Александр Александрович Бушков - На то и волки

На то и волки (Шантарский цикл: На то и волки-1)   (скачать) - Александр Александрович Бушков

Александр Бушков
На то и волки

Действующие лица романа вымышлены. Всякое совпадение с реальными лицами и ситуациями — не более чем случайность, порожденная фантасмагориями нашего времени, когда грань меж выдумкой и жизнью решительно стерта. АО «Интеркрайт», равно как и некоторые изображенные в романе федеральные структуры, — не более чем авторский вымысел. То же самое относится и к несуществующему президентскому указу "двадцать-двенадцать".

Автор выражает искреннюю благодарность всем, кто оказал неоценимую помощь в работе над романом, не стремясь при этом к известности и не ища выгод.


Пролог

1950, август

Ветер раскачивал ели как легкие прутики, все небо было затянуто облаками, так что не удалось бы разглядеть ни единой звезды. И эта погода показалась Императору идеально подходившей для задуманного.

Сталин задумчиво потянулся к черно-зеленой пачке «Герцеговины Флор», указательным пальцем поднял крышку, достал две папиросы и выкрошил их в трубку, привычно отрывая прозрачную бумагу — косо, по спирали. Примял табак, поднес спичку. Вновь подошел к окну. Несколько минут смотрел в ночь, не в силах признаться самому себе, что набирается решимости, словно самый обыкновенный человек.

Но он и в самом деле набирался решимости. Он обладал властью, заставившей бы умереть от зависти всех императоров прошлого. Но эта власть касалась исключительно глобальных дел. Он мог наводнить Европу танковыми армадами, мог послать миллионы китайцев на юг, к Сеулу, арестовать и казнить любого обитателя доброй половины земного шара, однако сейчас ему приходилось полностью полагаться на высокого моложавого полковника МГБ. Полковник заверял, что эти двое абсолютно надежны. И оставалось одно — верить ему. Потому что проверить товарищ Сталин не мог. Никак. Пришлось бы доверяться опять-таки проверяющим…

Он бесшумно, как рысь, прошел к столу и тронул кнопку звонка. Дубовая дверь распахнулась почти мгновенно. Поскребышев сделал два шага в кабинет и остановился — безукоризненная гимнастерка без единой складки, бритая наголо голова, тяжелый взгляд человека, насыщенного тайнами, как губка — водой.

Сталин молча опустил веки.

Вошли двое офицеров с синими просветами и синими кантами МГБ на золотых погонах. Двигаясь невероятно слаженно и четко, остановились на полпути между дверью и столом. Замерли, вытянув руки по швам. В правой руке каждый держал большой синий конверт, прошнурованный и запечатанный. Высокий блондин с простоватым славянским лицом, чем-то крайне напоминавший киноартиста Охлопкова в молодые годы, и узкоглазый, черноволосый азиатский человек, на голову пониже напарника.

Высокая дверь бесшумно закрылась за Поскребышевым. Сталин подошел ближе, держа погасшую трубку в опущенной руке, и долго разглядывал обоих желтыми тигриными глазами — его знаменитый магнетический взгляд, которого однажды не выдержал даже старая лиса Черчилль. Потомок герцогов самонадеянно решил было встретить Императора сидя, однако не выдержал, вскочил, вытягиваясь в струнку, словно юный кадет, подсознательно почуяв, что герцоги все же обязаны склоняться перед императорами…

Ни один из офицеров не опустил глаз, не отвел взгляда. И Сталину это понравилось. Холуев он терпел и принужден был ими пользоваться, как всякий владыка, но — не любил. Вот и сейчас для задуманного холуи совершенно не годились…

— Итак… — сказал он, постаравшись, чтобы голос звучал мягко, по-домашнему. — Майор Безруких… из староверов. Из старинной староверской фамилии.

— Товарищ Сталин…

— Торопитесь заверить товарища Сталина, что вы неверующий? Может, это и правильно, что вы неверующий. А может, и нет… Товарищ Сталин когда-то сам был семинаристом… — он чуть заметно улыбнулся. — С тех пор многое переменилось и в стране, и в товарище Сталине, но товарищ Сталин, скажу вам откровенно, не забывает и о чисто разведывательном аспекте проблемы — поскольку существование Господа Бога пока что невозможно проверить агентурно-оперативными методами, право на существование имеют все без исключения версии… — Он перевел взгляд на черноволосого крепыша. — Капитан Цеден-саргол, тохарец… Это правда, что тохарцев когда-то называли эллинами Центральной Азии?

— Да, товарищ Сталин.

— И как по-вашему, заслуженно?

— Мне, как военному человеку, судить трудно…

— А вы не стесняйтесь, — сказал Сталин тихо. — Найдите такую точку зрения, что позволит и вспомнить о национальной гордости, и не впасть в национализм… Один из древнейших в Азии алфавитов, библиотеки, буддийская культура… Ваш дед, что был настоятелем дацана, отвечал бы на схожий вопрос не столь неопределенно, верно? Вот видите… Итак. Прибыли для выполнения особо важного задания. Сироты. Детдомовцы. Так сложилось. Совершенно одинокие, неженатые, невест нет… у товарища Сталина правильные данные?

Оба молча склонили головы.

— Если вам случалось когда-нибудь читать биографию товарища Сталина, вы, возможно, вспомните, что он отбывал ссылку в Сибири, — сказал диктатор с той же мимолетной улыбкой. — С тохарцами ему встречаться не доводилось, но он о них наслышан. А вот сибирские староверы… Товарищ Сталин узнал их достаточно, чтобы понять раз и навсегда: это люди из камня. Или железа. Попадись они одному коммунистическому поэту, он непременно наделал бы из них гвоздей — было у человека такое неистребимое желание. Но из железа делают еще и замки…

Сталин приблизился к ним, вынул у обоих из рук конверты, выдвинул ящик стола, швырнул их туда и тихо задвинул. Разжег трубку и подошел к офицерам почти вплотную.

— И вам, конечно, следует узнать, что вы должны делать… — сказал он тихо. — Ваше задание будет заключаться как раз в том, чтобы ничего не делать. Ничего. Поскольку мы материалисты, согласимся, что покойник ничего не способен делать… Вас, товарищ Безруких и товарищ Цеден-саргол, вот уже два часа нет на свете. Вы ехали на автомашине марки «Победа», на служебной машине, оба выпили много водки, превысили скорость, вылетели на обочину, разбились и сгорели. Где это произошло, я точно не помню, да и вам это должно быть неинтересно. Главное, начальство решило замять эту прискорбную аварию, товарищей Безруких и Цеден-саргола быстренько похоронят и постараются тотчас же забыть. И никто не узнает, что оба они вопреки диалектическому материализму начали загробную жизнь — а тот, кто знает, никогда не проговорится. Садитесь, товарищи покойники. Разговор о вашей загробной жизни будет долгий…


ГОД НЫНЕШНИЙ, ЛЕТО


Глава первая
Рассвет

Собака «гуляет носом».

Эту простую истину знает каждый опытный собачник, чей питомец на прогулке старательно распутывает, уткнувшись носом в землю, невидимые следы. При некотором напряжении фантазии хозяин, если он романтического склада, может вообразить себя пограничником Карацупой или, что современнее (кто теперь помнит Карацупу?), милягой Джеймсом Белуши с его четвероногим напарником по кличке К-9.

Рассвет еще не наступил, собственно говоря, и в полускверике-полулесочке стояла серая марь, плотная между деревьями и реденькая на полянах. Гранд с ней порой прямо-таки сливался — серый жизнерадостный дожонок семи месяцев от роду. Он чуть настороженно, как всегда в эту пору, скользил между деревьями на голенастых лапах, а кандидат наук Ситников поспешал за ним, зорко следя, чтобы песик не сунулся в битое стекло, раскиданное здесь в изобилии.

Кандидаты биологических наук бывают разные. Попадаются вполне практичные мужики, вовремя перешедшие из биологов в «челноки», сколотившие на приличную подержанную «Тойоту» и потаенно оборудовавшие квартирку любовнице. Или оставшиеся в биологах, но привалившиеся под бочок к зарубежному партнеру в рамках СП, благо иные отрасли биологии вполне позволяют при умении крутиться зашибить зелененьких.

Только больше все-таки затраханных жизнью. Из тех, что кое-как еще зарабатывают, но жизнь получается насквозь серая и скучная. Ситников был как раз из последних. Денег хватало и на жизнь, и на дожонка Гранда, но к бурлящей вокруг жизни кандидат порой испытывал тоскливый ужас, поскольку совершенно перед ней оробел и растерялся.

Хочется хоть как-то самоутвердиться, понятно. Ситников, поспешая посреди жидковатого тумана, сунул руку в карман ветровки, тронул холодный тяжелый маленький пистолетик. Пистолетик весьма даже придавал уверенности — газовая пятизарядочка «Перфекта». На большее денег не хватило. Правда, любезный по-современному продавец не сказал, что из этой пятизарядки лучше всего стрелять тараканов — для пущей надежности избитых да связанных. В отделе регистрации РОВД тоже не стали разочаровывать клиента — взяли денежку, выдали бумажку, да ухмыльнулись в спину — чем бы кандидаты ни тешились… Но сам Ситников стал гораздо увереннее, гордо проходя мимо поддавших бичей с таким видом, словно он и впрямь Сильвестр Сталлоне и в кармане у него килограммовый кольт.

Гранд вдруг бросился к кустам, мелькнул хвост-сабля, дожонок спиной вперед вылез на открытое место, вновь кинулся туда, вновь попятился и не залаял — жалобно взвыл. Сердце у Ситникова упало. Так и знал, что когда-нибудь пес рассадит лапу — на битых бутылках, на крышках от кое-как вскрытых консервных банок и прочем мусоре, щедро набросанном алкашами.

Нет, кажется, все не так плохо — Гранд не поджимал лапу, прочно стоял всеми четырьмя, неумело встопорщив затылок, пытался то ли рычать, то ли взвыть. Ситников уже разглядел видневшуюся между кустами руку. Обычное дело: кто-то накушавшийся здесь и прикорнул. Можно было свистнуть Гранда, чтобы в самом деле не порезался (там наверняка полно всякой дряни), и преспокойно уйти. Но кандидат в приливе смелости, вызванной оттянувшей карман германской игрушкой, решил хоть раз показать себя крутым мужиком. Он оттянул затвор, загнав в ствол крохотный бледно-желтый патрончик, сдвинул большим пальцем пупышку предохранителя и шагнул вперед.

Успел еще подумать, что рука почему-то очень уж белая. А потом и думать стало некогда в приливе ужаса.

Человек лежал лицом вверх, уставясь широко раскрытыми глазами на верхушки кустов. Светлая куртка вся в застывших темно-красных потеках, и из живота торчит черная рукоятка ножа. И тишина вокруг, словно весь мир вымер…

Секунд через пять кандидат Ситников понял наконец, что все это на самом деле, что перед ним труп. И, неизвестно какими чувствами гонимый, то ли побежал, то ли неуклюже потрусил назад, даже не к своему дому, куда глаза глядят, пытаясь вспомнить, что в таких случаях надо делать. Гранд, гавкая от восторга, выписывал круги. Потом где-то на уровне пояса бабахнуло, в ноздри полезла вонючая резь — это кандидат нечаянно даванул пластмассовый спуск.

Он пробежал еще метров пять, уворачиваясь от газа, трясущейся рукой поставил «Перфекту» на предохранитель, запихнул в карман и замер в полном расстройстве мыслей и чувств. И торчал так посреди полянки, пока его не спросили громко, даже чуточку равнодушно:

— Чего воюем, мужик?

Ситников растерянно завертел головой — а они оказались сзади. Оба в непривычной для кандидата омоновской форме, один как бы небрежно держал кандидата под прицелом коротенького автомата, а второй стоял с незанятыми руками.

В кандидата впервые целились из огнестрельного оружия, и потому он, собственно, даже и не испугался, только появилось сумрачное, невесомое ощущение полной нереальности всего происходящего.

— Собачку на поводок возьми, — сказал тот, что стоял с незанятыми руками.

Поводок, оказалось, так и зажат в левой руке. Пока Ситников, дрожа всем телом, пытался обеими руками защелкнуть на кольце ошейника карабин-трубку, омоновец как-то неуловимо оказался с ним рядом, запустил руку в карман и вытащил «Перфекту», в присутствии автомата совершенно не смотревшуюся. Нюхнул дуло, резко отдернул голову, мельком глянул на ствол:

— Ну, номер есть… — и опустил пистолет в свой просторный карман бушлата.

— У меня разрешение… — заикнулся кандидат.

— Проверим. Вернем. У-ти-какой… — омоновец сделал двумя пальцами «козу» совершенно спокойному Гранду и спросил: — Ну, так чего это мы бежим и стреляем? Обидел кто? Или как?

— Там мертвый… С ножом… — Ситникова била такая дрожь, что он плохо соображал, в какую сторону показать. Едва сообразил.

Второй, наконец оценив ситуацию, автомат опустил и подошел ближе:

— С ножом — это как? В руке нож или в спине?

— Вот так торчит… — кандидат потыкал себя пониже грудины указательным пальцем.

— Ну, тогда веди, Сусанин, да не сбейся, — и тот, что с автоматом, бросил напарнику: — Говорил же тебе — не загадывай. «Кончили патруль, кончили…»

— Может, пьяный.

— А ты на Сусанина погляди…

До места дошли быстро — оказывается, кандидат пробежал всего ничего. Оба даже не стали подходить близко — глянули метров с трех, и тот, что с автоматом, покачал головой:

— Точно. Жмурик. Ну и зачем ты его, мужик, зарезал?

— Да ладно тебе, Колян, — сказал напарник. — Еще инфаркт мужика дернет… — Он подошел ближе, сел на корточки, коснулся белой руки. Обернулся, не вставая. — Вы его, гражданин хороший, конечно, не резали. А если и резали, так не сейчас, рука уже захолодела, кровь подсохла, и была эта разборка часов пять назад, абы не шесть… Колян, кричи в матюгальничек… Стоп! Иди-ка сюда! — он поманил Ситникова. — Все равно быть свидетелем по всей форме, так что смотри во все глаза. Что у него под правой рукой?

Ситников присмотрелся:

— Пистолет…

Там и в самом деле лежал маленький пистолет, но совсем другой, куда там кандидатовой игрушке. Пистолет как-то так отсвечивал черным матовым блеском, убедительно и серьезно, что даже несведущему человеку сразу становилось ясно: он настоящий и боевой…

— ППК? — сказал тот, что без автомата.

— Ага, — сказал напарник. — Или «Эрма», там же моделей до хрена, под вид «Вальтерочка»… А карманы-то вывернуты, и вокруг на земле купюры, очень даже крупные… Значит, что? На заказное напоролись?

— Я в газете читал, что заказное — это когда из пистолета с глушителем… — заикнулся было Ситников, чтобы только не стоять столбом и не чувствовать себя раздавленным напрочь.

— Это можно и авторучкой, — задумчиво сказал омоновец с автоматом. — Если знать, куда эту авторучку вогнать… Так-то вот, Сусанин… — он внимательно оглядел Ситникова и отступил на шаг. — Эй, эй, ты хоть отвернись, а то на собственную собачку рыганешь!

Ситников едва успел отвернуться и от них, и от Гранда. Все, что нашлось в желудке, рванулось наружу, пачкая рот кислым.

За спиной у него уже трещала рация:

— Я пятый, пятый. Северо-Восточный, шестнадцатый квадрат. Где лесочек. У нас «холодный», серьезный «холодный»…


Глава вторая
Самый безобидный

…Толпа смыкалась вокруг, как многотонная неотвратимая волна прибоя, люди карабкались на леса вокруг недостроенных самолетов. Профессионально отточенное за все эти годы чувство опасности готово было перелиться в панический ужас, а Брежнев вышагивал как ни в чем не бывало, отмахиваясь от склонявшихся к его уху то генерала Рябенко, то других «прикрепленных».

Прошли под крылом. Над головой топот, шарканье — рабочие продвигались по платформам следом за ними, а те, что вокруг, подступили совсем близко, и Данил, ухватившись за руки напарников, едва сдерживал напор, с ненавистью глядя в эти ошалевшие от любопытства, возбужденные лица ни в чем не виноватых людей. Ремень кобуры пополз с плеча, комкая полу пиджака, съехавший пиджак запеленал руку, Данил попытался резко дернуть плечом вверх, но Северцев тянул его в ту же сторону, влево, и ничего не выходило…

Пронзительный скрежет! Рухнула площадка, протянувшаяся во всю длину самолета! Крики, оханье… Вывернув голову, Данил увидел, как Медведев и с ним человек пять местных, напрягаясь что было мочи, удерживают площадку на весу, а люди, скользя по доскам, падают им прямо на головы. Встает сбитый Рашидов, еще кто-то, поднимают Брежнева, и у него течет кровь по щеке, рядом вопит Паша, чуть ли не прижимая «уоки-токи» к губам:

— Машины в цех! Прямо в цех!

И каким-то чудом слух выхватывает из гомона негромкий голос Брежнева:

— Могу идти, могу. Ключицу вот больно…

Толпа напирает. У входа в цех оглушительно взвывают сирены, но машины пробиться не могут. Промелькнул генерал Рябенко — размахивая пистолетом, пробивает дорогу. Цепочка телохранителей распалась, все стягиваются к Брежневу, выстраивая «клин».

И тут Данил, бросив мимолетный взгляд назад, видит, как высокая стойка шасси переламывается, медленно, словно бы даже картинно — и белоснежный, еще неокрашенный фюзеляж, зияя пустыми глазницами окон, заваливается беззвучно, жутко, плавно прямо на генсека и ближайших к нему, и никто этого не видит, кроме Данила, он разевает рот, но крика нет, хочет развернуться к Брежневу и за руку рвануть его подальше, но тело не повинуется, и никак не удается прокачать, которую ключицу повредило объекту… Двигаясь невероятно медленно, заходясь смертной тоской от этой несвободы тренированного тела, он все же хватает наконец широкую ладонь генсека, дергает…

И отрывает Брежневу руку. Крови почему-то нет ни капли, пучок тонких белых нитей тянется от плеча за оторванной рукой, пока не обрывается напрочь.

Пистолет Рябенко, направленный теперь на Данила, выпускает длинную оглушительную очередь…

Данил медленно вынырнул из кошмара, словно из вязкой тины. Полежал пару секунд, прочно привязывая себя к реальности — пока не понял, что он проснулся, что все привиделось, что в Ташкенте в марте восемьдесят второго все так и было, кроме падающего самолета и оторванной руки, конечно…

Звонок надрывался — это и была привидевшаяся во сне очередь. Ольга безмятежно посапывала, уткнув лицо в подушку, ее такие мелочи не будили до срока, бесполезно, в чем ей Данил по-черному завидовал.

Звонили так старательно и настырно, что стало ясно — не уйдут.

— Даже интересно. Кто ходит в гости по утрам?.. — сказал он сам себе, опуская босые ноги на пол и натягивая пестрополосные адидасовские портки. — Кому это мы понадобились в… — покосился на «Ориент» с зеленым циферблатом, неуловимо намекавшим колерами на нечто армейское, оттого-то часы и были куплены, — в восьмом часу утра, понимаете ли?..

Звонок надрывался. Данил вышел в прихожую и прильнул к панорамному глазку. Глазок был устроен на манер перископа, так что, вздумай кто снаружи приставить к нему дуло и выпалить, ничего бы не достиг — не та была дверь.

Правой рукой, не глядя, сбил щелчком со столика газету и мимолетно пробежался кончиками пальцев по рукояткам газового «Браунинга» и боевого ПСМ. И убрал руку.

Похоже, в гости пожаловали власти. По-американски говоря, Law and order.[1]

Тот, что звонил не отнимая пальца, был в рыжеватой кожанке, определенно гонконгской, застегнутой не доверху, так что виднелась милицейская рубашка с темно-сизым галстуком. А за спиной у него, рассредоточившись, стояли трое в серых бушлатах, двое с автоматами, один просто так, с пустыми руками и бравым видом.

— Замели менты нашу черешню… — проворчал Данил, спокойно протянул руку, сграбастал, не глядя, черный пенальчик рации с толстой кольчатой антенной, нажал кнопки.

Секунд через десять откликнулись:

— Пятый. Дежурный пост.

— Барс, — сказал Данил. — Звонят в дверь. Милиция. Четверо. Я открываю.

— Высылать ребят?

— Я бы так и сказал… Обойдусь.

Конечно, они могли оказаться переодетыми мочилами. Такую форму, с какими угодно погонами, понимающий человек при наличии энной суммы раздобудет быстро. Вплоть до полковничьей, с генеральской, понятно, похуже, тут придется подсуетиться.

И все же — если в каждом прохожем видеть врага, а в каждом мундирном переодетого, проживешь, быть может, и долго, но цены тебе как спецу не будет никакой…

Однако дверной цепочки он не снял, понятно. Береженого Бог бережет. Чуть приоткрыл дверь, выглянул и сделал удивленно-вопрошающее лицо. В конце концов он был честным и законопослушным гражданином. Почти.

К самому его лицу вспорхнула и распахнулась красная книжечка:

— Старший лейтенант Клебанов. Управление по борьбе с организованной преступностью.

— Ох, давно я не грабил банков… — сказал Данил, ненаигранно зевая. — Чем обязан, чем могу? Ну не было меня там, кого хошь спросите…

— Войти можно?

— А зачем?

— Узнаете.

— Гражданин начальник, — сказал Данил проникновенно, — а не найдется ли у вас листочка бумаги по кличке «ордер» с корявой росписью прокурора? Согласен на районного.

— Мне просто нужно с вами поговорить.

— Тогда извините, — сказал Данил не то чтобы злясь, но испытывая некоторое раздражение. — Тогда уж придется все сделать именно так, как вы честным гражданам и советуете через органы печати… — он взял с холодильника радиотелефон, набрал один из знакомых номеров. — С кем я говорю? Очень приятно, майор Первухин. Я тоже майор, но в отставке, знаете ли. Беспокоит вас гражданин Черский, проживающий на Малиновского, сорок пять, двадцать два. Ко мне позвонили в дверь милые молодые люди с автоматами и удостоверениями. Трезвый, клянусь как майор майору, вот только зол спросонья… Есть ли у вас в УОП старший лейтенант Клебанов в рыжеватой кожанке, и где он в данный момент находится? Видите ли, они хотят войти, а я запуган криминогенной обстановкой. Да не умничаю я, запуган. Может, мне тогда Ладыженскому позвонить? Есть? Камень с души…

Вообще-то преспокойно можно было и не пускать. Перебьются. Но когда имеешь дело с неким неизвестным уравнением, проще и выгоднее сразу его расшифровать, не добавляя иксов с прочими игреками…

— Вы — есть, — сказал Данил, снимая цепочку. — И поскольку люди мы законопослушные в любое время суток — прошу. Только не стреляйте в потолок, это лишнее.

Ребята были ученые, Данил оценил — не ломанулись в прихожую, как быки, но как-то исключительно ловко, грациозно даже, не мешая друг другу, просочились, окружили, один моментально прибрал со столика стволы, автоматчик прянул в угол, чтобы при нужде прошить оттуда все пространство парой-тройкой точных очередей, второй, сделав два изящных пируэта, оказался в комнате. И все равно Данил успел бы хорошо и качественно сыграть с ними в грубую игру «То не досточки, а косточки хрустят»…

Клебанов остановился перед ним. Молодой, не дотянул еще до тридцатника, узколицый, губы сжаты. Поморить голодом недельку, надеть буденовку — получится вылитый Мальчиш-Кибальчиш со всей своей юношеской преданностью идее. Не сказать, что неприятен на вид, но такие лица чаще всего бывают у идеалистов и фанатиков, а эта публика, несмотря на все свои положительные стороны, обладает и массой отрицательных. И когда ты им попадаешься на зубок, освободиться от них даже труднее, чем от откровенной сволочи, от идеалистов-то…

— Вы пистолетики-то назад положите, — сказал Данил, шумно почесав под мышкой. — У меня на них все документы выправлены, скажу по секрету.

— А взглянуть можно?

Все было сложено в черном кожаном футляре типа бумажника, лежал он тут же, на столике, оставалось только протянуть руку. Что Данил и сделал.

Мальчиш-Кибальчиш, что интересно, прежде всего схватился за паспорт. Беглым опытным взглядом сравнил фото со взлохмаченным оригиналом:

— Данила Петрович Черский…

— Ага. Но улица, на которой стоит ваше областное управление, названа, увы, не в мою честь. Географ Черский — однофамилец, хотя я не исключаю, что может оказаться седьмой водой на киселе. Некоторые источники гласят, что они с моим прадедом происходят из одних и тех же мест, а это позволяет надеяться…

— Чем трудитесь?

— Головой, — сказал Данил. — Вон там написано. Черное удостовереньице с красивой эмблемкой.

— А все же?

— Начальник службы безопасности АО «Интеркрайт».

— «Интеркрайт»… За бугор — лес с никелем, а оттуда — печеночки с колготками?

«Да ты, милый, с какого дерева слез?» — чуть не спросил Данил прямо, но промолчал. Хотя Мальчиш-Кибальчиш, бросивший свою реплику вполне серьезно, так и просился в анекдот из «ментовской» серии. Возможно ли, чтобы шантарский мент, офицер к тому же, путал фирму «Интеркрайт» с каким-нибудь коммерческим ларьком «Васька энд компани»? Или он так шутит?

— Это вы нас с кем-то путаете, — сказал Данил безмятежно. — Мы немножко посерьезнее будем…

— А до того где трудились?

Тот, что был без автомата, заинтересованно таращился на украшавшую стену увеличенную фотографию. Данил из любезности зажег свет и показал пальцем:

— Вот это — Брежнев. Это — Джимми Картер. Полковник Медведев. А вон тот, скромненький, — я в молодости.

Мент без автомата прямо-таки на него вылупился:

— А правда, что у Брежнева было три «роллс-ройса»?

— Происки буржуазной пропаганды, — сказал Данил. — Один-единственный. Подарили, что делать. Вот если бы вам подарили, вы так и отказались бы?

Клебанов мотнул головой — и троица его верных сподвижников улетучилась на лестницу, слышно было, как они спускаются, оживленно обсуждая, поддельная фотка или нет.

— Когда ушли?

— В девяносто третьем, — сказал Данил.

— А почему?

— Тут плотют больше, — ответил Данил с видом самым простецким. — А забот поменьше.

— То-то и оно.

— Послушайте, хороший мой, — сказал Данил. — Нету у меня ни трупа в шифоньере, ни героина в чайнике. Ну нету, что поделать. Я на вас не наезжаю, но и вы уж на меня не наезжайте ранней порой… Что стряслось? Макашов сделал переворот, решено насчет сэров и пэров, и нас всех незамедлительно искореняют как класс?

— Ох, я б вас искоренил… — сказал Клебанов.

«Точно, идеалист», — подумал Данил.

— Кто там спит? Жена?

— Можно сказать, что почти, но я бы так говорить не торопился… А вы как провели сегодняшнюю ночь — с женщиной или со служебным рвением?

Клебанов, пропустив это мимо ушей, сказал бесстрастно:

— Я бы хотел задать вам несколько вопросов.

— После столь классической фразы я не в силах вам сопротивляться, противный… — сказал Данил, откровенно скалясь. — Пройдем в кухню?

— Пройдем, — Клебанов спокойно двинулся за ним.

В кухне Данил набулькал себе полную чашку вчерашнего стылого кофе и выцедил сквозь зубы не спеша. Вежливости ради поинтересовался:

— Хотите? Попросту, без церемоний.

Старлей мотнул головой.

«А кофейку-то хочется, — подумал Данил, — вон кадычок непроизвольно дернулся, а баночка прямо перед тобой стоит, и сразу видно, что не ширпотреб, каким забиты комки… Ну, держи фасон, коли охота. Я бы на твоем месте тоже держал, стоял бы этак вот гордо и несгибаемо…»

Из комнаты не доносилось ни звука — Ольга безмятежно дрыхла. Данил выудил из пачки сигарету, щелкнул настоящей «Зиппо», затянулся и спросил:

— Итак? Сегодня будний день, время не терпит…

Клебанов положил на стол небольшую желтую папочку из кожзаменителя и извлек оттуда белую карточку размером с визитку. Там ничего не было, кроме номера телефона.

— Это ваш домашний телефон?

— Мой, — сказал Данил, мгновенно напрягшись и отметая всякое ерничанье.

— А у кого такая карточка может оказаться?

— Вам что, нужен полный список?

— Приблизительно.

— У нескольких десятков человек. Обоего пола.

— А зачем?

— Бывают коллизии, — сказал Данил. — Мало ли что может с человеком случиться…

— Ага. А вы, значит, будете выручать? Везде все схвачено, за все заплачено?

— Хватит, — сказал Данил. — Надоело. Или пойдет дело, или разбегаемся, как тот дельфин с той русалкой. Вот что, друг мой юный. Я вас ничем не буду пугать и не собираюсь даже. Но вы уж запомните одно: частный бизнес дает человеку ба-альшое чувство собственного достоинства. И большие возможности, дабы это достоинство защищать. Именно потому он и засасывает, дело не в поганой капусте… И вообще, неужели вам так уж хочется выглядеть пионером из мультфильма?

— Ну хорошо, — сказал Мальчиш-Кибальчиш. — Мне нужно, чтобы вы попытались опознать… одного человека. Я, разумеется, не могу принудить столь влиятельную персону. Если желаете, я извинюсь и уйду.

— Мертвого? — спросил Данил.

Старлей молчал.

«Мертвого, — подумал Данил. — Будь он живой, будь он в сознании, сказал бы, кто такой Данил Черский, — а вьюнош, душу прозакладывать можно, этого не знал, ничего у них не было, кроме карточки с номером телефона. Оперативно сработано, кстати. Номер телефона сменился лишь неделю назад. Значит, там труп или, что немногим лучше, полутруп в реанимации…»

— Почему вы решили, что у нас — труп? Может, мы попросту взяли карманника с чужим бумажником, где в числе прочего эту карточку и нашли?

— Ну, не держите меня за дите, — сказал Данил. — Приехали бы вы поутру из-за паршивого ширмача, автоматами сверкая…

— Хорошо. Там труп. И все же вы что-то слишком спокойно это приняли…

Данил пожал плечами:

— Хотите верьте, хотите нет, но жизнь нынче настолько сучья, что я решительно ничему не удивляюсь, отвык начисто. Ну, едем?

Он прошел в комнату, тихонько взял с кресла костюм и оделся. Приладил на пояс кобуру с ПСМ, сунул рацию в «рабочую» сумку и направился к двери.

У подъезда рядом с его белым «гольфом» стоял штатский на вид «рафик» — стекла, правда, тонированны, так что лбов с автоматами и не видно. А водитель в цивильном, конспиратор хренов.

— Ваша, конечно? — кивнул Клебанов в сторону «Фольксвагена».

— Каюсь.

— Так и оставляете? Не боитесь, что угонят? Ну да…

— Да ну, к чему такие намеки, — сказал Данил задумчиво. — Просто сигнализация там хорошая и с парочкой юморных моментов, так что было бы даже интересно… Хотите проехаться в буржуйской машине?

Он думал, что принципиальный мальчиш откажется, но тот неожиданно сговорчиво занял место рядом с Данилом. К чему бы это? Ну, посмотрим потом…


…В морге витал неопределенный, но поганый запах — пахнет непонятно чем, однако подсознание с ходу связывает это с разложением, смертью, концом… Данил, шагая следом за Клебановым по пустому коридору, где шаги отдавались неприятным чавкающим эхом, впервые задал себе немаловажный вопрос: «А почему РУОП, собственно?»

В самом деле, отчего не уголовный розыск? С чего бы это РУОП подвязываться к обыкновенному убийству? Значит, не обыкновенное… Мать их так, кто влип и во что?

— Вскрытия еще не было, конечно? — спросил он негромко.

— Не было, — сказал Клебанов, не оборачиваясь. — Не настолько уж мы цивилизовались, в самом-то деле… Не в Чикаго. Хотя вашими трудами тут скоро Чикаго и будет…

Данил промолчал. От вышедшего к ним крепкого мужика в грязноватом халате явственно попахивало водочкой, конечно — работа такая, тут поневоле начнешь… Мужик откинул засов, и с визгом распахнулась широкая железная дверь. Запах сразу стал сильнее, душно-сладковатым.

И правда, мы не в Чикаго, где каждому усопшему полагается отдельная ячейка, откуда его выдвигают примороженного должным образом… Здесь все было совершенно по-советски, как в магазине или в автобусе, битком… Комната пять на шесть, стеллажи по стенам, а на стеллажах — бледно-восковые трупы друг на друге, в три этажа, как минтай в ящике, право слово. И от этого последнего, посмертного унижения они даже не выглядели бывшими людьми — нелепые куклы, манекены в подсобке. У того, что лежал ближе всех, сверху, от паха до глотки, бугрился толстый шов в палец высотой, небрежно зашитый большими стежками.

От этого Данила и замутило — сами по себе покойники его особо не волновали, они ведь только пустая оболочка, покинутая душой, но при одной мысли, что и тебя в свое время кинут на чье-то брюхо и будете вы все лежать грудой, хотелось блевать — и неудержимо.

Но он справился с собой, глядя на железный стол посередине. Медленно подошел вплотную.

— Вы его знаете? — спросил Клебанов сухим профессиональным тоном.

— Конечно, — сказал Данил. — Не далее как вчера виделись… Пишите. Ивлев Вадим Степанович, шестьдесят третьего года рождения, заведующий вычислительным центром АО «Интеркрайт»… — он обернулся, но в руках у старлея ничего не увидел. — А протокол?

— Родные у него есть? Здесь, в городе?

— Жена, — сказал Данил. — С полгода как разошлись, но не разведены, так что она числится как официальная…

— Адрес знаете?

— Королева, сорок шесть, квартира пятнадцать.

— Вы что, все адреса помните? — с ноткой любопытства спросил Клебанов.

— Да нет, — сказал Данил. — Бывал я у него. Гостевал. Пока он оттуда не переселился.

— Понятно. Вот жена и будет официально опознавать. А с вами у нас все насквозь неофициально. Потому что и при официальном допросе вы то же самое будете твердить…

— Загадками говорите… — покосился на него Данил.

— Да? Показалось вам… Взгляните-ка еще раз. Что думаете с вашим-то героическим опытом?

Данил, прочно решивший пропускать мимо ушей любые колкости, присмотрелся как следует. Не было пока что ни мыслей, ни эмоций — одно тупое удивление.

— Я, конечно, могу и ошибиться… — начал он медленно. — Но разбитая таким вот образом губа мне кое-что напоминает. Так снимают часовых и прочую подобную публику — левой зажать рот, правой сунуть ножичек под сердце. Вторая рана — прямо в солнечное сплетение. Для надежности, что ли?

— Надо полагать, — сказал Клебанов. — Оба ножевых ранения смертельные. Нож был оставлен в сплетении. Так называемый штекс-нож из мирного кухонного набора «Ле гранд купе». Орудие кухонное, но сработано дело вполне профессионально, не согласны?

— Согласен, — сказал Данил. — Между прочим, такой наборчик в магазине стоит штук семьдесят, если только цены не подскочили. Бичи не покупают. И пьющий безалаберный народ — тоже вряд ли.

— Вот мы и подошли к главному, — сказал старлей, покривив губы в намеке на улыбку. — Я вас не подводил, сами начали…

— Чушь какая-то, — сказал Данил искренне. — Он у нас был, пожалуй, самым безобидным. Начальник над арифмометрами. Да и по жизни ничуть не крутой.

— Это в тихой государственной конторе вроде собеса начальник ВЦ мог бы считаться мирным и безобидным. А в ваших шарашках…

— Слушайте! — сказал Данил. — Уж вам-то следовало бы знать, что в «шарашках», как вы изящно выражаетесь, в машинную память ничего т а к о г о стараются не загонять.

— А конкретно?

— Ну, не ловите вы меня, как пацана… Я не о нашей фирме. Я вообще. Сами подумайте, кто будет считать на машине черный нал или взятки таможне…

— Резонно, — сказал мент с таким видом, словно сам в свои слова ничуть не верит. — Значит, кто-то вполне профессионально положил ножичком вашего самого безобидного кадра, вывернул все карманы, что-то тщательно поискал да и ушел, бросив и тысяч триста деньгами, и золотую гайку на пальце… — он с холодной усмешечкой уставился на Данила, уже явственно ощущавшего тупое неудобство под ложечкой. — Если с вашими безобидными выкидывают такие номера, что же с опасными-то делают?

— У нас впервые такое, — сказал Данил. — Если все так и обстоит, как вы говорите, решительно теряюсь…

— Граждане, если вы потеряли друг друга, встречайтесь на первом этаже универмага, у фонтана… — очень похоже передразнил Клебанов бархатный голосок диктора «Центрального». — Теряетесь? Все так и обстоит, как я рассказал. И еще интереснее… Зачем вашему безобидному заведующему арифмометрами боевое оружие?

— Что? — Данил невольно покосился на труп, словно ждал ответа от него самого. — У него-то как раз оружия не было. Даже газового.

Клебанов с усмешечкой выдернул из папки лист машинописи и скучным голосом прочитал:

— Пункт первый. Пистолет германского производства «Эрма», модель Е. Р. 652, калибр 22 ЛР, серийный номер 00138. Шесть патронов находятся в магазине, седьмой в стволе, курок поставлен на боевой взвод, оружие на предохранителе. Отпечатки пальцев потерпевшего обнаружены как снаружи, так и внутри — на обойме и деталях затвора…

— Чушь какая-то, — сказал Данил. — Чушь…

— Выражения выбирайте.

— Ну не могу я его представить с пистолетом! Если по-честному, мужик был умный, дело знал прекрасно, за что и платили приличные деньги, но по характеру — чуть ли не размазня. Понимаете, что я имею в виду?

— Возможно. Только как нам это увязать с германским стволом? Пушечка, конечно, дамская, но с близкого расстояния может наделать приличных дырок… Вы за ним в последнее время что-нибудь такое замечали? В поведении? Что вам объяснять…

— Да ничего такого… — он поколебался. — Можно посмотреть? Или — тайна следствия?

К его удивлению, Клебанов охотно протянул опись:

— Ну, посмотрите… Может, чего-то недостает?

— Откуда мне знать, что он таскал в карманах? — пожал Данил плечами, не отрываясь от бумажки.

Сигареты… разовая зажигалка «Токай»… деньги… перочинный ножик… часы… бумажник… кольцо-печатка желтого металла… одежда-обувь… авторучка…

— Нет записной книжки, — сказал он честно. — Черная, почти новая, в левом верхнем углу — тисненый золотой лев. В «Сувенире» такие лежат по сорок. Вадик ее носил постоянно.

— И что там могло быть?

— Ну, адреса… У него еще была привычка черкать на последних страницах разные мелкие заметки по ходу дела. Конечно, ничего такого, что называется…

— Коммерческой тайной, — понятливо кивнул Клебанов. — Так оно у вас называется. Может, еще чего-то не хватает?

— Я же сказал — откуда мне знать, что он еще таскал в карманах? Настолько уж далеко мой профессионализм не простирается…

Не хватало ключей. Два ключа на кольце, вместо брелока желтая египетская медаль с профилем Насера и еще какого-то хмыря в большой фуражке — вполне возможно, маршала Амера. Интересно, догадался ли мент насчет ключей?

— Где вы были во время убийства? — как ни в чем не бывало спросил мент.

— Го-осподи ты боже мой, — сказал Данил, чуть ли не растерявшись. — Вид у вас весьма даже серьезный, а ловите на такие дурики… Неужели всерьез решили, что я так и бухну: «Дома сидел»? Нет уж, я у вас, как полагается, поинтересуюсь: а когда убийство-то произошло?

— Сами по виду трупа определить не можете? А еще майор КГБ.

— Как будто мы тем и занимались, что клали трупы с утра до вечера да еще тренировали на них наблюдательность… Так когда?

— Примерно между половиной одиннадцатого ночи и одиннадцатью.

— Дома был, — сказал Данил. — Вы ее видели, она подтвердит… Где его?

— В Северо-Восточном, знаете тот лесочек типа скверика?

Данил сделал вид, будто припоминает:

— Это где памятник летчикам? Туда-то его как занесло? Да еще близко к полуночи?

— Машина у него была?

— Восьмерка. Два дня как в мастерской. Крыло выправляют.

— А жил он где?

— У какой-то ляльки в Киржаче, только я ее не знаю, новая какая-то…

— В Киржаче? — Клебанов цепко глянул ему в глаза.

«Неужели просек? — охнул про себя Данил. — Промашка, черт… Инстинктивно ведь выбрал район подальше, прямо-таки в противоположном конце от Северо-Восточного… Неужели ментенок понял, что ему заправляют арапа?»

— В Киржаче? — повторил Клебанов, не отводя взгляда. — Это же выходит — на другом конце города…

— Сам теряюсь, — Данил пожал плечами, чувствуя, что вышло вполне натурально. — Нет, в самом деле теряюсь… Ну откуда у него ствол, да еще германский?

— А зарплата позволяла?

— Ну, если чисто теоретически, — позволяла. Только ведь нужно еще знать, где купить, да постараться, чтобы тебе за твои денежки честно отдали товар, а не кинули…

— Понятно. Только почему обязательно — купить?

— А кто бы ему подарил?

— Я не о том, — сказал Клебанов. — Пистолет, скажем, служебный, и был данный покойник, когда еще не стал покойником, к вам внедрен — может, от нас, может, от ФСБ, а может, и от налоговой. И узнал он что-то такое, чего ему узнавать ну никак не полагалось. И решили тогда сделать так, чтобы примолк он насовсем…

— Издеваетесь?

— Как знать? — невозмутимо пожал плечами старлей. — Для версии годится? Ведь годится?

— Ну, годится…

— Вот видите.

— Ну, и что дальше? — спросил Данил. — Между прочим, инопланетяне тоже годятся для версии. Прилетели и зарезали ножиком. Или вы не верите в инопланетян? А то у нас в Шантарске эти самые контактеры скоро вторую академию откроют, честное слово, вот вы у них и поинтересуйтесь, они ж уверяют, что держат прямую связь с Сатурном… Нет, с точки зрения логики? Версия «убийцы-инопланетяне» имеет в данный момент такие же права на существование, как и ваша насчет «внедренного агента». Вы это, надеюсь, понимаете?

— Понимаю, — сказал Клебанов. — И вас я понимаю, хотя, быть может, и не насквозь. Вы не простачок и не крутой хам, вы где-то посередине, подальше от простачка, поближе к хаму…

— Вам, может быть, мои слова решительно не понравятся, — сказал Данил. — Но давайте уж попросту. Я не нахожу удовольствия в хамстве. Но и сам его не терплю в любых формах. Только я знаю, что в одиночку этот мир не перевернуть, а вы, такое впечатление, порой заедаетесь совершенно по-детски — а там уж я, в свою очередь, ощетиниваю иголки. На ваши вопросы я отвечал честно, старательно игнорируя все шпильки, именно потому, что мы не «Коза ностра», а вполне приличная фирма со всеми достоинствами и недостатками. Конечно, я немного бутафорю, но такова уж жизнь, вы мне не сват, не брат и не гомосексуальный партнер… Будем разговаривать как взрослые люди или продолжим цапаться?

— А о чем нам еще говорить? — пожал плечами Клебанов. — Вы теперь все знаете, а мне от вас больше ничего не добиться. Хотя чувствую, что вы определенно что-то недоговариваете. Если бывали у покойного на старой квартире, почему за полгода так и не выбрались к нему в… Киржач?

— Это вопрос?

— Нет. Разговор неофициальный, вы можете выдумать что угодно, к чему добиваться ответа… — он отвернулся, уставясь в стену. — Возможно, на этом дело и кончится. Если только ничего не произойдет…

— Мне что, ждать от вас повесточку?

— Бросьте. Теперь вы подкалываете…

— И не думаю, — сказал Данил. — Серьезно спрашиваю.

— Какие там повестки… К таким, как вы, полагается ездить самолично.

— Вас это коробит?

— Не в том дело. Просто, знаете ли, «Коза ностра» не состояла поголовно в КПСС до того, как начала носиться с пулеметами.

Данил участливо спросил:

— Вас что, при застое КГБ таскал за диссидентщину? Солженицына размножали по ночам? В защиту Сахарова петиции строчили? Что вы на меня так запали? Я ведь диссиду не гонял, я ж — боевой пес… Да сколько вам было-то при застое?

«Что-то тут есть, — подумал он, глядя, как у пацана стискиваются губы, а ноздри довольно явственно раздуваются от злости. — Есть скелетик в шкафу, есть… Папа диссидентствовал? Или служил в „синих погонах“ и получил от дедов по почкам выше положенного? Ну не может это оказаться Афган, молод…»

Старший лейтенант промолчал с видом гордым и неприступным — и в этот миг крайне напоминал юного пионера в почетном карауле у знамени дружины. Настоящего пионера, убежденного. Были такие. Вот пионерию он по возрасту еще как застал, тут и гадать нечего…

— Вы в комитете комсомола за что отвечали? — наугад спросил Данил.

— За всякую фигню, которую теперь и вспоминать стыдно, — ответил мент неожиданно быстро. — До встречи.

Кивнул едва заметно и размашистым шагом направился к «рафику». Неприметный, совершенно штатский на вид синий фургончик, дисциплинированно мигнув левым поворотом, завернул за угол длиннющей унылой девятиэтажки и исчез из виду, чему Данил отнюдь не огорчился.


Глава третья
Барс на тропе

Он забрался в свой «Фольксваген», положил руки на руль, а подбородок — на руки, задумчиво уставился вперед. Впереди был пыльный двор с поломанными качелями, двумя бабками на скамейке и энергичным крупным эрделем, таскавшим за собой девчонку лет десяти в ярком спортивном костюмчике. Небогато.

Данилу было совершенно ясно, что дело ляжет на него. Моментально. На то он и шеф службы безопасности. Пора и отрабатывать толстый ломоть хлебчика с толстым слоем масла и икоркою поверху. Все, и этот «гольф» в том числе. Конечно, последние полтора года он дурака не валял, но то была рутина, даже усмирение Кальмара со товарищи. А теперь…

Он был уверен, что правильный мент ни в чем не соврал. Ибо не было им смысла устраивать провокацию столь жалких масштабов, подкидывать паршивую «Эрму», даже не в офис — к одному из сотрудников, убитому вдалеке от фирмы. Ивана свет Кузьмича не возьмешь и провокациями покруче, да и сказки это все, если серьезно — насчет ментовских провокаций. Басенки. Вот если бы шахта всплыла… Но это уже будет не провокация, а выплывшая на свет божий неприглядная правда.

Включил рацию.

— Шестой. Дежурный пост, — на сей раз откликнулись моментально, как-никак начался рабочий день.

— Барс, — сказал Данил. — Где «большой»?

— Не появлялся пока.

— Вот и лады, — сказал он. — Я буду часика через два, если кто спросит.

И отключился. Решение нужно было принять быстренько. Если бы Клебанов сразу поехал к Светке, «рафик» повернул бы не налево, а направо, к мосту. И если бы они узнали про хату в Северо-Восточном и дернули туда, «рафик» опять-таки свернул бы к мосту. А вот областное УВД — как раз в той стороне, куда старлей соизволил проследовать…

Лады. Никакого толку не будет от Светки, но все же… Данил завел мотор и свернул направо, к мосту. И задумался над загадкой, которую долго откладывал напоследок из-за ее сложности.

Откуда такая спешка? Местный РУОП был конторой резкой и не привыкшей отступать (что, правда, не означало, что контора эта витала в облаках, оторвавшись от замысловатых реалий жизни). И все же… Ладно, убийство, крайне смахивавшее на заказное. Ладно, германская пушечка при трупе. Ладно, бочком и краешком замешан «Интеркрайт». И все же это не основание поднимать спозаранку молодого волчишку из РУОП и заставлять его крутиться так, что искры брызжут из-под когтей. Хватило бы и уголовки на данном этапе. Значит…

Значит, толкование одно — что-то есть у них в загашнике. И это не финансы — иначе навалилась бы налоговая, да и то в случае особо серьезном. А особо серьезного-то и нету… Неужели Ванятка, друг детства, все же утаил что-то? Конечно, он после этого последняя сука, но с поезда все равно не спрыгнешь, будешь отрабатывать скушанный хлебушко не потому, что принуждают, а оттого, что сам себя обязанным чувствуешь, обреченным на верность. Не одним ведь самураям дано, бля…

Он аккуратно притормозил у нужного подъезда, позади новехонькой «Тойоты» с европейским левым рулем, той, что кличут «круглой». «Тойота» была совершенно идиотского розово-сиреневого колера и сверкала лаком, понятно, как сапоги у гусара.

Данил, абсолютно автоматически зафиксировав в памяти номер тачки, не спеша пошел вверх по лестнице. Хвоста по дороге не было, да и сканер-перехватчик он все время держал настроенным на милицейские частоты, но никаких подозрительных переговоров не услышал. И во дворе никого подозрительного не засек, что, впрочем, не есть повод для беспечности — если захотят следить всерьез, ты их не увидишь и не услышишь. Могли прилепить к машине и «пищалку», но это вряд ли — как-никак не в Европах, что-то не слышно было о таком прогрессе, разве что столичные заявятся… В конце-то концов, ничего противозаконного он не совершает и не замышляет даже…

Навстречу попался рослый хмырь, упакованный по фирме — да не в Гонконг и не в Индию, а в натуральную Западную Европу. Но все равно вульгарностью так и перло — шестерка высокого полета, только-то и всего. Как раз для розово-сиреневой «Тойоты». Прошел, не видя, небрежно задел литым плечом — фирмовая наклейка с солнечных очечков, понятно, не отклеена, жует резинку и думает, что он Чак Норрис, благо под полой чего-то такое топырится…

Данил ради интереса приостановился. Внизу мягко, почти неслышно заворчал мотор. Точно, сел в «Тойоту». Ну и хрен с ним, так и так отложился в памяти…

Он нажал белую кнопку. Звонок мелодично замяукал. Дверь распахнулась моментально.

— Вот так откроешь однажды — а тебе в лоб вместо привета, — сказал Данил. — И поплывут вещички вереницей…

— Но остается надежда, что сначала все же изнасилуют на совесть… — мечтательно сказала Светка, поборов легкое удивление. — А я-то…

— А ты-то думала, что это мистер из «Тойоты» вернулся? — Данил без приглашения прошел в прихожую и уверенно свернул в комнату.

— Ох, милый, я тащусь… Неужели соизволил следить?

— Дедукция, самая примитивная, только и всего, — Данил сел в кресло, вынул сигарету и огляделся.

Тут и пионер сообразил бы, чем хозяйка занималась долго и старательно — на тахте икебана из простыней в художественном беспорядке, бокалов два, видеокассеты грудой по ковру, а на экране мельтешат голые шлюхи в сложном переплетении, вроде бы среди них иногда мелькает и мужик, но Данил не стал особенно присматриваться. Поднял за горлышко увесистую черную бутылку, держа двумя пальцами, оглядел:

— В «Бахусе» — двести штук. Настоящий. Прогрессируешь, подруга?

— Коли друг не жмот… — безмятежно сказала Светка, влезла с ногами на тахту и тоже потянулась за сигаретой. — Господи, ты и бутылочку-то держишь так, чтобы не оставить отпечатков. Ну, волчарик… Ты не грохнуть ли пришел бедную разведенку?

— Размечталась.

— Ну, тогда хоть трахнул бы…

— Перебьешься, — он повернулся к видаку и ткнул пальцем в крохотную клавишу. Незакомплексованные будни простых западноевропейских трудящихся исчезли с экрана. Заодно Данил вырубил и телевизор.

— Что это ты с утра такой вежливый?

— Съел что-нибудь, — кратко сообщил Данил.

Светка, поджав ноги, разглядывала его с капризным любопытством. Черт ее знает, как ей это удавалось, но она и сейчас была свежа и прекрасна — с полурассыпавшимся узлом белокурых натуральных волос, в чисто символически запахнутом халате, с подозрительно блестевшими щеками, еще не отмывшаяся после мужика. Как всегда, ее хотелось не просто иметь, а люто насиловать до упора. Потому-то бедный Вадик с ней и выдержал пять лет — тут сломается и кто покрепче…

— Ну, и что это за мэн с «Тойотой»?

— Нет, правда, взревновал?

— Надейся… Просто интересно.

— А… Вроде тебя — работает на фирме, все у него схвачено, все у него есть…

— Ну, так уж и вроде меня?

— Ах да… Ты же у нас герой-андроповец. Или кто там, крючковец? Честный частный дефектив… Коньяк будешь?

— За рулем. И дело есть.

— Ну, я тогда купаться… На скорую руку, — она соскользнула с дивана, не озаботившись запахнуть халат, и направилась в ванную.

— Эй! — окликнул Данил. — Говорю же, есть дело.

— Ну иди и вытащи меня отсюда… — томно прозвучало из ванной.

Он мысленно плюнул, придвинул телефон и набрал номер квартиры в Северо-Восточном. Выслушав пять-шесть длинных гудков, осторожно положил трубку на столик, и она еще пару минут гудела. Но на том конце провода никто так и не отозвался. Окажись там менты, не преминули бы из профессионального любопытства схватить трубочку, ибо тамошний телефон — с определителем номера… Значит, нет их там. Мелочь, а приятно.

Он покопался в груде кассет, обнаружил «Всплеск» и включил, не перематывая. Очаровательная русалочка металась в ванной, торопясь высушить роскошный рыбий хвост, чтобы побыстрее обернулся ножками, а забеспокоившийся любовничек колотился снаружи в дверь — дети, мне бы ваши заботы…

— Опять ты этой селедкой любуешься?

— Очень уж романтично и трогательно, — сказал Данил. — Вот и тащусь помаленьку.

— Ты бы лучше от меня тащился, энкаведешник хренов… — Светка уселась на толстый кожаный подлокотник, закинула руку Данилу на шею.

От ее бедра сквозь тонкий халат прямо-таки пробирало жаром. Данил с остатками затаившегося где-то глубоко стыда вспомнил, как взял ее впервые год назад — здесь же, в ванной. Она была подвыпивши, да и он был хорош и ничего не смог с зовом плоти поделать, хоть в комнате и дрых надравшийся Вадька, уголком сознания Данил стыдился тогда, но яростное наслаждение превозмогало все прочие чувства. Да и на трезвую голову выходило в точности так же. Бог ты мой, где он потом только не обладал ею — в машине, на даче, в лесу, на столе у себя в кабинете, так что получались «Тридцать девять с половиной недель», честное слово. И у всех прочих ее мужиков, краем уха друг о друге наслышанных выше крыши, было, несомненно, точно так же. И ничего тут не поделать морали, потому что белокурая генеральская дочка — блядь по духу и призванию, на молекулярном уровне, оттого, должно быть, в жизни ничего не ловила, хоть презервативов терпеть не могла — природа старательно берегла совершенную машину для полноценной работы…

Тугая грудь с твердым темно-вишневым соском круглилась у самого его лица, но он сказал спокойно:

— Вадьку убили.

— Да? — она на миг замерла. Но только на миг. И лизнула его в ухо, глубоко проникая языком: — Значит, я отныне — неутешная вдова? И что теперь прикажешь делать — рыдать с драньем волос?.. Вот такое я чудовище, что тут поделать? Милый крючковец, я этого обормота сто лет как выкинула из жизни, держа исключительно для мелких эпизодов, и потому не станем разыгрывать древнегреческих трагедий… — и ее рука с наманикюренными молочно-белым лаком ноготками недвусмысленно поползла к «молнии» его брюк.

— Хватит, — сказал Данил, уже чуточку раздраженно. — Было и прошло, кажется, обговорили во всех деталях. Убрала ручки, запахнула халат, села поприличнее. И вообще, покинула чужие колени.

Светлана сговорчиво встала, пересела на тахту, сдвинула колени.

Она и в самом деле была далеко не дура. Просто-напросто она до жути походила на того негра из анекдота — ну к чему таитянину компьютер и овладение искусством маркетинга, если кокосы падают с пальмы регулярно, а холодов не бывает? Она не ощущала ни малейшей потребности пускать в ход интеллект — были бы деньги на приличную жизнь да череда мужиков. Даже к «расейскому» эрзацу «светской жизни» ее ничуть не тянуло. Данил, если совсем честно, ей в глубине души иногда завидовал — Светка имела возможность жить как нравится, делать исключительно то, что ей нравится, тут поневоле позавидуешь…

— Значит, полный разрыв?

— Это, даже не вчера обговорено, — сказал Данил.

— Горд самообладанием и преисполнен полового удовлетворения… — протянула она. — Олечка у тебя, конечно, золотце… Ладно, считай, что я самую малость погоревала, не чужие мы с Вадькой были, в самом-то деле… Ну, а ты-то отчего хмур и угрюм? Он тебе что, названый брат? В Афгане заслонил грудью от крылатой ракеты? Ты с ним раз в месяц попивал для оттяжки, вот и все. Кто бы его взял в названые братья, мешок с киселем… Нет, я все понимаю. Прекрасно помню да и представляю, как ты должен был исходить от беспокойства — он у вас сидел на серьезной работе, а я, безалаберная развратница, являла собой уязвимое звено… Только никто так и не собрался меня похитить, чтобы потом слать ему мои фотки с ну очень неприличными позами и вымогать ваши тайны. А теперь его вообще нет, и я даже теоретически не могу быть уязвимым звеном. Логично?

— Логично, — сказал Данил. — Весьма.

— Вот видишь. Что, потащат опознавать? Поеду опознаю. Может, и поплачу, даже наверняка, мы ж, бабы, дуры непредсказуемые… Кофейку сделать?

— Сделай, генеральское дите, — сказал Данил примирительно. — И настройся на серьезную волну. Есть о чем поговорить…

— Собственно, генеральское-то дите я неполных два года, — уточнила она въедливо. — Армейское я дите, если обобщая.

«Нашла отговорочку, — мысленно поморщился Данил. — Тоже мне, дщерь полка…» И все-таки любопытно, за какие такие достижения на амурном фронте папаша в свое время услал ее из Берлина учиться аж за Урал? Сама она, несмотря на язычок без единой косточки, только этот, один-единственный эпизод старательно обходила молчанием. Данил ничуть не удивился бы, окажись вдруг, что именно через нимфеточку Свету кто-нибудь ОТТУДА попытался однажды искать подходы к ее бравому папочке… В жизни такие ситуации встречаются чаще, чем принято думать, и любой историк разведки согласится, что началось еще в библейские времена…

Светлана, упархивая на кухню, мечтательно прищурилась:

— Живи мы в Чикаго, да не будь папочка столь правильным, попросила бы я его устроить тебе автокатастрофу за то, что бросил бедную девчонку…

— Живи мы в Чикаго, бедная девчоночка, я бы тебя раньше пристрелил… — пробормотал Данил ей вслед.

И задумчиво воззрился на большую цветную фотографию упомянутого папочки. Папочка, этакая моложавая нордическая бестия (хотя и чистых славянских кровей по родословной), стоял себе, уперев кулаки в бока, на фоне немецкой готической церквушки из темно-красного кирпича — верзила в зелено-буро-пятнистом комбинезоне неизвестной армии, без погон, нашивок и знаков различия, вроде бы даже и не военный, а так, нынче этот камуфляж таскают, пожалуй, даже бабульки-дворничихи.

Только папочка и в самом деле мог бы оформить нехилую автокатастрофу, если не десять. И устроить еще много приятного. Для посторонних, то бишь всего окружающего мира, папочка в генерал-майорском чине корпел себе тишайшей штабной крысой в Берлинской бригаде. Данил сам так поначалу и считал — только вот когда он вышел в отставку, именно папочка Глаголев звал его в армию, к себе, и, хотя многого не сказал, намекнул столько, что для посвященного человека достаточно. И нетрудно догадаться, что папсик есть пиранья из Аквариума — с большой буквы. Очень даже возможно, что сей скромный генерал-майор был причастен и к операции «Ольха», про которую в свое время писали в обзорах для узкого круга…

Американский сержант из расквартированных в Западном Берлине частей однажды решил подкалымить. Забросил в кузов грузовика новейшую управляемую противотанковую ракету, преспокойно приехал на этом самом грузовике в Восточный Берлин и стал нахально расспрашивать народно-демократических полицаев, где здесь КГБ. Между прочим, это в свое время было не так уж и трудно — переехать из Западного Берлина в Восточный с ракетой в кузове, ибо разложившаяся западная демократия к своей безопасности относилась, как деревенская дурочка к трипперу. Вот в обратном направлении подобные грузоперевозки осуществить оказалось бы потруднее, хотя бывало по-всякому…

Полицаи сержанта, ясный день, тормознули и передали старшим братьям по лагерю. Те, убедившись, что ракета и в самом деле новейшая, честно заплатили сержанту твердой валютой и попросили заходить еще. Сержант заезжал еще раза три — а потом все-таки погорел, когда, оборзев от безнаказанности, принялся грузить в кузов какой-то секретный агрегат вовсе уж неподъемных габаритов.

А может, такая версия была для общественности. И заложила хозяйственного янки какая-нибудь перебежавшая сука, вроде Резуна или Гордиевского.

Ну, это дело десятое. И даже если папочка Глаголев не причастен был к гешефту под кодом «Ольха», то замешан неминуемо в другие, столь же «приятные» забавы. Когда бывшая советская армия учинила «поход» из бывшей ГДР, Глаголев оказался здесь, в Шантарске, при штабе Восточно-Сибирского военного округа, где воссоединился со старшей непутевой доченькой. Черт его там знает, опала для него Шантарск или, наоборот, повышение, рыбка плавает по дну, и пиранья тоже… Во всяком случае, Лара, его младшая дочка, разъезжала по городу Шантарску на подержанном, но приличном «Опеле», имея в кармане надлежащим образом оформленные права, которые, как известно, шестнадцатилетним не особенно-то и выдают. Так что папочка, вполне вероятно, был по-прежнему на коне…

Вернулась Светка с подносом, преобразившаяся самым решительным образом — в простеньком платьице и огромных модных очках с простыми стеклами, волосы тщательно зачесаны в конский хвостик. Ни дать ни взять — тихая учительница младших классов, томящаяся старая дева. На такой вот облик бедный Вадька, как он по пьянке пожаловался, в свое время и клюнул и даже принял фейерверк постельных экспериментов за всплеск эмоций истомившейся без мужика робкой учителки. Ну, а потом засосало…

Светка подала Данилу чашку и села, сдвинув ноги, положив ладони на колени. Оценила быстрым взглядом произведенное впечатление.

— Верю, — проворчал Данил. — Семиклассница, втайне мечтающая о физруке… Похоже. Тебе хоть сказать, как его замочили?

— Ну?

— Со всеми признаками заказного. Но у него, радость моя, в кармане была германская боевая пушка с патроном в стволе, и я верю ментам, что — не подброшенная. Совершенно ни к чему им такое выдумывать… Он у тебя в свое время ни о чем таком не мечтал?

— Не припомню что-то, — сказала Светлана. — Тюфяки, сам знаешь, бывают двух видов — одни комплексуют, набивают карманы стволами-кастетиками, а другие и на это не способны. И наш Ваденька был из последних.

— А позволь-ка, я у тебя спрошу форменное идиотство… — сказал Данил. — Мог он оказаться «внедренкой»? Нашей, понятно, не шта-товской… Что бы ты про такую версию сказала?

— Что тебе лечиться пора, — она рассмеялась. — Нет, Данил, это уж и впрямь шизофрения с выкрутасами… Чтобы так играть, нужно быть лучшим опером всех времен и народов — только кто бы такого уникума внедрял в вашу паршивую контору? Этаких суперменов к какой-нибудь Хиллари подкладывают, не ниже… Или мажордомом к британской королеве.

— Да я и сам так думаю, — сказал Данил. — Просто приходится крутить на пустом месте откровенную шизофрению… Ничего такого не замечала? Ну, знаешь ведь, детективы читала, да и с папулей до семнадцати жила…

— Еще бы. Тебе «Устав противодиверсионных мероприятий» процитировать?

— Сам наизусть знал когда-то, — сказал Данил. — Я про Вадьку.

— Ну откуда мне знать? У нас ведь в последние полгода отношения были кафкианские и редкие. Приползет раз в месяц на рогах, поплачется, возжелает нежной любви — вот и любишь его из жалости, если никого другого в постели нет. Потом, проспавшись, выскальзывает в дверь, воротя от меня стыдливо мордашку… Вот и все отношения. Ну, набивался обратно, конечно, только я им сыта выше ушей. Мне, Данила-мастер, волк нужен, чтобы по воскресеньям или там по пятницам еще и колотил по почкам, когда подниму хвост, — вот тогда я буду почти примерная супруга… Знаешь, когда меня в девятом классе папсик отмудохал приемчиками за одного прапора, я, как путняя, три недели не трахалась. В таком вот ключе.

Данил оглядел «скромную учительницу младших классов» и тяжко вздохнул:

— Как, по-твоему, есть такое место, где нет блядей?

— А как же. Северный полюс. Южный-то обитаемый…

— Значит, ничего?

— Ничегошеньки. Что-то такое он пытался нести по пьянке — будто бы его ожидают свершения и великие дела. Но я тебя заверяю — старые песенки, обычный пьяный бред тюфяка-интеллигента, за пять лет наслушалась так, что рехнуться можно. Честное слово, ничего конкретного. Что-то я не помню, чтобы пластинка за пять лет менялась.

— Он к тебе один приходил?

— Почти всегда. Только в марте притащил с собой писателя. Лев Костерин — не слышал про такого?

— Что-то вертится…

— Ну, кропает детективы про благородных оперов. И потому на Черского, в областное, весьма даже вхож.

— А-а, — сказал Данил. — Листал что-то такое, про иконы. Там еще инспектор читал Достоевского…

— Ну да, это у него целый цикл. Наш отечественный Мегрэ в ответ на западные происки. Один роман, кстати, так и называется — «Инспектор, который читал Достоевского». Цикл длиннющий, а отечественный детектив нынче в моде, так что этот Левушка не бедствует. Полная противоположность Вадьке. Во всех смыслах. Обещал списать с меня контрабандистку, один в один, да я ему сказала, что, если попробует, больше в жизни не дам. Ну какая из меня контрабандистка? Вот если бы сексбомба из ЦРУ. Но про шпионов он не пишет. Что бы тебе еще повспоминать…

— Давай-давай, — сказал Данил. — Отворяй поток сознания. Ты у нас по диплому психолог, вот и изощрись…

Светка старательно думала, прикусив нижнюю губу. Глаголев-папсик презрительно поглядывал с фото, задрав подбородок с таким видом, словно ему и танк «Центурион» прикупить по случаю — плевое дело. Возможно, так оно и было в этой суматошной жизни…

— Знаешь, что самое пикантное? — сказала Светлана. — Что-то за последний месяц мой бывший благоверный закорешился с Ларочкой. Сама их видела в машине, пронеслись мимо с видом полного довольства жизнью. Кто-то их видел в «Жар-птице», а кто-то и там, и сям. Шантарск хоть и миллионный, но в некоторых отношениях городишко ужасно маленький. Ничуть не удивлюсь, если они уже того… Что ты глазки выпучил, как кошка из стишка? Ларке, конечно, до меня далеко, да кровь-то глаголевская, а она — как шампанское. Сама мне хвасталась, что два года назад брала за щеку у часового перед знаменем части. Насчет часового могла и приврать, но в остальное вполне верю. Просто Ларка конспирироваться умеет, что твой Штирлиц. Даже папсик, волчара такой, свято верит, что Лара у нас девочка, — представляешь класс конспирации?

— Представляю, — сказал Данил. — Может, с ней поговорить?

— Попробуй. Уж перед ней-то Вадюша наверняка выворачивался, как носок. Только не суйся домой. Папсик тебя ужасно невзлюбил, когда ты отказался отдаться Советской Армии и пошел к Кузьмичу…

— Учту, — сказал Данил. — Есть ходы.

Самое смешное, Лара на него пару раз поработала. И познакомился он с ней как раз через Вадима. В отличие от старшей сестры Лара обладала ярко выраженными способностями к языкам и после долгого житья в ГДР знала немецкий не хуже родного. Вот Данил ее и завлек в переводчицы, когда писал в гостинице баварцев, прилетевших на переговоры с Кузьмичом. Переводила девочка в самом деле влет, деньги брала непринужденно и потом, насколько он выяснил, ни словечком об этом калыме не протрепалась. В самом деле, тесен Шантарск…

— Только не вздумай ее трахать, — сказала Светка, — запутаешься по жизни. Я баба незамысловатая, а у Ларочки уже сейчас в головке вовсю пашет компьютер. Пискнуть не успеешь, как тебя в тот компьютер загонят и крутить начнут…

— Вот интересно, зачем ей в таком случае Вадик? — спросил Данил.

— Надо же с кем-то являться в свете. А Вадик, говоря великодушно, когда не распускал сопли, имел весьма товарный вид и носки с трусами менял через день. Подсунь ему бабу умеренной степени блядистости — был бы человек как человек, без всяких соплей. Я же не виновата, что ему подвернулась… — устав долго держать образ невинной учителки, закинула ногу на ногу и откинулась на тахту, опираясь обеими руками. — Вот. А больше ровным счетом ничего не могу припомнить. После всего ночного и утрешнего. Подумаю и звякну, если что, а сейчас залягу поваляться…

— Что, работа, как всегда, не волк?

— Конечно.

Светлана давно уже пристроилась в частной конторе по торговле решительно всем, законно производимым и законно произраставшим (кроме разве что пальм и конопли). Тамошний босс, решив шагать в ногу с цивилизованным миром, завел у себя штатного психолога, каковую роль Светка честно и исполняла, вполне профессионально прокручивая тесты и собеседования. И, поскольку вдобавок ублажала стареющего патрона со всем усердием, стала незаменимым кадром, завоевавшим право на многие вольности…

Он встал:

— Побежал. Звони, если что вспомнишь.

— Ага. Олечке привет. Пусть мне звякнет, сто лет не виделись…

Во дворе — никого. И ни единой машины. Только поодаль примостился коммерческий киоск, как и полагается, с поддельной водкой и просроченными соевыми шоколадками — между прочим, идеальное место для наблюдательного пункта: во-первых, эти лабазики давно стали неотъемлемой деталью пейзажа, во-вторых, за шеренгами бутылок можно спрятать любую оптику…

Данил сел за руль, посидел так, не включая мотора. Опять появилось ощущение зыбкой нереальности, будто откроешь глаза — и нет ни частных фирм, ни частных сыщиков, хоть никто не подозревает еще, что это, изволите ли видеть, «застой», и у тебя нет никаких забот, кроме как сидеть на краешке сиденья, уподобившись сжатой пружине, и — ждать, ждать, ждать…

Но вокруг была нынешняя жизнь, никакой другой не предвиделось, и его место в этой жизни было насквозь известно…

В Северо-Восточный он поехал самой длинной дорогой, чтобы на всякий случай провериться насчет возможного хвоста в парочке весьма подходящих мест.

…Улица Кутеванова, где обитал покойный, была названа в честь легендарного партизанского командира, в Первую мировую ставшего из землемеров штабс-капитаном, а в Гражданскую — из штабс-капитанов сущим таежным Наполеоном, лупившим колчаковцев в этих самых краях. Кутеванов, как и все его воинство, в политике не разбирался совершенно, о красных имел самое смутное впечатление — просто настал момент, когда колчаковцы осточертели сибирякам хуже горькой редьки, и адмиральскую власть скинули повсеместно почти столь же легко, как в восемнадцатом сковырнули редкие кучки большевиков.

Потом, когда пришел Тухачевский с армией из военнопленного сброда (куда к будущему позору своему замешался и Ярослав Гашек), сибиряки сообразили, что хрен редьки не слаще. И взбунтовались по новой. На Дальнем Востоке, например, тамошний «зеленый Бонапарт» Лубков, талантливо бивший и семеновцев, и японцев, с приходом красных вновь подался в леса, собрав почти в полном составе тех же самых орлов, и теперь уже красные долго не могли с ним ничегошеньки поделать, пока не применили передовой метод, до которого не додумались в свое время ни Семенов, ни косоглазый генерал Оой, — подослали в отряд проверенного товарища, и засланный казачок положил Лубкова в спину из маузера.

Однако Кутеванов предусмотрительно помер своей смертью еще в двадцать первом, увильнув тем самым от будущих политических разборок. Его есаулы, с приходом Тухачевского награжденные почетным революционным оружием, в двадцать втором году поснимали это оружие со стен и вновь подались в тайгу, но понемногу были выловлены и выбиты чекистами, канув в небытие — однако бюст Кутеванова до сих пор красовался в запущенном скверике посреди Киржача, где местные алкаши, народ остроумный, окрестили свой «летний ресторанчик» «Кутькиным бором». Дом, где месяца три обитал в Шантарске Гашек, снесли еще в коллективизацию, и теперь на панельной девятиэтажке красовалась сюрреалистическая мемориальная доска, которую гордо демонстрировали приезжим: «На этом месте стоял дом, в котором жил Ярослав Гашек»…

Квартира Вадима была, строго говоря, казенная, купленная на деньги «Интеркрайта». Такова уж «селяви», что любой приличной фирме, обосновавшейся в большом городе, никак не помешает иметь в собственности несколько частных квартир. Упаси боже, для самых законных целей — и прибывшего по делам гостя там гораздо пригляднее и безопаснее разместить, чем в гостинице, и банкет для означенного гостя можно устроить, и складировать на пару деньков что-то особо ценное, и разместить филиал офиса. Да наконец, и самому шефу с особо приближенными лицами есть где «отдохнуть». Но поскольку такая квартира автоматически попадает в облагаемое диким налогом имущество предприятия, обычно изворачиваются, как могут, — чаще всего оформляют долгосрочную «ссуду сотруднику для покупки квартиры» и выправляют все документы на него. Сотрудник, ясное дело, должен быть верным и надежным. А Вадик при всей его мягкотелости именно таковым считался, так что эту квартиру на него и оформили. Правда, в паспорте у него еще стояла прописка с адресом Светкиной квартиры, так что Клебанов если и докопается, то нескоро.

Вадик здесь и жил последние три месяца (лялька из Киржача действительно была, но выдержала Вадика лишь полтора месяца), а параллельно хата служила Данилу явочной квартирой. И Данил совершенно точно знал, что там не может оказаться ни анаши в серванте, ни левого автомата в шкафу, ни секретных бумаг в пакете с макаронами. И черного нала там не хранили. Совершенно чистая хата.

И все же у Вадика забрали ключи. А это могло означать только одно. Не такие уж лопушистые волчатки в РУОП, чтобы пропустить ключи в описи, там вообще нет лопухов…

Тот, кто взял ключи, собирался навестить квартиру. Вернее говоря, наверняка уже навестил ночью. И это был профессионал, можно сказать заранее. В квартире стояла отличная сигнализация, полностью автономная, на японском аккумуляторе. Сунься кто непосвященный, она не подняла бы шума и не пугала бы световыми эффектами, но тотчас же сообщила бы о вторжении в офис «Интеркрайта», на дежурный пост. А оттуда моментально позвонили бы Данилу.

Конечно, на любую хитрость есть этот, с винтом. Сигнализацию можно отключить, для этого потребуется сканер размером с дистанционку для видака — однако в Европах такой потянет на пять тысяч зеленых, и кто попало с ним гулять не будет. Посему вариантов два: либо Профессионал все же побывал в квартире, отключив чудо техники и потом включив вновь, либо его там не было, и вообще никого там не было. Просто, как мычание…

У подъезда — ничего и никого, способных вызвать подозрение. Идиллия.

Данил еще на первом этаже услышал стеклянный звяк, продолжавшийся все время, пока он поднимался на пятый, последний. Источник звяка ему был знаком — это шатеночка из соседней квартиры складывала бутылки в большущий картонный ящик из-под «Голдстара», служивший временной урной до вечернего прибытия мусорной машины. Данил поднимался бесшумно, и она его не заметила, засекла лишь, когда стал доставать из кармана ключи, и они звякнули. Довольно симпатичная, не расплывшаяся еще ля фам лет тридцати. Торопливо запахнула халатик, но Данил успел рассмотреть, что вся грудь и шея у нее в багровых засосах. Если сопоставить это с горой бутылок и тем что ей давно следовало быть на работе, ребус получался простой, вовсе и не ребус даже.

— Вернулся? — спросил Данил. — Ну и слава богу.

Лицо у нее было ошалело-счастливым.

Данил с этой парочкой был мимолетно знаком. Поскольку он несколько раз спускался за почтой в форменных офицерских брюках с красным кантом, соседи его считали по-прежнему находящимся в боевом строю (а Вадика его младшим братом, и ни в том ни в другом Данил их не разубеждал, зачем?).

Сами соседи были бюджетниками. Она учительствовала, а он служил лейтенантом во внутренних войсках и две недели назад отправился в невеселую командировку, держа курс на Чечню. Такие дела. Теперь, как нетрудно догадаться, вернулся в целости и сохранности, гулеванил и любил женушку до упора — простенько и незамысловато живут люди, позавидовать можно…

Она все еще молчала, пунцовая от счастья. Данил понятливо кивнул ей и собрался отпереть дверь, но она трепыхнулась вдруг:

— Данила Петрович… Вы ключи вчера никому не давали?

Он моментально подобрался:

— Да понимаете, Катя, Вадька ухитрился потерять бумажник с ключами и с паспортом… — и видел уже по ее лицу, что попал в точку. — А я сутки торчал на полигоне… Неужели совались, гады? В паспорте ж полный адрес, заходи, кто хочет…

— Я еще и подумала!

— Так-так-так, — сказал он с видом крайней озабоченности, не столь уж и наигранной. — Лез кто-то? Во сколько?

— Уже около полуночи где-то. Сережа как раз курил на площадке с ребятами, а я вышла, очень уж шумели, и тут он идет, ключами поигрывает так уверенно, а сам взглядом все по номерам квартир… И видно, что первый раз тут… Увидел нас всех, постоял, глазами пошарил, с таким видом, будто не туда попал, и тихонько назад. Мужики и внимания не обратили.

— Молодец вы, Катя, — сказал Данил. — Вам самой бы милицейские погоны-то носить…

— Да он же явно целился на вашу дверь. Видно было. Высокий, черный, вроде цыгана, но, по-моему, не цыган и не кавказец, просто вид такой… Вроде казака. Почему-то сразу всплывает ассоциация с казаком.

— Есаул форточный… — проворчал Данил. — А одет, конечно, в джинсы-кожа?

— В джинсовом костюме, только не в синем, а в таком словно бы сероватом… Нужно заявить или по крайней мере сменить замок.

— Заявлять — дело дохлое, — сказал Данил. — Ну где его искать и что, ученым языком говоря, инкриминировать? А вот замки я нынче же поменяю, спасибо, Катя…

Он кивнул ей, отпер оба замка, набрал код. Один-четыре-четыре-два-пять-пять. Шесть кнопок с цифрами на стальной пластинке были не замком модной лет десять назад системы, а ключиком к сигнализации, и довольно надежным, потому что без того самого дорогонького сканера все комбинации методом тыка не переберешь и за сутки.

Значит, второй вариант. Плюс везение. Он пришел немедленно после убийства. Спокойный, холодный профи. Вот только на лестнице гулеванила поддатая компания, наверняка собрались свои, такие же «внутряки», и на ком-то, ручаться можно, была если не полная форма, то штаны с кантами — и профи моментально отступил от греха, не стал разыгрывать троюродного дядю из Мухосранска… Данил на его месте сам поступил бы так же.

Он тщательно притворил за собой дверь, накинул цепочку. В квартире он не был три дня — вполне достаточно, чтобы притащить сюда хоть атомную бомбу. Обыск Данил начал как учили когда-то: двигаясь по часовой стрелке вдоль стен, оставляя центр комнаты с письменным столом напоследок. Перебрал все в серванте, тщательно перетряхнул натасканные сюда Вадькой книги, заглянул под диван, снял с него белье. Ни под ковром, ни под видаком, ни под телевизором — никаких роковых бумаг, таивших зловещие тайны. И в футлярах видеокассет — ничего.

Перешел в другую комнату, проделал там те же манипуляции. Никакого улова. И в кухне та же петрушка.

В одной из больших деревянных колонок магнитофона умельцами Данила был оборудован тайник, не так-то просто и открывавшийся. В тайнике ничего не оказалось — так и должно быть, коли сам Данил ничего сюда в последний месяц не прятал…

Теперь, на десерт — стол. Данил сунул в конверт все дискеты, чтобы показать Ольге. В самом компьютере обнаружилась лишь дискетка с игрой «Черный лабиринт». Ничем серьезным со здешним компьютером Вадик не занимался, но все равно Ольге предстоит проверить дискеты на служебные коды и все такое прочее…

Хорошо еще, что Вадька был аккуратистом. В ящиках стола — порядок, как в казарменной тумбочке салаги. Микрокалькулятор, авторучки, Вадькины документы, распечатанные письма (на каждом по въевшейся привычке Вадька ставил дату получения — число, месяц, год). Немного писем. Самые обычные. Три от матери из Томска, два от какого-то приятеля из Свердловска, или по-нынешнему Екатеринбурга — все пять адресованы на эту квартиру. Одно адресовано на фирму, какая-то московская библиотека сообщала, что заказанной книги в наличии не имеется, к их превеликому сожалению. Открытка из того же Томска — какой-то Славик поздравлял друга с Первомаем, с нынешним, но, должно быть, представления не имел о кое-каких переменах в личной жизни друга Вадьки, иначе не отправлял бы поздраву на Королева…

Две книги в бумажных обложках — секреты компьютерных языков Бейсик и Фортран. Блок сигарет, по Вадькиной привычке распечатанный с торца… тяжелый что-то блок… опаньки!

Данил вытряхнул на ладонь две небольшенькие пистолетные обоймы с коричневыми патрончиками. По семь в каждой. Двадцать второй калибр, он же — пять целых, шесть десятых миллиметра. По размерам обоймы вполне годятся для «Эрмы» и иже с нею…

Такое положение и называется — полная растерянность. Если непечатно, звучит гораздо короче.

С балкона не швырнешь — белый день, меж ближайшими деревьями и домом довольно широкая пустая полоса. И дома не оставишь — вдруг нагрянут?

После короткого раздумья Данил принес из кухни пустой целлофановый мешочек, тщательно протер обе обоймы, бережно их замотал целлофаном и осторожно опустил в слив унитаза. Там и полежат, а если заявятся незваные гости, всегда успеешь дернуть за веревочку. Потом, правда, могут застрять где-то в трубе, но это уже не наше дело, главное, не у нас, и отпечатков нет…

Потянулся к сумке, но передумал и снял трубку.

— Пятый. Дежурный пост.

— «Большой»?

— Появился. Ищет вас. Велено — немедленно.

— Быстренько подошли пару ребят, — сказал Данил.

— Куда?

— Откуда я звоню. Пусть сидят здесь и прохлаждаются. Могут быть гости. Если гости — мопсики, ребята тихо сидят на хате у друга и пьют пиво. А если забредет какой зеленый, что вполне вероятно, его нужно будет аккуратно упаковать и сдать мне. Только пусть не ловят хохотальником воробьев, если придет зеленый, он будет не лопух. А посему подбери кого пообстоятельнее…

И положил трубку. Подумал, что насчет «мопсиков», то бишь милиции по их нехитрому коду, он мог и перебрать. Вряд ли они так быстро установят, что покойному гражданину Ивлеву принадлежала именно эта квартира — или это уже знает тихарь, внедренный ими в «Интеркрайт»? Поди догадайся, что именно он знает, коли поневоле приходится обращаться с ним как с хрустальной вазой времен Ренессанса…

Глянул на часы. Половина двенадцатого. Глаголев дома никак не может оказаться, посему стоит рискнуть…

Набрал номер. Трубку сняли на третьем гудке:

— Да?

По этому одному короткому словечку Данил не смог отличить на слух маму от дочки и потому вежливо спросил:

— Скажите, пожалуйста, это баня?

— Это раздевалка, а баня аккурат через дорогу, — столь же вежливо проинформировал его чуточку хрипловатый Ларин голосок. — Говорите смело, мистер Бонд. Верная агентеса дома одна-одинешенька.

— Ну, гутен таг, фройляйн…

Она преспокойно ответила длинной немецкой фразой, из которой Данил не разобрал ни черта, поскольку владел лишь английским в обоих вариантах — классическим британским и вульгаризированной «штатовской мовою».

— Стоп, стоп, — прервал он. — Пошутили, и будет. Нужно увидеться.

— Опять халтурка?

— Вполне возможно. Ты не занята?

— Ну чем заняться летом примерной школьнице? Где обычно?

— Да. Часов в восемь, устроит? В верхнем баре.

— Полностью, шеф.

— Если я задержусь, они там будут знать.

— Понятно. Учту. Кстати, шеф, вы мистера Ивлева сегодня не видели?

— Да нет…

Вообще-то он сказал чистую правду — то, что он видел час назад, не было уже никем и ничем. Так, пустая оболочка…

— Если узрите, скажете, что он мне нужен. Пусть звонит.

— Ага. Всего?

— Всего.

Данил положил трубку, потер лицо левой ладонью и долго сидел, закрыв глаза. Кажется, впервые он пожалел, что полтора года назад во все это ввязался.

Многие старательно высмеивают «предчувствия» и «озарения», но только не люди профессии Данила, пусть даже профессия вроде бы бывшая теперь. Проявляется это по-всякому: кто пересаживается подальше от места, куда через пять минут шлепнет горячий осколок, кто совершенно точно предчувствует завтрашнюю свою смерть. И многие, очень многие (пусть даже сами не умеют облечь это в членораздельные слова) совершенно точно знают, когда подступает время Крупных Неприятностей.

Сейчас Данил не сомневался, что Крупные Неприятности для него наступили.

Он покопался в куче, нашел кассету, выкрутил громкость до половины. Браво загремела медь, ухали трубы, могуче надрывался хор:

Белая армия, черный барон
Снова готовят нам царский трон.
Но от тайги до британских морей
Красная Армия всех сильней!

И вовсе уж величественно разливался лихой прилей:

Так пусть же Красная
Сжимает властно
Свой штык мозолистой рукой,
И все должны мы
Неудержимо
Идти в последний смертный бой!

Вообще-то к марксизму-ленинизму Данил относился еще хуже, чем к педерастии с лесбиянством. Он и раньше, несмотря на обязательное членство в руководящей и направляющей, жил с партией родной в разных плоскостях, ибо таков уж обычай что у крестьян, что у офицеров — пахать себе свою делянку, не забивая голову актуальной идеологией. Как говаривал добрый приятель Януш Орлич, капитан из охраны Герека и нынешний коллега по бизнесу: «Прихожу домой, идеологию вешаю на крючок вместе с фуражкой…» Но в том-то еще и юмор, что пресловутая «тоталитарная система» ухитрилась как-то незаметно наклепать множество чертовски прилипчивых шлягеров, прибавляющих бодрости организму даже надежнее, чем тяжелый рок…

Он выслушал еще песню про артиллеристов, которым Сталин дал приказ, выключил магнитофон, чувствуя, что обрел должную легкость во всем теле. Сел за стол, извлек лист белой бумаги из Вадькиных запасов и быстро написал разборчивым почерком:


Начальнику Северо-Восточного РОВД

полковнику Агееву Н. Т.

от гражданина Черского Д. П.,

проживающего по адресу:

г. Шантарск,

ул. Малиновского, 45-22


Заявление.


Уважаемый товарищ начальник!

Выходя сегодня из квартиры, принадлежащей сотруднику нашей фирмы, где я находился по служебным делам (ул. Кутеванова, 5-15), я нашел в подъезде две пистолетные обоймы с патронами, которые считаю своим долгом немедленно сдать органам милиции.

С уважением.

Расписался, поставил сегодняшнее число и дату. Чтобы исключить всяческие случайности. Пусть теперь налетают и обыскивают, коли охота…

Фокус был старый, но безотказный. Все те шантарские ребятишки, кого посвященные именовали бультерьерами (да и не только шантарские, идеи-то носятся в воздухе), принимали схожие меры предосторожности. Качок с бритыми висками бодро чапал по своим делам с боевым стволом под полой, а в кармане у него лежало подобное заявление — законопослушный гражданин нашел под кустом эту страшную стреляющую штучку, каковую и торопится немедленно сдать родимой милиции. Понятно, заявление каждый день приходилось писать новое — с актуальной датой. Главное — держать пистолет в кармане или за поясом, не надевая кобуры, иначе получится конфуз…

Он закатал повыше рукав, поборов совершенно неуместную в данный момент брезгливость, извлек сверточек из унитаза, выбросил целлофан в поганое ведро и старательно вымыл руку. Упрятал обоймы в карман и вышел из квартиры.

Бравый усмиритель Чечни очнулся и явно похмелился — из-за двери доносилась боевая песня, исполнявшаяся совершенно немелодично, но с большим чувством. Новая какая-то — неужели так быстро успели придумать? Впрочем, что тут удивительного, примеров хватает.

Данил сел в машину. Развернулся, заглушил мотор и закурил. Мимо проходили люди, и каждый считал своим долгом на него украдкой зыркнуть. Нет, у нас положительно не Чикаго. Хотя в последние годы машин и прибавилось несказанно, человек, мирно сидящий себе в припаркованном на обочине автомобиле, все еще вызывает сложные чувства — этакую смесь подозрительности с любопытством. А чего это он, в самом деле, здесь расселся-то? — подумает любой. Как-то это чего-то…

У подъезда остановилась вишневая «девятка», выскочили два его орла и без излишней спешки двинулись на задание. Ну вот и ладушки. Витек с Равилем — ребята серьезные и несуетливые, сработают по-крестьянски обстоятельно…

Он выбросил в окно окурок и отъехал. По пути увидел подходящее местечко — бетонный забор завода ЖБИ, где догадливый окрестный народ давно устроил грандиозную свалку и пер туда разнообразнейший мусор. На заборе, правда, красовалась огромная синяя надпись, гласившая, что свалка мусора запрещена — но кривые буквы, стращавшие штрафом в 50 р., были намалеваны еще при «старых ценах» и давно никого не пугали…

Данил остановил машину, отыскал в багажнике тряпку побольше, старательно завернул обоймы и запустил сверток подальше, к самому забору. Здесь ему и лежать до снега, а если бичи и наткнутся, закопают еще глубже от греха…

Заявление он преспокойно поджег зажигалкой и растер подошвой пепел.


Глава четвертая
Неприятности ходят стаями

Давно прошли те времена, когда фирмочка Кузьмича, из которой и вырос монстрик «Интеркрайт», ютилась где попало — от приведенных в божеский вид подвалов до комнаты боевой славы ДК «Машиностроитель». Данил, правда, и не застал воочию тех времен. Когда он полтора года назад появился в Шантарске, фирма уже два года как прочно осела в трехэтажном особняке купца первой гильдии Булдыгина.

Купец, несмотря на доставшуюся от предков дурацкую фамилию, болваном отнюдь не был и в дореволюционные времена держал в кулаке Шантарск, как ныне Фрол — причем, в отличие от Фрола, совершенно легально, то купая в шампанском заезжих певичек, то меценатствуя весьма осмысленно и с большой для горожан пользой. И, не исключено, обладал кое-какими экстрасенсорными способностями, о каких в Сибири издавно принято выражаться: «Знал он что-то такое, ли чо ли…» Уже в июле семнадцатого, несмотря на разгул демократии, а может, именно тому и благодаря, Булдыгин, по воспоминаниям допрошенных краеведами к пятидесятилетию Превеликого Октября старожилов, «чего-то заскучал», а в начале августа распродал все свои рудники и фабрики, лавки, дома и пароход (причем вовсе не торгуясь), выгреб наличность из банка, забрал свои знаменитейшие коллекции, чад и домочадцев — и канул в небытие, чтобы потом обнаружиться в красивом и шумном городе Сан-Франциско, малость подпорченном недавним землетрясением, где его былые американские компаньоны по торговле пушниной и добыче золотишка быстренько оформили всей этой ораве гражданство Северо-Американских Соединенных Штатов (что в те времена сделать было не в пример легче).

Вообще-то булдыгинских домов изначально было три. Один, самый большой, разломал самовольно и дочиста еще в двадцатом году комиссар Нестор Каландаришвили. Человек он был приезжий, и его горячая кавказская душа пленилась-таки побасенками о спрятанных купеческих сокровищах. Сокровищ не нашлось никаких, и обиженный чекист Круминьш, положивший было глаз на уютный особняк, где собирался устроить пыточную штаб-квартиру своего ведомства, настучал на комиссара в Москву, приписав пылкому Нестору всевозможные извращения, как политические, так и половые. Каландаришвили загнали в Якутию утверждать там советскую власть. Якуты, народ с белогвардейскими замашками, комиссара быстренько ухлопали (что их от советской власти все же не уберегло, хотя отдельно белопартизаны в Якутии и продержались аж до сорокового года — исторический факт).

Второй дом к столетию Ильича велел разломать первый секретарь обкома тов. Федянко, люто ненавидевший всякую дореволюционную архитектуру (кроме связанной с именем Ильича, ее-то из партийной дисциплины приходилось оберегать). Он разломал бы и третий особняк, но там в семидесятом обитал областной КГБ и выселяться не желал.

К девяносто первому году КГБ давно уехал в дом современной постройки, тов. Федянко всплыл в Москве помощником Бурбулиса, а в Шантарске объявился подданный США Джон Булдер (булдыгинский внук), с целой кипой юридически безупречных документов на последнее уцелевшее фамильное гнездо — и, заплатив не столь уж устрашающую сумму в зеленой капусте, стал владельцем дедовской недвижимости. А уж у него особняк перекупил Кузьмич.

Дом, после отъезда оттуда КГБ поделенный меж мелкими конторами, всевозможными собесами и обществами книголюбов, пришел к девяносто первому в убожество. Конечно, при бардаке и демократической шизофрении девяносто первого возможны были самые невероятные негоции. И все равно Данил крепко подозревал, что официальная версия событий, как водится, реальности не соответствовала. Что-то там да крылось. Либо внук, хоть и настоящий, с самого начала послужил Кузьмичу подставой за хорошие комиссионные, либо Кузьмич уже здесь взял его на крючок и обеспечил некую синицу в руках. Как бы там ни было, внук отбыл восвояси (хотя отцы города пытались в нагрузку всучить ему и дедовский пивзавод, с тех самых пор ни разу не реконструировавшийся), а особняк фантастически быстро обрел божеский вид и украсился синей вывеской с золотой эмблемой «Интеркрайта» — конь с солнцем на спине.

Здесь, конечно, располагалась только самая головка, нечто вроде генерального штаба. Кузьмич контролировал самые разнообразные фирмы, которые чисто физически было бы невозможно собрать под одной крышей — леспромхозы, деревообрабатывающие комбинаты, птицефабрику, так называемый «радиозавод», банк «Шантарский кредит», три торговых дома, транспортную фирму, турфирму, старательские артели. Ну, а «заимки» словно бы не существовало в природе…

Данил поставил машину на огороженную стоянку рядом с маленьким жемчужно-серым «БМВ» Жанны, аккуратненьким, как игрушечка. Ближайшая телекамера, присобаченная меж первым и вторым этажами, уже бдительно пялилась в его сторону, он взял с сиденья конверт, сделал ручкой в объектив и направился к двери. Дверь, понятно, была бронированная, но весьма убедительно замаскированная под старинную дубовую — фирма давно избавилась от детских болезней, в том числе и вульгарности первых лет. Что подтверждалось и обликом вестибюля — там за квадратной полированной стойкой сидел не амбал в пошлой кожанке, а элегантный молодой человек при галстуке. За его спиной — распахнутая дверь в караулку, и видно было, что там сидят еще двое в столь же безукоризненных костюмах (понятно, возникни такая нужда, эти орелики успешно выступали бы и в адидасовско-кожаном обличье, но это уж зависит от ситуации и вводных).

— Происшествий нет, — «пятый» встал и чуть склонил голову. — Иван Кузьмич о вас три раза спрашивал.

— А я — вот он… — проворчал Данил, кивнул охранникам в караулке и пошел на второй этаж.

Попадавшиеся на дороге здоровались, как всегда — спокойно и вежливо. Ни тени нервозности, ни единого встревоженного или обеспокоенного взгляда. И он понял, что о Вадиме еще не знают. Следовательно, не подозревает о случившемся и Кузьмич. Значит, милиции здесь еще не было, а это несколько странно, пора бы им и нагрянуть с деликатной беседой…

Распахнул дверь вычислительного центра, молча кивнул Ольге. Она улыбнулась, быстро встала, выпорхнула в коридор. Оправила белый халат, тряхнула темными волосами:

— Ты куда улетучился ранней порой? Из собственной квартиры так исчезать — это уже пошлость…

— А ты что, ничего не слышала?

— Что, стреляли? — фыркнула она.

— Из базуки, — он улыбнулся вполне безмятежно. — Да пустяки, приехал Равиль и сдернул с подушки, были дела на товарном дворе… Тебе привет от Светки Глаголевой. Я к ним на фирму заезжал.

— Вадим, часом, не у нее похмеляется? Что-то запропал, ищут его…

— Когда это он похмелялся? — пожал плечами Данил. — Должно быть, форс-мажор какой нарисовался… — Он подал ей конверт. — Вот что, золотце, просмотри-ка бегло эти дискетки, скажешь потом, что на них нарисовано, а я бегу к Кузьмичу…

В приемной, обставленной трудами братской словенской фирмы, одиноко сидел крепыш в широченных полосатых брюках и черной кожанке. Здесь такой экземпляр, Данил смекнул моментально, мог оказаться в одном-единственном качестве — охранника пребывавшего в кабинете Кузьмича визитера. Захожий бодигард старательно нажевывал резинку и поливал Жанну восхищенно-вожделеющими взглядами, что она великолепнейшим образом игнорировала. От нее веяло ледяным холодом и недоступностью, как от Эльбруса. Вряд ли пацан знал слово «светский», но Жанна определенно подавляла его утонченно-доскональным обликом светской дамы, и строить словесный мостик он вряд ли успел осмелиться.

Высший пилотаж для секретарши — это с блеском совмещать все мыслимые функции: и любовница босса, и визитная карточка фирмы, и незаменимый в работе кадр. Жанна совмещала. Не без блеска. За что удостоилась личной охраны — ибо хорошая секретарша посвящена в секреты фирмы едва ли не лучше босса, а наехать на хрупкую красотку не в пример легче и проще…

— Иван Кузьмич вас очень ждет. Но у него посетитель, — сообщила Жанна. — Подождите, пожалуйста.

Произнесено это было не без почтения — несмотря на всю свою упаковку, неглупую головку и положение первой фаворитки, она кое в чем осталась простой девочкой «с Киржача», попавшей в частный бизнес чуть ли не с выпускного бала, от папы-слесаря и мамы-ткачихи. И Данила немного побаивалась. Давненько, на пикнике, Кузьмич шутки ради обрисовал ей Данила как простого советского Рэмбо, всю сознательную жизнь свергавшего во всех концах света реакционные режимы и вместо утренней зарядки резавшего «зеленых беретов» по три штуки зараз. Жанна, не мудрствуя, поверила — в той среде, где она выросла, КГБ был чем-то невыносимо таинственным и пугающим, как «земли псоглавцев» на древних картах…

Данил сговорчиво присел в уголке, возле низкого столика, придвинул к себе солидную хрустальную пепельницу и достал из левого кармана престижные «Хай лайф», каковые в душе терпеть не мог. Он всю жизнь курил болгарские, но на нынешней работе сплошь и рядом полагалось дымить чем-то престижным, и никак иначе — у каждой Марфушки свои игрушки…

Вот Кузьмича, конечно, эти игрушки ничуть не тяготили.

А получилось в общем как в романе — иные из них все-таки бывают списаны с жизни. Два пацана родились в захолустной Судорчаге, сорок лет бившейся за звание хотя бы райцентра, да так и оставшейся в прежней роли. Родились в самых что ни на есть сермяжных семьях. А джинна из кувшина звали просто — Советская Армия. По прихоти судьбы оба угодили к одному военкоматовскому «покупателю», оказавшись в Москве, в полку, где солдаты носили синие погоны с буквами «ГБ». И обоим перед дембелем сделали аналогичное предложение — как же, сибиряки, отличники боевой и политической, из крестьян, кандидаты в члены…

Дальше оно все и раздваивалось, дорожки побежали в разные стороны. Один предложение принял, был после недолгого отпуска отправлен на соответствующую дрессировку и тянул лямку без особых взлетов и падений, пока на нехитрой карьере не поставили крест октябрьские игрища. Другой сумел с надлежащим тактом (то бишь врожденной крестьянской хитрецой) отклонить предложение таким манером, чтобы не испортить характеристику. С этой характеристикой да благодаря несомненным семи пядям во лбу без особого труда взял на шпагу Шантарский университет, стал из кандидатов членом, вышел с красным дипломом — но приземлился в Северо-Восточном райисполкоме, да так и двинулся вверх по этой склизкой лесенке, перепархивая от партийных органов к советским, словно теннисный мячик меж двумя ракетками.

Перестройка его застигла первым заместителем председателя облисполкома. Существует расхожее мнение, будто перестройка как раз и была затеяна для того, чтобы вторые секретари могли сесть на место первых. Конечно, многие так и поступили, прихватив в могучие союзники невежественную и горласто-придурковатую совковую интеллигенцию, а уж та, в свою очередь, убедила истосковавшуюся по доброму государю массу, что и член Политбюро способен в одночасье прозреть… Однако Иван Кузьмич Лалетин не пошел ни по одному из двух традиционных путей — не обернулся ярым демократом святее самого Сахарова и не погряз в забавах полозковско-зюгановской кодлы. Едва только приоткрылась щелочка с непривычно пугающей кличкой «кооперативное движение», как он с разлету грянулся в нее всем телом — так, что на заборе остался пролом в виде его силуэта, словно в мультфильме. Но Лалетин не разбился, а проскочил на ту сторону, где обосновался прочно. Пожалуй, к этому и сводится «Краткий курс истории И.К.Л.». Большинства деталей, подробностей и эпизодов былого Данил не знал да и не стремился узнать уже потому, что они безвозвратно отошли в прошлое. Поскольку в жизни нет места ни сказке, ни романтике, легко домыслить кое-что и догадаться, что на избранном пути друг детства Ванятка не стал ни святым, ни хотя бы подвижником, но и не запродал окончательно душу дьяволу. И Данила такая ситуация и такой шеф полностью устраивали — на фоне общей ситуации в стране. Ему самому до подвижника было — как до Китая раком…

Когда они чисто случайно встретились в столице сразу после окаянного октября, Кузьмич обрисовал ему детали и сделал предложение. Данил сказал, что согласится, если получит честное слово, что там нет ни наркотиков, ни крена в сторону прямой уголовщины. После короткой дискуссии, уточнявшей понятие «прямая уголовщина», стороны пришли к сердечному согласию. То ли происходившее в октябре сыграло роль последней соломинки, то ли сказалась брезгливая усталость от перестройки, отучившей многому удивляться и приучившей на многое смотреть иначе, но Данил даже в глубине души не включал «заимку» в категорию прямой уголовщины. В конце-то концов, государству подносили уже этот клад на блюдечке, и оно само от него отказалось…

Платиновое месторождение в районе речки Беди обнаружил в тридцать шестом году молодой геолог Изместьев, второй сезон работавший в «Шантарзолоте». Однако в геологии тогда безраздельно царствовал академик Бочкарев, в душе коего (как это частенько случалось с выдающимися деятелями науки, и не обязательно сталинской) причудливо соседствовали гений и сатрап. На беду, Бочкарев еще в двадцать пятом издал фундаментальный труд, где доказывал, что на территории СССР самородная платина восточнее Урала залегать не может…

(Вообще-то тема интересная — положа руку на сердце, как повели бы себя Ньютон или Пастер, даруй им судьба возможность абсолютно безнаказанно, ничуть не потеряв в глазах общества, отправлять научных оппонентов на виселицу?)

На двойную беду, молодой открыватель шантарской платины оказался упрямым и несговорчивым, не слушая увещеваний и намеков — может, по юношескому максимализму, а может, очень уж хотелось одним махом оказаться в ферзях. И сгинул год спустя так надежно, что не обнаружился ни в пятьдесят шестом, ни вообще. А о месторождении забыли напрочь — для того района существовала установка исключительно на золото. Да вышло так, что случай свел Лалетина в Ялте с умиравшим от рака профессором. Старец, родом из Шантарска, некогда был в свите Бочкарева и остался, наверное, последним из живущих, посвященным в ту давнюю паскудную тайну…

Дальше было несложно — имея деньги и верных людей. Благо, архивы «Шантарзолота» сохранились и секрета по давности лет больше не представляли. Кузьмич через свои связи и запустил в архивы надежного паренька, якобы молодого писателя, собиравшего материалы о героических подвигах первых советских геологов.

Конечно, главное — отчет Изместьева и все сопутствующее — еще в тридцать седьмом было изъято ежовскими костоломами, но к цели можно двигаться и обходными путями… Никто не стал изымать бухгалтерские документы, а ведь в них черным по белому стояло название села, где Изместьев нанимал рабочих, а также номера площадок промывки, по которым, сопоставив с другими пожелтелыми бумажками, нетрудно было сделать привязку к местности…

Бумаги из архива, понятно, упорхнули — для пущей надежности. И Кузьмич оказался монопольным обладателем тайны, ничуть не боясь, что объявятся официальные конкуренты, — подвалила гайдаровщина, и «Шантаргеология», как многие геологические управления по стране, тихо умирала без денег, даже не мечтая о новых маршрутах… И одна из старательских артелей Кузьмича, якобы безуспешно три года искавшая на Беде золото, на самом деле трудолюбиво копала платину, всплывавшую потом на мировом рынке в качестве юаровской.

Это была единственная область, куда Данилу не дали хода — зато отвалили два процента с прибыли. Детали он представлял смутно, сообразив лишь: полная конспирация вряд ли обеспечивается регулярным сезонным убоем рабочих. Такое случается лишь в дешевом боевике. Или в местах гораздо более отдаленных от Транссибирской магистрали. Не зря связи Кузьмича ответвлялись на Северный Кавказ, а в той артели не числилось ни единого славянина. Вероятнее всего, платину все эти годы копал некий аксакал с пятеркой сыновей и дюжиной племянников, повязанных намертво родовым кодексом чести и прочей горской экзотикой. В том же Дагестане чуть ли не в каждом ауле — своя национальность, даже со своим языком, который ближайшие соседи уже не понимают…

Он поднял голову. Из кабинета вышел субъект кавказской национальности, пожилой, но юношески легкий в движениях. Мимолетно кольнув Данила пытливым взглядом д и р и ж е р а, прошествовал в коридор. Качок заторопился следом с грозным видом — но пас клиента так бездарно, что Данил, будь он чужим киллером, успел бы преспокойно положить обоих, да и Жанну в придачу, бросить ствол посередине и уйти, не особенно даже торопясь.

Данил вошел в кабинет. Друг детства стоял у окна, сунув руки в карманы, вроде бы безразлично смотрел вниз, но у Данила осталось такое впечатление, будто спина у шефа как-то нехорошо напряжена.

— Прибыл, — сказал он кратко.

Кузьмич обернулся — излишне резковато, пожалуй. На свои сорок пять он в общем не выглядел, самое большее — на сороковник, и походил больше на флегматичного британца. Бог его знает, откуда у правнука землепашцев-раскольников получилась узкая и породистая английская физиономия — в Сибири отроду не водилось помещиков, изрядно-таки улучшивших своей статью породу крепостного российского крестьянства… Впрочем, и сам Данил не особенно-то походил на кого-нибудь из тех кругломордых, которых «Мосфильм» упорно пихал в свои эпопеи о крестьянской жизни, прошлой и нынешней.

— Ну, и где ты болтаешься?

— Ивлева убили, — сказал Данил. — Дела такие…

Он докладывал четко и быстро, вычленяя главное, и не мог отделаться от мысли, что Кузьмича происшедшее ничуть не занимает, что Кузьмич только и ждет окончания рапорта. А это было более чем странно — если вспомнить, что год назад шеф гораздо серьезнее отнесся к истории со сцапанным милицией рядовым охранником, у которого тоже, кстати, обнаружился левый ствол. А по табели о рангах охранник стоял не в пример ниже покойного Вадима…

— Все?

— Все, — сказал Данил.

Оба так и не присели, стояли посреди кабинета, и со стены на них сурово пялился «Северный колдун», сверхнордического облика мужик с соколом на руке, в пронзительно-зеленой ферязи — подлинник Константина Васильева, обнаруженный Кузьмичом чуть ли не в туалете районного дома культуры где-то под Тамбовом.

— Все дальнейшие хлопоты повесишь на юристов, — сказал Кузьмич так, словно отмахивался. — А теперь стой и слушай. Или слушай сидя, как предпочитаешь… В пятницу, под конец рабочего дня, таможня в Байкальске вскрыла наш контейнер. С бамбуковыми стульями и прочей дребеденью из Бангкока — дешевка, мелочь, но до сих пор хорошо идет… В этой поганой мебелишке, в сиденьях нескольких стульев, обнаружен героин. Примерно полкило. Тысяч на пятьдесят зелеными. Естественно, шум поднялся страшный, слетелись сокола из всех серьезных контор, «Интеркрайт-Транспорт» автоматически угодил под указ двадцать-двенадцать, Бударин приземлился на тридцать суток. К твоей службе претензий нет. Никаких аварийных выходов на связь предусмотрено не было, потому что не планировалось подобных ситуаций… Хоменко тоже взяли, продержали субботу и воскресенье без всяких допросов. Сегодня утром, как только обо всем узнали ребята Ярчевского, его быстренько выдернули с нажатием соответствующих кнопок, и он тут же позвонил твоему дежурному. Но с Будариным никакие кнопки не сработали, что более чем странно. Не так уж слабо мы сидели в Байкальске…

Данил задумчиво кивнул. Президентский указ двадцать-двенадцать, творчески развивавший кампанию борьбы с организованной преступностью, предписывал: в подобных случаях в контору согрешившей фирмы назначается наблюдатель от властей, и, как правило, не один. Естественно, от серьезных органов с аббревиатурой на три буквы — и тех, чьи буковки менялись по нынешней моде несколько раз в год, и тех, что пахали без переименований со времен диктатуры пролетариата. Нечто вроде революционных матросов в Государственном банке, права и полномочия примерно те же, исключая разве что расстрел на месте. После этого, как легко догадаться, нормальной плодотворной работы от подвергшейся такому наезду фирмы ожидать почти что и не приходилось…

— А почему начали с заместителя? — спросил Данил. — Если уж пошли ковбойские штучки, почему посадили Бударина, а не Андреева?

— Потому что Андреев взял отпуск и решил слетать на недельку развеяться в Куала-Джампур, — сказал Кузьмич мертвым, деревянным голосом. — И билет получился в один конец. Помнишь такую песенку? «Уан вай тикет…» — Он достал из стола пухлую многоцветную газету импортного облика и чуть ли не швырнул Данилу: — Английский не забыл? На первой странице. Еще слава богу, что без фотографий, а то они обожают…

Заголовки выдержаны в крикливо-завлекающем стиле (лет несколько назад подхваченном и родной прессой): «Русская мафия в Куала-Джампуре!», «Российские гангстеры осваивают наш рынок?». И тому подобное.

Андреева, начальника байкальского филиала «Интеркрайт-Транспорт», в прошлую среду взяла полиция, едва он сошел с трапа в Куала-Джампуре — с пакетиком героина в кармане, и героин весил ровно десять граммов. Полицейский комиссар с труднопроизносимым в английской транскрипции имечком остерегается делать конкретные заявления, но отнюдь не исключает, что мистер Аndreeff привез образец товара будущему партнеру, дабы злокозненно наладить постоянные поставки…

— Ему же конец, — сказал Данил. — Покойник. По тамошнему уголовному кодексу автоматически вздергивают уже за четыре грамма, не то что за десять. Без различия пола и подданства, без всякой оперативной разработки. Будь ты хоть клинтоновским племянником. В прошлом году они вздернули-таки Янкеса, хотя за него просил и посол, и конгрессмены…

— Слышал… Что посылай адвоката, что не посылай. Коньяку хочешь?

Данил мотнул головой: «Нет!» Кузьмич тем не менее распахнул полированную дверцу бара, вытащил изящную бутылку «Метаксы», набулькал себе в украшенный цветным стеклом бокал граммов пятьдесят светло-янтарного нектара — и ахнул одним глотком. Вот это уж на него решительно не походило. Но потом он сделал нечто еще более нестандартное — оторвал зубами фильтр суперпрестижной сигаретки, выплюнул его в пепельницу. Сунул сигарету в рот, поднес огонек зажигалки к разлохмаченному концу. Данил молча ждал, не поддаваясь первым эмоциям.

Кузьмич подошел и остановился перед ним:

— А теперь слушай внимательно. И постарайся поверить, что так оно и обстоит. Это не мой порошок. Никто и никогда не перевозил нашими каналами никаких наркотиков, — он жестко улыбнулся. — Разве что партию китайского эфедрина три года назад. Но это, во-первых, официально было оформлено не на нас, а на Басалая, он воспользовался нашими транспортными услугами, заплатил через кассу, мы и перевезли, как честнейшие аравийские верблюды. Во-вторых, что гораздо существеннее, в накладных и прочих бумагах честно было написано: «эфедрин». В те времена эти таблеточки можно было ввозить практически легально, это потом сыскари догадались, что эфедрон наши ширяльщики мастерят как раз из эфедрина… Да и проходил этот груз отнюдь не через Байкальск. — Он подошел к черному селектору и тронул клавишу. — Жанна, меня нет, разве что для забугорных… Садись, Данил, — покосился на бутылку, подумал и решительно отнес ее назад в бар. — Скороспелые версии есть?

— Конечно. На то они и скороспелые, — Данил сел и какое-то время отрешенно поигрывал зажигалкой. — Без высокой санкции так просто наших в камеры не потащили бы, это азбука… Больше никаких деталей?

— Никаких. Хоменко прилетит вечерним рейсом. Пусть твои его встретят, кстати. Мало ли что… Итак?

— Я, конечно, не Господь Всевидящий и даже не Лаврентий Палыч, — сказал Данил, — но стукачи в байкальском филиале у меня хорошие — и те двое, что остались от предшественника, и тот, кого я сам вводил. Если бы Андреев или Бударин вздумали за твоей спиной таскать во Святую Русь наркотики, я бы непременно знал. Ручаюсь. — И тут только до него дошло. — Постой-постой… Так, значит, взяли только Бударина? И навалились только на «Транспорт»? Или нет?

— Только на «Транспорт», — сказал Кузьмич. — Хотя по всей логике полицаи любой страны обязательно наехали бы не на «Транспорт», а на «Интеркрайт-Байкальск». Груз идет через него, контейнер принадлежит ему, «Транспорт» — подотдел, извозчик, не более того… Ну?

— Я бы не стал давать голову на отсечение, но тут за версту воняет наездом с инсценировкой, — сказал Данил медленно, взвешивая слова. — Оба печальных факта совершенно не состыкуются. Действительно, противоречат всякой логике, но не убогим вкусам потребителя бульварной прессы. Он-то как раз логике не обучен и не стремится обучаться… «И в контейнере-то у них нашли героин, и в заграницах-то взяли ихнего с героином, мафия оскалилась! Лев прыгнул!» Но это же вздор, Кузьмич! Уж ты-то знаешь, как лев прыгает, да и я, твоими трудами, малость нахватался… Если Андреев с Будариным, крутые головастые наркобарончики, на пару забрасывали порошок в многострадальное отечество, Андрееву нужно было оказаться форменным дебилом, чтобы со смертельной порцией героина лететь в страну, где он побывал раз несколько и прекрасно знает, за что там автоматически вздергивают. В аэропортах у них во-от такие плакатищи на двадцати языках, туристов еще на родине предупреждают… А в то, что Андреев с Будариным возились с порошком втайне друг от друга, я ни за что не поверю — не великий знаток теории вероятностей, но, насколько помню, таких совпадений она не допускает… Ну не стыкуется, в мать… По отдельности я с превеликой натяжкой могу поверить и в фаршированные героином стулья, и в Куала-Джампур, но в то, что это состыковалось посреди нашей действительности… Тут пишут, что пакетик у него обнаружили в кармане пиджака. При известной ловкости рук подкинуть нетрудно — в салоне самолета меньше всего опасаются щипачей, особенно на выходе, когда все радостно и весело устремляются к трапу. Никто не смотрит ни за своими карманами, ни за чужими. Я иду за тобой, выбираю момент, одно движение — и «снежок» у тебя в кармане. Потом подхожу к ближайшему полицаю… нет, иду к ближайшему телефону и стучу, как законопослушный гуманоид. Репутация у наших за рубежом соответствующая, никто и не удивится. Между прочим, подбросить порошок в контейнер даже легче. Контейнер шел в Байкальск из Владика, за это время при некотором навыке можно подкинуть хоть атомную бомбу. Знаешь, как я сам это сделал бы? Сунул нос в фактуры — а это можно за десяток баксов сделать на нескольких этапах — выяснил характер груза, купил в твоем же магазине несколько аналогичных стульев, зарядил их порошком и подменил за пять минут. Пломбы — пустяк… Если Хоменко скажет, что «фаршированные» стульчики находились у самых створок, уверенности у меня еще более прибавится. Но у меня ее и сейчас достаточно. Уже сейчас. Вдобавок и с Ивлевым разворачивается что-то совершенно сюрреалистическое. Мне не нравится такой накал сюрреализма вокруг отдельно взятой фирмы. А в совпадения перестал верить давненько. Вот и все скороспелое резюме. Без знания деталей дальше и не стоит пока что умствовать.

— Резонно, — кивнул бывший сослуживец по кремлевским синим погонам. — И то, что иные газетки очень уж торопливо тявкнули, на гипотезу насчет наезда прекрасно работает…

— Ага, — сказал Данил. — Уже и пресса?

— Ты еще не видел?

— Какое там, как явился с рассвета ментенок…

— Посмотри у себя, — Кузьмич лишил фильтра еще одну сигарету. — И вот теперь, Данил, возникают любопытнейшие моменты и коллизии. Мелкая сявка не затеет провокации ценой в пятьдесят тысяч баксов — даже больше, если приплюсовать расходы на Куала-Джампур и бдительность таможни. Такая бдительность, как закон, требует отдельных премиальных… Плюс смазка прочих байкальских колесиков, мы оба прекрасно знаем, как делаются такие дела, сами смазчики не из ленивых… Органы провели бы все это иначе, совершенно иначе… Так вот, я с утра и до обеда ломаю голову, но и не отыскал даже тени кандидата во враги. В Байкальске мы никому не наступали на хвост и не пытались прокопаться на чужие делянки. Никто даже и не пробовал объявлять претензию, никаких «стрелок». И потом ради чего все это затеяно? Пусть даже Бударин через месяц покажет, что ввозил героин по моей личной просьбе, а за рубеж готовился вывезти атомную бомбу, для меня все кончится мельчайшими неприятностями. Если я в чем-то и уверен, так это в том, что сижу здесь прочно. Те, кто на меня малость обиделся после того, как я у них перехватил алюминиевые акции и баварский контракт, подобной дури затевать не стали бы — еще и оттого, что угол падения равен углу отражения, мы тоже можем кое к чему привлечь внимание честнейших следователей и неподкупной прессы…

— Может газетная шумиха повлиять на мнение баварцев? Контракт еще подписать нужно…

— Глупости, — отмахнулся Кузьмич. — Какое дело баварскому общественному мнению до наших разборок? Вот если бы геноссе Панцингер обошел каких-то своих тамошних конкурентов, они вполне могли организовать лай в прессе, но — т а м. Во-первых, конкурентов у него не было. Во-вторых, им чихать на наши методы — пока отходы производства падают на наши леса…

— Вот что… Я в эти дела до сей поры, согласно уговору, носа не совал… По линии «заимки» никаких сюрпризов не может грянуть?

— Никаких. Пока здесь при губернаторе распоряжается драгметаллами субъект, ласково именуемый Соколик, а в столице гуляет без наручников миляга Парамоныч. Оба сидят прочно.

— Хочется верить… — сказал Данил. — А столичные интриги по линии Гильдии товаропроизводителей? Скажем, кое-кто, узнав, что Георгий Скобков, отец наш и вождь, решил баллотироваться в президенты, начинает отстрел с периферийных связей означенного Скобкова?

— Гипотеза не столь уж идиотская. Но могу тебя заверить — мне непременно последовал бы звоночек из первопрестольной. При малейшем намеке звякнул бы колокольчик. Везде сидят такие же, как ты, только у иных перед словом «майор» еще одно значится…

— Тогда — шизанутая бабуля, — задумчиво сказал Данил.

— Какая еще бабуля?

— Рабочий термин, — сказал Данил. — Совершенно непредвиденная угроза со стороны не поддающегося просчету гуманоида. Кошмар всех телохранителей и разведок. Как одиночка-изобретатель для большого бизнеса. Понимаешь, можно грамотно и толково просчитать с помощью лучших в мире ЭВМ и аналитиков все варианты действий профессионалов. Взять под колпак и набить стукачами все экстремистские тусовки — от «красных бригад» до «зеленых». Но в один далеко не прекрасный день, как это случилось с Рейганом, выскочит, как чертик из коробочки, «чудак», которого невозможно было предвидеть и просчитать. Поганый психопат заочно влюбился в смазливую кинозвездочку, которая не села бы с ним на одном гектаре. И от горя шарахнул в законно избранного президента — чтобы прелестная избранница в газетах о влюбленном пингвине прочитала… Конечно, вокруг в мгновение ока замельтешили лбы с автоматами наперевес, мигом навешали злыдню по соске, заслонили отца нации, но пару пуль он уже получил. Улавливаешь?

— Улавливаю. Я, стало быть, задавил своим «Шевроле» единственного любимого котика нервной бабули? А бабуля выгребла из чулка охапку зеленых и отправилась строить пакости?

— Примерно так, — сказал Данил. — И вообще, товарищ Сталин о подобной ситуации выразился с присущей ему лапидарностью: «Не тот враг опасен, который себя выявляет. Опасен враг скрытый, которого мы не знаем». А уж Виссарионыч, несмотря на все дерьмо, каким его облили, толк во врагах понимал… Нам остается либо разрабатывать вариант «шизанутой бабули», либо признать, что пошли косяком нереальные роковые совпадения. Но я тебе скажу честно: для разработки обоих вариантов пока что маловато информации. Я сейчас пойду пробегу газеты и потолкую со своими, но все равно, пока не приедет Хоменко, версий строить не берусь… — он поколебался. — Будут санкции на «кризисную ситуацию»? Хотя бы третьей степени?

Теперь колебался Кузьмич. Задумчиво вертел вокруг оси массивную черную пепельницу, украшенную незамысловатым гербом Баварии — косые ромбы, белые и синие, увенчанные короной, сочетание цветов то же, что на израильском флаге, даже пикантно… Признаться, Данил не рассчитывал даже на третью, самую низшую степень «кризисного варианта» — ИКЛ сидел в Шантарске прочно, словно слепоглазая каменная баба на вершине кургана, пережившая за века долгую череду проносившихся взад-вперед ватаг конных бездельников, народов, чьи имена нынче забыли напрочь…

— А сам ты как думаешь? — не отрывая взгляда от пепельницы спросил Кузьмич.

— Я бы на всякий случай объявил «строгую охрану», но не более того.

— Вот и объявляй. Благословляю.

— А дальше — будем ждать. Если наша бабуля хочет предъявить претензию, обязательно предъявит. Реши она бегать по чердакам со снайперской винтовкой, могла бы это сделать уже давно… Что до Ивлева, я оставил на квартире засаду. И ближе к ночи засяду там с ними сам. Ключи забирают, чтобы непременно прийти. Мелкота не работает перышком столь профессионально и не оставляет при покойнике деньги с золотом.

— Но что там может быть в квартире?

— Ничего, — сказал Данил. — Я, правда, не отдирал обои и не снимал половицы, но Ивлев этого тоже не делал…

— У него были выходы на Байкальск? Знакомые, родня, связи и тому подобное?

— Не припоминаю что-то, — сказал Данил. — Поищем, конечно. Я по этому вектору еще и не пытался пройти…

— А что с твоим ментом? Может, возмутишься? Позвоним Дугину…

— Не стоит гнать лошадей, — сказал Данил. — Лично я незлопамятен, у меня хватает других возможностей для самоутверждения. Не стоит показывать, что мы придаем этому хоть какое-то значение. Да и потом выгоднее для дела поддерживать с ним светские отношения. Понимаешь ли, он определенно играл. Нет, я уверен, что совершенно правильно отнес его к «идеалистам», но все же пацан в своем идеализме и благородной пролетарской ненависти пережимал чуточку. Хотел, чтобы я принял его за стопроцентного Павку Корчагина. Но он, зуб даю, потоньше и поумнее… Технику эту, в которой он работал, у нас на жаргончике называли «надувать маску». Гиперболизировать иные присущие тебе черты характера. А я ему преподнес прием под названием «гнать туман».

— Это как?

— Чтобы оставалась полнейшая зыбкость и неуверенность — во всем, что касается моего нрава и характера. То я ему недвусмысленно хамлю, чего вполне логично ожидать от зажравшегося частного гестаповца, то вроде бы делаю попытку встать на задние лапки перед сизым мундиром, словно нашкодивший алкаш, то беру его за отворот, как простой мужик простого мужика, и предлагаю: «Ну не, земеля, давай побазарим по-путнему». Перескакиваю с одной тактики на другую, чтобы впечатление от меня осталось самое сумбурное… Можно было, конечно, послать его восвояси, то тогда все детали мы узнали бы через сутки-двое…

— Ты уверен, что ствол не подкинули?

— Вот это, наверное, единственное, в чем я посреди всей фантасмагории четко уверен, — сказал Данил. — В противном случае игра получалась бы столь сверхсложная, что просто не имела права на существование. Но где-то же он, сукин кот, раздобыл совершенно неподходящий к его личности ствол?.. И зачем? Ты-то сам что о нем думаешь?

— Да ничего. По работе замечаний не было, он меня вполне устраивал. А в остальном — ты держишь досье на всех, не я. Есть там какие-нибудь заусеницы?

— Никаких, — сказал Данил. — Биография короткая и незамысловатая, все проверки проходил успешно и до меня, и после… Теперь вот что. Вопрос нескромный, но вызванный профессиональной необходимостью. Со Светланой Глаголевой у тебя что-нибудь было? Ты ее просто обязан был знать. Только на моей памяти Ивлев с ней трижды появлялся на банкетах по «красным дням», и ты все три раза присутствовал очень даже демократично… В память такая дама западает. Не так уж много на тех банкетах было общества…

Кузьмич хмыкнул, покривил губы:

— А сам ты не докопался? Я же прекрасно помню, как твоя наружка вышла на Кирочку…

Данил ничуть не смутился:

— Наружка эта в первую очередь твоя, я ж тут — кондотьер, пусть и на проценте. Насчет Кирочки — извини, служба. Я обязан был думать и о том, что у ее мужика мог забродить ген ревности, чтобы не устроил он на тебя охоту с утюгом наперевес… Хочешь убедительные примеры из анналов секретных служб? По этаким мотивам, случалось, и королей мочили, прежде чем охрана успевала среагировать… Взять хотя бы…

— Ладно, верю. Светлану, конечно, на тех банкетах не заметил бы только гомик. Но я, слава богу, был о ней немного наслышан. Терпеть не могу проходных дворов, куда забредает отлить каждый, кому не лень… Месяца три назад она в «Хуанхэ» пыталась меня снять самым недвусмысленным образом, хотя и весьма светски. Пришлось столь же светски отшить. У тебя на нее что-нибудь есть?

— Сам не знаю, — сказал Данил. — Чувствую определенное неудобство под ложечкой, только-то и всего. Ивлев и после развода к ней захаживал, к тому же кое-кто из здешних конторских кадров с ней накоротко знаком. Если наша «бабуля» будет искать подходы, лучшего канала не найти. Нимфоманка-пофигистка — это широкое поле деятельности для кого угодно…

— Ты, главное, с ней поделикатнее, если возьмешься проверять. Батяня у нее мужик серьезный. Хоть и махнул на нее рукой, но отец есть отец. А дергать его за усы — чревато… Весьма. — Кузьмич посмотрел на него с непонятной ухмылочкой. — А тебя вдобавок видели в обществе ее младшей сестрички. В «жареной птичке».

— Интересно… Кто же это меня видел?

— Зрячие, — ухмыльнулся Кузьмич. — Личная разведка. Смотри, поосторожней. Всех нас в этом возрасте порой тянет на соплюшек, дело вполне житейское, благо и нынешние соплюшки не чета пионерочкам из нашей юности, вгонят тебя в краску быстрее, нежели ты их… Но «берлинский бригадир», я наслышан, востер отрывать яйца и в дочке души не чает. А стукачей в «Птичке» немерено — любых и всяческих.

— Надо же, а я и не знал… — сказал Данил. — Могу тебе выдать профессиональную тайну — пленки с баварцами как раз она мне и переводила, младшенькая. Девочка работает вполне грамотно — толмачит хорошо, язык за зубами держит, денежка ее устраивает…

— Все равно, кончай. Кто его знает, папашу, от такого он может еще сильнее разъяриться. Под самым его носом частные фирмачи вербанули малышку… Я о нем наслышан, самую малость. Знаешь, к кому надлежит относиться серьезнее всего? К орлам вроде Глаголева. Есть стопроцентные воры и стопроцентные идеалисты. И тех, и других надо попросту держать на расстоянии и не брать в дело. А вот помесь… Те, кто под шумок толканет бесхозный отныне аэродромчик, но в то же время родной землицы не продаст и пяди, — они-то самые опасные и есть. Поскольку — помесь… Ну, тебе-то что объяснять?

Данил грустно усмехнулся, глядя в стол. Если честно, они оба как раз и были той самой помесью…

Все правильно. Так он и поимел свой первый вклад в зарубежном банке, когда родная армия уходила из бывших братских заграниц, ставших в одночасье неизвестно чем, но уж никак не братанами…

Первоклассный военный городок с системой бензоколонок и танкоремонтным заводом являл собой чрезвычайно лакомый кусочек, особенно если купить задешево — благо по документам он проходил как скопище полуразрушенных халуп. Что пяти ревизорам, Данилу в том числе, следовало удостоверить своими автографами — понятно, за хороший процент, полученный от того, кто приобретал эти лачуги за бесценок, чуть ли даже не по доброте душевной выручая бывших советских братьев.

Разумеется, можно было не подписывать, разыграв несгибаемого честнягу-идиота из тех убогих фильмов об ужасах и всепроникающей коррупции западной жизни, которые с превеликой охотой пекли дюжинами еще не нанюхавшиеся национального самосознания прибалты. Но Данил вовремя понял, обобщая и анализируя: все решено заранее, на уровне, исключающем всякие разоблачения, постановлено, что движимое и недвижимое будет загнано по-тихому. До иных высоких кабинетов он попросту не добрался бы — да и в тех кабинетах то ли не могли уже, то ли неспособны были хоть что-то изменить, а в некоторых и вообще восседали новые фигуры, вынырнувшие неизвестно откуда и неизвестно зачем. Ситуация, когда решительно всем решительно на все наплевать, хуже любого заговора… «Старшие братья» уходили навсегда, а новым хозяевам купленных по дешевке богатств тем более не было никакого интереса выслушивать излияния честных идиотов, очень уж хозяева вдобавок ко всему торопились после долгой разлуки вновь слиться в экстазе с «общеевропейским домом». Купля-продажа зарубежного войскового добра, словно отлаженная и смазанная машина, бесшумно и могуче заработала с таким размахом, столь буднично и просто, что у правдоискателей не было и одного шанса из миллиона.

Самое смешное, равно оно же и самое печальное, заключалось в том, что никто вопреки вышеупомянутой киноклюкве прибалтийского розлива и пальцем бы его не тронул — ни снайперские винтовки от лучших фирм, ни выныривающие из-за поворота на бешеной скорости асфальтовые катки. Таковы уж были размах в сочетании с будничностью. Любой правдоискатель стал бы кем-то вроде одинокого шизика-вегетарианца, примостившегося с плакатиком на груди у ворот огромного мясокомбината — никто не гонит его в шею и даже не зацепляет насмешками, все проходят мимо, хмыкая мимолетно под нос…

В конце концов, сказал он себе тогда, все это ничуть не ново. Кого сейчас интересует, что новгородцы регулярно вышибали Александра Невского в изгнание за вольности с городской казной, что светлейший князь Потемкин прибирал к рукам казенные денежки с простотой ребенка, узревшего на столе варенье, а славные сталинские маршалы волокли трофеи поездами и самолетами? Все это теперь, как говаривал дед Щукарь, покрыто неизвестным мраком, и в большой истории нет места столь неприглядным подробностям. И не нужно кивать на исконную якобы российскую клептоманию — заграничные деятели были ничем не лучше. А если ты еще к тому же вовсе даже не историческая личность, к тому же напрочь перестал понимать, в какой стране живешь и куда она, твоя страна, катится…

Словом, он плюнул и смирнехонько поставил автограф. А потом вдруг обнаружилось, что у него есть счет, и на счету почивают десять тысяч долларов. Вот так он и потерял невинность. Кто без греха, пусть первый бросит в него камень…

Самое пикантное, что и босс Кузьмич являл собою, если вдуматься, ту же помесь — атамана Кудеяра с Генри Фордом. Так уже не единожды случалось в истории. Одни и те же люди пиратствовали на всех морях, а на берегу покровительствовали наукам и искусствам (завезши попутно в Англию табак), во время тюремных отсидок за разбой сочиняли философские трактаты и сонеты, основывали спьяна академии и протыкали шпагой соперника в темном углу. Кости соперников и жертв пиратских налетов истлели, а вот сонеты с академиями остались…

Таковы уж правила игры, выдуманные отнюдь не самими предпринимателями. Вполне возможно, сами они строили бы капитализм умнее и грамотнее, не виси у них над душой политики, в одночасье воспарившие из грязи в князи…

Вряд ли тот же Кузьмич когда-нибудь переедет в заграницы, хоть и обзавелся на всякий случай «двуспальным английским левою», британским «колониальным» паспортом, выхлопотанным ему властями крохотной страны Белиз после серьезных его вложений в тамошнюю экономику.

Из России стоит уезжать навсегда лишь в одном-единственном случае, если у тебя загорелась земля под ногами. Даже те из евреев, кто оборотистее и смекалистее, не спешат на историческую родину. В зарубежном коловращении тебе независимо от содержания пятой графы всегда будет отведена второсортная роль — там, на той стороне, все границы и флажки давным-давно установлены предельно четко, заняты все сидячие места, ложки расхватаны. Импортные люди столбили и обихаживали свои участки лет двести, а то и подольше. Бога ради, тебе продадут особняк с садом хоть по соседству с Букингемским дворцом — вот только, как ты ни бейся, никто тебя не пропустит в совет директоров «Сименса» или «Макдонелл-Дуглас»…

— Ладно, — сказал Данил. — Не буду я с ней больше играть. Хоть и жалко — неплохо работала, право. А вот поговорить еще раз поневоле придется. Мне дали наводку, что она в последнее время общалась с Ивлевым, обязательно нужно расспросить.

— Ну, коли так… Тогда хоть разыграй случайную встречу, что ли, не мне тебя учить…

Данил внимательно посмотрел на него:

— Глаголев что, пробовал тебя как-то достать?

— С чего ты взял? Мы, слава богу, вне его интересов.

— Их интересы — понятие растяжимое, как презерватив, — сказал Данил. — У нас же свобода, а посему каждый занимается чем хочет, благо партия больше не надзирает… Между прочим, я спрашивал вполне серьезно. После случая с «Барсуком» у меня осталось стойкое впечатление, что означенного Барсука к нам виртуозно подводила государственная спецслужба, и это не ГБ и не менты.

— А доказательства?

— Вот потому-то, что здесь определенно попахивало серьезной государственной спецслужбой, я и не мог устроить ему рандеву с паяльником, — сказал Данил. — Какие тут доказательства? Голое чутье.

— Чутье… — поморщился Кузьмич. — У меня тоже иногда появляется в последнее время неудобство под ложечкой, как ты изволишь выражаться. Но к этому бы еще и фактов…

Данил, заложив руки за спину, подошел к окну и уставился вниз, на стоянку, обнесенную изящной металлической решеткой.

Стены в купеческом особняке, как положено было по тогдашним стандартам, клали толщиной чуть не в метр. И подоконники, понятно, оказались соответствующей ширины. Что позволило без труда вмонтировать меж двойными рамами динамики защитной системы, ставившей неодолимую преграду для посторонних слухачей, вооруженных последними достижениями науки и техники. Лазерный луч, по вибрации стекол расшифровывавший любые разговоры внутри, натыкался на невидимую броню из хаоса акустических колебаний. Да и место для особняка Буддыгин в свое время выбрал, словно бы заранее предчувствуя, что когда-нибудь появятся лазерные микрофоны и снайперы — любую подозрительную машину изнутри заметят моментально, а окрестные здания достаточно далеко, не зря КГБ в свое время именно тут и обосновался. Странно, что домом так никогда и не заинтересовался обком…

Если у вас будет свободное время, приглядитесь как-нибудь к зданиям бывших обкомов и крайкомов — с точки зрения террориста, собравшегося пальнуть прицельно по окну из винтовки или гранатомета. И убедитесь, что шансов у вас изначально не было бы: здания окружены либо широким пустым пространством, либо всевозможными конторами и прочими присутственными местами, по чьим коридорам вам ни за что не удастся шастать со снайперской винтовкой… А если и затесался поблизости жилой дом, то его окна непременно выходят на те кабинеты, где в коммунистические времена обитала лишь сошка мельче мелкого. Умели люди строить…

— Так, — сказал он вдруг. — Интересно. Только этих шизиков нам под дверями не хватало для полного счастья.

— Каких еще шизиков?

— Иди посмотри, — сказал Данил. — Они определенно к нам держат курс.

Кузьмич встал рядом. От ближайшего дома, расположенного метрах в четырехстах, к автостоянке крайне целеустремленно двигалась кучка людей в синих балахонах, расписанных странными, неразличимыми на таком расстоянии золотыми иероглифами. Человек сорок. Кое-кто держал под мышкой свернутые бумажные рулоны. Прохожие поглядывали на них без особого любопытства — давно насмотрелись и притерпелись.

— Точно, они, — сказал Данил. — В просторечном обиходе — «шизики с Нептуна» — но сами себя, ясное дело, именуют «Дети Галактики». Связь они с Нептуном держат, понимаешь ли. Беспроволочную и постоянную.

— Да знаю, — кивнул Кузьмич. — С год назад, когда их вышибали из ДК, приходили и просили денег. Я их, конечно, послал — не верится что-то в беспроволочную связь с Нептуном. Они тогда же обещали то ли шарахнуть астралом, то ли уронить на контору летающую тарелочку. Год прошел, астралом не шарахнуло, я о них и думать забыл. Камардин, правда, жаловался — дочка с ними связалась…

— Денег им, похоже, кто-то все-таки дал, — сказал Данил. — Видишь, как упакованы по галактической фирме? Такая униформа денег требует… И брошюрки они печатают в подозрительном количестве. И помещение сняли. Ладно, я пошел инструктировать охрану.

— Думаешь?

— Погляди, как они целеустремленно маршируют. Как по компасу. А если развернуть эти их рулончики, гадом буду, получатся плакаты. Положительно, устроят они нам сейчас несанкционированный митинг…

— Черт знает что, — сказал Кузьмич. — Без них не было печали. Позвони-ка в отделение.

Данил ухмыльнулся:

— Да ну, глупости. На такой вот случай у меня давно кое-что припасено. Прекрасная оказия для тренировки. Понаблюдай, редкостное будет зрелище…

Он спустился на первый этаж. Там все трое охранников уже пялились на мониторы. Бумажные рулоны и в самом деле оказались плакатами. Весьма интересными плакатами, надо сказать.

«Вселенная покарает наркобарона!», «Долой Белую Смерть!», «Интеркрайт» = «Медельин», «Лалетин = героин».

И тому подобное. Контактеры в синих балахонах выстроились полукругом у парадной двери, размахивая плакатами и что-то вопя. Попадались и вполне осмысленные лица, но большинство нежданных гостей были совершенно пустоглазыми, со с т я н у т ы м и физиономиями завсегдатаев больнички на Королева или демократических митингов первых лет угара перестройки.

— Так… — сказал Данил зло. — А предводительницы ихней я не вижу что-то, чему не удивлен…

За его спиной возник Слава Зарубин, комендант здания. Данил бросил ему через плечо:

— Иди объяви по трансляции: полное спокойствие, контора работает в прежнем темпе. Сейчас будем гасить…

Один из охранников потянул из стола американскую полицейскую дубинку с горизонтальной ручкой.

— Фи, друг мой, — сказал Данил с ухмылкой. — Перед вами не нахальные беспредельники, а люди, проникнутые идеей. С ними нужно деликатнее… Надевайте-ка респираторы, берите желтые баллончики — и вперед.

Он вышел на крыльцо следом за ними, но респиратор затягивать ремешками не стал — просто прижал его левой рукой ко рту и носу. Стоял, подбоченясь свободной рукой, озирал придурков в синих балахонах с причудливыми золотыми вензелями, иероглифами и узорами, среди коих выделялся величиной астрономический знак Нептуна.

Увидев выскочивших охранников, передние подались было назад, но тут же к первой шеренге протолкался какой-то тип с лицом не в пример более интеллектуальным, кого-то похлопал по плечу, кому-то пошептал в ухо и первым завопил, воздев руки:

— Долой отравителей планеты!

Ободренные подручные придвинулись к крыльцу.

— Коля, позаботься, чтобы этот тип получил персонально по яйцам, — тихо сказал Данил сквозь зубы. — Поехали!

Охранники слетели с крыльца, выставили руки с большими ярко-желтыми баллонами. Зашипели туманные струи газа, расплываясь клубами, становясь невидимыми. Контактеры шарахнулись, охваченные вполне понятным замешательством — они ожидали рези в глазах и боли в горле, но ничего подобного не было, только, как чисто теоретически знал Данил, ощущался сильный запах, словно бы подгнивших бананов.

А через пару секунд сработало. Зрелище предстало незаурядное — сначала каждый понимал вдруг, что с ним происходит, потом соображал, что то же самое происходит и с другими, но это его никак не могло ни ободрить, ни утешить…

Американский полицейский газ «Джей-флоп» — вещь для здоровья совершенно безопасная. И даже помогает страдающим запорами. Достаточно вдохнуть совсем немного — и человек делает в штаны еще почище, чем младенец в пеленки…

Несмотря на все сегодняшние заботы, Данил решительно не мог удержаться от смеха, глядя, как позорнейшим образом улепетывают придурки в синих балахонах — нараскорячку, расставив ноги, словно моряки во время жесточайшего шторма. Немногочисленные посторонние зеваки, успевшие собраться поодаль, вовремя оценили опасность, точнее, заблаговременно унюхали, в чем тут подвох, унюхали в прямом смысле слова — и потому шустро прыснули во все стороны, прежде чем газ успел добраться до них. Вокруг здания вновь воцарились покой и благолепие, только кое-где валялись кустарно намалеванные плакаты и красовались благоухающие пятна, служившие хорошей рекламой непревзойденной американской химии. Нет, в самом деле — здесь янкесы нас вновь опередили, действие их газа длится не более четверти часа, а вот в случае применения торопливо состряпанного отечественного аналога из человека еще пару недель течет, как из неисправного крана в ванной…

— Отбой, — сказал Данил, не отнимая от лица респиратора, и оттого голос звучал глухо-зловеще. — Плакатики соберите и выкиньте в урну. Живенько дворника, пусть подключит шланг и смоет все это амбре. Дерьмо, я имею в виду, — оглядел ближние и дальние подступы. — Ну вот, инцидент исчерпан.

— А под копчик я ему пнул, — похвастался Коля.

— Молодец, — задумчиво прохрипел Данил сквозь маску. — Можно было еще и дубинкой, ну да что уж теперь… Шевелитесь, орлы, не ровен час, подъедет какой-нибудь честный бизнесмен да в эти астральные следы и наступит…

Он вошел в вестибюль и прямиком подошел к третьему охраннику, оставшемуся во время схватки на боевом посту:

— Записал все это зрелище для потомства?

— Конечно. Согласно вашей инструкции.

— Хвалю, — сказал Данил. — Перепишешь этот кусочек на отдельную кассету, отдашь на третий.

Следовало немедленно заняться и «Детками Галактики». Никакими совпадениями и не пахло. Даже если Раечкины шизики узнали о байкальском героине из сегодняшних газет, что-то подозрительно быстро они собрались в рабочий день, понедельник, успели переодеться в галактическую униформу, намалевать плакаты… Кто-то непременно должен был их «подогреть». Что ж, появился еще один след, довольно четко пропечатанный…


Глава пятая
Частное гестапо, взгляд изнутри

Третий этаж целиком был в распоряжении Данила, что порой заставляло его самую малость возгордиться — все мы люди, все человеки, одно дело скрипеть в телохранителях, пусть даже дорогого Леонида Ильича, или в простых майорах, и совсем другое — знать, что весь этот этаж отведен людям, которым ты имеешь право отдавать приказы. Почти любые. Совсем другое ощущение…

Никакого особого часового у двери не было — зато над верхней ступенькой лестницы красовался на стене хромированный квадрат с десятью кнопками, а ниже, на высоте колена, чернели две неприметные пупырышки, и две такие же скрывались в широких старинных перилах. Чудак непременно заставил бы сработать фотоэлемент — и уж тогда разыгралась бы торжественная встреча по всей форме: коридор автоматически перекрывает стальная решетка, из ближней комнаты вылетает охранник, вполне хватит времени, чтобы оценить ситуацию, и, буде таковая окажется критической, в нескольких кабинетах нажмут несколько кнопок, и все содержимое стоящих там сейфов мигом превратится в пепел.

Разумеется, в тех сейфах не было ничего особенно криминального, агенты, информаторы и тому подобные субъекты зашифрованы исключительно кличками, иные объекты — условными обозначениями (при таком размахе дел невозможно обойтись вовсе без писаной отчетности), но все равно, чем меньше знают о тебе власти, тем спокойнее на душе, право…

Данил набрал код (по хитрой системе связанный с нынешним числом и порядковым номером дня недели), дождался, когда вспыхнет зеленая лампочка, и вошел в свое царство. Царство смотрелось сонным — в коридоре ни единой души, а старинные стены и солидные двери не пропускают ни звука из кабинетов, да вдобавок толстый ковер протянулся от стены до стены. И Данил добрался до своей приемной совершенно бесшумно, чувствуя себя персонажем дурного сна.

В его приемной восседала полная противоположность Жанне — шестидесятилетняя бабуля с добрым лицом старой учительницы (очки в тонкой золоченой оправе на это сходство как нельзя лучше работали). Вот только бабуля эта, свет Митрадора Семеновна, к благородному племени учителей отношения не имела ни малейшего…

— Здравия желаю, товарищ старший прапорщик, — сказал Данил, как обычно, шутливо.

А бабуля, по-американски подтянутая и моложавая, как обычно, ответила вполне серьезно, сухо-значительным служебным тоном:

— Здравия желаю, товарищ майор.

На столе у нее, среди импортной оргтехники, красовался портретик Сталина, повернутый приличия ради тылом к входящим. Бабуля Митрадора Семеновна, едва закончив в пятьдесят втором десятилетку, решила продолжать трудовую династию по линии папаши — и оказалась на боевом посту в одном из женских лагерей Шантарлага. Впоследствии лагерей в Шантарской области, конечно, поубавилось, но осталось еще достаточно, чтобы Семеновна вертухайствовала до пенсии, на каковую отправилась старшим прапорщиком с набором юбилейных медалей и неведомо за какие заслуги полученной Красной Звездой. Если говорить о личных потаенных эмоциях, Данил ее ненавидел и с превеликой охотой задавил бы собственными руками, но что до работы — прошедшая суровую школу бабуля была незаменимейшим кадром со вколоченной намертво привычкой держать язык за зубами и не удивляться абсолютно никаким поручениям. (Однажды Данил шутки ради сообщил, что намерен оборудовать в подвале личную тюремную камеру для «активного следствия» — и едва успел остановить бабулю, когда она, как ни в чем не бывало, собралась уж просматривать личные дела персонала, чтобы подобрать подходящих пыточников…)

— Докладывайте, — сказал Данил, остановившись перед ее столом.

Митрадора согласно раз навсегда заведенному ритуалу (как ни пытался Данил запрещать) встала по стойке «смирно»:

— Ваш кабинет проверен в десять сорок пять. Подслушивающих устройств не обнаружено. Еженедельная сводка поступила в девять двенадцать. Самур выходил на связь и должен прибыть в семнадцать ноль-ноль. В десять двадцать пять по городскому телефону сюда позвонила гражданка Светлана Николаевна Глаголева и просила передать вам дословно: она вспомнила кое-что насчет той московской прошмандовки, которую Вадька трахал, возможно, это будет интересно. У меня создалось впечатление, что гражданка находилась в состоянии алкогольного опьянения. Разговор записан на пленку.

— Угадали, — проворчал Данил. — В состоянии похмельного опьянения, я бы уточнил… Итак. Ко мне в кабинет — все местные сегодняшние газеты, личное дело Ивлева и досье на «Детей Галактики». Передайте всем бригадирам: с сегодняшнего дня вводится режим строгой охраны — по стандартному плану. Коменданта здания тоже касается. Начальнику охраны шефа перейти на любой из запасных вариантов, по его усмотрению. Через полчаса вызовите ко мне Каретникова и Крамаренко, принимать буду поодиночке. Свяжитесь с Соловьем, если сможет, он мне нужен в семь вечера на третьей точке. Позвоните в Москву, в «Кольчугу», и запросите от моего имени у Звягина обстановку. Что касается лично вас — без оружия на улицу не выходить. Возможны любые неожиданности. Понятно?

— Так точно, — бесстрастно ответила бабуля — старший прапорщик.

Данил кивнул ей, вышел в коридор и направился в «радиорубку», способную поразить в самое сердце любого знатока набором фирменной электроники — от могучего компьютера до настроенных на милицейскую волну раций, не значившихся ни в одном списке лицензий. Все четверо «белых воротничков» вкалывали, как проклятые. Вопросительно воззрились на него. Данил кивнул им, молча взял со стола распечатку перехватов, пробежал взглядом — ничего интересного, разве что какой-то Басалаев-орел попался с полукилограммом травки, о чем дурила-сержант радостно спешил доложить начальству, не ведая, что максимум через двое суток орел этот вновь будет порхать по району, ибо адвокат докажет, как дважды два, что пакет с анашой бедному цыгану коварно подбросили недруги…

— Что-нибудь есть от «Лешего»? — спросил Данил.

— Три семерки.

Значит, «заимка» исправно функционировала, не ощущая на себе постороннего внимания. И то ладненько…

Когда он вернулся в кабинет, все заказанное уже лежало на столе. Данил скинул легкий летний пиджак, врубил кондиционер (окна были запечатаны наглухо, у него, ясное дело, меж стеклами стояла такая же акустическая система) и расположился в двухсотдолларовом кресле.

Губернские официозы, числом три («Шантарская правда», «Молодость Шантары» и «Губернские вести»), о приключившемся в Байкальске с контейнером «Интеркрайта» конфузе не упоминали ни словом — определенно не знали пока что, да и узнай они, вряд ли стали бы сопровождать новость нахально-беззастенчивыми комментариями, помнили, твари, сколько имеют в месяц на интеркрайтовской рекламе… О том же определенно помнили в редакции «Шантарского коммерсанта» — сей вполне независимый орган подал событие без всяких комментариев, с оттенком философской грусти и вполне заметными невооруженным глазом нотками сомнения: мало ли что всякая шпана может подложить в контейнер приличным людям…

Издававшуюся братией, которую какой-то дебил окрестил «красно-коричневыми», «Сибирскую борьбу» можно было и не открывать — там все обстояло благополучно. В свое время «Борьба» рыкнула было что-то грозное в адрес ренегата Кузьмича, ставшего новоявленным нуворишем и служившего некогда в одном полку с Коржаковым. Кузьмич, однако, вежливо объяснил орлам из «Борьбы», что он и в самом деле проходил срочную в том же полку, что и вызывавший у них аллергию Коржаков, но служили они в разных батальонах и даже не были знакомы (чистая правда, между прочим). И дал пламенным патриотам денег, после чего они унялись и время от времени деликатно просили еще.

«Голос демократии», чудом дотянувший до наших дней динозавр времен угара перестройки, о Байкальске молчал — определенно не знали. Да их и не стоило ни в малейшей степени принимать всерьез — эти ребятки (в чьих рядах насчитывалось аж трое кавалеров медальки «Защитнику свободной России») до сих пор обитали в году этак девяносто первом. По их стойкому убеждению, в России до сих пор насмерть боролись меж собой реформаторы и затаившиеся партократы, где-то в швейцарских подвалах покоилось золото КПСС, обвальное падение рубля было вызвано проникшими в банкирские ряды коммуняками, а все частные товаропроизводители, жаловавшиеся на непомерные налоги, являлись платными агентами КГБ. Ни губернатор, ни представитель президента, политики по-западному гибкие и прекрасно понимавшие, что следует подстраховаться на случай непредсказуемого исхода грядущих президентских выборов, денег «Голосу» больше не давали, так что конец последнего был не за горами…

Газеты «Секс-миссия» и «Фигушки» — те вообще сроду не интересовались ни сибирскими, ни мировыми новостями. Первая по-прежнему старалась догнать и перегнать «Плейбой», а вторая печатала одни анекдоты и двусмысленные карикатуры (за что и «Секс-миссию» и «Фигушки» чуть ли не в каждом номере смешивали с грязью и «Сибирская борьба» и «Голос демократии», в одном-единственном случае проявляя полное единодушие и даже полнейшее сходство эпитетов и обвинений).

Зато «Бульварный листок» (представлявший собой вовсе не листок, а шестидесятистраничный фолиант) с лихвой компенсировал скупость всех вышеупомянутых сообщений. Под одним из бесчисленных псевдонимов (которых у любого сотрудника «Листка» насчитывалось даже больше, чем у Ленина) был опубликован материал размером в полполосы, украшенный игривым заголовком «Стульчак с начинкой». Статья, как это с «БЛ» водилось частенько, являла блистательную смесь намеков, завуалированных оскорблений, хохмочек, каламбуров и безапелляционных суждений — но при всем при том сей пирожок с дерьмом был испечен столь виртуозно, что даже интеркрайтовские юристы не нашли бы ни малейшей зацепки и не смогли бы вытащить «Листок» в суд. Упаси боже, никто не утверждал, что «Интеркрайт» стал основным поставщиком наркотиков в Сибирь — но происшедшее с Андреевым, вскрытие контейнера и арест Бударина были поданы так, что пресловутый «массовый читатель» непременно должен решить, будто все склады «Интеркрайта» по самую крышу забиты мешками с коноплей, и не разоблачили Лалетина до сих пор исключительно оттого, что он подкупил всех и вся, включая Интерпол…

— С-суки, — сказал Данил сквозь зубы, включил селектор. — Митрадора Семеновна, после Каретникова и Крамаренко направьте ко мне Виталика. Если нет, найдите.

Придвинул тонкую папочку, озаглавленную без затей: «Дети Галактики». Вытащил большую цветную фотографию Раисы Федоровны Балабановой, Астральной Матери, Звездной Пророчицы, и прочая, и прочая.

Больше всего Астральная Матерь походила на расплывшуюся домохозяйку, закончившую полтора курса кулинарного техникума. Однако кончала она медицинский институт и довольно долго работала в психушке на Королева — пока с разгаром перестройки изо всех щелей не поползли, как зерно из распоротого мешка, очевидцы приземления летающих тарелочек, всевозможные контактеры, апостолы Павлы и Иисусы, а также народные целители с загадочными «международными дипломами», заряжавшие любую жидкость, от мочи до самогона, лечившие наложением рук коклюш и геморрой, лихо изгонявшие беса (равно как и лишние деньги из кошельков).

Какое-то время будущая Звездная Пророчица определенно блуждала вслепую, не решив еще, к чему приложить чакру — то она прозревала с помощью благожелательно настроенного астрала супружеские измены и будущие автокатастрофы, то основывала Академию Сибирского Волшебства, то штопала прорехи в ауре клиента. Злые языки болтали, что экс-доктор Балабанова в качестве группы поддержки таскает за собой могучую кучку бывших пациентов, а кое-кто шел еще дальше и заявлял: поскольку американцы недавно установили, что некоторые психические болезни передаются вирусным путем, иные доктора попросту надышались вирусом, чем многое и объясняется…

Как бы там ни было, со временем Балабанова прочно зациклилась на астральных контактах с планетой Нептун. Случалось, по нескольку месяцев «Бульварный листок» публиковал из номера в номер откровения Астральной Матери — огромные по объему и жуткие по содержанию. Высший Разум с Нептуна то ультимативно требовал от человечества уничтожить ядерное оружие, грозя всемирным потопом, то просвещал, что-де род человеческий на самом деле произошел от парочки змеев — Серебряного и Золотого. Змеи эти некогда мирно плавали в океане, но прилетевшие на Землю эмиссары Высшего Разума выловили обоих и прооперировали «астральным скальпелем» — после чего от Золотого Змея пошли женщины, а от Серебряного мужчины (от кого произошли растения и животные, Нептун отчего-то помалкивал).

Дальнейшее предугадать нетрудно — Астральная Матерь быстренько обросла учениками и последователями, обосновалась на шестнадцатом канале шантарского телевидения (раз в неделю обучая зрителей «пробуждать чакру» и «развивать астрал»). А поскольку разумные люди всегда составляли меньшинство в любом обществе, да к их мнению никто особенно никогда и не прислушивался, жаждавшая чудес общественность ловила прямо-таки наркотический кайф от откровений пророчицы в синем балахоне с золотыми закорюками. Тем более что Балабанова, решив иногда тряхнуть стариной, изгоняла перед телекамерами бесов из каких-то бабенок с мутными глазами, демонстрировала заросших дикой бородой мужичков, якобы последних шантарских колдунов загадочной «Седьмой степени посвящения» — и, по слухам, возводила в окрестностях Шантарска антенну для бесперебойной связи с многострадальным Нептуном.

Все это Данил знал понаслышке, а в папочке хранились лишь вырезки из «Бульварного листка». Никто и никогда не разрабатывал Астральную Матерь всерьез, все с редкостным единодушием считали ее очередной помесью авантюристки с шизюшкой — но теперь, после столь пикантно завершившегося визита «Детей Галактики», приходилось признать, что уж кто-кто, а Данил в чем-то недосмотрел.

Такие визиты случайными не бывают. Про того же Басалая не единожды писал тот же «Бульварный листок», недвусмысленно связывая его со многими шалостями на наркотической ниве — однако, хоть половина из тех публикаций была основана не на сплетнях, а на материалах областного УВД, «Дети Галактики» ни разу не заявлялись к Басалаю под окна, они вообще ни разу не устраивали антинаркотических демонстраций (еще и от того, возможно, что сами, по слухам, чем-то таким не единожды баловались)…

Данил бросил папку в стол. Придвинул досье Ивлева — еще более тоненькое, нежели материалы на Астральную Матерь.

Тридцать два года. Учился в Томске. В армии не служил. После института работал в вычислительном центре комбайнового завода, в облстатуправлении, три года назад привлек внимание людей Кузьмича и был приглашен в «Интеркрайт». Данные о родителях — обычные данные, обычные родители. Отношение к алкоголю, к женщинам — все в пределах нормы, оснований для беспокойства нет… Результаты негласных проверок — вполне удовлетворительные…

Ни малейшей зацепки. И сам Данил, сколь ни напрягал тренированную память, не мог припомнить ни малейшего эпизода, вызвавшего бы профессиональную тревогу. Мужик как мужик. Разве что со Светкой вел себя как последняя тряпка, но это многих бесславный путь…

Мелодично мяукнул селектор. Верная Митрадора сообщила:

— Данила Петрович, полчаса прошли. Каретников и Крамаренко в приемной.

— Пусть минутку еще подождут, я сам приглашу… — сказал Данил.

И взялся за недельную сводку, заранее зная, что не найдет там ничего чрезвычайного — иначе Митрадора непременно обратила бы внимание обожаемого шефа.

Ну да, так и есть — рутина.

…На «объекте двадцать два» (склад Второго Деревообрабатывающего) ночью отравлена овчарка из питомника отдела охраны «Интеркрайта». Бригадир ведет расследование собственными силами, помощи пока не требует, не исключая глупой случайности…

…На территории «объекта семнадцать» (радиозавод) охранник обнаружил хвостовик гранаты от реактивного противотанкового гранатомета модели РПК-7 отечественного производства. Ни крошки взрывчатых, а также горючих веществ в хвостовике не обнаружено…

…Попытка проникновения на третий склад торгового дома «Сибирский жемчуг». Охранник, сделав два выстрела из газового оружия, спугнул трех неизвестных, по облику — несомненных бомжей…

…В четверг двое молодых людей явились в контору туристической фирмы «Золотой тур», выдавая себя за рэкетиров, контролирующих данный район. Охраной проведена разъяснительная беседа, личности визитеров установлены, оба дали клятвенное заверение, что больше так делать не будут. Медпомощь обоим (пластырь, бинт, йод) оказана собственными силами, без привлечения посторонней медицины…

…Младший бухгалтер «Шантарского кредита» заявила бригадиру охраны о предпринятой в отношении ее попытке вербовки. Бригадир ведет проверку…

…В кабинете заместителя начальника шантарского филиала «Интеркрайт-Транспорт» при плановой проверке снято подслушивающее устройство, фирма-производитель не установлена. Устройство направлено для изучения в научно-технический отдел, кабинет поставлен на регулярную проверку по плану «1»…

…Информатор «Георгин» во время плановой встречи пожаловался куратору, что в последний месяц почувствовал недоброжелательное отношение к себе со стороны зам. начальника РОВД. Перекрестная проверка проводится. Одновременно куратор считает нужным заметить, что «Георгин» в последний месяц определенно злоупотребляет спиртным…

…Информатор «Дженни» рекомендована для операции подвода к объекту «Топаз»…

…Информатор «Чарли» сообщает, что объект «Око» встретился с объектом «Черный» и в осторожной форме обещал последнему определенную сумму для финансирования газеты…

Рутина, в принципе. «Клопов» извлекали достаточно часто из самых неожиданных мест — к тому же появились беспредельщики, вставлявшие так называемые «сучьи жучки», взрывавшиеся при попытке их снять, словно неизвлекаемые мины. Объект «Око», сиречь здешний представитель президента, уже второй раз обещал денежки студентикам из местного «Русского национального единства», да так ни копейки пока и не дал — политика-с…

Данил включил импортную бумагорезку, опустил туда листок и с ленивым любопытством наблюдал, как выползает тонюсенькая бумажная лапша. Потом нажал кнопку и распорядился:

— Давайте Каретникова.

Бывший майор шантарского КГБ вошел степенно, как всегда, помешкал пару секунд, выбирая, на какой из трех стульев приземлиться. Положил черную папочку на колени, изобразил всем видом почтительное внимание. У Данила было стойкое убеждение, что в почтительности начальник контрразведки «Интеркрайта» всегда чуточку переигрывает — демонстрируя таким образом некую тень независимости. Если еще откровеннее, Данил подозревал, что Каретников его недолюбливает — все-таки именно он должен был в свое время занять этот кабинет, но появился Данил, и все переиграли. Конечно, можно было побаловаться с микрофонами и стукачами, но Каретников — тот еще волчище и никакого компромата на себя не даст ни в трезвом виде, ни в пьяном. И коли уж он устраивает и Кузьмича, и самого Данила, придется терпеть, как с Митрадорой…

— У вас есть замечания по сводке?

— Нет, пожалуй, — сказал Данил. — Разве что псевдонимы для объектов порой выбираются очень уж прозрачные. «Око» — «око государево»… Очень уж несложная ассоциативная цепочка.

— Учтем.

— «Дженни» — это та рыженькая? Что делала полковника?

— Она.

— Вот за такой выбор — хвалю, — сказал Данил. — Полковник был малость потверже нашего «Топазика». Пусть непременно лепит семнадцатилетнюю, «Топаз» их обожает. И — максимум осторожности. Как выразился шеф, нам не нужен скомпрометированный начальник таможни, нам нужен р у ч н о й начальник таможни…

Каретников едва заметно усмехнулся:

— Данила Петрович, я занимался вербовочными операциями еще при Андропове…

— Пока я, стало быть, протирал штаны в шикарной машине Леонида Ильича? — небрежно спросил Данил со столь же мимолетной усмешкой.

— Ну что вы, я не это имел в виду…

— И вообще, нам ли, ветеранам, ссориться…

Разминка была закончена с ничейным счетом, как обычно. Данил кратко изложил суть неприятных сюрпризов и пару минут без всякой нужды перебирал вынутые из стола бумажки, чтобы зам по контрразведке успел все обдумать.

Наконец Каретников многозначительно кашлянул. Данил поднял глаза:

— Итак?

— При скудости информации вариант «шизанутой бабули» представляется наиболее предпочтительным.

— Согласен, — сказал Данил. — Сам того же мнения. И вся тяжесть ложится на ваши плечи, любезный Максим Иваныч. Я ведь не аналитик, признаюсь честно, я больше оперативник. В Байкальск нам неминуемо придется лететь вдвоем, потревожите ваших стукачей… они у вас есть независимо от меня, и не спорьте, я же не пытаюсь их выявить, я просто констатирую, что они у вас есть… Вот, кстати — как бы вы отреагировали на гипотезу, что Ивлев — внедренка государства? Или — не государства, но все равно внедренка…

— Как на бред, простите. Либо мой опыт ни гроша не стоит, либо… Второй Ким Филби, и где — у нас? Вздор…

— Хорошо, я чисто абстрактно теоретизировал… — сказал Данил. — И коли уж начали за абстракции… В такой ситуации я просто обязан выдвигать самые шальные гипотезы. Предположим, против нас действует кто-то вроде ЦРУ. Или личная разведка президента «Калифорниа электроникл». Мотивации просты, как перпендикуляр. Двадцать пять процентов электроники для иранского ядерного реактора должен поставить «Интеркрайт». А реактор монтировать все-таки будут, Черномырдин выразился недвусмысленно, да и люди Скобкова за свои слова отвечают. Янкесы, по-моему, поняли, что сорвать контракт не удастся — но при этом варианте они все же могут отсечь нас хотя бы от электроники, благо «Калифорниа» на этот кусок весьма облизывалась…

— Я бы такую гипотезу шальной не называл, — сказал Каретников. — Только должен вам заметить: с тем же успехом на роль «бабули» может претендовать не Силиконовая Долина,[2] а парочка отечественных фирм. Скажем, АО «Триггер». Или нижегородцы. Они нам подставят ножку без всяких моральных терзаний, как мы бы им подставили…

— Вот так живешь-живешь — и вдруг залетаешь на самые верхи… — сказал Данил. — Бросьте силы на отработку такой версии. По всем направлениям — «Триггер», Нижний, янкесы…

— С нашими будет не в пример проще. С янкесами посложнее. Это в Шантарске мы — монстр, Данила Петрович, а в дальнем зарубежье работать пока не наловчились. Придется проворачивать через «Кольчугу»..

— Ваша проблема.

— А санкция шефа?

— Считайте, получили, — сказал Данил. — Разберемся с Байкальском, полетите в Москву и нажмете на все кнопки. В какую копеечку бы это нам ни влетело. Иранский контракт все покроет. Я не требую, чтобы вы бросили на это все силы, но постарайтесь как следует.

— В таком случае я попросил бы письменное подтверждение.

«Господи, — тоскливо подумал Данил, — у нас это неистребимо. Он же не только возмечтал заиметь против меня козырь, каковым непременно пойдет, если окажется, что я ошибся и ни при чем тут „иранский контракт“… Он еще, по въевшейся привычке, требует письменный приказ исключительно потому, что в советские времена так в иных случаях полагалось».

Он мысленно вздохнул, достал фирменный бланк, где его служба именовалась уклончиво-туманно «Аналитическим отделом», немного подумал и написал:

М. И. Каретникову.


Распоряжение.


Настоящим предписываю провести в полном объеме комплекс мероприятий по проекту «Хаджи».

Начальник аналитического отдела

АО «Интеркрайт»


Расписался и двинул листок через стол.

— А почему «Хаджи»?

— Иран — ислам — паломники — хадж — хаджи.

— Понятно. Какие еще указания?

— К работе по байкальскому сюрпризу непременно привлеките Подснежника, — сказал Данил. — Пусть видит, что мы из кожи вон лезем, что здесь все честно, и мы всерьез удручены…

Каретников, ничуть не удивившись, кивнул. Подснежником среди своих именовался милейший молодой человек и ценный кадр частного бизнеса, оказавшийся милицейским капитаном, внедренным в «Интеркрайт» уже при Даниле. Случается. Дело житейское. Полностью обезопасить себя от «внедренок», как показала длинная череда сенсационных примеров, не в состоянии ни ФСБ, ни ЦРУ. И когда таких выявляют, убивают их лишь в бездарных романах. Даже прямые мафиози не спешат упаковать разоблаченного опера под строящуюся автостраду — во-первых, органы обидятся, во-вторых, на смену придет новый, а в-третьих, появляется великолепный канал для снабжения противника ювелирно подобранной дезой. А сдал Подснежника, между прочим, именно Георгин… Такие вот разборки среди цветов луговых и садовых. Слава богу, догоняем, похоже, Америку по запутанности и разветвленности интриг промышленного шпионажа, хотя нормальный заокеанский промышленный шпион у нас бы наверняка удавился…

— Теперь — мелочи, — сказал Данил и подал ему бумажку с номером крутой «Тойоты», прописавшейся у Светкиного подъезда. — Срочно установите, что это за тип, чем работает, на кого работает. Все, что только возможно. Сроки самые жесткие. Лет тридцати пяти, та самая склонность к полноте, которую терпеть не могут сочинители брачных объявлений, ниже меня сантиметров на пять, накачан, стрижка «Флоссе», волосы черные, глаза черные, но тип морды лица определенно славянский. И еще. Установите, опять-таки срочно, где сейчас штаб-квартира у Астральной Мамаши.

— Ага, после сегодняшнего… В разработку?

— Нет, — подумав, сказал Данил. — Просто соберите быстренько все, что сможете, я ею сам займусь. Желательно уже сегодня. Можете идти. И пригласите Стаса. Да, вот что… Посмотрите, есть ли у вас что-нибудь на Клебанова. Если нет, возьмите в разработку, но это не так спешно, подождет…

Проводив взглядом бывшего коллегу и по конторе, и по званию, он немного расслабился, вполне дружески ухмыльнулся вошедшему Стасу Крамаренко.

Вот с этим осколком разбившейся вдребезги Советской Армии никаких сложностей, подтекстов и интриг не предвиделось. Его даже не было необходимости посвящать в последние сюрпризы. Стас, бывший армейский капитан, заведовал многочисленным отрядом оперативников (на жаргоне руководства «Интеркрайта» — «зондеркомандой»), склонностью к самостоятельному мышлению и логическому анализу ничуть не блистал — зато был незаменим как отличнейший исполнитель четко сформулированных приказов. За что и держали. О «заимке» и прочих суровых реалиях жизни экс-капитан и подозревать не мог — это Данил знал совершенно точно (после всех трудов «Катеньки», коллежки рыжей «Дженни»).

Бравый капитан, снявший форму лишь год назад, незаметно для себя вытянулся по-военному.

— Вольно, — сказал Данил. — Садись. Записывать ничего не будем, я на твою память всецело полагаюсь. Первое. Пусть на стоянку в Киржаче немедленно перегонят для меня «БМВ» и «Жигуль», любой. Второе. Начиная с этой минуты в постоянной готовности должны находиться… — он прикинул, — шесть машин. В каждой — по четыре лба. Все с рациями, с оружием. Посменные дежурства, по восемь часов, круглосуточно. Когда они мне понадобятся, я и сам еще не знаю… Пять экипажей — на твое усмотрение, а вот шестой должен непременно комплектоваться кем-то из «дерганых». Третье. У дома сорок шесть по улице Королева примостился коммерческий ларек с романтическим названием «Кинг-Конг»… — он помедлил, тщательно обдумывая задание. — Мне нужно, чтобы парочка ребят под видом местных рэкетиров наехала на продавца. Немедленно. Отбери орлов с самыми жуткими мордами, пусть оденутся соответственно, тачку им подбери с прибамбасами… Меня интересует одно-единственное — реакция продавца на наезд. Пусть опишут потом во всех подробностях, как он держался, что говорил. Если они влипнут и придется вытаскивать, версия будет следующая: ребята поддали и захотелось им глупо пошутить, к тому же девочку кого-то из них в том комке намедни обсчитали… Водочкой от них должно явственно попахивать. Все. Вопросы есть?

Вопросов у капитана не было. Данил отправил его восвояси и какое-то время бессмысленно пялился в стену.

Насчет «Кинг-Конга» — всего-навсего догадка из категории шальных. Щепотка беспокоящих наблюдений. Комки, конечно, расползаются, как тараканы, и возникают в самых неожиданных местах, но все равно, очень уж неудачно выбрано место для обосновавшегося на Королева две недели назад лабаза. Любой, хоть немного озабоченный успехом торговли, поставил бы ларек метрах в двухстах дальше, там, где пролегает самотоптаная тропинка, по которой обитатели пяти домов курсируют плотным потоком к автобусной остановке и обратно. А «Кинг-Конга» влепили под окнами крайнего дома, фасадом к подъезду. Единственная выгода от такой дислокации — возможность следить за входящими в подъезд, а то и фотографировать их при нужде из-за частокола бутылок. Бывали прецеденты. Три месяца назад они сами ставили подобный наблюдательный пункт. Конечно, может отыскаться и объяснение попроще: прибыль владельца ничуть не заботит, ларек — всего лишь легальное прикрытие для отмывки черного налика, и все равно проверить стоит…

Он включил селектор:

— Сексуального террориста откопали? Прелестно, сюда его, болезного…

Кудрявый красавчик Виталик, вьюноша невероятного обаяния и секс-эппила, вошел быстро, но с заметной невооруженным взглядом толикой расхлябанности. Данил все равно собирался устроить ему легонький втык, поэтому не было нужды имитировать грозу во взгляде, все получилось само собой. Продуманно упакованный красавчик уселся, и Данил тут же применил старый, испытанный прием: уставился тяжелым взглядом на кончик носа заленившегося агента. Действует прекрасно — очень быстро нервирует из-за полной невозможности поймать твой взгляд…

Виталик забеспокоился довольно быстро:

— Нет, ну какие претензии, шеф?

Данил молчал, не отводя взгляда. Виталика они месяц назад подвели к одинокой дамочке, занимавшей довольно видное положение в «Бульварном листке». Работа там отнимала массу времени, а искать сексуальных утех прямо в редакции было бы затруднительно: среди посвященных «Листок» пользовался сомнительной славой одного из гнездовий шантарских гомиков (впрочем, лесбиюшки тоже попадались, так что бабе с нормальной сексуальной ориентацией крутить служебные романы было бы несколько хлопотно).

— Ну? — спросил Данил, решив, что выждал достаточно. — Ну и когда ты последний раз трахал звезду шантарской журналистики? Чего мнешься?

— Ну, две недели назад…

— Бог ты мой, — сказал Данил философски. — Эта чертова перестройка в молодежи убила всякое чувство ответственности… чего скалишься? Я тебе скалиться разрешал?

Кудряш вздрогнул и выпрямился в кресле. Данил обошел стол, навис над лентяем и положил ему ладонь на плечо, перенеся на эту руку почти всю тяжесть тела:

— Причины? Временная импотенция или новая лялька?

— Ну, лялька…

— Лялек будешь валять в свободное от работы время, — сказал Данил ласково-убедительно. — А работа твоя в том и заключается, чтобы ублажать Галочку Башкирцеву как ей хочется. И качать информацию в паузах меж фрикциями — тебе, недоучке, известно, что такое фрикция? Молчать! Никто тебя, раздолбая, работать не приневоливал, сам напросился, все инструктажи прошел, клятвы давал… — он сжал двумя пальцами плечевой мускул так, что бедолага Виталик поневоле взвизгнул.

— Шеф…

— Я тебя последний раз предупреждаю, — сказал Данил примирительно. — Вот пол-лимона… глазки не закатывай, хватит выше крыши. Звони Галочке и устрой ей афинскую ночь… Мне нужно знать, кто накропал эту поганую статейку, кто ее проталкивал… словом, все. Учить не надо. Брысь!

Вышел в приемную следом за Виталиком, вопросительно глянул на товарища старшего прапорщика.

— Соловей готов к встрече, — доложила Митрадора. — «Кольчуга» заверяет, что никаких оснований для беспокойства нет.

— Ну, коли так… — проворчал Данил, ретируясь в кабинет.

Возможно, он и перемудрил «иранским контрактом». Коли уж «Кольчуга», мощная столичная организация частного сыска, работавшая в первую очередь на Гильдию товаропроизводителей, заверяет… Ладно, казна «Интеркрайта» некоторое кровопускание стерпит, даже если след пустой, Кузьмич не обидится…

Ровно в пять со всегдашней своей пунктуальностью явился Самур — канал связи с «заимкой» и единственный оттуда человек, которого Данил знал и видел воочию. Чернявый кавказский человек непонятного возраста — то ли тридцать, то ли пятьдесят — и столь же непонятной национальной принадлежности. Данил в свое время осторожно применил парочку мелких тестов, пытаясь угадать хотя бы вероисповедание коменданта «заимки», но ничего не добился — предложенную ветчину Самур как ни в чем не бывало съел, а словесные крючки так и не позволили определить, христианин это, суннит или шиит. В конце концов Данил махнул рукой — еще просечет и пожалуется, от Кузьмича нагорит…

Встреча прошла в обычном режиме — Самур отведал приготовленного угощения, испил чая, выждал для приличия пару минут и подал Данилу, как всегда, список требуемого. Список был самый обычный — тушенка, чай, антикомарин, аккумуляторы для рации, прочие необходимые в тайге мелочи. Данил поставил в уголке условную закорючку для завскладом, вернул список (составленный, кстати, на отличном русском, без малейших ошибок). Поинтересовался из вежливости:

— Как дела?

— Работаем, — столь же безлично-вежливо ответил Самур.

— Все спокойно?

— Полная тишина.

— По фирме объявлен режим строгой охраны…

Самур блеснул великолепными зубами:

— Майор, у нас всегда строгая охрана… Я поехал?

— Там все готово для полноценного отдыха, — кивнул Данил.

Мужик ему, откровенно говоря, нравился — ни тени зазнайства, спокойная деловитость. При нужде, правда, столь же деловито и обстоятельно намотает твои кишки на плетень, но тут уж ничего не поделаешь, такова «селяви», все лучше, чем дерганые шизики-идеалисты…


Глава шестая
Разговоры запросто

Автостоянка на Киржаче процентов на пятьдесят была самой настоящей стоянкой, где любой обыватель мог оставить тачку — и, между прочим, о чем он не подозревал, берегли его машину не в пример бдительнее, чем в иных местах. Потому что стоянка параллельно служила еще явкой для «Аналитического отдела» и охранялась по-настоящему. Очень удобное место — здесь многое можно проворачивать, не привлекая никакого внимания, если не следить специально, никто и не заметит, что человек приехал на «Фольксвагене», а уехал на «Жигулях»… Ну, и тому подобное. Не зря у подавляющего большинства автостоянок, стоит копнуть поглубже, непременно сыщется двойное дно — вплоть до порошочка с травкой…

Данил положил ключи от «Гольфа» в бардачок, вылез и направился к высокой будке, крытой волнистой жестью. Из-за соседней «Волги» бесшумно вышла здоровущая бело-рыжая кавказская овчарка и двинулась за ним на некоторой дистанции. При необходимости достаточно условного свистка из будки — и полетят клочки по закоулочкам…

Вторая дрыхла в конуре, посаженная на цепь по причине светлого времени — впрочем, услышав хруст подошв по гравию, бдительно приоткрыла глаза, посопела носом и вновь зажмурилась.

Данил поднялся по шаткой лесенке ко «второму этажу», склонился к окошечку и тихо спросил:

— Готово?

— «Немец» под шестнадцатым. «Жига» — у двадцать первого.

— «Жигули», — сказал Данил. — Все тихо?

— Как на морском дне…

Он забрал ключи и под эскортом бело-рыжей зверюги пошел к висевшему на проволочной ограде квадратику с цифрами «21», где ждала его темно-вишневая «шестерка». Педантично просмотрел извлеченную из бардачка доверенность на его имя, выданную, понятное дело, аналитическим отделом АО «Интеркрайт». Полюбовался, как овчарища сопровождает боязливо косившегося на нее мужичка пенсионного возраста, доверившего стоянке антикварный «Москвич-403», включил мотор и не спеша выехал в ворота.

«Третьей точкой» именовался парк культуры и отдыха, до сих пор ностальгически носивший имя товарища Ник. Островского — хотя «Голос демократии» за неимением лучшего занятия до сих пор регулярно требовал изничтожить на карте города «одиозные имена, символизирующие тоталитарную систему» (как всякие ярые демократы, лысые сорокалетние мальчики из «Голоса» представления не имели, в какую копеечку все эти переименования встанут при нынешних ценах).

Конечно, со времен большевистского владычества произошли некоторые перемены — у входа рядом с гигантской, сработанной на века стелой «Шантарск орденоносный» примостился киоск с богатым ассортиментом импортных мороженок, вход был платный, а внутри дымились обломки досок под полусырыми шашлыками («баранинка», уверяли завзятые пессимисты, вчера еще лаяла и виляла хвостиком), стояли потертые плюшевые Чебурашка с Тигрой, живой молодой верблюд столь же плюшево-потертого облика, и расхаживал вперевалочку медвежонок — все это была вотчина фотографов.

У мангала остановилась изрядно поддавшая компания с трезвым ротвейлером на поводке. Стриженные по-качковски ребята оживленно дискутировали: нужно взять шашлычок на пробу и дать ротвейлеру, если он сожрет, можно спокойно брать самим, а если побрезгует, значит, это точно собачина, и шашлычника нужно тут же мочить… Пузатый «шашлычник» в грязном белом фартуке с восточным фатализмом ждал результатов дискуссии и дегустации, приговаривая, впрочем:

— Слушай, а если он нэ станет жрать из-за того, что уже покушал, да? Я виноват, что он накушанный, да?

Данил прошел мимо, отмахнулся от фотографов, свернул налево и не спеша добрел до невидного бронзового бюстика товарища Ник. Островского, каким-то чудом не замеченного охотниками за цветным металлом (правда, только старожилы помнили, что под толстым слоем синюшно-бледной краски кроется бронза).

Соловей уже сидел на скамейке, философским взором провожая акселераток в чисто символических юбчонках — что свидетельствовало о его нормальной сексуальной ориентации, резко расходившейся со вкусами большинства его сослуживцев мужского пола. Этакий современный джинсовый мальчик, журналист новейшей формации, сформировавшейся как-то незаметно с крахом коммунизма. Из тех, что заметочку о самоубийстве бросившегося из окна пенсионера непременно сопроводят заголовком типа «Птенчик выпал из гнезда», за пару зеленых бумажек пробьют что угодно «на правах рекламы», сенсацию выкопают из-под земли — и порой, как показывает печальный пример небезызвестного Холодова, помимо своей воли попадают в павшие герои, не в силах вовремя сообразить, что жизнь бывает сложна и жестока. Данил относился к ним, в общем, спокойно. Они попростту были д р у г и е. Совсем не такие, как он и его сверстники в молодости. Самое забавное, что по юности лет эти сопляки, полагавшие себя крутыми репортерами а-ля Юнайтед Стейтс, не понимали одной простой истины: за каждым молодым поколением непременно идет следующее, со своими модами, вкусами и обычаями, и предыдущее автоматически попадает в разряд «стариков»…

А в качестве информатора Данила этот мальчик полностью устраивал — деньги брал не зазря, поток сплетен и новостей гнал приличный. Пожалуй, если нарисуются обещанные налоговые льготы, можно и в самом деле заложить свою газету, поставив Соловья редактором — впрочем, когда это власти выполняли обещания о снижении налогов? Ладно, в любом случае своя газета, похоже, необходима, Кузьмич явственно намекал пару раз, что собирается-таки готовить штурм Госдумы…

— Здорово, Толик, — сказал Данил, усаживаясь.

— Привет, шеф. Попкорна хотите?

— Давай, что ли, — Данил запустил три пальца в его бумажный пакетик, старательно прожевал. — Бог ты мой, на каждом углу эта кукуруза, вот бы Никитка порадовался…

На сей раз он был само благожелательство — мирно беседовали два деловых человека, делавших свой маленький бизнес. Данил в свое время назубок заучил «Инструкции о секретных сотрудниках», составленные некогда отнюдь не бесталанными чинами Отдельного корпуса жандармов — что там ни говори, а господа в лазоревых мундирах работать умели, за что их товарищ Феликс отстреливал потом с поразительным рвением (обидевшись еще и на то, что лазоревые не стали помогать ему с т а в и т ь Чека, пришлось призывать на помощь генерала Джунковского из бывшего царского МВД, благодаря чему генерал и дожил аж до тридцать шестого, когда его достал-таки Сталин, наводивший глянец на историю ВКП(б) и убиравший всех, кто мог своими воспоминаниями подпортить имидж дедушки Ильича…).

— Что новенького? — спросил Данил, выдержав достаточную паузу.

— «Голосок демократии» окончательно сняли с дотации, так что очередного номера не будет. Они к тому же, долбостебы, сунулись в дела «Ермака». Очень им любопытно стало, кто заполучил контрольный пакет — а пакет, между прочим, загреб младший братишка Старченко, это однозначно…

Данил ему мысленно поаплодировал. Вот это была настоящая и н ф о р м а ц и я — Старченко, он же Соколик, курировал при губернаторе шантарские драгметаллы и давно был в доле у Кузьмича, но, как это с канцелярскими крысами водится, параллельно вел свои потаенные игры, и о том, что контрольный пакет «Ермака» пригреб его младший братишка, Данил слышал впервые. А это требовало обсуждения и анализа на самом высоком уровне, ибо автоматически открывало простор для новых хитрых комбинаций.

— Точно, младший? — спросил Данил самым равнодушным тоном. — Его же, когда пытался действовать через управу, тормознули ребята Хана и вдумчиво разъяснили насчет своего шестка…

— А он все прокрутил через Москву. Позавчера вернулся.

«Так, — подумал Данил. — Значит, Соколик потеснил-таки Хана, что Хану никак не понравится, отсюда следует… Ох, много чего отсюда следует, торопится Соколик за оставшийся до президентских выборов год набить защечные мешки потуже — вдруг да потеряет креслице? — и не задумывается ничуть, выкидыш перестройки, что из-за жадности своей нарушит хрупкое равновесие, с такими трудами установленное. Фрол этого, безусловно, не одобрит… что, Соколик поставил на Беса, идиот?»

Одна эта информашка стоила сегодняшнего свидания. Но при всей ее важности задача сейчас перед Данилом стояла другая.

— А больше ничего сенсационного в нашей экономике не стряслось?

— Вроде нет, — сказал Толик. — Разве что Витушкин хочет продать отель москвичам.

— Ну, это скучно, — бросил Данил (это и в самом деле было ему неинтересно — интересы их турфирм сия негоция ничуть не ущемляла). — А где сейчас обосновалась Астральная Мамаша, ты не в курсе?

— Где-то на Горького, в районе стадиона. Не знаю точно. А вот денег ей подбросили, и прилично.

— Кто?

— «Крогер ЛТД». Говорят, она из крогеровской мамаши то ли черта изгнала, то ли камни из почек вывела. Вот он и сыграл в мецената.

«Вот это вряд ли, — подумал Данил. — Есть вещи, каких не знают и прыткие джинсовые репортеры. Фирму Крогера с недавних времен опекает Бес… неужели?»

— К нам из «Фигушек» перешла небезызвестная Танечка Демина, — продолжал Соловей. — Значит, следует ждать нового витка борьбы за права лесбиюшек, Танечка-то сама — ходячий лесбос…

— Ага, — хмыкнул Данил. — Прибыло полку… Ты-то сам как живешь с этим раскрепощенным народом?

— Нормально, — пожал плечами Соловей. — Если задом не поворачиваться. Я им пока что нужен, на «Скандалы» мне замену не скоро найдут. Кстати, с приходом Танечки нужно ожидать новых газетных наездов на ваш «Золотой тур» — Танюша в свое время набивалась в постельные подруги к вашей Ксении, а та, баба с сугубо мужской ориентацией, Танечку принародно оттаскала на матюгах. Так что ждите.

— Мама миа, из чего только слагаются потаенные пружины журналистики… — проворчал Данил. — Учтем. Да, могу тебя порадовать… Нет, газету еще не открываем. Но дела обстоят — скорее да, чем нет. Будь готов.

— Всегда готов. Уж вы-то, надеюсь, постараетесь подобрать нормальный штат? А то бродят девочки по редакции косяками да тискают исключительно друг дружку…

— Штат ты в случае чего сам подберешь, — заверил Данил. — Вдумчиво и с разбором, подкину тебе психолога с железными тестами, извращенцев выцепит еще на дальних подступах…

— Вы уж шевелитесь, — Соловей ухмыльнулся. — Предвыборная кампания разворачивается, скрипя и громыхая маховиками…

— Ладно, провидец, — сказал Данил. — Угодил в точку, хвалю… Слышал, как на нас сегодня «Детки Галактики» наехали?

— Вы шо, дядя, уже таки шутки строите с бедного еврея? — расхохотался Толик. — Мы же знали за два часа, посылали фотографа. Я вам не стал звонить, вы же сами предупреждали — не стоит светиться без нужды — вот и подумал, что для вас это не страшнее блошиного укуса.

— Все правильно, — сказал Данил.

— А баллончик этого газика не подарите?

— Будешь сегодня вечером дома, завезут, — кивнул Данил. — Ну, а коли вы знали заранее… кто у вас будет расписывать столь печальный инцидент?

— Рамона.

— Кто?

— Танечка. Кличка у нее такая среди посвященных — Рамона. Испанский стиль. Хотя мировая культура, насколько я помню, лесбос не особенно-то с Испанией и связывает.

— А кто тиснул статью насчет героина в Байкальске, ты не в курсе? — спросил Данил небрежно. — Псевдоним новый какой-то, но я не сомневаюсь, что это псевдоним.

— Правильно. «Семен Пью» — это опять-таки Рамона, сиречь Танечка Демина. — Соловей поколебался. — Я, конечно, не спрашиваю, ваш там порошочек или как, мне в жизни тоже нужно некоторое спокойствие…

— Порошок не наш, — сказал Данил. — Хочешь верь, хочешь нет. Все это, мой юный друг, грандиозная провокация, и если ты и дальше будешь держаться по-умному, в свое время получишь, как модно говорить, эксклюзив. На полное и безраздельное освещение в печати сей провокации. Усек?

Он видел, что охотник за сенсациями прямо-таки ножками засучил, заслышав про эксклюзив. Ну и ладненько, если в конце концов дойдет до ответного удара посредством той же прессы, лучшего кандидата не подберешь, распишет почище этой самой Рамоны…

— А подробностей ты не знаешь?

— Не знаю, — сказал Соловей. — Знаю зато, что в субботу утром Рамона примчалась в наборный со взмокшей попой, затворилась с редактором, а через пятнадцать минут он вылетел бомбой и велел очистить полполосы и немедленно втиснуть туда Танькины художества…

«Опаньки, — радостно сказал сам себе Данил — конечно же, не вслух. — Нашли кончик, да быстро-то как! В пятницу вечером за семьсот километров отсюда вскрывают контейнер, а в субботу утром у этой паршивой ковырялки материал готов?! Спойте кому другому про совпадения…»

У него даже в позвонках засвербило — так хотелось быстрее добраться до машины и связаться с Максимом. Однако сдержался. Спросил:

— А такое имечко — Лев Костерин — о чем-нибудь говорит?

— Ну. В каком плане он вас интересует?

— Честно говоря, сам не знаю, — сказал Данил. — Замаячил на периферии в одночасье, только и всего. Самая общая информация меня устроит.

Соловей подумал:

— Костерин… Года тридцать два — тридцать три. В определенных кругах проходит под кличкой Лева-Бульдозер. Заканчивал вроде бы что-то инженерное в Томске, да, насколько я помню, быстренько ушел на рыночные хлеба. Накропал что-то детективное, тут грянула перестройка, поднялись вольные издатели, возник спрос — и попер Бульдозер с дикой скоростью, как обмылок по льду. Книг у него на сегодняшний день штук двенадцать, в основном в Москве и на Урале. Что еще? Тачку купил еще до либерализации всех и всяческих цен, девочек любит со страшной силой, сейчас, говорят, опять ушел от законной и болтается у очередной киски. Оченно дружит с областными ментами, на нас, бедных газетиров, поглядывает свысока, за что ему пытались пару раз бить морду, да где там, каратист нешуточный… Болтали, будто постукивает ментам, хотя лично я, откровенно говоря, и не представляю, на предмет чего он может стучать…

— Нет у него привычки носить стволы?

— Есть такая привычка. По-моему, у него газовиков штуки три, — но все законные, под номерами, в разрешение вписаны. Кодекс он, говорят, чтит.

— А знакомства среди криминала?

— Разве что посреди «пехоты», — пожал плечами Соловей. — Как и у меня, да кучи другого народа… Вас я, шеф, в сию категорию не вношу, вы ж не криминал, а?

— Где уж мне уж… — сказал Данил. — Ты наш оружейный рынок никогда не цеплял?

— Нет, спасибо, пожить охота. Так, того-сего в уши залетело.

— Какие пушки у нас в моде?

— Тут и думать нечего, — пожал плечами Соловей. — Среди организованного народа…

— А среди случайного? — прервал Данил. — Может пролетарий от сохи укупить себе стволик?

— Это как повезет. Если не кинут.

— Вот, предположим, дам я тебе денег. И велю купить ствол. Что ты купишь?

— Сумма?

— Не ограничиваю, — сказал Данил. — Но непременно — пистоль. Карабины и прочие лимонки меня не интересуют.

— Так, прикинем… А я непременно пролетарий от сохи?

— Непременно, — сказал Данил.

— Тогда… Макара, ПСМ, наган — это все при оборотистости можно выловить за городом, «на яме». Кулибины с «Шантартяжмаша» усиленно клепают малокалиберные — в каждом цехе, такое у меня впечатление. Тот дурик, которого в феврале повязали у ЦУМа — одиночный дурик и есть, неповязанных бродит еще с дюжину.

— А говорил, не знаешь… — хмыкнул Данил. — Еще что?

— Пару раз появлялись китайские «ТТ», без глушителей. Мне самому предлагали, да не решился…

— И правильно сделал. Отмазывай тебя потом… А как насчет более фирмового импорта?

Соловей решительно сказал:

— Вот это уж — только там, куда я не ходок…

Данил задумчиво потянул из кармана сигареты. Все, что поведал Соловей, тютелька в тютельку совпадало с его собственной информацией. «Эрма» — это уже фирмовый импорт, а его так просто не укупишь, даже трудясь в «Интеркрайте»…

— Сатанисты вас не интересуют? Появились в последнее время ходы…

— Пока нет, — сказал Данил. — Но все равно — выясняй. В наши сумасшедшие времена никогда не знаешь, что тебе завтра понадобится. И какой интерес кроется за всей этой шоблой… Тебе лимончика хватит?

— Впа-алне, шеф, — сказал собеседник без тени жеманности или смущения.

Данил вынул из сумки пачку десятитысячных фантиков, ловко сунул в боковой карман соловьевской куртки. Сказал тише:

— Только, я тебя умоляю… Я тебя в жизни не пугал да и не собираюсь. Просто мой жизненный опыт твердит однозначно: все, кто пытался сосать двух маток, рано или поздно горько раскаивались. Вопреки дурацким бестселлерам.

— Какой разговор? Вам собрать что-нибудь на Леву-Бульдозера?

— А это легко?

— Легче, чем два пальца обрызгать. Господа писателя сплетничать друг о друге ужасно обожают. Особенно «задвинутые» нынешней жизнью в задницу — о преуспевающих. Им же начисто отошла лафа — пердунам старым, кому теперь нужны саги о героических гидростроителях и знатных доярках? Платят по результату, а для результата мозги нужны. Да я завтра же зайду кой к кому из старперов на предмет интервью, он от радости мне три часа последние сплетни выкладывать будет. Конкретное что-нибудь нужно?

— Сказал же, сам пока не знаю. Греби все, что подвернется. — Данил похлопал его по колену и встал. — Покедова…

В машине он первым делом позвонил Каретникову.

— С хозяином «Тойоты» дело двинулось, — доложил тот. — Фамилию, имя, отчество уже знаем. Адрес тоже.

— Хвалю, — сказал Данил. — И как его, сердешного, зовут?

— Хилкевич Георгий Глебович. Терешковой, девять, квартира двадцать один. Место работы так быстро не выяснишь, нужно время.

— Я не погоняю, — сказал Данил. — Только вот что — у меня есть кое-какие основания думать, что трудится он в «АБ-Монти», «Крогер ЛТД», «Кентавре» или иной аналогичной фирме… Улавливаете мою мысль?

— Намекаете, что искать нужно в окружении махновца?

— Есть такая версия… А с Астральной Мамашей что?

— Горького, восемьдесят один. Полуподвал со стороны двора. Помещение заняли совершенно официально две недели назад, повесили красивую вывеску с названием и финтифлюшками. После восемнадцати ноль-ноль Мамаша там обычно и появляется. Влетело в копеечку. Источники финансирования мне еще не известны.

— Зато мне известны… — сказал Данил. — Роджер.[3]

Он спрятал трубку в кармашек на дверце. Опустил стекло и закурил. Похоже, Бес опять нарывался на скандал…

В отличие от некоторых других городов, поделенных меж несколькими группировками или до сих пор сотрясаемых шумными разборками, Шантарск года три как обзавелся «черным мэром» — эту нелегкую обязанность благородно взял на себя вор в законе по кличке Фрол, человек с жутковатой славой в кругу посвященных, но безусловно незаурядный (ибо посредственностям в «черных мэрах» делать нечего, не доживают они попросту до столь высоких титулов…). Мало-помалу авторитет верховного арбитра признали все группировки, даже ромалэ Басалай — а те, кто не признал, вроде светлой памяти нахала Кальмара, либо куковали за колючкой, либо переселились на пару метров ниже уровня земной поверхности.

Однако, как водится, в семье не без урода. Чуть ли не в любом приличном обществе отыщутся нахалы, наделенные патологической склонностью к «вольности и неподлеглости». В разных районах России их кличут по-разному: «махновцы», «синие», «вольная рота».

В Шантарске типичным образцом «махновца» был пресловутый Бес, собравший вокруг себя бывших спортсменов и разнокалиберный народ, отсидевший свои срока и не признававший старых авторитетов ни тогда, ни теперь. В отличие от покойных Кальмара с Хрюшей и севших Креста с Сенечкой Бес был орешком потверже — внедрился в легальный бизнес гораздо глубже и разветвленнее, чем все вышеупомянутые, а держался хитрее и дипломатичнее, не в пример Кальмару, заимевшему скверную привычку махать «Стечкиным» в ресторане «Хуанхэ» и орать всенародно, что лично поставит Фрола раком… Вообще-то такое положение не может длиться вечно, рано или поздно вопрос придется поставить ребром и определиться окончательно, кому из медведей покидать уютную берлогу — но пока что Бес лавировал и петлял, стриг купоны, порой пакостил, но тут же втягивал рожки, и не было признаков, что его хвост оказался в опасной близости от раструба мясорубки…

К «Жар-птице» Данил подъехал без трех минут восемь. И сразу заметил на стоянке маленький «Опель» Лары — двухдверный, синий.

Двое упакованных в импорт мальчиков, торчавших у входа, презрительно окинули взорами скромные «Жигули» и заржали явно по его адресу — но моментально притихли, едва Данил вылез. Он не помнил, чтобы где-то с ними сталкивался, но сопляки его определенно знали.

Казино это считалось в Шантарске самым что ни на есть светским из пяти. Поэтому швейцар-охранник на входе был не то что при галстуке — в смокинге. Платили ему еще и за профессиональную память — а посему он прекрасно помнил Данила, не стал спрашивать клубную карточку и к стойке с входными билетами тоже направлять не стал. Просто вежливо поклонился, пропуская.

Второй фрачник, мрачно гулявший по вестибюлю, тоже кивнул слегка. Данил вынул из кобуры ПСМ и подал его третьему, стоявшему за полированной стойкой. Получил взамен изящный пластиковый жетон с выведенным готическими буквами названием казино и номером (исконно славянское слово «Жар-птица» в готическом оформлении смотрелось, надо признать, пикантно).

В это время здесь было тихо и пустынно. У рулетки собрались человека три, а подавляющее большинство столов оказались и вовсе не занятыми. Данил мимоходом провел расческой по волосам, проходя мимо зеркальной стены, уверенно свернул налево и поднялся на второй этаж, в «верхний бар».

Вот здесь было чуточку веселее. Половина столиков уже оккупирована, но верхний свет еще не пригашен, и девица, томно выгибавшаяся на подиуме под тягучую музыку, упакована в изрядное количество летучего шелка — настоящий стриптиз начнется часика через два.

Лара сидела в конце зальчика, лицом ко входу. Данил легонько махнул ей издали, подошел и присел напротив. За его спиной мгновенно возник официант.

— «Мулатку», — сказал Данил, не оборачиваясь.

Что означало сущую капельку коньяку в стакане пепси-колы. Стакан оказался перед ним секунд через тридцать, он отхлебнул и окинул взглядом Лару, взиравшую на него чуть-чуть насмешливо.

Сегодня на ней был строгий красный костюм в мелкую черную клеточку. Волосы зачесаны на манер «конского хвоста», на носу очки с простыми стеклами — одним словом, преуспевающая юная дама из бизнеса. На Светлану она в общем-то походила здорово, но лицо было гораздо тоньше, породистее, что ли — хотя какая порода могла затаиться в генах у правнучки балтийского революционного матроса и горничной?

— Поздравляю, — сказал Данил. — Вот сегодня тебе можно дать все двадцать.

— Бог ты мой, а как же насчет этикета, гласящего, что даме всегда м е н ь ш е, — спросила она с легкой фамильной хрипотцой в голосе.

Но взгляд над бокалом послала ему вполне взрослый. Возможно, насчет часового была и правда. В любом случае Данил спинным мозгом ощущал, что девочками здесь и не пахнет.

— В твоем возрасте обычно стараются выглядеть постарше… — сказал он.

— Может быть, кто его знает… — протянула она словно бы задумчиво. — Шампанского удостоите? Я же как-никак агентеса. О шикарных постелях мне по малолетству мечтать вроде бы не полагается, но уж пузыриков-то заслужила…

— Увы, — сказал Данил. — Я тут решил копить деньги на стиральную машину, считаю каждый грош…

— Понятно, — Лара не спеша допила свою «Мулатку» и отставила стакан. — Уходим?

— Яволь, — Данил бросил деньги на стол и поднялся первым. — Обрати внимание, какой жаркий кавказский взгляд в нас хлыщет с того вон столика… То есть в тебя, конечно…

Костюм был строгий, но юбка — символическая, так что Данил заезжего человека где-то даже понимал.

— А он уже подходил, — безмятежно сказала Лара. — Правда, поскольку, должно быть, уже наслышан, что попал в приличное заведение, купюрами под носом не тряс, а обещал протекцию в московском колледже фотомоделей.

— А ты?

— «Рядовой Сидоров, разве вы не видите, что вашему товарищу капает на спину расплавленное олово?» Знаете такой анекдот?

— Ага.

— Ну вот я ему и сказала: «Дорогой товарищ, параметры деталей, характеризующих вашу принадлежность к мужскому полу, по моему глубокому убеждению, смогли бы удовлетворить лишь отдельных представителей семейства мышиных». Смысл, честное слово, был именно такой, — она послала ему снизу вверх лукавый взгляд. — Милейший Данила Петрович, но что вы хотите от бедного дитяти, выросшего среди грубой солдатни? Наши сестры — пики-сабли востры… — и засмеялась. — Хотите, угадаю, о чем вы сейчас думаете? «Прибавить тебе парочку годков, ох я б тебя и трахнул…»

— Бедное дитятко, я с твоей манерой общения уже немного знаком, так что меня ты все равно не шокируешь, — сказал Данил, шагая за ней с непроницаемым лицом.

— Нет, ведь угадала? — она откровенно забавлялась.

— А если и угадала, не вижу причин заливаться краской, — сказал Данил философски. Распахнул перед ней дверцу «Жигулей». — Садись, дитятко. И постарайся одернуть юбчонку, если сие возможно.

— Ну, невозможно, конечно, чисто технически, — она захлопнула дверцу и потянулась к сигаретам, лежавшим на панели за пластмассовой оградкой. — А вы разве не испытываете щемящего прилива ностальгии, глядя, как возвышаются моды вашей юности?

— Вот если бы еще и цены моей юности вернулись при нынешней зарплате… — проворчал Данил, выводя машину на проспект Маркса. — Светлана тебе сегодня не звонила?

— Да нет. Она от дома опять отлучена. Из-за событий, которые в каком-то старинном романе поданы были так: «Боже мой! Не только конюх, но еще и камердинер…»

— И кто же камердинер?

— Понятия не имею, — сказала Лара. — Но выразился о ней папочка даже не солдатскими словесами — обозными. Солдаты-то сплошь и рядом гибнут молодыми, не успев усовершенствоваться в высоком искусстве мата, а вот у обозников тыловых времени достаточно… Зато о вас он хорошо отзывался. Приведу буквально: «Вообще-то мужик вполне приличный, если бы только не вязался со всякими…» Последние слова, уж не взыщите, заменю многоточием. Вы мне нравитесь, вы в моем вкусе, и не смогу я при вас такое изрыгать… Только не подумайте, бога ради, что вы — мой идеал. Что-то не наблюдаю у себя идеалов, как ни копаюсь в душе…

— А к кому многоточия относились?

— Вот уж не знаю. Кстати, сказано это было по поводу моего с вами сотрудничества.

— Ты что, так и…

— Ой, да нет, конечно! — рассмеялась Лара. — Но нужно же было как-то замотивировать появившийся у скромной школьницы сверх карманных денег лимончик? Прятать по углам — чревато. Еще подумает черт знает что, он после всех Светкиных выходок на моей девичьей чистоте форменным образом подвинулся, пристрелить грозил, если что… Вот я ему и сказала: мол, три вечера чинненько высидела у вас в конторе, толмачила ваши разговоры с баварцами, дублируя на всякий случай ту переводчицу, что колбасники с собой привезли, а потом перевела еще кипу контрактов…

— Поверил?

— Полное впечатление. Пытался порасспросить о деталях, но я сослалась на коммерческую тайну. Он не налегал, только глянул столь задумчиво, что поручиться могу: не будь я ему любимая дочка, он бы меня к вам внедрил со страшной силой…

— Ну, о деталях в случае чего можешь и рассказать, — сказал Данил. — Все равно подробности скоро будут в газетах…

— А лимончик у меня, кстати, давно растаял. Знаете, сколько в «Золотой лилии» стоит приличная косметика?

— Я тебе, между прочим, давал не лимон, а полтора.

— Помню. Вот полтора и растаяли.

— Что поделать, нет пока для тебя работы, — сказал Данил. — Сама подумай, не предлагать же тебе совмещенный со стуком эскорт?

— Да уж.

— Вот видишь.

— Развратили вы девочку легкими деньгами, мистер Бонд…

— Что, крепко деньги нужны?

— Да нет, не то чтобы, — сказала Лара. — Просто вспомнила, что еще год сидеть за партой, и пришла в тоскливый ужас… Слушайте, а почему Светка должна была мне звонить?

Данил аккуратно притормозил на перекрестке, свернул вправо, проехал метров сто, притерся к обочине и выключил мотор. Они оказались на глухой улочке, справа тянулись двухэтажные блекло-желтые домишки сталинской постройки, слева зеленел сквер с бюстом Вячеслава Шишкова посередине (певец пугачевщины навещал когда-то Шантарск, за что и удостоился).

— Ты, говорят, встречалась с Ивлевым? — спросил он.

— Удивительно точное и емкое определение. Был грех. Собственно, греха-то и не было, так, вольности руками-губками… Светка настучала? А что такого? Если без кавалера в свет выходить скучно, а сверстнички как-то не прельщают — одни сразу лезут под юбку, другие, что еще хуже, от застенчивости в судорогах бьются… К чему этот разговор затеян? И взгляд такой загадочный? Вы любуетесь моими ножками или нашариваете в рукаве туза?

— Вадима убили, — сказал Данил и смотрел на нее не мигая, ловя малейшие оттенки эмоции.

— Как? — Лара столь же неотрывно уставилась ему в лицо враз потемневшими синими глазами. — Где? Кто?

И Данил с превеликим удивлением сообразил, что ею владеет одно чувство — з н а т ь д е т а л и. А вот это неспроста…

— Ударили ножом, — сказал он медленно, не отводя глаз. — Деньги, золотая гайка — все осталось при нем. И пистолет тоже. Германская «Эрма», боевая…

Вот теперь на ее побледневшем личике проступили эмоции: страх, удивление, раздумье. Потом все схлынуло, осталась лишь холодная решимость. Она замкнулась, как улитка в раковине. Протянула тоном перепуганной крошки, фальшивым донельзя:

— Господи, ужас какой… — и потянула из пачки сигарету.

— Ужас? — сухо переспросил Данил. — Я бы это назвал загадкой, уж прости. Крайне вонючей загадкой. И ты, лапа, знаешь свой кусочек головоломки…

— Не понимаю…

— Знаешь. Пусть кусочек. Но я-то и этого кусочка не знаю. А знать должен.

— Зачем?

— Работа такая. Убийство это, хорошая моя, еще кое с чем повязано…

Лара курила, отвернувшись к окну, жадно заглатывая дым полной грудью. Ломкий пепел сыпался на юбку, она не обращала внимания, застыла, как статуя, только рука с сигаретой двигалась размеренными движениями механической куклы.

— Знаешь, — сказал Данил уверенно. — Весь мой опыт ставлю на кон — знаешь… Или я гожусь лишь на мытье туалетов.

— Как знать… — совершенно чужим, незнакомым голосом сказала Лара.

— Лара…

— Ну что — «Лара»? — она смотрела в окно, безостановочно смоля. — Ничего я не знаю. Понял?

Данил стиснул кулаки в бессильной злобе.

Девчонка что-то знала.

Но он был бессилен. Потому что эту смазливую соплюшку нечем было зацепить и не на чем ломать — компромата на нее нет никакого, нельзя тронуть и пальцем, разве что в самом крайнем случае, когда земля вспыхнет под ногами и на кону окажутся головы, — но так, слава богу, вряд ли обстоит… А смерти она не боится, не способна еще по сопливости своей осознавать, что такое смерть. И самой крупной жизненной неприятностью для нее была лишь заданная папочкой порка и нехватка денег на французскую косметику. Взять ее нечем. Стена.

— Может, тебе деньги нужны? — спросил он, чувствуя себя жалким.

— Да? — покосилась на него Лара. — А сколько?

— Сколько запросишь.

— Лимон. В долларах.

— Слушай, я…

— Да я тоже серьезно.

— Брось валять дурака, — сказал Данил, насколько мог беззаботнее. — Да откуда тебе знать, цену набиваешь, киса…

— Нет уж, это ты брось, — ответила Лара с улыбкой, при виде которой Данил едва не закатил ей оплеуху. — Я, сударь, не Мата Хари, но на столь детскую подначку не поймаете… Ничего я не знаю. А если знаю — ты в курсе, сколько это стоит.

— Неужели серьезно думаешь, что кто-то отстегнет тебе миллион в бумажках с президентскими рожами?

— Попытаться стоит.

— А где у меня гарантии, что ты хоть что-то знаешь? Для серьезного торга, милая, хотя бы намекнуть полагается, товарчик хоть из-под полы показать…

Она с той же застывше-упрямой улыбкой расстегнула темно-красную сумочку в тон костюму и показала на ладони черный пистолетик. «Эрма-Е-Р-652». В пару найденной при Вадиме. Для серьезной перестрелки хилая, но если шмальнуть пару раз в упор, мало не покажется…

У Данила перехватило дыхание. Потом он выразился. И еще раз, длиннее, затейливее.

— Вон, видишь, два мента гуляют? Если будешь отнимать, заору благим матом, порву на себе все… Кто будет обыскивать жертву сексуального маньяка? А ты загремишь. Пока вытащат, хлебнешь хлопот, а если еще и папа рассвирепеет…

— Выкинь сама, — сказал Данил. — Выкинь сама, дура. Только пальчики вытри сначала.

— Подожду пока.

Данил прикрыл глаза и медленно сосчитал до десяти. Открыл глаза. Лара уже спрятала пистолет. Спокойно спросила:

— Как выглядит Фрол? Твоих лет, но пониже и пошире в плечах, лысый, как Ленин, только еще и выбрит? Мерседес… не черный и не коричневый, цвета спелой сливы?

— Какой еще Фрол? — пожал плечами Данил (описание и Фрола, и одной из его машин совпадало тютелька в тютельку).

— А ты не знаешь?

— Слушай, Лара, я в последний раз попробую до тебя достучаться… — сказал Данил. — Никто тебе лимона в зеленых не даст. Ну нет у тебя, прости, товара на такую сумму. Не верю. Вполне возможно, прикидывая на глазок, ну… тысяч на десять в зелени. Максимум. Только тебе и этого не отстегнут. Потому что загнать тебе поддых кухонный ножичек выйдет гораздо дешевле. Одному уже загнали, пистолет не помог. А если — паяльник пониже пупа? Цапнут на улице, и папочка не спасет… Да мать твою, ты не Том Сойер в доме с привидениями. Это взрослая жизнь. Поганая. Вонючая. Настоящая. Тебе как-никак не семь годочков, поэтому давай расставим все по местам. Я для тебя сделаю все, что смогу. И если за этим стоят какие-то деньги, которые можно получить, не навлекая на себя очень уж опасных неприятностей, я постараюсь, чтобы ты их получила до копеечки. Мне хватит моего. Но в обмен — полную откровенность…

Данил мог поклясться, что какие-то секунды она колебалась. Но это быстро прошло. Лара старательно пригладила волосы, отряхнула носовым платком пепел с костюма, глянула на себя в боковое зеркальце заднего вида, выпрямилась, плотно сжала великолепные ноги, положила сумку на колени:

— Отвези меня назад.

И больше ни разу на него не взглянула, вышла из машины, походкой манекенщицы направилась к своему «Опелю» — очаровательная юная дура, знавшая мир лишь теоретически. Данил, стиснув зубы, смотрел, как отъезжает крошка «Опель». Пригнувшись пониже лобового стекла, поднес к губам рацию:

— Живо, следом!

Парой секунд позже вслед «Опелю» вырулила со стоянки светло-серая «Волга». Данил мысленно похвалил себя за предусмотрительность — как душа чуяла взять с собой дежурный экипаж. Проку от этого вряд ли дождаться, но все же замаячило что-то похожее на СЛЕД.

— Сидим на хвосте, — доложила рация. — Объект катит по Маркса в крайнем левом ряду, не заметно, чтобы нервничал.

— Пасите до упора, — сказал Данил. — Если кто попробует обидеть, обидчика брать. Возникнет нужда, вызывайте подмогу. Сигнал для Пятого — «Гроза». Объект живет на Рокоссовского, в «пряничном домике», так что учтите, не засветитесь там, в случае чего отступайте… Роджер.


Глава седьмая
Разборки в астральном пространстве

Когда он въехал на стоянку, чтобы сменить «Жигули» на БМВ, орелики уже были там, дисциплинированно сидели в синей «Хонде», все стекла опущены, наружу валит табачный дым и жизнерадостное ржанье.

Данил подошел сам, слева, склонился к окну:

— Выводы?

— Точно, в полуподвале, — враз став серьезным, доложил усатый Степаша. — Вывеска висит, вход подметен, козырек покрашен — все как на картинке. Мадама прибыла в восемнадцать сорок три на бежевой «девятке». Вела сама. Дверь не закрыта, но заметили, что в вестибюльчике сидит явный охранничек, самого нормального вида, ничуть на этих придурков не похож. У них там что-то вроде вестибюльчика, шеф, столик полированный, телефон, и этот ванек, значит, восседает… Зойка осталась на стреме, но пока не связывалась, значит, все спокойно…

— Какая дверь?

— Железная, но распахнута настежь.

— Значит, так, — сказал Данил. — Не будем усложнять себе жизнь, выяснять расположение и количество комнат, вряд ли там целая кодла бодигардов, в самом-то деле. В штаб-квартире Астральной Мамаши не устроят никаких «левых сокровищниц» — кто станет рисковать, когда по подвалу шляется целая куча идиотов? Так что — атака с ходу.

— Да я этого мальчика заделаю в секунду. Пяткой с разворота… Со столом улетит.

— Нет уж, войдем тихонько, — сказал Данил. — Не стоит начинать свалку, обыватели еще брякнут в легавку, а нам вскоре пилить в аэропорт… Есть идея.

…Через двадцать минут он вылез из «БМВ» у серокирпичной девятиэтажки, у крытого кровельным железом спуска в подвал. Железо сияло свежей синей краской с россыпями золотых, алых и черных звездочек, а у входа висела нежно-голубая вывеска. Золотые буквы возвещали: «СИБИРСКАЯ АСТРАЛЬНАЯ АКАДЕМИЯ». Ниже красовался золотой же трезубец — астрономический знак планеты Нептун, а вокруг то ли каббалистические закорючки, то ли выведенные нетрезвой рукой китайские иероглифы.

На голове у Данила было наверчено с полметра белой марли — наподобие чалмы. Чалма перевита дешевыми пестрыми бусами, а в руке главный волкодав «Интеркрайта» держал хрустальный цветок на длинном стебле. Трое его ребят, вылезших из «Тойоты», были экипированы точно так же — все это за пять минут приобрели в магазине за углом.

Бабки на скамейке ни малейшего интереса к прибывшим не проявили. Одна с видом знатока сообщила подругам:

— Ишо шизики приехали…

Данил первым двинулся ко входу в подвал, негромко запевая на мотив «Калинки»:

— Ом мани падме хум, Харе Кришна баббле гум… гу!

И при этом еще, стараясь не переигрывать, вихлялся туловищем, подрыгивал ногой. Когда-то в Кабуле он наблюдал дервишей и сейчас пустил в дело кое-какие пируэты из их репертуара. Его ребята двигались следом, дружно подтягивая:

— Чаттануга чуча, чаттануга чуча… гой, дай, халия…

Даже детишки во дворе не удостоили их взглядом. Шантарск, совсем недавно еще закрытый город, успел налюбоваться разнообразнейшими цветочками перестройки — и «Детьми Галактики», и лысыми кришнаитами, и босоногими йогами, и «зелеными» в черных балахонах с намалеванными скелетами, и причудливо разукрашенными казаками (лампасы — Оренбургского войска, околыши фуражек — Уральского, а погоны вообще непонятно чьи), и последователями новоявленного Христа-Варфоломея, каждое воскресенье таскавшими своего Учителя привязанным к кресту, и августовскими защитниками Белого дома (камуфляж, дикие глаза, значки-блюдца с портретом Ельцина против сердца), и октябрьскими защитниками Белого дома (камуфляж, дикие глаза, значки-блюдца с портретом Руцкого против сердца), и крайне живописными Сибирскими Друидами (учение, основанное находившимся в состоянии белой горячки доцентом-историком. Потом он вылечился, но Друиды зажили сами по себе). А к неграм и японцам привыкли настолько, что негров перестали поддразнивать: «Шо, Маугли, змэрз?» — а японцев давно уже не дразнили кукишем с приговоркою: «Вот те, косоглазый, острова!»

Они спустились в подвал. Охранник встал из-за стола, но не похоже, чтобы встревожился: просто лениво двинулся наперерез, таращась на них с брезгливой отрешенностью здорового психически мужика:

— Ну, чего, чего?

Данил осенил его цветком, словно распятием, и вежливо сказал:

— Шалом, хава нагила, бисмилла. Ба ширинзабонию лутфу хуши, тавони, ки филе ба муе каши.[4]

— Не, мужики, вам кого?

— Милый астральный брат, — сказал Данил. — Мы, слуги четырнадцатого уровня золотого сечения Высшего Разума, прибыли в ваш город, средоточие кармической праны и пранической чакры, дабы ощутить благословенную ауру духовной повелительницы вашей… — Он словно бы нечаянно наступил качку на ногу, и тот отпрянул. — Позволено ли будет адептам приблизиться к вещунье академиума сего?

— Не, ну так бы и говорили, — парнишка потерял к ним всякий интерес. — Райка… тьфу, Матерь Астральная, вон там. Во-он в ту дверь… — Он призадумался и с тягостным вздохом родил: — Грядите, во! Грядите туда, мужики, грядите… Там она… вещует….

Данил громко откашлялся. Степаша элегантно и четко заехал охраннику в солнечное сплетение, сцапал за ворот и брючину, сложил вовсе уж вдвое. Подскочил Рашид, молниеносно сковал наручниками запястье и лодыжку битого. Жора тем временем бесшумно затворил железную дверь и повернул головку замка.

Данил вырвал из гнезда телефонный провод, подошел к одной из двух дверей. За ней обнаружился крохотный туалет, так что с этого направления сюрпризов ждать не приходилось. Из-за другой двери едва слышно доносилось нечто вроде монотонного пения, порой прерывавшегося хоровыми вскриками.

Охранник наконец смог перевести дыхание. Данил подошел к нему, присел рядом на корточки, охлопал ладонями, забрал заткнутый за пояс «Макаров» и сказал:

— В австро-венгерской армии такая поза называлась «шпангле». Нерадивые солдатики сутками валялись и не дохли, так что ты полчасика вытерпишь… Молчать! Отвечать только на мои вопросы, причем — тихо. Ты понял меня, или ударить тебя? Понял, козел?

Охранник, пялясь на него с ненавистью, закивал.

— Ты тут один? Или сколько?

— Один… — хрипло прошептал охранник. — Там только шизы…

— Кого пасешь?

— Ну, сторожу…

— Кто поставил? — Данил сунул ему под нижнюю челюсть ствол его же собственного «Макара». — Мочкану, как комара… Кто тебя сюда поставил?

— Хиль…

— Жорка Хилкевич?

— Ну…

— А зачем ты здесь?

— Я чо, знаю? Хиль велел смотреть, чтоб на Райку не наезжали…

— Под Хилем ходишь?

— Ну.

— А он? Под Бесом?

Охранник молча сопел.

— В жопу засунуть? — Данил показал ему хрустальный цветок. — А потом раздавить. То-то посмеются ребятки в травматологии, когда будут доставать, и сам ты прославишься на весь Шантарск — как же, тот самый, у кого из задницы стекло доставали. Ты, может, думаешь, я с тобой цацкаться буду? Или меня не знаешь?

— Знаю, — уныло протянул страж астральных врат.

— Так под кем Хиль ходит?

— Под Басалаем.

«Опаньки, — сказал себе Данил. — Вот это новости. С какой стати, скажите на милость, Басалаю выступать против Кузьмича? Очень уж неравны весовые категории, а Басалай мужик осторожный и каменные стены лбом сроду не таранил, нет у него такого обычая…»

— Что ты мне звездишь? — сказал Данил ласково-грозно. — Подвальчик этот «Крогер ЛТД» оборудовала?

— Ну.

— А откуда в «Крогере» Басалай? Его там и близко нет…

— Не мои проблемы (парень все косился на хрупкий цветок, которым Данил временами щекотал ему задницу). Только Хиль тусуется и с Крогером, и с Басалаем. И когда охрану ставили, он меня сюда и сунул…

Даже если он не врал, картину это ничуть не проясняло. Потому что и Крогер был неподходящей кандидатурой для добровольного камикадзе. Разве что его нарочно вытолкнули вперед, как тех лучников-смертников, что бежали впереди фаланги…

— Ну, полежи пока, — сказал Данил.

Встал с колен, сделал Рашиду знак стеречь пленника, а сам кивнул двум остальным и тихонько открыл ведущую в глубь подвала дверь. Чалмы они так и не сняли, некогда было.

За дверью обнаружился узкий коридорчик. И там справа и слева — по двери, и обе приоткрыты. За той, что справа, — нечто вроде крохотного офиса: стол, кресла, японский факс, на стене портреты каких-то ветхозаветных субъектов с буйными бородищами и напряженно-застывшими взглядами психопатов — судя по стоячим воротничкам с загнутыми углами и широким галстукам, звезды и патриархи спиритизма начала века.

За второй дверью оказалась довольно большая комната. Оттуда выплывал сладковато-приторный дымок каких-то благовоний — скорее всего, индийские палочки, у Данила дома тоже стояли в вазе такие как сувенир. Стены украшены разнообразнейшими мандалами, золотыми на черном и синем, красными на золотом, весьма реалистичными портретами лобастых инопланетян с глазами-плошками и диковинными пейзажами, резавшими глаз буйством красок — надо полагать, виды нептунианской глубинки, переданные братьям-землянам по телепатическому факсу…

Штук десять деток Галактики сидели на полу, подобрав ноги по-турецки, упрятав подошвы под подолы синих балахонов, а ее преподобие Астральная Матерь, устроившись на чем-то вроде тумбы, вещала проникновенно:

— Для того же, чтобы познать собственную суть, надлежит отречься от сути ради того, что не есть суть, от сущего ради несущего, и тогда обретешь покой меж крыльев Великой Птицы…[5]

— Кстати, о птичках, — сказал Данил громко, входя внутрь. — Орлы прилетели…

Физиономии с тупо-затуманенными глазами медленно-медленно поворачивались к ним. Сама Астральная Мамаша среагировала быстрее:

— Что вам здесь нужно?

— Мы из соседнего астрала, — сказал Данил. — Зашли вот чакрами потереться…

Расплывшаяся бабища с выкрашенными перекисью волосами, не особенно и теряясь, завопила:

— Толя!!!

— С ним все в порядке, — сказал Данил. — Лежит и добавки не просит.

Балахоны зашевелились. Данил кивнул своим парням. Степаша вынул из-под куртки громадный пистоль и с милой улыбкой навел на контактеров. Контактеры приутихли. Пистоль, откровенно говоря, был не более чем пластмассовой японской игрушкой, но сработан великолепно, выглядел тяжелым, настоящим и страшным.

Жора ловко прихватил Астральную Мамашу за кисть руки, сделал захват, так что она согнулась и взвыла, головой вперед вытолкал в дверь и толчком направил в комнатенку напротив. Выхватил из-за ремня короткую полицейскую дубинку с перекладиной, перехватил концы обеими руками, придавил жирную глотку президентши академии и налег как следует, вопя:

— Удавлю, еретичка поганая! Душу выпущу!

Он не особенно-то и играл, честно говоря, не играл вовсе — бывший десантный сержант, успевший хлебнуть Афгана, вышел оттуда истовым православным человеком, как и положено, исполненным лютой ненависти ко всевозможной бесовщине. У Данила таких «дерганых» ребят было несколько — порой именно их использование давало самые лучшие результаты…

Астральная Мамаша хрипела и фыркала, давясь слюной.

— Стоп, стоп, — сказал Данил, усаживаясь за стол. — Ты мне ее не удави ненароком…

— Удавлю, суку!

— Отставить, — распорядился Данил уже совсем серьезно. — Посади-ка ее…

Жора нехотя убрал дубинку и толкнул Мамашу на стул. Данил задумчиво созерцал ее, пытаясь на ходу сообразить, сколько в ней шизофрении, а сколько — хитрости.

Баба, конечно, была та еще. Определенно верила в то, что проповедовала. Только изнутри, из глубины, сквозь заливавший глаза бредовый туман все же просматривалась потаенная крестьянская хитрость. Так оно и обстоит. Рядовые пехотинцы таких шарашек, как правило, психи законченные, а вот командиры всегда оставляют свободным кусочек сознания, отвечающий за презренные материальные блага — вон и цепь с крестами (аж три нацепила) из чистого золота, столько весит, что и басалаевские ребята позавидуют…

— Короче, — сказал Данил. — Вопрос у меня один. Кто тебе, падла крашеная, велел на нас наехать?

Астральная Мамаша молчала, прожигая его ненавидящим взглядом.

Данил подошел и навис над ней:

— Ты мне тут не лепи героиню, стерва! Подвальчик этот, само собой, заполыхает через пять минут. И ты, вполне возможно, еще успеешь отсюда выскочить, если этот парнишка тебя раньше не задавит… Только и потом тебе не будет покоя, я тебя буду гнать, куда бы ты ни ткнулась… — он замахнулся, и Мамаша невольно отдернулась, налетев затылком на выставленную Жорой дубинку. — Ну? Какого хрена ты полезла в серьезные дела? Мы тебе жить мешали? Мешали, спрашиваю? — он стиснул двумя пальцами плечевой мускул так, что Мамаша взвыла, словно прищемленная дверью кошка. — Я сейчас возьму этот вот «Макаров», загоню пулю тебе в башку, а пистолет суну твоему охранничку в клешню, на нем наверняка сыщется столько всякого, что никто и сомневаться не будет… А твои кретины разве что в психушке за свидетелей сгодятся, у них же у половины прописка с Королева… — и ткнул ствол пистолета ей под нос, чтобы хорошенько прониклась.

В конце концов, она и в самом деле стояла вдалеке от игрищ деловых людей, так что давно уже пришла в состояние полной кондиции. Данил даже забеспокоился, не описалась бы.

— Ну, разевай пасть, — рявкнул он, не давая передышки. — Подумала, во что ввязалась? Мне плевать, есть ты, нет тебя. Можешь дальше парить мозги своим идиотам. Только не суйся к серьезным людям, душевно тебя прошу… Ну? Кто тебе рассказал про байкальский наркотик?

— Хилкевич.

— Наш пострел везде поспел… — жестко усмехнулся Данил. — Значит, он тебе и велел устроить у нашего особнячка заварушку?

Мамаша кивнула.

— А кто тебе дал деньги на это логово? Сам Крогер или снова Жора? Ну?

— Крогер, только решал и обговаривал все Хилкевич, он у Крогера коммерческий директор…

— Когда тебе отвалили капусты? Неделю назад? Две?

— Шестнадцатого…

Шестнадцать дней назад. Что же, пострел Жора уже тогда знал о всех будущих хохмочках? Шестнадцать дней назад контейнер еще даже не загружался в Таиланде…

— А что еще он от тебя потребовал взамен?

— Ничего, — сказала Астральная Мамаша, по-прежнему пепеля его взглядом.

— Не врешь?

Но Данил и сам чувствовал, что она, похоже, не врет.

— В таком случае расклад довольно ясен, — сказал он хмуро. — От тебя непременно потребуют еще каких-то услуг астрального плана. И если это случится, а ты, выдра, не позвонишь предварительно вот по этому телефончику и не доложишь по всей форме, я тебе чакру наизнанку выверну… Усекла?

Она закивала, явно успокаиваясь.

— Ты, гадюка, рано радуешься, — сказал Данил. — Вот тебе бумажка, вот ручка. И пиши по всей форме — как ты горишь желанием сотрудничать со службой безопасности АО «Интеркрайт» и обязуешься прилежно доносить обо всех гнусных предложениях, направленных против означенной фирмы — в особенности со стороны гражданина Хилкевича. А если что, мы ему эту бумажку покажем, он тебя первый удавит…


— Они его взяли часов в десять вечера, — говорил Хоменко, не отрывая взгляда от несущейся под колеса дороги. — Причем не дома, а у ляльки. Лялька была новая, неопытная, ее, есть сильные подозрения, хорошенько припугнули, и дежурному она набралась смелости позвонить только в субботу утром. Я к тому времени уже сам надраивал задницей нары. Ко мне влетели в пол-одиннадцатого. С ордером по всей форме. Подозрения на хранение незарегистрированного оружия. И вытащили, шкуры, тэтэшку из ванной. У понятых глаза на лоб, тут же крутился какой-то новенький из пресс-службы… Подбросили, конечно, но ловко, гады…

— В камере давили?

— И не пытались, — сказал Хоменко. — Те хари, что там квартировали, на меня и внимания не обратили. Так, порасспросили, похмыкали и потеряли всякий интерес. Зуб даю, им настрого было приказано ко мне не лезть.

— Так, — сказал Данил. — И выпустили в субботу утром?

— Извинившись по всей форме. О «ТТ» и речи не заходило, пришлось завести самому, чтобы не стоять поджав хвостик. Только ничего это не дало. Этот прокурорский козел, само обаяние, моментально со мной согласился, что ствол мне подбросили неизвестные злоумышленники, ибо моих пальчиков на нем не обнаружено, попросил оставить заявление, обещал непременно расследовать, зарегистрировал мое заявление, еще раз извинился — и пошел я оттуда, как обосранный.

— Словом, тебя просто заперли на выходные, чтобы не крутился под ногами?

— Ага. И никому ничего, ясное дело, не докажешь — они ж меня и пальцем не тронули, извинились, как джентльмены, жаловаться совершенно не на что… Я, конечно, едва выйдя, стал крутиться, как балерина на льду, но достиг немногого. Ордер на Бударина выписал областной прокурор. Мужик не ангажированный ни одной из сторон. Дочка у него недавно отдала концы от передозировки, так что на торговцев ширевом он бросается, как пес… На то и был расчет. Чтобы он выпустил Бударина, понадобится нечто большее, чем наши обычные заточки. Мы в Байкальске, не забывайте, не более чем филиал иногородней фирмы, а потому люди второсортные во всех смыслах… Не то влияние, не тот размах. Я, конечно, задействовал н а ш е г о мента, но потребуется время. Сутки по крайней мере. Потому что за таким наездом должны стоять хорошие шишки из областного УВД, и нужно еще просчитать к о т ор ы е — то ли это губернаторские пакостят, то ли купленные криминалом…

— Адвокат?

— Это не экспромт, у них все было просчитано от и до. Адвоката Бударину дали моментально — только не нашего, которого он просил, а какого-то задохлика из государственной коллегии. Толку от такого, что от козла молока, но буква закона соблюдена скрупулезнейше. Как бы мы ни крутились, а дней несколько его подержат. А за это время, при хорошей обработке, он сознается, что готовил покушение на президента, копал туннель от Куала-Джампура до Байкальска, и вообще Пабло Эскобар — это он и есть…

— Не сомневаюсь, — бросил Данил хмуро, не отрывая взгляда от дороги. — Руководство?

— В откровенном мандраже. Можно напрямую?

— Валяй.

— У меня такое впечатление, будто каждый втихомолку допускает, что порошок гоняли наши… или ваши, шантарские. Больно уж приличный груз для провокации.

— А ты?

— Ну, я…

— Не ломайся.

— Ладно, если честно, я тоже готов допустить разные глупости…

— Не допускай, — сказал Данил. — Долго объяснять, да и базируется все только на эмоциях, но я готов поклясться, что порошок не наш. Не стал бы Кузьмич гнать такой примитив. Разве что кто-то из наших втихомолку работает еще и на себя…

— Я бы знал.

— Я бы тоже, смею думать, — сказал Данил. — А что с Андреевым?

— Ноль известий. Ихние газетки тоже молчат. Послушай, это же идиотизм какой-то…

— Это ты любителям газетной клубнички объясни, — сказал Данил. — Они тебя послушают… И не поверят ни на грош. Детали насчет контейнера известны?

— Более-менее. Какой-то ретивый паршивец из новеньких решил попробовать на площадке ихнюю натасканную на порошок собачку. А этот друг человека моментально рванул к нашему контейнеру.

— Судя по твоему тону, ты в такое отчего-то не веришь?

— Как сказать… — задумчиво произнес Хоменко. — В конце-то концов, собачки такие у них есть. И пускают их по площадкам в самом деле регулярно. Только есть две странности. Во-первых, «порошковые» стульчики отыскались у самых створок. Я не великий спец по переброске героина, но еще сто лет назад слышал: чтобы отбить собачке нюх, достаточно завернуть пакет в пропотевшую рубашку.

— Верно.

— Вот… А второе: этот ретивый службист моментально куда-то слинял. Нет его ни на работе, ни дома. А прокурорские объявили прессе, что его, на американский манер, моментально где-то запрятали, скрыли от мести гангстеров до суда, бороду приклеили, бабой нарядили… Вот только жена его, по данным моего парнишки, что-то очень уж нервничает. И вполне вероятно, спрятали его под метром чернозема или на сортировочной, там у нас любят в серную кислоту окунать жмуриков — сунешь на закате, а к рассвету и вылавливать нечего…

— Ну, а твоя версия?

— Нет у меня пока версии, — сказал Хоменко. — Одно тебе скажу точно: с пятницы через байкальский филиал «Транспорта» не протащить и левого перочинного ножика. Сам филиал работает нормально, никто туда не лезет. Но нашему «Транспорту» кранты с панихидою.

— Но мы ведь и до того не пускали тем маршрутом ничего левого…

— В том-то и дело, — Хоменко поморщился. — Если мы ничего не пускали, зачем нас засвечивать? Может, вы тут собирались нечто провернуть?

— Ничего мы не собирались, — сказал Данил. — Уж пора бы знать. Никто тебя болтливой институткой не считает, так что непременно знал бы… Уж мне-то ты веришь?

— Тебе-то я верю… У тебя в машине никакой пленочки не вертится?

— Будь спокоен.

— Откровенно можно?

— Ну, валяй.

— Могли провернуть что-то такое, о чем не знали бы ни ты, ни я?

Данил подумал и сказал:

— Не усложняй, Паша, не надо. Мы с тобой, мил друг, по самые уши в деле. Кое-что иногда проходит мимо нас, но вот т а к вот нас подставлять не стали бы. И прежде всего из рациональных соображений, а не из нежной к нам любви. Очень уж рискованно для дела, если мы с тобой о таких вещах не предупреждены, а следовательно, не готовы к работе…

— Да я и сам так думаю. Все вроде бы прокачал, но — свербит…

— Почеши, где свербит, — сказал Данил. — И вообще, попала собака в колесо — пищи, да беги… Местные газеты везешь?

— Конечно. Это — для отдельного разговора…

— Я тебе заранее все скажу, — хмыкнул Данил. — Все они к происшедшему отнеслись с умеренным любопытством, но вот один-единственный листок у вас прямо-таки повис на штанах, пускал слюни, матеря на чем свет стоит поганых наркобаронов, взывая к гражданской совести байкальцев, хныча о попранных идеалах демократии… Попал в девятку?

— В десятку. Значит, уже знаешь?

— Да нет, — сказал Данил. — Просто у нас здесь гонят оперетту по тому же сценарию, и, поскольку сходство партитур настораживает и наталкивает, нам с тобой многое предстоит обговорить. А заодно и поможешь мне сегодня ночью поохотиться.

— На кого?

— А кто придет… Все равно на доклад к шефу тебе идти к одиннадцати, так что и отоспаться успеешь, если придет рано, если вообще придет… Тебя здесь не знают, это хорошо.

— Ивлева я завтра увижу? Он не в отъезде?

Данил насторожился, но глаз от дороги не оторвал:

— А что такое?

— Сделал я ему явку, как он просил.

— Та-ак… — сказал Данил. — Быстро! Что за явка, где? Зачем?

— Слушай, а ты совершенно уверен, что Кузьмич через твою голову ничего никому не поручал? Я, знаешь ли, не хочу лезть в ваши тонкости, не полагается мне по чину…

— Если бы и поручил, обязательно сказал бы. Потому что Ивлева убили. Я тебя, прости, не буду посвящать в детали, исключительно ради сбережения времени. Потом будет время. А сейчас выкладывай — что за явка? Или нет, все по порядку. Он у вас был в последний раз недели две назад, обычная проверка по его епархии…

— Ну да. Только он, помимо обычной проверки, чересчур долго толковал о чем-то с Андреевым. А потом просил меня подыскать ему надежного человека в Курумане. Не просто мужика, у которого можно проездом остановиться, собравшись на охоту или рыбалку, а надежного человека, чтобы не запивался, не болтал, не сидел прежде, не продал в случае чего… Словом, ему требовалась самая натуральная явка.

— Сделал?

— Конечно, — сказал Хоменко. — Он явственно намекал, что поручение исходит сверху, а вашу дисциплиночку мы знаем, люди мы завсегда исполнительные… Пришлось сделать. Куруман — это уже не Байкальская область, ну да повязан городок с нами даже теснее, чем со своим родимым центром — из-за особенностей географии. Понимаешь…

— К черту географию. Потом посмотрю карту. Продолжай.

— В общем, дел у нас там нет, но многие бывают часто — там начинается настоящая тайга, охота, рыбалка, кое-где ломают жадеит «Регина», но по-дилетантски, без размаха и организованности… Дал я ему одного надежного мужика. Бывший начальник леспромхоза, сейчас держит пару магазинов, ходит по бизнесу, с теми, кто контролирует Куруман, отношения хорошие. Не пахан, не под паханами — но д р у г паханов. Координаты я Вадиму нарисовал все, он туда собирался примерно через месяц.

— Зачем?

— Я ж говорю — он намекал про поручение сверху, я и не расспрашивал.

— Все?

— Ну, вообще-то… Я его плохо знаю, он так-то мужик нормальный? В смысле психики?

— А что?

— Он лошадей измерял, — сказал Хоменко. — На ипподроме. Я к нему на все время пребывания, как полагалось, приставил бодигарда — чужой город, правила безопасности… Мальчик мне потом докладывал, что Ивлев велел поискать ходы к ипподрому. Ходы ему нашли. Он туда поехал с тем же мальчиком и тщательно вымерял коня сантиметром.

— Какого коня?

— Да первого попавшегося. Проверял, какую этот конь занимает площадь. И выспрашивал у ипподромных, как лошади ходят в табуне — тесно, бок к боку, или нет, сколько занимают места. Сечешь что-нибудь?

— Ни хрена, — сказал Данил искренне. — Ну, это мы отложим на потом. Ты пока посиди и хорошенько припомни все об этом его визите. До мельчайших подробностей, что тебя учить?

И замолчал, чуть прибавив газу. Ломать сейчас голову над очередной порцией загадок он и не собирался — рано, рано… К тому же не брали еще за кислород крутого паренька Хиля, а сидевшие в засаде на квартире Вадима периодически докладывали, что вокруг все спокойно, чужих радиопереговоров не фиксируют, в квартиру никто проникнуть не пытается, а субъект цыганско-казацкого типа в окрестностях не замечен…

Он ни о чем не думал. Он ждал, совершенно точно представляя, чего ждет.

И дождался-таки. Одного из просчитанных вариантов.

Город, собственно, уже начался — вокруг густо маячили заводские корпуса, примыкавшие к железной дороге склады, высоченные трубы, длинные стены из бетонных плит. Движение было оживленное, пошли знаки ограничения скорости, светофоры, и Данил сбросил скорость.

«Зилок» вылетел справа на красный свет — но он ждал и такого, был готов… Крутанул руль, не касаясь тормозной педали, дал газу. Темно-серый «БМВ», увернувшись от массивного темно-синего капота, проскочил на другую сторону перекрестка, разминувшись в паре миллиметров с ехавшей навстречу, соблюдавшей все правила и державшей дозволенную скорость «Волгой». Выскочил на обочину и встал.

Со всех сторон возмущенно завопили клаксоны. «ЗИЛ» уносился прочь. Синяя «Хонда» рванула было за ним, но Данил успел дать два длинных гудка, и она тормознула, медленно стала выбираться из мгновенно возникшей пробки.

— Весело живете, — выдохнул Хоменко, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в фигурную боковину двери.

— Говорил же тебе — пристегнись…

— А почему вернул ребят?

— Все равно не догнали бы, — соврал Данил. — Он уже свернул за угол, там настоящий лабиринт, есть где стряхнуть любой хвост или смыться, бросив машину…

Где-то далеко позади взвыла милицейская сирена, и Данил поскорее рванул с места, благо не было ни битых машин, ни покалеченных пешеходов.


Глава восьмая
Гость в дом — черт в дом

00.45

Именно такие циферки зеленели в глазах висевшей над столом пластмассовой совы. Классический час призраков и нечистой силы уже миновал, отчего не стало ни легче, ни веселее — к нечистой силе засада не имела никакого отношения.

Данил сидел в прихожей, прямо на полу, разувшись и пряча огонек сигареты в ладони. Всем, и себе в том числе, он разрешил не более трех сигарет в час — и всем приходилось нелегко.

Света нигде не зажигали, снаружи окна казались непроницаемо черными. Пост в квартире он давно сменил, сейчас в кухне сидели Кондрат и Сема, а Хоменко, благо был во всем темном, пребывал в комнате с балконом и временами осторожно поглядывал на улицу в прибор ночного видения.

Данил вот уже два часа терзался сомнениями, разрывался меж двумя возможностями — где лучше было устраивать засаду: в квартире или снаружи?

Если «гость» придет, целей у него две, на выбор: либо забрать из квартиры что-то спрятанное (но где оно, черт побери, спрятано, если сам Данил ничего не нашел?), либо эту захоронку уничтожить. Предпочтительнее было бы разместиться на улице, дать неизвестному войти и аккуратненько взять уже в подъезде, когда соберется уходить.

Но этот вариант — самый зыбкий. С ним может нагрянуть некая группа прикрытия, получится свалка, в неразберихе искомое окажется уничтоженным, наконец, объявится совершенно случайный свидетель, какой-нибудь припозднившийся сосед, и все испортит — примеров хватает. Да и блокировать квартиру, находясь на улице, не в пример труднее — не изображать же влюбленные парочки голубых, такое прошло бы где-нибудь в Сан-Франциско, а не в консервативной Сибири. А вариант «шумная компания алкашей на скамейке» мог визитера спугнуть своей избитостью — как спугнул уже единожды…

Сидеть в квартире — надежнее во всех смыслах. Однако тут есть свои скверные стороны: брать его придется, едва войдет. Сразу же. Тут тебе не вилла из романов Агаты Кристи или кого-то из Макдональдов, где можно было бы, не вспугнув незваного гостя, украдкой следовать за ним по анфиладе покоев и позволить вскрыть тайник… Квартиры советской постройки никак не приспособлены для таких забав…

Хорошо еще, ветеран чеченской кампании давно угомонился, и на лестничной площадке царит пустота…

Мало того, к терзавшим до сих пор сомнениям в выборе места засады добавились еще раздумья над загадкой коммерческой палатки «Кинг-Конг».

Инструкции Данила были выполнены в точности. Двое лбов жутко рэкетирского облика прикатили на белом «Скорпио» и, нажевывая чуингам, хрустя кожанками, замолотили в дверь киоска, с матами-перематами призывая продавца выглянуть наружу, пока его не спалили с киоском вместе.

Выглянули целых двое (не столь жуткого облика, как прибывшие, но ребята, от дистрофии не страдавшие), не дожидаясь расспросов, предъявили один красное удостоверение, другой пистолет Макарова и злым шепотом велели убираться отсюда немедленно и насовсем, иначе неприятностей хватит на целый рэкетирский взвод.

Мнимые рэкетиры попятились, делая примирительные жесты, прыгнули в машину и отбыли. Конечно, удостоверение, которым небрежно взмахнули, могло быть и фальшивым. Конечно, эти два мента могли оказаться всего-навсего нанятыми для вящего спокойствия предусмотрительным хозяином киоска. Но Данил, как неоднократно подчеркивал сам, давно уже не верил в совпадения. В том числе и в крайне завлекательную гипотезу, будто в Светкином подъезде обосновался подпольный торговец анашой, ради которого киоск под окнами и воздвигли.

Еще в те времена, когда Вадим там обитал, Данил проверял всех соседей до единого — деликатно и долго. Так уж было заведено еще его предшественником, старательно «просвечивавшим» все подъезды, где обитали руководящие работники «Интеркрайта». И проверки периодически повторялись. Разумеется, чужая душа — потемки, на этом свете все возможно, но до сих пор проколов в этом направлении у Максима не случалось. Очень многозначительная цепочка выстраивается: Вадим — Светка — Хиль — Астральная Мамаша — «Интеркрайт»…

И в довершение можно вспомнить о небольших, но пикантных деталюшках: в квартиру может войти первым не гипотетический профи, а посланный им вперед козел отпущения, ну, а ключи от сей квартиры — вовсе не улика, с ее помощью никого в убийстве не уличишь…

Лежавшая под рукой Данила рация ожила, тихонько захрипела что-то. Он нагнулся, прибавил громкости.

— …Пусто, говорю, пусто. Ни души.

— Ладно, давайте оттуда. Только далеко не отъезжайте, ясно?

— Да чего там…

Он поднялся, бесшумно пробежал на цыпочках в кухню. Смотревший вниз Кондрат обернулся, зашептал в ухо:

— «Луноход» проехал. «Уазик». Тихонечко так.

Волна была, точно, милицейская. Но никакая милиция, выступая от имени закона и порядка, не стала бы дожидаться часа ночи, чтобы залезть в квартиру по-воровски. Для этого нужно страдать вовсе уж застарелым комплексом неполноценности, а милиция в таком комплексе не замечена. Зато какая-нибудь парочка ссученных сержантов, а то и повыше, из прикормленных тем же Бесом, вполне может прикрывать «есаула», будучи в форме, при исполнении, на служебных колесах… Это задачу если и осложняет, то ненамного, не в собесе, чай, служим…

Данил вернулся на прежнее место. Конечно, накурили они здесь изрядно (был какой-то старый рассказ, где при подобных обстоятельствах некурящий диверсант унюхал засаду), но, с другой стороны, здесь всегда курили — и Вадим, и он сам, с чего бы визитеру тревожиться, нюхнув дыма?

Данил подался вправо, скрывшись за высоким японским холодильником. Шаги на лестнице были почти бесшумными, но он все же уловил их напряженным до предела звериным чутьем. Ни один мирный обыватель так домой не крадется…

Через несколько секунд контрольная лампочка сигнализации, рубиново-красная точечка, вдруг погасла. Все правильно, в одной и той же крайне развитой промышленно стране изготовляли и хитроумную сигнализацию, и не менее изощренные устройства, способные эту сигнализацию вырубать. Покупай что душе угодно, были бы бабки…

Почти бесшумно провернулись в замках ключи — первый, второй… Нет, вряд ли первым пер пресловутый козел отпущения.

Дверь приоткрылась на хорошо смазанных петлях, от чего в прихожей не стало светлее — Данил самолично вывернул лампочку на площадке. Узкий луч сильного фонарика смахнул прихожую — пятно света не отрывалось от пола, не поднялось выше подоконника, так что снаружи совершенно незаметно…

Дверь открылась пошире. Пара секунд напряженнейшей тишины, показавшейся часом — и в прихожую скользнула темная фигура. Данил из своего укрытия видел только голову.

Вошедший не спешил. Выждал еще, прежде чем прикрыть за собой дверь — но прикрыл наконец. Стоял и ждал, когда глаза после вспышки фонарика привыкнут к темноте…

Что, если у него в руке — включенная рация? И там, в машине прикрытия, услышат шум борьбы? Даже если так, ссученные менты в квартиру не полезут… если знают, с кем имеют дело. А если нет?

Но не отступать же… Данил выпрямился и, дождавшись, когда незнакомец сделает два шага в сторону комнаты, метнулся вперед, как спущенная с тетивы стрела. В доли секунды он ощутил, как моментально напряглось сильное, тренированное тело — но незваного гостя никогда в жизни не учили охранять товарища Брежнева…

И потому он был вырублен столь быстро и надежно, что не придрался бы и генерал Медведев. Сумка в руке незнакомца глухо стукнула об пол, самого его Данил еще пару секунд прижимал к полу, но убедился по расслабленности тела, что сработал без помарок.

— Света не зажигать! — прохрипел он сквозь зубы. — Фонариком!

Кто-то посветил, вырывая из мрака запрокинутое лицо с сомкнутыми веками — чернявый, горбоносый мужик лет сорока, в самом деле, поневоле всплывает определение «казачьих кровей».

— Сема, остаешься здесь, — бросил Данил. — Дверь не открывать никому, если что, вызывай машину. Паша, Кондрат, взяли! — сам он включил рацию и крикнул: — Двадцать пять, двадцать пять!

— Понято, — моментально откликнулась рация.

Данил пошарил лучом по полу. Подхватил сумку, перекинул ремень через плечо, хозяйственно прибрал и фонарик незваного гостя, штатовский полицейский образец.

Выскочил на площадку первым. Следом Хоменко с Кондратом волокли обвисшего гостя, уже украшенного наручниками, волокли без всякой нежности, и его ноги шумно волочились по ступеням. Грохоту было изрядно, но никто, конечно, носа за дверь не высунул — а как же иначе, в духе времени, это вам не благословенные года социализма…

У подъезда уже тихо урчали моторами его «БМВ» с Федулом за рулем и Степашина «Хонда». Данил крикнул Степаше:

— Прикрываешь хвост!

И распахнул дверцу, прыгнул на сиденье рядом с Федулом. За его спиной устраивали поудобнее пленника и устраивались сами бравые сподвижники.

В глаза ударил свет — одновременно с рокотом мотора вынырнувшей из-за угла дома машины, озарявшей все вокруг ритмичными синими вспышками включенной мигалки. Но «Хонда» уже метнулась вперед, обошла по дуге машину Данила, в лоб столкнулась с милицейским «уазиком». Отчаянно завизжали тормоза, и посыпалось стекло.

Федул рванул «БМВ» задним ходом, пер так, пока не кончился дом, вывернул на улицу и тут уж вжарил по-настоящему. Бывший таксист, несколько раз участвовавший во всесоюзных ралли, мог творить чудеса высшего пилотажа и на любой советской тачке, а уж когда под ним была германская лошадка чистых кровей… Они свернули, снова свернули, промчались по пустынной улочке, застроенной частными домиками, мимо шеренги железных гаражей, мимо стеклянного здания «Шантарспецавтоматики», еще попетляли по проходным дворам, широким и узким улицам — и теперь уже сам Данил окончательно потерял всякое представление о том, где они в данный момент находятся.

— Тормозни, — сказал он.

Федул притормозил, подал машину назад, остановился и выключил все огни. «БМВ» встал перпендикулярно освещенной желтоватыми фонарями улице, носом к ней, укрытый в тени меж двух «хрущевок».

Данил опустил стекло до половины, прислушался. Стояла покойная ночная тишина. Ничего похожего на вой сирены даже вдали не слышно. Он включил рацию, перевел на милицейскую волну. Все, что он услышал, с легким сердцем можно было отнести к рутинным милицейским будням — поблизости и впрямь кого-то ловили, но азартно перекликавшиеся «батальонцы» охотились за «белой иномаркой, вроде японской». Их «БМВ», цвета, как модно говорить, мокрого асфальта, никак под это описание не подходил.

— Это где же мы есть? — спросил Данил.

— На Сосновой, — сказал Федул. — Во-он там — стадион «Сокол», а в той стороне…

— Ладно, я понял.

Белую иномарку ловили у моста, километрах в трех отсюда, так что они тут точно ни при чем. Если ссученные знают, с кем имеют дело, тревогу не поднимут. А если и не знают — Степаша успел протаранить их раньше, чем они смогли разглядеть марку и цвет Даниловой тачки…

— Поглядите там, — сказал он. — Или нет, дайте мне. Вы пока пошарьте по карманам. И смотрите, как очнется, тут же добавьте…

Хоменко передал ему небольшую сумку. Рация. Выключена — был уверен в себе, как и многие дурики, сгоревшие до него… Сканер-отмычка. Как и предвидел Данил, сканер оказался земляком сигнализации, игрушкой не из дешевых. Фонарик. Перочинный нож со множеством предметов — можно купить в каждом втором магазине, перышко дорогое, зато холодным оружием, безусловно, не считается, несмотря на то что умелые ручонки в три секунды припорют им трех человек…

И все. Вполне достаточно для задуманного вторжения, но мало выводов и логических умозаключений. Одно ясно: сгребли они не шакала — волчару… У Вадима не было ни единого шанса.

— Ну, что там?

— Пачка «Верблюда», зажигалка и ключи, — сказал Кондрат. — Больше ничего.

Данил распорядился:

— Ну, тогда, благословясь — на ближнюю дачу. Посидим, поокаем…

За спиной у него послышался глухой удар.

— Очухался? — спросил он.

— Ага, — тяжело выдохнул Кондрат. — Притворился, сука, будто все еще в нокауте, но мышца-то напряглась…

— Пристройте его на полу, — сказал Данил. — И давай, Федул, огородами-огородами, не ровен час, полезут нас проверять по ночному времени…

«Ближняя дача», числившаяся частным владением Данила, располагалась на левом берегу, там, где над городом громоздились сопки. Оттуда открывался прекрасный вид на ночной город и на реку, дача прильнула на склоне Коршуновской горы, в незапамятные времена бывшей вулканом. Домик скромный, зато кирпичный, возведенный в те полузабытые времена, когда подобную фазенду могли позволить себе и простые пенсионеры, и наскребшие на свой хребет эту самую перестройку интеллигенты, и творческие люди вроде субъекта, у которого дачку купили. Художник этот, в застойные времена украшавший торцы зданий жуткой мозаикой на идеологические темы, гласность воспринял с визгом и моментально сделался первым демократом города, но со временем вдруг обнаружил, что при новой власти его монстры никому не нужны и денег на подобное похабство из казны более не отпускается. Отыскав в себе малую толику немецкой крови, он стал оформлять документы в далекий фатерланд — и попутно распродавал все, что можно, дабы наскрести хоть на дорогу. Увы, исполненную в местном мраморе метровую голову Владимира Ильича загнать так и не удалось — а Данил по причине ее неподъемности и полной безвредности не стал возиться и выкидывать. Так голова и торчала в садике, посреди десяти соток сосняка. Приезжавшие на дачу гости воспринимали ее спокойно, а после хорошей водочки кое-кто и ронял ностальгически слезу.

Граф, двухлетний мохнатый южак, был уже чисто Даниловым приобретением — как и сторож дядя Миша, милейший человек, отсидевший в общей сложности лет двадцать за разные дела, в основном за несгораемые кассы, чемоданы в поездах и левое золотишко. Как правило, зэки со стажем собак терпеть не могут, но дядя Миша был исключением, и оба второй год жили душа в душу. К новой работе сторож относился философски (только иногда, подвыпив, скорбел о загубленной молодости, матеря юное поколение, без всяких хлопот и при полном бессилии властей крутившие дела, какие дяде Мише при социализме и не снились), а слабость у него была одна-единственная — порой приводил девиц позднего школьного возраста, наряжал в пионерскую форму и трахал у подножия мраморного Ульяныча — но как-то ухитрялся подбирать таких, что обходилось и без огласки, и без триппера. Ну, а молчать умел, как отшельник первых лет христианства, искавший в немоте совершенства…

Граф понесся вдоль железной ограды, захлебываясь лаем, но тут же узнал вылезшего из машины Данила и смущенно заткнулся, преданно извиваясь. Дядя Миша молча открыл ворота, запер их за бесшумно вплывшей машиной, поймал пса и отвел его в будку. Присмотрелся к обвисшему гостю, которого поддерживали под мышки:

— Чего-то он в бранзулетках? Казачок засланный?

— Вроде того, — сказал Данил. — Камин растопи, дядь Миша, и жуткую кислоту приготовь, нам с ходу декорации понадобятся. Как соседи?

— Справа — в город уехали. Слева — привез девку. До полуночи звенели пузырями и гоняли музыку, потом угомонились.

— Мы сейчас этого голубка занесем, посмотришь?

— Проконсультировать?

— Ну?

— Яволь, — дядя Миша отдал честь по-американски — ладонь к пустой голове, потом чуть вперед.

— Видиков насмотрелся? — лениво поинтересовался Данил.

— А чего еще делать? — он приотстал от тащивших пленника, взял Данила под локоть. — Слышь, бугор… Тут часиков в семь вечера крутились по улице два мотоциклиста, все из себя навороченные, в эмблемках, цепях и драконах. Только если это не тихари, я — народный дружинник… Я и девку приводить не стал, как собирался, кто их ведает…

— Ну и?

— Бля буду, они на твою фазенду косяка кидали.

— Работа у них такая, — сказал Данил. — В конце-то концов, фазенда на меня записана. Держись посмелее, дядь Миша, ты хоть и в сторожах, да сторожишь не котельную… Всегда отмажем, если чистый. Главное, не нужно в них бабахать, это выйдет перебор…

Он мимоходом потрепал Графа по затылку, спустил его с цепи и вошел в дом. Пленный лежал на полу, в сознание еще не пришел, но уже постанывал.

— Вы мне его заголите, орлы, — сказал дядя Миша Кондрату с Хоменко. — Сверху. Поглядим.

Заголили. Данил оглядел синюю церковь с куполами, красовавшуюся во всю нехилую грудь, проткнутый кинжалом череп и прочие изыски, повернулся к дяде Мише:

— Сидел. Не единожды. А?

— Точно, бугор. Самое малое три ходки. Разбой, грабеж, в зоне — родимая отрицаловка. Восемнадцать стукнуло на малолетке… «убил предателя»… змейку такую колют определенно в Мордовлаге… одним словом, тот еще зверь. Не в законе?

— А вот этого не знаю.

— Кончать будете? — совершенно по-деловому поинтересовался дядя Миша.

— Посмотрим. Сначала потолковать надо.

Данил задумчиво покосился на Кондрата. Подробностей он не знал никаких, но его предшественник, сдавая дела, так и сказал про Кондрата и отсутствующего здесь Пеликана: «Если понадобится кого-то отправить в лучший мир, эти двое для того денежку и получают…» Убирать, правда, еще никого не приходилось — случался мордобой, допросы третьей степени, деликатные предупреждения вроде взрывпакетов в форточки…

Словно угадав его мысли, Кондрат равнодушно сказал:

— Сделаем, командир. Чисто, как на ВДНХ.

Данил присел на корточки, присмотрелся и уверенно сказал:

— Кончай придуриваться. Ресницы дергаются.

Пленник открыл глаза. Медленно оглядел их всех по очереди, рывком сел, попробовал на прочность цепочку наручников и, уставясь снизу вверх, зло, ненавидяще бросил:

— Курнуть дайте.

Данил вставил ему в рот зажженную сигарету, подхватил под мышку, поднял и усадил на стул. Сел сам. Кондрат с Хоменко без команды переместились за спину пленника, чтобы держать его в напряжении — но тот их словно бы и не заметил. Уставился на Данила:

— Ты, гандон, чего забавляешься?

— А зачем ты ко мне в квартиру влез? — с ангельским терпением спросил Данил. — Упереть хотел все, что нажито честным трудом? Три магнитофона, куртки кожаные три… — он бесшумно взмыл со стула, навис над чернявым. — Короче, погань. Зачем пришел?

Чернявый пожал плечами:

— Ремесло такое, братила. Дали мне наводку на твою хату, продали ключи, предупредили, что там цивильное барахлишко и заграничная пищалка… Жить-то надо. Кто ж знал, что вы такие дерганые… Давай думать, как нам с тобой разбираться. Что возьмешь за претензию?

Он говорил гладко и убедительно, но в глазах пряталась едва заметная издевка.

— У кого купил ключи? — спросил Данил.

— Там, где продают. Тебе это ни к чему, не похоже, чтобы тебя нужда давила…

— Врешь ведь?

— А ты мне докажи.

Данил спокойно выпустил дым, покосился на дядю Мишу — тот, закончив возиться с камином, весьма внимательно приглядывался и прислушивался.

— Ты, мужик, я смотрю, не такой уж нервный, — ухмыльнулся чернявый. — Не суетишься. Другой бы на твоем месте давно моргнул этим вертухаям, чтобы кинули пару по почкам… С тобой, сердце вещует, и договориться можно, а?

— Отчего же нет, — сказал Данил. — Мне не так-то много и нужно знать. На кого работаешь, кто тебя дослал убить нашего человека, что ты должен был взять в квартире… вот и все, пожалуй.

— Я ж тебе сказал. Дали наводку, продали ключи, а с ними и твою хату…

— Ты в теорию вероятностей веришь?

— Чего-о? — искренне удивился чернявый.

— Звездишь ты, браток, как депутат Госдумы, вот что я имею в виду, — сказал Данил. — Не верю я в такие совпадения. Объясни ты мне, кто же это забирает ключи от хаты для продажи и наводит, а деньги с золотом оставляет? Откуда взялся такой аристократ, что гоняется за журавлем в небе?

— Что продали, то и купил. Мои заботы — кто чего оставлял?

— Пойми одно, — сказал Данил, — если мы начнем с тебя драть шкуру, все равно расколешься, как гнилой орех, только вид у тебя уже будет столь нетоварный, что поневоле придется гуманности ради отправить на небеса…

— А если расколюсь, вы мне купите билет в Сочи… Нашел лопуха.

— А выбор у тебя есть?

— Как говорил товарищ Сухов, лучше, конечно, помучиться. — Чернявый, такое впечатление, на бас особенно не давил и лазейку для почетной сдачи оставлял, но белым флагом еще не размахивал. — Ты хоть умеешь шкуру-то драть? Учти, на хитрую жопу всегда хрен с винтом отыщется…

— А на хрен с винтом, есть хода с переулочками, — сказал Данил. — И так далее. Ты Штирлица из себя не строй. Знал, падло, куда шел, к кому шел…

Он кивнул Кондрату, и тот врезал сзади сцепленными в «замок» кулаками, добавил коленом. Чернявый приземлился на полу — шумно, со стуком.

Данил подошел к дяде Мише, тихонько спросил:

— Ну?

— Не, бугор. До вора в законе ему далековато… Кислоту нести?

— Тащи, — распорядился Данил.

Он без всяких душевных терзаний превратил бы этого субъекта сначала в кусок мяса, а потом в покойника. Однако многочисленные криминальные романы и фильмы, хотя порой имеют с реальной жизнью мало общего, безусловно, правы в одном: уничтожение левого трупа — дело муторное, долгое и до окончания производственного процесса чреватое риском. «Есаул» работал не в одиночку — его пытались прикрыть, его непременно станут искать, за дачей могут наблюдать уже сейчас, так что работать надо ювелирнейше, проще договориться миром, не заливая пол кровью…

Стонущего пленника подняли, усадили на стул. Нижняя губа у него оказалась разбитой, кровь сочилась на подбородок, но глаза сверкали волчьей яростью:

— Ты меня, козел, так не сломаешь. Похуже было… Как бы самому не напороться…

Дядя Миша внес колбу, держа ее рукой в кожаной перчатке, далеко отведя в сторону. В колбе противно пузырилась, чуть курилась дымком светло-коричневая жидкость. Честно говоря, это была пепси-кола с безобидными химическими добавками, придававшими жидкости вид кислоты из фильма ужасов, но подручному Кальмара год назад хватило…

А этот оказался покрепче. Смотрел довольно скептически. Потом вдруг сделал молниеносное движение, рванулся со стула. Кондрат успел рубануть его ладонями по ключицам, усадить, однако носком белой кроссовки гость угодил по колбе, и она звонко разлетелась, брызгая коричневой пеной.

Комментариев не требовалось — он видел, что никто не шарахается от «кислоты»…

— Что у тебя там в запасе? — спросил чернявый Данила. — Пассатижами возле яиц щелкать будешь?

— Ладно, хватит, — сказал Данил, решившись. — Тащите его в подвал. Только стекло сначала подметите.

— Бугор, а может, без подвала обойдемся? — спросил дядя Миша, очевидно, твердо постановив вступить в игру. — Разрешаешь? — он, поморщившись, выдернул из щеки осколок тонкого стекла. — Сил у меня нет больше смотреть, как этот козел тут танцует.

— Козел? — взвился пленник. — А ты, меня держал, пидер?

Дядя Миша, разменявший пятый десяток, маленький и сухонький, но все еще опасный, как гремучая змея, сделал неуловимый глазу пируэт — и чернявый с диким воем полетел со стула.

— Молодежь, — сказал ветеран лагерей, почесав под мышкой. — За базаром уже не следит нисколечко, в наше время за «пидера» мочили моментально или уж, по крайности, очко рвали начетверо… — он, покряхтев, устроился на корточках. — Ты, обзовись! Обзовись, говорю, шнифты выдавлю…

— Ты из какой звезды выпал, фрукт? — сквозь зубы процедил чернявый.

— Я не фрукт, — хладнокровно сказал дядя Миша. — Я ушел налево, мое право, а ты, череп, больше чем на Ивана с Волги не тянешь…

Дальше хлестнула столь высокопробная феня, что Данил не понимал смысла, но чернявый, сразу видно, понемногу убеждался, что коса нашла на камень. Он пробовал сначала отругиваться столь же непонятными фразами, но дядя Миша методично ломал его, замелькали вроде бы клички и названия лагерей… Данил вышел на террасу и прислушался. Тишина. Граф спокойно лежал перед будкой, в раскинувшемся внизу городе давно погасла большая часть огней — только светили бело-голубым фонари леспромхозовского порта, да центральные улицы отмечены цепочками разноцветных светлячков.

Когда он вернулся в комнату, дядя Миша удовлетворенно сказал:

— Вот и побазарили. Кликуха этому дерганому чмырю — Есаул. Чего дальше? Пусть колется?

— Жди, — бросил, как выплюнул, Есаул.

— А чего ждать-то, дура? — словно бы даже и удивился дядя Миша. — Бифштекс из тебя делать долго и хлопотно, опять же подвал потом отмывать, а кому отмывать? Мне… — он похлопал лежащего пониже спины. — Ты мою мысль понял, детишка? Спустим штаны, я тебя со всем прилежанием отхарю в очко, а потом пущу маляву всем, кого знаю, — и куда ты ни придешь, везде будешь не Есаул, а вовсе даже Маша Малафеева…

— Ответишь, сука!

— Да кто ж, детишка, претензии от пидеров принимает? — Как показалось Данилу, дядя Миша оживился без всякого наигрыша. — Давно я Дашенькам не загонял… Соска сегодня сорвалась, так хоть этого… Тяните с него штаны, ребята, благословясь.

Вот тут Есаул стал биться так, что едва удерживали втроем. Дядя Миша суетился вокруг и командовал:

— Коленом шею придави, Кондрат! Ляжки распяливай! Эх, коли бы знал, вазелинчику бы припас… Щас ты у меня, Дашенька, отпробуешь болта…

— Хватит! — раздался дикий вопль Есаула. — Кончай! Поговорим!

Данил сделал знак своим, и они ослабили хватку. Явно разочарованный дядя Миша нехотя отошел в сторонку и уныло набулькал себе водочки. Данил подумал и тоже плеснул себе граммов двадцать. Подумал еще, влил полстакана пленнику в рот:

— Помни мою доброту… Ну?

— Оденьте, суки, — прохрипел Есаул, откашливаясь.

— Кондрат, натяни ему портки, — распорядился Данил. — Ну давай, ласточка, запевай в голос…

— Псов своих убери, — сквозь зубы сказал Есаул. — Покурить дай. И сесть.

Данил кивнул своим, усадил Есаула на стул и сунул в губы сигарету. Встал подальше, чтобы вовремя увернуться в случае чего.

Есаул чуть ли не в четыре затяжки прикончил «Мальборо» и сказал почти спокойно:

— Слушай, меня же мочканут. Как два пальца… Мне они не сваты-братья, но ведь достанут…

— Можем сделать так, что и не достанут, — сказал Данил.

— Не лепи благодетеля. Вы и сами меня под асфальт упрячете как письмо потомкам в двухтысячный год…

— А выбор у тебя есть? — спокойно спросил Данил. — Если уж и впереди смерть, и позади она же, рисковать надо. Тебя заставляли на эти игры подписываться? Глядишь, если и выйдет от тебя польза, поживешь… Гарантировать я тебе ничего не могу, сам понимаешь. Но словечко замолвлю.

— У, расплодилось вас, новеньких… Ни закона, ни порядка…

— Позвать старого и продолжить по новой? — холодно бросил Данил.

— Нет уж, спасибочки.

— Тогда заводи арию. Ты нашего ткнул ножичком?

— Которого? — ухмыльнулся Есаул.

— У которого взял ключи.

— Ну, я… Слушай, мужик, мне вы до лампочки, мне платят, понял? Я делаю — мне платят. Работа такая. Ты-то сам из себя актера не мели…

— Да я и не собираюсь, упаси господи… — сказал Данил. — Тот, кого ты замочил, мне не брат и не любимый племянник, так что не трясись, бить не буду. Но я за это дело отвечаю. Работа такая. Так что… Тебя предупредили, что квартира на сигнализации?

— Ну.

— И дали отмычку?

— Своя, — усмехнулся Есаул. — Времена пошли заковыристые, приходится черт-те что покупать на собственные бабки… Это у меня не первая такая хата, обращению с техникой учен…

— Цену набиваешь? — теперь усмехнулся Данил.

— А хоть бы…

— В квартиру ты должен был идти сразу после…

— Ага.

— И тогда тебя тоже прикрывали?

— Ну.

— Ссученная ментовня?

— Сам видел. Только рисковать не стал — там толкалось с дюжину поддатых мусоров, кто их знал… Не щелкать же кнопочками у них на глазах?

Ну вот, кажется, кое-какой контакт наладился. Данил открыл было рот для более серьезного вопроса…

И ничего не сказал. Во дворе бешено взлаял Граф, и тут же влетел дядя Миша, крича хриплым шепотом:

— Вассер! Пираты обложили!


Глава девятая
Любовь и «полароид»

— Кто? — переспросил Данил.

— Менты! На трех «луноходах»! Голый вассер!

Кондрат уже стоял у окна с восьмизарядной итальянской помповушкой наготове, прижавшись к стене так, чтобы не заметили с улицы. Хоменко без приказа упер дуло пистолета Есаулу в поясницу.

— Тихо! — сказал Данил. — Не дергаться! — Он оглянулся на жизнерадостно оскалившегося Есаула. — А ты что лыбишься, урядник? Нет сейчас лучшего момента, чтобы пришить тебя при попытке к бегству… Влепят в лоб — и отъехал… Ты что, задание с блеском выполнил, а? Сиди тихо…

Есаул поскучнел. Данил передвинулся к двери и нажал кнопку. На даче мгновенно погасли все лампы, и в доме, и во дворе. В темноте остервенело надрывался Граф, носясь вдоль забора. Только одинокая красная лампа, светившая откуда-то снизу, от земли, жутко озаряла душевную физиономию Ильича.

— Это что такое? — спросил в темноту Данил.

— Да это я поставил, девкам нравится… — смущенно покряхтел дядя Миша.

Данил выругался, осторожно выплюнул в окно. На фоне редких городских огней рисовался характерный силуэт «уазика» с мигалкой на крыше. Рядом, капот к капоту, стоял еще один, а поодаль — легковушка (марку в темноте не определить). Там и сям виднелись темные фигуры — круглоголовые благодаря шлемам-сферам, выставившие чутко коротенькие автоматы. Граф, описав вокруг дома широкую дугу, помчался на зады участка — видимо, обложили и с той стороны…

— Зашли от сопки, чую… — прошептал Данилу в ухо дядя Миша.

Данил молча ждал, что предпримет противник. Если прикатили ссученные — шансы у осажденных хреновые. Закидают какой-нибудь дрянью вроде гранат «Заря» и попрут, поливая из автоматов — поди объясняй потом через спиритическое блюдечко с того света, что ты вовсе и не оказывал вооруженного сопротивления… Что же, впервые проявившая себя в Байкальске зараза докатилась и до Шантарска?

Паниковать он не собирался, был отработан и такой вариант. Слышно было, как Кондрат бубнит в рацию условное число. Минут через десять подлетит парочка дежурных экипажей — чтобы в случае чего было побольше свидетелей. Но все равно, десять минут надо еще продержаться…

— Внимание! — металлическим голосом прохрипел динамик милицейской машины. — Внимание, говорит милиция! Дача окружена, при первом выстреле с вашей стороны открываем огонь на поражение!

— Уписяться можно, — проворчал Данил и крикнул: — Чем обязан? Я хозяин! Черский Данил Петрович, гражданин и господин, кому как удобно!

Если уж они сами шли навстречу насчет того, чтобы тянуть время — такую инициативу можно только приветствовать…

— Гражданин Черский, прошу подойти к калитке!

— Я вас боюсь! — крикнул Данил. — А вдруг вы — криминогенный элемент? Ордер покажите! Или документы!

— Говорит старший лейтенант Клебанов! — после короткой паузы откликнулся динамик. — Подойдите к калитке!

Голос вроде бы и правда клебановский, но это еще ничего не доказывает…

— Идите сами! — закричал Данил. — Мы тут все законопослушные, стрелять не будем!

— Иду! Уберите собаку!

Данил, чуть высунувшись из-за двери, свистнул в два пальца. Примчался шумно хакающий Граф. Данил ощупью сгреб его за ошейник, втащил в крохотный чулан, но дверь снаружи на щеколду не закрыл.

— Стой тут, дядя Миша, — распорядился он. — Полезут кучей — пинай дверь, выпускай щена, а сам ложись, что ли…

— Эх, перипетии… Ладно уж.

— Запер собаку! — крикнул Данил. — Где там Клебанов? Душевно просим!

Вспыхнула бортовая фара одного из «уазиков», мазнула по двору ярким лучом, высветила мощенную кирпичом дорожку — и по дорожке тут же неспешно двинулся знакомый силуэт.

— Ох, как ты меня застебал… — процедил Данил сквозь зубы.

Клебанов подошел, подсвечивая фонариком себе под ноги. Остановился у нижней ступеньки крыльца.

— В дом не зову, — сказал Данил. — У меня там не убрано, прямо-таки сущий бардак, да и дамы в неглиже…

— Вы что, из него уже даму сделали?

— Из кого?

— Да не валяйте вы дурака, — сказал Клебанов вроде бы устало. — Устроить вам штурм по всем правилам?

— А погончики потом не полетят, как листья по ветру?

— Сомневаюсь.

— Да ну?

— Увидим… Вам бы о себе подумать.

— А я, с тех пор как мы с вами расстались, сейфов не подламывал и на президента не покушался, — сказал Данил, с превеликой радостью узрев в дальнем конце улицы мелькание зеленых вспышек — подъехали две машины, украшенные мигалками и эмблемами частной сыскной фирмы «Шантар-гард», остановились почти впритык к милицейским. — Вот вам, кстати, свидетели моего приличного поведения и в данный момент…

Клебанов оглянулся:

— А, вот что… Решили, мы его выручать собрались?

— Кто вас знает, — сказал Данил и словно бы спохватился: — А кого выручать-то, собственно?

— Хватит. Мне он нужен.

— Кто?

— Человек, которого вы взяли на квартире.

— Что-то я вас…

— Хватит, — сказал Клебанов ледяным тоном. — Некогда забавляться. В данный момент вы — подозреваемый в деле об убийстве. И не только вы… Я самым законнейшим образом могу продержать вас трое суток. Как бы на меня ни давили. Сам встану у камеры с автоматом… Больших неприятностей я вам этим не причиню — но у меня создалось впечатление, что время для вас чрезвычайно ценно, и эти трое суток вам дороже иного года… Поймите, я серьезно говорю. Либо вы поедете со мной…

— Ночью, как известно, допрашивать запрещено.

— Посидите до утра, ничего страшного… Так вот, либо вы поедете со мной и совершенно добровольно, по собственной инициативе ответите на несколько вопросов — и, разумеется, отдадите вашего найденыша, либо я приказываю взять дачу штурмом, задерживаю всю вашу кодлу… и плевать мне, что будет потом, на какие кнопки вы надавите. Но трое суток вы в камере прокукуете, матерью клянусь…

Он был разъярен до белого каления — на сей раз никакой игры на гиперболах. И он второй раз поймал Данила на тот же крючок — потому что знал что-то, крайне для Данила важное. Снова, как сутки назад, получается, что сотрудничать с ним, поступившись толикой гордости, выйдет рациональнее и выгоднее, нежели добывать ту же информацию по своим каналам… Да и насчет трех суток мальчишка угодил в самую точку: самое страшное сейчас для Данила было — выпасть из игры хоть на день… Время на сей раз числилось не в союзниках, а вовсе даже наоборот.

— Еще одно убийство? — спросил Данил уже серьезно, без тени ерничества.

— Угадали.

— Кто?

Клебанов тоже, должно быть, успел посчитать про себя до десяти, ответил спокойно, но непреклонно:

— Извините, здесь не время и не место для таких бесед. Что надумали? Можете просто отдать мне вашего найденыша и спокойно ждать, через денек-другой я вас вызову официальной повесткой…

— Ладно, — сказал Данил. — Мне платят еще и за то, что я обязан соображать быстро… Но имейте в виду: я обставлю своими машинами оба СИЗО да и тюрьму заодно. Нигде в законе не сказано, что честному гражданину запрещено сидеть в собственной машине неподалеку от СИЗО. И если вы попытаетесь помочь ему выбраться из города… Тут, как пишут в объявлениях, возможны варианты.

— Хорошо, — небрежно сказал Клебанов. — Обставляйте хоть квартиру губернаторской любовницы… Включите свет.

Данил, светя фонариком, повел его в дом. Нажал кнопку. Картина представилась взору самая что ни на есть сюрреалистическая: Есаул со скованными за спиной руками, голый по пояс, с засохшей на подбородке кровью, сидел на стуле посреди комнаты, Кондрат стоял у окна с помпо-вушкой наперевес, Хоменко задумчиво поигрывал пистолетом, а дядя Миша, примостившись в уголке, торопливо заглатывал из горла финскую лимонную водочку «21» — должно быть, спешил заправиться перед поездкой в оборудованной решетками на окнах машине, ничуть не сомневаясь, что всех в эту поездку незамедлительно пригласят.

— Так, — сказал Клебанов, окинув взглядом всю эту компанию. — И Корявый здесь…

— Кому Корявый, а кому Михал Михалыч Корепанов, — сказал дядя Миша без особой воинственности, но с безусловным чувством собственного достоинства. — Между прочим, решительно завязавший с преступным прошлым и твердо вставший на путь исправления общественно-полезным трудом. А то вы, гражданин начальник, не знали, что Корявый здесь обитает, а то это не ваши тихари на мотоциклах с обеда выкаблучивали…

Данил внимательно следил, как отреагируют друг на друга Есаул и Клебанов. Пожалуй, во взгляде опера не было ничего, кроме азарта гончей, настигшей наконец зайчишку. А вот Есаул определенно вздохнул про себя с облегчением — хотя Клебанова он, можно с уверенностью сказать, прежде не видел.

— Картинка… — покачал головой Клебанов. — Гражданин Шимко Дмитрий Степанович?

— Он, — скупо сообщил Есаул.

— Не желаете выдвинуть какие-либо обвинения против присутствующих здесь граждан?

— Да не, начальник, — с нахальной развальцой оскалился Есаул. — Это у нас игра такая, сегодня мне морду бьют, завтра я в чавку налаживаю… Вроде КВН.

Клебанов полез в свою желтую папочку и вытащил листок бумаги:

— Ну, в таком случае… Гражданин Шимко, вы задержаны.

И показал бумагу. Есаул пробежал ее взглядом, кивнул:

— Напротив ГУМа не посрешь, супротив власти не попрешь… Пошли, начальник. Только пусть этот мордастенький поищет ключик да браслетки снимет…

— А протестовать против задержания вы не собираетесь? Хотя бы словесно? — спросил Клебанов.

Данил сам с удовольствием задал бы этот вопрос первым — любопытно было посмотреть, как Есаул станет выкручиваться. Но тот равнодушно пожал плечами:

— Я, начальник, верю нашей демократической власти. Загостился я тут, все равно в город на чем-то ехать да где-то ночевать. А у вас ночевать всего безопаснее — на двери замок, у двери сапог…

Хоменко снял наручники. Есаул натянул рубашку, легкую синюю куртку, потер запястья, пожал плечами:

— Ну, процессия шагает?

И первым направился к двери, оглядываясь через плечо — похоже, помнил предостережение Данила и на всякий случай не отдалялся от Клебанова, чтобы не вышло «попытки к бегству».

— Я уж, простите, на своей машине, — сказал Данил старлею. — И вот что… Вынужден потребовать, чтобы при нашем разговоре присутствовал адвокат.

— Бога ради. Если сами найдете. — Две минуты.

— Как хотите. Только я на вашем месте адвоката звать не стал бы… — Клебанов сделал паузу, несомненно, хорошо рассчитанную. — Я вам это неофициально говорю, как мужик мужику.

Он смотрел загадочно, с непонятной подначкой. Опять что-то придумал. Но у Данила не было ни времени, ни желания разгадывать новые ребусы. Взяв радиотелефон, он набрал номер и, когда после шестого гудка откликнулся заспанный голос, сказал громко:

— Лев Маркович, голубчик, труба зовет…

…Лев Маркович Хазин, стряпчий Божьей милостью и юридический прохвост, каких мало, устроился чуть поодаль от стола Клебанова, нахохлившись, как сонная муха. Любой моментально сказал бы, что шантарское юридическое светило дремлет сидя и откровенно злится, что его притащили сюда в два часа ночи — но так решить могли только те, кто Леву не знал близко. В самом деле он был свеж и готов к действию, как граната с выдернутой чекой — да к тому же успел подсчитать сверхурочные, положенные ему за подобные вызовы в неурочный час. А от такой суммы любой пришел бы в самое радужное настроение.

— Итак… — сказал Клебанов, задумчиво вертя в руках авторучку. — Вариантов у нас два. Либо мы с началом рабочего дня проводим допрос подозреваемого…

Лева мгновенно ожил:

— Не будете ли вы столь любезны изложить аргументы, позволяющие перевести моего клиента в категорию «подозреваемых»?

— Будем считать, я оговорился, — сказал Клебанов с редкой для него сговорчивостью. — Либо мы с началом рабочего дня проводим допрос гражданина Черского как с в и д е т е л я, либо будем считать, что гражданин Черский добровольно пожелал дать письменные показания…

— Допросы в ночное время…

— Я же сказал — это не допрос. Гражданин Черский в любой момент может покинуть это здание. Следите, пожалуйста, за моей мыслью внимательнее — я просто хочу сказать, что гражданин Черский добровольно пожелал дать п и с ь м е н н ы е показания как по делу, в котором проходит свидетелем, так и по фактам, связанным с задержанием нами гражданина Шимко…

Лева открыл было рот, но Данил остановил его взглядом. Кажется, он догадался, в чем сок: старлей недвусмысленно дал понять, что хочет наклеить на Есаула как можно больше официальных бумажек, закреплявших чернявого на нарах словно якоря. Будь старлей ссученным, он так себя не вел бы. Но Данилу Есаул нужнее на свободе… или нет? Ситуация… Если Есаул прикорнет на нарах подольше, есть шанс передать его Георгину. А на свободе лови его потом…

Клебанов, словно бы помогая ему, спросил:

— По-моему, вы хотели заявить, что гражданин Шимко проник в квартиру, принадлежащую покойному гражданину Ивлеву?

Данил решился:

— Вот именно. Проник. То, что американцы называют «бэрглэри». Мы, знаете ли, собрались помянуть усопшего, и тут с помощью неизвестно как оказавшихся у него ключей гражданин Шимко самым нахальным образом проник в квартиру. Мы, как добропорядочные граждане, немедленно повезли его в районное отделение милиции, но по дороге пришлось заехать на мою дачу, чтобы забрать рацию, которую я там оставил.

Клебанов быстро писал. Вообще-то он мог задать массу ехидных вопросов, спросить хотя бы, как случилось, что по дороге от квартиры Вадима до дачи они миновали целых три райотдела милиции — но не спросил. Значит, Данил угадал, и Есаул старлею необходим как украшение коллекции…

— Напишите здесь…

— «С моих слов записано верно», — подхватил Данил. — В самом деле, верно, что и удостоверяю… С этим нахальным вторжением все?

— Все, — Клебанов положил перед собой чистый лист. — Благодарю вас.

— Ну, а в свидетели чего я затесался?

— Вы сегодня посещали гражданку Светлану Викторовну Глаголеву?

— Посещал, — сказал Данил почти сразу же, вновь ощутив знакомое неудобство под ложечкой.

— Сообщили о смерти бывшего мужа?

— Да.

— В интимные отношения не вступали?

— Не вступал, — сказал Данил, вновь тормознув взглядом Леву.

— Когда вы покинули квартиру гражданки Глаголевой?

— Примерно в десять утра.

— Куда поехали потом?

— На Кутеванова, в квартиру Ивлева.

— Долго там пробыли?

— Минут сорок.

— Кто-нибудь вас видел, когда входили?

— Соседка из четырнадцатой. Фамилии не знаю, зовут Катей.

— Куда направились потом?

— На Чкалова, в офис «Интеркрайта». Туда я приехал около одиннадцати и безвылазно пребывал примерно до половины шестого, что может подтвердить масса свидетелей — начиная от Лалетина и кончая охранниками.

— А кроме Кати, кто-нибудь может подтвердить, что вы с… ну скажем, с десяти пятнадцати до десяти сорока пяти находились в квартире на Кутеванова?

— Вряд ли, — взвешивая каждое слово, сказал Данил. — Да и Катя может подтвердить одно: в квартиру я вошел… Возможно она слышала, как я там крутил музыку… Но в квартире со мной не было ни Кати, ни кого другого…

— В каких отношениях вы находились с гражданкой Глаголевой?

— Н а х о д и л с я? — спросил Данил медленно. — В прошедшем времени?

— Так в каких отношениях?

— В дружеских.

— А спать с ней вам не случалось?

— Случалось. Но потом перестало… случаться.

— Вы ее не ревновали?

— И не думал. Есть женщины, которых никогда не придет в голову ревновать.

— Она вам не показалась чем-то обеспокоенной? Встревоженной?

— Она в жизни не беспокоилась и не тревожилась, — сказал Данил. — Не та натура.

— Вы многих ее знакомых знаете?

— Трудно сказать…

— Этого?

Клебанов продемонстрировал ему большой черно-белый снимок — мосье Хилкевич, выходящий из подъезда. Не нужно даже ломать голову, прикидывая, с какой точки снято, все и так ясно — «Кинг-Конг»…

Данил внимательно изучил снимок, выпятил нижнюю губу:

— Вроде видел где-то…

— А в квартире Глаголевой вы с ним не встречались?

— Ни разу. На лестнице вчера вроде и разминулись… Но не уверен, он ли.

— Присмотритесь получше.

— Уже присмотрелся. — Данил отодвинул фотографию и сказал, не глядя на собеседника: — Как ее убили? И когда? Только не надо вчерашних подначек, ладно? Я, повторяю, не пацан…

— Судя по всему… Когда она открыла дверь, ее ударили, втолкнули в квартиру. И задушили чем-то узким, скорее твердым, чем мягким — возможно, куском тонкого провода в резиновой изоляции.

— Ну, мне-то не было нужды вырубать ее сразу, на пороге, меня бы она впустила…

— Уверены? А вдруг не впустила бы?

— Впустила бы непременно. — Он пытался представить Светку мертвой и не мог. Тем более — задушенной куском тонкого провода…

— Так и запишем… Какие у вас отношения с гражданкой Ратомцевой Ольгой Валерьевной?

— Самые близкие, — сказал Данил.

— А ее вы способны ревновать?

Данил явственно увидел под ногами тоненький стальной волосок — натяжку от мины.

— Пожалуй, да, — сказал он. И решил, что пора переходить в атаку. — Ваши ребятки из «Кинг-Конга» что, отлучались пописать? Оба сразу? Если они бдительно несли службу, должны бы знать, что я в квартиру не возвращался…

Клебанов не спросил, откуда Данилу вдруг ведомо о наблюдательном пункте в «Кинг-Конге» — то ли мгновенно просчитал все сам (они, конечно, доложили о «рэкетирах», а дальше догадаться нетрудно), то ли его в данный момент это не интересовало. Второе гораздо хуже — без веской причины принципиальный старлей не стал бы д в а ж д ы упускать верную возможность помучить ехидными вопросиками…

Клебанов достал из стола пухлый конверт, а из конверта — пачку глянцевых цветных снимков, с первого взгляда ясно, отщелканных «Полароидом», «Кэноном» либо иной аналогичной машинкой, мгновенно проявлявшей фотографии.

— Вы можете опознать лиц, заснятых на этих фотографиях?

Лева заинтересованно придвинулся, засопел над ухом.

Данил перебирал фотографии лениво, непонимающе — и вдруг замер с довольно пикантной картинкой в руке, лицо залила жаркая волна, кончики ушей, такое ощущение, прямо-таки завернулись в трубочку.

Кое-какие снимки были довольно безобидными — чуть поддавшие девочки дурачатся, щелкая друг друга в рискованных позах с намеком на лесбос. Но дальше лесбос пошел самый недвусмысленный, прилежно запечатлены все фазы процесса, дураку ясно, что любовь пошла всерьез. Полузакрытые глаза, переплетенные нагие тела, лица в откровенном оргазме. Поздно было отпихивать Леву.

— Итак? Опознаете кого-нибудь?

В глазах Клебанова не было ни издевки, ни даже насмешки — только усталость и напряженное внимание.

— Да, — сказал Данил, чувствуя, что сутулится самым позорным образом. — Светлана Глаголева и Ольга Ратомцева. Третья женщина мне неизвестна.

Клебанов черканул еще пару строчек, придвинул ему протокол:

— Подпишите, пожалуйста.

Данил подписал. Вопросительно поднял глаза.

— Я вас больше не задерживаю. Если вы мне еще понадобитесь, мы созвонимся.

Данил рванулся к двери. Стыд навалился столь огромный, что его как бы и не ощущалось вовсе…

— Данил Петрович!

Он не оглянулся, не остановился.

— Данил Петрович! Вы забыли…

Данил резко развернулся к столу. Клебанов протягивал ему конверт — другой, обычный почтовый:

— Это ведь вы на столе забыли?

Данил хотел рявкнуть, что не оставлял на столе ничегошеньки, но сообразил вдруг остатками подавленного стыдом и яростью профессионального чутья, протянул руку, неловко сказал:

— Спасибо…

И вывалился в коридор, увлекая за собой Леву.

Сонный сержант проверил их пропуска, и они вышли на свежий воздух из неуютно-безличного предбанника управления по борьбе с организованной преступностью. Было тихо. У крыльца стояли только их машины.

Данил рванул дверцу Левиного «Мерседеса», плюхнулся на сиденье. Лева уселся за руль, протянул ему сигареты:

— Нюанс…

У Данила вновь вертелась на слуху ленивая Светкина фразочка: «Олечка у тебя, конечно, золотце…» Такого стыда он в жизни не испытывал.

— Ну, не переживай, — сказал Лева. — Было бы хуже, окажись там Оленек с негром или ты со мной. Бабам нужно иногда оттянуться, ну их… Я, понятно, могила. Да чего ты накуксился, я двух своих законных вытаскивал из-под стебарей, и ничего. Лучшим лекарством от баб могут быть только бабы… У тебя вовсе похоронное настроение или ты способен работать?

— Способен, — сказал Данил севшим, ватным голосом.

— Ну и зачем ты меня вытаскивал? Сверхурочные, само собой, вещь приятная, но меня даже больше устроил бы и изящный поединок с нахальным мусором. Но не было ни поединка, ни особого с его стороны нахальства. По-моему, вы с ним довольно мило ворковали… что с твоей стороны весьма даже странно. Почему ты с ним держался столь благостно? Не послал вопреки своему обыкновению? Я еще не забыл, как мы с тобой два часа виртуозно отлаивались в областной ментовке… Никакого сравнения.

— Господи, — сказал Данил. — Да ты ж еще ничего не знаешь? Ты когда в последний раз был в офисе?

— В пятницу днем.

Значит, Кузьмич не считал положение столь уж опасным — пока в драку бросил одного Данила в качестве первого эшелона, а интеркрайтовских стряпчих придержал на потом. Что ж, хозяин — барин…

— Потом расскажу, — сказал Данил. — Пока что я тебе этого мальчишечку просто-напросто п о к а з а л. В самое ближайшее время, чует моя душа, перехлестнутся наши дорожки…

— Ты мне скажи как другу — Светку ты задавил?

— Нет.

— Тогда какие пересечения? Даже если у тебя нет четкого алиби, на что, весьма похоже, и смахивает, аргументов у них нет, кроме этих фоток. Я бы из такой передряги вытащил и Ваньку-слесаря, не то что тебя… Обратил внимание, он не стал скрупулезно гонять тебя по минутам и секундам. А мог бы. Вот только зачем он тебе отдал половину фоток?

«Потому что за истекшие сутки произошло нечто, заставившее Мальчиша-Кибальчиша малость поумнеть, поумерить гордыню и честолюбие, — мысленно произнес про себя Данил. — Парень все-таки оказался неплохим профессионалом, наступил на горло собственной песне и недвусмысленно тянет руку на дружбу. Крепенькой, должно быть, оказалась возникшая перед старлеем стена… кто же это, Пожидаев или Скаличев?»

— Ты, главное, не особенно налегай на девочку, — сказал Лева. — Она у тебя неплохая. Просто другое поколение. Плюс десять лет перестройки, им же незаметно вбили в голову, что нету никаких запретов, что ничто не грешно, что все на свете стоит попробовать…

— Лева, а у тебя-то что стряслось? — спросил Данил.

— У меня?

— Не увиливай, — сказал Данил. — Обычно ты просыпаешься звонка после десятого. Возможно, у тебя под боком спала лялька и оттого ты дрых чутко, но вот уголки рта у тебя всегда опущены, когда неприятности…

— Мегрэ долбаный.

— А все же? Контракт такой, Левушка — при любых неприятностях окрест тебя ты меня немедленно обязан ставить в известность… Не забыл?

Лева вздохнул, полез в роскошный мерседесовский бардачок и извлек сложенный пополам листок белой плотной бумаги.

«Ты, жидовская морда, или умотаешь в свой Израиль, или тут же и закопаем».

— Ни единой грамматической ошибки, — сказал Данил. — Отпечатано либо на импортной машинке с русским шрифтом, либо на принтере… Лева, это блеф. Все наши «черные», на которых паразитирует демократическая пресса, домашние мальчики, болтуны-теоретики… И вообще, ты мне можешь показать хоть одного еврея, которого бы за последние десять лет побили?

Он видел, что Леву не убедил — уверить еврея, что никаких погромщиков давно уже не существует, столь же трудно, как уверить русского, что всем своим неприятностям он обязан не мифическим русофобам, а самому себе… В шкафу должен жить Бука, и все тут.

— Прикинь, Лева, — продолжал Данил. — Любой болван с парой извилин начал бы в первую очередь с синагоги или политизированных ребятишек в кипочках… Кто-то решил тебе потрепать нервы, и дело не в пятом пункте, а в твоей работе на «Интеркрайт». Все прекрасно вписывается в общую картину… Бьют по ключевым фигурам.

— Кто?

— Не знаю пока, — сказал Данил. — Но вот что тебе скажу: держи свою контору в повышенной боевой. Будь готов защищать меня от обвинений в изнасиловании попугая в парке Островского, Кузьмича — от обвинений в попытке продать Шантарск с прилегающими землями исландской разведке. Началась нехорошая возня, Лева… В моей старой системе об этом не любили вспоминать, поскольку по тем временам считалось идеализмом и мистикой, но в шестьдесят девятом, когда Ильин пальнул по кортежу, многие волкодавы с утра места себе от нехороших предчувствий не находили. Хороший волкодав обязан быть телепатом, Лева…


…Будь ему лет на двадцать моложе, пройди он жизненную школу небезобиднее, обязательно бы разбудил Ольгу, едва вернувшись домой в третьем часу ночи.

Он дотерпел до утра. Спокойно лег, настроил внутренний будильник на семь утра — и в семь проснулся. Сварил кофе, а поскольку настали нехорошие времена, спрятал малышку ПСМ в сейф и извлек оттуда «Беретту». Разложил на кухонном столике газету, тщательно разобрал и смазал килограммовую итальянскую дуру, заодно приводя себя этим в полное душевное спокойствие перед предстоящей тягостной разборкой.

Ольга, как обычно, зашевелилась в половине восьмого. Сбегала в туалет и появилась на кухне — глаза самую чуточку подпухшие, приятно пахнет свежей постелью и свежим телом. Потянулась чмокнуть его в щеку, но Данил заслонился вымазанными ружейным маслом ладонями. Тщательно вытер их комком легнина, вставил обойму, не загоняя патрона в ствол, щелкнул боковым предохранителем.

— Рэмбо на горизонте появился? — чуть хрипловатым со сна голосом поинтересовалась Ольга, наливая кофе.

— Скорее уж Эммануэль из последней серии, — сухо сказал Данил.

И, чтобы не растравлять рану и не терять времени зря, бросил перед ней веером штук шесть фотографий, до того лежавших тут же картинкой вниз. Спросил, нехорошо прищурившись:

— Знакомых лиц не находишь?

Ольга потянулась к ярким фотографиям — и уронила руку, залилась краской от кончиков ушей до глубокого выреза халатика. Закрыла лицо ладонями, то ли охнув, то ли всхлипнув.

Данил безжалостно ждал, хлебая кофе, как хлебают водичку с похмелья.

— Ну хватит, — сказал он минуты через две. — Открой-ка личико, Гюльчетай, бить не буду…

Ольга зажимала лицо ладонями, пару раз мотнула головой.

— Только не хнычь. Руки убери! — прикрикнул он. — И рассказывай, как вляпалась в греческие забавы. Ну!

Она отвела руки, но взглядом с ним упорно старалась не встречаться. Лицо горело.

— Возьми сигарету, — лишенным эмоций тоном предложил Данил. — И чирикай, времени мало. На всех этих веселых картинках ты еще натуральная блондинка, значит, дамские кувырканья имели место самое позднее в апреле… ну! Я ведь и вмазать могу…

«Хроника конца века, — отметил он про себя с горькой иронией. — Мужик, которому любовница изменила с парочкой лесбиянок, — лет двадцать назад такая сексуальная коллизия, как ни крути, проходила больше по ведомству снежного человека и встречалась редко, как ананасы в обычных магазинах…»

— В конце марта, — сказала Ольга севшим голосом. — Ну, сидели у Светки, выпили, потом стали мерить купальники, она привезла из Сеула целую дюжину, а параллельно крутили видак, еще пили… Дурачились, щелкали друг друга, и как-то незаметно они меня начали заводить всерьез — и поехало…

— Что, в жизни все надо попробовать?

— Не знаю… Просто было интересно. Знаешь, иногда тянет попробовать разное запредельное, любопытно же…

— Ну, молодец, — сказал Данил. — Хоть не пытаешься мне ввинтить, будто тебе подсыпали конского возбудителя… Брюнетка — это кто?

— Рамона. Из газеты откуда-то.

— Из какой?

— Не знаю, я с журналистами не контачила…

Данил вспомнил: в противоположность большинству шантарских газет «Бульварный листок» не сопровождал статейки фотографиями их авторов — поначалу пытался было, но у борзописцев из «Листка» начались неприятности с разными гражданами, придерживавшимися старозаветной морали, заклейменной ныне как устаревшее наследие тоталитаризма, пару раз доходило до легкого мордобития в общественных местах…

— Рамона — это Светкина знакомая, — сказала Ольга. — Я и раньше что-то такое замечала, да думать не думала…

— Хорошо, что нет негативов… — сказал Данил задумчиво, скорее самому себе. — Ну, бедное изнасилованное дите, коли уж начала, валяй до самого донышка…

— Ты что, посылал кого-то за мной следить?

— Валяй, — сказал Данил. — Исповедуйся.

— Светка… со Светкой больше ничего подобного не было. Ни намека. У меня такое впечатление, что она этим… этого… в общем, редко, для экзотики. А Рамона — наоборот, вся в этом по уши. — Ольга отвернулась. — Я потом у нее была два раза. Ну пойми ты, затмение нашло, как тебе объяснить… Порой такое чувство, что я у тебя числюсь в домашних принадлежностях, как эта кофеварка… А она ласковая, все понимает, кажется сначала — вот настоящая любовь, нежность… Только не вышло идиллии. Про третий раз не надо, ладно? Благо, последний…

— Нет уж, давай хоть в общих чертах, — безжалостно сказал Данил.

— Ну, она привела еще какую-то… Вытащили всякие наручники, вибраторы и хотели, чтобы я все это попробовала, а они еще вдобавок будут фотографировать… — она и вовсе повернулась спиной. — Словом, когда я отказалась, стукнули пару раз по почкам и натуральным образом изнасиловали, Рамона сильная баба, а та, вторая, вообще культуристка какая-то…

— Фотографировали?

— Нет. Фотоаппарат так и остался лежать… Рамона мне потом звонила пару раз, извинялась, звала мириться. Я не пошла.

— Все?

— Все, честное слово. — Она повернулась к нему, попыталась улыбнуться. — Вот такие сексуальные эксперименты на стороне…

— А самое главное — так компромат и подбирают, — сказал Данил. — Классическим образом.

— Но ведь, кроме этих фотографий, других не было… Прошло три месяца — и ничего… — она взглянула чуточку смелее. — Послушай, а что тебя больше всего мучает, — то, что меня могли скомпрометировать, то, что я тебе изменила, или то, что изменила с бабами?

Данил молча взял ножницы, аккуратно вырезал из одной фотографии голову Рамоны и спрятал вырезку в бумажник. Ушел в комнату, взял рацию.

— Седьмой. Дежурный пост.

— Отыщи Японца, пусть немедленно приедет ко мне на хату. Роджер.

— Ты меня выгоняешь? — спросила вошедшая следом Ольга.

— Не было у мужика хлопот, связался мужик с девочкой на двадцать лет младше… — сказал Данил. — Да не выгоняю я тебя. Черт его знает, может, в самом деле век такой дурацкий, а критерии плывут, как дерьмо по реке…

— Кто тебе дал фотки? Светка?

— Мент мне их дал, — сказал Данил устало. — Мент, мусор, легаш, тихарь — нужное подчеркнуть… Светку, радость моя, вчера кто-то придушил, так что ты посиди и хорошенько подумай, что тебе говорить и как говорить, если, паче чаяния, потащат вдруг на спрос…

Она отшатнулась:

— Задушили?

— Ага, — сказал Данил. — Говоришь, там была этакая культуристка? Опишешь потом внешность поподробнее…

Но в эту версию он не особенно верил — как не верил в пытавшийся протаранить их «ЗИЛ». И все еще стоял в раздумье посреди комнаты, когда в дверь позвонили.


Глава десятая
Ехал есаул…

Посмотрев в глазок, Данил сразу же открыл дверь. Демонстративно обозрел лестничную площадку, даже перегнулся через перила, глянул вниз. Пожал плечами:

— А где эти милые мальчики с автоматами? Я как-то незаметно уже привык видеть вас непременно в окружении верной лейб-гвардии…

Не было мальчиков. Даже рыжей кожанки на Клебанове на сей раз не обнаружилось, как и деталей милицейской формы — Мальчиш-Кибальчиш напялил обыкновенный джинсовый костюм с клетчатой рубашечкой, отчего казался еще моложе. Но наплечную кобуру, как подметил Данил, старлей нацепил.

Данил хотел сказать еще что-то язвительное, но внимательнее присмотрелся к надоедливому гостю, хмыкнул и спросил в лоб:

— Когда его выпускают? Не делайте большие глаза, такой вариант мог бы предвидеть и салажонок, нет у меня стукачей в вашем окружении, право… Ну?

— В девять, — сказал Клебанов глухо. — Никак не раньше, ребята мне обещали…

— Из какого СИЗО?

— Из второго.

— Понятно, — Данил спокойно направился в квартиру. — Тогда заходите. Времени масса. Успеем кофе попить…

Он провел Клебанова в кухню, пояснив на ходу:

— Это я без задних мыслей, просто в комнате девушка одевается… — и мимоходом плотно затворил дверь в комнату.

На сей раз Клебанов, не отнекиваясь, принял у него чашку кофе. Данил покуривал, внимательно разглядывая принципиального мента.

Похоже, принципами его гостю пришлось немного-таки поступиться. Облик старшего лейтенанта был труден для описания и являл собою пикантную смесь уязвленной гордости и подчинения неизбежному — точь-в-точь самолюбивая гимназисточка, которой пришлось выйти на панель, чтобы заработать на краюху хлеба для старой маменьки и заплатить за квартиру выжиге-домовладельцу.

Кое-какие его мысли Клебанов, должно быть, просек близким к телепатии путем — потому что набычился еще больше.

— Давайте сразу внесем ясность, — сказал Данил. — Я не люблю, когда того, кто в данный момент оказался слабее, толчет более сильный — или попросту в о з о м н и в ш и й себя более сильным на данный отрезок времени. В вас я этого поганого качества не заметил. И у меня его, смею заверить, вроде бы нет. Посему не делайте столь трагического лица. Вы не разорившаяся юная графиня, вынужденная спать с разбогатевшим конюхом, а я не конюх. Никто никого не ломает, никто не продается… никто, кстати, и не покупает. Просто жизнь так повернулась, что в данный момент небольшая помощь требуется именно вам. У меня тут нет магнитофонов и потайных видеокамер. И вербовать вас я не собираюсь. Не из благородства души — просто некогда мне заниматься такими глупостями. Но, коли уж пришли, и на канате вас никто сюда не тянул, кое-что вам рассказать придется. Я не покушаюсь на ваши милицейские тайны, но все, что у вас есть на Есаула, вы мне выложите — еще и для того, чтобы я мог его качественно прижать.

— А если я пришел не из-за него?

— Из-за него, бросьте, — сказал Данил доброжелательно. — Вы его упускаете, а вот мы способны опять пригласить в гости и поговорить резко. Я не демонстрирую превосходства и не хвалюсь — староват для таких забав, перебесился. Повторяю, такова жизнь… Кто из шантарских хитрожопых адвокатов заявился к вашему начальству поутру — Тимошевский, Зарубин, Бацаев?

— Зарубин.

— Ага, — сказал Данил. — Мы-то с вами — взрослые мальчики и прекрасно знаем: там, где гуляет Зарубин, ищи милягу Беса… А поскольку мальчики мы не только взрослые, но и в меру циничные, продвинемся дальше и признаем: даже Зарубин, хоть и оборотист, все ж не Перри Мэйсон, а град наш — не Чикаго. Отсюда следует, что потребовалась как минимум одна отзывчивая душа, декорированная погонами с большим количеством звезд… кто же этот «астроном», Пожидаев или Скаличев?

Клебанов зло молчал. «Вообще-то корпоративная солидарность и честь мундира — вещи въедливые, — подумал Данил. — Я бы тоже не откровенничал, будь мое начальство сколь угодно ссученным…»

— Ладно, это лирика, — сказал он. — В такие дебри мы забредать не будем.

— Я хочу сразу поставить дело ясно: мы работаем вместе от и до. В четко очерченных рамках. Один-единственный раз.

— Ну разумеется, разумеется, — согласился Данил.

«Мы работаем, — хмыкнул он про себя. — Это я работаю, а ты пришел отдаться. Будь на моем месте кто-то гнилой, или имей я на твой счет четкие указания, вербанули бы тебя, мальчик, как проститутку Георгина, не отходя от кассы. Хотя нет, такие мальчики способны на резкие финты — либо сам застрелится, либо тебя сначала изрешетит…»

— У нас в запасе минут сорок, — сказал Данил.

— Но придется организовать…

— Я ведь вчера не шутил, — сказал Данил. — И у обоих СИЗО, и у тюрьмы прописались мои ребята. А также на обоих автовокзалах, на ЖД, в аэропорту. Увы, перекрыть все ведущие из Шантарска дороги даже я не могу. Но вряд ли его повезут в глубинку. Или попытаются спрятать на неспаленной хате, или сунут в самолет. На поезд я не особенно рассчитываю — поезд долго еще будет ползти по Шантарской области, не рискнут… А если его, не исключено, захотят убрать, это опять-таки потребует времени и места… Итак… Кто он вообще такой?

— Шимко Дмитрий Степанович. «Есаул», «Цыган», «Дима Бешеный». Четыре ходки — разбой, грабеж, хранение наркотиков. Пытался пробиться в воры в законе, но не вышло. Обосновался в Краснодаре. Тамошние ребята подозревают его в трех, как минимум, заказных устранениях, но концов не нашли пока. От них и пришла ориентировка — по оперативным данным Есаул собрался в Шантарск. Четыре дня назад мы его зафиксировали в городе…

— С кем контактировал?

— С людьми Беса.

— А конкретно?

— С Фантомасом, Хилем и Гнедым.

— Так… — сказал Данил. — И раскопали на него что-нибудь?

— Нет. Пока он не появился в доме Глаголевой.

— Кстати, а на кого вы там палаточку-то поставили?

Клебанов промолчал.

— Ладно, и это лирика, — кивнул Данил. — Значит, ваши сыскари из «Кинг-Конга» засняли и меня у подъезда, и товарища Хиля, тезку певца… и Есаула? Он там отирался в момент убийства?

— Да. Вошел в подъезд и вышел минут через десять. Потом мы проверили остальные четырнадцать квартир. В шести никого в то время не было дома. В остальных заверяют, что человек такой к ним не звонил.

— А на лестнице его никто не видел?

— Нет. У Глаголевой были плотно задернуты шторы, кстати.

— Десять минут… — задумчиво повторил Данил. — Как выглядела квартира… потом? Он что-то искал?

— Не похоже. Если, конечно, это был он…

— А не я, — понятливо кивнул Данил. — Нет, не я, сами знаете. И на основании столь зыбких совпадений вы его повязали?

— Совпадения не столь уж зыбкие, — сказал Клебанов. — Насколько нам удалось установить, он даже не пытался хоть чем-то заниматься за все дни, что провел в Шантарске. И вдруг типчик с его послужным списком оказывается в подъезде, где случилось убийство, практически в то же время… Это со смертью Ивлева мы его никак не могли связать, не было ни малейшей ниточки… Я рассчитывал, что удастся согласно известному указу приземлить его на тридцать дней. А там могло что-то и всплыть…

— Особенно если он окажется в одной камере с полдюжиной сексуально озабоченных и злых ребятишек… — ухмыльнулся Данил. — Вы его допрашивали после того, как вырвали из моих дружеских объятий?

— Да. Он держался совершенно спокойно, не качал права, не требовал адвоката. Словно знал заранее, что отмажут…

— Знал, мне кажется. Что он вам преподнес? Что искал старого кореша и потому звонил в одну из тех квартир, где как раз никого не оказалось дома?

— Если бы… — зло бросил Клебанов, не разжимая зубов. — Он заявил, что с утра у него болел живот. И когда он от нечего делать болтался по городу, плеснул в трусы. Пришлось бедняге срочно залететь в первый попавшийся подъезд, а потом, благо люк на чердак оказался запертым, забраться туда, снять штаны, как следует подтереться и отправиться восвояси. Что отняло у него минут десять. Мы туда сразу же поехали, там и в самом деле валялись испачканные трусы, в точности такие, как он описал…

— Изящно, — сказал Данил. — Надо признать, изящно. Ситуация редкая, но вполне житейская, со мной самим однажды чуть не стряслось аналогичное… И доказательство есть. Действительно профессионал. С хорошим адвокатом мог бы выскочить даже без поддержки «астрономов»… но поддержка-то была, а?

Клебанов, глядя в стол, сказал:

— Есть мнение, что убийство Глаголевой — результат лесбиянских разборок. Ревность, месть, развращенные пресытившиеся бабы…

— А нет ли и подозреваемой? Скажем, какой-нибудь накачанной культуристки?

— Есть, — нехотя бросил опер. — Есть культуристка…

— Ага, значит, мы шли параллельными курсами… Мнение авторитетное?

— Весьма.

— А дальше? Что предписало это ваше «мнение»? Разрабатывать культуристку всерьез или спускать дело на тормозах? Да не жмитесь вы, я же не спрашиваю имен…

— У меня сложилось впечатление, что никого всерьез разрабатывать не будут. Отец Глаголевой… ну, вы знаете. У пары дамочек из этого круга мужья и папаши тоже с большим удельным весом, как и у культуристки, кстати.

— А вам чертовски не хочется отпускать Есаула… — сказал Данил. — Настолько припекло, что вы ко мне вот пришли… Есть личные счеты или одно служебное рвение?

Клебанов молчал.

— Давайте уж, — сказал Данил. — Я как-то больше доверяю людям, когда у них на служебный долг накладываются личные счеты, после этого люди такие мне понятнее и ближе, честно вам скажу.

— Он подстрелил в Краснодаре одного парня…

— Ваш друг?

— Да. Из наших. Только доказать так ничего и не смогли.

— Ну… — Данил услышал, как распахнулась дверь, вскочил. — Минутку…

Он вышел следом за Ольгой на площадку, притворил дверь:

— Давай без греческих трагедий. Не гоню я тебя, в самом-то деле.

— Даешь развратной девице шанс?

— Да вроде все хорошо шло, к чему ломать этак вот… — сказал Данил. — Забудем, попытаемся притереться… — он отобрал у нее туго набитую, но легкую красную сумку. — Вещички оставь, не дури.

— Ты же не из тех, кто прощает.

— Я попробую, правда, — сказал Данил. — Кстати, что там с Ивлевскими дискетками, я совсем забыл?

— Две — пустяки, да и записаны одна на четверть, одна на треть. А вот третья не поддается, там стоит серьезный код.

— Как только приедешь на фирму, отдай моим ребятам, пусть немедленно примутся этот код ломать… Чао.

Клебанов сидел в той же позе, разглядывая «Беретту».

— Нравится? — спросил Данил. — Шли бы к нам, у нас выдают… Ладно, это я шучу. Нам вообще-то пора ехать, но напоследок уточним еще одно… Вам дали хоть какие-то объяснения касаемо столь гуманного освобождения Димы Бешеного? Или просто поставили навытяжку? Честно говорю, я не злорадствую, меня детали интересуют… Ну хоть намеком?

— Честно, не пишете сейчас?

— Тьфу ты, — сказал Данил. — Если вас захотят взять за жопу ваши принципиальные начальники, самого факта нашего рандеву будет достаточно. И того, что вы раскатывали со мной по Шантарску в погоне за Есаулом… В с в о е й хате я никого не пишу. На других — каюсь, случалось. Валяйте.

— Мне сказали, что Шимко прибыл сюда в командировку от имени вполне приличной и серьезной конторы, требующей его освобождения.

— Контору назвали?

— Нет.

— И вы в это верите?

— Если бы мне это сказал один-единственный человек, тот, кого вы именуете «астрономом», я бы не поверил, — тщательно подбирая слова, словно говорил на плохо знакомом иностранном языке, ответил Клебанов. — Но то же самое мне повторил еще один, которому я, в отличие от первого, вполне верю…

— Но он тоже не назвал контору?

— Не назвал.

И у Данила осталось впечатление, что парень не врет.

— После «генерала Димы» я уже ничему не удивляюсь, — сказал Данил. — Это в старые времена были только мы да вы, да ГРУ в глухой конспирации. А теперь серьезных контор, не обязательно спецслужб, развелось, как блох на барбоске… Знаете, сколько министерств и ведомств имеют сейчас собственные воинские формирования?

— Нет.

— Ровным счетом двадцать четыре, — сказал Данил. — Верно вам говорю. Две дюжины, как одна копеечка… Пойдемте?

У подъезда стояла синяя «восьмерка», а в ней терпеливо дожидался Японец (получивший это прозвище за то, что год назад, поддавши, со страшной силой атаковал в ресторане «Амур» смазливенькую японку, простодушно принимая ее за отечественную азиаточку, к каковым питал слабость. Международного конфликта так и не разгорелось, но из милиции потом Данилу своего кадра вызволять пришлось — сопровождавшие японку сограждане из Страны восходящего солнца как-то не привыкли, чтоб в ресторане им надевали на уши салатницы, подняли хай).

Данил сунул Японцу обрезок фотографии и прошептал на ухо:

— Найдешь Соловья, спросишь одно: Рамона это или нет. Если Рамона, узнай, где ее можно приловить вечерком. Поехал.

И пошел к рыжему металлическому гаражу, поставленному во дворе полгода назад посредством не столь уж крупной взятки. Вывел «БМВ», запер гараж, махнул Клебанову. Тот сел рядом и без любопытства окинул взглядом салон, — хоть и старался делать это украдкой.

— Хорошо подумали? — спросил Данил, не включая мотора. — Если вас со мной засекут, могут выйти и неприятности. Я вас, конечно, вытащу…

— Спасибо. Сам выберусь.

«Черт его знает, — подумал Данил. — Возможно, гимназисточка вовсе и не продается за краюшку. Подполковник Бортко, шеф шантарского УОП, мужик хитрый и честный, может, и санкционировал данный визит вежливости. Ну да какая разница?»

— Тогда вперед… — но вместо того, чтобы включить мотор, он взял рацию. — Ястреб, я Барс. Табакерку — на второй, на второй. Как поняли?

— Табакерку на второй, принято.

— Федула тоже. Роджер.

Он выключил рацию и повернулся к Клебанову:

— Готовы махать красными корочками при нужде?

— Зачем?

— Я на месте Беса подогнал бы машину с… гм, с дружески настроенными сотрудниками милиции. Для вашей подстраховки. Бес у нас не гений, но такая подлянка ему вполне по извилинам. Эта машинка могла бы обрубить хвосты, действуя предельно нахально…

— Понял. Помахаю.

— А ваших ребят там точно нет?

— Нет, — Клебанов облизнул сухие губы. — Кстати, а у вас самого не будет там машины с… дружески настроенными сотрудниками милиции?

Данил хохотнул и сказал:

— Если вас Бортко выставит, приходите ко мне, не пожалеете…


…Второй следственный изолятор, понятно, красотой и дизайнерскими изысками не блистал. Просто трехэтажное облупившееся здание за невысокой стеной и пущенной поверху спиралью Бруно. Данил еще издали заметил у боковой, глухой стены группочку народу самого разного возраста, обоего пола.

Ждали «малявы». От зарешеченных окон до вольного пространства было далековато, но «малявки» при известной сноровке долетали. Технология несложная, многократно пережевывается хлеб, мастерится катышек с запиской внутри — и выдувается во всю силу легких через свернутую трубочкой газету.

Это, понятно, упражнения для тех, кто по несостоятельности или малозначимости своей отрезан от более легких путей — бывает, послания путешествуют туда и обратно гораздо потаеннее и проще, а злые языки уверяют, будто у обитателей камер иногда можно увидеть и радиотелефоны…

Данил медленно подъехал к бетонной коробочке проходной, остановился поодаль. Посмотрел на часы — без десяти девять. Огляделся вокруг.

В общем-то, по светлому времени здесь всегда было оживленно, да и машин хватало. Так что незнакомые, коротко стриженные ребятишки, безмятежно дувшие баночное пиво в вишневом «Чероки» с распахнутыми дверцами, вполне могли оказаться совершенно посторонними. Как и ребятишки в синей «Мазде». И ребятишки в белом «Мерседесе». А вот Жора Хилкевич, обнаружившийся за рулем бежевого «Паджеро», наводил на размышления. Как и картинно облокотившийся на крышу приплюснутого к земле спортивного «БМВ» Фантомас. Особенно если учесть, что «Паджеро» с «БМВ» стояли словно бы наособицу, и гораздо ближе к ним, чем ко всем остальным тачкам, притерся «УАЗ» со всеми внешними признаками патрульной милицейской машины…

Данил глазами показал на них Клебанову. Тот кивнул, зло нахмурившись.

— Остальных, часом, не знаете? — спросил Данил.

— В «Чероки» — «дойщики» с Восточного рынка. У них здесь загорает подельник: «Мерс» — ребята Фрола. Так, пехота. Больше никого не припомню. Этого, из «Скорпио», я где-то…

— Не далее как вчера, — сказал Данил. — На даче. Это мои. И в «Волге» тоже.

«И эти тоже», — мысленно добавил он, углядев краешком глаза скромно остановившуюся в отдалении «табакерку» — патруль ГАИ на «волжанке» с бортовым номером двадцать семь.

— Вообще-то его запросто могут вывезти и в вашем «луноходе», — сказал он. — Что немного осложнит нам работу, пусть и не особенно…

— Я буду знать точно, — сказал Клебанов, не сводя напряженного взгляда с крылечка дежурки.

Данил хмыкнул и вылез. Направился к «Скорпио». Отметил, что Фантомас его узнал — и будь Фантомас кошкой, у него непременно выгнулась бы спина дугой, хвост встал свечкой, дурного мява было бы на километр… Мысленно ухмыльнувшись, Данил как ни в чем не бывало прошагал мимо.

А вот Хиль… Перехватив его колюче-ненавидящий взгляд, тут же вильнувший в сторону, Данил не сомневался: Хилкевич знает, кто он такой и зачем приехал. А ведь всего сутки назад Хиль прошагал мимо него, как мимо пустого места. Особенной склонностью к изощренному лицедейству ребятки такого пошиба никогда не отличались. Выходит, сутки назад Хиля на него еще не наделили? Не показали фотографий?

Суперагентом Данил себя не считал и потому твердо знал, что его фотографии могут во множестве отыскаться в карманах всех противоборствующих сторон — от служб безопасности фирм-конкурентов до качков Беса. Такова уж селяви — фотографии трудолюбиво копят впрок, как огурцы на зиму, потому что нет смысла помнить в лицо абсолютно всех, особенно «пехоту», лишь при разработке конкретной операции зарываешься в ворох снимков…

Он заглянул внутрь «Волги» и тихо сказал:

— Федул, иди ко мне за руль. Как эфир?

— Ничего достойного. Будем брать?

— Смотря по обстановке. И в любом случае — после моего сигнала. Палить только из газовиков, а то подсунут в эту кутерьму мента в цивиле — отписывайся потом, Лева, он тоже не двужильный…

На крыльцо вышел капитан внутренних войск, снял фуражку, вытер лоб (хотя до полуденной жары было еще далеко), постоял еще пару секунд и зашел в дежурку. «Конспирация на грани фантастики», — насмешливо подумал Данил, глядя, как Клебанов спешит следом. Подождал, когда Федул пересядет за руль «БМВ», сел на заднее сиденье и включил рацию.

После самое большее трехминутных переговоров у него явственно взмокла спина — рация у него хорошая, но у противника могут отыскаться не хуже, и потому пришлось виртуозно играть намеками и кодовыми словечками, чтобы спешившие сюда от тюрьмы и другого СИЗО экипажи поняли его, как надлежит…

Три минуты десятого — ну, точность тут не японская, и выпускают не по электронным часам… От «Чероки» к ним направился верзила в белых брюках и черной кожанке, на ходу, явно демонстративно, комкавший пустую банку из-под «Будвайзера», словно это была туалетная бумага. Дойдя, постучал в стекло смятой банкой.

Данил опустил стекло до упора и спросил:

— Ну?

— Братила, ты бы отсюда катил…

— А что?

— А то.

— Тут что — прайвеси?

— Чего-о?

— В переводе с английского — частная собственность. Тут что, частная собственность?

— Слышь, братила, ты бы не умничал… Напороться можно. Кати себе и кати, пока колеса целые…

— А кому мешаю?

— Кому надо, тому и мешаешь.

— Этому, что ли? — Данил кивнул на Хиля, так и косившего взглядом в их сторону.

— А хоть бы.

— Значит, с Восточного? — спросил Данил лениво.

— Ну, допустим.

— А Восточный испокон веков, если мне память не изменяет, ходил под Басалаем, — Данил будто бы невзначай положил руку на дверцу. — Мне что, приехать к Басалаю?..

Он молниеносно извернулся на сиденье, левым локтем заехал парню пониже пояса, а правой выхватил у него из-под куртки «Макаров». «Рыночник» согнулся, цепляясь за дверцу. Данил спокойно вынул обойму, выщелкнул большим пальцем патроны себе в ладонь, проверил, есть ли в стволе — не оказалось, — посмотрел в искаженную злостью и болью щекастую физиономию, оказавшуюся напротив его лица, сказал раздумчиво:

— Кинуть твой ствол во-он туда — непременно заметят либо гаишники, либо те, в дежурке, а ты за ним побежишь, как дурень на похоронах, смеху будет… Ведь повяжут, как думаешь? Не все ж они тут прикормленные…

— Ну ты чего? Дай пушку… — верзила стал помаленьку выпрямляться.

Данил сунул ему пистолет за пояс:

— А теперь шагай назад и дай Жоре в лобешник, чтобы он тебя, дурака, не подставлял… Чтоб ты знал: если я тебя сейчас положу, Басалай из-за такой чепухи со мной ссориться нипочем не будет…

Он говорил спокойно и небрежно, и тон подействовал — верзила, не заводясь более, направился прямиком к Хилкевичу, и там, судя по жестам, начался разговор на повышенных тонах. А Данил лишний раз убедился, что Хиль — личность мелкая и ничтожная, коли затеял наезды такого пошиба прямо здесь. Впрочем, ребяток Беса всегда отличала повышенная наглость и тупость… Всегда считали, что противник находится на том же уровне, что и они, никак не выше. Щелкнула дверца, рядом с Данилом плюхнулся Клебанов:

— Вывозить его не будут. Сейчас выйдет.

Обиженный Данилом верзила понуро брел к «Чероки». Значит, эти тоже в игре, но Данил, как он надеялся, заронил им в мозги некоторые сомнения — стоит им сообразить, что Хиль их и в самом деле примитивно подставляет…

На крыльцо вышел Есаул — в том же сером джинсовом костюме и рубашке, трудами ребят Данила лишенной пары пуговиц. Прищурясь, окинул взглядом окрестности.

Хилкевич моментально кинулся к нему, следом пошел Фантомас, но гораздо степеннее. Данил, покосившись влево, с радостью обнаружил, что в «Чероки», где дверцы все так же распахнуты настежь, идет оживленная дискуссия.

И тут же дверцы захлопнулись, «Чероки» рванул с места на американский манер, на третьей передаче, так что шины с визгом прокрутились, оставив полосу горелой резины — басалаевцы сматывались от греха подальше. Хилкевич невольно дернул вслед, что-то крикнул, но Фантомас его остановил коротким цыканьем, все трое о чем-то посовещались.

После чего Есаул с Фантомасом сели в «БМВ», а Хиль побежал к «Паджеро».

— Берегите пенсне, Киса, сейчас начнется… — сказал Данил. — Красная книжечка далеко?

«БМВ» выкатил на Комбайновую, замигал левыми поворотами, но свернул вправо — приемчик довольно детский. Федул проскочил прямо по хлипкому газончику, подрезав и «Паджеро», и милицейский «УАЗ». Парой секунд спустя он уже висел на хвосте у Фантомаса, летевшего впритык к осевой. Шахматная партия со множеством фигур, метавшихся почти что без всяких правил, стала раскручиваться во всю ивановскую — сзади показался белый «Скорпио», поодаль мелькнула «Волга», меж ними ухитрился на перекрестке вклиниться «Паджеро», и тут же маячили обе милицейские тачки. Этот сюрреалистический кортеж летел по широкой Комбайновой, кое-как соблюдая правила дорожного движения, но не особенно ими озабочиваясь. Фантомас проскочил очередной перекресток, когда желтый еще не успел смениться зеленым, за ним помчались все остальные гонщики, а за спиной остался отчаянный визг тормозов и скрежет металла — какая-то машина, застигнутая посреди перекрестка, попыталась вильнуть в сторону, но в кого-то шумно воткнулась.

Данил уцепился одной рукой за спинку переднего сиденья, другой прижимал к уху рацию. Оттуда несся яростный мат и чей-то вопль:

— Сбейте мне эту суку с хвоста, кому говорю!

Сзади взвыла сирена, замигал маячок — это «УАЗ» вступал в игру, но кто-то из Даниловых орлов перекрывал ему дорогу, а навстречу шел чересчур густой для маневров поток. «Стрелять в центре города они не будут, — подумал Данил, — после пальбы на Восточном чуток притихли да видят вдобавок, что у нас тоже, как у белых людей, есть менты в обставе…»

Пользуясь разрывами во встречном потоке, «УАЗ» попытался отсечь Федула от спортивного «БМВ» — но не на того напал. «УАЗ» живенько вернулся в крайний левый ряд, его матюгальник, правда, надсаживался:

— Серый «БМВ», примите к обочине! Серый «БМВ», к обочине!

Фантомас свернул, пронесся мимо заправки, по кривой, как турецкая сабля, Кедровой, непрестанно сигналя, нырнул под красный на Каландаришвили, проскочил широким двором, распугивая пешеходов. Мелькали подъезды, киоски, испуганные лица, визжали тормоза, американские режиссеры боевиков сдохли бы от зависти. Вновь мявкнула сирена. Город Фантомас знал неплохо, но где ему было тягаться с таксистом…

Проспект Авиаторов — по светофору на километр, ширина — хоть мотогонки поперек устраивай… Фантомас наддал. Они тоже. Оглянувшись, Данил не заметил потери бойцов — вот и «скорпиончик», вот и «Волга», а там и Хиль отчаянно пытается вырваться вперед, за ним маячат ментовские колесницы… Пару раз, точно, послышались свистки, но Данил не сомневался — постовые не станут особенно борзеть, углядев по скопищу иномарок, что дело серьезное, они у нас — люди тактичные, не всяким разборкам мешают, если нет команды сверху…

— Бля буду, в аэропорт рвется, — бросил, не оборачиваясь, Федул.

— Похоже, — Данил внимательно слушал эфир, но ничего интересного не выловил — Фантомас блажит, как полоумный, требуя избавить его от хвоста, менты растерянно отругиваются, скупо перекликаются машины Данила…

В аэропорту сцапать Есаула будет не так уж трудно — отношения с тамошними «транспортниками» хорошие, да и Клебанов под боком. Конечно, следует учитывать, что завяжется драка, но ребят у него под рукой достаточно. Уже сейчас можно с уверенностью сказать, что операция по вывозу Есаула проводится примитивно и бездарно, в пределах возможностей Беса — а значит, противник насквозь знаком, давно изучен…

Они вырвались на шоссе, идущее у подножия Качаловской сопки, машин стало гораздо меньше — город, собственно, кончился, поворотов впереди нет, шоссе переходит в Балаковский тракт, ведущий в Новосибирск мимо аэропорта. Фантомас, похоже, смирился с преследователями, гнал, наплевав на знаки ограничения скорости, но каскадерских штучек уже не выкидывал. Машина у него была не мощнее Даниловой, так что на смену гонке приходит передвижение фигур…

— Пускайте, табакерку, — приказал он, когда Кондрат вышел на связь.

«Волга» ГАИ с диким воем сирены стала понемногу обходить их «Волгу»… ментов… «Скорпио»… Хиля… Завопил динамик:

— Белый «БМВ», прижмитесь к обочине! Белый «БМВ», к обочине!

Но Фантомас отнесся к этому, как давеча Федул — совершенно наплевательски. «Волга» уже неслась, отставая от машины Данила корпуса на два, но продвинуться дальше не хватало силенок. Стрелять не станут и они — все же в перечень платных услуг, оказываемых хорошим людям, такое ставится редко, как-никак белый день, хватает свидетелей и потенциальных жалобщиков…

Ах ты, мать твою! Хиль, малость подрастерявшийся в городе, пытался взять реванш, оба стекла в правых дверцах торопливо поползли вниз — неужели решится?

Не рискнул. В окнах маячили озлобленные рожи, но стволов пока что не видно. Федул тоже передвинулся в крайний левый, перекрыв этим дорогу их гаишникам, — но и «Паджеро» блокирован прочно…

Что до «УАЗа», он окончательно потерялся в самом хвосте каравана, взяв на себя роль замыкающего. Его мигалка светила вспышками вовсю, но динамики давно уже молчали.

«Впереди, километрах в пяти — стационарный пост ГАИ, — лихорадочно прикинул Данил. — Связаться с Кондратом, пусть прикажет „табакерке“, а та, в свою очередь, попросит коллег поставить поперек дороги „Ежа“? А почему бы и нет? Клебанов, коли уж влез в игру, все покроет, там и возьмем, и гори оно все синим пламенем, отмажут, кому надо…»

Он не успел отдать приказ — белый «БМВ» Фантомаса ощутимо гасил скорость. Навстречу потянулась длинная вереница «КамАЗов» с прицепами-рефрижераторами, осевая оказалась занятой, и Данил распорядился:

— Потише!

Вытащил «Беретту», загнал в ствол патрон. Тут впервые за все время гонки подал голос Клебанов:

— Не дурите.

— Глупости, — сказал Данил сквозь зубы. — Я им обязательно дам пальнуть первыми, на самозащиту много чего спишется…

Душераздирающий визг тормозов — белый «БМВ» развернулся на месте, на сто восемьдесят градусов, левые колеса на миг зависли в воздухе. «Волга» ГАИ попыталась перекрыть ему дорогу, но он увернулся и понесся назад, к Шантарску. Мелькнуло напряженное лицо Фантомаса, упитанная будка в огромных затемненных очках. И тут же в багажник гаишников врезался красный «Москвич», «Волгу» развернуло капотом навстречу движению, и она, кажется, выбыла из игры.

Федул в миллиметре разминулся со встречной машиной, визгнули тормоза, Данила швырнуло на Клебанова, но сработали вбитые в подсознание рефлексы, и он успел сгруппироваться. Теперь и они неслись к городу — а «УАЗ» уже ждал поперек дороги, подставив борт, в окне маячит усатый мент, и лицо у него яростно-озадаченное — никак не сообразит, можно ли пальнуть, или потом боком выйдет, держит АКСУ стволом вверх…

Банг! Даниловская «Волга» обошла «БМВ» на бешеной скорости, в лучших традициях машин трассового сопровождения перекрывая ментам линию огня, — и, тормозя с разлету, левым крылом заехала «УАЗу» по капоту, зазвенело разбитое стекло, Федул выскочил на обочину, объехал сцепившиеся боками машины и погнал за белым «БМВ». Каскадеров поубавилось — сзади только «Скорпио» и «Паджеро»…

— Кажется, будут стрелять, — раздался неестественно равнодушный голос Клебанова.

Данил обернулся. Из окна «Паджеро» высунулся малый в белой куртке, показался уже по пояс — должно быть, держали изнутри, — одной рукой вытащил наружу помповушку, перехватил ее обеими…

— Федул!!!

Машина моментально вильнула. Бабах! Справа на обочине взлетела земля под ударом картечи. И еще раз. Ну, это нашенская игра, мальчики…

Данил высунулся в окно, цепляясь левой за пластмассовую ручку над дверью. Секундой позже Клебанов мертвой хваткой сцапал его за ремень. Игра и в самом деле пошла привычная, тело знало все наперед. Малый в белой куртке, распялив рот в неслышном крике, пытался спрятаться, но те, внутри, еще ничего не сообразив, держали его, и он застрял…

«Беретта» хлестко тявкнула три раза. «Паджеро», словно охромев вдруг, накренился вправо, посыпался веер искр — это обод простреленного колеса, правого переднего, чиркнул по асфальту, и тут же заграничный пляжный джип, крутнувшись волчком, вылетел на обочину, стал заваливаться — но продолжения Данил уже не видел, «БМВ» ушел за поворот…

Сзади обнаружился «Скорпио» — последний резерв. Зато у противника не осталось и этого. Данил, правда, так и не смог разглядеть, есть ли еще кто-то в машине, кроме Фантомаса и Есаула — заднее стекло было густо тонировано, вопреки объявленному месяц назад строгому запрету на тонировку.

— Весело живете, — сказал Клебанов.

— Стараемся, — хохотнул Данил.

Тактика Фантомаса резко изменилась — он не пытался оторваться, почти не нарушал правил и ни разу не проскочил на красный — он просто-напросто старался не подпускать машину Данила ближе некоего расстояния.

Данил сказал сквозь зубы:

— Оторвите мне голову, он качает какой-то запасной вариант. Недооценил я его, что ли?

Тройка машин, оставшаяся от шумного кортежа, двигалась по городу, в общем, вполне законопослушно.

— На ЖД он катит, что ли? — спросил Федул.

— Похоже…

Действительно, белый «БМВ» вскоре свернул на Профсоюзную, повернул налево — теперь никаких сомнений. Дорога эта вела к железнодорожному вокзалу, делала петлю и поворачивала обратно, окруженная сплошными тупиками, тыловыми стенами путейских складов и корпусами кондитерской фабрики. Окно было открыто, и в машину проник неуловимо-аппетитный карамельный аромат.

— Ни черта не понимаю, — сказал Данил. — Уж тут-то мы его прижмем, как бегемота на балконе…

— Может, они оставили по ту сторону рельсов еще одну машину? — предположил Клебанов. — Перебегут по эстакаде — и тю-тю…

— Перед нами тот восхитительный случай, когда возможно абсолютно все… — сказал Данил. — Федул, нажми.

Федул нажал. Между ними и Фантомасом осталась одна-единственная машина, но ее обойти уже не удалось бы — движение тут двухрядное. «Скорпио» шел следом. «БМВ» промчался мимо огромного черного паровоза — настоящего, в качестве монумента красовавшегося на идущем из ниоткуда в никуда десятиметровом отрезке рельсов — свернул вправо, в тихий пешеходный проход, резко тормознул, тут же распахнулись обе дверцы, из машины выскочили Фантомас, Есаул, двое незнакомых — и из рядом стоявшей «Хонды» рванулись четверо.

Данил был уже снаружи, стоял, выставив вперед руку с наброшенной на нее легкой курточкой — а из-под курточки убедительно таращилась «Беретта». За его спиной стучали подошвы, это бежали его ребята из «Скорпио». Федул остался в машине, ему строго-настрого было запрещено ввязываться в подобные мордобойчики, не его участок работ, зато Клебанов, измученный, должно быть, бездействием, оказался рядом.

Они стояли друг против друга — восемь с одной стороны, шестеро с другой. Окружающие не замечали никаких нехороших странностей — никто пока не махал стволами открыто, все молчали. Совсем рядом, пустой бутылкой добросить, помещался двухэтажный розовый домик — штаб-квартира Восточно-Сибирского транспортного УВД, так что даже Фантомас поневоле вынужден был соблюдать видимость светских приличий. Не тот случай, ни одна сторона не жаждала оказаться в центре внимания…

— Ну чего ты к нам прицепился, козел? — Фантомас держал правую руку в кармане куртки, и карман знакомо топырился. Если у него там пистолет, прикинул Данил, больше одного выстрела никак не получится — тесноват карманчик, гильзу обязательно заклинит, впрочем, у меня тоже заклинит, а одного выстрела и мне, и ему хватит выше крыши…

— Тебе пальба не нужна, — спокойно сказал Данил. — Мне тоже.

— Ну и вали отсюда, гэбэшник хренов.

— Вот то-то, — столь же спокойно продолжал Данил. — Пока ты, голуба, лупил по мячику, меня учили выходить из таких именно коллизий. Ты уверен, что у тебя за спиной нет моих? А на вокзале?

Кое-кто из фантомасовских оглянулся — но сам предводитель и ухом не повел.

— Ты и в самом деле рассчитываешь этого красавца на поезд посадить? — Данил кивнул в сторону Есаула.

— На фуникулер, — огрызнулся Фантомас.

— Ох, какие ты слова выучил… Ну, иди. — Данил чуть отступил, опустил руку с курткой, сделал левой широкий приглашающий жест. — Иди, там тебе будет самая короткая русская народная сказка: зашел Иван-царевич в избушку к бабе-яге, тут ему и звиздец пришел… Басалаевских ты красиво подставил, а ну как тебя кто подставит?

Он не стремился чего-то добиться — просто хотел, чтобы в ситуации, когда нервы у всех напряжены до крайности, Фантомасу стало еще неуютнее. Увы, за темными очками разглядеть глаза Фантомаса не было никакой возможности. Но он тоже опустил руку, спиной вперед отступил на пару шагов, к вокзалу, за ним Есаул, а один из парней прикрывал их, пригнувшись и разведя руки, словно изготовился поймать мяч.

Данил стоял неподвижно. Направляйся они к эстакаде, в этом еще был бы какой-то смысл, но вокзал, пусть даже с тремя выходами и длиннющим подземным переходом с десятком лестниц наверх, к шутам — в данном случае тот же капкан. Что они задумали и на что рассчитывают? Этим путем на другую сторону не попадешь — сущий лабиринт рельсов и пакгаузов…

Он сделал обманное движение, уходя от кинувшегося наперехват верзилы, побежал следом. За спиной началась-таки свалка с матерными выдохами и звучными ударами — но они с Клебановым прорвались. Боковой вход, уходящая вниз широкая грязная лестница. Народу полно — кто на дачи, кто с дач, сплошные брезентовые куртки, рюкзаки и обмотанные тряпками тяпки, Данил на кого-то налетел, кто-то, не успев увернуться, угодил ему по ребрам рукояткой тяпки и выругался вслед…

Внизу они оказались в сущей каше — столкнулись два встречных потока. Репродуктор хрипел что-то неразборчивое, Данил на ходу натянул куртку, прикрывая кобуру — но все равно никто в толчее не успел заметить торчащую под мышкой рукоятку пистоля, тут хоть гранатомет волоки на плече…

Стриженная «ежиком» башка Фантомаса мелькнула впереди, возвышаясь над легкими летними кепочками. Данил расталкивал окружающих вовсе уж хамски, налетая боками и локтями на разнообразнейшие твердые предметы — тяпки, ведра, рюкзаки; хай и гвалт стояли такой, что уши закладывало, хорошо еще, что благодаря прежней выучке он продвигался в толпе довольно уверенно.

Момент самый неудачный — одна электричка только что подошла, другая отбывала, те, кто ждал поездов дальнего следования, благоразумно оттащили чемоданы к стенам и сами убрались туда же. Широкий вход в подземный переход был прямо-таки закупорен — но Фантомас с Есаулом упорно перли туда.

Перед Данилом вдруг возник прикрывавший их жлоб — и Данил ударил первым. «Махновец» скрючился, толпа поглотила его, толкая в разные стороны, кто-то завопил:

— Парня задавили! (Это «махновец» приземлился на полу, вытянувшись во всю длину.)

Справа вдруг что-то оглушительно хлопнуло — шарахнулись люди, взлетело серое облачко, кто-то заорал:

— Сдурел? Нашел место!

Там возникло замешательство, Данил бросил туда лишь мимолетный взгляд, пробиваясь вперед, — и тут впереди, в разозленной толпе, возникло что-то вроде омутка. Движение застопорилось, спешившие на электричку яростно пихали друг друга, толкали рюкзаками, но образовавшийся затор никак не рассасывался.

А потом все звуки перекрыл отчаянный женский визг.

Данил только теперь понял, что не видит затылка Фантомаса — и рванулся вперед, как топор сквозь кашу, выставив перед собой сцепленные в «замок» ладони. Женщина визжала безостановочно, там, где возник этот странный затор, люди стояли плотным кольцом, кто-то пятился рюкзаком вперед, кто-то орал, тряся рукой, с которой падали красные капли…

Данил протолкался. Хотел отшвырнуть локтем навалившегося на него сзади человека, но каким-то чутьем узнал Клебанова и чуть посторонился.

Фантомас лежал лицом вниз, нелепо скрючившись. Его левая рука со сведенными судорогой пальцами касалась головы Есаула — чернявый, поджав ноги, валялся тут же, и его стекленеющие глаза неподвижно уставились на низкий потолок. На коричневой кожанке Фантомаса виднелись слева две аккуратные дырочки. Есаулу тоже стреляли в спину, никаких сомнений…

Как Данил ни оглядывался, все вокруг были на одно лицо — круговорот испуганных физиономий, толкотня, крики, оханье, недоуменная ругань…


Глава одиннадцатая
Бабуля стреляет с обеих рук

— Я, конечно, рванул оттуда быстрее лани, — сказал Данил. — Опера пришлось тащить за шиворот, он, сердешный, порывался оцеплять и искать свидетелей. Слава богу, быстро сообразил, в какое дерьмо вляпались… Я вас поздравляю, Максим Иваныч. Против нас действует нехилый профессионал, и это уже не Есаул, тут играют мальчики, ученые государством, вроде нас с вами…

— Продолжаете на этом настаивать?

— Да, — сказал Данил. — Вы отличный агентурист, снимаю шляпу, но мне-то вбивали в башку всеобщую историю терроризма так старательно, что весь затылок во вмятинах от молотка… Это только на первый взгляд происшедшее на вокзале — шальная выходка наглеца. На деле все было продумано великолепно, вынужден признать. Из всех вариантов б а б у л я выбрала наилучший. Есаула с Фантомасом нужно было срочно убрать — они стали е м у опасны, о н обрывал ниточки. Бес, человек незамысловатый, в такой ситуации попросту полоснул бы из автомата по машине. Или, на крайний случай, послал снайпера, там возле СИЗО есть подходящие крыши… Помните группу Медведева — Кузнецова? Львовский вокзал?

— Нет.

— Значит, в «семинарии» вам этого не читали… — сказал Данил. — Наши бомбят львовский вокзал, вермахтовское офицерье толпой несется искать спасения — а решительные ребята Пастухов с Кобеляцким прямо в этой толпе, на выбор, отстреливают чинов. Заметьте, без всяких глушителей. И уходят незамеченными. Не до них… Здесь, правда, бомбежки не было, но была паршивая китайская петарда, которую подпалил страховавший его сообщник. Плюс оголтелая толпа, прущая к электричкам. Плюс бесшумный пистоль — вероятнее всего, ПСС. Малютка, никакого глушителя, длина шестнадцать сантиметров. Четыре выстрела с пояса — максимум три секунды. И можно преспокойно уходить — ведь против него играют частники, не способные оцепить вокзал и моментально перетрясти карманы. Впрочем, тут не справились бы и государственные конторы, прежде чем они успели бы поставить оцепление, из вокзала улетучилась бы масса народа. Между прочим, в прошлом году на том же вокзале какой-то уркаган ножом положил двух патрульных из транспортного — помните? Его до сих пор ищут. А случай в Новосибирске? Нет, игра была беспроигрышная…

— Я поднял на ноги агентуру…

— Бьюсь об заклад, это ничего не даст, — сказал Данил. — Я уверен: Есаула вытаскивали по каналам Беса, оба мы примерно знаем, кто в силах был это устроить. Ну и что? И все же… Следует копать. У меня из головы не идет брошенная Клебановым фразочка: Есаул-де прикрывался авторитетом некой государственной конторы… Что до меня, я верю.

— Я тоже. Подошли материалы о вашем Клебанове, кстати. Тридцать лет, армия, Шантарская высшая милицейская. Женат, сын трех лет, жена — воспитательница в детском саду «Шантартяжмаша», родители в Тальменке, оба живы. Старший брат, капитан ВДВ, убит в Афганистане…

— Опа! — сказал Данил. — Тут кое-что и проясняется… По работе?

— Репутация хорошего сыскаря, склонен к конфликтам с начальством, скорее максималист, хотя достаточно умен, чтобы не пытаться проломить лбом стену, в отделе пользуется авторитетом, поддержкой Бортко. Вел дела нескольких «пирамид», в том числе и консорциума «Соверен», — Каретников ухмыльнулся. — Однако ниточек, связывавших «Соверен» с нами, так и не нашел. Искать подходы, как утверждается, — дело безнадежное.

— Ну, это мы посмотрим… — сказал Данил. — Посмотрим… Это на потом. Максим Иваныч, видите вы хоть пунктирные направления поиска? Я — нет, в чем не стыжусь признаться.

— Аналогично. Ничего не понимаю. Никто не предъявляет претензий, не ставит ультиматума… Может, о н и уже поняли, что Ивлев качал под вывеской конторы какие-то свои дела?

— Так ведь нам от этого не легче, — поморщился Данил. — Что он там ни качал, лупят по конторе… Квартира на Кутеванова все равно не годится больше под явку, в любом случае. Скажите Степану, пусть выставляет ее на продажу, с завтрашнего дня. А сами сейчас же пошлите туда группу, пусть перевернут все вверх дном, с металлоискателями и лупами. Представления не имею, что нужно искать, и есть ли оно в квартире, но не зря же туда так лезли…

Пискнул селектор. Митрадора доложила:

— Появился Виталик и требует встречи с вами. На имя Ивлева с утренней почтой пришло письмо.

— Сначала письмо, потом Виталика, — распорядился Данил. — Максим Иваныч, посидите, какие тут секреты от вас…

Митрадора принесла письмо, сообщила с ухмылочкой:

— У Виталика невероятно самодовольный вид…

И ушла, повернувшись через левое плечо.

— Так, — сказал Данил, покрутив конверт в руках. — Штемпель московский, абонементный ящик… быстро дошло, а? Кто там твердит про разруху…

«Уважаемый Вадим Степанович!

Убедительно прошу Вас оставить Сергея Ипполитовича в покое. В конце концов, он не единственный специалист в нужной Вам области. Обратитесь хотя бы к Спаровскому, Богдан Сергеевич и по складу характера, и по возрасту гораздо более подходит для таких эскапад. Мы же, уж не прогневайтесь, стары и неповоротливы для столь современных игр, в которых, признаемся, не ориентируемся совершенно. Столь увлекательные предприятия хороши в юности. Очень Вас прошу объяснить это Юлии — у меня создалось впечатление, что игра оказалась гораздо серьезнее, нежели Вы оба полагали.

С уважением.

Сергей Ипполитович, заглядывая мне через плечо, просит добавить: не слыхали ли Вы когда-либо, что иные клады бывают положены на определенное количество голов?»


Каретников перечел письмо глазами, положил на стол, и они какое-то время смотрели друг на друга.

— Вот вам и ниточка, — сказал Данил. — Подпись неразборчива, фамилии на конверте нет, зато есть номер паспорта. И некий Спаровский с именем-отчеством… у меня такое впечатление, что вместо «склада характера» бабушка очень хотела бы выразиться порезче, не зря же подчеркнуто столь жирно. Но не решилась по воспитанности своей… Слово «эскапада» нынче числится по разряду устаревших… попахивает интеллигенцией старой закваски, нет?

— А головы здесь при чем?

— Что, неужели не помните? — пожал плечами Данил.

— Вообще не знаю.

— Ну, это просто. В старину ходило поверье, что человек, знакомый с ведовством, если прячет клад, заклинает его на определенное количество голов. Скажем, десять — условно. В зависимости от ситуации клад либо дастся десятому пришедшему за ним, либо нужно положить десять жмуриков, иначе не возьмешь, и пытаться нечего…

— Что же он, клад нашел? — фыркнул Каретников.

— Если бы он нашел клад, он бы его выкопал, — задумчиво сказал Данил. — Как и мы с вами. Не верю я во все эти заклятья… Просто старушка, точнее старик, в деликатной форме дает понять, что погоня за фортуной — дело рискованное… А вообще, давайте поздравим друг друга еще раз. Дело еще более запутывается. Теперь у нас есть столичные интеллигентные старички, отказавшиеся оказать покойному некую услугу, плюс загадочная Юлия… загоняйте в «Кольчугу» ориентировку на этого Спаровского, не сидеть же сложа руки. И собирайте портфельчик, завтра летим в Байкальск, как белые люди, на казенном самолете, — он включил селектор. — Давайте ко мне сексуального террориста.

Виталик вошел с видом крайне окрыленным и устроился в кресле без всякого приглашения, мало того — вынул сигарету.

— Валяй, мон пти жиголо, — сказал Данил, — кури уж свои вонючие, по роже вижу, что прибежал с полным клювиком…

— Статью забабахала Танька Демина.

— Увы, ангел мой, я это и сам уже знаю, — сказал Данил. — Конечно, всякую информацию следует перекрестно перепроверить, но подвел ты меня, я-то ждал…

— Она прилетела. В субботу утром.

— Кто?

— Танька. Она п р и л е т е л а. Из Байкальска.

— Ну и что?

— Галина сказала, что Танька упоминала в субботу утром, будто прилетела только что из Байкальска, — сказал Виталик, по-прежнему сияя. — Не понимаете, шеф?

Каретников щелкнул пальцами:

— Расписание! Данила Петрович, в субботу есть только два байкальских рейса. Один в шестнадцать сорок, прямой оттуда, второй — в двадцать двадцать, транзитный, Хабаровск — Москва!

— Так-так-так, — сказал Данил. — Я, значит, дурак, а вы умные. Признаю, не врубился… Выходит, если она не врет, самолет был либо частным, либо непассажирским? И кто-то озаботился ее туда доставить — или, как минимум, оттуда привезти? Интересно, господа! Максим Иваныч, займитесь немедленно аэропортом, — он подал заместителю письмо. — И этими тоже…

Когда Каретников вышел, Данил подошел, похлопал Виталика по плечу:

— Можешь, паразит, когда захочешь… Еще что-нибудь интересное есть?

— Галка сказала: по «Листку» кружат слухи, будто Астральная Мамаша предсказала насчет «Интеркрайта» что-то жуткое, то ли земля под нами рассядется, то ли Нептун на голову упадет… Озарение ей такое было вчера.

— Я ей устрою озарение… — сказал Данил. — Еще?

— Говорят, «Интеркрайт» готовит экспедицию на Таймыр, за каким-то кладом.

— Кладом? — Данил насторожился. — Подробнее!

— Да она сама не знала подробностей. Прошли такие слухи, вот и все. Вот что, шеф… Когда она ближе к ночи поплыла, я взял камеру да заснял на полчасика эпизод с нашим участием. Авось пригодится?

— Поросенок… Кассету сдашь Митрадоре. Свободен.

Данил взял трубку:

— Японец нарисовался? Давай его. Ну что? Рамона… Во сколько? Ну если очень набивается… Сам поеду. А ты выясни, что думает милиция по поводу сегодняшнего ралли на тракте, а заодно разнюхай, что там с Хилем…


…На сей раз Соловей назначил ему встречу на «второй точке» — на другом берегу, возле памятника декабристу Полунину. Декабрист был изваян в облике изможденного кандальника в полный рост — что исторической правде соответствовало мало. Вопреки старательно слепленному пропагандой мифу, будто сподвижники Пестеля и Рылеева угрюмо звенели кандалами во глубине сибирских руд, подавляющее их большинство устроилось за Уралом весьма неплохо, домина Батенькова в Томске мало чем уступал тогдашнему «палацу» градоначальника, а Полунин, получая от московского дяди-сенатора приличное содержание, катался в Шантарске как сыр в масле и помер, как украдкой шептались историки еще в коммунистические времена, не от тоски по утраченной свободе и боли сердечной за Россию, а в результате неумеренных плотских утех с доступным женским народонаселением…

Правда, даже в период всеобщего развенчания декабристы как-то ухитрились ускользнуть от посмертных разоблачений, вероятнее всего, до них попросту не дошли руки, и монумент сенаторскому племянничку до сих пор остался неоскверненным, не в пример козлобородому Феликсу в тихом скверике поблизости от ГБ…

Данил еще издали, вылезая из машины, заметил, что Соловей прямо-таки ерзает на скамейке.

— Ну, что за спешка?

— Потому что Бульдозер навернулся, шеф. Вот я и решил проявить инициативу.

— Костерин? Когда?

— Позавчера. Сейчас как раз хоронят, если не похоронили уже… Позавчера утречком, когда выходил из дома, боданула его какая-то иномарка, и боданула качественно. Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах… Говорят, убило на месте. Только это не самое интересное. Вторые сутки по городу ползают слухи, что убрали его ваши.

— Мои?

— Интеркрайтовские. Якобы за то, что он раскопал подходы к Золотой Бабе, начал даже писать об этом книгу, а вы, акулы капитализма, прослышали и хотели забрать Бабу себе. Ну, и оформили наезд…

— Чушь собачья, — сказал Данил сердито.

— Вообще-то я и сам так думал. Сколько в Бабе золота? Если она и в самом деле золотая? Пшик… Не стоит оно того. Только, уж простите, кое для кого слушок звучит убедительно. Бульдозер бывал на Таймыре, у вас там тоже есть кой-какие интересы, могли пересечься, а у Лалетина страстишка к антиквариату давно имеется, все знают…

— Кто распространяет?

— Боюсь, откуда поползло, уже не выяснить. Знаете ведь, как это бывает… Говорят еще, что ваши ребята влетели в квартиру к его последней симпатии, забрали рукопись, стращали пушками и ганделопами… Вот я и решил, что следует вас немедля вызвать. Между прочим, наши орлы собираются об этом писать. Орлицы, вернее…

— Рамона?

— Ага. Уже заголовочек состряпала: «Мужика убили из-за бабы. Золотой». Там, конечно, пойдут намеки вперемежку с эффектами…

Данил задумчиво уставился под ноги.

След был столь идиотский, что не укладывался в любые головоломки. Как и многие в Сибири, он чуть ли не с детства был наслышан о Золотой Бабе — загадочном идоле таежного кочевого народца, может быть, античной статуе, утащенной предками кочевников из разграбленного Рима, а может, идоле собственной работы — до монгольского нашествия иные обитавшие в Южной Сибири племена выплавляли металл, а у иных были государства, это после прохода орды они пришли в совершеннейший упадок, и государства, и ремесла…

Принято считать, что Золотую Бабу утащили в глухие неизвестные дебри, когда ею живо заинтересовались ребятки Ермака. Видимо, так и было — за последние четыреста лет не отыскалось ни единого мало-мальски убедительного следа, как ни искали. Вполне возможно, когда умерли последние прятавшие Бабу шаманы, народ суровый и некоммуникабельный, координаты захоронки, пусть и приблизительные, забыли сами кочевники. Самые убедительные версии гласили, что Баба спрятана где-то в пещере на плато Путорана. А это — горы Бырранга, нганасанское царство мертвых, тысячи квадратных километров безлесных гор и сопок, болот, тайги и голой тундры, абсолютно нехоженые и неисследованные места площадью с парочку Франций, если не больше. Даже не иголка в стоге сена — копейка в Байкале…

— Чушь собачья, — повторил он. — Единственная привязка к тем местам — это когда мы год назад филантропии ради финансировали экспедицию по отлову снежного человека.

— Помню. К нам, кстати, приходил один шизик, твердил, что там — города атлантов. Даже карту показывал из-за пазухи, самый уголочек. Ну, послали повежливее…

— К нам он тоже приходил, — кивнул Данил. — Тоже послали. Те, со снежным человеком, хоть пучок волос показывали и завлекательные охотничьи байки травили… Ладно. Если отвлечься от всей этой залепухи, вывод один: Костерина сбила машина, и связывают это с нами… Машину не нашли, не слышал?

— «Висяк» стопроцентный. Наши, кто сидит на криминальной хронике, говорили. Свидетель — одна-единственная бабуля, только и разобрала, что машина «белая и ненашенская». А может, и нашенская, бабуля «Таврии» от «Мерса» не отличит…

— Насчет налета на квартиру костеринской симпатии — правда или «говорят»?

— Похоже, правда. Судя по Рамоне.

— Куда ни сунься, везде Рамона… — проворчал Данил. — Где ее сегодня вечером можно с уверенностью прижучить?

— Вероятнее всего, в «Черной жемчужине». Там же лесбиянки тусуются третий год…

— А живет она где?

— На Маркса. Шестьдесят восемь «А», сорок вторая квартира.

«Район Георгина, — удовлетворенно отметил Данил, — все к лучшему в этом худшем из миров…»

— А где обитает костеринская симпатия?

— Вот этого, убейте, не знаю. Нужно копать. Где он обитал с женой, выяснить проще простого — звякните письменникам…

— У тебя с Рамоной как отношения?

— Нормально вроде.

— Кто ее мог возить на самолете в Байкальск? В прошлую, скажем, пятницу? Она, говорят, свою сенсацию приперла, едва приехавши с аэродрома…

— Да? Не слышал… — пожал плечами Соловей. — При мне об этом разговора не было.

— Постарайся разнюхать. И адресок симпатии тоже выясни. — Данил встал, кивнул и неспешно направился к машине. Сев за руль, взял рацию и распорядился: — Дежурную машину, любую — пусть ждут меня на перекрестке Маркса и Губернской, поедем в Ольховку…


Глава двенадцатая
Цыганский барон и другие

В каждом крупном городе отыщется район, который принято считать самым криминогенным (и пусть даже на других околицах преступления совершаются чаще и оформляются не в пример жутчее, слава «кровавых закоулков» живет своей собственной жизнью). Во всем мире, пожалуй, такими районами принято хвалиться перед заезжим народом — точно так же, как историческими зданиями, памятниками старины и прочими достопримечательностями.

Для Шантарска такой сомнительной достопримечательностью служила Ольховка. Писатель-краевед Милюхин, родившийся как раз в Ольховке (и тем не менее ухитрившийся ни разу не отсидеть, а даже закончить два института и жениться на дочке первого секретаря райкома), откопал как-то в архивах грамотку второй половины семнадцатого века, повествовавшую, как по приказу основателя Шантарского острога воеводы Дымянского казаки государевой службы устроили облаву на «татей, голоту воровскую, бляжьих жонок и другой ослушный народ, многую нечесть и сором учиняющи, которая же гулящая теребень, бражники и иной непотребный люд воровские домы держит в Ольховском посаде». Милюхин настаивал, что Ольховский посад как раз и стоял на месте будущей Ольховской слободы (понемногу с расширением города оказавшейся чуть ли не в центре нынешнего Шантарска). Вполне возможно, так оно и было — во всяком случае нынешний ольховский народ свято держался этой гипотезы, выводя свои корни из славных времен отцов-основателей (в чем нет ничего странного, если вспомнить, что в Австралии по сию пору считается крайне престижным иметь среди предков каторжника). Во всяком случае, уже во времена Петра Первого, когда полиция и суд стали обрастать архивами, Ольховская слобода, судя по сохранившимся документам, превратилась в непреходящую головную боль для тогдашних органов сыска, правопорядка и государственной власти. Чему благоприятствовали как удаленность от столиц и вообще от России, формировавшая вольнолюбивый сибирский характер, не привыкший стесняться глупыми параграфами, так и проходившая через Шантарск знаменитая Владимирка, славный кандальный тракт, по которому циркулировал в обе стороны отчаянный народ. И, наконец, местная топография. Центр Шантарска лежит в низине, а западная часть — на высоком плато, куда вели лишь две дороги. Меж ними и расположилась Ольховка, ограниченная с одной стороны рельсами Транссиба и тылами железнодорожных мастерских, а с другой — обрывом вышеупомянутого плато. Легко догадаться, что ольховцы промышляли на этих двух дороженьках сызмальства — и в царские времена, и после, когда вместо дорог вознеслись два огромных бетонных моста над стальной магистралью. А параллельно держали шинки, карточные притоны, скупку краденого и прочие интересные заведения.

Достоверно известно, что именно ольховские удальцы сперли в свое время золотой брегет и шубу на енотах у неустрашимого полярного исследователя Фритьофа Нансена, имевшего неосторожность посетить Шантарск (причем, несмотря на все усилия напуганной возможным международным скандалом полиции, ни ходунцы, ни шуба так и не были разысканы; часы всплыли лишь в сороковом при описи имущества помершего без наследников тишайшего старичка, вроде бы промышлявшего шитьем валенок, а шуба не обнаружилась вовсе, ибо еноты особых примет, в общем, не имеют). Ходят также слухи, что все резкости в адрес Шантарской губернии, имеющиеся в путевых заметках ехавшего на Сахалин А. П. Чехова, объясняются тем, что непочтительные ольховцы навестили в отсутствие гостя его гостиничный номер и унесли кое-что на память о классике русской литературы. Болтают даже, что и ямщик, помогавший бежать из ссылки товарищу Сталину, был ольховский…

Городовые в старые времена заглядывали туда не иначе как толпою. Легендарный пристав Ермолай Мигуля (он же — Ермоша Скуловорот) был единственным, кто дерзал являться туда в одиночку — с двумя браунингами в карманах шинели, единственным в губернии полицейским кобелем породы ротвейлер и данными от природы пудовыми кулачищами. Но все равно ему однажды прошибли затылок пущенным из-за угла кирпичом, а ротвейлера, чисто из принципа, отравили-таки, полгода подбирая приваду.

Мигуля, правда, взял реванш в девятьсот пятом, когда орлы генерала Ренненкампфа усмиряли бунтовавшую сибирскую мастеровщину. Запасшись изрядным количеством шустовских нектаров, хитрый пристав свел знакомство с есаулом забайкальской сотни, не обделил и рядовых станичников — и в один прекрасный вечерок желтолампасники Мамаевой ордой прокатились по Ольховке под предлогом поиска нелегальщины, перепоров все мужское население, за исключением малых детушек, а женское охально изобидев. К чести ольховцев, следует уточнить, что во время сего погрома у есаула пропал серебряный с золотыми украшениями портсигар. А впоследствии, в первые годы советской власти, иные ольховские жиганы пролезли в комиссары и чекисты, ссылаясь как раз на этот казачий налет, вызванный де извечной симпатией Ольховки к большевикам (тут припомнили и о вышеупомянутом ямщике, причем на роль персонального Сусанина товарища Сталина претендовали сразу семь человек, и в самом деле имевших прежде кое-какое отношение к извозному промыслу. Поскольку уточнять у самого товарища Сталина местные власти побоялись, всем семерым, на всякий случай, определили пайки красного партизана и другие льготы. Потом, правда, когда на смену поджигателям мирового пожара пришли деловитые прагматики Лаврентия Павловича, кто-то решил, что сюрреалистический образ семи ямщиков на одном облучке попахивает дискредитацией вождя, сердито повел бровью — и ямщиков словно корова языком слизнула…)

Пути Господни неисповедимы, а фортуна переменчива — и потому в девятнадцатом году в подполе одного из ольховских кичманов отсиживался как раз пристав Мигуля, выжидая удобного момента, чтобы свернуть за кордон. А ловил его комиссар губчека Зазулин, более известный до революции как Сережка-Маз.[6] Надо сказать, те из ольховцев, кто не пошел на службу новой власти, проявили редкостное благородство души и бывшего гонителя не выдали, разве что насмеялись вдосыт: «И ты, каплюжник, пошел в лаванду?» (И ты, полицейский, от полиции скрываешься?) И Мигуля благополучно проскользнул через Урянхай в Синьцзян, где, говорят, стал потом министром внутренних дел у одного из китайских генералов-сепаратистов. А Сережка-Маз, изобличенный в хапанье не по чину, был без шума пристукнут товарищами по партии.

С Ольховкой боролись и в советское время. Начальник губмилиции Журба (из кутеванорцев), вдохновившись примером владивостокского УТРО, даже выжег половину Ольховки и собирался дожечь остальное, но в разгоревшихся некстати внутрипартийных дискуссиях сглупа прилепился к троцкистам и сгинул безвестно, а его преемники этакой дерзостью размаха уже не отличались.

Пережившая все новшества и гонения Ольховка к концу перестройки стала уже не та, сделав главный упор на продаже «травки», «соломки», «пластилинчика» и прочих зелий, изготовленных из растений, сроду не входивших в Красную книгу. Шантарские таксисты, едва заслышав: «Шеф, в Ольховку и обратно!» — чаще всего били по газам и уносились от клиента со скоростью взбесившегося метеора — и оттого в шестнадцатом автобусе, курсировавшем мимо Ольховки, не протолкнуться было от субъектов с устремленными в никуда взглядами…

Данил медленно ехал по неширокой ухабистой улице. По обе стороны тянулись двухэтажные деревянные бараки, перемежавшиеся роскошными доминами за высокими заборами. «БМВ» жалобно позвякивал всеми сочленениями, определенно тоскуя по родным автобанам. Сзади переваливался на рытвинах и буграх белый «Скорпио», которому приходилось еще тяжелее. Бродившие там и сям покупатели нехотя уступали дорогу, за глухими заплотами надрывались цепные кобели, приученные облаивать едущую машину еще яростнее, чем идущего человека — поскольку милиция обычно залетала сюда на полном газу, чтобы не успели пошвырять улики через забор на улицу…

Он остановился у зеленых ворот, укрепленных на аккуратных кирпичных столбах. И этот домина, и соседние напрочь опровергали расхожее мнение, будто русский мастеровой вовсе разучился работать руками — ведь не голландцев же сюда выписывали, да и роскошные здания выраставших, как грибы, банков не китайцы клали…

Вылез, поправил кобуру, сделал охране знак оставаться в машине и вразвалочку направился к высокой зеленой калитке. Погремел кованым кольцом.

Во дворе нечто непонятное, но живое мурчало и скребло когтями по доскам. Минуты полторы стояла тишина, потом шаркнули осторожные шаги, лязгнул засов, калитка немного отошла, и в щель выглянул цыган лет сорока.

— Састес,[7] — сказал Данил дружелюбно. — Састес, Изумрудик. Как она, жизнь?

— Достой, драго, достой,[8] — меланхолично отозвался Изумрудик. — В гости пришел?

— И в гости, и по делу, — сказал Данил.

Деятель этот совсем недавно звался Чимбря Шэркано, что означало «Чимбря-Дракон», и не без успеха торговал конопелькой, но возомнил о себе слишком много и обнаглел. Налетела милиция. Устроили шмон. У Чимбри, официально числившегося временно неработающим, конопли, правда, не нашли, но изъяли горсть пистолетных патронов, а из тайника, устроенного в торце бревна, извлекли кучку золотых побрякушек, в том числе уникальный перстень весом в тридцать пять граммов с тремя немаленькими изумрудами. Вежливо спросили: «Твой?» Чимбря, печально глядя в пространство, сказал: «Вы нашли, значит, ваш…» Оперы посмеялись и внесли колечко в опись. От решетки Чимбрю, конечно, отмазали, но звался он отныне не Драконом, а Изумрудиком…

— Басалай дома? — спросил Данил.

— Для тебя — всегда дома, драго! — отозвался с крыльца сам Басалай. — Изумрудик, что ты встал на дороге у хорошего человека? Проси в дом, растяпа! Здравствуй, Данил!

— Здравствуй, шэро баро,[9] — сказал Данил, входя во двор. — Ехал вот мимо — дай, думаю, навещу Басалая, как-то он там?

Оказалось, когтями скребся и урчал шатавшийся по двору медвежонок, небольшой еще, месяцев четырех, и оттого весьма уморительный. Он мельком глянул на Данила, но подходить не стал, подался в глубь двора, отчаянно косолапя.

В доме было чисто, ковров с прошлого раза явственно прибавилось, да и телевизор в красном углу оказался уже другой, модный «тринитрон». Видак работал, и на экране мельтешили американские полицейские машины, черно-белые, как пингвины.

— Смотрю вот, — сказал Басалай, пододвигая ему кресло. — Тяжело людям жить в Нью-Йорке, право слово. Стоит тебе хоть немножечко нарушить законы, — как примчится орда с жуткими револьверами, со снайперами, примутся орать в динамики, а в каждой машине привинчен компьютер, и такие гадости про тебя рассказывает… Граза![10] Сейчас принесу для дорогого гостя хорошего угощения. Один я сегодня, если не считать растяпу Изумрудика, жена, извини, поехала к сестре…[11]

Он принес поднос с бутылкой молдавского коньяка, золочеными чарочками и открытыми баночками с импортными орешками и прочей закуской.

— Только скажи, Данил, угощение готовить начнем…

— Спасибо, не трудись… — Данил взял чарочку, отпил глоток. Коньяк, конечно, был не «киржачского розлива», настоящий. — Как жизнь, Басалай? Без особых хлопот?

— Когда это мы жили без хлопот, драго… Ты большой человек, у тебя уйма людей на посылках, а бедному цыгану самому нужно за всем уследить, всем угодить и никого не забыть, вот что характерно, иначе обидятся…

— У всех, знаешь ли, хлопоты, — задумчиво сказал Данил, поставив чарочку. — И зря ты говоришь, Басалай, будто нет у меня хлопот… Еще какие.

— У большого человека — мелкие хлопоты, у мелкого человека — большие… Ты большой человек, Данил.

— Мелкие хлопоты — они, знаешь ли, еще надоедливее. Вроде занозы. Заноза у меня завелась, Басалай. И подхватил я ее, гуляя по твоим дорожкам… Хороший ты человек, шэро баро, и люди у тебя хорошие, да при многолюдстве всегда выходит так, что заведется паршивая овца, хоть ты плачь…

Басалай выжидательно смотрел на него. Красив был барон и эффектен, спору нет — хоть библейского патриарха с него пиши, серебристые ниточки светятся в буйной шевелюре и расчесанной бороде, но в густых бровях ни следа седины. «Вот так, должно быть, наши предки-арийцы и выглядели, — подумал Данил, — пока не раскололись на индийцев, славян и прочих немцев…»

— Я вас чем-то обидел, Данил? Наис девлескэ,[12] ничего за собой не знаю… Или мои ребята напроказили?

— Я даже и не знаю, то ли это еще твои ребята, то ли уже не твои…

— Слушай, говори яснее, прошу тебя. Ты человек ученый, диплом есть, Брежнева охранял и насмотрелся, должно быть, на умных и больших людей… А я — цыган неученый, запутанных слов не понимаю, мне, дураку, нужно попроще…

Самую чуточку Басалай нервничал, конечно. Данил не верил, что в доме, кроме них, один Изумрудик, парочка ребят со стволами всегда найдется… Только ребята, сколько бы их ни было, не спасут, если настанут серьезные разборки и тебе объявят, что оттоптал ты, стервец, чью-то любимую мозоль…

— Я тебя, Басалай, люблю и уважаю, — сказал Данил. — Все мы тебя любим и уважаем. И живется нам в нашем маленьком городке вроде бы мирно, как положено соседям… — он умышленно тянул, дипломатия тут была самая что ни на есть восточная. — Но вот заведется вдруг паршивая овца…

— У меня?

— У тебя, Басалай. У тебя, пативало ром.[13] Жора Хилкевич — твой человек?

— Мой. Хороший мальчик, вежливый, маркетингу обучался. Цыгане, Данил, люди простые, деньги привыкли в холстину заворачивать, а холстину класть под кровать, так уж приучены. Чтобы вложить денежку не в пустые бумажки, каких нынче развелось неописуемое количество, а в хорошее дело, без таких ребят не обойтись, пусть они и не цыгане… Неужели Жора тебя как-то надул?

— Боюсь, шэро баро, он в первую очередь тебя надул… — сказал Данил. — Твой мальчик опасно заигрался с Бесом. Потому я и говорю честно — не всегда уже понимаешь, чьими стали твои мальчики… Не знаю, как он работал на тебя, но в последнее время твой Жора влез в наши дела так, что впору идти жаловаться стороннему человеку, чтоб рассудил…

— Данил, а ты его ни с кем не путаешь? — серьезно спросил Басалай. — В самом деле, Жора честно работал все, что ему поручали. Слышал я, конечно, что он и с Бесом пару раз покурлыкал, но ты же знаешь — иногда без дипломатии не обойдешься.

— Это уже не дипломатия, — сказал Данил. — Не далее как сегодня он на меня пытался натравить мальчиков с Восточного, а потом из его машины палили по моей, как, прости господи, задрюченные ковбои… Я к тебе не жаловаться пришел, Басалай. Не такой я хилый, чтобы жаловаться. Я к тебе пришел сказать: «Не пройдет и получаса, как мы твоего Жору обидим так, что мало ему не покажется. И поскольку лично я тебя уважаю, пришел предупредить, как честный человек. Если что-нибудь имеешь против, говори сразу, будем перестраивать диспозицию на ходу. С учетом того, что Басалай заупрямился, хоть и знал, что обида наша велика…»

Басалай задумчиво прикрыл глаза. Данил знал: сейчас под высоким лбом идет молниеносная и тончайшая работа мысли, недоступная лучшей вычислительной машине.

— А по-другому ты никак не можешь? — Басалай открыл глаза.

— Увы… — развел руками Данил.

— Ну, коли ничего не поделаешь… Да в конце концов, он и гажи[14]… И не ты первый про него говоришь плохое… Ничего тут не поделаешь, Данил. Сам виноват. Со родес, кода аракхэс — что ищешь, то и найдешь… Разбирайся с ним как хочешь, только постарайся сделать так, чтобы потом обо мне никто не подумал ничего плохого…

— Уж за это не беспокойся, — сказал Данил. — Значит, без обид, шэро баро?

— Какие обиды? Вы мне сделали добро — я вам всегда готов добром ответить. — Он бросил быстрый взгляд в сторону двери в соседнюю комнату (определенно там был кто-то), понизил голос: — Данил, как между старыми друзьями: нет ли на продажу царского золота? Твоего личного? Болтают, завелось у вас сумнакайорро…[15]

— Откуда? Да еще у меня?

— Мое дело — сторона, не хочешь, не говори. Но если надумаешь — лучше меня никто не заплатит. Могу даже зелеными.

— Да с чего ты взял?

Басалай подмигнул:

— Данил, помнишь нашу Дарку?

— Такую не забудешь, — хмыкнул Данил.

— Фантомас вокруг нее вьется, как граст[16] вокруг кобылки. Зовет в жены, чтобы все было по-честному. И говорил ей на днях, будучи подпитым, что вы с Кузьмичом выкопали-таки клад Булдыгина, сплошь монеты с разными императорами, только он его у вас отнимет и увешает Дарку империалами от ушей до пяток. Положим, не Фантомасу отбирать у вас клады, но слушок этот он не сам выдумал, гуляли такие разговоры… Словом, если будешь искать покупателя на монеты — лучше друга Басалая никто не заплатит.

— Тьфу ты, — сказал Данил. — Да не было никакого булдыгинского клада, чтоб я так жил. А Фантомас уже империалами никого не увешает, хлопнули Фантомаса с утра пораньше…

— Пхандало леско дром![17] — черные глаза цыганского барона засветились неподдельной тревогой. — Вот, значит, как… Ну, прости, если не то сболтнул…

«Второй раз уже всплывает базар о кладе, — угрюмо подумал Данил. — Поневоле начнешь хвататься за любую соломинку — может, Булдыгин и в самом деле не все успел выкопать, сбегая в заграницы? А Вадик проведал. А Бес проведал, что Вадик проведал… только куда пристегнуть при такой версии наркотики в стульях и прочие головоломки?»

Закрывая за собой высокую зеленую калитку, он имел все основания занести в свой актив еще один плюсик: этикет соблюден, как и положено меж белыми людьми, отдал Басалай своего нашкодившего кадра. Положим, он и так не особенно ерепенился бы, будучи поставленным перед фактом, но правила хорошего тона требуют дипломатии…


…Они рванули из двух резко затормозивших микроавтобусов, как черти — дюжина верзил в камуфляже и спецназовских черных масках с дырками для глаз и рта, обшитыми красной тесьмой ради пущего форса. Двое остались на стоянке, а остальные в хорошем темпе бросились к низенькой кирпичной мастерской. Данил бежал третьим. Дверь отлетела от пинка массивным черным ботинком, они ворвались внутрь, под яркий свет, рассыпались в обе стороны, навели короткие автоматы.

— На пол, суки! — заорал Степаша. — Всем лежать! — и чиркнул короткой очередью по ближайшей грозди ламп.

Застигнутые врасплох торопливо плюхались на пол, кто-то промедлил, и ему тут же прилетело под ребра подошвой, а подошва была толстенная. Шестеро гавриков — причем двое столь испуганно скорчились, закрывая ладонями головы, что были людьми явно сторонними, но Данил не собирался сейчас вдаваться в такие тонкости.

— Заберите стволы! — скомандовал он, чувствуя себя окрыленным и веселым. — Пусть потом жалуются дяденьке милиционеру…

Ухватил Хиля за ворот, поднял с пола. Изувеченный «Паджеро» красовался тут же, на смотровой яме, но не похоже было, чтобы Жору поранило серьезно — так, пара полосок пластыря с правой стороны морды лица… Данил заломил ему руку, головой вперед вытолкнул в дверь, под безоблачное небо, огляделся, оценивая ситуацию.

Принадлежавшая Бесу автостоянка (где, помимо прочего, наводили должную косметику на угнанные тачки) располагалась на приличном отдалении от домов, и оттого посторонних свидетелей не нашлось. Да и будь они, постарались бы убраться подальше от греха: в нынешние непонятные времена, право же, автоматчики в камуфляже могут оказаться решительно кем угодно, от банковской охраны до банковских потрошителей…

На свежем воздухе Хиль ожил:

— Ордер покажите!

— Сейчас, — сказал Данил, озираясь.

Он выбрал стоявшую неподалеку «Тойоту-Карину», чистенько вымытую, белоснежную. Пинком под задницу подогнал Хиля туда, сцапал за волосы и пару раз приложил физиономией к сияющему лаком багажнику, да еще повозил для завершенности картины.

— Печати к ордеру нужны? — спросил он, медленно стягивая маску.

Хиль шарахнулся. Данил поймал его за куртку:

— Только не писяйся, это лишнее…

— Давай разберемся…

— А чего я, по-твоему, жажду? — Данил замахнулся. — Задавлю! Коммерческий директор, мать твою… Пошел в машину! Живо!

И погнал Хиля к микроавтобусу, подталкивая кулаком в поясницу. Свистнул в два пальца, созывая своих. За воротами стояла серая «восьмерка», и какой-то мужик, высунувшись из дверцы, оторопело таращился на происходящее. Данил вежливо с ним раскланялся:

— Мы закончили, стоянка работает, так что прошу…

Однако мужичок нырнул в машину, развернулся и помчался искать более тихой пристани. Данил пожал плечами, затолкнул Хиля внутрь, подставил ногу, чтобы тот растянулся на полу, и залез сам. Микроавтобусы помчались прочь, соблюдая правила уличного движения. Хиль ворочался на полу, пытаясь встать, но его всякий раз укладывали, придавив шею ботинком, пока не угомонился окончательно.

— Тяжелое что-нибудь приготовили? — спросил Данил громко. — А то ведь всплывет непременно, он беспокойный…

— В той машине аж четыре колосника от печки, — ухмыляясь во весь рот, ответил Степаша. — Хватит ему выше крыши, козлу, булькнет, как Муму у Герасима…

Хиль ерзал.

— Клиент, такое у меня впечатление, определенно нервничает, — сказал Данил задумчиво. — Нервный клиент, дерганый. Палить в меня из помповушки — это его, изволите ли видеть, не волнует ничуть, а вот поплавать в Шантаре на манер Муму — тут начинаются комплексы…

— Не стрелял я в тебя! — взвыл Хиль.

— Может, тебя и за рулем не было? — благостно спросил Данил. — Может, ты мне вовсе даже и померещился? И Астральную Мамашу не ты подначивал? И Светку Глаголеву не ты нажаривал? И на узкой дорожке мне то и дело твой двойничок попадается?

— Ну, слушай…

— Молчать, — сказал Данил. — Я с тобой шутить не буду, падаль. Никаких спектаклей. Спущу в Шантару к чертовой матери, менты мне только спасибо скажут. А обидится Бес или нет — тебе все будет до лампочки…

— Петрович, ну давай по уму…

— Уже и отчество знаешь? А когда ты мне попался возле Светкиной хаты, ты меня не знал на лицо? Не знал ведь, сука?

— Ну, не знал. Мне потом твою фотку показали…

— Кто?

— Фантомас. Петрович, ну поговорим, как белые люди, — Хиль попытался встать, и его опять придавили подошвой. — Мне до тебя как зайцу до китайской философии, Фантомас велел взять тебя в разработку, мне и пришлось…

— Слова-то какие выучил… — хмыкнул Данил. — Ты никак, сопля, возомнил себя Штирлицем? Жорочка, твой номер — девятый, так оно на веки веков и останется… если выживешь, конечно. Может, я тебя и в самом деле пущу плавать. А может, и помилую. Смотря с каким темпераментом ты будешь работать язычком, душа моя…

Передний микроавтобус съехал к воде по отлогому песчаному склону. Место было уединенное: ни жилых домов, ни приличного пляжа, на всем протяжении Шантары в черте города таких уголков полно. Только выше, на вершине откоса, серело недостроенное здание какого-то несостоявшегося завода — стройка, как водится, с приходом демократов оказалась без финансирования, и глаз на нее никто пока не клал по причине ее полной бесполезности.

Данил вытолкнул Хиля наружу, усадил на серое полугнилое бревно. Примостился рядом, положил на колено черный японский диктофончик и сказал:

— Поехали?

— Убрал бы ты эту игрушку…

Не было охоты на церемонии. Данил врезал ему от души, так что незадачливый разработчик полетел с бревна. Потом сказал:

— Встань и сядь. Больше я об тебя, паскуда, руки пачкать не буду — вон в машинах мордоворотов полно… Вот тебе быстра реченька, а вот тебе диктофон. Выбирай давай.

Хиль устроился за полметра от него, угрюмо проворчал:

— Я ж тебе не Муму, в конце концов…

— Верно, — сказал Данил. — Ты глупее. Хоть и коммерческий директор. Что ты у Крогера-то делал, финансист? Пристраивал басалаевские денежки в работу?

— Ну.

— И Басалай тебе надоел?

— Надоел, — глубоко вздохнув, сказал Жора. — Процент с этого шел приличный, да все равно, тяжело быть шестеркой при неруси. Гыргычут по-своему, то ли хвалят, то ли издеваются…

— Патриот ты у нас, я смотрю, — сказал Данил. — Значит, надоело тебе, когда гыргычут. И начал ты присматривать запасной аэродром… Как попал к Бесу?

— Я ж Фантомаса знаю сто лет. Он и сфаловал… А до Беса я и не доходил, он там где-то, наверху… Точно так же крутишь бабки — да здесь хоть ребята свои…

— Бес взял Крогера под крышу?

— Ну.

— А ты — связником?

— Ага.

— И от Басалая окончательно не отходил?

— Так никому ж не мешало…

— А ты знаешь старую истину — если в ротик входят два соска, обязательно войдут и два хрена?

— Басалай знал, его не колыхало. Он и сам старается улыбаться во все стороны…

— И Фрола не боишься? — ласково спросил Данил.

— Я ж ему на мозоли не наступал… Кто я для Фрола?

— Зато мне ты все ноги оттоптал, как бабища в троллейбусе, — сказал Данил. — Ты кровищу-то по харе не размазывай, — инфекцию занесешь. Платок есть?

— Ну, есть.

— Промокни платком, как воспитанный человек… Что делал у Светки?

— Что-что… Имел.

— Знаешь, что ее убили?

— Светку?! — судя по его лицу, Жора слышал об этом впервые. — Когда?

— Через часок после того, как ты от нее смотался. Не скалься, Жора. У меня, знаешь ли, алиби. А вот если тебя начнут таскать вдобавок ко всем неприятностям… Папочка-то у нее, как поет Алена Апина — «ну, а в остальном я ой-ей-ей…». Мне на твоем месте было бы ох как неуютно жить.

— Да зачем мне мочить Светку? Удобная баба, а что блядь, я и так знаю…

— Фантомас тебе касаемо Светки ничего не поручал?

— Нет.

— А знал?

— Знал.

— Значит, над тобой стоял Фантомас… Когда он тебе поручил подогреть башлями Раечку?

— Дней десять назад. Из крогеровских денежек, тех, что он нам был должен за крышу.

— А потом велел устроить митинг у нашего парадного подъезда?

— Ну.

— И чем он это все мотивировал?

— Сказал, на вас будут наезжать большие люди. И чтоб я не боялся. Прикроют в любом случае.

— А точнее?

— Все. Мое личное впечатление такое, что Бесу кто-то обещал твердую крышу. Он, конечно, борзой выше некуда, но не стал бы так наглеть из одной собственной борзоты…

— Кто на нас спускает Таньку Демину?

— Эту, из «Листка»? Вроде бы Фантомас…

— А точнее? — рявкнул Данил, уловив в его тоне нечто от увертки.

— С Фантомасом пару раз приезжал какой-то мэн, я и уловил краем уха, что разговор у них шел как раз про «Листок» и про Таньку…

Данил оживился, но виду не показал:

— Что за мэн?

— Незнакомый какой-то. И похож больше на интеллигента — очки во все шнифты, галстучек-платочек — все подобрано в масть, под носки, я про такое только в журнале читал… Волосы пышные, светлые, усы аккуратно так подстрижены… Только вряд ли это интеллигент: во-первых, Фантомас перед ним ходил на пальчиках, во-вторых, у него под пиджаком дура просматривалась…

— Значит, ты его видел два раза?

— Ну. На стоянке и в нашем кабаке. Я к ним особенно не лез — в том мэне крутой авторитет чувствуется с маху. В жизни не видел, чтобы Фантомас перед посторонним по стойке стоял. Разве что Бес велит…

«Бабуля? — подумал Данил. — А почему бы и нет? Есть кто-то извне, есть, он возле Беса, теперь в том никаких сомнений…»

— Что же это за большие люди? — спросил Данил. — Блатные? В законе? Может, государственные?

— Да не знаю я… Меньше знаешь — больше получаешь.

— Это смотря чего и как, — сказал Данил. — А что было с Есаулом?

— С каким есаулом?

— Которого вы прикрывали у СИЗО.

— Я его первый раз видел. Приехал Фантомас, сказал, что нужно срочно прикрыть мужика, что ему нужно оторваться в аэропорт, что вы его будете брать под бока… Показал твою фотку, сказал, что волчара ты битый, но все равно, нужно вам показать, чья нынче масть. Ну, я взял кентов с Восточного и поехал… Фантомас еще ментов прихватил…

— Слышал бы покойничек, как ты его назвал мужиком — непременно опустил бы за такое «оскорбление»…

— Что, вы его…

— А ты ничего не слышал?

— Какое? Доковыляли до города, а тут и вы, как серпом по яйцам…

— Хлопнули их на вокзале, радость моя, — сказал Данил. — И твоего «мужика», и Фантомаса для полного комплекта. Есть у меня такое ощущение, что постарался ваш «интеллигент». И если он вдруг решит, что совершенно ни к чему тебе писать мемуары о встрече с ним, он и тебя следом наладит…

— Меня-то за что?

— За глотку, — сказал Данил задумчиво. — Слушай-ка, Фантомас в последнее время не пытался стать круче, чем он есть? Не пробовал выступать перед Бесом?

— Было немного… Волок он на Беса, по пьяному, между нами…

«Это чуть-чуть повышает наши шансы, — подумал Данил. — „Икс“ может по-прежнему маячить возле Беса, потому что довольны обе стороны: Иксу был нужен мертвый Есаул, а Бес не станет рыдать и объявлять вендетту из-за Фантомаса-жмура…»

— А золотишка тебе Фантомас не обещал? Из клада?

К некоторому удивлению Данила, Жора, не виляя и не переспрашивая, о чем, собственно, речь, вполне буднично пожал плечами:

— Обещать-то обещал, да мог и не дать…

— А что говорил про клад? — как мог небрежнее спросил Данил.

— Что вы… что в вашем офисе, в подвалах, и был закопан булдыгинский клад. А вы его выкопали и где-то прячете.

— «Интеллигент» про клад ничего не говорил?

— Я ж говорю: слышал краем уха, как они базарили про Таньку… и про то, что вам придет звиздец. И все.

— И все… — протянул Данил. — Что ж, Жора, Муму из тебя и впрямь выйдет хреновая, а вот насчет будущего… Ты понял, звезда маркетинга, чей ты теперь человек? Или объяснять тебе, что с тобой сделает Бес, попади к нему эта пленочка?

— Петрович, да я, в натуре… Я ж не дурак, ты не думай, просто институтов не кончал да не умею ученые слова писать без ошибок… А голова-то на плечах работает, как-никак четвертый год по бизнесу хожу…

— Ты теперь по бритве ходишь, — сказал Данил. — По лезвию, как тот акробат. Басалай мне тебя выдал головой, ясно? Заложишь меня — мне от этого ни горячо, ни холодно, в общем. А вот тебе Бес все равно не простит…

— Что я, не понимаю? И Фантомасу сто раз говорил, чтобы не развешивал уши перед всякими заезжими, оттого только, что у него галстук в масть носкам…

— А палить-то в меня палил? — ласково спросил Данил.

— Так это Рафаэлло… Ну, тот чувак с помповушкой. Кличка у него такая, «Рафаэлло» упаковками жрет. У него рука сломана, кстати.

— Жаль, что не две, — сказал Данил. — Слушай сюда, коммерческий директор. Своим скажешь, что я тебя долго пинал за сегодняшние гонки. И упорно добивался, кто такой Есаул. А ты валил все на Фантомаса и молчал, как жопа в гостях. Ни о каком интеллигенте и речь не заходила. Тебя ведь Бес обязательно допросит, так что попытайся сыграть талантливо, иначе там же и закопают.

— Да понятно…

— Не перебивай. Интеллигент этот мне нужен. Любопытно мне, кто это собирается нас закопать… Завтра, когда выдастся свободная минутка, позвонишь по этому телефону, тебе скажут, куда прийти и перед кем отчитаться. И не вилять. Думаешь, у меня там нет своих людей? Просто информацию, знаешь ли, полагается проверять и перепроверять, так меня учили серьезные люди с большими звездами на погонах, когда ты кошек мучил и письку дрочил…

Откровенно говоря, он блефовал. Его нынешние информаторы в кодле Беса были мелочью еще пониже Жоры — а что до интеллекта, Жора по сравнению с ними был сушим Ньютоном. А единственный серьезный агент, заслуживающий этого почетного определения, три месяца назад был обнаружен в лесу под Шантарском в разрозненном виде — так что совершенно непонятно, проследил Бес интеркрайтовские связи Данилова стукача или тот, мальчик хитрый и скользкий, заигрался на других интригах… Признаться, этих мальчиков-беспредельщиков вербовать было нелегко — по юному нахальству своему компромат они не считали компроматом, зоны не боялись ничуть, деньгами не особенно прельщались, полагая, что сами всегда будут выдавливать из лохов не в пример больше, и потому либо не поддавались на вербовку, либо начинали топорно вести двойную и тройную игру, отчего горели почти моментально. Каретникову во времена развитого застоя было не в пример легче…

— Пошли уж, — сказал Данил. — Подброшу чуток до более обитаемых мест. И смотри у меня…


…К «Черной жемчужине» подъехали в половине десятого, на закате. Ресторанчик, оборудованный в бывшей котельной (но по высокому классу), располагался на окраине, в стороне от всех маршрутов общественного транспорта, в окружении безликих до рвоты девятиэтажек. Широкой публике он был известен мало, да и со стороны не виден, так что ехали сюда в основном люди посвященные.

Данил остановил «БМВ» чуть поодаль, выкинул окурок в окно и окинул критическим взором сидевшую рядом Катеньку:

— Ноги на виду, вырез есть… ну, мечта лесбиянки. Сделай-ка взгляд томный и невинный…

Катенька сделала взгляд.

— Невинности больше, ты ж у нас не профессионалка, тебе просто любопытно, столько про этот кабак наплели… Во-от так. Умница.

Это была младшая сестренка Степаши, та еще девятиклашка, пару раз уже выступившая с блеском в хитрых делах, где требовалось не постельное мастерство, а актерское.

— Значит, так, — сказал Данил. — Если она там никого еще не сняла, вступаешь в игру. Только не забудь: у тебя посадочной площадки нет, пусть влечет к себе домой, мне она нужна тепленькой на собственной квартире… Вперед!

Катенька выпорхнула из машины, мимоходом послала цинично-уверенный взгляд любимому братцу, сидевшему за рулем «Волги» в некотором отдалении, прошла мимо меланхоличного вышибалы, как мимо пустого места, скрылась в кабаке.

Ждал он недолго. Уже минут через пятнадцать Катенька, заметно благоухая спиртным, уселась рядом:

— Она уже сняла. Какую-то кису еще помоложе меня. Воркуют. Ну я хлопнула фужер у стойки и отступила, как учили.

— Могла бы и не хлопать… — проворчал Данил, чтобы сохранить показное благонравие. — Ну что ж, сиди, я пошел…

Кабак был как кабак, в меру шумный и в меру вульгарный — вот только парочки и компании в основном однополые, хоть попадались и нормальные, двуполые. Подходящее место он отыскал за столиком, где разместились три сосредоточенно и чинно веселившихся японца — судя по их деликатно рыскающим взглядам, прекрасно осведомленных о характере заведения и заявившихся набраться экзотики. Официантка, притащившаяся к столику минут через пять, судя по ее совершенно отстраненному взгляду, мужиками интересовалась исключительно с точки зрения чаевых. Впрочем, она довольно лояльно предупредила Данила вполголоса:

— Мэн, эти «косари» поглазеть пришли, имей в виду…

— А ты-то сама из каких, герл? — хмыкнул Данил.

— Из наших, — исчерпывающе проинформировала она, поведя искусно нарисованными глазами. — Но при заманчивых предложениях вполне бисексуальная… Что будем заказывать?

— Ничего заманчивого. Попить и пожрать, в умеренном количестве. Это, это, это. Рябиновую чаем не разбавлять, просеку.

— Опер, что ли?

— Оперетта, — сказал Данил. — «Женитьба Фигаро на Марице». Не слышала?

Официантка нейтрально фыркнула и удалилась. Заказанное принесла, впрочем, довольно быстро, и рябиновая оказалась не разбавленной. Японцы лопотали о своем и на своем, как это всегда бывает с незнакомыми языками, слова сливались в поток сплошной бессмыслицы. Данил допил бокал, краешком глаза наблюдая за примостившейся через три столика от него парочкой.

Танька Демина, сиречь Рамона, легко узнавалась по фотографии — довольно симпатичная крепкая баба на полпути к сорока, волосы и в жизни антрацитово-черные, этакая Кармен из глубины сибирских руд, а одежда, должно быть, специально подобрана в испанском стиле — узенькие черные брючки и блуза с пышными рукавами, намек на тореадоров, фанданго и прочие андалузские прибамбасы. Или толедские? В Испании он бывал т о г д а, в прошлой жизни — но, как оно обычно водилось, в памяти осталась лишь парочка старинных церквей да напирающая любопытная толпа, которую он фильтровал взглядом, прокачивал, оценивал до боли под веками…

Спутница Рамоны и в самом деле выглядела даже моложе Катеньки — белокурая соплюшка с волосами под Ким Бэссинджер в «Девяти неделях», черная мини-юбочка, красная блузка, сережки определенно из «желтого металла», с золотом ничего общего не имеющего. Вряд ли девочка из богатеньких, на «золотую молодежь» никак не тянет. Идиллия за столиком царит несомненная и полная — Рамона ей что-то вкручивает нежно и обаятельно, дает померить свою золотую гайку, мимолетно гладя то ручку, то коленку, а соплюшка, четко видно, смущается, хлопает ресницами, но определенно поняла давно, в какие игры ее зовут играть, и сбежать что-то не порывается. Ну и ладушки…

Сосед Данила, поймав его взгляд, вежливо оскалился и старательно выговорил:

— Господин есть русский гей… гомосексуар-р? Газета, которую мы имеем быть представрять, очень интересует свежий материар-р из жизни уважаемых сибирских гей…

— Господин — член общества «Руки прочь от Курильских островов», — сказал Данил по-английски.

Японец, никаких сомнений, английский знал — моментально заткнулся с шокированным видом, отвернулся, насколько возможно. Данил ухмыльнулся, допил рябиновую, поковырял вилкой в салате, вылавливая самый аппетитный кусочек ветчины.

Интересовавшая его парочка уже поднималась из-за стола. Данил спокойно ждал. Его ребята были проинструктированы, и Рамоне моментально подставится сейчас в качестве частного извозчика Юрик на синем «Москвиче». А если кто и опередит, не беда, тут же поведут. Поэтому он преспокойно дожевал салат, доел мясо в горшочке и поднялся из-за стола, бросив японцам:

— Саенара, самураи… Привет уважаемым японским геям…

Сунул на ходу купюру в кармашек бисексуальной официантке. Японец что-то зло прошипел вслед. Данил вышел из прокуренного зала, добрел до «Волги» и облокотился на крышу.

— Юрик их подхватил, — сказал Степаша.

— Блеск, — сказал Данил. — Вызывай «четыре звездочки»…


…Машину он остановил на углу, медленно отъехал задним ходом к гаражам. Там уже сидел в «Жигулях» с сержантом за рулем мистер «четыре звездочки», он же капитан Мазуркевич из районного, неплохой помощник в делах вроде предстоящего — когда формально нападающая сторона совершенно права и законопослушна, но непременно требуется толика содействия со стороны «прикормленного погона»…

Данил вылез и поздоровался с капитаном за руку вполне уважительно — только в плохих фильмах о «прикормленного погона» беззастенчиво вытирают ноги и сплевывают ему задания через губу. Пока обе стороны выполняют обязательства, царят идиллия и душевное согласие…

— Взял? — спросил Данил.

Капитан кивнул.

Вовсе не обязательно совать пачки денег в упаковке. По крайней мере, не всегда. «Форточника» капитану на днях сдали самого настоящего, а череда краж в довольно обеспеченном микрорайоне общественность взволновала не на шутку — равным образом раздосадовав кое-кого из авторитетных людей, потому что «форточник» был чужой, залетный, процентом не делился и местных обычаев не признавал. А теперь все довольны: капитану Мазуркевичу — уважение от начальства, Данилу — содействие от капитана, авторитетам, и общественности — покой. Называется — политика…

— Как там? — спросил капитан. — Мы только что подъехали…

— Порядок, — сказал Данил. — Вступление в интимную связь с лицом, не достигшим половой зрелости, как по писаному. Лицо, на мой взгляд, вполне созрело для чего угодно, да закон суров, а прокуроры строги и грубы… У меня в машине сидит подружка бедной девочки, злодейски совращенной и увлеченной в обитель порока. До сих пор прийти в себя не может от столь неприличного зрелища, любые бумаги подпишет, тут все железно…

— Пошли?

— Рано. Перекурим с четверть часика, — сказал Данил. — Сначала пойдет музычка-винишко, трали-вали… Пусть разнежатся. Да и разведка еще не вернулась… вон он катит.

К ним подошел Боря-Ключик, пасший Рамону в подъезде, доложил:

— Дверь одна. Деревянная, укрепленная, но замки — лажа. На этакие найдем управу…

— А вот этого я не слышал, — хмыкнул Мазуркевич.

— Ну конечно, — сказал Данил. — Она ж, лесбиюшка долбаная, от возбуждения дверь изнутри запереть забыла, вот мы и вошли. А если цепочка… Пусть потом доказывает, что цепочка во время нашего визита лопнула, мы-то будем клясться, что так и булы…

Через четверть часа двинулись к подъезду. На цыпочках достигли третьего этажа. Данил приложил ухо к двери — вроде бы музыка. Кивнул Боре. Тот извлек пучок отмычек, выбрал две, молниеносно отпер замки и отпрыгнул в сторону — а остальные четверо, рванув на себя дверь, оказавшуюся без цепочки, кинулись внутрь, что твои леопарды. В прихожей моментально стало тесно — а потом тесно стало в комнате, где шторы были задернуты плотно, магнитофон журчал приятной музычкой, помигивая встроенными в динамики разноцветными лампочками, и под простыней на широкой тахте имело место пикантное шевеление.

Тут же прекратившееся, впрочем, из-под простыни вынырнула черноволосая растрепанная голова. Рамона хотела было заорать, сразу видно — но натолкнулась распаленным взором на капитана Мазуркевича, возвышавшегося с видом гордым и непреклонным, и поигрывавшего дубинкой сержанта. Данил со Степашей скромно стояли в сторонке, с ханжескими физиономиями воспитанных на старозаветный манер людей, оказавшихся здесь чисто случайно.

Рамона выглядела так, как и должен выглядеть человек, застигнутый в подобной ситуации сразу четырьмя мужиками, половину из которых составляют обмундированные менты. На ее лице последовательно сменяли друг друга удивление, испуг, злость и прочие разнообразнейшие эмоции. По косому взгляду Данил понял, что она знает его в лицо.

Из-под простыни показалась белокурая соплюшка — эта выглядела не в пример испуганнее.

— Так-так-так… — вклинился по собственной инициативе сержант. — А еще в газетах пишете…

— Вот именно, — сказал капитан Мазуркевич сулившим самые скорые неприятности тоном. — Гражданка Демина? Вставайте, гражданка, одевайтесь, будем писать бумажки, снимать показания, делом заниматься…

Соплюшка, пискнув, укрылась с головой.

— А вы тоже вылезайте, гражданочка, — нажимал капитан. — И тоже одевайтесь, отвернемся ради такого случая, а потом расскажете нам, как докатились до жизни такой, и знает ли мама с папой, что вы себе позволяете… — Он огляделся, отодвинул к краю стола бутылки с тарелками, отвернул скатерть и принялся выкладывать на стол пустые бланки. — И не стыдно вам, гражданочка, заниматься таким непотребством?

— Статьи, по-моему, в кодексе нет, — бросила Рамона, немного пришедшая в себя.

— Есть статья, гражданочка, — заверил капитан. — Там все четко прописано: сношения с несовершеннолетними, не достигшими, понимаете ли… А ежели еще имело место принуждение к вступлению в связь… То получается сплошное кукареку. Вы бы хоть дверь-то изнутри заперли, а то стояло все настежь…

— А эти что здесь делают?

— Мы — понятые, — сказал Данил. — Сидели у подъезда, кушали мороженое, тут подошел товарищ капитан и попросил оказать содействие, на что мы, как люди законопослушные, ответили хором: «Есть!» И вот они мы, оба-двое. А там, в машине, еще и девочка сидит, очень она душевно рассказывала товарищу капитану, как вы ее несмышленую подружку заманили для разврату… Полный пасьянс.

Ох, как она жгла Данила взглядом, чертова баба! Но была достаточно умна, чтобы не лепить оскорбленную невинность и не голосить. Зло поглядывая исподлобья, вылезла из-под простыни и стала преспокойно одеваться, делая вид, что их четверых тут и нет. Сержант явственно сглотнул слюну.

Девчонку, завернутую в простыню, прижимавшую к груди шмотки, выпроводили облачаться в другую комнату. Капитан старательно писал протокол, комментируя вслух:

— …согласно параграфу, гласящему, что сотрудники милиции имеют право войти в жилое помещение, если у них есть все основания подозревать, что совершается преступление… гражданку Демину в обнаженном виде… алкогольные напитки на столе… это еще и спаивание несовершеннолетних, кстати, так что статей тут наматывается ворох… при понятых… ввиду явной общественной опасности гражданки Деминой считаю необходимым задержать…

— А погоны потерять не боитесь?

— Не-а, — отозвался капитан, не поднимая головы. — Плюс угрозы работнику милиции при исполнении им служебных обязанностей… Подписывать будете, гражданочка?

Рамона скрестила руки на груди.

— Ну, тогда попрошу понятых. Выслушаем и другую сторону… — он забрал бланк и направился в другую комнату, кивнув сержанту, чтобы следовал за ним.

Данил сел за стол, закурил и сказал:

— Ну, мы себе удивились — какие ужасы перестроенные журналисты творят… А девочка-то такая беленькая, такая непорочная… И наговорит она сейчас со страху сорок бочек арестантов, лишь бы не забрали… А если у нее папа с мамой тут, в городе, мы их немедленно привезем в данное гнездо порока, и разнесут они тут все вдребезги и пополам…

— А ты и в самом деле решил, кретин, что похож на Джеймса Бонда? — выпрямившись, бросила Рамона.

Данил подошел к ней и залепил оглушительную пощечину, не испытывая при этом ровным счетом никаких угрызений совести. Рамона улетела на тахту. Из соседней комнаты доносились суровый голос капитана и отчаянные девичьи всхлипы, там все было в порядке.

Данил, брезгливо отбросив смятую простыню, присел на тахту, сжал Рамоне щеки большим и указательным пальцами, насильно задрал голову и заглянул в лицо:

— Ты, ковырялка, язычок подожми… Мы будем дружить или будем ссориться?

— Вы и в самом деле думаете, будто самые крутые в городе?

— Ну что ты, — сказал Данил. — Так, шебуршимся… А теперь слушай внимательно, испанская дуэнья, и если прервешь хоть словом, получишь по ушам… Никто тебя не пугает. Я хотел тебя достать — и достал. На нары ты поедешь через четверть часика, честью клянусь. Тебя, конечно, будут вытаскивать, и усиленно. И ради бога — хоть посмотрим, кто будет этим заниматься, вдруг да обнаружатся новые, неизвестные мне лица, с которыми я ужасно жажду познакомиться… Только это, знаешь ли, разные вещи — вытаскивать, когда подставили, и вытаскивать, когда дело настолько чистое, что комар носу не подточит, тебе не кажется? Будет тебе и адвокат, и звонки вальяжных людей… правда, на моей стороне поля вальяжных тоже хватает. А тем временем бабенки в камере, если подбросить им чайку да провести политинформацию, ужасно обрадуются столь милой постоялице. Параллельно «Секс-миссия» грохнет спецвыпуск, на который я денежек не пожалею. Как вы их обозвали в предпоследнем номере, не забыла? Уж они порадуются столь прекрасной возможности ответить плюхой… Есть старое правило, милая: не за то вора бьют, что украл, а за то, что попался. Если у этой соски и впрямь родители живы и обитают недалеко, они все пороги обобьют, вплоть до губернаторского, это я тебе тоже гарантирую. И прославишься ты на весь миллионный град Шантарск так славно, что в эскорт-услуги и то не возьмут… Самое паршивое, Рамона, — попасть меж двумя жерновами, а с тобой эта глупость как раз и произошла… Ну, разрешаю. Хрюкни чего-нибудь.

— Вам это даром не пройдет.

— Ой, какие пошлости… — поморщился Данил. — Есть одна существенная разница: на меня пулю еще отливать нужно, что требует времени и усилий, а вот ты через полчасика будешь парашу нюхать… Там у подъезда бабули сидят, и прочапаешь ты мимо них в наручниках, как проститутка Троцкий… Нет у тебя времени, дорогая. Когда привезут и оформят задержание, даже мне поздно будет тебя оттудова выцарапывать… — услышав краем уха, что в соседней комнате звучат одни лишь всхлипывания, он повернулся в ту сторону и крикнул: — Товарищ капитан!

Вошел Мазуркевич, весьма веселый:

— Вот так, гражданка Демина… Девочке, оказалось, пятнадцать с половиной, так что все статьи словно на вас шиты. Хнычет девочка и твердит, что ничего такого не хотела, но завлекли ее, совратили, напоили, деньги совали… По-моему, еще и вилкой угрожали. Родители у нее здесь, в Шантарске, и я вам определенно не завидую…

— Увы, гражданка Демина жаждет на нары, — сказал Данил.

— Ну, это мы ей обеспечим…

Рамона оказалась крепким орешком. Сидя в машине, Данил видел, как ее провели к «Жигулям», и в самом деле упакованную в наручники. Обещанной публики, правда, по позднему времени не оказалось. Пересадив Катьку к брату, Данил ехал следом за «Жигуленком», поругиваясь про себя — неужели будет держать фасон до конца и пойдет в камеру, как Мария-Антуанетта?

Нет… Видимо, решила, что не стоит подставлять лоб под шелабаны ради чужих интересов. «Жигуль» вдруг свернул к обочине и посигналил. Данил остановился следом, подошел без особой спешки.

— Вот тут гражданка Демина вдруг вспомнила, что ей необходимо с вами побеседовать… — ухмыляясь, сообщил капитан.

Впереди уже виднелось темно-серое здание райотдела, до него оставалось дома два.

— Идет, — сказал Данил. — Только беседовать с ней мы будем в вашем кабинете, а то передумает вдруг, и лови ее потом…

Капитан принял это без особого энтузиазма, но возражать не стал.


…Данил положил на стол диктофон, придвинул ей сигареты и сказал:

— Вот мы и в приятном одиночестве… Только без фокусов, ладно? Время уже позднее, мне завтра вставать рано…

— Что вам от меня нужно?

— Мне от тебя нужно сущих пустяков, — сказал Данил. — Чтобы подробно рассказала, какого черта влезла в совершенно ненужные тебе игры. Кто тебя подначил наезжать на нас печатно? Кто тебя возил в Байкальск и водил там фотографировать стульчики? Подробно, с деталями и яркими фактами. Как там все начиналось? «Однажды ко мне подошел»?.. Или: «Однажды меня попросил добрый друг»?.. Валяй, Шехерезада.

Она задумчиво докурила сигарету, растерла ее в пепельнице и спросила:

— А какие у меня гарантии?

— Никаких, — сказал Данил. — Просто, видишь ли, нам не будет никакого смысла размалывать тебя в порошок, если убедимся, что от тебя может быть польза. Можешь не считать это гарантией, но других у тебя нет…

— Ну хорошо, — сказала она, вытаскивая новую сигарету. — Неделю назад ко мне в нашей столовой подсел человек. И представился сотрудником КГБ. Майор.

— И документы показывал?

— Показывал. Логун Вячеслав Сергеевич.

— Как было оформлено удостоверение? — спросил Данил. — На какую аббревиатуру? АФБ, МБ, ФСК?

— ФСК. Это было до последнего переименования.

Данил задумчиво постукивал пальцами по столу. Вряд ли стоило ликовать. Во-первых, до сих пор разнообразнейшие спецслужбы сплошь и рядом прикрывались удостоверениями «братских» контор. Во-вторых, подделать можно все что угодно, да вдобавок, несмотря на все кампании по обмену корочек, иные шантарские чекисты, Данил знал достоверно, не обменяли еще удостоверения АФБ РФ, хотя с тех пор успели поработать и в МБВД, и в МБ, и в ФСК, а теперь трудились в ФСБ… Так что это еще не след.

— А ты что, так много гэбэшных удостоверений видела, способна отличить липу с разлету?

Рамона пожала плечами:

— Перед тем как лететь в Байкальск, мы заходили в управление ГБ. Я осталась ждать в комнате для посетителей, это справа, как войдешь…

— Знаю. А он?

— Он прошел наверх. Совершенно уверенно, прапорщик его пропустил без звука.

«Хреноватое что-то закручивается», — подумал Данил.

— Что, он тебя вербовал? Брал подписку?

— Нет. Сказал, что они читали мои статьи и выбрали в качестве подходящей кандидатуры. Конечно, было много всяких словес о следственной тайне… В общем, они готовили операцию по изъятию наркотиков из вашего контейнера. В Байкальске. Я согласилась моментально.

— Ну, еще бы, — фыркнул Данил. — Такую помоечку дали понюхать.

— А почему я должна отказываться от такого материала? Нынче, знаете ли, пресса на самоокупаемости…

— Так… — сказал Данил. — И полетели вы в Байкальск, как два голубка… На чем?

— На самолете, естественно. В пятницу вечером. Обычным рейсом. Рассказывать, что было в Байкальске, или вам лучше знать? — она впервые глянула с некоторым вызовом.

— Привели собачку, собачка нюхнула контейнер…

— Да.

— Собачку подвели к конкретному контейнеру?

— Нет, она сначала понюхала два-три других…

— Девственная чистота эксперимента… — проворчал Данил. — А потом, значит, вскрыли наш?

— Да.

— И как себя при этом вел твой Логун?

— Ну… Он держался как совершенно свой человек. Его там все называли майором или по имени-отчеству. Так что не питайте иллюзий насчет аферистов и поддельных корочек… Логун, знаете ли, настоящий, хоть я и допускаю, что никакой он не Логун…

— А утром собрались назад? Ночью, часом, не трахались?

— Он, извините, не похож ни на вас, ни на ваших гангстеров.

— На чем летели назад?

— На военном самолете.

— Неужели на истребителе? — хмыкнул Данил.

— Шуточки у вас… На военно-транспортном, так это, кажется, называется. Большой, зеленый, с двумя винтами. Там было еще несколько офицеров, но незнакомых, мы ни с кем не разговаривали…

— Ну, а потом?

— Логун гарантировал, что у меня будет эксклюзив на все материалы о вашей конторе. Каковую в самое ближайшее время будут ощипывать, как гуся…

— Ох, как вам всем нравится это словечко — эксклюзив… — сказал Данил. — Как кошке валерьянка. Что же, при столь горячо завязавшейся дружбе он так-таки не обещал тебя вытащить в случае чего?

— Он обещал, что поможет, если вы попытаетесь устроить провокацию…

— А мы устраивали провокацию? — ласково спросил Данил. — Малюточка, честное слово, не наша…

Она и не подумала смущаться, спокойно пожала плечами:

— Он мне оставил телефон. Только это, увы, не прежние времена, когда при слове «КГБ» менты вставали навытяжку. Да и время в самом деле позднее, тут вы меня подсекли качественно. Я бы до него дозвонилась самое раннее завтра поутру, когда вашему менту поневоле пришлось бы дать адвоката…

— И все? — спросил Данил. — На этом твои интимные связи с госбезопасностью заканчиваются?

— Все. Я бы ждала его звонка…

— Как он выглядит?

Рамона потушила сигарету:

— Слушайте, вы в самом деле хотите неприятностей? В конце-то концов, подписки я не давала и не обязана молчать, но если вы пойдете дальше, непременно огребете…

— А в камеру хочешь? — еще ласковее спросил Данил. — Будут у нас неприятности или нет — это уж наша забота. Как он выглядит?

— Ваших лет или чуть помоложе. Волосы светлые, пышные, но не длинные. Усы, короткие, густые, как у царских офицеров. Носит очки. Высокий, роста примерно вашего. А движется… знаете, так мягко, пластично, как большая кошка.

— Можешь ему позвонить прямо сейчас?

Рамона мотнула головой:

— Это служебный, он говорил, что бывает там только до шести, самое позднее, до семи. Стала бы я иначе колоться, как дура… Очень уж не хочется в камеру ко всякой рвани… А больше ничего не знаю, хотите верьте, хотите нет.

Даже если она врала, больше от нее в данный момент ничего не добьешься слепому видно…

— Вы понимаете, что будут неприятности? — настойчиво повторила она.

— Не пугай, — рассеянно сказал Данил. — И не строй ты из себя Шарон Стоун в том боевичке на итальянские мотивы, как бишь его… Между прочим, западных шакалов пера тоже хлопают, хоть их газетки — конторы с могучей финансовой подпиткой, не чета вашим… У тебя есть какие-нибудь контакты с людьми Беса? И не вкручивай, будто про такого слыхом не слыхивала…

— Нет у меня никаких контактов.

— А Хилкевича из «Крогер ЛТД» знаешь?

— Он у нас объявления тискал. В полосах «Куплю-продам». — Она опять ухмыльнулась не без дерзости: — Меня мужики не интересуют… Ну? Слово вы держите, или как?

— Слово-то я держу… — медленно сказал Данил. — И пойдешь ты сейчас домой… правда, сначала почирикаешь с нашим художником на предмет фоторобота.

— Мы так не договаривались…

— Да мы, Петюня, и насчет хлеба не договаривались… — прохрипел Данил жегловским голосом. — Это не твоя забота, в конце концов, пусть у нас головы болят…

— Ведь чревато…

Данил обошел стол и остановился над ней:

— Слушай-ка, сеньорита… Тебе ж не двадцать лет, это нынешняя молодежь по причине полной непуганости плохо помнит, что такое КГБ, а ты, говорят, еще при застое скрипела перышком… Неужели этот тип выглядит стопроцентным гэбэшником?

— Именно так он и выглядит. К тому же его участие в байкальской операции меня, знаете ли, убеждает…

— А вот меня — не вполне, — сказал Данил. — Ты ж женщина с жизненным опытом, подумай, сто раз проанализируй, взвесь… Я сам, между прочим, отдал ГБ лучшие годы пылкой юности и немного могу порассуждать на эту тему…

— Что вы мне стараетесь внушить?

— Что времена нынче совершенно идиотские, — сказал Данил.

— И героин не ваш…

— Не наш.

— И в заграницах вашему человеку устроили провокацию, какими в застойные времена парторги так и пугали…

— Вот это уже не твое дело, — сказал Данил. — Ты запомни одно: в наши сумасшедшие времена возможны самые невероятные финты и декорации. И если этот красавец имеет хоть какое-то отношение… к нехорошим, скажем так, делам, он ведь может тебя и пришить. Холодова не забыла? И потому, если ты что-то от меня утаила, это для тебя может выйти боком, причем плюху ты не от нас огребешь… Подумай еще раз.

— Подумала.

— Ну, я тебя предупредил…


Глава тринадцатая
Кто бродит в тумане

…Иногда полезно заранее сомневаться в столь зыбких понятиях, как «полная откровенность».

Едва Рамона отбыла в капитанских «Жигулях», а следом за ней уехал Данил с сопровождающей машиной, человек по кличке Ключик и человек по кличке Ушан вернулись в квартиру, благо трудиться особенно не пришлось, Ключик — справился в три секунды.

В квартире человек по кличке Ключик минут десять маялся бездельем, болтаясь у книжных полок и трогая безделушки, а вот человек по кличке Ушан работал, не покладая рук, и, когда они убрались восвояси, внутри телефона остался «жучок», а на лестнице, в распределительном щите, второй.

Рамона кинулась к телефону, едва вернувшись домой, — так, что в притаившейся неподалеку машине мгновенно вспыхнула контрольная лампочка на серой панели и автоматически включился магнитофон. И через полчаса Данил, сидя у себя на третьем этаже, в третий раз прокручивал запись, слушая взволнованное тарахтенье Рамоны и спокойный, рассудительный, ни разу не изменивший тембра мужской голос.

«Вячеслава Сергеевича, пожалуйста. Он сказал, я могу в любое время…»

«Простите, кто спрашивает?»

«Демина».

«Минутку, даю…»

«Татьяна Павловна? Логун. Проблемы?»

«Вячеслав Сергеевич, все точно так, как вы предупреждали. Нагрянул Черский со своими бандитами, привел милиционеров, настоящих, хотели посадить…»

«Успокойтесь, Татьяна Павловна, успокойтесь. Все позади, я так понимаю, если вы звоните?»

«Да, но мне это стоило…»

«Спокойнее. Спокойнее, все обойдется. Они же вас отпустили, судя по всему?»

«Но мне пришлось о вас рассказать. Вы поймите, никак нельзя было иначе, мне устроили жуткую провокацию…»

«Татьяна Павловна, милая, я вас ни в чем не виню. Они на это мастера, и потом, я же обговорил и этот вариант, мы его вместе обсудили, так что вашей вины тут нет никакой, не терзайтесь. Им все это еще боком выйдет, право».

«Но у них остались протоколы… свидетели… эта дура такого наболтала…»

«Кто?»

«Я же говорю, мне устроили жуткую провокацию, и теперь в милиции лежат документы…»

«Татьяна Павловна, никаких документов у них не будет. Завтра же испарятся у них все документы, слово офицера. Сейчас, конечно, не прежние времена, но есть рычаги воздействия на эту контору, есть…»

«Обещаете?»

«Та-атьяна Павловна! Обижаете».

«Ох, простите, но были бы вы на моем месте… Это же ужас! Они меня притащили в райотдел, допрашивали прямо там…»

«Милиция или Черский?»

«Черский, милиции и близко не было. Но они несколько протоколов составили…»

«Я же сказал: Татьяна Павловна, милая, не волнуйтесь. Завтра же все их бумажки будут у вас в руках, и поступите вы с ними как хотите. Вы из дома говорите?»

«Да, только что отпустили… Я…»

«Давайте сделаем так. Я немедленно свяжусь с теми в милиции, кто способен взять за шкирку этих безобразников…»

«Но ведь полночь!»

«Татьяна Павловна…»

«Да, понятно…»

«Сейчас же. А завтра, часиков в десять, мы с вами встретимся и все обсудим. И все их поганые протоколы я вам передам из рук в руки. Вы не забыли, где у нас с вами пункт рандеву номер два?»

«Что вы! До речпорта…»

«Вот и прекрасно, что помните. До завтра. Не беспокойтесь. Я… пожалуй, даже не буду звонить. Поеду в областное управление сам. Немедленно. Так что до утра здесь никого не будет, но вы не беспокойтесь, ложитесь спать, все забудется. Утро вечера мудренее…»


…Данил, прижавшись щекой к прохладному стеклу, задумчиво смотрел вниз, на буро-зеленую землю, рассеченную тонюсенькими ниточками дорог. Земля чуть накренилась — это «Як-40» ложился на крыло, готовясь идти на посадку.

После всего случившегося вчера ему чертовски не хотелось улетать в Байкальск, но поздно было переигрывать. В конце концов, при охоте на Икса, если она начнется, Каретников и его правая рука, Лобанов, справятся даже лучше. Оба бывших кагэбэшника, в отличие от него самого, не охранники, а охотники. И потом, если уж совсем честно, Данил не верил, что охота кончится удачно.

Икс будет ее мочить, это однозначно. Рамона — дура. Умная непременно сообразила бы: неспроста ее «майор» даже не поинтересовался фамилиями милиционеров, сопровождавших «бандита Черского». Пусть даже он сто раз взаправдашний майор ФСБ — как он, скажите на милость, выяснит в полночь личности ментов, подыгравших Данилу? Собирался он всерьез покарать милиционеров или хотя бы пожаловаться на них, обязательно спросил бы фамилии, звания, в который райотдел ее возили — а он не спросил… Он держался как человек, прекрасно знающий, что разговор слушают чужие. Положительно, это профессионал. Во всех смыслах. Очень возможно, он и в самом деле числится в серьезной государственной конторе. Но параллельно у него отыщется еще одна работенка, вторая жизнь. Насквозь неправедная.

И Рамону он будет мочить. Вытащит на «пункт рандеву номер два», находясь где-нибудь в безопасном месте, проверит, есть ли за ней слежка — и потом непременно мочканет. Она ему больше не нужна, спаленная, как не нужны стали Фантомас с Есаулом. В Шантарске еще довольно журналистов, готовых клюнуть на «эксклюзив» — и к каждому хвоста не приставишь. Он постоянно опережает нас, что, в общем, и не удивительно — и ничего тут не поделаешь. Прятать Рамону под замок бессмысленно — расскажет о своих встречах с «майором Логуном» чуть более откровенно, и все. Тупик.

Данил поискал в себе хоть капельку жалости к Рамоне — и не нашел. Стоило представить, как эти двое с похотливыми мордами раздевают Ольгу — и всякая жалость улетучивалась, если была когда-нибудь вообще.

Тело на миг стало невесомым, ухнуло, провалилось сердце — самолет шел на посадку. Данил оглянулся, окинул взглядом своих орлов, сидевших с напряженными лицами, какие всегда бывают у людей в этот момент. Представительнее всех выглядел, конечно, мсье Березовский — импозантнейший седовласый джентльмен с настоящей жемчужиной в галстучной булавке. Старик был неплохим юристом, но сейчас на него взвалили дополнительную нагрузку — роль мнимого главы делегации и главного босса на предстоящих переговорах. Данил с Левой, притворявшиеся мальчиками на подхвате, выглядели гораздо тусклее (Лева, правда, нацепил значок сионистского культурного общества, с израильским флагом и полудюжиной непонятных букв, маленький, но сделанный крайне изящно). Хоменко был таким, как всегда, как и четверо мальчиков из «зондеркоманды».

Самолет катился по бетонке, когда из кабины выглянул второй пилот, кивнул Данилу. Данил расстегнул ремень, прошел туда. Лицо у пилота было озабоченным:

— Данила Петрович, отгоняют на самые задворки. Только что сообщили. На полосе — милицейские машины и автоматчики, а наших тачек что-то не видно…

«Як» катил на отведенное место мимо «Ан-24» полярной авиации с выкрашенными в ярко-алый цвет крыльями и хвостовым оперением, мимо парочки пятнисто-зеленых военных, по-старорежимному украшенных красными звездами. Теперь и Данил, стоявший за спинами пилотов, видел выстроившиеся полукольцом машины, бело-голубые и сине-желтые, цепочку автоматчиков в камуфляже и черных капюшонах.

Он вернулся в салон и громко сказал:

— Полное спокойствие, господа…

Они и сами уже видели в иллюминаторы комитет по торжественной встрече. «Як» заглушил двигатели и замер, автоматчики рассыпались, меняя диспозицию, и тут же заорали динамики одной из машин:

— Никому не выходить из самолета! Опустить трап!

Второй пилот прошел в хвост и опустил консоль. В самолет тут же поднялся высоченный мужик в пятнистом — без капюшона, но и без знаков различия. Все выжидательно смотрели на него, не вставая с мест.

— Подполковник Чунаков, — представился он, сделав небрежное движение рукой, словно собрался козырнуть, но рука на полпути передумала. — Управление по борьбе с организованной преступностью. Попрошу документы… господа.

Все предъявленное он проглядывал бегло, уделяя внимание, такое впечатление, не столько анкетным данным, сколько должностям, значившимся в их удостоверениях. Едва заглянув в Данилово, вернул половину непросмотренных корочек тому, кто сидел ближе — им оказался один из охранников.

— Давайте прогуляемся, гражданин Черский. Недалеко. Во-он туда, хотя бы.

Он отошел метров на тридцать от бетонки, к выкрашенному в жухло-красный цвет пожарному ящику с песком:

— Вот, здесь и покурить можно… курите?

— Свои, — сказал Данил, игнорируя протянутую пачку зеленого «Соверена». — Чему обязаны?

Подполковник не спеша закуривал. На его лице читалась легкая досада, словно предстоящее объяснение ему было не особенно по душе.

— Вот что, гражданин Черский… — сказал он медленно. — Придется попросить вас всех немедленно вернуться назад в Шантарск. Сейчас же. Если нужна дозаправка, заправят.

— Что за фокусы? Мы прибыли, чтобы разобраться с незаконным арестом…

— Гражданина Бударина?

— Именно…

— Видите ли, гражданин Бударин сегодня ночью покончил с собой в камере. Так что ваша миссия бессмысленна.

— Как? — вырвалось у Данила.

— Вскрыл вены. В камере всегда найдется захованная парочка лезвий, а у зэков в таких случаях мешать не принято — хочешь, играй в ящик, твои проблемы… Если вы мне не верите, можем пройти в машину, я вам покажу фотографии…

— Не стоит, — медленно сказал Данил. — Если потом окажется, что это вранье, я вам гарантирую…

— У меня есть более серьезные дела, чем врать вам, — сказал подполковник, но не зло — скорее еще более досадливо. — Теперь вот еще что… У нас есть достоверная информация, что определенные… структуры собираются устроить вам гораздо более шумную встречу. Со стрельбой на поражение и прочими прелестями. Насколько я понимаю, большая часть из вас вооружена тоже?

— Правильно понимаете, — сказал Данил.

— Вот видите. Мне, гражданин Черский, плевать на все ваши взаимные претензии и сложности. Но это мой город, и если я в состоянии предотвратить какие-то разборки, я их предотвращаю. Надеюсь, я достаточно ясно выразился? Собираетесь жаловаться и нажимать на кнопки — бога ради. Только — из Шантарска. В город вы не попадете. За исключением гражданина Хоменко, для которого можно сделать исключение как для постоянно проживавшего в Байкальске. Хотите высказать все, что обо мне думаете? Сделайте милость. Если уверены, что таким образом чему-то поможете… Я, знаете ли, привык.

Он стоял, чуть расставив ноги, прочно утвердившись на земле, и отступать не собирался ни на миллиметр. Данил оставил все слова при себе. Подполковник прав…


— …В общем, вышвырнули, как котят, — сказал он. — Бесполезно было качать права. Отправил Хоменко с ними и улетел.

— И как ты оцениваешь ситуацию? — спросил Кузьмин негромко.

— Как тупиковую, — сказал Данил, глядя в стол. — Мы вплотную подошли к стене и уткнулись в нее лобешником. Все, наших возможностей недостаточно. Против нас работают либо государственные структуры, во что я плохо верю, либо влиятельные люди не отсюда, имеющие сильную агентуру в таковых структурах — вот в это я верю гораздо больше. Я свои возможности исчерпал, Каретников тоже. Никто из его старых корешков в ФСБ человека с такими приметами и фамилией-именем-отчеством не знает. Да и не приметы это вовсе. Пышные волосы, усы и очки убираются за десять-пятнадцать секунд. В натуральном облике, я уверен, он совсем другой. И это профессионал, только не криминалом дрессированный, а государством… Демину он завалил с тридцати метров. В лоб.

— Где?

— Видимо, это и был «пункт рандеву номер два», — сказал Данил, впервые поднимая глаза. — «Карман» со скамейкой на пешеходной дорожке меж башней речпорта и домами вдоль набережной. Она сидела на скамейке. Ребята Каретникова видели, как она вдруг упала… На ту сторону выходят окна туалетов всех одиннадцати этажей речпорта. Позиция выбрана великолепно — туалеты устроены так, что двери в них из коридора запираются на задвижки. Если открыто — значит, внутри никого нет. Если закрыто — там может сидеть один-единственный человек, и никто не забеспокоится, нет деления на женские и мужские, потому и задвижки такие… Он стрелял с третьего. А если бы третий оказался занятым, к его услугам было еще десять. Гильзы, насколько я знаю, не нашли, но в стекле дырочка от пули. Похоже, работал тот же ПСС. Он тихо работает, щелкнет не громче, чем воздушка…

— Почему он не бросил ствол на вокзале? Как думаешь?

— Видимо, у него все же твердые корочки, позволяющие избежать хлопот… Но это не может быть государство, Кузьмич! Ни одна силовая структура не стала бы так мочить Есаула с Фантомасом и Рамону. Даже если он работает на государство, сейчас он старался для хозяина… — Данил помедлил. — Мне тут пришло в голову… Возможно, пистолет он как раз потому и не бросил, что вскорости этот ствол обнаружится у меня под дверями. Или у тебя. Или у Каретникова.

— Думаешь?

— Допускаю и такой расклад. Кузьмич, мы в тупике. Найти в миллионном городе такого профи, пользуясь только тем, что у нас есть, — это, пожалуй, и для Бортко, и для фээсбэшников неподъемная задачка… Он не отсюда. Он залетный. Только время от времени пользуется местными пешками и убирает их, как только почувствует, что мы можем их схавать. Думай обо мне что угодно, но я не Господь Бог. Я не понимаю вдобавок, что ему нужно. И никто не может доискаться, что этот сраный Ивлев прокрутил такое под нашей вывеской… Понимаешь, создается впечатление, будто он ждет от нас каких-то поступков. Или, наоборот, бездействия в некоем деле. Я бы плюнул на всякую гордость и сказал ему, что мы сами в заднице, что Вадька нас обставил — но кому говорить-то? Он же уверен, голову ставлю, что Вадька от нас работал… И ставки таковы, что он кладет жмуриков в череду и тратит десятки тысяч долларов… Не мог же Ивлев, в самом-то деле, выкопать в подвале булдыгинский клад?

— Будь там клад, его давно выкопали бы гэбэшники, когда углубляли подвал и мастерили бомбоубежище… Что ты, нашего подвала не видел?

— Да видел, конечно, — сказал Данил. — До сих пор комендант ломает голову, куда этот бункер приспособить… Не ломать же пол, в самом-то деле? А что? Вскроем бетон…

— Хватит! — Кузьмич с размаху впечатал в стол кулачище.

После недолгого молчания Данил тихо спросил:

— Я что, все же виноват или выхожу крайним?

— Ничего подобного.

— Сколько я тебя знаю, впервые вижу, как лупишь кулаком по столу…

— Может, ты на моем месте еще и головой бы в стену впечатался, — сказал Лалетин, медленно остывая. — Весьма даже запросто… Как по-твоему, что у нас нынче в стране? В смысле строя?

— Ну, это просто, — сказал Данил. — Феодализм. Мужики вроде тебя — бароны. Поместные. Или как там еще назвать… Барон сидит у себя в поместье, где волен во многом: монету чеканит, золотишко роет, право первой ночи эксплуатирует до посинения и нестоячки, коров со двора сводит, мануфактуры заводит… При королевском дворе, как правило, у него есть платные заступнички, разные там герцоги и фавориты. И вольно развлекаться баронам, пока однажды не попадет который из них под сердитый взор не с той ноги вставшего короля… Или герцога, которому кланяется деньжишками и возами с сушеными карасями другой барон. И вот тогда-то начинается охота с борзыми. Только при феодализме не было персональной папочки на каждого, которую придерживают до поры. А если и была, то иначе это называлось…

— Ну, нашу папочку пока из стола определенно не извлекли.

— Что-то меня это не особенно и радует, — сказал Данил. — Потому что хвосты уже в мясорубке… Еще пара таких наездов — и придется прикрывать байкальский филиал. Тамошний «Транспорт» уже накрылся. Сколько он давал процентов от общей прибыли?

— Не более пяти. Плюс процент-другой черного нала. Пустяки конечно, филиал я сдал бы хоть сегодня, но это и означает, что пираньи почуют кровь… Бог ты мой! — он затейливо выругался деревенскими словами. — Я ведь уже начинаю одному радоваться: что в нашей вотчине нас пока что не трогают… Это я-то… Понимаю, все от неизвестности, она всегда страшит, но дела-то поганые… Можешь просчитать е г о следующий ход, или?

— Или, — сказал Данил.

— Ну так посмотри и послушай… — Он прошел к видеодвойке. — Телевизор был включен, самого начала я не записал, но там и не было ничего интересного…

Данил пересел поближе.

— Вторая программа. Передача с милым названьицем «Тропою криминала». — Лалетин остановил пленку, включил магнитофон.

Импозантный субъект с седыми висками, в клетчатом костюме и красивом галстуке проникновенно вещал:

— …кое-какие результаты в борьбе с перевозкой «белой смерти» внушают нешуточные надежды, что нам удалось продвинуться довольно далеко, и оттого я не разделяю пессимизма иных средств массовой информации. Всего несколько дней назад правоохранительными органами Сибири, точнее города Байкальска, был перехвачен груз героина, стоимость которого на черном рынке, по грубым подсчетам, достигает десятков тысяч долларов. Груз прибыл в адрес некой фирмы «Интеркрайт», и любопытно — примерно в те же дни полицией Куала-Джампура был задержан высокопоставленный сотрудник той же фирмы, пытавшийся ввезти в страну героин… Столь многозначительные совпадения уверенно позволяют предположить, что мы имеем дело не с дилетантами или случайными людьми, а с представителями организованной преступности, и следственными органами был перерезан один из потаенных каналов переправки наркотиков. Следовало бы внимательнее присмотреться к тому, что творится в регионах, где иные «боссы» чувствуют себя удельными князьями. Единство России требует сильной центральной власти, способной…

— Ну, дальше пошли общие фразы, — Лалетин выключил видак и попытался улыбнуться, но получилось, честно говоря, плохо. — Как тебе?

— Что это за хрен? — спросил Данил. — Рожа часто мелькает по ящику, а фамилию что-то не помню…

— Не герцог, как ты выражаешься, но и не пешка. Папанька русской демократии и особа, приближенная к императору. Мог озвучить чью-то мысль, но мог и самостоятельно укусить… Ликутов.

— Ликутов… Из администрации Номера Первого?

— Ага.

— Но ведь не может так оказаться, что против нас — Сам?

— Сам о нас в жизни не слышал, — сказал Лалетин. — Только от этого не легче. Наоборот. Жалует царь, да не жалует псарь…

— Может, он зарабатывает очки перед выборами? — предположил Данил вслух. — Он же прет в Думу со страшной силой…

— В любом случае ясно одно: вонь идет из столицы. Правда, нет пока что высочайшего указания на наш счет… но если будет? Если всю эту бодягу, соответствующим образом украшенную кучерявыми завитушками и страшными картинками, подкинут на самый главный стол? У нас ведь самое скверное — оказаться выбранным для примера «отрицательным героем», мальчиком для битья. Будь ты хоть столичный банкир. Налетят мордовороты в пятнистом — и придется улетать для поправки нервов куда-нибудь в Лондон. И хорошо еще, если в Лондон. А половецкие пляски на Дальнем Востоке? Власть периодически обязана метать громы и молнии, а уж перед грядущими выборами…

— Вот и я говорю, — сказал Данил. — Переросла проблемка мои возможности, господин барон, пора вам самому борзого коня седлать…

— Готовь «трассу», — кивнул друг детства.


…«Трассу» в свое время проложили еще чекисты. Из подвала метров на четыреста тянулся бетонированный ход, где свободно мог проехать грузовик, и кончался в самом обыкновенном гараже, ничем не отличавшемся от двух десятков своих собратьев (понятно, счастливчики, которым удалось влепить свой гаражный кооператив в самом центре города, приписывали сей успех исключительно собственной оборотистости, ни о чем таком не подозревая…).

Ниссановский микроавтобус остановился у невзрачного здания бывшей бани, облезлого и обшарпанного — правда, резким контрастом выглядели полдюжины импортных тачек, приткнувшихся во дворике. А небольшая вывеска, загадочно гласившая «ТОО „Снодер“», никакой ясности не прибавляла, мало того, название было подобрано так, что в памяти не задерживалось и ни с чем определенным не ассоциировалось. Фирм и фирмочек ныне — как блох на барбоске, поди догадайся…

Внутри начинались чертоги — та же баня, только декорированная дорогим деревом, экзотическим кафелем и мебелишкой, непривычной даже для капризного зарубежного народа, избалованного буржуазной демократией. Порой навстречу попадались завернутые в простыни девочки с ангельски невинными личиками, охранников было что-то необычно много для рабочих будней, а в одной из комнат, мимо которой крепыш в сером костюме провел Лалетина, гомонили вокруг уставленного пивными банками стола с полдюжины крепких мальчиков — гомонили определенно на одном из диалектов дальнего зарубежья.

Он ждал минут пять, не притронувшись ни к бутылке «Хеннесси», ни к закускам с подноса, которым его моментально почествовали. Во рту стоял противный привкус промокательной бумаги, и ничего не хотелось. Конечно, больше всего ситуация напоминает феодализм. Вот только прежним баронам было не в пример легче защищаться от капризов полудекоративного короля — самым житейским делом считалось, если барон запирался у себя в замке и поливал немногочисленных королевских латников кипящей смолой со стен. При удаче бароны даже брали короля за манишку и нахально диктовали условия. Английская Великая хартия вольностей, сводящая с ума нашу образованщину как символ древней западной демократии, на деле была манифестом исключительно баронской вольности, подписанным загнанным в угол монархом…

Вошел Фрол — коренастый, лобастый, лысиной и в самом деле слегка напоминавший Ульяныча, в белой тройке и алой рубашке, расстегнутой чуть ли не до пупа и выставлявшей на обозрение золотую цепь в палец толщиной (наряд не каждодневный и означавший практически то же, что фрак для дипломатов в дни больших приемов).

— Саммит? — усмехнулся Лалетин.

— Делегация испанских трудящихся, — Фрол усмехнулся в ответ. — Там есть кое-что интересное и для тебя, пусть потом приедет Нугзар, поговорим… Эти забугорные — народ первобытный, честное слово. Непременно следует по этикету увешаться побрякушками и повесить на стену в холле хоть один «узик». Иначе нет того имиджа. Думаешь, эти черномазые, что толкают наркоту на Бродвее, катаются в розовых кадиллаках из-за дикарской любви к ярким краскам? Тоже имидж, полагается нанизать на пальцы десяток гаек и возить по три блондинки на заднем сиденье, иначе уважать не будут. Дети… Что у тебя стряслось?

Он слушал внимательно, изредка перебивая короткими вопросами. Пару раз в дверь заглядывали кожаные и галстучные мальчики, но тут же исчезали, отосланные небрежным жестом.

— Называется — жили-жили, не тужили… — сказал Фрол задумчиво. — Ты знаешь, про булдыгинский клад и в самом деле уже начали кружить какие-то побасенки. Только это сказочки для детей младшего рэкетирского возраста, которые даже «Бульварный листок» не читают… А вот насчет Беса твой Данил прав на все сто. Хоть он и наглец, не стал бы лезть на рожон, не появись возле него крутой дяденька-провокатор… Мои тоже доносили о каком-то «джентльмене», но концов не нашли… у тебя на «заимке» все спокойно?

— Вроде все.

— На «заимку» пока никто не облизывался. У Соколика наглости не хватит, хоть он и дурак, алюминиевые контракты и прочие фабрично-заводские будни опасений не внушают, иначе ты бы знал, а из столичных «крестных батьков» никто не пытался влезть в наши угодья, иначе я бы знал… В самом деле, тупик получается? А, Кузьмич?

— Может, следовало бы Беса…

— Ну не могу я пока его выпотрошить… — досадливо поморщился Фрол. — У меня руки чешутся, но пока жив Батенька или пока Бес не заигрался до полного беспредела, нельзя устраивать гладиаторские бои. Батенька у нас — пережиток из раньшего времени, динозавр, но нельзя идти поперек старика, общественность не поймет, он как-никак живой пример, на нем молодежь воспитывают, когда учат жить по понятию… Ох мне этот старый закал… Он же в шестьдесят восемь, обормот, своим хотением на зону отправился, позарез необходимо было, видите ли, рассудить уральские скандальчики. И Бес у него под крылышком. Только плох Батенька, вести доходят, хоть и лежит в санчасти с цветным телевизором и спелыми киви, а медсестренки из вольных минетами ублажают…

— Что же нам, сидеть и ждать, когда Батенька помрет?

— Ждать, конечно, нельзя… — задумчиво сказал Фрол. — Иллюзий, Кузьмич, строить не будем. Не нравятся мне эти игры. Это дурики вроде Щекоталова с его трясущимися перед объективом ручонками свято полагают, будто Система столь же организована и упорядочена, как обкомы и ЦК в былые годы. И неведомо придурку, что бардак присутствует во всех сферах… И если рука Москвы уцапает кого из нас за шиворот и решит вздрючить для примера, обязательно вздрючат… Не хочется мне что-то на старости лет пенсионерствовать на Багамах. Я хочу доживать здесь. И хочу, чтобы здесь был порядок, чтобы беспредельщики не обливали малину дерьмом на каждом шагу. Хватит, десять лет страну трясет в падучей… Если эти придурки доведут до взрыва, «бультерьерами» не отгородишься. Остаются опять же Багамы, а я не хочу… Хорошо, — он похлопал себя ладонью по колену, что-то решив. — Стая жрет слабых, но не отдает сильных. Как выражается Датико, брат для брата в черный день… Знаешь, за что я тебя уважаю, Кузьмич? За то, что не купил коронацию за деньги, когда предлагали такую возможность.

— Не мой имидж, — усмехнулся Лалетин.

— А иные дурачки купили. И зовутся теперь ворами в законе, взбздыкнутые… Во всем должен быть порядок. И пока ты этот порядок уважаешь, ни одна сволочь не позволит тебя опустить. И не посмеет. Не ради тебя даже, а ради порядка, потому что на нем жизнь держится… Короче. Бери билет и лети в белокаменную. Пойдешь к Карему Бароеву.

— «Интернационал»?

— Он. Ну, открывает человек рабочие заседания своих структур гимном СССР, прихоть у него такая… Почему бы и нет? У каждого свои прибамбасы… Карем в московской мутной водичке плавает, что твоя акула. И стоит повыше нас с тобой на парочку порядков. Если против тебя работает какая-то столичная гнида, «Интернационал» ее вычислит, он это умеет. Не на халявку, разумеется. Что-то он от тебя потребует, ему как раз нужен человек твоего полета, имей в виду. Но насколько я могу судить, от его просьб всегда бывает прибыль. Пора тебе выходить на орбиту повыше, да и мне тоже… Ну, отправил я своего пацана в Кембридж, а ты — свою Элку, но это ж не достижения, а проза жизни… В губернаторы не думаешь подаваться? У нашего обаяшки срок кончается.

— Мне бы сейчас разобраться с этими наездами…

— Одно другому не мешает, — сказал Фрол. — Докушать Беса, разобраться с наездами — это опять-таки проза. А поэзия как раз и заключается в установлении надежного порядка, который бы всех устроил… или большинство, по крайней мере, всех-то довольными не сделаешь, как ты на голове ни прыгай… Решено, Кузьмич. Я «Интернационалу» позвоню прямо сейчас, в тебе-то я уверен — не забудешь старых друзей, как бы ни взлетел… А потом — у меня там полкурса института физкультуры, застоялись ляльки…


Глава четырнадцатая
Ход конем по голове

…Он в конце концов решил развеяться, а потому и выпито было немало, и отдано должное длинноногим гимнасткам (физкультурный институт недавно по новой моде переименовали в академию, но благонравнее студенточки от этого не стали), и с «испанскими товарищами», пока они еще не ужрались в полном восторге от сибирской экзотики, удалось провести парочку перспективных разговоров. Голова, правда, была почти что ясная, за четыре часа перелета прояснилась окончательно, и в самолете он не выпил ни капли из того, что щедро носили обходительные стюардессы бизнес-салона. Два телохранителя не пили по должности.

У трапа поджидали полдюжины разнокалиберных иномарок — но его машины здесь не было, Кузьмич был уверен в себе и без таких прибамбасов, отличавших скоробогатенькую молодежь — а посему вместе с двумя своими ореликами демократично проехал в общем автобусе до серого здания аэропорта и под вывеской «Выход в город» сразу увидел своего человека, выполнявшего здесь, в столице, кучу разнообразнейших функций. А рядом с ним, так, что сразу становилось ясно — они вместе, — стоял другой, лет тридцати, молодой славянский бизнесмен с рекламы какого-нибудь «Фак-инвеста», как две капли. Под ложечкой что-то непонятно ворохнулось, и Лалетин выругал себя — не стоит уподобляться пуганой вороне, право… Ничего еще не решено, мы жилистые…

Незнакомец пружинисто шагнул вперед:

— Господин Лалетин? Очень приятно, — он держался вежливо и светски-отстраненно, видно было, паренек вымуштрованный. — Карем просит вас в машину. Ваши люди могут поехать следом.

И повернулся в сторону выхода, вежливо посторонившись. Кузьмич шел следом, как ни в чем не бывало, хотя и удивлялся немного тому, что таинственный для многих «Интернационал» решил прибыть в аэропорт самолично. Впрочем, потому он и считался таинственным, что действия его, по слухам, предсказать было в большей части невозможно…

Он искал взглядом что-то роскошное — но молодой человек уверенно повел его к черному, чуть старомодному и не особенно большому автомобилю. Рядом был припаркован темно-коричневый «Мерседес», шестисотка, опять-таки не самой последней модели — все дверцы распахнуты, четверо элегантных молодых парней стоят, повернувшись лицами в разные стороны, так, чтобы перекрывать взглядами все разбитое на невидимые секторы окружающее пространство, — и Лалетин повторил про себя любимую поговорку Данила: «У каждой Марфушки — свои игрушки…»

Молодой человек захлопнул за ним дверцу, сел рядом с шофером, отделенным от пассажиров темно-матовой стеклянной перегородкой.

— Значит, вы и есть сибирский «платиновый леший»? — чуть улыбнувшись, сказал Карем. — Изящно придумано…

Меж ног у него стояла темно-коричневая трость с набалдашником в виде точной копии старинного боевого топора. Карем тихонько постучал концом в перегородку, и черная машина почти бесшумно тронулась с места. Следом вырулил «Мерседес», и Кузьмич, как ни старался, не усмотрел других, кроме своего пристроившегося в хвосте «Шевроле».

Карем, должно быть, понял.

— Это все, — кивнул он. — Четыре человека — вполне достаточно для любых дорожных случайностей, а от снайпера не способны уберечь и сорок четыре… даже сорок сороков, как вы, русские, когда-то говорили. Курите, бога ради. Невысказанные вопросы у вас, конечно, есть… Я приехал за вами сам оттого, что безопаснее всего беседовать по дороге, в автомобиле. Этот портрет Сталина висит здесь не только потому, что я уважаю его как великого и страшного Императора. Я курд, Иван Кузьмич. Гордая, храбрая и чуточку невезучая нация — когда-то один из наших даже стал султаном, вы его знаете как Саладина, но собственного государства нам это не дало, его нет до сих пор, хотя я надеюсь дожить… Только Иосиф Виссарионович впервые в истории создал курдское государство. Увы, просуществовало оно недолго, и все же это было государство… Что еще? Машина?

— Пожалуй… — Лалетин ощутил себя чуточку растерянным. — «Роллс»?

— Нет, «Бентли». Это на порядок ниже. Но вы, должно быть, оцените ее по достоинству, если узнаете, что еще год назад она принадлежала одному из руководителей Скотланд Ярда.

— Это было трудно?

— Не особенно. Самое трудное заключалось в том, чтобы составить график и трассу ее движения, позволившие машине покинуть островок до того, как перекрыли дороги, — Карем усмехнулся. — Все мы — большие дети, Иван Кузьмич. Самую чуточку. Уж если поляки, народ гонористый не менее нашего, смогли угнать «Мерседес» одного из полицейских чинов Западного Берлина, почему бы старому курду не напомнить британцам, кто бил их рыцарей в Палестине? Пусть они так и не узнали, что им напомнили, и не узнали кто… А я преподнес себе подарок на день рождения. Дети очень смеялись, особенно сын. Он учится в Оксфорде и читал в свое время в тамошних газетах об этом прискорбном случае — а потом, приехав на каникулы, увидел эту машину… У вас, кажется, дочь?

— Да. В Кембридже.

— Прекрасно. Самое страшное, что может случиться с нашими детьми, — это если они превратятся в бездумных проживальщиков собранного нами, вы согласны? Впрочем, есть и вторая опасность, не менее тревожащая: они могут застрять там, за рубежом, забыв, где вскормлены. Но мой сын знает — если он так поступит, я его убью. В этой земле лежит его дед, кавалер трех орденов Славы, и его дед, и дед его деда. И я никогда не смирюсь с тем, что их могилы теперь — за границей. Потому наши заседания и открываются гимном СССР, о чем вы, должно быть, слышали… А я слышал немного о вас. Признаться, у вас не было бы никаких шансов на мою помощь и расположение, окажись вы примитивным перекупщиком, какой бы масштаб ваша деятельность ни носила. Вы производите — это хорошо. Я — тоже. К сожалению, огромная доля нашего делового поля отдана непроизводящим структурам, ничего удивительного, эти налоги, выдуманные то ли сумасшедшими, то ли… Но это пора менять. Законы первоначального накопления — вещь суровая, другого пути, согласен, в первые годы не было. Однако пришло время изменить курс. Патриотизм — прекрасная вещь, но заработать в полную силу он способен не раньше, чем сольется с насквозь прагматическими побуждениями. Многих уже не устраивает ни ситуация, ни положение «действительных тайных советников». Я хочу быть российским Фордом или Вестингаузом. Вы, насколько я могу судить, тоже. И потому мы нужны друг другу — благо оба являемся прагматиками, прекрасно осознающими, что порой приходится менять на время белые перчатки… на лопату золотаря, скажем. Вот только чиновная братия за эти десять лет чуточку подраспустилась. Им очень нравится руководить, еще больше нравится обращать свою подпись в деньги, ничего другого они в большинстве своем не умеют — но это не значит, что я должен войти в их положение. Я нисколечко не собираюсь входить в их положение. Либо они займут подобающее место, либо… Я многословен? Что делать. Вы меня интересуете отнюдь не в качестве просителя или одноразового клиента. Слишком многое придется менять. Начиная с дурацких налогов, кончая беспределом на вечерних улицах. В принципе, роль туземного администратора при заокеанском губернаторе, присланном управлять новой колонией — роль выгодная. Но есть еще и г о р д о с т ь. Этого им, на Западе, не понять, я их достаточно насмотрелся, чтобы презирать со спокойным сердцем… Форд и Вестингауз невозможны в колонии либо полуколонии. Значит, будем драться. Они богаче, но изнежены и безвольны, как римляне в период упадка империи. А мы голодны и оттого умны и злы. Именно потому н а ш и парни так легко создают там с т р у к т у р ы. Обольщаться, конечно, не следует, да вдобавок нужно опередить китайцев, прямо-таки оголтело лезущих в Европу… Но я надеюсь дожить до времени, когда любой российский парень, живущий п о п о н я т и ю, войдя в какой-нибудь респектабельный австрийский кабак, рявкнет: «Встать, козлы!» — и козлы встанут… Простите, я вас, кажется, заговорил? Но я уверен, что и вам хотелось бы видеть свою дочь гостьей на скачках в Эскоте, а не экзотической туземкой, сумевшей благодаря уму папочки выскользнуть вовремя из окончательно превращенной в колонию т е р р и т о р и и… Ведь правда? А теперь расскажите о ваших камешках в ботинке…

Он слушал терпеливо, повернувшись к собеседнику чеканным профилем, почти не задавая вопросов. Какое-то время размышлял, поглаживая рукоятку трости. Потом сказал:

— И Фрол, и ваши люди были правы — это задача для тех, кто погружен в столичные дрязги… Не скажу, что ее легко решить, но она решаема. Я берусь. Когда я говорю, что берусь, это означает, что положительный результат гарантирован, запомните на будущее. Благодарить не спешите. Сначала обговорим ответную услугу, которую вы мне окажете, притом незамедлительно.

Какое-то время стояло молчание. Карем усмехнулся:

— Отлично, выдержали еще один экзамен — не стали торговаться, и обуревающие вас сомнения… ведь есть сомнения?.. наружу не прорвались. Это мне нравится. Я буду делать из вас человека… Насколько мне известно, у вас зарегистрирована в Белоруссии совершенно чистая фирма, из тех, что создают на черный день? На перспективных направлениях?

— Да. Даже две, признаться.

— Какую-то из них будет больше жалко, чем вторую, если придется одну закрыть?

— Да.

— Выберите ту, которую жалко меньше… У вас в Сибири принимают на хранение радиоактивные отходы и прочую погань, поэтому никого не удивит, если эта ваша белорусская фирма заключит с западным клиентом контракт на переброску его отходов в ваши края. Ведь не удивит? Одна-единственная цистерна?

— Не удивит. «Зеленые» и кое-какие депутаты покричат, правда…

— У них не будет случая покричать, — улыбнулся Карем, — потому что цистерна потеряется еще меж польской и российской границами. Отходов там не будет, ни пригоршни. Там будут доллары. Мешки с долларами. Среди них наверняка попадутся и старенькие, и рваные, и какой-то неизбежный процент фальшивых — но из-за этого не должна болеть голова ни у меня, ни у вас. Главное, все, от кого это будет зависеть на Западе, люди ни о чем не подозревающие, я имею в виду, будут стараться побыстрее спровадить эту цистерну к нашим границам, на отзывчивую российскую помойку… Ваша задача — организовать все без сучка, без задоринки, чтобы груз в целости и сохранности был извлечен меж упомянутыми мною границами. Дальше — мое дело. У вас есть полностью надежный человек, которого можно послать для этой миссии в Белоруссию?

— А он потом вернется?

— Лучше бы, конечно, ему не возвращаться, — задумчиво сказал Карем. — Но если вы в нем полностью уверены — почему бы ему и не вернуться в целости и сохранности? Преданные по-настоящему люди редки, их нужно беречь… — его взгляд был холодным и уверенным. — Но в этом случае вся ответственность ложится на вас. Промах, утечка информации — и вашего человека, конечно, не станет, но еще раньше не станет вас. И меня тоже, если откровенно…

— Ручаюсь.

— Что ж, слово сказано… Вас тянет спросить, откуда зеленые? Или догадываетесь?

— Порошок, конечно? Откуда же еще возьмется такая груда неотмытой наличности?

— Конечно. Их вечная проблема — под кроватью мешок денег, а в банк с ними нельзя… Ничего, будем отмывать. Чем больше, тем лучше — это означает, что у них еще более прибавится слабых, сломавшихся, Мао знал, что делал, когда гнал во Вьетнам груды дешевой дури… знаете, чего еще не предусмотрел ваш таинственный злопыхатель? Полкило героина оставляет на своем пути этакий запашок, на всем протяжении. Как крупная сумма в бумагах старательного клерка — ее всегда можно проследить, нужно только уметь. И у меня уже сейчас появились мысли… Но это мои проблемы. Да, процент… Обычный прейскурант за услугу такого рода составляет пять процентов от переброшенной суммы. Я дам вам два, из которых долю вашему человеку вы выделите сами — если у вас есть такой уговор. Но в придачу где-нибудь через неделю к вашему человеку придет мой и расскажет подробно, кто вас обидел и зачем. Это вам говорит Карем Бароев…


…Говорят, злодеи из старинных романов имели глупую привычку непременно являться на похороны жертвы, где их деловито и грабастала цепкая длань закона. Впрочем, такое случается и сейчас. Януш Орлич рассказывал: были времена, когда польские оперы в обязательном порядке являлись инкогнито на похороны погибшего от руки злодея. Иногда из этого и получалось что-то полезное.

Но Данил не надеялся, что ему повезет. Икс не сентиментален, а Есаул, даже останься он в живых, ни за что не пришел бы… Сам он, возможно, тоже не появился бы здесь, потому что начинал исподволь ощущать к Вадьке нечто вроде тихой ненависти за оставленную в наследство поганую загадку, но позвонила Лара и хотела поговорить, а это уже другой коленкор…

К могиле он не подходил, прохаживался поодаль, читая надписи и равнодушно разглядывая фотографии. Расходы «Интеркрайт» взял на себя, вызвали родителей и оплатили им дорогу, все, как в лучших домах, но продиктовано это было, увы, не великодушием. Просто-напросто, устранись фирма от похорон не самого малозначимого своего кадра, это могло дать повод для размышлений кой-кому из заинтересованных лиц. Ну, а родители, понятно, знали одно: что сын погиб от рук хулиганов…

Пришли только двое из вычислительного — по фирме уже гуляли неизвестно откуда прорвавшиеся сплетни, что дело нечисто. Было еще человек семь незнакомых. Священника, вопреки нынешней моде, не было, родители оказались неверующими, да и сам покойный интереса к вере не проявлял. Зато подъехала Лара в черном коротком платьице и белой куртке — вроде бы и траур, вроде бы и нет. Встала поодаль, вертя в руке красную гвоздику на длинном стебле. Особой печали Данил у нее на лице не заметил — разве что была напряжена и сосредоточена, как перед прыжком в холодную воду.

Кто-то говорил что-то, стоя у гроба, Данил не слушал — был занят раздумьями о своем.

Квартиру парни Каретникова обыскали самым тщательнейшим образом — перелистав каждую книгу, разобрав телевизор, магнитофон и компьютер, даже простучав молоточком Вадькиного бронзового Будду. Безусловно искали тайники в мебели, шарили повсюду миноискателем и еще каким-то более чутким прибором. И не нашли ничегошеньки. После чего позвонили и расписались в полной беспомощности. Данил велел им вывезти на склад мебель и аппаратуру, а Вадькины вещи сложить в комнатке на третьем этаже — на всякий случай. Двух ребят он все же оставил дежурить в квартире — исключительно ради зыбкого самоудовлетворения, велев посидеть, пока не снимут сигнализацию…

Вот и все. Железная пирамидка, пустая внутри, фотография на керамической плитке и несколько венков. Лара, покосившись в его сторону, положила цветок и первой направилась прочь. Данил догнал ее за воротами.

— Привет, — сказала она как ни в чем не бывало, как будто и не было никакой ссоры.

— Привет, — сказал Данил сдержанно.

— Сердишься?

— На глупцов обычно не сердятся.

— Возможно… — она медленно шла впереди него к машинам. — Только я не глупая, я предусмотрительная. Посидим в твоей? У тебя просторнее…

Данил распахнул перед ней дверцу, сел за руль.

— Ты, надеюсь, разговор не пишешь? — спросила она. — Хотя… какая разница? Если договоримся, потом сам сотрешь.

— А о чем будем договариваться?

— Тебе твоя работа не надоела?

— А ты можешь предложить что-нибудь получше? — хмыкнул он.

— Ты знаешь, могу. Только персонально тебе, а не вашей фирме. Я понимаю, ты мужик жесткий, и предавать контору не будешь… а вот бросить сможешь? Если у тебя будет столько, что хватит на три оставшиеся жизни?

— Вопрос, конечно, интересный… — сказал Данил.

— Я серьезно. Можешь ответить откровенно?

— Честно говоря, не знаю. Сомневаюсь.

— Из-за друга Кузьмича?

— Из-за чувства долга.

— Ты только не обижайся… — сказала Лара, без улыбки уставясь синими глазищами. — Но ты же — сторожевая собачка, и не более того. Конечно, тебе, я уверена, капает какой-то процент, но это наверняка крохи. Да и лежат они за рубежами отечества, так что в критический момент окажутся бесполезными, если вдруг подопрет…

Данил нагнулся к ней, приложил ладонь к ее щеке и повернул к себе лицом:

— А с чего это ты взяла, крошка, что у меня за рубежами…

— А это папа говорил, — она с самым невинным выражением смотрела ему в глаза. — Интересно, правда? Ну, лежат, не отпирайся. Крохи. Значит, хоть какая-то частичка твоего естества на зарубеж ориентирована… Детей у тебя, насколько я знаю, не было, с женой разбежался давно, родители умерли. Значит, для себя, родимого, стараешься, а?

За все время, что они были знакомы, Ларе впервые удалось его смутить. Он опустил глаза, пробормотал:

— Нельзя ж было сюда перегонять…

— Ты прелесть, — Лара потерлась щекой о его ладонь, и Данил отнял руку. — Вроде папочки. Он, супермен и патриот, тоже что-то хапнул при разбазаривании воинской недвижимости — потому что ситуация так сложилась, что рыпаться было бесполезно, а на костер идти не хотелось, не Жанна д’Арк как-никак… Хапнул и держит в банке в Европах, потому что не перегонишь сюда, в самом-то деле… Ну, он-то обо мне с мамой заботился, а ты — о себе. Ну, правильно. Я бы тоже… На костре жарко. Не Родину вы с ним продавали, в самом-то деле… Одним словом, герр Черский, одним глазком вы все же поглядываете в Европы, а? Так почему бы нам с вами туда не сдернуть?

— Нам?

— Да. Я же тебе нравлюсь, ты ж мысленно облизываешься… Хочешь взять в верные жены? На всю жизнь верность не гарантирую, но пока что… — она решительно подняла ладонь. — Нет-нет, давай-ка не дыбиться. Все очень серьезно… Знаешь, шестнадцатилетние девочки не такие уж дуры. Особенно нынешние. А я вдобавок всю сознательную жизнь провела за кордоном, я этой страны не знаю, я ее, признаться, боюсь, и никаких таких высоких чувств в душе не шевелится, не волнуют душу осины и золотые купола… Да и ты… Что тебе эта страна дала? Часики от Брежнева? Пару орденов и дырку в шкуре? Я не призываю насовсем, потом когда-нибудь вернемся, если будет куда…

— Давай-ка поконкретнее, — сказал Данил. — У меня еще дел…

— Я тебе предлагаю самое важное дело в твоей майорской жизни… Послушай внимательно. Что я на сегодняшний день такое? Обыкновенная девочка… ну, не девочка, но все равно, юное создание, которому мучиться в школе еще год. Что будет потом, решительно не представляю, не нахожу в себе особых талантов. Папа, конечно, поможет, куда-то приткнет, но это ж получается так уныло, тускло и обыденно, что повеситься тянет… Прекрасно знаю немецкий, чуточку — английский, пять лет занималась каратэ, из пистолета стреляю неплохо, из автомата могу, одержимые сексуальным томлением офицера тренировали… Ну и куда мне это приспособить в жизни?

— Ох, я сейчас пущу слезу…

— Не ломайся, а слушай, — сказала она почти со злостью. — Если подумать, у папы за рубежом крохи, как и у тебя… И выходит, что мы с тобой — парочка аутсайдеров. Теперь пойдем дальше… Есть ценности, которые можно взять.

— Клад?

— Считай, клад. Да, пожалуй… Клад. Убивать никого не нужно, взламывать сейфы — тоже. Он ничей. Пока. Но о нем знаю не только я, так что через пару-тройку недель могут и выкопать.

— Кто?

— Может, папаня — для государства. Может, кто-то еще… Тут уж, не исключаю, придется пострелять. В таких же, как мы, искателей приключений.

— Ну да, непринужденно так… — сказал Данил. — Что это?

— Золото. То ли монеты, то ли слитки. В общем, довольно объемные грузы получаются. И у меня достаточно ума, чтобы сообразить: одна я это нипочем не проверну, а если возьму в долю кого-то постороннего, меня, ты прав, отправят следом за… — она кивнула в сторону кладбища. — А с тобой хоть можно быть уверенной, что не пристрелишь в затылок и не сдашь родным органам.

— Где это?

— Здесь, в Сибири. В тайге. Нет, к легендарному вашему Булдыгину это никакого отношения не имеет…

— И у тебя есть карта с крестиками и черепами?

— Я понимаю, звучит чуточку неправдоподобно, — кивнула Лара. — Только не стал бы папочка гоняться за миражами… Карты у меня нет. Пока. Но будет. В самом скором времени. А у тебя есть каналы, по которым все это можно при некоторой изворотливости перебросить за кордон. Есть?

— Ну допустим…

— Есть, — сказала Лара. — Что ты целочку строишь… Чтобы тебя потом не гоняли хмурые ребята, можно взять в долю и твоего Кузьмича, только выделить ему поменьше, чем нам, у него и так всего навалом…

— Лихо закручено…

— А ты перестань видеть во мне соплюшку и обдумай все трезво. Ты в силах сейчас организовать грузовик, парочку надежных людей, забраться в тайгу, выкопать груз объемом в несколько кубометров и переправить за кордон?

— Пожалуй, — сказал Данил.

— И у тебя не свербит стремление сдать все это в доход государства, где из закромов Родины все равно растащат?

— Да не особенно тянет сдавать-то…

— Вот видишь.

— Интересно, а почему ты так уверена, что я тебя там же, в тайге, не закопаю? — с любопытством спросил Данил.

Лара усмехнулась:

— Потому что тебя воспитала советская власть, как и папочку. Власть, в общем, была идиотская, но кое-какое воспитание вам дала… Ты же не сможешь, а? И потом, я красивая. Я еще и неглупая. Стоит прихватить за кордон и меня в качестве как пылкой супруги, так и надежного друга… — Она замолчала, медленно вытянула сигарету из пачки. — Я ведь это не сейчас, не в качестве запасного варианта придумала. Даже если бы Вадька остался жив, пришлось бы идти к тебе. Вадька был тряпкой. Смог бы выкопать, но вот потом… Лева-Бульдозер был покруче, но и он в части нелегальных перебросок — дите дитем.

— Лева тоже был в игре?

— Ну, был.

— Мать вашу, да что вы такое раскопали?

— Золото, — сказала Лара. — Гольден. Голд. Олтун, как аборигены ваши выражаются. Много золота. Не волнуйся, меня пока в причастности к этому делу и не подозревают — ну кто всерьез подумает, что эта соплюшка в курсе… Я с любой стороны вне опасности. ТЕ меня не подозревают, а вы с Кузьмичом ни за что не тронете — папу побоитесь…

— Что ты знаешь об этих так называемых «тех»?

— Что они тоже охотятся за золотом, — слегка поскучнела, — и оставили два трупа.

— Больше, милая, больше… — сказал Данил. — Ты не знала?

— Все равно, меня они ни за что не вычислят. Ни меня, ни… ни человека с картой. Все ниточки оборваны. Только нужно спешить. Папа может доискаться…

— Кстати, о папе, — сказал Данил. — Тебе не приходило в голову, что у того, кто уволочет золотишко за рубеж под носом папиной конторы, не будет покоя и в заграницах?

— Это не контора. Папина самодеятельность. Скажу тебе по секрету, его сюда отправили, как когда-то господ штабс-капитанов — в Кушку. Был у него некий прокольчик. А реабилитироваться хочется. Вот он в паре с верным Санчо Пансой и копает в свободное от работы время. Точно знаю.

— Господи, да откуда? Санчо в постели проболтался?

— Не хами. Я их слушаю, — безмятежно сказала Лара. — Примитивная штучка, продается в «Панцире», потом ловишь на транзистор, только и дел… Кабинет-то у него не запирается, а мы с мамой всегда знаем заранее, когда припрутся техники с еженедельной проверкой. Забираю, потом ставлю опять. Они об этом исключительно дома треплются, на службе опасаются…

Данил задумчиво смотрел на нее. Нужно сказать, насчет подслушивающего устройства он девчонке верил всецело. В трех шантарских магазинах и в самом деле богатейший выбор таких штучек. На любимую доченьку никто и не подумает. Был аналогичный случай в США, и описан он не в шпионской беллетристике, а в закрытом бюллетене для профессионалов: двенадцатилетний отпрыск некоего фирмача влепил папочке в телефон подобную игрушку (и тоже купленную в магазине), какое-то время успешно сбывал информацию папочкиным конкурентам, пока его не отловили-таки детективы фирмы…

— Значит, это ты снабдила Ивлева стволом?

— Ага. Он что-то занервничал, жаловался, что следят. А я привезла с собой парочку этих игрушек, было совсем просто…

— А где карта?

— Я же сказала, скоро будет. Там кое-что нужно расшифровать. Этим занимаются… не здесь. Буквально через несколько дней все будет готово.

— Еще подробности?

— Вот это уже, извини, потом, — сказала Лара непреклонно. — Да это сейчас и несущественно. Когда пустимся в путь-дорогу и будем на полпути к месту, и карту посмотришь, и насчет подробностей потреплемся… Ну как, согласен?

Данил посмотрел на нее, опустил глаза, побарабанил пальцами по кожаной оплетке руля. И сказал:

— Согласен.

Странно, но он не чувствовал ни малейшего следа душевного неудобства. В сорок пять на многое смотришь иначе, а после полутора лет в фирме — тем более. В таком возрасте начинаешь уже бояться нищей, одинокой старости. А сделать счастливыми и сытыми абсолютно всех этот клад не способен, очень уж мало придется на каждого, если делить на всех…

— Только постарайся меня не обманывать, — сказала Лара столь же серьезно. — Для меня в этом шансе — все. Я в жизни и мышки не убила, но в тебя, если что, обойму всажу, честное слово.

— Интересно, а ты меня с носом не оставишь, оказавшись за рубежами? — хмыкнул он.

— Не беспокойся. У меня хватает ума, чтобы сообразить: одну меня в этом суровом мире схавают и не поморщатся… — Лара глянула на него озорно, с интересом: — Ты как, прямо сейчас будешь требовать постельного закрепления договора?

— Иди уж… партнерша, — сказал он хмуро. — Нужно крепко поспать, знаешь ли…

Данил смотрел ей вслед и в некоторой растерянности чувств пытался привыкнуть к мысли, что это — его будущая жена. Что впереди — нешуточная схватка. Особых треволнений, правда, не наблюдалось — он давно уже привык к резким поворотам в жизни. И думать следует больше о том, как все это провернуть — Кузьмича следует непременно взять в долю, иначе нельзя…

В том, что клад существует, он не сомневался ничуть. Не было другого объяснения, столь исчерпывающе толковавшего бы все несуразности, загадки и полосу убийств. Стоило подставить в уравнение клад, как оно решалось мгновенно, все иксы, игрики и прочие зеты обретали четкое значение.

Если над чем-то и оставалось ломать голову, то это над тем, ч т о т а к о е этот клад. Вариантов было только два: золото Колчака и клад Иваницкого.

Золото Колчака, вернее, часть адмиральского запаса, потаенно зарытую сподвижниками, искали семьдесят с лишним лет, да так и не нашли пока. Но никто еще не доказал неопровержимо, что адмиральской захоронки н е т…

С кладом Иваницкого, легендарного золотопромышленника царских времен, уверенности даже больше. По канонической версии, впопыхах скрывшийся в Монголию Иваницкий закопал в окрестностях озера Баракчуль то ли два, то ли три пуда рассыпанного золота и монет. Сам он вскорости умер в Урге, но еще несколько лет после этого ЧК-ГПУ одного за другим отлавливала его бывших приказчиков и сподвижников по банде есаула Котова, упрямо прорывавшихся из Маньчжурии. Похоже было, правда, что они сами толком не знали, где лежит захоронка, — но их упрямство наводило на раздумья. А в шестьдесят девятом, рассказывал Каретников, шантарское КГБ взяло под колпак дочь Иваницкого. Пятидесятилетняя дамочка, гражданка США, вдруг возжелала посетить родные места — и в сопровождении секретаря-янкеса три дня убила на поездку в глухие места, примыкавшие к Баракчулю (там когда-то стоял посреди тайги домина золотопромышленника с личной тюрьмой в подвале, где он держал строптивых инородцев). Судя по агентурным данным, копать где-либо, равно как и нырять в озеро с аквалангом, она не пробовала (возможно, трезво оценивала ситуацию и понимала, что вывезти ничего не удастся).

Словом, это либо золото Колчака, либо клад Иваницкого. Больше никаких кладов с этой частью Сибири история не связывает. Можно, конечно, допускать что-то более экзотическое, но вряд ли. Древние обитатели этих мест много золота накопить не смогли бы. Золотой запас государства хягасов попал в руки Чингисхана и был вывезен в Каракорум. А в более близкие времена здесь, кроме Булдыгина и Иваницкого, не было крезов, способных закопать, спасая от большевиков, несколько кубометров золота…

Он взял трубку, набрал номер.

— Одиннадцатый стройучасток, — откликнулась трубка понятным лишь для посвященных паролем.

— Дядя Миша, это я, — сказал Данил. — Все тихо?

— Как на морском дне.

— «Москвич» на ходу?

— А что ему сделается?

— Заводи тачку, сажай Графа, собери все ценное и делай ноги. Дуй прямо в пансионат. Сошлись на меня, занимай любой коттеджик и живи.

— Что, горим?

— Да нет, — сказал Данил. — Просто не хочу я, чтобы оказалось потом, будто это я хлопнул тебя на даче из ствола, за которым уже числится куча жмуриков… Понял? В общем… (замигала зеленая лампочка лежавшей тут же рации). Ну, все, ехай! — Он отложил трубку и схватил рацию. — Барс.

— Барс, здесь девятый. Мы с Кутеванова. Вы распорядились сидеть до упора…

— Ну.

— Дом оцеплен камуфляжниками. Ходят по квартирам и выпихивают всех в шею. Говорят, был звонок насчет бомбы, якобы этот мент из соседней квартиры наволок из Чечни динамита. Нас тоже гонят… Мент пьяный, ему рученьки уже заломили… Что делать?

— А это не ряженые?

— Какое! Тут весь зверинец в полном ассортименте, кого только нет… «Луноходов» больше, чем жильцов, собак приперли, солдатня на трех «ЗИЛах», повыпрыгивали, оцепляют…

— Вещи увезли?

— Все увезли — и на склад, и в фирму… Барс, они в дверь лезут… Грозят повязать…

— Уходите, — сказал Данил. — Без скандала. Сидите внизу и ждите, чем все кончится. Роджер.

Отключился, положил подбородок на руки и смотрел на распахнутые кладбищенские ворота, куда как раз вносили очередного «счастливчика», избавленного отныне от здешних сложностей.

Что ж, соседский мент и в самом деле мог понатащить из чеченских гор весьма бризантных сувениров. Но шестое чувство подсказывало Данилу, что это — очередной ход конем по голове. На месте «Логуна», имея прямое отношение к силовым структурам, он сам так и поступил бы: организовал звонок и под шумок обшарил нужную квартиру, как душеньке угодно…

Он набрал еще один номер и сказал:

— Кузьмич, а ты знаешь, клад-таки есть…

— Засунь его в задницу. Ты где? Немедленно мчи сюда, будет разговор…


Глава пятнадцатая
Отходы зеленого цвета

…Состав, именовавшийся в коротких радиопереговорах, понятных лишь посвященным, «Удавом», пересек польскую границу на отрезке Новокаменна — Гродно еще засветло. Кое-кто из местных должностных лиц, вовлеченных в с и с т е м у, получил на лапу, как обычно. Другие, чьи посты не заслуживали левого вознаграждения, были просто поставлены перед фактом. Но и те, и другие обеспечивали «Удаву» зеленую улицу, потому что и те, и другие свято верили, что клятая цистерна везет в далекую Сибирь невыносимо радиоактивные отходы. А потому и у первых, и у вторых голова болела об одном — чтобы «Удав» побыстрее и благополучно миновал пределы Беларуси, и без того двенадцатый год сражавшейся с оставленными чернобыльским реактором жуткими пятнами…

Ни у кого из непосвященных выбранный маршрут подозрений не вызывал. Наоборот, ручаться можно, вполне устраивал: стальная магистраль Гродно — Лида тянулась без захода в населенные пункты, лишь слегка задевая краешек одного-единственного — Мостов. Состав пер практически без остановок, все были спокойны, и облагодетельствованные побочным заработком, и те, кто ничего не подозревал, а у тех из них, кто оказался погонористее, вдобавок осталось сладенькое чувство прикосновенности к государственным тайнам, грязненьким международным сговорам. Вполне возможно, кто-то из них мог при подходящем раскладе и продать эту историю репортерам, но п од л и н н ы х посвященных это ничуть не беспокоило…

С западной стороны границы беспрепятственное прохождение цистерны и двух окаймлявших ее товарных вагонов обеспечила некая экспортно-импортная фирма «Гевонт», согласно учредительным документам ни с какой стороны не связанная с фирмой «Зодиак», принадлежавшей пану Янушу Орличу. Частных детективов вышеупомянутого пана Орлича фирма «Гевонт» просто-напросто наняла для сопровождения груза, в подтверждение чего имелось достаточное количество не вызывающих подозрения бумаг. Ну, а то, что в одном из вагонов вместе со своими людьми расположился и сам пан Януш, никаким законам не противоречило — в конце концов, владелец фирмы имеет свои причуды и ему не возбраняется самому отправиться в поездку. Для вящего контроля, скажем, ибо расхлябанность славян печально известна всем, им самим в том числе…

С восточной стороны все хлопоты взяла на себя экспортно-импортная фирма «Княжич», чью связь как с далеким «Интеркрайтом», так и с господином Черским нельзя было бы усмотреть и в электронный микроскоп.

И все прошло гладко. Прикормленные таможенники с обеих сторон границы не в первый раз и даже не в десятый получали «премиальные» кто от «Гевонта», кто от «Княжича», так что очередной, как выражаются братья-ляхи, «чинш» стал лишь будничным эпизодом. Машинист товарного состава был и вовсе пешкой — на «горке» под Лидой ему предстояло отцепить цистерну с двумя вагонами, он и отцепил. И поехал дальше, ни о чем не догадываясь. Люди на сортировочной загнали ту же цистерну с теми же вагонами прямо к воротам бывшего склада потребсоюза, вот уже второй год арендуемого фирмой «Княжич», — как проделывали это раз тридцать, не видя в том ничего необычного. Разве что впервые на склад подогнали ц и с т е р н у — но простые белорусские работяги не имели привычки задумываться над такими пустяками.

Прекрасно организованная операция всегда проходит просто до примитива.

Вот только у считанных людей, как раз и дергающих за ниточки, за это время сойдет семь потов и отомрет от дикого стресса пара миллиончиков нервных клеток — бесповоротно, клетки эти не восстанавливаются… В первую очередь — из-за безделья, мучительного ожиданья, если вам, как Данилу Черскому, придется провести часа четыре у рации, через каждые пятнадцать минут выплевывающей короткое: «Удав. Порядок».

Кто-нибудь из акул, известных сверхузким кругам, мог проведать о грузе и организовать столь же ювелирно подготовленный налет. В этом случае двенадцать человек, сидевших в двух товарных вагонах и вооруженных получше спецназа иного европейского государства, столкнулись бы с волками, ничуть им не уступавшими и вооруженными не хуже. Возможность крайне маловероятная, но теория вероятностей допускает все. И тогда господину Черскому оставалось бы либо незамедлительно застрелиться (ибо за поезд, как только тот пересек границу, отвечал уже он), либо провести остаток жизни в метаниях по земному шарику, в иных случаях чертовски маленькому и тесному.

Об «Удаве» могли проведать спецслужбы, отечественные либо импортные. Что добавляло к самоубийству и бегству не менее неприглядный вариант — питание и проживание за казенный счет до конца жизни (впрочем, конец жизни очень быстро наступил бы, тут и этапа не дождешься…).

Наконец состав мог примитивно гробануться под откос — учитывая состояние белорусских железных дорог, гипотеза вполне возможная. Тот, кто хотя бы раз проехал в поезде «Минск — Москва», недрогнувшей рукой внесет ее первой в список возможных опасностей. Правда, такой поворот событий не таил бы особых опасностей — здесь на руку Данилу играло как раз отсутствие городков и деревень вблизи магистрали. В Щучине он держал наготове вертолет Ка-26, нанятый якобы для киношников-документалистов, а в Гродно и Лиде — по машине с тревожными группами, и в вертолете, и в машинах сидели привезенные им из Шантарска «зондеркомандовские» ребятишки.

Однако и этот вариант мог повлечь за собой массу непредвиденных осложнений. Ну, скажем: вагоны кувыркнулись неслабо, и абсолютно случайные свидетели, все равно, поселяне или милиция, ошеломленно лицезреют лежащие рядом с изуродованными трупами суперсовременные автоматы, а окрестные поля, словно в черной французской комедии, усыпаны конвертируемыми зелеными бумажками с благообразными харями президентов…

Была, разумеется, подстраховка. При таком повороте он должен был вызвать совершенно неизвестного ему «Егеря» и произнести условленную фразу. И представления не имел, что за механизм приведет этим в действие, какие силы будут задействованы и каким образом затушевано случившееся. Но знал одно — в этом случае друг Ванюша не получит ни процентов с дела, ни обещанной помощи. Чем бы ни был вызван провал, налетом или аварией, независимо от финала это станет в а ш и м провалом. Таковы условия игры.

А потому за эти несколько часов, проведенные в сторожке склада наедине с рацией, он выкурил две свои обычные суточные нормы и выхлестал чуть ли не чайник кофе, так что во рту воцарился устойчивый вкус сухого веника, а сердце уже не раз трепыхалось так, словно теряло вдруг опору и зависало на тонкой ниточке. Т а к о г о в его жизни еще не было, хоть он и считал прежде, что привык ко всему. Но он ни к кому не питал злости — в конце концов, никто не втягивал силой в эти игры, выбор делаешь сам, и некого потом винить…

Чем ближе к Лиде продвигался «Удав», тем беспокойнее становилось на душе, хотя по логике вроде бы полагалось наоборот. Сунув рацию в карман, он выходил под темнеющее вечернее небо и, стараясь двигаться медленнее, прохаживался вокруг крохотного кирпичного строеньица с широким окном, отрешенно блуждая взглядом по окаймлявшим периметр складам с пристроенными к широким воротам навесами, желтому болгарскому автопогрузчику, возвышавшемуся в самом центре складской территории бараку со стенами из высоченных металлических прутьев и сплошной крышей, гирляндам прожекторов на высоких стойках, уходящим вдаль рельсам. Здоровенная чепрачная овчарка, хорошо его знавшая, бесшумно бродила поодаль, нервничая от общего настороженного настроения, — собаки прекрасно улавливают такие вещи. Его ребята, торчавшие там и сям, внешней нервозности не проявляли, но прекрасно знали, что шеф самолично руководит такими операциями лишь в исключительных случаях…

Когда «Удава» и склад разделяли лишь километров двадцать, поблизости послышалось приближавшееся урчанье моторов, и к воротам подъехали три трехосных «ЗИЛка» — блекло-зеленые фургоны с выпуклыми крышами, военные номера. Кондрат вышел через проходную, перебросился с ними парой слов, распахнул железные створки. Машины гуськом проехали внутрь, остановились у барака. Из кабины передней выпрыгнул худой чернявый майор с мотострелковыми эмблемами на воротнике тужурки, нарукавной нашивкой российской армии и сюрреалистическим набором на фуражке — старая кокарда с красной звездой плюс двуглавый орел. Данил пошел навстречу, чувствуя в спине азартно-тревожную дрожь — если это группа захвата, самый удобный случай…

Обошлось. Майор, молча кивнув, предъявил половинку однодолларовой купюры. Данил достал свою. Половинки сложились в единое целое, номера на каждой соответствовали. Из последнего фургона выпрыгнули солдаты, с дюжину, все с переброшенными через плечо АКС-74. Расположились кучкой, не отходя далеко от машин, вспыхнули огоньки сигарет. По неким неуловимым признакам — как старый моряк чувствует грядущее ухудшение погоды по невидимым для профана изменениям в небесной лазури — Данил определил: эта компания, хотя и обращается с оружием уверенно-небрежно — не военные. И майор — ряженый, к тужурке не привык, когда прятал свою половинку доллара, руки невольно дернулись так, словно хотели нырнуть в косые карманы гражданской куртки… Ну, это их проблемы. Главное, документы у них должны быть железными…

— Все в порядке? — спросил майор вежливости ради.

Данил молча кивнул. Говорить было совершенно не о чем, и он отошел, направился к узким прямоугольным железным воротам, навешенным над тянувшимися во двор рельсами. Рация сухо сообщила:

— «Удав». Горка.

Он встрепенулся, поманил Степашу, и оба стояли, глядя в затухающую даль. Подошел майор, тоже уставился в ту сторону, где едва виднелась золотистая полоска заката, придавленная к земле тяжелеющим мраком. Мрак начал приобретать четкогеометрические очертания, послышался тягучий скрежет стали о сталь — из темноты показался товарный вагон, под утихающий визг колес остановился метрах в двадцати от ворот. За ним виднелись цистерна и второй вагон.

Степаша распахнул ворота, и Данил быстрыми шагами направился туда, зная, что оказался под прицелом нескольких автоматов. Не доходя метров пяти, он остановился, трижды махнул над головой руками, то разводя их, то скрещивая, крикнул:

— Синий свет!

По гравию, которым усыпана колея, захрустели торопливые шаги, и из темноты вынырнул старый знакомый, Януш Орлич собственной персоной, в пятнистом комбинезоне натовского образца, с колотившимся о бедро красивым и надежным польским П-63, изобретенным некогда для охраны локаторных станций.

— Ну, мать твою, — сказал Данил севшим голосом. — Никогда не думал, что так тебе обрадуюсь, убек[18] хренов…

— А кто бы так радовался при виде москаля… Хоть ты и не совсем москаль, к вашей чести, пан Черский… — Януш пожал ему руку, обернулся и свистнул в три пальца.

Из вагонов посыпались его хлопцы. Степаша уже закрепил трос, включил лебедку, и вагоны с цистерной неторопливо поползли в ворота. Машины, выстроившись в шеренгу, подползали задним ходом к бетонированному откосу, туда же подтягивались и снявшие автоматы «солдатики».

— Все нормально? — для порядка спросил Данил.

— Нормальнее некуда.

Данил взобрался к люку цистерны, ножницами для металла состриг четыре пломбы и предусмотрительно спрятал их в карман. Поднатужился, откинул тяжелую крышку, посветил внутрь фонариком. Примерно половину объема цистерны занимали черные пластиковые мешки в рост человека — на Западе в таких возят мусор. Он попытался прикинуть, сколько здесь баксов, хотя бы приблизительно, если в самых мелких купюрах, а заодно исчислить свой процент, чисто автоматически, но времени на такие глупости сейчас не было, и он спрыгнул на бетон, кивнул «майору»:

— Начнем, пожалуй?

Цепочка выстроилась мгновенно. Работали так, как сроду никто и никогда не трудился при социализме — да и при капитализме тоже. Мешки, туго набитые, но довольно легкие, прогибавшиеся, когда их хватали поперек, укладывали в три штабеля у фургонов, поровну в рядках, чтобы легче было подсчитать. Прожектора с двух ближайших кронштейнов освещали сцену, почти бесшумное мельтешение людей в военной форме, в пятнистом ненашенском камуфляже, в штатском. Все остальные не горели, где-то у ворот бдительно погавкивала овчарка. Метались черные тени, ломаясь на неровностях и изгибах, холодный синеватый свет заливал четко ограниченное пространство, за пределами коего, казалось порой, ничего и не существует, и все это напоминало зыбкий сон.

Данил так и не понял — то ли мешок был заранее подпорот, то ли один из грузчиков, руководствуясь некой отметкой на черно-блескучем пластике, украдкой распорол его. Просто он знал, что в один прекрасный миг последует «обманка» — и потому, едва из мешка волной хлынули на бетон продолговатые картонные упаковки, выругался во весь голос, притворяясь, что и для него это досадное происшествие — сущая неожиданность, нарушившая отлаженный ритм. Поодаль заматерился «майор».

Из мешка высыпалось штук двадцать электрических дубинок типа «ПК-610», в самой Германии запрещенных и производившихся дойчами исключительно на экспорт. Понятно, он был один такой, мешок, подложенный, чтобы у «грузчиков» осталось впечатление, будто они догадались о характере груза. Не убирать же всех, в самом-то деле…

Они с «майором» и Янушем минут пять старательно препирались, выясняя, должен ли кто-нибудь из представителей всех трех звеньев цепочки пересчитывать дубинки в мешке, и кто именно. Решили, что никто не должен. Груз измеряется в мешках, и баста. Футляры с дубинками собрали, мешок завязали и отложили в сторонку (все трое и так знали, что он не входил в счет).

Ручаться можно, ни у кого из «грузчиков» подозрений не возникло. Даниловские ребята проделывали те же операции в этом же месте, и не единожды. Правда, в прошлые времена грузы были самыми безобидными.

Принято считать, что контрабанда — это непременно нечто экзотическое или по крайней мере запрещенное к ввозу-вывозу: наркотики, оружие, цветные и редкоземельные металлы. Так тоже бывает. Редко. Гораздо чаще идущая в Россию контрабанда являет собой товар самый безобидный и прозаический: вагоны французского коньяка, трудолюбиво изготовленного где-нибудь под Краковом, пресловутый спирт «Ройял», выгнанный из датских опилок, американские сигареты, сработанные из отбросов турецкого самосада египетской мастеровщиной, наконец, жвачка, даже химическая «пепси». Весь фортель в том, что себестоимость у этого «товара быстрого оборота» обычно ниже низкой, и, если не платить таможенных пошлин, прибыль получается вовсе уж баснословная. Потому и гонят нелегально… И все это идет такими потоками, что превращается не в контрабанду даже — в самые нормальные грузоперевозки, подпитывающие торговлю и экономику десятка стран.

Здесь же, в Минске, Данил с Каретниковым лицезрели как-то по ящику элегантного таможенника, демонстрировавшего зрителям сумку с несчастными двумя десятками черно-красных газовых баллончиков, только что перехваченных бдительными стражами границы. Пикантность заключалась в том, что оба только что отправили в Сибирь грузовик, под завязку набитый картонными новенькими ящиками из-под телевизоров «Минск» — но все ящики были загружены такими же точно баллончиками, о которых таможня почему-то не узнала…

Часа через два все было кончено. Мешки пересчитали, и еще раз пересчитали, когда их грузили в фургоны. Солдатики, подхватив автоматы, рассредоточились по всем трем будкам, майор попрощался за руку с обоими братцами-славянами (сам он, судя по некоторым признакам, к таковым определенно не относился), прыгнул в кабину переднего грузовика, и караван выехал в ворота. Данил взял рацию, настроился на волну таинственного Егеря и сообщил:

— Три — восемь — три.

— Ноль, — столь же скупо отозвался Егерь.

И все. Теперь ни Данил, ни Януш ни за что больше не отвечали. Теперь отвечал «майор» — каждым дециметром шкуры. Вот и все. Со стороны кажется невероятно просто. Если вы не знакомы кое с какой статистикой, как криминальной, так и шпионской, и не знаете, что девятеро из десяти сыплются как раз на контакте, на встрече, на п е р е д а ч е…

Януш принес пластиковый опрыскиватель с баллончиком сжатого воздуха. В большой баллон, привинчивающийся снизу возле самого дула, набрали обыкновенной воды из-под крана в сторожке и размешали в ней с пол-литра чистого нашатырного спирта. После чего старательно опрыскали бока цистерны — и черные буквы-цифры иностранной маркировки мгновенно размылись, потекли вниз мутными ручейками. Черт его знает, что там такое было подмешано в краску, не выдержавшую разведенного нашатыря — да это и неинтересно, если вы не увлекаетесь химией. Они не увлекались.

Главное, никаких концов отныне не найти. Таможенных границ меж Беларусью и Русью вот уже два месяца как не существует. Лишь где-нибудь в Москве вдруг обнаружится, что цистерна с этакой-то маркировкой пропала неведомо куда. Но поскольку хозяин так и не объявится и никто не станет молотить кулаком по столу в эмпээсовских кабинетах, требуя, чтобы ему немедленно возвратили утраченное добро, поиски будут вялыми. Если вообще будут. Бесхозную цистерну без всякой маркировки завтра утром закатят на сортировочную вместе с пустыми вагонами, там она и останется, если кто-то рачительный не приберет вскоре к рукам. Никаких следов радиации или химической отравы в ней не найти при самом вдумчивом исследовании, потому что ничего подобного в ней не возили отроду. Согласно документам, доставленные в адрес фирмы «Княжич» в этих двух товарных вагонах ликеры и водка ушли в Россию. А сама фирма «Княжич» вдруг решила прекратить свою деятельность. Поскольку она ничего никому не должна, ее кончина не вызовет ни малейшего шума. Владелец, гражданин Российской Федерации, туда и укатит. Склад будет возвращен арендодателю, местные работяги, люди абсолютно непосвященные, потеряют работу. Пан Януш со своими частными детективами вернется на родину пассажирским поездом, а вслед за ними более запутанной дорогой отправится их снаряжение. Овчарка не пропадет — ее отвезут на склад второй фирмы, той самой, которую жалко гораздо больше, и потому ей суждено процветать по-прежнему. А даниловская команда почти в полном составе немедленно вылетит домой. Так как никаких отходов в природе никогда не существовало, они нигде и не всплывут. Финита. Считайте процент…

Данил вернулся в сторожку, сел, привалившись к стене, ощущая блаженную легкость во всем теле. Януш Орлич извлек плоскую бутылку экспортной «Зубровки» с желтой пробкой-стаканчиком. В сторожку бесшумно проникла овчарка, присела в уголке и притворилась, будто ее вовсе не интересует колбаса, завернутая в мятую газетку «Не».

Бывшие охранники отвергнутых историей генсеков опрокинули по первой — не закусывая. Еще посидели, блаженно ожидая, когда хмель растечется по жилочкам ублажающей волной. Налили по второй, кинули овчарке кусок колбасы из хорошего мяса, какую простой народ как не видел прежде, так не видит и теперь по причине ее малочисленности и многочисленности народа. Опрокинули по второй. Закурили. Вплотную приблизилось святое время застольного разговора, и Данил начал первым:

— Ну вот что, пане капитане, есть интересное дело…

…Слежку он заметил почти сразу же, едва вышел из невидного пятиэтажного дома в Серебрянке, где на первом этаже и располагался офис безвременно усопшего «Княжича». Много раз писано и сказано, что людей определенных профессий выдает взгляд — но так оно, между прочим, сплошь и рядом обстоит в реальности. То ли нервы еще не отошли после ночной работенки, то ли в последнее время меж некой дичью и неким охотником проскакивает в воздухе электрическая искра…

Данил не мог ошибиться. Тяжелые взгляды в упор из стоявшей неподалеку вишневой «семерки» прямо-таки обожгли — и моментально ушли в сторону, как соскальзывает капля с бильярдного шара. Трое. Двое на переднем, один, соответственно, на заднем, а больше он ничего не рассмотрел, потому что направился к своей «Волге» как ни в чем не бывало. Садясь, толкнул Степашу ногой. Тот понятливо опустил веки и медленно вывел машину на улицу.

«Семерка» вскоре же обнаружилась сзади. За рулем у них сидел не новичок, он не прижимался, маячил в безопасном отдалении, однако Данил поостерегся бы с ходу зачислять его в шоферню серьезного государственного ведомства — не та квалификация, сразу видно…

Степаша дисциплинированно молчал, время от времени поглядывая в зеркальце.

— Давай к автовокзалу, оттуда в центр, — распорядился Данил.

Государства он, откровенно говоря, ничуть не боялся. Пришить ему было абсолютно нечего, российское разрешение на пистолет действует и здесь после подписания очередного пакета договоров, в офисе «Княжича» осталась лишь местная канцелярская мелкота, ликвидировавшая дела. Для здешних властей он — законопослушный владелец фирмы «Клейнот». Все сибирские заморочки — чересчур далеко отсюда.

Конечно, здесь его номер — где-то в конце очереди. Но тут вам не Байкальск. Тут есть свой Лева, хоть зовут его иначе, свои друзья, способные вытащить из неприятностей. Конечно, л е г а л ь н а я рука Москвы без труда сцапала бы за ворот и в этом последнем заповеднике советской власти, но в том-то и сомнительное преимущество подвергшегося столь странным наездам «Интеркрайта», что атаки идут сплошь нелегальные.

Правда, это еще не причина, чтобы расслабляться. Самое опасное в его положении, когда находишься вдали от обжитого баронского поместья — попасть в лапы к противнику, пусть на самое короткое время. Теперь — особенно. Иксу достаточно иметь здесь знакомого в чинах не выше майорских — а уж не посвященные в тонкости сержанты сграбастают…

— Высадишь у метро, — сказал он. — А потом сделаем так…

Он вылез, едва машина притормозила. Остановился у кромки тротуара, словно в приступе мимолетной задумчивости. По проспекту Независимости (бывшему Ленинскому) текла обычная пестрая толпа, в которой изрядный процент составляли провинциалы, решительно державшие курс на ЦУМ. Неподалеку хмурился Феликс Эдмундович мышино-серого цвета, как-то переживший все кадрили последних лет.

«Семерка» проскочила вперед, тоже остановилась, из нее вылезли двое. Один помоложе, другой постарше. Оба с типично белорусскими вислыми усами, стрижки не столь уж короткие, вполне позволяющие подозревать парики, чисто теоретически. На одном — очки с затемненными стеклами. И ни один не похож на Логуна, как его описывали покойники. Конечно, можно поменять светлый парик на каштановый и приклеить такие же усы — но все равно идентифицировать рано…

Данил дождался зеленого огонька, перешел улицу. Свернул было направо, к метро, но тут же вернулся и не спеша направился вниз, к Немиге. Вновь перешел на другую сторону.

С Немиги дул легкий ветерок. Он двумя пальцами извлек из нагрудного кармана купюру, пустил ее лететь, повернулся и бросился за денежкой.

Оба преследователя на миг сбились с ритма. Который помоложе, шагавший по той же стороне, довольно неискусно развернулся к лотку с булочками и пепси-колой. Постарше, шедший по противоположной стороне («коробочку» строите, гады?), держался гораздо непринужденнее и увереннее. В самом деле он двигался изящно, пластично, как огромная кошка, вдруг вставшая на задние лапы, но не утратившая оттого грации, или Данилу это только казалось, мозг подгонял ответы под задачку?

«Семерки» не видно. Ну, посмотрим, во что превратится «коробочка» метров через двести…

Поймал купюру, повернул в прежнем направлении. За эти несколько секунд он успел разглядеть нечто крайне ему не понравившееся. Молодой держал в руке черно-белую пачку сигарет с изображением ветряной мельницы и большими белыми буквами MOLINOS…

Возможно, сигареты такой марки где-то и выпускаются на самом деле. Но под такой именно облик камуфлирует свои электрошокеры московская фирма с одноименным названием. Легкое нажатие кнопочки, выдвигаются едва заметные электроды — и шестьдесят киловольт тебе обеспечено. Двое волокут к машине то ли нажравшегося, то ли пораженного сердечным приступом знакомого, никто ничего не заподозрит — и приехали… Он впервые за все время «командировки» пожалел, что отпустил домой всех, кроме Степаши, не оставил себе хоть одного охранника. Не думал, что они достанут здесь. В самом деле, если знакомые майоры и существуют, зачем их тревожить — гораздо проще вырубить шокером. Значит, главное — не подпускать их вплотную, но не показывать виду…

Немига. Не столь уж широкая улица. Светофор, слава богу, зеленый. Данил сбежал по широкой лестнице, перебежал на другую сторону, а вот молодой не успел. Теперь — вправо, под путепровод, а вот и «пожилой», маячит на другой стороне. В общем, вполне грамотно, свернешь вправо — там пожилой, как будем его условно называть впредь, хоть он не старше Данила. Пойдешь прямо, к гостиницам — следом потащится молодой…

Вспыхнул зеленый под путепроводом. Слева красуются над вовсе уж неширокой речкой Свислочью аккуратненькие, как игрушечка, сбившиеся в кучку домики Троицкого предместья — якобы старинные, но это кропотливая реконструкция, в сорок четвертом, под конец операции «Багратион», здесь все лежало в руинах…

Пожилой сопровождает по той стороне, хорошо ведет, чисто. Нет, положительно — волчара. Молодой хлипче. Голуба моя, да любой, столь нервно дергающийся, как ты сейчас, давно бы сунул сигареты в карман, а ты их тискаешь в ладошке, значит, это точно шокер… А если и мы этак задумчиво сунем руку под мышку? Ага?! Прекрасно понимаешь, сука, что не стану я стрелять в центре города, но все равно дернулся, бычок… Какой-нибудь местный Фантомас, ей-же-ей…

Молодой топал следом. Данил остановился у черного, затейливо выкованного уличного фонаря. Пришлось и тому остановиться, с видом крайней зачарованности уставиться на речку Свислочь — а чего, спрашивается, глазеть, утки отсюда летом улетают, это зимой они табунятся у этого мостика, ныряют за брошенным хлебом…

По Троицкому их особенно не поводишь, все предместье — десяток домиков, которые в три минуты можно обойти кругом, никаких закоулков. В магазины заходить не стоит — там-то и приблизятся. Белорусы — народ простой и незатейливый, который год и у них бурлит потаенно-кипучая деятельность фигур с п о н я т и е м, но все равно здешний люд еще сохранил, единственный, наверное, на пространстве «бывшешего СССР», этакий детски невинный взгляд на жизнь. Кому-то стало плохо в магазине, и добрые сябры повели его, болезного. Впрочем, и у нас, даже если разгадают неладное, притворятся, будто ничего и не видели…

Показалась «Волга» Степаши — и в ритме общего потока проехала мимо, мигнув фарами. Значит, «семерка» висит у него на хвосте. Прелестно, все предусмотрено, поводим… Пожилой болтается на той стороне, делая вид, что ждет разрывов в потоке машин — вполне правдоподобно, он там не один такой…

Данил докурил сигарету и решительно направился назад, той же дорогой, группируясь на ходу для отточенного удара.

Молодой, заинтересованно таращившийся на спокойную воду без всякого почти течения, слишком поздно отметил краем глаза, что «подопечный» задержался…

Гоп! Руку молодого, моментально разжавшуюся от хитрого удара по косточке, дернуло вверх, «пачка сигарет», кувыркаясь, полетела в речку… и пошла ко дну, как утюг.

— Ай-яй-яй, какая незадача… — сказал Данил.

Бычок даже не сообразил толком, то ли ему разозлиться, то ли притвориться, будто никакого шокера у него и не было и удара не было. Одно из самых нелепых и жалких зрелищ на свете — «топтун», которому поднадзорный вдруг навязал общение.

Пожилой маячил на противоположной стороне, чуть позади. Данил, врезав молодому носком кроссовки по голени, размашисто зашагал дальше. На душе стало чуточку веселее. Теперь он был уверен, что государство тут ни при чем. Правда, это снимало ровно половину хлопот. Его определенно хотели захватить, и не все, питавшие такое желание, были лопухами…

Через пять минут он вышел к автовокзалу. Пожилой топал следом, а позади маячила и вишневая «семерка», куда успел влезть ушибленный бычок. Но это уже беспокоило гораздо меньше — обдуманный им в машине план имел все шансы на успех. Уж окрестности-то сего древнего города он знал…

Расписание он, конечно, успел подзабыть, но, пройдя мимо касс, бросил беглый взгляд, и этого было достаточно. Так и не взяв билета, вернулся к площадкам, где с превеликим облегчением (не придется торчать тут долго) узрел автобус, отходящий на Воложин. День был будничный, и народу, как всегда, оказалось немного. А автобусов с этой стороны площадки стояло целых три…

«Семерка» стояла поблизости — они уже не питали иллюзий и не стремились притворяться джентльменами, игра пошла в открытую. Данил до последнего прохаживался так, что неизвестно было, какой из трех автобусов его интересует — и наконец прыгнул в воложинский за секунду до того, как водитель нацелился закрыть дверь. И был совершенно уверен, что подсадки от преследователей в салоне нет.

В последующие полчаса он отдыхал, безмятежно таращась на окрестные пейзажи и порой украдкой косясь назад — «семерка» сопровождала автобус в отдалении. Бензин у них, конечно же, не кончится, и надеяться нечего — должны были перед выездом на дело залить полный бак…

Недолгая, минут на семь, стоянка в Ракове — нынешней деревне, давно и бесповоротно потерявшей звание города. Пока водитель утрясал в крохотном автовокзале какие-то свои дела, мужская половина пассажиров покуривала на свежем воздухе. Данил к ним не присоединился. «Семерка» все это время стояла метрах в пятидесяти позади. Не исключено, им даже нравилось, что «клиент» ведет их в тихое захолустье — хотя подозревать подвох они просто обязаны…

Поехали! У распятия, на перекрестке, автобус сворачивает налево, вот и последние дома остались позади — Данил, примостившийся на последнем сиденье, укреплял на стволе «Макара» глушитель — паршивенький, с мембранами из пластика, чуть ли не одноразовый. Но он и не собирался стрелять много…

Руки он держал меж колен, и добрые поселяне ничего не заметили, конечно…

Сейчас дорога плавно повернет влево… Он встал, прошел к шоферу и небрежно бросил:

— У «Ислочи» остановишь…

Тот столь же равнодушно стал притирать автобус к обочине. «Семерка», наученная опытом у всех предшествующих остановок, на всякий случай не обгоняла, а притормозила метрах в сорока. Данил выпрыгнул, обежал автобус спереди и, подобно любителю джоггинга, рысцой дернул в распахнутые ворота. Вокруг — ни единой живой души. Оказавшись под прикрытием небольшой кирпичной привратницкой (в которой отроду не водилось никаких привратников), он выхватил пистолет, чуть высунулся и дважды нажал на курок, целясь в шины свернувшей было влево «семерки».

Первый выстрел прозвучал не громче стука автомобильной дверцы, второй хлопнул погромче, на третьем глушак определенно и сдох бы, но третьего и не понадобилось, все было в ажуре — обе передние шины пробиты, трое обормотов внутри, как многие на их месте, пригнули головы, ожидая, что новые выстрелы будут сделаны по ним. Но Данил уже быстрым шагом удалялся к низкому зданию серых и бледно-желтых оттенков, самую чуточку напоминавшему старинный замок — из-за стилизованной высокой башенки, вздымавшейся справа от входа.

Когда-то здесь был дом писателей. Потом увлекшиеся перестройкой, гласностью, независимостью и прочими увлекательными глупостями труженики пера как-то незаметно упустили из рук свое кровное достояние, перешедшее к людям коммерческим. Впрочем, еще в старые времена, когда Данил ждал здесь дня «Д», писателей почти что и не было — август девяносто первого, мозги б не вспоминали…

Справа за стойкой торчал все тот же дедушка, смутно помнивший Данила, но даже если и не помнил — с расспросами не полез, равнодушно отвернулся, глянув, как вошедший уверенно направляется влево. Данил вошел в коридор, вновь повернул налево, по узкой лестнице поднялся на второй этаж, снова налево, направо…

Дом был словно нарочно создан для срубания хвостов или для декораций к кинотриллеру. В планировке он был прост — квадрат в два всего этажа — но по всему периметру второго этажа шли спуски на первый, совершенно одинаковые, отличавшиеся друг от друга лишь красными номерами пожарных колодцев на слепых площадках. Человек посторонний, будь он и трезвехонек, моментально оказывался в лабиринте и блуждал долго. Пустись за ним следом эта троица, он непременно уделал бы их в этом лабиринте, как хотел…

Спустился на первый этаж, ностальгически и печально покривил губы, проходя мимо комнаты номер три. Дернул шпингалеты единственного окна, расположенного довольно высоко, подпрыгнул, взлетел на широкий подоконник, спрыгнул наружу и метнулся в лес, забирая вправо по широкой дуге и не сомневаясь, что остался совершенно незамеченным.

Преследователи потеряют не менее часа, взявшись искать его в доме. Здесь не гостиница. Наверняка, как и в старые времена, никто не оставляет паспортов — и даже если, как встарь, господа коммерсанты заполняют «карточки гостей», след обрывается бесповоротно. Они потратят, пожалуй, даже не час, выясняя у обслуги, в каком номере поселился человек с такой-то внешностью — а обслуга привыкла к мельтешению лиц, нигде не зарегистрированным любовницам и приехавшим из города гостям, останется разве что идти по номерам, а это дело еще более долгое и проблематичное…

Он быстрым уверенным шагом шел меж сосен, держа курс на близкий Раков. Глянул назад, но «Ислочи» уже не увидел, конечно. Вновь ворохнулись горькие воспоминания.

Восемнадцатого августа девяносто первого года он выехал отсюда в Минск в половине седьмого утра — когда все радиостанции Советского Союза уже объявили, что товарищ Горбачев некстати занемог, а посему создан совершенно новый госкомитет… Он, как и все прочие волки дня «Д», точно знал, что ему делать.

Первый неприятный укол в сердце он ощутил, когда его «Жигули» проехали мимо солидно-кирпичного зданьица поста ГАИ на въезде в Минск. Обычно здесь всегда дежурили милиционеры с автоматами, логично было, что т е п е р ь посты будут даже увеличены. Однако пост был закрыт вообще! Через десять минут, проезжая мимо городского аэропорта «Минск-2», Данил увидел, как оттуда взлетает самолет. И это — чрезвычайное положение?! Возле железнодорожного вокзала — никаких признаков чрезвычайной охраны, только приткнулся у пригородных касс небольшой штатский «пазик» с полдюжиной парней в штатском. На душе становилось все тревожнее, и когда он приехал туда, где должен был находиться согласно штатному расписанию, внутрь вошел, уже явственно ощущая сосущее предчувствие провала, скольжения в бездну…

Так оно и оказалось. О тех днях он вспоминал редко, и, когда бы ни вспоминал, осадок был самый пакостный. Все были готовы, все было готово, недоставало лишь хриплого рева охотничьего рога — а вот его-то и не последовало. Сутки спустя Данил сидел в комнате, где усатый подполковник, вопреки строжайшим инструкциям успевший опрокинуть стакан, стучал кулаком по столу и орал:

— Блядь, мы же профессионалы! Мы ювелиры! Только моторы завести! Давайте команду!

Но тот, кто должен был дать команду ему, а заодно и Данилу, сидел уставясь в стол, с мертвым лицом — потому что не получил команды и сам. Никто не получил команды. До самого конца команды так и не последовало. Двадцать первого, когда все рухнуло, Данил улетал отсюда — и, глядя в иллюминатор катившего по взлетной полосе самолета, видел, как идет к зеленому «Ил-76» густая колонна десантников. Очень возможно, это были ребятки того подполковника. Все рухнуло. Не нашлось молодого корсиканца, способного рявкнуть: «Вперед!» — ибо перевороты, устроенные молодыми военными вундеркиндами, проваливаются раз в десять реже, чем путчи, задуманные старыми интриганами…


…Через двадцать минут он вышел к пивнушке в Ракове, угнездившейся аккурат напротив православного храма. Вошел в темноватое помещеньице, сразу углядел Степашу у окна, но не подошел, лишь кивнул. Направился к стойке, оказавшись третьим в очереди, взял кружку, сел за столик и осушил одним духом.

— Порядок, — сказал Степаша. — Никакого хвоста.

— Тогда пошли.

Они свернули направо, прошли мимо почты, мимо серого католического костела, мирно соседствовавшего с православной церковью (а поблизости, кстати, примостился и молельный дом каких-то то ли баптистов, то ли адвентистов), вышли к «Волге». Данил откинулся на сиденье, закурил и сказал:

— А теперь жми в Минск, да так, словно за тобой черти гонятся… Соблюдая правила по мере возможностей.

Когда Раков остался позади, Данил чуть опустил стекло, достал из кармана кисло вонявший пороховой гарью глушитель, обтер его платком и выкинул на обочину.

— Трупов нет? — спросил Степаша.

— Нет даже поцарапанных, — сказал Данил с оттенком законной гордости.


Глава шестнадцатая
Введение в курс психиатрии

На левом берегу той же Свислочи, почти напротив Троицкого предместья, высятся два многоэтажных стеклянных здания — по общему мнению, самые фешенебельные гостиницы города Минска, одна из них еще в старые времена была интуристовской. Любой их постоялец, если вздумает прогуляться, обнаружит метрах в восьмидесяти от двух этих уютных отелей примостившийся на взгорке совершенно невидный домик — серенький, двухэтажный, без всякой вывески, с невысоким крылечком и кнопкой звонка у двери. Хотя заранее можно ручаться, что постоялец таковой даже не задержит на неброском домике взгляда.

А зря. Между прочим, это тоже гостиница. Только, по отзывам понимающих людей, не в пример уютнее и комфортнее, чем два вышеупомянутых отеля… Военно-промышленный комплекс, надо подчеркнуть, умел устраиваться.

Дверь по дневному времени была отперта. Данил вошел, вежливо кивнул очаровательной девушке за коротким столом (к коему сбоку примыкал довольно сложный селектор) и походкой старого бывальца направился на второй этаж. Девушка промолчала, ибо была приучена не задавать вопросов всем, кто вел себя в этих стенах как дома. Несмотря на все новации, ВПК за свое достояние держался крепко и атаки негоциантов в отличие от тружеников пера отбивал вполне успешно — еще и потому, что негоцианты эти сплошь и рядом выходили из его собственных шеренг…

На двери висела пластиковая табличка «Просьба не беспокоить», но Данил тем не менее постучал — тук, тук-тук-тук, тук. Дверь почти сразу же распахнулась, высокий мужчина, его ровесник на вид, стоял, держа правую руку так, что ее скрывала притолока. Впрочем, узнав гостя, он тут же убрал пистолет, засунул сзади за пояс.

— Привет, Ростислав, — сказал Данил безмятежно. — Нервничаешь, что ли?

Он прошел в крохотный, но чертовски комфортабельный номер с тщательно задернутыми шторами, сел за стол и налил себе холодной газировки из откупоренной бутылочки.

Хозяин, совершенно спокойно принявший эту бесцеремонность, сел напротив, пожал плечами:

— Береженого бог бережет. Был когда-то самый тихий барак, а теперь — кто его знает…

— Резонно, — сказал Данил. — Ну, чем нас порадует «Кольчуга» за наши же трудовые денежки?

— Слушай, ты можешь хоть в самых общих чертах обрисовать, что у вас там творится во глубине сибирских руд? Никто никогда не отказывался от работы, но шеф убежден, что дельце воняет, и я с ним заодно…

— Так вы что, не работали наш заказ?

— Конечно, работали. Просто полезно бывает знать…

— Хочешь честно? — сказал Данил. — Ростик, мы и сами не знаем, что за кадриль… Ну, не томи!

— Сергей Ипполитович отыскался, хоть и побегали… Сергей Ипполитович Елагин и супружница его, Елагина ж, Анастасия Дмитриевна… Анкетные данные и все прочее прилагаются. Будешь смотреть?

— Потом, — отмахнулся Данил. — Что они такое, с чем стыкуются?

— В данный момент — с Ваганьковским кладбищем, — жестко усмехнулся Ростислав. — Со вчерашнего дня. Оба, знаешь ли, отравились газом, люди старые, одна недосмотрела, а второй вовремя не заметил… Или наоборот, он недосмотрел, а она не заметила. Может, все так и было, а может, охотнички за квартирами постарались. Наследников у старичков не было, так что квартира — а неплохая, кстати — отойдет черт-те кому…

— Кто они были?

— Сам — профессор на пенсии. Супруга выше кандидата не поднялась, правда, в другой области. Он занимался… — Ростислав заглянул в свои бумаги, — занимался языками и диалектами южнотохарской группы, лингвист, а старушка специализировалась на археологии. У обоих есть, как водится, печатные труды и даже совместная научно-популярная книжка, список трудов прилагается.

— Интересно… — медленно сказал Данил. — Спаровский?

— Спаровский Богдан Сергеевич, тридцати шести лет. Кандидат исторических наук, интересы — где-то на пересечении занятий покойных Елагиных, последние три года — преподаватель в частном лицее «Академиум». Два дня назад исчез. Просто взял и исчез, на работу не вышел, у знакомых и подруг не объявлялся, среди неопознанных трупов не значится, проверяли… Между прочим, запоями не страдал, у частников из «Академиума» на хорошем счету — из тех интеллигентов, что сумели отвоевать пятачок рынка, такие уж, если приживутся, вцепляются в кормушку всеми тридцатью тремя зубками…

— Юлия?

— В окружении Елагиных Юлий отыскалось две. Мокрецова Юлия Сергеевна, семидесяти одного года, на пенсии, бывший преподаватель точной науки математики в самой обычной триста сорок второй школе. Бабуля — божий одуванчик, наши у нее были — но о вашем Шантарске она знает лишь, что это — в Сибири, однако в координатах путается и помещает вас где-то на Чукотке. За Уралом была последний раз аж в шестьдесят первом, когда возила на Байкал победителей какой-то школьной олимпиады. Есть вторая Юлия, гораздо перспективнее… Юлия Владимировна Озеровская, тридцати одного года, родилась в Шантарске, закончила исторический факультет Томского университета. Студенткой принимала участие в археологических экспедициях под руководством… — Ростислав сделал многозначительную паузу, — Анастасии Дмитриевны Елагиной, каковая впоследствии стала ее научным руководителем, взяв в Институт истории Центральной Азии, где до девяносто второго года занимала кафедру. Кандидатская диссертация, тут все записано… В девяносто первом году Озеровская вышла замуж за вышеупомянутого Богдана Сергеевича Спаровского, с коим развелась в декабре девяносто четвертого. Детей не было. Вплоть до последнего времени готовила докторскую, в связи с чем часто посещала Сибирь, ваш Шантарск в частности, работала в вашем музее. Здесь три фамилии ее шантарских близких знакомых — тех, кого удалось пока что установить. Говорит что-нибудь?

— Нет, — мотнул головой Данил, заглянув в поданную бумажку. — Где она сейчас?

— Пропала, друг мой милый. Неделю назад форменным образом растворилась в воздухе. Отпуска не брала, никто ничего не знает, никто ничего не подозревает и не выдвигает версий… Фотографии всех четырех, какие удалось раздобыть… Все остальное касается лишь мелких деталей, углубляющих разработку. Изучишь сам. Скажу тебе как профессионал — история вонючая. Четверо, объединенные связками «учитель-ученик», «коллеги по работе» — Спаровский, кстати, тоже работал в Институте Центральной Азии — и «муж-жена». Да еще вдобавок «любовники»: по некоторым данным, эти два голубка и после развода иногда приземлялись в одну постель — ну, пути секса неисповедимы… Старики покинули этот мир, молодые исчезли. Каждый факт по отдельности подозрений еще не вызывает, но собранные вместе начинают явственно припахивать. Особенно если соединить их с вашим интересом к этой четверке и с тем, что у наших ребят постоянно оставалось впечатление, будто кто-то неизвестный, однако крайне активный, уже прошел этими дорожками незадолго до них… — Он сложил все бумаги в синюю пластиковую папку и положил на угол стола перед Данилом. — Вот так. Дальнейшие пожелания клиента?

— Искать обоих, — сказал Данил. — Неустанно. Неутомимо. Оплатим все. Тебе нужно новое гарантийное письмо? Или хватит старого?

— Обойдемся старым… Во что это вы там влипли? Какие-то киношные трагедии с наркотой… Твой Лалетин случайно не собрался на президентские выборы?

— Что-то не замечал я за ним…

— А топят, будто перспективного кандидата в президенты, — сказал Ростислав задумчиво. — Такое впечатление.

— В столице что-нибудь болтают?

— В столице всегда болтают, ты разве забыл? Столица — это ж самая большая лавочка. Не та, где торгуют, а та, где треплются бабушки под лузганье подсолнухов. Вполне возможно, что через вас кто-то хочет задеть рикошетом Гильдию товаропроизводителей и персонально Георгия-победоносца, очень уж хорошие у него в последнее время обозначились шансы…

— А что Ликутов?

— Ликутов, можно сказать со всей определенностью, самостоятельной фигурой никогда не был и никогда не будет. Вечный «номер второй». Он это, между прочим, знает и поперек батьки не скачет, а потому еще долго будет иметь кусок хлеба с маслом. Дельные адъютанты без амбиций всегда в цене. А поскольку мозги у него есть, давно приготовил запасной спасательный круг на случай, если придет новая фигура и начнет менять дьяков с подьячими сверху донизу…

— И кто у него теперь спасательный круг?

Ростислав с милой улыбкой окинул взглядом стены, потолок. Вынул черную коробочку «глушилки», включил, положил меж ними на стол:

— Группа «Новый путь России», что уже не секрет. Расклад пошел недвусмысленный — банкиры и экспортеры против производителей и близких к ним банкиров. Для демократической общественности, понятно, все выглядит чуть плакатнее — героические строители капитализма против перекрасившейся партноменклатуры и засевших коммунистов.

— А у нас что, еще осталась демократическая общественность? — хмыкнул Данил.

— Какая разница? Штампы — вещь долгоживущая. И по мозгам бьют хорошо… В общем, прямых доказательств нет, но шеф убежден: все напрямую повязано с грядущими выборами. Главная свистопляска разгорится еще не скоро, да и на думские выборы следует поберечь силушки, но все равно, хороший хозяин готовит сани летом.

— У вас есть что-то конкретное?

— Ничего. Но, как говаривал Меченый, нет другой альтернативы. Разве что вы в самом деле переключились вдруг на героин. Нет? Вот видишь…

— Ох, мать твою… — вздохнул Данил. — Я-то прижился за полтора года, думал, с политикой покончено напрочь…

— У нас — и без политики?! Майор, начинаешь сдавать… Копайте хорошенько. Если удастся перейти в контратаку и самим нарыть что-то первыми, памятник нерукотворный вам никто не воздвигнет, но получите поддержку на самом высоком уровне плюс всю мощь агитпропа… Так и передай Лалетину. Шефу это поведали на том самом высоком уровне. Ухватите за хвост икряную рыбку — за вами Гильдия с союзниками. Оплошаете и дадите запихнуть в а ш и яйца в мясорубку — вас, может, и вытащат, чтобы ТЕ не подумали, будто они могут кого-то слопать, но вот звездных высот у вас впереди не будет, придется доживать век провинциальными лавочниками… Нас обоих это касается, старина. Ерунда, будто профессионалы могут с легкостью кокотки менять хозяев. Может, на Западе так и обстоит, но не у нас. Здесь мы все как-то незаметно оказываемся повязаны с лагерями хозяев, и список будущих вакансий ох как короток… Вот что ты заруби в памяти намертво…


…Первым забеспокоился Степаша, а за ним и Данил стал поглядывать на часы — по времени самолет давно должен был начать снижение с десяти километров, но он все так же летел, держа горизонталь, над сплошным ковром чуточку сероватых облаков, казавшихся отсюда твердыми, жесткими. Кое-кто из их соседей по салону первого класса тоже начал проявлять недоумение. Однако вскоре нудившая в динамиках «Юбочка из плюша» резко оборвалась, и на смену ей пришел искаженный отечественными микрофонами, едва узнаваемый голосок белокурой стюардессы, чей стан Степаша ласкал умильными взорами всю дорогу:

— Уважаемые пассажиры, наш самолет совершит посадку в аэропорту Кедровый города Байкальска. Шантарск не принимает по метеоусловиям…

Они переглянулись, и Данил пожал плечами. Сколько бы гнуси ни было связано с Байкальском, усматривать в происходящем козни — уже паранойя… Сезон летних гроз для Шантарска начался, порой неведомо откуда приволакивает такие тучи, что у ребят, пилотирующих изношенное советское наследие, чуточку сдают нервишки…

Степаша, смирясь с неизбежным, нажал кнопку вызова.

— Опять пепси? — ехидно спросил Данил. — Ведь описяешься…

— А иначе лялька не подходит… Экипаж-то наш, в Шантарске, глядишь, и подклею…

Подошла белокурая лялька, сделала едва заметную устало-философскую гримаску, но забота о пассажирах в этом салоне стояла на высоте, и она покорно принесла Степаше очередную баночку пепси. И грациозно ускользнула, пресекая всякие поползновения. Самолет клюнул носом, явно намереваясь снижаться.

Данил усмехнулся чуть садистски — Степаша заерзал-таки в кресле, но оба туалета оказались занятыми, да и очередь перед посадкой к ним наметилась человек из четырех.

— Дуй в хвост, пока не приказали застегивать ремешки, — сказал он, лениво листая старый номер «Совершенно секретно».

Степаша вернулся минут через пять — самолет уже шел вниз по отлогой — и сразу же наклонился к его уху:

— Там минский хвост. Ихний главный.

— А ты не ошибся? — спросил Данил, мгновенно напрягшись.

— Я его, козла, срисовал твердо… Похоже, один, никого из тех двоих…

«Жизнь вновь становится загадочной, — подумал Данил. — Ничего удивительного, что „пожилого“ они не засекли в Минске — первый салон, как исстари заведено, и загружается первым, он мог подъехать в последнюю минуту… Но где „пожилой“ отсиживался при посадках в Самаре и Омске? Оставался в салоне, что ли? В принципе, так нетрудно отсидеться, разжалобить бортпроводниц жалостным рассказом о едва зажившей сломанной ноге… или показать некое удостоверение? Что же, это таки Логун? Шантарский „Икс“? Кто бы он ни был, в Байкальске у него должны быть хорошие заточки, его район, до родимого Шантарска — семьсот километров, а в город к Хоменко еще нужно добраться… Отсиживаться в самолете? Черт его знает, сколько он тут простоит, в аэропорту могут и сгрести, если твердо задумали сцапать…»

— Сколько стоять будем? — спросил он беленькую симпатяшку, когда самолет замер на полосе в ожидании трапа.

— Неизвестно… Но похоже, долго.

— Ну что ж, тогда возвращайте наши игрушки… — тихо сказал Данил.

— Сходите?

— Ага, — сказал он с наигранной беззаботностью. — Мы ж байкальские, если так обернулось, проще будет ехать домой, а дела не убегут…

Он и в самом деле не собирался возвращаться: очень уж чревато — сидеть, прикованными к аэропорту, к неизвестно когда взлетающему самолету, шантарские грозы порой затягиваются, и на всякий случай лучше не убаюкивать себя колыбельной о совпадениях, по воле слепого рока занесших «пожилого» на тот же борт…

Стюардесса принесла их пушки, стыдливо упрятанные в бумажные пакеты. Из багажа у Данила был один «дипломат» с полученной от Ростислава папкой, а у Степаши не было и того, тем лучше…

Подкатили трап — и тут же объявилась белая «Тойота». Кое-кто нетерпеливо привстал, и стюардесса вновь попросила подождать. Данил прижался лбом к иллюминатору, вывернув голову — в гордом одиночестве «пожилой» сбежал по трапу, нырнул в машину, и она резко взяла с места. Хреново… Степаша понятливо кивнул в ответ на его многозначительный взгляд:

— Приплыли, шеф?

— Не суетись, — сказал Данил сквозь зубы, наклонился к верному ландскнехту. — Так… Вряд ли у него здесь рота, он, как и мы, до последнего момента не должен был знать про метеоусловия… Тачка-другая, не больше. До города — сорок верст, пока свяжутся, пока нагрянут… Если они запечатали выход, разделяемся. Ты звони Хоменко, поднимай, кого сможешь, место встречи — возле того завода, ну, этот, красивый, импортные люди строили… Не могли же тут перехватать всех наших, кто-то должен сидеть на связи в час дня… Если удастся созвониться, ко мне не подходи, мигни издали. Окрестности здешние знаешь?

— Более-менее.

— Возьмешь тачку, кинешь водиле достаточно, чтобы не дергался, и сиди в отдалении, жди, когда меня отсюда повезут на «скорой помощи»…

— На чем?

— На «скорой помощи», — сказал Данил. — Машина такая. С красным крестиком. Поедешь следом, в игру вступаешь, смотря по раскладу. Конечно, если все проскочит…

— А сцапают?

— Старайся, чтобы не сцапали. Я тоже буду стараться…

Из автобуса они вышли, словно не знали друг друга отроду. Держась так, чтобы их разделяли человек несколько, вошли в здание аэропорта. Данил, подобно спутникам по рейсу, не кинувшимся к выходу, а лениво разбредавшимся по залу, остановился у расписания, присобаченного к четырехугольной колонне.

Степаша, обогнав его, поднялся на второй этаж — и никто вроде бы за ним не метнулся. Зато Данил совершенно четко зафиксировал троих плечистых парней, занявших позиции в тамбуре, меж стеклянными дверями — они курили, лениво болтали в обществе румяного сержанта из транспортного, позы самые раскованные, вот только глазенки так и щупают каждого, кто собрался выйти… Вот уже и докурили все, вот один из них лениво огрызнулся, когда его толкнула чемоданом дебелая тетка в коже, но с места никто не стронулся. Опаньки! Срисовали…

Данил тем не менее торчал на том же месте, как человек, которому совершенно некуда спешить. Лишь бы только медпункт оказался открытым, лишь бы его за тот месяц, что Данил здесь не был, не переделали под киоск с парфюмерией… При Кедровом есть поселок городского типа с одноименным названием, оттуда «скорая», вероятнее всего, и придет, иные инструкции не меняются, как ни оборачивается жизнь…

Так. К троице присоединился «пожилой» — этот не глядит в его сторону. Ждать до скончания века они не станут, быстренько что-то решат, пора поторапливаться… Где ж Степка?

Вот он, не запылился… Подмигнул и слегка кивнул, равнодушно проходя мимо, к прилавку с бижутерией. «Комитет по встрече» его тоже срисовал, сразу видно, но никаких действий не последовало. Ну, начали…

Данил стал не спеша подниматься на второй этаж, в зал ожидания. Чуть ли не все сибирские аэропорты строились по одному, неведомо кем сляпанному образцу. На втором этаже — огромный квадрат кресел посередине, слева — перила, справа — шеренга киосков, тут же — отделение связи и желанный медпункт… На ходу он взлохматил всей пятерней волосы, пустил струю слюны на воротничок рубашки, так, чтобы и подбородок уделало… Есть Бог на свете! За пять шагов видно, что дверь не заперта, самую чуточку приотворена!

Никто за ним не шел снизу. Он вошел, плотно прикрыл за собой дверь, окинул взглядом большую белую комнату. Вот и медикус — девчонка лет двадцати пяти, смазливенькая, но откровенно скучает и зла на весь белый свет. Зуб дать, фельдшер, станет на такой ставке тут дипломированный доктор горбатиться…

— Да? — неприветливо спросила Скучающая Царевна в белом халате.

Данил подошел к столу, сел и, то и дело оглядываясь через плечо на дверь, стараясь, чтобы из угла рта капали слюни, погнал тюльку:

— Сестренка, они там, сейчас придут…

— Кто? — она еще не врубалась.

— Душманы, — доверительно сообщил Данил, наклоняясь к ней еще ближе. — Они меня убить хотят второй день, вы что, не слышите? Да вон же они говорят — «сейчас кишки вспорем…». Не слышите? А тот, второй, ему про автомат, они ж громко говорят-то, что же вы не слышите? — он подпустил в голос трагического надрыва. — Еще в самолете они договаривались, хотели сначала из автомата расстрелять, а потом завели про ножи… ну прислушайтесь!

Вот теперь девочка осознала и ситуацию, и свои в ней функции, по глазам видно…

— Успокойтесь, гражданин, — сказала она профессиональным, брезгливо-участливым тоном. — Они за вами из города ехали, да?

— Нет, я с минского рейса, я ж вам говорю, они еще в самолете хотели меня зарезать…

— Вы успокойтесь, — она чуточку отодвинулась. — Никто вас не режет, у нас тут милиция… Вы не пили, случайно?

— Да я ж не пьяный, вы что! — Данил прижал руки к груди. — Вот в Минске мы, точно, бухали пять дней. Да я уж сутки в рот не брал, не спал сутки, понимаете, никак сон не шел, лететь нужно было, а в самолете эти…

— Душманы?

— Душманы! — радостно подтвердил Данил. — Бородатые, шапки такие… слышите? Опять про ножи завели…

Она сняла трубку, накрутила короткий внутренний номер:

— Кто это? Коля? Анжела. Иди сюда, тут у товарища неприятности, к нему душманы с автоматами привязались, нужно срочно помочь… — Положила трубку и обаятельно улыбнулась Данилу: — Вы у нас на двери красный крест видели? Отлично. Душманы — они ведь мусульмане, креста боятся, нипочем сюда не зайдут.

— Правда? — с надеждой спросил Данил. — Но вот они опять про ножи, у них ножи с зазубринами…

— Не зайдут, успокойтесь. Может, нам милицию привлечь?

— Ох, доктор, хорошо бы! Только вы их предупредите про автоматы и про ножи тоже…

— Милиция и так догадается, она у нас опытная…

«Да и ты не дура, — подумал Данил, — четко работаешь, ментам-то уже звякнула…»

Два недуга до сих пор не поддаются самым современным методам и средствам диагностики — сотрясение мозга и белая горячка. А в аэропортах и на вокзалах при малейшем подозрении на «белку» с клиентом не церемонятся, тем более в его случае, когда все симптомчики налицо и не нужно ломать голову. Убойных нейролептиков у нее нет, да и не станет сшибать с ног, нужно же, чтобы в больничку он доехал в целости и сохранности и смог там вдосыт поговорить с дежурным врачом. Вколет какую-нибудь херню, валерьянку с димедролом, малость оглоушит и только. Лишь бы в Кедрове на ходу была «скорая», лишь бы согласились приехать, а то, пока дотащится сюда «психушка» из города, «комитет по встрече», того гляди, и занервничает…

Явился Коля — луноликий сержант под два метра, старательно соображавший на ходу, как ему держаться в столь несвойственной роли няньки при захворавшем головушкой.

— Там душманы! — предупредил Данил. — В коридоре!

Лишь бы только ему не навязали мента в сопровождающие до города, будет гораздо труднее… да нет, не поедут, механизм и без них отработан…

— Нету душманов, нету! — Коля успокаивающе поднял широченные ладони. — Все нормалек. Толкались какие-то, — торопливо добавил он, подстегнутый зверской гримасой фельдшерицы, состроенной сержанту украдкой от Данила. — Ну да, толкались, только смылись уже… Хотите, мы вам машину найдем, довезем до города? «Скорую помощь», чтобы они не догадались?

— Хорошо бы… — сказал Данил. — А можно «скорую»? Я заплачу, деньги есть…

— Да ну что вы! — запротестовал сержант. — Какие деньги, мы вас совершенно бесплатно довезем… Я знакомым ребятам уже позвонил, как услышал про душманов, будет сейчас для вас машина… До города мигом довезут… Сами-то местный?

— Ага, — сказал Данил.

Девчонка, ободренная явным сотрудничеством пациента и с нею, и с властями, заторопилась:

— Может, мы вам пока укольчик сделаем? Вы же говорили, сутки не спали, пять дней пили…

— А я не засну?

— Ну что вы, вам же еще в машине ехать, и в городе потом устраиваться… Легонький такой укольчик, чтобы вам