла бунтовать и проверять эту теорию на собственной шкуре. Ведь в глубине души каждый убежден, что смерти не существует.

Вот и сейчас — через сколько-то переборок похрапывает генетически воссозданный один из самых страшных политических преступников XX века. Который всю жизнь обещал мир народам — и вверг их в самую страшную войну, обещал землю — и лишил даже ее последних клочков, обещал свободу — и до сих пор ужас этого издевательства над словом «свобода» висит над государством. И при всем том он — как и бывает с самыми страшными политическими преступниками — остался благодетелем в памяти миллионов людей. Они и сегодня готовы растерзать любого, кто поднимет руку на светлый образ этого человека. Да и у меня, осведомленного более других и помнящего более других, существуют странные стереотипы положительных эмоций. Может, потому что в отличие от прочих политических монстров он был приветлив в быту, ласков в семье и обходителен со спутниками по купе…

Ведь если бы некий Иван Иванов, грабитель или наркоман, убил двух младенцев, чуть не сжег заживо мою жену, погубил замечательного старика — я бы испытывал к нему презрительную ненависть и был бы не в состоянии разговаривать с этим ублюдком.

Но Фрей не просто человек. И не маньяк. Он — эксперимент природы, созданный вопреки ее собственным законам. Зачем?… Как завершение цепи случайностей? Или как проба к страшному будущему? Фрей искренне убежден — он успел это объяснить Лидочке в день пожара, — что сам подчиняется исторической закономерности. Он должен освободиться от пут прошлого, чтобы вывести человечество из очередного тупика.

Вот и на борту «Рубена Симонова» Фрей наверняка занимается благородным спасением человечества. И его можно ненавидеть или презирать не более, чем пургу или убивший тебя камень, что свалился с высоты. Хотя надо опасаться и не выпускать из виду, как гремучую змею в доме.

* * *

Ресторан на «Симонове» был двухзальным. В первом была сооружена широкая стойка для шведского стола, второй зал был уставлен темными стульями, а стены его сдержанно разрисованы в стиле тридцатых годов. Кажется, это именовалось «артдеко». Завтракали в большом зале, каждый сам выбирал себе колбаску, гренки, сыр, мармелад, кашу, наливал кофе.

Кураев крикнул Андрею, что занял для него место. Андрей был ему благодарен. Казалось бы, пустяк, но в первый день не хотелось садиться за стол с незнакомыми людьми. Зал был неполон — некоторые еще не встали, но главное — половина, если не более, делегатов поднимутся на борт по ходу плавания. В Таллине, куда «Симонов» скоро придет, присоединятся эстонцы и латыши, в Гданьске — поляки, в Любеке — немцы и часть скандинавов.

Кураев был расстроен — ему попался курящий сосед по каюте. Андрей объяснил ему, как отыскать каюту Эрнестинского — может, удастся переселиться.

Андрей пошел к стойке, где один из поваров раздавал горячие сосиски. Он подставил тарелку и увидел второго повара, который вышел из белой двери, неся в руках два кофейника, и направился к столу рядом со стойкой, чтобы поставить их. Проходя мимо Андрея, он кинул на него взгляд.

Лицо не было знакомым — вчера на набережной волосы и лоб вора были скрыты козырьком, но глаза — почти желтые, наглые, кошачьи — Андрей узнал.

Официант остановил взгляд на Андрее, чуть-чуть дольше задержавшись на нем, чем положено — а впрочем, как положено? Официант был в белой сорочке с галстуком-бабочкой. Когда он ставил кофейники на стол, Андрей увидел, что кисть левой руки забинтована и пальцам трудно держать кофейник.

Больше официант не глядел на Андрея, он повернулся и удалился к белой двери за стойкой — именно удалился, потому что он был малоподвижен, как бы скован выше пояса… вчера на набережной этого не было. Может быть, это тоже следы встречи с квадратным молодым человеком?

— Эдик! — громко пробивалось сквозь шум в ресторане. Из кухни вора окликнул юноша в белой куртке с волосами, перетянутыми сзади резинкой: — Возьми сок!

Юноша протянул вору два графина с желтым соком.

Вор принял их, замешкавшись, чтобы получше ухватить, и вернулся в зал. Он отнес графины на столик, где стояла минеральная вода.

Андрей почувствовал облегчение оттого, что злоумышленник жив. Потом пришла тревожная мысль: «Лучше бы он меня не узнал».

Эдик с перевязанной рукой больше не смотрел на Андрея и скрылся за дверью.

И все же странно, что один из моряков — хоть и таких вот кухонных моряков — хватает на площади чемодан пассажира, а затем нагло возвращается на борт.

Миша Кураев доканчивал очередное яйцо всмятку.

— Это первый день, — сказала сидевшая с ними за столом маленькая круглая женщина, как выяснилось, редактор детского журнала по имени Дора Борисовна, — организм боится, что завтра не дадут пищи.

— Организм спешит растолстеть на халяву, — согласился Миша. — Организм у меня холостой и хочет наработать жирку на всю весну. Можно я тебе часть скорлупок переложу? А то официант подумает, что я лучший в мире пожиратель яиц.

— Нет, — строго ответила Дора Борисовна. — Научись наконец отвечать за свои поступки.

— Это не поступок, это преступление, — самокритично признался Кураев и поменялся тарелками с Андреем.

Дора Борисовна ахнула, глядя на такое невоспитанное поведение ведущего ленинградского прозаика.

Владимира Ивановича Иванова Андрей за завтраком не увидел, но вот толстый господин с надутыми младенческими щеками, в модном мешковатом костюме и слишком ярком галстуке к завтраку вышел. Андрея он, конечно же, не заметил. Толстяка сопровождал уже знакомый Алик, стриженный «под бокс», в той же квадратной куртке, и женщина средних лет, с полным красным лицом, взбитыми русыми волосами, крепкая, широкая в кости и мясистая телом. Придай такому лицу и телу маленькие круглые глазки — получилась бы свинья, но глаза у женщины были большие, серые, выпуклые, правда, какие-то сонные.

Толстый господин к стойке не пошел. Он сидел за столом, а квадратная куртка и пучеглазая женщина принесли ему завтрак и потом, по мере того как он наедался — очень быстро, неопрятно и жадно, — подносили ему все новые тарелки с колбасой, омлетом и даже кашей.

«Это мультимиллионер, — предположил Андрей. — Он главный спонсор сборища интеллигенции и за это приказал устраивать за завтраком шведский стол: для него в этом путешествии одна радость — обжорство».

У выхода из ресторана стояла Бригитта Нильсен и раздавала программки. Она каким-то своим, иностранным чутьем угадывала участников конференции, отделяла их, как зерна от плевел, от спонсоров и туристов, заполнявших прочие места на «Симонове». Андрей получил свою программку и выяснил, что первое пленарное заседание состоится в главном салоне в семнадцать часов, после отхода из Таллина.

Валютный магазин на главной палубе был открыт, туда заходили полюбопытствовать, в основном туристы, у которых были свободные деньги. Но туристы ничего не покупали. Они берегли деньги для более важных боев — на чужеземных берегах.

Андрей тоже заглянул в магазин. Продавщица с желтыми волосами узнала его и сказала:

— Я товар еще не подготовила. Я вам потом подскажу, что выгоднее приобрести.

Андрей хотел бы найти «искалку» для ключей — брелок, который отзывается на свист. Но тоже ничего не стал покупать.

Алеша был в каюте. Он дал Андрею такую же программу, как Бригитта. Андрей подошел к иллюминатору. За ним был виден низкий берег и мол с маяком на конце.

— Это уже Таллин, — сказал Алеша. — Костя просил тебя написать статью для газеты.

— Для какой газеты?

— Но ты же был в штабной каюте? Его семейство изготавливает ее.

— Я не знаю, о чем пишут статьи в газетах, — сказал Андрей.

— У тебя щека пухнет.

Андрей провел пальцами по щеке. Щипало. Щека подпухла. Пластырь с одной стороны отклеился.

— Я схожу к врачу, пусть посмотрит.

— И пускай вколет антибиотик, — посоветовал Алеша.

— Ты будешь выходить в Таллине? — спросил Андрей.

— Обязательно. Мне нужны кое-какие пластинки.

«Рубен Симонов» сбавил ход и шел вдоль пирса.

Андрей быстро поднялся к врачу. По крайней мере у него был хороший предлог. На этот раз врач был в кабинете и спросил:

— Земля или грязь могла попасть в рану?

— Это ссадина, а не рана.

— Любая ссадина — повреждение кожи.

Врач был довольно молод, лет тридцати, не больше, но уже огорчительно лыс. Несколько длинных черных прядей пересекали лысину поперек — он еще не отказался от борьбы за шевелюру.

Пришлось Андрею согласиться на укол противостолбнячной сыворотки.

Пока доктор готовил шприц, Андрей сказал:

— По крайней мере я не один раненый на борту.

— Что вы имеете в виду?

— Я сейчас заметил, что у одного из поваров рука забинтована.

— И не только рука, — ответил доктор. — Если бы он показался мне до отхода, я бы его оставил на берегу. Нет ничего святого — напасть на человека практически в порту!

— На него напали?

— На Эдика Пустовойтова? Напали.

— Кто?

— Простите, я не милиция, — сказал доктор. — Ложитесь.

* * *

— Не проходит щека? — спросил Владимир Иванович. — Я перед вами виноват, как я виноват, батенька!

«Батенька» у него получился неестественно, отрепетированно, как у театрального актера, играющего роль Ленина.

— Владимир Ильич, — сказал Андрей. — Забудем об этом.

— Владимир Ильич? — лукаво повторил Ленин. — А вы ошиблись, батенька! Меня зовут Владимир Иванович. Владимир Иванович Иванов.

— Как вы считаете нужным, — согласился Андрей, чем порадовал старика, который усмехнулся. — Но я останусь при своем мнении.

— Ну-ну. — Ленин отечески положил руку на плечо Андрею, для чего ему, при невысоком росте, пришлось потянуться вверх, как мальчику в трамвае.

Они стояли в холле, ожидая своей очереди спуститься по трапу в новую страну Эстонию. Но высадка затягивалась, потому что ждали пограничников.

— Вы, батенька, кем будете по специальности? — спросил Иванов.

— Археолог, — ответил Андрей.

— Любопытное занятие, — сказал Ленин.

Он наклонил голову набок, как бы мысленно рассуждая, какую пользу ему и его великому движению может принести один археолог. Лысина у него была желтая, обширная, в пигментных пятнах и очень гладкая. Правая бровь была разрезана тонким шрамом — что было видно только вблизи.

— Значит, будем копать! — сказал он наконец, не придумав Андрею лучшего занятия.

Получилось бодро и громче, чем требовалось. Люди, стоявшие неподалеку, оглядывались.

На голос Иванова прибежала дама с выпуклыми глазами.

Она энергично пробилась сквозь толпу:

— Владимир Иванович, ну куда вы задевались! Оскар Ахметович уже в машине, а вы занимаетесь разговорами.

Она делала выговор Иванову, и тому это не понравилось.

— Откуда я мог знать, где ждет меня товарищ Бегишев, — огрызнулся он.

Он демонстративно протянул руку Андрею, как бы показывая женщине, что не на ихнем проклятом Бегишеве свет клином сошелся. Но та не видела Андрея — она тащила Владимира Ивановича за рукав, показывая всем своим видом преданность Оскару Ахметовичу.

— Я надеюсь, что нас ждут интересные беседы, — обернулся Иванов к Андрею.

— Я тоже, — согласился Андрей.

Женщина увлекла своего спутника к трапу, расталкивая интеллигенцию. Андрей понял, что Бегишев пользуется в Эстонии немалым влиянием — лимузин у трапа не снился даже Косте Эрнестинскому, который здесь главный человек.

Влекомый любопытством Андрей осторожно протиснулся следом за загадочным Ивановым и сверху, через плечо вахтенного, посмотрел вниз. Там, несколькими палубами ниже, стояла черная «Волга». Можно было угадать на заднем сиденье Бегишева, у приоткрытой дверцы стоял костолом Алик, задрав кверху голову и наблюдая за тем, как женщина и Иванов спускаются по бесконечному трапу.

Пограничник, стоявший у трапа, сделал было шаг к ним, но Алик крикнул ему что-то неразличимое за ветром и расстоянием. Пограничник вернулся на шаг назад.

Алик нырнул в машину, а женщина, открыв заднюю дверцу, жестом велела Иванову идти туда, но тот стал отказываться. Андрей понял смысл этой сцены: толстый Бегишев занимал слишком много места, и никому не хотелось оказаться стиснутым в середине заднего сиденья.

Проиграла в результате женщина. То ли по настоянию Иванова, то ли подчинившись окрику изнутри, она полезла в машину. Отступив несколько назад и склонив знакомым жестом голову набок, Иванов смотрел на округлый зад женщины и ее ноги, заголившиеся от неловкой позы. Затем он ястребом залетел внутрь и постарался захлопнуть дверцу. Дверца не желала захлопываться. Прошло с полминуты, прежде чем процедура завершилась и «Волга» тронулась с места. Тут по теплоходу объявили, что можно выходить, и Андрей оказался внизу одним из первых.

В Таллине зарядил мелкий дождик, куда более холодный, чем снег, потому что ледяные капельки умеют острее, чем снежинки, жалить кожу.

Андрей быстро прошел по скучной улице, ведущей к городу, пересек трамвайные пути и оказался перед толстой башней с примыкающей к ней аркой, в которой, как он помнил по прошлому визиту в Эстонию, размещался небольшой, но уютный и хорошо устроенный морской музей.

Он очутился в милом сердцу, неповторимом, сказочном старом Таллине, нашей советской Европе, странной отдушине, как бы приоткрытой форточке в европейский мир. Для студента пятидесятых годов или для голодного до зрелищ, закованного в запреты туриста шестидесятых именно Таллин был тем образом, из которого затем достраивалась воображаемая Европа.

Улицы были романтически кривыми и узкими, звук шагов отдавался до полоски неба, зажатой между смыкающимися над головой крышами. Площадь Ратуши открывалась как картинка на немецкой табакерке. Андрей заглянул в букинистический, но там было мало старых русских книг — лежали модные журналы прошлых лет, торговые каталоги и детективы. Магазин потерял свою исконную солидность, словно бабушка, которая вдруг решила покрасить волосы и намазать губы.

На телеграфе пришлось отстоять громадную очередь за пятнашками.

К счастью, Лидочка была дома.

— Я как чувствовала, — сказала она. — Мне уже два раза звонили из издательства, а я все откладывала и откладывала.

— Дома все в порядке?

— Да, конечно. А что тебя тревожит?

Андрей не удержал смешка — он не умел скрывать от Лидочки ни мыслей, ни настроений.

— Что-то смешное? Ты влюбился?

— И все-таки ты, Лидия, остаешься женщиной, то есть человеком ограниченным и эгоцентричным. Неужели ты полагаешь, что у настоящего мужчины нет других дел, как влюбляться?

— Ну ладно, хорошо, не высмеивай мой слабый разум. Ты доехал нормально, устроился в одной каюте с Алешей, и каюта тебе нравится… Я правильно угадываю?

— Ты, как всегда, проницательна.

— И потом ты встретил одного неприятного человека…

— Ты гениальна, Лидия!

— А чем я могу тебе помочь?

— Ты не догадываешься, какого человека?

— Нет, я не провидец.

— Помнишь историю с младенцем Фреем?

— Еще бы!

— Ты уверена, что это был Ленин?

— Ты видел Фрея?

— Погоди, Лидочка, я первый спросил.

— Я не могу быть на сто процентов уверена. Я же не присутствовала при родах. Но я верю Сергею Борисовичу, что это реинкарнация Ленина, его новое тело.

— Честно говоря, — сказал Андрей, — я тогда слушал твою историю, как Пушкин сказку Арины Родионовны.

Вдруг Лидочка засмеялась.

— Ты что?

— Из трезвых представителей человечества, — сказала Лидочка, — ты лучше всех осведомлен о тайнах и чудесах нашего века. Ты отлично знаешь — фантастического не существует. И вдруг, столкнувшись с мелким в масштабах Вселенной чудом, ты встаешь на дыбы и кричишь, что этого быть не может, потому что не может быть никогда.

— Чудес не бывает, — согласился Андрей. — Мы, волшебники, знаем об этом лучше простых смертных.

— То, что я до сих пор жива, — трижды, четырежды чудо. То, что ты жив, — чудо стократное.

— Ладно, что нам спорить! Я принимаю твою версию.

— Это не моя версия. Это версия судьбы.

— Хорошо, будем считать, что я принял на веру теорию, согласно которой некоторые личности, генетически выдающиеся, не желая помирать, могут каким-то образом избежать смерти, родившись заново в последний момент жизни. Есть предположение, что так случилось с Лениным. И потому ритуальные слова «Ленин вечно жив!» приобретают особый смысл. Ленин на самом деле не умер. Правильно?

— Почти. Не совсем. Ведь настоящий Ленин умер. Вместо него родился его генетический двойник. Но генетическое тождество не означает полного повторения человека. Ведь младенец Фрей рос в другой среде, учился в других условиях, был окружен другими людьми. Так что эксперимент, поставленный природой, имеет лишь теоретическое значение.

— Значит, это все же другой человек? — произнес Андрей.

— Другой. Но с характером Ленина. Я это испытала на собственной шкуре.

— Что в нем главное?

— Главное? Злоба. Или злость — не знаю, какое слово точнее. Он — заложник злости. Он мститель. Но теперь не за брата и не Романовым, а за себя.

— Ты не выносишь его?

— Я не выношу того, что он олицетворяет. Царства зла. Тем более когда оно прикрыто лозунгами заботы о человечестве.

Разыскивая свободную переговорную будку и потому заглядывая во все будки подряд, мимо прошел повар Эдик в сопровождении невысокого мужчины в фуражке таксиста. У мужчины был упорный настойчивый взгляд — Андрей столкнулся с ним глазами, когда мужчина заглянул в будку. Лицо было обыкновенное, но не русское. Его обрамляли полубакенбарды, желтоватые, словно покрашенные.

— Ты что замолчал? — спросила Лидочка.

— Здесь разные люди ходят, — туманно ответил Андрей. — Значит, сейчас твоему Фрею шестьдесят восемь лет?

— Примерно. Но он выглядит моложе. Он высох, но еще не состарился.

— С бородкой?

— Фрей сознательно старается подражать самому себе — то есть Ленину. И с возрастом эта страсть охватила его. Но бородку он носит не постоянно — полагаю, что из инстинкта самосохранения. Ему всегда казалось, что если его обнаружат враги, то убьют.

— И он знал, кто его враги?

— Андрюша, откуда враги у полусумасшедшего отшельника? Он сам себе их придумал.

— Зачем?

— А как же великому человеку без врагов? На кого списывать свои поражения? На предателей?

— Предательство — спутник любой диктатуры.

— Андрюша, расскажи, что ты видел? Что заставило тебя обратить на него внимание?

— Почему ты думаешь, что нечто должно было случиться?

— Иначе бы ты не заметил Фрея. Он достаточно незаметен.

— У него утащили чемодан, и я постарался ему помочь.

— Безуспешно, надеюсь? — Лидочка уже испугалась.

— Почему такое странное заявление?

— Люди, которые крадут чемоданы, не любят, чтобы их останавливали.

— Ты права… Впрочем, все обошлось. Но потом он сам подошел ко мне, и его манера разговаривать, повторение слова «батенька»…

— Он любит ленинские словечки. Специально штудировал собрание сочинений, — сказала Лидочка.

— Скорее смотрел ленинские фильмы. Мне показалось, что он подражает не только и не столько Ленину, сколько актерам, которые изображают его на экране.

— В глазах нынешнего поколения это и есть настоящий Ленин… Он тебя увлек?

— Не понял вопроса.

— Не притворяйся, понял. Ты же любопытен, как кот. Тебе хочется устроить очередные раскопки и найти в нем золотую вазу.

— Ты преувеличиваешь.

— Он тебя не заинтересовал?

— Заинтересовал.

— Тогда будь осторожен. Я не могу тебя отговаривать — это бессмысленно. Но, честно говоря, Андрюша, до этого момента я радовалась, что ты отправился в этот круиз: посмотришь мир, себя покажешь, главное — отдохнешь. А теперь я боюсь.

— Объясни. Может быть, это важно.

— Он уже старался меня убить. Он готов убивать ради себя или ради своих вымышленных идей не потому, что идеи так дороги ему, а потому, что жизни других людей для него ничего не значат. Я думаю, что это главное, унаследованное им от Ленина. А ведь ты обязательно захочешь все потрогать своими руками.

— Я буду осторожен.

— Помни, что он хотел меня убить. И убил бы, если бы не случайность.

— Может быть, это и не Ленин. И я все придумал.

— Ну вот! — обиделась Лидочка. — Только я тебе поверила, как ты начал сомневаться. Или ты меня успокаиваешь?

— Тогда скажи: у твоего Фрея была какая-нибудь особая примета? Ты же его не раз видела. Может, какая-нибудь родинка, шрам?

— Шрам! Правая бровь у него как бы разрезана бритвой. Это не всегда заметно…

— Правильно! Я видел. Тогда никаких сомнений…

Лидочка не ответила.

— Ты почему замолчала?

— Жалко, что я угадала. Мне лучше было бы думать, что тебя подвело воображение.

— Странно. Во мне возникло охотничье чувство. Понимаешь? Как будто я увидел волка, который напал на тебя. Теперь я должен его выследить.

— Вот этого я и боюсь. Он же страшный. А в полицию ты обратиться не сможешь.

— Я не хочу оставить Фрея без присмотра, даже не узнав, зачем им понадобилась Дания или Швеция… Это может плохо обернуться для всех. Не только для нас. Ведь, без сомнения, кто-то догадался, что Фрея можно использовать. Но как Ленина или в ином качестве? Уж очень странная компания.

— Фрей вырос и прожил жизнь паразитом. Может, он нашел себе новых покровителей?

— И они катают его по Балтийскому морю?

— Это коммунисты?

— Они не производят такого впечатления. Скорее это так называемые новые русские. Смесь. Взвесь.

— Уголовники?

— Но профессионалы. Но при них есть охрана.

— Будь осторожен… постарайся…

— Можно. Главная причина моего внимания к Фрею тебе известна. Он хотел тебя убить. Я этого ему не простил.

— Андрей, забудь об этом!

— У меня кончаются пятнашки.

— Хоть скажи, как ты устроился, как себя чувствуешь?

— Последняя монетка улетела!

— Неужели ты не скажешь?

— Я тебя люблю!

— Слава богу, догадался!

На остальные обязательные приветы и поцелуи времени не осталось…

Обратно к «Рубену Симонову» Андрей пошел верхом, через Вышгород. Он словно прощался с Таллином, понимая, что завтра Эстония качнется в сторону от России, обложится таможнями и пограничными отрядами, и образ форточки в Европу для небогатых русских туристов окончательно умрет.

На улицах было оживленно, но туристов немного. Впрочем, не сезон. На смотровой площадке над Вышгородом, откуда открывался чудесный вид на город, порт и море, Андрей оказался в одиночестве. «У меня имперское мышление? Вряд ли это сентиментальность старика, который, в отличие от прочих обитателей страны, помнит, что этот город именовался Ревелем».

Возвращение на корабль прошло без особых приключений. Лишь проходя сквозь вокзал, Андрей снова увидел повара Эдика, в котором он подозревал вора, с типом в рыжих бакенбардах. Они покупали водку в киоске возле вокзала и Андрея не заметили, а он ускорил шаг, чтобы не попасться им на глаза. Что делать, если тебя спросят: «Это не ты ли, козел, бегал за мной по гавани?» Что тогда ответить?

Уже у самого въезда в порт Андрея обогнала черная «Волга». Как ему показалось, в ней сидела компания господина Бегишева. Но уже темнело, да и погода испортилась — ветер нагнал таких плотных туч, что вообще трудно было что-либо разглядеть.

Когда Андрей добрался до своей каюты, подошло время обеда. А в пять они с Алешей отправились на первое заседание конференции.

* * *

Председательствовал бывший датский министр просвещения — самый настоящий свадебный генерал, такой розовый, седовласый и добрый, словно подрабатывал на детских утренниках Санта-Клаусом. Рядом с ним за небольшим столом теснились ответственные лица — их набралось человек десять, и мест для стульев за столом не хватило. Стремление человечества разделиться на категории и привилегированные классы прослеживалось на этой вполне демократической и очень общественной конференции не менее четко, чем в ЦК КПСС. Костя Эрнестинский сидел на крайнем стуле и тянулся к столу рукой, как бы показывая этим свое высокое право представлять Советский Союз. А по бокам датского министра, как бы образуя центральную скульптурную группу, жались Бригитта Нильсен и маленький черноглазый эстонец, прямым черным чубом схожий с Гитлером.

К счастью, вступительная часть оказалась не безнадежно длинной — Андрей лишь успел поглазеть по сторонам, приглядываясь к наполнявшим конференц-зал, уютно встроенный в недра «Симонова», делегатам конференции. Никто не был склонен к долгим заседаниям — Андрей по опыту знал, что витии раскроются на секционных встречах, здесь же пока идет лишь декларация о намерениях — золотоискатели с заявочными столбиками в руках выходят на исходные позиции для пробега к золотоносным участкам.

Говорили «от имени» и «по поручению». Досталось слово Мише Кураеву, как и другим, большей частью иноземным, интеллигентам. Когда они выдохлись, слово взяла Бригитта, авторитарно объяснившая делегатам, куда им положено ходить и куда им ходить не положено; когда им следует заседать, а когда веселиться. Все это делалось с иностранной легкостью и стандартным юмором, как и положено на конференции, которую проводят профессионалы. В завершение дали слово и Косте, который выразил благодарность правительствам, организациям и даже фирмам, взявшим на себя заботу о литературе и о дружбе народов.

— Среди нас в этом зале находится господин Оскар Ахметович Бегишев, президент компании «Аркос», стараниям которого мы в значительной степени обязаны тем, что собрались на борту этого чудесного теплохода.

Зашуршали вежливые аплодисменты людей, которые умеют принимать одолжения, не теряя чувства собственного достоинства.

Грузный Бегишев в модном обвисающем костюме лениво поднялся из первого ряда и развернулся боком к залу, не делая попытки поклониться либо как-то иначе выразить свое отношение к коллективной благодарности. Освещение в конференц-зале было хорошее; яркое низкое предвечернее солнце ударило Бегишева в щеку и зажгло на секунду кошачьим блеском его маленький, спрятанный в толстых веках глаз. Бегишев отмахнулся от луча, как от мухи. Потом медленно обвел взглядом зал, поворачивая голову, будто глаза у него не вращались, и сел на свое место.

— Сотрудники СП «Аркос», — завершил панегирик Костя, — находятся на борту среди нас. Они получили путевки от правления компании в знак признания их заслуг в строительстве свободной рыночной экономики в нашей стране.

На это объявление аплодисментов не последовало — вряд ли интеллигенция должна была радоваться такой щедрости фирмы.

«Конечно же, «Аркос» — это «Оскар». Поменяли буквы, и получился Аркос», — догадался Андрей. И понял, что забыл, как называется такая перестановка букв в слове.

— На борту с нами находится ансамбль «Райская птица» под управлением известной певицы и композитора Дилеммы Кофановой.

Не дождавшись аплодисментов от пожилых интеллигентов, которым имя Дилеммы, очевидно, ничего не говорило, Костя объявил первое заседание закрытым и назначил следующее на завтра, когда «Рубен Симонов» покинет польские воды и возьмет курс на Германию.

Ужинал Андрей в малом зале. Место ему занял Алеша. За столом, который, как почувствовал Андрей, будет отныне постоянным его местом, как возникает свое место в любом временном обиталище — доме отдыха, пароходе или пансионате, — помимо Андрея и Алеши сидели уже две дамы, похожие, несмотря на разницу в возрасте. Старшей было лет семьдесят. В ней была очевидна порода — во всем, от глуховатого низкого голоса до манеры прямо сидеть и держать руки над столом, как держат руки над клавиатурой профессиональные пианисты. Лицо старухи нельзя было назвать красивым, но оно было значительным и не лишенным привлекательности. Волосы разделены на прямой пробор и зачесаны назад. Цветом они напоминали серебряные бревна старых церквей. И никаких украшений — только небольшие бриллианты в мочках ушей. Платье темно-синее, с высоким воротником…

Какой старуха была сорок или пятьдесят лет назад, можно было увидеть, приглядевшись к ее спутнице. Спутницу старухи Андрей мысленно назвал внучкой. Это была женщина-катастрофа, женщина-ловушка для мужчины. Все в ее лице было резко и преувеличенно — крупноват нос и великоваты губы, восточные мужские глаза, даже уши, прикрытые, так же как у бабушки, забранными назад волосами, но не седыми, а темно-рыжими, дисгармонировали бы с шеей, если бы шея не оказалась длиннее, чем положено. Но все вместе — сочетание приемлемых, но не красивых черт — создавало образ именно той женщины, ради которой топятся, бросаются с египетской пирамиды, пишут письмо всю ночь перед дуэлью и с которой можно утешиться, лишь увидев ее у алтаря в деревенской церкви — и непонятно, ты ли ее украл, или она тебя похитила на тройке вороных.

Алеша уже успел представиться дамам, узнать, как их зовут и даже сообщить, что Андрей — известный и даже знаменитый археолог и писатель, отчего он был встречен доброжелательно и мило, как встречают на дачной террасе пришедшего к самовару доброго и желанного гостя. Старуху звали Анастасией Николаевной, а ее внучку (впрочем, пока было неясно, внучка ли она) — Татьяной.

Они принялись за салат, когда в зал ресторана вошла вся компания Оскара Бегишева.

Сам он шествовал первым. В предвкушении ужина Бегишев непроизвольно облизывал губы острым кончиком языка, и казалось, словно какое-то шустрое красное насекомое выскакивало из щели рта, обегало губы и пряталось вновь.

За Бегишевым, отстав на шаг, шагала коренастая женщина под высокой золотой прической, третьим семенил Иванов-Фрей, без кепки, но в темных очках, словно певец, опасающийся поклонниц.

Замыкал шествие квадратный шкаф Алик, сходство которого с быком подчеркивалось тем, как сурово и ритмично он перемалывал челюстями жвачку.

В деловитом вторжении этой группы заключался контраст с общим расслабленным настроением пассажиров — все обернулись, глядя на них. Те прошли, не глядя по сторонам, словно боялись сбиться с шага.

Фрей сел так, что оказался лицом к лицу с Андреем. Увидел его и коротко ответил на приветствие Андрея — тот непроизвольно наклонил голову. Дрогнул затылок Бегишева — он наклонился к Фрею, спрашивая его, верно, о том, с кем тот общается. Иванов зашевелил губами — лицо чуть скривилось, он оправдывался.

И тут же все спутники Иванова обернулись к Андрею и поглядели на него строго и даже враждебно.

Лицо Андрея непроизвольно изобразило улыбку — так улыбается заяц, когда на него смотрят любопытные волки.

Лица отвернулись — снова были видны затылок и два профиля. И лишь один фас — Ленина.

Черные очки Ленин положил на стол рядом с собой — они, видно, мешали ему рассматривать пищу.

Андрей спросил Алешу, сидевшего рядом:

— Кого тебе напоминает вон тот товарищ?

— Черт возьми, и на самом деле знакомое лицо. Подскажи, не томи. Такое впечатление, что я его уже встречал.

— А если выйти за пределы разумного?

— Ты имеешь в виду Наполеона? Вечного жида?

— Теплее!

— Постой, постой, как сказал старый еврей, встретив в Одессе Иисуса Христа: «Не будет ли молодой человек так любезен расставить ручки?»

— Совсем тепло.

— Неужели это товарищ Ленин, который сбрил бороденку? — вдруг спросила Татьяна.

— Спасибо, вы меня выручили.

— Ты с ним знаком? — спросил Алеша.

— Меня он заинтриговал, — ответил Андрей.

— А по-моему, весьма неприятная компания, — заметила Анастасия Николаевна и этим как бы приказала остальным выкинуть Бегишева и его спутников из головы и отдать должное салату из крабов.

Андрей не хотел, да и не мог рассказать Алеше о своих подозрениях. Впрочем, трезвый умом Гаврилин и не поверил бы Берестову.

Андрей знал, что Фрей поглядывает на него, он чувствовал этот взгляд и надеялся, что Иванов сам приблизится к нему — менее всего Андрей хотел бы показаться навязчивым и вызвать подозрения.

После ужина многие разбрелись по каютам, устали за первый день, а Андрей отправился в салон «Балтийский», где столики с креслами обрамляли танцевальную площадку и раковину сцены. В углу расположился бар. Андрей взял в баре за талоны бокал виски с содовой, отыскал, к счастью, свободное кресло и решил послушать, как будет петь женщина с диким именем Дилемма Кофанова. Такое имя могло быть сценическим псевдонимом идиотки, но могло оказаться причудой образованных по-европейски среднеазиатских родителей.

Сначала вышел оркестр — четверо молодых людей затрапезного вида долго настраивали инструменты. Эти звуки тонули в рокоте наполнившей салон толпы, но создавали праздничный тон.

Виски кончилось, и захотелось еще, но Андрей опасался покинуть кресло, понимая, что его тут же займут: сусликами среди кресел возвышались, крутили головой обладатели бокалов, не нашедшие места. Придется ждать, пока появится официант.

— Как я вижу, вы все выпили, — сказала блондинка из группы Бегишева, присаживаясь рядом. Андрей мог поклясться, что за мгновение до того в этом кресле сидел некий незаметный человек, лица которого Андрей не смог бы припомнить.

В приглушенном свете торшеров лицо дамы выглядело мягче и моложе, чем днем, когда Андрей дал ей лет сорок. Нет, конечно, ей меньше.

Выпуклые близорукие глаза светились доверчивостью. Но губы были нахально вишневыми, а подбородок упрямо выдавался вперед.

— Добрый вечер, Андрей Сергеевич, — сказала дама, улыбаясь Андрею как старому знакомому. — Гляжу, у вас стакан пустой. Не наполним ли?

— Спасибо, — сказал Андрей.

Быстро они за него взялись. Интересно, происходит ли это по воле младенца Фрея, или, наоборот, группа бережет Ильича и проверяет подозрительные контакты. Вот это мы сейчас выясним. Ведь менее всего вероятно, что эта дама относится к числу читательниц Берестова.

Дама столь спокойно и уверенно подняла полную красивую руку, увенчанную зубцами длинных красных ногтей, что официант, находившийся за секунду до того в другом конце салона, уже склонялся над ней.

— Две водки и два сока, — сказала дама, не спрашивая Андрея, чего бы он хотел.

На низенькую, размером с малогабаритную кухню, эстраду вышла Дилемма Кофанова, крашеная блондинка, склонная к излишней полноте, что пока проглядывалось лишь в мягкости бюста и валике плоти, нависшей над широким ремнем, перехватившим талию певицы.

Следом за Дилеммой на эстраду протиснулись три подпевалы, а оркестру — ударнику, саксу, гитаре и скрипке — места совсем уж не осталось.

Официант подошел к столику и поставил перед клиентами по высокому бокалу водки и графин сока с битым льдом. Андрей достал книжечку талонов, которые купил при посадке за родные деньги.

— Не беспокойтесь, — искренне, не желая его обидеть, сказала дама, — для нас здесь бесплатно.

— Простите, — постарался улыбнуться Андрей, хотя улыбаться в присутствии этой дамы вовсе не хотелось. — Я еще не разорился.

Официант стоял согнувшись и терпеливо ожидал конца спора.

— Как хотите, — сказала дама. Так отделываются от капризного ребенка.

Андрей оторвал три талона и дал официанту. Он боялся недоплатить.

Оркестр Дилеммы затрепетал, словно попал в силки. Музыканты захлопали крыльями и закудахтали, затем на высокой ноте возопила о любви Дилемма. Пришлось прервать беседу.

Свет притушили, лучи прожектора принялись елозить по лицам, стало тревожно и празднично. Даму этот гвалт не смутил, она придвинулась к Андрею, ее горячее сквозь шерстяную кофту плечо коснулось плеча Андрея. Дама коснулась губами его уха.

Андрей почувствовал, словно узкий туннель со скользкими стенками протянулся между его ухом и губами дамы, настолько явственно, раздельно и даже возвышенно в его мозг вторгались ее слова.

— Меня зовут Антониной Викторовной, — сказала дама. — Надеюсь, что со временем вы будете называть меня Тоней. Как близкие друзья. Лады?

А я ломал голову — как к ним приблизиться!

Андрей кивнул, соглашаясь с Антониной Викторовной.

— Тогда за знакомство! — сказала дама.

Выпила она с удовольствием. Она влила водку в широко раскрытые тонкие губы, словно в трубу, — плеснула и замерла, прислушиваясь, как водка проникает, лаская и обжигая пищевод.

— Вы сегодня вечером что делаете? — спросила Антонина.

— Здесь сижу.

— Ну, дипломат! Здесь сижу! А потом?

— Потом спать пойду.

— Нет, Андрюша, ты к нам в гости пойдешь. Пора тебе со своими спонсорами знакомиться. Есть проблемы, которые стоит обсудить. Деловые и личные. К твоей же выгоде.

— Вы уходите? — спросил Андрей.

— Здесь шумно и не по-людски. Русский человек в такой атмосфере себя чувствует неуютно.

И Андрей почувствовал себя не совсем русским человеком.

— Значит, в двадцать один ноль-ноль. Каюта пятьсот двенадцать. Люкс. Удовольствия я гарантирую.

«Все было просто и мило. Круиз, беспечная атмосфера двухнедельного праздника. Ты, Андрюша, выручил пожилого человека. Его друзья хотят с тобой сблизиться, а может, просто пропустить по рюмочке за знакомство».

Но Андрей вдруг задумался, не оставить ли записку Алеше Гаврилину. На всякий случай. Нейтральную записку: «Я в каюте номер 512. Если что…»

Нет, стыдно.

* * *

Алеша Гаврилин позвал Андрея к Бригитте Нильсен, там собирался узкий круг — на каждой конференции есть узкий круг, отбор в который идет годами, от конференции к конференции, от семинара к семинару. Люди познаются в трудах и веселье деловитого безделья; здесь тоже ценятся не только покладистый характер и умение интриговать, не продавая своих, но и определенное трудолюбие, преданность общему делу. Множество факторов, порой непонятных и не важных для человека постороннего, создают стабильную замкнутую элиту в каждой из областей международной деятельности, а уж элита обладает коллективной гениальностью и изощренной хитростью, направленной на то, чтобы не переводились благодетели и кормильцы, поддерживающие нужное направление науки или прогресса, а на самом деле — благополучие и страсть к перемене мест нескольких знатных дам, синхронных переводчиков и стареющих чиновников. При них же либо в их числе обязательно подвизаются шпионы разного толка, которые, подчиняясь собственному начальству, на самом-то деле душой прикипели к своей, лишенной истинных национальных привязанностей элите.

Бригитта Нильсен была типичным порождением и даже жертвой этого мира и не могла позволить себе поставить под сомнение серьезность и чрезвычайную важность любого из ничтожных мероприятий. Ведь из-за этого ушла ее молодость, поблекла красота и были потеряны лучшие из любимых мужчин. Костя Эрнестинский был на пути к такой элите. Причем к ее высшему эшелону — к Представителям. Его уже приглашали на узкие совещания и присылали циркулярные письма на бланках ЮНЕСКО. Алеша Гаврилин мог ко всему относиться со свойственным ему добродушным юмором, потому что как исключительный синхронист был нужен всем и не боялся остаться без работы, но, пока он пребывал в той или иной компании, он соблюдал устав монастыря, может, не столько от свойственной его натуре лояльности, сколько от склонности к неспешным беседам, лицезрению цивилизованных городов и гостиниц. Он мог взять рюкзак (хороший, немецкий, недорогой), забрать с собой худенькую и очень умную жену Юлю, обеих дочек и отправиться пешком по дорогам, допустим, Шотландии. Ни от кого не завися, вольный, как птица, и неприхотливый, как сурок. Но если Алеша решился на такое путешествие, это значит, что в середине или в конце маршрута стоят дома его добрых приятелей-эмигрантов либо искренне расположенных к нему коллег-синхронистов. Ибо неприхотливость Алеши включала хорошую ванну и махровые полотенца.

Когда Андрей сказал Гаврилину, что к Бригитте не пойдет, потому что зван в гости к спонсорам — так они, не сговариваясь, назвали между собой компанию Бегишева, — тот только пожал плечами, показывая этим непонимание и неприятие решения своего соседа. Но принцип Алексея состоял в том, чтобы не навязывать своего мнения никому на свете. Потратив минут пять на приведение в порядок своего туалета, Алеша забрал с собой бутылку виски и отбыл.

Андрей улегся на койку. Оставалось полчаса. Он за день устал.

А может быть, сказывается возраст?

Глупая мысль, вернее, на первый взгляд глупая мысль.

«Мне еще нет сорока лет. Я молод и совершенно здоров…»

Мысль прервалась.

За дверью, громко споря по-литовски, прошли соседи. Затем наступила гудящая тишина корабля, помогающая думать.

…Владимир Ильич Ленин родился в 1870 году. От странной смеси восточных и европейских генов, совокупившихся как раз на границе Европы и Азии — ведь именно Волга являет собой эту границу, а не отдаленная условность Уральского хребта. В благополучной, работящей, многодетной и добропорядочной семье появилось по крайней мере два кукушонка. Когда их качала няня или кормила конфетами мама, мальчиков звали Сашей и Володей. Изображений маленького Сашеньки история не тиражировала, зато курчавый Володя — нежный, мягонький — был частью мещанского быта советских людей. Буржуазный мальчик с буржуазным будущим провинциального адвоката.

Конечно, Ломброзо заблуждался, полагая, что по лицу человека можно определить его пороки и преступное будущее. Братья Ульяновы были респектабельны, как маленький барон Унгерн. Несмотря на различие методов, они оба относились к странному роду преступников, звавших себя борцами за свободу народа. Их аятоллой был холодный Карл Маркс. К народу они не приблизились и, судя по всему, не могли превозмочь к нему, то есть к его представителям, определенной социальной и гигиенической неприязни.

Даже Сталин в своей иконографии смог отметиться полотнами типа «Во главе батумской стачки» или «Возглавляющий демонстрацию рабочих в Баку», но Ленин мог общаться с народом, лишь стоя над ним на трибуне или балконе. И предпочтительно, чтобы этот народ состоял из членов партии или красных командиров.

Следовательно, рассуждал Андрей, лежа на мягкой широкой койке умеренно комфортабельного лайнера «Рубен Симонов», приняв за правду версию, которая чуть не стала трагедией для Лидочки, мы имеем дело с экспериментом, поставленным самой природой. Тот же самый генетический уникум, взращенный на другой почве, в ином окружении и проживший жизнь в неблагоприятных для его роста условиях, сгинет, так и не проявив черт великого злодея, ограничившись убийствами и поджогами. А вдруг все еще впереди?

Где тогда истина? В расчетах ли генетиков, определяющих все наследственностью и отрицающих влияние окружающей среды, или все же в утверждениях лжемарксистов, вплоть до известного Трофима Лысенки, что именно окружающая среда формирует особь. И что если достаточно упорно рубить хвосты у эрделей — родится бесхвостый щенок…

Андрей оказался как бы на краю раскопа. Вот он, пошел культурный слой! Конечно же — разумнее остановиться, и тогда не выпустишь наружу духов прошлого. Проклятие фараонов не настигнет тебя, гробокопатель! Но разве археолога остановишь такой угрозой, хоть и смертельной? Привычный, со стесанным лезвием, широкий нож уже дрожит, готовый хирургически врезаться в ссохшуюся глину, чтобы догрызться до сверкнувшей бусинки или обломка золотых ножен…

«Черта с два он теперь отступит! Не зря же я — младший хранитель времени на этой планете, и долг мой — оберегать будущее Земли от катаклизмов более жестоких, чем она сможет выдержать. И где гарантия того, что под давлением возродившегося гения революции вкупе с темными силами, готовыми использовать его, планета не опрокинется в бездну гибели и войн?»

Понять это можно, лишь находясь рядом с ними, добившись их доверия и став если не одним из них, то кем-то нужным им. А у Андрея было странное чувство, что он им не только любопытен, но и на самом деле нужен. Зачем?

В дверь постучали. Коротко и уверенно, так, чтобы ты не успел спрятать девицу, если таковая имеется, или съесть секретный документ.

И тут же вошел Алик.

На этот раз он был в тонком, обтягивающем покатые накачанные плечи свитере, и дверь он распахнул одной рукой, сам не занимая проема, а вжавшись в косяк и оставляя пространство двери свободным; если бы Андрей начал стрелять, то Алик был бы в относительной безопасности.

— Добрый вечер, — сказал он, широко усмехнувшись и обнаружив золотой клык, что было старомодно и провинциально. — Антонина Викторовна прислала меня напомнить, что вас ждут.

— Вы в армии служили или сами тренировались?

— Что имеется в виду? — спросил Алик.

Он был похож на молодого Муссолини, но вряд ли сам об этом подозревал.

— Ничего не имеется, — сказал Андрей. — Одеться позволите?

— Валяйте, — сказал Алик.

— Тогда закройте дверь, — сказал Андрей.

Алик без слов сделал шаг в каюту и закрыл за собой дверь.

— Послушайте, Алик, — сказал Андрей. — Я вас к себе не приглашал, а вы меня не арестовывали.

Алик был удивлен и чуть приоткрыл рот, чтобы лучше слышать и понимать.

Андрей понял, что Алик в недоумении. Пришлось пояснить:

— Подождите в коридоре, я не люблю переодеваться при посторонних. А еще лучше — идите к себе, я найду вашу каюту.

Алик не догадался, как себя вести дальше. Угрожать, пугнуть, отступить, промолчать — видно, не было инструкций.

Андрей сразу нажал сильнее.

— Я жду, — сказал он голосом лорда, отправляющего дворецкого чистить серебро.

Когда Алик ушел, Андрей понял, что одним недоброжелателем у него на свете больше. Но тем не менее он полагал, что был прав, потому что опаснее всего слуги сильных мира сего — они отождествляют себя с хозяевами, но, как правило, лишены воображения.

* * *

Когда Андрей вошел в каюту № 512, встретили его радостно и громко, как запоздавшего родственника. Антонина крупными шагами ринулась к двери, схватила Андрея за плечи, как Тарас Бульба вернувшегося до хаты сынка, и встряхнула:

— Добро пожаловать в нашу скромную компанию.

Бегишев сидел в одиночестве на низком диване, растекшись по нему студенистой тушей, которую не мог удержать воедино синий с белыми полосами спортивный тренировочный костюм. Он изобразил улыбку и гостеприимство, что далось ему нелегко — лицо Оскара Ахметовича не было приспособлено для теплых чувств. Он приподнял пухлую руку и щелкнул пальцами. Андрей увидел, что на руке вспыхнул синим камнем золотой перстень.

Алик стоял спиной у письменного стола и открывал бутылки. Он видел приход Андрея в отражении иллюминатора, так что поза была намеренной. Младенец Фрей был возбужден, щеки горели, будто нарумяненные. Виски и скулы были наверняка подкрашены. Любопытно будет спросить у Лидочки, красил ли Фрей волосы, пока жил у Сергея.

Фрей стоял справа от двери, у занавески, отделявшей гостиную от спального алькова, в компании незнакомого Андрею странного маленького человека со сплющенным с боков лицом, густо заросшим черной щетиной — только острый горбатый нос толщиной в закладку для книги выдавался из этих зарослей. Глазам человека также было тесно на лице, они круглились, а брови были поломаны опрокинутыми галочками. Когда Фрей подвел этого человечка, к которому благоволил, очевидно, потому, что тот уступал ему в росте сантиметров десять, Андрей понял, что незнакомец позволяет волосам столь густо закрывать лицо, чтобы не был виден скошенный подбородок — его место занимали волосяные джунгли.

— Профессор Маннергейм, — представил бородатого мужчинку Фрей. — Борис Анатольевич, экстрасенс, ведущий специалист по Шамбале и Тантре. Член Нью-Аркской академии трансцендентальных знаний.

— Член-корреспондент, — сердито поправил профессор Маннергейм Фрея. — Всего-навсего член-корреспондент.

— Но это немало, — искренне порадовался Андрей.

— Вы так думаете? — спросил профессор.

Андрей ощутил, что Фрей понял издевку, оценил ее и затаил знание о ней.

Произошла пауза — Фрей и профессор внимательно смотрели на Андрея, Антонина стояла рядом с ним, не снимая ладони с его плеча. Все ждали очередного действа. И Андрей догадался, чего они ждут.

— Вы приходитесь родственником генералу Маннергейму? — спросил он.

И ему показалось, что окружающие вздохнули с облегчением. Угадал.

— Мои предки — крестьяне, — сообщил Борис Анатольевич. — Одного из имений пресловутого барона.

— Он несет это как крест, — сказала Антонина.

— Ну уж не сейчас, не сейчас, — вдруг заявил тонким голосом Бегишев. — Сегодня я был бы счастлив иметь такую фамилию. Да на нее такие сделки бы клевали, офигеть.

— А я предпочел бы быть Ивановым, — храбро возразил Маннергейм.

— Никто не мешает — перемени фамилию, возьми псевдоним, я тебе за двести баксов эту процедуру в мэрии в два дня проверну.

— Простите, Оскар Ахметович. — Маннергейм демонстративно и обиженно развел руками. — У меня нет двухсот баксов! — Последнее слово он произнес с искренним презрением.

Бегишев хмыкнул и ответил после короткой паузы, словно не сразу сформулировал мысль:

— Заработай.

Пауза кончилась, потому что Антонина поняла, что пора брать руководство веселой пирушкой в свои руки.

— Усаживайтесь, мальчики, — сказала она, — усаживайтесь. В ногах правды нет.

Кресел и стульев хватило всем. Лишь Алик не занял свой стул — он ставил на большой журнальный столик у дивана бутылки, видно, взятые с собой — родные, российские напитки, без затей. Шампанское и водка. На столе стояли две раскрытые банки датской ветчины, формой напомнившие Андрею печень, кучей громоздились пирожки — такие давали днем к бульону, толсто и неаккуратно был порезан сервелат.

Алик разлил шампанское по бокалам, принесенным из бара.

— За знакомство, — сказала Антонина. Бегишев не спорил с тем, что она взяла на себя роль тамады, — очевидно, ему было жаль расходовать свою драгоценную энергию на столь банальные дела. Он зачерпывал столовой ложкой ломоть ветчины, соединял его с пирожком, делал хватательное движение неимоверно расширившейся пастью, и пища исчезала внутри.

Андрею показалось, что он видит, как добыча ползет по глотке Бегишева, как видишь кролика, перемещающегося по пищеводу удава.

— До дна, до дна! — закричала Антонина, ставя бокал вверх ножкой.

— Но ты же знаешь, — укоризненно сказал Маннергейм, — для меня это исключено.

— Он закодированный, — сказала Антонина Андрею, за что была подвергнута выговору со стороны Фрея.

— Это нетактично по отношению к профессору, — сказал тот. Андрей с интересом стал слушать, какова будет ответная реакция. Его интересовали внутренние отношения в этой стае — она в какой-то форме существует не первый день, и для понимания ее структуры и специфики важно уразуметь, кто здесь вожак формальный, а кто истинный, кто хромая обезьянка, а кто будущий соперник вожака… Впрочем, стая была слишком мала, чтобы законы в ней действовали в полную силу.

— Вы правы, Владимир Ильич, — оговорилась Антонина, и Фрей метнул в нее яростный взгляд, но втуне, потому что Антонина приказала Алику:

— Наливай дальше, без паузы. Есть предложение насосаться.

Она обернулась к Андрею:

— Вы не возражаете, Андрюша?

— Я не профессионал, — ответил тот.

— Обижаешь, — серьезно ответила Антонина, — мы здесь алкашей не держим. Люди мы серьезные, дела у нас серьезные. Алкаш у нас долго не продержится. А насчет Маннергейма — это шутка.

Бегишев к тому времени как раз донес бокал до маленьких красных губ и тихо сказал, как человек, привыкший, что все замолкают, когда он начинает говорить:

— Я предлагаю поднять этот тост за наше знакомство и начало нашей поездки, чтобы она была удачной.

— Ура! — коротко ответила Антонина и потянулась наполнить свой бокал снова, потому что получилось, что вроде бы она поспешила и выпила до команды.

Пили все. По-разному, с разными целями. В иной ситуации Андрей бы этого не заметил, но сейчас он внимательно следил за собутыльниками.

Бегишев пил по обязанности. Возможно, в иной ситуации, в иной компании он получал бы от такого процесса удовольствие. Но не здесь. Здесь он был начальником отдела, вышедшим из своего кабинета к подчиненным, провожающим на пенсию Ивана Никифоровича, и брезгливо думающим, где они умудрились откопать эти подозрительные грибы и этот неудобоваримый портвейн. К тому же ему нельзя показаться подчиненным в подгулявшем виде, а то завтра кто-то из них посмеет ему тыкать или хотя бы шептаться за спиной. Антонина была в себе уверена: она не боялась и напиться, и остаться трезвой — ни в пьяницы, ни в алкоголики ей дороги нет, уж больно здоров ее организм. Она будет всю жизнь есть, пить, совокупляться, выступать на собраниях, копать грядки на огороде — и все с грохотом и плотским наслаждением. Фрей пил умеренно, маленькими рюмками, но не потому, что не хотел, — берег здоровье. Даже закусывал ветчиной с хлебушком, чтобы, не дай бог, не захмелеть или не испортить желудок. Алик не пил вовсе — он был на службе. А вот профессор Маннергейм — из крестьян — оказался безнадежным пьяницей. После третьей рюмки его мокрая нижняя губа начала отваливаться, он порывался что-то сказать, его отодвинули со стулом в уголок, но он не угомонился и все лез в разговор.

— Для отдыха? — допрашивала Антонина Андрея. — Просто для отдыха. Не в сезон. А в сезон отдыхать, ну-ну!

— На халяву, — коротко заметил Бегишев.

Они его здесь допрашивали. Все, кроме Маннергейма, его допрашивали. Такой вот современный вид допроса. Под рюмочку и сервелат.

Ответы Андрея их не удовлетворяли.

— Вы питерский? — доверительно спросил Фрей, точно так же, как спрашивал Ленин у часовых Смольного в ту тревожную ночь: «Вы питерский, товарищ? Путиловец?»

— Я из Москвы, — отвечал Андрей и, чувствуя, что Москва не пользуется доверием в этом обществе, добавил: — Но родился и вырос в Симферополе, в Крыму.

— Я отдыхал в Крыму, по путевке, — сообщил Маннергейм. — В санатории «Красные камни». Кормили по первому классу!

— Люди делятся на тех, кто отдыхает в профсоюзных санаториях, и на тех, кто отдыхает, — изрекла афоризм Антонина и сама ему засмеялась.

— А сам будете из хохлов? — спросил Фрей.

— Нет, не буду, — ответил Андрей.

— Выпьем за дружбу народов! — сказала Антонина. — Хоть и ссорились мы порой, и спорили, но жили, надо признать, дружно. Как в большой семье. Не согласны со мной, Андрюша?

— Вы имеете в виду Советский Союз? — спросил Андрей.

— Виляет, — заметил Маннергейм, — виляет, чувствую я его темную ауру. И не вызывает доверия.

«Чем я ему не понравился? — подумал Андрей. — Я же слова с ним не сказал. А он мне? Он мне понравился? Он мне неприятен с первого взгляда. Мировой газ флогистон, заполняющий пространство, каждого из нас награждает особым запахом».

— Да, я имею в виду Советский Союз — оплеванный, выброшенный на помойку за ненадобностью, проданный западным разведкам! — агрессивно выкрикнула Антонина. — И если кто не согласен со мной, тот может уйти и закрыть за собой дверь.

Андрей не знал, какую линию поведения ему избрать в ответ на психическую атаку. Чего они ждут?

Стало тихо, и все, подняв рюмки и стаканы, смотрели на Андрея.

— Я политикой не занимаюсь, — сказал он. — Я слишком много знаю о том, к чему она приводила и тысячу, и сто лет назад, но в покойном Советском Союзе были свои достоинства. По крайней мере он меня воспитал и сделал таким, какой я есть.

И тут же вспомнился послевоенный, многократно цитированный фильм «Подвиг разведчика», где отважному актеру Кадочникову, игравшему красавца разведчика, фашист предлагает выпить «за победу германского оружия». Встает наш герой и восклицает: «За нашу победу!» Все в зале разражаются аплодисментами, потому что понимают тонкий намек советского разведчика. «Каким сделал меня Советский Союз — это мое личное дело. Им хочется, чтобы я стал одним из их компании, — пускай считают меня таковым».

— Я с тобой не согласен, Антонина, — сказал Бегишев после того, как выпили и закусили ветчиной и сервелатом. — Не для всех Советский Союз был раем земным. Моего дедушку репрессировали только за то, что он был братом муллы. Мой отец не получил образования. И детство я провел в деревне.

— Вон смотри, какой вымахал в своей деревне, — сказала Антонина.

— Это неправильный обмен веществ, — возразил Бегишев жалобным голосом. Видно, и в самом деле в его толщине частично был виноват обмен веществ и упоминание о весе ему было неприятно. — С голодухи.

— Видите, — сказал Андрей Антонине, к которой в этой компании испытывал наибольшую неприязнь, — существуют разные версии о дружбе народов.

— В том-то и диалектика, молодой человек, — радостно ворвался в дискуссию Фрей. — Отдельные проявления громадной системы могут и должны быть отрицательными по своей сути. Именно тогда вы можете осознать благородство и гуманизм системы в целом. Вам понятно?

— Отстань ты от него, — сказала Антонина, которая успела отхлебнуть еще разок. — Если человеку больше нравится дерьмократия, пускай катится к чертовой бабушке. Я понятно выражаюсь, мать твою?

— Антонина, — резко оборвал ее Бегишев. — Еще одно высказывание, и вылетишь ты. И не к матери, а в холодную воду за бортом.

Алик принялся разливать по бокалам, Маннергейм вытащил из кармана стеклянный шарик и стал глядеть сквозь него на настольную лампу.

— А из какой вы семьи, Андрей? — спросил Фрей.

Вот тебе дают шанс остаться своим среди своих. Семейное происхождение для них немало значит.

— Мой отец познакомился с мамой на фронте, — сказал Андрей.

— На каком?

— На Первом Белорусском.

— Нет, — вздохнул Фрей, — я был на Втором Украинском. Мы Берлин брали.

Андрей знал, что Фрей ни на каком фронте не был. Так что их беседа являла диалог двух лукавцев.

— Они живы? — спросил Фрей.

— Отец умер двадцать лет назад. Последствия ранений. Мама — недавно.

— И больше родных нет?

— Двоюродная сестра, — покорно ответил Андрей. — В Измаиле, только отношений почти не поддерживаем.

— Вы сказали — в Израиле? — вроде бы ослышался Маннергейм.

— Попрошу без провокаций! — вступился за арийское происхождение Андрея Фрей.

— Вот видите! — Антонина посмотрела на Маннергейма. Тот, не отнимая шарик от глаза, упорствовал:

— Не вижу фронта. Фронта не вижу! Вижу продовольственный склад и много евреев.

— Выпили еще! — приказал Бегишев.

— Тебе что, — сказала Антонина. — В тебя как в бочку — сколько ни примешь, все равно грамм алкоголя на тонну живого веса.

И она весело рассмеялась.

Бегишев выпил, не глядя на Антонину.

— Может, мы тут производим на вас легкомысленное впечатление, — произнес он высоким, как нередко бывает у толстяков, голосом. — Но каждый человек должен расслабляться. А потом с утра — снова за дела.

— Ну сейчас какие дела? — возразил Андрей. — Мы тут все в отпуске.

— Если бы я так рассуждал, — наставительно ответил Бегишев, — то жил бы на вашу зарплату.

Маннергейм с готовностью рассмеялся.

— У делового человека не может быть выходных и отпусков, — закончил Бегишев.

— Я могу со всей ответственностью подтвердить это, — сказал Фрей. — Моя жизнь прошла в непрерывных трудах. И я счастлив тому, что не знал выходных.

Спорить вроде бы не приходилось. Андрей и не стал.

— Вы верите в переселение душ? — спросил Маннергейм, покачиваясь на стуле.

— Я вообще мало во что верю. Пока не потрогаю руками, — сказал Андрей.

— Вот! — воскликнул Маннергейм. — Я же предупреждал.

— А ты, Андрей, молодец, — сказала Антонина. — Имеешь точку зрения и защищаешь ее. Может быть, и в Бога не веруешь?

— Это мое личное дело, — ушел от ответа Андрей. Ссориться с этой публикой он пока не намеревался и совершенно не представлял, кто они — большевики и атеисты либо христиане и националисты: удивительные сочетания несочетаемых идеологий стали характерной чертой российской жизни начала девяностых годов. Вокруг возникали фантастические ублюдки вроде секты, во главе которой стоял Христос женского рода из числа комсомольских работников, или гуманитарной партии, которую составляли вовсе не филологи, а сторонники «коммунизма с человеческим лицом»…

— А я вот — коммунистка и верую! — заявила Антонина и, оттолкнув Маннергейма, заняла середину комнаты, возвышаясь над Андреем, как некая арийская языческая богиня.

Бегишев, которому ее спина загородила поле зрения, потянулся вперед и с заворотом ущипнул ее.

— Мать твою! — закричала верующая коммунистка, разворачиваясь и выплескивая в лицо Бегишева стакан с водкой.

Бегишев резво для своих объемов поднялся и жирным кулаком попытался своротить своей приятельнице челюсть, в чем ему помогал телохранитель Алик, который ловко заломил Антонине руки за спину, чтобы Бегишеву было удобнее ее бить. Но Антонина не желала, чтобы ее били по лицу, и потому начала лягаться, выкидывая вперед поочередно толстые крепкие ноги в черных чулках.

— Не сметь! Не сметь! — кричал Фрей. — Я запрещаю вам этот мордобой!

Андрей быстро поднялся, так как битва перемещалась в его сторону и Антонина с державшим ее Аликом вот-вот должны были на него свалиться. Он успел вовремя отпрянуть, потому что они все же свалились в его кресло, оставив в тупом недоумении Бегишева, который в очередной раз промахнулся.

Наступила тишина, и хриплый голосок Маннергейма подытожил:

— Посуды-то побили, посуды… не расплатиться.

Посуды побили не так уж много, нечего было особенно и бить. Скорее всего Маннергейм имел в виду бутылки со спиртом и вином — вот они пострадали, как пострадал и ковер, по которому разлилось пахучее озеро с заливами и островами.

— Вы куда? — спросил Бегишев, заметив, что Андрей уже подошел к двери. — Праздник-то еще не кончился.

— Но стал слишком шумным, — сказал Андрей.

— Дружеская вечеринка, как без споров! — сказал Бегишев, широко улыбаясь, вернее, стараясь это сделать — для такого его лицо не было приспособлено. — Мы же еще ничего о вас не знаем.

Андрей хотел было сказать, что это — не его идеал вечеринки, но Фрей почуял неладное и буквально повис на нем, оттаскивая от двери:

— Вы обязаны остаться, просто обязаны. Мы все единогласно избрали вас своим товарищем. Не думайте, что мы такие простые, нет, нам уже многое о вас известно.

Что случилось? Что они могли узнать? И где? Допустим, что на судне у них есть свой осведомитель, даже допустим, что они проверяли списки всех членов конференции. Сто пятьдесят человек. Но ради чего?

— Вы думаете, — Фрей проявил завидную проницательность, — вы думаете сейчас: «Не верю я этим чайникам. С чего бы им проверять личные дела сотни писателей?» А ведь вы не правы! Некоторых мы и без того знаем — с кем сотрудничали, кого читали. Вы знаете, например, что на борту нашего парохода находится известный писатель Михаил Кураев?

Андрей ничем не выразил согласия либо удивления.

— Хороший писатель. Его уже переводят на иностранные языки. Но его творчество вызывает у нас некоторые сомнения. Почему? А потому что в своей повести «Капитан Дикштейн» он с сочувствием описывает Кронштадтский мятеж, восстание оголтелых левых эсеров против нашего рабоче-крестьянского правительства. — Последние слова получились с отличным ленинским грассированием — Андрей чуть было не похвалил Фрея. — А вот про вас, Андрей Сергеевич, мы ничего не знали.

— Плевали мы на тебя, если бы не чемодан, — пояснила Антонина.

— Вы пришли ко мне на помощь, — сказал Фрей. — И вам, наверное, показалось — какие неблагодарные люди!

— Я это пережил.

— А вот мы не пережили, — сказал Бегишев. — Какого черта в наши дни человек кидается за чужим чемоданом? Значит, он дурак или провокатор.

— Дурак, — признался Андрей.

— А где вы работали до института археологии?

— В разных местах, — сказал Андрей.

— И не сидели? — вмешался Фрей.

Они втроем по очереди задавали вопросы, сразу отрезвев. Они с трудом могли дождаться очереди — как будто в тире с одним ружьем на всех: оживившийся Бегишев, помолодевшая Антонина и выросший на голову Фрей. Алик тем временем убрал осколки, откуда-то достал новые бутылки и открыл их. Никто, кроме Андрея, не обращал на него внимания!

— А что вы делали в Бирме? — спросил Фрей.

— Это было давно. Я там участвовал в раскопках.

Хорошо, если они не очень тщательно копали — могли бы узнать нечто лишнее.

— Почему именно вы?

— Потому что я знаю иностранные языки.

— Зачем вам это понадобилось?

— У меня способности к иностранным языкам. И диплом. Не знаю, что вас больше устраивает.

— Не иронизируйте, — заметила Антонина. У нее оказался наибольший опыт (или способности) к допросам. — Мы спрашиваем дело.

— Мы спрашиваем дело, — подтвердил Маннергейм, который не принимал участия в допросе, а подливал себе пепси-колу из большой пластиковой бутылки и заедал конфетами.

— И мы хотим вам доверять, — сказала Антонина.

— Вы слишком добры ко мне.

— Опять ирония?

— Я так неудачно устроен.

— А если бы вы знали, батенька, — сказал Фрей, — что мы ставим себе целью возвращение социалистического общества в нашу страну, как бы вы к нам отнеслись?

Теперь надо было ответить убедительно. Они тебя слушают, они смотрят, они нюхают воздух, который тебя окружает, они — стая, готовая тебя растерзать или отодвинуться, чтобы уступить тебе место у растерзанной антилопы. Ну, отвечай!

— Это никого не касается.

— Но почему? Не стесняйся. — Фрей мог быть убедительным, даже трогательным, когда нужно. — Говори.

— Я рос и воспитывался в коммунистической семье… — сказал Андрей медленно, запинаясь. — Я был комсомольцем, я во многом сомневался… и были сложные времена.

— Так, — согласился Фрей. — Ты прав.

— Перелом мне… перелом дается непросто.

— Нам всем непросто! — сказала Антонина.

Бегишев уже несколько минут молчал. Смотрел на Андрея, словно гипнотизировал, оценивал, проверял, но рта не раскрывал.

Андрей отпил из бокала. Водка у них была хорошей.

— Мне нужно жить спокойно, мне нужно, чтобы на улицах было безопасно, чтобы не царили злость и беззаконие…

— Нам тоже это нужно, товарищ, — сказала Антонина, вложив в слово «товарищ» ритуальное содержание.

Андрей все более увлекался, входил в роль, которая была тем более несложной, что ему почти не приходилось изобретать. Вопрос заключался лишь в том, что же они хотели от него услышать.

— И когда я увидел, как у пожилого человека какой-то мерзавец утянул чемодан… ну, наверное, каждый из вас сделал бы то же самое…

— Нет, — сказал Бегишев, — если ты не провокатор, то тогда мало кто в наши дни так поступает.

— Есть еще люди, — сказал Фрей, и его голос дрогнул.

— А может, это случилось потому… вы меня простите, — продолжил Андрей, — что вы показались мне очень похожим на одного человека.

— И на кого же, если не секрет, товарищ?

— На Владимира Ильича Ленина, — ответил Андрей.

— Правда? — спросила Антонина.

— А разве вы этого не замечали? — пришла очередь удивиться Андрею.

— А в самом деле, — после некоторого раздумья сделал подобное же открытие Бегишев.

— Если бы наш Владимир Иванович не был похож на Ильича, ты и не побежал бы за преступником? — спросила Антонина.

— Не знаю, — признался Андрей.

— Вот теперь самое время выпить, — сообщил Бегишев.

И все с облегчением оттого, что допрос пока закончился и все обошлось, налили себе побольше и выпили по последней, которая вовсе не была последней.

Андрей давно столько не пил, к тому же не был уверен, что его новые знакомые так уж искренне желают напиться с ним наравне. Им он нужен пьяный: может, допрос и закончен, но разговор — нет. Так что не исключено, что неровный самолетный шум в голове и раздвоение предметов в глазах — следствие неких добавок… ну и черт с ними. Главное — помнить урок пана Теодора: «Если тебя испытывают добрыми русскими алкогольными методами — в России всегда предпочитают этот способ иным, — помни, что ты любишь людей, которые тебя спаивают, что они лучшие твои друзья. Конечно же, ты не можешь огорчить их, допуская в тайники своей темной души. Но любовь пускай тебя переполняет. Не мешай ей».

«…Я люблю эту грубоватую, но неглупую и привлекательную Тоню… и Бегишева… Бегишев, я тебя разгадал, ты вовсе не такой злой, каким хочешь показаться… А Ленин — Ленин наш вождь. Он и сегодня мой вождь, как и вождь всех трудящихся нашей планеты…» Разум Андрея знал, что притворяется, и это почему-то нужно… Он хочет поделиться с Антониной своим чувством к Лидочке… «Ого, сколько они в меня вкатили! Пора валиться с дивана, чтобы дать возможность отвести меня домой, в надежде на то, что Алеша еще не вернулся. Им так хочется покопаться в моих вещах… Все, я отключаюсь, не переставая лепетать о любви к России… Где ты, Алик? Ведите меня!»

Вели его, кажется, Алик с Маннергеймом, а Антонина шагала сзади. Время было позднее, депутаты и спонсоры, утомленные первым днем круиза, уже разошлись по каютам, лишь из музыкального салона доносился низкий хрипловатый голос Дилеммы Носатовой… нет, Кафтановой. «Как ее зовут? Алик, как эту певицу зовут? Революция? Спасибо, мальчик».

— Ты сам постучи, — сказала Антонина.

— Нет, — сказал Андрей, — пускай сначала ваш Оппенгеймер скажет, есть там кто-нибудь? Пускай скажет, раз он экстрасенс.

— Еще чего не хватало! — обиделся Маннергейм. — Вы хотите стрелять из меня по воробьям?

— А ты стрельни! — настаивал Андрей и тут же вновь погрузился в небытие.

Так и не выяснив, есть внутри кто или нет, они подтолкнули Андрея вперед, и тот распахнул дверь, рассудив, что Алеша вряд ли стал бы устраивать любовное свидание, не заперев дверь изнутри — в любом ином случае он Андрея простит, потому что Андрей, по правилам игры, смертельно пьян.

Алеши в каюте не было.

Но свет горел.

И еще — в каюте находились два человека.

Они так дружно и стремительно кинулись к двери, что создали в дверях тугую пробку и прошибли ее, словно сами были согревшимся шампанским.

Андрей послушно и безвольно упал, не пытаясь сопротивляться либо участвовать в мимолетном бою, Антонина зарычала, хотя должна была бы визжать, Алик схватился с одним из убегающих, а вот Маннергейму не повезло — он попал под одного из гостей, как кролик под танк. Потом, когда Андрей попытался восстановить последовательность событий, ему показалось, что он помнит звук трещащих ребер экстрасенса, который не только не сумел мысленно заглянуть за дверь, о чем его просили, но и не догадался, что по нему пробегут каблуками.

Далее мысли и воспоминания Андрея путались — он лишь понимал, что его спутники, намеревавшиеся уложить его спатеньки, а потом спокойно обыскать его вещи, опоздали. И это было смешно. Вернее, скажем, забавно.

Поднявшись с пола и ввалившись в каюту, Андрей направился было к своей койке, но остановился и жалобно сообщил Антонине:

— Как же я спать буду?

Спать и в самом деле было негде. Не ожидавшие скорого возвращения хозяина гости свалили на пол одеяло, простыни, подушки, матрас, а потом еще и подняли койку, чтобы проверить, не лежит ли чего в ящике под ней.

Все было перевернуто и на столике. Неясно, искали они там что-то или просто смахнули все на пол, чтобы освободить стол. А стол понадобился, чтобы вывалить на него содержимое небольшого потертого чемодана Андрея.

Такая же судьба постигла и рюкзак Алеши Гаврилина, вывернутый на койку.

Может быть, гости собирались потом прибрать за собой, но скорее всего они ничего не боялись.

Сейчас — самое время Андрею протрезветь. Так и случилось бы, если бы отравление ограничилось тремя-четырьмя рюмками водки. На деле же он был накачан снотворным настолько, что даже нечеловеческие попытки держать себя в руках ни к чему не привели. Неверными руками Андрей рванул на себя койку и свалился на голый матрас.

И больше ничего не помнил. До утра.

Все остальное ему рассказали другие.

И о том, как возмущенная Антонина кинулась к дежурной за стойкой администратора и подняла тревогу, как прибежал старший помощник, как подняли Бригитту Нильсен и Эрнестинского, как гремел международный скандал и как бил себя в грудь пассажирский помощник, как искали по следам виновных, как Антонина с Аликом давали показания разбуженному капитану, но в коридоре было темно, к тому же бандитов разглядел только шедший первым Андрей.

* * *

— Значит, так, — сказал Алеша Гаврилин, когда утром Андрей окончательно проснулся, но поднять голову, наполненную совершенно жидкими, вонючими и раскаленными мозгами, был еще не в состоянии. — Что тебе принести из ресторана? Кофе, сок или банальный кефир?

— Зеркало, — ответил Андрей.

— Ты лучше себя пощупай, — сказал Алеша Гаврилин. — Лицо на месте, нос, глаза, щеки — все как у людей. А смотреть в зеркало я не советую.

— Расцветка, да? — осторожно спросил Андрей.

— Расцветка экзотическая.

— Тогда сто граммов кефира, — сказал Андрей и послушно ощупал лицо — до кожи было противно дотрагиваться, словно кое-где она слезла.

— Хорошо, я пойду за кефиром и кофе, — сказал Гаврилин. — Ваши пожелания внушают мне надежды на благополучный исход… сэр.

Пока Гаврилин ходил в ресторан, Андрей вытащил себя за уши из койки и доковылял до туалета. И в самом деле следовало бы послушаться совета мудрого человека Гаврилина и заранее разбить все зеркала. Опухшая голубая рожа тупо глядела на Андрея из зеркала, и, лишь показав ей язык и увидев, как она это делает в ответ, Андрей смирился с тем, что его лицо и рожа в зеркале принадлежат одному телу.

Почистив зубы и изгнав изо рта эскадрон, проведший там ночь, Андрей возвратился к койке. Тут появился и Гаврилин с подносом, на котором был сок, кофейник и кефир, а к ним — нарезанная колбаса и несколько булочек.

— Я составлю тебе компанию, — сообщил Алеша и разлил кофе по чашечкам. — Руководство ресторана резко выступало против разбазаривания посуды по номерам, но сочувствие к твоей нелегкой судьбе, а также заступничество фрекен Бригитты нас с тобой спасло.

— Они раскаиваются? — спросил Андрей.

— Я попросил бы вас быть более конкретным. Чьих раскаяний вы жаждете? Капитана? Пароходства? Правительства нашей советской родины или тех неумелых грабителей, которые забрались к нам в спальню?

— Кого-нибудь поймали?

— Разве без твоей помощи поймаешь?

— Их было двое?

— Говорят, что двое. А чем ты так привлек внимание к своей персоне?

— Я думаю, они начали с моей койки, а потом намеревались заняться тобой, как богатым и знатным человеком.

— Ты оживаешь, Берестов, — заметил Гаврилин, который хотел бы представить предположение Андрея как шутку, но не очень получилось. — Ты уже начал строить гипотезы. Для человека, который насосался так, что не разглядел воров, шуровавших в его пожитках, ты быстро восстанавливаешься.

Андрей был убежден в том, что один из двух грабителей был повар Эдик — даже рука была завязана. И это было плохо для Андрея. Теперь, когда этот Эдик и его покровители наверняка убеждены в том, что Эдик опознан, — они не имеют права игнорировать опасность, исходящую от Андрея. А раз так, то ему надо быть втрое осторожнее.

Но что-то не стыковалось. Ведь Андрей совершенно случайно увидел, как повар Эдик намеревался утащить чемодан. В конце концов — что тут такого? Каждый гражданин имеет право подрабатывать в свободное от рейса время. Затем Андрей встретил повара в ресторане и узнал его. Значит, повар был настолько нахален, что после провала своей операции не побоялся вернуться на борт. А ведь не исключено, что и телохранитель Алик тоже его узнает? Затем начинается совсем уже интересное: сначала друзья Фрея устраивают Андрею допрос, связанный в первую очередь со злосчастным чемоданом. А что тебя, молодой храбрец, заставило бегать за нашим багажом? Потом и сами воры, которые также таятся на корабле, никак не успокоившись, решают повторить ограбление, избрав на этот раз своей жертвой Андрея. И на подвиг снова отправляется Эдик. И вы меня никогда не убедите, что Эдик залез в каюту Андрея только для того, чтобы начался никому не нужный международный скандал, или потому, что Андрея здесь принято считать миллиардером-инкогнито. Нет, просто произошло повторение ситуации. Одни подпаивали и допрашивали из-за чемодана, а другие обыскивали — тоже из-за чемодана. Значит, в чемодане Фрея лежат не только лишние бутылки водки, а что-то еще. Всем интересное. Наверное, книга Андрея Берестова «Миг истории».

— Привидение, которое улыбается, — проницательно заметил Алеша, глядя, как слабая улыбка блуждает по лицу Андрея, столь углубленного в тайные мысли. — Еще есть будешь? А то я обещал вернуть посуду как можно скорее в ресторан, а потом бежать на заседание. Мне переводить. Там есть девочки, но Бригитта просила меня в первый день проконтролировать ситуацию. Ты не боишься остаться один?

— Почему я должен бояться?

— А на самом деле, почему ты должен бояться?

От двери Алеша добавил:

— Запрись на щеколду.

— Ладно. — Андрей вытянулся на койке.

Он чувствовал почти сладкую слабость во всех членах тела.

«Сейчас пойду и закрою…»

Наверное, он задремал, потому что не заметил, как вошла Антонина. Волосы ее были забраны назад, в узел, и оттого лицо полностью преобразилось. Он бы не узнал ее на улице. Лицо стало жестче, серые глаза потеряли близорукую доверчивость, вытянувшись уголками в стороны и вверх, сузившись, как у готовой к прыжку кошки.

— Чего же не заперся, — укорила его она, — мало ли кто войдет.

— Доброе утро, — с трудом произнес Андрей, — мы не на войне.

— Мы, к сожалению, всегда на войне, — ответила Антонина. — Ты мне симпатичен, и я хочу, чтобы ты был с нами. Тебе нельзя оставаться одному… таких пожирают… ам, и все!

Она показала большой, полный зубов рот: спереди зубы были белыми и крепкими — в глубинах рта светились массивным золотом.

— Чем вы меня вчера опоили? — спросил Андрей.

— Ни в коем случае! — возмутилась Антонина. — Ты за кого нас принимаешь? Если мы расположены к человеку, мы его не тронем, понял?

— Не хочешь говорить, не надо.

— Даже думать не хочу. Головка болит?

— Пройдет.

Антонина наклонилась к его голове, коснулась мягкими губами лба.

— Температуры нет, — сказала она. От нее пахло табаком, французскими духами и легким перегаром.

— Я велела врачу зайти, — сказала она.

— Не надо, я скоро встану.

— Нет, ты лежи. У меня к тебе такая просьба: полежи до обеда, будь ласков.

— Зачем?

— Для здоровья. Ты мне обещаешь?

Глаза ее умоляли, ласкали… Но все равно оставались кошачьими. Даже цветом изменились в зелень.

Она дотронулась пальцами до щеки Андрея и легонько погладила ее.

И тогда Андрей сообразил — как же сразу не понял? — им нужно, чтобы он оставался приманкой. В надежде, что те — их настоящие противники — придут сюда выяснить, что он знает…

То ли Антонина догадалась, что Андрей заподозрил ее в очередной хитрости, то ли почувствовала неловкость…

— Ты не бойся, — сказала она. — Мы будем рядом с тобой.

— Вы всегда рядом со мной, — сказал Андрей. — Если бы я знал — зачем?

— Все люди нужны друг другу, — ответила Антонина голосом отличницы. — Одни как друзья, другие как враги. Я где-то в американском фильме это слышала.

— В американском?

— Враги нам тоже нужны. Без них мышцы слабеют.

Она наклонилась и быстро — он не успел отвести в сторону голову — сильно поцеловала его в губы.

Когда она уже была у двери, Андрей спросил:

— Никто не задал мне простого вопроса…

— Значит, не нужно, — сказала Антонина.

— …видел ли я раньше этих людей?

— Значит, не играет значения, — повторила Антонина.

Уходя, в отличие от Алеши она не просила закрывать дверь на щеколду. Тоже понятно. Если он нужен им как приманка, то добыча должна забраться в капкан. А если в капкане заодно окажется и кролик, это уже проблемы кролика.

Лежать было неуютно. Если Эдик или кто-то из его друзей захочет убрать свидетеля, здесь не скроешься. Впрочем, почему кто-то будет на него нападать? Воры редко выходят за пределы своей специальности. Андрей опустил ноги на теплый пол, поглядел в иллюминатор. За иллюминатором было серое небо, и пришлось привстать, опершись о край столика, чтобы увидеть, что волны тоже серые, но темнее неба.

Андрей протянул руку вперед — проверить, как открывается иллюминатор. Это оказалось вполне реальным делом — можно спокойно вытолкнуть человека наружу.

«А какого черта я всех слушаюсь? Почему я должен сидеть в тупике, откуда один выход — головой вниз в холодную воду? Ведь никто не запретит крысе выйти из норы и погулять по коридорам».

Даже голова перестала кружиться — и страхи исчезли. Одеваясь, Андрей решил проверить, не утащили ли чего — ведь вчера было не до этого, — кажется, он сказал им, что все на месте…

Чемодан лежал на полке в ногах. Он был прикрыт, но не заперт. Все вещи некто аккуратный, аккуратнее Андрея — вернее всего, Алеша Гаврилин, — сложил как положено. Вот и фотоаппарат — единственный предмет, который следовало бы утащить, — неплохой «Зенит», правда, до мирового уровня не дотягивает.

За дверью кто-то остановился…

Шел по коридору и остановился.

Нет, не один. Там два человека. Тихо переговариваются.

Сейчас ручка двери начнет медленно поворачиваться — как в фильме «ужасов».

Андрей смотрел на ручку.

Ручка дрогнула.

И ничего, ровным счетом ничего, что можно бы считать оружием! Лишь очень толстая французская книга, которую Алеша читал перед сном.

Неожиданно в дверь постучали. Вполне деликатно, цивилизованно. Словно сначала решили проверить — а вдруг он не один?

Андрей хотел ответить, но голос его не послушался. Оказывается, он перепугался.

— Можно? — спросил Миша Кураев, заглядывая в каюту.

Андрей смотрел на него мало сказать удивленно — глупо, тупо, обалдело, словно действие развивалось по законам трагедии и вдруг в ней появился комедийный, шутовской элемент.

Но Миша Кураев ничего не почувствовал — видно, он шел по обычному теплоходу, по обычному дневному коридору и не представлял себе, что угроза смерти может совершенно реально нависать над Андреем, который прячется в каюте, как в норе.

— Ты что? — спросил Миша.

Из-за Кураева выглянул ленинградский писатель Миша Глинка — жилистый, прыгучий и непоседливый; когда-то они все вместе были в Репине и Миша Кураев бесконечно спорил с Мишей Глинкой о том, что лучше знает флот, любит море и лучше пишет об этом. Глинку Андрей еще не видел на «Симонове», но, увидев, обрадовался.

— Слухами земля полнится, — сообщил Глинка, останавливаясь в дверях. — Нашего московского гостя ограбили, унизили и еще дали ему по голове сахарной свеклой.

— Последнее — выдумка, — ответил Андрей и бессильно опустился на койку.

— Ну, ты — бледный! — сообщил Кураев.

— Вы заходите, я перепил вчера, — сказал Андрей. Это было правдой, и правдой самой подходящей к этой атмосфере — не станешь же рассказывать этим здоровым веселым людям о том, что только что трепетал в ожидании смерти.

Писатели уселись рядком на аккуратно застеленную койку Гаврилина, и Кураев, чуть смущаясь или лукаво делая вид, что смущается, вытащил засунутую под свитер, за матросский ремень, плоскую бутылку коньяка.

— Не примешь для укрепления здоровья? — спросил он.

— Приму, — сказал Андрей. Иначе сказать было нельзя.

Один стакан нашелся на столике, потом Андрей вспомнил, что второй можно принести из туалета, в нем зубная щетка и тюбик… Он прошел в туалет, взял стакан, выложил его содержимое на полочку и вымыл его. Кураев и Глинка молчали, а если и говорили, то так тихо, что за стрекотанием струйки воды не было слышно. С мокрым стаканом Андрей вышел из туалета. Налево была каюта — Кураев стоял спиной к нему, смотрел в иллюминатор, Глинка листал толстый французский том. Андрей посмотрел направо, на дверь.

И увидел, как ее ручка медленно опускается — человек, намеревающийся войти, не хотел, чтобы его услышали.

Надо было позвать, может, со смехом даже сказать Глинке — он ближе, он бывший нахимовец и привык быстро реагировать на опасность: «Миша, погляди, меня хотят убить».

Ничего Андрей никому не сказал. Он смотрел, как ручка продолжает опускаться, словно это движение можно растянуть до бесконечности.

Тут Кураев обернулся от иллюминатора и спросил:

— Тебя, голубчик, за смертью посылать?

Но дверь уже открылась — ринулась внутрь, как будто была не прямоугольником неодушевленной материи, а зверем.

В прямоугольнике образовался человек.

Кураев сразу сделал шаг ему навстречу.

Но человек ахнул и исчез.

Его рванули в сторону — его унесло какой-то резкой силой, как порыв ветра сносит сухой лист.

Глинка поднялся и, сделав предупреждающий жест, чтобы остановить Кураева, на цыпочках побежал к двери.

Выглянул.

Повернул голову в другую сторону.

— Я мог бы поклясться… — сказал он.

Кураев уже стоял за его спиной и выглядывал в коридор.

Потом посмотрел на Андрея с некоторой укоризной.

— Ты его узнал?

— Нет.

— Куда он мог убежать?

— В любую соседнюю каюту, — сказал Глинка.

На самом деле Андрей успел рассмотреть, что это был вездесущий Эдик. Даже не по взгляду, не по лицу — по завязанной руке. «Какого черта его посылают — он же известен… а кого послать? Он известен, ему и ликвидировать свидетеля». Мысли бежали в терминологии дешевого фильма, но Андрей никак не мог отделаться от того, что играет в нем роль — роль простака.

— Ну, у тебя как на вулкане, — сказал Глинка. — Давай выпьем здесь, а потом пойдем на заседание.

— Нельзя выпить, а потом идти на заседание, — поправил его Кураев. — Мы должны показывать пример заграничным писателям, а то они тоже будут сначала выпивать, а потом идти на заседание. Ты выпьешь?

— Выпью, — сказал Андрей.

— А когда будет настроение, пойдем в бар, где нас никто не услышит, и ты расскажешь нам больше, чем мы уже знаем, — сказал Глинка.

Разлил коньяк Кураев аккуратно и точно, как человек, всю жизнь мечтавший стать командиром крейсера, а проведший полжизни редактором «Ленфильма», пока не смог накопить в себе энергии бунта и ворваться в литературу, хотя за его спиной или у его локтя не было ни одной благожелательной критикессы и его первую повесть вежливо отшвыривали друг другу все толстые журналы.

Где сейчас Эдик? Спрятался в соседнем купе? Если он член какой-то группы, в которую входят люди из команды, то он может проникнуть в любую каюту, на любую палубу — как герои повести Шагинян «Месс-менд», которым подчинялись вещи.

— Пошли на палубу, — сказал Кураев. — Подышишь свежим воздухом в нашей неинтересной компании. Только умоляю — оденься потеплее, с перепоя надо беречь тепло.

Писатели повели его на палубу, там было холодно, дул свежий ледяной ветер. Коньяк начал действовать — всем было весело. Потому не хотелось думать о чем-то плохом, выходящем за пределы обычного круиза.

Потом они потащили Андрея в верхний бар «Белые ночи». Там было почти пусто, только Дилемма Кофанова наигрывала что-то на пианино, а один из ее оркестрантов стоял, облокотившись на инструмент, и пальцами, словно грозя, отбивал такт. В глубине, в кресле, с бокалом пива сидел Алеша Гаврилин. Видно, он отработал свое и теперь наслаждался лицезрением Дилеммы, которая ему нравилась, несмотря на дикое имя. Он утверждал, что у нее перспективный голос.

Когда они шли на палубу, а оттуда в бар — Кураев всегда шагал спереди, Глинка сзади и Андрей в середине. Они были как мальчики, играющие в войну. Они были правы. Андрею так было спокойнее.

И все же они упустили его на несколько секунд.

Андрей заметил, как Антонина заглянула в дверь бара, показав половину лица. И исчезла.

— Я сейчас, — сказал Андрей. — Я на минутку.

Глинка сразу поднялся. Но Андрей оказался проворнее.

Он вышел к широкой лестнице. Антонина стояла сбоку и раскуривала сигарету.

— Можешь гнать своих братцев-писателей, — сказала она. — Больше он тебя не тронет.

Глинка выглянул из бара.

— Мы тебе налили, — сказал он.

— Пить надо меньше, — сказала Антонина. — Голова должна быть ясной.

— Спасибо, — вежливо ответил Глинка. — Я передам по цепочке.

— По какой цепочке? — не поняла Антонина.

— По пионерской, — ответил серьезно Глинка.

Антонина пошла прочь. Она шла по-гвардейски — уверенно держась на высоких острых каблуках, словно была в сапогах.

— Не попади в сети любви, — предупредил Глинка, и они вернулись в бар.


Глава 5

Март 1992 г

«Рубен Симонов» стоял у серого мокрого плаца, к которому приставали в Гдыне дружественные корабли. Больше дружественных кораблей в тот день не было, и потому плац казался еще большим, чем на самом деле, и оркестр, человек в пятнадцать, затерялся на нем, как экспедиция капитана Скотта на льду Антарктиды.

— Пускай они не играют, — сказал Алеша, выходя к трапу, который вел к плацу, словно пожарная лестница десятиэтажного дома. — Пускай они останутся живыми. Поляки ведь тоже люди?

— О да! — ответил Михаил Глинка, древний род которого наверняка лет триста назад породнился с поляками, а потом еще двести воевал за какое-нибудь белорусское местечко с паном Туржанским.

Три автобуса, блестящих от дождя, стояли строем, готовые унести туристов из этого страшного места.

Андрей оглядывал любознательных пассажиров. Никого из группы Бегишева он не обнаружил, зато увидел Анастасию Николаевну и ее молодую спутницу Татьяну. Они были в одинаковых плащах и с одинаковыми черными зонтами. Как бы предвидя вопрос Андрея, Таня сказала:

— Мы забыли плащи и зонтики. Обе забыли. В Петербурге была такая зима… что пришлось купить эти вещи в Таллине.

Оправдание было совершенно неубедительным. Если одна из дам и была столь рассеянна, то не могла быть такой же халдой и вторая.

— Понимаю, — сказал Андрей. — Снег и так далее.

Они вместе подошли к крайнему из трех автобусов. Впрочем, хватило бы двух, и то они были бы неполными. Ветер налетал с моря холодным душем и загонял звуки оркестра обратно в трубы. На плац выехала «Скорая помощь». Кому-то на корабле плохо? Впрочем, шансов на то, что ты его знаешь, почти никаких — ведь пассажиров несколько сотен. Если бы такой вот «Рубен Симонов» налетел на скалу или опрокинулся, прогремел бы скандал на весь мир. Впрочем, подобные вещи случаются… Андрей вспомнил ялтинский вечер, полосы бортовых огней «Нахимова», музыку с белой высоты под южными звездами и неожиданное, почти непреодолимое желание сейчас же бросить все и подняться на этот белый пароход, чтобы проснуться завтра утром от шума машин и крика чаек… На следующее утро «Нахимов» затонул в Новороссийской бухте.

Не дожидаясь санитаров, два матроса с «Рубена Симонова» понесли вниз по трапу носилки, на которых лежал накрытый одеялом человек. Нести им его по такой крутизне было нелегко, и больному приходилось самому все время подбирать и подтягивать одеяло. Андрею стало страшно, как бы он не сполз с носилок под собственной тяжестью.

Следом за носилками спускалась уже известная Андрею Дилемма Кофанова. Ее поклонник или телохранитель нес над ней прозрачный пластиковый зонт. Дилемма была недовольна и что-то выкрикивала, а ветер порой подхватывал клочки ее крика и нес над плацем навстречу музыке оркестра.

Когда носилки добрались до твердого асфальта, Дилемма с облегчением ринулась в автобус, а телохранитель бежал сзади, борясь с зонтиком, который желал улететь.

Андрей увидел, что на носилках, которые вкатывали в «Скорую помощь», лежит господин Маннергейм — экстрасенс из бегишевцев. Простудился он, что ли?

Дилемма шумно взобралась в автобус.

— Когда я получу воспаление легких, то судиться буду с пароходством. Они у меня залетят на миллион баксов.

— Дилемма, — обратился к ней Алеша Гаврилин. — Мне так не хочется разочаровываться в вашей интеллигентности.

— А пошел ты… — ответила Дилемма и понесла свое крепкое крестьянское тело, неподвластное шейпингу и аэробике, по проходу, стуча сверхвысокими каблуками. Телохранитель прорычал что-то Алеше, но негромко. Андрей отдал должное вкусу Алеши. Дилемма ему нравилась — она была яркой, наглой, сексуальной, пробивной и соблазнительной бабой, но Алеша никогда не станет унижаться, даже перед принцессой Монако. На этот раз, вернее всего, он проиграл, и проиграл основательно…

Не дойдя двух или трех кресел до хвоста автобуса, Дилемма Кофанова резко развернулась и возвратилась в переднюю часть салона.

Она остановилась около Алеши, который сидел ближе к окну, и сказала:

— Пропусти меня к окну, я хочу смотреть наружу.

Алеша, разумеется, встал и пропустил Дилемму.

— Я промокла, ничего? — спросила Дилемма. Они сидели как раз перед Андреем, и потому, пока машина не тронулась, ему было слышно каждое слово.

Телохранитель — рыжий, туповатый, слишком широкоплечий парень — не знал, какой пост ему занять. Наконец уселся на два ряда сзади. Конечно, он мог бы согнать Анастасию Николаевну и Таню, которые занимали места как раз напротив Дилеммы по ту сторону прохода, но не посмел, потому что не имел инструкций, да и хозяйка его не была такой важной штучкой, чтобы ради нее идти на конфликты. Телохранитель намеревался отрабатывать зарплату, не более того. Если, конечно, Дилемма с ним не спит. Впрочем, какое нам до этого дело? Только бы Алеша не огорчался. Он в душе превеликий авантюрист. И, как все настоящие авантюристы, скрывается за маской наиспокойнейшего джентльмена.

Автобус уже тронулся, когда Андрей увидел, как по трапу спешит Антонина — видно, решила попутешествовать в последний момент, а может, задержалась из-за эвакуации Маннергейма. Она побежала через плац, оркестр как раз выдал последний аккорд, Антонина в черном плаще и черном платке добежала до второго автобуса, отходившего после первого, в котором был Андрей. «Скорая помощь» уехала чуть раньше.

Путешествие сквозь тоскливый дождик по очень прибалтийским, будто взятым с Рижского взморья, улицам между Гдыней и Гданьском, уставленным небольшими виллами и домами отдыха, заняло меньше часа. В автобусе было тепло и сонно. Алеша и Дилемма оживленно беседовали: видно было, как покачиваются их головы — темная, естественно курчавая Алеши и желтая, мелким бесом завитая голова Дилеммы. Телохранитель дремал. Дамы в одинаковых плащах тоже… Так и приехали в Гданьск.

В Гданьске тоже моросил холодный дождь. Автобусы остановились на обширной неуютной площади. За темными кирпичными стенами скрывался старый город, который предстояло восторженно рассматривать.

Старый город был мрачен и состоял из нескольких параллельных узких улиц и одной широкой, как площадь. Шофер велел всем вернуться к автобусу через три часа. Андрею не хотелось следовать за скрывшимся под зонтом экскурсоводом; он заглянул в магазинчик сувениров, потом попал в продовольственный магазин, который был невелик, но произвел на Андрея яркое впечатление зарубежным изобилием — такие магазины в Москве лишь начинали возникать. У Андрея с собой были только русские рубли, он хотел обменять их и купить местных конфет, но продавщица не скрывала презрения к братской валюте и в конце концов уступила коробку слив в шоколаде по цене шоколадного замка в натуральную величину.

Когда Андрей завершал спор с продавщицей, рядом случился инцидент с сумкой Татьяны. Она хотела достать из нее кошелек, но тут длинная ручка оборвалась, сумка упала на пол и раскрылась, вывалив свое содержимое.

Андрей кинулся на помощь — благо в магазине было пусто, — и они принялись ползать по полу, собирая выпавшие предметы. Сумка была дорожная, объемистая, в ней умещалось много нужного в путешествии, включая и предметы, о существовании которых хозяйка давно забыла. Так что весь пол был усыпан карандашиками, кисточками, коробочками, записными книжками, листками из записных книжек, бумажками, кошелечками, косметичками и такими неожиданными вещами, как позолоченный каблук и открытка с видом Сингапура.

Андрей, конечно же, не разглядывал находки, а спешил передать их Татьяне, но невольно удивился карточке, к правому верхнему углу которой была приклеена фотография Бегишева. По краю шла перфорация, под фотографией — несколько строчек текста.

Андрей не успел прочесть текст, как Татьяна вырвала у него фотографию и возвратила в сумку.

Андрей сделал вид, что ничего не заметил. Видно, он — не единственный, кого интересует личность дельца Бегишева.

Когда Андрей, нагулявшись и промокнув до костей, возвращался на площадь к автобусам, мимо пронесся «Мерседес». Люди в нем сидели неподвижно и глядели прямо перед собой, словно были куклами. На заднем сиденье красовался господин Бегишев. Везде у него были свои люди, свои машины, свои развлечения.

К автобусу уже стягивались братцы-писатели и просто туристы, разочарованные увиденным. Алеша Гаврилин доказывал Глинке, что печаль его объясняется не погодой, а лишь тем, что ему не попался погребок, где бы торговали «Будвайзером» в розлив.

* * *

Весь следующий день «Рубен Симонов» провел в открытом море, направляясь к Копенгагену.

Конференция разделилась на секции, и судьбы балтийских литератур вот-вот должны были проясниться.

Отпрыски Эрнестинского дома, моргая красными невыспавшимися глазами, под руководством Бригитты Нильсен разбросали по холлам и салонам стопки инструкций, конспектов и расписаний, которыми должны были владеть участники конференции.

Алеша отвел Берестова в секцию публицистики, где собрался народ, профессионально шастающий по круизам.

К удивлению Андрея, среди членов секции он увидел Фрея; тот был одет неформально — без галстука — и старался не привлекать к себе внимания. Там же сидела Татьяна. Она была в сером сиротском платье с ниткой жемчуга на шее.

Сначала выступал грузный рыжий швед, которого Андрей раньше видел только в баре. Там он сжимал в лапе бутылку виски и не сводил пьяных глазок с Дилеммы Кофановой. Он был так похож на тигра, изготовившегося к прыжку, что хотелось посмотреть, как вздрагивает кончик его полосатого хвоста.

Швед был трезв, и его беспокоила судьба озоновых дыр в атмосфере. Он полагал, что корыстное легкомыслие европейских правительств, и в первую очередь советского, погубит человечество.

Вызов шведа приняла, как ни странно, Дилемма Кофанова. Она тоже приплелась на секцию и даже объявила себя писательницей, потому что намеревалась создать мемуары. Ей было на вид лет двадцать пять — самое время для мемуаров. Платье Дилеммы было целомудренно застегнуто сверху и возбуждающе расстегнуто снизу. «Некоторые, — заявила она, — рассуждают здесь о плохой экологии, тогда как африканские народы голодают с утра до вечера».

Дилемма думала, что экология и есть природа.

Фрей не выступал, но несколько раз выкрикивал с места «Вот именно!» и «Давно пора!». Андрей все ждал, что он объявит писателям: «Есть такая партия, партия зеленых!» — но Ильич сдержался.

* * *

Когда уже вечерело и солнце, садясь, пронзало горизонтальными ослепительными лучами весь теплоход, Антонина отыскала Андрея в валютном магазине, где он любезничал с продавщицей, и велела следовать за ней в бар второй палубы. Андрей без охоты подчинился.

Там сидела вся бегишевская компания.

Оскар был трезв, деловит, как в кабинете.

— Пить будете? — спросил он. — Оранж? «Байкал»? Кока-кола?

В списке спиртных напитков не было.

— Кофе, — сказал Андрей.

— Есть разговор, — сказал Бегишев. И откинулся в кресле, словно самое главное дело уже совершил, остались детали для подчиненных.

После краткой паузы за дело взялась Антонина.

— Мы к тебе, Андрюша, присмотрелись, — сообщила она. — Реакция, в общем, положительная. Кое в чем ты наш человек, а кое в чем — не наш.

— Но не чужой! — вмешался Фрей. — Нет, не чужой!

«Знал бы ты, голубчик, что именно мою жену старался сжечь в доме убитого тобой человека!»

— Мы лишились товарища, — сказала Антонина. — Хорошего товарища, но физически слабого человека.

Она произнесла эти слова так, что хотелось встать и почтить память Маннергейма минутой молчания.

— И оказались в сложном положении. Без переводчика — как без рук. Конечно, мы можем вызвать нового, нам из Москвы его быстренько доставят. Но формальности, сборы — ты же понимаешь! Можем упустить драгоценное время. И тут мы подумали: есть один хороший человечек — Андрюша. Ему, наверное, не грех подзаработать. И он уже рядом с нами и уже проверен, понимаешь?

Андрюша понимал, что ему, очевидно, повезло. Маннергейм заболел вовремя. Ты ломал голову, как дальше следить за этой компанией, а они сами тебя приглашают к себе. Теперь только не переиграть.

— Ничего тебе, Андрей, — сказал Фрей, — не составит трудности. Как ехал на пароходе, так и едешь. Только в экскурсии ходи с нами, с нужными людьми поговоришь. Я бы сам это сделал, но у меня, понимаешь, историческая роль. Должен держать фасон…

— А вы знаете языки? — спросил Андрей. Вроде бы без ехидства. Не верил он в образованность второго Ленина.

— Разумеется. — Ленин вытащил платок и стал промокать лоб. У него потел лоб, когда он волновался. — Но мой ближайший язык — немецкий. Крупнейшие философы творили именно на этом языке.

— Маркс и Энгельс, — пояснила Антонина.

Она сидела, положив ногу на ногу. Юбка съехала к бедрам, ноги были гладкие, мускулистые, Бегишев смотрел на них.

— Для работы мне нужен был именно этот язык, — сказал Ленин.

Андрея тянуло пошутить: «И в гимназии вы его учили, Владимир Ильич». Но такая фраза могла оказаться самоубийственной.

— В Швеции распространен шведский язык, — сказала Антонина. — И английский, правда, Владимир Иванович?

Она умела блюсти конспирацию.

— А вы английским владеете, — сказал Бегишев. — У меня точная информация?

— Я говорю по-английски.

— Сколько в день? — спросил Бегишев.

— Не знаю, — ответил Андрей. — Я же не думал об этом раньше.

— Интеллигентская глупость, — сказал Бегишев. — Учись отвечать сразу — разбогатеешь.

Все засмеялись, даже Алик. Андрей подумал: а в самом деле, сколько надо попросить?

— Предлагаю, — сказал Бегишев, — за день работы сто баксов. Все равно гулять. Работаем два дня. Пока стоим в Стокгольме. Может быть, еще один день на Готланде. Всего триста. Хорошие деньги. Ты столько своей археологией никогда не накопаешь.

— По крайней мере виской зальешься, — сказала Антонина.

— Пятьсот за все, — сказал Андрей.

Все замерли.

— Ну ты наглец, — сказал через минуту Бегишев. — Ну и наглец. Нам лучше местного нанять.

— А мне лучше остаться писателем, а не вашим служащим, — сказал Андрей. — Я пойду, а то устал сегодня.

— А не выпьешь с нами? — миролюбиво спросил Бегишев.

— Нет, спасибо.

Он ушел. Антонина догнала в коридоре и сказала, что Оскар согласен на четыреста.

Андрей дал себя уломать.

* * *

Когда Андрей пришел на ужин, Анастасия Николаевна и Татьяна уже сидели за столом. Одинаковыми движениями близких родственниц они намазывали маслом круассаны.

— Что интересного в мире писателей? — спросила пожилая дама.

По тону было понятно, что ей наплевать на то, что происходит в мире писателей, но она умела придать милому лицу выражение искренней заинтересованности.

«Ах как она была хороша в молодости!» — подумал Андрей. Ее лицо — хоть и не столь роковое и притягательное, как лицо ее внучки, — заставляло думать о старинном помещичьем доме, белой беседке у пруда и карете, остановившейся у деревянных побеленных колонн усадьбы.

— Я бывала в Данциге перед войной, — сказала Анастасия Николаевна. — Во время моих печальных скитаний. Правда, я была молода, и меня не хватало на то, чтобы долго печалиться.

— Тетя Настя, к счастью, не способна долго печалиться, — сказала Татьяна. — Иначе бы она давно померла.

Поредевшая компания Бегишева вошла единым строем. Все четверо кивнули Андрею, тот раскланялся в ответ.

— Вы с ними давно знакомы? — спросила Татьяна.

Зная, что у нее в сумке лежит карточка с фотографией Бегишева, Андрей воспринимал вопрос иначе, чем утром.

— Я познакомился с ними на борту, — сказал Андрей.

— Странная кучка, — сказала Анастасия. — Бывают несовместимые люди. Они — несовместимые.

Она протирала вилку салфеткой, не доверяя чистоплотности корабельных судомоек. Руки у нее были молодыми, изящными.

— Несовместимость еще не грех, — сказала Татьяна. Глаза у нее были совсем иными, чем у Анастасии, — светло-карими, почти желтыми. — Боюсь, что их что-то совместило. А это дурно.

— Странно, что вы их не знаете, — сказал Алеша Гаврилин. — Толстый — это Оскар Бегишев, наш спонсор. Банкир. Стриженый бандит — его телохранитель. Антонина — боевая подруга и бухгалтер. А лысенький — наверное, идеолог.

— Откуда у них идеология? — удивилась Анастасия Николаевна.

— Он на Ленина похож, — сказала Татьяна.

И посмотрела на мужчин, будто проверяя, догадались ли они о том же.

— Вы не едите? — спросила Андрея Анастасия Николаевна. — Нет аппетита?

Андрей не успел ответить, как заговорила Татьяна.

— Вы производите странное впечатление, — сказала она. — С одной стороны, нестарый и даже привлекательный мужчина. С другой — лжец. Слова по правде не скажете.

— Вы преувеличиваете, — постарался улыбнуться Андрей. — Бывает, вырывается нечаянно и правдивое слово.

Татьяна смотрела на него в упор, словно хотела загипнотизировать.

Она сердилась и стала еще красивее. У нее было лицо воительницы. Ей нашлось бы место на полотне Делакруа. В постель с ней можно лечь, только взяв пистолет.

Весь жизненный опыт Андрея, вся выработанная за долгие годы осторожность оленя в краю уссурийских тигров твердили, что Бегишев и интеллигентные дамы встретились здесь не случайно. Но что их связывало или разъединяло — Андрей не понимал и потому был беззащитен перед тем, что затевалось на этом пароходе.

После ужина Кураев сказал, что разговаривал с капитаном — оказывается, без вести пропал один из поваров. Но никто не может сказать, остался ли он в Гданьске или упал за борт. Гигантский теплоход, сотни людей, но если упадешь с верхней палубы, то умрешь от удара о ледяную воду. Даже пискнуть не успеешь.

— Эдик, — сказал Андрей, чем удивил Кураева. — Повара звали Эдик.

— Ты откуда знаешь, как его зовут?

— Случайно подслушал, еще вчера, — сказал Андрей.

Не успел Кураев отойти, как в ухо настойчиво, нагло, горячо зашептала Антонина:

— Ты с этими бабами поосторожнее. Это наши враги. Держись подальше.

— Я же с ними за одним столом, — сказал Андрей.

— Оскар приказал отсесть.

— Пускай Оскар приказывает вам, — ответил Андрей. — Я не хочу быть «шестеркой». И к тому же это подозрительно — с чего я вдруг кинусь от них бежать? Потому что твой Оскар трясется от страха перед двумя женщинами?

— Оскар ни перед кем не трясется.

— Факты говорят об обратном, — возразил Андрей.

— Ну, как знаешь. — Антонина отстала.

«Вот и плакали мои четыреста баксов», — сказал себе Андрей. А жалко. Помимо всего прочего — четыреста долларов честному доктору наук никогда не помешают.

* * *

По Копенгагену Андрей пошел погулять с дочкой Эрнестинского, но, к сожалению, потерял ее на улице магазинов. Ждал снаружи и не дождался. Потом спросил у датского дедушки, как пройти к «русалке», — и оказалось, что «русалка» ждет его метрах в трехстах от причала, где стоял «Рубен Симонов».

Русалка сидела на камне в двух метрах от берега и была такой маленькой и несерьезной, что совершенно непонятно, каким образом датчанам удалось сделать ее символом своей страны.

Вокруг носились чайки и ждали подачек от любопытных туристов.

Андрей присел на лавочку — хорошо еще дождик из Гданьска сюда не добрался. Тут же рядом села Антонина. Нигде от нее не скроешься!

О чем Андрей ей сообщил.

Антонина прижала к его бедру свою твердую горячую ногу.

— Ты мне нравишься, — сказала она. — Но у нас — моральный облик в первую очередь.

— У вас — у коммунистов?

— Неточно, но не суть важно.

— А чего ты гуляешь одна? — спросил Андрей.

Если тебе упрямо тыкают, приходится отвечать тем же.

Антонина не заметила этого.

— Мы за тобой следили, — сказала она. — С кем у тебя связь, кому докладываешь.

— И что выяснили?

— Или у тебя нет связи, или ты нас провел.

— Мучительная у вас жизнь, — сказал Андрей. — Никому не верить.

— Ты не прав, Андрюша, мы всем доверяем, и тебе тоже. Но обязаны проверять. Так нас учил Ленин.

— Кто? — Андрей забыл, что Антонина не знает о действительной сути Иванова. Или знает, но не считает нужным признаваться.

— Ленин. Вождь мирового пролетариата.

Она посмотрела Андрею в глаза. Ее зрачки высветлились. Это были яростные, но неумные глаза.

— Ох и положу я тебя в койку, — сказала женщина. — Как кончим задание выполнять, берегись меня, козел!

Она больно ущипнула Андрея за коленку.

Потом вдруг насторожилась.

— А чего ты сюда пришел? На встречу?

— Ага, — сказал Андрей. — На встречу с девушкой.

— Врешь.

— И ты ее знаешь.

— Татьяна?

Андрей не сразу сообразил, кого Антонина имеет в виду.

— Нет, — сказал он, — моя девушка с длинными волосами и живет под водой.

Он показал на русалку.

— Ну ты даешь! — Антонина с облегчением засмеялась. — А то уж взревновала. Ты же здесь единственный мужик. Тебя полюбить можно.

Она положила ладонь на колено Андрею. Ладонь была такой горячей, что прожгло сквозь куртку и брючину.

— Я страшно сексуальная, — сказала Антонина. — Ты от меня не уйдешь. И Лида тебя не спасет.

— Ну, вы меня обложили, — сказал Андрей.

— Отныне зови меня Тоней. Мне так приятнее слышать. Из твоих, блин, уст. А чего они этого железного ребенка тут посадили?

— Это русалка. Такая сказка у Андерсена была — про русалочку.

— Ага. — Антонина не помнила Андерсена. А может, болела, когда его учили в школе.

Подул студеный ветер. Будто она вызвала его, чтобы был предлог прижаться к Андрею.

Порядочный мужчина, который думает о своей жене, должен вежливо встать и отойти, этим признав, что боится прелестей Антонины и в глубине души жаждет их вкусить. Андрей ничего не боялся и потому не двинулся с места.

— Ты держись меня, — сказала Антонина, — во всех смыслах. И никому, кроме меня, не доверяй.

— И Оскару?

— И этому самому… Ильичу, физическому уроду.

— А зачем вы едете в Стокгольм?

— Особенно не доверяй этим двум бабам, которые у тебя за столом сидят. Старуха — настоящая змея. Кончишь в морской пучине.

— Кто же это хочет меня утопить? — Андрей попытался улыбнуться. Получилось не очень убедительно. Но Антонина смотрела прямо перед собой — на лебедя, который горделиво вплыл со стороны залива и принялся разглядывать русалочку, видно, они тут работали вместе, развлекали туристов.

— Найдутся желающие, — сказала Антонина.

— Ты не сказала, что вам нужно в Стокгольме.

— А почему я должна тебе говорить?

Голова ее была не покрыта, корни волос были черными, а остальная часть шевелюры светлая, почти белая.

— Странная вы компания. — Андрей повторил слова Анастасии Николаевны. — Оскар и Ленин.

— Какой из Оскара вождь! Я его пальцем поманю — побежит на полусогнутых. Он мой сексуальный раб. — Второе имя она пропустила мимо ушей.

— А зачем вы Ленина с собой везете? — спросил Андрей.

— Тебе кто сказал, что он Ленин?

— Только ленивый еще не догадался.

— Дурашка, тебе рано знать!

Антонина поцеловала Андрея в щеку. Губы у нее были мокрые, но горячие, видно, внутри ее крупного тугого тела помещался небольшой котел.

— В Мавзолее двойник лежит, — сказала Антонина. — Еще в двадцать четвертом Сталин постарался.

— Не надо меня разочаровывать. Я в Мавзолей еще мальчиком ходил.

— А я из Ростова. У нас Мавзолея не было.

В голосе Антонины что-то дрогнуло. Она на самом деле жалела, что в Ростове не было Мавзолея.

— А что в Стокгольме понадобилось?

— Трахнешь меня тут, на скамейке, — тогда скажу.

— Ты серьезно?

— Шучу, конечно, шучу. А вдруг здесь ихний король будет прогуливаться и зарежет тебя из ревности.

Антонина развеселилась и рассказывала похабные анекдоты, пока они не дошли до «Рубена Симонова».

* * *

Стокгольма достигли часов в одиннадцать утра.

Теплоход бесконечно шел по широкому извилистому заливу, на берегах которого выстроились виллы, коттеджи, трансформаторные подстанции, сараи, мебельные фабрики, запасные дворцы, казармы, детские приюты — все то, что не поместилось в самом Стокгольме.

Над строениями и просто на мачтах развевались под свежим и уже нехолодным ветерком желто-голубые флаги.

Пассажиры выстроились на носу, фотографировали, любовались шведской действительностью и ждали, когда же покажется столица.

Андрею не удалось досмотреть подходы к Стокгольму, потому что Алик собрал на палубе всех сторонников Бегишева и отвел в каюту вождя.

— Я собрал вас… — заговорил Бегишев и сделал паузу, будто стараясь вспомнить, где же он уже слышал эти слова. Андрею хотелось подсказать, но раз Гоголя рядом не оказалось, то он не стал высовываться. Хуже нет, как показаться слишком образованным.

Бегишев решил, что этого короткого вступления достаточно, и принялся глядеть в иллюминатор на берега, отмечая короткими кивками проплывающие снаружи бакены и встречные суда, а также радуясь каменным островкам с гущами сосен.

Руководство собранием взяла на себя Антонина.

— Времени у нас в обрез. Чем скорее мы провернем операцию, тем лучше, но некоторый период займет опознание нашего вождя и переговоры на эту тему.

Фрей глубоко вздохнул и произнес:

— Меня порой смущают и даже оскорбляют элементы недоверия, которые проявляются у наших коллег. Или я существую, или не существую!

— Некоторые сомневаются, — сказала Антонина. — Вы же сами знаете, Владимир Ильич.

— Иванович, — поправил ее Ленин. И посмотрел на Андрея.

— Время конспирации миновало, — сказал Бегишев, глядя в иллюминатор. — Пора открывать карты на стол.

— Не рано? — спросил вдруг Ильич. Теперь они все глядели на Андрея.

— А куда он денется? — спросил Бегишев и отвел глаза от переводчика. — Наша длинная рука его хоть за морем достанет.

— Вы меня имеете в виду? — спросил Андрей.

— Нет, Пушкина, — сказала Антонина. — Я тоже думаю, что пора считать Андрея своим. Или вообще не считать…

— Говорите, — сказал Алик.

— Ну, раз служба безопасности так считает, значит, можно, — улыбнулся Бегишев.

Все замолчали. Никто не спешил выкладывать карты на стол.

Потом заговорил Ильич.

— Дело давнее, — сказал он, — но в свое время, вскоре после революции, когда дела наши шли так себе, а этот иудушка Троцкий старался продать дело революции в Бресте…

Дойдя до этих слов, Фрей сильно ударил кулачком по подлокотнику кресла, в котором устроился. Кресло потеряло равновесие и поехало вокруг своей оси. Пока Алик не поймал Ильича, тот все крутился посреди комнаты.

— Наши дела были так себе, — продолжал Ильич, когда кресло остановилось. — Мы как раз переезжали в Москву. Мы направили сначала Радека, а потом и Льва Борисовича в Швецию. Для руководства германской революцией и связи со шведскими социал-демократами.

Ильич замолчал, перелистывая мысленно учебник партийной истории нового образца — детища перестройки.

— С юга наступали калединцы, — продолжал он, — мы теряли все новые губернии. В нарушение достигнутого перемирия немцы двинулись на восток, и тогда мы на заседании округа приняли решение переправить в Швецию часть конфиската на случай поражения революции и перехода к подпольной борьбе. Вы мне скажете, какой же я, к чертовой бабушке, революционер, если думаю о поражении, но наша сила, батенька, именно в том, что мы предусматриваем все возможные варианты. Вот именно!

Последние слова Фрей выкрикнул в полный голос, как ученик, справившийся с заданием и гордый собой за удачный ответ на экзамене. Андрею привиделась даже репинская картина, на которой юный Пушкин, взметнув к потолку руку, читает стихи, а Державин, перед сходом в гроб, привстал за длинным экзаменационным столом, сложил ракушкой ладонь, чтобы лучше расслышать гениальные строки и благословить. А впрочем, Репин ли создал этот шедевр?

Андрей внимательно выслушал небольшую речь Фрея и все в ней понял, потому что знал больше, чем ему было положено знать. Но, разумеется, и виду не подал.

Хотя от него ждали реакции.

— Сколько вам лет, Владимир Иванович? — спросил он с сочувствием, словно только сейчас обнаружил, что любимый начальник на самом деле — неизлечимый шизофреник.

— Давайте не будем заниматься банальными подсчетами, коллега, — возразил Ильич.

— Давайте не будем. — Андрей обратился за поддержкой к Антонине: — Я чего-то не понял?

— Есть рабочая гипотенуза, — сказала Антонина, из которой так и выпирала буйная жизненная энергия, — что нам удалось найти человека, очень похожего на вождя революции.

— Я сам вас нашел, — возразил Фрей. — Как бы вы меня нашли?

— На ловца и зверь бежит, — вмешался в разговор Бегишев. — Для твоего сведения, Андрей, мы, то есть инициативная группа, смогли пробиться к партийным архивам. Не скажу как, не скажу когда — поверь, что это было нелегко. Мы узнали, что руководство нашей страны перевезло в Швецию некую сумму в драгоценностях. И эта сумма до сих пор хранится в верных руках. А взять ее может лишь один их двух: Лев Борисович Красин, давно покойный, или лично товарищ Ленин.

— Тоже давно покойный, — добавил Андрей.

— А вот с этим позвольте, батенька, не согласиться! — Фрей вскочил и сунул большие пальцы под мышки, словно забыл, что пришел без жилета. — Я — это я, и никаких сомнений!

— Наверное, я скоро сойду с ума, — сказал Андрей.

Видно, это были слова, которых от него и ждали.

— И я тоже думал, что офигел, — сказал охранник Алик. — «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!» Слышали этот слоган?

— А почему они вам поверят? — спросил Андрей.

Бегишев кивнул Антонине, чтобы пояснила.

— Тогда, — сказала она, — в восемнадцатом году, уже были отпечатки пальцев. Диктилоскопия.

— Дактилоскопия, — брезгливо поправил ее Ильич. Он недолюбливал Антонину — она для него была слишком полнокровной, шумной и энергичной.

— Ценности находятся в шкатулке, мы проверяли. Она запечатана восковыми печатями. На них отпечатки пальцев.

— Моих и Льва Борисовича Красина, — сказал Фрей.

— Без сравнения отпечатков никто нам шкатулку не даст, — сказал Оскар.

— Можно взять, — возразил Алик, видно, продолжая давнишний спор. — Привезем бригаду.

— Провалимся. И окажемся в ихней тюрьме, — сказала Антонина.

— А где она хранится? — спросил Андрей. — Я имею в виду шкатулку.

Действительность была столь откровенно нереальна, что Андрей и не пытался ничего для себя объяснять.

— Шкатулка? В каком-то трасте. Или банке. Кто нам скажет? — произнесла Антонина. Она была главным оратором.

— А вы уверены, что она вас ждет?

— Тебе уже сказали, — заметил Бегишев. — И вообще ты слишком много спрашиваешь.

— Вот именно! — воскликнул Ильич. — Я тоже хотел обратить ваше внимание на его любопытство.

— Учти, — сказал Бегишев. — Может, мы и сделали тактическую ошибку, когда решили тебе все рассказать сейчас, до швартовки. Потому что на берегу некогда будет рассусоливать.

— Я не уверен, что вы правы, — сказал Фрей.

— Заткнись, Ильич! В Швеции у нас везде свои люди. Никуда он не денется.

— Мне плевать, — цинично произнес Андрей, — что вы там будете получать. Мне нужны деньги. Вы обещали.

— Не только обещали. Ты получишь пятьдесят процентов. Сейчас.

Бегишев вытащил из кармана пиджака бумажник, покопался в нем, извлек две бумажки.

Андрей принял аванс.

— Вот и ладушки, — сказала Антонина, — надо вспрыснуть.

— Не надо, не надо! — закричал Фрей. — Мы стоим на пороге важного события — возрождения финансовой независимости моей партии. А вы, гражданка, готовы ради рюмки или мужских, простите, брюк пожертвовать идеалами.

— Раскол! — вдруг засмеялся Бегишев. — Раскол на большевиков и средневиков.

— Ты чего головой качаешь? — спросила Антонина у Андрея, когда они поднялись, чтобы разойтись по каютам. — Не доверяешь?

— Трудно поверить.

Они медленно шли коридором.

— Я тебя понимаю. И пока не увижу этот сундук партии, не поверю до конца. Но люди солидные, на европейском уровне, подтверждают.

— И в этого… Ильича ты веришь?

— Я вообще неверующая. Я из комсомола вышла неверующей.

— Где вы его откопали?

— Сам прибился.

— Взял и прибился?

— Он сам первый про эту историю с золотом партии пронюхал. И с ней к Бегишеву пробился.

— Как же Бегишев мог в такую чепуху поверить?

— Он и не поверил. А Ильич доказал.

— Что доказал?

— Я при этом присутствовала. Он доказал про отпечатки пальцев. У него с Лениным одинаковые отпечатки пальцев. Мы проверили.

— Как это вы проверили?

— Глупый ты человек! В документе было написано — шкатулку может получить тот, чьи отпечатки пальцев совпадут. Ты же понимаешь — они думали, что немцы их республику ликвидируют и они сделают ноги в Стокгольм. Там их денежки ждут — и начинай сказку сначала. Но ведь устояли.

— И не востребовали деньги обратно?

Они вышли на палубу. Солнце стояло низко, море было непрозрачным, лиловым, нос «Симонова» вырезал из него белые полосы пены. Было зябко.

— Подумай сюда. Кто об этом знал? Свердлов, Ленин и Красин. Свердлов откинул копыта сразу после тех событий, Ленина через два года кондрашка хватил, Красин умер через год после Ленина. Думаю, что они больше ни с кем не делились своими партийными ожиданиями. Поцелуй меня, а то что-то стало холодать.

— Здесь люди ходят.

— Мужчина не может придумать оскорбления тяжелее. Ты же стремишься к бабе, переживаешь, мечтаешь, как бы ею овладеть в любом положении, хоть на верхней палубе, хоть в машинном отделении. Ничего я стихи придумала? Ну прямо Пушкин.

Андрей поцеловал Антонину. Она раскрыла губы — поцелуй вышел профессионально страстным и жутко мокрым, как будто Андрей вляпался в горячий кисель. «Ни шагу дальше», — сказал он себе. Антонина осела в его руках.

— Хочу тебя, — стонала она и больно вонзала когти в плечи Андрея.

* * *

Мимо прошел Алеша Гаврилин. Андрей принялся рваться из объятий Антонины.

Алеша не удержался.

— Товарищ, — сказал он громко, — вы годитесь этой девушке в отцы. Этично ли насиловать ее прямо на палубе?

Алеша вел под руку Дилемму Кофанову — та сделала вид, что ничего не заметила.

— Глупо, — сказал Андрей. — Мы с вами как дети.

— Взрослые дети, — серьезно ответила Антонина. — И пожалуй, тебе в самом деле не стоило кидаться на меня прямо на палубе. Мог бы подождать, пока стемнеет.

Она была наглой и лживой бабой, профессиональной комсомольской активисткой.

«Рубен Симонов» вошел в город и начал искать себе уголок у причалов, изрезавших улицы самого центра Стокгольма так, что трамваям приходилось бегать над самой водой.

Наконец он отыскал чудесное место у старого города, где узкие, в две ладони шириной, улицы часто сбегали на набережную.

Антонина отпустила Андрея переодеться к выходу, приказала быть в культурном виде и если есть, то при галстуке. Европейцы любят, когда к ним приходят при галстуках.

Галстука у Андрея не нашлось, а Алеши — чтобы позаимствовать у него — не оказалось дома.

Алик постучал в дверь, как только спустили трап.

Вот кого Андрей не выносил!

— Иду, — сказал он.

Пассажиры цепочкой спускались по нескончаемому трапу на набережную. Никаких пограничников или иных стражей поблизости не оказалось. Швеция пока еще не боялась русских. Это придет попозже.

Внизу стоял черный «Вольво». Для наших?

А вот и сам господин Бегишев. Алик на шаг сзади, взгляд кобры. Потом шагает Владимир Ильич, товарищ Фрей.

Милостиво протянутая мягкая ладонь Бегишева, глазки еще отдыхают на подушках щек, смотрят лениво, беззлобно.

Госпожа Нильсен выбежала проводить господина спонсора на шведскую землю. Капитан «Рубена Симонова» маячил где-то неподалеку.

«В славной я компании», — подумал Андрей.

Бегишев ступил на трап. Андрею показалось, что трап зашатался, норовя оторваться от борта, — так ему тяжело нести на себе Оскара. Видение было столь реальным, что Андрей замер.

— Иди же, — сказала Антонина, — ты всех задерживаешь.

— Забыл! — сказал Андрей. — Одну секунду.

И так быстро побежал к своей каюте, что Антонина не успела его остановить.

Алеша Гаврилин оказался в каюте. Он стоял у иллюминатора, глядя на старый город.

— Здесь чудесно, — сказал он. — Мы им грозили, а они живут и кушают хлеб с маслом.

— Мало грозили, — ответил Андрей.

— Ты что-то забыл?

— Не хочется выходить вместе с новыми друзьями.

— Пойдем со мной.

Андрей не хотел признаться Гаврилину в странном предчувствии — будто трап может оторваться. И все, кто будет рядом с Бегишевым, рискуют рухнуть на причал с десятиметровой высоты.

Предчувствие, вернее всего, пустое.

Признаться в нем — обратить против себя подозрения всех, от Бегишева до руководителя конференции. И ничего никому не докажешь.

Лучше подождем, пока все обойдется.

Андрей подошел к иллюминатору.

Бегишев стоял внизу, у машины, запрокинув голову наверх.

Ничего не случилось.

Значит, нервы просто разыгрались. Сам виноват — впутался в шпионские игры…

— Ты чего медлишь? — спросил Алеша Гаврилин. — Пойдем, что ли?

Они вышли к трапу.

— Куда твои бандиты собрались? — спросил Алеша.

— Ума не приложу. Но хотел бы узнать.

— Я тоже хотел бы узнать, — признался Алеша. Но почему это его интересует, не объяснил.

Когда они вышли к трапу, Антонина уже стояла внизу — присоединилась к Бегишеву и Фрею. Увидев Андрея, она принялась грозить ему кулаком.

— Сколько ждать прикажешь? — Голос ее доносился клочьями — дул сильный холодный ветер.

По трапу спускались последние из пассажиров. Кураеву с Мишей Глинкой оставалось несколько ступенек.

Татьяна с Анастасией Николаевной, что стояли в отдалении, уже на тротуаре стокгольмской улицы, махали Кураеву, звали к себе.

Андрею показалось, что на него смотрят тысячи глаз.

Трап был ненадежен! Он это чувствовал. Но и остаться наверху не смог — стыдно.

Алеша задержался, потому что его остановила Бригитта, и Андрей почти бежал по пустому трапу.

Но успел миновать лишь половину пути, как трап двинулся… Андрей замер в странном убеждении, что если не шевелиться, то и трап замрет. Ничего подобного. Трапу плевать было на действия муравьишки, который окостенел от страха.

Но трап не оторвался сразу от борта и не упал со всего размаху на бетон — почему-то он предпочел сначала поехать вдоль борта, как конькобежец, из-под которого убежали коньки и он спешит их догнать.

Движение трапа все продолжалось и ускорялось, так что в тот момент, когда он решил все-таки оторваться от корабля, он вздрогнул, по нему прошла предсмертная судорога… и трап оттолкнулся от «Симонова». Теперь его ничто более не удерживало, и трап рухнул на набережную, предварительно выбросив Андрея.

К счастью, Андрей был уже метрах в трех от бетона, и потому — везет так уж везет, — упав к ногам Бегишева, он лишь ушибся.

Зато Бегишев перепугался.

Ему показалось, что трап обязательно ударит по нему — от страха отнялись ноги. И вместо того чтобы убежать, Оскар сел на набережную. Алик попробовал его поймать и оттащить, но промахнулся.

Он водил руками на уровне плеч, а шеф сидел и дрожал на земле у его ног.

И мычал…

Потом уж Андрей узнал, что Алеша собирался шагнуть на трап, когда тот ушел из-под его ноги.

Алеша замер над пропастью. Одна нога в воздухе.

Чуть было не полетел вниз, но его подхватила и рванула назад находчивая и хладнокровная Бригитта.

Крик поднялся несусветный. Он вырвался наружу, как только трап, с грохотом развалившись, замер вдоль борта.

Кураев и Глинка отделались легким испугом. Андрей получил несколько синяков и царапину на щеке, что сразу превратило его в человека, недостойного доверия. Такие не работают официальными переводчиками. Это сильно расстроило Фрея, который хотел, чтобы его фирма выглядела солидно.

Бегишев не сразу пришел в себя. Антонина отпаивала его валокордином, вокруг носились люди, по запасному трапу спустили врача-шведа и корабельного врача — осетина. Потом примчались «Скорая» и пожарники. Подъехали полицейские. К приезду репортеров компания Бегишева успела погрузиться в «Вольво» и укатить с набережной.

— Это они в меня целились, — сказал Бегишев. Антонина достала карманный тонометр и надела на палец шефу, чтобы выяснить, не угрожает ли ему высокое давление.

— Руки коротки, — сказал Алик. — Ох, я до них доберусь.

Пальцы его рук сгибались, будто он уже держал пистолет.

— Меня хотели убить, — сообщил Бегишев шоферу. Машина была просторной. Алик сидел рядом с шофером, а Андрей с Фреем разместились на откидных сиденьях.

Бегишев откинул голову, и Антонина спросила:

— Кровь носом не пойдет, ты как думаешь?

— Руки коротки, — снова сказал Алик.

— У нас такого еще не было, — заговорил наконец шофер — он оказался русским.

— Представляешь, при всем народе! — сказал Бегишев.

— Меня смущает другое, — сказала Антонина. — Как они могли все так спланировать.

— У них свои люди в команде, мы уже убедились, — ответил Бегишев.

— Доберемся и до них, — сказал Алик. — Как до того повара.

Андрею захотелось спросить: «Значит, это твоих рук дело, мерзавец?» Но тут машину тряхнуло на трамвайных путях, и заболело плечо — он его ушиб.

— Возьми пластырь, — сказала Антонина, — у тебя ссадина кровоточит.

Глядя в зеркальце заднего вида, Андрей наклеил на щеку пластырь.

— До меня добраться захотели! Какая наглость! Чтобы сегодня же прочесали весь пароход!

— Где мы здесь людей найдем? — спросила Антонина, трезвая голова.

— Найми киллеров, — приказал Бегишев.

Никто с ним спорить не стал, но было ясно, что киллеров никто нанимать не намерен.

Машина поехала по набережной, у которой вперемежку с теплоходами стояли каботажные суда, катера и даже плавучие рестораны.

Андрей, стараясь не вслушиваться в бредовый разговор, который шумел вокруг, смотрел в окошко: набережная обтекала классическое здание королевского дворца или, может быть, парламента, за ним был виден мост со львами, а под мостом текла быстрая, почти горная речка, без мусора и бутылок, зато с белыми лебедями.

— Аркадий Юльевич ждет в «Ривьере», — сказал, не оборачиваясь, шофер.

Бегишев кивнул — он, видно, об этом уже знал.

«Вольво» миновала обширный сквер. Посреди сквера стояла статуя — человек, похожий на Карла XII перед Полтавской баталией, указывал перстом на Москву.

Но никто, кроме Андрея, статую в агрессивных намерениях не заподозрил, и она скрылась в морозном тумане.

Автомобиль затормозил у широкой лестницы, дверь в ресторан открылась немедленно, как только изнутри увидели гостей. Небольшого роста, энергичный, подтянутый мужчинка в твидовом костюме выскочил на холод. Казалось, что он старается убежать от большого черного зонта, который гнался за ним, покачиваясь в руке гигантского негра в голубой ливрее.

Мужчинка протянул обе руки вылезшему из автомобиля Оскару, но Бегишев, не ответив на приветствие, заверещал:

— И это называется безопасностью, мать вашу! На меня покушаются фактически у вас на глазах. А где гарантии?

Ловким движением мужчина по имени Аркадий Юльевич подхватил колечком правой руки локоть Бегишева и повлек его наверх, к зеркальной двери.

— А мы разберемся, — повторял он. — Обязательно разберемся, кому это было выгодно и кто направлял руку.

— Нашим врагам! — крикнула сзади Антонина. Она старалась приблизиться к мужчинам, но ее игнорировали.

Они подошли к отлично сервированному столу, причем именно на пять человек — компания минус Алик, которому пришлось остаться снаружи, хотя он так рассчитывал посидеть с барами за столом и был обижен недооценкой его роли. Даже вякнул Бегишеву: «Как же без меня вы будете?» Но тот сообразил, что сидеть за столом с телохранителем неправильно — это тебе не «Рубен Симонов», и ответил: «Подождешь».

Аркадий Юльевич посадил Бегишева рядом и, как бы продолжая давно завязавшуюся беседу, наивно спросил:

— Давай подумаем, против кого была направлена эта идиотская шутка… если это было шуткой?

— Вот именно! — И тут же Оскар, сообразив, что версия шутки его не устраивает, добавил: — Это было покушение. Чистой воды покушение. Вы не видели, а то бы в штаны наложили.

— Оскар! — Антонина решила защитить девичью честь.

— Это открытый вопрос, — вмешался Владимир Ильич. — Ведь я находился в двух шагах, и, возможно, трапом целились в меня.

— А попали в меня, — не выдержал серьезности разговора Берестов.

Он дотронулся пальцем до щеки.

— Не болит? — заботливо спросил Аркадий Юльевич. — А то я могу вызвать специалиста.

— Спасибо, не болит.

— Так что же это было? — добивался Бегишев.

— Допустим, что имело место обычное российское головотяпство.

— Вы хотите сказать, что я выдумал покушение? — Бегишев обиделся.

— Кстати, тебя, Оскар Ахметович, — ответил Аркадий Юльевич, — не только на трапе не было, но даже и в непосредственной близости…

— Только Андрей был на трапе, — сказала Антонина.

— Вот именно! Ваш переводчик Андрей Берестов, я правильно информирован?

— Правильно.

— Но не хотите же вы сказать, что вся эта операция проводилась только для того, чтобы искалечить вашего переводчика?

— О нет! — сказал Бегишев, которому жаль было отказываться от престижного ореола жертвы террористического акта.

— Тогда давайте знакомиться, — сказал Аркадий Юльевич. — Я здесь работаю в совместной фирме, меня зовут Аркадием Юльевичем.

Андрей сразу почувствовал, что наконец-то видит настоящего хозяина. И хотя Бегишев ему не подчинялся и даже в ходе дальнейшего разговора пытался подчеркнуть свою независимость и значение, Аркадий Юльевич явно был птицей более высокого полета.

Как он сам сказал, когда ели горячее:

— Без меня вы вряд ли провернете эту операцию, а я без вас, если очень нужно, управлюсь.

Андрей догадался, что у Аркадия Юльевича был на борту человек, который внимательно следил за группой Бегишева, — иначе откуда Аркадию Юльевичу знать некоторые детали вполне локального, чуть ли не интимного свойства.

Но больше всего Аркадия Юльевича интересовал, конечно же, Фрей.

И Ленину это внимание понравилось.

Наконец-то ему позволили распушить перья и походить гоголем.

Разговор сразу принял сюрреалистический оттенок, потому что собеседники, к раздражению простой души — Антонины, вели разговор так, словно Ленин был настоящим вождем пролетариата, только приболел и таился несколько лет от народа по настоянию врачей.

— А кто вам зрение обследовал? — интересовался Аркадий Юльевич.

— Глазное дно?

— Ведь при инсульте важны показания офтальмолога.

— У меня был лучший, Авербах. Не слышали? У него была квартира у Кировских ворот в доме «Россия».

— Ах, не говорите, там потом на чердаке помещалась мастерская Соостера, эстонского художника, из авангарда. Слышали о таком?

— Ну зачем же мне бывать в доме своего глазного врача? — удивился Фрей.

— А я тогда был в райкоме комсомола инструктором. Нас вызывает третий секретарь, по идеологии, и говорит: надо, чтобы это гнездо разврата и абстракционизма перестало существовать.

— Каленым железом! — поддержал Ильич Аркадия Юльевича. — Именно так!

Здесь не выдержали нервы у самого Оскара.

— Слушайте, мы здесь на вечере встречи, да? Старый большевик и пионерская смена?

— А вот иронии я не терплю! — воскликнул Ильич.

— Иванов, ты потерял контроль, — сказала Антонина. — И что характерно — над собой.

Тут спохватился чуткий Аркадий Юльевич: хоть он и был человеком значительным, но тоже понимал, что нельзя перегибать палку.

— Очень приятно было с вами познакомиться, — сказал он Ильичу. — Что вы желаете на горячее? Мясо или лосося?

— Ах, у нас на «Симонове» тоже подавали лососину, — сказал Ильич. — А оказалось — кета, представляете?

— Здесь таких ошибок не бывает, — откликнулся Аркадий Юльевич. — Надо полагать, мы можем говорить откровенно?

— Все под контролем, — подтвердил Бегишев. — Вся группа прошла проверку.

Аркадий Юльевич уставился на Андрея. Взгляд у него оказался холодным, змеиным.

— Я тоже под контролем, — признался Андрей. — И прошел проверку.

Аркадий Юльевич кивнул. Он был удовлетворен ответом. Поэтому обратился к Бегишеву:

— Отпечатки пальцев не забыли?

— Ой, не говорите! — сказала Антонина. — Такую операцию пришлось провести — Мавзолей брали!

— Это еще зачем? — не понял Аркадий Юльевич.

— А как еще раздобыть эталон? Пришлось снимать отпечатки пальцев с мумии.

— А потом сравнили с моими, — сказал Фрей. — И убедились, что мы — одно лицо.

— Ну и дела, — произнес Аркадий Юльевич. — Значит, вас двое с одними отпечатками?

— Что касается меня, то мои всегда со мной, — по-ленински сказал Владимир Ильич.

Сыграл он эту миниатюру классно, сразил Аркадия Юльевича.

— С отпечатками, — сказала Антонина, — все в порядке. У меня есть конверт с отпечатками пальцев оригинала. Они совпадают.

— То есть накладки не будет?

— Не будет. Я за них в койке с таким хмырем отработала, вы не представляете!

— Учтите, что у них там серьезно. Большие деньги, серьезные люди. Расскажите, как с оппозицией?

— Они меня сегодня убить хотели, — заявил Бегишев таким тоном, будто принес жалобу в милицию.

— Не вас, голубчик, не вас, — возразил Аркадий Юльевич. Он снова холодно посмотрел на Андрея. Не нравился ему Андрей, и чувство было взаимным.

— Кого-нибудь подозреваете?

— Расскажу тебе наедине, — сказал Бегишев. — Кое-какие наработки уже есть.

— Добро.

Мороженое было вкусным, но «у нас лучше», как сказала Антонина, а Аркадий Юльевич, хотя мог бы и защитить местное — сам же платил и выбирал, — возражать не стал.

— Все свободны, — сказал он, когда доели мороженое. — Желающие выпить кофе могут остаться — принесут. Потом погуляйте. До корабля доберетесь?

— Только осторожнее, — велел Бегишев. — Я бы не расставался. Лучше погуляйте группой.

— Как в добрые советские времена, — вырвалось у Андрея.

— Что ж, и оттуда есть что позаимствовать, господин Берестов, — сказал со значением Аркадий Юльевич. Хотя непонятно было, угрожает он или просто так, умничает.

Бегишев с Аркадием Юльевичем удалились. Именно удалились, а не ушли. Уплыли в сторону моря.

Остальные не спешили — в самом деле заказали кофе. Тут и началась служба Андрея. Кофе с пирожными.

Фрей сообщил, что Стокгольм славится своим кофе, «как сейчас помню».

— Помолчал бы, — сказала Антонина, которая никак не могла проникнуться уважением к старику, даже в рамках игры.

— Боюсь, что вы, Антонина Викторовна, — ответил Фрей, — несколько переоцениваете свое значение. Я должен вам сказать, что без вас тут обойдутся. Я же теперь становлюсь центральной фигурой, как вы видели по отношению ко мне товарища из советского посольства.

— Нет, ты посмотри! — Антонина обернулась к Андрею, но Андрей предпочел не принимать ничьей стороны в конфликте.

— Я долго терпел, — сообщил ей Фрей. — Я выдерживал оскорбления и унижения, не соответствующие моему статусу.

— Ах, у него и статус есть! — Антонина сардонически расхохоталась.

Фрей поднялся, опрокинул стул, как показалось Андрею — нарочно.

Он решительно направился к двери. Это напоминало историческое полотно «Вождь революции покидает собрание меньшевиков и соглашателей».

Алик обернулся к Антонине:

— Остановить?

— Пускай погуляет, — сказала Антонина. — Что с ним случится? У него на тебя отрицательная реакция.

— Тогда я тоже погуляю, — сказал Андрей.

— Правильно, — согласилась Антонина. — Погуляйте, интеллигенция. Но чтобы вернуть его на «Рубена Симонова» в одном куске.

Андрей не был уверен в том, что Антонина оставит их в покое. И допускал, что, кроме Алика, чужого в этом городе и потому малоэффективного, здесь есть подручные Аркадия Юльевича. Уж очень Антонина равнодушно отнеслась к тому, что курица, которая вот-вот снесет золотое яйцо, намерена бунтовать на улицах шведской столицы.

Андрей догнал Ильича в двух шагах от ворот, тот как раз закутывал себе горло шарфом — ветер был морозным и сырым.

— Вы на теплоход? — спросил Андрей.

— А вас послали следить за мной?

— Сомневаюсь, — ответил Андрей. — Я не пользуюсь у них доверием.

— А у них никто не пользуется доверием. Кстати, я перчатки не взял. Это легкомысленно.

— Давайте купим вам перчатки, — предложил Андрей.

— Что вы говорите! Откуда у меня деньги? Я работаю за стол и койку.

— Фирма платит, — сказал Андрей. — У меня есть деньги.

— Отлично, я расплачусь с вами, как только все это завершится.

Подходящий магазин попался скоро — это был универмаг, и там было тепло.

Ленин оживился, он долго копался в длинном ящике, куда были свалены недорогие перчатки. Потом вдруг замер и сказал Андрею, указывая на него выхваченной парой перчаток:

— Вот именно в этом и заключается главный порок капиталистической системы, порок, который наши любезные демократы стараются внедрить в Советском Союзе. Вам никогда не приходило в голову, Андрей, как это приятно: схватишь килограмм колбасы по два двадцать и идешь домой, счастливый свершением желания. Здесь же я должен выбирать из двадцати почти одинаковых пар перчаток. Мыслимое ли дело? Я останавливаюсь в тупике и не могу принять решения. Тут и бери меня голыми руками. Именно поэтому, батенька, капиталисты всех мастей навалили на нас так называемое изобилие, и наш народ потерял способность принимать решения.

— Но вас-то они не смогут одурачить, — сказал Андрей.

— Ну, ты дипломат, — рассмеялся Ильич, — ну, ты даешь!

— Какие берем?

— А можно взять две пары? Ведь я обязательно одни потеряю. Вы не представляете, товарищ, насколько я бываю рассеян.

— А Надежда Константиновна жива?

Ильич замер. Почуял подвох.

— Надежда? — получился знак вопроса.

— Вот именно.

— Надежда умирает последней, — туманно сообщил Ильич.

— Я имею в виду Надежду Константиновну.

— Надежда Константиновна умирает последней, — сказал Фрей.

— Вы с ней незнакомы?

— С буддийской точки зрения, если рассматривать существование как бесконечную череду перевоплощений и стремление к нирване, — то да!

— А вы буддист?

— Ни в коем случае!

— Откуда же стремление к доктрине?

— Я ищу понятные для вас формы, — признался Ильич. — И это не означает, что я разделяю заблуждения буддистов. Я — коммунист.

Они остановились на мосту через горную речку, которая неслась посреди города к холодному морю. От нее исходил негромкий, но тревожный шум, как музыка в боевике.

— Странно, — сказал Андрей. — Но спутники ваши не производят впечатления коммунистов.

— Ничего. — Ленин повел в воздухе рукой в новой меховой перчатке, любуясь собственным жестом. — Они станут коммунистами, — продолжил он после красноречивой паузы. — Или погибнут… Но я не теряю надежды.

— Значит, вы нарочно искали таких людей?

— Каких?

— Беспартийных.

— Ах, батенька, как вы еще слабо разбираетесь в людях! Можно ли назвать коммунистами Максима Горького, Савву Морозова или Шмидта? Разумеется, нет. Но для партии, для нашего дела они сделали куда больше иных преданных большевиков. Наша задача, наш талант — использовать людей, даже если порой они об этом не подозревают!

— Это касается и меня?

— В первую очередь вас, Андрей Сергеевич.

Ленин замолчал, словно мог сказать нечто более важное, но пожалел собеседника. Впрочем, Андрею это могло показаться. Лишь возвратившись в каюту, он додумался до простой вещи: если Бегишев добывал сведения об Андрее, то он узнал его фамилию и, конечно же, имя его жены. Тогда Ленину ничего не стоило сложить двух Берестовых и понять, что встречался он с обеими половинками семьи. Причем драматически.

Но в тот момент, ни о чем еще не догадываясь, Андрей спросил:

— Но как же вы с ними заключили союз? Если не хотите, то не надо отвечать.

— Я, Андрюша, никогда и никого не боюсь. Я свое отбоялся. Я только тогда храню секреты, когда мне это выгодно. Со мной все было просто. Я оказался один — без друзей, без дома, без пенсии. Мне надо было на старости лет искать работу.

— А почему у вас не было пенсии?

— А потому что, дурачок ты эдакий, трудно дать пенсию человеку, которому положено лежать в Мавзолее.

— Значит, это все-таки вы!

— Вы медленно соображаете, Андрюша. Надо было бы посоветоваться с товарищами.

— С какими?

— Подумайте.

— Я подумаю, а пока рассказывайте.

— Я был вынужден, чтобы не подохнуть с голоду, присоединиться к странной компании людей, которые выдают себя за великих. Телевизионные двойники.

— Копии Наполеона, Ленина, Майкла Джексона?

— И так далее. Главный там — Сталин! Они неплохо зарабатывают на всяких митингах и фестивалях.

— И вы раньше с ними не встречались?

Получилась пауза. Ленин смотрел на несущуюся воду, сплюнул туда, и Андрею захотелось одернуть его: не смейте этого делать! Вы не дома!

Потом Ленин все же сказал:

— Я с ними уже встречался. Я жил бедно, и в этом нет ничего позорного!

— Кроме того, что вы знаете, что Ленин — жив?

— Жива идея, живо его возродившееся во мне тело. Но не больше.

— Значит, вам грозит инсульт?

— Медицина многого добилась. К тому же я веду умеренную жизнь.

— Вам надоело копировать самого себя?

— Правильно! Копировать можно дворника. Копировать, как вы выражаетесь, вождя мирового пролетариата — достаточно ответственная и даже историческая задача. Необходимо вжиться в образ и постараться соответствовать хотя бы морально величию этой фигуры.

Ильич раскраснелся, забыл о том, что находится на ветру, а ведь немолод — уже пережил своего двойника.

— Может, пойдем посидим где-нибудь в тепле? — спросил Андрей.

— И нарвемся на провокацию? — Ленин не шутил.

— А как вы встретились с Бегишевым?

— Антонина как-то пришла на митинг левых сил, где выступал и я. Под видом Ленина. В образе Ленина… Мы разговорились…

— То есть большевикам вы не подошли?

Фрей настороженно посмотрел на Андрея. Тот понял, что перчатками завоевать доверие вождя ему не удалось.

— Сегодня нет большевиков, — сказал он. — Есть так называемые «коммунисты». Я оставляю кавычки на их совести. Не эти люди приведут к новой победе силы народа, не они освободят нас от власти так называемых демократов. Нет, не они!

Ильич взметнул над горной речкой, что шумит неподалеку от шведского королевского дворца, руку в шведской перчатке. И стал похож на один из своих монументов районного масштаба.

— А Бегишев приведет к победе?

— Ах, Андрей, неужели вы не видите, что Бегишев для меня — только средство достижения цели. Если нам все удастся, я получу значительные средства, которые принадлежат не мне, а партии большевиков. С этими средствами я ринусь вперед, к победе.

Ильич опустил руку и добавил:

— Ведь в наши дни никуда без валюты не сунешься.

— То есть Бегишев знал о золоте партии?

— Да, ему сообщили, что нашли документы в особой папке.

— И тут понадобились вы.

— Вот именно! Ах, как им было трудно поверить в то, что я и есть настоящий Ленин!

Фрей сделал паузу, он ожидал реакции Андрея.

Андрей постарался сделать реакцию адекватной.

— То есть как так — настоящий Ленин?

— Опять — двадцать пять! Я же объяснил!

— Вы говорили о буддизме в переносном смысле. Мы же с вами материалисты.

— Ленин вечно жив, — сообщил Фрей. — Я уже был в Стокгольме. В начале революции. Как сейчас помню.

— Все дело в отпечатках пальцев? Как вы смогли их убедить?

— Не сразу. Сначала они привлекли меня — Бегишев проницательный мерзавец. Только потом, когда наши люди стали выяснять, как можно добраться до денег, какие условия, — они приходят и говорят: все, кранты.

Ильич повторил:

— Кранты! — словно каркнул. Ему нравилось слово.

— Они узнали о главном условии?

— Они узнали о том, что для получения золота нужно сверить отпечатки пальцев. Ведь предполагалось, что золото возьмут в ближайшие годы, когда все еще будут живы я, Красин и Свердлов. Но Свердлов умер, а я исчез…

— Ну и как же Бегишев выпутался из этого положения?

— Он проверил, совпадают ли мои пальчики с пальцами Ленина.

— Бред какой-то, — сказал Андрей. — Разве это возможно?

— Наши люди проникли в Мавзолей и сняли отпечатки пальцев того Ленина, который там лежит.

— То есть там лежите вы?

Фрей впервые улыбнулся. Ему понравился парадокс.

— В известном смысле там лежу я. Ведь не бывает одинаковых отпечатков пальцев у двоих разных людей, а?

— Вот этого я не понимаю.

— И не старайтесь, батенька, не старайтесь. Это выше вашего разумения.

— Это шутка?

— Шутка природы. Шутка великой матери природы. Я окончательно и зверски замерз, Андрей! Пошли, скроемся в каюте от жгучих морозов Балтики!

Ильич поднял воротник. Он шел первым, борясь с ветром, и снежинки били ему в лицо.

Рядом по мостовой проезжали машины. Они ехали медленно, пробивая густеющий снег лучами фар.

Андрей понял, что за ними следят.

Может быть, из машины, которая ехала слишком медленно, словно подстраиваясь под скорость пешеходов.

Андрей остановился, полагая, что, когда машина проедет мимо, он сможет увидеть, кто в ней.

Машина медленно проехала мимо. В ней сидели два человека — но разве разглядишь под снегом, когда уже начинает темнеть?

Вроде бы люди незнакомые.

Взревела другая машина — оказывается, Ильич, дойдя до перекрестка, принялся переходить улицу.

И тут из-за поворота вылетел автомобиль.

Наверное, из него не увидели Фрея.

— Стойте! — закричал Андрей, бросаясь вперед.

Конечно, он не успел бы ничего сделать. Решали секунды.

Фрей увидел машину, попытался остановиться, но сразу сделать этого не смог.

Но успел среагировать водитель той машины, что следовала за Фреем и Андреем.

Она буквально подпрыгнула, рванулась вперед и каким-то непонятным образом коснулась радиатора автомобиля, который должен был вот-вот ударить Фрея.

Это было сделано так ловко, что нападающая машина, не снижая скорости, изменила направление движения и через секунду врезалась в угол дома. К счастью, женщина, проходившая там, миновала смертельную точку за мгновение до удара.

Фрей испугался.

С некоторым опозданием, но испугался настолько, что ноги отказались его держать, и он сел на мостовую. Словно тряпичная игрушка.

Когда Андрей подбежал к нему и подхватил под мышки, вождь пролетариата вяло сопротивлялся и повторял:

— Не надо, пожалуйста, не надо, я не выношу насилия. Я в жизни мухи не обидел.

— Врешь, — неожиданно для себя выкрикнул Андрей. — И в той жизни, и в этой ты всегда обижал слабых.

Ильич наконец поднялся на ноги и понял, что Андрей ему помогает.

Он прижался к его груди — шапка упала, и лысый желтый затылок поблескивал под снегом перед глазами Андрея.

Занявшись с Фреем, Андрей не видел, что происходило неподалеку. А там водитель и пассажир машины, спасшей Фрея, бросились к нападавшей машине, которая стояла, задрав капот. Они отворили дверцу и вытащили потерявшего сознание водителя. В мгновение ока они дотащили его до своего автомобиля, кинули на заднее сиденье и, не обращая внимания на Фрея, рванули с места и скрылись в пурге.

Но оказалось, что Фрей не совсем забыт. Потому что из снежной мглы вышел невысокий человек в длинном, почти до земли плаще, подошел к Андрею и спросил по-русски:

— Не пострадал?

— Я? — спросил Фрей. — Я пострадал! Я ранен, я убит!

— Ну и слава богу, что не пострадал, — сказал человек в плаще.

— Сможете идти? — спросил Андрей.

— Не знаю, — сказал Фрей.

— Я советую немедленно уходить, — сказал человек в плаще. — Скроетесь в ближайшей улице. Вы ничего не видели и не слышали.

— Ничего себе — не видели! — возмутился Фрей. — Я чуть не погиб.

Андрей потянул Фрея к узкому проулку, который убегал вверх.

Человек в плаще пропал.

Слышно было, как кричит напуганная машиной женщина.

Потом завизжала полицейская сирена. Но к тому времени Андрей вывел Фрея на другую улицу. Миновало…

* * *

На набережной возле «Рубена Симонова» было спокойно. Трап починили. Но он показался Андрею таким ненадежным, хоть не подходи. Фрей, который тяжело дышал и для которого полкилометра от места покушения до корабля показалось бесконечным восхождением на Эверест, еще больше испугался трапа и вообще отказался подниматься на него.

— Что ж, — сказал Андрей. — Подождите здесь, пока ваши друзья вернутся. Они вам подыщут гостиницу.

Он устал — ведь несколько кварталов тащил на себе вождя пролетариата.

— Только вы первый, — сказал Фрей.

— Чтобы я успел подняться, а трап сломался на вас?

— Не смейте так говорить! — возмутился Фрей. — И не смейте сравнивать свое ничтожество с моим значением для страны и пролетариата.

— Я для себя представляю большую ценность, чем вы, — огрызнулся Андрей.

— Так и лезьте! — ответил Фрей. — Я подожду.

Андрей решительно направился к трапу.

И тут же сзади услышал тяжелое мелкое дыхание Фрея.

Он остановился. Все-таки старый человек… Старый? А кто поджег дом и убил малышей?

— Я доложу о вашем поведении товарищу Бегишеву, — послышался голос сзади.

«Ну вот, — подумал Андрей. — Только собрался его пожалеть!»

Подстегнутый заявлением Фрея, он уверенно вступил на трап и быстро поднялся наверх. Трап стоял надежно. Уж наверное, его проверили.

Наверху ждали два корабельных офицера — они страховали пассажиров, словно боялись, что те будут падать с трапа сами по себе.

Фрей взобрался сразу за Андреем.

И, не прощаясь и даже не поблагодарив за перчатки и за помощь в возвращении на теплоход, уковылял к себе.

Не успел Андрей дойти до своей каюты, как его догнала Антонина.

— Мы только что вернулись, — сообщила она. — Да стой ты, куда бежишь! Неужели было покушение?

Андрей устал, все ему надоело.

— Вам лучше знать, — сказал он. — Вы отвечаете за его безопасность.

— На хрен нам сдалась его безопасность! — отрезала Антонина.

— Вы не правы, Антонина Викторовна. Без него вы ничего не получите.

— Но ведь ничего не случилось! Обошлось?

— Там были люди Аркадия Юльевича, — уверенно сказал Андрей. Он не знал наверняка, но иного объяснения не было.

— Я знаю, знаю. Иди.

— А подробности?

— Подробность одна, — сказала Антонина. — Я там тоже была.

— Разумеется. Ни дня без строчки.

Антонина не угадала цитаты, пожала плечами и пошла обратно, готовиться к встрече с Бегишевым. Еще неизвестно, что выплачет Оскару Ильич, который осознает свое значение и незаменимость. Он-то жалеть Антонину не станет. Судя по всему, ее чары на него не действуют, а темперамент бесит.

Гаврилин был в каюте, он сидел у приоткрытого иллюминатора, сквозь который влетали снежинки и несли с собой холод, но не замечал этого и писал увлеченно, словно сочинял стихи.

— Жертва сионистского заговора! — воскликнул он, увидев Андрея.

— Не выяснил, что же там было? — спросил Андрей. — Мне не хотелось бы еще раз греметь с такой высоты.

— Боюсь, что сионисты сделали все дьявольски хитро. — Алеша отложил лист бумаги, исписанный мелко и неровно. — Вернее всего, спишут на естественные причины. Расскажи, где вы были, что вы делали?

— Встречались с посольским типом — у них тут с Бегишевым дела.

— У наших новых русских всюду дела, — согласился Алеша. — А я хочу теннисных мячей купить. Меня из Питера попросили привезти какие-то особенные, для руководящих органов. Они же у нас теперь все в теннис играют. А кто это был из посольства? Я тут бывал, многих знаю.

Конечно, Андрею куда больше хотелось рассказать о том, как на них с Фреем покушались и как люди Аркадия Юльевича увезли водителя той машины. Но зачем это? Над такими вещами хорошо шутить, когда смотришь соответствующую передачу по телевизору. А тут ты сам ходишь под пулями.

— Забыл имя?

— Нет, не забыл, — сказал Андрей, не желая оказаться приспешником Бегишева. — Его звали Аркадием Юльевичем.

— А фамилия?

— Алеша, ну откуда мне знать его фамилию!

— Он мог представиться.

— А он не представился, они с Бегишевым уже знакомы.

— Конечно, у Оскара здесь деловые контакты… Аркадий Юльевич? Нет, не слышал!

Алеша сложил лист бумаги и спрятал в карман домашней замшевой куртки.

— А как тебе этот старикашка? — спросил он. — Пародийный Ленин?

— Любопытная личность.

— Ты говоришь так, будто знаешь о нем нечто особенное.

— Особенного не знаю, но и пародийным он мне не кажется.

— Пойдем ужинать?

— Сейчас, только умоюсь.

Алеша не удержался, заглянул в тесный туалет, пока Андрей мылся.

— Ты в буддийских странах бывал?

— Почему спрашиваешь?

— Ты веришь в переселение душ?

— Знаешь, мне сегодня об этом говорил Иванов.

— Это еще что за фрукт?

— Это — пародийный Ленин.

— Не было у него такого псевдонима, — сказал Алеша, — Ильин был, Фрей был, а Иванова не было.

Разговор получался странным. Алеша вел себя иначе, чем всегда. Где его вальяжная ирония, умение все превратить в элегантную шутку?

Тут в дверь постучал Кураев, который желал спросить, что чувствует человек, когда совершает полет вместе с трапом с пятиэтажного дома. Хоть он при том присутствовал, но сам ничего подобного не испытывал.

За столом уже сидели Татьяна с Анастасией Николаевной. Но не притрагивались к салату — ожидали мужчин.

— Это было ужасное зрелище, — сказала Анастасия Николаевна. — Можно было умереть только от одного вида.

— Вы легко отделались, — сказала Татьяна.

У нее были глаза как у рыси — желтые, яростные, не соответствующие чертам лица и мягкой манере поведения.

Сколько ей лет? Наверное, под сорок. Такая красивая женщина, а не нашла себе спутника жизни.

— Я вас, мужчин, не люблю, — сказала она, когда принялись за ужин.

— Грубые, волосатые, норовят схватить руками за самые нежные места, — поддержал ее Алеша.

— Ах, я не это имела в виду! — отмахнулась Татьяна. — Я думала о мужской неверности. Почему нужно было в город уходить в компании этого ужасного Бегишева? Неужели Антонина вас привлекает больше меня?

— Антонина доступна. — Алеша пришел на помощь Андрею. — Она тянется к мужчинам всем своим прекрасным телом. А вы уходите в тень.

— Я берегу тело для избранника, — ответила Татьяна.

Она не шутила.

— Андрюша провел день в городе в приключениях и деловых встречах, — сказал Гаврилин. — Он даже обедал с посольским работником.

Никто не оценил иронии Гаврилина.

Анастасия сказала, подбирая ложкой бульон:

— Совершенно противоестественный союз! Что их объединяет?

— А помнишь «Остров сокровищ» Стивенсона? — спросила Татьяна.

— Помню, но не понимаю.

— Там собрались совершенно случайные люди, чтобы искать сокровища.

— Закопанные Петром Первым, а то и новгородскими ушкуйниками на острове Готланд? — догадался Алеша.

— Но зачем им нужен старичок, похожий на Ленина? — спросила Анастасия.

— У него чутье на клады. Бывают же собаки, которые находят по запаху наркотики! — ответил Гаврилин.

— Он шутит, — сказала Татьяна, — ведь наркотики — органические! А он мертвенький.

— Андрюша должен нам помочь, — сказала Анастасия Николаевна. — Ведь он в душе не принадлежит к этому дикому сообществу.

— Как я могу вам помочь?

— Как русский человек русским людям, — сказала старуха. — Вы разделяете взгляды большевиков?

— Ни в коем случае! — ответил Андрей.

— Надеюсь, что, несмотря на вашу молодость, это отношение сложилось на основании жизненного опыта и вы не лицемерите.

— Не обижайся, Андрюша, — сказал Гаврилин. — Анастасия Николаевна бывает излишне эмоциональна.

— Излишней эмоциональности не бывает, — сказала Анастасия Николаевна. — Она бывает искренней и ложной. Меня же искренне волнуют проблемы нашего государства.

Андрей почувствовал, что разговор подходит к важной грани. Наконец-то он узнает что-то об этих дамах.

— Не лучше ли перейти к нам в каюту, у нас есть хорошее вино, — сказала Татьяна, — можем там побеседовать. А то тут слишком много любопытных глаз.

— Но тогда, — улыбнулся Гаврилин, — следует вести себя как настоящие конспираторы, как большевики. Уходим по двое — мы с Андреем сразу после вас. Идем сначала к себе в каюту.

Дамы согласились, что конспирация не помешает, а Гаврилин сказал Андрею, когда они шли к своей каюте:

— Я не знаю, что нам намерены сообщить милые дамы, но мне кажется, что компания Бегишева, куда ты попал по неразумию или недоразумению, — это не детский сад. Это опасные люди. Они ни перед чем не остановятся.

Андрей хмыкнул, соглашаясь.

— Чем меньше они будут знать, тем лучше. Мне даже кажется, что между ними и нашими дамами существует неприкрытый антагонизм.

И с этим Андрей согласился.

— Посидим у нас минут десять, потом пойдем в гости.

За иллюминатором горели окна — теплоход стоял в ста метрах от обыкновенных высоких жилых домов.

— Ты не чувствуешь, что угодил в историю? — спросил Гаврилин.

— Еще как чувствую. Но хотелось бы узнать побольше.

— Любопытство погубило кошку, как говорят англичане.

— Меня особенно не спрашивают, — сказал Андрей.

Он подошел к иллюминатору. Был бы бинокль, можно было бы поглядеть, как ужинают, спорят или укладываются спать прибрежные шведы — благо они не считали нужным закрывать ставни или шторы.

— Если тут есть конфликт, — сказал Гаврилин, — я предпочту быть на стороне дам.

— Ты вообще предпочитаешь быть на стороне дам, — согласился Андрей.

— Шутки — шутками, но Бегишев со товарищи — коммунисты.

— И одновременно спонсоры вашего круиза?

Андрей не поверил Алеше.

— Когда это мешало коммунистам? Особенно если этот круиз — прикрытие для важных дел.

— А кто такие Анастасия с дочкой?

— Ну уж не хуже, чем коммунисты.

И они отправились в гости к Анастасии.

У дам был люкс — двухкомнатный: страшный дефицит, так как начальствующие лица стремились завладеть люксами, как доказательством своей принадлежности к сливкам общества.

Дамы уже освоили его.

Комната была украшена фотографиями в темных рамочках, букетиком высушенных цветов, подносами, чашками и разной посудой, не приспособленной к качке.

— Садитесь, мы сейчас к вам присоединимся, — сказала Анастасия.

Она уплыла в туалет — слышно было, как там льется вода, заглушая голос Татьяны.

Татьяна вышла с подносиком, на котором стояли чашки. Анастасия принесла кофейник и нарезанный бисквит на тарелочке.

— Простите, что не можем принять вас достойно, господа, — произнесла Анастасия.

Она была в длинном гимназическом платье с белым отложным воротничком. Словно выпускница на вечере встречи. Татьяна была в джинсах. Ее резкому характеру и движениям больше подходила мальчиковая одежда. Женщины обычно чувствуют свой стиль.

— Мы очень благодарны вам, что вы здесь, — сказала Анастасия Николаевна. — Нам нужна помощь всех интеллигентных людей.

— Вот именно, — произнесла Татьяна, словно удостоверила принадлежность Андрея к интеллигенции.

— Угощайтесь, — пригласила Анастасия Николаевна. — Печенье мы в Копенгагене покупали. Как вы знаете, Дания славится своим печеньем. У меня в Дании живут родственники, там моя бабушка умерла.

Татьяна вмешалась в монолог Анастасии Николаевны:

— Никого не интересуют твои родственники за границей.

— Ах да. — Анастасия Николаевна повела в воздухе сухой изящной рукой. — Еще несколько лет назад в таком страшно было признаться.

— Сейчас никто ничего не боится, — произнес Алеша Гаврилин. Он держал печенье двумя пальцами, отставив мизинец. Андрей заподозрил Алешу в некоторой иронии, которая и выразилась в этом жесте. — Люди совершенно распустились. Один мой родственник признался в том, что у него дядя в Антарктиде.

— Такого не может быть! — серьезно возразила Анастасия Николаевна. — В Антарктиде живут только пингвины.

— Он утверждает, что его дядя — пингвин. Он обнаружил это уже в зрелом возрасте, подрядился в полярники, со станции «Мирный» сбежал под покровом полярной ночи и присоединился к стае пингвинов. С тех пор счастлив. По крайней мере пишет, что счастлив.

— Как так пишет? — Анастасия Николаевна находилась на зыбкой грани веры и неверия.

— Тетя Настя, — сказала Татьяна. — Вас разыгрывают самым постыдным образом.

— В самом деле?

Наступила неловкая пауза.

Анастасия Николаевна горько вздохнула, ущипнула себя за уголок воротничка, и губы ее беззвучно шевелились, словно она молилась.

— Короче! — сказала Татьяна и поставила на столик чашку. — Мы пригласили вас, Андрей Сергеевич, чтобы рассказать все без утайки. Потому что только так мы можем рассчитывать на вашу поддержку. Только взаимная откровенность рождает союзников.

— Слушайте, слушайте! — воскликнул Алеша Гаврилин, словно в английском парламенте. Он не мог удержаться от склонности к подзуживанию.

Татьяна поглядела на Анастасию Николаевну.

Та кивнула и продолжила речь племянницы.

— В Швеции, — сказала она, — сохранились некие ценности. И притом значительные.

— Вы не взяли клятвы с нашего друга, — предупредил Алеша — то ли шутил, то ли в самом деле напоминал.

— Нам не нужны клятвы. Мы разбираемся в людях, — возразила Анастасия Николаевна. — И полагаем, что Андрей не побежит к нашим противникам с информацией, даже если ему за это хорошо заплатят.

Андрей встретился со взглядом старухи — взгляд был ледяным.

— Я не просился к вам и не рассчитывал на вашу откровенность, — сказал Андрей. Ему уже не нравилось быть в эпицентре сомнительных интриг. Как будто сидишь на раскаленной сковородке, а несколько едоков стараются утащить ее к себе на обед.

— Достаточно, — сказала Татьяна. Кончиком языка она облизнула четко очерченные губы, совсем как пантера, готовящаяся к прыжку. — Андрей предупрежден и будет молчать. Можно обойтись без клятв. Существуют другие способы понимания. Если вам неприятно то, что здесь происходит, вы можете встать и уйти. Никто вас не удерживает, и ничто вам не грозит.

«Ничего, — уговаривал себя Андрей. — И на сковородке можно посидеть с пользой для дела».

Он отхлебнул кофе, зная, что все смотрят на него.

— Продолжать? — спросила Анастасия Николаевна.

Андрей понял, что тактически он эту маленькую битву выиграл. Они не получили от него ни заверений в преданности, ни попытки уйти.

— Говори, тетя, — сказала Татьяна.

— Эти сокровища были отправлены в Стокгольм большевиками в восемнадцатом году.

— В тысяча девятьсот восемнадцатом году, — уточнил Алеша.

«Как же я не догадался, — подумал Андрей, — что он из их компании. Это же очевидно!»

— Тогда только что закончились переговоры с немцами, и те продвигались в глубь России. И никому не было известно, остановятся ли они или возьмут Петроград. Ведь его некому было охранять.

— В те дни, — сказала Татьяна, — революционные части были годны только на то, чтобы сражаться с контрреволюционными бандами. Немцы проходили сквозь них, как нож сквозь масло.

— Ты хорошо училась, — заметил Гаврилин.

— Я еще и много читала. Для себя, — сказала Татьяна.

— Перепуганные диктаторы думали уже о том, как унести ноги, — продолжала Анастасия Николаевна. — Они не верили в победу революции. Они кричали на каждом шагу об этой победе, они готовы были расстрелять любого, кто ставил под сомнение их власть, но сами-то ни во что не верили.

— Еще кофе? — спросила Татьяна.

— Нет, спасибо, — сказал Андрей.

Морщинистые щеки Анастасии Николаевны раскраснелись, словно их покрасили акварелью. А глаза оставались такими же голубыми и прозрачными.

— Долгие годы никто не знал об этом преступлении большевиков, — сказала Анастасия Николаевна.

— Но подозревали. Были слухи, — сказал Гаврилин. — Я сам кое-что слышал. Но ведь в архив Политбюро не попадешь.

— Этих документов не было в архиве, — сказала Татьяна. — Ни в одном архиве. Но нужные выводы можно было сделать из той секретной папки, в которой фиксировались заседания узкого состава Исполкома. Впрочем, вряд ли вам интересны технические детали.

«А сейчас терпи, даже голову не наклоняй, — уговаривал себя Андрей. — Как будто ты и слушаешь, и не слышишь».

— Вы меня слушаете? — спросила Анастасия Николаевна.

«Замечательно — она не уверена».

Андрей молча кивнул. Теперь можно кивнуть.

— И в самом деле, — продолжала Анастасия Николаевна. — Кому какое дело до документов? Но важно другое, и вы должны сейчас быть особенно внимательны. Речь идет о происхождении этих ценностей.

— Одной шкатулки, — уточнил Гаврилин.

— Когда царское семейство находилось в Тобольске, государь узнал, что предстоят обыски и изъятие всего ценного. При аресте и высылке Александра Федоровна успела взять и спрятать немало драгоценностей. Ведь неизвестно было, сколько времени придется провести семейству в ссылке и куда занесет их судьба.

Анастасия Николаевна замолчала, затем вынула из кармашка гимназического платья голубой платочек и промокнула им глаза, как будто опасалась, что слушатели увидят нечаянную слезу.

— Александра Федоровна передала ценности верным, как ей казалось, людям. Но верность проверяется в испытаниях. Священник и его свояченица, которым была доверена шкатулка, к сожалению, передали их властям предержащим, и эти шкатулки завершили свой путь в Москве.

В словах и интонации этой маленькой старушки Андрею чудилась некая Марфа Посадница, которая перед смертью на плахе обязательно должна изобличить гонителей.

— В белокаменной, — сказал Гаврилин.

— Помолчите, Алеша, — прошептала Татьяна.

— Это были ценности мирового значения, — сказала Анастасия Николаевна. — Фамильные драгоценности семьи Романовых.

— И притом нигде не учтенные, а со смертью императорского семейства и никому не ведомые, — добавила Татьяна. — Их привезли из Тобольска в Москву и сдали Свердлову. Среди тогдашних чекистов были не только стяжатели, но и мрачные идеалисты.

— Не исключено, что впоследствии смерть государя и его семейства стала следствием этого грабежа, — сказала Анастасия. — Лучше было спрятать концы в воду.

— Так можно свести к грабежу всю революцию, — возразила Татьяна.

— А я готова это сделать!

— Не надо, тетя, — сказала Татьяна. — Все куда сложнее.

— Мне лучше знать.

Татьяна была не во всем согласна с Анастасией Николаевной.

— Ах, милые дамы, — сказал Алеша Гаврилин. — Вы так эмоциональны! Лучше давайте ограничимся судьбой шкатулки. Судьба Российской империи останется за пределами нашего исследования.

Почему-то Анастасия Николаевна замолчала, а Татьяна стала предлагать мужчинам кофе: «Ну еще по чашечке, разве не замечательный кофе? Анастасия Николаевна знает старинные секреты».

Алеша с Андреем покорно выпили еще по чашечке, хотя кофе был таким крепким, что даже привыкшему к напиткам разного рода Андрею больше его пить не хотелось.

Продолжила рассказ Татьяна.

— Как теперь стало известно, — сказала она, — шкатулка с драгоценностями Романовых недолго пролежала в сейфе Свердлова — злого гения революции. Большевики отправили неучтенные и сокрытые ими даже от товарищей по партии сокровища в нейтральную Швецию, где у них были верные люди. Они были убеждены, что, если им придется бежать из России, спасаясь от народного гнева, эти деньги обеспечат им безбедное существование.

— По крайней мере до начала мировой революции в Германии, — добавил Гаврилин.

— И много людей знало об этой тайне?

— Почти никто, — ответила Татьяна. — Помимо Ленина и Свердлова был один человек из руководства партии — Лев Красин. Ему Ленин доверял.

— И всех их скоро прибрал Господь, — сказала Анастасия Николаевна. — Хотя я полагаю, что дьявол. Все они умерли в течение пяти лет.

— И еще были исполнители. Кто-то отвез шкатулку в Стокгольм, — добавил Гаврилин.

— Был некто, — согласилась Татьяна, — потому что именно его отчет, сохранившийся в секретной папке, и послужил ключом к открытию этой тайны.

— Ну и как найти эту шкатулку? — спросил Андрей.

— Ах, не лукавь, Андрюша, — сказал Гаврилин. — Мы думали, что ты более открыт перед нами.

— Почему ты так думал?

— По воспитанию, по классовому чувству.

— По благородству, — тихо сказала Татьяна. — Мы же проверили вас, Андрей Сергеевич. Мы знаем о вас больше, чем вы бы хотели.

— И что же? — Андрею не нравился такой поворот разговора.

— Вы нас разочаровываете, — произнесла Анастасия Николаевна.

— А вы себе противоречите, — сказал Андрей. — Потому что если я, как вы полагаете, благороден и честен, то я не могу распоряжаться чужими, доверенными мне тайнами.

— Даже если их доверили вам большевики?

— Чем же я тогда буду лучше их?

— Тогда нам больше не о чем говорить! — сказала Татьяна.

— Погодите, — поморщился Гаврилин. — Что за дамские разговоры! Андрюша прав. Если он не может сохранить доверенную ему тайну, то как мы можем ему доверять?

— Надо же делать различие между ними и нами! — не сдавалась Анастасия Николаевна.

— Почему?

— Потому что без жизненной позиции человек становится животным.

Андрей хранил молчание, хотя ему и хотелось поспорить с дамами. Он мог бы заявить, что не делает большой разницы между коммунистами и монархистами, но понимал, что находится среди последних, и, если уж он хочет узнать, чем завершится вся эта история, ему желательно не портить отношения ни с одной из сторон, благо он находится как раз между ними.

— Досказываем Андрею или кидаем его сразу за борт? — пошутил Гаврилин, и всем его шутка не понравилась. Андрею — потому, что он почувствовал в ней изрядную долю правды, а дамам — потому, что она показалась им неуместной и разрушающей образ благородных защитников монархии.

— А нечего досказывать, — мрачно произнесла Татьяна. — Кроме того, что доступ к информации получили большевики. Назовем их группой Бегишева.

— Впрочем, я допускаю, что они такие же большевики, как я фараон египетский, — заметил Гаврилин.

— А я настаиваю, что они большевики! — почти крикнула Анастасия Николаевна.

— Больше того, — продолжила Татьяна. — Они знают, а мы не знаем, как эту шкатулку найти и получить.

— И рассчитывают на твою, Андрей, помощь, — сказал Гаврилин.

— А мы тоже рассчитываем на вашу помощь, — сказала Татьяна.

Анастасия подвела итог:

— Они добыли ленинского двойника. Мы хотим знать, зачем он им понадобился.

— Не знаю, — сказал Андрей.

— Я хотела бы верить в вашу искренность, — сказала Анастасия Николаевна.

— Вы пейте кофе, пейте, — предложила Татьяна.

Они просидели у дам еще минут десять, говорили о Стокгольме, конференции и всяких пустяках.

К шкатулке и кладам больше не возвращались.

* * *

— Откуда ты их знаешь? — спросил Андрей Алешу, когда они возвратились в каюту.

— Здесь познакомился. За день до тебя, — соврал Гаврилин и тем окончательно убедил Андрея в том, что его связывает с этими монархистками большее, чем просто знакомство.

— И чего они хотят? — спросил Андрей.

— Очевидно, исторической справедливости.

— Как она тебе представляется?

Гаврилин затянулся. Его шкиперская трубка, которую он умудрялся курить лежа, слегка зашипела, как костер, когда его разжигают тонкими щепочками.

— Наверное, они хотят завладеть шкатулкой. Но это только мое предположение.

— А потом?

— В наши дни нетрудно найти применение деньгам, — сказал Гаврилин. — Анастасия Николаевна откроет музей в Санкт-Петербурге, а Татьяна купит серебряный «Мерседес».

— Они здесь сами по себе или представляют кого-то?

— Оказывается, ты мастер устраивать допросы. — Гаврилин пыхнул трубкой. Табак был хорошего качества, запах — отменный.

— Здесь все устраивают мне допросы, — заметил Андрей. — Могу же я на ком-то отыграться?

— И ты выбрал самого беззащитного человека на борту.

— Я не выбирал, ты сам напросился.

— И то правда.

— Так ты не ответил на вопрос.

— Почему ты мне его задаешь? У тебя была возможность спросить у дам.

Андрей сел на койке. За иллюминатором играла далекая музыка. Луна была большой и желтой.

— Не так просто все сообразить. Во-первых, вопросы возникают во мне не сразу.

— Понятно. Маразм.

— Во-вторых, на некоторые вопросы мне проще получить ответы у тебя.

— Почему?

— Потому что ты не дама.

— Ты меня убедил. Спрашивай.

— Кого представляют дамы?

— Полагаю, что своих родственников.

— Кто их родственники?

— Не знаю.

— Алеша, я не удовлетворен нашей беседой.

— Возможно, — согласился Гаврилин. — Но прошу тебя, не спеши с выводами. Ты не все знаешь, я не все знаю, незнание — верный путь к катастрофе. Мне эти дамы нравятся куда больше, чем твой друг Бегишев.

— Может быть, — согласился Андрей, — но, как ты сам сказал, незнание — верный путь к катастрофе. В поведении этих дам есть некоторые тревожащие меня детали.

— Какие? — быстро спросил Гаврилин.

— Разберусь — поделюсь с тобой, — ответил Андрей.

Гаврилин поднялся, вышел из каюты, не объяснив, куда идет. Андрей снова улегся и стал размышлять, благо было тихо и музыка за иллюминатором не мешала думать.

Возможно, теперь, когда Андрей встретился с конкурентами Бегишева, получат объяснения загадки, которые мучили его в предыдущие дни. Начиная с несчастного повара Эдика, то ли утопленного Бегишевым, то ли неутопленного. Может, он союзник, слуга старухи Анастасии?

Анастасия…

Почему они решили довериться Андрею? Вернее всего, это — инициатива Гаврилина. Он знает Андрея, с которым живет в одной каюте, у них есть основания полагать, что Андрей далек от коммунистов.

Они вычислили, что Андрей не побежит к Бегишеву с отчетом о переговорах с дамами.

А Гаврилин? Он их союзник? Или в самом деле случайный знакомый, допущенный в тайну?

В этом есть неувязка. Выходит, что Анастасия и Татьяна ходят по пароходу и размышляют, кому бы довериться? Нашли Гаврилина: открыли страшную тайну ему. Потом подумали: слишком мало посвященных, — и поделились с Андреем. Простая логика говорит, что Алеша Гаврилин — член клана Анастасии.

Вернее всего, попытка привлечь меня на свою сторону — не последняя. Будут ли меня подкупать, соблазнять или пугать — посмотрим.

Андрей незаметно заснул, так и не раздевшись, но, когда возвратился Гаврилин, он услышал его и спросил сквозь сон:

— А повар Эдик — он ваш агент?

— Какой еще Эдик! — почти искренне ответил Гаврилин.

И Андрей, так и не проснувшись, уверился в том, что и Алеша связывает Эдика со стокгольмской шкатулкой. Значит, есть и третья партия? «Где ты, Эркюль Пуаро?»

— Кто? — спросил Гаврилин, склоняясь к Андрею. — Ты о ком?

От Гаврилина пахло хорошим табаком и коньяком.

— Проводили совещание в баре? — спросил Андрей.

— Только с Татьяной, — ответил Гаврилин. — Бабушке Анастасии пора спать.

И тут в мозгу Андрея нечто щелкнуло, словно открылся замочек.

Все стало простым и очевидным.

А так как открытие пришло в полусне, то Андрей тут же проговорился.

— Понял, — сказал он.

Гаврилин зажег настольную лампу, потушил верхний свет и шумно уселся на койку.

— Чего еще понял, мой друг? — спросил он.

— Анастасия Николаевна, — сказал он. — Энестешиа!

— Что?

— Это по-английски. Вы не знаете, Алеша, но в пятидесятые годы был фильм. Очень популярный, назывался «Энестешиа».

— Где популярный?

— Разумеется, в Америке, у нас его не показывали.

— И что же было в том фильме?

Андрей почти совсем проснулся.

— Ты же полиглот, Алеша, — сказал он. — Так по-английски произносится имя Анастасия.

— И какое это имеет к нам отношение?

— Но ведь тот фильм о великой княжне Анастасии! О том, что она спаслась во время расстрела царской семьи. Жила в Германии, пока ее не признали родственники. А наша Анастасия — тоже Николаевна.

— Очень интересная теория, — сказал Алеша. — За одним исключением.

— Правильно. — Андрей снова засыпал… засыпал…

— Сейчас какой год на дворе?

— Кажется, девяносто второй.

— В восемнадцатом году Анастасии было лет восемнадцать. Значит, получается, что ей сейчас за девяносто?

— Замечательно сохранилась старушка, — сказал Андрей и заснул окончательно.

Хотя и во сне понимал — не ему рассуждать о возрасте великой княжны. Мало ли что бывает!


Глава 6

Март 1992 г

Во сне Андрей наблюдал интересные гонки: Ленин в кепочке убегал по палубе «Рубена Симонова» от яростной Анастасии. Она стреляла на бегу из гранатомета и кричала: «Это тебе за папу! Это тебе за маму! Это тебе за братца Алешеньку!» Ленин увертывался от гранат, те поражали случайных туристов, но туристы не обращали на это внимания — они глазели на Стокгольм, а если кто-то, обливаясь кровью, падал за борт, остальные смыкали ряды.

Андрей проснулся ночью. Из приоткрытого иллюминатора все еще доносилась музыка. Алеша спал на спине, похрапывая, и был спокоен и безмятежен во сне.

Конечно, с бабушкой Анастасией не все совпадает, но вдруг она подвластна тому же феномену, что и Фрей? Ведь не скажешь Алеше о своем диком подозрении! А что? Если есть Ильич, то почему бы не быть царевне Анастасии? Если ее убили в восемнадцатом году, то, значит, ей сейчас семьдесят четыре года — возраст не такой уж почтенный, ни о каких девяноста с лишним годах и речи нет. Да, Анастасия Николаевна выглядит на семьдесят с хвостиком и бодра, как нормальная семидесятилетняя женщина. А уж кого к ней приставили в виде племянницы — это дело организации.

Тогда возникает любопытная и не лишенная логики схема.

Существует определенный физический феномен — инкарнация под угрозой неминуемой смерти. Она возможна лишь для личностей экстраординарных, одаренных невероятной жизненной силой и, скажем, жизнелюбием. Но почему Анастасия?

Что-то в ней есть. Недаром же существует столько легенд о том, что именно она спаслась от расстрела. Почему этих легенд не рассказывают ни о Татьяне, ни об Ольге, ни об Алексее, наконец? Самозванки — все, как на подбор, Анастасии!

Эх, сейчас бы проглядеть все документы, связанные с расстрелом царского семейства. Ведь никто не изучал их под таким углом: а почему история выбрала в кандидаты на выживание именно Анастасию?

«Получается удивительная ситуация, о которой никто, кроме меня, и не догадывается, — думал Андрей. — Есть две группы людей, которые охотятся за действительным или вымышленным сокровищем. В одной находится двойник Ленина, потому что именно у него есть одно ирреальное достоинство — он унаследовал у вождя отпечатки пальцев. В другой группе состоит великая княжна, казненная по приказу того же Ленина. Зачем она нужна? Наверное, она помнит, что было в той шкатулке, куда она была отдана, как она выглядит…»

Алеша Гаврилин забормотал во сне. Невнятно и негромко, словно беседовал с кем-то на зверином языке.

«…А может, мне все это только кажется, — размышлял Андрей. — Может, она просто пожилая женщина, которая… постой, Андрюша, а что пожилой женщине делать в компании явных авантюристов и даже убийц? Зачем ей выпытывать у меня планы конкурентов и даже склонять меня к тому, чтобы шпионить за конкурентами?

Заметим: обе группы охотников за сокровищами сходятся в главном — существует шкатулка, она находится в Стокгольме, ее можно раздобыть.

Господи, как остаться скептиком, разумным холодным человеком, если тебя окружают выжившие из ума вожди и древние царевны!

А завтра надо будет заниматься делами Бегишева.

Ну и что, разве неинтересно?…»

Андрей проснулся, когда Алеша уже включил приемник и слушал какой-то ансамбль.

— Кто это? — спросил Андрей.

— «Машина времени», — ответил Алеша, — очень популярная группа.

— Ого. — Андрей взглянул на часы. — Так мы и завтрак проспим.

* * *

Завтрак они чуть не проспали. Во всяком случае, ресторан уже почти опустел и дамы-монархистки его покинули.

Зато Фрей сидел перед горкой сосисок и, насадив на вилку, макал каждую в горчицу и медленно засовывал в рот, оттяпывая по кусочку. Напротив него сидел Алик, который смотрел на вождя завороженно и лишь шевелил губами, подсчитывая, видимо, сосиски.

— А, пришел! — сказал Алик, увидев Андрея. — А то ваши уже ждут.

— Андрей Сергеевич сначала позавтракают, — откликнулся Гаврилин. — У них есть жесткий распорядок.

— А пошел ты, — неуверенно отмахнулся Алик, который терялся, когда наталкивался на сопротивление.

— Спасибо, — сказал Алеша и пошел к стойке, чтобы налить апельсинового сока.

— Ждут ведь, — воспользовался отсутствием Гаврилина Алик.

— А товарищ Иванов? — спросил Андрей.

— Мы кушаем, — ответил Ильич.

— Тебе налить сока? — спросил издали Гаврилин.

— Я сейчас сам подойду, — сказал Андрей.

Когда они стояли возле стойки и ждали свою яичницу, Алеша произнес:

— Запомни, умоляю, когда поедете! Какой адрес, понял? Это может оказаться важным.

— Ты меня уже нанял?

— Не время шутить, — сказал Алеша.

— Неужели за нами не будут следить?

— Обязательно будут. Но они могут вас потерять.

Алик встал со своего места и подошел ближе.

— Мне тоже омлета, — сказал он.

— Омлет кончился. — Повар был другой, незнакомый.

Так и неизвестно, что же стало с Эдиком и жив ли он. И кому он служил. Неужели милой старой даме Анастасии Николаевне?

— Не давай им тобой крутить, — предупредил Гаврилин. — Они хотят сломить тебя, понимаешь?

— А вы?

— А мы? Вопрос поставлен некорректно. Я в это понятие не вхожу. Мне ничего от тебя не надо, мне не нужны драгоценности, но я любопытен, как кот.

— Твои союзники, чего они от меня хотят?

— Эту проблему мы с тобой уже обсуждали. Они хотят «того же, чего хотел мой гимназический приятель Костя Остен-Сакен от его подруги Инги Зайонц, — любви».

Алик был готов воткнуть последние сосиски в рот вождю, но тот нагло делал вид, что его не замечает. И это зыбкое равновесие тянулось до тех пор, пока в ресторан не ворвалась возмущенная Антонина в норковой шубе и павловском платке. Хороша — как солистка ансамбля «Березка». Страшна — как валькирия из «Нибелунгов».

— И долго мы будем, — крикнула она с порога, — прохлаждаться?

И действие ее голоса было таково, что Ильич, протолкнув в глотку сосиску, покорно поднялся и направился к двери, за ним — Алик. Тогда Антонина перевела взгляд на Андрея и спросила:

— А вам что, Берестов, отдельное приглашение? Вы забыли, что состоите у нас на зарплате?

— И аванс взял? — громко произнес Гаврилин.

— Аванс не брал! — Андрей тщетно пытался попасть в тон соседу.

— Тогда никуда не ходи. Поиграем на бильярде. Потом к девочкам поедем, — заявил Алеша.

Андрей улыбнулся ему и пошел к Антонине.

— Ну то-то, — сказала валькирия и больно ущипнула его за бедро, когда он проходил мимо.

Бегишева в машине не было. Зато рядом с шофером сидел Аркадий Юльевич.

— Вас за смертью посылать, — заявил он Антонине. Остальных не заметил. Даже Ильича, чем тот был обескуражен. Фрей громко откашлялся, но это не произвело впечатления на посольского сотрудника. Шофер сразу взял с места, видно, знал, куда ехать.

Ехали молча.

Андрей подумал, что так, наверное, молчат десантники перед прыжком в тыл врага. Сидят в самолете и думают свои предсмертные мысли.

Выехали в какой-то новый район. Дома вокруг были современные, с лоджиями, невысокие — этажей по пять. Вокруг широкие газоны, кое-где сохранились сосны, дальше начинался сосновый бор.

Машина резко повернула на асфальтовую дорожку, что вела к микрорайону. Над ним возвышалась водонапорная башня, похожая на детскую пирамидку из колечек.

За первым же домом свернули налево, поехали вдоль него, затем еще раз повернули, на этот раз за теннисный корт, вдоль которого стояли машины.

Среди них и остановились.

— Выходим? — спросила Антонина.

— Помолчите, — сказал Аркадий Юльевич.

Он сидел неподвижно рядом с шофером. Андрей видел одинаковые крутые затылки обоих мужчин.

Затылок Аркадия Юльевича дрогнул, Андрей понял, что он вглядывается в зеркальце заднего вида.

По дорожке между домами медленно ехала малиновая «Вольво», словно искала места припарковаться, хотя проблем с этим не было.

— Вот и они, — сказал шофер.

«Вольво» проехала метрах в двухстах, но, видно, из нее не заметили машину советника — она удобно стояла в длинном ряду на стоянке и ничем из ряда прочих не выделялась.

— Ну какой дурак преследует на малиновой тачке? — вздохнул шофер. — Мог бы с таким же успехом оранжевый кар послать.

Иронию шофера никто не оценил.

Словно завороженные они смотрели, как малиновая машина остановилась на выезде из микрорайона, не решаясь уехать и не зная, где припарковаться.

Наконец встала сразу за теннисным кортом.

— Нам главное было, — сказал Аркадий Юльевич, — понять, на какой машине нас выслеживают и насколько они опытные.

— Ни хрена не опытные, — ответил шофер.

Остальные продолжали молчать. Потому что одно дело увидеть в американском кино преследование со стрельбой, другое — стать объектом такого преследования. У ограды корта остановился толстый белый кот в ошейнике и смотрел на Андрея, словно знакомый.

Первой нарушила молчание пассажиров Антонина.

— А они вооруженные? — спросила она.

— Нам это без разницы, — ответил шофер.

— Поехали обратно. По крайней мере им выбираться нелегко — минуты три потребуется.

— Что и требовалось доказать, — согласился Аркадий Юльевич. — Теперь держитесь!

И в самом деле последующие несколько минут были заимствованы из американского боевика.

Машина выскочила задом со стоянки и сначала крадучись, а потом набирая скорость рванула к шоссе. По шоссе мчались в город, но через километр свернули на улицу и пошли крутить по ней!

Малиновую «Вольво» они так и не увидели.

Но лишь когда снова оказались в старом городе, Аркадий Юльевич сказал:

— Вроде бы оторвались.

— Может, и оторвались, — согласился шофер.

Антонина не нашла ничего лучшего, чем захлопать в ладоши — так благодарят пилота пассажиры американского самолета после удачной посадки.

— Попросил бы потише! — оборвал ее радость Аркадий Юльевич. Теперь машина ехала спокойно, не спеша, как и все автомобили вокруг.

Через пять минут машина выбралась из потока и свернула на неширокую солидную улицу. Казалось, что она была сооружена в конце прошлого века одним архитектором, небогатым фантазией.

У одного из домов машина затормозила, втискиваясь между двумя «Вольво».

— Слушайте меня внимательно, — сказал Аркадий Юльевич. — Мы идем втроем. Господин Иванов, переводчик и лично я. Антонина Викторовна и охранник остаются в машине, ведут себя тихо, не вылезают.

Вот тебе и дипломатическое образование, заметил про себя Андрей. Он отметил также и еще одну любопытную деталь: вышестоящие товарищи имели отчества и фамилии, а переводчики и охранники на это не должны были претендовать.

Они вошли в подъезд — визитную карточку дома.

Внутри подъезда было чисто до стерильности.

Андрей ожидал увидеть строгого консьержа или швейцара, но никого в подъезде не оказалось. Чистота не была роскошной. Она была небогата и благородна, как гимназическое платье Анастасии Николаевны.

— Кто в этом доме живет? — спросил Андрей Аркадия Юльевича.

— Средняя публика, — ответил тот. — Адвокаты, чиновники, как обычно.

Ильич нервничал. Он вытащил из кармана пальто сомнительной чистоты платок, высморкался и им же принялся промокать обширный лоб. Аркадий Юльевич с неудовольствием посмотрел на вождя пролетариата, поморщился и спросил Ильича:

— Вы помните, что надо делать?

— Слава богу, не маразматик. Мы все в Москве отработали.

— Хорошо бы, ваш подход удался. Мы все кажемся себе молодыми.

Аркадий Юльевич тоже волновался.

— У вас есть опыт синхронного перевода? — неожиданно спросил он у Андрея.

— У нас будет конференция?

— Я имею в виду уровень ответственности.

— Поздно спрашивать, — сказал Андрей, который ощущал к Аркадию Юльевичу открытую неприязнь, и тот платил ему взаимностью. — Но может быть, вы сами возьмете на себя ответственность?

— Не грубите мне, молодой человек, — устало ответил дипломат. — Вы не представляете, что поставлено на карту.

— Меня ввели в курс дела, — сказал Андрей.

Аркадий Юльевич обернулся к Фрею, и тот кивком подтвердил слова Андрея.

— Этого еще не хватало! — возмутился Аркадий Юльевич.

— В случае необходимости мы всегда можем ликвидировать этого товарища, — ответил Фрей.

Если это была только шутка, то неудачная. К тому же Андрею было известно, что вождь революции лишен чувства юмора.

Аркадий Юльевич хихикнул.

— Забавно, — сказал он. — Очень забавно.

Подошел лифт. Он был старинный, в решетчатой оболочке. В зеркале во всю заднюю стенку Андрей с удовлетворением увидел себя. Он не был готов к этому зрелищу.

Когда ты утром подходишь к зеркалу, то твое лицо непременно готовится к встрече с собственным отражением. Подбородок чуть выпятился, глаза стали строже… А сейчас? Кто это взглянул на Андрея? Несколько взъерошенный, почти молодой человек со слабым подбородком, покрасневшими глазами, уши торчат, как у подростка, губы полнее, чем нужно, но недостаточно полные, чтобы стать внушительными. «А что со мной станется в старости! С ума сойти! Доживу ли я до того возраста? Может, уже дожил? Может, и не нужно более цепляться за эту жизнь? Интересно досмотреть? Кто так сказал? И что досмотреть? Разве у этого спектакля есть последнее действие?»

Лифт ехал долго.

Андрей встретился взглядом с Фреем, и тот тотчас отвел глаза. Смутился. Или испугался. Сказал, поспешил, не подумал. Сам-то ты кому-то нужен?

Аркадий Юльевич смотрел в дверь лифта и шевелил губами, словно репетировал текст.

Лифт остановился на последнем этаже.

Лестничная площадка была иной, чем вестибюль внизу. Чистота лишь подчеркивала ее бедность. Словно ее пустили в этот дом из милости, а она обещала при возможности покрасить двери, стереть со стен совершенно неприличные надписи, вставить выбитое стекло и, уж конечно, поменять жильцов.

Жилица стояла в дверях.

Это была грузная черноглазая пожилая женщина с лежащей на животе объемистой грудью. Одета женщина была в вытертый халат и размалевана от подбородка до волос. Спутанные, некогда завитые оранжевые волосы были седыми у корней.

— Еще пять минут, — сказала она по-шведски надтреснутым басом, — и я бы ушла. Нельзя так опаздывать, товарищи.

Андрей понял филиппику, его познания в шведском позволяли это сделать, но остальные были в недоумении, хотя и почувствовали упрек в голосе и жестах раскрашенной женщины.

Они обернулись к Андрею.

Андрей перевел ее слова, потом сказал женщине:

— Если можно, говорите по-английски.

— Ну вот, — сказала женщина по-английски. — У себя дома я должна говорить на иностранном языке. Неужели вы не смогли добыть приличного переводчика?

Женщина повернулась и пошла в квартиру.

Андрей отступил на шаг, пропуская следом за ней Фрея и Аркадия Юльевича.

В квартире тяжело и дурно пахло — чем-то прогорклым, потом, селедкой, пылью; если в таком аромате пробыть часа два — подохнешь.

Женщина вплыла в комнату.

Там запахи были еще тяжелее, хотя и изменились — кухонные пропали, а парфюмерные стали активнее.

— Рассаживайтесь, — сказала женщина. — Что вас привело ко мне?

Не оборачиваясь, она показала на несколько продавленных кресел, что тесно стояли в комнате, будто ждали покупателя, а сама плюхнулась животом на широченный диван, накрытый разноцветным ковром, который как бы поглотил своими красками и узорами ее халат и огненную прическу. И дама исчезла. Но потом перевернулась на бок и возникла вновь.

Гости рассаживались.

И только тогда дама увидела Фрея.

— Господи, — сказала она. — Как живой!

Она указала трясущимся жирным пальцем на Фрея.

— Вот именно, — сказал по-английски Аркадий Юльевич.

Сказал с облегчением. Будто ждал узнавания и боялся, что оно не состоится.

— Папа меня предупреждал, — сказала дама и с трудом стала поднимать себя с дивана, который был так низок, что Андрей понял — надо помочь пожилой женщине. Но не мог заставить себя притронуться к ней.

Видно, те же чувства владели Фреем и Аркадием Юльевичем. Они также не двинулись с места.

Но помощь женщине пришла из-за тяжелой портьеры, что наполовину прикрывала высокое окно. Штора взметнулась, из-за нее выскочил высокий молодой мужчина в теннисном костюме и белой каскетке. У него было незначительное лицо, на котором запоминались черные усики.

— Моя дорогая, — сказал он по-английски. — Не придавай значения внешним проявлениям. Нам нужны доказательства.

Он потянул грузную старуху на себя и ловко перевернул ее так, что она прочно уселась на диване.

— Как точно, Серж, — сказала старуха. — Как точно!

Коротким округлым жестом она отправила молодого теннисиста за штору, и он исчез, лишь тяжелый бархат медленно покачивался, напоминая о скрытом за ним человеке.

Рука старухи продолжала движение по воздуху и замерла перед ее носом.

— Ну же, — приказала она. — Ну же!

Толстые пальцы в многочисленных золотых кольцах были живыми и независимыми от женщины существами.

— Владимир Ильич, — сказала женщина томно. — Вот моя рука.

Фрей подчинился приказу, но, хоть от него ждали поцелуя, отважился лишь на то, чтобы ухватить двумя пальцами кончики пальцев старухи.

— Очень рад, — сказал он. — Передай ей, Андрюша, что я здесь выступаю под псевдонимом Иванов.

Андрей перевел, чем смутил даму.

— И здесь ты тоже намерен скрываться? — спросила она.

— Я не хочу афишировать, — ответил Ильич.

— Сколько же тебе теперь лет?

— Это не важно, — сказал Ильич.

— Но ты настоящий?

— Я настоящий.

— И отпечатки пальцев?

— Все проверено, — вмешался в разговор Аркадий Юльевич. — Нет сомнений.

— Не исключено, — раздался голос молодого человека из-за шторы, — что ему пришили пальцы.

— Чьи пальцы? — не понял Андрей.

— Пальцы той мумии, что лежит на вашей Красной площади.

— С ума сойти! — обиделся Фрей. — Да вы посмотрите! Это мои собственные пальцы.

— Мне хотелось бы, чтобы все кончилось благополучно. Если вас поймают на лжи, то в первую очередь погибнет Владимир Ильич. Но и нам не поздоровится. Вы же знаете компанию моего папы. Они быстро раскусывают подделки.

— Разумеется, мадемуазель… фрекен Парвус, — согласился Аркадий Юльевич. — Но нам важно ваше мнение.

— Мое мнение? Оно мало кого интересует. Зато меня интересует, на какой процент я могу рассчитывать.

— Я полагал, что вы пошли на это ради принципов, ради высокой идеи.

— В эту высокую идею не верит никто, кроме двух или трех мастодонтов. Но у них железные сердца. Сердца коммунистов.

Андрей переводил беседу, осознавая, что меньше всех понимает, о чем и о ком речь. Впрочем, его это не должно интересовать — так больше шансов остаться живым и здоровым.

— Разговор о процентах может идти только после получения шкатулки, — твердо сказал Аркадий Юльевич. — Мы с вами не имеем представления о ее сегодняшней стоимости.

— Двадцать процентов, — сказал из-за шторы теннисист, и Андрей поспешно перевел реплику, получая удовольствие от этой гротесковой сцены.

— В крайнем случае, — сказал Аркадий Юльевич, оттеснив остальных от источника благодеяний, — мы отыщем объект и без вашей помощи, фрекен Парвус.

— А вот этого мы не допустим, — возразил голос из-за шторы. — Вы не дома, вы в Швеции, а здесь не выносят русскую мафию и русских проституток.

— Не имеем чести относиться к этим категориям! — вмешался в беседу Фрей. — Я не проститутка!

Он грассировал, как настоящий Ленин, но этого никто, кроме Андрея, не замечал.

— Спокойно, — остановила спор фрекен Парвус — это имя было Андрею знакомо, но не настолько, чтобы связать с ним конкретные воспоминания. Что-то из области ленинской эмиграции. — Если мы сейчас перессоримся, то вообще упустим единственный и, возможно, последний шанс. У вас есть соперники?

— Серьезных соперников нет, — соврал Аркадий Юльевич, который, конечно же, знал о конкурентах. — Но осторожность никогда не мешает.

— Даже если конкурентов нет, — согласилась с ним фрекен Парвус, — они в любой момент могут возникнуть.

Фрекен, или госпожа, Парвус была неглупой, хитрой женщиной, умеющей вцепиться в ситуацию и, вернее всего, добивавшейся своих целей — свидетельство чему молодой теннисист, явно ей преданный.

— Как же вы такого откопали! — На этот раз госпожа Парвус обращалась к Аркадию Юльевичу, вычислив, что именно он в тройке визитеров принимает решения. Почему-то это не понравилось Фрею, хотя, разумеется, госпожа Парвус была права.

— Я прошу вас, товарищи, — начал Ленин на безобразном школьном английском языке, которым, видно, овладел в задней комнате на Красной Пресне, — уважать лидера партии.

— Ого! — воскликнула старуха. — Заговорил! Скажи наконец, где тебя сделали?

— Я вас покидаю. — Для удобства Ленин перешел вновь на русский язык. — Занимайтесь своими интригами без меня. Я пришел сюда, выполняя волю партии, и не намерен подвергаться оскорблениям со стороны самозванцев и идиотов. Попрошу вас, Андрей, переводите как можно точнее и не стесняясь задеть их чувства.

Андрей с удовольствием перевел как можно ближе к оригиналу. Настолько близко, что Аркадий Юльевич в растерянности заметил:

— Нет смысла называть идиоткой уважаемую даму. Так мы ничего не добьемся.

— Вы перевели, Андрей? — спросил Фрей. — Тогда мы пошли.

Он потянул Андрея за рукав, и тот счел за лучшее подчиниться. Интересно, как большевики и охотники за драгоценностями будут выпутываться из трагикомической ситуации?

— Остановите его! — закричала госпожа Парвус, когда Фрей с Андреем достигли двери. — Кто у вас, в конце концов, хозяин?

— Распоряжаюсь здесь я, — ответил Аркадий Юльевич, который совершил стратегическую ошибку, переоценив свою роль, и не имел сил теперь от нее отказаться.

Аркадий Юльевич поднял руку и, указав перстом на Фрея, крикнул ему вслед:

— А ну немедленно вернитесь и не ставьте под угрозу наше дело! Я кому говорю?

Ленин уже был в передней, он стащил с вешалки свое пальто и, одеваясь, говорил:

— Распустились! Лучше бы я обратился непосредственно в ЦК Российской компартии. Вы как думаете?

— Не знаю, — сказал Андрей. — Вернее всего, вас бы там осмеяли.

— Вот это меня и остановило.

В коридор вылетел Аркадий Юльевич.

— Сколько раз вам нужно говорить! — кричал он. — Вы что тут о себе возомнили?

— Андрюша, он тоже, кажется, думает, что мне пришили чужие пальчики, — сказал Фрей.

— Ну ладно, ладно! Пошутили, и хватит. — Даже в полутьме коридора было видно, как он краснеет.

Фрей двинулся к двери.

Но у двери, закрывая ее спиной, уже стоял теннисист с черными усиками. Уму непостижимо, как он успел туда пробраться!

— Ты никуда не уйдешь! — Аркадий Юльевич в бешенстве потерял осторожность.

И эта ситуация вдруг вселила в Ильича некий, словно проникший в него генетический дух предшественника — настоящего Ленина. Он успокоился.

Он остановился, обернулся к Аркадию Юльевичу, который схватил его за полу пальто.

— Уважаемый, — произнес он тоном дворянина из какого-то фильма. — Уберите свои поганые руки. Я думаю, что мы обойдемся без вас.

— Как ты смеешь!

— А вот без меня вы никогда и никак не обойдетесь.

— Я тебе голову прошибу! — Аркадий Юльевич тяжело и часто дышал. Он все тянул к себе пальто Ильича, и, конечно же, старик уступал ему во всем, кроме уверенности в себе.

И эта уверенность передалась Андрею. Он знал, что Аркадию Юльевичу уже не справиться с вождем.

Аркадий Юльевич пошатнулся, потому что госпожа Парвус всей тушей ударила его сзади.

— Говорят же вам, отпустите Владимира Ильича! — закричала она высоким голосом. — Неужели вы не понимаете, на кого подняли руку!

— На кого? — растерялся Аркадий Юльевич. — Как так на кого? А вы знаете, кто я такой?

— Как вы думаете, — обратилась дама к Ильичу (Андрей послушно и автоматически перевел ее слова), — мы обойдемся без этого клоуна?

— Но он слишком много знает, — голосом мафиози ответил Ильич.

— Теперь он нам уже не нужен, — сказала дама.

— Что вы хотите сказать? — Аркадий Юльевич вдруг потерял уверенность в себе. — Какое вы имеете право!

— Мне стыдно за вас, — сказал Фрей.

Он не мог ничего больше сказать, потому что, как понял Андрей, старуха сделала какой-то знак теннисисту с усиками, и тот застрелил Аркадия Юльевича.

То есть сначала Андрей не понял, что случилось с дипломатом, потому что звук выстрела был тусклым и негромким — его поглотили ковры и гобелены, которыми была завешана вся квартира. Аркадий Юльевич забормотал что-то невнятное и сполз вниз спиной по стене, срывая со стены ковер, а госпожа Парвус вдруг закричала:

— Это мой кармагаган! Осторожнее! Не испачкайте его кровью! Он же три тысячи долларов стоит.

Андрей, потрясенный происходящим, послушно перевел этот крик, а Фрей сказал:

— Так будет с каждым, который…

Кто из них и который, он не придумал.

Аркадий Юльевич улегся на пол и не подавал признаков жизни. Кто-то должен был подойти к нему и пощупать пульс. Андрею этого делать не хотелось, остальным — тоже. К тому же в кошмарах никто не щупает пульса у покойников.

…Все возвратились в гостиную.

Но на этот раз уже не садились.

— Продолжим наше заседание, — сказала госпожа Парвус. — Мы остановились на том, что я претендую на тридцать процентов от общей суммы.

— Только что было двадцать, — сказал Ильич.

— У вас хорошая память, но обстоятельства изменились.

— Не в вашу пользу, — возразил Ильич.

— Почему же?

— На вас повис труп. Труп советского дипломата.

— Разберемся, — возразила дама, но Андрей уловил в ее голосе некоторую неуверенность. — Серж растворит его в кислоте.

Поэтому, когда он переводил слова дамы Фрею, он позволил себе продолжить фразу:

— Жмите энергичнее, Владимир Ильич, уже гнутся шведы.

Ильич кивнул. Он понял.

Дама вдруг завопила:

— Переводчик! Знать свое место! Ты думаешь, что я русский совсем забыла? Не надейся!

— Я цитировал Пушкина, — ответил Андрей. — Поэма «Полтава»: «Ура, мы давим, гнутся шведы!»

— Шведы — это я?

— Все равно вам отступать поздно, — сказал Ильич. — Будем искать свои пути в этом мире.

— Если хотите отделаться от своей мафии, сейчас — лучший момент, — сказала госпожа Парвус. — Но боюсь, что вам это не удастся.

Она решительно вклинилась между Андреем и Ильичом — от нее пахло потом, немытыми волосами и сладким кремом.

— Держите себя в руках, мальчики, — сказала она. — Мы в двух шагах от цели.

— А далеко ехать? — спросил Фрей.

— Возьми у них гарантии, — посоветовал теннисист.

— А им некуда деваться, — возразила мадам. — Они же в Швеции. Повторите, вы действительно уверены, что у вас нужные отпечатки пальцев?

— Увидите на месте, — ответил Ильич. — А далеко ехать?

— Ехать недалеко, — сказала госпожа Парвус.

Она первой пошла из комнаты.

Теннисист замыкал процессию.

Они вышли в прихожую.

Андрей ожидал увидеть тело Аркадия Юльевича. Но на том месте ничего не было — только пятна крови на паласе.

— Его унесли ваши люди? — спросил Фрей.

Мадам выругалась по-шведски. Ударила пухлым кулаком в ухо теннисиста. Тот почесал ухо. Ответил:

— Я же думал, что он мертв.

Андрей догадался о смысле этих слов.

— Значит, его унесли чужие люди. — Фрей тоже догадался.

— Или он сам уполз, — сказал Андрей. На ручке двери и ниже была кровь. Видно, дипломат был лишь ранен.

— И куда он пойдет? — спросил Фрей.

Андрей перевел.

— Нам надо спешить, — ответила мадам.

Она не знала, куда он пойдет.

— Спустимся по черной лестнице, — сказала мадам.

Она развернулась и поплыла по коридору в обратную сторону, пересекла захламленную и дурно пахнущую кухню и стала возиться с замком на белой двери.

Теннисист отстранил ее и быстро открыл дверь. Она заскрипела, поднялась пыль.

Там была черная лестница. Не такая чистая, как парадная, — она заворачивалась почти как винтовая. На улицу выходили узкие окошки. Неясно было, как попали сюда бумаги и консервные банки. Неужели из кухонь?

Они спускались очень долго. Шестой этаж был высоким. Наконец они оказались в гулком узком дворе, окруженном стенами домов.

Небольшая арка, заставленная баками для мусора, вела в переулок — туда выходили задние стены домов.

Теннисист пошел первым, дошел до угла, за которым была тихая чистая улица.

Он остановился и выглянул за угол. Потом сделал жест рукой, чтобы его ждали, а сам ушел. Мадам закурила. Она курила тонкие длинные сигареты.

Андрею не хотелось разговаривать с Фреем при ней — он подозревал, что мадам на самом деле отлично знает русский язык, но ей выгодно казаться безгласной.

— Вы знаете моего отца? — спросила мадам по-английски у Фрея. Словно проверяла — считать ли Фрея Лениным?

— Он мне многим помог, — ответил Фрей. — Хотя подозреваю, что оказался немецким шпионом.

— Ничего подобного! — возмутилась мадам. — Я с ним говорила об этом. Ничего подобного! Он категорически отрицал.

— Это ничего не значит, — сказал Фрей.

Показался радиатор автомобиля. Старая, но вместительная машина остановилась перед переходом, перекрыв выезд на улицу. Мадам пошла первой.

В машине сидел теннисист.

— Скорее, — прошептал он. — За нами могут следить.

— Может, сказать нашим? — спросил Андрей. — Они же нас ждут?

— Пускай подождут, — сказала мадам, втискиваясь в дверцу машины. — Тогда те, кто следит, останутся у моего дома.

Андрей был вынужден признать, что в словах мадам есть резон. Теннисист тронул с места.

Андрей не ориентировался в городе, поэтому ему трудно было бы восстановить маршрут. К тому же он не был уверен, кратчайшим ли путем едет брюнет. Может, он нарочно путает следы?

Ленин полулежал на заднем сиденье, откинув голову. Рядом с ним расплылась госпожа Парвус. Андрей сидел спереди рядом с теннисистом. Место переводчика — на переднем сиденье.

* * *

Город постепенно кончился, пошли новые районы, потом отдельные особняки.

Перед ажурными чугунными воротами одного из них машина остановилась и гуднула.

Ожидая, пока ворота откроют, теннисист внимательно глядел в боковое зеркальце — видно, проверял, нет ли погони.

За воротами возвышался трехэтажный гранитный особняк, выполненный в стиле скандинавского модерна. Портик над входом в него поддерживали атланты в шлемах с бородами викингов, опиравшиеся на длинные мечи.

Ворота распахнулись.

Из будки на них глянул охранник в зеленом мундире и каскетке с какой-то сложной эмблемой. Теннисист доложил ему по-шведски. Принимая эстафету от теннисиста, охранник принялся смотреть наружу вдоль улицы.

Дверь между викингами закрылась. Это была деревянная резная дверь, изображавшая заросли папируса. Наверное, тепло одетым викингам было жарко в нильских краях.

В дверях стоял бухгалтер из хорошей фирмы, худой, носатый, расчесанный на прямой пробор, в сером костюме и — завершающая деталь — в шелковых чехлах на рукавах: видно, много приходится елозить локтями по столу.

Он был молчалив и строг.

Говорила мадам, которая с помощью теннисиста вылезла из машины и начала подробно рассказывать нечто, давно знакомое главному бухгалтеру. Тот терпеливо выслушивал ее минуты три, потом сказал, что ему и без того все известно.

Это госпожу Парвус не остановило.

Зато Фрей с Андреем получили от бухгалтера знак покинуть автомобиль.

Они поднялись на несколько ступенек к двери. Викинги косились враждебно.

Фрей тоже почувствовал этот взгляд и неожиданно проявил чувство юмора.

— Жалеют деньги, — сказал он, подмигнув Андрею.

Судя по всему, он волновался, и, когда бухгалтер протянул ему руку, он вытер о брюки ладонь.

Бухгалтер провел всю честную компанию, кроме теннисиста, оставшегося в машине, через мраморный гулкий и неуютный холл с большой фреской на боковой стене, изображавшей все тех же викингов, но на этот раз в цвете и за боевыми буднями — они столпились на носу ладьи и вглядывались во вражеский берег, подобно богатырям на полотне Васнецова.

Пройдя по коридору, абсолютно безлюдному и слишком аккуратному, они оказались в сейфе. А может быть, это была патологоанатомическая лаборатория. В общем, нечто научное и закрытое, номерное, как будто сердце «почтового ящика».

В центре комнаты находился длинный стол, покрытый пластиком, на нем какие-то приборы и два компьютера. За компьютерами сидели молодые люди, не обратившие внимания на вошедших гостей. В углу зала за старинным резным письменным столом с бронзовыми канделябрами по углам и с черным прибором столетней давности, которым столько же лет никто не пользовался, сидел Мистер-Твистер, округлый и лысый буржуй. Когда-то, еще до войны, Андрей прочел одноименную поэму Маршака о капиталисте и миллионере, над которым измываются в Стране Советов, хотя он ничего дурного в виду не имел и приехал к ним в гости с туристическими целями. Андрей проникся сочувствием к капиталисту, чего делать было нельзя, потому что издевательства над капиталистами воспитывали в детях настоящих бойцов.

При виде Ильича и его спутников Мистер-Твистер резко поднялся. Он сразу заговорил по-английски, видимо, узнав где-то или догадавшись, что Андрей не учен шведскому языку.

— Рад приветствовать вас, — сказал он. — Давно ждем. Давно. Уже скоро столетие! — Он рассмеялся и смеялся ровно столько, сколько времени потребовалось Андрею, чтобы перевести его реплику.

Бухгалтер строго высказал ему свои сомнения или просто точку зрения, но Мистер-Твистер только отмахнулся. Он представился как доктор Юханссен, сообщил, что в Швеции, кроме Юханссенов, живут только Нильсоны, сам посмеялся своей шутке, а потом спросил:

— А пальчики привезли?

Ответила мадам, а доктор Юханссен слушал ее вполуха и приглядывался к Ильичу.

— Похож, — сказал он наконец, — состарился, но тем не менее похож на иконографический материал. Но мы и тут вас испытаем.

— Меня не следует испытывать, — обиделся Ильич. — Ты так ему и скажи, Андрюша. Меня сама жизнь испытывала, меня враги испытывали, а также ренегаты из партии.

— Понял, — ответил Юханссен. — Совершенно с вами согласен. Но и вы должны признать, что сложилась совершенно невероятная и даже парадоксальная ситуация. Вклад получает человек, которого не может существовать, хотя бы по причине возраста. Вы же не станете утверждать, уважаемый господин Иванов, что родились в 1870 году?

— Я ничего не стану утверждать, — ответил Ильич. — Надеюсь, вам известен принцип презумпции невиновности? Так что вам самому придется доказывать, что я самозванец. Но учтите, что мои товарищи уже верят мне.

— Но физические законы против вас, господин Иванов!

— А что вы знаете о физических законах? — уверенно возразил Ильич, словно давно уже внутренне отрепетировал ответы. — Мы их изменяем все последние годы. Суть прогресса заключается именно в том, чтобы доказать, что незыблемых законов не существует.

— Есть пределы! — воскликнул Юханссен. — Есть же разумные пределы!

— Когда в ноябре 1917 года мы устроили революцию, — возразил Ильич, — нам никто не верил. Меня именовали кремлевским мечтателем. И что же — моя держава все еще существует.

— Вряд ли это сегодня ваша держава! — нашелся Юханссен. — Россия строится на отрицании коммунизма, который, кстати, рухнул и во всей Восточной Европе.

— Не играйте словами! — возмутился Ильич. — Это временное тактическое отступление, не больше того. Для того, кстати, мы и оставляли у вас некие ценности, чтобы в случае трудностей предусмотренного вами характера с их помощью повернуть ход истории.

— Для того чтобы повернуть ход истории, — улыбнулся Мистер-Твистер, — потребуется куда больше средств, чем мы можем вам предложить.

— Не вам судить, — отрезал Ильич. — Надеюсь, вы не заглядывали в шкатулку?

— А как мы можем заглянуть, если ключа нам никто не давал?

— А без ключа как вы могли узнать, много там средств или недостаточно? — Ильич уткнул перст в тугую грудь Мистера-Твистера.

— В шкатулке такого размера и веса, — сказал главный бухгалтер, который до того стоял молча и совершенно неподвижно, — не может уместиться крупное состояние.

— А мы посмотрим! — воскликнула тут госпожа Парвус, которая помнила о своих процентах. — Мы посмотрим сами, что там лежит!

— Они наивно полагают, — сказал Ильич Андрею по-русски, — что мы со Свердловым стали бы пачкаться ради нескольких тысяч долларов.

— Разумеется, — не удержался Андрей и показал, что информирован лучше, чем от него ожидали. — Если учесть, чьи это драгоценности.

— А чьи? — удивился Ильич, словно ему никто не сказал об этом.

Впрочем, не исключено, что он не знает правды. Ну и пусть не знает.

— Государственные, — уклонился от ответа Андрей.

Бухгалтер спереди, Мистер-Твистер сзади провели делегацию дальше, на этаж вниз, где тоже были коридоры и двери по сторонам, но модерном там уже не пахло — скорее было похоже на военную базу; даже цвет стен, покрашенных шаровой масляной краской, напоминал о бортах военных крейсеров.

В очередном помещении, аскетичном, как анатомический театр, их поджидали две молчаливые женщины, не знавшие личной жизни и радостей материнства.

Они усадили Ильича на жесткий табурет лицом к компьютеру. Экран был черно-зеленым, на нем вспыхивала надпись «FUCK». К счастью, Фрей не был до такой степени обучен английскому, а мадам думала о другом.

Ильич положил ладонь правой руки на матовое стекло.

Под указательным пальцем вспыхнула лампочка.

На экране появилось графическое изображение подушечки указательного пальца.

Все смотрели на экран. В комнате царило глухое тревожное молчание.

Изображение было негативным — белым на черно-зеленом фоне. Затем сбоку на экран въехало еще одно изображение подушечки. Черное.

Андрей догадался, что видит оригинал — отпечаток пальца вождя, сделанный в 1918 году.

Отпечаток поехал к центру экрана и начал совмещаться с белым отпечатком.

Ильич закашлялся, дрожь передалась изображению пальца, и подушечка на экране вздрогнула.

Одна из женщин прикрикнула на вождя по-шведски.

— Я же нечаянно, — сказал Ильич виноватым голосом.

Андрей не стал переводить.

Наконец два отпечатка окончательно совместились, и женщины принялись искать в них различия. Впрочем, они были не одиноки, так же смотрели, но без измерительных приборов, и все остальные.

Затем все повторилось с другим пальцем. Всего, как оказалось, следовало изучить четыре пальца.

Андрею было понятно, что Ильич победил. Конечно же, отпечатки совпадали, и если были различия, то только в малых деталях. Но женщинам был противен столь дилетантский подход к серьезной проблеме. Они удалились в дальний угол комнаты и принялись возиться с отпечатками.

Мистер-Твистер Юханссен занимал гостей разговорами совершенно дикого свойства. Его интересовало, какая в Москве погода и как гостям представляется погода в Стокгольме — не правда ли, она сильно изменилась к худшему за последние десять лет?

Бухгалтер кивал, но так, словно не соглашался.

Никто ни слова не говорил об отпечатках и дальнейших действиях. Андрей пытался понять, последний ли шаг к шкатулке они сейчас совершают, или им скажут, что теперь, после процедуры сравнения отпечатков, они должны будут выехать в город Мальме, где живет столетний ветеран социал-демократической партии, который знает, где зарыта коробочка. Наконец одна из женщин поднялась и протянула Мистеру-Твистеру лист с выводами их небольшой комиссии. Она стала объяснять свою точку зрения, а вторая женщина все кивала и выражала единодушие.

Наконец Мистер-Твистер передал лист бухгалтеру, и только тут Андрей заметил, что бухгалтер прижимает к боку тонкую папочку в цвет пиджака. Лист перекочевал в папочку, а Мистер-Твистер сказал:

— Что касается отпечатков пальцев, то они нас временно удовлетворили.

Почему временно — Андрей не понял.

— Поэтому, — продолжал Юханссен, — мы перейдем в кабинет президента нашего банка.

— Это банк? — удивился Андрей.

— Причем банк с длительной и почетной историей, — ответил Мистер-Твистер. — Мы финансировали и поддерживали шведских социал-демократов с начала этого века.

С этими словами он пошел вперед, к лестнице.

Процессия повторила путь в обратном направлении и поднялась затем на этаж выше, где царила богатая и достойная хорошего мужского клуба атмосфера, пахло сигаретным дымом, мужскими духами, отбивными и хорошей кожей.

— Ах, — сказала прелестная девица с такими длинными ногами, что Андрей — человек выше среднего роста — чуть не уткнулся грудью в ее небольшую крепкую попку, когда девица начала разворачиваться как раз перед его носом.

— Ах, — повторила девица, — прабабушка заждалась. Ей пора пить какао. Сколько можно заставлять ждать?

— Одну минутку, мы уже здесь, — воскликнул Мистер-Твистер. — Сейчас мы проведем сеанс — чистая формальность, клянусь вам, чистая формальность.

— Мы хотели бы понять, — сказала мадам Парвус, — неужели вам не достаточно проведенного испытания?

— Достаточно, — согласился Юханссен. — Это не испытание, а лишь встреча со старым другом.

Он подтолкнул сжавшегося от дурного предчувствия Ильича, и тот первым влетел в роскошную комнату из костюмного кинофильма.

У камина стояло кресло, старинное кожаное кресло с высокой спинкой.

Над спинкой поднималась струйка голубого дыма.

— Вам туда. — Мистер-Твистер подтолкнул Ленина, и тот пробежал по мягкому ковру к креслу.

Когда Андрей следом за Ильичом обогнул кресло, он увидел, что в нем, совсем утонув в мягкой коже, сидит маленькая сухая старушка с большой дымящейся сигарой в лапке.

Старушка была одета в платье начала века, и Андрей понял, что этого испытания Ильич может не выдержать.

Это была какая-то знакомая, приятельница Ильича. И она сейчас его не узнает.

— Нет! — закричала мадам Парвус, которая, видно, рассуждала так же, как и Андрей. — Мы не договаривались. Вам нужны отпечатки пальцев, так вы их получили.

Старушка заговорила по-немецки. Андрей плохо помнил немецкий язык. Он пытался перевести, но Мистер-Твистер остановил его.

— Не вмешивайтесь, — сказал он. — Пускай они сами решат.

— Это нечестно, — сказала мадам Парвус.

— Роза, — сказал Ильич. — Сколько лет мы не виделись!

— Роза? — повторила мадам.

— Разумеется, Роза Люксембург. — Ильич услышал голос мадам Парвус и был готов ей все объяснить. — К счастью, ее не убили, она осталась жива и скрылась в Швеции.

Старушка говорила и дальше, но Ильич не стал ее слушать.

— Я остаюсь на своих старых позициях! — громко заявил он и топнул ногой. — Мы никогда не поймем друг друга, и я уверен, что твоя смерть, хоть ее и считают героической, была заслуженной. Ты сама этого хотела, уклонистка!

Ильич резко повернулся и, обойдя кресло, пошел к выходу. Андрей направился за ним.

Мистер-Твистер догнал его.

— Что говорит ваш джентльмен? — спрашивал он. — Да переведите мне его слова! От этого многое зависит.

— У господина Ленина, — сказал Андрей, — сохраняются идейные разногласия с собеседницей.

— Не может быть! — сопротивлялся Мистер-Твистер. — У них не было идейных расхождений. Фру Цеткин всегда была его сторонницей.

Андрею стоило больших трудов не воскликнуть: «Какая еще Клара Цеткин! Это же Роза Люксембург!»

Он сдержался и спас Ильича. К счастью, Мистер-Твистер не расслышал первых слов Ильича — он совершенно не разбирался в русском языке и плохо в истории Октябрьской революции.

Он не понял, а Андрей не помог ему понять, что Ильич пошел ва-банк, ошибся в попытке угадать старушку, но случайно выиграл.

Андрей догнал Ильича и сказал:

— Шведский господин Юханссен уверен, что у вас никогда не было разногласий с Кларой Цеткин.

— Какая еще Цеткин! — ответил Ильич.

— Подумайте, Владимир Ильич, — настаивал Андрей, опасаясь, что в любой момент кому-то из присутствующих откроется истина, — вы же видели Клару Цеткин, но забыли, что она — ваша союзница по Третьему Интернационалу.

Ильич кинул пробуждающийся взгляд на Андрея и громко произнес:

— Нет, батенька, нет, нет и еще раз нет! Были у нас разногласия с товарищем Цеткин. Я готов вернуться и доказать ей это на простых примерах. Спросите у нашего сопровождающего лица, могу ли я открыто и нелицеприятно объяснить этой Цеткин суть наших разногласий?

— Господин Ленин, — сказал Андрей, — хотел бы возвратиться и завести партийную дискуссию с госпожой Цеткин, которую вы так быстро прервали.

— Ни в коем случае! — воскликнул Мистер-Твистер. — С нас достаточно, мы удовлетворены.

Он вынул мобильный телефон и на ходу принялся быстро говорить по-шведски.

Затем он остановился и, не отнимая телефона от уха, кивал и повторял: «Яйа!»

Затем отыскал глазами Андрея и сказал:

— Шеф ждет вас.

* * *

На двери главного кабинета, резной и солидной, как и все на этом этаже, была небольшая вычищенная табличка со словом «President».

Президент сидел за обширным столом, заполнявшим собой треть кабинета, стены которого поблескивали от золота переплетов. Все было как у Мистера-Твистера, но в пять раз внушительнее и крупнее.

Сам президент столу соответствовал — он походил на Мистера-Твистера, но превосходил его размерами и оживленностью.

При виде вошедших посетителей президент поднялся и пошел вокруг стола, изображая гостеприимство.

— Мы ждали этого часа, господа, — сообщил он. — Мы выполнили свой долг перед историей и идеями социал-демократии.

Президент совершил округлое движение рукой, и все увидели на его столе заветную шкатулку.

Она оказалась вовсе не шкатулкой, а железным ящиком размером с небольшой саквояж с железной же округлой ручкой сверху — в таких ящиках по банкам носят деньги и ценные документы. Такие ящики ставят в большие сейфы. Обыкновенные ящики, привыкшие к любым суммам.

— Я не могу сдать вам шкатулку по описи, — сказал президент, предупрежденный, видно, что переводчик гостей говорит лишь по-английски. — Мы сочли возможным ограничиться обусловленными договором испытаниями. Я даю слово, что шкатулку никогда еще не открывали, и не советую вам этого делать, прежде чем вы не достигнете безопасного места. Как вы видите, в шкатулке два отверстия для двух ключей. Один ключ я передаю вам сейчас, второй находится у вас. Прошу!

И президент сделал шаг назад, как бы приглашая взять шкатулку. Произошла забавная пауза, потому что всех охватила нерешительность. К шкатулке ринулись одновременно госпожа Парвус и Ильич. Они столкнулись у стола, но спохватились, что негоже драться на глазах у шведских хранителей.

А Андрей глядел на шкатулку и думал: «А у кого же второй ключ?» Почему он раньше ничего о нем не слышал?

Ильич оказался решительнее, и мадам временно уступила ему. Он потянул железный ящик на себя, ящик оказался тяжелым — он не поднялся сразу, а пополз по столу.

— Ну осторожнее же! — поморщился президент. — Вы мне стол поцарапаете. Он принадлежал королеве Христине.

Ильич поднатужился и понес ящик к выходу.

— Кирпичи в нем, что ли? — спросил он.

Прощаться с президентом и благодарить его пришлось Андрею. Потом Андрей, с которым шли Мистер-Твистер и бухгалтер, догнал их в коридоре.

Ильич шел, согнувшись под углом в сторону, противоположную ящику. Мадам спешила за ним и вытягивала руку вперед, готовая в любой момент перехватить ношу.

— А вы знаете, где второй ключ? — спросил Мистер-Твистер.

— Понятия не имею, — искренне признался Андрей.

Ильич остановился, обернулся и спросил:

— А дверь-то где?

— Давайте понесу, — сказала мадам по-русски.

— Обойдешься.

Но старик запыхался.

Он сообразил:

— Андрюша, возьми ящик. А я тебя подстрахую.

Андрей догнал его и подхватил ящик.

В нем было килограммов пятнадцать. Что же большевики туда положили?

Сзади деловито топали бухгалтер с Мистером-Твистером и другие банковские люди.

— Вы уверены, что правильно поступаете? — спросил Мистер-Твистер.

— А что вы предлагаете? — откликнулся Андрей.

— Оставайтесь у нас. Мы поможем вам организовать безопасную перевозку.

— Это нам обойдется в копеечку! — возразил Ильич, когда Андрей перевел слова Юханссена. — Мадам потребует свою долю, банк потребует свою долю. Что мы привезем домой?

Руки оттягивало до боли.

«Сейчас бросил бы эту проклятую шкатулку. Тем более что это не мое дело и меня не касается. Ведь жалости к Ильичу и его компании я не испытываю…»

— Как вы его довезете, если еще не вынесли отсюда? По-моему, кроме вас, есть немало желающих получить ящик.

— Ах, не надо меня пугать, товарищ Берестов! — возмутился Ильич.

— Потерпи немного, — сказала мадам Парвус. — Сейчас нам поможет мой телохранитель.

— Он такой же телохранитель, как и я. Скажи, что он ее телопользователь или телоутешитель.

— Что он сказал? — закричала мадам Парвус.

— О чем они спорят? — спросил Мистер-Твистер.

— Мы поедем на «Симонов»? — спросил Андрей.

— А тебе зачем знать? — вдруг испугался Ильич. — Ты чего задумал?

Он потянул тонкую руку к ящику, и Андрей был готов его отдать, отчего ящик неминуемо грохнулся бы на пол, но тут его подхватило сразу несколько рук.

— Неси! — крикнул Ильич. — А то отнимут.

— Уйти бы живыми, — откликнулся Андрей.

«Ну и попал я в переплет!»

Дверь в банк была близка, швейцар и два охранника одновременно распахнули ее — видно, у них не было иных указаний, а в приближающейся группе людей они узнали свое начальство.

Андрей прибавил ходу и выскочил на свет Божий.

Викинги по обе стороны двери скосили на него выпуклые гранитные глаза. Мечи были воткнуты в землю между ног.

Теннисист увидел Андрея — видно, он готовил себя к подобной ситуации. Он рванулся ему навстречу, и Андрей с облегчением передал ему тяжелый ящик.

Дверь в машину была открыта.

Теннисист кинулся к машине. Мадам и Ильич — за ним.

Андрей остановился и обернулся к банковским чинам.

— Мы были бы вам очень благодарны, если бы вы дали нам сопровождение до нашего теплохода, — сказал он.

Госпожа Парвус обладала редким слухом.

Услышала.

— Обойдемся! — крикнула она. — Еще чего не хватало. Мы не едем на теплоход. Мы едем ко мне на квартиру.

Вдруг Мистер-Твистер широко улыбнулся и развел толстыми руками. Улыбка получилась вполне добродушная.

— Как знаете, — сказал он, обращаясь к Андрею как к главному в их коллективе. — Наше дело мы сделали. Совесть чиста. Но я очень боюсь, что все это хорошо не кончится. И советую вам держаться от них подальше.

— Я только переводчик, — сказал Андрей.

— Разрешите вам не поверить, — возразил Юханссен.

— Кровь, кровь, вижу кровь на этой шкатулке. С первого мгновения и по завтрашний день. Кровь, кровь… — Это бормотал бухгалтер. Даже не открывая рта.

Кроме Андрея, этих слов никто не слышал.

Андрей чуть не опоздал к машине. Теннисист рванул свой драндулет вперед — видно, решил, что без Андрея ему будет легче справиться с вождем пролетариата. Ильич на ходу открыл дверь машины и махнул рукой, изображая отчаяние.

Андрей в растерянности обернулся к шведам. Бухгалтер смеялся, ухая, как филин.

Мистер-Твистер что-то говорил в мобильный телефон.

Андрей увидел, как открытые уже ворота, готовые выпустить драндулет госпожи Парвус, резко закрылись, как дверца в мышеловке.

— Идите, — сказал Мистер-Твистер, — и будьте предельно осторожны.

Андрей пошел по асфальтовой дорожке к машине, которая стояла, упрямо уткнувшись радиатором в решетку ворот.

Задняя дверца была распахнута. Ильич высовывался и призывал Андрея на помощь.

Андрей не спеша прошел сто метров до ворот.

Охранник у ворот сидел в своей будке и курил, не глядя на машину. Андрей дошел до машины.

Мадам и теннисист сидели рядом на передних сиденьях словно манекены.

Ящик стоял на сиденье рядом с Ильичом. Тот не отпускал его ручки. Андрей обернулся, хотел поблагодарить шведов, но двери банка уже закрылись.

Андрей сел на заднее сиденье, и ворота тут же отворились. Охранник был хорошо информирован, что ему надо делать.

Мадам не обернулась.

— На пароход! — крикнул, картавя, Ильич. — И попрошу скорее.

— Ничего подобного, — сказал Андрей. — Сначала мы должны заехать к дому госпожи Парвус.

Мадам так резко обернулась, что у нее скрипнула шея.

— И не смей так думать! — закричал Ильич.

Но теннисист уже рванул с места. Они чуть не забыли, что перед подъездом мадам Парвус ждала машина, в которой сидели союзники.

* * *

Теннисист попытался заехать к черному ходу и направил уже машину к узкому проезду между домами, как воспротивился Андрей.

— Ты куда! — крикнул он по-русски. Ильич тут же включился в перебранку.

Мадам пыталась настоять на своем, но теннисист сдался и остановил машину у главного входа в дом. Рядом стояла машина Аркадия Юльевича. Возле нее маялась Антонина. Она жевала сандвич, голова Алика маячила внутри.

— Вас за смертью посылать! — воскликнула Антонина, указывая сандвичем на вылезшего из драндулета Андрея.

Ильич остался в драндулете — он держал ящик.

— Это такое нарушение конспирации, голубушка! — заверещал он из машины. — Немедленно садитесь в машину.

Антонина не подчинилась.

— А шкатулку достали? — спросила она.

Мадам высунулась из окошка драндулета.

— И сколько это будет продолжаться? — строго спросила она. Ослепительная раскраска старухи заставила Антонину оторопеть.

— Это еще что такое? — спросила она.

— Это госпожа Парвус, — сказал Андрей.

Неприязнь двух дам была взаимной.

— Поднимемся наверх, ко мне, — сказала мадам. — Оттуда возьмем вашего шефа. Надо срочно открыть ящик и привести в порядок наши расчеты.

— Обойдешься! — испугался Ильич. Ему наверх не хотелось.

— Голубчик, — сказала госпожа Парвус. — Учтите, что вы находитесь в Швеции, а не в своей России. Здесь вы гости, туристы, и не более того. Без моего участия вам бы ничего не дали. Вас бы даже в банк не допустили. А теперь подумай, как вы выберетесь из Швеции с драгоценностями, если я этого не позволю? Вы кончите свои дни в комфортабельной тюрьме, с телевизором в камере.

Тщательно подбирая слова, Андрей перевел этот текст соотечественникам. Смысл быстро дошел до сознания Антонины.

— Убедительно, — сказала она.

Антонина закурила. Мадам тоже вытащила сигарету. Антонина щелкнула зажигалкой. Мадам Парвус прикурила. Картина была почти идиллической.

И тут Андрей почувствовал опасность.

Он не был экстрасенсом и не верил в эти игры. Но порой предчувствовал беду или какое-то событие, потому что его органы чувств были устроены тоньше, чем у обычных людей. Они собирали информацию из воздуха и земли, суммировали ее и анализировали без сознательного участия мозга.

Сейчас Андрей был убежден — приближалась опасность.

— В машину! — крикнул он.

— Что? — Антонина выпрямилась.

— В машину… к госпоже Парвус.

Он повторил по-английски и сам открыл дверцу драндулета. Дернул за руку Антонину, втолкнул ее внутрь, к Ильичу. Антонина взвизгнула, ударившись об угол ящика.

Андрей втиснулся следом за Антониной и прошептал:

— Да помолчите вы! — И добавил по-английски: — Серж, вперед!

Дверца так толком и не закрылась, но теннисист тронул с места. Навстречу им, словно таилась за углом, сверкая мигалками, ехала полицейская машина.

В заднее окно они успели увидеть, как она тормознула около машины Аркадия Юльевича.

Выскочили полицейские…

Драндулет свернул за угол.

— Как ты догадался? — спросил Алик.

— Я ждал этого, — сказал Андрей. — А когда услышал сирену, то решил не рисковать. Я понял, что гости к нам.

— Почему? — спросила мадам Парвус.

— Это же машина Аркадия Юльевича! Если он был ранен и выбрался из вашей квартиры, то он сам мог отправиться в полицию, а мог попасть в нее не по собственному желанию. Ведь ему надо было к врачу, а полиция контролирует все несчастные случаи. Значит, они помчались искать машину пострадавшего.

— Но ему это невыгодно, — сказала мадам. — Он же из советского посольства.

— Из посольства России, — поправил ее Андрей. — А теперь в России никого не вешают и не расстреливают по пустякам.

— Подождем, пока они уедут? — спросила госпожа Парвус.

— А вы можете гарантировать, — спросил Андрей, — что они не оставят засаду в вашей квартире? Вы знаете, что Аркадий Юльевич наговорил о вас и вашем юном друге?

Мадам начала было гневаться, но скоро справилась с собой. Более всего ее обидели слова о юном друге. В них была насмешка.

— И куда же? — спросила мадам.

— На корабль! — закричал Ильич.

— Я бы подождал, — сказал Андрей. — Неизвестно, что нас там ожидает.

— Но нам некуда деваться!

— Давайте свяжемся с Бегишевым, — сказал Андрей. — Он ведь на «Симонове». Пускай он скажет, можно нам на корабль или нет.

— И вы там сбросите нас с Сержем в топку, — заявила госпожа Парвус.

— Вряд ли там найдется топка вам по размеру, — возразил Фрей.

Никто не засмеялся.

— Мы все равно не сможем открыть шкатулку без второго ключа, — сказал Андрей.

«Сейчас бы посмотреть на меня со стороны! — подумал он. — Кажется, я превращаюсь в главного заговорщика. По крайней мере они меня слушаются».

— Я в жизни не слышала о ключах! — сказала Антонина.

Мадам обернулась к Ильичу.

— Это для меня полная неожиданность. Может быть, его и не было? Упоминания о нем я в документах не встречал, — откликнулся вождь.

— Вот это неприятно, — сказала мадам. — Придется взрывать.

— И если там драгоценности, то они превратятся в пыль, — заметил Андрей.

— Только не это! — испугался Ильич.

Претенденты глядели на ящик, как дед с бабкой на золотое яичко.

— Андрей прав, надо спросить у Бегишева, — сказала Антонина.

— Осторожнее, могут подслушивать, — предупредила мадам, увидев, что Антонина достала мобиль.

— Вряд ли, — сказала Антонина.

Впрочем, все понимали, что иного выхода нет.

Антонина стала вызывать Бегишева. Тот не отвечал. Ильич с трудом приподнял ящик и встряхнул его, прислонив к боку ухо.

— Постукивает, — сообщил он.

— Ну наконец-то, Оскар! — обрадовалась Антонина. — А то мы тут в осаде.

Последовала пауза, видно, Бегишев что-то отвечал.

— Ничего подобного, — сказала Антонина. — У меня все под контролем. Никто не покушался на коробочку… Нам нужен ключ от ящика… Какой ключ? Открыть ящик нам надо или нет?

Она отняла трубку от уха и сказала остальным:

— Он не знает о ключе.

— Вот именно. — Госпожа Парвус была в гневе. — Этого следовало ожидать. Типично совдеповское поведение. Русская мафия идет на все, чтобы не отдать мне причитающуюся долю. Я сделала для вас многое. Вы сделали для меня пакость.

Госпожа Парвус протянула руку Сержу, широкие рукава упали к плечам, обнажив обвисающую плоть. Серж накрыл ее кисти сильными ладонями.

— Крепись, моя девочка, — сказал он.

— Скажи Бегишеву, — произнес Андрей, — что мы будем на набережной, не доезжая метров триста до «Симонова».

Антонина послушно повторила слова Андрея.

— С какой стороны? — спросила она, выслушав ответ шефа.

— Он увидит, — ответил Андрей. — Набережная освещена.

Бегишев пришел минут через пятнадцать. За это время ничего не произошло, если не считать попыток Сержа вскрыть ящик ключами из своей связки, чем он нервировал Ильича.

Бегишев с трудом втиснулся в машину.

— Ну и теремок у вас, — сказал он, — а я думал, что вас всех повязали.

Все с облегчением рассмеялись.

Шеф шутил, значит, дело еще не так плохо.

Потом он оглядел всех в темной машине и спросил:

— Не вижу Аркаши.

— Он ранен.

— Что? Какой идиот это устроил? Ты? — Почему-то Бегишев обернулся к Андрею.

— Аркадий сам виноват, — твердо ответила госпожа Парвус. — Хуже то, что мы не знаем, где он и заявил ли он в полицию.

Андрей перевел. Мадам добавила:

— Нет худа без добра. Теперь наши доли увеличились.

— Кстати, — Ильич умел вмешаться не вовремя, — со мной никто не удосужился согласовать долю местных товарищей. А я полагаю, что она неоправданно велика. Вот так, батенька!

— Про долю ты ничего не знаешь и не должен знать, — рассудительно произнес Бегишев. — Ты получишь свои двадцать процентов, и устраивай революцию в Камеруне.

— Почему в Камеруне? — удивился Ильич.

— А ближе к Москве тебя товарищи по партии не подпустят.

— Погодите, — сказала госпожа Парвус. — Может, сначала проверим, что там лежит. А потом уж поделим. Где нам искать ключ?

— Раз нет ключа, то нужен хороший слесарь, — сказал Бегишев. — У вас есть надежный человек?

— Я могу позвонить в фирму, — сказала госпожа Парвус. — Но будет ли это надежно?

— Это будет очень ненадежно.

— Что же делать? — спросила Антонина, желая показать, что принимает участие в разговоре.

— А может быть, обратиться в мой музей? — спросил Ильич.

— Зачем? — спросил Бегишев.

Андрей перевел.

— Неужели он действительно думает о музее? — удивилась мадам Парвус. — Он сошел с ума. Это же маразм.

— Это не маразм, — Ильич гордо вытянул вперед бородку, — а реализм, товарищи и господа. Если ключ был в моих вещах, то никто не посмеет его выкинуть.

— Какие еще вещи? — взревел Оскар. — Ты из Москвы их присылал?

— Может, на борту есть слесарь? — спросил Андрей. — Я боюсь, что мы зря теряем время.

— Тогда я иду с вами, — твердо сказала госпожа Парвус.

— Еще чего не хватало! — воскликнула Антонина.

— Или вы не покинете шведских вод.

— Я с вами, птичка, — сказал теннисист. — Без меня они вас выкинут за борт через полчаса после отплытия.

— Разумеется, мой мальчик, — сказала мадам и тут же продемонстрировала прозорливость и знание людей. — Конечно, я тебя возьму, иначе тебе не достанется доля и окажется, что ты зря спал со старой сковородкой.

В ответ на возмущенный возглас теннисиста она спохватилась и перешла на непонятный Андрею шведский язык.

— Чего она требует? — спросил Бегишев, и тут Андрей сообразил, что забыл о своих переводческих обязанностях.

— Она хочет, чтобы мы взяли ее на борт.

— Черт с ней, — сдался Бегишев.


Глава 7

Март 1992 г

Поднялись на борт без приключений, никто не задерживал, никого не было и наверху трапа.

Бегишев даже выразил неудовольствие.

— Всех уволю, — сказал он, — так можно судовую кассу увести.

Прошли в холл.

— Где будем мадам устраивать? — спросил он у Андрея.

— Я не знаю, — сказал Андрей. — Мне нужно к себе сходить, умыться.

— И не мечтай, — сказал Бегишев. — Я тебя ни на секунду не отпущу. Во-первых, я тебе не верю. Я никому не верю. Во-вторых, у нас сейчас нет другого переводчика.

Пришлось всей толпой идти к люксу господина Бегишева.

Там разместились в тесноте.

Бегишев приказал Алику:

— Давай на полусогнутых в машину. Знаешь, кого звать.

— Знаю.

— Сейчас придет слесарь, — сказал Бегишев. — Мастер своего дела.

Мадам поглядела в иллюминатор. Она была напугана.

— А скоро ваш пароход отправится дальше? — спросила она.

— Не бойся, — ответил Бегишев. — Ночью. Время еще есть. — Он обернулся к Антонине: — Кто нас засек или нет?

— Ой, я не знаю, Оскар, — ответила Антонина. — Может, кто-нибудь из-за угла подглядывал. Ты же знаешь, как здесь легко спрятаться.

— Думай, где нам спрятать добро, — сказал Бегишев.

— Как будто ты раньше все не предусмотрел, — улыбнулась Антонина.

— Планы меняются, обстоятельства тоже, — сказал Бегишев.

Говоря, он разглядывал госпожу Парвус.

Забавно, что они были похожи. Две туши: одна помоложе — Бегишев, другая — куда постарше. И друг другу они не нравились.

— Мы договорились на тридцати процентах, — сказала госпожа Парвус.

— На двадцати! — воскликнул Ильич. — Сама же говорила: двадцать!

— Все оказалось куда сложнее, чем мы ожидали, — сказала мадам.

— Для меня тем более все оказалось сложнее! Я же не требую больше моих сорока! — Ильич был искренне возмущен. У него отнимали деньги.

— Получите, сколько я выделю, — сказал Бегишев.

— Может, там ничего и нет, — сказал Андрей.

Это была крамола, ее так и оценила мадам. А когда Андрей повторил свою фразу по-русски, поднялся общий шум, прерванный только появлением чужого нескладного человека с большой челюстью.

— Пришел, — сказал Алик, оставаясь в дверях.

— Вижу, — сказал Бегишев. — Посмотри, Данилыч, как этот ящик открыть. Только быстро, нам некогда чикаться.

— Пустое дело, — сказал Данилыч.

Оба играли в хозяина — работягу. Вернее всего, не был этот слесарь Данилычем, но и был ли слесарем — тоже неизвестно.

Данилыч постучал по боку ящика согнутым пальцем. Ящик отозвался глухо.

Данилыч приподнял ящик и с тупым стуком опустил его.

— Солидная работа, — сказал он. — Старая, может, даже до революции делали. Золинген. Классная сталь.

Андрей отнесся к словам Данилыча скептически. Даже чуть не спросил вслух: а Золинген здесь при чем?

— Открыть сможешь? — спросил Бегишев.

— Инструмент нужен, — сказал слесарь. — Хороший инструмент нужен. Дома есть.

— А здесь?

— А здесь, понимаешь, нету.

— У кого есть?

— Ни у кого нет. Здесь тонкой работой никто не занимается. А ведь ты посмотри, какой ключик был — тютелька не влезет.

Он покрутил ногтем указательного пальца в замочной скважине.

— А если хорошо заплачу? — спросил Бегишев.

— А если ты хорошо заплатишь, то вызывай Левшу. Читал про такого?

— Значит, не можешь?

— И никто не может.

— Если распилить?

— Сталь, — ответил, не задумываясь, Данилыч. — Сталь высокого класса, танковая сталь, хоть и не было тогда танков. Нет у меня инструмента.

— А в баксах заплачу?

— Ищи другого дурака. Чтобы сейфы брал.

— Почему, простите, сейф? — спросил Ильич.

— А потому, что это и есть переносной сейф. Думаете, папаша, почему он такой неподъемный — это сталь столько весит. А внутри его, может, пустота или несколько бумажек. В сейфы странные вещи кладут. Я свободен?

— Пока свободен, — сказал Бегишев. — И учти, что я тобой недоволен.

— Учту, господин механик. Помнишь морскую песню?

Данилыч вышел из каюты, аккуратно закрыв за собой дверь.

— Плохо дело, — сказал Бегишев.

— Я никуда не отойду от коробки, — сказала мадам. — Как только я отойду, меня вычеркнут из компании. Я имею жизненный опыт.

Бегишев поднялся и подошел к открытому иллюминатору.

Он смотрел вдаль. Погода портилась. Шел мелкий дождь. У борта остановился туристический автобус — писателей возили в музей «Вазы».

Писатели вылезали из автобуса, одежду трепало ветром — они спешили к кораблю.

И тут же из облака посыпался снег. Не дождь, а снег, с опозданием напоминавший, что здесь еще не кончилась зима.

— Надо будет поискать на теплоходе другого слесаря, — сказала Антонина. — Не может его не быть — здесь же сотни людей, включая обслуживающий персонал.

— Разумно, — не без иронии откликнулся Бегишев. — И твой слесарь окажется чекистом.

— Или еще хуже, — поддержал его Ильич, — из этой монархической банды.

Значит, они знают, подумал Андрей. Не то его удивило, что знают — невозможно не заметить конкурентов, но то, что Ильич назвал их монархистами, подтвердило подозрения Андрея.

— И что же делать? — спросила Антонина.

— Сначала выбросим с теплохода наших друзей, — сказал Бегишев, показав на мадам и ее Сержа.

— Что он сказал? — спросила госпожа Парвус.

Андрей перевел.

— Попробуйте, — сказала мадам. — Но предупреждаю, что перед вашим приходом я наговорила кассету и она спрятана в надежном месте. Если со мной что-то случится, рука правосудия до вас доберется.

— Как вы смотрите на то, — миролюбиво (ах, не верьте этому миролюбию борова) спросил Бегишев, — чтобы подождать, пока мы реализуем содержимое шкатулки в России и вышлем причитающуюся долю. Мы заключим договор и дадим вам обещания.

— Обещания — пфьють! — запела соловьем госпожа Парвус. — Почему я должна верить бандитам от коммунизма? Да я порядочным людям не верю. Я должна присутствовать при вскрытии гробницы.

Может, она сказала и не то слово, но Андрей перевел именно так. Ему вдруг привиделась известная или виденная когда-то картина: совещание в Египте перед тем, как вскрыть гробницу фараона — и неизвестно еще, ограблена она или цела, фараон там или пустота, тяготеет ли над гробницей проклятие или оно использовано грабителями, которые здесь погибли мучительной смертью. Археологи — люди суеверные. Как люди профессии, успех в которой зависит от везения, от того, как выпадут кости судьбы.

— Гробницы? — вскрикнул Ленин. — Какой еще гробницы?

— Коробки, — поправился Андрей.

— Не шутите так! — сказал Ильич. Он нашел на диване забытую кепочку и натянул ее — словно замерзла лысина. В ней он почувствовал себя уверенней.

— Спроси, какие ее условия? — сказал Бегишев. — Окончательные условия, а не этот треп.

— Мне не хочется плыть с вами в Петербург, — сказала госпожа Парвус так, словно у нее была давно подготовлена речь на этот счет. — К тому же у меня нет русской визы, и вы сразу устроите так, что меня посадят в русскую тюрьму. Ваш пароход завтра утром будет на Готланде. Это шведская территория, но думаю, что там вас полиция вылавливать не будет.

— Будем надеяться, — заметил Андрей.

— Переводи, переводи! — потребовала Антонина.

— Погодите.

— На острове у меня есть знакомые. Там мы сразу откроем ящик. За полдня, которые вы там проведете, мы уладим все проблемы. Потом я останусь на Готланде, а вы проследуете в Финляндию со всеми вашими сокровищами. Надеюсь, этот вариант вас устроит?

Когда Андрей перевел, Бегишев сразу спросил:

— А откуда вы возьмете там слесаря?

— Висбю — небольшой порт. В порту мастерские. В мастерских работает мой… скажем, родственник.

— А как мы вас устроим? — спросила Антонина, видимо, внутренне сдавшись.

— Дайте нам с Сержем каюту, — сказала рыжая старуха. — На одну ночь. Что, у вас на теплоходе каюты не найдется?

— А если вас найдут?

— Без вашего доноса не найдут, — уверенно ответила госпожа Парвус.

— Добро, — сказал наконец Бегишев. — Остаешься на корабле, но с тобой в каюте будет Алик.

— Еще чего не хватало! — воскликнул Алик.

И прямо в тон ему прошипела мадам:

— Еще чего не хватало. У меня уже есть друг!

Она схватила теннисиста за руку. Тот улыбнулся, как не очень умный внучек.

— Я ее не трону, — сказал Алик. — Ни за какие бабки. Если она храпеть не будет.

— Тогда ящик останется в моей каюте, — сказала мадам.

— Никаких кают, — отрезал Бегишев. Он принял решение, и теперь его трудно было сдвинуть. — Я спрячу ящик как следует, и никто этого не будет знать. Вы, наверное, забыли, что у нас на борту есть враги? Причем мы даже не знаем, сколько их и как они вооружены.

— Я не могу вам верить! — сопротивлялась мадам.

— Я иду на компромисс, — сказал Бегишев. — Я устраиваю вас на борту и гарантирую безопасный проезд до острова Готланд. Я даже не прошу у вас гарантий безопасности на Готланде.

— Я не хочу неприятностей. — Мадам внимательно слушала перевод Андрея. — Я заинтересована в том, чтобы получить долю и попрощаться с вами навсегда.

— На это я и рассчитываю, — согласился Бегишев. — Значит, договорились. Я спрячу ящик в месте, которое будет известно только мне. Я его подготовил заранее. А теперь, Антонина, дай-ка мне телефон. — Он протянул лапу, и Антонина вложила в нее телефонный аппарат.

Он набрал номер и сказал:

— Привет, это я, сейчас к тебе зайдет моя подруга Антонина и все объяснит.

Потом он обернулся к Андрею и пояснил:

— Я говорил с помощником по пассажирам. Сейчас Антонина оформит у него каюту для наших дорогих гостей. Ты, Андрюша, проводи их, посмотри, как разместились, вели запереть на всю ночь. Мы не знаем, кто захочет навестить их ночью и немного допросить. Учти, что здесь добреньких не осталось. Жизнь пошла сложная, люди озверели. «Так жить нельзя!» Объясни ей, что это название фильма моего любимого режиссера Говорухина, который был другом Володи Высоцкого. Сможешь объяснить?

— А нужно?

— Не нужно. Ты прав, но я тебе эту наглость, Андрюша, запомню. И когда мы будем делить бабки, ты получишь пулю в лоб.

— Пожалей мальчика, — заметила Антонина. — Он мне еще пригодится.

— А ты, Снегурочка, заблуждаешься, — сказал Бегишев. — Посмотри в глаза своему мальчику. Он постарше нас с тобой будет.

Андрей внутренне поежился. Он не любил, когда люди заглядывали ему в душу.

— Я пойду? — спросил Андрей.

— Смотри, чтобы госпожа Парвус была довольна жилищными условиями.

— Потом, надеюсь, мне можно будет вернуться к себе?

— И ложись спать. Чем меньше будешь общаться с графинями и братцами-писателями, тем лучше для твоего здоровья.

* * *

Подходя к каюте, Андрей предвкушал момент, когда вытянется на койке. Он устал. Ничего особенного не делал, а ощущение, будто возил на себе кирпичи.

Но расслабляться нельзя.

Алеша Гаврилин был дома.

— Привет, — сказал он, выходя из туалета и вытирая махровым полотенцем голову. — Как ваши приключения, Рокамболь? Все члены тела в порядке?

— Устал, — признался Андрей.

— Расскажешь, как искали сокровище?

— Вроде бы и рассказывать нечего.

— Плохо обманывать старших. Ой как плохо, юноша!

— Мне в самом деле хочется принять душ и потом чуть-чуть поспать.

— В отличие от остальных лиц этой драмы, — сказал Гаврилин, — я либерален, демократичен и милостив. Хочешь в душ — иди в душ, пока не отключили горячую воду.

— Здесь не отключают, здесь теплоход. — Андрей не понял иронии.

— А ты попробуй, — сказал Гаврилин.

Что ему говорить? Они ведь тоже не отвяжутся. Андрей был уверен, что Гаврилин достаточно тесно связан с дамами и ему поручили следить за Андреем. «Разумеется, я ничем ему не обязан, и мне, в сущности, совершенно все равно, достанется ли добыча монархистам или коммунистам. Нет, впрочем, не хотелось бы, чтобы все досталось коммунистам. Хотя они пока не участвуют в общей драке. Впрочем, никто об этом не рассказывает. Они хотят узнать от меня, ничего в ответ не сообщая. Ведь я наблюдатель и не претендую на другую роль».

События дня казались невнятными, словно события кошмара.

…Рыжая толстая старуха, воняющая потом и плохими духами, выстрел в Аркадия Юльевича, банк с ужасными обитателями… Андрей словно составлял мысленный отчет для Лидочки. Ему не хотелось выходить из душа и снова говорить с Гаврилиным. Хватит на сегодня!

Он тянул время. Не вылезая из-под душа, почистил зубы, решил было постирать носки, но сил не нашлось…

Гаврилина в номере не было.

Ну и хорошо, можно будет поспать до Готланда. А когда мы будем на Готланде?

Андрей взглянул в иллюминатор.

Причал был ярко освещен, за ним — темнота улицы, разрываемая лишь лучами фар, и стена домов с горящими окнами. Мостовая была мокрой. Снег падал и таял — это было похоже на декорацию оперного спектакля.

Андрей улегся на койку, но не стал тушить настольную лампу, чтобы Гаврилину легче было устраиваться ко сну.

Но сам Андрей заснуть не успел.

Сначала за дверью послышались громкие голоса. Соседи выясняли отношения по-литовски. Затем в дверь постучали, и, прежде чем Андрей успел сказать, что спит, в дверях появился Миша Кураев.

— Рано спишь, — сказал он. — У Бригитты Нильсен день ангела. Она тебя приглашает.

— Она меня не знает.

— Чепуха. Ты великий археолог, автор мирового бестселлера. Еще немного, и в Европе тебя будут знать так же, как меня.

Миша немного выпил, но уже спохватился, что его могут счесть навязчивым. Этого он не выносил.

— Я зайду через полчаса, — сказал он. — К тому времени ты или заснешь, или уже будешь при смокинге и «бабочке». Как свободный человек, ты имеешь право выбора.

Дверь за писателем закрылась. «Не пойду я ни на какие именины, тем более что меня на них не звали».

Андрею показалось, что он все еще размышляет об этом, но тут его разбудили — видно, все же заснул и не заметил, как заснул. Люди ведь замечают, как просыпаются, но никто еще не уловил момента, когда засыпает. Видно, потому, что сон — это малая смерть, это ежедневная репетиция смерти.

* * *

— Андрей Сергеевич! — Татьяна, племянница Анастасии Николаевны, стояла над ним подобно медсестре над постелью больного.

«Сейчас она предложит мне поставить градусник», — почему-то подумал Андрей.

— Не вставайте, не надо беспокоиться, — сказала Татьяна.

Настольная лампа светила ей на руки, сложенные у живота, тогда как лицо оставалось в тени.

Андрей сел на кровати.

Татьяна положила ему на плечо сильную руку, как бы прерывая его движение.

Он так и остался сидеть на койке, а Татьяна не убрала ладонь с его плеча.

— В чем дело? — спросил он.

— Андрюша, — сказала Татьяна, — расскажите, как они нашли шкатулку. Расскажите мне. Никто об этом не узнает.

— Почему вы так думаете?

— Я — красивая женщина? — спросила Татьяна.

— Разумеется.

— Я буду вашей. Я не обманываю вас. Вы мне нравитесь. Я отдамся вам целиком, но вы должны что-то для меня сделать.

— Смешно. — Андрей опустил ноги на пол. Но Татьяна его плеча не отпустила. — Мне еще не приходилось вступать в подобные союзы.

— Ничего смешного, — обиделась Татьяна, и Андрей понял, что ей еще не приходилось напрашиваться таким образом, потому она и сама чувствует себя неловко. Тем более что никаких чувств к Андрею не испытывает. Как ни горько мужчине это признать.

Что Андрей и сказал молодой женщине.

Татьяна выслушала его отповедь, которой позавидовал бы и Евгений Онегин, покорно, но без улыбки.

Она присела на койку рядом с Андреем и заговорила вполголоса, будто не хотела, чтобы ее услышали из-за двери.

— Вы простите, что я на вас напала, — говорила она, сидя рядом, но не касаясь Андрея. — Это совершенно не моя манера, честное слово. Но передо мной поставили задачу. Честное слово, она так и сказала: «Ставлю тебе задачу».

Татьяна робко улыбнулась, и сверкнули белые крупные зубы.

— Ты имеешь в виду Анастасию Николаевну?

— Она мне вовсе не тетка, — призналась Татьяна, — но мы с ней вместе работаем. Вы простите меня, Андрей?

— В чем?

— В том, что навязываюсь. Мне было приказано отыскать к вам путь. Быстрый и надежный. Пока я шла — поняла, что угрозами вас не испугаешь. И я подумала: может быть, я его соблазню? Вот и попробовала. Но неубедительно.

— Да, наверное, неубедительно, — сказал Андрей. — Хотя если бы вы избрали другой способ соблазнить меня, то не встретили бы возражений.

— Вот именно, я так всегда и думала — все мужики сволочи. Разве у вас жены нет?

— А вы замужем? — ушел от ответа Андрей.

— Это не важно, когда нас окружает Балтийское море и мы вдвоем на борту теплохода.

— А за дверью ваши товарищи по партии ждут результатов вашего визита.

— Вы можете проверить, — уверенно ответила Татьяна, — там никого нет.

— Убежали?

— И не подходили. Они верят, что я справлюсь.

Наступила неловкая пауза. Следовало что-то делать. Андрей почти непроизвольно совершил наглый поступок. Наглый вообще, но не в этой ситуации — ему было любопытно спровоцировать женщину на какие-нибудь неординарные действия.

Андрей положил ладонь на грудь Татьяны — грудь отлично вписалась в чашку пальцев.

— Да вы что? — с секундным опозданием, но вполне искренне возмутилась Татьяна. — Что вы себе позволяете?

Она резким движением оторвала руку от груди и отвела в сторону.

Но не закричала, а возмутилась лишь вполголоса.

Андрей чмокнул ее в щеку и подчинился.

Ладонь упала на колено.

— Где же ваши обещания? — прошептал он. — Так вам никогда меня не соблазнить.

— Я и не собиралась!

— Только говорили?

— Андрей, не надо надо мной издеваться! — Веснушки ярко вспыхнули на щеках, рыжеватые волосы туго завивались. — Мне и без вас тошно.

— Довели соратники?

— Вы, по-моему, ничего не понимаете — вы безобразно аполитичны.

— Вам кажется?

— Андрей, перестаньте притворяться, я вас убью!

— Слишком резкий переход от любви к ненависти!

— У меня нет к вам никаких чувств.

— Тогда дайте мне поспать и идите в бар.

— Не могу.

— Убьют?

— Анастасия ждет ответа.

И тут Андрей понял, что просто тянет время, тянет в разговоре — не зная, что же ему делать?

Признаться?

Татьяна сама помогла ему. Не почувствовала растерянности и готовности сдаться.

— Неужели вы думаете, что никто не видел, как вы вернулись всей бандой на «Симонов»? И притащили тот самый ящик? Я больше того вам скажу: с вами появилась крашеная старуха дикого вида — на борт взошла, а обратно не вышла. И с ней еще какой-то хлыщ. Кто эти люди?

— А может, они уже ушли, пока вы здесь сидите? — спросил Андрей. — Ведь никому не запрещено гостей принимать? Шведских коллег.

— Андрей, вы явно принимаете сторону бандитов и коммунистов, — удивилась Татьяна и убрала руку с коленки Андрея. Роман иссякал на глазах. — Вы же знаете, как плохо это может для вас кончиться!

— Я потеряю ваше расположение?

— Это лишь малая часть ваших неприятностей.

— У вас глаза как у кошки, — сказал Андрей. — И горят.

— Я могу быть страстной, — ответила Татьяна. — Человек, вкусивший моих ласк, никогда меня уже не забудет. Но вам это уже не грозит.

— Я не смогу исправиться?

— Вам будет трудно исправиться.

«У всех этих людей — очевидные провалы с чувством юмора, — подумал Андрей. — Как было бы мило, если бы они умели улыбаться. Но они или хохочут, или строят строгие физиономии».

— Что же мне надо сделать, чтобы просвещенная общественность меня простила?

— Сначала расскажите мне, что оказалось в том ящике? Вы видели сокровища царского семейства?

— Нет, не пришлось.

— Они скрыли это от вас?

— Честно говоря, они и сами туда не заглядывали.

— Почему? Только не лгите мне. Я ненавижу, когда мне лгут.

— Ящик не удалось открыть.

— Почему?

— Ключа не нашли.

— Я тебя убью!

Татьяна со злобой ударила его в висок кулаком. Была бы мужчиной — отправила бы его в нокаут.

Она кинулась его бить, и пришлось схватить ее за кисти рук. Она вырывала руки, глаза были совсем близко.

— Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу! — шептала она.

Татьяна дышала часто и неглубоко. Глаза вспыхивали по-кошачьи в свете настольной лампы.

Вдруг она сказала громко:

— Да потуши ты этот свет! Лампу потуши, мать твою!

— Как так? — Андрей не был готов к столь резкому переходу настроения.

— Я хочу тебя, мерзавец, я хочу тебя…

Андрей медлил. И не потому, что женщина была ему неприятна, — Татьяна была очень хороша, но Андрей глупо устроен — он не мог, не умел сдаваться женщине. Он должен был покорить ее. Он должен был ухаживать за ней. «Я люблю украшать елку, а все пляски вокруг нее одинаковы, — как-то говорил он своему приятелю. — Я люблю Лидочку, но не могу поклясться, что всегда был ей верен. И не потому, что столь полигамен, просто жизнь устраивала мне ситуации, в которых я был ведомым. Это не значит, что мужчина должен спешить к любимой жене с признаниями и покаянием. Покаяние оставьте для других случаев. О том, что произошло с тобой в других мирах и в других временах, забудь или помни — с содроганием или сладостью. Пускай это останется в тебе».

Но сказать женщине: а я тебя не хочу — так джентльмены не поступают.

И тут дверь раскрылась — так всегда случается в романах, где автор бережет целомудрие своего героя. Что-то должно случиться и спасти его девичью честь. Наверное, успех многотомной эпопеи шестидесятых годов «Анжелика» происходил оттого, что прекрасная героиня того сериала умела по собственной воле или по чужому настоянию спать с десятками хороших и плохих мужчин, получать от этого удовольствие, но душевно оставаться всегда верной своему первому и единственному мужчине, красоту которого лишь подперчили косметические шрамы, хотя все вокруг кричали: «О, как он обезображен!»

Так как эпопея, в которой главным героем остался Андрей Берестов, никогда не станет столь же популярной, как рассказ о маркизе Ангелов, то его судьба будет решаться за кулисами, где очередная дуэнья воскликнет: «Ну как, мне пора вмешаться?» — «Вмешивайся», — ответит режиссер.

На этот раз режиссер выпустил из-за кулис Анастасию Николаевну.

Она вошла, коротко постучав. Настолько коротко, что Андрей не успел ответить на этот стук, а Татьяна — отпрянуть.

— Таня, — сказала Анастасия Николаевна. — Ну разве так можно? Своих целей надо добиваться цивилизованными методами.

— Как вы посмели! — Татьяна вскочила с койки, как испуганная пантера. — Я же занята делом.

— Вот именно, — согласилась Анастасия Николаевна. — А я все жду и жду — когда же ты чего-нибудь узнаешь? Я не думала, что ты настолько эгоистична. Неужели этот молодой человек так нравится тебе?

— Не в этом дело. — Татьяна стояла близко к Андрею, Анастасия Николаевна перед ней, и Андрей чувствовал, как стало тесно в маленькой каюте.

Теплоход дал гудок — он проник сквозь приоткрытый иллюминатор — и тут же начал двигаться. Дрогнули и медленно поплыли назад дома на набережной.

— Что ты узнала? — спросила Анастасия у Татьяны, не глядя на Андрея.

«Может, и лучше, что я здесь лишний», — подумал Андрей и попытался встать так, чтобы оказаться за спиной Анастасии Николаевны.

Это ему удалось.

Дело решали секунды.

Андрей изловчился, скользнул вдоль стены за ее спину, чуть не упал в открытую дверь туалета — и вот она, спасительная дверь в коридор! Но женщины уже обернулись к Андрею.

— Вы куда? — воскликнули хором.

— Ты куда? — сзади стоял Алеша Гаврилин. Мягкой большой ладонью он затолкал Андрея обратно в каюту.

— Господа, — сказал Андрей. — Хочу полюбоваться Стокгольмом при лунном свете.

— Андрюша, ну что ты несешь! — обиженно произнес Гаврилин. — Ты же еще не все рассказал.

— Я даже не успел обесчестить твою подругу по партии.

— Андрюша, не юродствуй, мы не изверги, нам нужна правда. Мы не можем отдать царские драгоценности этим бандитам.

— Ну и возьмите их. Я в этом не участвую.

— Если ты претендуешь на свою долю…

— Алеша, мы с тобой вроде бы давно знакомы. Ты, наверное, знаешь, что я не принадлежу ни к какой партии или движению, что мне в высшей степени наплевать на это. Я думал, что ты тоже интеллигент.

— Не вам, молодой человек, судить об интеллигентности других, — вдруг заявила Анастасия Николаевна. — Интеллигенту в первую очередь свойственна тяга к справедливости. Деньги как таковые не правят миром. Но деньги в нашем мире — оружие. И оружие в дурных руках ведет к жертвам и угнетению. Интеллигентность — это наличие идеалов. А то, что проповедуете вы, — попытка сесть между двух стульев, закрыть глаза ладонями и делать вид, словно наш мир не сотрясается от отчаянной борьбы между добром и злом.

— Почему я должен считать добром вашу сторону в этой схватке?

— А где у вас голова?

— Не голова, — произнесла Татьяна, — не голова, а сердце.

Андрею стало смешно. Именно от Татьяны услышать эти слова! И стоило немалого труда удержаться от улыбки.

— Посмотри, старик, — сказал Алеша. — Вот тут с одной стороны я, Анастасия Николаевна, Татьяна и другие люди из твоего племени. Мы в одной лодке. А можешь ли ты, положа руку на сердце, сказать, что Антонина твой союзник?

— Или Бегишев? — сказала Анастасия. — С ума сойти — Бегишев как идеал друга и союзника!

Андрей понимал, что если садиться в чашу весов — видно, его чаша с ними. Но он понимал также, что общее дело, которое начинается как нечто святое, освященное идеальными лозунгами, — совсем не обязательно остается таковым и в дальнейшем. Горе идеалистов и интеллигентов заключалось в том, что их легче провести, чем Бегишева.

— Я не союзник Бегишева, — сказал Андрей, — ничей я не союзник, но я не знаю, кто ваш хозяин.

— Как вы посмели! — вырвалось у Анастасии.

— Ты не можешь допустить, что мы обходимся без хозяина? — спросил Алеша. — Неужели ты настолько в плену у стереотипов бандитской жизни?

Андрей пожал плечами. Доказать он ничего не докажет, а друзей по прослойке рассердит.

— Кто эта старуха с оранжевыми волосами? — вдруг спросила Татьяна.

Андрей сделал вид, что не расслышал. Он не испытывал никакой лояльности к Бегишеву, но по складу своего характера не умел и не желал отвечать следователям — даже очень хорошим.

— Где они спрятали шкатулку?

— Не знаю. — На этот вопрос он мог честно ответить — не знаю.

— Но шкатулка есть? И в ней наши драгоценности? — спросила Анастасия.

— Татьяна мне сказала, что шкатулку она видела.

— Но что в ней? — настаивал Алеша. — Андрей, пойми, что сейчас ты оказался в центре очень опасной интриги. Ты можешь погибнуть. Ты должен выбрать сторону.

— Клянусь вам, не знаю, что в этом ящике, не знаю, где лежит этот ящик, даже не знаю, кто на самом деле та рыжая женщина, о которой вы спрашиваете. И большего вы от меня не добьетесь. Я не знаю!

— И правильно, — сказал новый голос от двери. Там стоял писатель Глинка. Стоял и безмятежно улыбался. — Андрюша ничего не знает и знать не может. А я вот знаю, что намерен похитить его у вас — и пригласить на именины госпожи Бригитты Нильсен. Его ждут.

Господи, как Андрей был благодарен добродушному писателю — если бы тот знал, из какой ямы он его вытащил!

— Простите. — Андрей ринулся к выходу, сдвинув тяжелого Гаврилина. И тот уступил ему дорогу.

* * *

В банкетном зале было тесно, душно, громко играл оркестр, лично Дилемма Кофанова плясала на махонькой эстраде.

Бригитта Нильсен изобразила невероятную радость по поводу появления Андрея. Словно они дружили домами со школьных лет. Она была сказочно хороша. А может быть, Андрею так показалось, потому что здесь веселились писатели, и им дела не было до каких-то шкатулок, зомби и политических заговоров.

Миша Кураев танцевал с Бригиттой, а Дилемма умудрилась плюхнуться Андрею на колени… Он много пил в ту ночь, но не мог не поглядывать на двери — а вдруг появится кто-то из призраков.

Но призраков не было. Видно, они занимались своими делами и делили наследство, не нуждаясь в услугах Андрея.

Андрею страшно не хотелось возвращаться в каюту. Алеша теперь уже не был Алешей — как будто оборотни, поселившиеся на «Рубене Симонове», забрали в свою стаю милого Гаврилина.

Андрей основательно выпил, потратив почти всю оставшуюся валюту. И старался не глядеть на часы, благо, что атмосфера славного дружелюбия помогала не обращать внимания на движение времени.

Потом он танцевал с Дилеммой, она прижималась к нему, а он думал: «А что, если она тоже принадлежит к одной из партий охотников за шкатулкой?» Сейчас она спросит его: а кто та старуха с рыжими волосами? «Кстати, а кто та старуха? Можете допрашивать меня, но я, честное слово, ничего не помню».

Постепенно праздник истончался — столики ближе к эстраде пустели, упрямые гуляки удерживались в углах и вдоль стенок салона.

Дилемма говорила:

— Только ты не воображай, у меня настоящий роман с Мишей; клянусь тебе, я такого мужика еще не встречала, но его обязательно прирежут, как только мы вернемся в Питер. Жалко его, а правда он роман написал?

— Повесть, — отвечал Андрей. — И не одну. Он хороший писатель.

Потом он все же собрался уходить, но возвращаться в каюту страшно не хотелось, и он вышел на палубу.

Там было холодно, порывами налетал ветер, почти ледяной, вокруг стоял белый легкий туман. Из него выплывали цветные огоньки встречных судов.

Внутри судна что-то глухо бабахнуло.

Как будто кто-то ударил мешком картошки по перегородке.

Мало ли какие звуки рождаются на таком большом судне, но Андрей почему-то сразу понял, что этот звук исходит из каюты Бегишева и что он связан с проклятой коробкой.

Наверное, лучше всего было бы остаться здесь.

Андрей поглядел на часы. Половина второго.

И он побежал вниз, на четвертую палубу, к люксу господина Бегишева, щедрого спонсора писательской конференции. Это заняло минут пять.

Он оказался не одинок.

Несмотря на глубокую ночь, у каюты Бегишева толпились люди — человек десять.

Некто с огнетушителем кричал:

— Пропустите, неужели не видите, кораблю угрожает опасность!

Остальные были просто зеваками.

Андрей пробился к двери, потому что зеваки не были настойчивы — они опасались, не угрожает ли им что-то.

Дверь была открыта настежь.

Изнутри шел дым.

Шипел огнетушитель — человек у двери включил его.

Волосатый, мохнатый, в одних трусах Бегишев, как медведь, медленно кружил в дыму и выкрикивал:

— Я слепой, да? Я слепой?

Андрей заглянул во вторую комнату люкса. Поперек койки лежал Алик. Мертвый?

Дыма там было меньше, все вещи перевернуты, сдвинуты с мест, шкафы распахнуты. Здесь что-то искали…

Дверь в туалет открылась, и оттуда выглянула Антонина.

— Это ты, Андрюша? — спросила она. — Ты почему здесь?

Хлоп! — Дверь закрылась.

Андрея толкнул капитан — его представляли писателям в первый день. Капитан в обычной жизни был похож на начальника главка. Сейчас, в форменных брюках, в кителе, накинутом на майку, он казался скорее домашним соседом, которого вынесло на лестничную площадку на звуки соседского мордобития.

— Спа-койно, — сказал капитан, и голос превратил его в фигуру официальную. — Попрошу очистить помещение. Посторонние, попрошу очистить! Ничего не произошло.

Пена из огнетушителя попала ему сзади на ноги, и он переступил через нее, как купальщик, выходящий из полосы прибоя.

Андрей подошел к иллюминатору и открыл его.

В каюту влетел ледяной мокрый ветер.

Дым, побившись немного между стенками, потерпел поражение и бежал с поля боя.

В первой, большой комнате люкса все было разгромлено.

Бегишев пришел в себя.

Он натужно кашлял и в перерыве между приступами громко повторял:

— Все в порядке, все нормально!

Капитан вторил ему. Человек с огнетушителем обратил свое оружие против зевак и направил струю на пол возле двери.

— Что случилось? — спросил капитан у Бегишева.

В дверях в заднюю комнату появился Алик. Одной рукой он держался за косяк, другую приложил к глазу.

— Хулиганы, — сказал Бегишев. — Пьяные хулиганы.

— Этого у меня на борту быть не может, — твердо заявил капитан.

У капитана были плакучие длинные усы и манера дергать за правый ус, отчего он был заметно длиннее левого.

— Мы разберемся, — сказал Бегишев и тут заметил Андрея.

— Ты чего видел? — спросил он.

— Я только что пришел.

— Тогда будь другом, загляни в тринадцатую, к мадам. Но тихо, без шума, усек?

Капитан настороженно прислушался.

— Это наши дела, Матвей Павлович, — сказал Бегишев и обнял лапой невысокого капитана за плечи. — Мы сами разберемся.

— Это мои дела, — решительно возразил капитан. — На борту вверенного мне судна я не потерплю разборок!

В дверях уже стояли два матроса. Зеваки исчезли. Их оттеснили в глубь коридора, и оттуда доносился только невнятный шум голосов. Андрей вышел в коридор.

Каюта госпожи Парвус была за углом.

Дверь закрыта.

Андрей постучал. Никто не ответил.

Он оглянулся — в коридоре никого нет. Только голоса вдали. Он постучал еще и сказал в замочную скважину:

— Это я, Андрей.

— Вы один? — донеслось изнутри.

— Я один.

Дверь приоткрылась. Там стоял теннисист с палкой в руке. Андрей отстранил руку с палкой и, войдя в каюту, закрыл за собой дверь.

— Это ужас, — сказала в темноте госпожа Парвус. — Я думала, что сойду с ума. К нам ломились неизвестные люди. Ломились и не отзывались на мой вопрос «Кто там?».

— Вы спрашивали по-английски?

— Разумеется.

Приоткрытая дверь была освещена из коридора. Андрей оглянулся. Дверь и на самом деле несла на себе следы взлома. Краска была сбита, у замочной скважины вмятины. К счастью для мадам, взломщик ей попался неопытный, куда слабее того, кто работал в каюте Бегишева.

— Все обошлось, — сказал Андрей. — Здесь уже капитан.

— Но что было? — Голос мадам доносился откуда-то сверху. Андрей никак не мог сообразить, где она спряталась. Света не зажигали.

— Ваши соперники искали ящик, — сказал Андрей.

— Вы уверены в этом?

— Вряд ли они пришли за леденцами. В каюту Бегишева им удалось проникнуть.

— И что?

— А вы как думаете?

— Но ведь ящика там нет. Правда там нет ящика?

— Мне некогда было спросить. Но, как понимаю, там нет ящика.

— Вот видите, как все получается! Какое счастье, что мы остались на пароходе.

Андрей не понял, в чем же заключалось счастье этой старой женщины.

— Что же нам делать? — спросил сонный, всклокоченный и вовсе не такой хорошенький, как вчера, теннисист Серж.

Андрей понял, что указаний на этот счет не имеет. Поэтому он сказал:

— Оставайтесь в каюте и никому, кроме своих, не открывайте.

— Свои — это вы и Бегишев?

— И Владимир Ильич Ленин. — Андрей не удержался от иронии.

— Хорошо.

Госпожа Парвус была на чужой территории и потому потеряла спесь и уверенность в себе.

Андрей вышел из каюты. Сзади сразу же щелкнул замок.

Видно, когда монархисты — а Андрею казалось, что это именно они, — делили объекты нападения, мадам Парвус достались не очень решительные и опытные взломщики.

Он вернулся в каюту Бегишева. Дверь была приоткрыта. Они уже не боялись.

Там восстановился некоторый порядок.

Алик сметал в угол мусор, Антонина приводила в порядок мебель. Бегишев стоял посреди каюты, направив на дверь пистолет.

— Заходи, — сказал он Андрею. — Это так — пукалка.

Он спрятал пистолет в карман.

Бегишев был в атласном халате, подпоясанном витым золотым шнуром, подобным шнуру от портьеры в ресторане.

— Как они там? — спросил Бегишев. — Надеюсь, их не тронули.

— Но ломились в дверь.

— Дилетанты! — с презрением произнес Бегишев. Относилось это к нападающим.

— Но ты хорошо спрятал шкатулку? — спросила Антонина.

— Ты не узнаешь. Никто не узнает.

— Ты уж скажешь! — Антонина обиделась. — Неужели я тебя продам?

— Конечно, как только цену предложат.

Антонина надулась.

Бегишев подошел к иллюминатору. В трудные минуты он всегда замирал, глядя на небо. Видно, это помогало ему сосредоточиться.

— Что ж, — сказал он наконец, — попытка им не удалась. Но они не успокоятся. Наша задача — угадать, куда последует удар. Давайте думать.

Теплоход качнуло. Его уже давно покачивало, но слегка, будто море с уважением относилось к громаде пассажирского лайнера. Но теперь, к середине ночи, когда «Симонов» отошел подальше от берегов Швеции, море принялось покачивать его всерьез.

— Я этого не люблю, — сказала Антонина.

Бегишев приложил ладонь ко лбу. Он вглядывался в туманную темень.

— Будут шуровать по всему кораблю. У нас задача: как вынести ящик с «Симонова», чтобы нас не перехватили. Их ведь, наверное, больше, чем нас.

— Это еще неизвестно, — сказала Антонина. — Я могу вызвать всех, которые нелегалы.

— Я что думаю, — сказал Бегишев. — Не исключено, что нам стоит вообще остаться пока на Готланде. Может, и не идти дальше, в Хельсинки.

— Боишься? — спросила Антонина.

— Это не так называется. Это называется здравым смыслом, — сказал Бегишев. — Мы сделали ошибку — недооценили противника. А это последнее дело. Противника надо уважать. Я думаю, что мы задержимся на Готланде, и я вызову еще людей из Питера.

— Вы кого-нибудь заметили? — спросил Андрей. — Из тех, кто на вас напал?

— Даже если и заметил, — ответил Бегишев, — это уже не играет роли.

— Кто-то знакомый?

— Свет они вырубили, — сказала Антонина. — Как ворвались, мы с Оскаром в спальне лежали, а Алик здесь был, заснул.

— Вот этого я тебе никогда не прощу, — сказал Бегишев.

— Темно было, тихо, — признался Алик. — Тут каждый закемарит.

— Свет мы включить не сумели, — сказала Антонина. — Алик был… в обмороке. Это так у вас называется?

— В отключке, — признался Алик.

Вокруг глаза разлилось синее пятно, щека вздулась.

— Нам бы доставить груз в Питер, там они нас не достанут.

Оскар явно был не уверен в себе и своих союзниках. В дверях появилась мадам Парвус, за ней стоял теннисист.

— Не выдержали? — спросил Бегишев. — Страшно вам, цыплята?

— Что он сказал? — спросила мадам.

— Ничего особенного, — ответил Андрей, ему не хотелось больше играть в переводчика, но приходилось.

— Они будут нас пытать? — спросила госпожа Парвус.

— Вряд ли, — ответил Оскар. — Кроме меня, никто не знает, где ящик. Но самое интересное — я тоже не знаю, где ящик. Я его передал человеку, и тот его спрятал. Но мне говорить не стал, а я не стал спрашивать.

— Значит, вас надо пытать? — произнес Андрей. Это была неловкая шутка.

— Пускай попробуют. Вряд ли у них получится.

Бегишев шлепнул себя по карману халата. Андрей знал, что там лежит пистолет, который Бегишев, справедливо или нет, обозвал пукалкой.

Он обвел своих союзников острым взглядом маленьких свинячьих глазок, уютно лежавших на подушках красных щек, и заявил:

— За меня попрошу не беспокоиться. Корабль этот мой, и люди на нем мои. Больше накладок не повторится. Виноват я сам — забыл, что враги не дремлют. Сейчас ко мне на совещание прибудут руководители круиза.

Как бы в ответ на его слова дверь приоткрылась. Там стоял капитан. Уже при параде, как положено на приеме у морского начальства.

— Заходите, шкипер, — сказал Бегишев. — Сейчас мы с вами устроим небольшое совещание.

За капитаном вошел его помощник, а может, иной важный корабельный чин.

Указав жестом, где им садиться, Бегишев обратился к остальным:

— Прошу всех разойтись по каютам и спать, спать, спать! Чтобы к десяти утра были как огурчики. Прибываем на пиратский остров Готланд, где и проводим последнюю стадию операции. Всем ясно?

И он, довольный, рассмеялся.

Все послушно поднялись. Антонина хотела задержаться, но Бегишев и ее погнал к выходу.

— Отдыхай, — сказал он. — На этот раз в одиночестве.

— Меня тошнит, Оскар, — сказала Антонина. — Я не выношу качки.

— Не надо пить перед сном.

Бегишев сказал Андрею:

— Переведи для своей бабуси, чтобы они без моего приказа каюту не покидали. И запритесь получше. Я постучу вот так: та-та-та-та-спар-так.

Андрей выходил последним.

Перед дверью каюты в коридоре стояли два матроса, в робах, с резиновыми дубинками в руках. Интересно, это так положено на всех теплоходах? Морская полиция?

* * *

Андрею так не хотелось возвращаться в каюту, что он пошел в салон. Но там веселье кончилось. Стюард мыл бокалы, в углу вяло пели норвежцы. Может, прикорнуть на диванчике?

— Спокойной ночи, товарищ писатель, — сказал Андрею бармен, который, видно, угадал, что тот вознамерился поспать в салоне.

Пришлось идти в каюту.

Каюта была не заперта, постель Алеши заправлена, его самого нет. Андрей почувствовал облегчение. Сейчас еще не хватало бы объясняться с ним. Андрей не сомневался в том, что Алеша участвовал в налете на каюты Бегишева и Парвус.

Наверняка у монархистов дефицит рядового состава.

Они же теперь знают, что шкатулка у Бегишева. Бегишев мог спрятать ее на борту — тут у него есть свои люди, он даже не позволит снова напасть на свою каюту — как бы монархисты ни собирали силы, официально они слабее магната и всеобщего спонсора.

Значит, они попытаются добыть шкатулку на Готланде.

Хотя у Бегишева есть возможность, пользуясь пограничными послаблениями, вызвать слесарей на борт. И только попробуй сунуться — у него матросы с дубинками!

Если монархисты понимают это, им надо изобрести какой-нибудь оригинальный способ заполучить ящик.

«Что бы я сделал на их месте?»

Андрей разделся, лег на койку. Качало мягко, но размашисто.

Хмель, столь явно туманивший голову, пока он сидел в салоне, и куда-то испарившийся в каюте Бегишева, вернулся в мозг из кровеносной системы и обволакивал мысли, приказывая спать.

И Андрей заснул мирно и глубоко.

Он не слышал, как в недрах корабля происходили какие-то события, да и не мог бы их услышать, так как лишь моряк смог бы сообразить, что характер качки «Симонова» изменился, словно теплоход изменил курс. Конечно, до него не мог донестись голос с капитанского мостика, и невозможно было догадаться во сне, что на борту теплохода произошла революция. Оказывается, монархисты придумали все же рискованный, почти невероятный, но имевший шансы на успех план: как заставить Бегишева вытащить из тайника шкатулку и оставить ее почти без охраны.

Андрей не знал о том, что в четыре часа двадцать минут, в самое темное и туманное время ночи, когда «Симонов» уже покинул стокгольмские воды и шел вдоль шхер, намереваясь повернуть к Готланду, два вооруженных человека, в одном из которых он мог бы угадать Алешу Гаврилина, поднялись на мостик и под дулами пистолетов связали рулевого и вахтенного штурмана. Затем спутник Гаврилина встал за штурвал, а Гаврилин остался рядом, охраняя его.

Стоявший за штурвалом человек средних лет, имя которого было известно Андрею, по своей первой профессии был штурманом и потому представлял, как надо себя вести на мостике теплохода.

Вскоре на мостик поднялась Татьяна, пришедшая на помощь Гаврилину. Похитители теплохода понимали, что именно мостик становится центром борьбы за власть.

Андрей не мог знать, что после совещания у Бегишева, где Оскар с капитаном решили, как обезопасить шкатулку на Готланде, капитан отправился к себе в каюту, потому что давно не спал и ему надо было выспаться — хоть часика три перехватить перед Готландом.

Его помощник по безопасности, который тоже был у Бегишева, задержался у Оскара — они когда-то вместе служили в Афганистане. Они не хотели много пить, но все же выпили. Так бывает со старыми друзьями.

И когда «Рубен Симонов» стал менять курс, первый помощник решил было, что изменился ветер. И даже сказал Бегишеву:

— Смотри, а ветер изменился, теперь в правую скулу бьет, видно, нам дольше придется до Готланда топать.

И они выпили по маленькой за то, чтобы поскорее добраться до Готланда. Помощник знал, что Оскару надо помочь. А в детали он не вдавался.

В четыре утра никто по доброй воле не выйдет на мостик. Так что все, кто не был на вахте, спали, доверившись приборам и опытным кормчим.

А «Рубен Симонов», сменив курс и сделав это осторожно — не явно и не резко, шел уже не к Готланду.

Рулевой отошел от штурвала — все равно приборы поддерживали заданный курс — и склонился над подсвеченной снизу картой, на которой зеленой точкой медленно двигался теплоход.

— Через пять минут, — сказал он, — можно будет начать побудку.

— Но еще не начало светать, — сказала Татьяна. — Может, нам подождать до света?

— И не мечтай. Пока туман и темень, нас никто не поймает. Мы увидим этот чертов ящик, я ручаюсь. Главное — следить за Бегишевым. А на Бегишеве и его бабе есть наши передатчики.

Прошло пять минут.

Ничего не изменилось. Ровно урчали двигатели теплохода.

* * *

Морозный воздух врывался в щель иллюминатора. Сквозь сон Андрей подумал: «Встать бы, закрыть иллюминатор, а то можно простудиться».

Но тут же, не додумав, заснул.

Именно тогда рулевой указал ногтем на точку на подсвеченной карте и сказал:

— Татьяна, посмотри на показания лота.

— А где они?

— Господи, сухопутные крысы! — Рулевой подошел к прибору.

— Ну и что? — спросила Татьяна.

— Вы бы все оделись получше, — сказал рулевой. — В море брызги, в море холодно.

— Мне идти? — спросила Татьяна.

— Иди, мы с Гаврилиным управимся.

Если бы осветить мостик да приглядеться к рулевому, Андрей бы узнал в нем Мишу Глинку, авантюриста и монархиста. Но члена Союза писателей. На его долю выпала ответственная работа. К счастью для захватчиков корабля, он с отличием окончил мореходку и имел профессию «штурман».

Показания лота Глинку порадовали: все получилось точно как рассчитывали.

Впереди была банка, за ней промоина глубиной в тридцать метров, затем изрезанные берега прибрежных островов.

Но главное — банка. Судя по всему, она была длинной и широкой — не обогнешь. Ее обозначали бакены, но кто их увидит в такую туманную темень. Увидел их только штурман Глинка. И убедился в том, что правильно ведет теплоход с писателями и прочей отдыхающей публикой.

— В любую минуту, — сказал он Татьяне. — В любую минуту будет удар. Держись как следует.

Он велел машине сбросить ход до малого.

И все равно удар был силен.

И даже страшен.

Потому что большим теплоходам не положено ползать по земле, а тем более по камням.

Самым страшным был скрежет.

Это рвалось днище «Симонова», это прогибался стальной корпус, это изгибались переборки.

Миша Глинка поморщился. Ему бы не хотелось, чтобы кто-нибудь пострадал. Он не был бандитом.

И хоть крушение «Рубена Симонова» придумал именно он и даже выбрал для этого место и время, мысль о том, что он кому-нибудь причинит боль, была ему отвратительна.

Но, к счастью, скорость теплохода была невелика, банка полога и достаточно далека от поверхности, и теплоход влез на нее, накренился и замер, не развалившись, не опрокинувшись — лишь потерпев настоящее крушение.

Глинка мог радоваться — своими руками он совершил кораблекрушение. Это мало кому удавалось сделать.

Постепенно стихал скрежет и грохот погибающего корабля. И чем тише становились стоны «Симонова», тем громче были крики разбуженных и смертельно перепуганных людей.

Господи, он никогда не предполагал, что несколько сотен человек могут одновременно и так отчаянно вопить.

— Ну останови их! — крикнул Глинка.

Татьяна сама замерла, слушая крик.

И сказала невпопад:

— Как на «Титанике».

— Только мы не потонем, — возразил Глинка.

— Это мы с тобой знаем, а они думают, что утонем.

— Включай внутреннюю связь, — сказал Глинка. — Мне надо поговорить с народом.

Андрей проснулся от скрежета, но не настолько испугался, чтобы вскочить. Он лежал и старался сообразить, что же происходит. Ведь такой грохот и скрежет означает столкновение, удар о берег, но не смерть в морской пучине… Впрочем, он не формировал для себя спросонья эти страхи — он просто лежал и ждал, что же будет дальше.

Корабль дергался, прорывался вперед, словно автомобиль, который застрял на плохой дороге и старается выбраться на сухое место, но неожиданно, видно, попав в глубокую промоину, автомобиль принялся крениться, словно вот-вот опрокинется.

Только тут Андрей испугался.

Он вскочил с койки — было темно, лампочка на столике погасла. В темноте он шарил руками, разыскивая одежду — брюки нашлись, но ботинки заехали глубоко под койку…

Корабль вздохнул, рванулся еще раз и замер, косо лежа на дне моря.

Крики снаружи были ужасны — это были крики тонущего корабля, и они многократно усилились, когда корабль-теплоход замер и замолкли его машины.

Крики неслись отовсюду — они прорывались сквозь ярусы и переборки, врывались в каюту из коридора и перемежались с топотом ног и тупыми ударами непонятного свойства.

Наконец ботинки нашлись — а где куртка? Черт побери, он натянул ботинки без носков! А как теперь найдешь носки? Хорошо еще, что ботинки теплые, зимние. А где куртка? Без куртки снаружи делать нечего — Андрей уже не сомневался, что придется выбираться наружу.

Ему однажды в жизни пришлось оказаться на тонущем корабле. Тогда было теплое южное утро, теплоход тонул на Черном море, и светило солнце.

Постепенно ужас вползал в мозг Андрея все глубже.

Может, виной тому были темнота и неизвестность, может — вопли, может — непослушная одежда…

И тут как спасение, как глас Божий, дающий возможность прийти в себя и сориентироваться во времени и пространстве, возник звук. Звук был голосом.

Голос звучал по внутренней связи, по той самой обычной, житейской внутренней связи, которая просыпалась порой, чтобы объявить близкую стоянку в Копенгагене, задержку с обедом или общее собрание писателей в салоне на третьей палубе.

— Вниманию пассажиров, — звучал знакомый голос, вернее всего, Андрей слышал его раньше на этом же теплоходе. — Вниманию пассажиров и членов экипажа. Наш теплоход потерпел аварию и сел на мель. Расстояние до берега несколько сотен метров, жизни и имуществу ничего не угрожает. Однако капитан настойчиво рекомендует пассажирам занять места в шлюпках соответственно шлюпочной тревоге, не рекомендуется брать с собой вещи, так как они останутся на борту в полной безопасности. Шансы за то, что «Рубен Симонов» останется на плаву до подхода спасательных судов, весьма велики. Членам команды занять свои места согласно аварийному расписанию и обеспечить безопасную эвакуацию пассажиров на берег.

Голос оборвался, словно диктор размышлял, все сказано или нет.

Пока он говорил, на теплоходе царила тишина.

Но стоило ему замолчать, как крики и шум возобновились, правда, они изменились, потому что это были уже не крики ужаса, а деловитые, хоть и перепуганные голоса людей, бегущих от смертельной опасности. Но по крайней мере они знали, куда им бежать.

Андрей понимал, как понимали и все остальные пассажиры, что голос его успокаивал.

Такова должность радиоголосов — успокаивать. И чем больше опасность, тем спокойнее и даже веселее должен быть текст по внутренней сети. Мы тонем? Ничего подобного, мы споткнулись о камешек. Нам угрожает опасность? Ни в коем случае! Нам прыгать за борт? Нет, мы совершим легкую прогулку на шлюпках — только оставьте свои пожитки на борту, они помешают вам любоваться окрестными видами!

Из сказанного Андрей извлек для себя такую информацию: «Симонов» сел на камни, которые именуются мелью. Возможно, он тонет, а возможно, еще некоторое время пробудет на плаву. К счастью, берег недалеко, но в море шторм, и вряд ли многие доберутся до берега живыми. Может, он преувеличивал опасность, но лучше преувеличить ее, чем спокойно ожидать смерти.

Андрей поднялся с койки — пол был наклонным, в сторону иллюминатора.

Андрей сделал два шага, чтобы выглянуть наружу.

Если уже светало, то это было почти незаметно. Или иллюзию рассвета рождали проплывающие совсем близко клочья тумана. Когда они расходились на секунду, была видна черная беспокойная вода — короткие волны, с размаху бьющие о борт.

И вот эти злые короткие волны испугали Андрея больше всего, так как он понял, что ему придется прыгать туда, вниз, к ним, и оказаться в их милости.

Что надо взять с собой?

Андрей начал спешить, и его подталкивало к этому происходящее с «Симоновым». Теплоход вздрагивал, дергался, замирал и снова старался вырваться, но не настойчиво, как раньше, а вялыми движениями смертельно раненного животного.

«Черт с ними, с вещами. Слава богу, нашлась куртка. По крайней мере не замерзну на палубе».

Он пошел к двери и чуть не сломал ногу — оказывается, в проход между койками свалились какие-то вещи; пришлось карабкаться через них, пробиваться к двери, к тому же и дверь удалось открыть не сразу — ее придавило вещами.

Андрею привиделось, что он сейчас откроет дверь и оттуда в каюту хлынет поток воды.

К счастью, ничего подобного не случилось.

В коридоре было сухо. И даже горела под потолком лампочка — неярко, но горела.

Дверь в каюту напротив была приоткрыта. Там в темноте возились, спешили, собирались литовцы, негромко переговариваясь или ссорясь.

Андрей поспешил по кривому полу коридора.

Впереди стоял шум.

Вот и площадка перед выходом на палубу.

В обычное время здесь ярко горит свет над стойкой портье, украшенной рекламными плакатами.

Вокруг кипела толпа — даже трудно представить, сколько, оказывается, таилось людей в каютах «Симонова», и все они сейчас оказались здесь. Разумеется, никто не послушался диктора, который просил оставить вещи в каютах. Наоборот, предупреждение как бы подтолкнуло всех тащить чемоданы с бесценным барахлом, сумки с копенгагенскими покупками, драгоценные библиотеки, состоящие из своих произведений.

Люди нажимали на матросов, кое-как одетых и растерянных, которые старались удержать эту дикую толпу от попытки вырваться на палубу в поисках шлюпок.

— Внимание! Нам ничего не угрожает! — снова кричал голос в динамике. — Мы крепко сидим на мели. Желающие даже могут остаться на теплоходе в ожидании помощи, хотя мы рекомендуем на всякий случай перебраться на берег. Члены команды на палубах покажут вам шлюпки, в которых вы будете эвакуированы. Будьте спокойны, товарищи, вашей жизни ничего не угрожает.

Эти слова, этот нарочито спокойный, даже с издевкой голос вызвал к жизни новую волну паники. Толпа засуетилась, как суетятся муравьи, если в муравейник сунуть палку.

Андрей понял, что был единственным, кто подчинился требованию диктора не брать с собой вещей. Даже фотоаппарат он оставил в каюте. Жалко его, хороший «Олимпус», с трансфокатором…

— Ты только скажи мне, — спросил Миша Кураев, одетый тщательно, с сумкой через плечо — словно с вечера готовился к крушению и взял с собой все, что необходимо. — Как может лайнер настолько сбиться с курса, чтобы врезаться в какую-то банку? Я тут не новичок и внимательно изучил карту. Мы должны быть сейчас в открытом море, далеко от берегов. Напились они, что ли?

— В сущности, на нашу судьбу это не повлияет, — сказал Андрей.

— А я человек дотошный и вижу в этом чью-то злую волю. Попробую-ка подняться на мостик.

— Если у нас есть время.

— Пока что «Симонов» не ушел в воду, — ответил Кураев. — Кажется, он действительно сидит на банке.

Кураев исчез в движущемся скопище людей — может, и в самом деле отправиться на разведку, пренебрегая собственной безопасностью, но тут ж