Алексей Юрьевич Рюриков - В бездне времен. Игра на опережение [litres]

В бездне времен. Игра на опережение [litres] 1467K, 279 с.   (скачать) - Алексей Юрьевич Рюриков

Алексей Рюриков
В бездне времен. Игра на опережение


Часть I


Глава 1
Открытый дебют


Фигуры на доске


30.11.1922 г. Российская империя. Тифлис. Жандармское управление Тифлисской губернии

Человека нашел он, Лаврентий. В душной, прокуренной дежурной камере полицейской части углядел в толпе задержанных физиономию из секретной картотеки, узнал моментально. Повезло, заскочил всего-то у местного пристава квартиркой одной поинтересоваться. Мазурика, понятно, потом все одно б на розыск проверили, да в Жандармское управление переправили, но то потом. А у подпоручика вышло сразу, ни часу не потеряли. Пристав арестанта поначалу отдавать не хотел – понять можно, полиции его по своему делу отработать надобно. Однако пришлось, интересы государства, куда денутся.

В жандармском кабинете Авель «запел» почти сразу. Арестованному за изнасилование десятилетней дочки местного священника деваться некуда, в камере местной тюрьмы проживет недолго. Там таких не любят.

Столичный ротмистр, вторую неделю рыскавший по губернии, немедленно забрал наблюдательного дознавателя к себе в подчинение. И теперь они с Лаврентием допрашивали бандита вдвоем. Николай Степанович отмалчивался, изучал фигуранта. А двадцатитрехлетний подпоручик старался. Поучаствовать в поимке известной всем российским сыщикам шайки – дело для карьеры совсем не лишнее. Да и просто услышать невзначай за спиной: «это тот самый, который трестовских брал?» – вовсе не дурственно. Пусть не сам брал, пусть с приезжим. Ротмистр уедет, а он останется. И Берия вытягивал из сидящего напротив подонка подробности:

– А главный в банде кто?

– Да там не банда, целый синдикат. Потому и называется «Трест». По всей России, если кто человека убрать хочет – встречается, платит. Ну и кого заказали, не жилец уже. Долго, во всяком случае. А главарь Яша Уралец.

– Кто таков?

– Да знаем мы его, – бросил питерский гость. – Есть в картотеке. В эсдековской боевке начинал.

– Так там много из боевок, – оживился задержанный. – Почитай, что все. Как в шестнадцатом году за одно участие в бомбистской партии петлю надевать стали, так и подались. А куда деваться? Особенно в «Тресте» уральских много, они там, в Екатеринбурге, и в стрельбе, и бомбы кидать великие мастера. Один, «Филипп» кликуха, рассказывал, даже и доктор нарочно к ним приходил, как человек устроен, рассказывал. Чтобы, значит, куда его убивать, понятнее было. И сейчас в «Тресте» так заведено, тренировки завсегда, даже и кто сам не стреляет.

– Серьезно, – протянул питерец. – А в Тифлисе они, значит, наместника валить собрались?

– Так вроде так, – пожал плечами задержанный. – Неспроста сам Уралец приехал. Он только самые сложные операции планирует. Да и деньги, должно, немалые.

– Как на «Трест» выйти можно?

– То есть что значит выйти?

– Ну вот, допустим, я хочу заказ сделать. Кого-нибудь убрать, скажем. Как мне с «Трестом» связаться? Откуда я про них вообще узнаю?

– Ясно откуда. В больших городах среди блатных всегда человечек на то имеется. И от него уже известие по остальным идет, по блатным, по малинам. Уралец, он и через старые связи, эсдековские еще, клиентов находит. У него в знакомых и адвокаты есть, и заводчики, и титулованные особы даже. И еще…

– А ты? – внезапно перебил подпоручик и, нагнувшись к задержанному, начал тихим, почти шипящим голосом быстро выплевывать резкие, режущие вопросы: – Ты сам как в «Трест» попал? Ты ведь не боевик. И не урка. Откуда ты так много знаешь, а?

– А ему золотая рыбка напела, – мгновенно поддержал смену тона Николай Степанович. И не менее резко спросил: – Так, нет?

Авель Енукидзе, прозванный когда-то «Золотой рыбкой» за умение угодить начальству, вздрогнул. Нет, он понимал, что жандармы его биографию выяснят быстро. Но все же было неприятно.

– Я сидел вместе с Яшей, – чуть помедлив, ответил он, переводя взгляд с одного офицера на другого. – В Туруханском крае. Когда вышел в семнадцатом, подался к нему. Он в Екатеринбурге верховодил. Тогда уже левых по Указу без суда вешать начали. Пришлось и мне за ним в банду, куда еще?

– Вот и не будем простого уголовного изображать, – кивнул ротмистр. – Кто «Трест» придумал?

– Не знаю точно, вроде сам Яков. Тогда решили, раз движение разбито, нужно подполье сохранить. Денег не было, фабриканты на партию не давали, эксы проваливались. Вот к блатным и ушли. Уралец с нижегородскими каинами сговорился, потом с другими. И многие боевки оставшиеся к себе перевел. Теперь по заказам на мокрое работаем.

У Авеля против воли проскакивал блатной жаргон, мешаясь с интеллигентной речью.

«Привык, наверное», – подумал Лаврентий. А ротмистр думал о другом.

– А деньги куда? – осведомился он.

– Часть в общую кассу, часть на руки. Но я не убивал никогда! Я курьер, ездил по городам, хаты готовил, обстановку уточнял, места.

– Где Уралец?

– Он на Батумской будет жить, там я квартиру готовил. Точно будет, сегодня приедет. Там уже его человек сейчас, Филипп.

Когда Енукидзе увели, Гумилев обернулся к молодому коллеге:

– Уралец – фигура опасная. Сам на дело почти никогда и не ходил, осторожный, но стреляет отменно. Среди уголовных с давних пор в авторитете, хоть и считается политическим. В тюрьмах в паханах ходил. Сам вида не страшного: мелкий, в очечках… Сейчас, значит, с политикой завязал. Филипп – его охранник.

– Брать будем? – спросил Берия.

– Будем, – согласился ротмистр и предупредил: – Уральца в любом случае только живым. Даже если он кого-то из наших застрелит. У него в голове весь «Трест» содержится, одним арестом всю банду закроем.

– Если заговорит, – с видом умудренного опытом сыщика усмехнулся подпоручик.

– Заговорит.


1.12.1922 г. Российская империя. Тифлис, ул. Батумская

В квартиру первым ворвался ротмистр. Лаврентий влетел следом, запнулся о сбитый старшим коврик и, выпрямляясь, услышал: «Окно держи, м-мать!» и звон разбитого стекла. В разбитое окно выпрыгивал здоровый мужик в одежде мастерового, Берия успел разглядеть только шрам на его правой щеке, от виска до подбородка.

Он прыгнул к окну, туда уже летел второй, здоровущий чернявый тип с револьвером в руке. Увидев загородившего ему дорогу подпоручика, бугай почему-то стрелять в него не стал, вместо того повернулся к питерцу, в развороте ловя его стволом.

«Не Уралец… – с облегчением подумал подпоручик, спуская курок «нагана». – Можно! А за столичный труп бы голову сняли».

Убитого опознал питерский гость:

– Голощекин. Телохранитель этого вот, – он кивнул на сидящего в наручниках невысокого человечка в пенсне. – Спасибо, Лаврентий Павлович.

У Уральца при досмотре не нашли ничего. Ни оружия, ни листовок, ни документов. Говорить он, правда, согласился:

– Уринсон, Михаил Семенович, – назвался спокойным голосом. – Коммерсант.

– Да ладно, Яша, – ласково пропел улыбающийся ротмистр. – Ну какой из тебя, сам посуди, Уринсон? Ты ж сколько сроков отмотал до Указа о бомбистах-то?

– Мне положен адвокат, – задержанный отвечал хладнокровно, да и вел себя уверенно, считая, что у жандармов на него ничего нет. Показания Енукидзе разве, а это все равно, что ничего. Очевидцем убийств Авель не был, да и не убивал сам Уралец уже лет десять. Ну, проживание под чужим именем, так это мелочи, даже задумываться не стоит.

– Будет тебе адвокат, – тем же ласковым тоном протянул Николай Степанович, закуривая. И тут же передумал: – Вернее, не будет. По Указу пойдешь, от шестнадцатого года.

– Вы меня с кем-то путаете. – Главарь «Треста» тона тоже не менял.

«Хорошо держится, – мелькнуло в голове у подпоручика. – И не предъявишь ему ничего – убийства чисто уголовные, без политики. А на старое Указ не распространяется. Что столичный придумал?»

– У меня два человека, которые дадут показания, что ты покушение на наместника по заданию партии РКП(б) готовил. – продолжил ротмистр. – Твой дружок Енукидзе и… – он снова улыбнулся, затянулся папиросой и продолжил: – И сюрприз. Тебе ведь англичане деньги за наместника через Торгово-промышленный банк сбросили? А отмыл их для тебя наш общий знакомый, Ярославский, припоминаешь? Он у тебя кассиром был, верно? Ну, так я ему деньги и оставлю. Все, что за этот заказ получены. И жизнь сохраню. А он в военном суде выступит. Твои кассира не достанут, он под охраной. Как и Енукидзе…

Гумилев замолчал, выпустил в потолок струйку дыма и, полюбовавшись созданным облачком, предложил:

– Поговорим, Яшенька?


27.02.1923 г. Российская империя. Санкт-Петербург, ул. Фурштатская, д. 40. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Газета «Ведомости», первая полоса

На днях заканчивается суд по нашумевшему делу «Треста» – мощной преступной группировки, настоящего «синдиката душегубов». Банда профессиональных преступников, причастных, по данным полиции, к сотням убийств в империи, была обезврежена в результате специальной операции правоохранительных органов весной прошлого года. В руках жандармов оказались и рядовые исполнители, и главарь – Яков Свердлов по прозвищу «Уралец». По данным следствия, именно «Трест» имел отношение к расстрелу летом 1920 года вице-губернатора Петербурга и убийству в Москве в 1921 году Константина Иванова, председателя правления Сибирского банка. Кто являлся заказчиком этих убийств, следователи также установили, но пока не решаются даже намекать на этот счет, не имея еще совершенных доказательств. Уже после ареста членов банды выяснилось, что одной из следующих их жертв должен был стать не кто иной, как наместник на Кавказе Вел. кн. Николай Николаевич. «Трест» представлял собой единую организацию из членов бывших террористических «боевых организаций» разных бомбистских партий: эсдеков, эсеров, бунда и прочих…

Генерал дочитал заметку, отложил газету и усмехнулся. Имен жандармов, ликвидировавших «Трест», в газетах, разумеется, не печатали. Но Коттен помнил, как взявший Свердлова ротмистр четыре года назад сидел в этом же кабинете, тогда еще восторженным штабс-капитаном победного девятнадцатого. Удивляясь совсем неожиданному предложению шефа Охранки.


Четыре года назад…


25.12.1919 г. Российская империя. Санкт-Петербург, ул. Фурштатская, д. 40. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Гумилев выглядел настолько изумленным, что генерал чуть не рассмеялся. Впрочем, предсказуемо – офицеры, прошедшие окопы только что закончившейся мировой войны, на предложение новой службы вообще отзывались неохотно. Да и репутация ведомства привлекательностью не отличалась. Впрочем, на сидящего напротив кандидата недавно назначенный заведовать всеми Охранными отделениями Российской империи фон Коттен ставку делал особую и угаданный ответ его ничуть не смутил.

– Михаил Фридрихович, я вас правильно понял? – чуть подняв бровь, но, в общем, без особой ажитации, скорее с некоторым недоумением, переспросил собеседник. – Вы мне что же, голубой мундир надеть предлагаете?

– Именно.

– Но… – штабс-капитан запнулся и продолжил несколько растерянным тоном: – Я ведь даже не из кадровых. В армию во время войны вступил, нынче в отставку намереваюсь. Да и, простите великодушно, не ищейка я, ваше превосходительство, крамолу вынюхивать не приучен.

– Угу, – добродушно согласился располневший от кабинетной работы генерал. – В Париже в обязанности военного агента у вас, наверное, только дружественное общение с союзными mademoiselle входило? А сокрытые, но полезные отечеству сведения добывать, по ведомству господ Игнатьевых, так-таки и не пришлось?

– Пришлось, отчего же? Но это дело другое… – Офицер, прищурившись, взглянул на генерала большими, чуть косящими глазами и, немного подумав, закончил: – …в каком-то смысле. Да и ведь война.

– Так я вам, Николай Степанович, и не агитаторов с листовками ловить предлагаю. Война кончилась, ее мы, с божьей помощью, вытянули. А дальше-то? Вы не задумывались, что в тылу творится? Да, бомбистские партии мы прижали. Но сами бомбисты, они ведь не делись никуда. Тех заводчиков, которые их подкармливали, наше ведомство вместе с военной контрразведкой прищучило, часть на каторге, часть поутихли. Немцы теперь тоже деньгами помочь не смогут… Не вздергивайте брови, вам не идет. Это не пропаганда, так и было. Союзники, те больше либералов наших поддерживали. А немцы левых. Впрочем, про французов вы в курсе, Игнатьев мне поведал историю с эмигрантским газетером, с этим, как его?

– Мартов? Да, газета «Наше слово». Мерзавцы призывали к поражению России. Но французы после наших протестов газету закрыли.

– Закрыли, – согласно покивал Коттен. – После того как мой армейский коллега Батюшин через графа передал, что ее немцы финансируют. Да и вы, кажется, приложили руку?

– Да, я написал статью для французской прессы. И, э-э…

– …нашли точный адрес этих пасквилянтов и тыкнули в него Второе бюро, которое якобы «не знало, где они прячутся», носом, – с удовольствием продолжил жандарм. – Интересное дело, а? И ведь полезное, согласитесь, не меньше иной кавалерийской вылазки значение имело.

Генерал вздохнул и вернулся к прежней теме:

– Видите ли, война кончилась не для всех. Среди наших союзников по Антанте отнюдь не все довольны тем, что в отличие от германской и австрийской империй российская все еще существует.

– Наслышан, – согласился Николай Степанович. – Польский вопрос, да и про отсутствие свобод вспоминают.

– Вот-вот! И кое-кто там готов оказать помощь антиправительственным силам. Это нынче главная опасность. Да и чистая уголовщина с политикой перемешалась. Про Котовского на юге доводилось слышать?

– В прессе читал. Романтический такой разбойник.

– А теперь представьте таких разбойников пару сотен, – нахмурившись, предложил жандарм. – Романтических. Во всех губерниях. С фронта вернутся люди, которые пять лет воюют. А куда придут? В деревню? Так крестьяне еле концы с концами сводят. На завод? А там места заняты, да еще военное производство теперь свернется. Вот и получите, пожалуйста.

Михаил Фридрихович покряхтел, поерзал в глубоком начальственном кресле, перелистал бумаги на столе и, собравшись с мыслями, продолжил:

– Это я к чему говорю? Оружия в стране после войны немало, кому возглавить банды, найдется. Поддержать мятежников, организовать, направить – за этим тоже дело не станет. И займутся такими вещами специалисты, за войну их много образовалось. В союзных разведках, из бывших германских агентов, да мало ли еще где? Потому время простой полицейщины уходит. России в нашем ведомстве нужны люди с боевым опытом, но притом личности образованные, творчески мыслящие. Культурному человеку, ему ведь и террориста ловить способнее. Бомбист или, там, шпион, он, знаете, натура тонкая, нервическая. Его без собственной чуткости психической и понять неосуществимо. А коль не понять, так ведь и предугадать нельзя. Злоумышленники в подполье организовываются, учатся, интеллигенцию завлекают. А у нас?

Фон Коттен откинулся в кресле и перешел на задушевный тон:

– Да и что вы, погоны сняв, делать станете? Скучно же, право. В армии мирной вам и впрямь не место, не улан же по плацу гонять? А я хоть опасное дело предлагаю, риск есть, не скрою, но ведь и интересное. Охоту любите?

– Да так, как-то… – К охоте штабс-капитан относился прохладно, не было у него такой страсти.

– А тут охота умственная, и противник изощренный… Может, для литературы новые впечатления опять же найдете, сюжетов хватает.

Генерал заинтересовался личностью штабс-капитана не только за цепкий ум и удачные действия во Франции, расчет он видел и в ином. Известный литератор, надевший голубые погоны, призван был повысить престиж ненавидимой «приличными людьми» охранки. Появление в жандармском ведомстве известного всей России поэта, путешественника в дальние страны и кумира романтической молодежи – а какая молодежь не романтична? – по мнению генерала, облик принятого им департамента облагораживало. Да и делу не помеха, известность в не связанном с розыском качестве, только в помощь, ежели этим распорядиться уметь. Оказать услугу знаменитому поэту – это ведь совсем не то, что какому-то жандарму. А в том, что из сидящего напротив кандидата выйдет толковый контрразведчик, Коттен не сомневался.

* * *

Генерал оказался прав. За четыре года Гумилев превратился в профессионала политической полиции, стихи притом писать не прекратив. После войны вышло уже два поэтических сборника, место службы он не афишировал, но и не скрывал. И если поначалу знакомые воротили нос от жандармского мундира, то после начала в России кровавых бунтов, далеко превосходящих потрясения 1905 года, отношение «приличного общества» к вчера еще презираемой охранке изменилось.

Многим представителям этого самого «общества», любившим поругивать самодержавие и посмеиваться над тупостью чиновников, революционер, студент, мастеровой или крестьянин, которому жандармы выбивали зубы на допросах, до недавнего времени представлялся априори невинной жертвой прогнившего и закоснелого самодержавия. Не за деньги ведь подпольщики работали, за идею! За свободу, за демократию! Мечтали улучшить жизнь рабочих и крестьян, которым улучшение, несомненно, требовалось, послевоенная Россия благополучием похвастаться не могла.

Военная экономика принесла государственное регулирование производства и распределения. На практике это означало не только свертывание свободной конкуренции и рынка, но и жесткую централизацию производства, контроль банков, трудовую повинность, регулирование рабочего времени и закупки продовольствия по твердым ценам… Да, эти шаги с безусловной неизбежностью предписывались войной, но они обостряли ситуацию. И они же позволили вытянуть первые, самые тяжелые послевоенные годы.

Победа над Германией позволила ненадолго снять напряжение. Но когда демобилизованная армия вернулась домой и увидела то же самое беспросветное существование… Взрыв был неизбежен, и взрыв произошел.

Два года его удавалось сдерживать, потом прорвало. Чего никто не ожидал, так это того, что протест выльется в самые буйные формы бессмысленного и беспощадного русского бунта. Стачки и демонстрации стали лишь началом, первыми ласточками надвигающейся революции. За ними следовала вторая волна, куда более крутая, подхватившая и завертевшая в кровавом водовороте те миллионы вернувшихся с фронта мужиков, которых четыре года учили воевать. Учили на совесть, и к началу двадцатых у народа для «диалога» с властью появился новый аргумент – штык. Вновь, как пятнадцать лет назад, запылали барские имения.

Весь предшествующий исторический опыт убедил народ, что «начальству» – царю, генералам, помещикам, буржуям и особенно чиновникам – доверять нельзя, что реализовать свои требования можно лишь в случае, если власть будет находиться в руках самих трудящихся. И как только появилась такая возможность, самочинно и повсеместно рабочие, солдаты, крестьяне стали создавать демократию по-своему. Вот тогда либералам «из общества» пришлось столкнуться с тем самым народом, которым они так искренне восхищались. Столкнуться лично и непосредственно, без защиты полиции и жандармов, с забывшей про закон и сдерживающие нормы, озверевшей от вековой ненависти к «барину» толпой. С той самой чаемой демократией.

Да, многие люди, составляющие эту толпу, имели веские основания для ненависти. Разоренные помещиком крестьяне, рабочие, выброшенные за малейшее несогласие с мастером, не с фабрикантом даже, на улицу с «волчьим билетом», их семьи, в которых детей кормили лебедой вместо молока. Но мятежная волна выбросила на гребень не их, действительно пострадавших, но требующих только самой малой справедливости, а накипь со дна общества, люмпенов и асоциальных типов, желающих грабить и убивать, не сдерживаясь ни моралью, ни правом. И устанавливающих свою, «революционную», лишенную всяческих запретов власть.

Поначалу в смуте, подпитываемой и изнутри – частью верхушки добивающейся своих целей, и извне, но в основе все же исконно русской, выплеснувшей все накопившиеся обиды, дружно слились разнородные потоки. Борьба рабочих и борьба либеральной буржуазии, борьба оттертой от трона знати и борьба крестьян, потуги промышленников-республиканцев и боевиков-анархистов, не признающих собственности, все усилия били в одну цель: свергнуть царя. Свержение самодержавия представлялось панацеей, чудом, после которого станет возможно все.

Именно эта разнородность борющихся сил спасла монархию. С царем остался государственный аппарат, церковь, победившая армия. А увидевшие уже через месяц, во что выливается свобода в реальном, а не выдуманном мире, либералы из буржуазии и помещиков – побежали к императору.

«Только язык пулеметов доступен уличной толпе, и только свинец может загнать обратно в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя», – заявляли они теперь. Именно тогда голубой мундир жандарма стал символом подавления безудержной стихии мятежа.

Теперь, после всех этих событий, причуда гения поэзии, сопряженная со службой государю и охраной порядка, смотрелась вполне comme il faut. Ну а после выхода пары мемуаров отставных жандармских чинов схватка «на лезвии с террористами» даже для богемы представлялась занятием азартным и опасным, совершенно в духе искателя приключений в Африке.


27.02.1923 г. Российская империя. Санкт-Петербург, ул. Фурштатская, д. 40. Штаб Отдельного корпуса жандармов

«С «Трестом» получилось, – вернулся мыслями к статье и дню сегодняшнему Коттен. – Главаря взяли, организация, считай, ликвидирована».

Работу Гумилева он оценивал высоко. Да, основное сделали другие, установившие Ярославского, проследившие путь полученных «Трестом» денег от Intelligence Service[1], молодой тифлисский жандарм, вовремя притащивший курьера. Но Свердлова ротмистр взял лично, лично же вытащил на признание Ярославского и Енукидзе… Впрочем, с последним неплохо помог и тот самый подпоручик.

«Как его фамилия? – напряг память генерал. – Берия вроде? Из вольноопределяющихся, в Корпусе три года. Офицер, похоже, дельный, имеет смысл присмотреться. Голощекина при аресте лихо завалил, жаль, третий ушел, даже примет не установили. Только шрам на щеке».


Развитие фигур


27.06.1928. Газета «Нижегородский курьер»

Прошедший юбилей Его Величества Государя Императора Всероссийского ничем не напомнил события пятнадцатилетней давности. Вся Россия помнит, как в 1913 году террористы из так называемой «партии социалистов-революционеров» взорвали супругу Государя Александру Федоровну и его сына Великого князя Алексея Николаевича, тяжело ранив и самого Государя.

Да, сейчас, после знаменитого Указа 1916 года «О противодействии бомбистам», такая опасность устранена. Тем не менее в дни торжества было заметно усиление охраны и приведение в полную готовность войск гарнизона. Но юбилей отшумел. Сейчас нам предстоит еще одно, пусть проходящее регулярно, но отнюдь не становящееся от того менее радостным событие. Как и обычно, с 15 июля по 10 сентября в Нижнем Новгороде пройдет Макарьевская ярмарка.


30.06.1928 г. Российская империя. Нижний Новгород

Двое кассиров грузили деньги в броневик. Больше двух десятков мешков, тяжелых, запечатанных коричневым сургучом с двуглавыми орлами. Рядом с машиной стояли восемь охранников, солидную сумму перевозили. Впрочем, вела себя охрана спокойно: представить, что в тесный внутренний дворик, с двух сторон обнесенный стеной, а с остальных двух закрытый зданием Торгово-промышленного банка, проникнут грабители, было сложно. Вот в пути… но там прикрытие предполагалось посерьезнее.

Взрыв, снесший глухую стену, похоронил троих сторожей и кассира. Оставшихся охранников, кассира и курившего у машины водителя, остолбеневших и полуоглохших, расстреляли ворвавшиеся в пролом автоматчики в масках. В первые секунды банковские служащие ничего не поняли, а потом стало поздно. Следующие очереди хлестнули по двери и окнам, выходящим во двор, зацепив еще несколько клерков, ринувшихся посмотреть, что случилось.

Пока четверо грабителей расстреливали банк из «томпсонов», во двор сквозь пролом в стене въехал небольшой грузовичок АМО. Выскочившие из него шесть человек в масках споро покидали мешки с деньгами в кузов, после чего машина не спеша, задним ходом, уползла обратно на улицу. Два стрелка запрыгнули на мешки, оставшиеся двое – на подножки. Развернувшись, автомобиль устремился к окраинам. Весь налет занял пятнадцать минут.


Восемь часов спустя. Городское Полицейское Управление Нижнего Новгорода

Собравшиеся в кабинете слушали полицмейстера молча, перебивать разъяренное начальство никому не хотелось.

– …пятнадцать минут! Девять трупов и семь раненых! Похищено два миллиона рублей, мотор грабителей найден в кустах за городом, следов никаких. Сведений о бандитах – ноль! Ноль! – Глава полиции воздел руки кверху, отдышался и продолжил тоном тоскливым, переходящим почти в завывание:

– Вот кто, а? Кто, вы мне можете сказать? Рассчитать время, взорвать бомбу, пулеметы какие-то, да еще изуверство этакое… Охрана, кассиры – понятно, но по окнам-то! Там же обычные конторщики были, помешать ничем не могли.

Он опять отдышался, обвел взглядом сидящих в кабинете и, вздохнув, коротко бросил:

– Доклады.

– Взрывчатка – динамит. Обычный, как для горных работ выпускают. Оружие, судя по пулям и гильзам, американское, – уныло сообщил криминалист. – Автоматы Томпсона, производства САСШ. В самих Штатах используются их бандитами, гангстерами. В Российской империи до сих пор налетов с таким оружием не фиксировалось. Армией и МВД эти автоматы не закупались, возможно, закупала небольшую партию Погранстража, ответ от них будет завтра. Партикулярные лица законными путями в Россию такие игрушки не ввозили. В картотеке Делопроизводства регистрации образцов такого оружия тоже нет. Сравнивать не с чем.

– Игрушки, – злобно прошипел полицмейстер. – Интересные бандиты пошли, – тут он внезапно задумался, пошевелил большим пальцем пушистые усы, потом продолжил голосом уже не свирепым, но задумчивым: – Налетчики с оружием, какого, понимаешь, даже в армии не используют? Запомним… СПР[2] есть? – употребил начальник городских правоохранителей новомодное сокращение.

– Нету пальцев. Чисто.

– Следующий.

– Динамит заложили, похоже, вчера, – доложил худощавый, высокий парень, сидевший у самого дальнего края стола. – Есть свидетель, на рынке вениками торгует. Шел пешком мимо банка, видел, как вчера ближе к ночи, – тут начальник сыскного отделения пожал плечами и уточнил: – Период с двадцати по двадцать два часа получается, точнее пока не ясно, у него ж часов нет.

И вернулся к докладу:

– Так вот, шел он напротив банка, там как раз подвода ехала с грузом. Груз – мешки с луком, в навал. У стенки лошадь заартачилась, возница ее успокаивать стал, с подводы соскочили двое и подошли ему помочь. Соскакивали как раз со стороны стенки, они так и ехали, ноги свесив. Пока лошадь успокаивали, их за ней да подводой не разглядеть было. Успокаивали минут десять, свидетель подумал, видать, устала коняга, возница с ней уж больно спокойно, ласково. Я думаю, время тянул.

– А сколько вообще времени нужно? – поинтересовался сидящий слева от полицмейстера судебный следователь. – Чтобы взрывчатку заложить, самое малое?

– Разговаривал с саперами, они говорят, если заранее все подготовить, так и немного, – ответил сыщик. – Договорился на завтра, будем эксперимент проводить. Свидетель, подвода, два сапера подойдут, мне их начальник обещал.

– Правильно, – кивнул полицмейстер. – Приметы возницы, тех двоих, лошадь, подвода?

– По предположительным взрывникам примет нет, свидетель их не рассмотрел, темно уже было. Так, силуэты. По вознице кое-что есть. Одежда «обычная», а дальше рыночный его описал: здоровый мужик, лет тридцати, темные волосы, бороды и усов нет. Волосы ладно, темные – это любого цвета, кроме ярко-рыжего или блондина. Но особая примета есть – большой шрам на правой стороне лица. Лошадь и подводу Долгушин, свидетель тот самый, куда лучше запомнил, они уже в розыске.

– И перспективы?

Шатунов помолчал, пожевал губами, потом честно сказал:

– Не очень. Приметы так себе, только шрам. Но мало ли крупных тридцатилетних мужиков со шрамами? Война десять лет как кончилась, да мятежи потом. И опознать свидетель никого не сможет. Подводу и лошадь наверняка купили где-то, а сейчас уже бросили. Будем продавца искать, через него приметы покупателя устанавливать, ну и дальше, как обычно.

– Долго, – вздохнул начальник. И снова завелся: – Вы понимаете, что завтра это во всех газетах будет? Только трупов девять, да и сумма-то! В России, я и не припомню, чтобы такие деньги уходили. Из министерства нам визит обеспечен, ручаюсь! С грузовиком что?

– Пальцев нет, других следов нет, оставленных вещей нет, грузовик принадлежит купцу Лобову, он на нем из лабазов по лавкам товар возил.

– Угнан?

– Вроде как. В выходные купец его в лабаз загонял, перед полками с товаром ставил. Там интересная ситуация, замок заменили.

– В смысле? – переспросил следователь.

– А вот так. Там сторож есть, он внутрь лабаза не заходит, у него и ключей нет. А обход делает постоянно, подходит к воротам, замок дергает и дальше идет. Когда машину нашли, купца подняли, приехали – замок висит. Начал Лобов открывать ключом – не открывается. Похоже, замок как-то открыли, потом опять дверь закрыли и новый такой же повесили, чтоб подозрения не вызвать. До понедельника и не хватился бы никто, да и в понедельник не сразу поняли бы. Вы же понимаете – ну, заел замок, не открывается, бывает. Пока открыли, пока то се…

– А по времени это как?

– Грузовик всегда с вечера заправленный ставили, чтобы утром – пришел, сел, поехал. В пятницу поставили как обычно. Вот и считайте, если без учета замка: ворота распахнул, в кабину прыгнул, завел, выехал, ворота запахнул, замок набросил. Если человека три действуют, минут за пять можно управиться, меньше даже.

– А замок?

– А черт его знает. Старый замок не нашли. Подбор, по-моему, невыполним, там ключ массивный такой, с кучей бороздок. Скусить дужку – так там короб без повреждений.

– Короб родной? – мгновенно подхватился полицмейстер.

– Родной.

– Так, может, и ключом открывали родным? Потому и нет замка.

– Отрабатываем, – согласился сыскной. – Ключей было четыре, под заказ замок делали. Все четыре изъяты, доступ к ним имели двое – Лобов и его сын, он приказчик у него. Обоих просвечиваем, но нигде ничего.

– А торгуют чем?

– Рыба.

– И что, даже жалоб на тухлятину не было?

– Нет, у них четыре магазина свои, все беспорочно.

– Ладно, – поразмыслив, сказал полицмейстер. – Еще данные есть?

Послушав безрадостное молчание, он продолжил:

– Дальше так: сыск ищет подводу и еще свидетелей. Не бывает, чтобы никто ничего не видел, ищите. Еще один обход сделайте, пошире. Отрабатывайте Лобовых, даже, может, не их, а работников. Если сами купцы и не в деле, кто-то же должен был мазурикам про заправленный автомобиль рассказать? Криминалист, замок на лабазе смотрели? Там как следы?

– Смотрели. Сам смотрел, ваше превосходительство, нет ничего. И в лабазе смотрели, и во дворе банка – пусто.

– Про автоматы выясняйте тогда. А вы, Петр Александрович, – обратился начальник полиции к следователю, – что планируете?

– Что бронеавтомобиль не за тысячей рублей приехал, и не за десятью, понятно, – рассудительно заметил Ежевский. – Две версии на сей момент вижу. Первая: разбойники знали, что в субботу утром повезут два миллиона, и шли именно за ними. Вторая: отслеживали броневик, предполагали, что на нем в любом случае повезут крупные деньги, и пошли «на удачу». Броневик проследили, во сколько заезжает, сколько времени грузится, как выезжает – это все можно вычислить. Через сколько минут после въезда разбой начинать, таким образом, спланировать не трудно. Но если взрывчатку заложили вечером, второй вариант отпадает.

Следователь чуть подумал, кивнул каким-то своим мыслям и продолжил:

– Про то, что столь большую сумму грузят, эдак заранее не рассчитаешь. Полагаю, для налета время точное знать надобно было. А про время только из банка известить могли. Либо преступники все-таки наугад шли, но не похоже, подготовка впечатляет. В банке надо концы искать. Ищу.

– Немного народу, поди, знало? – с надеждой спросил полицмейстер.

– Человек двадцать, – разочаровал его Петр Александрович. – Сторожей одних полтора десятка. Они сумму не знали, но явно ведь не обычный рейс, столько охранников редко вызывают, догадаться не сложно. Им с вечера, около восемнадцати часов, сообщили, чтоб на утро готовы были. До проезда установленной сыскными подводы время имелось. Причем семеро охранников погибли. Если наводчик среди них, что исключать нельзя, то след оборван. Еще знали председатель правления, два вице-директора, счетовод и начальник охраны. Все допрошены, но все в удивлении, как и ожидалось.

– А получатель? – спросил сыскарь.

– Волжско-Камский банк. Ярмарка скоро, потребовались наличные. Но там сумму и день два человека всего знали, с ними проще. Тут, однако, есть аргументы в пользу и второй версии.

Мысль следователя в пояснении не нуждалась. Макарьевская ярмарка проводилась ежегодно с 15 июля, наличные ассигнации банку нужны каждый год и много – скупщики приезжают, снимают деньги со счета и расплачиваются на ярмарке с мелкими продавцами.

– Так что, – закончил Ежевский, – в рассуждении прошлых лет предугадать перевозку денег возможно было.

– Они что, каждый раз по два миллиона возят? – удивился начальник сыска.

– Обычно меньше, но все равно солидные суммы. А нынче год удачный предвидится. Юбилей его величества, урожай богатый предсказывают, после бунтов страна в порядок приходит. Да и в Европах подъем, оттуда гости ожидаются.

– А я думаю, – внезапно заявил полицмейстер, – это политические. Из бомбистов.

– Чего вдруг, ваше превосходительство? – поморщился следователь.

– Ну сами смотрите: автоматы заграничные, убивают напропалую, расчет такой точный. Жандармы в курсе?

– В курсе.

Резоны полицейского чина Петр Александрович понимал преотлично. За нераскрытое разбойное нападение с групповым убийством и похищением таких денег с того снимут голову. А раскрытие пока не светит. Если привязать к налету террористов, дело немедленно уйдет в Жандармский корпус. После выделения из МВД охранных отделений всем политическим розыском занимались там, полицмейстера «политика» последние четыре года не касалась.

– Так, может, они и дело возьмут?

Участники совещания смотрели на шефа городской полиции удивленно. Ответить решился следователь как фигура более независимая и чиновная:

– Так ведь на бомбистов никаких оснований, Николай Михайлович. В жандармы душевнобольных не берут, – выразил он общую точку зрения. – А такое дело на себя забрать, это точно нервное расстройство нужно иметь. «Глухарь» ведь дело-то, аки птица лесная.

– Птица не птица, говорят они что?

– Что подключатся и окажут любую надобную помощь. А что они скажут? – здраво рассудил судейский. – Про оружие я их уже озадачил, про банки тоже, про бандитов известных. Чего еще?

– Нету у нас в губернии бандитов таких живодерских, – вздохнул полицмейстер. – Двадцать лет тут работаю, знаю, о чем говорю. Не-ту. Какие были особо злостные, тех во время мятежа в двадцать первом годе извели. Залетные это, а скорее всего – террористы, вот чую я. Им все равно, они ж смертники: «В течение сорока восьми часов выносить приговоры лицам, принадлежащим к террористическим партиям». По Указу государя от шестнадцатого года бомбистам в любом случае только в петле сушиться, вот людей и не жалеют. Ладно, следующее совещание завтра утром, еще раз обсудим.


1.07.1928 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Вызова к начальнику Департамента в воскресное утро он не ожидал. Быстро вышагивая по пустому коридору, подполковник напряженно соображал, что могло вытащить в летний выходной генерала на службу. И зачем понадобился он сам. Гумилев занимался левыми террористами, но за последние четыре года социалистам не удалось провести ни одной серьезной акции, и сейчас в его отделении срочных дел не имелось. В приемной начальника он сдержанно кивнул невозмутимому, несмотря на неурочный день, секретарю, дождался ответного кивка на генеральскую дверь, вошел.

– Здравия желаю, ваше превосходительство.

– Здравствуйте, – буркнул Коттен. – Присаживайтесь.

Николай Степанович сел и приготовился слушать. Настроение у начальника было какое-то непонятное. Явно рассержен, но притом и словно предвкушает нечто.

– Вчера в Нижнем Новгороде ограблено местное отделение Торгово-промышленного банка, – начал генерал. – Налетчики взорвали стену, расстреляли охрану и банковских служащих из автоматов Томпсона. Похищено два миллиона. Следов нет, грабители не установлены. Девять убитых, восемь раненых.

– Ничего себе, – поднял брови подполковник. – Прямо Чикаго. «Томпсоны» то откуда?

– Из Америки, – пожал плечами начальник. – Ерунда «томпсоны», в другом штука. Местная полиция сработала, смогли описать одного из бандитов, почитайте.

Гумилев быстро просматривал ориентировку:

«Мужчина лет тридцати, высокого роста, плотного телосложения, на вид физически крепкий, видной наружности, на правой стороне лица большой шрам, лицо круглое, волосы на голове темные, бороды и усов не имеет, тип русский…»

«Здоровенный тридцатилетний амбал, шрам, – прикинул он. – Неужели?»

– Человек со шрамом? – помрачнев, спросил Гумилев генерала. – Опять?

– Неизвестно. Но смотрите: здоровый, видный, шрам. И главное – операция. Взрыв точно вовремя, расстрел всех, кто мешал, солидная сумма, следов нет. Похоже?

– Похоже, – признал Николай Степанович. – Третий случай уже?

– А черт его знает, который случай. За ним, может, море случаев, просто шрам не засветился. Вы у нас специалист по «Тресту», уголовных из бывших левых изучили. Вот займитесь, дело того стоит, я так сужу. Тем более и по «человеку со шрамом» всеми сведениями владеете.

– Если это он, то в Нижнем его уже нет. И никого из банды тоже. Потом, кроме шрама, еще что есть? А то зыбко как-то.

– Начинать все равно с места событий нужно. А кроме шрама есть автоматы. «Томпсоны» в Россию легально не поступали. Однако ж имеются сведения, что ими пользуются в Китае. И есть кое-какая информация об таковом интересном совпадении… этим Бабич из Разведчасти занимается. Вернетесь, у него как раз больше материала будет. В общем, есть резоны полагать, что заняться этим делом стоит, – закончил начальник.


2.07.1928 г. Российская империя. Нижний Новгород

В понедельник выходящего в Нижнем из поезда командированного встречали полицмейстер и начальник Губернского жандармского управления.

– Подполковник Гумилев, – представился Николай Степанович.

– Здравствуйте, – приветливо сказал глава местных правоохранителей. – Полицмейстер Матвеев.

– Полковник Ганько, – кивнул жандарм. – Добрый день, коллега. Куда едем, в гостиницу? Или в Управление сразу?

– Давайте в полицию, – решил приезжий. Обратился к полицмейстеру: – Дело ведь у вас?

К градоначальству полицмейстерский паккард домчал быстро. Ознакомившись с делом, Николай Степанович погрустнел.

– Купца проверили? – безнадежно спросил он.

– Ни в чем ранее замешан не был, – доложил начальник сыскного. – Ни он, ни сын. Алиби на субботу у обоих имеется. Отрабатываем на причастность, но…

«Но» петербуржец понимал прекрасно. Купец с сыном в любом случае будут отворачиваться. И если не виновны, и тем более, если наоборот. А закрывать солидных людей в холодную и допрашивать жестко полиция не хочет. Тем, опять же, более, что коммерсанты, скорее всего, ни при чем. Были бы в деле – рядом с гаражом валялся бы старый замок с перекушенной дужкой или вырванной начинкой.

– Я понимаю, – кивнул он Шатунову и спросил местного жандарма: – По нашей линии их проверяли?

– Обязательно, – ответил тот. – Нигде ничего. Лояльны, старший Лобов в двадцать первом во время волнений в добровольческих охранных дружинах служил. Состоит членом Союза русских патриотов.

– Бывшие черносотенцы? У них, кажется, тоже боевка имелась?

– Ну, уж в нашей-то губернии не имелось. Это на окраинах, с бундами да дашнаками всякими воевать. Да и то – погромы там, демонстрации охранять, а уж банки-то они не грабили.

– М-да. А что все же с замком? – поинтересовался подполковник. – Я не совсем понял, почему решили, что дужку перекусить не могли?

– Навесной замок представляете? – спросил полицмейстер. – Вот когда его вешают, к петлям еще короб приставляют, ящик такой железный. Закрывает замок сверху, чтобы к дужке не подобраться было, только снизу ключом открыть. Короб цел, петли целы. А подбор ключа сложен, хитрый замок.

– Тут, господа, вам виднее, ваша специфика, – согласился Гумилев. – Его вскрыть без ключа вообще возможно?

– Вскрыть все можно. Во времени вопрос, сторож раз в полчаса к воротам подходит. Мы прикинули: злодеи могли после одного обхода подскочить, гибкой пилкой дужку подпилить. Потом следующий обход сторожа пропустить, дужку дорезать, новый замок повесить. А после еще одного обхода уже авто угнать. На пару часов работы, зато тревоги не поднимется.

– То есть Лобовы могут быть непричастны?

– Да, скорее всего. Но гарантию не дам опять же.

– Ладно. Автоматы «томпсон» легально в Россию не поступали, как вы уже знаете. А патроны искать пытались?

Ответил начальник жандармского управления:

– Патроны 45-й калибр. В России не распространены, но встречаются. Гильз хватает, сейчас сличаем. Но это дело не быстрое, их небольшими партиями многие торгующие оружием компании закупали.

– Я прочитал результат вашего эксперимента, – заметил приезжий. – Получается, чтобы заложить взрывчатку, времени остановки подводы вечером предыдущего дня хватает?

– Вполне, – ответил следователь. – Версия со случайным налетом практически отпадает.

– А с подводой что?

– Ищем, – пожал плечами Шатунов. – Ориентировки на подводу и возницу исправникам по уездам разосланы, в соседние губернии тоже. Пока ничего. Свидетели налета еще нашлись, но описать нападавших толком никто не может. Маршрут грузовика после разбоя установлен: от банка они рванули в Канавино, там, на пустыре, видимо, перегрузили мешки и закатили машину в кусты. До пустыря, по опросам, нигде не останавливались, по времени тоже так выходит.

– Во что перегрузили, известно?

– На пустыре никто ничего не видел. Канавино вообще район паршивенький – «малины», ночлежки. Людишки свои у нас там имеются, только чего им в такую рань по пустырям, сами посудите? Они народец ночной.

– А в банке?

Сидящие в кабинете помрачнели. Молчание нарушил следователь:

– Похоже, мы нашли труп того, кто сведения передал.

«Похоже на «Шрама», – обреченно подумал подполковник. – Наводчик мертв, следов нет, примет нет. Грабители наверняка уже в другой конец империи поездом едут. Или в разные концы. Что там в Управлении Бабич нарыл? А то ведь снова повиснет нераскрытое».

А вслух сказал:

– Давайте подробнее.

– Сегодня утром обнаружено тело вице-директора Нижегородского отделения Торгово-промышленного банка господина Литвякова, – невесело сказал Ежевский. – Покойный жил один, по выходным прислуга не приходила. Сегодня в квартиру пришла уборщица, обнаружила труп. Убит путем нанесения ножевой раны в область горла, предположительно в ночь с субботы на воскресенье. В субботу после налета его допрашивали, показания дал обычные: о перевозке денег знал по службе, никому не сообщал, кто мог совершить разбой, представления не имеет. В крамольных организациях не состоял, ни в чем предосудительном замечен не был. В банке работает двадцать лет, к нам переведен из Новониколаевского отделения пять лет назад. Устанавливаем круг знакомых, опрашиваем соседей – обычные разыскные мероприятия. А ничего другого и не придумаем-с!

«Новониколаевск, – мелькнуло в голове у питерца. – Связи надо отрабатывать, и через МВД, и по нашим каналам. Так, – перескочила мысль на другое, – а следователь с сыскным – вроде люди опытные. Следствие все равно судебным вести, может, Ежевского и предложить? Да и сыскной бы не помешал, все же наши уголовщиной не занимаются, а тут замки какие-то с коробами… дело в Корпус забирать в любом случае надо. Обрадовать полицмейстера сразу, что ли?»

– Сыск по делу будет проводить Корпус, – вслух произнес Николай Степанович. – Поэтому прошу подготовить материалы к передаче. В связи с тем, что подозревается известная нам фигура, работать будет Охранный Департамент Корпуса в Петербурге. Кстати, какие-либо бомбисты по делу не проскакивали?

– По моему мнению, речь идет о шайке уголовных, – пожал плечами следователь. – Основательная группа, бывалая, но просто грабители, никакой политической подоплеки тут не видно.

– И так, и не так, – загадочно ответил подполковник. – Впрочем, об этом поговорим особо. Следствие все равно ведь за вами остается? Как там по Уложению?

– «Отдельный Корпус жандармов не ведет предварительное следствие в полном объеме, а лишь производит предварительное дознание либо переписку. Если важность дела заставляет производить следствие, а не дознание, производство по делу передается в соответствующий следственный орган», – без воодушевления, по памяти процитировал Петр Александрович. – Соответствующий, конечно, я получаюсь, хотя ежели в других губерниях злоумышления ранее были, и следственные дела есть, так можно и туда.

Перспектив к раскрытию Ежевский не видел, что бы там ни говорил столичный жандарм. Он знал, что боевые группы левых партий за последние годы практически вывелись: многих боевиков повесили по Указу «О пресечении бомбистских партий», остальные уехали или устрашились. И радости от сказанного гостем не испытывал, полагая, что Корпус мог бы и следствие забрать в Петербург.

– Но поскольку подлежащие привлечению к ответственности лица не установлены, в принципе следствие действительно придется мне производить. Если, конечно, особенных указаний из столицы не поступит.

– Не поступит, – «успокоил» Гумилев. – С вами и будем этот налет раскручивать.

«Ну, установят они злодеев, – без энтузиазма подумал Ежевский. – Ну, пусть даже и возьмут, толку-то? Доказательств все равно нет. А адвокаты за такие деньги самолучшие будут. Это же не агитаторов или там зачинщиков крестьянских возмущений ловить да вешать. Хотя фамилия у подполковника знакомая… Гумилев? Черт! Это ж поэт! И ведь это, помнится, именно он лет пять назад синдикат убийц брал, «Трест». Громкое дело было, известное. Ну что ж… это все же уже рекомендация. Да и с поэтом знаменитейшим пообщаюсь – тоже неплохо».

«Автограф не забыть взять», – наказал он себе и стал слушать столичного гостя дальше. Тем более тот повел себя совершенно разумно.

– Да, вот еще, – обратился Гумилев к полицмейстеру. – Господина Шатунова я бы тоже попросил откомандировать к нам в помощь. Господин следователь законоуложения, конечно, лучше знает, но тут уж и я припоминаю: «При производстве дознания чинами Корпуса на местах чины Департамента полиции должны оказывать всяческое содействие».

Идея лишиться начальника сыскного отделения полицмейстера не радовала, но… жандарм снимал с него ответственность по самому громкому в России преступлению за последние лет так пять, да и грабеж имел место все ж таки в его, Матвеева, епархии. Фамилию подполковника он вспомнил еще быстрее следователя. Стихов Николай Михайлович отродясь не читал, а вот по «Тресту» данными располагал. Их главарь, Свердлов, когда-то начинал как раз в Нижнем Новгороде, а политический сыск пять лет назад еще относился к полиции. И в отличие от Ежевского проскочившее замечание об «известной фигуре» полицмейстер воспринял иначе.

«А ну как жандармы эту банду примут? – рассудил он. – Не зря же Гумилева прислали? Он в Корпусе небось на хорошем счету, после Треста-то? Может, бывшие «трестовцы» как раз орудовали. Шатунов сыщик опытный, не помешает. Словят – глядишь, и Шатунов орденок заимеет, и нам польза. Все ж «при участии нижегородской полиции» получится. А пролетят – все, что мог, я сделал».

– Могли бы, господин подполковник, уложения и не вспоминать, – торжественно ответил Матвеев. – Нешто мы для розыска злодеев, в нашем городе разбой учинивших, да не поможем? Все, что в наших силах, сделаем. Александр Дмитриевич в вашем полнейшем распоряжении прямо с сей минуты. Что еще понадобится – в любое время. Специально распоряжусь.


4.07.1928 г. Российская империя. Санкт-Петербург

Вернувшись в столицу утром, Гумилев, не заезжая домой, отправился на службу. И обнаружил в кабинете ротмистра Сиволапова, несмотря на ранний час изучающего дела по нынешней разработке.

– Что вычитал, Сиволапый? – поздоровался он с давним напарником.

Сиволапым ротмистра звали с детства, фамилия располагала. На прозвище он давно не обижался, хотя отвечать старался в тон:

– Так пока некоторые стишки пописывают, другие работают. Смотри, что получается: «человек со шрамом» засветился впервые в Тифлисе, где ты его упустил. Свердлов при допросе его имени не назвал, заявил, что Голощеков в первый раз привел.

– Он, кстати, возможно, не врал. Берия тогда Голощекова застрелил, а в «Тресте» тот не только Свердлова охранял, еще и новичков набирал.

– Пускай, теперь уж не важно. Четыре года назад, 17 октября 1924 года, «шрам» в Пишпеке всплыл, это Семиречье. Там моют золото, свозят в уезд. На пункт сбора налетела вооруженная банда, взяли металла на триста тысяч. Приметы рассказал единственный выживший приказчик, но описание смутное, в основном – шрам. Банда была вся из европейцев, это и насторожило. Четкая организация, дисциплина. Пришли, перебили всю охрану, взяли золото и ушли, как растворились.

– Угу. – Подполковник порылся в нижнем ящике своего стола, достал пожелтевшую газету и перебросил коллеге: – На, почитай.

– «Дерзкий налет грабителей в прошлое воскресенье всколыхнул все Семиречье. Похищено золота на полмиллиона рублей! Поимка наглецов стала делом чести для полиции и жандармов…» – прочитал Владимир Александрович. И немедленно ехидно поинтересовался: – И как у нас с «делом чести»?

– Вольдемар, – вздохнул Николай Степанович, – ты чего ехидничаешь, а? Тогда землю носом рыли, ни следов, ничего.

– А наводчик был?

– Был. Китаец, приказчик. Нашли мертвым, застрелен сразу после налета.

– Похожий почерк. Дальше смотрим: третий раз было в Казани, два года назад. Взяли кассу на двести тысяч. Я тогда сам выезжал, от Управления. Без бумаг помню: тоже очень точно спланировано, тоже главарь здоровяк со шрамом. Там взяли одного из грабителей, Железнякова. Бывший матрос, в девятнадцатом бунтовал с анархистами, затем в небезызвестном «Тресте» стрелком подвизался. Оказался в банде по рекомендации знакомого по флоту и «Тресту» Дыбенко. Других участников налета назвать не смог.

– Или не захотел.

– Или так, его тяжело раненного взяли, особо не надавишь. А через пару дней он помер на больничной койке. Но, думаю, все, что знал, сказал. Там ведь какая штука была, его свои пристрелить пытались. При преследовании городовой Железнякову голень перебил пулей, главарь банды обернулся и в голову подельничку выстрелил. Тащить не стал, а свидетеля оставлять не захотел. Наверное, думал, что убил, но два дня тот прожил. Он рассказал, что по ухваткам «Шрам» из левых, из боевки.

– Типичная для «Треста» картина, – поморщился Гумилев. – Видимо, после ликвидации основной организации хвосты сами по себе работать начали. Потому нас сейчас генерал и подключил. Дыбенко тогда установили вроде?

– А как же. Большевик с двенадцатого года, закоперщик возмущения матросов на линкоре «Император Павел I» в пятнадцатом. После заключения отправлен на фронт, затем снова арестован за антивоенную пропаганду. Вышел в двадцатом, с тех пор в антиправительственной деятельности замечен не был. Нашли его труп через три дня после допроса Железнякова. Снова убрали свидетеля.

– Почерк один, согласен. Еще дела нераскрытые смотрел?

– Смотрел. Больше ничего не подходит. Похоже, генерал прав, последыши «Треста», – сделал вывод ротмистр. – Смотри, пиит: все бывшие левые, операции продуманные, наводчиков убирают. Берут большой куш и пропадают на два года. Или так случайно вышло, интересно? Численность банды тоже совпадает, десяток человек во всех случаях. Что в Нижнем нарыл?

– Как и в прошлые два раза. Следов нет, деньги пропали, наводчик убит. Человек со шрамом в наличии. Генерал что-то про Бабича говорил – мол, концы какие-то у него нашлись. Сейчас к «шпионам» собираюсь, пусть просвещают.

* * *

В Разведчасти было, как всегда, тихо. Начальника Дальневосточного отделения Гумилев знал уже лет десять, к делу перешли быстро.

– Сейчас коллега из разведки Генштаба подойдет, – поздоровавшись, сообщил Валентин Павлович. – Луцкий, не знаешь такого?

– Нет. А должен?

– Да нет. Просто по Китаю он лучший специалист. Ты, кстати, в ситуации китайской ориентируешься? – спросил полковник.

– Не так, чтобы очень, – сознался Николай Степанович. – Газеты читаю, конечно, но и все.

– Ладно, слушай вкратце. В Китае сейчас главный Чан Кайши, год назад власть захватил, это ты должен был слышать. И есть такой генерал Чжан Цзолинь. Бывший хунхуз, это китайские разбойники. В 1906-м вместе со своей бандой перешел в китайскую армию, набрал себе еще головорезов и стал именоваться командиром дивизии. С этими бандами сделался неограниченным диктатором Маньчжурии… А вот и Алексей Николаевич.

– Добрый день, – поприветствовал вошедший. – Генерального штаба полковник Луцкий.

– Отдельного Корпуса подполковник Гумилев, – поднявшись, пожал протянутую руку жандарм.

– Тот самый? – искренне удивился военный.

– Э-э… который? – улыбнулся в ответ Николай Степанович.

– Который поэт? Вас, Гумилевых, сколько?

– Один он, один, – вмешался Бабич. – Поэт, тот самый. Видал, какие у нас в Корпусе люди служат?

– Польщен знакомством, – кивнул полковник. – Пару дней только как ваш новый сборник приобрел, в автографе не откажите. А по делу вашему в курсе, чем можем – поможем.

– Автограф за мной. А по делу рассказывайте, тут меня Валентин Павлович только просвещать начал.

– Про Чжан Цзолиня упомянуть успел?

– Да.

– Ну так тут и совпадение. Нами установлено, что Чжан Цзолинь имеет прочные связи с САСШ. Покупает там оружие и еще кое-что.

– В том числе «томпсоны»? – уловил мысль Гумилев.

– Да. Ими вооружены его телохранители. И, что для нас важно, Чжан собрал отряд из российских эмигрантов. Там уголовные, бывшие террористы и тому подобная публика. Вот их тоже вооружили этими автоматами. В числе этих наемников служил человек, подходящий по вашим приметам, командовал сотней. Причем в мае сего года он и его ближайший помощник от Чжана ушли. Но ушли по-хорошему, с полного согласия маршала. А в оплату вместо денег попросили именно «томпсоны».

– Личность этих двоих установили?

– Предположительно. Фриновский Михаил Петрович, 1898 года рождения, уродился в Пензенской губернии, русский, служил унтер-офицером Приморского драгунского полка. В 1916-м дезертировал.

– Вмешаюсь, – прервал коллегу Бабич. – По имеющимся у Корпуса данным, Фриновский, дезертировав, связался с анархистами, участвовал в убийстве генерал-майора Бема и налете на кассу в Иркутске. В двадцать первом году всплывал в Москве, во время бунта, после этого сведений не имеется. Вполне мог в «Трест» податься, а после провала в Тифлисе – в Китай.

– А выглядит как? Фото есть?

– Не имеется. А выглядит, по описаниям разведки, колоритно: здоровенный такой богатырь со шрамом на лице. Физически очень силен, стреляет неплохо.

– М-да… по приметам похож. А второй?

– Штубис Генрих Эрнестович, 1894 года рождения, латыш, из матросов. В тринадцатом стал анархистом, неоднократно арестовывался. Спустя год выслан в Олонецкую губернию, что его от Указа о бомбистах и спасло, когда анархистов вешать начали, он отбывал уже. Освободился в январе семнадцатого, жил в Петрограде, уклонялся от мобилизации. Далее следы теряются. Сейчас за ним ничего не известно.

– Оба начинали как анархисты, получается?

– Получается так. Но это не все, Чжан Цзолинь у себя в Маньчжурии бандитов повывел. А вот тех, кто на нашу территорию ходит, – пригревает. Дело тут политическое, Чан Кайши нынче наш союзник, а японцы вновь оккупировали часть Шаньдунского полуострова, там теперь война идет. И российская помощь Чану необходима. Ну а нам Токио враг, хотя и договор есть. Цзолинь же – японский ставленник. Он в четвертом году сам был главарем хунхузов, работал на самураев против нас в Маньчжурии. Так вот, сейчас Цзолинь и японцы пытаются организовать банды, которые могли бы попробовать сорвать поставки нашим союзникам в Китае. И разведку их руками вести заодно, разумеется.

– Хунхузы опасны?

– Чрезвычайно. Грабят, убивают и уходят за кордон. В Приморье и Уссурийском крае их набеги еще лет пять назад обычным делом считали. Вот вам такой любопытный факт: во Владивостоке за хунхузов в мирное время давали боевые медали и ордена. И даже удостаивали именного золотого оружия, представляете? Настоящие боевые действия шли. Обстановку потом переломить удалось, но не до конца. Сейчас они хотят снова нам эту головную боль устроить. А в Китае отребья хватает, и своего и пришлого.

– Вы считаете, что Фриновский и Штубис по этой линии? Но как это связано с налетом на банк в центре России?

– А вот тут как раз один интереснейший момент есть. У Чжана ведь наши эмигранты так, шелупонь в основном. Из каторжников беглых да из террористов, по Указу не повешенных. А вот военные инструкторы у него из немцев. Их вообще в Китае много, в Германии жизнь тяжелая: инфляция, работы нет, армии нет, вот бывшие вояки и едут подзаработать. Да и не только вояки, там всяких хватает. После войны немцам, когда армию ограничили, запретили и разведку. Но люди-то остались. А у немецкой разведки связи и в Китае издавна неплохие, и с нашими левыми, да и агентура в России никуда не делась. Денег у бывших шпионов нет, работы дома тоже. И вот, – Луцкий передал подполковнику трехстраничный меморандум. – Здесь послевоенная уже разработка деятельности Амтлауфа, одного из немецких шпионов. Он уже четыре года в Китае. И как-то связан с Фриновским, их видели вместе несколько раз. А когда Фриновский и Штубис уехали от Чжана, с ними был некий немец по прозвищу «Монах». Не Амтлауф, тот невысокий блондин, лет ему сейчас сорок семь. А Монаху около тридцати, приметы там есть. Нашим негласным агентом, из местных китайцев, характеризуется как человек энергичный, исключительно храбрый и при этом очень набожный католик. Почитайте, вдруг что полезное увидите.

«В 1917 году проживавший в Шанхае некий Морис Амтлауф (он же Морис Миллер, он же Карл Беренгардович Оттенберг) был командирован германским консульством с целью собирания сведений в Россию. Произведенною проверкою установлено, что…»

Гумилев бегло пробежал длинную справку о занятиях так и не пойманного тогда шпиона и в конце внезапно наткнулся на знакомую фамилию:

«30. VIII.1917 зафиксирован контакт Амтлауфа с заведующим департаментом Новониколаевского отделения Торгово-промышленного банка г-ном Литвяковым Никитой Павловичем. Установлено, что Литвяков встречался с Амтлауфом, известным ему под фамилией Оттенберг, по поводу якобы планирующегося последним перевода в Российскую империю крупной суммы из шведского банка «Свенска Хандельсбанке». Сделка, по нашим данным, не состоялась, более сношений Литвякова с Амтлауфом либо иными возможными немецкими агентами не зафиксировано».

– Та-ак, – протянул Николай Степанович. – О переводе, значит? А дальше что?

– Ничего, – удивленно посмотрел на него Луцкий. – Обычная встреча, видимо, в Берлине хотели Амтлауфу через шведов денег переслать. Но перевода не было, мы проверяли. А что?

– В ограбленном отделении Торгово-промышленного банка в Нижнем Новгороде работал Никита Павлович Литвяков, перешедший из Новониколаевска, – вздохнул Гумилев. – Похоже, тот самый. Мы подозреваем, что именно он навел банду на перевозку денег.

– Занятно, – задумался разведчик. – У нас никаких мотивов предполагать вербовку не имелось. Это ведь в конце семнадцатого было, война заканчивалась, немцы явно проигрывали. Встречались они по финансовому предлогу, ну так на то Литвяков в банке и работал. Я попрошу военную контрразведку проверить, чем он мог заинтересовать немцев.

– Наши тоже займутся, – согласился Николай Степанович. – Стоит покопаться в его прошлом, может, и еще что-то выплывет. Сам Амтлауф, кстати, куда потом делся?

– Тогда ушел чисто, через Финляндию в Швецию, потом, видимо, в Германию. С тех пор и след его, было, потеряли, но в апреле двадцать третьего года заметили в провинции Цзилинь, в Китае. Потом еще несколько раз в Маньчжурии.

– Понятно. По троим, ушедшим от Цзолиня, еще что-нибудь есть? – цепко взглянул на генштабиста Гумилев.

– Да. Штубис въехал в Россию третьего мая сего года. Мы пустили за ним слежку, – сконфуженно признался полковник. – Но он ушел от наблюдения в Хабаровске. Ловко так, как обученный.

– Он и есть наверняка обученный. В ссылке учителей хватает, – заметил Бабич. – Нужно было наших филеров подключать. Вечно вы темните, как не одно дело делаем. А Фриновский и немец?

– Не установлены. Но вот ведь какое совпадение: Штубис в России, шрам у Фриновского, Чжан Цзолинь, «томпсоны», немцы. Литвяков вот, оказывается.

– Ключевое слово «совпадение», – вздохнул Гумилев. – Если б не Литвяков и «томпсоны»…

– Ну да, – кивнул полковник. – Но они же есть?

– Есть. И еще вот шрам Фриновского меня заинтересовал. Подробное описание имеется?

– Да, вот: «по правой щеке, от виска до подбородка узкий шрам-рубец, длиной около пятнадцати и шириной до двух сантиметров, кожа в районе рубца красного цвета».

– Сходится, – кивнул подполковник. – Огромное спасибо за сведения. Еще что-то расскажете?

– Да нет вроде. Если появится дополнительная информация, немедленно сообщим. По Литвякову отработаем, дам поручение военным агентам искать Амтлауфа.

* * *

На следующий день Гумилев пересказал разговор напарнику. Ротмистра он уважал за обстоятельность и опыт и суждения его ценил высоко. Несмотря на неказистую внешность и смешную фамилию, дело свое Сиволапов знал прекрасно.

– Что думаешь? – закончив рассказ, спросил Николай Степанович.

– Думаю, глухо. Автоматы, анархисты, китайцы, немцы – а выходов ни на кого нет. Кто сказал, что это Фриновский? И что он в России? Они со Штубисом могли эти «томпсоны» продать сразу, как от китайца вышли. И все, оборвалась ниточка. А Фриновский с Монахом этим могут уже в Канаде отдыхать.

– В розыск их объявил?

– Вчера. Всех троих, как справку прочитал.

– Немца по приметам?

– По тем, что есть. А чего, да пусть ловят. Хотя я не понял, при чем тут хунхузы и два китайских генерала на Ч?

– В военной разведке считают, что все это может быть операцией Цзолиня и японцев. Если те решили сделать ставку на поддержку против нас бандитов.

– Что-то это как-то сложно, – поразмыслив, выдал свое заключение ротмистр. – На границе пошалить – это да, а широко использовать бандитов не реально. Да и без толку.

– Согласен. Вот смотри, какая версия у меня сложилась: Амтлауф во время войны вербовал в России агентов. Потом перебрался в Китай, восстановил связи. Там же как-то вышел на Фриновского или Штубиса, а может, и раньше с ними связан был, немцы с нашими левыми давно крутили. Может, через «Трест». Те собрали банду, и по наводкам немца банда выходила на крупные деньги. Дальше налет, отстегивали долю немцу, ложились на дно. И отсиживались как раз под крышей Цзолина. На него и Амтлауф работает, я так понял. Чжан Цзолин бандитам, возможно, даже помогал, за долю, конечно.

– Тогда наши налеты вписываются, – подумав, выдал ротмистр. – Если немец у Чжана этого в разведке, он мог по уже новым каналам сведения получать. В Пишпеке наводчик китаец был. А в этот раз сумма уж очень хорошая. Даже и Чжану этому, если хотя бы восьмушку отвалят, уже неплохо. Зарплата российского губернатора за десять лет. А почему перерыв каждый раз два года был?

– Не знаю. Может, случайно получилось так. Вопрос про последний налет.

– Ну, «томпсоны» им понадобились, чтобы подавить огнем сопротивление охраны, – перебил начальника Владимир. – Другого такого оружия я не припомню, пулемет только. Так что, если у них заранее сведения о перевозке были, «томпсон» самая та машинка. Если Амтлауф узнал заранее про деньги, через сибиряка этого…

– Литвякова.

– Вот именно! То организоваться могли. А второй немец, Монах, скорее всего Амтлауфа человек, приставлен к Фриновскому, чтобы с деньгами не надули. Динамит не проблема, авто они угнали. Что еще остается?

– Что и раньше. У нас приметы троих, в виде приза – Штубис, может, по своему паспорту засветится. Как ловить будем?

– «Главным и единственным основанием политического розыска является внутренняя, совершенно секретная и постоянная агентура. Следует всегда иметь в виду, что один, даже слабый секретный сотрудник, находящийся в обследуемой среде, даст несоизмеримо больше материала для обнаружения государственного преступления, чем общество, в котором официально могут вращаться заведующие розыском. Поэтому секретного сотрудника, находящегося в революционной среде или другом обследуемом обществе, никто и ничто заменить не сможет», – изложил на память инструкцию о политическом сыске подчиненный. – В уголовном розыске, могу тебя уверить, точно так же. Вот так и будем.

Сиволапов оказался прав.


12.07.1928 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Его превосходительству,

начальнику канцелярии

Отдельного Корпуса Жандармов

генерал-майору А.П. Шершову.

Секретный агент «Бирюк» сообщил, что встретил на вокзале человека по прозвищу «Макс», ранее знакомого ему как член боевой организации партии анархистов, отбывавшего с «Бирюком» наказание на каторге в Олонецкой губернии. Согласно последнему циркулярному письму о проверке лиц, принадлежавших ранее к террористическим партиям и склонных к совершению преступлений, произведена проверка.

Негласною проверкою установлено, что вышеуказанный «Макс» имеет паспорт на имя: ШТУБИС Генрих Эрнестович.

Данное лицо согласно циркуляру № 178 от 7.VII с.г. разыскивается Охранным Департаментом Корпуса. Указанным в циркуляре приметам Штубиса Г.Э. обнаруженная особа соответствует.

Штубис взят под наблюдение силами Вятского ГЖУ. Прошу дальнейших распоряжений.

Начальник Вятского ГЖУ

полковник А.И. Куприянов.


Виза:

«Передать в Охранный Департамент, срочно.

Шершов».

* * *

– Какого черта он делает в Вятке? – раздраженно поинтересовался начальник Охранного Департамента.

– Неизвестно, Михаил Фридрихович, – развел руками Сиволапов. – Возможно, пытается уйти обратно в Китай, пересаживается на поезд. Филеры проследят, я дал указание.

– Хорошо, будем ждать. А остальные?

– Он один. Может, на остальных выведет, если нет – будем брать. Но пока последим.

– Разумно, действуйте.

* * *

– Ну и? – спросил едва вернувшийся из очередной поездки в Нижний Новгород Гумилев.

– От филера телеграмма, почитай.


«Санкт-Петербург, Литейный, 7.

Товар отправлен Пермь почтовым. Сопровождаю груз Перми, представители извещены. Копию извещения прилагаю.

Приказчик Дятлов».


– А копия?

Ротмистр протянул и копию.


«Пермь, Сибирская 11.

Благоволите принять товар. Едем Вятки Пермь почтовым.

Приказчик Дятлов».


– Что он в Перми забыл, а, Сиволапый? – поинтересовался Николай Степанович.

– А черт его знает, – честно ответил подчиненный. – Там его местные филеры встретят, проследят. Нам уже за ним, наверное, собираться надо. А то он потом еще в Кушку съездит или на Камчатку. Брать его да колоть.

– Вот вы с Шатуновым и поезжайте, – согласился подполковник. – Но задерживать по моему приказу. Ты этого Дятлова знаешь?

– Откуда? Это вятский филер.

– Ладно, как из Перми известия придут, выезжайте. А я подожду, вдруг Фриновский или немец где проявятся?

* * *

По прибытии в Пермь филер телеграфировал в Петербург:


«Санкт-Петербург, Литейный, 7.

Товар сдал пермским приказчикам.

Приказчик Дятлов».


Но буквально через полчаса удивленным Гумилеву и Сиволапову принесли новую телеграмму:


«МОЛНИЯ. Санкт-Петербург, Литейный, 7.

Товар упакован. При упаковке товаров у местных грузчиков порвало веревку. Товар в сохранности.

Приказчик Дятлов».


– Что за черт? – изумился Николай Степанович.

– Штубиса пермские жандармы арестовали. Он оказал сопротивление, есть жертвы, – перевел ротмистр.

– Они с ума посходили?

В Пермь Сиволапов с начальником Нижегородского сыска, откомандированным в распоряжение жандармов, выехали уже через два часа, скорым. Опережая их, в Пермь полетела телеграмма, запрещающая работу с арестованным Штубисом до их приезда.

– Все равно не понимаю, – удивился в очередной раз провожавший их Гумилев, когда они уже подходили к вагону. – Ну с чего они Штубиса арестовать вздумали?

Сиволапов благоразумно промолчал. Гадать он смысла не видел: приедут – узнают.


14.07.1928 г. Российская империя. Пермь

А ситуация образовалась действительно глупая, хотя и не особо загадочная. Слежку в Вятке и поезде Штубис за собой не заметил и, выйдя из вагона, по привокзальной площади шел спокойно. В Перми жил его старый знакомец, Сивилев, рабочий, из большевиков. От партийной деятельности давно отошел, однако человек надежный, не раз помогал. У него и собирался Генрих большую часть денег с налета припрятать. Потом, через годик, как шум уляжется, вернуться, забрать. Через границу сейчас с большой суммой ехать опасно, в банк сдавать тоже, на всю страну от их экса шум поднялся.

«Ничего, Василий – мужик надежный, в сохранности будет, – спускаясь по лестнице на запыленную привокзальную площадь, в который раз подумал Штубис. – Отсижусь в Китае, и в Канаду. Поездом из Читы через Москву в Одессу, по дороге деньги в Перми заберу, а в Одессе на пароход. Рубли в Стамбуле поменять можно, там их неплохо берут. От Китая до Канады ближе, конечно, да лучше уж крюк сделать».

Сойдя перрона, он подошел к извозчикам, осмотрелся.

– Куда едем? – лениво поинтересовался «ванька».

– До гостиницы на Сибирской везешь? – высокомерно поинтересовался привыкший к общению с рикшами латыш.

– «Королёвские» номера? – подобрался удивленный извозчик. – Подброшу, чего ж.

Вот тут Штубис и сделал ошибку. Отвык в Китае. Гостиница была первостатейной, да одет он был уж больно непрезентабельно. У прохаживающегося здесь же, на площади, околоточного личность потертого мещанина с большим баулом совершенно не увязывалась с дорогими номерами лучшей в городе гостиницы…

Когда к находящемуся на пределе нервных сил налетчику подошел околоточный и попросил «документ», Генрих реагировал внешне спокойно. Достал из внутреннего кармана лоснящегося пиджака паспорт, протянул. Хотя в состояние пришел настороженное.

«Облава? – мелькнула мысль. – Не может быть. Спокойно, спокойно. Мало ли, документы зачем проверяют?»

Он отвык в Маньчжурии, что у белого человека могут спросить, отчего он едет в дорогую гостиницу. И сейчас не понимал, почему этот огромный, почти двухметровый классического, даже несколько карикатурного вида околоточный смотрит на него подозрительно. Потому и психовал.

«Только бы в баул не полез», – билась мысль. Мысль была понятной – в бауле, зашитые под подклад, лежали сто тысяч рублей. Его, Штубиса, доля.

* * *

Шерстобитов служить в полицию пришел десять лет назад, сразу после войны. И сейчас он решил проверить подозрительного типа практически машинально. Ну сами судите: скромно одетый чухонец, с нищей прибалтийской окраины империи, со здоровущим чемоданом – да в дорогущую гостиницу. И теперь, изучая пребывающий в порядке паспорт, он нутром чувствовал неладное.

«Нервничает чухна, – подумал Иван, невзначай рассматривая Штубиса. – Как есть нервничает. А с чего? Небось украл что либо растратчик. Что в бауле, интересно?»

– Вещички предъявите, – пробасил он. Потыкал для внушительности в бок чемодана оттопыренным большим пальцем и добавил: – В целях досмотру.

Штубис, медленно потянувшись к баулу, неторопливо, но внимательно огляделся. На площади народу было немного, рядом вообще никого, только поблизости от пролетки крутился какой-то щуплый паренек, похожий на карманника.

«В баул тыкает, – холодея, размышлял Генрих. – Определить хочет, не зашито ли? Где ж я спалился? Так, баул показывать нельзя, нащупает. В пролетку – и ходу».

Город он знал, отлеживался у Сивилева после налета в Казани. И затеял рискнуть.

– Сейчас, сейчас, – успокаивающе кивнул он полицейскому, склоняясь к баулу. – Сейчас… – Резко выхватил из внутреннего кармана небольшой «браунинг» и в упор выстрелил Шерстобитову в сердце. В гаме вокзала выстрел прозвучал тихо, никто не оглянулся. Тело околоточного медленно заваливалось вперед, Штубис уже забросил баул в пролетку, прыгнул туда сам, разворачивая ствол пистолета на кучера, но в это время почувствовал рывок за ногу. Вертевшийся рядом непримечательный паренек сдернул грабителя вниз, перехватил руку с пистолетом, завернул… а на помощь к нему уже бежали двое таких же, неприметных, одетых мастеровыми, филеров.


22.07.1928 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА.

Штубис Генрих Эрнестович, 1894 года рождения, уроженец Курляндской губернии, католик. Определенного места жительства не имеет.

По поводу заданных мне вопросов поясняю, что после отбытия наказания на каторге я вошел в боевой отряд анархистов в Москве. Во время восстания в марте 1921 года участвовал в обстреле войск, посланных на подавление. Тогда я и познакомился с Фриновским, который тоже входил в отряд анархистов. После того как восстание было разбито, я и Фриновский ушли на Кавказ, где через знакомых анархистов вступили в банду «Трест». Все связи с «Трестом» я поддерживал через человека, известного мне по кличке «товарищ Филиппов», и Фриновского, который стал старшим нашей ячейки из пяти человек. Однако в мае 1922 года жандармы арестовали главаря «Треста» Уральца и застрелили Филиппова, причем во время встречи с ними Фриновского. Сам Фриновский смог выпрыгнуть в окно и убежать. Опасаясь арестов, мы разошлись. Я, опасаясь ответственности, эмигрировал в Маньчжурию. Там через год я встретил Фриновского, он уже служил у Чжан Цзолиня начальником сотни из русских. Фриновский предложил мне поступить на службу. Поскольку я был лишен возможности иным способом заработать себе на пропитание, я вступил в его отряд. Так как мы с Фриновским были давно знакомы и он мне доверял, он сделал меня своим помощником.

В середине 1924 года Михаил подошел ко мне и спросил, не хочу ли я заработать много денег. Я ответил согласием, и он предложил мне войти в банду для совершения налета на территории России, пояснив, что знает, где будет находиться крупная сумма денег и золото, поскольку у него имеется наводчик китаец. Операцию в Пишпеке спланировал Фриновский. Границу мы перешли с помощью людей Чжан Цзолиня из числа хунхузов. Знал ли сам Чжан Цзолинь, что мы собираемся совершить разбой на территории Российской империи, мне неизвестно».

– Дальше он про налет описывает, – подсказал следящий за чтением Шатунов. – Как приехали, как подошли, детально операцию. И по Казани то же самое, трое из Китая и семеро в России.

– Про «Трест» еще что-то есть?

– Ничего. Вся связь через Фриновского, Штубис обычный боевик, знал старшего своей «пятерки» и «Филиппова», он же Голощекин.

– Этого я вспомнил, – кивнул Гумилев. – Ладно, про налеты пока пропустим. Как они деньги делили?

– А вот, – Шатунов наклонился и быстро пролистал бумаги. – Пожалуйте:

«Деньги делили все три раза так: половина отчислялась за наводку, из оставшихся половину брал Фриновский, десятую часть я, оставшееся делили между прочими участниками экса поровну. В Пишпеке я получил пятнадцать тысяч, в Казани – десять. В Нижнем Новгороде я получил 100 тысяч рублей, которые у меня изъяты после задержания из-под подкладки баула.

В Пишпеке были кроме меня и Фриновского еще восемь человек. Из них один был немец, по имени Вилли, фамилии его я не знаю, он погиб в 1927 году в перестрелке с войсками Чан Кайши. Остальные были русские, бывшие анархисты, проживающие в России. Они присоединились к нам уже в Пишпеке. Как их предупредил о месте и времени встречи Фриновский, мне неизвестно. Во второй раз из Китая снова приехали я, Фриновский и Вилли, и в Казани к нам присоединились шесть человек…»

«Так, это понятно, – подумал Гумилев. – Налет, потом Дыбенко убрали… Угу, и всех Фриновский убивал, Штубис, гляди-ка – только деньги получает. Темнит что-то, наверняка сам замешан. Ладно, это сейчас не главное, это пусть Ежевский его крутит».

Он просмотрел еще пару листов. «Так, имена и приметы бандитов, про смерть Вилли, про службу у Чжана… а вот это уже ближе к делу».

«В апреле сего года Фриновский вновь сказал мне, что планирует «прогулку в Россию». Так мы между собой называли эксы. Я согласился, и 1 мая мы выехали в Россию. Михаил сказал мне, что куш будет очень знатный, хватит, чтобы уйти со службы Цзолиню и жить припеваючи. Поэтому мы уволились из отряда и якобы в счет оплаты попросили восемь автоматов «томпсон». На самом деле, «томпсоны» нам передали люди из разведки Цзолиня, я знаю одного из них как капитана Ван Чжу.

Поскольку нас теперь было на два человека меньше, то Фриновский взял еще двоих из нашего маньчжурского отряда: Краснощекова Ивана и Смирнова Павла. Еще с нами поехал немец вместо Вилли. Немца звали Иосиф, кличка «Монах». Фамилию его я не знаю. Мы разделились и границу пересекали порознь, договорившись встретиться в Хабаровске. Я приехал в Россию 3 мая сего года. В Хабаровске я заметил за собой слежку и ушел от филеров…»

«Так, ясно. Ушел, встретил своих, ничего не сказал Фриновскому, побоялся, что, как засвеченного, пристрелит. Что там еще? Приехали в Нижний, встретили остальных…»

«30 июня сего года мы в составе десяти человек, данные коих мною названы выше, совершили налет на банк в Нижнем Новгороде…»

– Про налет я знаю, – заметил Николай Степанович. – Что он по дальнейшему показывает?

– А вот, – нашел нужное место сыщик.

«Я получил свою долю в 100 тысяч рублей, остальные восемь боевиков получили по 50 тысяч рублей. Оставшиеся деньги в сумме около полутора миллиона рублей взяли Фриновский и «Монах», после чего мы разошлись. Со слов Фриновского и «Монаха» мне стало известно, что они не намерены возвращаться в Китай. Их настоящее местопребывание мне неизвестно. Фриновский сейчас имеет поддельный паспорт на имя Заковского Леонида Михайловича, откуда он получил этот паспорт, мне неизвестно».

– Отличная работа, Александр Дмитриевич! – дочитав протокол до конца, восхитился подполковник. – Быстро раскололи?

– Да ему же за убийство околоточного так и так вышка, – скромно улыбнулся Шатунов. – Мы с Владимиром Александровичем немного надавили, конечно. Сначала отпирался, потом заговорил. Приметы, которые Штубис дал, уже в ориентировке, боевиков, полагаю, выловим. Вот с Фриновским и этим Монахом туго.

– Туго. Но коли паспорт не сменит, рано или поздно возьмем. Если на нелегальное положение не уйдет.

– Не должен. В газетах о поимке Штубиса не сообщали, о его аресте узнать Фриновскому вроде неоткуда.

* * *

20. VII.1928. Исходящий № 201/327/228

Всем Жандармским управлениям, отделениям Сыскной полиции, отрядам корпуса погранстражи Министерства финансов циркулярно.

(В уточнение Циркуляра № 189/296/218 от 4.VII с.г.).

Охранным Департаментом Отдельного корпуса жандармов по подозрению в совершении ряда разбойных нападений во главе вооруженной банды разыскивается ФРИНОВСКИЙ Михаил Петрович, приметы прилагаю.

По имеющейся информации, разыскиваемый имеет документы на имя Заковского Леонида Михайловича.

В случае обнаружения указанного лица незамедлительно принять меры к его аресту и сообщить в ОД ОКЖ.

При задержании соблюдать особые меры предосторожности: преступник вооружен, физически развит, склонен к оказанию сопротивления, совершению побега из-под стражи, убийству.

* * *

27. VII.1928. Секретно, срочно.

Фынтян, Бирюкову.

Установить местопребывание известного вам Амтлауфа и предпринять меры к его захвату и переправке на территорию России или в провинции, контролируемые Чан Кайши, с целью последующего допроса.

Также незамедлительно установить личность особы, известной вам по прозвищу «Монах».

Луцкий.

* * *

4. VIII.1928. Секретно, срочно.

Санкт-Петербург, Луцкому.

Доношу, что по сведениям, полученным от агента № 31/11, Амтлауф уволился от Чжан Цзолиня в конце июля сего года и выехал из Китая. По неподтвержденной информации, направился на родину в Германию.

Личность особы, известной под прозвищем «Монах», установить не представилось возможным.

Бирюков.

* * *

Срочно, секретно.

Охранный Департамент

Отдельного корпуса жандармов.

Доношу, что 14.VIII сего года наряду в составе унтер-офицера погранстражи Карацупы, стрелков погранстражи Семенова и Мокеева, в ходе проверки документов при посадке на пассажирский лайнер «Сенсейшн», выполняющий рейс Владивосток – Сан-Франциско, был предъявлен паспорт на имя Заковского Леонида Михайловича, находящегося согласно циркуляра № 228 от 20.VII с.г. в розыске за ОД ОКЖ.

При аресте предъявитель сего паспорта, сходный по приметам с разыскиваемым Фриновским М.П., оказал вооруженное сопротивление. В ходе завязавшейся перестрелки задерживаемый убит нарядом погранстражи. Унтер-офицер Карацупа и стрелок Семенов получили ранения средней тяжести.

При осмотре трупа обнаружены документы на имя Заковского Леонида Михайловича, пистолет системы «браунинга», деньги в сумме сорок три тысячи семьсот восемьдесят два рубля 34 копейки и личные вещи.

Материал на 38 листах, обнаруженные при убитом документы, деньги и вещи согласно описи прилагаю. Труп передан на сохранение в морг г. Владивосток.

Начальник Приморского отряда погранстражи

Полковник И.П. Калмыков.


15.08.1928 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

В этот раз в кабинете начальника Гумилев чувствовал себя уверенно. Докладывал долго и закончил оптимистично:

– …преступления можно считать раскрытыми. Главарь банды убит, его помощник арестован и дает показания. Рядовые члены шайки задержаны, с ними работает следователь по важнейшим делам Ежевский. Не получается установить немцев, и Монах и Амтлауф исчезли. Работу в этом направлении продолжаем совместно с Разведчастью Корпуса и военной разведкой. Все сведения, касающиеся Китая, переданы полковнику Бабичу.

– Значит, раскрыли? – ровным тоном спросил генерал.

– Точно так, – довольно вмешался Сиволапов. – Злоумышленники изловлены, ситуация ясна. Сейчас следствие процессуальный порядок оформит, и можно вешать.

– А деньги где? – так же спокойно спросил его генерал.

– Почти полмиллиона у арестованных изъяты, за вычетом тех, что они потратить успели. А остальные разве же найдешь? – удивился Владимир. – Капиталы Фриновского спрятаны где-то, немец не пойман. Пропали деньги.

– А почему пропали? – рявкнул генерал. – Потому, что искать не хотели! Поймали Штубиса, взяли шайку, пристрелили главаря – и успокоились! Всё, радуемся. Как же! Преступления пораскрывали! А то, что у российского банка пропало полтора миллиона рублей, – нас не тревожит! Подумаешь, полтора миллиона!

Генерал перевел дыхание и продолжил:

– Что я теперь банку говорить должен? Забирайте пойманных преступников? И где всплывут эти полтора миллиона? У Чжан Цзолиня, который на них свои банды против нас вооружать будет? Или у реваншистов в Германии, которая спит и видит Версальский мир переиграть? Где? Сеть агентов Амтлауфа этого, она что, обезврежена? Кто даст гарантию, что завтра немец не найдет себе других исполнителей вместо Фриновского?

– Так неисполнимо же деньги найти, – ляпнул несориентировавшийся ротмистр. – Как их искать-то, когда концов нет? А с Амтлауфом разведка пусть разбирается.

– Э-э, ваше превосходительство, – поспешил на выручку почувствовавший, что шеф в ярости, Николай Степанович. – Владимир Александрович хочет сказать…

– …что в Корпусе у него есть бесплатный адвокат по фамилии Гумилев, – прервал его начальник. – Вы бы, господин подполковник, чем его защищать, лучше бы деньги искали. Деньги, а не объяснения! Тоже мне, Кони[3], еще!

Он помолчал и закончил:

– Так. Дело закрытым не считаю. Ищите деньги. План мероприятий жду к вечеру сегодня. Свободны!

* * *

Получасом позже в кабинете Гумилева собралась вся группа, включая приехавшего Ежевского.

– Сиволапый, ты зачем его злил? – простонал подполковник. – Ты не видел, что он в раздражении?

– Да не уразумел я. А чего Фридрихович ерунду несет? Ну где ты деньги искать предлагаешь? А чтобы агентуру взять, это Амтлауфа надо. И потом, чего он взбесился вообще? Дело раскрыли, боевики сидят, «Шрам» в могиле, чего он от нас-то хочет? Да еще конями обозвал.

В кабинете повисла пауза.

– Владимир! Кони – это не кони! – не перестроившись с тона выволочки, гаркнул Гумилев.

Пауза провисела чуть дольше, после чего Сиволапов пристально оглядел подполковника с ног до головы и спокойно, с выражением стоического терпения спросил:

– А кто ж тогда?

Смеялись долго. Закончив, перешли к делу, и через два часа Гумилев отправился на доклад к генералу. План выглядел полной авантюрой, но ничего другого придумать не получилось. Коттен с предложением согласился.


17.08.1928 г. Российская империя. Санкт-Петербург

Договариваясь с банкирами, генерал отнюдь не шел наперекор интересам службы. Собственно, впутываться в какую-нибудь противоречащую его представлениям о благе родины деятельность Коттен никогда и не стал бы. Но деньги российскому банку и в самом деле следовало бы вернуть, невыявленная шпионская сеть Амтлауфа представляла опасность, да и вероятность того, что часть денег уйдет каким-либо враждебным России кругам, действительно существовала. Все это было насущной заботой Охранного Департамента. А небольшое вознаграждение за хорошо выполненную, полезную для России работу, персонально генералу… в конце концов, имеет же он право на получение заслуженной премии, верно? Начальник охранки, во всяком случае, рассуждал именно так.

– …итак, господа, вы понимаете, что шансы найти деньги очень малы, – закончил он свою речь. – Но они есть. Я предлагаю установить вознаграждение за розыск денег. Тогда мы сможем работать более активно и оплачивать услуги наших помощников.

– Михаил Фридрихович, – вкрадчиво сказал один из сидящих напротив генерала штатских. – Ведь вам обещаны два процента от суммы. Вам, лично. Вы считаете, этого мало?

– Господа, – терпеливо объяснил жандарм, – вы меня не поняли. Эти деньги не для меня и не для моих подчиненных. Мы имеем основания предположить, что деньги уже за границей. А там нужно расплачиваться за помощь.

– Но у вас ведь есть фонды для оплаты агентов? – поднял брови третий собеседник, лет шестидесяти на вид, в модном лет пятнадцать назад, а сейчас смотрящемся скорее курьезно сюртуке. – Используйте их, они ведь именно для того и предназначены.

– Это совсем не те суммы. Василий Фомич, я не уверен, что вам придется выплатить это вознаграждение полностью. Но без него нам будет очень сложно работать. По нашим расчетам, концы могут всплыть в Германии…

Генерал предпочел умолчать, что концы могут и не всплыть. Или всплыть где-нибудь в Австралии, лет через десять. Впрочем, эти мысли он от себя гнал. Единственной слабенькой ниточкой действительно оставалась Германия, куда вроде бы выехал Амтлауф. Поэтому начальник охранки с уверенным видом продолжил:

– …а там русских не очень любят. Зато денежное содержание у местных чинов весьма невелико, особенно в рассуждении нынешней немецкой инфляции.

– Я думаю, – обратился к Василию Фомичу управляющий банка, – генерал в чем-то прав. Если мы хотим вернуть большее, стоит пожертвовать меньшим. Михаил Фридрихович человек обстоятельный и…

– Это бесспорно, – прервал его председатель правления. – В порядочности его превосходительства я усомниться и не думал-с! Главное, был бы результат.


19.10.1928 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Сегодня генерал не скрывал хорошего настроения.

– Присаживайтесь, господа, присаживайтесь, – пригласил он. – А что, сработала ваша идея. В Мюнхене обнаружен человек, похожий на Амтлауфа.

Идея, надо признать, была простая. Следовало попробовать найти в Германии человека, вернувшегося из Китая, верно? Зная немецкую педантичность, Ежевский предположил, что такой человек обязательно будет где-то зарегистрирован. И узнать об этом проще всего через полицию. Правда, искать по запросу из России немцы не станут, тем более и предъявить Амтлауфу нечего. Но тут уж мысль пришла в голову Сиволапову. Ведь кто оформляет запрос? Мелкий служащий, регистратор. И ведь не надо ни запугивать человека, ни иных каких мер предпринимать, только шепнуть, что, мол, есть такой интерес. У как бы частных лиц. Разведка нашла человечка, и вот, видимо, выстрелило.

– Там еще нюансец имеется, – благодушно продолжал начальник. – В Мюнхене же, у тамошних правых деньги нашли. Сто тысяч рублями. Те открутились вроде бы, но это – следок-с! Надо кому-то из вас в Мюнхен собираться. Вот вы, Николай Степанович, по заграничной разведке опыт имеете? И поезжайте. Попытайтесь организовать дело. Из разведывательной части помогут, я уже обговорил вопрос.


23.10.1928 г. Германия. Мюнхен. Криминальная полиция

Денек выдался мрачным, дождь лил со вчерашнего дня. А в кабинете комиссара еще и свет не горел, тускло, что Николая Степановича слегка раздражало.

– Я не буду темнить, герр Дитц, – начал он прямо. – Мы ищем человека, ограбившего банк в России. И главное, мы ищем деньги. Миллион рублей. Банком установлена премия, один процент от суммы. Сколько это будет в марках?

– В нынешних марках это будет очень много, – согласился комиссар. – Вы предлагаете получить премию мне?

– Да. Я лицо официальное, и по нашим законам… – тут Николай Степанович запнулся. Есть ли что-то подобное в российском праве, он не знал. Не сталкивался раньше с такой ситуацией.

«Ладно, немец наших уложений тоже не знает», – подумал он и уверенно продолжил:

– По российским законам я не могу получать подобные вознаграждения. А вы вполне. Если есть какие-то препоны для этого по германскому законодательству, банк готов перевести премию на любое указанное вами лицо.

Предлагать чиновному люду «бакшиш» подполковник в совершенстве обучился еще в молодости, в Африке. И науку с тех пор не забывал, вот и по службе пригодилось. Кроме всего прочего, сумма в условиях галопирующей по Германии инфляции выглядела действительно более чем недурно.

Как и жандармский генерал в России, на идущий вразрез с его понятием справедливости поступок комиссар мюнхенской криминальной полиции не пошел бы, вероятно, и за большие деньги. Но русский хотел найти убийц и грабителей. Пусть даже и в обход официальной системы.

«Что ж, если законный порядок мешает полицейским, пусть даже и русским, ловить бандитов, такой порядок можно и обойти, – решил комиссар. – Помогать коллеге против преступника дело справедливое».

Тем более что за правильный, по его представлениям, поступок предлагалось вознаграждение. И не какая-то, упаси господи, взятка – законная, потерпевшим банком назначенная премия.

– Ну что ж, – протянул комиссар, когда они закончили обсуждать условия. – Ваш Амтлауф, его настоящее имя, кстати, Хеттих, человек нам известный. Мы сейчас расследуем кое-что. У одной из наших политических банд, они называют себя «штурмовиками Стального шлема», изъяты деньги. – Комиссар сделал паузу, понаслаждался эффектом и продолжил: – Рубли. Много, порядка ста тысяч. Этим занимается один из моих лучших сотрудников, я дам ему распоряжение насчет вас.

* * *

Немец не подвел. Когда Гумилев пришел к нему следующим утром, Дитц тут же вызвал инспектора, ведущего дело.

В кабинет вошел невысокий детектив лет тридцати, приземистый, массивный, с почти квадратной головой.

– Инспектор Мюллер, – представился он. Подполковнику сыщик понравился сразу. Было в нем что-то, что напоминало ротмистра Сиволапова. Надежность, какая-то крестьянская основательность. Сыщик производил впечатление человека упорного и знающего, держался с уверенностью опытного профессионала.

– Мюллер, – начал комиссар, – покажите нашему гостю из российской полиции материалы последнего дела. Возможно, коллега окажет нам помощь.

* * *

– Итак, герр Мюллер, – начал Николай Степанович, оказавшись в кабинете немецкого детектива. – Вам комиссар обрисовал суть дела? Отлично. Что у нас есть?

– У нас есть два человека, – ответил немец. – Хеттих Морис, это как раз ваш Амтлауф, и Мюллер Йозеф, мой однофамилец. Тридцать лет, юрист. Очень сходен по описанию с вашим «Монахом». С 1926 года находился в Китае. Чем он там занимался, нам неизвестно, но в июле этого года он снова объявился в Мюнхене. А в августе приехал Хеттих.

– Как выглядит ваш однофамилец?

– Тридцать лет, рост 189 сантиметров, крепкого сложения. Лицо круглое, волосы каштановые.

– Да, похож. А что деньги?

– У штурмовиков раньше с деньгами было плохо, а тут вдруг появились. У нас, э-э, если вы понимаете… – инспектор пристально посмотрел на Гумилева.

– Думаю, понимаю, – улыбнулся подполковник.

«Ишь, испытывает, – подумал он. – Точно из крестьян, наши тоже любят вот такую проверочку произвести, как бы невзначай».

А вслух добавил:

– Мы тоже стараемся иметь в радикальных партиях своих информаторов. И очень интересуемся вопросами их финансирования, без денег они не опасны.

– Да, – инспектор, признав в русском госте коллегу, заговорил явно потеплевшим тоном. – У нас такая же ситуация. И я не думаю, что выдам секрет, но когда мы узнали, что это рубли, возникла версия о финансировании наших радикалов Москвой.

– Это не серьезно. Во-первых, и я в свою очередь тоже не открою тут вам секрета, мы не стали бы связываться с реваншистами. Возможно, для вас это прозвучит неприятно, но я воевал с германской армией. Это был сильный противник, и в России никто не хочет встретиться с таким еще раз. Во-вторых, – Николай Степанович пожал плечами, – я, конечно, полицейский, но полагаю, если бы это делала наша разведка, им не составило бы труда передать более ходовую валюту: фунты или доллары.

– Да, наверное. Но в любом случае, мы задержали Мюллера. Деньги передал именно он, но они со счета Хеттиха. Это не сложно было установить – сейчас в Германии не так много людей имеют возможность снять со счета подобную сумму в рублях. Обоих допросили по поводу денег.

– И?

– И Хеттих объяснил, что заработал их в Китае. А поменял на рубли потому, что в Китае выгодный курс, переводил деньги через русский банк. А жертвовать деньги партиям не запрещено.

– Банк известен?

– Да. Петербургский Международный. Вы можете получить там информацию?

– Попробуем, думаю, это займет пару дней. А что?

– В Германии это крайне сложно. Банковская тайна – это святое.

– Даже для полиции? – удивился подполковник.

– В первую очередь, – грустно пошутил его баварский коллега. – И подступиться к ним невозможно. Большие деньги дают и большую власть.

– У нас немного иначе, – ответил Гумилев, про себя невесело подумав: «У нас большая власть дает большие деньги». Но говорить немцу об этом не стал, вернулся к делу:

– У вас есть точные данные, когда он переводил деньги?

– Пожалуйста, – протянул сыщик документ из дела.

– Отправим запрос, подождем. А Мюллер?

– Понимаете, герр Гумилев, они ведь не совершали преступлений в Германии, – помявшись, ответил инспектор и замолчал.

– Понимаю. И знаю, что оба они бывшие офицеры германской армии. Но, видите ли, коллега, – жестко сказал подполковник, – по-моему, бандит не имеет ни национальности, ни родины, ни тем более чести. И если Хеттих тот человек, коего мы ищем, то он натуральнейший бандит. За ним организация трех вооруженных разбоев и три десятка трупов. А Мюллер вообще участник последнего налета. Вы всерьез считаете, что такие люди нужны в Германии?

– Нет, – кивнул Мюллер. – Но мы не сможем выдать их России, даже если будут доказательства преступлений. Вы же знаете – политика.

– Давайте сделаем так, – предложил жандарм. – Поищем доказательства, деньги, а потом решим, что делать.

Инспектор вновь замялся, потом тихо произнес:

– Понимаете, герр Гумилев… я спокойно отношусь к русским, но… я догадываюсь, как это будет. Ваше правительство обвинит Германию в потворстве бандитам. Это повредит моей стране, а виновником окажусь я. Я согласен с вами, преступников надо сажать независимо от страны, но я не желаю оказаться виновным в международном скандале.

«Про Германию – это можно пропустить, – цинично подумал подполковник. – Главное – он не хочет отвечать потом за скандал. Понять можно, его действительно крайним сделают: почему русским следственное дело показывал? Зачем немецких граждан этим «страшным казакам» сдавал? И кстати, с просьбой о выдаче ни черта не получится, по Амтлауфу-Хеттиху уж точно, на него вообще кроме донесений агентов никакой доказухи нет. «Монах» еще туда-сюда, да и то: как только запрос направим, сразу сбежит. Денег ему хватит. Деньги, между прочим, тоже непонятно как искать. Что же делать-то?»

И спросил сыщика:

– Что, по-вашему, мы можем сделать? Я не могу и не желаю прощать убийц. Но и вреда вам, – на этом он сделал ударение, – как и вашей стране, я не желаю.

Мюллер оценивающе посмотрел на собеседника. Этот русский полицейский держался неплохо, профессионально. И понимал намеки с полуслова. Да и если русские заберут себе ребят с тридцатью трупами за плечами, в Мюнхене действительно станет только спокойнее.

– Я думаю, – произнес он, – мы сможем найти выход. Но сначала отправьте запрос в банк, вдруг узнаем что-то полезное?


28.10.1928 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Охранный Департамент

Отдельного корпуса жандармов.

На Ваш запрос от 25.10.1928 за № 21098, сообщаю, что 5.VII с.г. Харбинским (Китай) отделением нашего банка был открыт счет на имя г-на Хеттиха Мориса, гражданина Германии, и произведен от сего лица прием наличных денег в сумме 100 рублей.

9. VII. на указанный счет поступило денег в сумме 50 000 рублей от представительства торговой компании «ДУ ШЭНЬ» (Маньчжурия).

4. VIII с.г. распоряжением г-на Хеттиха вся сумма счета (50 100 рублей) переведена на имя того же лица в Дрезденбанк, Германия.

Господа Мюллер Йозеф и Амтлауф Морис, указанные в запросе, счетов в отделениях нашего банка не имеют и не имели.

Управляющий

Петербургского Международного банка

С.В. Локтев.

– Ничего не понимаю, – признался Шатунову ротмистр, прочитав ответ банка. – Почему пятьдесят тысяч из Маньчжурии? А с налета тогда где? У него же сотню только немцы изъяли?

– С налета как-то иначе, – пожал плечами сыщик. – Не мог же Мюллер миллион ассигнациями в банк принести сразу после разбоя? Его бы взяли. Надо думать, как деньги вывезли. Кстати, есть шанс, что деньги Фриновского ушли тем же каналом. Вот смотри: сам он вез, если логичные расходы вычесть, те же пятьдесят, правильно? А остальные? Зачем ему прятать их в России? Помнишь, Штубис говорил, что Фриновский считал этот налет их последним делом? А потом «зажить» собирался?

– Нет, ну это-то правильно. Думаешь, он свою долю этому Мюллеру доверил?

– Это если Мюллер и есть Монах, – охладил его Александр. – И не ему, а Амтлауфу, пусть и через доверенное лицо. Ну сам прикинь – как бы урка из анархистов «пол-лимона» вывез? Через границу-то?

– С собой не вез, – подумал вслух Сиволапов. – Но и в документах никаких банковских счетов не нашли. Слушай, а что ему мешало сложить деньги в баул, как Штубис, и нелегально через кордон?

– Шутишь? Нелегально это с проводником надо, да и вообще риск несравнимый. Погранцы принять могут – раз, проводник багаж прощупать и завалить – два… Да и в Китае, думаешь, Чжану этому полста тысяч помешают? Нет, опасно. А по подложному паспорту выезжать наоборот. Он же весь расчет делал на конспирацию. Свидетелей для того убирал, при налетах всех валил. Все, чтобы личность не установили. Паспорт у него хороший был, не возьми мы Штубиса, ушел бы влегкую. А деньги вывезти – это другой коленкор, вполне мог Амтлауфу доверить. Надо немцев трясти, глядишь, все полтора «лимона» найдем.

– А немцу он с чего верить должен? – не согласился жандарм. – Сам же говоришь, китайский генерал себе захочет, проводник себе, а немец сильно честный, что ли?

– Ну, тут проще страховаться. Если Амтлауф зажмет деньги, Фриновский его банально сдает нам. В лучшем случае.

– Или сам «мочит», – щегольнул уголовным словцом ротмистр. – Только это если отыщет. У того фамилия другая, уехать он в любую страну мог. Нет, зыбковато.

– Откуда нам знать их отношения, – цеплялся за свою идею сыскарь. – Мог немец и гарантии предоставить. Ладно, что найдем, все неплохо.


29.10.1928. Германия. Мюнхен

Инспектор Николая Степановича ждал и с порога спросил:

– Итак, герр Гумилев?

– Ничего, герр Мюллер. Пятьдесят тысяч от маньчжуров – это деньги за службу в Китае. Но это не сто, согласитесь. Видимо, ваш однофамилец о происхождении денег сказал не все. Банк не запрашивали, как я понимаю?

– Я же вам объяснял.

– Да, помню. Варианты?

– Возьмем Хеттиха и Мюллера, – пожал плечами немец. – Первому предъявим дачу ложных показаний, по поводу суммы. Тухло, но на пару суток я его закрою. А второго попытаемся надуть. Вы привезли документы, которые я просил?

– Да, пожалуйста.

– Ну вот. Есть показания ваших свидетелей, признание Фриновского, есть очень красиво сделанное опознание по якобы имеющемуся фотопортрету, требование о выдаче Мюллера… сами рисовали?

– Коллективом, – смущенно ответил Гумилев. Рисовал, конечно, не он. Имелись в посольстве специалисты. Задача была не просто сфальсифицировать документы, но и сделать это так, чтобы они выглядели очевидной подделкой для любого специалиста. Международного скандала боялся не только Мюллер.

– Тем более. Берем мальчика, он к тому же юрист. В этом есть и плюс, подборку нашу может оценить, и минус – знает, что его сложно выдать в другую страну. Но тут уж чего больше испугается, это уже наше занятие. Допросим пожестче, если поплывет, что-то расскажет. Тогда и решать будем… Комиссар обещает меня прикрыть, – с любопытством взглянув на подполковника, заметил сыщик. – Хотя обычно он не склонен к таким авантюрам.

«Любознательный какой, – подумал про себя Николай Степанович. – Есть у тебя приказ, руководство поддерживает – чего тебе еще? Тоже денег хочет? Не похоже, еще оскорбится. Или под начальство копает? Черт их знает, какие у них тут препозиции. Вот пойдет к вышестоящему начальству, заявит, мол, комиссар русским продался. И все, плакало расследование».

И ответил сдержанно:

– Полагаю, герр Дитц тоже не любит бандитов. Полицейские должны помогать друг другу, не согласны?

– Дитц правильный фараон, – не стал возражать инспектор. – Но обычно он осмотрительнее. Впрочем, я-то такой поворот только приветствую.


31.10.1928. Германия. Мюнхен

К сыщику Гумилев пришел рано утром, в комиссариате было еще тихо. Генрих работал все прошлые сутки, сейчас тянул из огромной кружки обжигающе горячий кофе и на вошедшего взглянул странно. Смущенным и одновременно обозленным он выглядел, как показалось подполковнику. Хотя и рассказывал сначала оживленно.

– Мюллер поплыл через сутки. Он ведь, в общем-то, не уголовник, он из чистеньких, из буржуа. Бывший офицер, наемник, но это ж не то. И когда его в камере урки свернули в штрудель… У нас запрещено бить подследственных, но мы же не можем уследить, с кем он не поладил в камере, понимаете? И он постарался договориться со мной, все ж, воспитанные люди, хе. Я ж ему и посочувствовал, понятно, – с удовлетворением рассказывал инспектор.

Про подобные трюки подполковник слышал не раз:

– У нас так тоже случается иной раз.

– Понятно, не часто, – согласился немец. – Часто и не надо, обычно доказательства какие-то есть, да и обязанных нам блатных в камеру собрать не всегда получается. Но к делу: я ведь вас не обрадую, герр Гумилев.

– То есть? – оторопел жандарм.

– Пожалуйста. Мюллер тот самый «Монах», да. Он описал подробности вашего налета, вот, смотрите. Я таких деталей не знаю, специально вас не расспрашивал. Так что, вполне достоверно. И да, Хеттих и есть Амтлауф, как мы и думали. Это теперь бесспорно. Но ведь это мы предполагали и раньше, верно?

– В принципе да, но теперь мы уверены.

– Это нам ничего не дает. Поскольку деньги, которые вы ищете, действительно перевезены в Германию. Все миллион триста тысяч рублей! А знаете, как? Через немецкое посольство в Санкт-Петербурге, дипломатическим грузом! Вам понятен уровень этих господ? – резко высказался Мюллер. – Посольство вывозит награбленные деньги, представляете? И ведь не могли эти твари продажные не понимать, откуда капиталец, у вас наверняка все газеты писали об ограблении. Меня они умудрились разозлить, не нравятся мне подобные фокусы. Но я же вас предупреждал – здесь будет политика! Вот она, пожалуйста! Я хочу добиться наказания грабителей. Но связываться с дипломатами? Нет, герр Гумилев, увольте. И Дитц, думаю, будет того же мнения.

«Вывезли диппочтой, – размышлял подполковник, слушая немца. – Видимо, через старых коллег Хеттиха, в любом посольстве обычно хватает разведчиков. Разумно, груз не проверяют, отдал в Петербурге пакет… хотя какой пакет? Миллион триста – это, даже если «катьками»[4], сто тридцать пачек! Изрядная посылочка получается. Но это ладно. Другое занятно: похоже, там доля Фриновского была. Прав был Шатунов, не стал он сам тащить, немцу доверил. Та-ак… а ведь про смерть нашего «человека со шрамом» здесь знать не должны. В газеты этого пока не давали, сначала чтобы подельников в России не спугнуть, потом из-за немцев как раз. Знать бы, какой у них сигнал предусмотрен?»

– А где сейчас деньги? – спросил он.

– Дрезденбанк, – хмыкнул сыщик. – И там вам не в России, отчета не дадут.

– Это я уже уяснил. А Хеттих? Вы его не брали?

– Сидит, – буркнул Мюллер. – Этот покрепче орешек, молчит, зараза. У комиссара есть какой-то план, он просил нас зайти.

* * *

В кабинете советника криминалистики снова было темно. Дитц оказался человеком действительно опытным и предусмотрительным.

«Это его Мюллер называл осторожным? – усмехнулся про себя Гумилев, услышав предложение комиссара. – Если это осторожность, то я вообще сторонник новомодной индийской философии недеяния».

А Дитц предлагал интересные вещи.

– У меня есть знакомые в Сааре, – спокойно сказал он. – Там сейчас французы, знаете?

– Знаю. Но при чем тут Саар?

– Саар – часть Германии, но сейчас оккупирован администрацией союзников. – Дитц искоса взглянул на русского, не будет ли возражать.

Подполковник спорить не стал, хоть и хотелось. Он помнил, какие потери понесла Франция во время войны, и сам воевал, возможно, даже сталкивался на фронте с сидящим сегодня напротив сорокалетним полицейским. Но дискуссия о политике сейчас выглядела явно неуместной. Убедившись, что собеседник в историю углубляться не желает, полицейский продолжил:

– Я договорюсь со своим знакомым, комиссаром из Саарбрюккена. Он направит мне запрос с предложением этапировать для опознания Хеттиха и Мюллера, якобы они совершили преступление в Сааре. Мы их этапируем. На самом деле, там все решают французы. Ваши смогут договориться с ними?

«Хороший вопрос, – задумался Гумилев. – Договориться с французами, будет, пожалуй, не сложно. Незаконно, конечно, абсолютно – похищение граждан Германии фактически. Но если Мюллер поплыл… Можно обставить его передачу через Саар просто как то, что тамошняя полиция пытается притянуть его к своим преступлениям. Отработали – не тот, отдали русским. Поверит? А куда денется, – размышлял Николай Степанович. – Начал говорить – будет петь как миленький. Главное, получить показания на Хеттиха. А там уж дело Ежевского, там уж можно и в суд. Хотя нет, в суд плохо. Немцы могут скандал устроить. Ну да ничего, Хеттих еще и шпион. Можно это под закрытое заседание подвести. А деньги – что деньги, придется с ним на сделку идти. Смягчение приговора взамен на перевод в Россию, повешенному капитал ни к чему».

В бытность свою во время войны военным агентом при французской армии знакомств в Париже он завел предостаточно, и найти среди них кого-нибудь имеющего нынче отношение к Саару представлялось делом вполне вероятным. А уж в такой мелочи, как передача двух бандитов – «бошей», товарищу по оружию те не откажут.

– Мне нужно связаться с посольством, – наконец ответил он. – Но думаю, это интересный вариант.

* * *

Его превосходительству

Начальнику Разведывательной части

Отдельного корпуса жандармов

генерал-лейтенанту

Д.И. Знаменскому

Доношу, что 5.XI с.г. французской комендатурой г. Саарбрюккен, Российскому представительству Союзнической администрации в Саарской области переданы находящиеся в розыске за ОД ОКЖ Хеттих Морис и Мюллер Йозеф. Указанные лица согласно директиве № 00162 в тот же день военным аэропланом переправлены в Варшаву.

Резидент Разведчасти

При Российском представительстве

Союзнической администрации в Саарской области,

подполковник М.В. Шмырко.


8.12.1928 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

В кабинете Гумилева вновь собралась вся группа. Ежевский приехал в столицу заканчивать дело, Шатунова переводили в Главное управление сыска, и они с Сиволаповым второй день пытались найти сыщику квартиру в Питере.

– А что с деньгами-то? – поинтересовался полицейский, последних новостей не знавший.

– Нормально с деньгами, – отозвался Ежевский. – Хеттиху дадут только лет десять каторги, а деньги он уже перевел в Торгово-промышленный.

– Десять лет? Всего?

– Тебе что, жалко? Признательные показания о разбоях он дал, деньги вернул. Агентов своих шпионских сдал, к нему сейчас из военной разведки каждый день офицеры так и шастают. Чистосердечное раскаяние и активная помощь следствию, плюс устремление загладить вину… да пусть живет.

– А кстати, кто вывез деньги, установили?

– Да, – кивнул Ежевский. – Петер Гептнер, третий секретарь посольства. Объявлен «persona non grata» и втихую выслан. Наш МИД договорился с немцами, они не поднимают шум из-за похищения Хеттиха с Мюллером, мы не скандалим по поводу их посольства. Причем Гептнер действовал, похоже, не один. Он активный участник «Стального шлема», это немецкие реваншисты. И Хеттих договаривался не с дипломатом, а с этой организацией. И платил тоже. Но это уже проблема Германии и разведки.

– Мюнхенский комиссар неплохо заработал, – заметил Сиволапов. – Ему деньги-то отдали?

– Всенепременно, – серьезно ответил Гумилев. – Банк играет честно. Хотя там Генрих, инспектор Мюллер, большую часть работы сделал. Ну да это ладно, признательность начальника ему теперь обеспечена.

– Как и нам, – хмыкнул Владимир Александрович. – Сашку вон, – кивнул он на Шатунова, – даже в столицу перевели. Штубиса-то хоть повесят? – обернулся он к следователю.

– Повесят, не волнуйся. Как и всех остальных из банды. Так что «Человек со шрамом» отходит в область истории.

– И литературы! – поднял утвердительно палец довольный Сиволапов. – Какой типаж, а? Рокамболь рядом не стоял. Степаныч, ты стихов про него написать не желаешь?


Глава 2
Миттельшпиль


Создание слабостей


7.04.1929 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Совещание заканчивалось.

– Суть операции проста, – подытожил начальник Разведчасти. – Нужно заставить британцев поверить, что в России существует мощная организация заговорщиков, поставившая цель заменить его величество на Великого князя Дмитрия и имеющая своих сторонников в Генштабе, Корпусе жандармов и гвардии. В случае удачного проистекания операции мы получаем канал для передачи дезинформации стратегического уровня, а учитывая статус псевдозаговорщиков, полагаю, будет возможен зондаж позиции Лондона. Кроме того, если повезет, на нашу легендированную группу англичане выведут свою разведсеть в России.

– Есть еще один момент, – дополнил Дмитрий Павлович. – На подставную организацию англичане отвлекут свои силы и средства, которые в противном случае могли бы использовать против нас более эффективно. А с учетом того, что во главе фальшивого комплота стоит Великий князь, да и остальные заговорщики люди из высшего общества, траты британцам предстоят немалые.

Князь знал больше остальных присутствующих в кабинете начальника Корпуса, у него имелась особая, не входящая в планы жандармов цель. Но сейчас речь шла о самой возможности операции. Он улыбнулся и добавил:

– Ведь не воры из какого-то «Треста». Люди с положением, тут торг не уместен.

– План операции я утверждаю, – вздохнул начальник Жандармского корпуса. – Хотя участие Великого князя в шпионаже считаю опасным. Кроме того, репутация Императорской фамилии…

– На турецком фронте было опаснее, – перебил Дмитрий, – тем не менее у генерала Баратова я провоевал два года. А репутация Фамилии не пострадает.

Идею операции предложил Джунковский. Бывший шеф Отдельного корпуса жандармов ныне числился консультантом при Государственном Совете, а фактически являлся личным советником императора. Он еще пять лет назад, уже уйдя с поста руководителя Корпуса, выдвинул тезис о том, что не следует гоняться за отдельными террористами и шпионами.

Глобачев, нынешний начальник жандармов, хорошо помнил эту докладную:

«Наиболее эффективным представляется создание у противника иллюзии существования на территории России подпольных организаций, способных внутренним мятежом поддержать внешнюю интервенцию…»

И генерал был полностью согласен с выводами Владимира Федоровича:

«…Необходимым условием проведения операции является разработка достоверной легенды, сообщаемой разведке противостоящих Держав либо группе террористов, дабы увеличить интерес и внимание к агенту, дать понять, что он связан с существующей лишь в воображении группой, и тем самым вынудить противника искать контакта с вымышленной организацией, т. е. заставить его раскрыть свои карты».

Сейчас легенда была подобрана, в качестве подставного агента привлечен близкий родственник самого царя, но Глобачева терзало чувство беспокойства. Нет, перспективы открывались широкие, однако… впрочем, директиву на разработку оперативной игры он получил лично от императора.


Спустя два часа. Российская империя. Санкт-Петербург, Зимний дворец

Дмитрий приехал сразу после совещания у Глобачева, знал, что император ждет.

– План операции «Академия» утвержден, – сообщил он сразу. – Шеф жандармов долго сопротивлялся моему участию, рассуждал, что Великие князья статья особая, в «подставные фигуры» не годятся. Но разрешение вашего императорского величества…

– Митя, – мягко прервал его государь, – прекрати фиглярничать. Константин Иванович прав, не гоже это. К сожалению, другого выхода я не вижу. Не забывай, интересы разведки – это очень, очень важно. Но твоя главная задача, о которой не знает и пока не должен знать даже Глобачев, хоть он и командует Корпусом, в другом.

Николай II опустил лицо в подставленные ладони, посидел так с минуту, потом встряхнул головой, выпрямился и заговорил дальше:

– Это семейное дело. И выйти наружу не должно. Ты знаешь, мы уже говорили: я не верю в то, что мой родной брат стал предателем. Но подобные подозрения, буде они просочатся, бросят тень на всю династию!

Он встал и быстрым, старчески неровным шагом прошелся по комнате. Потом, успокоившись, вернулся к беседе:

– Проверить эти подозрения и есть для тебя главное. Я стар, а моему сыну всего тринадцать. Мне нужно знать правду сейчас, иначе может быть поздно.

– Я понимаю, Papá. – После смерти при родах матери Дмитрия, греческой принцессы Александры Георгиевны, его отец взял другую жену, нарушив традиции царской фамилии. Его уволили от всех должностей, лишили званий и заставили покинуть Россию. Над Дмитрием взяли опеку генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович с супругой. А когда эсер Каляев убил Сергея, Дмитрий стал жить в Царском Селе, и с тех пор папой и мамой он называл царя и его первую супругу Александру Федоровну, восемь лет спустя тоже погибшую от рук бомбистов. Счет к революционерам, соответственно, у него имелся личный и не самый малый. В бурные двадцатые годы князь командовал бригадой карателей на Украине, жестоко раздавив повстанческое движение Махно и Петлюры. И любви к социалистам воспоминания о тех днях ему не добавляли. Как и к поддерживавшим тогда мятежников англичанам, сейчас приютившим остатки бывших соратников Каляева и Гершуни.

Несмотря на все это, став с юных лет англоманом, Дмитрий оставался таковым по сей день. Ему всегда нравилась Британия, хотя теперь его увлечение стало скорее уважением к сильному и очень опасному врагу. У которого неплохо перенять те черты, которые и внушают опасения. Князь старался. Но и о том, что пробившая ему плечо в сентябре двадцать первого года, под Екатеринославом, махновская пуля была поставлена бунтовщикам англичанами, не забывал никогда.

С разведкой князь связался давно, еще во время похода в Персию. И на предложение императора сыграть главную роль в оперативной игре, проверив в то же время подозрения в отношении родственника, согласился сразу. Теперь он следил за размышлениями императора.

«Понимает, – думал в это время Николай II. – Что он может понимать? Когда я сам не знаю, что делать!»

Сейчас он снова перебирал в мыслях предшествующие события. Великий князь Михаил, родной брат. Однажды уже изменивший слову и нарушивший закон. Дама, заставившая его это сделать, Наталья Шереметьевская, сейчас именовалась графиней Брасовой.

«Дама! – как всегда при воспоминании о ней, мысленно возмутился император. – Один из самых больших скандалов династии!»

О жене брата он знал много. Первый брак дочери московского присяжного поверенного с купцом Мамонтовым все считали браком по расчету. С негоциантом она, впрочем, развелась очень быстро, немедленно выскочив замуж за поручика Синих кирасир Вульферта. А командиром лейб-эскадрона этого полка был, на его беду, Великий князь Михаил Александрович. Госпожа Вульферт быстро стала его любовницей и тотчас же развелась с мужем в надежде стать супругой Великого князя. Михаил обещал царю не заключать неравнородного брака, но слово не сдержал. Наталья Сергеевна добилась своего, они тайно обвенчались в Вене, у священника-серба.

Лишь с началом Великой войны Государь разрешил брату вернуться на родину и дал его супруге титул графини Брасовой. Но ни сам император, ни обе императрицы не принимали у себя жену Михаила никогда. Графиня платила той же монетой, ее салон в Петербурге, ставший одним из самых блестящих, всегда славился антимонархическими настроениями.

«Милашка», – вспомнил Николай давнее прозвище младшего брата. – Так и есть! Обаятельный, но слабохарактерный, вот эта стерва им и вертит! Миша с юности увлекался автомобилями и красивыми девушками. Ведь есть у него целый гараж новейших «моторов», взял бы да и завел «гарем» таких «Брасовых». Никто б и слова не сказал! Но ведь нет, он этой авантюристке даже не изменяет, кажется. Сидит с ней в имении, на сотне тысяч десятин… И плюнуть бы уже, но подозрения в предательстве – это слишком серьезно».

Информация действительно настораживала. И от жандармов, и от военной разведки поступали сведения, «дающие основания полагать», выражаясь казенным языком, что в царской семье появился изменник. Уж слишком личные, обсуждавшиеся только в узком родовом кругу вещи становились известны в Лондоне. Начальник Разведывательного Управления Генштаба генерал-лейтенант Потапов, проанализировавший имеющиеся данные, подал рапорт, составленный в исключительно верноподданнейших выражениях, но оставляющий четкое понимание: из императорской фамилии идет утечка. И первым подозреваемым оказался Михаил.

Мысли императора вернулись ко дню сегодняшнему: «Он обещал мне, что не женится на этой… и обманул, – мыслил самодержец. – Мог обмануть еще раз? Мог… Мог изменить, стать предателем?»

Царь не хотел отвечать на этот вопрос, даже в мыслях. Но он неплохо помнил историю своей семьи. Череда дворцовых переворотов XVIII века, убийство Павла I и мятеж декабристов в веке прошлом. Он знал, что во всех этих событиях присутствовали, где больше, где меньше, иностранные деньги. Французские, прусские, английские…

«Нет, пусть Дмитрий попробует, – в который раз подумал Николай. – У него получится, он человек энергичный, решительный…»

Что делать, если подозрения в отношении Михаила подтвердятся, император решил для себя твердо.

«Мне шестьдесят, – отстраненно размышлял царь. – И ранения, полученные тогда, в тринадцатом, беспокоят все больше. А сын, Саша, еще малыш. Оставлять такой подводный камень ему нельзя. И выплыть наружу это не должно».

«Что ж, – усмехнулся своим думам человек с окладистой бородой. – Брать грех на душу – это, видимо, мой крест».

Такие мысли приходили не раз. Он помнил, как осенью 1913 года, очнувшись от тяжелого ранения и осознав, что любимых жены и сына нет и уже никогда не будет на этом свете, метался в бешенстве. И читал статьи в газетах с призывами «простить талантливых юношей, горячих поборников свободы, мстящих прогнившему режиму». Вот тогда Николай и научился ненавидеть. И прочитал жандармские обзоры о нелегальных левых партиях. Генерал Спиридович, сам получивший когда-то пулю от боевиков, понимал, о чем пишет.

Простить?! Нет, тогда убийц, забросавших бомбами царскую семью, повесили. Всех, двадцать девять человек, участвовавших в покушении, боевую группу эсеров во главе с Гершуни. Сорвавшаяся с цепи либеральная пресса, а тогда она вся была либеральной, называла его тираном и мракобесом… а император не реагировал. Чтобы не думать постоянно о погибших, он еще на больничной койке ушел в работу. В государственные дела, которые раньше казались слишком скучными. Они такими и оказались, но это отвлекало от воспоминаний. Встав с кровати, он почувствовал и другое. Ответственность за страну. За Россию, которой его предки правили уже триста лет. И с тех пор он искренне старался действовать на благо страны. Как умел действовать и как понимал это благо.

Император Всероссийский сознавал, что не обладает ни стальной настойчивостью Николая I, ни изворотливостью Александра I, ни тем более яростной энергией Петра. Тоже первого, Великого. И он, в общем, соглашался с высказыванием о себе одного из придворных, прочитанным в докладе дворцовой полиции: «неплохой гвардейский полковник». Да, все так. Но он старался! И больше не боялся крови. Как осенью 1913-го, как в шестнадцатом, когда, узнав, сколько воруют в воюющей стране промышленники и земцы, распорядился железной рукой очистить тыл от расхитителей, заодно издав указ и против «бомбистских партий». «Идейных борцов» тогда вешали без суда, с разбирательством в течение двух суток. Николая поразило только одно – наживающиеся на мировой войне либералы, как выяснилось, зачастую финансировали и террористов: эсеров, большевиков, анархистов. Но если левых казнили за одну причастность к нелегальной организации, то с прогнившей элитой так поступить он не решился. И это вылилось в целую серию заговоров, мятежей и бунтов после войны. В деревнях жгли помещичьи усадьбы и делили землю, в городах убивали выделяющихся из вышедшей на улицу толпы, громили заводы, магазины, лавки.

И пришлось лить кровь. Свою, русскую. Кровь тех, кто всего два года назад шел на пулеметы в жесточайших атаках «за царя и отечество». Вина за эти восстания лежала и на фрондирующих представителях высших кругов, которых Николай не тронул во время войны. На либералах, требующих миловать убийц, на разбухших от полученных за взятку военных заказов фабрикантах, слышать не желающих о тратах на улучшение жизни рабочих, на помещиках, цинично экспортирующих хлеб, в то время как крестьяне голодали губерниями… но в первую очередь, он знал – на нем. На нем, не отважившемся в 1916 году казнить пару десятков «людей из общества».

В этот раз он не церемонился. Заговорщиков вешали наравне с бунтующими крестьянами и стреляющими в полицейских красногвардейцами из рабочих дружин. А их деньги, заводы, дома забирали в казну. Как когда-то при Иване Грозном, в кровавое время опричнины. У царя имелся весомый повод драться насмерть, второму сыну, Александру, в двадцать первом исполнилось пять лет.

На изъятые капиталы строились казенные заводы, железные дороги, первые электростанции. Не столько для дохода, сколько чтобы занять рабочие руки мастерком вместо баррикадного булыжника. Конфискованные поместья, сданные по дешевке в аренду крестьянам, сбили на время накал страстей в деревне. При этом у царя появилось дополнительное преимущество. После «малой гражданской войны», как иногда называли события начала двадцатых годов, хищения с императорских предприятий считались делом крайне опасным, а потому редким, прозвище «Николай Кровавый» царь носил теперь совершенно заслуженно.

Сейчас, когда Россия медленно выползала из многолетней отсталости, а измена брата могла этот путь прервать, Его Величество не колебался.

«Если Михаил виноват, скандала я не допущу, – принял решение Николай. – И живым он остаться не должен. Именно поэтому мне нужны доказательства».

Идти на братоубийство, основываясь только на подозрениях, император все же оказался не готов.


7.06.1929 г. Великобритания. Лондон, Бродвей, 54. Штаб-квартира Intelligence Service

Явившись к шефу, Локкарт долго не мог понять, в чем дело. Директор Intelligence Service начал издалека, с российской императорской фамилии, и только сейчас, кажется, подходил к делу:

– Великий князь Дмитрий Павлович, он имеет право на престол? – поинтересовался Синклер.

– Теоретически такое право имеет любое лицо, являющееся по рождению членом российской императорской династии, – объяснил начальник русского отдела. – Но в разной степени. Есть наследник, цесаревич Александр, и Великий князь, Борис Владимирович. Следующий за ними в очереди на престол – Дмитрий.

– А Михаил, брат императора? И еще старшие братья Бориса?

– Кирилл Владимирович и Андрей Владимирович женились без согласия императора и на неравнородных леди, а потому утратили право престолонаследования. Михаил тоже нарушил закон. Сейчас его супруга носит титул графини Брасовой, но… В общем, по русским законам это лишает их прав на трон.

– Получается, в случае смерти царя Николая перед Дмитрием Павловичем двое?

– Именно так.

– А если оспорить права князя Бориса?

– Оспорить? Каким образом, собственно?

– Это сейчас неважно.

– Тогда да, – чуть удивленно пожал плечами Брюс. – Князь Дмитрий станет следом за цесаревичем. Но права Бориса несомненны, и, что самое главное, его жена, княгиня Ольга Николаевна, старшая дочь императора…

– Кажется, этот брак в немалой степени формален? – прервал Локкарта директор.

– Борис предан императору, – пожал плечами разведчик. – А его супруга считается первейшим советником Николая II и «серым кардиналом» у трона. Убрать их из списка наследников можно только силой.

Адмирал внимательно посмотрел на Локкарта, поправил повязку на глазу и произнес:

– Вот примерно об этом, дорогой Брюс, речь и идет. Князь Дмитрий вышел на нас с предложением. У него есть группа сторонников, которые недовольны политикой Николая. И они считают, что император Дмитрий I стал бы более приемлемым вариантом. Нынешний царь сильно проредил русскую знать в двадцатые, но сейчас они оправились. И ничего не забыли.

Он снова сделал паузу и немного сменил тему:

– Вы ведь знакомы с князем лично, не так ли?

– Да, – мгновенно проанализировав услышанное, ответил Локкарт. – Мы в хороших отношениях еще с 1912 года. Если Дмитрий действительно готов к подобному повороту и пользуется поддержкой, это перспективно.

– По его словам, пользуется. Для подтверждения этих слов он передал нам некоторые сведения. Военные и политические, все они подтвердились. Взгляните, – и Хью протянул меморандум, подготовленный со слов князя.

Брюс читал внимательно. Информация о перемещении войск на Кавказе и в Туркестане, решение о предоставлении помощи Чан Кайши в Китае, характеристики русской военной промышленности… если это не дезинформация, а шеф уверяет, что нет – то это удача. Уже удача, а дальше… Дмитрия Павловича он, работавший под дипломатическим прикрытием в России больше десятка лет, действительно знал неплохо. Князь слыл человеком решительным, а силы, недовольные Николаем II, в России действительно существовали, об этом Локкарт, заведующий всей работой английской разведки против России, знал лучше других.

– Похоже, у него действительно есть шанс, – изучив документ и поразмыслив, сообщил он начальнику.

– М-да. – Адмирал встал и прошелся по кабинету. – Видите ли, старина, это ведь очень занятный вариант. Дмитрий англофил, и если мы поможем ему с престолом… Российская империя, управляемая другом Британии лет так двадцать… Ему ведь около сорока?

– Тридцать девять.

– Именно! – поднял он палец. – Возраст, в котором уже не удовлетворяются третьими ролями, а до старости еще далеко. Что там, кстати, с оставшимися претендентами?

– Цесаревич мал, и э-э… – сформулировав фразу, Брюс дипломатично закончил: – Видимо, разделит судьбу отца. Как и княгиня Ольга. А князь Борис препятствием не станет. Видимо, таково же мнение Дмитрия и его окружения. Но у меня есть сомнения.

– Вот как?

– Да. Что, если после коронации наш друг передумает? Интересы России отнюдь не совпадают с нашими, а оказанная услуга стоит недорого. Находясь в России, я довольно коротко был знаком с Дмитрием Павловичем и считаю его самым большим другом Британии среди великих князей, это факт. Но с тех пор мы перестали быть союзниками, а князь успел повоевать и послужить в авиации.

– Что ж, это хороший вопрос, – Синклер вернулся за стол, достал из ящичка сигару и принялся аккуратно ее раскуривать.

– Сама по себе наша помощь его не скомпрометирует, – продолжил адмирал, пыхнув дымом первый раз. – А вот если прицепить его к чему-то более неблаговидному… Я не знаю, убийство, поддельные векселя, что-нибудь такое. Непристойное в глазах любого человека. Подумайте, дружище.


Сплетение интересов


2.06.1930 г. Германия. Мюнхен

Эксперт разогнулся от микроскопа и усмехнулся:

– Липа. Фальшивые ваши фунты, такие же, как в прошлых двух партиях.

– «Фабрика» та же? – поинтересовался Мюллер.

– Да, тот же дефект – знаки чуть расплываются. Где изъяли?

– В банке. Принес туда один… – туманно ответил инспектор. – Ладно, акт когда нарисуешь?

– Да покури минут двадцать, и будет акт. Комиссар это дело на тебя повесил?

– Угу.

– Сочувствую. В первый раз было две тысячи фунтов. Потом полторы. Сейчас десять тысяч! Это ведь огромная сумма, на всю жизнь хватить может. Если не шиковать, конечно. И все время предъявляют иностранцы?

– Угу, – повторил сыщик.

Эксперт если и преувеличивал, то не сильно. И он не знал главного: все предъявители поддельных фунтов получили их здесь, в Германии. И все настойчиво уклонялись от объяснений, за что. В первый раз это был чех, второй – француз. А сотрудничать с Веймарской Германией, даже спустя двенадцать лет после войны, полиции этих стран не стремились. Но в этот раз фальшивки принесли в банк русские. И Мюллер рассчитывал, что он сможет получить из России помощь.

«Этот Гумилев, он кое-что должен нам с комиссаром, – подумал Генрих. – Два года назад мы серьезно ему помогли, без нас русские серию налетов на банки не раскрыли бы. Да и вообще неплохой мужик вроде. Должен помочь».


19.06.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург

В тесную горницу набилось десяток человек. Полиция, понятые, все как обычно. Ежевский, приехавший последним, слушал частного пристава невнимательно, осматриваясь по сторонам и прикидывая, сколько времени займет осмотр дома.

– Убитый нам известен, – докладывал пристав. – Бандюга знатный, три ходки, последняя каторга. Года два как вышел. Присматривали мы за ним, но зацепить ни на чем не смогли. Хотя деньги у него водились, даже за границу ездил.

– Куда?

– В круиз, пароходом. Одесса – Турция – Греция. Потом Иерусалим, и назад.

– Грехи в Святой земле да на Афоне отмаливал? – ехидно поинтересовался судебный.

– Наверное, – пожал плечами собеседник. – Это ведь не возбраняется, а помолиться – оно и мазурику, поди, надо. Все ж человек, почему нет?

В это время осматривавший шкаф в углу комнаты городовой внезапно махнул рукой, привлекая внимание:

– Ваше благородие, тут странное что-то.

– Я посмотрю, – кивнул следователю Шатунов, подошел к шкафу, взял из рук городового пакет.

– Вот, – сбивчиво пояснял полицейский, – конверт ниткой весь обшит, а вместо адреса, гляньте: цифры, да литера через дробь. Чего это?

– Литера, литера, – весело пропел заинтересованный сыщик, перевернул конверт, прочитал написанное и тут же с несолидной совершенно поспешностью метнулся к следователю.

– Петр Николаевич, глянь.

Ежевский взял конверт, послушно взглянул, громко и грязно выругался, после чего вопросил:

– Откуда?!

Стоявшие рядом полицейские из местной части ошарашенно уставились на чиновника. Следователя тут знали, употреблять прилюдно подобные обороты было совершенно не в его обычае.

– Что нашли-то? – потянулся к конверту пристав.

– …! – снова завернул матом Ежевский, пряча пакет в папку. – Лучше бы не находили…

* * *

Секретно, срочно.

Его превосходительству

Заведующему канцелярией

Отдельного Корпуса Жандармов

генерал-майору А.П. Шершову.

Уведомляю, что при осмотре места убийства Иванова В.П., по адресу г. Санкт-Петербург, ул. Малая Щемиловская, 57, был обнаружен пакет, прошитый согласно правилам секретного делопроизводства и маркированный штампом канцелярии ОКЖ с исходящим нумером 00324/Л. Конверт без вскрытия сего изъят и приобщен к материалам дела по расследованию убийства. Прошу направить надлежащего сотрудника для участия во вскрытии пакета и принятия решения по существу.

Судебный следователь

по особо важным делам

П.Н. Ежевский

* * *

Ежевский, морщась, читал протоколы и прислушивался к разговору сидящих поодаль.

– Это что означает? – спросила практикантка.

– Два нуля – совершенно секретно, – разъяснил Шатунов, весьма довольный новым экспериментом начальства по привлечению женского пола в судебные органы. – А буквицей «Л» литеруется гриф «Вскрыть только лично». Только вот адресата на конверте нет. Такое бывает, когда корреспонденцию нарочным доставляют.

«А ведь так, глядишь, и в полицию барышень пускать начнут», – подумал он, с удовольствием перемигиваясь с только что окончившей университет высокой, стройной блондинкой двадцати одного года от роду. Блондинку звали Светлана Владимировна, откликалась она на Светочку, имела мужа подпоручика артиллерии и в расследованиях не понимала ничего. Но дамочкой была эмансипированной и веселой, хотя и настырной. Каким ветром ее занесло в полицию, ни сыщик, ни Ежевский не понимали.

Для следователя, в отличие от Шатунова, Светочка была отнюдь не предметом заигрывания, а наоборот, источником постоянного беспокойства. Нет, против молодых красавиц сорокапятилетний надворный советник ровным счетом ничего не имел. Он, собственно, и против новомодной выдумки начальства, вздумавшего брать на работу следователями дам, тоже не выступал. Единственное, что ему не нравилось, так это то, что одну из таких «кандидаток» определили на стажировку как раз к нему. Девушка, перечитавшая всего Ната Пинкертона и российских «королей сыскного романа», явно мечтала о погонях, выстрелах и совершенно ужасных преступлениях. Ничего подобного у Ежевского, год уже как состоявшего в должности следователя по особо важным делам, имеющего право производства следствия на всей территории империи, не водилось, отчего Светочка вторую неделю пребывала в унынии.

– Вот только этого и не хватало, – пробурчал Петр Николаевич в ответ Шатунову. Развить мысль он не успел. В кабинет, не постучавшись, фланирующей походкой вошел жандармский ротмистр.

– Добрый день mademouselle, господа, – вежливо поздоровался прибывший. – Говорят, у вас тут некий экзотический пакетик имеется?

– О, Сиволапый! – обрадовался Шатунов. – Ты по конверту приехал?

– Угу, – согласился здоровяк. – Как узнал, что вы с Петром Николаевичем какую-то пакость нашли, – сразу и к вам. Даме отрекомендуете?

– Сиволапов Владимир Александрович, – тяжко вздохнув, представил Ежевский. – Отдельного корпуса жандармов ротмистр, Охранный департамент. А это Ефремова Светлана Владимировна, кандидат на должность следователя.

Претенденты на звание кавалера Светочки ему уже успели надоесть. А было их в департаменте Судебного следствия немало – следователи, постоянно забегающие сыщики, приставы… Теперь вот и жандарм, блеск в голубых глазах давнего знакомца надворный советник расценил однозначно и совершенно верно.

– Пакет далече? – уловив недовольное настроение Ежевского, перешел к делу Владимир.

– Вот, – Ежевский выложил пакет из стоявшего у него за плечом угловатого незапертого сейфа. – Вскрываю?

– Конечно.


20.06.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

«При вскрытии обнаружено: документы, имеющие реквизиты и нумерацию Министерства иностранных дел и Военного министерства…»

Генерал читал внимательно. До выводов он добрался минут через пять:

«Указанные документы содержат сведения, относящиеся к государственной тайне…»

– М-да, – дочитав протокол, генерал забарабанил пальцами по столу. – За-ме-чательно… Откуда нумер?

– Присвоен Разведчастью Корпуса, – доложил Гумилев. – Запрос пока делать не стали, канцелярию предупредили. Дело ведь деликатное.

– Думаете, в соседнем департаменте предатель завелся? – понимающе вздохнул Михаил Федорович. – Я поговорю со Знаменским. Что по убийству?

– Иванов Василий Петрович, 1892 года рождения, православный, из крестьян. Ранее трижды судим за грабежи и разбои, последний раз к пяти годам каторги, освободился в 1928 году. С тех пор проживал по указанному адресу, не работал, источники дохода не установлены. Полиция предполагает, что он жил на деньги, припрятанные с прошлых преступлений. Связей с Корпусом, МИД или Военным министерством не имел, в политической неблагонадежности не замечен. Обычный урка. Вчера обнаружен мертвым в доме 57 по ул. Малая Щемиловская, это на рабочей окраине, который он снимал у домовладелицы Лавриной. Домик маленький, на одну комнату с кухонькой.

– Так-с… – Николай Степанович сделал паузу, собрался с мыслями и продолжил: – Привлекает внимание достаточно экзотичный способ убийства: его задушили какой-то тонкой, но прочной удавкой, возможно из проволоки, горло практически перерезано. Ранее этакий способ душегубства у нас не встречался.

Здесь он запнулся и добавил:

– Хотя у меня что-то крутится в голове похожее, но пока не могу вспомнить. То ли в Африке слышал, то ли во Франции.

– Эк вас, – крякнул начальник Департамента. – Везет вам, Николай Степанович, на приключения необычные. То китайцы с «томпсонами», то теперь вот африканские страсти. Завтра на Дворцовой ассагаем[5] кого-нибудь приколют – непременно вам поручу. Сивола… – шеф запнулся, посмотрел на ротмистра и выговорил фамилию правильно: – Сиволапов. Вот вы чего улыбаетесь? Вместе проводить будете дознание-то.

Ротмистр тут же лицом изобразил готовность к любым подвигам во славу отечества. Генерала он не боялся, но относился с тем характерным для профессионалов почтением, с которым уважающий себя и свой опыт специалист-подчиненный относится к более опытному и знающему руководителю.

– Кстати, у турок такие фокусы раньше практиковались, шнурочком человечка удавить тихонечко, – вспомнил генерал. – И в Индии еще, там целая секта душителей была.

– Точно, туги! – вспомнил и Гумилев. – Я роман читал. Но там, кажется, весь смысл в удавлении без пролития крови был, так что, строго говоря, не подходит. В нашем случае лужа кровищи. Да и при чем тут индусы?

– Индусы, между прочим, в Британской империи живут, а Лондон наш основной противник. Так что со шпионажем они вполне сочетаются. А «без пролития»… Это ведь не роман, это жизнь. Ладно, – вернулся Михаил Фридрихович к теме разговора. – Полиция что-нибудь по убийству нашла?

– Пока не очень. Убийство произошло в период с двадцати трех часов восемнадцатого до четырех утра девятнадцатого. При опросе соседей установлено, что вечером у Иванова был гость, описание, как обычно, расплывчатое: средний рост, обычная одежда… Обнаружили «пальцы». Самого пострадавшего, Лавриной – это понятно, но есть интересные: фрагмент ладони и большой палец внизу столешницы. Похоже, Иванов в тот вечер сидел с убийцей за столом, там стаканы, тарелки – но все протерто. А вот снизу стол гость мог хватануть и не заметить. Расследование поручено следователю по особо важным делам Ежевскому и от Сыскной полиции Шатунову – это которые дело по «Шраму» вели, помните? От Департамента я ротмистра Сиволапова прикрепил, они по тому делу сработались. У нас, кстати, еще немец завтра приезжает, совсем все в сборе.

– Который немец?

– Мюллер. Тот инспектор, который нам два года назад двух обвиняемых в Мюнхене разыскал и даже в Россию передать умудрился.

– Это ведь тоже по «Шраму»?

– Точно так. Он сейчас в свою очередь помощь просит в расследовании. Я докладывал.

– Да, помню. Фальшивомонетчики?

Гумилев кивнул.

– Помогите, дело хорошее, – согласился начальник Охранного департамента. – А по пакету – выясним, что за пакет.


Атака в центре


20.06.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург

Операция «Академия» развивалась успешно. Великий князь еще раз пробежал глазами свой очередной доклад:

«1. Фактически прекращен массовый террор со стороны левой эмиграции, связанной с английской разведкой. Руководство группы «Академия» убедило зарубежный Центр, что террор на территории России в настоящее время себя не оправдывает, а проведение боевых акций позволит жандармам разоблачить руководство сопротивления и разгромить его структуры. Перед британской разведслужбой особо подчеркивалась нежелательность диверсий ввиду предстоящего дворцового переворота.

В результате, под давлением своих кураторов из Intelligence Service, руководство т. н. «Красной» эмиграции, в частности самой опасной структуры – «Центра Савинкова», дало распоряжение о прекращении террористических актов в России.

2. Проведена широкомасштабная кампания по дезинформации ряда иностранных секретных служб…»

Да, дезинформационный канал заработал в полную силу и размах операции рос пропорционально аппетитам мировых разведок. Дело дошло до того, что для изготовления дезинформации военно-стратегического характера из офицеров Генштаба было создано специальное дезинформационное бюро. И это тоже следовало описать:

«…3. Особо следует отметить роль группы в отвлечении значительных денежных средств зарубежных разведок…»

Но к своей главной задаче Дмитрий Павлович не приблизился ни на шаг. Он встречался с Локкартом, с адмиралом Синклером, но разговор о Михаиле зашел лишь однажды, в самом начале. Британцев интересовали шансы брата императора на престол. Получив развернутый ответ, что таковых не имеется, в Intelligence Service интерес к этой теме потеряли. Дмитрий пытался прозондировать почву при встречах с Локкартом, обсуждении передаваемых им сведений, но тщетно. До тех пор, пока на горизонте не возник еще один старый знакомый Сидней Рейли.

С Рейли они встретились ровно два месяца назад, в воскресенье, 20 апреля, в Праге. Князь приехал в Чехословакию с официальным визитом, и передать ему на одном из раутов послание бывшему английскому разведчику труда не составило. В недавно открытом Семинарском парке было малолюдно, Дмитрий узнал высокую фигуру Рейли издалека. Пятнадцать лет назад их познакомил Локкарт, пять лет назад член императорской фамилии узнал, что именно его приятель Сидней отвечал за поставки оружия и патронов Махно и Петлюре. Однако Рейли оставался для князя человеком интересным: авантюрным и очень энергичным, объехавшим полсвета и поработавшим на все ведущие разведки. Великому князю он даже нравился, как нравится охотнику красивый и очень опасный тигр-людоед. Да, зверя надо выследить и убить, но любоваться ловкостью и силой хищника это не мешает. И Дмитрий Павлович знал, что из Intelligence Service его прошлый приятель давно уволен.

«Что ему сейчас понадобилось? – в очередной раз подумал князь. – Он, по последним данным, в каких-то аферах замешан. Впрочем, мелочью этот человек не занимается».

Рейли действительно обратился с предложением серьезным.

– Я знаю, ваше высочество, что вы пользуетесь влиянием в России, – начал он. – Как и за рубежом.

Тут Рейли сделал паузу, внимательно посмотрел на собеседника и продолжил:

– Я знаком с наименованием «Академики».

«Он что, совсем с ума сошел, – удивился про себя Дмитрий. – Что ему надо?»

Но вслух ответил сдержанно:

– Сидней, я вас не понимаю. Академиков много, и все разные.

– Я по делу, ваше высочество, – прямо начал британец. – Академиков действительно много, но у вас ведь есть среди них знакомые, не так ли? А в Германии есть люди, интересующиеся их, – следующую фразу он произнес так же вежливо, без малейшей доли иронии, но умудрившись тем не менее особо выделить ее голосом: – Их исследованиями. Научной деятельностью, сейчас наука очень развивается… по всей Европе.

«Интересный поворот, – задумался Дмитрий. – И ведь этот мерзавец уверен, что я не откажусь! Кто же меня сдал из британцев?»

Впрочем, выбор был не велик.

«Локкарт, – угадал князь. – Больше некому. Шеф Intelligence Service этим заниматься не станет, а больше там никто обо мне знать не должен. Хотя могла утечка произойти, разумеется. Слухи-то давно ходят, что в России заговор готовится. Но моего имени не называлось, тайну пока хранят все. Однако получается, не от Рейли. Интересно!»

Он молчал, спокойно обдумывая услышанное. Рейли не торопил – ждал.

«Да, – внутренне усмехнулся Дмитрий Павлович. – Чего-чего, а силы воли и выдержки у Сиднея не отнимешь. Что же это? Почему Локкарт раскрыл ему мое инкогнито? Это игра британской разведки или? И стоит ли сообщить о подходе Рейли в Лондон? Впрочем… сначала стоит его выслушать».

– Возможно, я понимаю, о чем вы говорите, – наконец произнес князь. – Наука сейчас действительно шагает широко, и… я выступаю за свободный обмен… – он сделал паузу и закончил в тон собеседнику: – …научными знаниями. А кто в Германии интересуется наукой?

– Фон Сект.

– Командующий Рейхсвером, – утвердительно кивнул князь.

– Да. Его бы заинтересовали данные о реакции Петербурга на расширение закупок аэропланов Германией… в исследовательских целях. И планы возможной расстановки войск на русско-немецкой границе, генерал пишет научный труд о стратегии…

«Он совсем не скрывается, – вновь поразился Дмитрий. – Говорит открыто. Впрочем, наше знакомство дает ему основания. Он же не знает, что произошло за эти годы. Считает меня тем же восторженным юношей, заглядывающим в рот британским джентльменам? Ну-ну».

– Это сложно. Ведь материалы, которые вы просите, относятся к… научной тайне, – ответил он.

– Немцы всего лишь хотят удостовериться, что их исследования не противоречат общему течению научной мысли, – все так же серьезно заметил Сидней. – И они готовы оплатить труд консультанта.

Рейли помолчал, посмотрел на давнего знакомого и несколько даже просительно добавил:

– Князь, я очень прошу вас помочь мне. Назвать мое имя вашим знакомым академикам.

«Просит? – задумался Дмитрий Павлович. – Интересно. Что ж, рискнем сыграть…»

Они договорились. Дезинформацию готовила группа офицеров российского генштаба, и выглядели документы безукоризненно подлинными. Они и были подлинными, а вот содержание – не совсем.

Подготовленные для немцев документы передали связнику Рейли – некоему Иванову. И вот тут Великому князю улыбнулась удача. Читая донесения филеров, он внутренне сжался:

«Начальнику Разведывательной части

Отдельного корпуса жандармов

генерал-лейтенанту Знаменскому.

Доношу, что 14.06 с.г. принял под наблюдение Иванова В.П., получившего псевдоним «Бугай». После встречи в указанном мне месте с генерал-майором Скоблиным «Бугай» около часа ходил по улицам, пытаясь выявить наблюдение. После этого, взяв извозчика, «Бугай» отправился по адресу: Царское Село, особняк в.к. Михаила Александровича. Придя к особняку, фигурант постучал, и был впущен внутрь горничной Никоновой Ольгой Панкратьевной. В особняке он пробыл сорок три минуты, после чего вернулся тем же извозчиком в С.-Петербург, и зашел домой.

Рапорт составил

агент Зарубин».

«Михаил, – азартно подумал Дмитрий. – Все-таки дядя Миша. Хотя нет! Его же не было в столице, он с мая в имении Брасово? Что за черт?»

А дальше операция пошла наперекосяк. На следующий день Иванов все же ушел от наблюдения, причем совершенно дурацким образом – перелез через забор на станции. Следующее сообщение пришло уже о его смерти. А потом в Разведчасть из Охранного поступил запрос о происхождении пакета, переданного Иванову для Рейли.


21.06.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Московский вокзал

Немца встречали вдвоем.

– Добрый день, герр Мюллер! – приветствовал старшего инспектора Гумилев. – Позвольте представить, мой друг и коллега, ротмистр Сиволапов.

– Мюллер, – представился обескураженный видом встречающих немец. – Старший инспектор криминальной полиции Мюнхена Генрих Мюллер.

Поразиться было чему. Ожидаемого, пусть высокопоставленного, равного по должности минимум комиссару Дитцу полицейского чиновника, каким он представлял Николая Степановича, на перроне не было. Его встречали подполковник и ротмистр в отливающих синим жандармских мундирах.

«Черт возьми! – подумал сыщик. – Кажется, два года назад этот русский меня провел. Жандарм, да еще в таком звании? Второй по-нашему примерно майор».

– Герр Мюллер, – обратился к нему Гумилев. – Я приношу свои глубочайшие извинения за то, что ввел вас два года назад в некоторое заблуждение по поводу моего рода занятий. Но согласитесь, что офицеру Российского Жандармского Корпуса в Германии было бы сложнее получить помощь. В остальном же, слово офицера, я говорил вам чистую правду. Мы действительно ловили…

– Да знаю я, – грубовато прервал его растерявшийся и утративший от этого обычную напускную вежливость инспектор. – В журнале Internationale Offentliche Sicherheit – это издание Международной комиссии уголовной полиции, писали про дело вашего «Фриновски-со-шрамом». Вам не за что извиняться, на вашем месте я поступил бы так же.

Последнее было чистой правдой. Мюллер, перейдя после поражения Германии в войне на службу в полицию, за десять лет снискал себе репутацию сыщика упорного, грамотного и перед трудностями не отступающего. Он занимался розыском с той же решительностью и бульдожьей неотвратимостью, с которой во время войны направлял свой бомбардировщик на цель. Его подход к получению доказательств привередливостью не отличался, а способы дознания были далеки от либеральных.

– Спасибо, что вы меня поняли, – облегченно вздохнул Николай Степанович. Перед немцем он действительно чувствовал себя неудобно. В деле «Шрама» тот помог чрезвычайно, без Мюллера о доведении расследования до конца не было бы и речи. И добавил: – В качестве подполковника Корпуса я готов оказать вам любую потребную помощь. Мы благодарны за содействие Криминальполиции Мюнхена и вам лично. И я сделаю все, что в моих силах.

Он прервал свою речь, хитровато взглянул на инспектора и негромко добавил:

– А если потребуется, по вашему примеру, даже больше.

«Звучит неплохо, – приободрился Мюллер. – Здесь он прав – у жандармов возможности пошире. Тем более, дело-то достаточно скользкое».


21.06.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Час спустя в кабинете Гумилева Мюллер вел себя уже спокойнее. Свыкся, да и русские жандармы оказались не такими страшными, как рассказывали.

– Вот такие дела, – закончил он свой рассказ. – Фальшивые фунты приносят в банк иностранцы, а говорить, где их получили, не хотят. Последний случай три недели назад, в Мюнхене. В банк «Bayerische Lonc und K» пришел человек, русский, положил на счет десять тысяч. Когда деньги сдавали в хранилище, уже внутри банка, кассир заподозрил неладное. Проверили, выяснили, что подделка. Но сделано великолепно, единственное видимое отличие – чуть расплывчатый рисунок. Допросили охрану, оказалось, что вкладчик подъехал на автомобиле, а ушел пешком.

– Мотор установили?

– Да. Арендованная «Испано-сюиза», взята на имя русской подданной Наталии Брасовой. Мы не смогли с ней побеседовать, она отдыхала в Бадене, а в Мюнхен приехала всего на два дня. Пока мы выяснили кто это, она уже вернулась в Россию. Вкладчик тоже выехал, в тот же день, поездом. Но при том успел перевести деньги в другой банк.

– Как это? – удивился Сиволапов.

– Это быстро, – пожал плечами инспектор. – Он открыл счет в 11 дня, а уже в 14 часов сделал распоряжение телеграфом о переводе. Сами купюры еще лежали в кассе зала вкладов.

– Перевод отследили?

– Не далеко. Вся сумма, кроме тысячи фунтов – а это тоже большие деньги, ушла в Швейцарию. Банк «Banque Rictet», номерной счет. И все, швейцарцы сведения о движении капиталов не открывают. На этом расследование остановилось, ведь все подозреваемые уже за пределами Германии. А ущерб восполнять должны наши банки. Кроме первого случая, – педантично добавил он, – там фальшивку принесли в магазин. Но способ изготовления тот же, так что дела соединили.

– То есть, – задал вопрос ротмистр, – никто из распространителей не допрошен?

– В первых двух случаях допрошены, – кивнул Генрих. – По нашей просьбе полицией Чехословакии и Франции. Но без толку. Распространители говорят, что это их деньги, полученные законно, где получены, пояснять отказались. И все, больше чешские и французские коллеги ничего выяснять не стали.

– А нажать пробовали? – поинтересовался Гумилев. – Через дипломатов или, там, министерство?

Сыщик волком взглянул на подполковника, потом, поняв, что вопрос задан без подвоха, ответил:

– У нас Германия. Двенадцать лет назад мы проиграли войну, слышали? Так вот работать со странами-победителями трудно и посейчас. У нас до сих пор часть страны оккупирована… – тут он осекся и с тревогой посмотрел на русских. – Я не…

– Да ладно, – буркнул Сиволапов. – Мы тебя поняли. Хотя знаешь, войну не Антанта начала. Я с первых дней в артиллерии воевал, Николай в кавалерии. Ты сам-то где служил?

– Авиация, – пожал плечами Мюллер. – Западный фронт, летал на бомбардировщике. Железный крест I класса.

– Внушительно, – с интересом посмотрел на него Гумилев. – Элитный род войск, у нас в авиации даже Великие князья служат. Вы из дворян?

– Нет, – хмыкнул немец. – Потомственный крестьянин, редкое исключение для германских ВВС. Может, мы перейдем к делу?

«Не любит вспоминать, – сочувственно подумал ротмистр. – Ясное дело: крест I класса – это у них вторая награда, после II класса давали. Да еще в авиации, перспективы, для крестьянского сына сногсшибательные! Потом проигрыш, сокращение армии, все сначала начинать пришлось. А так вроде недурственный тип, спокойный, рассудительный. Да и Степаныч о нем после прошлого дела хорошо отзывался».

Николай Степанович думал о другом. В рассказе инспектора его насторожил очень неприятный момент, тот упомянул, что предъявитель фальшивых фунтов приехал в банк на авто Брасовой. Эту фамилию он знал.

«Графиня Брасова, – мгновенно вспомнил жандарм. – Супруга Великого князя Михаила, красавица, но при этом дама антимонархических настроений, которую к тому же не принимают в обществе. Сколько ей сейчас? Лет пятьдесят? Способна она совершить преступление?»

Он понимал, что ответ вполне может оказаться положительным. О махинациях членов царской семьи до войны ходили легенды. Потом император навел некоторый порядок, но возможность оставалась. Тем более содержание не занимающих государственных должностей родственников Николай II резко снизил еще в начале двадцатых. А Михаил, откомандовавший всю войну конной дивизией, после победы служить не стал, не захотел.

«Черт, – вздохнул про себя подполковник, – по слухам, Брасова та еще пройдоха. Вполне могла решиться на булавки себе подработать. Если она в деле – это такой скандалище! С другой стороны, – рассудил он, – если замешаны члены правящего дома, лучше уж быть в курсе расследования. Мюллер парень толковый, может и сам граверов «вытоптать», но и секреты хранить умеет. Чем немцы сами всю цепочку вытянут, пусть уж вместе с нами. И им поможем, и свой сор из избы не вынесем. Надо срочно генералу доложить, пусть обеспокоится. Заодно и повод в расследовании немецком поучаствовать, интересы императорской фамилии, как ни крути».

– У вас есть данные российского подданного, предъявившего в банке подделку? – спросил он вслух.

– Да, вот: Иванов Василий Петрович, проживает в Санкт-Петербурге, по улице Малая Щемиловская, 57.

– Чего? – вскинулся Сиволапов. – «Ванька-стопарь»?

– Как? – удивился Гумилев.

– Иванов, – напомнил ротмистр. – Это же тот убитый, – он понизил голос, – у которого секретный пакет нашли.

– Точно, он, – подтвердил Владимир через минуту, пробежав глазами немецкую выписку из паспорта.

– Интересно, – протянул Николай Степанович и обратился к не понимающему, чем так взбудоражены коллеги, Мюллеру: – Ваш человек убит три дня назад у себя дома. Причем у него изъяты… – он замялся, не желая говорить о российских секретах, но потом все же выкрутился: – Изъяты вещи, к свободному обороту недопустимые.

– Интересное совпадение, – не стал лезть в детали немец.

– Куда уж… – профессионалы понимали друг друга с полуслова. Оба знали – совпадения, несмотря на все уверения авторов детективных романов в обратном, случаются. И не так уж редко. Но… сыщики верят только в доказанное совпадение.

– Кстати, коллега, – вмешался Сиволапов, – вам не приходилось встречаться с таким способом убийства, как удушение удавкой, возможно из проволоки или чего-то подобного?

– Горло перерезало? – не удивившись, спросил инспектор.

– Да, почти полностью.

– Сталкивался. Это либо действительно тонкая проволока, либо струна. Гитарная, рояльная… У нас таким балуются в Гамбурге, а вообще считается, что это итальянское изобретение, там такую петлю называют «garota».

– Та-ак. А чтобы такой штуковиной научиться орудовать, это долго практиковаться нужно?

– Пожалуй, да, – рассудительно ответил немец. – Очень сложно набросить петлю на шею жертве, тут нужен опыт. Да и затянуть тоже надо уметь. Думаете, иностранец?

– С учетом того, что наш бандит, как выяснилось, в Германии по полсотни тысяч фунтов менял, всякое быть может, – пробурчал Сиволапов. И тут же встрепенулся, вспомнив кусочек поведанного Генрихом: – Слушай, ты сказал, что Иванова в банк Брасова привезла?

– Дошло? – криво улыбнулся Гумилев.

– Да, графиня Брасова, – спокойно ответил Мюллер и поинтересовался: – Это известная в России личность?

– Известная, – поскучнев, ответил Сиволапов. – Весьма известная. В узких кругах.

– Я не совсем…

– Так, – прервал разговор подполковник. – Сейчас я предлагаю поступить следующим образом: вы, инспектор, вместе с Владимиром поедете в Сыскное отделение. Посмотрите дело об убийстве Иванова. А я попробую поработать здесь. Завтра встретимся, обсудим.


Полчаса спустя

В кабинет начальника Охранного Департамента Николай Степанович попал сразу, генерал оказался свободен. Закончив доклад о Мюллере, Гумилев спросил:

– По пакету с квартиры этого «Ваньки-стопаря» в разведке что-нибудь сказали?

– Да, – с интересом взглянул на него Коттен. – Сказали, что это не мое дело.

Он откинулся в кресле, полюбовался озадаченным видом подчиненного и закончил:

– А пакет приказано из дела изъять и представить господину начальнику Разведчасти, лично-с. Ежевскому прикажут сделать помету: «изъято согласно секретному предписанию» и забыть о том, что он конверт этот видел.

– Приказ есть приказ, – пожал плечами подполковник. – А по убийству там что-нибудь думают?

– Если и думают, сообщить о сем факте не возжелали-с. И узнав, что в деле фигурирует госпожа Брасова, я перестал этому удивляться, – так же спокойно ответствовал Михаил Фридрихович. – Видимо, дело касается… – он покрутил пальцами в воздухе, намекая на высшие сферы.

– А с Мюллером что? – растерянно спросил Николай Степанович. – Он же все равно копать будет. Да и сам факт связи графини с уголовником…

Вот тут шеф охранки переменился. Напускное спокойствие и расслабленность слетели с его лица моментально, он придвинулся к столу и, пронзив офицера кинжально-острым взглядом, твердо чеканя слова, произнес:

– Факт связи графини с Ивановым не доказан, и это может оказаться случайностью. А вот информацию о причастности российских подданных к сбыту фальшивых денег требую проверить всенепременно и скрупулезнейшим образом. Поскольку пресечение оных деяний является одной из задач Корпуса! Вероятность причастности лиц, близких к императорскому двору, не является основанием для отказа от дознания, но, наоборот, поводом для ведения сыска более тщательно.

Он перевел дыхание, вновь откинулся на спинку кресла и уже обычным тоном добавил:

– О проведении мероприятий я доложу императору. Лично, у меня есть такая возможность.

«Зря разведка его отшила, – подумал, выслушав начальника, Гумилев. – Теперь он это дело раскопает. В смысле, мы раскопаем, но с его полным одобрением. И тогда уже всем сестрам по серьгам, генерал шутить не любит. И чтобы его без объяснений от дела отстраняли, не потерпит. Как он на царя выйти собирается, интересно? Впрочем, выйдет. У него слово с делом не расходится».


22.06.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

В кабинете Гумилева собрались впятером, добавились еще следователь и ведущий розыск от полиции Шатунов. Первым слово взял Ежевский.

– Итак, – размеренно начал он, – что нами установлено? А установлено немногое. Иванов действительно в мае сего года выезжал в Германию. На лечение. Выехал пятнадцатого, вернулся в Петербург двадцать четвертого. С информацией немецких коллег, – тут следователь прервался и вежливо кивнул Мюллеру, – это совпадает.

– Да, – подтвердил Генрих. – Границу Иванов пересек семнадцатого, вечером восемнадцатого зарегистрировался в мюнхенском отеле, положил в банк фальшивые фунты девятнадцатого. И в тот же день уехал в Россию.

– Именно. Теперь по убийству. Все-таки предполагаю, что убийца может оказаться иностранцем. Сыскной полиции через опрос агентуры удалось получить интересные подробности. За день до смерти Иванова видели в трактире «Самовар», и с ним был человек, говорящий по-русски с сильным акцентом. Саша, – обратился он к Шатунову, – приметы у тебя есть?

– Есть, – кивнул сыщик, достал из лежавшей перед ним папки листок и зачитал: – Роста невысокого, примерно два аршина и пять вершков…

– Около 165 сантиметров, – шепотом пояснил выступающий в качестве переводчика Сиволапов немцу.

– Смуглый, волос черный, – продолжал сыскной. – Бороды и усов не имеет, наличествует некоторая небритость, присущая лицам южных кровей. Лицо европейского типа, на азиата, то есть китайца или киргиза, не похож. Был одет в темные брюки, рубаху цветастую и пиджак тоже темный. При себе вещей не имел. В разговоре много жестикулирует. Эти сведения мы от полового в «Самоваре» получили.

– На итальянца похож, – оценил Мюллер.

– Или на грека, турка, перса, – возразил ему Гумилев. – Не похож на азиата – это, скорее всего, значит, что глаза не узкие. Чего вы от полового хотите?

Шатунов кашлянул и спокойно сказал:

– Зачем далеко ходить? Под описание грузины, армяне, черкесы – весь Кавказ подходит. Греки или, там, персы в Питере редкость. Как и итальянцы. А вот кавказцев много. Или евреи еще тоже сходны.

– А что, если все же иностранцев проверить? – не согласился следователь. – Тем паче, сам говоришь, немного их? У нас ведь следы пальцев рук есть?

– СПР-то? Есть, – вмешался Сиволапов. – Но всех иностранцев «откатывать» на дактокарту не будем ведь? А так уже проверяем. Как Сашка приметы получил, так и начали. Пока ничего. Тут ведь еще какая закавыка, иноземец может в столице и не регистрироваться. Приехал к Иванову, и все. Давайте дальше.

– Описание по участкам разослали, по данным приметам знакомых Иванова отрабатываем, – дополнил свой доклад Шатунов. – Круг общения, тех, с кем он на каторге был. Но это дело не быстрое, сами знаете. Есть любопытная деталь: по словам хозяйки домика, который Иванов снимал, из его вещей пропали бумажник кожаный, серебряные часы-луковица с цепкой и саквояж красной кожи.

– Приметный чемоданчик, должно быть, – заметил Ежевский.

– Вот! И меня насторожило. Но не только приметный, тетка говорит, он на комоде обычно пустой лежал. А значит что? Значит, либо Иванов туда что-то спрятал, либо убийца не только часы с кошельком унес. Мы осмотрели все вокруг, выброшенного чемодана нет. Опросили извозчиков, в ночь убийства пассажира с таким саквояжем никто не брал. То есть вполне возможно, что злодей наш пешком ушел. Следовательно, жил где-то недалеко или нора какая есть.

– Или пострадавший саквояж заранее куда-то отнес, – скептически заметил Гумилев. – Хозяйка когда последний раз была?

– В понедельник вечером.

– То есть шестнадцатого. А убийство со среды на четверг. Два дня с головой хватит.

– Так-то оно так, – согласился Шатунов. – Но соседи не припомнят. Тоже не аргумент, конечно, однако ж отрабатывать все равно надо.

– Искать надо, – согласился следователь. – Еще что-то есть?

– Пока все.

– Понятно. По госпоже Брасовой чем обрадуете? – спросил Ежевский ротмистра.

– В имении, – пробурчал Сиволапов. – Петр Николаевич, сами не понимаете? Хорошо, если она с начальником Дворцовой полиции согласится побеседовать. Когда-нибудь.


22.06.1930 г. Великобритания. Лондон, Бродвей, 54. Штаб-квартира Intelligence Service

В этот раз адмирал выглядел недовольным.

– Как дела с князем Дмитрием? – поинтересовался он у Локкарта.

– Полагаю, на стадии завершения. Сейчас у русских заговорщиков все готово, путч предполагается провести в октябре. Но в любом случае, мы уже получили отдачу. Группа Дмитрия передала нам достаточно сведений о России.

– Сведения подтверждаются, – кивнул адмирал. – А что с вопросом о компрометации Дмитрия? Помните, мы поднимали эту тему два года назад, в самом начале?

– «Академики», как они себя назвали, передают секреты не только нам. Но и французам, чехам, итальянцам. Разумеется, за деньги. Сам Дмитрий к этому не причастен, для грязных сделок у него есть генерал Скоблин.

– Скоблин? Что он за человек?

– Войну закончил капитаном, затем служил в корпусе Келлера, участвовал в подавлении мятежей в Туркестане. К концу русских «смутных лет» был уже полковником, командиром полка. Потом служил в гвардии, два года назад получил звание генерал-майора и перешел в Генштаб. Предполагается, что после воцарения Дмитрия Скоблин возглавит гвардию.

– Ну что ж, пусть. Но я не совсем понял, при чем тут Дмитрий?

– Они связались с немцами, – поднял уголок губ в чуть заметной улыбке Локкарт. – Вернее, связался лично князь Дмитрий, через Рейли. Сиднея Рейли, помните его?

– Разумеется. Он ведь сейчас в отставке, не так ли?

– Да. И очень скучает по службе. Кроме того, он знаком с князем Дмитрием лично и сумел найти к нему подход, их кое-что связывает.

– И?

– Продажа секретов за деньги бывшему врагу – это не джентльменские контакты с союзниками. Пусть и бывшими союзниками, но мы ведь не воевали. Полагаю, Рейли не откажется по старой памяти передать нам материалы о сделке.

– Да, пожалуй, неплохо. Рейли вы что-то пообещали?

– Небольшую помощь в его делах в Европе, – улыбнулся руководитель русского отдела Intelligence Service.

От шефа Локкарт скрыл главное. Еще в восемнадцатом году, на одном из закруживших Петербург по случаю победы в мировой войне приемах, он познакомился с Натальей Брасовой, женой князя Михаила. Десять лет назад это была очаровательная, полная обаяния тридцативосьмилетняя женщина, которой никто не давал больше тридцати. Встретив ее в одном из петербургских салонов, британец покорился ее красоте в мгновение ока. Связь с женой русского князя, пусть и старше его на семь лет, сделалась смыслом его жизни. Да и для карьеры такая связь оказалась весьма полезной, вторым секретарем посольства и заместителем резидента он стал уже через год. Локкарт часто вспоминал их первую встречу в одном из петербургских салонов.

«Она была прелестна, – в очередной раз подумал он. – Стройная, холеная блондинка. Даже ее наряд свидетельствовал об утонченном вкусе. На ней была, он помнил это как сейчас, полурасстегнутая шиншилловая шубка, из-под которой виднелось платье серебристо-зеленого шелка, отделанное кружевами. Пепельные волосы, гордое аристократическое лицо, бархатистые глаза. Каждое ее движение отдавало медленной, волнистой, нежащей грацией…»

Роберт к тому времени провел в России шесть лет, завел среди влиятельных москвичей необыкновенно разветвленные связи и быстро стал резидентом британской разведки в Москве.

Он с некоторым пренебрежением вспоминал сейчас себя молодого. Розовощекого и голубоглазого спортивного крепыша, с постоянной ослепительной улыбкой на лице.

В те же дни он познакомился и с Рейли. Локкарт регулярно получал сведения о русских военных заказах, что крайне интересовало Сиднея, не оставившего торговлю оружием.

Связь с Брасовой не прерывалась, уже двенадцать лет любовники встречались регулярно. После перевода Роберта в 1924 году с повышением в Лондон приходилось подгадывать свидания к выездам графини за границу. На воды в Германию и Швейцарию, во Францию, Италию… Но чтобы иметь возможность ездить к возлюбленной, нужны деньги. Куда большие, чем жалованье даже высокопоставленного чина Intelligence Service. И он их нашел. Пусть ненастоящие, но…

Летом 1927 года запутавшийся в своих женщинах и долгах Рейли вышел на бывшего коллегу с деловым предложением. И с того дня, уже три года, Локкарт работал в сговоре с международной группой фальшивомонетчиков. Наталья об этом знала. Более того, сама участвовала в распространении подделок. Деньги требовались и ей, замужество за Михаилом не принесло ничего, кроме разочарования. После Великой войны Великий князь совершенно отошел от дел, поселился в имении и увлекался только автомобилями и редкими выездами на охоту. Брасова скучала. Графине такая размеренная жизнь была не по нраву. К тому же… побывав замужем три раза, вскружив головы не одному десятку мужчин, она ни разу не влюблялась без памяти сама. Встреча с молодым лощеным британцем оказалась роковой. Локкарта она действительно полюбила.


Российская империя, Санкт-Петербург

Расследование же убийства Иванова шло своим чередом.

Его превосходительству

Следователю по особо важным делам

надворному советнику

Ежевскому П.Н.

Доношу, что в ходе розыскных мероприятий по уголовному делу № 584 проведен опрос работников гостиниц, в коих квартируют иностранцы. Агентом Сыскной полиции Зайцевым опрошен коридорный гостиницы «Балтийская» Черняев. Черняев сообщил, что в ночь с 11 на 12 июня с.г. постоялец гостиницы Коттоне Вито, подданный Италии, вернулся в снятый им нумер около 4 часов, имея при себе саквояж красной кожи, сходный по приметам с пропавшим из дома убитого Иванова В.П. Черняев, равно как и иные работники гостиницы, не видел, чтобы данный саквояж Коттоне из нумера выносил.

26.06 сего года мною, с участием дворника Шмуратко, околоточного надзирателя Толоконникова и двух понятых, в отсутствие постояльца произведен осмотр нумера № 210 гостиницы «Балтийская». Саквояж в нумере не обнаружен. Изъяты следы пальцев рук и ладоней, с высокой вероятностью принадлежащие Коттоне В.

Сличение указанных СПР со следами пальцев и фрагмента ладони, изъятыми с места убийства Иванова, показало, что данные следы являются тождественными.

Прошу разрешения на арест г-на Вито Коттоне, отобрание у данного лица отпечатков пальцев и допрос.

Начальник отделения

по раскрытию тяжких преступлений

против личности

Департамента Сыскной полиции

титулярный советник

Шатунов А.Д.

* * *

Ежевский начал допрос сразу после ареста итальянца:

– Итак, господин Коттоне, вы ведь владеете русским языком, верно? Позвольте представиться. Я следователь по особо важным делам, надворный советник Ежевский, Петр Николаевич. У вас есть какие-то просьбы, ходатайства?

– Я не понимаю, за что меня задержали, требую присутствия адвоката и консула Италии.

– Ну, консул вам не положен. Вы ведь не дипломат? Нет? Я так и думал. А адвокат предоставляется с момента предъявления обвинения. А у нас пока просто беседа.

Коттоне промолчал.

– Так-с, – протянул Ежевский. – А начнем мы с такого вопроса: вам знаком Иванов Василий Петрович?

– Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы и требую предъявить мне обвинение или отпустить, – хладнокровно заявил подследственный.

– Предъявим, предъявим, – благодушно махнув рукой, согласился следователь. – Обязательно. Но чуть попозже. А пока вот не взглянете, великодушно?

– Я не читаю по-русски, – безразлично отозвался Коттоне, даже не повернув голову.

– Ничего, ничего, – так же незлобиво продолжил Петр Николаевич. – Я вам изложу. Вот-с, тут у нас отпечатки ваших пальцев и ладоней, помните, вам руки краской выпачкали? А вот это следы большого пальца и ладошки, обнаруженные в доме убитого Иванова. Вы ведь только посуду, шкап и стол протерли, помните-с? А снизу столешницу-то и позабыли. Второпях-то.

Вито молчал. Следователя это, впрочем, не смущало.

– А что это у вас в кармане струна лежала, не подскажете? На ней, буде вам известно, следы крови, совпадающей с кровью Иванова, сыскали.

Тут он врал. Причем врал откровенно, обнаружить спустя столько времени кровь на гитарной струне уровень медицины не позволял. Но отечественные жулики, как правило, покупались. А вот наследник римлян не прореагировал вообще никак. Не взволновало его это.

* * *

– Что Коттоне? – спросил Сиволапов появившегося наконец у себя в кабинете Ежевского.

– Молчит. Не отвечает на вопросы, и все. Два часа с ним сидел.

– А мы ему предъявить что-то можем?

– Сложно, – скептически откликнулся Петр Николаевич. – «Пальцы», половой из «Самовара» его опознал – это доказывает только факт знакомства с Ивановым. Саквояж не нашли, часы и бумажник тоже, гитарная струна в кармане – это вообще никуда.

– Медики же дали заключение, что Иванов мог быть удушен данной струной?

– Мог, – поднял палец следователь. – А мог и другой струной. Или не струной… не доказательство это. Что в саквояже лежало, вот в чем вопрос. И откуда у Иванова грифованный пакет взялся.

– Да, вопросов больше, чем ответов! – взорвался Шатунов. – Откуда вообще этот итальянец появился, какие у него с Ивановым дела. И какая связь между Ивановым, Брасовой и фальшивыми фунтами.

– Кстати, не факт, что Коттоне с фунтами связан. Вполне возможно, это разные вещи, – заметил Ежевский. И мечтательно добавил: – Брасову бы допросить…

– Не от нас зависит, – вздохнул жандарм. – А с итальянцем что дальше делать собираетесь?

– Попробую еще пообщаться, – без энтузиазма ответил следователь. – А что сделаешь?

Жандармский ротмистр почесал затылок, воздел глаза к потолку и невиннейшим тоном осведомился:

– А вот если как-то попроще подойти? Вон, Николай по делу Фриновского рассказывал, как Мюллер своего однофамильца тряс…

– Думаешь, самый умный? – отозвался Шатунов. – Ну, упал тут этот Вито при задержании… пару раз. И ничего, как молчал, так и молчит. Крепкий орешек.

* * *

Шатунов совершенно верно определил главное. Давать показания Вито действительно не собирался. Сицилиец, членом мафии он стал с шестнадцати лет и закон молчания «Омерта» считал непререкаемым. В одиночке предварительного заключения он вспоминал, что произошло в ту ночь.

– Я не понял тебя, Василий, – слегка коверкая слова, произнес он тогда в комнате подельника. – Мы платим тебе хорошие деньги за непыльную работенку, верно?

– Слушай, Витя, – угрожающе сказал Иванов, – ты за кого меня принимаешь? Эти бумаги – они миллион стоят! Графиня ведь за царским братом замужем! А в этаких делах оказалась замешана. Значит, полмиллиона точно заплатит, никуда не денется. Хороший капиталец, а? А вам я ничего не должен, я все отработал.

«Mezza morta», – спокойно подумал Коттоне, сжав рукой край стола. Mezza morta – полумертвый, на Сицилии так называли приговоренных мафией. Сейчас это определение точно отражало статус Иванова.

«Он же не понимает, куда он влез, – продолжал размышлять Вито. – Начал шантажировать Брасову, а она обратилась к нам. Не сама, через Рейли и ее любовника англичанина. А Рейли и Локкарт – это не «Ванька-стопарь». Это люди из английской разведки. И неприятности они смогут устроить даже мафии».

– Василий, – попытался он уговорить русского еще раз, – ты ломаешь нам систему. Брасова работает на дона Кармело. И шантажируя ее, ты идешь против всех нас, понимаешь?

– Ничего я не иду, – возмутился громила. – Я про вас ей ни словом, вот те крест! Только про бумаги шпионские. Но тут уж она сама виновата.

«Сам выбрал, – вздохнул про себя Вито. – Ну что ж, ты знал, на что шел».

А вслух, пожимая плечами, сказал:

– Как хочешь. Но на нас ты с этого дня не работаешь, понял?

– Понял, понял, – обрадованно замахал руками Иванов. – Не в претензии я, оно ж понятно. И молчать буду, ясно дело. Не шпанка какая. Сниму денег с графини и на дно до конца жизни!

– Так и быть, – согласился мафиозо. Решение было принято не им. Но выполнить полученное вчера указание дона Вито собирался, не откладывая. Теперь надо отвлечь жертву, усыпить подозрительность бывалого каторжника. Ненадолго, ему хватит нескольких мгновений.

– Только помни, Василий, где бы ты ни оказался, хоть слово про дело брякнешь – найдем. Везде найдем, понял?

Он дождался ответного кивка и закончил:

– Наливай на прощание, да пойду я, коли так у нас сложилось. Как у вас говорят? На посошок?

– На посошок, да, – засуетился широкоплечий урка, подумав про себя:

«Брякнешь… маму свою поучи, умник. Да и быстро как-то ты согласился, смугляш. Подозрительно это. Не иначе, надо от вас пакости ждать. Сегодня же с квартиры съеду, есть где затихариться. А потом ищи свищи. Пристроюсь где-нито в Сибири, с полмиллионом-то. Куплю домишко, хозяйством обзаведусь».

Он встал из-за стола, подошел к поставцу, где всегда приберегал запас белой, потянулся за штофом.

Иванов не учел одного. Предоставлять ему лишнее время в планы итальянца совершенно не входило. За плечами этого невысокого, худощавого, двадцатипятилетнего парня уже было четыре трупа. Там, на Сицилии. Иным путем заслужить доверие дона и выдвинуться в международные курьеры невозможно. Урка всего этого не знал, воспринимал Коттоне как обычного гонца, не ожидая от него опасности. Потому и повернулся спиной на пару секунд.

Вито этого времени вполне хватило. Привычным движением, выдернув из широкого рукава гарроту, он мягко, по-кошачьи неслышно скользнул к спине собеседника. Отточенным движением набросил петлю на шею амбалу, рванул… потом, переждав рвущийся из наполовину перерезанного горла предсмертный хрип, сдернул струну.

Опустив труп на пол, быстро обыскал комнату. Нашел саквояж с бумагами, снял с убитого часы. Достал из его пиджака бумажник, переложил деньги из него в карман, потом протер платком свою посуду и места, на которых могли остаться отпечатки его пальцев, и вышел на улицу. Извозчика брать не стал, побоялся. Прошелся пешком до небольшой гостиницы, недалеко от Финляндского вокзала, хоронясь в подворотнях от редких городовых. По дороге выбросил часы и пустой кошелек в Неву. В номере гостиницы бегло пробежал глазами бумаги из саквояжа, переложил их в пакет, который уже утром лег в арендованный на имеющийся у него подложный паспорт сейф в Северном банке. Саквояж он вынес из отеля вечером, утрамбовав его в небольшую полотняную сумку. И отправил его на дно, за остальными вещами Иванова.

«Поторопился, – в очередной раз подумал Вито, откидываясь на жесткие нары, – вот снизу стол протереть и забыл. Ладно, в крайнем случае, можно знакомство и признать. Знаком был, убивать не убивал. Пусть докажут!»

Допросы местных сыщиков его не пугали. Сицилийские полицейские орудовали куда более свирепо, чем русские. Коттоне повернулся на нарах, накрыл голову пиджаком и уснул.


27.06.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Докладывал генералу Сиволапов. Коттен, узнав про итальянца, надолго задумался, потом спросил:

– Ну и что? Ваш Коттоне молчит, верно? Таким образом, этот след нас никуда не ведет. Что связывает Иванова и Брасову, мы не знаем. Причастна ли графиня к распространению фальшивых денег, тоже. Связан ли Коттоне с Брасовой и фальшивомонетчиками, опять же неизвестно. Вопросов больше, чем ответов, – не зная того, процитировал начальник Охранного Департамента Шатунова. – Откуда итальянец приехал, установили?

– Точно так, – отозвался ротмистр. – Выехал из Италии двадцать пятого апреля. Был семь дней в Германии, потом в Югославии, в Белграде и Дубровицах. Оттуда выехал в Стамбул, в Турции прожил две недели. Потом пароходом в Одессу и железною дорогой к нам. В Петербург прибыл 30 мая.

И тут же полюбопытствовал:

– Разведчасть хоть что-то пояснила?

Михаил Фридрихович вздохнул, потом осведомился:

– Ротмистр, вам известна поговорка: «Не суй нос не в свое дело»?

– Известна, – кивнул Владимир. – Так ведь без сего продвижения нет. Знали бы, откуда у Иванова пакет, могли б дальше двигаться.

Его снова, как это частенько случалось, заносило.

– А чего, – рассуждал Сиволапов, – может, разведка пакет просто потеряла по пьяни, а теперь своих прикрывают?

Гумилев, вздохнув про себя, прикрыл глаза.

«Сейчас генерал опять разнос устроит, – подумал он. – Ну зачем Владимир все время на рожон лезет?»

Разноса, однако, не последовало. Фон Коттен работал с друзьями давно, обоих сам когда-то пригласил в Департамент и своих офицеров ценил. Да и привык к Сиволапову за эти годы, прощая эскапады успешному офицеру. Поэтому ответил серьезно:

– Не по пьяни, успокойтесь. Все не узнаете, а что для расследования потребно, сообщу попозже. Вы пока другие пути ищите, на конверте свет клином не сошелся. Убийство раскрыть дело важное, но это для Сыскной больше. Ваша задача – фальшивые деньги и Брасова.

Михаил Фридрихович вновь помолчал, потом рассудил вслух:

– Секретные бумаги, фальшивые купюры, графиня, уголовник, итальянец… вот ведь узелок завязан! А разведку мы отчитаться заставим, не сегодня, так завтра.

* * *

Закрыв дверь в кабинет генерала, жандармы дружно поглядели друг на друга.

– Вот чем у нас вообще Разведчасть занимается? – риторически вопросил Гумилев.

Сидевший в приемной генерала штабс-ротмистр посмотрел на коллег и противным, методичным тоном изложил по памяти:

– Разработка разведывательных и контрразведывательных организаций вероятного противника, получение политической и экономической, в том числе документальной, информации за рубежом, выявление на территории сопредельных государств террористических организаций, готовящих свержение императорской власти, осуществление мероприятий по расколу и дискредитации таковых организаций и их лидеров…

– Умный ты, Георгий, очень, – взбешенно перебил его Сиволапов, когда-то служивший с секретарем начальника Охранки в одном полку. – А вот…

– Сиволапый, не лезь на стену, – примирительно произнес секретарь. – Ну откуда разведке про ваших «граверов» с контрабандистами знать? Они же этим не занимаются. Я тебе, наоборот, идею подкинуть хотел.

– Ну?

– Вы же сейчас по фальшивым деньгам работаете? Про Осведомительный отдел пограничников слышал?

– Это что?

– Разведка и дознание отдельного корпуса погранстражи. Начальник полковник Иващенко. А недавно к ним Торопов ушел. Николай Степанович, помните такого?

– Припоминаю, – кивнул Гумилев. – Он, кажется, во время войны по Особому отделу департамента полиции служил, заграничная агентура? Я с ним в Париже в девятнадцатом году встречался, во время Версаля.

– Он! – обрадовался Сипягин. – Алексей Павлович, как в двадцать четвертом годе от МВД политический сыск Корпусу передали, сперва к нам ушел, в Разведчасть. Да потом с начальником не поладил. Теперь у пограничников служит. Вернее, дослуживает, до пенсиона год остался. Если кто и подскажет что путное, так только он. Торопов очень неплохие данные по иностранной преступности имеет и фальшивомонетчиками плотно занимался. Да и контрабандисты к Страже ближе.

Владимир немедленно сменил гнев на милость и подсел к столу:

– Жорж, а позвонить?

– А легко! – улыбнувшись, ответил секретарь, потянув к себе телефон. Минут через двадцать перезвонов он положил трубку и сообщил: – Иващенко и Торопов будут ждать вас сегодня, в пятнадцать ноль-ноль. Можете немца своего с собой прихватить. Сиволапый, форму не забудь надеть. Ходишь вечно под мастерового законспирированный, а там люди военные, к погонам серьезно относятся.

* * *

К пограничникам ротмистр взял с собой Шатунова и Мюллера. Все же дело уголовное, в этом они разбирались лучше. Гумилев поехать не смог, вновь вызвал начальник Департамента.

Подойдя к серому неприметному особнячку недалеко от Казанского собора, коллеги были несколько удивлены отсутствием какой-либо вывески.

– По адресу тут получается, – растерянно протянул Сиволапов. Он нерешительно потянул тяжелую дверь на себя, вошел в узкий холл и облегченно вздохнул.

Сразу за дверью, справа, располагалась длинная стойка, прикрытая дубовыми панелями, из-за которых выглядывал спокойный прапорщик-пограничник.

– Вы к кому, господа? – вежливо поинтересовался он, не убирая руку с кобуры.

– Жандармского корпуса ротмистр Сиволапов, к полковнику Иващенко. Со мной начальник отделения Сыскной полиции Шатунов и старший инспектор криминальной полиции Мюнхена Мюллер.

После проверки документов вышедший из внутренней двери подпоручик провел их на второй этаж, постучал в дверь одного из кабинетов без табличек, пропустил и, только убедившись, что пришельцев в кабинете ждали и приняли, закрыл дверь за собой.

– Строго у вас, – представившись, начал разговор Владимир.

– У нас учреждение негласное, – согласился начальник пограничной спецслужбы. – Внимание нам ни к чему, а попасть сюда стремились бы многие. Отдел ведь по ведомству Министерства финансов проходит, а где большие капиталы, там и противуправные деяния всегда имеются немалые.

Он помедлил и, переглянувшись с сидевшим сбоку за столом Тороповым, продолжил:

– Отдельный корпус пограничной стражи, он ведь не только контрабандой и незаконным переходом границы ведает, мы по линии Минфина еще и подпольные переводы финансов пытаемся отследить, подделку денег, аферы с закордонными банками… Когда заграничное делопроизводство в МВД было, этим всем полиция занималась. Им бы и сподручнее, но когда всю закордонную работу, кроме военной разведки, жандармам передали, уголовные преступления повисли. Ваша Разведчасть только политикой интересуется. Потому и пришлось министру финансов Осведомительный отдел как бы вместо полицейских использовать. Вот, Алексей Павлович специалист у нас. У вас какие вопросы?

Изложив суть дела и свои соображения, ротмистр спросил:

– Господа, у вас есть версии, как могут быть связаны фальшивые фунты, переводы денег, сицилийцы и Турция или Ливан?

Торопов ответил, не задумываясь:

– Наркотики и отмывание денег. Самый вероятный вывод.

– Что? – изумился жандарм, в то время как Мюллер понимающе покивал и приготовился слушать.

– Да просто все, – методичным, профессорским тоном начал бывший полицейский. – Опиум покупается в Турции, везется в Ливан. Там итальянцы-химики сидят, они его обрабатывают, упаковывают и готовый морфий или героин – это наркотики из опиума – перебрасывают на Сицилию. Оттуда в Европу или САСШ.

– А к нам?

– В Россию? – ответил вместо подчиненного полковник. – Нет, нам обычного опиума хватает, из Персии и Китая. В Европах иначе, там везут морем, через порты проникают.

– Это-то ладно, – согласился Торопов. – Вы, господа, дальше смотрите: за наркотик продавцам со своими поставщиками расплачиваться надо? Надо! Следовательно, должна быть обратная цепочка: в Германии, например, мелкие торговцы платят оптовику, тот сицилийцам. Оттуда уже деньги распределяют: сколько себе, сколько в Бейрут или, там, туркам. При этом в Азию обычно привозят тоже наличные, там переводы не в ходу.

– И в чем фокус? – не понял Сиволапов.

– За наркотик морфинисты платят наличностью. В разных странах разными валютами, разными купюрами, правильно? У оптовика уже собирается куча купюр, в банк их просто так не положишь.

– Почему?

– Потому, что правительства любят собирать налоги и по этому поводу следят за доходами. Через банк могут на этом поймать. Остается вариант гонять наличные деньги, так? Но такую массу купюр через все границы возить просто невозможно. Пограничники, таможенники. Да и банально украсть могут. Поэтому деньги все же кладутся в банк. Но не просто так, а как бы от разных компаний или еще под каким предлогом. Уже оттуда идут переводы.

– А при чем тут фальшивые фунты? – наморщив лоб, поинтересовался Мюллер.

– Думаю, они сговорились работать вместе. По каналам отмывания наркоденег распространяют и фальшивки. И контрабандиры тут же, можно с Востока морфий везти, а обратным ходом фунты липовые.

Торопов задумался, покивал каким-то своим мыслям и продолжил лекцию:

– В работе фальшивомонетчиков ведь главное что? Главное – сбыт! Как и в работе наркоторговцев, собственно. Ну сколько вы за месяц денег истратите? И на что? Если недвижимость или, там, драгоценности скупать, так ведь через какое-то время поймают да конфискуют все. А тут сеть готовая, купюр много проходит.

– Интересно, но непонятно, – резюмировал ротмистр.

– Что непонятно? – искренне удивился полковник.

– Как ловить фальшивомонетчиков, непонятно, – поддержал жандарма Мюллер. – Если сеть торговцев наркотиками законспирирована, а выйти на «граверов» можно только через них, что ж теперь, по всей Европе продавцов морфия ловить?

– Нет, – серьезно ответил Торопов. – Нужно ловить тех, через кого отмывают деньги.

Он немного помолчал и так же обстоятельно пояснил:

– Только их поймать еще сложнее, чем наркоторговцев. А уж доказать преступный сговор вообще невозможно. Поэтому они ничего не скажут.

– Гениально! – восхитился Владимир. – А выход есть?

– Нет. Если бы был, им бы давно уже воспользовались. Это ведь нас, Россию, по большому счету не касается. А французов, итальянцев, британцев тех же очень волнует. Сведения, кои я вам изложил, поступили как раз через Международную комиссию уголовной полиции.

* * *

– Что у пограничников, Сиволапый? – справился Гумилев у вернувшегося подчиненного.

– В общем, Иванов, видимо, морфием не торговал! – не менее конкретно ответил ротмистр.

Подполковник удивленно посмотрел на Владимира и переспросил:

– Каким морфием? Он что, морфинист?

– Не думаю. Он, по мнению Торопова, деньги возил. Или обеспечивал перевозку.

Николай Степанович замолчал, откинулся на спинку кресла и стал внимательно разглядывать ротмистра. Выдержал Владимир недолго и уже через полминуты ехидно осведомился:

– Что, Степаныч, непонятно?

– Нет, – честно признался тот. – Ни черта причем. Я тебя зачем к Торопову отправил? Я тебя отправил, чтобы концы по убийству Иванова найти и понять, как к нему совершенно секретный пакет попал. И что нам с Коттоне да Брасовой делать. А ты мне какую-то ерунду несешь! Какой морфий с деньгами?

– Вот некоторые поэты в начальники повыбивались, а что в противуправном мире происходит, не ведают, – начал было привычную шутку старый напарник, однако, увидев, что Гумилев начинает закипать, немедленно смилостивился: – Ладно, объясняю.

Выслушав ротмистра, Николай Степанович задумался надолго.

– Слушай, – наконец сказал он, – меня генерал вызывал сегодня. Иванов мелочь, но есть интересный факт. Ты слышал такую фамилию, Рейли?

– Нет. Кто это?

– Британский шпион. И авантюрист международного пошиба. В Разведчасти на него досье с 1902 года ведется.

– С разведкой Михаил Фридрихович все ж договорился?

– Да. Они проводят операцию, о которой нам знать не положено. Но чем могли, поделились. В частности, вывели на Рейли. Талантливый мерзавец, надо признать. Да и известный, книгу «Золотой теленок» читал?

– Про мошенника хитроумного? Как его там… Остап Бендер?

– Да. Один из авторов, Ильф, был знаком с Рейли. Помнишь фразу Бендера: «Да… это не Рио-де-Жанейро!»? Ее произнес Сидней, выходя из таможни. Кстати, он вообще-то не англичанин. Вот, нашел справку, изложу вкратце:

Так… Лейтенант Сидней Рейли, сотрудник Intelligence Service, британской разведки… Родился в 1873 году в Одессе, настоящая фамилия Розенблюм. Эмигрировал в Бразилию, потом перебрался в Англию. Там он сошелся с некой Маргарет Томас и ее мужем, владельцем состояния в полмиллиона фунтов.

Подполковник вспомнил, как рассказывавший ему об этом Ганько, начальник Европейской агентуры Разведчасти, улыбнулся и дополнил:

– Мужу было шестьдесят лет, Маргарет двадцать, а Сидней всегда нравился женщинам. Для них он всегда был просто неотразим, что-то в нем такое есть, прямо гипнотическое воздействие на дам оказывает. Представляете, он был женат три раза, но ни разу не разведен. То есть он, по меньшей мере, дважды двоеженец. Ну, а любовниц вообще не счесть.

– Да, можно позавидовать, – сказал тогда Гумилев. – А что было дальше?

– Спустя несколько месяцев после знакомства с Сиднеем Томас стала вдовой, возможно не без помощи любовника. Горевала она, разумеется, недолго. Именно тогда Розенблюм и стал Рейли, взял девичью фамилию Маргарет. Далее он работал на Захарова, занимался разведкой бакинского нефтяного месторождения.

– Захаров – это кто? Тоже шпион?

– Нет, – удивленно посмотрел Ганько. – Сэр Бэзил Захаров британский миллионщик, владелец акций чешской «Шкоды», был фактически первым лицом в английской оружейной фирме «Виккерс».

– Танки?

– Не только, там много чего. Пулемет «Максим» знаете?

– Конечно.

– Вот их Захаров первый стал продавать. Он, впрочем, умер недавно, в этом году. Так вот, Рейли начинал у него. А одновременно подрабатывал на Intelligence Service. Позже мы установили, что он передал британцам российские планы по поводу Северной Персии. Затем он объявился в Южной Африке, потом в Китае. Там он продал планы строящихся морских укреплений на Ляодуне немцам, концерну Круппа. И эти же самые сведения умудрился сбыть японской разведке, получить за них гонорар от Захарова, а затем еще и передал Intelligence Service! Представляете масштаб? Тогда он и попал в поле нашего зрения. Он ведь не отказывался работать и с Россией, мы купили у него кое-что. У своего благодетеля Захарова он выкрал чертежи новой торпеды и сбыл их японцам. А с 1910 года Рейли у англичан в кадрах. Занимался сбором сведений из российских источников о сухопутных и морских силах Германии. Есть, правда, подозрения, что он одновременно занимался шпионажем и в пользу немцев. После войны вернулся в Британию, но не успокоился.

Этот разговор Николай Степанович сейчас и пересказывал Сиволапову.

– С двадцатого по двадцать четвертый, в мятежные годы, агентура несколько раз фиксировала его в России. У «Пилсудчиков» в Польше и в «Красной республике России», помнишь, была такая?

– Помню, – покачал головой ротмистр. – Я тогда как раз в корпусе Крымова служил.

– Ну вот, значит, в вас тогда стреляли из поставленных Рейли винтовок. А возможно, и он сам. С 1925 года Сидней в отставке. Чем занимался, неизвестно, ходят слухи о финансовых аферах. Но из нашего поля зрения он выпал.

– А при чем тут?

– А при том. Я, пока ты с пограничниками кофе попивал, тоже не только стихи писал, – вернул он другу обычную подначку. – Мы с Ежевским выяснили, что убиенный Иванов был знаком с Рейли, даже общие дела имел. И про сицилийцев узнали. Это банда, вроде нашего «Треста». В том числе занимаются продажей наркотиков. Рейли – вот уж оригинальнейшая персона, связан и с ними. Смотри, какая цепочка выстраивается: через него Иванов связан с «Mafia», так банда на Сицилии называется. Тут и Коттоне в строку оказывается.

– Я тоже так думаю, – согласился напарник. – Иванов ездил в Турцию и Ливан, а сицилийцы как раз оттуда морфий получают. Смотри: Иванов кладет в банк фальшивые фунты, ездит на Восток, а потом его сицилиец убивает. Кстати, Рейли его откуда знает?

– «Стопаря»? Пока неизвестно. Но их контакты фиксировались филерами, даже фото есть. Только Иванова тогда установить не смогли.

– Ясненько. А по этому Коттоне что-нибудь новое появилось?

– Ничего. Молчит. Но генерал намекнул, что скоро появится.

* * *

В Разведчасти начальнику Охранного департамента отвечать сначала не стали. Никто не собирался засвечивать секретнейшую легендированную операцию с участием Великого князя. Но когда он явился к командующему Корпуса с материалами об Иванове, Брасовой, Коттоне, фальшивых фунтах и чрезвычайно настойчиво попросил сообщить, откуда пакет… Отказать стало трудно. Да и глупо, его люди раскопали интереснейшие факты.

Решение принял князь Дмитрий, помнящий о своей основной, потаенной задаче:

– Господа, – заявил он на совещании, – а не вытащить ли нам сюда самого Рейли? Этим мы убьем сразу всех своих зайцев. К тому же он сейчас лицо партикулярное, к разведке не принадлежит. А у нас на него заочный приговор имеется.

* * *

Операция получила название «Консул». В Прагу, под видом заговорщика, выехал полковник Ганько, в Чехословакии начальник Европейской агентуры Разведчасти чувствовал себя почти как дома.

– Григорий Порфирьевич, я не понимаю, что происходит? – заявил ему при встрече Рейли.

– Вы не понимаете? – удивился жандарм. – Вы послали к нам связником уголовника! И его убил такой же каторжник, только итальянский. Деньги нам передали, но они оказались фальшивыми. Мы не собираемся работать с аферистами!

«Черт! – подумал Рейли. – Кажется, кто-то заигрался. Или Васька, или Коттоне. Но сицилиец вряд ли, побоится. Значит, Стопарь. Да, скорее всего. Раз решил шантажировать Брасову, видать, и за документы фальшивку отдал, ничего уже не боялся. Нет, но какая наглость? На документах, за которых капитал приобрести задумал, еще и подзаработал!»

– А бумаги? – поинтересовался он.

– Бумаги у нас. И знаете что? Мы не станем больше разговаривать с посредниками. Тем более, такими, как ваши. Вы можете приехать сами – нелегально, разумеется, это мы обеспечим. Переговорить с… известным вам лицом и решить этот вопрос. И это единственный вариант.

«Дмитрий в ярости, – понял Рейли. – Еще бы, такой конфуз. Что же делать-то?»

Ехать в Россию ему не хотелось. Но, связав в сделке немецкую разведку, итальянскую мафию, фальшивомонетчиков и графиню Брасову, за которой маячил Локкарт, выйти из игры он уже не мог. Цейтнот, время, отпущенное на раздумья, истекает, нужно делать ход. Отличный шахматист, сейчас он мыслил аналогиями старинной игры.

«Главное, пока не цугцванг, когда каждый ход ведет к поражению, – подумал Сидней. – Пока ходы еще остаются. Рискованные, но…»

Вот как раз риск его даже привлекал. Авантюрная его натура конспиративной поездке в Россию отнюдь не сопротивлялась. Пять лет без ощущения постоянной опасности заставили бывшего разведчика скучать, и сейчас он чувствовал, что совершенно не прочь встряхнуться. Да и опасности большой не видел. Через оставшиеся в Intelligence Service связи он знал, что «Академикам» доверяют в Лондоне полностью. И считают, что их возможности в России весьма велики.

«Уж на одну мою поездку хватит, – оптимистично подумал бывший британский лейтенант. – А с Дмитрием мы договоримся».

* * *

Границу он перешел десятого июля, в Силезии, с немецкой стороны «коридор» обеспечивал Рейхсвер. Рейли встречали. Жандармы, выдававшие себя за заговорщиков, проводили гостя на поезд, довезли до столицы и пообещали встречу с Дмитрием Павловичем. Впрочем, спешить тот не стал. В этот раз международному авантюристу не повезло. Пока поезд Варшава – Петербург медленно стучал по рельсам, в Берлине с генералом фон Сектом встретился военный атташе российского посольства генерал-майор Брусилов. Младший, разумеется, сын знаменитого командующего «Брусиловским прорывом» Великой войны.

После короткого вступления атташе перешел к делу:

– Господин генерал, я в курсе ваших договоренностей с неким Рейли, – спокойно изложил он суть дела. – Господин Рейли – мошенник, вы знали об этом?

Такое откровенное начало разговора Секта удивило. Но ответил он спокойно:

– Что вы имеете в виду?

– Очень просто. Рейли от вашего имени попытался оплатить определенную сделку фальшивыми деньгами. Разумеется, никаких документов он не получил. И не получит. Вы знаете, что он входит в шайку фальшивомонетчиков, распространяющих поддельные фунты в Германии? Полиция Мюнхена ищет их уже полгода. И сотрудничество командования Рейхсвера с преступниками может быть воспринято правительством Веймарской Германии отнюдь не благожелательно. Я уж не говорю про англичан, которым подделка их валюты нравиться не может по определению.

Сделав паузу, чтобы дать собеседнику вникнуть в смысл своей фразы, атташе продолжил:

– И я не вполне понимаю, зачем нам Рейли. Ведь эти вопросы можно решать прямо, без не нужных никому посредников. При этом нам гарантировано сохранение тайны, совершенно не очевидное в противном случае.

Сект задумался. Русский изъяснялся дипломатично, продираться сквозь его словесные конструкции было непросто. И он спросил прямо:

– Вы предлагаете сотрудничество?

– Разумеется. Но только личное, – вы и я.

«Так, – прикинул немец. – «Академия» связана с британской разведкой. И, по словам Рейли, планирует заговор в пользу князя Дмитрия. А Брусилов, видимо, решил заработать на стороне. Если предположить, что англичане платят только Дмитрию, а остальные работают за идею… что ж, похоже на правду. Особенно с учетом того, что путч против Николая может и провалиться. И тогда господину атташе понадобятся средства на жизнь в эмиграции, русский царь имеет репутацию человека беспощадного».

– Вы выступаете как частное лицо, или мы упомянем имя Дмитрий? – осторожно поинтересовался Сект.

– Дмитрий? Это имя упоминал Рейли? – откровенно улыбаясь, осведомился Брусилов.

– Да, – подтвердил уже совсем сбитый с толку генерал. – А что?

– Рейли мошенник, – повторил Алексей Алексеевич. – И к упоминаемым им именам я бы относился осторожно. А особенно осторожно к неупоминаемым. Полюбопытствуйте в полиции, кто из русских связывается с переводом фальшивых денег.

– Вы хотите сказать, что князь Дмитрий Павлович не причастен к «Академикам»?

– Я хочу сказать, что не нужно верить в слухи, господин генерал. Они могут оказаться аферой… или чьей-то игрой. Я же предлагаю вам прямой контакт. Личный. На возмездной, разумеется, основе.

С подхода Брусилова к Секту русская разведка начинала новую игру. «Кларнет» должен был стать независимым ответвлением первой операции. «Академия» подходила к завершению, водить англичан за нос обещаниями переворота можно было все же лишь ограниченное время. Лондон начинало тревожить, что обещанный путч все никак не происходит. Да и Дмитрий, чувствующий приближение финала своего личного расследования, продолжать «заговорщицкую» деятельность не стремился. А его надлежало из игры выводить как можно аккуратнее, оберегая репутацию Императорского Дома.

Сворачивать успешную акцию жаль, решили перевести ее в иное русло. Передачей дезинформации немцам, а через них, впоследствии, и дружественным Берлину англичанам занялась военная разведка, собирающаяся дискредитировать в глазах Рейхсвера «Академиков» как аферистов, воспользовавшихся именем Великого князя, отнюдь не имея на это оснований. А после прекращения первой операции выступить в роли «добросовестных» поставщиков сведений о России. Разоблачение «Академии», прошлой русской провокации, мыслилось как первоначальный капитал новой разработки.

* * *

С немцами Брусилов договорился. У Секта, разумеется, возник вопрос о судьбе прошлого связника:

– Вы совершенно верно подметили, генерал, – сказал он при следующей встрече, – что обнародование некоторых, признаюсь, не вполне удачных шагов Рейхсвера выглядит лишним. Я имею в виду Рейли.

– Я думаю, он нас не побеспокоит, – понимающе кивнул Брусилов. – Полагаю, им заинтересуется наша полиция… исключительно как уголовником. А с учетом того, что ему уже вынесен заочный приговор, проживет он в тюрьме не больше двух дней. Вы слышали про Указ о бомбистах?

– Это когда ваши вешали смутьянов без суда?

– Да. Рейли подпадает именно под него… формально, – улыбнулся разведчик.

– А если он начнет говорить?

– Не успеет.

После получения сообщения из Берлина Рейли немедленно арестовали. Просто и обыденно, в понедельник разведчики приехали на конспиративную квартиру, предоставленную Корпусом, и увезли в «Кресты». В тюрьме его зарегистрировали как Тойво Юргутиса, под чьим именем он попал в Россию. На этом карьера искателя приключений завершилась. Узнав о том, что операция «Академики», – игра русской разведки, выйти из одиночной камеры он уже не рассчитывал. Разговорить его оказалось делом не сложным, старый шпион без каких-либо угрызений совести пытался купить себе жизнь рассказом об известных ему секретах. А знал он много.


21.07.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург

В «Кресты» Николай Степанович приехал с утра, прямо к открытию. Предъявил разрешение, прошел через несколько лязгающих за спиной решеток, поднялся в следственные кабинеты. Рейли привели минут через десять, в такую рань Следственная часть была пуста и выводных хватало. Разведчики выкачали из Сиднея уже почти все. И наконец, спустя неделю, к нему пустили охранку, дела соседей департаменты традиционно считали менее срочными. Сейчас подполковнику предстояло узнать частности: систему распространения фальшивых фунтов, связь Рейли с Ивановым и итальянцами. Но разговор внезапно начался с другого.

– Гумилев? – удивился подследственный, выслушав представившегося офицера. – Тот самый?

К этому вопросу поэт привык уже давно. Он слышал его много раз, в самых невероятных обстоятельствах и от совершенно разных людей.

– Тот самый, – согласился он. – Это что-то меняет?

– Да нет, – пожал плечами Рейли. – Просто странно. Поэт, исследователь Африки, дипломат и вдруг жандарм.

– Ну, увидеть любимца женщин, исследователя бразильских джунглей и офицера британской разведки в роли убийцы и фальшивомонетчика тоже несколько необычно, не находите?

– Я не убийца, – не согласился собеседник. – Вот уж этого обвинения мне не предъявляли!

– Да? А это не вы снабжали оружием бунтующих «красных» на Украине и в Польше в двадцать первом? И потом в Средней Азии?

– Это обычная работа, – искренне удивился бывший лейтенант. – Русские тоже посылали винтовки и даже пушки. Сирийцам, патанам, китайцам – многим.

– Это не одно и то же, – не согласился Гумилев.

– Чем же другое? Мы, знаете ли, помогали восставшему против тирании народу, борцам за свободу, – усмехнулся Сидней.

– Народу? – свистящим шепотом перебил его взбешенный подполковник. – В декабре двадцать первого, во время первого бунта, я оказался в Пензе. Вы знаете, что там творилось? Озверевшие от «свободы» толпы грабили дома и лавки, в деревнях жгли имения. И всюду убивали, бессмысленно, беспощадно и безнаказанно. На вокзале убили какого-то капитана за то, что он не снял погоны. А потом, сняв с трупа одежду, с хохотом таскали его по снегу Московской улицы – то вверх, то вниз. Мою знакомую, старуху-помещицу Лунину, заодно с ее дочерью крестьяне на сельском сходе постановили убить и забили кольями. И все это с возгласами: «Теперь наша власть! Народная!» А сколько еще таких зверств по всей России?

Меня самого уже в августе двадцать второго, раненым, взяли в плен «красногвардейцы» вашего друга Троцкого. В Иркутске, когда все уже заканчивалось. Я провел в камере, ожидая расстрела, неделю. К счастью, полк Уборевича ворвался в город внезапно, и расстрелять нас, узников, не успели. Ладно я, пусть! Я действительно был их врагом, служил в контрразведке. Но я такой был там один! Остальные обычные люди: старики, женщины, гимназисты…

– Вы бывали в Северо-Западной провинции? – резко перебил жандарма Рейли. – Это между Афганистаном и Индией, зона племен. Нет? Во время оплаченного русскими деньгами восстания против «инглизи» патаны, вооруженные русскими же винтовками, снимали с попавших в плен англичан кожу. С живых. А когда им как-то раз удалось захватить эвакуирующихся жен и детей британских чиновников… Вам рассказать, что мы увидели после боя? Их не пытали в обычном смысле, просто насиловали. В очередь, пока не умрут. Не разбирая пола и возраста. Мне продолжить?

В тюремном кабинете повисло молчание. Пару минут они расстреливали друг друга взглядами, потом Гумилев встряхнул головой и прервал тишину:

– Давайте ограничимся воспоминаниями о деле. И у вас, и у меня за плечами много лишнего. Того, чего не должно было случиться.

– Согласен, – кивнул Рейли, тоже отошедший от внезапной вспышки. – Давайте действительно о деле.

* * *

Закончив допрос, подполковник уходить не спешил. Разговор получился довольно успешным, после первой стычки британец признал в жандарме человека бывалого, общался с Николаем Степановичем как с равным, уважительно и откровенно. Контрразведчик тон беседы поддерживал. Да ему и в самом деле был интересен этот человек – авантюрист, объездивший полсвета, работавший на все ведущие разведки мира и состоявший членом таинственных заграничных разбойничьих обществ. Понять Рейли хотел не только жандарм, но и поэт.

– Мне до сих пор иной раз снится сон, – признался Гумилев в последующем, уже почти дружеском общении. – Август двадцать второго, камера иркутской тюрьмы, лязг двери – там была железная дверь, с таким зарешеченным оконцем, и входящие за мной конвоиры. Они ходили всегда по трое, забирали на расстрел по спискам. И снится, что меня все-таки увели.

– Ну, ко мне еще, наверное, придут, – вздохнул Рейли. – Господин подполковник, не откажете в просьбе?

– Смотря в какой. – Терять сложившийся психологический контакт с арестантом Гумилеву не хотелось. Мало ли какие еще вопросы возникнут? Да и… он понимал сидящего напротив британца. Нет, не перестал считать его смертельным врагом, но – понимал. И представлял, что тот ощущает в камере. В одиночной, для слишком уж много знающего подследственного.

– Не перешлете мне томик ваших стихов? Лучше последний, я его не читал. Одиночка – это, знаете ли, не подарок. Давят эти стены, корежат.

Сборник Николай Степанович переслал. И, вспомнив разговор, загнул лист, на котором было написанное восемь лет назад, но опубликованное лишь недавно стихотворение. Он не знал, как отнесется к нему Рейли. Но ему почему-то казалось, что британец поймет отраженные в поэзии переживания.

Когда надзиратель передал томик в камеру, Рейли открыл книгу на загнутой странице. И в глаза бросились строчки:

АВГУСТ[6]
Сон обернулся какой-то бездной,
Падаю, падаю, – и вдруг
Слышу я грохот двери железной,
Самый жестокий в мире звук.
Весть принимая о скорой казни,
Не отворачиваю лица.
Может ли быть что-нибудь прекрасней
Песни летящего свинца?
Славе навстречу, а не позору,
Едкой усмешкой врага клеймя,
Молча шагаю по коридору,
Сопровождаемый тремя.
Что будет дальше, давно известно,
Бешено мчится в жилах кровь.
Выстрел – и в ту же пустую бездну
Я опрокидываюсь вновь…
Знаю, все знаю, мой друг Гораций,
Эта история – лишь сон,
Это лишь серия декораций
Да череда ночных персон.
И обретая к утру свободу,
Я говорю себе: «Забудь!»
Движется солнце по небосводу,
Длится пока еще мой путь.
Но отголоском другого мира,
Где совершился страшный суд,
Три безымянных конвоира
Ночью опять за мной придут…

Прочитав стихотворение, арестант надолго задумался.

* * *

Начальнику

Учреждения «Кресты»

полковнику Смирнову А.И.

Рапорт.

Докладываю, что сего дня, 27.07.с.г. при выводе арестованного Юргутиса Тойво из камеры № 296 и конвоировании для допроса в Следственную часть по вызову подполковника ОКЖ Браилова означенный Юргутис, проходя по галерее третьего этажа, внезапно перебросился через перила галереи и прыгнул вниз. Вследствие падения на бетонный пол первого этажа Юргутис скончался.

Надзиратель Герасименко П.В.

* * *

Но все это было потом. Пока же, выйдя из тюрьмы, Гумилев предпринял кое-какие розыски, потом заехал в Корпус и к вечеру направился к следователю. В кабинете Ежевского подполковник углядел Шатунова, о чем-то, активно жестикулируя, спорящего по телефону, перешептывающегося со Светочкой Сиволапого, и самого следователя, рассеянно листающего дело.

– Честной компании добрый день, – провозгласил Николай Степанович. – В принципе дело проясняется, Рейли дал показания.

– На протокол? – оживился Ежевский. – Расколол британца?

– Обязательно!

– Да какой он британец? – влез с демонстрацией своей осведомленности Сиволапов. – Обычный одесский еврей!

Ротмистр посмотрел на практикантку и похвастался:

– Когда мятеж в двадцатом давили, этих пархатых среди бунтовщиков немерено было. И все, что характерно, кололись! Как это у нас унтер новобранцев учил, до войны еще: «Враг унутренний есть полячишки, жиды и скубенты».

В жандармском корпусе легкий антисемитизм был вещью традиционной и где-то даже неофициально приветствующейся. А уж здоровый консерватизм начальством поощрялся просто открыто.

Светочка, услышав заявление своего кавалера, хихикнула, восторженно глядя на героического ветерана. А вот Ежевский неожиданно взъерепенился:

– Ты, Сиволапый, поосторожнее в выражениях. Я вот и студентом был, и предки из польской шляхты. Это я кто, по-твоему, получаюсь?!

– Так ты, Петр Николаевич, самый унутренний враг и есть, – тут же, зажав рукой трубку, оторвался от разговора язвительный Шатунов. – Вы, следователи, вечно только работать мешаете. То вам доказательств не хватает, то доказательства есть, ан – «непроцессуальными путями приисканы». С преступностью противоборствовать и не даете.

Заявление было плодом давних и непримиримых противоречий между следствием и сыщиками, проистекающих из различного подхода к поимке преступников. Для профессионалов с обеих сторон эти, неустранимые в силу разницы самой сущности служб, прекословия давно стали любимым поводом для дружеских пикировок.

Пока Ежевский, щурясь, пытался придумать адекватный ответ на нахальный выпад сыскаря, вмешался Николай Степанович:

– Неправильно ты, Сиволапый, лозунг помнишь. «Сицилисты, слышь-ко, жиды и скубенты», – спародировав «унтер-офицерский» говорок, изложил он свой вариант. – Петр Николаич, ты не социалист?

– Нет, – отрекся надворный советник. – Даже в студенчестве не увлекался.

– Тем более. Из студенческого чина тоже давненько вышел, к иудейскому сословию не относишься. Так что можешь на Александра Дмитриевича в суд подать. За клевету!

– Во! – согласился реабилитированный ротмистр. – На Сашку можно. А на меня зря совершенно напраслину возводишь. Я ж чего?

Светочка, удовлетворенная полным амнистированием поклонника, довольно закивала, а разоблаченный полицейский тут же отговорился:

– А где клевета? Это деловая критика!

И немедленно перевел разговор на другую тему:

– Чего Рейли-то показал?

Гумилев показал Ежевскому глазами на Светочку и поднял брови.

– Светлана, – понятливо начал тот, – сходите, пожалуйста, в канцелярию, посмотрите, там ответов для нас нет?

Светочка обиженно посмотрела на следователя, потом на Сиволапова, но ротмистр сделал каменное лицо и покивал. Убедившись, что все равно выгонят, практикантка вздохнула и вышла.

– Так, – тут же начал Николай Степанович. – Пакет с документами, обнаруженный у Иванова, в рамках нашей разведоперации. Шел он немцам, они хотели эти документы купить. Наши соглашались продать, почему нет?

– Это дезинформация была? – понял Ежевский.

– Амальгама. Но убедительная. И вот тут вмешался Рейли. Он знал от своих людей в британской разведке, что в России есть товар для немцев. А связи с Берлином у него еще с начала века. Но возникла проблема, у Рейхсвера с деньгами плохо. У нас в Разведчасти ребята ушлые, дешево информацию не продают. Даже если это деза. Тогда Рейли предложил генералу Секту, командующему Рейхсвером, использовать поддельные фунты.

– То есть Рейли ключевая фигура, получается? – спросил Сиволапов. – Он сообщил немцам про наших, потом свел Секта с шайкой, те продали Рейхсверу фальшивые фунты, Берлин расплатился ими с разведкой, так?

– Не совсем. Платить нашим подделками Сект не рискнул, это ж как подставиться можно? Даже если наружу не просочится, они бы в следующий раз работать с ним не стали. Поэтому договорились иначе. Рейли привез фальшивые фунты, «фабрика» недалеко, в Чехословакии. Тут, кстати, надо будет Мюллера порадовать, Сидней свои контакты в Германии сообщил, с паролями, адресами и приметами. Передал он фальшивки Секту в Карловых Варах, это бывший Карлсбад, Судетская область. Там еще со времен, когда эти земли в Австро-Венгрию входили, немцев много. Рейхсверу там работать не сложно, куча землячеств и «обществ» пронемецких. Ну, а германская погранстража – это вообще неофициальная часть армии, для обхода Версальских запретов придумали. Соответственно, через границу в Германию фунты спокойно перебросили, потом диппочтой провезли через военного атташе в Турцию. Там продали или еще как-то обменяли, Сидней не знает. Получили настоящие деньги. Через кого это сделано было, сейчас разведка выясняет, есть там ниточка. Подлинные деньги передали в Стамбуле Коттоне. Часть как оплату за фальшивку, остальные для Петербурга.

Договоренность была, что «Mafia» доставит их в Санкт-Петербург, тут у Секта своих людей в посольстве нет. А может, есть, но рисковать не хотят, после того как их дипломата, Гептнера, два года назад за подобные штучки выслали.

– Да уж помним, – усмехнулся Шатунов. – Дело Фриновского – Амтлауфа, похожая история.

– Ну да, – согласился ротмистр. – Или диппочту из Турции в Россию отправить возможности не было.

– Неизвестно, в общем, – отмахнулся Гумилев. – Да и не важно. Итальянец свою долю отправил на Сицилию, а десять тысяч, которые для разведки, перевел через Русско-Азиатский банк в Россию, на имя Иванова. Сумма-то крупная, везти с собой побоялся. Дальше схема была сложная, потому как интересы уж чересчур скрутились. Если бы не это, и не сгорели бы они. А так что вышло? Рейли договорился с немцами, что документы сам получит и Секту передаст. Но в Россию ему ходу нет, он еще с 1921 года в розыске. А переправлять документы уже наши отказались, хотели немецкую агентуру выявить. Итальянцы в политику лезть не стали, не их это. Вот Рейли и пришлось обратиться к Иванову и Брасовой.

– Он их откуда знал-то? – поинтересовался сыскной.

– С Ивановым они в двадцатом стакнулись. Тогда для финансирования деятельности революционеров Рейли организовал «экспроприацию» ценностей. Из музеев, особняков, контор, в спокойных местностях, которые мятежами не затронуло. Конспираторы-то сами восставшими руководили, а «Ванька-стопарь» с шайкой своей на Рейли работал, по его наводке под шумок грабежи учинял. Заодно в присутственных местах интересные документы для британцев брал. С тех пор и повязаны. Тут ведь еще какой нюанс? Если бы Сидней нам шепнул, что Василий Петрович «эксы» не из корысти, а для поддержки «красногвардейцев» устраивал, так тому не каторга, ему по Указу 1916 года и до петли недалеко. Так что Рейли мог ему верить. Ну а с Брасовой Сидней давно знаком, – тут Гумилев замялся и продолжил уклончиво: – На графиню у него тоже крючок имеется. В общем, смог с ней договориться. Та дама, по его словам, до денег жадная, к тому ж стареет, сколько на наведение красоты тратить надо? Вот и сладились. В этот раз Иванов должен был получить деньги, заплатить Разведчасти, забрать пакет с секретными бумагами и передать его Брасовой.

– Почему ей?

– Ее не досматривают на таможне. Тут у них и произошел сбой. Иванов уловил, что графиня занимается шпионажем, и пакет припрятал. Да еще смог украсть документы о платежах в немецкие и швейцарские банки. Он же посредником между Рейли и Брасовой был, вместе фальшивые фунты в Германии скидывали, она ему доверяла.

– Она что, совсем дура? – удивился ротмистр. – Такие вещи хранить…

– Не совсем. Но… так получилось. В общем, хранить платежные документы у Натальи Сергеевны причины были. Секретные.

– Ладно, нам чужих секретов не надо, своих хватает, – опасливо прервал его Петр Николаевич. – Дальше что?

– После того как Иванов смог получить компрометирующие ее документы и потребовал полмиллиона рублей, он стал для них опасен. Брасова перетрусила и обратилась к своим… ну, скажем, покровителям. Те вмешались, им совсем не улыбалось, что графиня засветится. И вышли на Рейли. А он потребовал от итальянцев разобраться. У Сиднея свой интерес был, он с Секта комиссионные получал, за сделку, и с «Mafia» по поддельным фунтам работал. Коттоне убрал Иванова, но тех документов, которые для немцев предназначены, не нашел. Тут в благородном семействе скандал случился, немцы ведь документы требовали. А Разведчасть, получив от Михаила Фридриховича наши с вами материалы, решила под этим предлогом выманить Рейли. Предложили ему приехать нелегально, разбираться на месте. Репутация у группы сложилась основательная, и Сидней купился! Хотя «Не верь никому» его девиз, он даже на своей именной почтовой бумаге его поместил когда-то. Как границу перешел, его взяли. Тут игра пошла, арестовали его под конспиративным именем, якобы Сыскная полиция, по убийству Иванова.

– Рейли запел?

– А куда ему деваться? Особенно когда узнал, что его контакты в России – подставная контора русской разведки. Запел, сдал Секта, итальянцев. Всех фальшивомонетчиков тоже.

– А покровитель графини? – спросил Шатунов.

– Не знаю, кто это. В Разведчасти молчат, и Рейли молчит.

– И бог с ним, – замахал руками Петр Николаевич. – Нам это не важно. А вот убийца Иванова, получается, все-таки итальянец?

– Да. Удавил, но документов для Берлина не нашел. А платежные бумаги взял и спрятал. Рейли не знает, куда.

– Дальше ясно, – кивнул Шатунов. – По фальшивомонетчикам надо данные Мюллеру передать, убийство Иванова, считай, раскрыто.

– Ну, доказать виновность Коттоне мы пока не сможем, – не согласился Ежевский. – Свидетелей-то все равно нет, Рейли только косвенный. Так что раскрыто, но не доказано.

– М-да… – протянул Сиволапов. – И что теперь с Коттоне делать? Может, с Рейли очную ставку? И с Брасовой-то что будет?

– Брасову из дела надо убрать, – спокойно сказал Гумилев. – Это указание даже не Михаила Фридриховича, а лично генерал-полковника Глобачева. Петр Николаевич, просьбу начальника Жандармского корпуса уважите?

– Куда бы я делся? – пробурчал тот. Потом чуть подумал, подергал себя за ус и добавил более спокойно: – Можно даже сие законно сделать. У нас она как бы неустановленная дама получится, я материал на нее в отдельное производство выделю и в Корпус зашлю. А там уж делайте, что хотите. Пойдет?

– Пойдет, – согласился жандарм.

– Вот и ладушки. А с итальянцем-то как?

– Вам что для доказывания надо?

– Откуда я знаю? Рейли лично поручал ему убийство?

– Он дал условную телеграмму, потом Брасова пояснила в деталях. Я заехал на телеграф, взял копию.

– Интересно, – следователь пробежал глазами бланк:


«16.06.1930. С.-Петербург, г-ну Коттоне, до востребования.

Партнер накладную не прислал, просит изменить контракт лионской фирмой. Лионская фирма просит воспомоществования. Окажите содействие, директором согласовано.

Барзини».

– Барзини – Рейли, лионская фирма – Брасова, директор – главарь Mafia, – пояснил Гумилев.

– А убийство-то? Если б Иванов миром документы отдал?

– Все равно. Он стал ненадежным человеком, и Коттоне в любом случае должен его убрать. Поэтому в телеграмме кодовое слово «содействие». Если б только бумаги забрать, было бы «помощь». Это мною и в протоколе допроса Рейли отражено, – объяснил подполковник. – И вот еще, телеграмма с докладом итальянца:


«19.06.1930. Берлин, г-ну Барзини, до востребования.

Оказал содействие лионской фирме. Партнер работать отказался, контракт разорван. Накладную партнера не получил, только инвойс.

Коттоне».

– Даты совпадают. Надобно будет мне еще телеграфистов допросить, по приметам Вито. Что именно он получал и отправлял. А больше телеграмм не было?

– Нет. Да и смысла нет, это на экстренный случай связь.

– Гм-м, – протянул Петр Николаевич. – Что у нас, таким образом, есть? Факт присутствия Коттоне в доме Иванова доказан. Показания Рейли, что он дал поручение убить и получил ответ об исполнении, имеются, но неподтвержденные. Ну, никакой торговой деятельности итальянец в России не вел, это мы, допустим, докажем, что будет свидетельствовать в пользу слов Рейли про условные телеграммы… Неплохо. Время на протоколе выемки корреспонденции поставили?

– Обязательно, – кивнул Гумилев.

– Отлично-с! То есть Рейли изложил тексты депеш раньше, чем их получило следствие. Тоже в строку. Предполагаемое орудие убийства, показания Рейли о связях с Ивановым и Коттоне… еще, может, об сих связях из Германии показания фальшивомонетчиков придут, буде Мюллер их возьмет. Все это на нашу версию сработает.

Он снова задумался, машинально посасывая папиросу, потом встряхнулся и заявил:

– Два момента еще. Первое, надо все-таки банковские платежные документы найти, которые Коттоне исхитил. Часы, бумажник, саквояж – это он все выбросил, надо полагать. А вот бумаги наверняка схоронил.

– Где ж их взять? – удивился Шатунов. – Петр Николаич, ты ведь сам с Вито пять раз общался, ну молчит он, зараза! А кроме него никто не знает. Он их куда угодно засунуть мог.

– Может Брасова знать. И это второй момент как раз, – Ежевский оборотился к Гумилеву и безнадежно поинтересовался: – Как бы так ее показания получить исхитриться?

– Петр Николаевич, – разводя руками, протянул жандарм, – ну вы думаете, что говорите?

– Думаю, – согласился следователь. – А еще я о перспективах судебного разбирательства думаю! Вот заявит злодей в суде, что указания получал, у Иванова был, а убивать не стал. Пожалел или на следующий день перенес. А кто убил – не ведает. И что?

– И суд поверит? – удивился Гумилев.

– Вполне, – невесело хмыкнул Шатунов. – Это вам не по Указу бомбистов вешать, обычная уголовка. Адвокат, присяжные – все, как положено.

– Но Рейли ведь показал…

– Что с того, что показал. Ему так и так петля, он что угодно покажет, – пожал плечами сыщик. – Адвокаты его слова всенепременно под сомнение возьмут.

Он встал, послонялся по кабинету и потом произнес:

– Брасову нам не дадут, ясно. Значит, бумаги. Куда итальяшка их мог деть? Тайника у него в Питере быть не должно, только если Иванов показал. Но это искать бесполезно, как и если знакомым отдал, это мы отбрасываем… Остается что? Гостиница – отработали. Банк, вокзальные камеры хранения, что еще?

– Почта, – откликнулся Сиволапов. – В конверт и в ящик – на свой адрес. Через недельку придет – и снова в конверт. Были у нас такие конспираторы. А то и прямо в Италию.

– В Италию вряд ли, – не согласился подполковник. – Он же их Брасовой отдать должен был.

– А не отдал?

– По словам Рейли, нет. Он еще и поэтому в Россию приехал, с пропажей итальянца разбираться. На него и покровитель графини давил, и «Mafia». Никто же не знал, что мы Вито закрыли. Да и не стал бы итальянец с почтой связываться. Они там, в Европе, считают, что в России всю переписку досматривают.

– Что, всю?

– Угу, полностью.

– Неплохо бы, – мечтательно произнес ротмистр. – Представляешь, приходишь в кабинет с утра…

– Значит, почта отпадает, – прервал грезы приятеля Шатунов. – Остаются банки и вокзалы. Последние мы отработаем, а вот банки?

– С банками поможем, – согласился Гумилев. – Только это не одним махом, их в Питере много. И может номерной счет быть, тогда вообще морока.

– Время терпит, – успокоил Ежевский. – Месяц у меня есть, я пока остальные мелочи доработаю.

* * *

Месяц, впрочем, не понадобился. Уже через неделю в кабинет к следователю ввалились довольные Шатунов с Сиволаповым.

– Ну?

– Ну прав ты был, Петр Николаич, прав, – заверил надворного советника жандарм. – Проверили мы все банки, оказалось, не так и много, где сейфовые хранилища есть. И вроде нашли. В Северном открыт сейф на имя гражданина Италии Пирелли. Никакого Пирелли по нашим учетам в столице не имеется и не регистрировалось. Сашка показал тамошним служащим фотопортрет Коттоне, те опознали. Вскрывать сейф надо.

– Это дело, – радостно потер руки Ежевский. – Сей момент постановление на выемку напишу, и поехали.

– А разрешение? – удивился ротмистр. – Это ж банковская тайна, судебный приказ на обыск нужен?

Следователь и сыщик посмотрели на жандарма с некоторым удивлением, потом Шатунов поинтересовался:

– Ты чего, Сиволапый, законником заделался?

– Почему? – не понял Владимир. – Такой порядок ведь? Или как?

– Каком кверху, – покровительственно усмехнулся Ежевский. – Это на обыск в суде подписывать нужно. А у нас выемка! Мы ж не ищем ничего, мы приходим и требуем выдать из определенного совершенно места, сейфа на имя Пирелли, совершенно конкретные документы. Выемку я сам произвожу.

– И что, это законно?

– Ну как тебе сказать? В суде проходит, банки не спорят. Тебе чего еще надо, собственно?

– А если там документов нет? В смысле, Пирелли не Коттоне?

Надворный советник пожал плечами:

– Тогда извинимся. Банк клиенту все равно не расскажет, зачем себе реноме портить? И нам претензий предъявлять не станет.

В банке действительно спорить не стали, связываться со Следственным департаментом себе дороже. А уж когда за спиной следователя кроме привычного сыскаря маячит офицер Жандармского корпуса… Следственную группу немедленно провели к вице-директору филиала, который проводил их в хранилище.

– Понятых еще, – сварливо напомнил сыщикам Ежевский.

– Не извольте беспокоиться, – немедленно откликнулся один из клерков, – процедуру знаем-с! Вот-с, я – первый, контролер зала сейфов – второй, Никон Порфирьевич, – тут он показал на вице-директора, – представитель банка. Желаете фамилии перед вскрытием записать?

– Всенепременно, – согласился Петр Николаевич, немедленно набросал протокол, после чего, ублаготворенный обходительным подходом, попросил: – Никон Порфирьевич, не распорядитесь о вскрытии?

* * *

Аккуратно достав из сейфа пакет из плотной, коричневого колера бумаги, Ежевский старательно обработал конверт каким-то порошком, потом, этаким ласковым на вид движением, наложил на видимые только ему отпечатки особливую бумагу, посмотрел ее на свет и от удовольствия даже хрюкнул.

– Я, конечно, не специалист, – возгласил он, – но на мой непросвещенный взгляд, пальчики на итальянские смахивают. Да-с!

Упаковав лист с отпечатками, он точным движением вскрыл пакет, пробежал глазами извлеченные оттуда документы и заулыбался:

– Вот они, платежки-то! Теперь господину Коттоне трудненько отвертеться будет. Жаль только, что… гм, еще одну фигурантку оберегают.

* * *

Петр Николаевич ошибался. Защищать Брасову в Зимнем дворце не собирались, и в это самое время разговор там шел как раз об этом.

– Papá, – спокойно сказал Дмитрий Павлович, – я полагаю, мы можем назвать предателя. Вернее, предательницу.

Император поднял бровь в вопросительном жесте.

– Брасова.

– Жена Михаила? Но… что она может знать?

– Все, что знал Михаил. И оказывать действенную помощь британскому разведчику. Кроме того, по материалам Охранного Департамента, она замешана в распространении фальшивых фунтов.

– Есть доказательства?

– По фальшивомонетчеству Охранный Департамент вместе с полицией все потребные доказательства предоставил, даже смогли от немцев подтверждение получить. Вот, я подготовил папочку. Взглянешь?

– Посмотрю. – Потрясенный император взял новенькую картонную папку с реквизитами Охранного Департамента, полистал, отложил в сторону и уточнил: – А по измене?

– Пока только информация. Брасова – любовница Локкарта. Это начальник русского отдела в Intelligence Service, служил раньше в России вторым секретарем посольства. Связь их тянется с тех времен, она уже тогда помогала ему в шпионаже. Доказательства слабые, только показания Рейли. Мы их проверили, насколько смогли, по всей вероятности, он не врет. И возникла такая мысль – предложить Локкарту лично проинспектировать готовность «Академии» к перевороту. Естественно, нелегально. Думаю, он должен на это пойти, путч англичане ждут давно, даже излагали мнение, что у нас присутствует «досадная нерешительность». Вот и пусть приедет, подтолкнет.

– Что нам это даст?

– Локкарт уедет из Британии и пропадет. Перейдет на нелегальное положение. В России мы его возьмем, допросим, потом… – сделав секундную паузу, Дмитрий жестко закончил: – Потом он исчезнет. Это будет лучшим решением, Брасова его, так сказать, приватный агент, в Intelligence Service о ней не знают. Таким образом, мы получим доказательства и в то же время ликвидируем источник возможной утечки.

– Действуйте.


23.08.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Зимний дворец

«В ходе разыскных действий установлено, что графиня Брасова Н.С. в 1920 году вступила в интимную связь с занимавшим на то время пост второго секретаря посольства Великобритании Локкартом Робертом Гамильтоном Брюсом, являющимся сотрудником британской разведки».

Михаил читал справку отрывками, перескакивая глазами по строчкам. Мозг отказывался верить написанному:

«…оказывала содействие Локкарту в знакомстве с людьми, интересующими разведывательную службу Великобритании, способствуя тем самым получению шпионской информации о…

…В 1927 году, Локкарт и Брасова, при посредничестве бывшего агента британской разведки Рейли, вступили в преступный сговор с гражданином Германии Блашке, занимающимся подделкой денежных купюр – фунтов стерлингов Великобритании, распределив роли следующим образом: Блашке, через Рейли, передает Локкарту и Барсовой фальшивые купюры, которые вышеуказанные лица реализуют, расплачиваясь ими за сделанные покупки, после чего расплачиваются с Блашке из расчета пятьдесят пенсов за фальшивый фунт. Реализуя свой преступный умысел, Брасова в период…»

– Наташенька… – прошептал он. Обернулся к Николаю и выкрикнул: – Этого не может быть!

– Это есть! – резким, как выстрел, голосом ответил брат. – Собранные доказательства достаточны для предъявления обвинения. Полностью достаточны! Твоя…

Он осекся, перевел дыхание и, подумав, продолжил:

– Ты понимаешь, что это значит? Она предала не только тебя. Она предала страну, династию – всех! Она соучастница шпионажа, убийства, фальшивомонетчества! А ты, – теперь император не сдерживал эмоций, – ты ее покрывал.

– Я не знал! – заявил Михаил. И тут же невпопад продолжил: – А она не могла! Это все ваши интриги. Вы всегда ненавидели Натали! Ты, твоя жена – вы не понимаете! Ты женился второй раз только ради наследника! Тебя не понять…

Вот это он сказал зря. Подобные высказывания будили в Николае страшные воспоминания о смерти первых жены и сына. Когда он слышал что-то подобное, перед глазами вставала отчетливая картина их похорон. И реагировать он привык безжалостно.

– Молчать! – тихим, но непререкаемым голосом прервал он Михаила. – Ты едешь в Ташкент. Навсегда, без права выезда. Брасова дает требуемые показания офицерам Дворцовой полиции, после чего, – тут он задумался и спросил уже другим, обеспокоенным тоном: – Ты хочешь, чтобы она ехала с тобой?

– Я хочу с ней поговорить! – Великий князь смотрел на императора волком.

«Эк смотрит, – невольно подумал Николай. – Из-за своей потаскухи готов мне глотку порвать. Я, что ли, виноват?»

А вслух ответил:

– Хорошо. Я устрою тебе свидание.


24.08.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Новости поразили даже циничных профессионалов сыска.

– Какого черта! Она что, с ума сошла? – ярился в кабинете Сиволапов. – Ну зачем? Ведь двадцать лет прожили, ребенок растет! Зачем?

– А что было-то? – тяжело вздохнув, спросил Ежевский.

– На свидании с Михаилом, – вздохнул Николай Степанович, – Брасова ему открыто высказала: мол, ты мне жизнь испортил, и вообще моя ошибка. А я, мол, Локкарта люблю, и плевать мне на все остальное. Великий князь молча повернулся, вышел и уехал домой. Там написал записку его величеству. Четыре слова: «Брат, ты был прав». И застрелился… Ладно, с немцами-то как?

– А что с немцами? – пожал плечами следователь. – Взяли они всю лавочку, Мюллер и взял. Нам копии протоколов допросов переслал. На, почитай. Их главарь, Рудольф Блашке, показания дал.

Гумилев быстро просматривал текст:

«С 1924 года я и мой брат, Оскар Блашке, занимались подделкой документов. Изготавливал их мой брат, я доставал для него необходимые материалы и находил покупателей…

…В 1926 году я познакомился с Фрицем Вендингом, для которого Оскар изготовил поддельное удостоверение личности. Через месяц Вендинг встретился со мной и рассказал, что у него есть некоторое оборудование для печатания поддельных денег. Он предложил организовать выпуск фальшивых фунтов стерлингов, я согласился. Позже я познакомился с Куртом Левински из Гамбурга, и вместе с ним мы организовали нелегальный цех по подделке фунтов, занимались подделкой денег и иногда документов…

…Впоследствии к нам присоединились также Оскар Скала и Альфред Бургер – они из Чехии. Сначала фальшивые фунты получались плохо, но в 1927 году нам удалось добиться хорошего качества подделки. В целях конспирации мы перебрались в Чехословакию, Скала и Бургер сняли там домик недалеко от города Страконицы, где мы и организовали производство…

…Мой брат, Левински, Скала и Бургер печатали деньги, я и Вендинг занимались сбытом. Остальные тоже иногда распространяли фальшивые деньги…»

Потом взгляд зацепился за знакомую фамилию:

«…В сентябре 1927 года, точную дату я не помню, Вендинг познакомил меня с британцем, как я позднее узнал, его фамилия – Рейли. Тогда у нас возникла проблема сбыта изготовленных фунтов. Сами мы могли распространить только небольшие суммы, и Вендинг предложил устроить это дело через Рейли. Вендинг раньше занимался контрабандой опиума из Китая и торговлей оружием и на этой почве познакомился с Рейли. Мы предложили Рейли войти в дело. Он согласился и через своих знакомых начал вкладывать фальшивые деньги в банки. Среди его знакомых были русские. Одна – женщина, фамилии ее я не знаю…»

«Молодец Мюллер, – удовлетворенно подумал подполковник. – Слово держит. Похоже, Брасова останется «неустановленною дамой», и скандала не будет. Что там дальше?»

«…вторым был Базиль Иванов, он проживает в Петербурге.

Вопрос: Когда вы вошли в сговор с итальянскими преступниками и с кем именно?

Ответ: Это было в марте 1928 года. Как я уже ранее показал, Вендинг имел дело с торговлей наркотиками. В то время он познакомился с итальянцами, которые возили героин и морфий. Рейли тоже имел дело с этими людьми. Вендинг и Рейли предложили мне попробовать работать с «Mafia», это банда с острова Сицилия, в Италии. Рейли и Вендинг встретились с представителем «Mafia» в Неаполе и договорились, что люди сицилийцев будут покупать фальшивые фунты по тридцать процентов от номинала. Главным у итальянцев является дон Кармело, но я его лично никогда не видел, с ним договаривались Рейли и Вендинг. Я встречался с Вито Коттоне, это представитель дона Кармело. Именно ему я передавал поддельные фунты, и именно он расплачивался со мной настоящими деньгами…

…В мае сего года в Карлсбаде я передал 60 000 фальшивых фунтов Рейли. Примерно через месяц я должен был получить от него перевод на мой счет в швейцарском банке «Graubayedner bank» в сумме 15 000 фунтов стерлингов, по одному настоящему за четыре поддельных. Но в июне Рейли сказал мне, что Базиль Иванов стал шантажировать итальянцев и угрожает выдать наши операции полиции. Рейли пояснил, что он дал указание Коттоне, который в это время был в Петербурге, ликвидировать вымогателя, и итальянец Иванова убил, но при этом те девяносто тысяч, которые я передал в мае, пропали, поскольку Иванов их спрятал…»

«Ай да Сидней, – усмехнулся про себя Гумилев. – Еще и себе в карман положил, нагрел компаньонов. А как Ивановым возмущался, а? Впрочем, это уже нас мало затрагивает».

А вслух спросил:

– Для суда теперь-то хватит?

– Теперь, пожалуй, хватит, – задумчиво ответил Ежевский. – Мюллер еще Швенда, это настоящая фамилия Вендинга, допрос прислал. Фриц Швенд, как выяснилось, личность известная, международный уголовник. Остальные-то фальшивомонетчики не в курсе, а вот Швенд слова Рейли подтверждает. Когда решали, что делать, именно Швенд договорился с доном Кармело, что Вито Иванова уберет. Помните, в телеграмме Коттоне от Рейли: «директором согласовано»? Вот об этом и речь. Так что с судом у нас все в порядке будет. А вот с Брасовой теперь что?

– Да кто ее знает? – ответил вместо подполковника Сиволапов. – Наверное, вышлют. Или заболеет чем-нибудь… неизлечимым. Разглашению не подлежит, слыхал такое?


Глава 3
Эндшпиль


24.08.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Зимний дворец

Император и Великий князь носили траур, смерть Михаила оказалась неожиданной для обоих. Но разговор откладывать не стали.

– Итак? – спросил Николай.

– Я думаю, операция свою задачу выполнила. Локкарта и Рейли завлекли в Россию и арестовали, Брасову разоблачили. Вот с Михаилом…

– Да. С Мишей вышло премерзостно, – передернувшись, ответил царь. Он вздохнул, отвернулся в угол, к иконам, перекрестился. Потом расстроенным тоном объяснил: – Я теперь часто молюсь. Грехов много накопилось, а конец уж скоро, чую. Помнишь Распутина?

– Гришку? – вырвалось у князя.

– Ну да, да, – мягко, но уже начиная раздражаться, ответил император. – Я же тогда, в тринадцатом году, как от ран оправился, его в деревню отослал. Без права выезда. Там он и умер, пьяный замерз зимой. Тоже смерть на мне! А будь он сейчас, хоть помолились бы вместе…

– Papá, не надо так, – начал Дмитрий Павлович. – Тебе всего шестьдесят два.

– Я знаю, – оборвал его император. – Давай вернемся к итогам операции.

– Доказана невиновность Михаила, – послушно продолжил собеседник.

– Кстати о Брасовой, – перебил его царь. – Рейли покончил с собой?

– Да. Жаль, без него мы на нее не скоро вышли бы.

– Он знал об их связи с Локкартом?

– Знал. Догадывался еще вначале, когда он и Локкарт в России жили. А когда втягивал бывшего сослуживца в аферу с подделкой фунтов, намекнул, что удобно было бы работать через графиню. Локкарт купился, а Рейли получил подтверждение своей догадке. Но платежные документы по всем переводам Наталья Сергеевна исправно передавала Локкарту, тот для себя на фальшивомонетчиков досье вел.

– А что там с этим уголовником?

– После того как Иванов смог получить компрометирующие Брасову документы, он потребовал полмиллиона рублей. Она перетрусила и обратилась к Локкарту. Тот вмешался, ему ведь совсем не хотелось, чтобы графиню на чистую воду вывели. И вышел на Рейли, он ведь знал, что фальшивомонетчики работают с Ивановым. Когда Рейли заговорил, мы провели операцию «Консул-2». Выманили самого Локкарта, его взяли втихую на границе ребята Спиридовича.

– Дворцовая полиция?

– Да, мы не стали привлекать жандармов. Молчал британец недолго. С ним ведь… э-э, ну, без соблюдения уложений, все равно в живых оставлять не собирались. Он рассказал все.

– Дальше ясно, – кивнул Николай. – Итого мы имеем: Михаил… Мир праху его, но он сам виноват! Брасова теперь не опасна. Локкарт и Рейли нейтрализованы. А по части разведки как операция оценивается?

– Высоко. Установлена большая часть британской агентуры в России, проведены неофициальные зондажные переговоры с Лондоном.

– Я читал донесение, – кивнул Николай. – У тебя какое-то мнение сложилось?

– Англичане не пойдут на урегулирование отношений с нами, – твердо ответил князь. – Они считают, что Россия опасна для их интересов. Их настораживает появление наших купцов и военных на Востоке, не нравится наша самостоятельная политика в Китае. Сейчас они пытаются поддержать в Германии реваншистские настроения, готовы даже пойти на отмену Версальских соглашений, лишь бы вырастить для нас врага. И заключили фактически союз с Японией. Это, правда, не только против нас, но и против САСШ.

– Верно, – одобрительно кивнул император. – Теперь САСШ не могут вести самостоятельную внешнюю политику за пределами обеих Америк. В случае конфликта японцы закроют им Тихий океан, а английский флот Атлантику. И все, блокада. Тягаться с обоими сразу американцы не смогут. А вот мы…

– А мы? – выждав, спросил Дмитрий.

– А мы строго придерживаемся Версальской системы. И коли немцы нарушат договор, имеем право на вмешательство. Вплоть до оккупации! Что еще по «Академии»?

– Нашей «организацией» получено в общей сложности около трехсот тысяч фунтов, – похвастался князь. – Огромная сумма, операция в этом отношении вообще просто доходное предприятие.

– Я, кстати, так и не понял, откуда деньги? Ну британцы – понятно, но ведь капиталы проходили куда большие?

– А это наша фирменная задумка. Я, когда начинали, прикинул: если гнать в Лондон ничем не подтверждающуюся дезу, они быстро перестанут верить. И мы пошли другим путем, смешанная группа из сотрудников жандармской Разведчасти и офицеров разведки Генштаба готовила для нас высококачественную дезинформацию, а мы ее затем продавали за неплохие деньги. То есть британцам-то в рамках операции, а вот французам, итальянцам, югославам, японцам… Я, откровенно говоря, удивился, какой большой спрос на российские секреты. Даже чехи покупали, представляешь? За их счет мы не только финансировали свою работу, но и передали часть денег в Генштаб и Корпус, в секретные фонды. А Альбион, соответственно, получал подтверждение нашей полуправды из других мест. И верил!

– Это все замечательно. Но я считаю, что операция свои задачи выполнила. И хватит. Надо сворачивать.

– В принципе, да, – согласился Дмитрий Павлович. – В Лондоне уже подозревают провокацию. А после пропажи Локкарта и отсутствия даже попытки переворота просто перестанут нам доверять. Мы уже работаем по сворачиванию разработки, главное, сейчас поэффектней закончить. Чтобы и финал в нашу пользу вышел.

– Подумайте. Но тебе в этом участвовать уже не стоит.

Николай прошелся по кабинету, потом, дойдя до угла, резко обернулся и вернулся к прошлой теме:

– А банки? Через которые идут грязные деньги?

– А что тут сделаешь? Банки будут работать дальше.

– И дальше отмывать деньги бандитов. Хранить в своих сейфах капиталы убийц, шпионов, наркоторговцев, фальшивомонетчиков…

– Да. У нас нет возможности на них повлиять. Вот с наркоторговцами по-другому. Есть небольшой шанс испортить им жизнь. В деле участвовал подполковник Охранного Департамента Корпуса жандармов Гумилев, он…

– А что там, кстати, с Охранным? – снова перебил император. – Фон Коттен был у меня на приеме, его я лично посвятил в суть дела. А его люди?

– Обо мне, Локкарте и подозрениях в отношении Михаила там никто не знает. Про Брасову, фальшивомонетчиков и Рейли в курсе, но это нормально. А доступ к секретам как раз только Гумилев имел.

– Николай Степанович? – припомнил, наконец, царь. В последнее время он, чувствуя, как сдает память, часто пользовался подобной уловкой. Перевести разговор на другую тему, получить время на размышление… вот и сейчас, вспомнив, он вернулся к беседе: – Да, помню. Отличный офицер и поэт великолепный. Если он и смог понять что-то… сверх положенного, так будет молчать.

– Безусловно, – согласился Великий князь. – Но мне фон Коттен сказал, что Гумилев подал прошение о длительном отпуске. В Африку собирается.

– И?

– Ну, не гоже такого хорошего офицера на свой счет отправлять. Пусть в командировку съездит. Его Абиссиния влечет, и отлично. Нам она тоже интересна, заодно попросим заехать в Ливан.

– По следам этого их дела?

– Ну да. Все-таки героином тоже не хорошо торговать. А у нас все есть, адреса, пароли, приметы.


27.08.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Гумилев действительно рвался в Африку. Так уж наложилось все – и самоубийство Рейли, вызванное, как он считал, в том числе и его стихотворением, и причастность к смерти Великого князя, и чувство некоторого опустошения и разочарования, после того как он узнал, что в распространении фальшивых денег и убийстве замешана жена брата императора. Пусть не равнородная, отвергнутая Династией, но… Да и надоело ему ловить, выявлять, вербовать агентов, прокручивать хитрые… да чего уж – подлые, наедине с собой он мог называть вещи своими именами, оперативные комбинации. Да, на благо отечества. Но отечество сейчас волнуют не проблемы терактов большевиков или «Объединенных эсеров», а любовные игры жены Великого князя с английским шпионом. Хотелось в Африку. Бродить по Эфиопскому нагорью, спать в шатре, исследовать таинственные, сказочные земли… И Николай Степанович подал прошение об отпуске. Длительном, в Абиссинии он планировал пробыть около года. Но слова генерала о командировке насторожили.

– Поясните? – спросил Гумилев.

– Тут надо начинать издалека. Дело Коттоне не забыли?

– Нет, разумеется.

– Ну вот. Фальшивые деньги – это для него так, случайный приработок, по сути. Главное – наркотики.

– Я помню, Торопов из погранстражи Сиволапову рассказывал.

– Да. Так вот, вы ведь в Африку собрались?

– Точно так, в Абиссинию.

– Будет такая возможность, даже за казенный счет. Про негуса эфиопского с Разведчастью пообщаетесь, а вот у нас другая мысль есть. Вы могли бы поехать туда через Ливан?

– Химики? – мгновенно вспомнил подполковник. – Которые из опиума героин делают?

– В общем, да. Ливан – это французский мандат. У вас неплохие связи в Париже, верно? Ну, а у разведки есть люди в Ливане. Было бы неплохо, если бы кто-нибудь скоординировал действия. Лаборатории желательно уничтожить, причем в строго оговоренное время.

– Почему так важно время?

– Турки привезут опиум на переработку. Отдадут его в Ливане, а деньги должны будут получить в Турции. И если в это время лабораторию и запасы наркотика уничтожат, сицилийцы потеряют деньги. И с оплатой у них возникнут проблемы. Это последняя операция в той разработке, по которой разведка Рейли брала. Прощальная, можно сказать.


21.11.1930 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

29.10.1930. «The Times».

Кровавое убийство в Ливане!

Вчерашний налет неизвестных преступников на виллу гражданина Италии Чезаре Руссо, в окрестностях Бейрута, еще раз продемонстрировал, что ситуация в этой стране далека от стабильности. Нападавшие взорвали виллу, убили семерых граждан Италии, включая хозяина имения, и четырнадцать человек из числа охраны и слуг поместья. Французские власти не проявляют большого рвения в расследовании…

Подполковник Сиволапов перечитал выпавшую из конверта газетную заметку и улыбнулся.

«Молодец Степаныч, – удовлетворенно подумал он. – Лихо, двадцать один бандит! Интересно, кто там виллу-то штурмовал? Эфиопы его знакомые или арабы, Разведчастью прикормленные? Что тут у нас дальше-то в письме? Ага:

«Что еще написать? Я, ты знаешь, прозою плохо передать могу. Лучше стихами. Вот это, пожалуй, выразит все мои переживания. Опубликуют его в «Альманахе муз» только в марте, но тебе посылаю сейчас – цени!»

Владимир снова расплылся в довольной улыбке и прочитал:

ДОРОГА
Вот судьба моя, – лента странствий
От Кронштадта до Сомали.
Я блуждаю один в пространстве
И не вижу своей земли.
Золотые края Колхиды —
Ах, читатель, не осуди, —
На меня возлагали виды,
Но по-прежнему я в пути.
В утонченном раю Парижа
От поэзии и вина
Я пьянею, но знаю, вижу,
Что дорога еще длинна.
Дальше, дальше… Александрия,
Дамиетта, Бейрут, Харрар…
Ощущаю огонь внутри я,
Не дающий покоя жар.
Все не то, – города и горы,
Гибралтар, Африканский Рог.
Это призрачные узоры
В паутине моих дорог.
В мире странствуя без опаски
Сорок пять бесконечных лет,
Я свободно меняю маски:
Путешественник и поэт,
Казанова, глава охранки,
Ясновидец и чародей…
Я беспечен, но бдит Архангел,
Отводя череду смертей.
Значит, путь мой не бесполезен,
Значит, правильно я иду,
Значит, в сонме стихов и песен
Я Поэму свою найду.
Значит, скоро в краю суровом
Я на деле, а не в бреду
Обуздаю пространство словом
И страну свою обрету.
* * *

«Ох, Степаныч, – подумал чуждый тонким переживаниям подполковник. – Стих-то отменный, но вот Бейрут ты зря помянул. Хотя, с другой стороны, все равно посторонний никто не поймет. А вот кому положено – поймут и порадуются. Торопов с Ежевским те же, они его поэзии большие поклонники, помнится. А про главу охранки, это ты загнул! Хотя… чего в жизни не бывает».

С этими мыслями Сиволапов аккуратно сложил письмо и спрятал его в ящик.

«Потом еще перечитаю, – решил он. – Все ж стихи, вот не отнять у него, цепляют за душу…»


Часть II


Глава 1
Возвращение


12.11.1931 г. Российская империя. Санкт-Петербург

После удачной, давно лелеемой в мечтах поездки, где почти отрешившемуся от служебных забот Гумилеву удалось пройти с юга на север лежащую между Абиссинией и Красным морем Данакильскую пустыню и исследовать нижнее течение реки Гаваша, еще месяц он любовно обрабатывал привезенный материал. Отчеты ушли в два адреса. Один – в Академию наук, немедленно опубликованный сразу двумя журналами, и второй, секретный, но от того отнюдь не менее обширный – в Разведчасть Жандармского корпуса.

Вкупе с благодарностью коллег из разведки Николай Степанович получил по выходу из отпуска императорское благоволение, связанное, как он подозревал, не столько с его африканскими трудами, сколько с предыдущей разработкой, вспоминать о которой не рекомендовалось, да и не хотелось. И являясь по начальству, полковник предполагал неспешное вхождение в курс происшедшего за год, непременные африканские байки сослуживцам и уж только потом неизбежный вихрь должностных забот.

Не сложилось. Вернувшись из долгой, занявшей почти год, поездки в Африку, Николай Степанович очутился в ситуации, именуемой обыкновенно «с корабля на бал». Бал, правда, случился совсем не веселый. Седьмого ноября, на следующий день после выхода его на службу, террористы боевой группы эмигрантской «Объединенной революционной социал-демократической партии», в просторечии «Объединенки», отметили десятилетие «революции двадцать первого года». Боевики перехватили на дороге в Царское Село автомобиль Великого князя Бориса Владимировича. Второго наследника трона после сына императора, мужа дочери Николая, княгини Ольги. Засада была организована грамотно, князь погиб вместе с шофером и десятком казаков охраны.

В связи с взорвавшей империю трагедией начальник Охранного Департамента оставил Гумилева при себе, поручив обобщение приходящих со всех концов России материалов, связанных с всплеском левого террора. Боевиков искали те, кому заниматься розыском положено по штатному расписанию, а Николай Степанович круглосуточно пытался свести льющийся на штаб-квартиру поток донесений, отчетов, сводок наружного наблюдения и сообщений внутренней агентуры воедино, каждые три часа укладывая на стол начальнику итоги розыска.

* * *

Результаты пока не обнадеживали. Нет, принадлежность убийц к «Объединенке» выяснилась сразу, об успехе вопили все газетенки красной эмиграции, кампанию подхватила легальная пресса, как в России – пока еще ужасаясь и требуя наказания злоумышленников, так и за рубежом, часто с затаенным злорадством.

Установить же конкретных исполнителей и организаторов пока не удавалось. Все прошедшие дни шли повальные обыски и аресты известных жандармам подпольщиков, сочувствующих подполью, подозреваемых в связях с подпольем… Под беспощадным нажимом ведущих офицеров агентура Корпуса без оглядки на возможность расшифровки пыталась выловить хоть какую-то информацию. МИД давил на Британию и Германию, основные пристанища антиправительственной эмиграции. Но до сих пор плоды усилий всей карательной машины империи сводились к одной, навязшей в зубах до зубовного же скрежета канцелярской фразе: «установить не представилось возможным», а потому домой полковник не уходил уже четвертые сутки, прихватывая минуты в кабинетском кресле.

* * *

Покушение явилось лишь одной из серии акций, спустя сутки прогремел взрыв нефтяных складов в Мемеле. Остальные эксы удалось предотвратить, социалисты традиционно насыщались агентурой достаточно плотно. Власть реагировала на смерть члена правящей династии свирепо. Закрывались лишь тремя годами ранее разрешенные либеральные газеты, запрещалась деятельность легальных социалистических партий. Разгон левой оппозиции шел в нарушение всех законов и установлений. Повод имелся весомый, практически сразу из донесений внедренных в эмигрантские круги агентов, близких к самому главе «боевки» Савинкову, стало известно, что покушение на Великого князя затевалось в расчете на то, что в автомобиле будет и его жена. Старшая дочь Николая II, Ольга, «серый кардинал» российской политики, за последние годы ставшая второй, после императора, ключевой фигурой в России. Последнее обстоятельство, известное, в общем, многим, жизнь жандармам ныне только осложняло, вызывая и у царского окружения, и у теряющейся в догадках общественности неприятные вопросы.

Уже поползли слухи о том, что убийц покрывают сверху, что Бориса Владимировича приговорила сама княгиня. Резоны для сплетен имелись, супруги давно жили отдельно, брак вообще изначально во многом был формальностью, страховкой царя, обеспечивающей любимой дочери поддержку и опору на случай ожидаемых тогда, в далеком четырнадцатом, покушений на самого Николая II. После эсеровского теракта, унесшего в 1913 году жизнь жены и наследника императора, царь был внутренне готов к смерти от рук террористов. И оставить дочь одну, без поддержки не хотел. А Борис Владимирович стоял в очереди наследников трона первым, в случае смерти императора корона переходила к нему. Николай знал, что ни о какой любви в этом союзе говорить не приходится, князь не собирается расставаться с веселой жизнью, Ольга против этого решения… но было бесспорно и то, что Борис, несмотря на все свои недостатки, цесаревну не бросит ни в каких обстоятельствах. Что, собственно, и стало решающим аргументом.

Детей у них не было. После войны и усмирения внутрироссийских бунтов супруги, сохранив формально семью, разошлись. Великий князь жил в своем роскошном, обставленном в английском стиле особняке в Царском Селе, а княгиня… Княгиня не расставалась с отцом и управляла страной. Теперь в высшем обществе ее называли «Ольга II», сочетая в намеке память о первой «Ольге», киевской княгине, и «Второй» Екатерине, Великой, императрице позапрошлого века.

Известие о том, что мишенью боевиков представлялась именно любимая дочь, ближайший и главнейший советник, побудило Николая вспомнить недавнее, по праву закрепившее за русским царем прозвище «Кровавый» прошлое, развязав руки Жандармскому корпусу и настаивая на предельной беспощадности. Репрессий таких масштабов в России не видели уже лет пять, со времен подавления чуть не разваливших империю бунтов, называемых то «второй русской революцией», то «малой гражданской». И главным орудием правительственного террора выступала, разумеется, охранка. Не сумевшая предотвратить акцию и теперь смывающая промах чужой кровью. Политическая полиция империи, Охранный Департамент Отдельного корпуса жандармов. Последние полтора десятка лет пребывающий неизменным местом службы полковника Гумилева.

* * *

Кроме сводок о ходе расследования, Гумилев отслеживал для генерала общую ситуацию в России. Коттен понимал – как только пройдет шок от убийства, уцелевшие левые всех мастей, и в России и за границей, поднимут безобразный вой по поводу репрессий. Среди растущего в России с конца прошлого века слоя интеллигенции почиталось просто неприличным поддерживать монархию, в чести пребывала республика. Порядочные, далекие от радикальных суждений, вполне преуспевающие дельцы, врачи и профессора передавали подполью деньги, устраивали конспиративные квартиры, хранили нелегальную литературу и оружие. Вовсе не задумываясь о том, что ждет их в случае победы так ярко, умно и увлекательно рассуждающих о свержении самодержавия, победе коммунизма и демократии, создании республики трудящихся, пропагандистов.

Когда после войны эти милые, романтичные и интеллигентные социалисты вышли на улицы вместе с тем самым народом, воспеваемым добропорядочной общественностью, либералы содрогнулись и восхотели городового под окном. Но сейчас, спустя почти десять лет, выросло новое поколение. Забывшее об устроенной «восставшими массами» резне и мечтающее все о тех же «свободах». И внутренне готовое повторять самоубийственные поступки предшественников.

Настроения крестьян и рабочих успокоением можно было назвать лишь условно. Если красные агитаторы снова появятся в рабочих кварталах и сельских домах, их лозунги снова встретят восторженное одобрение. Не у всех и даже не везде, но и части хватит для новой вспышки. Подобное развитие событий представлялось возможным и смертельно опасным. Воспоминания о кровавой смуте недавних лет оставались совсем еще свежими, а риск повторения откровенно пугал.

Для начала согласованной антиправительственной акции левым нужен был только организатор. Российский лидер, умеющий действовать под жесточайшим давлением и не связанный с эмигрантами, последних воспринимать всерьез не будут еще долго.

На легальном положении такой оставался один. Джугашвили. Впрочем, в охранке его больше помнили под кличками «Коба» и «Сталин», нервов он попортил жандармам изрядно. По последним данным, Джугашвили готовился к выступлению, собираясь использовать ответ властей на акцию террористов для удара по власти же. Услышать с парламентской трибуны обвинения в нарушениях закона и слухи, которые после того как их озвучит гласный Думы, немедленно станут для многих истиной, о причастности к теракту царской семьи… С учетом не решенных, лишь временно загнанных внутрь болячек, вызвавших еще не так давно революцию, после подобных речей страна имеет шанс снова упасть в кровавую круговерть. Обеление подпольных леваков, травля династии и российской власти в целом немедленно повлекут восхищение «героизмом» подпольщиков, вновь предстающих доблестными борцами с закоснелым и тираническим самодержавием. Все это уже проходили неоднократно.

* * *

Рапорт с подобными соображениями лег сегодня на стол генерал-лейтенанта фон Коттена. Прочитав о готовящемся цикле выступлений вождя легальных левых, начальник охранки поднял взгляд на Гумилева:

– Снова Коба?

– Точно так.

– Зацепить его не за что, даже сейчас, – вздохнул генерал. – В прошлом крупный большевик – так он этого и не скрывает. До войны неоднократно судим, как выражаются в народе, «за политику», но последний раз наказание отбыл, призван в армию зимой шестнадцатого.

– Да, фронтовик, – согласился Николай Степанович. – Подвигов особых не совершал, но повоевать на турецком фронте успел, получил под конец войны солдатского «Георгия».

– Тогда давали почти всем окопникам, – усмехнулся Коттен. – Победители должны награждаться. А после войны он аресту не подвергался, когда начались возмущения, точно просчитал, что разрозненные выступления обречены на провал, выступал за парламентскую дискуссию. Не просто уцелел, даже популярность приобрел. Партию свою в двадцать восьмом создал, правильно?

– Да, после амнистии.

– Вот именно. Тогда еще восхищение фронтовиками не утихло, а правительством в обществе разочаровались. Коба выступил как «разумный левый», триумфально прошел в Думу, сформировал объединенную фракцию легальных социалистов.

– Единственный человек, которому, пусть и на короткое время, удалось их объединить, – заметил полковник. – Хотя сам выступал с довольно умеренных позиций.

– Черта с два, – буркнул Михаил Фридрихович. – Джугашвили всегда поддерживал связь с «Объединенкой», за руку только поймать не могли.

Генерал говорил правду. Гумилев знал, что в Объединенную революционную социал-демократическую партию пять лет назад слились выброшенные в эмиграцию остатки эсеров, социал-демократов и еще ряда левых партий, измученные безденежьем, отсутствием возможности вести хоть какую-то заметную деятельность в одиночку (уж слишком мало их осталось) и лишенные авторитетных вождей (частью казненных в России, частью умерших или отошедших от дел в эмиграции). Партия неоднократно заявляла о непримиримой войне с самодержавием, но связать дозволенных левых с объединенцами не удавалось. Все контакты с эмигрантами легальные социалисты объясняли намерением убедить единомышленников перейти к миру, и позиция эта в обществе пользовалась сочувствием.

– Хорошо, – закончил разговор Коттен. – Ваш рапорт я приму к сведению. По эксу в Царском новости есть?

– Нет, ваше превосходительство.

Ничего нового генерал поручать Гумилеву не стал, ограничился кивком и дежурным распоряжением активизировать расследование убийства Великого князя, чем контрразведчика нешуточно удивил. Начальника за годы совместной службы он изучил неплохо и полагал, что ход его мыслей предсказать в состоянии. По прикидкам Николая Степановича, генерал просто обязан был озаботиться изложенным в рапорте. Впрочем, в отличие от суждений, угадать действия зубра жандармского сыска не удавалось еще никому, а лезть с вопросами было совершенно непрофессионально. И бессмысленно, разумеется.


13.11.1931 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Гумилев был недалек от истины. Доклад ценимого за аналитические способности и интуицию на грани предвидения офицера фон Коттен перечитал несколько раз. Выводы полностью соответствовали его собственным предположениям. Мысли рискнуть спокойствием империи генерал не допускал ни на минуту, но знал, что к последним экстремистским акциям легальные «соци» отношения не имели, и арест Джугашвили со стопроцентной вероятностью повлечет возмущение общественности, пока одобряющей жесткие меры. На Охранный Департамент спустят всех собак, а Михаил Фридрихович давно свыкся со своей должностью и крайним оказываться не желал. И потому принял другое решение.

Привлекать к операции Гумилева не стал, эта роль для Николая Степановича представлялась неподходящей.

Вчера, сразу после прочтения гумилевского рапорта, генерал вышел «наверх». Встречи с государем не искал, да и смысла в том не видел. Николай II с молодых лет постоянно находился под чьим-нибудь влиянием: Победоносцева, первой супруги… после своего ранения и гибели Александры Федоровны осатаневший император наперсников долгое время не заводил, положив для себя вид действий и решений сугубо индивидуальный. Советники, притягивающие внимание царя, меж тем оставались, но вес их и воздействие рекомендаций на практические шаги с прошлым ни в какое сравнение не шли. До тех пор, пока как-то непримечательно и помалу не вошла в высшие политические круги империи совершенно наравне с министрами и генералами княгиня Ольга. Старшая дочь и стала последним конфидентом Николая, на нее он, по складывающемуся у царского окружения впечатлению, с облегчением переложил груз правления, лежащий ранее на императорских плечах безраздельно.

Утром Коттен добился аудиенции у Великой княгини, которой доложил свое видение событий, намекнув и на продуманную уже возможность развитие ситуации развернуть. Намек был понят и воспринят благожелательно. Ольгу не зря порою именовали «Бисмарк в юбке», взросление дочери императора пришлось на период смуты, и она превосходно помнила и смерть матери, и послевоенные события, а потому кротостью и нерешительностью не отличалась.

Вернувшись, генерал запустил подготовленный уже процесс, и теперь оставалось только ждать. Ждать он умел, прослужив в жандармах большую часть жизни, выучиться этому занятию немудрено.


13.11.1931 г. Российская империя. Санкт-Петербург

Он вышел через черный ход около полудня, показываться лишний раз на улицах сейчас не стоило. В то, что власти пойдут на его арест, Иосиф Виссарионович не верил, но возможность провокации не исключал. Любви к нему жандармы не испытывали, а подбросить «наган» или пару прокламаций лидеру парламентских левых филерам могло прийти в голову. Скандал с задержанием гласного Государственной Думы мог бы пойти и на пользу, но сейчас, когда для выступления в Думе готов совершенно разгромный доклад с массой вопиющих и, что самое ценное, совершенно правдивых и доказательных фактов жандармского произвола, заминка представлялась несвоевременной. Джугашвили точно знал, что имелись информаторы в придворных кругах, что царь считает успокоение общества после дарованной им амнистии двадцать восьмого года своим крупнейшим политическим успехом, и когда шок от дурацкой акции Савинкова пройдет, рисковать спокойствием державы, пусть даже поверхностным, не станет.

* * *

Эсера Савинкова Иосиф терпеть не мог еще с довоенных времен и покушение на никому не мешавшего и ничего не решающего князя Бориса счел выходкой бессмысленной и вредной. Способной только раздразнить высшие круги империи и – что тоже относил к последствиям неблагоприятным, поднять значимость эмигрантов, выступающих в борьбе за симпатии населения прямыми соперниками. Но сожалеть о приключившемся смысла уже не имелось, а вот использовать ситуацию в своих целях следовало всенепременно.

Опытный и циничный политик, он собирался воспользоваться удачей бомбистов, чтобы надавить в очередной раз на верхушку страны, шантажируя царское окружение крахом политики умиротворения и угрозой перехода левых обратно на путь вооруженной борьбы. Дожав правительство яростной, но совершенно при том справедливою критикой, с добавлением расходящихся изустно слухов о причастности к убийству царской семьи, выторговать своей партии преференции и протолкнуть несколько давно внесенных, но «зависших» проектов по рабочему законодательству и окончательному решению земельного вопроса. Проектов, действительно улучшающих жизнь рабочих и крестьян. За счет фабрикантов и дельцов, разумеется, отчего продвижения идеи покуда не получили.

Человек, когда-то взявший себе прозвище Сталин, пребывал в уверенности, что нынешние погромы оппозиции, развернутые сорвавшимся от испуга Зимним (установка на волну репрессий исходила из дворца, сведения о том имелись достоверные; Николая разъярила предполагаемая нацеленность боевиков на Ольгу, дочь – самый близкий человек, царя понять можно), надолго не затянутся. И когда волна уйдет, на откате настроений поднимутся легальные социал-демократы. Не связанные с бомбистами, но сохраняющие ореол причастности к избиваемым сегодня левым, в России любят гонимых властью.

Вождь дозволенных социалистов предполагал собрать под свою руку как ненавидящих правительство радикалов, продемонстрировав им, что может заставить принять требуемые законы, в отличие от ничего, кроме арестов, не добившихся подпольщиков, так и умеренных, кровопролития чуждающихся. Публично осуждать террористов он не собирался: «мученики борьбы за народное счастье», доведенные до отчаяния косностью самодержавия, только так. Партий, требующих для бомбистов виселиц, и так хватает, зачем подпевать конкурентам?

Охрану он после известия о покушении распустил, филеры из «Летучего отряда» ведут круглосуточно, вполне достаточно. Во дворе, прямо рядом с дверью черного хода, уже ждала машина. За рулем Камо, старый соратник еще с Тифлисского подполья, предан как пес, не подведет.

* * *

Выскочившая из-за дровяного сарая в углу двора троица в поддевах о Камо тоже, видимо, представление имела. Первая пуля, выпущенная высоким, статным молодчиком из показавшегося Иосифу огромным автоматического «кольта», проломила затылок верного телохранителя, двое остальных расстреляли Джугашвили. Добивать не понадобилось – сорок пятый калибр, две обоймы с трех метров, слона разнести можно.

Стрелявший в Камо напоследок вскинул ствол, выпустил оставшиеся пули в стену, по которой сползал с превращенной в кровавое месиво грудью Иосиф.

Филеров по указанию начальника петербургского управления сняли утром, нечего ходить за законопослушным гласным, на расследовании теракта людей не хватает. Выбоины от «промахов» покажут, что работали дилетанты, «кольты» взяты из схрона давно ликвидированной выборгской ячейки финских нац-демов, нападавшие ушли проходными дворами – ищите, кто хочет.


13.11.1931 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов. Два часа спустя

Прервав раздумья, в дверь постучали.

– Войдите, – сухо бросил Коттен.

– Ваше превосходительство… – начал вошедший в комнату невысокий подполковник в мундире Семеновского полка.

– Без чинов, Михаил Николаевич. Присаживайтесь.

– Операция прошла успешно. Объект расстреляли из пистолетов, на выходе из подъезда. Уехали сразу. Мы были одеты, как охотнорядцы, думаю, получилось похоже.

Подполковник раздражал генерала своим педантизмом, но других надежных исполнителей у него не было. Другие работали с настоящими террористами. Приходилось использовать офицеров гвардии, таких, как этот – карьерист, просидевший всю войну в немецком плену и потому в чинах задержавшийся.


Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов. Час спустя

Наиболее острый момент операции остался позади, решался не менее важный вопрос, представление сыгранного спектакля публике.

– …охотнорядцы – неплохие ребята, но приструнить под это дело и их не помешает, – закончив, сидящий напротив Михаила Фридриховича штабс-ротмистр откинулся на спинку кресла.

– Так мы и планировали, – кивнул, выслушав доклад Дейнеки, генерал. – Но есть другой вариант. – Он повернулся к третьему из присутствующих в кабинете полноватому кавказцу: – Изложите.

Невысокий офицер снял пенсне, и, протирая стеклышки бархатной тряпочкой, вежливо заговорил:

– Александр Александрович, – ротмистр надел пенсне и чуть поклонился в сторону Дейнеки, – подготовил великолепный план прикрытия. Но его программа сама по себе влечет опасность. Списав ликвидацию на крайне правых, мы вызовем волну возмущения их действиями, а наряду с тем волну сочувствия к их жертвам. А «невинными жертвами черносотенцев» тут же станет не один Джугашвили, а все левые, и дозволенные и возбраненные. Да и палачами назовут не только лавочников с Охотного, но и «реакцию» вообще.

Генерал кивал в такт рассуждениям. Шесть лет назад, услышав от Гумилева о дерзко работавшем по Закавказью жандарме, он лично вытащил Берию из Тифлиса в столицу, и сейчас тот старался, оправдывая доверие.

– С другой стороны, – продолжал докладчик, – озвучив через прессу не информацию даже, а только слух о причастности к «жестокому и подлому» убийству «видного деятеля» России самих социалистов, мы в народном мнении похороним левые партии. На весьма-а долгий срок.

– У них нет мотива, – перебил его Дейнека. – Никто не поверит, что соци сами пристрелили свою надежду.

– Только не в случае сотрудничества «надежды» с охранкой, – спокойно парировал Лаврентий. – Мы попросим хороших людей в газетах дать сообщение «из источника, не пожелавшего предать гласности свое имя», разумеется, что мы провели с Джугашвили, известным склонностью к умеренности, некие переговоры. Достигли договоренности об отходе левых, под его руководством, от идеи терактов, это его давняя позиция и удивления не вызовет. Но вот на открытое осуждение террористов и негласную помощь в борьбе с не принявшими эту платформу покойный никогда не шел. Как раз этот вопрос в прессе и прозвучит наиболее остро, ведь в сегодняшних условиях, когда мы социалистов бьем по всем направлениям, согласие лидера легальной оппозиции на негласные контакты представляется правдоподобным. Да и выходка савинковских боевиков уж больно дикая, а с Савинковым у Джугашвили давние контры. Предусмотрим и добавочное объяснение – личная заинтересованность. Из людей, принявших этот вариант, Джугашвили якобы собирался сформировать новую, единую и сильную левую партию.

Ротмистр пожал плечами и добавил с невесомой, едва угадывающейся улыбкой:

– Иосиф Виссарионович действительно считал бессмысленным убийство Великого князя, оно ведь ничего не меняло в России. Он-то, в отличие от эмигрантов, это знал превосходно. И намек, что по этой причине был готов… дальше понятно, я полагаю?

– В общем, ключевая мысль, что за это его убрали свои, – понял младший по чину. – Интересная картина… Первыми, кстати, поверят как раз подпольщики, их руководство за возможность стать единственным вождем душу черту продаст.

– Остальные тоже поверят, – поддержал его генерал. – Боевики пристрелили единственного приличного среди них человека? Ну так а чего еще можно ожидать от этих мерзавцев? Сам виноват, знал, с кем связывается.

– Только подать в газеты нашу версию надо с фотографической точностью, затем чтоб уши не вылезли.

Коттен внутренне улыбнулся. Штабс-ротмистр, выросший из примеченного им в девятнадцатом, в Курске, фотографа сыскной полиции, тоже числился его креатурой. Михаил Фридрихович с некоторым удивлением узнал спустя несколько лет после перевода смышленого парнишки в Корпус, что до Сыскной тот окончил Харьковское художественное училище и, переведясь в жандармы, продолжал заниматься живописью, хотя и под псевдонимом. «Филер», кисти тогда еще поручика Дейнеки, висел у генерала в приемной. Вид знаково-плакатной и одновременно монументально лаконичной картины, совершенно не вписывающейся в принятый консервативный стиль учреждения, посетителей, как правило, повергал в забавляющую Коттена растерянность.

– Мы получим одобрение нынешней резкости Корпуса в обществе, – продолжал меж тем Александр Александрович. – Даже те, кто сочувствует социалистам, после этакого трюка от них отвернутся.

Ротмистр согласно покачал головой, убрал тряпочку в карман, надел пенсне и закончил неожиданно:

– Хотя Иосифа Виссарионовича жаль. Честный был человек.

– Джугашвили был здравым политиком, – согласился фон Коттен. – И мастером неповторимых многоходовок. У вас получается красивая комбинация, думаю, покойный бы ее оценил. Грызня, которая начнется внутри левых, действительно будет полезна. Ну а если вариант не пойдет, остается версия об охотнорядцах. В конце концов, – генерал посмотрел на ротмистра и пожал плечами, – попытка не пытка. Вы согласны, Лаврентий Павлович?


14.11.1931 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Притащивший очередную сводку по своему отделению, Сиволапов, отдав старому товарищу бумаги, уселся в кресло у стола и поинтересовался:

– Степаныч, правда, что убийца князя в Лондоне всплыл?

– Правда, – пробурчал полковник, бегло просматривая документы.

– Салнынь?

– Он самый.

– Черт! – Подполковник в расстройстве хлопнул в ладонь кулаком. – Мои же его по приметам вычислили, даже розыскной лист бросили!

– Угу. Через три дня. Вы б его еще через год опознали. – Гумилев оторвался от стола, покрутил, разминая шею, головой и продолжил: – Он на следующий день после «экса» уже на пароход в Стокгольм сел.

– Готовились они нешуточно, – не обиделся Владимир. – Кстати, судя по результатам, немалые деньги потратили, как считаешь? Кто-то же акцию оплатил? А бомбистам последнее время мало жертвовали. Потом, смотри, – оживился бывший напарник, – Михаил Фридрихович как всегда говорил? Массовые аресты – путь к умножению террористов. А мы за последние дни чуть не всех, кто хоть раз с леваком здоровался, подмели. До идиотических случаев доходит, кадетов иной раз задерживают. Нет, повод весомый, но вместо расследования облавы. Тут слухи ходят…

– Сиволапый, – простонал Николай Степанович, перебивая. – Тебя какая оса укусила? Ты-то с чего чушь разносишь? Не вместо, а вместе! И вообще…

– Так странно, говорю. Вот смотри…

– Это ты смотри. Что тут странного? Где теракты намечались?

– Так где обычно, – удивился Владимир. – В столице самый громкий, затем Кавказ и чухонцы, последнее время только там смутьяны и остались. Даже в Туркестане утихло. Кавказцев взяли, в Мемеле склад какой-то сожгли. Когда керосин рванул, ну или, там, газолин, не знаю, четыре человека погибло. Логичная схема, по окраинам у них всегда поддержка была, а за князем особо охотились.

– Ты сводки вообще читаешь? – вздохнув, спросил Гумилев.

– Просматриваю только, – сознался подполковник. – Забот выше крыши, мы тут, пока бомбистов ловили, подпольную типографию накрыли, так сам понимаешь.

– Кавказская группа должна была устроить диверсии в Баку, Батуми, Грозном и Майкопе, – объяснил Николай Степанович. – Склад в Мемеле – общества «Дероп», это филиал «Российских нефтепродуктов», поставки в Германию.

– Нефть? – тут же понял Сиволапов. – Тогда, если правда, что в столице они не на князя, а на княгиню охотились… Детердинг?

Работавший с Гумилевым в конце двадцатых по Закавказью, подполковник помнил, что основу российской казенной корпорации «Российские нефтепродукты», одного из тех обществ, которые после бунтующих двадцатых стали основой экономики империи, составляли нефтяные участки, буровые станции и заводы, конфискованные у Shell. Подлинным управляющим казенными синдикатами, и это не было тайной для людей, интересующихся российской политикой, была старшая дочь императора Николая II. Филиал «Российских нефтепродуктов», русско-немецкое товарищество «Дероп», к прошлому году лишило Shell германского рынка, подобные ему «Нафтарюсс» и «Петролеа» теснили англо-голландский синдикат во Франции и Италии. Генри Детеринг, нефтяной Наполеон, глава синдиката Royal Dutch/ Shell, поддерживавший во время прошлой смуты российских революционных мятежников, имел веские основания ненавидеть Российскую империю вообще и княгиню Ольгу в частности. Поэтому финансирование им боевиков жандарма не удивило.

– Он самый, – согласился Николай Степанович. – Так что с деньгами у Савинкова проблем не было. А облавы – это в Зимнем разгневались. Ты же знаешь, кто такая княгиня Ольга.

– Там взбесились, а объявят, что охранка переусердствовала, – совершенно неуважительно к престолу, но с глубоким знанием российской действительности заметил Владимир. – Как бы Коттена не погнали.

– Ты посплетничать зашел? – разозлился Гумилев. – Лучше б латыша этого опознавал быстрее, умник. Что у тебя по явкам боевиков?

– Взяли все явки, успокойся. Все в рапорте есть. Только террористов нет, свалили давно.

Подполковник сконфуженно посмотрел на нервничающего коллегу и перевел разговор:

– Слушай, так теракт раскрыт, получается? А в Мемеле что?

– В Мемеле диверсантов взяли, связи отрабатывают. А теракт раскрыт. Только виновные не наказаны.

– Из Лондона их не достать. Кстати, – заметив, что приятель все еще злится, подполковник снова сменил тему, – слыхал, Джугашвили грохнули?

– Слыхал.

– У нас прошли сведения, что он с Корпусом договорился, за то его свои и убрали. Я в рапорте отразил, но это так пока, трепетание воздусей. Но ты учти – если что, я первый версию выдвинул! И на следующий день уже донес!

– Учту, – вздохнул полковник. Долго сердиться на Владимира Александровича было невозможно. Такой вот особенностью обладал этот всегда спокойный, рассудительный увалень, что, глядя на его бесхитростное, открытое лицо, злиться не выходило ни у кого. Впрочем, сейчас Гумилева занимал другой вопрос.

«Экие, – задумался он, – своеобразные действия по поводу моего рапорта Коттен предпринял? Договорился с Джугашвили… В принципе интереснейший вариант.

А почему я его не предложил? – спросил он себя и тут же ответил: – Я был уверен, что Коба на это не пойдет. Никогда не шел, предпочитал образ незапятнанный, безупречно оппозиционный. А вот генерал его убедил. Интересно, чем он его прошиб, я же знаю все, что возможно предложить, ничего из ряда вон… впрочем, – осудил он свою самоуверенность, – знать я могу не все. Да и вопрос теперь исключительно академического свойства».

Зацепившись за последнюю фразу, мысли свернули в другую сторону:

«Но как проворно его убрали, а? Аналитическую записку я отдал позавчера, вчера около полудня – уже стреляют. Загадочная спешка, если, конечно, мотив и впрямь сотрудничество с Корпусом. Убрали, чтобы не успел сообщить нечто важное? Или… А не генерала ли это игры, а? Слил боевикам оповещение, неважно даже, правдивое или нет, и все, земля пухом».

* * *

Ответов на свои вопросы Николай Степанович получить не смог. Впрочем, вопросами этими в последующие годы задавались многие, версии подоплеки гибели князя Бориса и Джугашвили сначала газетерами, потом историками и публицистами выдвигались разнообразные, вплоть до самых экзотических. Но если относительно смерти Бориса Владимировича расходящиеся с общеизвестными фактами предположения проходили все-таки, скорее, по разделу конспирологии, то так и не раскрытое убийство Иосифа Виссарионовича Джугашвили навсегда осталось одной из загадок истории.


Глава 2
Тени в тумане


20.10.1932 г. Российская империя. Санкт-Петербург

Никишов ушел со службы поздно. Свернул с Литейного, неспешно прошелся по Кирочной, а там уже и дома достиг. Пешие походы со службы он в своем пятидесятисемилетнем возрасте находил для здоровья чрезвычайно полезными и старался поблажки себе не давать. Утром ведь не то, утром в присутствие торопиться следует. Да и какой поутру, после пробуждения, завтрака да сборов, моцион? Совершенно невозможная вещь. Нет, вечером, когда уже и галстук ослабить можно, или, ежели по форме когда, то ремень, пройтись, минут не считая, прошедший день обдумать неторопливо. Да и успокоиться иной раз не мешало, работа в Охранном Департаменте душевного равновесия не прибавляла, а появляться в раздражительности дома он не любил. Дома тихо должно быть, покойно. Вот и сегодня, весь день пробегав, да так работу не закончив, вышел со службы в настроении преотвратнейшем.

– Эй, дядя! Закурить не найдется? – Типчик, окликнувший пожилого, представительно одетого мужчину, входящего в арку дома, выглядел типичной лиговской шпаной. Брюки клеш, круглая шапка-финка со свисающими развязанными тесемками надвинута до бровей, в углу кривящихся губ свисает тлеющая папироса.

– Не курю, – обронил подполковник, все еще переживающий за пропащий рабочий день.

– А чо эт ты так, дядя? – развязно поинтересовался молодчик, сплюнув окурок и выуживая из-под полы финку.

Объект он выбрал неудачный. Ветеран Жандармского корпуса, пусть и перешедший год назад на сугубо кабинетную должность, оружие носил неизменно, даже в штатском обличии.

– Брось нож, мерзавец, – презрительно процедил Никишов, привычно обхватывая рукоятку «вальтера» в кармане пальто. О хулиганских шайках в окрестностях Лиговки он был наслышан, но бояться городской шпаны человеку, лично повязавшему не один десяток бомбистов? Смешно, господа. Право, смешно.

Тихих шагов сзади подполковник не услышал и удара по голове не почувствовал, сразу провалившись в беспамятство. А потом стало поздно.


21.10.1932 г. Российская империя. Санкт-Петербург

Телефонный звонок оторвал начальника Охранного Департамента от завтрака. Через сорок минут он уже вылезал, опираясь на трость, из служебного автомобиля в Дегтярном переулке. Выехать на место убийства заместителя начальника делопроизводства, занимающегося секретной агентурой, Коттен посчитал для себя необходимым.

В подворотне наблюдалась привычная для подобных случаев суета. Над лежащим у стены телом склонился врач, рядом, с папкой и пером, умостился судебный следователь в мундире, чуть поодаль пытался приспособить штангу с камерой полицейский фотограф. Все как обычно, как много раз видел генерал прежде.

К машине быстро подошел высокий, худощавый парень в цивильном, представился:

– Начальник отделения Сыскной полиции, коллежский асессор Шатунов.

– Фон Коттен, – кивнул шеф охранки, пожал сыщику руку, спросил: – Что там?

– Труп обнаружил дворник, два часа назад. Побежал в околоток, оттуда вызвали нас. Личность установили со слов дворника, сразу связались с Корпусом. Ваш дежурный офицер…

– Это потом, – отмахнулся Михаил Фридрихович. – Что выяснили?

– Пострадавший, похоже, возвращался домой, в подворотне нарвался на грабителей. Вероятно, ударили по голове железным прутом, прут мы нашли. Потом, оглушенного уже, зарезали. Возможно, он видел нападавших, мог опознать, и когда грабители нашли удостоверение…

– Понятно, – снова оборвал генерал. – Дальше.

– Пропали бумажник, часы, запонки, заколка для галстука, может статься, еще что-то, – не реагируя на резкость шефа охранки, терпеливо продолжил доклад полицейский. – Вероятно, оружие. Ваш офицер сказал, что Никишов носил при себе пистолет?

– Да, – сухо подтвердил генерал, посмотрел на сыскного и поймал себя на мысли, что разговаривает с этим Шатуновым, похоже, опытным и умелым сыщиком, совершенно неправильно, срывая злость от убийства сослуживца на человеке, занятом розыском убийц и, по-видимому, выполняющем свое дело как полагается. Впрочем, раздражение не уходило. Отдавая себе отчет, что задает вопрос совершенно банальный и явно преждевременный, Коттен все так же холодно поинтересовался:

– Подозреваемые уже есть?

Против ожидания, коллежский асессор кивнул:

– Приметы есть. В соседнем доме живет инженер-путеец, с Финляндского. Он вчера, примерно в двадцать три часа, видел в окно двоих убегающих из арки. По описанию, лиговские, из хулиганья. Уже ищем, ваше превосходительство. В принципе многие из них нам известны, по приметам постараемся установить.

«Вот так, – грустно подумал Коттен. – Служил Паша, к пенсиону готовился, два ранения от боевиков имел, а погиб в родном дворе, от шпаны какой-то».

Подполковника он знал давно, Никишов состоял в его подчинении еще до войны. Особо не выделялся и высоких постов не занимал, но контрразведчиком был цепким и офицером надежным. Последние годы он занимался учетом агентов, курировал работу с секретными сотрудниками Охранного. И вот…

«И ведь теперь даже вспомоществование-то семье мизерное выйдет. Не на службе, чай, не за государя и отчество… Кто там у него? – Профессиональная память услужливо откликнулась: – Жена, две дочери. Поздние дети, в гимназии, поди, еще. Жил на жалованье. Теперь семья без средств останется, что там пенсия за умершего? Если б при исполнении еще…»

Он нахмурился и спросил полицейского:

– Уверены, что это обычный грабеж?

Сыщик пожал плечами:

– На вид да. А так – вам виднее.

Генерал задумчиво постучал кончиком трости, с которой с недавнего времени не расставался, по стоящей на тротуаре урне, потом махнул рукой, подзывая маячившего неподалеку офицера в жандармском мундире. Подошедшему представляться необходимости не было, дежуривший ночью полковник Коттену был прекрасно известен.

– Знали его? – спросил генерал, поздоровавшись.

– Так точно, Михаил Фридрихович. Вместе работать начинали.

– Что скажете?

– Грабеж, – не задумываясь, ответил Гриднин. – Сыскные молодцы хорошо отработали. Еще бы шайку эту взяли, и вообще цены им не будет.

– Грабеж… – вяло протянул начальник, потыкал зачем-то тростью в лужу и задумался. – Вот что, – приняв решение, обратился он к Шатунову, – у погибшего нашли какие-нибудь бумаги?

– Бумаги?

– Да. Сообщаю для сведения: подполковник Никишов вчера выполнял особую задачу, поэтому был в партикулярном и возвращался поздно. На службу не ворочался, значит, документы имел при себе.

– Нет. – Шатунов прищурился, вспоминая, и с уверенностью закончил: – Бумаг не было. Из документов только служебное удостоверение рядом с трупом лежало.

И спросил сам:

– Есть основания предположить связь убийства с его службой?

– Есть, – вздохнув, заверил Коттен. – Значит, так, – и снова переменив тон, начал выдавать чеканные фразы распоряжений: – То, что я вам сообщил, строго секретно. Расследованием займется полковник Гриднин, коль он уже в курсе. Вы будете работать с ним, с вашим начальством я договорюсь немедля. В суть сказанного мною никого из полиции не посвящать, о любых шагах сообщать Гриднину. Организовать широкую облаву… Николай Ильич, – обратился он к полковнику, – обязательно задерживать и отрабатывать всех подозрительных политических, по нашей картотеке. Впрочем, мы сейчас еще поговорим. Найдете лиговских, – снова повернулся генерал к сыщику, – сообщите нам. Задерживать будет Корпус. Вопросы?

– Не имею, – четко отрапортовал коллежский асессор. Опыт совместных с жандармами расследований Александр Дмитриевич имел и ничего необычного в указаниях начальника охранки, о котором его прошлые жандармские компаньоны по сыску отзывались исключительно в превосходных тонах, не видел. Что ж странного в том, что зарезанный в подворотне жандармский подполковник убит террористами, а не налетчиками? Необычным выглядело, скорее, обратное. Но искать убийц все равно надо, а раз замешаны уголовные – нужна и Сыскная. Шатунову ход мыслей генерала представлялся логичным.

Коттен развернулся, отвел в сторону Гриднина и быстро спросил:

– Николай Ильич, на дежурстве сильно устали?

– Никак нет, готов к службе, – отозвался полковник. – Но я не совсем…

– Я пока и сам не совсем, – перебил его начальник. – Но мысли появились.


24.10.1932 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

«Его превосходительству

Начальнику ОД ОКЖ

генерал-лейтенанту

М.Ф. фон Коттену.

Рапорт

Доношу, что в ходе проведения розыска по факту убийства Никишова П.П. мною, совместно с чинами Сыскной полиции, были установлены лица, совершившие настоящее преступление…»

Биографические сведения обоих грабителей начальник Охранного пробежал мельком. Не было там ничего интересного, шпана как шпана. А вот дальше:

«…вина Плаксина и Молочкова полностью установлена собранными доказательствами, как то:

1. Опознанием указанных лиц, как пребывавших на месте преступления.

(протокол опознания г-ном Федорчуком А.У. прилагаю)

2. Изъятием у скупщицы краденного Дрексер принадлежавших Никишову запонок, заколки для галстука, часов «Брегет», и допросом Дрексер, показавшей, что указанные предметы она приобрела у Плаксина днем 22.10. с.г.

(протоколы выемки и допроса Дрексер С.И. прилагаю)».

Эту часть Коттен читал внимательно. Добравшись до последнего пункта:

«10. Изъятием при осмотре трупа Плаксина пистолета системы «вальтер ППК», принадлежавшего Никишову.

(протокол осмотра места происшествия прилагаю)», – генерал недобро усмехнулся и остаток перечня пробежал мельком. А вот конец рапорта зачитал вслух:

– При аресте Плаксин и Молочков оказали вооруженное сопротивление жандармам Отдельной команды Санкт-Петербургского ГЖУ. В ходе завязавшейся перестрелки задерживаемые убиты… Свое оружие у них было? – спросил Михаил Фридрихович, откладывая документ.

– Да, конечно, – отозвался Гриднин. – Кроме «вальтера» Павла Полуэктовича, у обоих финские ножи.

– В таком случае действия команды будут признаны верными без обсуждений, – удовлетворенно улыбнулся генерал. – Вооруженные душегубы – опасность бесспорная.

* * *

Его превосходительству

Начальнику ОД ОКЖ

генерал-лейтенанту

М.Ф. фон Коттену

Доношу, что 5.11. с.г. сотрудником 2-го отделения 1-го делопроизводства ОД ОКЖ штабс-ротмистром В.Г. Наседкиным получено сообщение от секретного агента «Каток» о том, что в кругах, близких к подполью «Объединенной революционной социал-демократической партии», циркулируют упорные слухи о совершении успешного теракта в отношении подполковника ОКЖ Никишова П.П. членом подпольной организации российского центра «Объединенной РСДП» по прозвищу «Юзик». По мнению «Катка», теракт совершен в качестве мести за участие Никишова в прошлом году в ликвидации подпольной молодежной организации «Утренняя Заря», близкой к «Объединенной РСДП», в Вильне.

Вышеупомянутый «Юзик» являлся активным членом «Утренней Зари», арестовывался по данному делу и лично знал Никишова.

Агентурную записку № 001018 прилагаю.

Заведующий 1-м делопроизводством ОД ОКЖ

подполковник Сиволапов В.А.


Виза:

Сиволапову.

Установить «Юзика», проверить причастность к убийству. В случае подтверждения сведений – задержать.

М.Ф. фон Коттен.

* * *

Заведующему 1-м делопроизводством

ОД ОКЖ

подполковнику

Сиволапову В.А.

По учетам Центрального справочного алфавита проходит только одно лицо по прозвищу «Юзик»:

ГРИГУЛЯВИЧУС Юозас Ромуальдович, 5.05.1913 года рождения, уроженец г. Вильна, из мещан, караим, член молодежной организации «Утренняя Заря», вероятно, член «Объединенной РСДП».

Привлекался:

9.11.1931 г. Задержан ОД Виленского ГЖУ на основании Указа «О беспощадной борьбе с бомбистами и их соумышленниками от 7.08.1916 в редакции 27.02.1928 г.» по подозрению в причастности к террористической организации, – «Объединенной РСДП».

Привлечен к переписке в порядке охраны на основании Положения «О мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия».

3.06.1932 г. Особым Совещанием при МВД на основании установленных перепискою фактов антиправительственной агитации определен административный надзор на два года по месту проживания.

8.06.1932 г. Освобожден из-под стражи с передачей под административный надзор полиции г. Вильно.

По данным именной картотеки, после освобождения из-под стражи имел встречи с членами подполья «Объединенной РСДП» в Виленской губернии Модзелевским (контрольные дела 2.7.В, 2.7.344), Лацисом (контрольные дела 2.7.В, 2.7.271). Подозревается в причастности к контрабандному ввозу оружия и запрещенной литературы через порты Прибалтийских губерний.

за Начальника ЦСА ОКЖ

поручик Трутков.


8.11.1932 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Его превосходительству

Начальнику ОД ОКЖ

генерал-лейтенанту

М.Ф. фон Коттену

Произведенной по вашему указанию проверкой установлено, что об ответственности за убийство подполковника ОКЖ Никишова П.П. заявила Боевая группа «Объединенной РСДП» (Савинков). По распространяемой через газету «Объединенной РСДП» «Правда» (Швейцария) версии, теракт совершен в качестве мести за участие Никишова осенью 1931 года в ликвидации подпольной молодежной организации «Утренняя Заря», близкой к «Объединенной РСДП», в Вильне. Личность исполнителя теракта не называется.

По данным агентов внутреннего наблюдения, установлен подозреваемый в организации теракта: Григулявичус Ю.Р. по прозвищу «Юзик» (справку ЦСА о личности прилагаю). Указанный Григулявичус находился в Санкт-Петербурге с 15.10. с.г., выехав с разрешения исправляющего административный надзор полицмейстера г. Вильно в столицу для подыскания места учебы.

Обнаружено, что во время нахождения в Санкт-Петербурге Григулявичус проживал по ул. Кемская 8–3, хозяин квартиры – Смирнов А.П. подозревается в причастности к подпольной организации «Объединенной РСДП». О деятельности Григулявичуса во время нахождения в Санкт-Петербурге сведений не имеется.

Григулявичус был задержан 21.10 с.г. в ходе общей разработки лиц, склонных к антиправительственной деятельности, на предмет причастности к убийству Никишова. Опрос произведен поручиком Бахметьевым (3-е делопроизводство ОД ОКЖ), Григулявичус причастность к преступлению отрицал, отпущен 22.10 с.г. с предписанием покинуть Санкт-Петербург в течение суток. По месту временного проживания более не появлялся, в г. Вильна не прибыл, местонахождение его неизвестно.

7.11 с.г. Григулявичус объявлен мною во всероссийский розыск.

Обращаю ваше внимание, что доказательствами участия Григулявичуса в убийстве Никишова следствие не располагает, данные о его причастности состоят лишь из сообщений сотрудников внутреннего наблюдения, базирующихся, вероятно, на сообщении самого Григулявичуса Боевой группе «Объединенной РСДП».

Заведующий 1-м делопроизводством ОД ОКЖ

подполковник Сиволапов В.А».

Прочитав рапорт, генерал потер рукой лоб и уточнил у сидящего напротив офицера:

– Владимир Александрович, как прикажете понимать последнее замечание?

– Для суда на Григулявичуса у нас ничего пока нет. То есть, если он, конечно, сам не признается. Но это же его поймать сперва надо, – развел широкие ладони в стороны жандарм. – Разговоры их боевки ничего не стоят, они, бывало, приписывали себе совершенно случайные происшествия, помните? А донесения агентов в суд не предъявишь. Да и нет там ничего конкретного, слухи единственно.

– Очень интересно. Считаете, Юзик этот мог приписать себе теракт? Для престижа? – насторожился Коттен.

– Да нет, не похоже. По данным Гриднина, там действительно был третий. Плаксин, которого пристрелили при задержании, успел, умирая, Николаю Ильичу наболтать. Но это тоже не доказательство. Так, основание для розыска. Тем более, тут могут возникнуть вопросы к Отдельной команде… – Подполковник взглянул на начальство, убедился, что слова его раздражения не вызвали, и закончил: – Могут начать спрашивать, что, мол, как это? Убитый при сопротивлении еще и поговорить успел?

– Мало ли как, – буркнул, поморщившись, начальник. – Ранили смертельно, до врача не дожил, а шепнуть успел. Бывает!

– Несомненно, – тут же согласился подполковник, приняв немедленно вид сугубо формальный, разногласий с официальной версией никоим образом не выражающий. – Но я ведь про суд. А сейчас даже по Указу…

– Я понял. В целом с вашими выводами согласен, что предполагаете делать?

– Григулявичус нужен, – вздохнул жандарм. – А он, по непроверенным сведениям, сразу, как от нас вышел, ушел на нелегалку и потом за кордон. Сейчас, возможно, уже за границей.

– Разведку озадачили?

– Так точно, и Разведчасть и наших, по эмигрантам.

– Ну что ж. Будем ждать, где-нибудь все равно проявится.


8.11.1932 г. Франция. Париж

Агенты Корпуса не ошиблись. Юзик к тому времени действительно оказался далеко за пределами Российской империи, в Париже.

Тремя неделями раньше, вернувшись в Вильну, он, не заходя домой, бросился к Модзелевскому, руководителю виленской «Объединенки». Услышав о том, что молодой подпольщик, будучи в столице, расправился с руководителем прошлогоднего погрома виленского подполья, глава нелегальной литовской и польской «Объединенки», маленький, сухой, но при этом очень подвижный поляк сначала долго молчал, а потом, посмотрев пронзительными, умными глазами на Юозаса, приказал уезжать из России.

– Зыгмунт, но куда? – с отчаяньем в голосе спросил его тогда Григулявичус.

– Во Францию. Там сейчас литовцев и поляков много. Французский ты в гимназии учил, польский знаешь. Ты и английский немного знаешь, но там устроиться трудно. А в России тебе оставаться нельзя. Убьют. И ладно, если сразу убьют, – хладнокровно произнес подпольщик. – А то ведь сначала расспросят. И допытают до донышка, чего им со смертником церемониться? Не только себя подведешь. В общем, уматывай, и как можно скорее. А до отъезда на нелегальное положение. С прямо этой вот минуты.

Франция его устроила. Так случилось, что у него было к кому обратиться в этой стране, а опасность, грозящую на родине, он осознавал и сам. Добрался до Варшавы, получил от польских товарищей из левых националистов паспорт на имя Мартина Антуана и через три дня вышел из вагона на Северном вокзале Парижа.

На пятый день пребывания в столице Франции, когда, изнывая от безызвестности дальнейшего своего существования, но природной любознательности от того не утратив, он успел посмотреть Версаль и Лувр, Елисейские поля и Булонский лес, подняться на Эйфелеву башню и побродить по Монмартру, Юзика наконец вызвали на встречу.

В бистро на тихой, узкой улочке неподалеку от авеню Франциска его ждал невысокий худощавый господин, одетый солидно, но неброско. Не узнать его молодой марксист не мог, слишком часто публиковали в российских газетах еще лет пять назад фотопортреты легендарного террориста. Сначала вождя эсеровской боевки, потом командующего отрядами «Союза защиты революции и свободы», потом, после разгрома второй революции, вдохновителя партизанских отрядов (газеты, безусловно, именовали их не иначе как банды) в приграничье западных губерний империи. Последние годы в России официальная пресса вспоминать о нем не любила. Но Григулявичус знал, все знали, что улыбающийся сейчас ему из полумрака залы человек оружия не сложил, как не складывал его после предыдущих поражений.

Последние пять лет Савинков, которого беглецу из России настрого приказано было называть по партийному псевдониму: «Павел Иванович», хоть и смешно это выглядело по отношению к столь знаменитой личности, вновь возглавлял Боевую группу. Крыло объединившейся красной эмиграции, которое единственное занималось на сегодняшний день реальной боевой работой. Для Юозаса сама встреча с таким человеком выглядела высочайшей честью. Больше его восхитило бы, наверное, только приглашение поговорить с самим Бухариным, председателем ЦК Объединенной РСДП, соратником покойных великих вождей Ленина, Чернова и Троцкого.

Савинков командовал теми, для кого революция не кончилась. После беспощадного усмирения восстаний в России многие из успевших убраться за границу эмигрантов намеревались и дальше проливать свою и чужую кровь во имя светлого будущего. Их и принял под свою руку «Павел Иванович». Из бежавших с родины бойцов повстанческих отрядов и рабочих дружин, красногвардейцев, боевиков подпольных социалистических партий он сформировал новую команду. Именно на савинковцев лидеры всех тогда еще существовавших нелегальных левых партий возложили задачи поддержания связи красной эмиграции с Россией и проведение «военных акций».

Боевое крыло не подчинялось никому. Савинков, вошедший в созданную семь лет назад в Цюрихе «Объединенную революционную социал-демократическую партию», «Объединенку», выговорил для своих ребят право действовать, не отчитываясь в ЦК новоиспеченной коалиции.

Об этих перипетиях в левых кругах знали все. «Павел Иванович» вновь стал самым ярким героем околореволюционной публики. Операции его посланцев взрывали спокойствие победившей монархии, нападения на представителей власти не давали империи забыть о мятежном времени и… приносили нелегальным социалистам покровительство лиц, заинтересованных в нестабильной России.

Отчасти именно действия непримиримых побудили Николая II объявить в двадцать восьмом году амнистию готовым отойти от вооруженной борьбы. Смягчение положений Указа о борьбе с терроризмом, дозволение умеренных левых партий, прощение явившихся с повинной и готовых отказаться от насильственных методов подпольщиков принесли свои плоды. Многие действительно прекратили войну с самодержавием, вернулась даже часть помилованных эмигрантов.

Влияние нелегальных ячеек «соци» пошло на убыль, но через три года, 7 ноября 1931 года, в годовщину начала второй революции, Савинков эту идиллию сокрушил. Боевики группы перехватили на дороге в Царское Село автомобиль Великого князя Бориса Владимировича, зятя императора, занимавшего после сына Николая второе место в очереди на трон. Савинков громко напомнил о себе всему миру, но сам он, как и другие деятели красного подполья, понимал – акция стала проигрышем. Общий шок от убийства члена династии позволил жандармам забыть о законе, и власть ответила лютыми репрессиями, при пусть сдержанном, но одобрении начавшего привыкать к внутрироссийскому миру общества. Подогрев ненадолго интерес к «Объединенке» и ее Боевой группе, теракт привел к истреблению левого подполья в России, которое последовавшие за убийством облавы и высылки смели почти полностью.

Впрочем, левая молодежь, такая, как повествующий сейчас Савинкову о своих петербургских похождениях паренек, в разгроме нелегальных социалистов винила, разумеется, исключительно самодержавие. Пришедшие «в революцию» во время недолгой «оттепели», вчерашние (а порой еще и сегодняшние) гимназисты и студенты оказались не готовы к тому, что на них обрушилось. Павел Иванович точно знал, что периодически печатаемое в иностранных газетах «Высочайшее дозволение на применение жандармским корпусом России пыток», запугивающее сытых буржуа благополучной Европы «кровавой охранкой кровавого Николая», не более чем фальшивка, состряпанная пресс-бюро «Объединенки». Но, как и любой причастный к российскому подполью, он знал и другое. Несмотря на отсутствие официального разрешения, жандармы, вышедшие из тех же беспощадных схваток начала двадцатых годов, что и их противники, получив сколь-нибудь весомый повод, работали отнюдь не в белых перчатках.

Многих сочувствующих безжалостные акции охранки навсегда от социализма отпугнули, кого-то сломали. А кое-кого, как, похоже, сидящего напротив, наоборот, ожесточили. Неудивительно. Еще за день до убийства Великого князя социалистическая деятельность сулила при задержании не более чем сутки в участке и штраф, делая «подпольную» работу, заключающуюся обычно в веселых вечеринках со спорами о политике, расклеивании листовок и редких митингах, развлечением, приличествующим прогрессивному человеку. Принять за совершенно то же самое месяцы в камере, не прекращающиеся даже ночью допросы и вязкий, постоянно поддерживаемый следователями ужас надвигающейся виселицы, положенной за одну принадлежность к террористической организации – а кто мог поручиться узнику, что его кружок таковой не признают? – было испытанием не из легких. Прошедшие этот экзамен имели веские основания для ненависти и, как правило, свой, личный, счет к Российской империи. Именно из таких Савинков старался подбирать боевиков в Группу.

Рассказ Григулявичуса за рамки обычного не выходил. Ну, узнал парень в Питере на улице допрашивавшего его год назад жандарма. Резоны для мщения у него уж верно водились. Что такое царская тюрьма и допросы охранки, Борис представлял прекрасно, а потому ничего удивительного в поведении молодого подпольщика не видел. Поступок, бесспорно, смелый, личность этот латыш, по всему видать, радикальная, но… сколько их таких было? И будет. Порасспросить поподробнее, однако ж, несомненно, следовало:

– Ты в полицию потом попал, так?

– В охранку, на Литейный, – кивнул Юзик. – Но знаете, товарищ… простите, Павел Иванович… мне тогда все равно было. Грохну, думаю, этого гада, а там хоть в петлю. Уж больно сволочь такая, вредная. Упусти я его, а вдруг ему завтра еще кто из наших попадет, понимаете?

– Это правильно. Но ты братец, однако, анархист, – улыбнулся легендарный революционер молодому коллеге. – Индивидуальным террором занялся?

Слова вождя привели Григулявичуса в замешательство. Он помялся, но ответил твердо, хотя и сбивчиво:

– Да он гад, Никишов этот. Понимаете, Павел Иванович, гад! Он в тридцать первом, ну когда нас всех забрали, в Вильне, он же там заправлял всем. Местные, ну, виленские жандармы, они все ему подчинялись. Там наших ребят пытали в тюрьме. И девушек, всех! Понимаете, я как его узнал тогда, в Питере, на улице, я не мог его упустить. Просто такое бешенство нахлынуло, что никак невозможно.

– А я понимаю, – негромко, проникновенным тоном заметил получивший подтверждение своим предположениям Савинков. – Превосходно понимаю, мне, знаешь ли, тоже терять товарищей доводилось.

Он помолчал, давая собеседнику время проникнуться словами старшего товарища, затем продолжил:

– И претензий не предъявляю. Но если ты захочешь продолжить борьбу, знай – акция хороша тогда, когда она грамотно спланирована и идет на пользу не твоему чувству мести, но делу революции. Личные чувства должно подчинять линии партии, товарищ Юзик. И только партии!

Савинков бросил взгляд на сконфуженного мальчишку. Мальчишка и есть, ничего больше. Девятнадцать лет, в этом возрасте все экстремисты, в собственную смерть не верят, стремятся переделать мир, в кумирах еще не сомневаются, верят истово, замечательный материал…

– Я к тому, – пояснил Борис Викторович, – что террор – это не месть. Это только способ. Метод борьбы, соображаешь? Цель не убить одного-двух мерзавцев, царь себе других найдет, дело не хитрое. Цель разбудить народ, расшатать устои закосневшего самодержавия. А не по подворотням с уголовными жандармов бить. Откуда, кстати, эта шпана взялась? – резко сменил он тему, внимательно изучая реакцию собеседника.

– Так… – парнишка вновь ощутимо смутился. – Я ведь там жил, ну на квартире. В Питере…

– Ты курьером приехал, литературу возил? – перебил его вождь боевиков.

– Да, «Правду», она контрабандой через порт пришла, – подтвердил Юозас. – Но я все передал, просто не мог сразу уехать – надо было выждать, чтоб правдоподобно было. Я же поднадзорный, отпросился, как бы место учебы присмотреть. Ну вот, а если сразу назад вернуться – подозрительно.

– Верно.

– Ну вот… – Он замолчал, убедился, что человек напротив ждет продолжения и сворачивать тему не намерен, и нехотя продолжил: – Ну, я с соседями познакомился, с местными. С Лиговки то есть. Случайно, в общем-то, гулял когда. Вот. Они действительно… хулиганят иной раз.

– Угу, – согласился Савинков. – И прохожим карманы иной раз чистят. Ты что, подзаработать решил?

– Да нет, как вы могли подумать? – возмутился Юзик. – Я просто с ними бродил, за компанию. Город смотрел, даже агитировать немного начал. Они хорошие ребята, из рабочих. Шебутные только. Вот… А в тот вечер мы по улице шли, недалеко от Лиговского. Смотрю – идет. Я его сразу узнал, он меня три раза в Стефановской тюрьме допрашивал. Ну, думаю, все. Не уйдешь. Ребятам говорю – гад, мол. Не сказал, что жандарм, они б струхнули, наверное.

Борис поощрительно улыбнулся, подумав доброжелательно:

«А молодец, быстро соображает. Без шпаны небось и не завалил бы такого зверя. Подполковник из старых, наверняка стреляный. И в рассуждении своем парнишка прав, блатные на жандарма едва ли б полезли. Нет, умница, ловко организовал. Что там дальше?»

– Они мне – мол, подожди, – продолжал Григулявичус, – сейчас высмотрим, в какой он дом пойдет, в подворотне и встретим. Так и вышло. Никишов, когда к арке повернул, Васька туда вперед него – шасть! И выходит навстречу, прикурить, говорит, позвольте, или как-то так, я плохо расслышал. Никишов ему: «Мерзавец!» И в карман, за стволом. Ну, мы как раз с Гришкой подскочили со спины, железячиной его по башке отоварили, повалился. Дорезали потом.

Борис отметил, что в рассказе литовец употребляет все время исключительно «мы», и переспросил:

– Резал-то кто?

– Я, – чуть опустив глаза, почти шепотом ответил Юзик. Дождался, пока Борис Викторович снова кивнет, и закончил: – Ребята его обшарили, часы взяли, бумажник. Удостоверение нашли, когда струсили, начали на меня волну гнать, мол, в эдакое дело втравил. Васька даже за нож схватился. Я тогда и говорю: «Сейчас дорежу его, и все – свидетелей нет, а виноватый, если что, я буду». Тем и успокоил.

«Правдоподобно, – отметил для себя Савинков. – Он знал, что первый раз убить вот так, ножом, непосредственно своими руками, грязно и кроваво – тяжело. Упоминание о подтолкнувшей к действию стычке с бандитами придавало рассказу законченность. Привирает, впрочем, наверняка. Небось не сам вызвался, дружки-грабители и заставили, убивай, мол, и бери на себя. Но это ничего, это ладно. Тут его на откровенность вытягивать и не след, пусть уверенней себя чувствует».

И мысли потекли в другую сторону: «А неплохой боец может выйти. Держится неплохо, кровь попробовал, назад пути ему нет».

Что-то все же немного смущало. Молодых боевиков, восторженных, с горящими глазами и гремучей смесью левых идей в голове, он повидал немало. Эсеров до войны, бойцов Красной гвардии после… Но этот, только что приехавший из России, несмотря на складный, непохожий на выдумку пересказ событий, от привычного юнца-подпольщика чем-то неуловимо отличался. Присевший на край стула Юзик был одет хоть и в недорогой, но аккуратный и со вкусом подобранный явно французского производства костюм, вел себя почтительно, но спокойно. Не совсем правильно он себя вел, не так, как должен бы первый раз оказавшийся в чужой стране паренек из российской провинции. Об этом Борис, закончив с расспросами о теракте, и спросил:

– Ты первый раз в Париже?

– Да, впервые.

– Ты, друг мой, – широко улыбнулся легендарный террорист, – не шепчи. Иначе невесть что о нас французы подумают. Сядь поудобнее, не жмись на краю. И брось церемонии разводить, я тебе не генерал. У нас товарищеский тон принят, вместе под пули ходим, чего уж тут… А вообще за границей раньше бывал?

– Нет, я даже в России в Петербург только несколько раз ездил, да у себя – в Вильне, в Трокае.

– А в Париже где устроился?

– У Лопато. Это братья, они тут торговлю держат. Дела идут, даже дом в Париже купили. Старший Илья, он за моей тетушкой Софьей когда-то ухаживал, потому меня приютили. Одеться вот помогли, освоиться. Я же французский из гимназического курса только знаю. Они хорошие люди, только в политическом плане отсталые. Ну, они же французы теперь, российские дела их не занимают.

– Ты у них и живешь? – понял Савинков. – А они знают, почему ты из дома уехал?

– Я сказал, что неприятности с полицией из-за левого кружка. Лопато понимают, что в России быть марксистом опасно, десять лет назад уехали. Но про экс, – теперь, приободрившись после сделанного отчета, Григулявичус предпочел назвать это так, – я им не рассказывал.

– А про то, что в Париже у тебя товарищи есть?

– Ни в коем случае. Я с конспирацией знаком.

– Молодец. – Савинков поощрительно улыбнулся и, пристально взглянув в глаза собеседнику, спросил: – Чем дальше заняться думаешь?

– Хотел бы приносить пользу партии, – ожидаемо отозвался Юзик.

– А где?

– Где партия распорядится. Но хотелось бы живого дела.

– А в терроре не хочешь работать?

Парень задумался. И этим снова произвел на Бориса впечатление скорее положительное. Время восторженных юношей, умеющих только броситься, обложившись динамитом, под колеса автомобиля объекта, прошли. Сейчас группе требовались боевики, умеющие не только жертвовать собой, но и думать. А таких у него имелось немного.

– Я сейчас в разыскных листах значусь, – неуверенно произнес Григулявичус. – Вы не подумайте, я не трус, я на любой риск готов. Но не хотелось бы подвести товарищей, понимаете?

– Понимаю.

– Ну вот, – Юзик пожал плечами. – А так хотел бы, конечно. Все же пропаганда – это неосновательно. Чтобы это зажравшееся стадо разбудить, надо пулей. Газетой их не тронуть, они газет не читают. Дома мы неплохо через границу «посылки» таскать наладились, и литературу перевозили, и оружие. И у военных оружие покупали, дружины готовили. Я стрелять умею, из револьвера, из ружья, даже из автомата стрелял. Связи среди пограничников есть, могу и с этой стороны заняться.

– Автомат? – удивился Борис.

– Ага, ППД. Новейшее оружие, меньше винтовки, а стреляет, как пулемет.

– Интересно. Но у нас такого покуда нет. А вот дело для тебя найдется. В Россию действительно рано, но для революции можно и за границей потрудиться. Готов?

– Готов, Павел Иванович. Конечно, готов!

* * *

Дело у Савинкова действительно имелось. Два дня назад к нему обратился человек из компании Shell. Бывший капитан британской разведки, Хилл, знакомый еще по двадцатым годам. Связями с англичанами Борис Викторович не гнушался и до войны, во время восстаний люди из Intelligence Service помогали «борцам за демократию», и после разгрома контакты не потерялись. Именно из Лондона шла основная поддержка красной эмиграции, именно туда в первую очередь уходили полученные из России сведения. Но сейчас жандармы успешно вычистили подполье, и серьезных источников на родине Савинков не имел, отчего интерес английской разведки к нему стремительно падал.

Второй любимой страной у нынешних красных стала Германия. Там после проигрыша мировой войны и оккупации российскую монархию не любили и борцов с самодержавием привечали. Вот только средствами Веймарская республика располагала невеликими, да и Петербурга немцы до недавнего времени побаивались.

Год назад ситуация начала меняться. К власти уверенно шел сделавший ставку на реванш Шлейхер, и старый революционер понимал – противостояние России и новой, шлейхеровской Германии неминуемо. А неизбежность появления у Российской империи нового врага сулила красной эмиграции возобновление старого союза.

Немцев поддерживал и Лондон, причем не только официальный. Собственно, как раз с неофициальным последнее время Боевая группа преимущественно и соприкасалась. Всплеск террора двухлетней давности оплатила Shell. Покушение на Великого князя затевалось в расчете на то, что в автомобиле будет его супруга, люто ненавидимая господами из расположенного на лондонской улице Стрэнд, что неподалеку от отеля «Савой», Шелл-Мекс-Хауса, штаб-квартиры нефтяных королей Европы. И покушение предполагалось лишь одной из серии акций. Удалась, правда, лишь еще одна, в Мемеле савинковцы вместе с местными литовскими подпольщиками устроили поджог складов российско-немецкого нефтяного общества «Дероп», мешающего Shell в Германии. Никакой политики, чистый коммерческий расчет. И самое непосредственное участие в диверсии принимали члены выросшей, как и многие, ей подобные, из марксистского гимназического кружка, нелегальной молодежной организации «Утренняя Заря». Той самой, из которой вышел Григулявичус.

Связь от Shell с Савинковым поддерживал Хилл, и вот он снова возник на горизонте, предлагая новую работу. Прислушаться к его словам рекомендовали и чины из немецкого Рейхсвера, близкие к Шлейхеру.

Борис Викторович вовсе не был беспринципным наемником, в исполнении заказных терактов он видел возможности для собственной игры. Выполнение просьбы предвещало пополнение бюджета Боевой группы и благосклонность германских властей. А в случае успешного проведения операции и еще один удар по престижу России. Савинков отчетливо понимал, что играет не он, стоящие за отставным капитаном джентльмены имеют свои предпочтения, смысл которых уловить нелегко. Это не пугало, тем более лично он в операции участвовать не собирался, лишь подбирал людей для операции. И недавний беглец из России смотрелся прекрасным кандидатом. О том, что эмиграция переполнена агентами Жандармского корпуса, шеф боевиков прекрасно знал, знали и британцы, требующие выделения для их операций только самых надежных, не раскрывая суть акций не то что «Объединенке», но даже и Савинкову. В прошлый раз, в тридцать первом, такой подход принес плоды, группа Салныня работала в полном отрыве от подполья, и жандармам не удалось взять никого из исполнителей. В отличие от других групп, опиравшихся на, казалось бы, незасвеченные контакты в России. Но от убийцы высокого жандармского чина предательства можно было не опасаться. В России Юзика действительно искали, на проверку этого факта возможностей «Объединенки» хватило.

Подробностей предстоящего дела Борис не знал, с Хиллом напрямую работал его тезка, Борис Мельников, командир ячейки группы. Самый опытный и удачливый из многих взращенных Савинковым боевиков, чье настоящее имя было известно лишь верхушке «Объединенки» да некоторым спецслужбам. Остальные знали его в разное время под разными фамилиями, партийный псевдоним «Инженер», полученный в память о прослушанном курсе Петербургского политехнического, стал за последний десяток лет кошмаром для многих сыщиков Европы и Азии. К нему Савинков и решил направить Григулявичуса.

«Будет этому Юзику «живое дело», глядишь, еще одного жандарма завалит. Если обратились к нам, значит, в любом случае Петербургу неприятности предполагаются», – рассудил бывший эсер.


11.11.1932 г. Париж. Франция

В этот раз встречались в Нейи-Сюр-Сен, в пригороде. Жилистый дядька лет тридцати с виду, одетый в недорогой серый пиджак, окликнул прогуливающегося Юзика из подворотни, кивком позвал за собой. После обмена паролями представился коротко:

– Инженер.

В суть готовящейся акции посвящать не стал, быстро расспросил о прошлом, чувствовалось, что с подробностями уже знаком, объявил, что берет в группу.

– Акция непростая, – предупредил теперешний командир Юзика. – Тут, во Франции, работать будем, но в Питере аукнется, ох как аукнется. – И, не дожидаясь ответа, сменил тему: – Ты в одном разговоре упомянул автоматы?

– Было дело, – тут же вспомнил Григулявичус встречу с Савинковым. – «ППД», пистолет-пулемет Дегтярева.

– Да, – собеседник внимательно оглядел кандидата в бомбисты. – А сможешь их достать?

– Как это? – растерялся подпольщик. – Они ж не продаются, товарищ Инженер. Новая штука, их кроме погранстражи даже в России ни у кого нет.

– Где-то же вы их пострелять брали? – резонно заметил Борис. – Да и не такая уж и новая, в Америке автоматы есть, в Италии.

Боевик Юозасу не нравился. Неприятный был тип, над породистым дворянским лицом выбритый лоб и до неприличности коротко остриженные волосы, разговаривал свысока, да еще сквозь зубы. Нет, молодой партиец понимал, что его мнение тут последнее, и раз Павел Иванович поручил этому типу теракт, значит, товарищ доверенный. И решать, брать в дело новичка или отправить подальше, будет именно он. А потому неприязнь скрывал, отвечал рассудительно, боялся показаться негодным в террор:

– Это в Америке с Италией. А в России новая. Мы брали у погранстражи. Там рядовые чины до денег слабы, жалованье невелико, а соблазнов-то хватает. Ладно подполье, у нас денег не так и много, но через границу контрабандисты ходят. Деньги немалые крутятся, а стражники ж сами местные, всех там знают. Ну и их знают, мы с контрабандистами иногда пересекаемся.

– Вот через них если и прикупить? – настаивал стриженый. – Денег выделим, не пожалеем для дела.

– Не знаю, – решил ответить честно Григулявичус. – Не буду вилять, сложно это. Если только через ячейку попробовать.

– Через ячейку нельзя, – раздраженно отмел предложение новый командир Юзика. Мельников, беседующий сейчас с Григулявичусом, родился в Забайкалье, в РСДРП вступил в 1916 году, в российской столице, еще студентом Политехнического института. Потом был призыв в армию, Михайловское артиллерийское училище, запасной полк в Петрограде. А после революция, «Вторая русская», как ее называли в эмиграции. Бои с жандармами в отряде красногвардейцев, савинковские отряды «Союза защиты революции и свободы», мятеж на юге, за кордон уходил одним из последних, через Персию. В эмиграции создал отдельный отряд боевиков, ходил через границу в Россию, организовывал теракты не в одной стране мира, по заданию партии приводил в действие приговоры провокаторам и разоблаченным агентам охранки, потом влился в Боевую группу. Последнее время тренировался со своей ячейкой в Венгрии, под эгидой британцев.

Заказчику готовящейся акции его передал Савинков, и британец, раньше работавший в Intelligence Service, настаивал на полной конспирации даже от самого шефа Боевки. Инженера такой подход устраивал, удачное дело сулило выход на прямой контакт с представителями солидных европейских кругов, да и на расходы англичанин не скупился, причем деньги тоже шли прямо Борису. Бойцов у Мельникова сейчас оставалось трое, надежные, проверенные в деле, но и целей предполагалось три, пусть и в одном месте. Пришлось брать людей со стороны, от того же Павла Ивановича. Хоть и против желания, да куда денешься?

Этот кандидат Инженера устраивал. Предполагать в нем агента Корпуса чересчур, убийства своих офицеров жандармы не прощали, а склонность к террору парень доказал на деле. Посвящать его в суть задуманного он тем не менее до последнего не собирался, а вот новое российское оружие, о котором он вскользь упомянул в разговоре Савинков, заинтриговало.

Ответ Юзика не устроил, связываться с российским подпольем Борис считал опасным, о его насыщенности жандармскими осведомителями знал не понаслышке.

– А если ты сам со стражниками свяжешься? – подумав, предложил он новичку. – Допустим, матросом тебя на корабль подсадим, до Риги?

– Так я ж в розыске, – не согласился тот. – И ладно б за политику или контрабанду, то дело обычное, а тут… Не рискнут они связываться, истинно не рискнут. Ну вот сами посудите, это ж стражнику верный Указ. Петля то есть. А через ячейку я и впрямь сам могу, на границе курьера встречу, и все.

Юзик опасения нового командира понимал, тоже не первый день на свет народился. Но и выполнить приказ тоже хотелось, доказать этому бритому эмигранту, что в подполье не по кафешкам парижским сидят, работать умеют:

– В Вильне есть надежный человек, в нем сомнений быть не может, он меня сюда переправил. Вот через него и попробовать.

– Что за человек? – рассеянно, прокручивая в голове вариант, спросил Мельников.

Ответ, однако, получил неожиданно сдержанный:

– Товарищ Леопольд. Это кличка, можно в ЦК по ней справиться.

«Ишь ты! – усмехнулся про себя Инженер. – От горшка два вершка, а как держится? Конспиратор, а? Прав был Савинков, обстоятельный персонаж. Ежели в этот раз не убьют – отличный боевик выйдет, с головой».

И ответил в тон:

– Правильно говоришь, товарищ Юзик. Но справляться я не стану, нечего внимание привлекать. Не выйдет и черт с ним, так обойдемся.

Британец-заказчик намекал о желательности в теракте «российского следа», да и разумно это выглядело, чем больше у полиции версий, тем бомбистам уходить легче. А что тут придумать лучше найденного на месте преступления новейшего русского изобретения? Но нет так нет, лучшее враг хорошего, эту поговорку он помнил всегда, осторожность выручала не раз.

Обсудив детали и оговорив следующую встречу, подпольщики разошлись. Юзик уходил в настроении приподнятом, он чувствовал себя в деле. В серьезном деле, которое, надеялся молодой революционер, даст шанс утереть нос… да всем утереть!

Мельников же, уходя, прикидывал, как будет излагать придуманный план операции британцу. И сколько денег под этакое предприятие нужно будет с того содрать, о своих интересах он забывать не собирался. Нелегальная жизнь недешева, тем более в эмиграции. А ведь ему требовалось еще содержать и постоянно поддерживать в форме группу тертых жизнью боевиков.

Инженер гордился тем, что его люди не знают провалов. Достигалась такая репутация скрупулезным отбором, постоянными тренировками и жесткой конспирацией. При этом жить бывший марксист, как и его патрон Савинков, предпочитал на широкую ногу. Полунищенские посиделки в дешевых бистро – это пусть теоретики, это не для бойцов террора, ежедневно… ну, пусть не совсем, но все одно часто рискующих жизнью. Почему же себе и бойцам не позволить приличный ресторан, квартиру и отдых с девочками? Да и нелегальной жизни полезно, полиция в фешенебельные заведения редко суется, не про ее честь, самое место для бомбиста, отчего же пренебрегать? Расходы выходили немалые, но операция ведь на пользу временным союзникам революции? Так от них не убудет, английские эксплуататоры ничем не лучше российских фабрикантов, разве что денег сейчас дают. Инженер помнил слова покойного вождя большевиков, Ленина, сказанные по схожему поводу: «Сегодня капиталисты сами продадут нам веревку, на которой мы их повесим после революции». Он, Мельников, сейчас и есть революция.

В России, по эмигрантским слухам, начинало подниматься село. Помещичьи и кулацкие экономии, оснащенные тракторами и комбайнами, сбивали цены на зерно, одновременно, за счет механизации, выкидывая на улицу батраков и скупая землю у разоряющейся бедноты. Найти работу в городе стало редкой удачей, вчерашние крестьяне, не обладающие никакой квалификацией, оказались никому не нужны. И становилось этого горючего материала в Российской империи все больше. А значит, скоро там понадобятся люди, умеющие не просто стрелять, но организовать и повести за собой отряды новой Красной гвардии. Надежда на близость новой революции не давала сложить оружие, да и само действие все еще привлекало. Впрочем, умыть очередной раз жандармов, пусть и не российских, это в любом случае славно. Ничего другого он все равно не умел.


23.11.1932 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

Шеф Корпуса дочитал меморандум, подчеркнул в нем толстым граненым карандашом пару строк и откинулся на спинку кресла. Вместе с другими известными генералу сведениями информация из документа, принесенного сидящим сейчас напротив начальником Разведчасти, могла представлять собой часть куда более обширного замысла. Касающегося как безопасности Российской империи, так и… частных интересов некоторых влиятельнейших членов императорской фамилии. О существовании подобных интересов Глобачев не забывал никогда, положение не позволяло. Он взглянул на молча ждущего начальника Разведчасти и еще раз пробежал глазами лист бумаги:

«…по сведениям, полученным от «Тореадора» незадолго до ареста, группа российских эмигрантов, предположительно принадлежащая к организации левого направления, планирует террористическую акцию во время приезда шаха Ирана в Париж. Акция предположительно заключается в убийстве шаха Ирана, представителей Франции и Великобритании, для переговоров с которыми прибудет шах. О планирующейся акции известно немецкой разведке. В связи с арестом французской полицией агента «Тореадор» источник получения данных не установлен. Данное сообщение подтверждений из иных источников не имеет, проводится дополнительная проверка».

– «Предположительно» да «предположительно», – пробурчал генерал. – Насколько можно верить агенту?

– До сих пор ее данные были точными, – спокойно ответил начальник разведки. – Но следует учитывать, что в силу специфики ее занятий информация добывалась отрывочная. Получить подробный отчет мы не успели, Тореадор арестована. Отчего произошел провал, сейчас выясняем.

– Отчего? Да от того, что ваша дамочка заигралась! – Генерал раздраженно бросил карандаш на стол, наклонился вперед, сощурился и начал разнос: – Вы свою агентуру вообще контролируете? Ваша Сталь, она, черт возьми, кому только информацию не продавала! Японцам, итальянцам, даже немцам, у которых и разведки-то официально нет! А сейчас что? А сейчас, – он попытался взять карандаш, не удержал, снова уронил на стол, тихо чертыхнулся и продолжил уже спокойнее: – Вот сейчас она небось поет во Втором бюро, как Шаляпин, во весь голос! Кто еще арестован по ее делу?

– Профессор Мартен, из отдела шифров морского министерства. Под угрозой еще двое: полковник Дюмулен и Обри, инженер из военного министерства, но пока они на свободе. Сигнал опасности им подан, контакты прерваны. Идет речь о высылке нашего резидента, полковника Шмырко.

– Скандал, выходит, разгорается?

– Точно так, – вздохнул разведчик, помолчал пару секунд и твердо добавил: – Но я, ваше превосходительство, считаю причиной провала Тореадора работу английского агента внутри Корпуса. Того самого, которого Охранный департамент обозначил как «Мышь» и ищет уже полгода.

– При чем тут Мышь? – не понял Глобачев. – Не перекладывайте свои провалы на контрразведку! Ведь взяли вашу даму французы, верно? А Мышь, по вашим же сведениям, работает на Лондон?

– По всей вероятности, да. Но Тореадор в связях с разведками других стран вела себя чрезвычайно осторожно, пользовалась услугами посредников, ни на одного из коих Сюрте не вышла. Кроме того, точных данных о том, что она дает показания, нет. Есть предположение, что французам ее группу сдали со стороны, во Второе бюро поступил донос.

– Поступил от британцев?

Знаменский заколебался, но ответил ровно:

– Нет. От мадьяр.

– От ко-го? – медленно, по слогам, выговорил вопрос вновь рассвирепевший шеф жандармов.

– В Париже ходит слух, что данные по баронессе Сталь поступили от венгерской разведки, – поморщившись, пояснил Дмитрий Иванович. – Якобы те посчитали, что она продает сведения чехам. Вы же помните, у них там территориальный спор…

– Ваши источники в своем уме? – не дал договорить Глобачев. – Какие еще венгры? Откуда они вообще взялись? И при чем тут чехи? Чушь какая-то!

– Я и говорю чушь, – миролюбиво согласился собеседник. – О том, что Сталь наш агент, узнать было непросто. Нет, ваше высокопревосходительство, мы уверены, что мадьяры только посредники. Наш резидент в Вене, Базаров…

– Он, кстати, – вновь прервал подчиненного начальник Корпуса, – до того знал про Тореадора?

– Нет, – покачал головой собеседник. – Работа с ней шла через Шмырко. – И вернулся к докладу: – Так вот, Борис Яковлевич сообщил, что по косвенным данным, к инциденту причастен известный нам Джордж Хилл.

– Хилл, кажется, сейчас не на службе? – Фамилию шеф жандармов вспомнил мгновенно. Бывший офицер британской разведки в середине двадцатых нелегально работал в России, действовал активно и жестко, взять его тогда так и не удалось, ушел.

– Он сейчас работает на фирму Royal Dutch/ Shell. Не секрет, что Shell имеет тесные связи с британским правительством. Хилла могли использовать в операции, в Англии для выезжающего за границу джентльмена пошпионить для короля считается вполне приличным. Возможно также, что вся затея идет не от официального Лондона, а есть частная акция самой Shell, но это представляется маловероятным. Связи в Intelligence Service у Хилла, конечно, остались, да и нефтяной синдикат имеет немалый вес в Англии, но раскрытие перед частной фирмой агента такого уровня это уж чересчур. А Мышь… мы проанализировали работу Тореадора и действия французов. Получается, что Сюрте непомерно много знала и феноменально быстро работала. Хотя исключить провал по вине агента, бесспорно, пока нельзя.

– А зачем британцам сдавать нашего агента? – спросил Константин Иванович. – Им ведь тоже не мешает иметь источник в Париже, почему не попробовали перевербовать Тореадора?

– Никаких соображений, – честно признался генерал. – О вербовочных подходах она не докладывала. Может, цель именно скандал и ухудшение русско-французских отношений? В связи с недавним приходом к власти в Германии Шлейхера, которого в Лондоне многие поддерживают, похолодание между Парижем и Петербургом уменьшит давление на немцев.

– Несерьезно, – буркнул Глобачев.

– Других соображений пока нет.

Знаменский знал не все. Кроме Разведчасти, у шефа жандармского Корпуса был еще один источник информации из-за границы. Охранный Департамент, занимающийся антиправительственными организациями. В том числе эмигрантскими. Главной целью красных, естественно, являлась подготовка революции в России. Боевые акции в России теперь «Объединенке» удавались редко, большую опасность представляли теракты националистов на окраинах империи. Но подполье не унималось, жандармы знали, что его эмиссары проникают в империю, по его каналам идет контрабанда оружия и агитационной литературы. И недавние данные охранки в сопоставлении с сообщениями разведки заставляли насторожиться. Хотя сведения Департамента тоже полнотой не отличались.

Глава Корпуса еще раз перебрал в уме цепь рассуждений и поднял взгляд на разведчика:

– Думаю, нам следует пригласить Коттена. У него тоже есть информация, Охранное на днях сообщало, что боевики РСДП зашевелились. И именно упоминался Париж, там сейчас сам Савинков.

– Михаил Фридрихович человек осведомленный, – согласился Знаменский и тут же, уязвленный тем, что соседний департамент знает о происходящем за границей больше разведки, добавил: – Правда, делится сведениями, как правило, неохотно.

О конкуренции между службами Глобачев знал прекрасно и соперничество это негласно поддерживал, считая его одним из залогов успешной работы. Но вслух благосклонности к внутренним дрязгам никогда не высказывал, понимая, что второй составляющей систему сыска являются действия совместные. Не поддержал и сейчас:

– Делится, когда есть чем. В этот раз у него сведения тоже этакие… фрагментарные. Не сведения, а так, упоминания. Сами по себе малопонятные, но вкупе с вашим сегодняшним сообщением настораживающие.

Генерал снял трубку и набрал номер внутреннего телефона:

– Михаил Фридрихович? У меня сейчас на докладе Знаменский, его сведения, кажется, проясняют имеющиеся у вас. Те, которые по Савинкову. Похоже, мы вышли на прелюбопытнейший комплот, подойдите, поразмыслим вместе.

А что до предателя, – вновь повернулся он к Знаменскому, положив трубку, – ищем, Дмитрий Иванович. Ищем. Но вы же прекрасно понимаете, это не просто. Что у вас еще?

– Тоже Лондон, – глава жандармской разведки перебрал лежавшие в принесенной им папке бумаги, положил нужную сверху и продолжил: – Английская контрразведка, похоже, заинтересовалась шифровальным отделом Foreign Office.

– Арно? – тут же насторожился Глобачев. – Или?

– Полагаю, ищут Арно. И вот это уж точно Мышь, этот источник мы берегли особо. Британцы не остановят поиски, пока не найдут нашего человека. Арно сейчас отходит от дел, на него подозрения могут и не упасть. Но что, если они вместо него выйдут на Мага?

– Кто работает с Арно и Магом?

– Обоих ведет ротмистр Толстой.

– Это не… гм, сын Александра Николаевича? Бывшего губернатора столицы?

– Он самый.

– Припоминаю, как же, – расплылся в ехидной улыбке Константин Иванович. – Граф усыновил незаконнорожденного в семнадцатом?

– Точно так, – официальным тоном отозвался подчиненный. – Имелось разрешение государя, все как подобает.

– Помню, как же, – кивнул шеф жандармов, вспоминая события пятнадцатилетней давности. – Мать ротмистра была… э-э… интересная дама была. Премилая казачка, умная, живая… прогрессивных взглядов, разумеется, как положено в те годы. Проходила под негласным надзором за участие в помощи политическим ссыльным, если не ошибаюсь. – Он, прищурив левый глаз, посмотрел на Знаменского и язвительно поинтересовался: – Кажется, перед войной, по поводу матушки господина Толстого-младшего, возникло соперничество между генералом Баратовым и неким жандармским подполковником?

– В Пятигорске, – Дмитрий Иванович в памяти начальника и не сомневался, а уж удивляться тому, что шеф жандармов знал подробности личной жизни одного из губернаторов Петербурга и собственного подчиненного, и вовсе странно. Да и скрывать нечего, история давняя и вполне безобидная.

– Князь Баратов тогда одержал победу. Кстати, – хмыкнул разведчик, – одною из причин послужило преимущество зеленого мундира над голубым в глазах либеральной общественности.

– Толстой давно служит? – вернулся к делу Глобачев.

– В конце войны недолго служил во флоте, после слушал курс социологии в Сорбонне. В двадцать первом году парижской резидентурой привлечен к сотрудничеству для работы по Северной Африке, с двадцать третьего в штате Разведчасти, – доложил ожидавший вопроса Знаменский. – За время службы провел несколько ценных вербовок. В двадцать седьмом успешно осуществил разработку секретарши-француженки, которая имела доступ к переписке и шифрам своего МИД. Спустя год получил от нее доклады и шифры французского посла в Праге. Потом работал нелегалом, как раз тогда завербовал «Арно», специалиста по разработке шифров и дешифрованию Foreign Office. За это время мы приобрели шифры и коды, еженедельные сборники шифртелеграмм дипломатического ведомства Великобритании, еще кое-какие документы.

– Прошлым сентябрем за Арно получил георгиевское оружие, – припомнил начальник жандармов. – Что ж, офицер достойный, опытный. Что у него сейчас с британцами?

– Мы теряем интерес к Арно, – напомнил разведчик. – Он начал слишком много пить, в Лондоне планируют его перевод на должность статистика, и доступ к шифрам он потеряет. Летом Толстой начал вербовочную разработку другого шифровальщика Foreign Office, «Мага». Как вам известно, месяц назад вербовка Мага успешно завершена.

Ответить Глобачев не успел, в кабинет вошел начальник Охранного Департамента.

– Разрешите, ваше превосходительство?

– Да. Нате, почитайте, что разведка пишет.

Совещание затянулось на два часа. В кабинет начальника российских жандармов дважды вызывали для пояснений офицеров разведки, следом генерал-майора Анисимова, отвечавшего в Охранном отделении за заграничную агентуру, и только после обсуждения Глобачев позволил себе подвести итог:

– Итак, господа, что у нас получается? Шестого октября сего года шах Персии, к всеобщему удивлению, объявил, что в одностороннем порядке прекращает действие концессии «Англо-Персиан Ойль». С нами он этот шаг не обсуждал, хотя отношения с шахом у России на вид неплохие. Все верно?

– Слухи ходили, – кивнул Знаменский. – Но никто не думал, что шах отважится на такой шаг. Англо-персидская нефтяная компания фактически является британским казенным обществом, и в Лондоне крайне озабочены действиями персов. Впрочем, мы считаем, что шах не пойдет на окончательный разрыв. Он будет пытаться выторговать себе более выгодные условия, но, в конце концов, уступит.

– Вот для того, чтобы поторговаться, он и едет в Париж, правильно?

– Несомненно. Французы получают нефть из Ирака, у них там есть доля в добыче. И они не слишком заинтересованы в конфликте на Среднем Востоке. Но заступиться за шаха в споре с англичанами Барту не преминет. Так что Париж для переговоров самое привлекательное место.

– А почему Реза не обратился к нам? – осведомился фон Коттен.

– Пехлеви националист, – пожал плечами начальник разведки. – А Персия де-факто поделена между нами и Лондоном. Шах пытается найти управу на нас обоих, начать вот решил с «Англо-Персиан», следующий удар, видимо, следует ждать по нашим интересам. Если Пехлеви найдет поддержку во Франции и сможет надавить на британцев, для России ничего хорошего тоже не выйдет. Он же не остановится, немедля возомнит, что в силах меж державами лавировать. Тут еще вопрос тонкий, может, срыв переговоров и не самый плохой вариант…

– Это потом, – прервал его Глобачев. – Можно ли считать установленным фактом, что в Европе на шаха и Барту готовится покушение, вот в чем вопрос?

– Нет, – отрезал начальник охранки. – Фактом, полагаю, следует считать, что люди Савинкова готовят некую акцию. Непосредственный исполнитель нами установлен – небезызвестный Мельников, сейчас он набирает исполнителей. Сам Савинков в акции может и не участвовать, но о подготовке бесспорно знает. С учетом сказанного Дмитрием Ивановичем и имеющихся у нас сведений следует ожидать какой-то провокации. Коль срыв переговоров можно представить как выгодный России, боевики могут попробовать устроить нечто компрометирующее именно нас. А более пока предполагать нечего.

Эмиграция, несомненно, освещалась агентурой и разведки, и охранки. Но если создана группа, действующая без связи с партийными центрами, отследить ее будет нелегко, собравшиеся в кабинете начальника Корпуса это понимали.

Выход нашел Коттен. Генерал-лейтенант был мастером провокаций и в создавшейся ситуации предложил именно этот метод…

– …если наши гончие не могут взять след, значит, надлежит подкинуть приманку, на которую зверь сам придет, – закончил он свою мысль. – Операция получается довольно опасной, но нам ведь нужно убить минимум трех зайцев, тут уж стоит и рискнуть.

– Дозволяю, – после некоторого раздумья коротко бросил Глобачев. – Кого введем в качестве лакмусовой бумаги?

– Полковника Гумилева.

– Согласен. Действуйте.


7.12.1932 г. Российская империя. Санкт-Петербург, Лиговский проспект, 4. Штаб Отдельного корпуса жандармов

К генералу вызвали прямо с утра, едва зашел в кабинет. Начальник Охранного перешел к делу, едва поздоровавшись:

– Николай Степанович, в Париже сейчас всплыл боевик «Объединенки» Григулявичус, убийца подполковника Никишова.

«А я-то тут при чем? – удивился про себя Гумилев. – Я за кордоном последний раз два года назад работал, и то не в Париже».

А вслух спросил:

– Что-то в связи с этим для меня меняется, Михаил Фридрихович?

– Меняется, – покивал генерал. – Для вас задача будет своеобразная. И притом не одна.

Генерал поднялся с кресла, подошел к окну, посмотрел на улицу, потом, обернувшись, продолжил:

– Вам, господин полковник, ехать во Францию. Григулявичуса надобно будет найти, это первое поручение. Любыми путями и в кратчайший срок.

Рвущийся с языка вопрос «почему я?» был бы, несомненно, не только нарушающим субординацию, но и неуместным. Начальник и так объяснит, если нужным сочтет. Потому вопроса этого Николай Степанович задавать не стал, а предпочел уточнить:

– Найти и?

– Взять, но беспременно живым, – резко ответил Коттен. – И не покалеченным, а то знаю я, как филеры работают. В остальном не ограничиваю! Но, – он поднял палец вверх, – это, безусловно, не главное. Захватить его и агенты сумеют, тут умственные усилия не великие необходимы. Главное, что рекомого Григулявичуса надо же будет допросить, и отнюдь не в парижской Сюрте. И не в посольстве, конечно, тем более, – генерал по непонятной для подчиненного причине поморщился, – сейчас. Доставить его требуется в Россию. Вы, помню, удачно провернули нечто подобное в Германии, четыре года назад, с Хеттихом.

«Похитить человека, пусть даже эмигранта, в столице великой державы, – подумал Гумилев, – это на разрыв дипломатических отношений тянет. Или не тянет? Дьявол его знает, но я-то точно нежелательной персоной стану. И как его вывозить, интересно? Кой черт Хеттих, там немецкая полиция сама все сделала, а во Франции с этаким предложением и подойти не к кому, вышлют в момент, второго слова сказать не дадут».

Шеф охранки меж тем еще раз пристально посмотрел в окно, словно ожидая высмотреть там упомянутого злоумышленника, ничего на заметаемом уже вполне по-зимнему снегом проспекте не углядел и, развернувшись окончательно, пояснил:

– У Никишова пропал один документ. Потерять он его не мог, у взятых преступников не нашли, получается, достался Григулявичусу. Документ не очень для чужого глаза отчетливый, но ежели кому понимающему попадет, чрезвычайно опасный. И абсолютно секретный. Вам его содержание знать тоже пока излишне, да и не существенно это. Сам Григулявичус о значении документа, похоже, не догадывается, но и мы не знаем, куда он бумагу дел. Потому только живым!

– А люди? – тут же поинтересовался полковник, с трудом представляющий себя хватающим террориста посреди Парижа и волокущим через границу.

– Люди у вас будут. Разведка поможет, уже согласовано. Они дадут опытных филеров и связника от нелегальной линии, те тоже ищут. В Гавре под погрузкой будет стоять пароход Доброфлота, ваше дело доставить захваченного террориста на судно, там будут ждать.

– Ваше превосходительство, – тоскливо спросил полковник, – в Гавре с границей или таможней у нас какие-нибудь налаженные контакты есть? И вообще, я могу как-то взаимодействовать по этому вопросу с французами? В немецком деле нам помогали и их люди в Сааре, и полиция Мюнхена.

– Не будут они помогать, – Коттен вернулся в кресло, тяжело вздохнул и, не дожидаясь расспросов, продолжил: – Во Франции неделю назад произошел крупный провал нашей разведки, слышали?

– Нет.

– У нас пока этого не печатали, – пояснил генерал. – Цензура хоть и ослабла, но пока существует, к счастью. Судебный процесс там скоро начнется, и препротивнейший. Второе бюро выследило нашего агента в Париже. Баронесса Сталь содержала такой, знаете, небольшой бордельчик, девицы из коего дарили свое расположение французским чиновникам и военным. Высоким, надо сказать, чинам.

Гумилев поморщился и расстроенно цокнул языком.

– Вот вы, господин полковник, не кривитесь мне тут, – рассердился шеф охранки. – Обыкновенное дело, хороший канал добывания сведений.

– Да я не об этом, – пожал плечами подчиненный. – Канал как канал. Однако во Франции сейчас действительно будет сложно работать. Газеты поднимут шум: «провокация», «грязные интриги русских»…

– Уже подняли, – «обрадовал» Коттен. – Мол, русские шпионят во Франции, совращают непорочных чиновников. Как будто в остальных странах разведку уже распустили!

– Вот-вот, – согласился Гумилев. – Так всегда бывает. Пресса криклива, а шпионские страсти неизменно сенсация. Хотя, с другой стороны, во Франции сенсации недолговечны, покричат и успокоятся. Но сейчас работать в Париже, тем более настолько вызывающе, будет крайне сложно.

– Если бы все было просто, посылать туда опытнейшего офицера в полковничьем чине и надобности б не возникало, – логично и, в общем-то, для понявшего уже причины своей отправки Гумилева ожидаемо, ответил начальник. – Филеры бы справились. Нет в Гавре ничего, а посольский резидент Шмырко, кстати, ваш знакомый как раз по Саару, он тогда передачу нам Хеттиха и его отправку в империю организовывал, после провала Сталь там как на вулкане сидит. А задание срочное.

«Все равно не понял, почему Охранное, а не разведка, – подумал Николай Степанович. – Крутит что-то Коттен. Не то соседнему департаменту нос хочет натянуть, не то еще какую хитрость удумал».

Говорить, впрочем, ничего не стал, решил послушать.

Генерал оперся на столешницу и докончил:

– В России розыском по Григулявичусу занимался ваш приятель Сиволапов, за кордоном от Охранного полковник Гриднин. Все, что они накопали, вам представят, я распорядился. Но… – Михаил Фридрихович достал из портсигара папиросу, задумчиво покрутил в руках, разминая, и продолжил: – На самом деле у вас будет еще одна задача. Мы располагаем сведениями, что красная эмиграция готовит покушение во Франции. На премьер-министра Барту, шаха Персии и управляющего Англо-Персидской нефтяной компанией лорда Инверфорса. У нас есть подозрения, что за покушением стоят немцы и компания Shell, помните?

– Детердинг?

– Он самый.

Полковник задумался. Логика назначения начинала вырисовываться, с покушением, за которым стояла названная компания, он тоже сталкивался. Давно, в конце двадцатых, расследовал в Закавказье подготовку покушения на российского наместника, дело, объединившее тогда в гремучую смесь революционных российских подпольщиков, уголовников и британскую разведку.

Упоминание Детердинга в связи с немцами и российской оппозицией, включая и боевиков-террористов, удивления не вызывало, Shell – это и есть Детердинг. Фирма начинала с торговли «колониальными товарами», в конце прошлого века занялась нефтью. А в 1900 году в независимой тогда еще голландской нефтяной компании Royal Dutch Petroleum появился человек по имени Генри Детердинг. Тот самый, которого чуть позже назвали нефтяным Наполеоном. Слияние двух обществ породило могущественный синдикат Royal Dutch/Shell, который под рукой Детердинга развивался стремительно. Новая компания приобрела нефтяные промыслы в Румынии, России, Египте, Венесуэле, Америке, после мировой войны пришла на Ближний Восток, в Малайзию, в Африку… И единственная страна, из которой влиятельнейшую корпорацию, давно почитаемую фигурой мировой политики, выдавили – именовалась Россией.

В двадцатых Детердинг поддержал антиправительственные выступления в Российской империи. Он рассчитывал, что ослабленная смутой монархия распадется, как распались уже к тому времени империя Габсбургов и немецкий II рейх. В Shell с восторгом встретили бы образование новых стран, подобных возникшим на обломках Австро-Венгрии. Прежде всего в прикаспийской области, в краях, где залегала основа богатства и власти компании – нефть. Но Совет директоров устраивала и победа в России умеренных республиканцев, выступавших за парламентскую республику, и даже крайне левых, требовавших власти для пролетарских Советов. В любом случае, ослабление императорской власти сулило увеличение влияния фирмы на огромной территории. Или, как минимум, устранение опасного конкурента. Потому газеты, дружественные нефтяным королям, устроили жесткий нажим на российскую власть, а золотой ручеек, текущий из детердинговских секретных фондов к вождям российских мятежников, не иссякал.

Эти факты, собранные к двадцать третьему году Охранным Департаментом уже реформированного жандармского корпуса в прекрасно документированное уголовное дело, послужили поводом для объявления представителей Детердинга персонами нон грата в России. И – для конфискации собственности компании. Всей собственности, которой к тому времени в России набиралось немало. Конфискованные у Shell предприятия стали казенной нефтяной корпорацией «Российские нефтепродукты», одного из крупнейших синдикатов империи. Отношения с Британией, к тому времени и без того практически разорванные, такой шаг русского императора обострил до предела, но Петербург не уступил. С тех пор в Shell Россию ненавидели.

Учитывая то обстоятельство, что нефтяной магнат играл в политике Британии и Нидерландов роль, далеко выходящую за рамки обычного лоббизма, а расходы работавших на Shell агентов едва ли не превышали бюджет английской разведки, антироссийские настроения сэра Генри считались в Петербурге вопросом нешуточным.

Гумилев помнил и еще одну тонкость: реальным управляющим казенными заводами являлась старшая дочь императора Николая II, Великая княгиня Ольга. А дочернее предприятие «Российских нефтепродуктов», русско-немецкое товарищество «Дероп», почти вытеснило Shell из Германии и, пользуясь предоставленными России Версальским миром возможностями в побежденной стране, практически монополизировало немецкую торговлю нефтепродуктами.

– Немцы, Shell, Григулявичус, провал Сталь. Это все связано? – после короткой паузы уточнил полковник.

– Да. Григулявичус, по нашим данным, связался с Савинковым, а в Париже появился Мельников.

– Инженер? – Упоминание самого опасного боевика красных действительно настораживало. Там, где появлялся Борис Николаевич Мельников, спокойствия ожидать не приходилось.

«Отличный стрелок, крайне жесток, – тут же всплыли в памяти слова ориентировки. – Пользуется полным доверием руководства РСДП, лично Бухарина и Савинкова. Выступал в качестве исполнителя приговоров партийного трибунала и партийной контрразведки – «комиссии ЦК по противодействию провокации», возглавляемой Бокием. Интеллектуально весьма развит, инициативен, отличается большой работоспособностью. Быстро ориентируется в любой обстановке. Осторожен, избегает лишнего риска. Придерживается политических взглядов марксистского толка, в прошлом сторонник Ленина (большевик). Тщательно конспирирует личную жизнь, увлекается женщинами, спиртные напитки употребляет умеренно. Физически крепок, всегда имеет при себе оружие».

– Он самый, – хмуро подтвердил генерал. – Вроде бы Григулявичус вошел в его группу, которая и готовит теракт. Но это все еще вилами по воде, одни слухи. Что до остального, тут цепочка такая: в смерти Барту заинтересованы в первую очередь немцы. Во Франции он первостепенный приверженец жесткой линии в отношении Германии, безоговорочного выполнения Версальского договора. На войне у него погиб сын, знаете?

– Да, припоминаю.

– Ну вот. Сейчас Шлейхер посылает Версаль к черту, остановить немцев без драки, по всей вероятности, не получится. Барту, пожалуй, единственный французский политик, способный решиться на ввод войск. Его смерть, особенно если ее припишут России, будет означать, что французы в Германию не войдут. А без них, вероятно, не рискнем и мы. Ну а Детердинг, – Коттен пожал плечами и усмехнулся: – Если Реза Пехлеви умрет в этой поездке, в Тегеране, как я уже сказал, воцарится новый шах. Shell содействовала переворотам в Мексике, Венесуэле, Албании, почему Персии стать исключением? Сэр Генри считает своей миссией поставить на колени строптивую Россию. И он давно поддерживает Шлейхера, так что договориться им не сложно.

– А провал Сталь?

– Уж очень не вовремя. Дело в том, что покушение в Париже, по-видимости, попытаются свалить на нас.

– На Россию? Но каким образом?

– Нам может оказаться невыгодным решение вопросов, которые будут обсуждать в Париже Барту и Пехлеви с лордом Инверфорсом. Русско-английская рознь общеизвестна, но самостоятельность Персии не нужна никому. Да если еще представить события как попытку, к примеру, выдавить британцев из Персии и подобрать Тегеран под себя – получится, не скрою, весьма даже правдоподобно.

«То есть как это? – изумился про себя, казалось, давно отвыкший удивляться полету оперативной мысли сотрудников Корпуса полковник. – Он что хочет сказать? Что наши решили руками бомбистов этакую кашу заварить? Нет, я все понимаю, но этак мы до открытой войны с англо-французами докатимся».

И мгновенно переспросил:

– Насколько правдоподобно, ваше превосходительство?

Генерал наклонил голову набок, с интересом рассматривая подчиненного, потом изобразил, с непременным удовлетворенным мелким смешком, добродушно-хитрую мину и успокоил:

– Нет, подобную операцию мы, хе-хе, пока не готовим. Об сем не тревожьтесь. Но… – он посерьезнел, – общей политической линии вполне соответствует. И если Детердинг приведет к власти в Персии нового шаха, заявляя о том, что упредил русских, убивших старого, в Лондоне он найдет немало джентльменов, склонных с этой версией согласиться. Как и в Париже, и уж тем паче в Берлине. А с учетом использования русских убийц, пусть даже и антиправительственных… Впрочем, более детальной информации пока нет, хотя ниточка к ним имеется. Слабая, но… это вам Гриднин обрисует.

– Немцы получат возможность пересмотра Версаля, Детердинг – месторождения и, видимо, увеличение влияния на политику Великобритании, коль скоро немцы и персы будут ему обязаны, – перечислил Гумилев.

– Немецкий рынок нефти забыли, – дополнил генерал. – Русских с него уже выталкивают, выбросят совсем. А дальше – по нарастающей, Чехословакия, Австрия… В общем, итогом станет изоляция империи.

Коттен сгущал краски, но в целом тенденцию руководство Корпуса именно так себе и представляло. Николаю Степановичу столь далеко идущие последствия показались преувеличением, но спорить он не стал:

– Неприятная перспектива. Арест Сталь, в таком варианте, первый ход? Продемонстрировали, что Францию наводняют агенты жандармов, так?

– Я считаю, что так. Подготовка общества. Русских в Европе традиционно не очень любят, даже союзники-французы в свое время пытались поддержать поляков, почва имеется. И соседям из Разведчасти сейчас работать во Франции затруднительно, как и нашему пятому делопроизводству. Сюрте и Второе бюро могут повести себя, – Михаил Фридрихович усмехнулся, – бестактно. А про вас все осведомлены, вы фигура подходящая, дипломатичная, если можно так выразиться, согласны?

Гумилев прекрасно знал, почему в далеком декабре девятнадцатого Коттен, только вернувшийся в жандармский корпус из военной разведки, настойчиво убеждал штабс-капитана с поэтическим прошлым перейти на жандармскую службу. Корпус нуждался в создании пристойного образа в глазах общественности, в условиях разгорающегося недовольства особенно. И с тех пор генерал никогда не упускал случая использовать известность и репутацию подчиненного.

Часть знакомых тогда перестали подавать надевшему жандармский мундир поэту руку, в некоторые салоны путь закрылся навсегда. Но Николай Степанович ни о чем не жалел. Михаил Фридрихович не обманул, служба оказалась действительно интересной и опасной, вынудившей, конечно, без перчаток рыться в отходах жизнедеятельности общества, но и давшей стоическую уверенность в безусловной необходимости его, личной, работы для империи.

Сейчас, неизменный со времени прихода в охранку, начальник явно опять крутил какую-то хитрую игру, в которой требовалось участие не просто жандарма, но жандарма с соответствующим реноме. Что ж, Гумилев и сам давно воспринимал свою известность в качестве стихотворца как дополнительное преимущество в разыскной работе и пользоваться этим обстоятельством не стеснялся. Став за пятнадцать лет «на лезвие с террористами», как назвал эту работу один из бывших шефов службы в своих мемуарах, профессионалом, он привык оценивать возможности в первую очередь с точки зрения применимости в деле. Сегодня, однако, играл не он. Играть собирались им. Впрочем, это тоже было привычно.

– Согласен, ваше превосходительство. Но и ко мне французы сейчас благосклонность вряд ли выкажут. Кстати, Сталь рассказала Сюрте о готовящемся покушении?

– Вряд ли. Ее обвиняют в работе на нас, сообщать еще и о своих связях с бомбистами, планирующими покушение на французского премьера, не в ее интересах. Тем более, толком она ничего не знает.

– Я могу… гм… намекнуть французским коллегам о необходимости задать такой вопрос арестованной? Если она пойдет на сделку и поможет предотвратить акцию, всю историю можно будет замять?

– Мы, вообще-то, госпожу Сталь не признаем, – вздохнул Михаил Фридрихович. – И помогать ей не собирались. Она, как выясняется, добывая информацию для нас, решила, что те же сведения можно продавать и другим. Немцам, итальянцам, сербам… Для Корпуса операция провалилась. И главной обвиняемой теперь, боюсь, станет не эта дамочка, а Россия. Что с учетом вероятности ввода войск в Германию совершенно некстати. А уж для вашей миссии и совсем никудышно.

Генерал наконец закурил и осведомился:

– У вас ведь есть знакомства в Сюрте и Втором бюро?

– В бюро имеются, в полиции практически нет. Но французы наверняка в ярости?

– Политики и журналисты в ярости, – поправил генерал. – Наши коллеги отнеслись спокойнее, хотя и без удовольствия.

Коттен задумался и потом кивнул:

– Намекните. Но взамен попробуйте выяснить, от кого французы так вовремя про наше заведение узнали. Можете, кстати, высказать версию, что тот, кто сдал нашего агента, пытался руками Парижа устранить утечку сведений о террористах. Чушь, конечно, но звучит красиво.

– Не поверят.

– Пускай не верят, лишь бы склоку не раскручивали. Но признавать агента мы все равно не станем.

– Официальная версия – провокация с целью поссорить Россию и Францию?

– Всенепременно, – улыбнулся начальник. – В газетах опровержение будет выдержано в таком духе. Но попытайтесь замять скандал.

– Понял, Михаил Фридрихович, – снова кивнул Гумилев. И мысленно расставил поручения по пунктам.

«Итак: Сталь, покушение и Григулявичус. Последнее понятно, по теракту надо материалы смотреть, но раз генерал уверен, значит, есть информация, и начать следует с Парижа. Британцы с савинковцами, конечно, не дураки, наверняка след запутан, но… попробуем».

* * *

Покинув кабинет начальника, Гумилев прямо из приемной позвонил в Разведчасть. Выяснил, что о нем там действительно знают, намерены содействовать, а для посвящения «охранника» в тайны европейского шпионства уже назначен мельком знакомый полковник Синицын. Известия приятно удивили и показались признаком удачным, поскольку некоторый скепсис по поводу готовности разведки к сотрудничеству Николай Степанович, признаться, испытывал. Перезвонив Синицыну и уговорившись встретиться после полудня, он направился к Сиволапову.

В бывшем его кабинете, где устроился занявший два года назад место уехавшего напарника подполковник, царил обыкновенный для начала зимы сумрак, плохо разгоняемый электрической лампочкой на потолке и настольной лампой под зеленым абажуром, справа от хозяина кабинета. Поприветствовав приятеля и привычно устроившись в кресле у шкафа, Николай Степанович поинтересовался:

– Володь, что у тебя за чухонец душегубский завелся?

– Юзик-то? По слухам, Никишова завалил. Только он не чухонец, – Сиволапов передал Гумилеву папку с документами. – На, почитай.

– По слухам?

– Ну, скорее всего и правда он, – развел руками заведующий делопроизводством. – А доказательств нет. Да ты дело глянь, я тебе потом про него расскажу.

Прочитав тощий, десятка на два листов, формуляр, Николай Степанович неудовлетворенно дернул уголком рта и спросил:

– Кроме газет и предсмертного «послания» этого Плаксина, на Григулявичуса ничего?

– Сообщения внутренней разведки. То же, что и газеты, по сути. Я ж тебе сразу сказал.

– М-да… А что вообще за тип?

– Да заурядный совершенно тип, – буркнул Владимир, вытащил из-под кипы наваленных на стол бумаг казенный бланк и начал скучным голосом излагать установочные сведения: – Юозас Ромуальдович Григулявичус, кличка «Юзик», родился пятого мая тринадцатого года в Вильне, караим…

– Кто? – не понял Гумилев.

– Караим. Инородцы такие, на евреев похожи, – пояснил Сиволапов. – Их еще при Екатерине II в правах с остальными подданными уравняли, ограничений на них нет и не было. Как гласит литература, караимы «отличаются примерной честностью, хорошим поведением и спокойным характером, приверженностью к трудолюбию и земледелию, и – оцени! – преданностью к Высочайшему престолу и особыми услугами правительству!» Похоже на наш случай, а?

– Забавно. Что там дальше?

– В двадцать четвертом году, после отъезда отца в Аргентину на заработки, Григулявичус вместе с матерью перебрался в город Трокай. Учился в гимназии, связался с активистами «Объединенки». В тридцать первом, вместе с тринадцатью другими бывшими учащимися той же гимназии, задержан местным Охранным по подозрению в причастности к террористической организации. Ну и на основе Указа «О беспощадной…».

– Указ я помню, – перебил его Николай Степанович. – Чем кончилось?

– Прямых улик против него у следствия и в тот раз не было, да и молодой совсем. Провели через переписку, по агитации. Потом Григулявичусу и некоему Пумпутису Особое Совещание определило надзор на два года по месту проживания, а остальных вообще отпустили.

Выйдя на свободу, по имеющимся у нас данным, Пумпутис завязал, а Григулявичус вернулся к подпольщикам. Выпускал листовки на литовском наречии, пропагандировал в меру сил, возил литературу, будто бы и оружие иной раз. По убийству материал прочел?

– Угу.

– Тогда практически все. Ушел за кордон, сейчас вроде во Франции. Больше тебе в пятом расскажут или в разведке, они занимаются.

– Негусто в деле, – заметил полковник. – Что, совсем на этого Юзика ничего не сыскали? Пальцы, свидетели, косвенные какие-то?

– Так сколько времени прошло, пока труп нашли, помнишь? – огрызнулся розыскник. – Что уж смогли. Откуда там пальцы, ну сам рассуди? Прут, которым Никишова ударили, в луже лежал, нож – Плаксина, даже если это наш мальчик резал, все одно потом хозяину финку вернул. С одежды снять наука криминалистика не дошла еще. Свидетель только полковник Гриднин. Косвенный, вот совсем как ты просишь. Будь Юзик боевик, мы бы больше знали. А тут парень крученый, но пропагандист ведь. В газету их писал, на кружках выступал, ну курьер еще. Мое впечатление – случай это. Никишов его допрашивал в тридцать первом, видать, встретились ненароком на улице, ну и… вроде как отомстил.

– Ты Павла Полуэктовича знал? – чуть поразмыслив, спросил Гумилев.

– Нет.

– А я знал. Он человек глубокомысленный был, философского даже склада. Бить сапогами не его стиль, он на допросах психологией брал. Часами, бывало, сидел с подследственным, за жизнь разговаривал. Не зря последние годы с агентурой работал.

– Ну и что? Думаешь, если у Юзика без битья обошлось, он жандармов возлюбил? Наоборот, еще, может, и досаднее. Да и со шпаной шел, могли те настропалить.

– Может, и так. А когда его к нам доставляли, в день убийства. Там что?

– Да ничего. Бахметьев опрашивал, из третьего. Молодой, только из кавалерии перевелся, ты его не знаешь, скорее всего. Там ведь как? Сообщение прошло, что подпольные соци причастны, сразу облаву сделали. Натащили всех, кто по картотеке проходил, ну и трясли. Нашего хлопца к вечеру привезли, ночью выдернули. Я с Бахметьевым разговаривал, объясняет, что ничего особенного не заметил. Показал тот Юзик, что в столице учиться хочет, как надзор снимут. Дескать, дома все знают, что поднадзорный, потому все одно никуда не возьмут. Все стыкуется, билет с поезда он при себе хранил, ему же отмечаться по возвращении. Вот и считай: явно залетный, перспектива причастности невеликая, здешних, питерских, поинтереснее хватало. Бахметьев еще покрутил его сколько-то, пару раз, говорит, по шее съездил – нуль. Сунул в камеру, утром выпихнули с предписанием уматывать к черту.

– Вот он к черту и умотал.

– Кто ж знать мог?

– Никто, – согласился полковник и поднялся: – Ладно, Володь, не знаешь ты ничего путного. Пойду я в разведку…

– Не заблудись, главное, – напутствовал добрая душа Сиволапов. – Целый ведь этаж топать.

* * *

Выйдя от старого приятеля, Николай Степанович направился, однако, не в Разведчасть, а к Гриднину, рассудив, что общаться с соседями, владея полной информацией, выйдет полезнее.

Встретил его седой полковник у двери, пожав руку, проводил к столу, вытащив из стоявшего у стены сейфа две огромные папки, тут же перешел к делу:

– С Сиволаповым разговаривали?

– Да, материалы изучил.

– Славно, тогда по Григулявичусу вы все знаете, – улыбнулся Николай Ильич. – Всплыл наш мальчик в ноябре во Франции. В окружении Савинкова, лично с ним конспиративно встречался. А потом снова исчезнул.

– А сейчас? – осведомился Гумилев у улыбчивого коллеги.

– Так пропал же, – добродушно хмыкнул тот. – Местонахождение неизвестно. Вам и предстоит выяснить, как я понимаю.

«Вот чего он такой веселый, – понял контрразведчик. – Потеряли мальчишку, а Савинков, похоже, этого Юзика к делу пристроил. Оттого тот и залег не пойми где и всплыть может в момент самый неподходящий. Понятно теперь, чего и разведка такая любезная, упустили, пусть Гумилев старается, ловит…»

Предположение оправдалось тут же – в прочитанных документах, кроме упоминаний о встрече с Савинковым, ничего полезного про Григулявичуса не нашлось. Вторая папка вышла немногим интереснее, сообщение некоего агента о предполагаемом покушении, другого о появлении в Париже что-то затевающего Инженера и… и, пожалуй, толком все. Остальное следовало выяснять самому.

– А еще что о покушении есть? – грустно спросил Николай Степанович.

– Немного. – Улыбка с лица Гриднина пропала, и полковник заговорил деловым тоном: – Есть информация, что в группу террористов вошел искомый Григулявичус. Связан прямо с Мельниковым, действуют в полной автономии от остальных, даже от Боевой группы. Найдете его – выйдете на террористов. Ну и наоборот, разумеется. Если выйдет убедить в опасности экса французов, а я думаю, выйдет – шпионаж шпионажем, дело обыденное, а теракт-то против их премьера, то их агенты для нас и Юзика выловят. Главное, брать его как-то вам самому исхитриться надо. Обязательно нужно узнать, куда он никишовскую бумагу дел, и чтобы французы того не узнали.

– О бумаге, – напомнил Гумилев. – Содержание ее, я так понял…

– Содержание самое прозаическое, – перебил его собеседник. – Распоряжение чисто организационного плана. На документе гриф «Строго секретно. Хранить на правах шифра. Снятие копий воспрещается».

«Ни черта себе «прозаическое», – присвистнул про себя Николай Степанович. – Впрочем, дело, скорее всего в одной строчке или слове из текста, остальное и впрямь канцелярские фразы».

* * *

Этажом выше, в Разведчасти, Гумилева встретили у дверей. Несмотря на то что размещались департаменты в одном, специально выстроенном лет десять назад здании, вернее, комплексе зданий, соединенных переходами, у разведчиков при входе стояла собственная охрана, и попасть к ним без уведомления и повторной проверки документов возможности не имелось. Подчеркнуто предупредительный, но при том строгого вида подпоручик, внимательно изучив удостоверение, проводил в один из кабинетов без табличек и номеров. Там поэта уже ждали.

Получив, как и было обещано генералом, место встречи и пароль к связному от нелегальной резидентуры, несколько советов по ситуации во Франции и заверения в любой необходимой помощи, он сухо спросил:

– Филеры готовы?

– А как же? – всплеснул руками хозяин кабинета полковник Синицын. – Двух человек с вами отправляю, Николай Степанович. Зеленые еще, правда, зато оба французским владеют. Не детективы из «Бинт и Самбэн», но и не ваньки деревенские, выделяться не будут.

Резон в словах разведчика, надо отметить, имелся. Опытные наружники Корпуса обычно происходили из бывших унтеров, языков не знали и для закордонной работы подходили слабо. Именно поэтому во Франции разыскной деятельностью в русских интересах уже четверть века занималось упомянутое частное разыскное бюро «Бинт и Самбэн», созданное еще до войны на средства Департамента полиции. Гумилев помнил, что один из «владельцев» бюро, Анри Бинт, скончался несколько лет назад, а Самбэн прекратил работу еще раньше, и поинтересоваться не преминул:

– Кстати, Сергей Антонович, а что сейчас «Бинт и Самбэн»?

– Работают, а как же? – любезно ответил коллега. – Владелец бюро только нынче другой, monsieur Манго. Бывший комиссар Сюрте, очень толковый.

– Я могу обращаться к ним?

Разведчик замялся. Он прекрасно понимал, что без участия бюро искать скрывающихся бомбистов занятие малоперспективное. В «Бинт и Самбэн» служили отставные чины французской полиции, сыскари с опытом, причем связей с бывшими сослуживцами отнюдь не терявшие, что русской разведкой немало ценилось. Коррупция Сюрте давно стала притчей во языцех, а то, что сыщики «Бинта…» одновременно состояли у действующих коллег осведомителями, мало кого смущало. Использовали детективов в основном по русским эмигрантам, шпионаж против Франции шел по другой линии, а оплата услуг жандармами составляла суммы повыше жалованья парижских фликов. Пусть их числятся у полиции агентами, для контактов на пользу России, опять же, прикрытие.

Загвоздка заключалась в ином. Работа детективного агентства на русских секретом для серьезных разведок не являлась, и возможность утечки сведений в ту же самую Intelligence Service представлялась весьма вероятной.

– Этот вопрос вам лучше согласовать с фон Коттеном, – после некоторой паузы сообщил Синицын. – Все же операцию ведет ваш Департамент, мы так, обеспечиваем.

Коттен использование детективов санкционировал, но только для розыска.

– Брать Григулявичуса исключительно самим, – приказал генерал. – А искать пусть ищут. Намекните, что, мол, украл кое-что. Но не более!

* * *

Николай Степанович счел разрешение привлечь к работе «Бинт и Самбэн» первым действительно полезным шагом в выполнении задания. Теперь хотя бы становилось ясно, с чего начать.

«Интересный поворот, – подумал он, выходя из присутственного здания в холодный вечер Петербурга. – Париж – это, конечно, замечательно, но как боевиков искать, да еще в ссоре с французами, не представляю. Агентство использовать чуть не единственный шанс выходит. Лишь бы в Сюрте к информации о покушении серьезно отнеслись, если и этих самому ловить, совсем бессмыслица получится».

Он подошел к недавно купленному «Бьюику», предмету зависти коллег, обремененных семьями и детьми, но не отягощенных доходами от печатной деятельности, залез на водительское сиденье и, заводя мотор, вспомнил разговор с начальником.

«Нефть, – подумалось внезапно. – Всюду нефть, вон, в собственном авто она же. А сколько сейчас автомобилей? Да и не только авто, самолеты, корабли… Сколько ж нефти в мире каждый день надо? Безумные должны быть количества. И безумные деньги, никак иначе. А если прибавить сюда государственные интересы, да подлить убеждений…» – В голове всплыло давнее, из первых послевоенных, выступление тогдашнего директора французского Генерального комитета по топливу: «Нефть была кровью войны, теперь ей предстоит стать кровью мира…» Всю речь он не запомнил, что-то там было еще про нефть и победу, но пророчество Беранже накрепко, как теперь выяснилось, врезалось в память: «…все просят больше нефти, всегда больше нефти». Вдумавшись, пожалуй, впервые в смысл этой фразы, Николай Степанович нашел утверждение верным. Стремление Зимнего дворца к контролю над нефтедобычей и торговлей черным золотом в этом свете представлялось не только коммерческой затеей династии, но и ходом стратегическим.

Признав для себя в очередной раз действия «Бисмарка в юбке» – княгини Ольги рациональными, он выехал с тротуара и погнал машину к дому. В Париж он собирался утренним поездом.


7.12.1932 г. Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец

Как бы отнеслась к одобрению своей политики известным поэтом в погонах с голубыми просветами Великая княгиня, сказать сложно. Нет, стихи Гумилева она, безусловно, читывала, особенно в юности. А вот привычки сообразовываться с чужими суждениями за Ольгой Николаевной не водилось, и мнение одного из полковников Корпуса, пусть и трогающего иной раз душу поэзией, едва ли представляло для нее интерес, несмотря даже на то, что нынешние заботы княгини были от размышлений Гумилева не так уж и далеки.

В то время как «Бьюик» Николая Степановича сворачивал с Литейного проспекта на Бассейную, в Зимнем дворце начиналось «вечернее чаепитие». Собиравшееся каждую среду негласное и неофициальное, но от того ничуть не менее значимое совещание. Узкий круг доверенных лиц, откровенный, насколько это возможно было в общении с самодержавным монархом, разговор. Именно на этих вечерних посиделках принимались зачастую наиважнейшие директивы, меняющие политику империи. Официальных обсуждений император не любил.

Речь шла о Германии, и разговор явно затягивался.

– В апреле прошлого года Гинденбурга переизбрали президентом, с программой «снятия условий Версаля», – напомнила после обмена мнениями собравшимся княгиня Ольга. – Брюнинг подал в отставку, Гинденбург сначала с Папеном пытался смутьянить, затем назначил Шлейхера. А этот реваншист отъявленный, он всех там под себя подгреб. Левых, правых, центральных – они все против нас выступают, Версальский мир покоя не дает.

– Немцы не стали бы лезть на рожон без поддержки, – заметил сидевший до того молча министр иностранных дел.

Шебеко стали приглашать на «чай» в Зимний не так давно, и вступал в разговор дипломат редко. Но в этот раз высказать мнение он посчитал нужным, речь шла о шагах, способных изменить чуть не всю европейскую политику. Последний предвоенный посол в Австро-Венгрии прекрасно помнил, с чего началась мировая война, и линии, как правило, придерживался осторожной:

– Объединить их Шлейхеру просто так не удалось бы. Вот когда он заключил торговое соглашение с Великобританией, тогда ему поверили.

– Дело в британцах, – раздраженно отозвался император. – Британии не терпится разделять и властвовать. Нас с Францией в германском вопросе разделить не получится, вот Альбион и пытается немцев настроить.

– Потому они все опасения отбросили, – согласилась дочь. – Шлейхер провел закон о дополнительных полномочиях, запретил все политические партии, кроме его собственной, следом закон об обеспечении единства партии и государства. В действительности это означает восстановление рейха. Пусть пока без кайзера, но от этого не легче. Австрия и Германия договариваются о таможенном союзе. Им это прямо в Версале запрещено! И что? Франция, Россия, Италия и Чехословакия заявляют протест, вопрос передается в Лигу Наций, в Постоянную палату международного правосудия в Гааге – и тишина! Лондон блокирует решение вопроса. Якобы это не пересмотр Версаля, а «частный случай». Как же частный, когда нарушение прямое? А теперь вот, полюбуйтесь. Германия выходит из Лиги Наций, отзывает свою делегацию с конференции по разоружению, канцлер Шлейхер заявляет о том, что Германия не может и не будет выплачивать репарации! Все – это полный разрыв Версальского договора. Нам дальше отступать нельзя: или признаем, что Версаль кончился, Лига Наций кончилась, спокойная граница на западе кончилась, мир в Европе кончился…

– Ну, это уже чересчур, – заметил Николай.

– Я точна в формулировках, – холодно отозвалась дочь.

– Но ведь даже при поддержке англичан, ну пусть САСШ еще, немцы все равно не в большинстве? – примирительно произнес Шебеко. – Мы же можем…

– Да можем, – досадливо махнула рукой княгиня. – Никто с вами, Николай Николаевич, не спорит. Но при всем том это лишь только первый случай. В следующий раз они еще что-то выкинут, потом еще. И в конце концов поздно будет. Такие настроения надо давить с самого начала, а то до еще одной войны доиграемся.

– Сейчас подойдет Глобачев, – спокойно сказал царь, взглянув на часы. – Выслушаем.

Шеф жандармского корпуса действительно появился через минуту. Подождав, пока пришедший уместится в огромном, мягком кресле рядом с чайным столом, император вопросительно поглядел на генерала.

– Появилась дополнительная информация, – спокойно сказал тот. – По данным разведки, с первого января в Германии прекращаются все финансовые операции по выполнению долговых обязательств за рубежом. И в январе же немцы планируют ввести воинскую повинность.

– Вот так. Все долги, это надо полагать, в том числе и частных предприятий? – поинтересовалась Великая княгиня.

– Видимо, да.

– И повинность. Ну что же… Это именно то, чего мы ожидали. Надо снестись с Парижем, дать согласие на совместный ввод войск, – тут же отреагировала Ольга. – Там еще не забыли, как десять лет назад признавали правительство независимой Рейнской республики.

– Нашу помощь друзам и рифам они тоже не забыли, ваше высочество. Во Франции сейчас сильны антирусские настроения. Дипломаты, – генерал слегка поклонился в сторону министра иностранных дел, – прилагают максимум усилий, мы тоже начали работать в этом направлении, но…

– Рифы – это не Европа. Германия совсем другое дело, и Барту это понимает лучше других, – мгновенно отреагировала дочь императора. – Для него, кстати, это шанс остаться премьером, в Париже снова началась правительственная чехарда. А хода сильнее оккупации «бошей» я не знаю, этот шаг даст его партии мгновенную поддержку всей Франции.

– А если нам все же поставить на немцев? – снова позволил себе вмешаться министр иностранных дел.

– Рассматривали, – жестко ответила Ольга. – Мы прощупывали возможность этого пути полгода, но серьезных последствий наши действия не имели. В Германии продолжается антифранцузская и в первую очередь антирусская кампания, последние примеры – дело фирмы «Дероп» и явно антироссийский процесс в Лейпциге. Шлейхер не намерен идти на сближение с нами, это его важнейший внешнеполитический козырь. Никто не станет помогать Германии уйти от Версаля, если она не будет выступать противовесом России в качестве «европейского штыка Британии».

– А Париж?

– А что Париж? – вмешался на стороне дочери Николай. – Там все до сих пор напуганы мировой войной, призрак боев на окраинах столицы вынуждает французскую дипломатию искать противовес распоясавшимся немцам. Мы для Франции естественный и, пожалуй, единственный подлинный союзник в этой обстановке. Кризис двадцать девятого года их роль «банкира Европы» крепко подкосил, им нужны спокойные границы.

– Французы так и не оправились от депрессии. К ним кризис добрался позже, но и ударил сильнее, – добавила княгиня. – В любом случае, никакой заслуги в том, чтобы оттянуть войну на три-четыре года, если война неизбежна и через эти годы будет гораздо тяжелее, нет. Барту это понимает.

Император, слушая собравшихся на очередной «тайный совет», обсуждение в предельно узком кругу важнейших вопросов жизни страны, снова провалился в воспоминания. Упоминание о кризисе пробудило память.

К двадцать девятому году Россия с трудом выкарабкалась из последовавшей за войной и восстаниями разрухи. И вот тут грянула Великая депрессия. Империя оказалась одной из немногих стран, которые экономический удар перенесли спокойно. Если в Западной Европе к мысли о том, что государство должно управлять экономикой, пришли только после взрыва, когда в моду вошли учения «дирижизма» и «управленчества», то в России этот тезис не подвергался сомнению еще со времен войны. Уже тогда правительство ввело жесткое государственное регулирование промышленности, а затем частично и цен. Потом, во время бунтов, у замешанных в связях с мятежниками предпринимателей изымали в казну капиталы и недвижимость, фабрики, банки, пароходы и целые синдикаты… и этим всем потребовалось управлять. Десятилетие пролетело мгновенно, часть конфискованного была давно продана с торгов сохранившим тогда (и доказавшим позже) свою лояльность промышленникам, но немалая доля осталась под казенным, что означало императорским, управлением. Государственные общества казенных заводов, железных дорог, электростанций, государственный банковский союз – все это оставалось для России обычным явлением. И если правительствам Европы и США со временем пришлось начать помощь компаниям и банкам, оказавшимся в трудном положении, в России это начали делать практически сразу.

Экономический обвал обескровил бюджеты Великобритании и Франции и сокрушил финансовую систему Германии. В Петербурге сумели сдержать удар, но время было нелегким. Россия быстрее других стран Запада оправилась от последствий Депрессии, и когда за рубежом кризис еще разгорался, иностранный капитал побежал к русским. Побежал, несмотря на еще два года назад бранимую либеральной прессой систему государственного регулирования и огромный государственный сектор экономики.

Все пытались защищаться, вводили законы, закрывающие внутренние рынки от импорта. Но таможенные барьеры еще сильнее сократили торговлю, ускорив падение ориентированных на внешние рынки отраслей. В Германии с началом кризиса прекратился приток кредитов, и задолжавшую страну поразил финансовый и импортный голод.

В тридцать первом году президент САСШ Гувер объявил мораторий на германские долги, которые Берлин все равно не мог выплачивать. А через месяц в Гааге пришли к общему соглашению о замораживании долгов, всемирном дефолте на год. При дальнейших переговорах о репарациях, которые привели к их фактической отмене, Великобритания, Франция и Россия настаивали на том, что придется отменить и военные долги. Администрация Гувера доказывала, что репарации и долги по-разному влияют на общественное потребление, премьер-министр Великобритании Макдональд напоминал, что они взаимосвязаны, но при этом желал получать оплату кредитов от русских. Петербург, однако, помогать англичанам выкарабкиваться из кризиса не собирался. Тем более британские фирмы выталкивали русских из Европы, а отношения официальных Лондона и Петербурга в прессе называли «холодной войной». И сейчас ситуация дошла до момента, когда следовало принимать решения мирового масштаба.

– Немцы переходят границы допустимого, – хладнокровно произнес император, возвращаясь к обсуждению. – Шлейхер собирается отменить явочным порядком Версальский договор, а этого я допустить не могу.

– Детердинг провел переговоры в Берлине, – мгновенно добавила княгиня Ольга. – Немцы планируют разрыв контрактов с «Деропом» и «Дерунафтом», наше место займет, разумеется, Royal Dutch Shell.

– Детердинг и немцы, по нашим данным, затевают что-то во Франции, – подтвердил глава Жандармского корпуса. – Какая-то провокация, похоже.

Император тяжело поднялся из кресла и подошел к окну. За окном, впрочем, ничего нового он не увидел. Нева, лед, пустая, продуваемая ветром заснеженная набережная…

Старшая цесаревна рассуждала, как обычно, серьезно и расчетливо, но при том агрессивно. Любимую дочь императора с детства отличали холодный, рациональный ум, сильная воля и непоколебимое упрямство. Двадцать лет назад, после покушения на царскую семью, когда погибли его первые жена и сын, а сам царь получил ранение, именно Ольга стала его опорой. Потом, спустя три года, она вышла замуж за великого князя Бориса Владимировича, одного из немногих действительно преданных Николаю родственников. Брак с разницей супругов в восемнадцать лет во многом стал фикцией. Борис славился веселым нравом, пристрастием к изысканной кухне, превосходным винам и бесчисленным любовным интрижкам.

«Его считали легкомысленным фатом, – вспомнил Николай. – Но сама жизнь показала, что я сделал тогда правильный выбор. Правильный!»

Во время войны Великий князь командовал гвардейским Атаманским полком, потом состоял походным атаманом казачьих войск, заслужил репутацию смелого и опытного генерала. Служить не хотел, но когда после войны начались мятежи, единственный из высочайшего семейства немедленно рванулся на помощь монарху. Надел мундир, приехал, поднял войска.

«Даже Николай Николаевич выжидал, – продолжал вспоминать император. – Впрочем, может, на Бориса она повлияла, Ольга? Может быть…»

Очень хотелось, как в детстве, прижаться лбом к холодному, остужающему, казалось, кипение мыслей оконному стеклу. Но на глазах у советников? Нет, разумеется. Слабость демонстрировать нельзя, даже им, самым надежным. Им в первую очередь, верность сохраняют сильным, никак иначе, против природы не пойдешь. Но нахлынувшие не ко времени воспоминания не уходили, мешая думать.

Почти два десятка лет назад, в тяжелейшем шестнадцатом, в браке Ольги и Бориса царь видел в первую очередь гарантии для любимой дочери. После эсеровского теракта, унесшего жизнь жены и наследника, он ощущал внутреннюю готовность к смерти от рук террористов. И оставить дочь одну, без поддержки не хотел. А Борис Владимирович стоял тогда в очереди наследников трона первым, в случае смерти императора корона переходила к нему. Государь знал, что Борис, несмотря на все свои недостатки, цесаревну не бросит ни в каких обстоятельствах. Именно такого брака он и добивался.

Детей союз не принес, вместе супруги не жили. Княгиня не расставалась с отцом, стала фактически вторым человеком в России, Борис погиб полтора года назад, когда террористы охотились на Ольгу. Дочь грустила не долго и не сильно. И переживала скорее о допущенном теракте, а не супруге.

«Ее любимая героиня Екатерина Великая, – подумал царь. – В детстве обожала читать собственноручные мемуары императрицы, даже как-то заявила: «В век Екатерины Великой было немало красивых слов, но много и дела. Освоение Крыма, война с Турцией, строительство новых городов, успехи Просвещения…» Все верно. И она пошла по тому же пути».

Император не ошибался. Из склонной к философским рассуждениям девочки вырос жесткий, прагматичный и расчетливый политик. Дочь монарха поражала окружающих не только успехами в дипломатии и государственном управлении, но и практической, деловой сметкой. После войны Ольга Николаевна сделалась представителем отца в казенных предприятиях, в том числе в конфискованных нефтяных компаниях. Которые, по ее инициативе, открыли филиалы за рубежом, в первую очередь в побежденной Германии. И сейчас, Николай знал это, судьба этих филиалов беспокоила княгиню.

«Еще и Глобачев ее поддерживает, – вздохнул про себя царь. – Впрочем, Константин Иванович всегда за жесткие меры выступал…»

Оторвавшись от окна, он повернулся к сидящим в кабинете и твердо произнес:

– Германский вопрос следует решать сейчас. Мне шестьдесят три года, и я не собираюсь оставлять эту проблему наследнику.

Он коротко взглянул на старшую дочь и кивнул:

– Все вопросы, разумеется. Мы победили в Великой войне не для того, чтобы через десяток лет нас вышвыривали из Германии британцы.


8.12.1932 г. Между Санкт-Петербургом и Парижем

Поезд отходил в четверть одиннадцатого. Мягкий вагон, сияющая медь, обязательные плюш и бархатная обивка, дверь в купе с витражами из зеленого стекла, подобострастный проводник, немедленно предложивший чаю… поезда давно стали неотъемлемой частью жизни Гумилева, ездить приходилось часто, свыкся.

Ехали в купе вдвоем, попутчиком оказался отставной дипломат, старичок общительный, при том, несмотря на отставку, «в сферах» вращающийся. Гулькевич направлялся на воды в Карловы Вары, а в Париже собирался, как он выразился, «проведать кое-кого из прежних знакомцев». Признав в Гумилеве человека своего круга, к секретам, как он полагал, вполне допущенного – не всякий полковник жандармов, чина не скрывая, по Франциям разъезжает, бывший посол в Швеции и представитель при Лиге Наций на толкования подобных вещей нюх имел тончайший, выработал, иначе дипломату нельзя, Константин Николаевич ближе к Варшаве разговорился.

Завязавшаяся беседа перетекла как-то незаметно к большой политике, и бывший дипломат, с непременной оговоркой: «кому другому – ни-ни, но вы же, дражайший Николай Степанович, лицо доверенное, вам и можно», излагал вещи любопытнейшие, пусть с представлениями полковника и не вполне совпадавшие:

– …ну, капповский путч в двадцатом – это, по сути, авантюра, – закончил Гулькевич с послевоенной Германией. – Так, вспышка на фоне проигранной войны. И провалился он быстро, и воспользовались этим выступлением только союзники. Тогда ведь французы еще Рур занимали, а под это дело и во Франкфурт, Дармштадт, Ганау войска ввели на пять лет.

– Мы, кажется, тоже? – отозвался Николай Степанович. – Если я правильно помню, две трети Верхней Силезии?

– Для нас дело не только в наказании пребывало! – назидательно поднял палец отставник. – Это даже и не главное. У нас в двадцатом уже волнения среди фабричных начинались, без угля и стали оставаться было никак нельзя. А Силезия – это угольные шахты да сталелитейные заводы.

Он помолчал и практичным, уместным, скорее, для купчика средней руки, тоном закончил:

– И недорого у немцев выходило.

– Несомненно, – Гумилев невольно улыбнулся. Очень уж не вязались приземленные рассуждения с основательной внешностью бывшего дипломата, – и пробуждению патриотизма у российских фабрикантов и купцов способствовало.

– А что ж? – согласился бодрый пенсионер. – И вполне. Мы потом, когда ушли, в нашей оккупационной зоне половина заводов русским принадлежала. Да и рядовые немцы не в обиде ведь были. В самой-то Германии разорение существовало ужаснейшее. Вот хозяева тех заводов да шахт, те да, пытались возмущаться.

– Недолго, – вновь усмехнувшись, вспомнил жандарм. – Выжали из тевтонов тогда прилично. Манташев хорошо на этом руки нагрел.

– Не только он и другие тоже. Но и казна своего не упустила, многое выкупили.

– Думаю, такие действия любви у немцев к нам не добавили?

– А нужна она, любовь-то их? – улыбнулся на этот раз уже Константин Николаевич. – Только-только, почитайте, война закончилась. Французы в войну людей положили – страшное дело. Да и мы тоже малой кровью не отделались. Немцев тогда прижать по любому поводу все соглашались.

Он рассеянно посмотрел в окно на пробегавшие мимо домики и вернулся к разговору:

– Н-да… И до недавнего времени немцы всерьез против Версаля не выступали. Локарнское соглашение приняли, гарантии границ. Но реваншизм в Германии из моды не выходил, а ныне страсти накалились.

– Это когда президент Гинденбург заявил, что отвергает вину за развязывание мировой войны?

– Да, на открытии мемориала в Грюнвальде. Он ведь этим статью 231 Версальского договора нарушил, там вина Германии четко прописана.

– Немцы считают несправедливой эту статью, я слышал.

– Дело не в этом, – жестко отрезал Гулькевич, посмотрев притом сурово. – Статья что, так, символ. Дело в том, что дай им сейчас шанс – снова начнут! А даже если и войну не начнут, – пенсионер сменил строгое лицо на обыденное, – нам сильная Германия все одно не нужна. И никому в Европе не нужна, Лондону разве что. У англичан извечная стратегия, баланс на континенте. А сейчас мы и французы в дружбе, противовеса нет. Что и хорошо, нам-то с Францией делить нечего, интересы не пересекаются. Вот с британцами – да.

– Только долги у нас французам, – усмехнулся Гумилев.

– А что долги? Платим потихоньку. Вон, в тридцатом, когда кризис, по немецким репарациям план Юнга приняли. Выплаты ежегодно до тысяча девятисот девяностого года, – с видимым удовольствием произнес дату дипломат. – Из того и платим. Немцы взамен требовали убрать союзные войска, англичане с американцами их тогда крепко поддержали.

– И начали выводить. – Николай Степанович допил стакан и откинулся на полке.

– Да уже и без того выводили потихоньку. – Попутчик чай прихлебывал мелкими, стариковскими глоточками, больше интересуясь приятной беседой. – Брюнинг, он тогда канцлером немецким был, в Рейхстаге это как свою победу преподнес, и нам с французами показалось неплохо, зачем там войска держать? Взамен ведь был решен вопрос о совместном контроле над Руром, как гарантии платежей, так что… Впрочем, это Брюнингу ненадолго помогло, все одно слетел. А в прошлом году Гинденбург адресовался к президенту САСШ Гуверу, заявлял о невозможности уплаты очередного взноса. Гувер предложил мораторий на год на все платежи по репарациям и военным долгам. Отсрочка на год не мешала и нам, и хотя британцы яростно сопротивлялись, приняли. А сейчас срок моратория истекает.

– Немцы будут платить?

– Не похоже.

– А мы?

– А зачем же? – заулыбался бывший посол. – И мы не будем. Долги военные, нечего тут… С Францией мы подписали соглашение, они нам долг сообразно уменьшают. Только англичане остались.

– Тогда что изменилось? – удивился Гумилев. – Константин Николаевич, я не пойму, чем нам немцы помешали? Воевали, конечно, но это ж полтора десятка лет прошло. Ныне вот и долги одинаково не платим, и торгуем, и столкновений, как вы про Англию говорили, нигде нет?

– Это пока их нет! – не согласился собеседник. – А немцы о реванше мечтают! Гинденбург поручил сформировать кабинет бывшему военному министру, генералу фон Шлейхеру. Редкий пролаза этот Шлейхер, сколько Веймарская республика существует – во всех политических поворотах поучаствовал, падение трех прошлых кабинетов, можно сказать, его рук дело. Но главное, в чем я вижу опасность, это в том, что он вместе с Сектом, это их сейчас, такой, знаете, негласный вождь армии, все время пытается возродить военную силу Германии. Все эти их уловки со сменой названий, подпольными частями, большой полицией, все это мы знаем. Пусть не в деталях, но знаем. Оппозиции сейчас у «президиального кабинета» Шлейхера нет, Гинденбург популярен. А теперь они – это пока секрет, но чего уж – собираются ввести чрезвычайное положение… Чайку еще будете?

– Не откажусь, – согласился полковник. К чаю он обыкновенно был вполне равнодушен, но что еще в поезде делать? Тем паче, собеседник попался удачный.

Гулькевич прервался, кликнул проводника, спросил чаю себе и попутчику и вернулся к разговору:

– Ну, запрет их некоторых партий нас, допустим, не волнует, но вот направленность политики у них четкая – сосредоточение власти, диктатура, возрождение былой мощи, а потом… – старичок поерзал на полке, потер лысину и, сбавив тон, закончил: – А потом реванш. Другого пути у них, пожалуй, и нет.

– Но, я слышал, у нас в правительстве существует целое направление германофильства?

– Так и у них прорусское, как это называют в Америке, «lobby» достаточно мощное. Наши дорогие фабриканты после войны нахватали долей в немецких компаниях, потом неплохо освоили поставки туда сырья.

– Я, кстати, вот тоже не вижу, а в чем тут-то подвох?

– Да нет тут подвоха. Вот «Дероп» казенная бензином торгует, так? Так. Бензин вывозит, продает. А на выручку закупает их товары и везет. Качество у немцев традиционно неплохое, цена выходит дешевая, в России нарасхват. А собственное производство не развивается. И пошлины ввести до недавнего времени нельзя было, тогда бы мы репараций вообще не увидели.

Вопрос не в этом, торговля кому выгодна, а кому и не очень. Наши-то товары туда можно везти, почему ж нет? Но вот обратно лучше бы ввозили деньги. А невыгодно, немцы сегодня самая дешевая рабочая сила. Сейчас они наших импортеров потому и давят, им представляется, что сырья у нас все равно больше, чем мы можем переработать сами. А дешевле и лучше их продукции мы все равно не найдем. Пытаются переиграть, прибыль себе заграбастать. Отсюда и вопли в газетах, и аресты, и преследования наших купчиков. Кампанию против русского аграрного и пушного демпинга завели. Это все бы ерунда, но обыск полицией российского консульства в Лейпциге – это уже плевок в лицо страны. Это терпеть нельзя, и мы не будем. Вон княгиня Ольга вчера заявила, не читали в газетах?

– Нет, а что там?

– А вот, – попутчик вытащил из саквояжа «Ведомости» и зачитал выборочно: – «Я хорошо помню все этапы наших отношений, улучшения и ухудшения, и я должна сказать, что никогда эти отношения не были хуже, чем сейчас. Инциденты с повальными обысками приходивших в Гамбург русских судов, настоящий поход против обществ «Дероп» и «Дерунафт», правления и отделения которых в Берлине, Кельне, Дрездене, Штутгарте, Мюнхене и других городах подвергались, я не побоюсь этого слова, налетам. Производились аресты наших сотрудников, в том числе и российских подданных, они подвергались грубейшим издевательствам, а в конце концов освобождались ввиду полной неосновательности их ареста… Налетам и разграблениям подвергались и пункты розничной продажи бензина, принадлежавшие «Деропу», причем в некоторых случаях бензин вообще забирали бесплатно, в других случаях бензин просто выпускали, были случаи порчи и разрушения бензоколонок…

Если Германия действительно хочет сохранить с нами хорошие отношения, необходимо, чтобы правительство железной рукой положило конец всему этому безобразию».

Пенсионер свернул газету и добавил от себя:

– У их правительства сил для того предостаточно, а вот желания ни малейшего.

– Да, может, и силы нет, – не согласился Николай Степанович. – В Германии чиновники власти не имеют, а против правительства кого только нет, – полковник чуть улыбнулся, вспомнив что-то свое: – Помните, как у нас в начале двадцатых? Правые хотели заставить государя отречься, чтобы регентство учредить, думцы конституционного правительства любыми средствами жаждали, марксисты с эсерами революцией бредили, да еще с десяток разнонаправленных партий к восстанию призывали.

– Помню, как же, – кивнул старичок. – И все это обращалось к пришедшим с войны крестьянам и рабочим, вот что опасно было. Которым возвращаться особо и некуда было. Хорошо, казенные концерны завели, хоть офицеров военного времени туда пристроили. Те и с народом разговаривать умели, сами из низов вышли, и уважение почувствовали, не абы кто – из боевых офицеров чиновник! Пускай три года назад на той же фабрике гайки крутил, ан нынче, шалишь, представитель Императорского Совета, классный чин имеет! Рвение у них, конечно, большое было.

– Особенно против прежних владельцев, – согласился полковник.

– И это тоже. Все эти Земгоры с комитетами в войну больше нам крови попортили, чем помощи было. Да и нечего в заговоры играть, а играешь – расплачивайся. Впрочем, это вы лучше меня, старика, знаете.

Гулькевич был прав. Когда в шестнадцатом году начались конфискации предприятий в казну для нужд фронта, бывшие владельцы заводов немедленно начали финансировать оппозицию, вплоть до самой радикальной. На назначенного главным уполномоченным по тылу генерала Маниковского, автора национализации, произошло три покушения, на сменившего его после ранения Акермана покушались дважды. Фабриканты, замешанные в покушениях, пошли под суд, а их имущество отошло короне. Руководили там прежние управляющие, а для надзора к каждому был приставлен представитель Императорского Совета по казенным имуществам. Представителей сначала назначали из офицеров, негодных по ранению к фронту, после войны и сокращения армии из демобилизованных. Немногие уцелевшие в Великой войне кадровые офицеры увольнялись редко, а вот выслужившиеся из рядовых поручики и капитаны пришлись в Совете ко двору. Произведенные в чин за заслуги в боях, не имея образования, они не могли рассчитывать на службу в послевоенной армии, но и возвращаться к станку, за прилавок лавки или в деревню уже не хотели. И получив от императора пусть маленькую, но власть и, главное, престиж в глазах все еще уважающего табель о рангах общества, они стали самыми ретивыми защитниками самодержавия. А вот владельцев фабрик и помещиков в этой среде по старой памяти действительно не любили. Как, впрочем, и социалистов, требующих, с точки зрения новоиспеченных контролеров, отнять кровью выслуженный, невеликий, но так ласкающий душу бывшего приказчика или селянина статус.

– Знаю, – согласился полковник. – Но не только в этом дело. В России тогда твердость проявили. Да и нашлось, кому проявлять, и мы, Корпус, и большая часть армии остались верны престолу. А в Германии что? Армии, считайте, нет, полиция прав почти не имеет. Откуда силы?

– Твердость, это да, – кивнул Гулькевич. – Но у нас она еще до войны началась, вы не помните просто. В тринадцатом году, как императорскую семью эсеры взорвали во время празднования. Когда его величество выздоравливал после ранения, ему почитать пару книг подсунули. Специальной группой жандармов под руководством генерала Спиридоновича написанных. В книгах на основании документов вся история левых партий излагалась. И – выводы. Вот после этого уже либерализм и кончился. Николай II, он, конечно, не Петр I, но смерть супруги и наследника на него сильно подействовали. Ожесточился государь. Хотя не сломался. И Указ знаменитый «О беспощадной борьбе с бомбистами и их соумышленниками» в 1916 году, он оттуда же произрастает, из тринадцатого. До войны за одну принадлежность к террористической партии вешать, конечно, не прошло бы все-таки. Общественность бы взбеленилась, «друзья» заграничные с ними вместе. А во время войны – вполне, вполне…

Константин Николаевич задумчиво посмотрел в окно и понизил тон:

– Грех, конечно, но, может, и к лучшему то покушение случилось. До этого государь мягковат был. Больше семьей занимался, советчиков слушал. А после как отрезало. В работе, видимо, от душевных переживаний прятался. Да и нашлось, кому твердую линию проводить, тут вы правы. Карикатуру на Трепова помните?

Николай Степанович немедленно рассмеялся. Карикатуру помнили все. Рисунок, впервые опубликованный в двадцатом в подпольной «Правде», оказался настолько удачным, что после печатался всеми сколь-нибудь оппозиционными листками. На картинке, шаржированный, но вполне узнаваемый бессменный председатель Совета министров с 1916 по 1927-й, в самые тяжелые для империи годы, Александр Федорович Трепов расстреливал из пулемета «максим» толпу рабочих и крестьян, слегка прослоенную интеллигентами. Над премьером витали его покойные отец – петербургский градоначальник, получивший всероссийскую известность в 1878 году после покушения Засулич в ответ на его приказ о порке политического заключенного, с пририсованным лозунгом «Пороть!!!», и брат, товарищ министра внутренних дел 1905 года, со словами его знаменитого, времен первой революции, приказа: «Холостых залпов не давать, патронов не жалеть!!!» Надпись внизу карикатуры гласила: «Традициями сильна монархия!»

Старый приятель Гумилева по Корпусу, Сиволапов, рассматривая как-то очередную изъятую листовку, с профессиональным цинизмом пошутил, что автор карикатуры сильно преуменьшил насчет пулемета, правильней смотрелась бы орудийная батарея. Впрочем, черный юмор бывшего артиллериста, отнюдь не понаслышке знавшего, как разгоняют шрапнелью демонстрации и крестьянские сходы, сейчас выглядел неуместно.

– Так вот, – продолжил Константин Николаевич, – пора теперь твердость и традиции и вне России проявить. В прошлом веке «жандармом Европы» нас называли, слышали? Так вот, и время тогда спокойное было.

– Лестное сравнение, – улыбнулся контрразведчик.

– А как же, – вернул улыбку отставной дипломат. – Нам сейчас в Европе тишина нужна. Россия слаба, ни земельный вопрос не решен, ни промышленность до европейской не дотягивает. Нам нынче на юге внешние рынки нужны – Персия, Турция, Ирак. Ну и Китай, но там сейчас японцы воюют. С ними союз уж лет двадцать, но аппетиты у самураев растут.

– А Персия? – насторожился полковник.

– А там с британцами у нас сферы влияния поделены раньше были. Шаха наши казачки охраняли. Но в двадцатых Петербургу не до персов стало, и там свои мятежи начались, Альбион еще поспособствовал.

– И в смуте победил Реза-шах?

– Реза? Нет, не так. Резу сначала англичане проталкивали. Он в нашей казачьей бригаде начинал, с рядовых. На русском, кстати, прекрасно говорит. – Гулькевич вздохнул с сожалением, покачал головой. – Наших казачков в Персии ненавидели, они ведь для местных колонизаторы, хоть официально и при шахе состояли. А Реза позже полковником стал, воевать выучился. Деньги англичане дали, мятежи подавил. Сначала военным министром стал, потом премьером при Ахмед-шахе, а уж в двадцать шестом, когда в полную силу вошел, и трон занял. Он теперь основатель династии Пехлеви.

– А почему мы к прежнему состоянию возвращаться не стали? – поинтересовался Николай Степанович. – В двадцать шестом в России уже спокойно было.

– Спокойно, но за границу войска отправлять рановато, – пожал плечами бывший заведующий Ближневосточным отделом МИД. – Да Реза наших интересов и не особо ущемлял, режим капитуляций[7] отменил разве что. Ну, так это устарело давно, да и обходительно отменил, предупредил за год, все договоры сохранил, тут и говорить не о чем. А британцев, наоборот, прижать попытался. Бахрейнские острова – это у англичан колония, раньше они персам принадлежали, аж в Лиге Наций потребовал Персии вернуть.

– И что британцы?

– Не вернули, конечно. Но шаха это не смутило. Он на армию опирается, пытается из Персии этакую Японию сделать, из Средневековья в цивилизацию.

– Удается?

– Кое-что и удается. Хотя на Резу покушения тамошних консерваторов постоянно случаются.

Гулькевич подумал и добавил:

– Или не консерваторов.

Полковник вопросительно приподнял бровь.

– Так кто же толком скажет? – пояснил попутчик. – Шах, он за дело взялся круто, как Петр Великий. Насолил многим. Но с традициями при том не рвет, старается соблюдать. А вот иностранцев, сами понимаете, выдавливает. Британцы и немцы на него в большой обиде.

– Британцы понятно, а немцы почему?

– Они ему железную дорогу строили. От Персидского залива до Каспия, через всю Персию. Но года два назад Россия вмешалась, намекнули Резе, что такой расклад, это уж чересчур. Пришлось немцев на шведов заменять. Принц Фируз Мирза, их министр финансов, пытался тогда против Резы комплот устроить, да не вышло.

– Раскрыли?

– И казнили. Шах – человек суровый.

Беседа Гумилева интересовала все больше. «А случайный ли у нас попутчик? – закралась мысль. – Или просто повезло?»

Впрочем, от конспирологических мыслей по небольшом размышлении жандарм отказался. Об обострении отношений с немцами сейчас рассуждали все читающие газеты, а про Персию слушать соседа по купе хоть и интересно, но, в общем-то, для целей полковника выходило излишним, встреча с шахом Пехлеви во Франции не предполагалась. Но и воспользоваться случаем не мешало, а потому Николай Степанович задал вопрос:

– А сейчас? Я слышал, Реза недавно отменил концессию британцев на добычу нефти?

– Да, Англо-Персидской компании, – кивнул пенсионер. – Никто не думал, что шах решится, хотя переговоры между Тегераном и англичанами четыре года шли. Но это, скорее, просто шантаж. Персы хотят получить больше денег от концессии, но добывать нефть сами они все равно не смогут. Разве что отдадут права подороже кому-то еще. Американской Standard Oil, нашим «Нефтепродуктам» или независимой компании, Shell к примеру.

– А могут?

– Вряд ли. Пехлеви осторожен, зарываться не станет. Но в принципе могут, конечно. Хотя в таком случае Лондон и на вторжение, пожалуй, пойдет. Англо-Персидская компания – общество казенное, их нефть – это флот, а для Британии флот – это жизнь. Сейчас вопрос передан в Лигу Наций. Лига, как обычно, ничего решить не может, предлагает им самим сговориться. Французы вот за посредничество взялись, в Париже скоро переговоры будут.

– Я читал в «Русском Слове», туда сам шах едет?

– Сам. Да и как не сам, его величество деньги интересуют. Азия-с, – развел руками Константин Николаевич. – А политически Реза за Европой в этом деле бежит, тут же везде политика правительств против частных иностранных нефтяных компаний направлена, политическое давление на эти фирмы давно в ходу. Я уж про наши конфискации не говорю, но и квоты импорта навязывают, и цены устанавливают, и лимиты на обмен валюты вводят. Заменители нефти, опять же, заставляют вводить, вывоз капитала ограничивают, все есть. Депрессия, что вы хотите? Во всех странах общая тенденция ускорять или поощрять национальные компании вместо иностранных филиалов. Обычная практика стала – иностранцев к участию в национальных картелях принуждать и рынок между ними и местными предпринимателями делить. Для европейских правительств, конечно. Но Пехлеви эту тенденцию чует. Тем более – нефть! Как знаете, говорят, нефтяные дела в Европе – это десять процентов нефти, остальное политика.

– Похоже, что не только в Европе.

– Так и есть.

Полковник задумался. Трактовка событий Гулькевича вносила коррективы в его представление о задании. И скорее, усложняла выполнение. Разговор с попутчиком вскоре свернул к обсуждению Парижа, а потом и совсем заглох, как обычно бывает.


9.12.1932 г. Франция. Париж

Выходил из поезда на Северном вокзале Гумилев раздраженным. Дополнительные обстоятельства, он знал по опыту, дела никогда не упрощали. А вот усложнить могли.

«Получается, у Shell и официального Лондона позиции могут быть разными, – прикидывал про себя полковник. – Интересно, на кого в этом случае поставят немцы?»

Он вышел из вагона, углядел на перроне полковника Шмырко, посольского резидента Корпуса, знакомого по давней совместной операции в Сааре, где тот служил при союзнической миссии. Краем глаза отметил, что приданные филеры, ехавшие тем же поездом, но, разумеется, III классом, сошли и мгновенно слились с вокзальной толпой, совершенно из нее не выделяясь, и улыбнулся встречающему:

– Рад встрече, Михаил Васильевич. Поработаем вместе?

Терять время Гумилев не хотел, в гостиницу заезжать не стали, с вокзала направились на бульвар Гренель, в посольство.

– Хочу тотчас предупредить, Николай Степанович, – сказал Шмырко, едва закрыв за собой дверь кабинета, – по баронессе Сталь дело плохо.

– В смысле?

– Наши опубликовали сообщение в РоссТА, вот. – Он подал гостю листок.

– «В связи с появившимися во французской печати утверждениями, будто группа лиц разной национальности, арестованная в Париже по обвинению в шпионаже, занималась им в пользу Российской империи, РоссТА уполномочено сообщить со всей категоричностью, что это утверждение является ничем не обоснованным клеветническим вымыслом», – прочитал контрразведчик. И удивился: – Ну и что? Французы ведь взяли агента, которого мы вербовали с ее подачи. Похоже, она пошла на сотрудничество?

– Взяли только одного, – не согласился Шмырко. – Возможно, за остальными пустили слежку, но, по моим данным, Сталь пока молчит. Ее вообще-то держат в полной изоляции, узнать что-либо крайне сложно, но на набережной des Orfevres, в полиции, слух такой. Если ей покажут заявление РоссТА и убедят, что от нее отказались, может заговорить. Тогда нынешний скандал покажется курьезным фельетоном в провинциальном журнальчике.

– Кое-что на этот счет я предприму, – сообщил Гумилев. – Как выйдет, не знаю, но вы правы, в Петербурге поторопились. Посольство что-нибудь делает?

– От французского МИД пока ноты не поступало. Но вы же работали в Париже, знаете – у нас соглашение. Французы не против, чтобы резидентура Корпуса работала по эмигрантам, но мы должны избегать публичных скандалов или нарушений прав граждан Франции. А тут… С газетчиками работаем, у нас есть друзья в местной прессе, вы должны помнить. Но журналистов явно науськивает кто-то еще, сложно проталкивать наши статьи.

– Кто, не ясно?

– Не правительство, похоже, вообще иностранцы. Но и без того разоблачение нашей сети – сенсация, шум поднялся, а идти против течения ни один газетер не хочет. Девятую смету на год вперед уже извели, – пожаловался резидент.

– Я буду сегодня-завтра в Пен-клубе, – кивнул приезжий. – Поговорю со знакомыми. Есть еще что-то новое?

– По бомбистам пока ничего. Григулявичус по известным нам адресам не появлялся. В «Бинт и Самбэн» вас ждут, – доложил Шмырко. – Monsieur Манго, он, кстати, предпочитает, чтобы его называли комиссаром, извещен, что дело важное и секретное.

– Насколько мы ему доверяем? – поинтересовался Николай Степанович. – Как он к нам на службу попал?

– Уволили его, – сожалеюще вздохнул разведчик. – Политическое дело, смерть магната Крюгера, слышали?

– «Спичечный король»? Самоубийство?

– Да, самоубийство. Но комиссар начал слишком усердно копать предысторию. Может статься, – Михаил Васильевич чуть заметно улыбнулся уголком губ, – не без просьб со стороны, внезапная смерть Крюгера заинтересовала многих. Ну вот и… Не дорожат профессионалами эти французы. Лично ему я доверяю полностью. Насколько это в нашем деле вообще возможно, конечно.

– С ним можно говорить откровенно? Я имею в виду, необходимость брать Григулявичуса самим, наплевав на французские законы. Ведь найти это полдела, агенты, которые прибыли со мной, смогут его взять, но прикрытие со стороны местных не помешало бы.

– Насчет законов, это точно, – кивнул Шмырко. – Что мы осведомляться об революционной эмиграции право имеем, с этим тут даже в парламенте не спорят. Но похищение посреди Парижа – это дело совсем другое.

Он чуть задумался, потом закончил уверенно:

– С самим комиссаром можно говорить прямо, он обижен на правительство, а Юзик в его представлении попросту убийца. Даже хуже обычного уголовника – корысть, ревность или, там, месть, это для Манго понятно. А к политическим убийствам он плохо относится, они не укладываются в его представление о нормальных преступниках. Но то Манго, остальные работники агентства – дело совсем другое. Они хорошие сыщики, но это частные детективы, всего лишь наемники. Им доверия в секретных делах нет, перекупить их не трудно.

– Ясно. Что с Гавром?

– В Гавре ждет пароход «Калуга», ее сменит «Владимир», – сообщил резидент. – Рейсы регулярные, в любом случае, какое-то судно всегда в порту. Привезти задержанного в Гавр несложно, мы подобрали дорогое авто с просторным багажником, на дорогах их никогда не проверяют. Вот как его на судно протаскивать, – он развел руками. – Тут, простите, ничего покамест не подскажу. Думаем. Можно и с Манго посоветоваться.

– Понял. Моих филеров устроили?

– Да. Они не будут появляться в посольстве, им сняли квартиру на Марше де Блан Манто, в подходящем доме. Телефон и адрес вот. – Полковник подал гостю небольшую карточку. – На связи с ними будет мой заместитель, штабс-ротмистр Беклемишев.

– Ну что ж, – улыбнулся Гумилев, – тогда последняя просьба, отправьте мой багаж в гостиницу. И едем к комиссару.

* * *

В детективном агентстве их действительно ждали. Манго, высокий, сухопарый, пожилой уже детектив с редкими прокуренными зубами и стрижкой бобриком, впечатление на гостя из Петербурга произвел неплохое.

Он предложил кофе, выслушал вежливый отказ, вытащил из бювара листок мелованной бумаги, слушая поручение, исписал его мелким почерком с обеих сторон. Потом внимательно изучил фотокарточку Григулявичуса, сунул ее в папку, лежащую на обшарпанном столе, и сообщил:

– Данных для поиска маловато. Давайте уточним, monsieur Гумилев. Ваш парень живет под своим именем?

– Вряд ли.

Сыщик вытащил еще один лист бумаги и сделал на нем пометку, пояснив:

– Начнем с самого простого, проверим, въезжал ли во Францию человек с такими данными. Следующее, у вас есть какие-нибудь сведения о его связях здесь?

– «Объединенка», – развел руками полковник. – Возможно, эмигранты из наших прибалтийских губерний. А толком, можно сказать, ничего.

– Жаль, жаль, – покивал француз. – А он точно относится к Объединенной РСДП? Не к другой партии, у нас ведь из российских красных есть еще несколько, правда мелких?

– Точно. Во всяком случае, в России был в их подполье, да и писали о его акции их газеты. Кроме того, я же сказал – он вошел в савинковскую боевку.

– Ну, это логично, – согласился бывший комиссар. – Куда же ему, если не к Савинкову? Последний был в Париже две недели назад, но под наблюдение не попадал, сейчас уехал обратно в Германию. Человек по кличке Инженер тоже известен, очень опасный тип и очень осторожный. Но мы попробуем его поискать, вдруг выведет на этого Юзика.

– Инженера в любом случае неплохо найти, – вмешался Шмырко. – Юзик – Юзиком, а боевики такого ранга в Париж просто так не наезжают.

– Думаете, что-то затевает? – понял директор агентства. – Тогда у меня есть предложение. Господа, вы не хотите сообщить об этих милых людях в Сюрте Женераль? Если мы заявим о наших розысках под пристойным предлогом – все же заведомые убийцы, как ни смотри, возможно, на набережной des Orfevres согласятся помочь.

– Тут, комиссар, – чуть подумав, начал Николай Степанович, – есть одна закавыка. Понимаете, Григулявичуса нужно не просто найти. Нужно, чтобы его нашли именно мы. Если его найдут ваши люди, они должны передать объект приехавшим со мной агентам. – Тут полковник прервался и взглянул на Шмырко.

– Мы хотим доставить Григулявичуса в Россию, – уловив вопросительный взгляд, вступил в разговор тот. – Это очень важно, друг мой.

– Ну, взять вы его, допустим, сможете, – пожал плечами детектив. – Но как вы его повезете?

– А если на пароходе? Скажем, в Гавр регулярно ходят российские суда, с капитаном я договорюсь.

– Это возможно, – согласился после небольшой паузы Манго. – Но полиция тут действительно лишняя.

– Ну, не совсем, – возразил Гумилев. – Насчет Инженера можно и сообщить, арестовывать его не станут, не за что, а найти, вы говорите, могут?

– Могут. Но, – отставной комиссар взглянул на Шмырко, дождался разрешающего кивка и объяснил: – Чтобы они искали его активнее и сообщали нам о результатах, следовало бы выплатить небольшое вознаграждение и пообещать премию. Мы всегда так делаем в подобных случаях.

– Михаил Васильевич? – повернулся гость из Петербурга к резиденту.

– Все верно, – откликнулся тот. – В незаурядных случаях прибегаем к содействию полицейской префектуры, в агентстве ведь сыщиков не так много. А комиссар по старой памяти всегда знает, к кому конкретно надлежит адресоваться.

– Тогда действуйте, – согласился Гумилев. – Комиссар, отчет представляйте ежедневно в посольство, в срочных случаях немедля телефонируйте. Мои люди получат извещение в течение двух часов, исходите из этого срока. Тут есть черный ход?

– Даже два. Уйдете чисто, это самое простое, что я могу для вас сделать.

Выйдя из кабинета, контрразведчик повернулся к Шмырко:

– Михаил Васильевич, вроде для начала все. Филеры из Петербурга будут звонить в посольство каждые два часа, если только не на квартире. Как что новое появится, передавайте им. А я, наверное, начну с прогулки по Парижу.

* * *

К прогулке Николай Степанович приступил не спеша. Прошел пешком несколько кварталов, завернул в небольшое кафе, где сделал пару звонков по телефону и выпил кофе. Потом прогулялся, с удовольствием поглядывая на струящийся с подернутых дымкой тумана крыш и решеток балконов дождь, мчащиеся по улицам мокрые автомобили и суетливую толпу, вдохнул подзабытую сырость осенних бульваров и решил для себя, что Париж за прошедшие пару лет нисколько не изменился. Через час после выхода из посольства он оказался на бульваре Сент-Мишель. Повернувшись спиной к Сене, Гумилев дошел до ближайшего перекрестка, свернул на кривую улочку Ла Юшет. Филеры уже ждали, место оговорили еще в Петербурге. Передав полученную в посольстве информацию, полковник поинтересовался:

– Что планируете делать?

– Фотография объекта у нас есть, будем искать, – спокойно ответил старший, невысокий поджарый малоросс со щегольскими усиками. – Пройдем по известным адресам эмигрантов, в первую очередь из литовских, латышских и польских красных, к бюро «Объединенки» наведаемся. В красных газетах были статьи о нем, в Париже два партийных листка, попробуем заглянуть.

– Тут еще что плохо? – подал голос второй агент, рослый, широкоплечий парень со смышленым взглядом, лет двадцати с виду. – За границей революционеры в партии только кличками именуются, а проживают обыкновенно под чужим именем. Имя нынешнее, нашего-то, неизвестно, а там, где живет, – так там клички его никак не знают.

– Так что, – закончил первый филер, – результат от «Бинт и Самбэн» или Разведчасти получить бы, может, какая наводка на след и образуется.

Он пожал плечами и пояснил:

– Мы ведь наружное наблюдение, нам бы зацепку хоть. Вот когда найдем, взять сумеем, это, ваше высокоблагородие, не беспокойтесь.

В последнем Николай Степанович и не сомневался. Он знал, что кандидатов в филеры после проверки на благонадежность и твердость убеждений готовили не меньше двух месяцев. После подготовки агент знал приемы джиу-джитсу, уверенно владел оружием, стрелял на ходу, на бегу, с велосипеда, поражая несколько целей, расположенных по ходу движения. Отдельно учили правилам хорошего тона и, разумеется, в первую очередь методам слежки.

– Оружие у вас при себе? – уточнил он.

– Точно так, «веблей» и нож. Но приказано без стрельбы.

– Все верно.

Расставшись с агентами, Гумилев перестал бродить пешком, изучая идущих следом в отражениях витрин, поскольку теперь возможность слежки его не смущала. Он остановил таксомотор и поехал на вторую встречу.


9.12.1932 г. Франция. Париж

С подполковником Второго бюро Генштаба Франции, службы, занимавшейся разведкой и контрразведкой, Николай Степанович познакомился больше десяти лет назад, в бытность свою военным агентом во Франции. Андре Лепарк тогда только перешел после ранения в разведку, столкнулись они на приеме у Луизы Вейс. Политика Франции делалась в салонах, пройти мимо начинающий столичную карьеру Лепарк не мог. Завсегдатаем дома, собиравшего влиятельных людей политики, был и русский военный агент. Кроме политиков, хозяйки салонов всегда привечали богему, литераторы и художники были желанными гостями на вечерах, Париж ценил изящные искусства. Гумилев вошел в салонную круговерть легко, знакомств среди завсегдатаев особняка на улице де Винь благодаря его поэтической деятельности хватало. Лепарку пришлось труднее, помощь русского поручика пришлась тогда кстати.

Сейчас обстановка изменилась, полковника Жандармского корпуса Андре встретил настороженно, скандал с арестом русских агентов разгорался. Тем не менее, услышав о готовящемся покушении на Барту, Лепарк стал внимателен. Обещать ничего не стал, честно пояснил, что в сложившихся условиях вынужден доложить наверх. Впрочем, на предложение встретиться со Сталь обещал подумать. О Григулявичусе жандарм упоминать не стал, незачем привлекать внимание. Но о Мельникове рассказал все.

– У нас нет веских доказательств, – сказал Николай Степанович на прощанье. – Но есть донесения агентуры. И мы обеспокоены, Лепарк. И в том числе тем, что кто-то пытается поссорить Францию и Россию именно сейчас.


9.12.1932. Франция. Париж, улица Сен-Доминик, 14. Штаб-квартира Второго бюро. Два часа спустя

На прием к генералу Лепарк отправился сразу после встречи, разговор с русским жандармом его встревожил.

– Вы уверены, что покушение – не выдумка русских? – спросил начальник бюро. – После ареста Сталь и их агента в отделе шифров, Мартена, наши отношения меняются.

– Будучи военным агентом, Гумилев зарекомендовал себя другом Франции, – осторожно ответил подполковник. – Участвовал в совместных операциях с Бюро после войны. У него безупречная репутация, вряд ли через него Петербург станет вбрасывать дезу. Думаю, его послали именно как незапятнанную фигуру, приемлемую для нас. Возможно, они преувеличивают опасность, но, мой генерал, что если нет?

– Если нет, дело плохо, – согласился Де ля Рок. – Мы собираемся вместе с русскими ввести войска в Германию. Сделать это может только Барту, остальные наши политики… – он презрительно скривил губы.

– Гумилев упомянул и об этом, – мгновенно отреагировал подчиненный. – Русские считают, что Сталь нам подставили немцы, которые участвуют в организации покушения. По версии Петербурга, разоблачение баронессы Сталь и Мартена – провокация с целью поссорить Россию и Францию именно в момент, когда речь зашла об оккупации. Заодно якобы пытаются нашими руками устранить утечку сведений о заговоре, он намекнул, что Сталь собирала сведения о террористах из их эмиграции.

– Звучит красиво, – признал генерал. – Если Барту уберут, новое правительство с учетом антирусской шумихи вопрос об оккупации как минимум отложит. В итоге, думаю, выйдет, что навсегда. Берлин получит огромный эффект от одного выстрела, несомненно.

– От семи.

– Да, помню.

Приписываемая Шлейхеру фраза: «С помощью семи выстрелов Германия могла бы избежать расходов на войну и добиться в Европе всего, чего пожелает» давно гуляла по дипломатическим и журналистским кругам, периодически выплескиваясь на столы офицеров разведки в виде сообщений агентов. Произносил ли немецкий канцлер эти слова в действительности, установить не удалось, но выглядели они правдоподобно. Барту, премьер-министр Румынии Дука, австрийский канцлер Дольфус, югославский и бельгийский короли, президент Чехословакии Массарик и Великая княгиня Ольга Николаевна, вдохновитель «жесткой линии» в политике Российской империи. Смерть этой семерки принесла бы Берлину колоссальную пользу, в этом не сомневался никто.

– Но это только слухи! – продолжил директор Бюро. – У нас есть подтверждения слов Гумилева?

– Нет. Я справился в Сюрте, они ничего не знают.

– М-да… – шеф разведки задумался. – Такого рода сведения я обязан сообщить председателю Совета министров. Знаете, что он мне скажет? Что встреча крайне важна, отказываться от нее он не станет ни в каком случае, а ловить бандитов – наша забота. Эти русские, что эмигранты, что жандармы, вечно тащат к нам свои проблемы!

– Их беспокоит предстоящее решение по Германии, и они тоже считают Барту ключевой фигурой. Гумилев предлагает совместную беседу со Сталь и любую помощь в расследовании. Кстати, в России это дело ведет политическая полиция, а не разведка.

– Там это одно ведомство, – махнул рукой Де ля Рок. – Насчет Сталь. Они что, признают ее своим агентом?

– Официально нет, – улыбнулся Лепарк. – Сугубо частным образом, Гумилев намекнул, что она освещала красную эмиграцию, но от шпионажа против Франции открещивается. Про Мартена сказал, что впервые слышит.

– Последнее может быть, – согласился генерал. – Если ваш полковник не из разведки, то их агентов он попросту не знает. Но Мартен-то «поет», и «почтовым ящиком» у него была именно баронесса! Впрочем, возможно, ее использовали втемную, ее заведение очень удобно для передачи сообщений.

Де ля Рок снова сделал небольшую паузу и принял решение:

– Докладывать премьеру я пока не стану. Вы, Лепарк, срочно проверяйте сигнал русских. Работайте с Гумилевым, встречу со Сталь я санкционирую. Но контролируйте разговор, предупредите его, что речь может идти только о покушении на Барту. Подключите Сюрте, их отдел по анархистам, сообщите, что есть непроверенное сообщение о готовящемся теракте и что мы придаем этому большое значение, пусть шевелятся. Найдите этого их Инженера, если получится – у нас будут ответы на все вопросы. Нашей службе в Германии и Венгрии я отправлю шифровки, источник сведений о Сталь проверим еще раз. Если – я повторюсь, если! – сведения о заговоре подтвердятся, немедленно докладывайте лично мне.


10.12.1932 г. Франция. Париж, военная тюрьма Cherche-Midi

– Мадемуазель Лидия, добрый день. – Гумилев склонил голову в вежливом полупоклоне.

– Мадам, – усмехнулась женщина, сидящая на привинченной к полу табуретке. Дама выглядела элегантно даже в такой обстановке. Чуть подведенные брови, неброская помада, почти неуловимый запах Chanel № 5, изящный жакет… диссонанс вносили только наручники на узких, холеных кистях.

– Простите, мадам, – исправился посетитель. – Позвольте представиться: Отдельного Корпуса жандармов полковник Гумилев, Охранный Департамент. Взгляните на удостоверение.

Женщина бросила взгляд на документ, подняла глаза, изучая лицо посетителя, и удивленно произнесла привычную для полковника фразу:

– Гумилев? Тот самый?

– Если вы имеете в виду мои литературные экзерсисы, то да, – улыбнулся Николай Степанович. – Но здесь я, к сожалению, в несколько ином качестве.

– Я не знала, что вы жандарм, – настороженно произнесла дама. – Но видела фотопортрет в «Альманахе муз».

– Похож? – поинтересовался Лепарк. – Мадам Сталь, давайте перейдем к делу. Вас обвиняют в шпионаже против Франции в пользу России.

– Я, – начала Лидия, но подполковник оборвал ее взмахом руки:

– Не нужно. Сегодня не допрос, протокол не ведется. У полковника Гумилева есть несколько вопросов. Он полагает, что вы согласитесь ответить в его присутствии, считайте, что это вопросы от имени и России, и Франции, мадам! Ответ на них не будет отражен в расследуемом деле, но может повлиять на вашу дальнейшую судьбу, это понятно?

– Да, вполне, – сухо ответила баронесса.

– Полковник, прошу.

– Госпожа Сталь, – начал жандарм, – речь действительно идет об интересах наших двух стран. Кстати, вы, кажется, раньше предпочитали журнал «Москва», – он слегка выделил последние слова. Назвать пароль необходимо, пусть даже в присутствии офицера Второго бюро, иначе разговора не будет, разрешение на это он получил еще в Петербурге. Николай Степанович попробовал замаскировать фразу, тут же продолжив: – Альманаху муз.

Отметил, как поморщился француз. Следовало ожидать, Андре не новичок, обмануть его такими примитивными уловками нечего и надеяться, и перешел к делу:

– Мы хотим поговорить о покушении на Барту. Расскажите, пожалуйста, все, что вам стало известно.

Баронесса задумчиво посмотрела на посетителей и после секундной паузы произнесла:

– Господа, мои слова не будут использованы в суде, я правильно понимаю?

– Правильно, – коротко бросил Лепарк. – От кого вы узнали о заговоре?

– Это был клиент девицы Жужу, – пожала плечами Лидия. – Не постоянный, но… привязанный, я бы так выразилась. То есть он был не парижанин, но каждый раз, как наезжал в Париж, обязательно приходил к Жужу. У него много фамилий и паспортов, в салоне его назвали Жак, а настоящее имя – Борис Мельников.

– Откуда вам стало известно его настоящее имя? – быстро спросил Андре.

– Коллега, – предостерегающе поднял руку Николай Степанович, – давайте этот вопрос отложим? Продолжайте, пожалуйста, госпожа баронесса.

– В начале ноября, я не помню точного дня, вечером Жак в очередной раз пришел в мой салон, спросил Жужу. Девочка была свободна, они поднялись к ней в будуар, на третий этаж, он остался на ночь. Утром Жак ушел, а Жужу спустилась вниз, стала щебетать, знаете, просто по-девичьи, о том, как все прошло. Ну и упомянула о заговоре. Я, господа, мирная женщина, и я не знала, как быть? Ведь у меня нет знакомых в полиции, вернее, такого рода знакомых…

– Мадам Сталь, – устало перебил ее француз, – давайте пока оставим уловки. Изложите факты, касающиеся покушения, остальное в любом случае будет зависеть от этого.

– Жак во время общения с Жужу упомянул о приезде в Париж персидского шаха, – не стала спорить заключенная. – Якобы тот едет встретиться с Барту и каким-то важным англичанином. Поскольку Жак ранее говорил, что бывал в Персии, давно, когда убегал из России после проигрыша революции, Жужу обрадовалась, стала расспрашивать, насколько живописно выглядит шах и его свита, она ведь представляет персов как на колониальных картинках, тюрбаны, халаты, алмазы… Спросила, стоит ли пойти посмотреть на их въезд в город. Жак на это ответил, что должен ее разочаровать и въезда не будет. Он «должен достойно встретить их чуть раньше», так он сказал. Жужу испугалась, не рискует ли Жак, понимаете, это вопрос отношения, пусть купленных, но чувств…

– Чувств? – переспросил жандарм.

– В нашем заведении работают дамы самого высокого класса, – с гордостью ответила Лидия. – Не просто красавицы, это само собой разумеется, но девицы с тонким знанием психологии. Мужчина в общении с ними может избавиться от каких-то волнений или тревог, забыть на время о неприятностях. Мы дарим мужчинам кроме физического наслаждения еще и частичку умиротворения в нашем безумном мире, понимаете? Ведь клиенту далеко не всегда необходимы исключительно любовные утехи, клиенту еще зачастую недостает понимания, он хочет, чтобы его выслушали. Тем более Жак ведь был частым гостем, они очень хорошо относились друг к другу, а при его образе жизни…

– Вы знали, что он террорист, – констатировал сотрудник Второго бюро. – И знали, что он живет под чужим паспортом. Бросьте, – отмахнулся он от пытающегося вставить слово Николая Степановича. – Я сейчас не собираюсь предъявлять обвинения. Мадам, – вновь повернулся Андре к допрашиваемой, – давайте уточним, это важно. Девица Жужу в первый раз сумела разговорить Жака?

Сталь взглянула на Гумилева, дождалась еле заметного позволяющего кивка и ответила коротко:

– Нет.

– Как часто она получала от Мельникова полезные сведения?

– Второй раз, до этого только о его старых похождениях.

– Первый раз сведения подтвердились?

– Андре, я думаю, мы можем доверять в этом вопросе баронессе, – вмешался Гумилев.

– Понятно, – хмыкнул француз. – Ну что ж, пускай. Дальше?

– Жак успокоил подружку, сказал, что это ерунда, он просто будет брать интервью, как журналист. Но она загрустила, дала ему это почувствовать…

– Он ничего не заподозрил?

– Поймите, monsieur Лепарк, наши девушки продают не только тело. В цену входит и их умение поддержать знакомство, сама обстановка. О, конечно, и занятие любовью, но не вульгарный физиологический акт… то есть в нашем салоне и это, безусловно, представляет собой настоящее искусство, но главное для клиента – это отношение, антураж, сочувствие. Я тщательно отбирала девушек, учила, воспитывала, одевала, делала из них настоящих куртизанок. Они могут взять власть и над самым властным мужчиной!

– Включая французских бюрократов, – не удержался разведчик.

– К нам действительно ходили чиновники, офицеры, деловые люди из околополитических кругов. Но я не использовала…

– Это потом, – вновь оборвал ее Лепарк. – Что было дальше с Мельниковым?

– О, Жак чрезвычайно трудный клиент, – пожала плечами хозяйка борделя. – Всегда напряженный, никому не доверяет. И он ведь провинциал, выходец откуда-то из Сибири, так что он был поначалу весь такой… ужасно зажатый, скованный, понимаете, о чем я? Нет, страсти в нем хватало, к женщинам он вообще был неравнодушен, и не без взаимности. Но раньше он пользовался успехом лишь у девиц своего круга, из низших классов. А тут получил возможность познакомиться с действительно роскошной дамой, это на него повлияло в лучшую сторону, конечно. В нашем салоне Жак становился более… ну, человечен, так я скажу. И когда Жужу расстроилась, он принялся ее утешать, сказал, что ничем не рискует, поскольку, как он выразился, использует «достижения техники». Жужу спросила, останется ли он в Париже, услышав, что уедет, снова стала печальной и задала вопрос, вернется ли? Жак объяснил, что обязательно вернется, но не в ближайшее время. Возможно, через несколько месяцев. Фактически это все, господа. Я поняла из этого разговора, что шаху, Барту и англичанину угрожает опасность, и да, я знала о роде занятий Жака.

– И вы пошли с этими сведениями в российское посольство, – быстро подсказал Гумилев. – Только лишь, чтобы предупредить злодеяние, верно?

– Именно так, – улыбнулась Лидия. – Исключительно…

– Все, все, – еще раз прервал их Андре. – Это уже за пределами нашей беседы. – Он резко встал, вызвал надзирателя и добавил на прощание: – Мы проверим ваши слова.

Выйдя из тюрьмы, Николай Степанович повернулся к Лепарку:

– Убедились?

– Пока нет, – серьезно ответил тот. – Пока это слова, хотя Инженер в нашей картотеке, конечно, есть, и репутация у него настораживающая.

– В ноябре о визите еще не писали в газетах, – напомнил русский. – И тем более о встрече в Марселе.

– Да знаю я, – проворчал Андре. – Патрон поручил заняться, в Сюрте сообщение я отослал. Не думайте, Гумилев, мы очень внимательно относимся к вашим сведениям. И проверим еще раз историю с арестом этой Сталь, коль вы считаете, что тут есть связь. Вы остаетесь в Париже?

– Да. Повторюсь, любая помощь, какая в наших силах, будет оказана. Любые сведения, какие мы можем предоставить, плюс я сам предприму кое-что, если вы не против.

– Против, – тут же отреагировал Лепарк. – Еще как против! Слушайте, давайте начистоту? Ваши работали против Франции. Не поймите меня превратно, ничего особенного я в этом не вижу, жизнь есть жизнь, разведка есть разведка. Но! – он поднял указательный палец. – Черт возьми, при всем уважении к вам лично я не собираюсь сейчас давать разрешение полковнику русского Жандармского корпуса на операции в Париже!

– Ну и зря, – пожал плечами Гумилев. – Андре, поймите, я лучше знаю наших бомбистов, и я не из разведки. Моя задача сегодня – сорвать покушение на главу правительства нашего главного союзника. Шах и Инверфорс, признаюсь, волнуют Петербург значительно меньше.

– Я не возражаю, чтобы вы консультировали Второе бюро насчет красных, и генерал согласен на ваше включение в группу по расследованию. Если у вас есть предложения по розыску – говорите, мы все сделаем. Но мы, а не вы!

– Принято, – кивнул жандарм. И с улыбкой поинтересовался: – Наблюдение хоть снимете?

– Обойдетесь. Я вас, дорогой друг, давно знаю, уважение к законам страны пребывания не ваш принцип.

– Только для общей пользы, – отшутился Гумилев. – И французских законов я не нарушал…

– …пока, – продолжил в тон Лепарк. – Что еще?

– Еще вопрос, истерия в газетах по поводу Сталь. Она сейчас становится лишней, вам не кажется?

– Возможно.

– Я хотел бы… э-э… разъяснить позицию России некоторым газетчикам, – намекнул Николай Степанович.

– Да на здоровье, – отмахнулся француз. – Ваше посольство и так на них кучу денег тратит. Впрочем, бюро придержит информацию об этом деле, так что новых сенсаций до визита шаха в любом случае можно не ждать.

– Превосходно, – благодарно кивнул полковник.

– Что у вас есть по заказчикам покушения? – перевел разговор Андре.

– Немецкий след, я вам говорил. Группа Инженера тренировалась в Венгрии, в лагере Янкапуста. Это все.

Тут Гумилев солгал. Но о возможной причастности к покушению англичан он сообщать не хотел, не стоило пока их впутывать, да и сведения эти выглядели уж больно неосновательно. Пусть выходят на них сами, на Венгрию он намекнул, там у бюро должны быть свои люди, бывший противник все-таки. Кто сдал Сталь, французы выяснят, и когда там всплывет британец Хилл, сами все поймут, личность известна не меньше Мельникова.

«Интересно, – подумал он, – что сейчас поделывает мистер Хилл?»


11.12.1932 г. Великобритания. Лондон, улица Стрэнд, Шелл-Мекс-Хаус

Войдя в кабинет председателя правления, Джордж лишь чуть склонил голову, приветствуя шефа, Детердинг не любил церемоний. Получив ответный кивок и опустившись молча на указанный стул, начальник службы безопасности Shell спокойно взглянул на невысокого человека с широко открытыми глазами:

– Сэр, у нас все готово. Если изменений нет, мы начинаем операцию.

– Тегеран? – сухо каркнул сидящий напротив.

– Министр двора Теймураш, истинный вдохновитель персидской политики, уверен, что Shell – наилучший партнер для Персии. Кроме того, Теймураш полагает, что Реза-шах мешает мирному развитию и процветанию экономики, и готов принять на себя тяготы власти.

– Марсель?

– Исполнение потребует технических работ, но с этим помогли немцы, они надежные поставщики. Есть запасной вариант, он традиционен. Хотя, конечно, в этом случае почти гарантирована известность исполнителя. Но русские социалисты спокойно относятся к такому исходу, а заказчика не знают. Пресса получила ряд намеков на возможно предстоящие сенсации. В Берлине ждут нового французского правительства и в этом случае пойдут на конфронтацию с Россией.

– В одиночку Петербург не станет вводить войска, – кивнул Детердинг. – А новое французское правительство его не поддержит.

– Схема проста, но надежна, – подвел итог Хилл.

– Простота правит всем, что чего-нибудь стоит, – заметил собеседник. – Когда я сталкиваюсь с предложением, которое не могу свести к простейшему, я понимаю, что оно бесперспективно, и отказываюсь от него. В нашем случае мы смогли найти ключевую точку, воздействовав на которую мы разрешим все наши проблемы. Персия всего лишь одна из шахматных фигур, но с ее помощью разыгрывается партия, ставка в которой мировое господство. Опасность не в самой Персии, опасность в игроках! Сегодня угрозой является сговор Англо-персидской компании с американцами и русскими. Если у Лондона не будет персидской нефти, соглашение потеряет смысл.

– Но русские и Standard?

– «Российские нефтепродукты» занимают четвертое место по объему поставок в Соединенное Королевство, второе во Францию, первое в Германию. – Эти цифры Детердинг помнил отчетливо, иначе нельзя, рынки – основа могущества корпорации. С тех пор, как Петербург и Standard Oil договорились, они перекрыли поставки из Румынии.

Румынские нефтепромыслы почти на сто процентов принадлежали Shell, это не было секретом.

– Для американцев сейчас наилучший момент для борьбы с нами, мы крайне уязвимы на Ближнем Востоке, – осторожно заметил Хилл.

– Из этого региона они никогда не получали доходов, поэтому ценовая война обойдется им почти бесплатно, – пожал плечами председатель. – К тому же русские вновь подняли проект трубопровода от Баку до Персидского залива. Они не хотят добывать нефть в северной Персии и не желают пускать туда других. Им нужен лишь транзит, цель которого рынки Индии и Азии – наши рынки!

– Концессия на строительство трубопровода, вне зависимости от того, будет ли он построен, замечательный предлог, чтобы наводнить уже южную Персию изыскателями, инженерами и казачьими частями для охраны стройки, – заметил бывший разведчик. – На Даунинг-стрит будут против.

– Без согласия с шахом им придется воевать с персами, а тех поддержит Россия и, может статься, САСШ. Воевать сейчас они не станут. Или… Даунинг-стрит может поддержать дружественную Великобритании компанию, обладающую влиянием на Тегеран.

Хилл знал, что без правительственной помощи Англо-Персидская компания будет поглощена Shell. Детердинг станет монополистом и вынудит британский флот закупать нефть по монопольным ценам. До войны русская нефть была одним из важнейших элементов на мировом рынке. Сейчас эта нефть находилась в руках российского правительства и, кроме экономики, стала одним из элементов политики. Во время смуты в России сэр Генри попытался стать хозяином русской нефти, убедив себя, что власть монарха не удержится, и тогда его поддерживало британское правительство, хоть и неофициально. Именно в те дни Джордж, два года мотавшийся по охваченной восстаниями Российской империи с десятком паспортов на разные имена и пытавшийся помогать любым мятежникам, выступавшим против русского престола, начал информировать, кроме собственного ведомства, и сэра Генри.

Хилл начал войну во Франции, затем перебрался на Салоникский фронт, уже в качестве сотрудника Secret Intelligence Service, затем в Египет, а с девятнадцатого года он работал в России. Уже против бывших товарищей по оружию – у империи нет постоянных союзников, постоянны только интересы, для англичанина этот принцип сомнению не подлежал. Капитан Хилл помогал мятежу в Латвии, участвовал в Донецком бунте, переправлял оружие басмачам в Туркестане, наблюдал за отрядами савинковского «Союза защиты революции и свободы»… В России удалось продержаться три года, два из них на нелегальном положении. В двадцать втором, почувствовав сжимающееся вокруг себя кольцо Жандармского корпуса, Джордж ушел за кордон. Потом были Константинополь, Бухарест, Прага, а в двадцать шестом, когда в Службе началось сокращение штатов, Хилла вышвырнули из разведки, бросив на произвол судьбы.

Тогда он и перешел на службу в Shell. С тех пор он служил Детердингу, «помогал Фортуне, если она забывает о фирме», как это называлось. Международные корпорации готовы организовывать убийства и революции, если этого требуют их интересы. Но им нужен человек, который, услышав высказанное между делом сожаление – всего лишь ни к чему не обязывающее рассуждение, разумеется, не более – о мешающем компании человеке или правительстве, сумеет тихо и профессионально устранить препону. Человек, готовый к командировкам, о которых предпочитают не расспрашивать окружающие, вполне светский – это существенно, но не избегающий и знакомств среди людей со дна общества, это важно ничуть не менее, удача, как волна цунами, может зародиться и на дне океана жизни. Такая роль после ухода из разведки Джорджу нравилась. Место принесло завидные связи, хороший дом, порядочный капитал.

– В Берлине и Лондоне почва подготовлена, – продолжал тем временем директор-распорядитель. – В Париже ваши действия оказались успешны, газеты клеймят русских.

– Через несколько дней там начнут публиковать намеки о недовольстве Петербурга Барту и Пехлеви, – сообщил Хилл. – И напомнят о грубой политике русского царя.

– Неплохо, – согласился сэр Генри. – Цивилизованным странам нельзя забывать о варварстве империи на востоке Европы.

Бывший разведчик про себя усмехнулся. Он знал, что Детердинг поддерживает Шлейхера не только из-за любви к своей секретарше-немке. Глава Shell давно точил зубы на немецкий рынок, кроме того, обновленная, требующая реванша Германия неизбежно сталкивалась с Россией и Францией, странами, в которых проникновение компании встречало преграду. Россия была открытым врагом корпорации, Франция играла под ковром, но не менее жестко. Еще десять лет назад, отвергнув предложение Royal Dutch/Shell о партнерстве, сделанное лично Генри Детердингом, Пуанкаре создал национальную нефтяную компанию, взявшую под себя рынок нефти в стране. Предприятие называлось «Французская нефтяная компания», ФНК. Четверть ее акций принадлежали государству, трех директоров назначало французское правительство, оно же утверждало остальных. Новой фирме передали французскую долю в активах «Турецкой нефтяной компании», деятельность транснациональных нефтяных трестов во Франции ограничивалась. ФНК стала «промышленной рукой правительства», Париж – ведущим участником борьбы за нефть Ближнего Востока, а Барту в нефтяных делах четко следовал линии Пуанкаре.

Знал Хилл и то, о чем говорить не стоило даже намеками. Лорд Инверфорс, выходец из высшей английской аристократии, председатель правления казенной Англо-персидской компании, человек, который стремился подмять под контроль британского правительства и Royal Dutch/Shell. Инверфорса назначили в Англо-персидскую компанию, получившую для освоения богатейшие залежи в Ираке, после того как правительство обнаружило, что блюстители английских нефтяных интересов смотрят на проникновение Shell в нефтяной Клондайк сквозь пальцы. Естественно, не бескорыстно, Джордж сам приложил немало усилий для создания компанией системы взяточничества в отношении руководящих лиц «Anglo-Persian Oil Company». Против коррупции в государственном нефтяном тресте Инверфорс боролся с переменным успехом, почему и пришел к выводу, что полной победы можно добиться лишь подчинением конкурента. Собственно, Shell как предприятию это никакими особыми потрясениями не грозило. В отличие от лично председателя ее правления, который из-за своей приверженности самостоятельной политике совершенно не устраивал в качестве главы компании официальный Лондон. А заодно и от Хилла, давно поставившего именно на Детердинга. Встреча в Марселе должна была устранить и эту помеху.

Единственное, что заставляло слегка нервничать бывшего майора британской разведки, необходимость играть против Уайтхолла, включая бывшую Службу. Это выглядело опасным, но и сулило нешуточную благодарность сэра Генри впоследствии. Впрочем, патрон Джорджа видел угрозу не хуже подчиненного, а шеф Intelligence Service, адмирал Синклер, разделял взгляды Детердинга на политику в Европе и Азии. В нынешней операции Хилл уже получил помощь от бывших коллег, после встречи Синклера с сэром Генри начальнику службы безопасности Shell передали пакет с описанием деятельности нескольких агентов русской разведки в Париже. Вбросив эти сведения через венгерскую разведку Второму бюро и французским журналистам, Хилл спровоцировал аресты и газетный скандал, подготавливая почву для смены курса Франции, что устраивало и Службу.

– Если мы запускаем проект, то исполнители приступят к работе уже послезавтра, – выслушав рассуждения шефа, напомнил Джордж. – После этого отменить старт мы не сможем.

Он говорил правду, с момента передачи подтверждения акции сношения с Мельниковым прекращаются полностью, группа действует самостоятельно – уроки провалов в России не прошли даром, сыплются в первую очередь на связи, а революционные партии кишат доносчиками, азы.

– Мы не станем ничего отменять, – хищно улыбнувшись, ответил Детердинг. – Мы нашли точку опоры, о которой мечтал Архимед. Теперь я переверну мир, Джордж.

Хилл молча поклонился, дождался отпускающего жеста и пошел к двери. Рубикон позади, остается дождаться выстрелов. Все прочее готово, необходимо лишь перевести стрелку на пути паровоза истории. Боевики Савинкова – стрелочники надежные и, главное, – молчаливые. А Синклер прикроет, даже если что-то просочится наружу, сам замазан, убийство лорда адмиралу не простят.


13.12.1932 г. Великобритания. Лондон, Бродвей, 54. Штаб-квартира Intelligence Service

В кабинет адмирала Мензис зашел сразу после обеда. Хью Синклер, правящий британской разведкой уже девять лет, не любил заниматься оперативными вопросами, это удел заместителей, директор предпочитал большую политику. Но полученное донесение открывало слишком широкий простор для догадок, брать ответственность за решение на себя Стюарт не хотел.

– Сэр, – начал заместитель начальника Службы, – информация из Парижа. Там появился полковник русского Жандармского корпуса Гумилев.

– Знакомая персона, – мгновенно вспомнил начальник. – «Русский Киплинг», политическая полиция, иногда выполняет «острые» задания их разведки за рубежом. Причастен к исчезновению Локкарта в тридцатом, провалу акции на Кавказе в начале двадцатых. Если не ошибаюсь, последний раз он портил нервы нашим ребятам в Адене и Сомали с год назад?

– Именно так, «путешествовал» по Абиссинии.

– Что ему понадобилось в Париже, известно?

– Адмирал, там нечто странное. По сообщениям наших конфидентов из агентства «Бинт и Самбэн», это «крыша» их резидентуры во Франции, Гумилев ищет русского эмигранта из красных, некоего «Юзика», недавнего убийцу жандармского подполковника Никишова. Ищет настойчиво, денег не жалеет. Детективам настрого приказано отыскать эмигранта, в контакт не вступать, немедленно передать наблюдение русским. С ним прибыли боевики из их Особой команды, живут на конспиративной квартире, связь с посольством не поддерживают.

– Особая команда? Эти ребята не умеют шутить, но неплохо стреляют, – хмыкнул директор, откидываясь на спинку кресла. – Итак. На охоту вышел высокий чин, ранее организовавший похищение немецких бандитов в Мюнхене и резню в Ливане, и с ним специалисты по темным делам… Зачем моему коллеге Глобачеву так сильно понадобился именно этот красный боевик, а старина? – с лету вычленил главное человек за столом. – В Петербурге что, решили отомстить?

– Маловероятно, – пожал плечами Мензис. – За границей империи достаточно их террористов, в Британии открыто проживает Салнынь, убийца Великого князя Бориса, в Германии, почти не скрываясь, сам Савинков – куда более одиозная личность, но Россия всегда ограничивалась нотами.

– Согласен. Что у нас есть на «Юзика» и Никишова?

– Подполковник Никишов, по нашим сведениям, занимался секретной агентурой Охранного Департамента, фигура интересная, но нам почти незнакомая. Юзик – мелочь, юнец, заурядный активист партии Бухарина, убийство в Петербурге – первая его заметная акция.

– Юзик из Боевой группы? Это была спланированная операция?

– Нет, в том-то и дело. РСДП покушение не готовила, это можно утверждать точно, там наших информаторов более чем достаточно, мы бы знали. Уже во Франции его действительно забрал к себе Савинков.

– Ну, тогда я не вижу проблемы, – пожал плечами Хью. – С Савинковым у нас давняя дружба. Где он нынче?

– Был в Париже, теперь, полагаю, в Германии.

– Свяжитесь с ним, старина. Пусть предоставит нам своего Юзика до его рандеву с джентльменами из России. Досконально расспросите мальчишку, он же должен знать, чем до такой степени заинтересовал «Ohranku», – последнее слово Синклер произнес по-русски, рассеянно почесал пустую глазницу и закончил: – Встречу организуйте за пределами Франции, незачем бегать под носом у Особой команды. Есть еще новости?

– Во Франции все чаще говорят о близкой войне с немцами, – доложил Мензис. – И ходят слухи о покушении на премьер-министра Барту в ближайшее время.

– Слухи? – шеф Intelligence Service нахмурился. Заместитель подбирал сотрудников в фешенебельных клубах, вроде «Уайтс», из отпрысков состоятельных семейств с хорошими связями. Эти элегантные молодые люди из высших слоев общества, безусловно, заслуживали полного доверия – в отличие от присылаемых ими донесений. Последние иной раз представляли собой совершенно фантастические измышления, черпаемые из светской болтовни, выдумок не менее светских агентов или просто дезинформации. Однако порой слух из салонного общества, в мир которого ни при каких обстоятельствах не мог получить доступ ни один бывший армейский или полицейский офицер из колоний, которых предпочитал видеть в своем подчинении адмирал, открывал тщательнейшим образом охраняемые секреты. Охраняемые от иностранной разведки, но никак не от любезного британского джентльмена «своего круга». Последние слова Мензиса могли оказаться именно таким случаем.

Месяц назад Хью ужинал в клубе с председателем правления Shell. Они давно знали друг друга, к главе могущественной корпорации Синклер относился с уважением. И разделял его взгляды на европейскую политику, глава разведки принадлежал к людям, считающим, что мировая война ничего не дала Англии.

– Мы совершили колоссальную ошибку, отказавшись от своей «блестящей изоляции» только потому, что германский флот в Северном море действовал нам на нервы, – сказал тогда, разрезая ростбиф, адмирал. – В обмен мы получили военную гегемонию Франции в Европе и рост российской угрозы в Азии.

– Безработных у нас столько же, сколько в проигравшей Германии, – поддержал сэр Генри. – Мы ничего не выиграли от войны и теперь можем только терять. Франция, а ведь есть еще Россия, которая является единственным в мире открытым врагом Британской Империи. Надо ожидать, что она не упустит возможности нанести удар по нашему положению в Индии в подходящий момент.

– Да, Индия сегодня наиболее уязвимое место. Мы уже сейчас допускаем вероятность агрессивной акции русских в Афганистане и даже в Персии. – Этих слов Детердинг ждал, о взглядах собеседника он давно имел представление.

После этого начался деловой разговор. Синклер, как многие в Англии, ревниво относился к былой союзнице Франции и ее соглашению с Россией, считал необходимым наличие противовеса той и другой в лице Германии. Нарушение европейского равновесия грозило проникновением сильных держав в Средиземное море, что создавало опасность «жизненной линии» Англии, кратчайшему пути в Индию – из Атлантического океана через Средиземное море и Суэцкий канал в океан Индийский. Россию шеф разведки Альбиона всегда считал основным врагом, если не в настоящем, так в будущем. Он мог с цифрами и цитатами из секретнейших донесений доказать: Россия способна и, что куда более важно, жаждет расширяться за счет Азии, ее рынков, ее ждущих освоения территорий. Но Азия – основа силы Британской империи, необъятный рынок Китая, Индия с ее богатствами и неисчерпаемыми запасами пушечного мяса, Афганистан и Персия – и как рынки, и как места для эксплуатационной деятельности капитала, и как буферные государства между Россией и жемчужиной короны. Помимо прочего, Персия – это преграда между Россией и Индийским океаном, Персидским заливом, багдадской нефтью.

Разговаривая спустя месяц с заместителем, Синклер точно знал, что Shell планирует возвести на персидский престол своего шаха взамен Пехлеви и помогает Шлейхеру в Германии, которой угрожает ввод русско-французских войск за невыполнение Версальского договора. Разговоры об оккупации велись последние два месяца, британское правительство ничего предпринимать по этому поводу не желало, боялось и нарушить хрупкое равновесие на континенте, и подставиться под шквал критики оппозиции – войну на Острове помнили, нескрываемое стремление немцев к реваншу вызывало тревогу в обществе. Фраза Черчилля «Следует исходить из предположения, что в течение ближайших десяти лет Великобритания не будет вовлечена ни в какую крупную войну, и ей, следовательно, не потребуются для этих целей никакие экспедиционные войска» стала аксиомой для всех последних кабинетов.

В таких условиях помощь Детердингу выглядела просто необходимой, ведь он, по мнению шефа разведки, всего лишь делал то, что должно бы было сделать правительство, не погрязни оно в парламентской болтовне. И брал весь риск на себя – частное лицо, никакой ответственности Британии. Несомненно, риск должен быть оплачен, и вполне справедливо, что оплатой станет увеличение доли рынка Shell, компания, по мнению адмирала, не раз доказала преданность Альбиону.

– Но что, по-вашему, может сделать наша служба? – пожаловался адмирал день спустя в таком же частном разговоре бывшему сослуживцу, Хиллу. – У нас сейчас нет ни возможностей, ни средств, увы.

– Компания готова негласно финансировать некоторые мероприятия, могущие послужить на благо империи, – затейливо сформулировал собеседник.

– Экий у вас слог, старина, – хмыкнул тогда Хью, потер по привычке повязку на пустой глазнице и согласился: – А почему нет, собственно? Мы попробуем.

Помощь он оказал. Неофициально, конечно, на то и разведка. Но сегодняшняя информация Мензиса…

– Насколько слухам можно верить? – осведомился адмирал. – И что еще ожидается в ближайшее время во Франции?

– Слухи не проверены. А из международных событий в Париже в ближайшее время только встреча Реза-шаха и лорда Инверфорса, – тут же ответил Мензис. – Переговоры о концессии в Персии, при посредничестве Барту.

«Дьявол, – немедленно понял Синклер. – Барту и шах, и еще заклятый недруг Детердинга. И Савинков в Париже. И русские, которые ищут его боевика, хотя как раз это может быть совершенно случайным совпадением. И немцы, которые с каждым днем ведут себя все увереннее, не обращая внимания на угрозу вторжения. Что затеяли в компании? Впрочем, похоже, понятно, что».

Слова главы Shell о смене власти в Тегеране и Париже могли предполагать и физическое устранение ее прежних носителей. Люди Савинкова на роль «руки судьбы» подходили как нельзя лучше, их связи с нефтяным синдикатом секретом для британской разведки не являлись.

«С другой стороны, – размышлял директор, – первенство Франции в Европе давно нуждается в противовесе, а кроме Берлина в этом качестве выступить некому. Да и Россия, вынужденная перенести внимание к западным границам, станет меньше смотреть в сторону Индийского океана, особенно если мы закрепимся в Тегеране. А Лондон в этой конфигурации остается арбитром для всех. Неплохая конструкция, надо отдать должное сэру Генри».

Имелось еще одно немаловажное обстоятельство: Синклеру принадлежало некоторое количество акций Shell. И он недолюбливал представителей титулованной аристократии, таких как лорд Инверфорс и сидящий сейчас перед ним сэр Мензис.

– Что думают о покушении полиция и Второе бюро? – вернулся адмирал к Барту, не став обсуждать конференцию.

– Сюрте Женераль следствия не ведет. А бюро занято расследованием русского шпионажа, – сообщил Стюарт. – Дело баронессы Сталь и шифровальщика Мартена.

Это и была услуга, оказанная Детердингу. Intelligence Service получила от своего человека в Петербурге, в Разведчасти Жандармского корпуса, информацию о некоторых агентах в Париже. Переданная через Shell и Венгрию французам, она повлекла аресты, а потом выплеснулась на первые полосы газет антирусской сенсацией, подморозив отношения Франции и Российской империи и подмочив репутацию считающегося сторонником франко-русского альянса Барту. Глава разведки удовлетворенно улыбнулся и согласился:

– Это неплохо. Отношения Барту и императора Николая стали слишком теплыми, давно пора было слегка остудить эту страсть, вам не кажется? И еще: когда Второе бюро закончит расследование, мы получим представление о том, как работают агенты русских в шифровальных отделах, MI-5 будет благодарно за любую зацепку.

– «Крот»?

– Да. Люди Вернона не могут его найти. Им нужна хоть какая-то ниточка, а Квадрат не может помочь.

«Квадрат» – псевдоним самого ценного агента в России, имя которого предпочитали не называть даже в кабинете директора Intelligence Service. Завербованный четыре года назад жандармский ротмистр сейчас служил в Разведчасти, информация шла важнейшая, о его существовании знали лишь пять человек в Службе. Полгода назад он сообщил, что жандармы читают шифры Foreign Office, к этому ведомству в Англии относилась и разведка. Известие вызвало тревогу, шифры сменили. Спустя три месяца Квадрат доложил, что новый шифр стал известен Корпусу, уточнив, что шифры получены через агента в Британии. Контрразведка сбилась с ног, шифровальные отделы просеивали сквозь сито, но результата пока не было. Директор MI-5 Вернон Келл требовал дополнительных сведений, получить их Квадрат или действительно не мог, или просто не хотел рисковать. На Синклера давили сверху, утечка секретов внешнеполитического ведомства в условиях обостряющейся обстановки в мире выводила правительство из себя.

– Квадрат делает, что может, – заметил Стюарт. – Но у него нет доступа к досье по «Кроту». Сведения по Франции он получил случайно, подменял заболевшего офицера. Кстати, адмирал, я правильно понял, что Второе бюро получило имена русских агентов от нас?

Второй человек в Intelligence Service, так уж получилось, имел право задавать вопросы начальнику. Сорокадвухлетний выходец из высших аристократических кругов, Мензис вел собственные игры, об этом Синклер знал.

Людям посторонним Стюарт представлялся человеком замкнутым, интересующимся лишь своим лейб-гвардейским конным полком и «Боуфортским охотничьим обществом», о его истинных качествах, в том числе о том, что этот надменный аристократ является блестящим офицером разведки, знал только узкий круг избранных. В политике он ориентировался не хуже шефа. Происхождение не только позволяло, но и обязывало – сын фрейлины королевы Марии, чьим отцом, по слухам, являлся не муж леди Холфорд, сановный вельможа, но принц Уэльский, ставший позже королем Эдуардом VII, являлся ключевой фигурой в тесном сплетении высших кругов тори, двора, Сити и государственной службы. Мензис прошел мировую войну, участвовал в боях у Ипра и совсем не симпатизировал немцам, положившим в могилы всю его группу из Итона. В разведке он служил с пятнадцатого года, начинал при штабе главнокомандующего во Франции; прекрасно знал русских представителей братьев Игнатьевых и молодого военного агента, поручика Гумилева, тогда еще не перешедшего в Жандармский корпус, это адмирал помнил точно.

Отвечать на вопрос директор не хотел. Но и промолчать не мог, не стоило наводить заместителя на мысли, начав копать, тот способен пройти по следу, запутанному даже службой безопасности Shell.

– Нам нужен «Крот», – заметил Синклер. – Нужен срочно, вы же знаете, какое значение имеют шифры Foreign Office. Особенно сейчас, когда в Европе пахнет войной. Нельзя упускать ни одной возможности. Да и ослабить влияние русских не помешает никогда.

Он помолчал и веско добавил:

– И нигде… Что до Барту, не стоит придавать значение сплетням. Тем более даже Сюрте этим делом не занимается. Есть еще что-то срочное?

– Пока нет, сэр, – задумчиво ответил заместитель. – Мы свяжемся с Савинковым и попробуем узнать подробности дела Сталь – Мартена во Втором бюро.


15.12.1932 г. Голландия. Амстердам. Региональный центр Intelligence Service

Савинков нашелся в Кельне, что с точки зрения Мензиса выглядело удачей. Заместитель директора хотел получить результат лично и срочно, потому доверять искать Юзика берлинскому представителю Службы он не стал. Майор Далтон, резидент в Голландии, кроме опыта имел еще одно незаменимое качество – он был «человеком Стюарта». Главного русского террориста резидент знал с середины двадцатых, связаться помогли подстегнутые шифровкой с берегов Темзы коллеги в Германии, причин отказать в просьбе британской разведки о встрече в Амстердаме у Савинкова не нашлось.

Перед приходом бывшего эсера Далтон перечитал шифровку и, как в первый раз, пожал плечами. Дело и впрямь выглядело загадкой, никаких объяснений активности русских он не видел. Встреча происходила в здании Центра, дом принадлежал «Continental Trading Company» – солидная фирма, ничего подозрительного в визите русского эмигранта.

Вдохновитель современного русского терроризма пришел вовремя. Уселся в кресло, согласился на неизменный чай, и после обычных вежливых слов о погоде Далтон перешел к делу:

– Борис, нам нужен ваш человек.

– Который?

– Юзик, – назвал британец, раскуривая папиросу, и уточнил: – Григулявичус. Член Боевой группы, уж не знаю, каким именем его теперь величают.

Савинков задумался. Отказывать резиденту британской разведки не хотелось. Долгое время Intelligence Service была единственным союзником и источником денег. Сейчас боевку чаще финансировали немцы, венгры и частные компании, но порывать с Лондоном он не собирался. Проблема заключалась в том, что искомый Юзик входил в «отданную» начальнику службы безопасности Shell группу Инженера, готовящую неизвестную даже командиру Боевой группы РСДП операцию. Борис сомневался, что Хилл одобрит встречу боевика группы с британской разведкой во время подготовки к акции, поэтому ответил уклончиво:

– Это сложно, Хью. Парень живет нелегально, и он не в Голландии.

– Я знаю, – согласился Далтон. – Он во Франции, не так ли?

– Возможно.

– Борис, – улыбнувшись, произнес резидент, – я знаю, что в Париже за Григулявичусом охотятся русские. Жандармский полковник Гумилев и филеры из Особой команды. Они горят желанием пообщаться с вашим мальчиком. Случаем, не расскажете мне, что в нем настолько заинтересовало Корпус?

Савинков оторопел. О таком он слышал впервые, даже за ним, участником убийств высших сановников империи и двух Великих князей, командиром партизанских отрядов, открыто воевавших с правительством четыре года, не устраивали охоты за рубежом. Следили, да, но не более. Слова англичанина ошеломляли.

– Это точно? – переспросил он. – Именно за Юзиком?

– Абсолютно. Вы что, не знали?

– Нет, – террорист решил не увиливать. Группа Мельникова тут явно была ни при чем, ловили лично Григулявичуса.

«Что же он натворил в России? – удивился про себя Борис. – Или все же ищут выход на операцию Хилла? В любом случае, Инженера надо предупредить. А британцам отвечать исходя из его соображений».

– Хью, Юзик на нелегальном положении, – спокойно ответил он. – Не знаю, по какому паспорту живет, он на связи у парижан. Я свяжусь сегодня же, как только найдут, сразу вызову сюда.

– Не сюда, – поправил Далтон, – в Роттердам, я встречусь с ним там. И Борис, не стоит затягивать. Юзик нужен Службе. Мы хотим знать, чем он интересен жандармам.


Глава 3
Операция отвлечения


17.12.1932 г. Франция. Париж

Стекло он уронил. На секунду замер, ожидая грохота, не дождавшись, посмотрел под ноги и облегченно вздохнул. Устилавшие пол чердака опилки смягчили удар, и звук получился глухим, чуть слышным.

«Успокойся, – мысленно приказал себе Юзик. – Никто тебя не слышит, шпики даже не в подъезде, переведи дух – и вперед. По крышам. Как в детстве, ты же помнишь, как лазил с ребятами по крышам?»

Окно, выходящее на крышу, было заколочено, пришлось отковырять штапики ключом от теперь уже, похоже, бывшей квартиры, достать стекло. Переведя дух, Юозас осторожно вылез в получившийся проем, осмотрелся и осторожно, стараясь не поскользнуться, направился к крыше соседнего дома.

Спокойная жизнь кончилась полчаса назад, когда, подходя к дому, он заметил за собой слежку. Неспешно войдя в подъезд, Григулявичус, закрыв за собою дверь, рванул бегом по лестнице, выскочил на чердак и припал к окну. И убедился, что не ошибся. Выхваченный взглядом из проходящей толпы шпик, очевидно, знал об отсутствии в доме черного хода и, доведя объект до места проживания, расслабился. К подъезду, само собой, не лез, но и укрываться особо не стал – отошел к каштану с облетевшими листьями и, поглядывая для порядка на дом, в котором скрылся поднадзорный, стал что-то записывать в книжечку.

Что он пишет, подпольщик догадывался. Несмотря на молодость, Юзик знал, что в таких вот книжках филеры вели постоянный учет перемещений и встреч наблюдаемых.

К стоящему сыщику тем временем подошел еще один, о чем-то коротко переговорил, после чего пара разошлась. Первый направился обратно по дю Кокдор, второй же уверенной походкой местного обитателя зашел под арку дома напротив.

«Ждет, – понял Юозас. – Черт, действительно придется по крышам».

Дома в квартале стояли тесно, прыгать не пришлось. Спустившись по пожарной лестнице через пять домов от своего, человек с паспортом на имя Мартина Антуана неторопливо вышел из маленького дворика. Украдкой, но, несмотря на то, внимательно огляделся и растворился в парижских улицах. Через четыре часа ныряний в переулки и внимательного изучения отражений в витринах, исколесив, казалось, пол-Парижа и убедившись в отсутствии слежки, он набрал вызубренный номер телефона и назвал пароль. Звонил в квартиру на улице Трюффо. Явка, названная Инженером на крайний случай, пригодилась.


17.12.1932 г. Франция. Париж

За прошедшие дни Гумилев успел встретиться со старыми знакомыми из журналистов, договорился насчет нескольких пророссийских статей, что оказалось совсем не трудно. Без новых данных следствия о деле Сталь писать было нечего, Сюрте и Второе бюро информации не давали, и газеты возвращались от сенсаций к привычной рутине. Два часа назад, услышав, что подпольщика наконец зацепили, он примчался в агентство, не скрываясь от слежки. Отрываться придет черед позже, после захвата боевика. Авто, найденное резидентом, стояло у черного хода, за руль сядет Манго, в Гавре придется лезть на удачу. Взяв трубку зазвонившего телефона, переданную сыщиком, и, услышав сердитый голос филера, оповещающий о фиаско, он чуть прикрыл глаза, выдохнул и приказал:

– Приезжайте сюда.

Обернулся к комиссару и сообщил:

– Упустили.

Уже торжествующий француз – а он имел основания ликовать, найти в Париже за неделю человека, имея только фотокарточку, сможет не всякий, хлопнул ладонями по столу:

– Как упустили?

– Не знаю как, – вздохнул Николай Степанович, опускаясь в кресло. – Приедет, выясним. У вас никаких сбоев не было?

– У нас порядок, – сокрушенно заявил Манго. – Был. Всплыл он на дю Кокдор, мои люди обходили доходные дома, опознала по фото консьержка. Тут же вызвали вашу наружку, передали наблюдение. Они повели его по улице, мои снялись и вернулись в агентство.

Полчаса спустя в кабинет вошел филер Разведчасти.

– Что произошло? – тут же задал вопрос контрразведчик. Слушая недолгий отчет, Гумилев вспомнил, как в самом начале жандармской карьеры, в Москве, вместе с начальником «Летучего отряда» вот так же выслушивал от агента обыденное «скрылся от наблюдения». Тогда главный филер, наследник легендарного Медникова, ничуть не стесняясь присутствия ротмистра из столицы, сгреб рукой физиономию подчиненного и невозмутимо отпустил зуботычину. У Гумилева, стоящего напротив понурого Короткова, на мгновенье ощутимо зачесались руки воспользоваться тем же методом, из-за ошибки наружников вся предыдущая подготовка летела псу под хвост. Впрочем, приступ злости быстро прошел, да и не в стиле полковника были этакие воспитательные способы.

– Где старший? – поинтересовался он, дослушав.

– Квартиру втихую осматривает. Вдруг следок какой отыщется.

Глава агентства согласно кивнул. Николай Степанович тоже продолжать не стал, действие логичное и первоочередное, чего уж тут.

«Черти разведочные, – с бессильной яростью подумал он. – Подсунули молодняк, абы лбы поздоровее, что вот с них спросишь? Опытный наблюдатель точно бы крышу не проморгал, старый ведь трюк – снять квартиру без черного хода, чтобы слежка на парадном сосредоточилась, а отступление иными путями себе обеспечить».

Он осознавал, что рассуждения эти лишены смысла. Филеры Охранного, даже самые артистичные и наблюдательные мастера своего дела, оставались совершенно неинтеллигентными, часто малограмотными выходцами из унтер-офицеров, умело растворяющимися в российской толпе, но совсем негодными для работы в Париже. В Разведчасть отбирали более образованных, городских, часто из детей обедневших служащих или мелких чиновников.

– Пусть доложит, как закончит, – вздохнув, приказал он агенту. – И активизируйте работу, раз упустили! Отрабатывайте вокзалы в первую очередь. Комиссар, – он обернулся к Манго, но тот, поняв, уже снимал трубку телефона: русский прав, вокзалы сейчас первое дело.


17.12.1932 г. Франция. Париж, улица Трюффо

Мельников появился на конспиративной квартире спустя час после Юзика.

– Как они тебя нашли? – первым делом поинтересовался он. – И кто?

– Не знаю. – Григулявичус успел успокоиться и обдумать ситуацию. – Я выходил на связь с парижским бюро «Объединенки», как только приехал. Потом с Павлом Николаевичем и с тобой. Жил сначала в гостинице «Наполеон», на авеню Фридленд, бывал у Лопато и еще в Высшей школе социальных наук, насчет учебы, там занятия начинаются в январе. Больше нигде не светился. Может, охранка французам розыск на меня послала? Но я по паспорту Антуана с Варшавы жил, своим именем только в нашем бюро представлялся. Оттуда меня вести не могли, я же после встречи с тобой на улицу дю Кокдор переехал, до сегодняшнего дня слежки не было.

– Или не заметил, – раздраженно бросил боевик. И обернулся к сидящему на диване съемщику явки: – Сюда его вели?

– Нет, – ответил Горев. – Ты же знаешь, у нас тут система налажена. Кто приходит, за хвостом присматриваем. За ним не шли, сбросил. Или померещилось.

– Точно не померещилось, – обиделся молодой подпольщик.

– Помолчи. – Инженер напряженно обдумывал положение. С утра пришло подтверждение от Хилла. Операция началась, группа переходила на новые документы, сворачивала все связи и уезжала в Марсель, на заранее подготовленные квартиры. Работы предстояло много, новых людей набирать поздно, задерживаться нельзя, до прибытия шаха осталась неделя. Получил он и весточку от Савинкова. Борис предупреждал о непонятной охоте жандармов на сидящего сейчас перед Мельниковым боевика и о требовании английской разведки организовать с ним встречу. Старший товарищ на всякий случай передал способ связи в Роттердаме, но решение оставил за тезкой.

Инженер чуял опасность. Логики в сообщении о гоняющихся по Парижу за мальчишкой-марксистом, пусть даже хлопнувшим невзначай подполковника (невелик чин, и генералов убивали!), «охранниках» не просматривалось. Потому он спросил прямо:

– Юзик, на кой черт ты жандармам?

– Как то есть? – опешил тот. – Я же Никишова…

– Плевать на Никишова, – раздельно процедил главарь. – Из-за его трупа сюда никого посылать не стали бы, а по твою душу целый полковник прикатил, и непростой полковник!

– Кто? – вмешался хозяин явки.

– Гумилев.

– Ого! Я его знаю, Рейснер показывала в двадцать втором, в Москве, – сказал Горев, и одновременно изумленный Юозас выпалил:

– Поэт?

Борис перевел взгляд с одного боевика на другого и ответил обоим сразу:

– Он самый. – Посмотрел на Григулявичуса и задал вопрос задушевно, но тоном, исключающим недомолвки:

– Что ты скрыл от партии, парень?

Молодой подпольщик похлопал глазами и ответил, несмотря на психологический подход, ожидаемо:

– Ничего. Товарищ Инженер, я как было рассказывал.

Отвечая, Юозас судорожно прикидывал, стоит ли открываться нынешнему командиру. Зачем его ищут, он, разумеется, знал, но вот нужно ли знать это Мельникову, это был вопрос… поразмыслив, он решил, что темнить смысла не имеет, и добавил:

– Может, из-за бумаг?

– Каких бумаг? – насторожился собеседник.

– У Никишова документы были при себе, жандармские. Я их сунул подальше, не при себе же таскать. Может, их так и не нашли?

– Ты имеешь в виду, кроме удостоверения? – уразумел бомбист. – М-мать, «жандармские документы», – передразнил он. – Уточняй в следующий раз, молчун чертов! Тебя же никто не поймет, когда ты по слову в час цедишь, как на допросе.

Суть он уловил сразу. Григулявичуса искали не в связи с акцией. Парень в Питере утащил с трупа что-то важное, убитый подполковник служил при штабе Корпуса, место нешуточное, там и иной поручик доступ мог иметь невообразимый. Из-за некоторых бумажек, Мельников знал это прекрасно, не только дружественный Париж, жандармы и Лондон перевернуть не задумаются, да и любой на их месте тоже. Беглец из России, видимо, действительно ничего не скрывал. Но те, кто расспрашивал щенка-чухонца по приезде, услышав про жандармские документы, поняли так, что речь о служебном удостоверении. Уточнять не стали, да и что тут заслуживающего внимания?

«Засветился он изначально в Парижском бюро «Объединенки», это наверняка, – лихорадочно соображал Борис. – За ними следят, да и провокаторы там могут быть. Слежки раньше не было, тут он не ошибается, я сам проверял его хвост перед прошлой встречей. Про нас тогда охранка не знает, так? Скорее всего».

Однако для группы Юзик становился угрозой. Брать на экс человека, за которым идет охота русской, а вполне возможно, и французской полиции – совершенно ненужный риск.

«Убрать? – мелькнула шалая мысль. – Вздор, зачем? Парень свой, кровью проверен и ей же повязан, да и не дурак, хоть и путаник, как выяснилось. А экс не последний, еще пригодится. Деталей операции он не знает, остальных моих ребят тоже, никто его не посвящал, да с ним до сегодняшнего дня и не виделся никто. Я же все равно меняю паспорт, одежду, даже внешность, – подвел итог террорист. – Ничего особенного мальчишка разболтать просто не сможет, даже если вдруг попадется. Но лучше не попадаться, лучше пусть расскажет британцам, вдруг тем удастся вытащить отсюда полезное зернышко, глядишь, жандармам свинью подложить выйдет, все польза».

Англичан он не опасался. Невозможность разболтать что-либо существенное о планах группы относилась и к ним, а после проведенной акции его и Хилла «акции» в Intelligence Service вырастут настолько, что опасаться удара с этой стороны не придется. Или, если брать обратный вариант – возникшее желание убрать единственного человека, знающего заказчика, то разницы все равно никакой. Придя к заключению, он приказал Гореву:

– Оставь нас. – Дождался, пока хозяин квартиры выйдет, и обернулся к Григулявичусу:

– Юзик, слушай сюда. Тебя гонят псы натасканные. По твоему следу могут и нас зацепить невзначай, согласен? Так вот, – не дожидаясь ответа, продолжал Мельников, – в этот раз ты на экс не идешь, а из Парижа надо срочно убираться. Но дело для тебя есть, тебя будут ждать в Роттердаме, это Голландия. Вот деньги, мало, но на дорогу хватит. Встретишься с человеком, он из иностранцев, сочувствующий. Много партии помогает, в эмиграции, сам теперь знаешь, без помощи местных плохо приходится. Расскажешь ему все про бумаги Никишова, запоминай пароль и место.

Убедившись, что парень запомнил адрес и условную фразу, Борис продолжил:

– Потом выбирайся в Германию, там жандармы себя не настолько вольготно чувствуют. В Гамбурге, возле порта, найдешь бюро партии, они открыто расположились, свяжешься с ними, там будут ждать. О нашей группе никому ни слова, даже своим.

– Слушай, Инженер!

– Да знаю, знаю, ты конспирации обучен. Но напомнить не лишнее, не обижайся. В Париже на поезд тебе садиться нельзя, вокзалы под наблюдение элементарно ставятся. Такси тоже брать не стоит, выбирайся в Сен-Дени, оттуда в Амьен, там уже на поезд сядешь. Медведь! – крикнул он, обернувшись. – Проводи его, заодно от слежки проверитесь вместе.

– Докуда проводить? – уточнил Горев, возвращаясь в комнату.

– Докуда сможешь, но до Сен-Дени минимум. Потом сюда, и по плану.

– Начинаем? – не сдержался бомбист.

Мельников бешено взглянул на него, но тут же отыграл ситуацию:

– Нет, на всякий случай меняем квартиру, экс отложим пока. – Он вновь обернулся к Григулявичусу, хлопнул его по плечу: – Бывай, товарищ Юзик. Не вешай нос, в следующий раз повоюем вместе. Может даже, и в самой России!

Проводив товарищей, Борис прошелся по квартире, проверяя, не оставил ли своих вещей, и, сдвинув на бровь франтоватое кепи, вышел в туман Парижа. Горев, вернувшись, свернет явку и уедет. Савинкову нужно послать ответ по поводу Роттердама, пусть обрадует англичан. Это будет последняя связь с подпольем до конца операции, Хиллу подтверждающий сигнал он отправил до прихода сюда.


19.12.1932 г. Голландия. Роттердам

Далтон спокойно изучал сидящего в кресле террориста. Парнишка выглядел прилично: вычищенные ботинки, костюм, подобранный в тон галстук, короткая щеточка усов на чуть полноватом лице, аккуратная стрижка, недурной французский.

«На русского не похож совсем, скорее на латиноамериканца, – отметил резидент. – И на революционера не очень смахивает, нет в нем этой их экзальтированности, порыва какого-то. Этот спокойнее, вежлив, старается говорить уверенно».

Выдержав паузу, Хью начал задавать вопросы. И после первых же ответов совершенно ошалел.

«Мензис, старина, – подумал майор. – Ты попал в центр мишени с первого выстрела».

Григулявичус излагал, что при убийстве жандармского чина достал из кармана его пальто два небольших листка бумаги с русскими буквами «Л» и «К» в левом верхнем углу, что, как известно любому стажеру Службы, означает «совершенно секретно, вскрыть только лично». И коротким текстом на английском языке. Из слов сидящего перед Далтоном боевика выходило, что первый листок представлял собой записку, в которой некто подписавшийся «Арно» указывал реквизиты для перевода денег в Швейцарию на какие-то непредвиденные расходы, Юзик по слабому знанию английского не мог сказать, на какие именно. Второй документ был обычным, хотя и абсолютно секретным, разумеется, отчетом о переводе денег от частного лица, в роли которого по фальшивому паспорту, видимо, выступал убитый, другому частному лицу. В принципе ничего особенного, эмоции вызвало упоминание всего двух слов. В отчете, написанном, видимо, убитым, получатель денег именовался без клички. Просто «Foreign Office».

«Курьер, – сообразил британец. – Нашему «Кроту» понадобились деньги, в Швейцарии, на нечто срочное. И русские перевели от имени подставного лица на номерной счет, или, может, прямо в оплату каких-то расходов. Тот, кто переводил, в псевдонимах не нуждался, сами данные адресата секрет куда больший, так что написал, как, наверное, привык – по месту источника».

О поисках предателя в Foreign Office резидент в Голландии, разумеется, знал. И теперь понимал, почему этого Юзика русские ищут, не считаясь с возможностью дипломатического скандала. Еще бы! В Петербурге не могли рассчитывать на плохое знание иностранных языков и недостаток времени для запоминания текста, а попади документы в руки MI-5, и арест изменника станет делом дней, если не часов.

– Где сейчас эти бумаги? – поинтересовался Хью у подпольщика.

Тот с любопытством посмотрел на англичанина и внезапно спросил:

– Я разговариваю с британцем, не так ли?

– В общем, да, – согласился резидент. – Вас это смущает?

– Наоборот. Мы могли бы заключить джентльменское соглашение?

– Безусловно, – кивнул Далтон. – А о чем?

Собеседник замолчал. Помогать резидент не собирался, его ситуация скорее забавляла.

«Интересно, сколько попросит? – лениво прикинул Хью. – Ишь, душевные муки по лицу бегают. И продешевить боится, и цену заломить не хочет, а то ведь выкину его вместе с его россказнями, да еще Савинкову отпишу. Что тогда делать станешь, а?»

Боевика беспокоило другое:

– Сэр, меня разыскивают даже за границей, наверное, из-за этих важных документов, как вы думаете?

– Возможно.

– Вы не могли бы сделать так, чтобы русские узнали, что бумаги я отдал? Иначе жандармы от меня не отстанут.

– Боюсь, что нет, – удивился разведчик. – Как вы себе это представляете, собственно?

– Так ведь, сэр, я беспокоюсь не только за себя, – чуть развел руками Юозас. – Если я попаду в охранку, а это страшные люди, поверьте мне, то долго молчать я не смогу. И вероятно, документы окажутся у них раньше, чем до них доберутся ваши люди, уж в таком месте они спрятаны неудобном.

– Спрятаны? – переспросил майор, не обращая внимания на остальное. – Вы, друг мой, хотите сказать, что вы спрятали документы в месте, где их не найдут и они не испортятся, я правильно понял?

– Да, сэр.

– Где? – все так же спокойно спросил британец, как будто не слышал предыдущего намека. Гость Далтону скорее нравился, резидент даже начал подумывать о вербовке. Парнишка выглядел умным, теракт за плечами, Савинков взял его к себе – неплохая рекомендация, шеф Боевой группы редко ошибается в людях, такой агент может пригодиться. Но Хью в принципе не собирался поддаваться на шантаж, и мальчишку следовало поставить на место с самого начала. Тем более, если все же доведется работать с ним дальше.

Григулявичус молча посмотрел на майора. Выдержал паузу, впрочем, всего пару минут, убедившись, что сидящий напротив человек будет хладнокровно ждать ответа, сколько понадобится, снова заговорил, без слов признав поражение:

– Я взял бумаги, сунул в карман. Собирался отдать в ячейку, мало ли, вдруг что важное? Дома зашил документы в пальто, в ватную подкладку, там бумага не прощупывается при неглубоком досмотре. Понимаете, я ведь жил на квартире у товарища, ему об акции не сказал, никаких тайников не имел, да и уехать собирался на следующий день. Билет на поезд я купил заранее, мне его предъявлять надо, я под надзором состоял. Менять не стал, подозрительно. И на следующий день, вечером, когда я уже выходить на вокзал собрался, на квартиру жандармы вломились, забрали меня и хозяина, он тоже из наших. Облава по делу Никишова как раз шла, всех левых в Петербурге гребли. Привезли на Литейный, там сразу и городское управление, и главный штаб Корпуса, только подъезды разные. В городском, как я слышал, все камеры уже забиты были, даже в коридоре вдоль стены стояли, под присмотром. Нас тогда перегнали в соседний подъезд, это штаб ОКЖ. Там камер то ли вообще нет, то ли свободных не оказалось, не знаю, а только выстроили нас тоже в коридоре, лицом к стене, прямо на первом этаже от караулки и дальше. Ну, а сзади жандармы прохаживались, чуть шелохнешься – сапогом…

Ну, вот я тогда и подумал, что тут шутки кончились, тут не то что пальто, тут всего по ниточке вывернут. А бумаги – верная петля считайте.

– Спрятал-то куда? – все так же невозмутимо, даже с некоторой ленцой, поинтересовался британец. – Или вообще документов не было?

– Да были. А спрятал просто: там, в коридоре, пожарный ящик висит. Красный, он один там такой, ну, шланг в нем вроде бы, еще чего-то. Он сверху на петлях, а низом к стене прижат, щель меж стеной и ящиком тонюсенькая совсем, на пару листов как раз. Я, пока очереди на допрос ждал, подклад расковырял и документы за этот ящик сунул. Два листа, бумага мелованная. Сверху в щель от петель спокойно прошли, а нижний угол к стене прирос уж поди, сколько лет висит. Вот. Там бумаги и застряли. Ящик пыльный весь, кто за него полезет? Снимать его не должны, если не пожар, сколько угодно там лежать будут. Но меня тогда это мало волновало, больше, чтобы при мне не нашли, и покуда я там – мои отпечатки пальцев у жандармов с тюрьмы имеются. Вот и все.

– И как, скажите на милость, мы из жандармского штаба должны документ достать? – удивленно поинтересовался Далтон. Рассказ и впрямь озадачивал. Нет, звучало правдоподобно, парня он явно дожал, хотел бы тот поиграть дальше – попробовал бы встать и уйти или продолжил бы словами жонглировать. Но остался, рассказал. Взбрыкнет еще раз наверняка – попозже, когда уверенность вернется, но это пускай. Только вот рассказ его пусть и на правду похож, да ни к чему выходит. Как на глазах у офицеров штаба ОКЖ достать секретные документы из-за ящика в коридоре, в каковой коридор, собственно, далеко не всякий вообще попасть способен, он не представлял.

Юзик, однако, продемонстрировал редкое самообладание и в ответ на вопрос заявил с хладнокровной наглостью:

– Нам достать будет трудно. А вот жандармам в момент, стоит только лишь место указать.

– Кто же его, кроме нас с вами, укажет? – безмятежно улыбнулся резидент.

Юозас восхищался британцем. Тот встречал все попытки давления не просто невозмутимо, но пропуская мимо ушей намеки – и намеки увесистые, Григулявичус знал это – с совершенно непробиваемой снисходительностью. Вариант развернуться и уйти беглец отбросил, оставалось идти на обострение:

– В вас я не сомневаюсь, – попытавшись скопировать сдержанную улыбку, ответил он, вздохнул и предложил: – Давайте начистоту, сэр? – дождался разрешающего кивка и изложил свою мысль: – У меня паспорт, с которым я жил в Париже. Готов держать пари, это имя русские уже знают. Дальше смотрите сами: я предъявлял его на границе, и, – тут он поднял глаза и посмотрел в лицо британцу, – зарегистрировался по нему сегодня в отеле. Мне нужны новые документы и билет на пароход до Аргентины. Больше ничего, там я смогу затеряться. Если мы не придем к согласию, мне проще пойти от вас к русскому консулу, в Роттердаме есть, я узнавал. Сдаться и рассчитывать, что за явку с повинной мне заменят петлю каторгой и снизят срок. Или вернуться в отель и ждать филеров, но тогда даже этой надежды не останется. Убирать меня… – тут он замялся.

«Сейчас расскажет, что оставил кому-то письмо с описанием тайника, – догадался Хью. – Банально и неправда. Никому из своих ты предложить отправить послание жандармам не мог, они ж революционеры, нонсенс. А других доверенных у тебя нет. Если и водились в Париже, то про значительность похищенных документов ты от меня узнал, максимум от своих командиров перед выездом. Да если бы и правда, бесполезно. Профессионалы на такие трюки не покупаются, или мы достанем бумажки, или нам их все равно не жаль».

Эмигрант, однако, поколебавшись, врать не решился:

– Убирать меня прямо тут вы, надеюсь, не станете.

«Это он прав, – меланхолично подумал Далтон. – И тут, и вообще, наверное, не стану. Дешевле купить билет, чем возиться с трупом, тем более, если привлекать специалистов. Интересно, он это просчитал или уповает на везение? Если первое – мальчишка умен, может выйти неплохой агент. Но как он старается меня прижать, а? Впрочем, спесь следует сбить, самоуверенность не всегда к месту».

Резидент не мог определиться, что делать с полученной информацией и нахальным боевиком. Лучшим вариантом он посчитал запросить инструкций, но Григулявичуса в таком случае надо держать на поводке, на случай дополнительных к нему вопросов.

– Насчет регистрации в отеле, это вы, полагаю, подтруниваете надо мной, старина, – заметил майор. – Не могу допустить, чтобы такой опытный конспиратор и так подставился. Но с границей вы правы, а с Аргентиной придется обождать. Я должен проверить ваши слова, согласны? Поселитесь в Спангене, это недорогой квартал на окраине. Документов там не спрашивают, деньги берут вперед. Вот адрес и немного местных денег. – Он черкнул пару строк на вырванном из блокнота листке и передал Юзику. – Русские могут здесь гораздо меньше, чем во Франции, а кроме них, вас никто не ищет, надеюсь?

Против ожидания, террорист ответил туманно:

– Пока, наверное, нет.

– Что значит, пока?

– В Париже я входил в группу Инженера, из нашей боевки. Мы готовили акцию в Марселе, – пояснил Юозас. – Но еще не исполнили, а меня охранка выследила, отправили к вам.

«Надеюсь, хотя бы в Лондоне этот тип ничего не готовил, – хмыкнул про себя Далтон, когда за русским закрылась дверь. – О Марселе стоит упомянуть в отчете, Инженер фигура серьезная. А еще лучше переговорить с Мензисом лично, отсюда рукой подать, а дело, пожалуй, того стоит, «Крота», поднесенного на блюдечке, на Острове оценят высоко».


20.12.1932 г. Великобритания. Лондон, Бродвей, 54. Штаб-квартира Intelligence Service

В Лондон он выехал в тот же день, на следующий уже сидел в кресле напротив Мензиса, в его кабинете. Прочитав отчет и выслушав резидента, Стюарт направился к директору Службы. Далтона отпустил, майору найдется, чем заняться в столице, а как действовать дальше, пока не ясно.

Синклер на известие о документах, ведущих к «Кроту», реагировал ожидаемо. Воистину удача, в штабе Корпуса служит Квадрат, если, конечно, он сможет достать бумаги без риска.

– Это не может быть игрой? – уточнил на всякий случай адмирал. – Провокацией, русские на них мастера.

– Не думаю, – спокойно ответил заместитель. – Григулявичуса мы нашли сами, выдернули из-под носа у жандармов. В Париже его ищут до сих пор, в прошлый раз он ушел только потому, что следили филеры из России, французы бы его не выпустили. А смена сыщиков из агентства на русских укладывается в логику происходящего. Допускать его попадание в Сюрте или Второе бюро русские не хотят, начни Юзик там «петь», и придется в лучшем случае делить агента с Парижем. А то и потерять, о коррумпированности французской полиции не слышал только ленивый.

– Ну что ж, связывайтесь с Квадратом, – согласился директор Intelligence Service. – Пусть посмотрит, что можно сделать, может, доступ к тайнику возможен не только для него.

Стюарт доложил шефу не обо всем. В отчете Далтона его заинтересовала и другая деталь, упоминание готовящегося теракта в Марселе. Переговоры Пехлеви и главы Англо-персидской нефтяной компании. В газетах подробностей не сообщали, но Мензис помнил, что Барту и лорд Инверфорс встречают шаха именно в Марселе. Синклер назвал информацию о покушении сплетнями и углубляться в тему не стал, недавнее разоблачение русских шпионов во Франции инспирировано компанией Shell с подачи адмирала, и аргументы в пользу этого шага заместителю директора вескими не показались. Об интригах вокруг нефтяных трестов Мензис знал не хуже начальника, как и о необъяснимом нежелании немцев идти на уступки Парижу и Петербургу даже под угрозой агрессии. Связи между Хиллом и Савинковым, Шлейхером и Детердингом, желание последнего прибрать к рукам персидскую нефть и ненависть к Российской империи секрета тоже не представляли. Поэтому выводы из имеющихся данных Стюарт сделал точно такие же, что и адмирал несколькими днями раньше. Различие тем не менее имелось, и немаловажное. В отличие от шефа, он, выходец из придворных кругов, заинтересован в первенстве именно Англо-персидской компании. А потому предпочел заняться делом лично. Впрочем, лично не означает в одиночку, для этого вопрос чересчур обширен, им заинтересуются и другие.

«Нет ничего такого, что не могло бы быть решено в течение часа за бокалом шерри в Уайтс-клубе, – вспомнил Стюарт старую поговорку. – Инверфорсу будет полезно услышать, что ему приготовили».


20.12.1932 г. Великобритания. Лондон, Уайтс-клуб

Джентльмены, собравшиеся к ужину, ничьего внимания не привлекали. Лидер парламентской оппозиции, два заместителя руководителей ведомств – открытого и негласного, имеющих отношение к внешней политике, председатель правления казенного нефтяного синдиката. «Уайтс» сводил за одним столом и более разношерстные компании. Ужинавших объединяло многое, но сегодня их собрали новости Мензиса. Сидящие за ужином как лично, так и представляемые ими круги имели интересы в Англо-персидской нефтяной компании. Впрочем, не только, истеблишмент привык мыслить широкими категориями.

К делу перешли в курительной комнате. В просторном кабинете с темными задернутыми гардинами и дубовой отделкой, сбоку от глубоких кожаных кресел, стояли шкафы с сигарами и стеллажи с винами. Атмосфера, призванная умиротворять, но сегодня на присутствующих она не действовала. Начал Иден. Заместитель министра иностранных дел играл ведущую роль в разрешении кризиса, связанного с расторжением договора концессии Реза-шахом, и изложенное Стюартом его встревожило. Сэр Энтони имел к тому основания, значительная часть его личных капиталовложений была связана с Англо-персидской. В политические методы на внешней арене он не верил давно, крушением дипломатии считал неспособность предотвратить трагедию 1914 года, клеймом своего поколения – убийство в Сараево и все, что за этим последовало. Оглядываясь на дипломатию и политику Антанты в решающие недели, он ощущал ответственность за постоянное отставание. Всегда отставание, фатальное отставание, эта мысль не отпускала Идена с того самого августа. С приходом к власти в германии Шлейхера ощущение усилилось.

– После войны экономическое положение Германии было кошмарным! – продолжил он начатый за десертом спич, когда собравшиеся джентльмены переместились в курительную. – Репарации, оккупация, ограничения на промышленность… Даже спустя полтора десятка лет в Германии больше семи миллионов безработных. Чем может стать страна в подобных обстоятельствах? Только страной недовольных. Там недовольны все – от канцлера до нищего! Впрочем, основу националистического движения составляют бюргеры, мелкие лавочники и заводские рабочие, по ним кризисы ударили сильнее. Но и хозяева крупнейших трестов идей националистов отнюдь не чураются. Тиссен из Стального треста выделил Шлейхеру сто тысяч золотых марок, колоссальные деньги. Добавьте помощь некоторых иностранных фирм, в том числе и британских. И в первую очередь Shell.

– Детердинга интересует немецкий рынок, – кивнул Мензис. – Сейчас в Германии продают нефтепродукты русские и немного американцы из «Standard Oil».

– Не только это, – махнул рукой лорд Инверфорс. – У сэра Генри ныне два увлечения – секретарша-немка и Шлейхер, он стал его ярым сторонником, знаете ли. Его ненависть к русским и навязчивая идея англо-германской дружбы в качестве противовеса Петербургу, разумеется, хорошо известны. Но Детердинг лишен политической гибкости, а Shell контролируется именно и только им, он может принять любое решение, даже не поставив в известность совет директоров.

– Поведение Детердинга становится все более сумасбродным, – согласился разведчик. – А решения все более непродуманными, мания величия плохой советчик.

– И в результате Шлейхер выигрывает, – процедил Иден.

– Да, Энтони. Немцы с легкостью поверили, что агенты русских устроили взрыв памятника Фридриху Великому в центре Берлина, а социал-демократы им в этом прискорбном деянии помогали, – пожал плечами Мензис. – Националисты объединились для выборов в «черно-бело-красный боевой фронт». Во главе списка Шлейхер, Гугенберг и Папен, дело сделано.

– Могут ли Петербург или Париж поставить под сомнение выборы? – осведомился Инверфорс.

– Бесполезно, – ответил дипломат. – Участие населения около девяноста процентов, очень высокий показатель. Тут, кстати, сыграла свою роль не только внутренняя заинтересованность, но и внешнее давление, в немцах просыпается былая гордость и тяга к реваншу.

– Главное все же во внутренней ситуации, – не согласился Черчилль, до того молча посасывающий сигару. – Высшие круги Германии в первую очередь хотят порядка. Оказаться посреди революции для них совершенно нежелательно, они это после войны проходили, помнят. Шлейхер гарантирует стабильность, и мы ему в этом немало помогли своими дипломатическими шагами. Впрочем, а что все-таки сэр Генри?

– Поздравил Шлейхера, – сообщил заместитель шефа Intelligence Service. – Готовится прибрать к рукам немецкий нефтяной рынок.

– И персидскую нефтедобычу, а? – улыбнулся в ответ бывший министр. – Энтони ввел меня в курс дела. Не огорчайтесь, старина, так нужно.

– О, я вполне доверяю и Энтони, и вам, Уинстон, – не менее дружелюбно сообщил собеседник. – Тем более вы, пожалуй, лучше всех знаете перипетии наших нефтяных дел.

– Да. – Черчилль выпустил очередное облако дыма, подобрался и жестко разъяснил: – Я создал Англо-персидскую компанию, я добивался особого положения для Shell после войны, и сейчас я же намерен вернуть Shell в лоно империи. Вы понимаете, о чем я, дружище?

– Безусловно.

– Так вот, Детердинг заигрался. Русский нефтепровод в Иране, конечно, не нужен, но правительство вошло в Англо-персидскую компанию не для того, чтобы делать деньги, но чтобы создать независимую компанию для служения национальным интересам.

– Мы можем надавить на Shell?

– Уже пробовали, – пожал плечами Иден. – Пытались увеличить долю правительства в тресте. Но мы хотели иметь возможность назначать в совет директоров своего члена и получить право утверждать всех остальных, как это принято в Англо-персидской. Детердинг отказался. Он стареет, но он человек твердых взглядов, и, я боюсь, мы не можем предотвратить его, скажем так, общение с иностранными политическими лидерами.

– Война показала, что горючее – ключевой элемент национальной стратегии, – веско изрек председатель правления Англо-персидской компании. – Британская компания должна разрабатывать нефтяные запасы, находящиеся под британским контролем. Контролем нефтяного месторождения, достаточного для нужд флота.

– Нам всегда был нужен доступ к надежным запасам нефти при разумном уровне цен, – проворчал Черчилль. – Со времени перехода Адмиралтейства с угля на керосин.

– Кроме того, сейчас мы ведем переговоры о создании нефтяного картеля, в который вошли бы мы, Standard Oil и «Российские нефтепродукты». Такой союз сможет регулировать мировые цены, а это уже политика. И тут лишние не только Детердинг и Шлейхер, но и Париж. Кабинет поддерживает готовящееся соглашение.

– Что касается кабинета… – начал Иден.

– Правительство поменяется, – перебил его Уинстон. – Народ Британии не желает возрождения Германской империи, но не простит слабость, а кабинет готов сдать немцев Петербургу. И это в то время, когда мы еще не оправились от депрессии, а отношения с Россией на грани разрыва.

– В прошлом году, – напомнил чиновник Foreign Office, – в Оттаве Британское содружество приняло решение о протекционизме в рамках империи. Доминионы получили льготы, сейчас они поддерживают нас как никогда. Остальные жалуются на высокие пошлины. Определенные уступки, по всей видимости, придется сделать скандинавам и Аргентине.

– Но, разумеется, не России или Франции! – поднял палец вверх Черчилль. – Торговый договор с русскими уже не действует.

– Но Британия остается основным российским рынком, до четверти продаж, – заметил Инверфорс. – Если канадская пшеница теперь освобождена от пошлин, то русская, а это главный предмет их экспорта, обложена пошлиной в два шиллинга за центнер. В позапрошлом году пшеница из России составляла 18 процентов ввоза, в этом – около трех.

– Вообще, российский ввоз в Англию сократился почти наполовину, – кивнул Иден. – Наш импорт тоже сокращается, русские покупатели уходят к американцам и немцам. Если у них получится подмять Берлин…

– То они будут вынуждены тратить деньги на оккупационную армию, а репараций все равно не получат, – перебил его Черчилль. – И вы видите не то, что нужно, друг мой. Русские сейчас закупают оборудование. Но, получив в свое распоряжение индустрию Германии, они вернутся к поставкам на немецкие заводы сырья на переработку и вывозу готовых изделий, это выгоднее постройки собственных фабрик. Тем более рабочая сила в Германии подешевеет, а цены упадут. А это затормозит промышленное развитие самой России. В итоге, я уверен, ослабнут обе страны! В Германии наступит хаос, порождающий жажду мести. И после вывода франко-русских войск к власти вместо Шлейхера придет куда более радикальный лидер. А мы будем требовать вывода войск с самого начала оккупации.

– Но ограничимся нотами, не так ли? – мгновенно уловил мысль замминистра иностранных дел. – Пожалуй, это даст двойной эффект. Смотрите: русские и французы будут благодарны за то, что мы не предпринимаем реальных шагов против их акции. А для Берлина мы станем единственным защитником и надеждой, любое немецкое правительство будет вынуждено апеллировать именно к нам … занятная перспектива, Уинстон.

– Есть и третий эффект, – добавил, вновь взяв сигару, лидер оппозиции. – Британии не нужна война в Европе в ближайшие десять лет, хватает дел в самой империи. Усмирив Германию и завязнув в ней, Париж и Петербург предоставят нам эти годы. Но чтобы умело ими распорядиться, нужен новый кабинет. Который не только разрешит внутренние проблемы, но и восстановит мощь армии, а главное, флота. После войны мы основательно сократили вооруженные силы, а через десять-пятнадцать лет нам, полагаю, потребуется иметь в запасе не только декларации.

– Маршал Фош назвал Версальский мирный договор «перемирием на двадцать лет», – вспомнил Иден.

– Любой мир – всего лишь перемирие, – вставил Мензис. – Вопрос в сроках и будущих коалициях.

– Именно, – выдохнул сигарный дым Черчилль. – И отсрочку следует продлить. Фош великий человек, но французы легкомысленны, им свойственно ошибаться в цифрах. Версальский договор, который закрепил наш военный триумф, поселил в душах миллионов немцев чувство унижения и жажду реванша. Оккупация усилит ненависть к победителям, но из их числа выпадет Англия. И через десять лет мы станем тем арбитром, который определит судьбу Европы.

– Но для этого понадобится сила, – вернул разговор к сегодняшнему дню Инверфорс. – А значит, и нефть.

Возражений его слова не вызвали. Никто лучше Черчилля не представлял того значения, которое имела нефть. Для самого существования Британии, тем более для войны.

– Британские работники страстно желают, – медленно произнес Уинстон, – чтобы компания не предпринимала ничего, что противоречило бы политике правительства Его Величества.

– В крайнем случае, Эндрю Агню, он член совета директоров, вы все его знаете, попросит правительство уполномочить соответствующие ведомства провести расследование, – сообщил Иден. – С тем, чтобы Эндрю мог со своими коллегами в совете директоров компании принять соответствующие меры.

– Это крайний случай, – возразил видный член Палаты общин. – Все и без того согласны с предложениями правительства о реформе управления компанией. В случае если бы, к примеру, сэр Генри вышел на пенсию.

– Полагаю, он может принять такое решение, – осторожно произнес Инверфорс. – Конечно, если привести весомые аргументы в пользу такого шага.

– Полагаю, – задумчиво воспроизвел интонацию Мензис, – с учетом готовности Совета директоров Shell к поддержке расследования, такого рода аргументы могли бы появиться и без действительного проведения такового. Несколько позже. Но весьма убедительные.

– Просто имейте это в виду, Стюарт, – дружелюбно кивнул лидер парламентской оппозиции. – В случае появления подобных сведений главу столь солидной компании, какой является Shell, следует немедленно поставить в известность… Что касается Парижа и Берлина, – повернулся он к Инверфорсу, – то французы не станут нам мешать, а немцев давно пора несколько усмирить, я думаю, все с этим согласны. Но сейчас у нас проблема с Персией. Что решено с шахом?

– Пока ничего. Но русские на днях дали понять, что готовы надавить на Пехлеви, французы тоже не желают осложнений на Среднем Востоке. Думаю, мы договоримся, и на лучших условиях, чем хотят персы.

– Если, конечно, переговоры состоятся, – заметил Иден. – Стюарт, – обратился он к разведчику, – насколько вероятно покушение во Франции?

– По моему мнению, оно неизбежно. Подробности, полагаю, неинтересны.

– Да, пожалуй, – вздохнул Инверфорс. – Хотя лично меня, как предполагаемую жертву, этот вопрос отчасти затрагивает. Насколько ваша служба контролирует ситуацию?

– Совершенно не контролирует, – поморщился замдиректора Intelligence Service. – Сейчас в Париже работают французы и русские, но пока безуспешно. Адмирал не стал предпринимать ничего, и я должен четко заявить: поездка на переговоры смертельно опасна. Что, если перенести встречу в Британию? Шах путешествует морем, изменить маршрут не трудно?

– Это невозможно, – быстро ответил заместитель дипломат. – Пехлеви не доверяет никому из европейцев, сообщение о покушении он может расценить как угрозу. Тем более есть еще Барту, предсказать, как отреагируют французы, не возьмется никто. Встреча должна пройти в Париже, и покушений быть не должно.

– Я занимаюсь этим вопросом. Лично.

Разговор Мензиса удовлетворил. Участники встречи, как и он сам, лишь представители групповых интересов, хоть и высокопоставленные. Противоречия среди истеблишмента есть всегда, единство в общем не устраняет борьбу в частных вопросах, влияние Shell велико, но несравнимо с мощью империи. А империя теперь была на его стороне. Интересы совпали, решение принято. Уже сегодня, не дожидаясь утра, итоги тихой, неспешной беседы в курительной Уайтс-клуба превратятся в мнение самых влиятельных кругов Британии. А затем воплотятся в действиях министров, депутатов Палаты общин и членов правлений корпораций. И в первую очередь в его, Стюарта, действиях, негласную санкцию на которые он получил.

Теперь он знал, что скажет завтра Далтону. Днем заместитель начальника Intelligence Service посмотрел документы годичной давности из архива, память цепкая, помнил, что одна из названных амстердамским резидентом фамилий мелькала в старых справках. Он не ошибся, найдя то, что искал, чуть улыбнулся уголком рта, и сейчас, вспомнив, проделал то же самое.

«Пожалуй, – мелькнула довольная мысль, – кое-что я чуть не упустил, а вот Хью молодец, беседу провел отменно и отчет доскональный. Этот выскочивший ниоткуда русский боевик, Григулявичус, убийца жандармского подполковника. По мнению Далтона, неглупый парень, со специфическим опытом, и… никто не озаботится, если он вдруг провалится в никуда. И не удивится, соверши террорист из России правонарушение в старушке Англии, что с него, с бандита, возьмешь? А причины у него существуют, пусть он сам про них не знает, но архивы Службы хранят. Они и не такое сберегали, любая крупица имеет ценность, вот и эта пара строк пригодилась».

Он поднял воротник пальто и сел в подъехавший к клубному входу «Роллс-Ройс».


21.12.1932 г. Франция. Париж

В кафе Николай Степанович, усмехаясь, читал эмигрантский «Новый колокол».

«Гумилев является, как это ни парадоксально, наследником певца Британской империи – Киплинга. Поэт не за страх, а за совесть примыкает к стану империализма, становясь его верным, проникновенным певцом. Агрессивный дворянин, презирающий даже буржуазную демократию, он устремляется к империализму как некоему новому рыцарству, ордену сильных личностей, завоевателей. Всё его творчество отмечено страстью к путешествиям, к экзотике, открытиям, к морским путям, ведущим в неизведанные страны…»

«Кто это написал? – Полковник нашел в статье фамилию автора и усмехнулся снова. – Бескин какой-то. Первый раз слышу. Хотя, пожалуй, прав, паршивец, «примыкаю» к империализму, а как же? Да и Киплинг – лестное сравнение, очень даже…»

Размышления прервал подошедший к столику Манго, который плюхнулся на стул и, не поздоровавшись, сообщил:

– Мы нашли след.

– И где же? – откладывая газетенку, спросил Гумилев.

– Он перебрался в Нидерланды, позавчера. Предъявил на границе тот же паспорт, что и в доме на дю Кокдор, на имя Мартина Антуана. Донесения погранпостов мы смогли посмотреть только сегодня, а в Париж они дойдут вообще через дня два, не раньше, – похвастался француз.

– Где он может обретаться в Голландии, неизвестно?

– Нет, разумеется. Билет до Роттердама, а так…

– Немного, – вздохнул полковник, размышляя, стоит ли ехать в Роттердам, или отправить рапорт в Петербург и подождать указаний.

– Немного, – согласился сыщик. – Но поймите, это ведь мелкая сошка, обычный эмигрант из левых, у нас таких тысячи в одном Париже. И среди них есть куда более известные люди. – Он посмотрел на Гумилева, чисто галльским жестом пожал плечами, и спросил: – Зачем он вам так нужен, вы сказать не можете?

– Не могу, – согласился жандарм, поднимаясь. – Спасибо, комиссар, видимо, ваша работа по этому делу закончена. Если что, я или Шмырко свяжемся.

– Да не за что. – Детектив тоже встал. – Поедете в Нидерланды?

– Не уверен, а что?

– В Роттердаме работает мой коллега, частный детектив Фогель. Мы пересекались по одному делу, с тех пор знакомы. Его агентство, как бы это сказать… не очень лояльно к кодексам, понимаете?

– Безусловно, – Гумилев заинтересовался. – Он может навести справки?

– Может. И он знаком с массой самых разных людей, из тех, кто не очень любит закон. Ну, к примеру, если вдруг в голландский порт зайдет русское судно, на которое надо будет занести груз без таможенной поверки, он это устроит. Сдерет, конечно, но если вы назовете мое имя, во всяком случае, не обманет.

– Это ценный подарок, коллега, – улыбнулся Николай Степанович. – Кроме имени, я должен назвать еще что-то?

– О, просто напомните ему про случай в Бастони.

– Если придется – обязательно. Еще раз спасибо, надеюсь, не обижу вас упоминанием о премии?

– Нисколько, – довольно хмыкнул Манго, пожимая полковнику на прощание руку. – Желаю удачи.


21.12.1932 г. Франция. Париж, бульвар Гренель, 79. Посольство Российской империи

Изложив резиденту новости от Манго, полковник откинулся на спинку кресла, закурил и задал вопрос:

– Что посоветуете, Михаил Васильевич?

– А что тут думать? – откликнулся тот. – Надо снестись с Петербургом, имеет ли смысл в Голландию ехать. Представителей Корпуса там нет. А Юзик наш мог в Роттердаме пересесть на поезд, а то и на пароход, порт там знатный, сообщения со всем светом. Так что сегодня он, может, уже в Австралию плывет или, наоборот, в Швецию.

– Логично, – согласился Гумилев. Провал розыска его не радовал, но гоняться за Григулявичусом по всей Голландии, не имея никаких зацепок и поддержки, выглядело делом гиблым. В конце концов, скандал по поводу Сталь он если не прекратил, то уж остановил точно угрозой покушения на Барту Второе бюро занимается, а что не поймал боевика, так на то есть вполне объективные причины.

«И главной объективной причиной, – услужливо подсказал здравый смысл, – Коттен назовет неумение полковника Гумилева организовать наблюдение и задержание Юзика силами приданных филеров. И будет прав, неча оправдания выискивать, коль работать не умеешь».

Мысль успокоения не принесла, но вариантов разумных, а главное, перспективных действий, не находилось. В это время зазвонил телефон.

– М