Дмитрий Станиславович Лесной - Русский преферанс [для программ-читалок С ПОДДЕРЖКОЙ таблиц]

Русский преферанс [для программ-читалок С ПОДДЕРЖКОЙ таблиц]   (скачать) - Дмитрий Станиславович Лесной

Лесной Дмитрий Станиславович
Русский преферанс


ПРЕДИСЛОВИЯ



Предисловие автора

Когда мы принимались за эту книгу, на моей книжной полке уже стояло десятка полтора изданий, посвящённых преферансу. Большей частью, правда, это были простые изложения правил популярной игры. А нам с издателем хотелось чего-то большего ― добротного учебника со сборником интересных этюдов и задач, с описанием шулерских приёмов, с игроцкими байками, которые за игорным столом сыплются, как из рога изобилия, с пляжными историями, анекдотами… Хотелось всерьёз определить место преферанса в русской культуре и составить галерею портретов великих преферансистов ― от Белинского и Некрасова до современных, собрать преферансный фольклор, литературные произведения по теме. Хотелось, чтобы книга была богато иллюстрирована, хорошо издана.

Откуда такая уверенность в своих силах? Почему бы не написать учебник по ботанике? Так сложилась жизнь, что несколько лет после окончания факультета журналистики мне довелось зарабатывать на хлеб профессиональной игрой в карты. Почему оставил это занятие? ― спросит любознательный читатель, ― раз так хорошо всё получалось? Действительно, ведь о том, чтобы любимое развлечение доставляло средства к существованию, можно только мечтать. Я и сам затрудняюсь ответить на вопрос, почему оставил игру…

Старший сын пошёл в школу и в один из первых дней учёбы говорит: «Учительница спросила, где мама с папой работают. Про маму я сказал, что в ЦСУ,[1] а что сказать про папу?» ― «Как! Ты что, не знаешь? Папа ― журналист, часто ездит в командировки…» Тогда я впервые подумал, что как-то слишком много шрамов и татуировок у папиных друзей-знакомых. Да и разговоры отнюдь не о газетных передовицах, а всё больше о платежах в конце месяца. Да и лексика ― не для детских ушей. Это был первый звонок.

Как-то раз у меня прожил с полгода Коля Китаец, одессит с пятью судимостями (заехал переночевать и немного задержался; это было вполне в его стиле). Он очень хорошо ко мне относился и во всём старался помогать. Например, воспитываю я своего семилетнего Димку, который что-то сделал не так, а Колёк говорит: «Ты, Дима, слушай папу ― папа правильно говорит, так делать нельзя! Вот у нас был на зоне один тип, который так делал, так его по концовке порезали…». На мои просьбы не вмешиваться в педагогический процесс Николай искренне удивлялся: «Как скажешь, я-то хотел как лучше».

Возможно, бросил «профессиональный спорт» просто потому, что надоело. Захотелось и другие грани этой жизни осмотреть. Что дал мне опыт профессионального игрока и опыт общения с этим миром ― предстоит ещё осмыслить самому, но факт остаётся фактом: лет восемь я жил картами. И преферанс был одним из сильнейших средств в арсенале. В конце 70-х в Ташкенте я даже получил среди играющих кличку Гусарик ― когда предлагали крупную игру в штосс, я всегда отвечал: «Давай для начала сыграем в гусарика». Поэтому, принимаясь за учебник, я чувствовал моральное право взять на себя ответственность. Кто хочет проэкзаменовать, «проверить технику» ― я готов в любой момент сесть напротив. Однако писать про игру оказалось труднее, чем играть.

«Кто знает игру ― пусть не обучает ей», ― гласит итальянская пословица.[2] Когда впервые услышал её, подумал: а, собственно, почему? Что за умник такой итальянский её выдумал? И только потом понял: это не запрет, не нравоучение. Это ― предостережение! Сколько раз потом пришлось его вспомнить! Ни одна работа не давалась мне (не только мне, всей нашей команде, принимавшей участие в создании книги о преферансе) труднее, чем эта. Всё время преследовал какой-то рок! Судите сами.

1. Главу о вероятностях преферанса писал академик Леонид Михайлович Литвин. Это была его давняя мечта ― систематизировать свои математические представления о любимой карточной игре. Он был сильно занят, он знал, что тяжело болен, он очень спешил.

Я забрал у него рукопись в день его отъезда на дачу на майские праздники. С дачи он уже не вернулся ― умер там. Статья «Оптимальные решения…» стала его последней научной работой.

2. Иллюстрации для этой книги обещал дать выдающийся коллекционер игральных карт Александр Семёнович Перельман. У нас с ним было много общих проектов: хотели сделать каталог его фантастической коллекции на CD-ROM, выпустить книжку «Русские писатели за карточным столом»… Мы договаривались начать работать в сентябре. Я позвонил в начале октября ― извиниться, что на месяц выбился из графика, и спросить, когда удобно приехать. Трубку сняла его жена ― Виктория Владимировна. Я попросил Александра Семёновича, но выяснилось, что месяц назад его похоронили. Через неделю я ехал в Питер на 40 дней…

3. В самый разгар работы пропал издатель. Нет, он не отказался от договора, от идеи. Он попросту исчез. Перестали отвечать все телефоны. Я подумал: времена тяжёлые ― «кредиты, бандиты»… Подождём… Но шли месяцы, а он не появлялся. Стали ощущаться трудности с финансированием. Мы собрали совет (не в Филях, на Речном вокзале) ― что будем делать? ― автор, художник, верстальщик. Решили работать дальше и параллельно искать издателя, который согласился бы уплатить сумму, полученную нами авансом. Не объявится наш к выходу книжки сам ― отдадим деньги жене или матери (а кто знает, жив ли?). Слава богу, объявился (но предположения наши, кажется, были не лишены оснований).

«Мелкие» неприятности на этом трагическом фоне даже как-то совестно перечислять: перестала существовать издательская фирма, с которой был договор на вёрстку и оформление. Хорошо, что вся работа строилась на личных отношениях ― бывший директор фирмы Лена Лебедева продолжала тянуть нашу артель «Напрасный труд», в одиночку, повинуясь моральному долгу. Мы частенько обсуждали с ней таинственный смысл злосчастной поговорки и всё подумывали: не достаточно ли предупреждений?.. Разумеется, на ту же чашу весов складывались все случившиеся за это время болезни и лишения.

В конце концов нам посчастливилось встретить Владимира Ефимовича Грабарника, в лице которого мы нашли горячего поклонника преферанса и надёжного инвестора, и трёхлетний труд был завершён. Можно сказать, что прикупили туза!

Два слова о структуре книги

Её довольно подробно отражает содержание. Но я хотел бы заранее извиниться перед теми, кто найдёт изъяны в расстановке глав учебника. Мне не удалось структурировать материал лучше. Все темы переплетены. Начинаешь говорить о постановке проблем перед оппонентом в главе «Торговля», приходится сказать, что эта задача должна ставиться на всех этапах игры ― при заказе контракта, на висте и т. д. Говоришь об экономических основах игры, приходится приводить примеры из области торговли, заказа контракта, вистования, и т. д. В специальных главах, посвящённых торговле, заказу игры, мизеру или висту, приходится или повторяться, или опускать эти аспекты…

В словаре и в учебнике даны не только объяснения игроцких или специфических терминов, но и приведено подробное описание многих технических приёмов розыгрыша, даже таких, которые в преферансе встречаются редко, а представляют собой высший пилотаж в других играх, таких как вист и бридж. Например: парада, манёвр мерримак, императорский манёвр или манёвр Дешапеля. Если сквиз и впустка, такие разнообразные и сложные в бридже, встречаются и в преферансе (пусть редко, пусть в упрощённом виде), то вышеупомянутые манёвры имеют лишь теоретическое значение. Напрашивается вопрос: зачем вообще о них говорить? Возможно, достаточным оправданием автору, недавно научившемуся играть в бридж, послужит очарование, утончённая красота этих приёмов. Каждый из них иллюстрирует парадоксальную идею. Возможно, эти идеи позволят вдумчивому читателю перенести приёмы на почву преферанса и добиться небывалого мастерства в этой игре, а возможно, побудят его освоиться с бриджем. В любом из этих случаев автор будет счастлив и сочтёт свою работу не напрасной.

Для чего нужна столь сложная терминология? «Кто ясно мыслит, тот ясно излагает». Чтобы хорошо разобраться в каком-либо явлении, понять идею того или иного технического приёма розыгрыша, необходимо провести анализ, разложить явление на составляющие. При этом бывает необходимо дать этим составляющим имена ― дабы избежать путаницы и возможности двоякого толкования. Необходимость терминологической ясности можно проиллюстрировать главой «Сквиз» в разделе «Школа игры в преферанс». За применяемыми там терминами: корректировка счёта, карта угрозы, сквизующая карта ― стоят совершенно точные, однозначно трактуемые понятия. Без этих терминов разобраться в теории сквиза невозможно. Как нельзя стать химиком, не утруждая себя вниканием в смысл слова валентность, так нельзя достичь вершин мастерства в преферансе без хорошего знания техники.

Впрочем, на серьёзном изучении науки преферанса автор совершенно не настаивает. Пусть каждый найдёт в этой книге то, что ему по душе. Остаётся пожелать вам удачных прикупов и благоприятных раскладов.

Слово благодарности

Отдавая книжку на суд читателей, мне хочется поимённо поблагодарить всех участников этой работы: без вклада любого из них книга потеряла бы или вообще не состоялась.

В первую очередь, ― покойных Л. М. Литвина и А. С. Перельмана. Очень признателен вдове Перельмана Виктории Владимировне ― за предоставленную возможность поработать с коллекцией и кое-что сфотографировать ― из того, что многие никогда не видели. Спасибо фотографам: Е. Ерёмину, Б. Манушину и В. Ускову, снимавшему экспонаты Ивановского областного музея.

Хочу горячо поблагодарить Олега Смирнова за участие в разработке идеи этой книги и за помощь на старте (потому что один я бы никогда не взялся, несмотря на то, что это исследование ― моя давняя мечта), а Владимира Грабарника ― за веру в успех.

Замечательный знаток русской словесности Евгений Владимирович Витковский, научный редактор энциклопедии «Игорный дом», собрал материал и написал очерки об игре в преферанс русских писателей XIX и XX вв. Он же в значительной мере пополнил коллекцию литературных произведений о преферансе.

Московские бриджисты и издатели бриджевых журналов Викентий Абрамян и Александр Сухоруков внимательным глазом просмотрели техническую часть книги ― учебник ― на предмет выявления ошибок в раскладах и рассуждениях и сделали множество ценных замечаний. Но поистине неоценимым стал вклад математика и писателя Леонида Грачика, который пересчитал все математические выкладки и нашёл столько ошибок (как у меня, так и у Литвина), что мне теперь просто неловко называть учебник своим: выявление ошибок в расчётах в отдельных случаях привело к изменению игровых решений на противоположные.

Команда разработчиков программы для игры в преферанс в Интернете (http://pref.bn.ru) в составе программистов Александра Бодрова, Анатолия Цыбульского и дизайнера Олега Комлякова, а также администрация Интернет-клуба (Валерий Азиков и Юрий Шатун) на протяжении целого года предоставляли мне статистический материал и оказывали всестороннюю помощь в разработке массы технических деталей, как-то: конвенции игры, формулы начисления рейтинга в преферансе и т. д. Благодарю также моего соавтора по компьютерному преферансу «Марьяж» Александра Макарова, в бесконечных спорах с которым на протяжении шести лет шлифовались многие идеи и алгоритмы.

Благодарю моих друзей ― бриджистов, шахматистов и преферансистов ― Игоря Ковалькова, Леонида Каретникова, Петра Марусенко, поделившихся прекрасными задачами. Низкий поклон спонсорам компьютерных чемпионатов по преферансу: Игорю Крохину (компания «Анкей»), Владимиру Харитонову (фирма CHI), Вадиму Береславскому (казино «Космос») ― без их помощи невозможно было бы выявить картину всемирности увлечения преферансом; Дмитрию Хомякову (Юстибанк) ― без него не смогла бы появиться на свет ростовская версия «Марьяжа».

Спасибо коллегам ― Андрею Серову, Сергею Кабалевскому и Леониду Грачику за разработку новой версии «Марьяжа» ― под Windows (современный интерфейс и принципиально новая «думалка»). И, конечно же, моим бессменным помощникам Яше и Нине Наниковым, вдали от которых я себя чувствую не только без рук, но и без души. И самый низкий поклон ― моему первому учителю в жизни и в преферансе, моему отцу, и моей многотерпеливой жене, которая имеет силы вынести всю эту «жизнь игрока» и все эти бесконечные ночные звонки поклонников и (что гораздо хуже) хулителей «Марьяжа» (телефон-то на экране ― мой домашний!).

Хочу также выразить удовлетворение от совместной работы непосредственным членам команды ― художнику книги Михаилу Трубецкому, создателю макета Елене Лебедевой и нашему взыскательному редактору Людмиле Яковлевне Долининой.

Список получился большой, но я беспокоюсь не о том, что он занял много места. Боюсь, что кого-то забыл назвать, потому что на призыв помочь материалами о преферансе откликнулось такое множество людей ― привозили и присылали книги, диктовали по телефону задачи, приезжали рассказывать истории и принимали у себя. Вот, например, мой приятель Павел Портной. В книге нет ни одного раздела, который не прошёл бы через жернова его доброжелательной критики. А сколько расписано пулек, которые была реальная опасность не доиграть из-за дискуссий об этике преферанса! Разумеется, я благодарен всем членам редакционной коллегии Общества любителей преферанса, участвовавших в разработке Кодекса преферанса. Пусть мне простят не названные поимённо все мне писавшие и звонившие. Поверьте, я много почерпнул из общения с вами! Спасибо. Надеюсь, что этой книгой мы не закроем тему.

Дмитрий Лесной


«Заплыв стилем преферанс»

В начале 80-х годов, по какому-то делу приехав в Парголово ― тогда это было дачное место под Ленинградом, теперь оно, понятное дело, располагается возле Петербурга, ― я обнаружил на дощатом заборе объявление: «Набирается группа для коллективного заплыва стилем преферанс». Надо ли говорить, что автор объявления, скучающий дачник, предполагал заниматься отнюдь не плаванием. Я лишь пожалел, что не могу остаться в Парголове и познакомиться с человеком, нашедшим выход из положения ― пуританские законы советской власти наверняка не позволили бы ему искать двух-трёх партнёров для пульки «открытым текстом».

История повторяется. Именно в Третьем Парголове более чем за 100 лет до встреченного мною объявления играл в преферанс критик Скабичевский с поэтом-переводчиком Василием Курочкиным ― о чём есть свидетельство в воспоминаниях Скабичевского. Именами двух преферансистов ― Скабичевского и Панаева ― назвались в «Мастере и Маргарите» кот Бегемот и Фагот-Коровьев, «проникая» в грибоедовский писательский дом, ― да ещё кот назвался именем Скабичевского не просто так ― он назвался именем любителя поглазеть на пожары и в конечном счёте в «Грибоедове» пожар и устроил. А среди первых русских писателей, одержимых преферансобесием в 1840-е годы, после изучения материалов выявились имена Некрасова и Тургенева, Белинского и Фета; драгоценные свидетельства о внезапном возрождении интереса в рядах «спецов» советской «интеллигенции» 1920-х годов оставил Варлам Шаламов, об игре в преферанс уже в брежневском ГУЛАГе рассказал в своих воспоминаниях Владимир Буковский. На прямом шулерстве поймал Некрасов Афанасьева-Чужбинского, Евтушенко Межирова; словом, литературный и артистический материал повалил в количествах, непомерных даже для такого издания, как нынешняя энциклопедия. Поэтому, принимая во внимание тот факт, что 150-летие русского преферанса (1841–1991) Россия отметила свержением советской власти, нами было принято решение ограничиться тремя десятками портретов, притом включив в их число и писателя, презиравшего преферанс как игру, в которой невозможен действительно крупный выигрыш (Достоевский), и писателя-эмигранта, презиравшего его как нечто несерьёзное (Перелешин).

Однако власти приходят и уходят, а преферанс остаётся. Притом, надо отметить это особо, не один, а по меньшей мере четыре, и каждый волен выбирать для себя разновидность по темпераменту, свойствам нервной системы и семейным традициям. Человек с мощной нервной организацией ни за что не променяет «классику», содержащую наибольший элемент риска; любитель распасовок и человек терпеливый выберет медленный «ростов»; тот же, кто воспринимает преферанс как часть отдыха, вряд ли откажется от наиболее распространённой «сочинки» ― и так далее.

В XIX в. такого выбора не было: был либо преферанс, либо… не преферанс. Что именно привело игроков России к нынешним четырём разновидностям ― понятно, с небольшими вариациями ― можно лишь гадать. Факт, по крайней мере то, что для отпочковавшегося от преферанса около 1870 г. «винта» (или «сибирского винта») переворот 1917 г. был началом конца, ― факт исторический. Впрочем, если верить исследователям, винт нашёл своё продолжение в бридже, но это уже совсем, совсем другая история. А преферанс благополучно пережил все русские революции ― и уже в виде одной лишь благодарности за то удовольствие, которое он доставил россиянам за время своего существования, мы помещаем под одной обложкой с галереей портретов основные произведения литературы ― прозы, поэзии, драматургии и эссеистики, ― принадлежащие к первой эпохе игры, пришедшейся на 1843–1856 гг. ― конец царствования государя Николая I.

Трудно сказать, сколько партий в преферанс сыграно с 1841 г., точнее, сколько миллионов партий. Но преемственность поколений проделывает с нами странные шутки: на первом издании «Капитанской дочки» А. С. Пушкина обозначен её цензор ― писатель и переводчик Пётр Корсаков (1790–1844), и его же имя (тоже как цензора) мы находим на первом русском произведении, посвящённом преферансу, ― на «Некоторых великих и полезных истинах об игре в преферанс» (1843 г.), принадлежащем перу А. Я. Кульчицкого, одного из первых русских преферансистов.

Книга эта неплохо читается и теперь. Пережило столетия имя самого Корсакова (он неплохо переводил нидерландских поэтов), одно сгинуло ― цензура. Это единственное, что пропало (и в преферансе, и не только в нём) и о чём не стоит жалеть.

А преферанс стал частью культуры и литературы ― откуда, как известно, никакая цензура ничего изымать не властна.

Евгений Витковский


Предисловие редакторов раздела «Школа игры в преферанс»

Когда-то давно, будучи студентом механико-математического факультета МГУ, я часто и довольно успешно играл в преферанс. Во всяком случае, зарабатывать на пиво с креветками обычно удавалось. Потом, к сожалению, уже не в первой молодости, я познакомился с бриджем, и он захватил меня на долгие годы. Там я нашёл то, что ценю в играх больше всего — смесь математики и психологии. Математика бриджа казалась волшебной, и о любимом некогда преферансе было забыто напрочь.

И только сейчас, прочитав новую книгу Дмитрия Лесного, я понял, что был не прав: математика преферанса оказалась и глубокой, и многообразной. Как жаль, что я недооценивал её раньше.

Математическую основу книги составляет статья профессора Литвина «Оптимальные решения при игре в преферанс на основе теории вероятностей», которая была написана специально для «Русского преферанса». В ней автору удалось сформулировать практически все ключевые моменты, необходимые для игры не «по мнению», а по вероятностям. Профессиональный математик и отличный преферансист сумел заложить мощный фундамент, а на его основе профессиональный игрок и отличный математик Дмитрий Лесной выстроил строгое красивое здание научной теории преферанса. И он не забыл окружить его прекрасным садом, где можно найти удивительно тонкие этюды и разнообразные околокарточные истории, которые читаются, как детективы.

«Русский преферанс» — настоящая энциклопедия, где можно найти всё, что касается этой игры. Для начинающего преферансиста это великолепный учебник. Опытные игроки расширят свой кругозор, изучив типично бриджевые приёмы — такие как сквиз или впустка. А те, кто считает преферанс «давно пройденным этапом», могут для затравки заглянуть в главу «Распасовка». Почитайте, что пишет автор о преферансе вдвоём, известном под залихватским названием «гусарик».

Держу пари, что вы откроете для себя много нового.

Лев Натансон, математик, автор книг об играх в казино и игровых автоматах
* * *

Все мы берём в руки карты ещё в младенчестве. Моя мать наседала на отца, и я составлял им компанию в подкидного дурака. Сначала это было просто шлёпанье картами в масть. Но затем я заметил, с какой виртуозностью отец выкручивается, сводя игру с ней вничью (проигрывать не позволяла офицерская честь, а огорчать любимую — сердце) или вешая «погоны» — изредка — чтобы не забывали о его классе игрока. И в моём сознании постепенно вызревало это понятие — техника.

Оказавшись студентом, я окунулся в мир преферанса. И Её Величество Техника пленила моё сердце навсегда. С каким упоением решал я задачи — как за игорным столом, так и за письменным. Этих счастливых дней молодости не забыть. И книга Дмитрия Лесного погрузила меня в ностальгию по радости познания, доставлявшуюся мне преферансом.

В XX в. написано около 10 000 книг по бриджу. Я прочитал не все, но достаточно много (фрагменты лучших мы печатаем в журнале «Бридж в России» или издаём в переводе небольшими тиражами). Так вот я хочу сказать, что если бы автор книги «Русский преферанс» исследовал бридж с той же скрупулёзностью, методичностью и глубиной, то это была бы, вероятно, лучшая книга по технике бриджа.

Техника — это скучно, скажет скептик. Ну конечно же, «теория, мой брат, суха», но разве мы получаем удовольствие лишь от количества вистов, которое нам отдал глупый оппонент?! Нет, в первую очередь — от собственного интеллектуального превосходства, иначе мы просто пойдём в казино. А реализовать превосходство без техники — это доступно лишь шулерам.

Мне жаль, что преферанс остался в прошлом вместе с юношеской чистотой Серебряного Века. Во всём мире сегодня играют в бридж, даже китайское Политбюро! Бридж несравненно богаче преферанса как техническими возможностями, так и психологическими, и для хорошего бриджиста техника преферанса — лишь таблица умножения для профессора математики.

Но, тем не менее, без этой таблицы никуда не денешься. И иногда ее нужно освежать в памяти. В этой книге собрана вся техника преферанса. И если вам кажется, что она была изучена вами еще 20 лет назад, все же выделите время — может быть, вы что-то упустили.

Ну а если слово «сквиз» не вызывает у вас лёгкой дрожи, то, действительно, вам давно место за бриджевым столом. В противном же случае, вы должны быть благодарны Дмитрию Лесному за десятилетия подготовительной работы над этой замечательной книгой.

Александр Сухоруков, главный редактор журнала «Бридж в России»



ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА


Преферанс в русской культуре

Князь Пётр Андреевич Вяземский, участник Отечественной войны 1812 г., дипломат при Александре I, позже директор государственного заёмного банка, друг Пушкина, Дениса Давыдова, Нащокина, Толстого-Американца, оставил интересное рассуждение о карточной игре:

«…Нигде карты не вошли в такое употребление, как у нас: в русской жизни карты — одна из непреложных и неизбежных стихий… Страстные игроки были везде и всегда. Драматические писатели выводили на сцену эту страсть со всеми её пагубными последствиями. Умнейшие люди увлекались ею… Подобная игра, род битвы на жизнь и смерть, имеет своё волнение, свою драму, свою поэзию. Хороша ли, благородна ли эта страсть, эта поэзия, — это другой вопрос… Карточная игра имеет у нас свой род остроумия и весёлости, свой юмор с различными поговорками и прибаутками. Можно бы написать любопытную книгу под заглавием «Физиология колоды карт»».[3]

Тот факт, что в России всеобщее увлечение карточными играми в отдельные периоды времени принимало характер стихийного бедствия, общеизвестен: исторических свидетельств более чем достаточно.[4] Посмотрите хотя бы главу «Азартные игры в старину» из книги М. И. Пыляева «Старое житьё», воспроизведённую в этом разделе. Но нас интересует вполне определённая игра — преферанс. Когда в России начали играть в преферанс?

К сожалению, не нашлось нестора, который описал бы с присущей летописцу точностью дату и состав участников первой пульки на Руси. Но в нашем распоряжении есть ряд документальных источников, позволяющих установить дату появления преферанса в России с точностью до четырёх лет.

Это, в первую очередь, печатные сборники правил карточных игр, самый ранний из которых — «Описание картежных игор, с показанием правил, помощию которых всякий сам собою и без учителя во все в России употребляемые картёжные игры может научиться играть правильно и искусно»,[5] написанный Григорием Комовым и датированный 1778 г., не содержит упоминания о преферансе. Между тем претензия автора на всеохватность издания имеет под собой твёрдое основание — игр перечислено, действительно, очень много.

Старейшее издание с подробным изложением правил преферанса — «Карманная книжка для желающих в кратчайшее время научиться игре в преферанс, с показанием игор, ни в каком случае не проигрывающихся, с изложением общих правил разыгрывания и таблицами расчётов». Она напечатана в Москве в Университетской типографии в 1841 г. Её текст мы приводим полностью в разделе «Многообразие правил преферанса».

Начиная с 1841 г. свидетельств триумфального шествия «игры с благозвучным французским названием» по российской земле — от Санкт-Петербурга до Восточной Сибири — просто хоть отбавляй. Практически все сборники карточных игр, вышедшие после 1841 г., содержат её описание. Есть ещё и такой надёжный источник, как русская литература. Некрасов, Толстой, Панаев (именем которого назвался Коровьев-Фагот в «Мастере и Маргарите» Булгакова), Афанасьев-Чужбинский… — все играют в преферанс и пишут о преферансе. Мемуары тех лет просто пестрят забавными эпизодами, случившимися за игрой в преферанс, выходят книги, ставятся пьесы, основа сюжета которых — преферанс и только преферанс.

Не могу удержаться, чтобы не поблагодарить здесь лишний раз знатока русской словесности Евгения Владимировича Витковского, который собрал для книги галерею портретов великих преферансистов и ряд литературных произведений, которые вполне заслуживают повторной публикации в этой книге, так как рисуют живую картину преферансомании российского общества XIX в.

Появление «Карманной книжки…» позволяет утверждать, что в 1841 г. преферанс был распространён настолько, что потребовалось тиражирование печатных правил. Вероятно, был спрос. А раньше? Как долго преферанс существовал без опубликованных правил?

Пушкин не играл в преферанс, иначе обязательно упомянул бы, по крайней мере, название — наряду с банком, вистом, бостоном, мушкой, в которые резался самозабвенно, ночами напролёт. Пожалуй, все популярные игры того времени нашли значительное место в его стихах и прозе. Про преферанс — ни слова (до 1837 г.). Сопоставив две даты — смерть Пушкина (1837) и выход в свет «Карманной книжки…» (1841), можно установить возраст русского преферанса довольно точно. Вероятнее всего, он появился на свет именно в эти четыре года.

Остаётся ещё один вопрос: появился ли преферанс на свет, т. е. родился, именно в России? Или был завезён из другой страны? Судя по названию, игра должна быть французской. Однако есть слишком много оснований утверждать, что французы имеют мало отношения к появлению этой игры. Вопрос происхождения игры и названия подробно рассмотрен в статье «Преферанс и бридж» и в переведённой статье Дэвида Парлетта «Преферанс — игра русской интеллигенции».

Настоящая работа совершенно не претендует на то, чтобы называться серьёзным историческим исследованием. Более того, сама форма представления материала — мозаичная — выбрана не случайно. Это как бы «заметки по поводу». Да и какая может быть строгость в исследовании такого зыбкого предмета, как карточная игра. Да и люди, увлекающиеся картами, как правило, ветренны. Общую характеристику им дал П. А. Вяземский в стихотворении «Выдержка»:

В моей колоде по мастям
Рассортированы все люди:
Сдаю я жёлуди и жлуди,
По вислоухим игрокам.
Есть бубны — славны за горами;
Вскрываю вины для друзей;
Живоусопшими творцами
Я вдоволь лакомлю червей;
На выдержку ль играть начну
Трещит банк[6] глупостей союзных,
И банкомёт, из самых грузных,
Не усидит, когда загну;[7]
Сменяются, берут с испуга
Вновь дольщиков в игру свою…
Бог помощь им топить друг друга,
А я их гуртом всех топлю.
Что мысли? Выдержки ума! —
А у кого задержки в этом? —
Тот засдаётся, век с лабетом[8]
В игре и речи и письма;
Какой не сделает попытки,
А глупость срежет на просак!
Он проиграется до нитки
И выйдет начисто дурак.
Вот партьи дамской игрочки,
Друзья, два бедные Макара:
На них от каждого удара
Валятся шишки и щелчки;
Один с поблекшими цветами,
С последней жертвой, на мель стал:
Тот мелом, белыми стихами,
Вписал свой проигрыш в журнал.
Игра честей в большом ходу,
В неё играть не всем здорово:
Играя на честное слово,
Как раз наскочим на беду.
Кто ставит свечку злому духу,
Впрок не пойдёт того казна,
Кто легкоумье ловит в муху,[9]
Чтоб делать из неё слона.
Не суйтеся к большим тузам,
Вы мне под пару недоростки;
Игрушки кошке, мышке — слёзки —
Давно твердит рассудок нам;
Поищем по себе игорку,
Да игроков под нашу масть:
Кто не по силам лезет в горку,
Тот может и в просак попасть.
А как играть тому с плеча,
Кто заручился у фортуны;
От лука натяни все струны
И бей все взятки сгоряча.
Другой ведёт расчёт и строгий,
Но за бессчётных счастье бог,
И там, где умный выиграл ноги,
Там дурачок всех срезал с ног.
Бедняк, дурак и нам с руки,
Заброшенный в народной давке,
У счастья и у всех в отставке,
Клим разве мог играть в плевки;[10]
Теперь он стёр успехов губкой
Всё, чем обчёлся в старину,
В игре коммерческой с прикупкой
Он вскрыл удачно на жену.
Друзья! Кто хочет быть умён,
Тот по пословице поступит:
Продаст он книги, карты купит;
Так древле нажил ум Семён.
Ум в картах — соглашусь охотно! —
В учёном мире виден сплошь:
Дом книгами набит, и плотно,
Да карт не сыщешь ни на грош.
Памфил, пустая голова!
Ты игроком себя не числи:
Не вскроешь ты на козырь мысли,
Как не тасуй себе слова.
Не такова твоя порода,
Игрой ты не убьёшь бобра:
Твой ум и полная колода
Я знаю, но не карт игра.
             (1827)

Обратите внимание, отдельные строчки (выделенные полужирным шрифтом) позволяют предположить, что автор был знаком с игрой преферанс. Во всяком случае, многие термины и обороты речи совпадают. Если же наше предположение справедливо и Вяземский действительно наряду с банком и мушкой имеет в виду преферанс, то нужно считать эти его строчки первым в русской истории упоминанием преферанса. Это 1827 г. С другой стороны, в случае знакомства Вяземского с преферансом довольно странно, что он не научил играть в эту игру своего друга Пушкина, который играл, кажется, во все карточные игры своего времени…

Однако мы и так уже затянули с предисловием! Чем строить хрупкие замки предположений и гипотез на песке поэтических метафор, обратимся к текстам. Если же у читателя хватит терпения дойти до разделов «Галерея портретов» и «Литературные произведения о преферансе», то он увидит, что этот песок — золотоносный. И свидетельствует о месте преферанса в русской культуре лучше десятка томов сухих исторических исследований.



Дэвид Парлетт[11]
Преферанс — игра русской интеллигенции[12]

«Преферанс был национальной карточной игрой русских образованных классов на протяжении 200 лет. Как и во многие другие европейские национальные игры, в преферанс играют вчетвером, но в каждой сдаче активное участие в игре принимают лишь три игрока, один из которых принимает на себя обязательство набрать определённое количество взяток, играя в одиночку против двух других.

Хотя название игры французское (его правильное написание — préférence), мне не удалось найти никаких исторических доказательств её французского происхождения. Самое первое описание преферанса встречается в немецкой книге, изданной в 1802 г., да и сама игра в настоящее время довольно популярна в Австрии. Так что её «французские связи», скорее всего, отражают приверженность к французскому языку и французской культуре русской аристократии того времени.

Много лет преферанс был известен западным игрокам и собирателям игр исключительно в своей австрийской разновидности, сильно упрощённый вариант которой увековечен в американской карточной литературе. Однако с падением железного занавеса и последовавшим за ним расширением культурных связей между Востоком и Западом появилось несколько описаний этой игры на английском языке, в основном благодаря членам Международного общества любителей игральных карт (International Playing-Card Society). Описание, приведённое ниже, основано на тексте, опубликованном в майском номере журнала общества за 1992 г. и принадлежащем перу доктора Энтони Смита (Anthony Smith), перед которым я чувствую себя в неоплатном долгу за его скорые и терпеливые отклики на мои многочисленные запросы и обращения с просьбами о разъяснении и уточнении.

Если игра в преферанс и выглядит пугающе сложной (намного более сложной, чем есть на самом деле), то главным образом потому, что имеет исключительно запутанную систему записи результатов. Эта сложная система подсчёта результата игры несёт на себе следы многочисленных изменений и усовершенствований, которые игра претерпела за время своего столь долгого существования на обширнейшей территории, где каждый центр игры — сам себе господин и сам себе закон.

По этой причине, а также из-за отсутствия опыта игры в преферанс я не могу предложить вам больше, чем «пустое», ничем не сдобренное описание правил игры. Недостаток места, в любом случае, помешал бы мне привести примеры и описать стратегию игры, если бы даже я был в состоянии сделать это.

Можно было бы задать вопрос: нужно ли было вообще помещать описание преферанса в книгу, не предназначенную для опытных, искушённых картёжников? Надеюсь, что моя интуиция меня не обманывает, и это как раз та игра, которую следует помещать в общедоступные сборники карточных игр, а не только в узкопрофессиональные периодические издания, выпускаемые ограниченным тиражом. Возможно, описание преферанса побудит любознательных игроков исследовать эту удивительную экзотическую игру.

Следует подчеркнуть, что преферанс существует во множестве форм и разновидностей, из которых мы приводим ниже лишь одну…»

Далее Дэвид Парлетт приводит подробное описание разновидности преферанса, больше всего напоминающей классику, многие правила которой не применяются профессиональными игроками и имеют незначительное распространение, как правило, только в замкнутой игроцкой среде. Например:

— распасовка в описываемой разновидности не «скользящая», т. е. после распасовки (а также несыгранного мизера) сдача не переходит к следующему игроку, а повторяется. Так действительно играют в некоторых компаниях, но само правило является устаревшим: оно сохранилось с тех времён, когда такой игры, как распасовка, не существовало в природе. Если все трое пасовали, карты пересдавались.

В этой ситуации, согласитесь, было логично не засчитывать сдачу вовсе и просить пересдать;

— в торговле у Парлетта разрешены заявки втёмную, как и принято в классике, но заявка раз втёмную может быть перебита игрой не ниже семи треф. Это правило тоже редко встречается. Гораздо чаще играют так: семерной можно перебить пас втёмную, дающий возможность заработать «бомбу» в случае распасовки, а раз втёмную перебивается обычным два;{1}

— мизер, описываемый у Парлетта, не является кабальным, т. е. игрок может объявить мизер, взяв прикуп на раз (или на семь треф); нельзя объявлять мизер, если игрок дошел в торговле до десятерной игры. В свою очередь, игрок, заявивший в торговле мизер, имеет право заказать десятерную игру;

— безкозырная игра может быть заказана и сыграна, но не может быть заявлена в торговле (?!), т. е. последняя, наивысшая заявка в торговле 10 червей, а играть на любом уровне можно и без козырей. Довольно странное правило. Должен сказать, что мне оно никогда в жизни не встречалось, хотя я играл практически во всех «центрах игры», про которые Парлетт говорит, что они сами себе закон;

— недозаказ (если он может быть доказан после розыгрыша) наказывается записью 10 очков в гору;

— вистующий на девятерной не обязан взять взятку (что несколько удивительно и не вписывается в общую логику достаточно подробных объяснений о возможности уйти за полвиста);

— шесть пик является обязательной для вистования игрой;{2}

— первый ход играющий делает втёмную, после чего вистующий (если он один) решает, будет ли розыгрыш происходить втёмную или в светлую;

— показательно, что русские консультанты не сообщили уважаемому исследователю термина «вист». О моменте игры, когда игра заказана, а остальные игроки должны выразить свое к ней отношение, Парлетт сообщает, что «каждый оппонент, начиная с сидящего слева от играющего, должен заявить «пас» или «играю»… В дальнейшем автору приходится для виста втёмную придумывать термин «collaborating» (что означает «сотрудничество»), а в ситуации, когда завистовал один, Парлетт использует слово «governor» — правитель (The latter — whom I will refer to as the «governor»). Хорошо хоть не «наиб», что означает то же, только в арабском;

— факт, что исследователю не сообщили слова «вист», угадывается и в том, как он называет различные места на листе записей результатов игры: горка у него «gorka», «heap» (куча, груда) или «hole» — специальный термин в английском языке, означающий «яма», «дыра»; пулька — «pool» (это слово нет нужды переводить — оно пришло к нам из английского); а для места записи вистов Парлетт вынужден прибегнуть к словосочетанию «on the side» (сбоку). Это довольно странно, но в то же время показательно;

— при ремизе вистующих, т. е. при недоборе ими обязательного количества взяток, наказание за ремиз не пишется в гору севшим вистующим, а играющий пишет на обремизившегося вистующего висты соответственно заказанной игре — за каждую недобранную взятку;{3}

— очки, полученные в последней игре пульки и превысившие ёмкость общей пули, в описанной разновидности пропадают (?!), так как, по Парлетту, их некому оплатить вистами. У нас, мне кажется, давно нашли способ сохранить принцип, гласящий, что каждая игра, сыгранная в процессе пульки, одинакова по стоимости. Почему бы не списать эти очки с горы? Это правило лишний раз подтверждает архаичность всей разновидности в целом. В старину, когда играли «с котлом», лишние очки, действительно, некуда было записать. А горы как таковой не существовало. Вместо неё был «котёл», в который складывались ремизы на протяжении всей игры, причём складывались наличными деньгами. После закрытия пульки предстояло этот «котёл» разыграть. Подробно об этом рассказано в своём месте, где речь идёт об истории развития преферанса и постепенной трансформации правил.

Зачем нам с вами эта статья?

Свидетельство зарубежного источника важно для нас в первую очередь тем, что подтверждает российское происхождение преферанса. А кроме того, интересно узнать, как эта наша игра представлена западному читателю.



Преферанс и Бридж

Викентий Абрамян, главный редактор журнала «Бридж-Ревю», мой постоянный партнёр по бриджу, как-то попросил меня написать сравнительный анализ бриджа и преферанса и ответить на вопрос, какая игра, на мой взгляд, ближе и родственнее бриджу — преферанс или шахматы.

Сама постановка вопроса человеком, который точно знает, что бридж — это совершенно новые для меня ощущения, напоминает мне интерес стороннего наблюдателя к чукче, впервые попробовавшему апельсин: мало созерцать явное удовольствие, нужно обязательно выяснить, на что это удовольствие похоже. При этом мне не оставляют никакого простора фантазии, ограничив возможности сравнения лишь преферансом и шахматами. Поскольку сравнение оказалось в пользу преферанса, а само исследование позволило установить непосредственную связь между преферансом и бриджем, я считаю полезным и даже необходимым привести эту статью целиком в книжке, которая является гимном преферансу.

Древнеиндийские шахматы, или чатранг, — игра четырёх человек. На рисунке — первоначальная расстановка фигур

Начнём с шахмат. Сравнение их с бриджем не настолько неожиданно, как может показаться на первый взгляд. Могу порекомендовать книгу Ежи Гижицкого «С шахматами через века и страны» (Варшава, 1970), в которой описана многовековая история этой игры и её многочисленные видоизменения. Не только состав и количество фигур менялось в шахматах, но и количество игроков.

Например, древнеиндийские шахматы (игра называлась «чатранг»[13] или «чатуранга») предполагали участие четырёх человек. Игроки, сидящие напротив, являлись партнёрами и играли заодно против другой пары. На доске располагались четыре комплекта фигур, каждый комплект — своего цвета: жёлтые и красные сражались против чёрных и зелёных. Каждая армия состояла из четырёх пешек и четырёх фигур, боевые порядки строились по углам размеченной на квадраты доски. Ходы определялись броском игральной кости с четырьмя цифрами. В зависимости от выпадения той или иной грани игральной кости игрок мог сделать ход одной из трёх фигур или, по выбору, ход королём или пешкой. Цель игры заключалась в том, чтобы взять двух королей армий противников.

Шахматная доска для «королевской игры», описанной в 1664 г. Вейкманом

Сходство этой игры с бриджем весьма отдалённое, но некоторые принципы игры, согласитесь, совпадают. Существует предположение, что такого рода шахматы для четырёх игроков являются прародителями игральных карт и всех карточных игр. Сторонники этой точки зрения указывают на разделение колоды карт на четыре масти как на существенную черту, объединяющую карты с четырёхцветными шахматами. Кроме того, приводятся правила древнейших карточных игр, смысл которых заключался в защите короля всеми картами его масти. Можно вспомнить старинную русскую игру «свои козыри», где у каждого игрока свой собственный козырь. Мы не будем здесь ни поддерживать, ни пытаться опровергнуть гипотезу происхождения карт из четырёхцветных шахмат, ограничимся лишь констатацией сходства некоторых свойств этой игры с современным бриджем.

Аллегорический рисунок на обложке изданного в 1664 г. в городе Ульме трактата о шахматах К. Вейкмана изображает игру в шахматы вчетвером — так называемую «королевскую игру»

Даже когда всеобщее признание завоевали шахматы для двух игроков, четырёхцветные шахматы не были забыты и существовали как разновидность шахмат под названием «королевской игры». В них играли не только на Востоке, но и в Европе во времена Средневековья и Нового времени. Известно, что большой любительницей «королевской игры» была императрица Екатерина II. С большой вероятностью можно предположить, что, если бы Екатерина правила сегодня, её любимой игрой был бы бридж и развитие бриджа было бы у нас на несколько ином уровне (например, журнал «Бридж-ревю» был бы цветным и толстым, а его редактор — более жизнерадостным).

Недостаток места не позволяет описать здесь многие разновидности «королевской игры», различие шахматных досок (круглые, крестообразные), а также многообразие форм коллективных шахмат («астрономические шахматы» для семи человек, «большие шахматы», «курьерскую игру»). Настоятельно рекомендую интересующимся обратиться к указанному источнику — 350 страниц занимательнейшего текста и сотни иллюстраций.

Теперь обратимся к преферансу. Если шахматы, с некоторой долей вероятности, являются далёким прародителем бриджа или, во всяком случае, некой более ранней в историческом плане игрой, сформировавшей некоторые принципы, воспринятые впоследствии бриджем, то в отношении преферанса я попробую доказать, что у двух этих игр, как мне недавно удалось установить, существуют прямые родственные связи. Более того, буду настаивать на довольно забавном мнении, что родиной бриджа является Россия.

Наши издания по карточным играм одно за другим с гордостью перепечатывают цитату из энциклопедии «Британника» за 1965 г., где говорится, что игра бридж происходит от русского «бирич» (бирючъ, бирчiй) — глашатай: «игра попала в Лондон под названием Biritch or Russian Whist». У многих это утверждение вызывает улыбку. Должен признаться, что я тоже не очень серьёзно относился к подобному утверждению, но, не вполне свободный от национальной гордости великороссов, включил его в свою энциклопедию.

Однако немного позже, в процессе поиска корней игры преферанс в русской почве, мне посчастливилось отыскать в старинных русских книгах по карточным играм кое-какую информацию, которой хочется поделиться.

Игра преферанс появилась в России не позднее 1841 г.

Первым специальным источником, описавшим правила игры преферанс, стала «Карманная книжка для желающих в кратчайшее время научиться игре в преферанс, с показанием игр, ни в каком случае не проигрывающихся, с изложением общих правил разыгрывания и таблицами расчётов», изданная в Москве (в университетской типографии) в 1841 г. Текст этой книги начинается словами: «Мода ввела во всеобщее употребление (выделено мной. — Д. Л.) игру преферанс и заменила ею и однообразный вист, и слишком расчётливый бостон. Приятное разнообразие игры, скорость разыгрывания заставили публику полюбить её и предпочесть другим».

Два предыдущих объёмных сборника описаний карточных игр (Описание картежных игор…, 1778; Новейший русский карточный игрок…, 1809) упоминания о преферансе не содержат.

Уже самые первые источники по преферансу называют его «игрой французского происхождения» на том только основании, что слово преферанс — французское и означает предпочтение, преимущество, старшинство. При этом каждый автор считает необходимым оговориться, что достоверно неизвестно, откуда появилась у нас эта игра.

Между тем во всех распространённых в России до преферанса коммерческих играх: бостоне, ломбере и висте — существовало понятие старшей масти, которая называлась «преферансом». Например, в игре бостон существовала такая процедура, описанная в «Русском карточном игроке»:

«Между тем как сдаются карты сидящий против сдающего, или в игре втроём заручный его (т. е. сосед справа. — Д. Л.) должен взять другую оставшуюся на столе колоду, или, ежели сдача сия не первая, собрать ту, в которую до сего играли, и перетасовавши оную положить к сидящему у себя по правую руку, перевернув её мастию вверх, причём сей последний должен колоду сию снять. По съёмке, ту масть, которая была внизу, называют сюрами или старшею, а другую, одинакового с нею цвета масть преферансами или младшею, также второю мастию; остальные же две масти другого цвета (против первых двух) именуют простыми мастями (все выделения в тексте соответствуют источнику. — Д. Л.); после чего положа съёмные карты с оставшимися на стол крестообразно и первые под низ последних, оставляют таким образом колоду во всё продолжение начатой при сём игры».

В описании игры вист в той же книге находим:

«…козырная масть, объявленная в первую сдачу партии, именуется преферансами и остаётся оными на все прочие сдачи, к сей партии принадлежащие, и выигранные при игре в преферансах леве (т. е. взятки. — Д. Л.) вносятся в счёт партии вдвойне».

То же значение слова и в описании игры ломбер:

«Преферансами называется та масть, в которой в козырях самая первая игра сыграна была. Сия масть то имеет преимущество, что игрок в простых игроку в преферансах, равную игру с ним играющему, завсегда уступать должен. За игру в преферансах платится вдвое…»

В «Карманной книжке…» находим такую фразу: «В нынешнем преферансе считается самою младшею мастью пики, за ними следуют трефы, потом бубны, и, наконец, самая старшая — черви, называемая собственно преферанс (преимущество, старшинство)».

Понятие «старшей масти» встречается и в других, менее известных играх, описанных в самом раннем источнике.[14] Например, этот термин использовался в ныне почти неизвестной игре «МЕДIАТЕРЪ», происшедшей от ломбера. Нам интересна не только сама констатация факта, но и то, как эту старшую масть выбирали:

«По занятии мест снимаются или выбирают старшую масть; сие производится различным образом. Прежде всего для выбора старшей масти снимались, и честь сия поставлялась в немалое уважение; почему и предоставляли оное из игроков старшему или почтеннейшему; от чего происходили бесконечные учтивства, комплименты и церемонии. Для отвращения сего неудобства положено наконец с общего согласия, чтобы старшую масть снимал тот, кому при раздаче карт достался король или в другом случае крестовая масть. Для сего самого сидящий у него по правую руку тасует карты и даёт ему снять; а тот снявши показывает нижнюю карту, которая и будет означать старшую масть. Или: старшая масть выбирается ещё и следующим другим образом: игрок, сметавши и перетасовавши карты, раскладывает к каждому игроку, вскрывши, по одной карте до тех пор, покамест выпадет король; масть короля будет означать старшую масть, а перед кем он выпадет, тому должно начинать сдавать. Из сего самого видно, что всякая масть может быть старшею, потому что сие зависит больше от нечаянного случая. Но теперь рассмотрим, какие масть сия имеет особливые выгоды и преимущества. Старшая масть, или лучшая, или называемая обыкновенно Преферанс, имеет право играть преимущественнее всякой масти, пользуясь правом первенства; почему, если один игрок скажет игру в преферансах, а другой захочет играть в них же, то всегда отдаётся преимущество тому, кто об них сказал прежде, а последний должен уступить и замолчать. Если же кто пропасует, то, давши сим знать, что играть не будет, никакой уже игры перебить не может. Сие право старшей масти делает в других мастях немалый перевес, не допуская прочих пользоваться в них хорошею игрой. Вторая выгода Преферансов состоит в том, что играя в них производится заплата всему вдвое».

Справедливо было бы сделать предположение, что старшинство мастей в новой игре (каковой по отношению к ломберу, бостону, висту, медиатеру и другим явился преферанс), строгая иерархия этих мастей, делающая возможной торговлю за прикуп, кроме того, большая разница в стоимости игр, сыгранных в разных мастях (шестерная в пиках стоила четыре очка, а в червах — 12), предопределили само название игры, в которой старшинство мастей, предпочтение более старшей масти являлось существеннейшим признаком, отличительной особенностью. Напомним, что другая популярнейшая коммерческая игра того времени — вист — не содержала элемента торговли (аукциона, лицитации), так как козырь вскрывался последней картой и принадлежал сдатчику.

Набор принадлежностей для игры в винт: две щёточки для стирания записей мелом на сукне и два держателя для мелков. Ручки выполнены в виде винтов

Мы видим, что коммерческие игры довольно долго нащупывали принцип лицитации, который оказался одним из самых существенных для новых игр, завоевавших впоследствии мир. У нас есть все основания полагать, что преферанс явился одной из первых игр (если не самой первой!), в которой этот принцип окончательно оформился.

Возникший чуть позже винт, в названии которого отразился принцип аукционной торговли,[15] сначала назывался вист-преферанс. И эта историческая деталь очень важна для темы нашего исследования. Фактически винт представлял собой хорошо известный вист, но с новым элементом — торговлей, которая обозначалась в названии приставкой «преферанс». Для самой же игры новый элемент явился определяющим. То, что родиной винта является Россия (возможно, Сибирь — «сибирский винт»), бесспорно. А происхождение бриджа от винта тоже если не очевидно, то весьма вероятно.

Если Вы, уважаемый читатель, не находите серьёзных изъянов в логике построения (или если у Вас нет каких-либо неизвестных автору фактических данных, противоречащих приведённым выше), то будем считать прямое родство бриджа и преферанса доказанным.



О склонении названий карточных мастей

Серьёзные расхождения встречаются в названиях карточных мастей и образованных от них прилагательных при склонении по падежам. Как правильно сказать: червовый или червонный? Король бубновый или король бубен? А может быть, король бубён?

С одной стороны, есть классическая русская литература, и все эти слова можно найти у Пушкина и Толстого, Тургенева и Некрасова, Гоголя и Достоевского. Но с другой стороны, существует современная языковая практика и чувство языка. Нет ли у вас ощущения, что выражение без черв как-то режет ухо? Возможно, сегодня более привычно слышать червей, бубей… Фонетически сама форма черв кажется какой-то неблагозвучной — две твёрдых согласных просят окончания, особенно если после них в следующем слове опять идут согласные: двух черв в прикупе. Авторы новейших книг на тему карт и карточных игр не обнаруживают единства взглядов на эту проблему, а может быть, не все обращают внимание на её существование.

Между тем этот вопрос каким-то образом нужно решить, и существуют, по крайней мере, две различные точки зрения. Николай Юрьевич Розалиев, автор серии книг «Карточные игры России», высказал как-то опасение, что, будучи напечатано, просторечие становится нормой, узаконивает своё право на существование и что таким образом «насаждается низкий штиль». Следовательно, авторы книг должны сверяться по источникам и употреблять исключительно нормативные лексические формы.

Другая точка зрения следующая: пишем-то мы для людей. Никто не хочет, чтобы читатель сломал себе язык (если будет читать вслух) о неблагозвучные или непривычные выражения: на руках не оказалось черв или пошёл с бубён. Особенно при отсутствии в большинстве изданий буквы «ё» как таковой настаивать на норме бубён кажется странным — даже в словаре С. И. Ожегова (М.,1984) даётся нормативная форма бубён, а рядом пример: Король бубен. Вероятно, ошибка. А совпадение формы бубен с названием музыкального инструмента вносит в текст некоторую путаницу из-за того, что совпадают разные падежные формы: именительный падеж в названии инструмента и родительный в названии масти. И хотя этимологически эти слова близки и даже точно известно, что одно произошло от другого, некоторые люди находят такое совпадение затрудняющим поиск смысла текста.

Должен сразу признаться, что мои усилия «выяснить истину» не увенчались успехом. Само отсутствие ясности в этом вопросе, а также согласия среди любителей карточных игр, «картописателей» и даже призванных на помощь филологических авторитетов[16] свидетельствует о том, что запрет карточных игр в нашей стране в течение длительного времени, их изгнание не только из жизни, но и из литературы и журналистики оставили свой след и в языке. Оказалось, что признанная норма в некоторых случаях устарела и стала архаизмом, а на общеупотребительную форму наклеен ярлык просторечия.

Что же делать?

Давайте попробуем для начала разобраться с нормой. Для этого у нас есть два надёжных источника: русская литература и справочные издания (словари). Поскольку названия чёрных мастей — пик и треф — особых разночтений в падежных формах не имеют,[17] сузим поле поиска до названий красных мастей.

Начнём по порядку.

Бубны

«Сдавались, разминались новые карты, складывались бубны к бубнам…» (Толстой. Смерть Ивана Ильича).

«— Вот тебе, Швохнев, бубновая дама!» (Гоголь. Игроки).

«Если случится увидеть этак какого-нибудь бубнового короля или что-нибудь другое, то такое омерзение нападёт, что просто плюнешь» (Гоголь. Ревизор).

«Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: — А, была не была, не с чего, так с бубён(Гоголь. Мёртвые души).

«Они играли в вист с болваном, и нет слов на человеческом языке, чтобы выразить важность, с которой они сдавали, брали взятки, ходили с треф, ходили с бубён» (Тургенев. Дым).

«По рассказам, в его кабинете между разными картинами первых мастеров Европы висела в золотой рамке пятёрка бубён; повешена она была хозяином в знак признательности за то, что она рутировала ему в штос, который он когда-то метал на какой-то ярмарке и выиграл миллион» (Пыляев. Старое житьё).

«— Ходи, ходи, бубны — козыри!..» (Леонов. Барсуки).

«Положил я, как теперь помню, направо двойку бубён, налево короля пик и вымётываю середину, раз, два, три, пять, девять, вижу — заметалась карта, и про себя твержу: «Заметалась — в пользу банкомёта — известное игроцкое суеверие» (Куприн. C улицы).

«У меня на бубнах: туз, король, дама, коронка сам-восемь, туз пик и одна, понимаете ли, одна маленькая червонка» (Чехов. Иванов).

«У меня с прикупом образовалось восемь бубён… Капитан вдруг сказал: «А мы с этим прикупом наверняка бы сыграли пять» (Вересаев. Исполнение земли).

«Брат Лев дал мне знать о тебе, о Баратынском, о холере… Наконец, и от тебя получил известие. Ты говоришь: худая вышла нам очередь. Вот! Да разве не видишь ты, что мечут нам чистый баламут; а мы ещё понтируем! Ни одной карты налево, а мы всё-таки лезем. — Поделом, если останемся голы как бубны» (Пушкин. Письмо Вяземскому от 5 ноября 1830 г. из Болдина).

В последнем примере Пушкин уподобляет проигравшегося дотла игрока всё-таки музыкальному инструменту, а не карточной масти, так как это бубен (барабан) совершенно лыс и гол — с его кожи вытравлены все волоски. Тот же смысл сравнения находим и у В. И. Даля: «Он проигрался, как бубен…»

В самом начале статьи мы коснулись родства двух этих слов — названия масти и музыкального инструмента. Чтобы окончательно внести ясность, добавим, что на старинных немецких картах, которые начали проникать в Россию через страны Восточной Европы в XVII в., бубновая масть обозначалась изображением звонков — бубенчиков. В России XVII–XVIII вв. эта масть называлась звонки, боти. По Фасмеру, название карточной масти бубны является калькой с немецкого Schellen — звонки, через чешск.: bubny. Очень редко в русском языке в XVIII в. употреблялось название этой масти, заимствованное из французского — каро (квадратный, четырёхугольный). О том, что именно немецкие карты, т. е. карты с немецкими мастями, появились в России независимо от французских карт и очень давно, свидетельствуют некоторые архаичные названия мастей, считающиеся просторечными: вины (виноградные листья на немецких картах соответствуют пиковой масти) и жлуди (трефовая масть на этих картах изображена в виде желудей).

У П. А. Вяземского есть прекрасное стихотворение про карты, в котором к нашей теме относится только первая строфа:[18]

В моей колоде по мастям
Рассортированы все люди:
Сдаю я жёлуди и жлуди,
По вислоухим игрокам.
Есть бубны — славны за горами;
Вскрываю вины для друзей;
Живоусопшими творцами
Я вдоволь лакомлю червей
(1827)

Как видно из приведённых литературных примеров, некоторая норма в склонениях названий мастей прослеживается. Но можно привести не менее длинный ряд, в котором употреблена другая форма:

«Изредка произносит вполголоса: «…заходи, крести, вини, буби» (Куприн. Мелюзга).

Возможно, конечно, автор намеренно снижает лексику своих героев, стилизуя их речь под простонародную и т. д. Мы вернёмся к этому вопросу, когда рассмотрим ряд примеров употребления падежных форм слова черви (червы) и образованных от него прилагательных.

Черви (червы)

«Черви особенно часто приходили к Якову Ивановичу, а у Евпраксии Васильевны руки постоянно полны бывали пик, хотя она их очень не любила» (Л. Андреев. Большой шлем).

«Прекрасною твоей рукою Туза червонного вскрываешь» (Державин. На счастие).

«…Тогда из рук его Давид[19] на стол вступает, Которого злой хлап червонный поражает…» (Майков. Игрок в ломбер).

«Хозяйка хмурится в подобие погоде, Стальными спицами проворно шевеля, Иль на червонного гадает короля» (Пушкин. Стрекотунья белобока).

«Кенигсек, поднявшись, чтобы взглянуть из-за спины Анны Ивановны в её карты, произносил сладко: «Мы опять червы» (А. Н. Толстой. Пётр I).

«Яков Иванович строго раскладывал карты и, вынимая червонную двойку, думал, что Николай Дмитриевич легкомысленный и неисправимый человек» (Л. Андреев. Большой шлем).

«Шарлотта: — Ну? Какая карта сверху? Пищик: — Туз червовый» (Чехов. Вишнёвый сад).

«Штааль попросил карту и поставил сразу всё, что имел. По намеченному им плану игры надо было ставить на одну карту никак не более трети остающихся денег. Но он и не вспомнил о своём плане. «Будет девятка червей. Хочу, чтоб выпала девятка червей!» — сказал мысленно Штааль. Он в эту минуту был совершенно уверен, что девятка червей[20] ему и достанется. Банкомёт равнодушно метал карты длинной белой рукой, в запылённой снизу, белоснежной наверху, кружевной манжете. Штааль открыл девятку бубён» (Алданов. Заговор).

«В трактирах прислуживали поголовно ярославцы… Шестёрки… их прозвание. — Почему «шестёрки»? — Потому, что служат тузам, королям, дамам… И всякий валет, даже червонный[21] им приказывает, — объяснил мне старый половой Федотыч» (Гиляровский. Москва и москвичи).

У В. Брюсова есть стихотворение «Дама треф»:

Но зато вы — царица ночи,
Ваша масть — чернее, чем тьма,
И ваши подведённые очи
Любовь рисовала сама.
Вы вздыхать умеете сладко,
Приникая к подушке вдвоём,
И готовы являться украдкой,
Едва попрошу я о том.
Чего нам ещё ждать от дамы?
Не довольно ль быть милой на миг?
Ах, часто суровы, упорны, упрямы
Дамы черв,[22] бубён и пик!
Не вздыхать же долгие годы
У ног неприступных дев!
И я из целой колоды
Люблю только даму треф.

«Червонный валет смотрит на своего собеседника как на «фофана». И вдруг мысль! Продать этому «фофану» присутственные казённые места» (Салтыков-Щедрин. Дети Москвы).

«— И я, — подхватил Кудимов, загибая угол червонной семёрки (он понтировал в долг). — Пять рублей мазу» (Некрасов. Необыкновенный завтрак).

«Можно очень самому обремизиться и остаться, как говорят специалисты, без трёх, а то и без пяти в червях»[23] (Стасюлевич. Письма Лескову).

«Случалось, что карты капризничали, и Яков Иванович не знал, куда деваться от пик, а Евпраксия Васильевна радовалась червям, назначала большие игры и ремизилась» (Л. Андреев. Большой шлем).

«Не забудьте, что в колоде один только туз червей, а не два» (Невежин. Сестра Нина).

«…Когда он потерялся в соображениях, как выгоднее пустить в ход червонного туза или пиковую даму, или когда он, оставив меня в фофанах, ликовал» (Вовчок. Записки причетника).

У Марка Тарловского есть стихотворение «Игра», написанное в 1932 г.

В пуху и в пере, как птенцы-гамаюныши,
Сверкают убранством нескромные юноши.
Четыре валета — а с ними четыре нам
Грозят короля, соответствуя сиринам.
Их манят к себе разномастные дамочки,
Копая на щёчках лукавые ямочки.
Их тоже четыре — квадрига бесстыжая —
Брюнетка, шатенка, блондинка и рыжая.
О зеркало карты! Мне тайна видна твоя:
Вот корпус фигуры, расколотой надвое.
Вот нежный живот, самому себе вторящий,
Вот покерной знати козырное сборище,
Вот пики, и трефы, и черви, и бубны и
Трубные звуки, и столики клубные,
И вот по дворам над помойными ямами,
Играют мальчишки бросками упрямыми,
И ямочки щёк и грудные прогалины
На дамах семейных по-хамски засалены.
Картёжник играет — не всё ли равно ему? —
Ведь каждый художник рисует по-своему:
Порой короля он, шаблоны варьируя,
Заменит полковником, пьяным задирою,
«Да будут, — он скажет, — четыре любовницы
Не знатные дамы, а просто полковницы,
Да служат им, — скажет, — четыре солдатика!
Да здравствует новая наша тематика!»
Усталый полковник сменяется дворником,
Полковница — нянькой, солдат — беспризорником.
Кривые столы в зеркалах отражаются,
Свеча оплывает. Игра продолжается.

Как видим, действительно, «каждый художник рисует по-своему», и в литературе представлено всё многообразие форм: черви и червы, червей и черв, червовый и червонный. Возможно, не лишней будет маленькая справка о происхождении слова. В России XVIII в. червовая масть называлась также «керы» (от французского «coeur» — сердце).

«А кто этот преблагополучный трефовый король, который возмог пронзить сердце керовой дамы?» (Фонвизин. Бригадир).

Появившееся позже название черви (червы) восходит к «червлёный», «червонный» — красный, так как значки, обозначавшие масть, — сердца — были красного цвета. Считается, что в простонародной речи червы превратились в черви. В литературных текстах и в обиходе встречаются различные производные формы, которые преимущественно имеют уменьшительно-ласкательный или даже пренебрежительный оттенок: червоточина, червонка, червоночка и др., означающие карту червовой масти, а также черти — по созвучию.[24]

«У меня на бубнах: туз, король, дама, коронка сам-восемь, туз пик и одна, понимаете ли, одна маленькая червонка» (Чехов. Иванов).

Формат игральных карт. Грушевидные карты

Обратите внимание, что словообразование происходит как по ассоциации с прилагательным червонный (т. е. красный), так и с существительным червь. В. И. Даль приводит некоторые местные названия червовой масти: жир[25], копыта. Некоторые исследователи считают, что название червы появилось в результате прямого перевода немецкого rot — красный. Принцип прямого перевода названий и символов при заимствовании игры является очень распространённым. Например, в английском языке черва называется hearts — сердца, сердечки. Узбеки, говорящие по-русски, тоже называют эту масть сердце, а бубны — кирпич.

Чтобы не оставить в стороне устную традицию, приведём два анекдота и две поговорки:

Человека судят за убийство. Судья спрашивает: «Подсудимый, расскажите, как было дело». — «Ну, как было дело… Слюнили мы пульку. Свидетель заказал 7 бубён. Я несу пичку, и покойничек — пичку, я трефу, и покойничек — трефу…» — «Ну так подсвечником его надо было», — горячо перебивает судья.

«Я так и сделал», — смиренно вздыхает подсудимый.

Книги о карточных играх

Хоронят преферансиста: он умер от инфаркта, когда получил четыре взятки на мизере. За гробом, чуть поодаль от родных, идут два его партнёра по преферансу, степенные пожилые благообразные люди. Сосредоточенно молчат, как и приличествует на похоронах. «А знаете, Пётр Иваныч, — вдруг прерывает молчание один из них, — если бы Вы тогда пошли с бубей, то ему было бы ещё хуже…»

Кто играет шесть бубён, тот бывает нае…

Хода нет — ходи с бубей (нет бубей — … бей).

Даю вам честное слово, я не подбирал ни анекдотов, ни пословиц с целью доказать правомерность употребления разных падежных форм. Добросовестность исследования легко проверить, так как мною выбраны все без исключения анекдоты, содержащие названия этих двух мастей, из статьи «Анекдоты игроцкие» в моей энциклопедии «Игорный дом», а также все без исключения пословицы, в которых встречаются слова червы (черви) и бубны, из компьютерной программы «Марьяж» (версия 4.10).

На мой взгляд, достаточно характерно, что в приведённых источниках нормативная и разговорная формы встречаются в соотношении один к одному. Этот нечаянный статистический вывод является дополнительным аргументом в пользу решения, которое я хотел предложить: пусть имеют право на существование обе формы — нормативная и просторечная. А наши с вами вкус и чувство языка подскажут, какую форму выбирать в каждом случае. Лет через 70 постоянного употребления этих слов в русской литературе можно будет вернуться к данному вопросу, если в этом ещё будет необходимость.

Какие формы считать нормативными?

С. И. Ожегов. Словарь русского языка. М., 1984.

БУБНЫ, −бён, −бнам, ед. (разг.) бубна, −ы… Король бубен.|| прил. бубновый, −ая, −ое.

ПИКИ, пик, −ам… Дама пик. || прил. пиковый, −ая, −ое.

ТРЕФЫ, треф, трефам… Дама треф. || прил. трефовый, −ая, −ое.

ЧЕРВИ, −ей, −ям и (ЧЕРВЫ, черв, червам)… Король червей.|| прил. червонный, −ая, −ое. Червонная дама.

Орфоэпический словарь русского языка. М., 1987.

БУБНЫ, −бён, −бнам и бубен, бубнам || прил. бубновый, −ая, −ое.

ПИКИ, пик, пикам || прил. пиковый, −ая, −ое! не рек. пиковый.

ТРЕФЫ, треф, трефам || прил. трефовый, −ая, −ое и трефовый.

ЧЕРВИ, червей, червям и доп. червы, черв, червам || прил. червовый, −ая, −ое и червонный, −ая, −ое.

«Словарь ударений для работников радио и телевидения» (М., 1985), «Словарь трудностей русского языка» (4-е издание. М., 1985), «Словарь русского языка» (в 4 томах, 3-е издание. М., 1985–1988) дают те же нормы.

Приведём таблицы падежных форм названий карточных мастей.

Таблица склонения названий мастей (множ. число)

Падеж И Р Д В Т П
Нормативная форма пики пик пикам пики пиками пиках
Нормативная форма трефы треф трефам трефы трефами трефах
Нормативная форма бубны бубен бубён бубнам бубны бубнами бубнах
Разговорная форма буби бубей бубям буби бубями бубях
Нормативная форма червы червей черв червей червам червям червы черви червами червями червах червях

Таблица склонения названий мастей (ед. число)[26]

Падеж И Р Д В Т П
Нормативная форма пика пики пике пику пикой пике
Нормативная форма трефа трефы трефе трефу трефой трефе
Нормативная форма бубна бубны бубне бубну бубной бубне
Нормативная форма черва червы черве черву червой черве

Таблица склонения прилагательных, образованных от названий мастей (множ. число)

Падеж И Р Д В Т П
Норма пиковые пиковых пиковым пиковые пиковым пиковых
Норма трефовые трефовых трефовым трефовые трефовыми трефовых
Норма бубновые бубновых бубновым бубновые бубновыми бубновых
Норма червовые червонные червовых червонных червовым червонным червовые червонные червовыми червонными червовых червонных

Таблица склонения прилагательных, образованных от названий мастей (ед. число)

Падеж И Р Д В Т П
Норма пиковый пикового пиковому пикового пиковым пиковом
Норма трефовый трефового трефовому трефового трефовым трефовом
Норма бубновый бубнового бубновому бубнового бубновым бубновом
Норма червовый червонный червового червонного червовому червонному червового червонного червовым червонным червовом червонном

В заключение хотел бы указать на одну опасность, таящуюся в чрезмерно почтительном отношении к литературной норме. В языке каждой профессиональной группы есть слова и выражения, являющиеся профессионализмами. Например, бильярдист никогда не скажет сыграть шар, а скажет сыграть шара, хотя по правилам русского языка это неправильно. Тут дело в одушевлении бильярдистом этого самого шара. Форма винительного падежа для существительных мужского рода одушевлённых совпадает с формой родительного падежа, а для неодушевлённых — с именительным: стерегу дом, но вижу вора.

То же — со словом туз. Все говорят: надеюсь купить в прикупе туза, хотя литературная норма требует: купить туз. Про короля и валета (кстати, оба слова только что употреблены в винительном падеже) я уже не говорю — они как бы существа одушевлённые, на этих картах даже нарисованы люди. Но туз? Картёжники одушевили его тоже и очень давно. Я думаю, что в строчке «Он, правда, в туз из пистолета В пяти саженях попадал» имеется в виду не карта (эка невидаль попасть в карту с восьми метров!), а очко, значок масти на карте. Потому что тот же автор написал: «Всякий пузастый мужчина напоминал ему туза» (Пушкин. Пиковая дама).

Если вы в книжке про бильярд напишете сыграть шар, это будет признаком непрофессионализма. Говоря про карты, мы обязаны учитывать языковую практику игроков, если, конечно, хотим, чтобы они с уважением относились к нашему печатному слову.



Галерея портретов[27]
(30 очерков о выдающихся преферансистах)

Кульчицкий Александр Яковлевич
(конец 1814 или начало 1815–1845)

Первый российский певец преферанса, игрок высокого класса, друг В. Г. Белинского и постоянный его партнёр по игре, а также прозаик, театральный критик и поэт-переводчик. И. И. Панаев пишет в своих неоконченных воспоминаниях:

«Кульчицкий, очень добрый малый (умерший за два года до смерти Белинского в чахотке), известен был кое-какими журнальными статейками и шуточным трактатом о преферансе. Он был искренно привязан к Белинскому и всеми силами старался угождать ему. Он приготовлял обыкновенно карточный стол за полчаса до нашего прихода, сам тщательно вычищал зелёное сукно, так что на нём не было ни пылинки, клал на него четыре превосходно завострённых мелка и колоду карт.

Когда мы с Белинским входили, Кульчицкий торжественно обращался к Белинскому, подводил его к столу и восклицал:

— Как вы находите это зелёное поле?.. Не правда ли, это радует сердце?

Белинский приятно улыбался — и мы, по требованию его, немедля приступали к делу…»

Упомянутый здесь «шуточный трактат о преферансе» — это изданная под псевдонимом П. Ремизов[28] книга «Некоторые великие и полезные истины об игре в преферанс» (СПб., 1843), которую мы целиком перепечатываем в нашем издании по экземпляру Музея Книги Российской государственной библиотеки. Как пишет об этой книге современный нам исследователь Л. А. Ходанен, «в «Философии преферанса» (ч. I) иронически обыграна шеллингианская терминология; «Историю преферанса» (ч. II) составляют забавные анекдоты об игре «в пульку» римских цезарей и других знаменитостей». Кульчицкий был не только близким другом Белинского, но также и свидетелем со стороны невесты на венчании Белинского, и, надо полагать, заслуживая положительную оценку «неистового Виссариона», брошюра о преферансе была в значительной мере написана для удовольствия и развлечения собственно Белинского. После анонимного учебника 1841 г. (воспроизводимого в нашей книге по экземпляру из собрания покойного А. С. Перельмана) книга Кульчицкого была первым русским художественным произведением, целиком посвящённым преферансу, и едва ли не первым таковым в мировой литературе, ибо в Австрии (точнее, в Вене), откуда, как я полагаю, пришёл в Россию преферанс (венск. «преферль»), пока ничего подобного найти не удалось.

Если бы не дружба с Белинским, имя Кульчицкого могло оказаться в XX в. начисто забытым. Благодаря необходимости сносок к сочинениям Белинского и воспоминаниям о нём имя Кульчицкого сбереглось в литературе на «маргинальном положении», однако даже для фундаментального справочника «Русские писатели 1800–1917» (М., 1994. Т. 3) портрет Кульчицкого разыскать не удалось. Мемуаристы, не воспринимая Кульчицкого всерьёз как писателя, единодушно отзывались о нём как об исключительно искусном игроке в преферанс, и только в преферанс.

Белинский Виссарион Григорьевич
(1811–1848)

«Могучий критик-поэт» (выражение В. А. Панаева); «он знал мало, и в этом нет ничего удивительного» (слова И. С. Тургенева); «этот симпатичный неуч» (характеристика, данная Белинскому В. В. Набоковым в романе «Дар» и не пропущенная в печать в довоенном парижском журнале «Современные записки» одним из редакторов, М. В. Вишняком). Если современного читателя трудно представить всерьёз заинтересованным публицистикой Белинского, то каждый преферансист должен помнить его имя: Белинский не может быть забыт как едва ли не первый в России писатель, отдавший преферансу всё свободное время. Даже Ю. Оксман в своей «Летописи жизни и творчества В. Г. Белинского» (М., 1958) нехотя пишет: «1842; ноябрь — декабрь. Белинский, изнывая от непосильной работы и одиночества, пытается в свободное время забыться игрой в преферанс». И. С. Тургенев, один из партнёров Белинского по игре, вспоминает: «Играл он плохо, но с тою же искренностью впечатлений, с тою же страстностью, которые ему были присущи, что бы он ни делал!» Весной 1842 г. Белинский окончательно переехал в Петербург, 15 октября того же года поселился в одном доме с Панаевыми. А. Я. Панаева вспоминает:

«Белинский никуда не ходил в гости… Вечером, часов в 10, приходил к нам играть в преферанс, к которому сильно пристрастился, очень горячась за картами. Он всё приставал ко мне, чтобы я также выучилась играть в преферанс.

— Гораздо лучше играть с нами в преферанс, чем всё читать вашу Жорж-Занд, — твердил он…

— Мы и так с вами бранимся, а за картами просто подерёмся, — отвечала я. — К тому же вам вредно играть в преферанс, вы слишком волнуетесь, тогда как вам нужен отдых.

— Мои волнения за картами — пустяки».

Самое подробное описание игры Белинского оставил К. Д. Кавелин (написано в 1874 г., впервые опубликовано в 1899 г.) — также один из постоянных участников кружка преферансистов в доме И. И. Панаева:

«Игроком он никогда не был… Белинский становился свободным и приходил почти каждый день к нам, иногда к обеду, но чаще всего после обеда — играть в карты. Кроме нас, он хаживал вечерами на пульку к Вержбицкому,[29] кажется, военному и женатому, о котором мы не имели понятия. П. В. Анненков говорил мне, что там Белинского обыгрывали наверное. Источники этого рассказа мне совершенно неизвестны… Так как друзья Белинского знали, что он почти каждый вечер проводит у нас, то приходили к нам, и таким образом квартира наша мало-помалу обратилась в клуб… Каждый вечер кто-нибудь из друзей забегал хоть на минуту повидаться с Белинским, сообщить новость, переговорить о деле. Как только приходил Белинский после обеда — тотчас же начиналась игра в карты, копеечная, но которая занимала и волновала его до смешного. Заигрывались мы зачастую до бела дня. Тютчев[30] играл спокойно и с переменным счастьем; я вечно проигрывал; Кульчицкому счастье валило всегда чертовское, и он играл отлично. Белинский плёл лапти, горячился, ремизился страшно и редко кончал вечер без проигрыша.

На этих-то карточных вечерах, увековеченных для кружка брошюркой Кульчицкого «Некоторые великие и полезные истины об игре в преферанс», изданной под псевдонимом кандидата Ремизова, происходили те сцены великого комизма, которые часто приводили в негодование Тютчева, забавляли друзей, а меня приводили в глубокое умиление и ещё больше привязывали к Белинскому.

Поверит ли читатель, что в нашу игру, невиннейшую из невинных, которая в худшем случае оканчивалась рублём-двумя, Белинский вносил все перипетии страсти, отчаяния и радости, точно участвовал в великих исторических событиях? Садился он играть с большим увлечением, и если ему везло, он был доволен и весел. Раз зацепившись и поставя ремиз, он старался отыграться, с азартом объявлял отчаянные игры и ставил ремиз за ремизом. Кульчицкому, как нарочно, в это время валили отборнейшие карты. Поставя несколько ремизов, Белинский становился мрачным, пыхтел, жаловался на судьбу, которая его во всём преследует, и наконец с отчаянием бросал карты и уходил в тёмную комнату. Мы продолжали игру как будто ни в чём не бывало. Кульчицкий нарочно ремизился отчаянно, и мы шумно выражали свою радость, что наконец-то и «гадюка» попалась. После двух-трёх таких умышленных ремизов дверь тихонько приотворялась и Белинский выглядывал оттуда на игру с сияющим лицом. Ещё два-три ремиза — и он выходил из тёмной комнаты, с азартом садился за игру, и она продолжалась вчетвером по-прежнему».

Ещё более красочную историю рассказывает в своих воспоминаниях (1860–1861) хозяин салона — И. И. Панаев:

«Во время отдыхов иногда по вечерам он любил играть с приятелями по самой маленькой цене и играл всегда с увлечением и очень дурно.

Раз (это было у меня, накануне светлого праздника) он часа три сряду не выпускал из рук карт и наставил страшное количество ремизов. Утомлённый, во время сдачи он вышел в другую комнату, чтобы пройтиться немного. В это время Тургенев (которого он очень любил) нарочно подобрал ему такую карту на восемь в червях, что он должен был остаться непременно без четырёх… Белинский возвратился, схватил карты, взглянул и весь просиял… Он объявил восемь в червях и остался, как следовало, без четырёх. Он с бешенством бросил карты и вскрикнул, задыхаясь:

— Такие вещи могут происходить только со мною.

Тургеневу стало жаль его — и он признался ему, что хотел подшутить над ним.

Белинский сначала не поверил, но когда все подтвердили ему то же, — он с невыразимым упрёком посмотрел на Тургенева и произнёс, побледнев как полотно:

— Лучше бы вы мне этого не говорили. Прошу вас впредь не позволять себе таких шуток!»

В воспоминаниях Панаевой есть ещё одна история о Тургеневе и Белинском, связанная с преферансом. Полина Виардо Гарсиа выступала в итальянской опере в Петербурге подряд два сезона — 1843/44 и 1844/45 гг. Тургенев познакомился с ней 1 (13) ноября 1843 г. Панаева пишет:

«…сначала как дорожил Тургенев малейшим вниманием Виардо! Я помню, раз вечером Тургенев явился к нам в каком-то экстазе…

Приход Тургенева остановил игру в преферанс, за которым сидели Белинский, Боткин и др. Боткин стал приставать к Тургеневу, чтобы он поскорее рассказал о своём счастье, да и другие очень заинтересовались. Оказалось, что у Тургенева очень болела голова, и сама Виардо потёрла ему виски одеколоном. Тургенев описывал свои ощущения, когда почувствовал прикосновение её пальчиков к своим вискам. Белинский не любил, когда прерывали его игру, бросал сердитые взгляды на оратора и его слушателей и наконец воскликнул нетерпеливо:

— Хотите, господа, продолжать или смешать карты?

Игру стали продолжать, а Тургенев, расхаживая по комнате, продолжал ещё говорить о своём счастье. Белинский поставил ремиз и с сердцем сказал Тургеневу:

— Ну, можно ли верить в такую трескучую любовь, как ваша?»

12 ноября 1843 г. состоялось венчание Белинского с М. В. Орловой. Вечер после венчания Панаева описывает так:

«Молодая села разливать чай, а Белинский, расхаживая по комнате, шутливо говорил:

— Вот я теперь женатый человек, все свои дебоширства должен бросить и сделаться филистером.

Смешно было слышать, что Белинский говорил о своих дебоширствах; я в том же шуточном тоне отвечала, что ему надо бросить разорительную игру в преферанс».

Среди игроков круга Панаева наиболее сильным был, по всей вероятности, харьковский журналист А. Я. Кульчицкий;[31] в кружок панаевских преферансистов входили чиновник и переводчик Н. Н. Тютчев и его компаньон по оскандалившейся «Конторе агентства и комиссионерства» М. А. Языков (1811–1885), а также И. И. Маслов (1817–1891), — иначе говоря, достоверно известны не менее чем десять человек, с которыми играл в преферанс Белинский. По свидетельству Панаевой, играл с Белинским также и настоящий картёжник-профессионал — Н. А. Некрасов. В «Воспоминаниях» Панаевой есть строки о том, как «в 1842 году зимой»[32] Белинский привёз к Панаевым Некрасова читать свои «Петербургские углы»:

«…Белинского ждали играть в преферанс его партнёры…

Сели за преферанс, и Некрасов всех обыграл, потому что его партнёрами были плохие игроки. Проигрыш всех не превышал трёх рублей. Белинский сказал Некрасову:

— С вами играть опасно, без сапог нас оставите!»

Между тем «Петербургские углы» написаны Некрасовым в 1843–1844 гг., а сама Панаева в других воспоминаниях («Воспоминания о домашней жизни Н. А. Некрасова») свидетельствует, что в преферанс Некрасов стал играть во время «дела петрашевцев» (1849 г.), — Белинского в это время уже не было в живых. Возможно, 70-летнюю мемуаристку подвела память и события более чем 40-летней давности сместились. Ю. Оксман утверждает, что для Белинского «увлечение преферансом продолжалось до лета 1843 г.», не принимая во внимание по меньшей мере ещё один фрагмент в основном корпусе мемуаров Панаевой, где описываются события, последовавшие за возвращением Панаевых в Петербург в 20-х числах мая 1845 г.:

«Мы вернулись в Петербург, и у нас почти каждый вечер собирались литераторы и нелитераторы… Некрасов, который уже сделался близким человеком к Белинскому и был непременным его партнёром в преферанс».

Этот факт вполне вероятен уже потому лишь, что в 1844 г. Некрасов опубликовал вдохновенный гимн в прозе и стихах — «Преферанс и солнце».[33] Белинский, судя по косвенным свидетельствам, продолжал играть в преферанс до тех пор, пока окончательно не утратил здоровье.

Григорьев Пётр Иванович (он же Григорьев I, или старший)
(1806 или 1807–1871)

Драматург, актёр и композитор, один из соавторов Н. А. Некрасова в работе над водевилем «Похождения Петра Степановича, сына Столбикова» (1842). Знакомство их произошло ещё в «допреферансную эпоху», по крайней мере в 1841 г. 2 мая 1841 г. в Александринском театре в бенефис Григорьева был поставлен водевиль Некрасова (взявшего на этот раз псевдоним «Наум Перепельский»). Блестящий артист, друг П. А. Каратыгина, участник первой постановки «Горя от ума» (январь 1831 г.), где играл роль Скалозуба, с начала 1830-х годов Григорьев становится популярен как автор водевилей. В 1844 г. Григорьев публикует и ставит на сцене Александринского театра водевиль «Герои преферанса, или Душа общества» — видимо, первый образец «игры в игре», где в качестве стержня сюжета использован преферанс. Водевиль пользовался успехом не только в связи с всеобщим «преферансобесием», захлестнувшим Россию в начале 1840-х годов, но и с высокими сценическими достоинствами, — в Петербурге, по свидетельству П. А. Плетнёва,[34] комедия «привлекла в театр почти весь город». В мини-водевиле Н. А. Некрасова «Преферанс и солнце» мы находим слова: «…Всё преферанс да преферанс, думаю я… Недаром и в книгах смеются, и комедию сочинили».[35]

Герои водевиля Григорьева носят «говорящие» фамилии: Андрей Прикупка, Богдан Пас, Артемий Пулькин, Самсон Козыревич, Леопольд Минус и т. д. О главном герое пьесы — Андрее Андреевиче Прикупке — прямо сказано: «служащий в казённом месте и живущий преферансом», реплики и краткие монологи героев вращаются почти исключительно вокруг игры, и зрителю, не знакомому с преферансом (притом в правилах «кодекса 1841 г.»), они непонятны вовсе:

«Г-жа Пулькина. Ну, ну, хорошо, завтра всё решим… представьте же, что вчера со мной случилось! Сели мы en trois на одну пульку: Иван Иваныч сидит тут, я здесь, а там злодей Козыревич… Иван Иваныч объявил черви, мы оба в вист, каждый за себя. Мне сдают туза и даму червей, туза бубён, сам-третей туза треф и туза пик с маленькими. Ну, просто, такой страшный вист, что я должна обремизить того или другого, и ещё мой же ход!

Ал. Прикупка. Да-с… с таким вистом…

Г-жа Пулькина. Ничего не бывало! Как назло все масти разделились так, что трёх тузов моих побили козырями и я осталась без одной!

Ал. Прикупка. Возможно ли! А дама червей?

Г-жа Пулькина. Её подвели под короля! Удивительное несчастие! Это просто единственный вист в Петербурге! За то я целых два дня бесилась ужасно! Проклинала и преферанс, и мужа, и всё на свете…»

Любой играющий в преферанс поймёт, какая ужасная трагедия расклада описывается г-жой Пулькиной: не играя, но всего лишь вистуя при описанных картах — четыре туза! — и обязуясь взять всего-то две взятки, — остаться без одной, да ещё при дорогой игре в червях (правила XIX в.). Чиновнице Пулькиной и вправду было от чего прийти в расстроенные чувства. (Отметим в скобках, что, играя без ошибки, не «портача», г-жа Пулькина ни при каком раскладе обремизиться с названными картами на руках никак не могла.) Некоторые элементы разговорного жаргона старинного преферанса зафиксированы только в пьесе Григорьева:

«(Голос Козыревича.) Позвольте: я играю в красных!

(Голос Прикупки громче.) А я играю в прекрасных!»

Иначе говоря: объявленную Козыревичем игру в бубнах Прикупка перебивает, объявляя игру в червях. В третьем действии водевиля апофеоз напряжения достигается тем, что на сцене идут сразу две игры: справа — относительно спокойный преферанс, слева — Леопольд Минус (заметим, поляк) мечет банк, притом в процессе действия выясняется, что он шулер, его уличают по тексту оброненного им письма от «друга Людоедова». Налицо, по меньшей мере, две параллели с только что вышедшими на сцену пьесами Гоголя: прыжок в окно в финале пьесы (премьера «Женитьбы в Петербурге» — 9 декабря 1842 г.), банк на сцене (премьера «Игроков» в Петербурге — 26 апреля 1843 г.). Всё, что выиграно в честный преферанс, в одночасье проигрывается шулеру в запрещённый законами банк, коммерческая игра противопоставлена азарту. Впрочем, игра в преферанс идёт тоже не грошовая, а по 30 копеек серебром, т. е. по 1 рублю 5 копейкам ассигнациями, — ставка больше чем в 100 раз превышает ту, по которой садится играть старуха в «Двух гусарах» Льва Толстого. В водевиле непрерывно обыгрываются термины преферанса XIX в. — «малинник», т. е. высшая игра, ибо в малиннике черви водятся, однако ни мизер, ни игра без козыря — в «кодексе 1841 г.» и то и другое правило присутствует (только «мизер» именуется «бедностью») — не появляются; иначе говоря, Григорьев заставляет героев играть в самый простой для своего времени преферанс. Не удивительно, что с изменением правил игры водевиль Григорьева исчез со сцены — для зрителя, не знакомого со страстями некрасовского «малинника», действие стало совершенно непонятным.

Некрасов Николай Алексеевич
(1821–1877)

Величайший картёжник среди знаменитых русских писателей, без чьей игры — отчасти взяток цензорам, подававшихся как «проигрыш», — возможно, никогда не состоялся бы «послепушкинский» «Современник» и вся история русского народничества пошла бы другим путём, возможно, ещё худшим, чем тот, который сложился в жизни. Игра Некрасова заслуживает отдельной монографии, даже конкретно — некрасовский преферанс, поэтому здесь, за недостатком места, приводятся лишь отдельные описания его стиля игры.

В частности, Н. Г. Чернышевский приводит слова Некрасова, сказанные им в 1853 г. при первом знакомстве:

«Видите ли, я играю в карты; веду большую игру. В коммерческие игры я играю очень хорошо, так что вообще остаюсь в выигрыше. И пока я играю только в коммерческие игры, у меня увеличиваются деньги. В это время и употребляю много на надобности журнала. Но — не могу долго выдержать рассудительности в игре; следовало бы играть постоянно только в коммерческие игры; и у меня теперь были б уж очень порядочные деньги. Но как наберётся у меня столько, чтоб можно было играть в банк, не могу удержаться: бросаю коммерческие игры и начинаю играть в банк. Это несколько раз в год. Каждый раз проигрываю всё, с чем начал игру».

Тот же Чернышевский вспоминает о мечтах Некрасова «приобрести возможность держать банк, потому что банкир, по какому-то странному ходу оборотов игры, вообще, должно быть, больше выигрывает, чем проигрывает». В начале 40-х годов Некрасов опубликовал несколько произведений в прозе и в стихах, посвящённых непосредственно преферансу.

Публикация поэмы «Говорун» датируется июнем 1843 г. — к этому времени преферанс вошёл в Петербурге в широчайшую моду, — играл в него и Некрасов, ставший одним из первых «певцов» преферанса. 30 ноября 1844 г. в «Литературной газете» был опубликован знаменитый фельетон-водевиль «Преферанс и солнце» — третье после книги Кульчицкого и пьесы Григорьева «главное» преферансное произведение в русской литературе, целиком воспроизводимое в нашем издании (см. главу «Литературные произведения о преферансе»).

В поэме «Чиновник» (отрывок из поэмы см. с. 128), опубликованной в начале 1845 г., Некрасов признаётся:

Но вечеров без карт я не терплю
И, где их нет, постыдно засыпаю…

Интересно отметить, что Белинский отметил «Чиновника» как «одно из лучших произведений русской литературы 1845 года». Опять-таки А. Я. Панаева в «Воспоминаниях о домашней жизни Н. А. Некрасова» рассказывает эпизод (почти наверняка подлинный), когда преферанс превратился для Некрасова в ежевечернюю игру (а отнюдь не прелюдию к банку или другому азартному занятию): «Я уже упоминала, какие печальные последствия имела история Петрашевского на «Современник».[36] Все говорили тихим голосом, передавая тревожные известия об участи литераторов, замешанных в историю Петрашевского. По вечерам, для развлечения, Некрасов стал играть в преферанс по четверть копейки с двоюродными братьями Панаева, с художником Воробьёвым и его братом».[37] В более поздние годы, когда Некрасов стал членом Английского клуба, когда игра стала для него и радостью, и необходимостью, и ежедневной повинностью, преферанс, разумеется, отошёл на второй план. А. М. Скабичевский приводит по памяти довольно пространный монолог Некрасова, рисующий само его отношение к карточной игре как к творческому и во многом мистическому процессу:

«Самое большое зло в игре — проиграть хоть один грош, которого вам жалко, который предназначен вами по вашему бюджету для иного употребления. Нет ничего легче потерять голову и зарваться при таких условиях. Если же вы хотите быть хозяином игры и ни на одну минуту не потерять хладнокровия, необходимо иметь особенные картёжные деньги, отложить их в особенный бумажник и наперёд обречь их ни на что иное, как на карты, и вести игру не иначе, как в пределах этой суммы.

Вот, например, я в начале года откладываю тысяч двадцать, — и это моя армия, которую я так уж и обрекаю на гибель. Начинаю я играть, — допустим, что несчастно, проигрываю я тысячу, другую, третью, — я остаюсь спокоен, потому что деньги я проигрываю не из своего бюджета, а как бы какие-то посторонние. Положим, что играю я в штосс, вижу — в штосс мне не везёт. Тогда я бросаю его, принимаюсь за ландскнехт. Играю в него — неделю, месяц. Если и в ландскнехт не везёт, принимаюсь за макао, за пикет, за мушку. И поверьте, что перебравши таким образом три-четыре игры, я непременно натыкаюсь на такую, в которой мне так начинает везти, что я в два-три присеста не только возвращаю всё проигранное в предыдущие игры, но и выигрываю ещё столько же. Напавши таким образом на счастливую игру, я уж и держусь её до тех пор, пока мне в ней везёт. А чуть счастье отвернётся, я бросаю её и опять начинаю искать своей полосы в других играх. И я не знаю уж, что за чертовщина, фатум какой или случайность, но верьте моему опыту, что в каждый данный момент существуют для вас две игры: одна безумно счастливая, другая — напротив того. Вся мудрость в картах в том и заключается, чтобы уметь уловить первую и вовремя воздержаться от последней. Если же вы будете упорствовать в несчастной игре и добиваться в ней поворота счастья, — пропащее дело!..»

Скабичевский констатирует также, что «в сутолоке столичной жизни он (Некрасов. — Е. В.) редко брался за перо. Не до того ему было в это время среди обедов, ужинов, карточных турниров, литературных чтений и хлопот об издании журнала». В воспоминаниях Ипполита Панаева (1822–1901), двоюродного брата И. И. Панаева, есть совершенно народническое (в то же время вульгарно-христианское) оправдание игры Некрасова в карты (никак не в преферанс): «Много почитаемых и уважаемых людей играют в карты, и это не мешает им быть почитаемыми и именитыми в обществе. Клевета не касается их имени. По крайней мере, деньги, выигранные Некрасовым у людей, которым ничего не стоило проиграть, были употребляемы уже гораздо лучше, чем деньги, выигранные другими. На деньги Некрасова много поддерживалось неимущих людей, много развилось талантов, много бедняков сделалось людьми».

Настоящий эпитафией Некрасову могут служить слова, вписанные А. С. Сувориным в «Недельные очерки и картинки» (1878):

«Большой практик он был, — говорят о нём, — и стихи иногда хорошие писал, и в карты играл отлично. У него всё это вместе. (Передаю это в более мягкой форме, чем говорилось о нём иногда.)». В XX в. официальное литературоведение не мытьём, так катаньем старалось оправдать «картёж» Некрасова, тем более что, как пишет В. Т. Шаламов в «Четвёртой Вологде»: «Стихи отец не то что презирал — некрасовский уровень считал наивысшим. Некрасов — кумир русской провинции, и в этом отношении отец не отличался от вкусов русской интеллигенции того времени». Шаламов добавляет: «… но Некрасов ведь поэт-прозаик, лишённый многого, что было у Пушкина». Оставляя в стороне вопрос о том, что, быть может, по выражению Тургенева, в стихах Некрасова «поэзия не ночевала», приходится отметить, что едва ли не вся постнекрасовская русская поэзия, в первую очередь лирика Александра Блока, хоть разок, да «переночевала» в Некрасове.

Для истории же русских карточных игр XIX в., и преферанса в частности, Некрасов — одна из ключевых фигур; к тому же Некрасов был одним из немногих писателей, у которых игра и творчество проникали друг в друга, обогащались и обогащали потомков, и в ряду русских преферансистов ему принадлежит одно из самых первых, одно из самых почётных мест.

Боткин Василий Петрович
(1812–1869)

Очеркист, критик, сын крупного московского чаеторговца, старший брат знаменитого врача С. П. Боткина; «знаток классической литературы по всем отраслям искусства» (характеристика П. А. Бурышкина в книге «Москва купеческая»), по убеждениям — явный романтик (переводчик Э. Т. А. Гофмана!), волей обстоятельств оказавшийся в лагере дремучих реалистов — «современниковцев». Женатый на сестре Боткина Афанасий Фет, впрочем, пишет об этом купце-публицисте:

«Я не встречал человека, в котором стремление к земным наслаждениям выказывалось с такой беззаветной откровенностью, как у Боткина… Нигде стремление это не появлялось в такой полноте, как в клубе перед превосходною закускою».[38]

К числу «земных наслаждений» Боткина определённо принадлежал преферанс: «… Приход Тургенева остановил игру в преферанс, за которым сидели Белинский, Боткин и другие». Притом Боткин входил в число постоянных партнёров Белинского.[39] Панаева приводит множество примеров скупости Боткина, однако нужно помнить, что купеческий род Боткиных происходил из посадских людей города Торопца и в семье был обычай считать деньги на гроши, мирясь, впрочем, с крупными тратами. О людях, подобных Боткину в России, пишет П. А. Вяземский в «Старой записной книжке»: «Он приятный игрок» — такая похвала достаточна, чтобы утвердить человека в обществе».

Современный нам исследователь пишет о Боткине: «Своему образу жизни, воплотившему сочетание позитивизма с артистизмом и изощрённым сибаритством, Боткин не изменил и на смертном одре: умирая почти слепым и парализованным, он устраивал у своей постели великолепные музыкальные концерты и лукулловы обеды и утверждал: «Райские птицы поют у меня на душе» (Б. Ф. Егоров).

Не оставив слишком заметного следа в литературе, В. П. Боткин останется в истории XIX в. как истинный «человек играющий» своего времени, как один из первых русских преферансистов.

Панаев Иван Иванович
(1812–1862)

Тот самый писатель, именем которого как псевдонимом воспользовался Коровьев-Фагот в «Мастере и Маргарите» Булгакова, дабы проникнуть в ресторан «Грибоедовского дома». При жизни, впрочем, больше был известен как журналист и поэт-пародист, подписывавшийся «Новый поэт»; а также как редактор «Современника». Карточные игры — чаще коммерческие — присутствуют в его письмах, воспоминаниях и прозаических произведениях постоянно. В письме С. Т. Аксакову от 2 февраля 1841 г. Панаев пишет:

«Петербургские лица опротивели мне донельзя… В вист бы с ними, как делывали Вы, — это самое лучшее, да, чёрт возьми, в вист-то не умею играть. Пойду учиться к тётушке Прасковье Алексеевне!»

Однако уже в повести «Актеон», опубликованной в «Отечественных записках» (1842, № 1), мы находим следующий диалог (действие происходит в деревне):

«— А что, он играет в карты, маменька?

— Играет, конечно, не по большой, душа моя, не по-вашему, по-петербургскому; а до карт охотник: и в вист, и в бостон, и в преферанс — во что угодно.

— И в преферанс? Браво! Так здесь и в преферанс умеют играть?

— Уж ты нас, провинциалов, голубчик, так ни во что и не ставишь?»

В той же повести имеется и ещё одно упоминание, как «Пётр Александрович играл с ним по маленькой в преферанс»; впрочем, в той же повести упоминается также игра в вист. Вообще в произведениях, написанных до 1841 г. включительно, у Панаева фигурируют только «бостончик», «вистик», «вист по десяти рублей роббер», «банчик», даже скорей излюбленный Гоголем (в записных книжках) «банчишка». Напротив, после 1842 г., когда Панаев явно научился играть в преферанс, у него наблюдается смена картёжной терминологии; к примеру, «хлыщ высшей школы». В «Опыте о хлыщах»[40] мы находим рассуждение, неожиданным образом перекликающееся с написанной более чем 100 лет спустя «Четвёртой Вологдой» Варлама Шаламова:

«Посредством карт в Петербурге (я не знаю, как в других европейских столицах) завязываются наитеснейшие связи, приобретаются значительные знакомства, упрочивается теснейшая дружба и, что важней всего, получаются выгоднейшие места. Приобретя опыт жизни, я очень сожалею теперь, что не посвятил себя в начале моего поприща изучению ералаша, преферанса с табелькой, пикета и палок. Кто знает, по примеру многих других, я через карты легко мог бы сделать прекрасную карьеру».

В «Литературных воспоминаниях» Панаев оставил ценные штрихи, описывающие игру Грановского, Белинского, Н. Ф. Павлова, Великопольского, а также первого русского «певца преферанса» — юмориста А. Я. Кульчицкого. В воспоминаниях А. Я. Панаевой упоминаются партнёры Панаева по игре в преферанс — Белинский, Некрасов и многие другие, в частности уличённый Некрасовым шулер-литератор А. С. Афанасьев-Чужбинский.

Что же касается достоверности мемуарных свидетельств Панаева, то точнее всего их охарактеризовал П. В. Анненков: «Панаев был большой враль, но ничего не выдумывал: он только врал по канве, уже данной ему».[41]

Афанасьев-Чужбинский Александр Степанович
(1816–1875) (настоящая фамилия Афанасьев)

Украинский и русский прозаик, поэт, переводчик, заядлый картёжник и живописатель карточной игры, игрок в преферанс и в банк, уличённый в шулерстве лично Н. А. Некрасовым. А. Я. Панаева в «Воспоминаниях о домашней жизни Н. А. Некрасова» (в не входящем в основной корпус мемуаров Панаевой фрагменте) так рассказывает о визите приехавшего в Петербург «из дальней провинции» Афанасьева в дом Некрасова:

«Он обедал у нас и после обеда предложил Некрасову и Панаеву сыграть в преферанс. Играли недолго. Панаеву надо было ехать куда-то на вечер, и он уехал. А… (Панаева не называет Афанасьева полной фамилией, но она установлена с полной достоверностью) предложил Некрасову сыграть в банк.

— Я давно не играл в банк, — сказал Некрасов.

— Ну, ставьте рубль. — сказал А…, тасуя карты.

Некрасов написал мелом рубль, прикрыл карту и, пока ставил небольшие куши, всё выигрывал.

— Вот какое вам счастье, — говорил А… с досадою.

— Ну, не злитесь, — сказал Некрасов и поставил все 25 рублей, которые выиграл.

Карта его была убита.

Некрасов опять поставил 25 рублей и проиграл их.

Терминов я не припомню, но в какой-нибудь час Некрасов проиграл 1000 рублей.

Я удивилась тогда спокойствию, с которым играл Некрасов, всегда запальчивый в игре. Несмотря на уговаривание А… продолжать игру, убеждавшего, что проигравший может отыграть свои деньги, Некрасов, вставая из-за стола, сказал:

— Нет! Больше не хочу играть. Сейчас вам принесу деньги.

Получив деньги, А… уехал.

Некрасов сидел в раздумье у стола и сказал:

— Что за странность? Маленький куш ставил — выигрывал, а большой куш стал ставить — карта бита!

В это время пришли трое постоянных наших молодых гостей. Увидев, что раскрыт ломберный стол, они заметили Некрасову, что давно не играли с ним в преферанс, и стали играть, как обыкновенно, по четверти копейки.

Сдавались те самые карты, которыми метал банк А… Некрасов, взяв карты, вдруг сказал:

— Господа, позвольте эту сдачу не считать, мне нужно осмотреть карты, — и он стал рассматривать их.

Играющие и я с удивлением следили за Некрасовым, который пристально расследовал их. Когда он окончил осмотр карт, то спокойно сказал:

— Сдавайте.

Его стали спрашивать, зачем он рассматривал карты.

— Мне нужно было.

Играя, Некрасов всё время шутил.

Когда гости, поужинав, ушли, Некрасов, взяв колоду карт в руки, сказал:

— Посмотрите, каждая карта отмечена ногтем. Ай да молодец, вот для чего отпускает себе длинные ногти!»

Рассказ Панаевой выглядит в высшей степени достоверно, особенно если прочесть роман Афанасьева-Чужбинского «Петербургские игроки»[42] — книгу, написанную если без большого художественного озарения, зато с огромным знанием игры и шулерских приёмов. В книге «Очерки прошлого» (три издания при жизни автора) Афанасьев-Чужбинский подробно описал карточную игру своего времени, в том числе и преферанс.

Грановский Тимофей Николаевич
(1813–1855)

Русский историк, профессор Московского университета, «западник», чья известность в качестве прототипа одного из главных «бесов» Достоевского, увы, далеко превзошла его известность как учёного. В записных тетрадях к роману Достоевский именовал героя напрямую Грановским, хотя в беловом тексте романа «на всякий случай» отвёл от себя подозрение в сочинении пасквиля и указал, что Степан Трофимович Верховенский — «только подражатель» по сравнению с таким, как Грановский. А. Я. Панаева, описывая своё пребывание в гостях у Грановских осенью 1852 г.,[43] свидетельствует:

«Грановский в это время уже не ездил по вечерам в клуб, а раз в неделю у него собирались трое родственников его жены и играли в преферанс по самой ничтожной цене».

Очевидно, Грановский играл в преферанс — или по крайней мере в иную коммерческую игру — и в клубе; Панаева приводит по памяти монолог Грановского, где он оправдывается «за прошлые грехи»:

«Я случайно сел играть в азартную игру; один мой клубный всегдашний партнёр в коммерческую игру стал приставать ко мне, чтоб я сел за него играть в палки,[44] потому что он страшно проигрался. Я сел, и на несчастье мне страшно повезло, я отыграл ему половину проигрыша. На другой вечер этот же господин опять пристал ко мне, чтобы я отыграл ему и остальную половину, играя с ним в доле. Везло мне опять невероятное счастие, и я на свою долю выиграл более 1000 рублей. На эту тысячу я стал играть уже один, и мне везло до смешного… Но, как всегда, нашла и полоса несчастья. В один вечер я проиграл несколько тысяч, — все, что выиграл раньше, и ещё долг сделал. Ну, тут я пошёл отыгрываться и запутался… Мне теперь самому кажется невероятным, как я мог допустить себя до такого невероятного нравственного падения, — но какое заслуженное наказание я испытал, когда один шулер сделал мне предложение вступить в их компанию!.. Часто просыпаюсь ночью от кошмара: вдруг приснится, что я опять играю в клубе!..»

Не совсем ясно, скопировала ли Панаева манеру изъясняться у Верховенского-Грановского из «Бесов» или воспроизвела подлинные слова Грановского, но сходство речи Верховенского, изобилующей восклицаниями и горестными репликами, со словами Грановского в передаче Панаевой не вызывает сомнений. Существует множество свидетельств об игре Грановского, — однако мемуаристы, уделяя внимание именно азартным играм, оставляют без внимания его игру в преферанс. В частности, И. И. Панаев, записавший ту же «исповедь о картах» (обращенную в монолог Грановского) в своих «Литературных воспоминаниях», заканчивает её репликой: «…я даю вам слово, что не буду брать этих проклятых карт в руки…» Версия Панаевой, писавшей свои мемуары позже, вызывает больше доверия — мемуаристка совсем не была склонна «лакировать действительность».

Тургенев Иван Сергеевич
(1818–1883)

«Избалованный русский барич, что между прочим с известной прелестью отражалось на его произведениях», — так охарактеризовал этого писателя близкий друг и сосед Афанасий Фет в своих «Воспоминаниях». До конца жизни Тургенев был скорей шахматистом, чем картёжником; о последнем годе жизни Тургенева вспоминает Я. П. Полонский:

«Тургенев был искусный шахматист, теоретически и практически изучил эту игру и хоть давно уже не играл, но мог уступить мне королеву и всё-таки выигрывал».

Об «увлечениях» Тургенева вспоминает также П. Д. Боборыкин: «Тургенев предавался разным видам любительства: он был охотник, шахматный игрок, знаток картин, страстный меломан».

Сведений о тургеневской игре в карты сохранилось очень мало, однако его оценка игры Белинского в преферанс как более чем посредственной, а также история о том, как он подтасовал бедному критику восьмерную в червях так, чтобы тот остался без четырёх,[45] служит бесспорным доказательством того, что по крайней мере в 1840-е годы в России Тургенев играл именно в преферанс. В более поздние годы Фет навестил Тургенева в поместье Виардо и свидетельствовал о первом же проведённом вместе вечере: «Приехал домашний доктор, составился вист, хозяйка села за рояль» — и т. д. О следующих днях в обществе Тургенева, Луи Виардо и «домашнего доктора» там же: «…утренние партии на биллиарде, а к вечеру, кроме музыки и виста, серебряные голоса девиц»; иначе говоря, в поместье Виардо вист — предшественник преферанса — был делом ежедневным. Тургенев, видимо, ограничивался игрой в коммерческие игры, но, в отличие от Фета, никогда своё «неумение» не афишировал, — как большинство шахматистов он играл достаточно хорошо.

Фет (Шеншин) Афанасий Афанасьевич
(1820–1892)

Поэт, по выражению Тургенева, «малый превосходный, милый, забавный — и, по-своему, весьма умный». Автор трёхтомных мемуаров, в которых чуть ли не половину страниц занимает описание охотничьих подвигов автора, но считанные строки — игра. Во время учения в Московском университете был близким другом поэта Аполлона Григорьева, живя у которого сдружился с правоведом Калайдовичем, в чьём доме на Плющихе стал бывать. Рассказывая об этих посещениях, Фет сознаётся:

«Чтобы не сидеть сложа руки, мы раскидывали ломберный стол и садились играть в преферанс по микроскопической игре, несмотря на мою совершенную неспособность к картам», — речь идёт, видимо, о 1842–1843 гг.

Позднее, став профессиональным военным, Фет неизбежно соприкасался с играющими в карты и оставил множество свидетельств об игре и отношении к игре. Рассказывая о «молодом, небольшого роста корнете Ревелиоти», он пишет: «Жажда деятельности при полной обеспеченной праздности нашла у юноши единственный исход в азартной игре. Весёлый Ревелиоти жаждал не выигрыша, а волнений, и хотя не раз приходилось ему выписывать от отца денег, тем не менее в большинстве случаев карты любили его и в полку говорили, что не далее как вчера он выиграл у Кудашева 1000 рублей и у молодого корнета Бражникова 1500 рублей». Фет пишет ниже об офицерах своего полка, то и дело проговариваясь: «К числу бесшабашной молодёжи, не чуждавшейся банка и штосса, надо причислить и рослого красивого Потапова» — и т. д. Рассказывая о богатом помещике Алексее Фёдоровиче Бржесском, к жене которого Фет был неравнодушен, мемуарист без большого осуждения пишет о «весьма сильной страсти» Бржесского к картам, о том, как тот перед поездкой за границу проиграл все деньги, приготовленные на поездку, пришёл к жене каяться, но она, проснувшись на минутку, сказала, чтобы он взял из её саквояжа 500 рублей: «Ты отыграешься». К четырём же часам утра Бржесский вернулся, «отыграв весь свой значительный проигрыш, присовокупив к нему 5000 рублей выигрышу».

О дяде Бржесской, Добровольском, Фет пишет нечто такое, что человек, осуждающий игру в принципе, не сочинит: «Он был по природе карточный игрок и всю жизнь предавался своей страсти… Так как он играл с известной выдержкой, то к концу жизни наиграл значительную сумму денег». Назидательную историю о некоем поручике, проигравшем казённые деньги и после этого застрелившемся в два приёма, Фет заставляет рассказать своего знакомого М. И. Петковича и никак не комментирует. Забывая о древней мудрости, гласящей, что слишком часто повторяемым уверениям слушатель перестаёт верить, Фет рассказывает о вечерах в квартире Небольсина, «где по вечерам офицеры играли в карты и ужинали», и добавляет: «А так как мне эта премудрость положительно не далась и я во всю жизнь не сидел за серьёзною картёжною игрой, то пристал к дамской партии, где по причине микроскопической игры я мог безнаказанно, как говорится, плести лапти».

Несколькими страницами ниже Фет уже во всю доносит сам на себя: «С водворением откупа в городе появился управляющий откупом Познанский, католик поляк, женатый на польке. Познанский сначала хаживал по вечерам составить партию преферанса у Карла Фёдоровича, а затем последний стал иногда ходить на преферанс к Познанским… Кащенко с Познанским и Цинготом составляли партию полковника, а я пристраивался к дамам».

На следующей странице игра довольно подробно описывается, например:

«Однажды цветущая и бойкая г-жа Порайкошец, будучи моим партнёром за картами, в минуту, когда я надеялся, показавши ей свою масть, задать нашим противникам шлем, ухитрилась по рассеянности пойти в руку противника и таким образом привела меня в самое болезненное недоумение», — поскольку речь идёт о «зимних квартирах» в Елизаветграде никак не позднее 1853 г., когда Фет добился перевода в лейб-гвардейский уланский полк, стоявший близ Петербурга, игра шла, очевидно, в вист — кажется, Фет играл в вист с Тургеневым, мужем Полины Виардо и их домашним доктором в середине 1850-х. Об этом см. также в статье «Тургенев». Фет, желая обосновать своё отношение к игре и к жизни, подробно живописует антипода — собственного троюродного брата Василия Павловича Матвеева, с которым поддерживал отношения всю жизнь:

«Нет ничего приятнее проживания денег, но зато нет ничего тяжелее наживания их не посредством какого-либо удачного предприятия, а микроскопическим ежеминутным воздержанием. Представителями таких противоположенных приёмов являлись мы с Василием Павловичем, и он иногда указывал на это, выставляя теорию идеала игрока. Игрок, по его мнению, любит не барышническую наживу, а саму игру, трепет, который порою не имеет себе равных даже в минуту рукопашной битвы. Играя собственными чувствами, игрок стремится овладеть и душою своего противника, и поэтому в доме его должно быть всё могущее привлечь самые разнообразные вкусы. Там должна быть молодость, красота, изящные искусства, великолепный стол и вина и т. д.».

В другом месте Фет не без уважения рассказывает о том, как в начале 1860-х в московском Купеческом клубе В. П. Матвеев сперва проиграл 700 рублей в лото, но сразу потом сел играть «в палки» и «не только отыграл проигрыш, но и выиграл ещё рублей 1000». В целом Афанасий Фет явил себя как предельно умеренный сторонник чисто коммерческих игр — виста и преферанса.

А. Гол…
(середина XIX в.)

Собственно говоря, неизвестно кто. Под этим псевдонимом в 1847 г. была издана книга «Преферанс, или Картины домашней жизни с 8-ми часов вечера до 3-х часов ночи с медико-философическими рассуждениями о пользе и вреде преферанса». Книга эта с многочисленными приложениями (по большей части не имеющими отношения к преферансу и относящимися к «допреферансной» эпохе) была в 1993 г. переиздана московским издательством «Авангардъ» совместно с тульской фирмой «Филин».

В предисловии к этому миниатюрному изданию А. Филиппов пишет об авторе: «Рискну предположить, что это Александр Петрович Голицынский — врач и прозаик, чьей излюбленной темой была «душевная неразвитость людей, бессмысленно губящих окружающих из праздности и каприза». В «Библиографическом словаре русских писателей», изданном в 1989 г., ему посвящены две колонки». Дальше А. Филиппов приводит довольно подробную справку на А. П. Голицынского (1817 или 1818–1874) из словаря «Русские писатели 1800–1917» (М., 1992) и признаётся: «Прямых указаний на то, что авторство «Преферанса…» принадлежит А. П. Голицынскому, нет, но совпадение инициалов, времени, тем, наличие профессионального медицинского образования говорит, что скорее всего произведение принадлежит его перу» (курсив мой. — Е. В.). Однако ни в четырёхтомном собрании сочинений Голицынского, ни в его позднейших переизданиях, ни в довольно обширной посвящённой ему литературе, наконец, во множестве архивных материалов, изученных нами, нет никакого следа «Преферанса…». Так что если в статье А. Филиппова мы и находим указание на что-либо, так это на то, что другого известного писателя середины XIX в. с подходящими инициалами издателям «подобрать» не удалось (в общедоступных словарях). Автору этих строк подобных писателей в одних только картотеках РГБ довелось найти более десятка, так что авторство А. П. Голицынского стало казаться более чем призрачным (хотя — в принципе — не исключённым).

Деревянная шкатулка для карт с бархатной обивкой внутри. Рядом карты, выпущенные в Лейпциге в ознаменование победы над Наполеоном. Ок. 1815 г.

Между тем человек, скрывшийся за псевдонимом «А. Гол…» (любой из Голицыных, Головачёвых или же человек, чьё имя не имело к этим инициалам никакого отношения, что кажется наиболее вероятным), оставил нам один из самых ярких художественных документов первого русского золотого века преферанса, пришедшегося на 1840-е годы. Мы предлагаем читателю текст этого «памятника» (см. главу «Литературные произведения о преферансе»), ни в коей мере не претендуя на установление личности его несомненно одарённого автора.

Достоевский Фёдор Михайлович
(1821–1881)

Оказался чуть ли не единственным из русских писателей, удостоившим преферанс ненависти. В 1845 г. (15 ноября) писатель впервые посетил дом Панаевых, где Белинский играл в бесконечный преферанс; 1846 год — год выхода «Бедных людей», первого произведения, принесшего великому писателю настоящую известность. Панаева, которой Фёдор Михайлович без взаимности увлекался тогда, вспоминает о том времени:

«Достоевский претендовал на Белинского за то, что тот играет в преферанс, а не говорит с ним о его «Бедных людях».

— Как можно умному человеку просидеть даже десять минут за таким идиотским занятием, как карты! А он сидит по два и по три часа! — говорил Достоевский с каким-то озлоблением. — Право, ничем не отличишь общество чиновников от литераторов: то же тупоумное препровождение времени» (хотя есть сведения, что играть в банк Достоевский пробовал, но не увлёкся. — Е. В.).

Достоевского в полной мере постигло наказание, о котором вспоминает его дочь Л. Ф. Достоевская, припоминая известную пословицу «Кто не безумствовал в 20 лет, тот совершает безумства в 40». Именно во время второго заграничного путешествия Достоевского (август — октябрь 1863 г.) им завладевает настоящая игорная страсть, так ярко отразившаяся в «Игроке». Осуждая вполне невинную карточную игру, пусть даже и коммерческую, сам Фёдор Михайлович превратился в азартного игрока: страстью его стала рулетка. В письме из Парижа к В. Д. Констант от 1 сентября (по новому стилю) 1863 г. Достоевский описывает игру в Висбадене:

«Я, Варвара Дмитриевна, в эти четыре дня присмотрелся к игрокам. Их там понтирует несколько сот человек, и, честное слово, кроме двух, не нашёл умеющих играть. Все проигрываются дотла, потому что не умеют играть. Играла там одна француженка и один английский лорд; вот эти так умели играть и не проигрались, а напротив, чуть банк не затрещал. Пожалуйста, не думайте, что я форсю с радости, что не проиграл, говоря, что знаю секрет, как не проиграть, а выиграть. Секрет-то я действительно знаю…»

Что было дальше, общеизвестно — дикие рулеточные проигрыши Достоевского: «Проиграл вчера всё, всё до последней копейки» (в письме к жене А. Г. Достоевской от 20 мая 1867 г. из Хомбурга) — и чуть не удвоившееся по сравнению с возможным нынешнее «Полное собрание сочинений» Достоевского: классик писал и писал, ибо другого способа заплатить карточные проигрыши не видел.

Как писатель Достоевский, впрочем, вполне разбирался и в картах — стоит вспомнить лишь «Братьев Карамазовых» и описанную там «поддельную» (т. е. шулерскую) колоду. Страсть же к коммерческой игре — висту, преферансу и винту — сердца Достоевского не посетила. Он злился на Белинского, он пошёл к Петрашевскому и на каторгу, — ну, а попал в Хомбург и Висбаден. Из Достоевского вышел ИГРОК, а не картёжник, для него была важна ИГРА, но ещё важней ВЫИГРЫШ. В выигрыше осталась русская литература. Но повторения подобной истории ждать не приходится.

Толстой Лев Николаевич
(1828–1910)

Граф, писатель, «зеркало русской революции» и отчасти азартной игры. Играть в азартные игры начал, видимо, в 1848 г.: в письме от 26 декабря того же года к Т. А. Ергольской написал:

«Я распустился, пустившись в светскую жизнь». Первый крупный проигрыш имел место в начале 1849 г., последний — в начале 1862 г., когда издатель Катков ссудил Толстому 1000 рублей серебром под обещание закончить «Кавказский роман». Об отношении к игре Толстого короче всего сказал писатель-эмигрант В. Яновский: «Толстой и Достоевский — такие разные, а отношение к картам почти одинаковое». Огромные проигрыши Достоевского общеизвестны; менее известна запись Толстого, сделанная 28 января 1855 г. в Севастополе, чуть ли не под обстрелом; он описывает то, чем занимался накануне: «Игра в карты (в штосс) с самим собою, чтобы вывести правила игры».[46] Толстой проигрывал деньги также и в рулетку, и на китайском биллиарде; сколько-нибудь крупные его выигрыши неизвестны.

В коммерческие игры Толстой, видимо, не играл, однако с преферансом был знаком достаточно хорошо; герои рассказов «Севастополь в мае» (26 июня 1855 г.) и «Севастополь в августе 1855 года» (27 декабря 1855 г.) то вспоминают, как «они, бывало, в кабинете составляли пульку по копейке», то стыдливо сознаются, что «да и в преферанс мы играли», в результате чего «оказалось, что Козельцов-второй, с преферансом и сахаром, был должен только восемь рублей офицеру из П. Старший брат дал их ему, заметив только, что эдак нельзя, когда денег нет, ещё в преферанс играть!» Преферанс упоминается также в более раннем рассказе «Записки маркера»: «А наверху у нас в карты играли господа. Сначала преферансик, а там глядишь — любишь не любишь пойдёт» (т. е., видимо, в штосс). Игра в преферанс, как и в более поздние времена, служила прелюдией настоящих азартных игр.

Ю. М. Лотман в главе «Карточная игра»[47] помещает подробную сноску, характеризующую стиль игры Льва Толстого:

«Часто… в куче карт на полу валялись и упавшие деньги, как это, например, имело место во время крупных игр, которые азартно вёл Н. Некрасов. Подымать эти деньги считалось неприличным, и они доставались потом лакеям вместе с картами. В шутливых легендах, окружавших дружбу Толстого и Фета, повторялся анекдот о том, как Фет во время карточной игры нагнулся, чтобы поднять с пола небольшую ассигнацию, а Толстой, запалив у свечи сотенную, посветил ему, чтобы облегчить поиски».

Если эта история не легендарна, то она могла иметь место в 1856–1862 гг., т. е. между датами знакомства Фета и Толстого и прекращением «игры» Толстого.

В пользу правдивости этой истории говорит то, что именно так вёл себя Лев Толстой, играя в азартные игры типа штосса; против — то, что в фольклоре имена участников «события» неоднократно подменялись, вплоть до «игры… А. Н. Толстого с И. Е. Репиным» (!).

Особняком для истории преферанса в России стоит в творчестве Льва Толстого повесть «Два гусара» (1856). Под именем «старшего гусара», графа Фёдора Ивановича Турбина в повести изображён Федор Иванович Толстой (1782–1846), так называемый «Толстой-Американец»; в первой части повести он ведёт себя как вполне исторический прототип: бьёт смертным боем шулера Лухнова («защищает обыгранного шулером мальчика-офицера Ильина». — Ю. М. Лотман), швыряет деньги сотнями на гитару цыгану Илюшке, мордует собственного денщика за некормленного «меделянского» кобеля Блюхера, всерьёз пленяет сердце «вдовушки Анны Фёдоровны», а игра одна — любишь не любишь, т. е. штосс или одна из его близких разновидностей. Если первая глава начинается расплывчатой датой «В 1800-х годах…» — то девятая содержит в начале совершенно точную дату: «В мае месяце 1848 года…», т. е. Толстой откровенно подтасовывает даты: прошло никак не 20 лет, но едва ли не 40, — что для повести не очень важно, однако важно для преферанса (1840-е годы — расцвет петербургского преферанса), а также для того, чтобы оправдать фразу: «Граф Фёдор Турбин уже давно был убит на дуэли» («Толстого-Американца» в 1848 г. уже два года как не было в живых).

Если в первой части повести бушуют сильные страсти, то вторая в подробностях пародирует события первой: Турбин-младший не считает зазорным выиграть у старушки Анны Фёдоровны десять рублей; слугу обзывают дураком за невычищенный халат; наказывают кошку; ночное ухаживание Турбина-младшего за дочерью Анны Фёдоровны, Лизой, выглядит как анекдот, — ну, а из игр в старушечьей гостиной царит преферанс, описываемый Толстым как игра совершенно копеечная (см. главу «Литературные произведения о преферансе»).

Лотман пишет: «Благовоспитанный, блестяще образованный Турбин-сын слишком расчётлив, чтобы играть в азартные игры. Затевается игра в преферанс, и младший Турбин предлагает «очень весёлую», но неизвестную старикам-провинциалам разновидность преферанса… Граф, по привычке играть большую коммерческую игру, играл сдержанно, подводил очень хорошо. Столичный щёголь с невозмутимым эгоизмом обыгрывает старушку, не понимающую введённых им новых правил игры».

Уже в самом выражении «большая коммерческая игра» сквозит ироническое отношение Толстого к преферансу. В эту степенную игру в 1840-е годы деньги тысячами ещё не проигрывались: для этого существовали штосс и другие азартные игры. Турбин-младший обманул старушку не тем, что заставил стариков играть в «неизвестную старикам-провинциалам разновидность преферанса», а тем, что почти по-шулерски сменил во время игры исходную ставку, — напомним, что именно шулеру в своё время набил морду Турбин-старший. Однако формула, приводимая Лотманом в конце статьи, совершенно точна: «Азартная игра становится воплощением преступных, но и поэтических черт уходящей эпохи, а коммерческая — бессердечной расчётливости наступающего «железного века».

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
(1828–1889)

По воспоминаниям публициста С. Н. Кривенко — говорил о себе: «Обиднее всего, что умрёшь и будут про тебя только анекдоты рассказывать…» Достоверных сведений о знакомстве Салтыкова с «первым русским преферансистом» В. Г. Белинским нет, но А. Я. Панаева свидетельствует, что видела его «ещё в мундире лицеиста в начале сороковых годов в доме М. А. Языкова» (постоянного партнёра Белинского по преферансу).

Л. И. Спасская вспоминает: «Михаил Евграфович был сослан в Вятку в апреле 1848 года за повесть «Запутанное дело»» — и ниже добавляет:

«…Михаил Евграфович явился в Вятку уже завзятым любителем карт, к которым пристрастился с детства…

Раздражительный и нетерпеливый, Михаил Евграфович был нестерпим за картами. Он выходил из себя, кричал, бранился и ссорился с партнёрами, но без карт не мог обойтись. В доме моих родителей в карты никогда не играли, потому, с наступлением вечера, Михаил Евграфович часто исчезал и отправлялся на поиски партии».

На протяжении 1850-х — первой половины 1880-х годов оставлены десятки свидетельств о карточной игре Салтыкова-Щедрина. Интересно процитировать, в частности, мемуары В. И. Танеева (1840–1921), брата композитора:

«…Из кабинета доносились громкие крики Салтыкова.

Играли в игру, в которой участвуют каждый раз только трое, а четвёртый сдаёт по очереди.

Салтыков самым решительным образом не позволял сдающему сходить с места и пройтись, чтобы отдохнуть.

Вдруг распахнулись двери из кабинета, и в гостиную влетел Алексей Михайлович (Унковский, постоянный партнёр Салтыкова по картам (1828–1893). — Е. В.) с видом совершенного отчаяния.

— Это уже ни на что не похоже, — завопил он, — не позволяет даже отправлять естественные надобности.

И быстро исчез в противоположенную дверь.

Дамы, в немом изумлении, не могли сразу понять, в чём дело».

Л. Ф. Пантелеев (1840–1919) вспоминает следующее:

«Вернувшись из Сибири в половине семидесятых годов, я застал Михаила Евграфовича уже первенствующим редактором «Отечественных записок» и по временам встречал его у В. И. Лихачёва, по воскресеньям вечером, где он обыкновенно играл в карты, причём А. М. Унковскому, его всегдашнему партнёру, доставалось от Михаила Евграфовича за всё: и не так сдал — вся игра у противников, и неверно сходил, и зачем садиться за карты, если в них ступить не умеет».

П. Д. Боборыкин (1836–1921) оставил следующие воспоминания об «игре» Салтыкова-Щедрина:

«Я бывал, на протяжении нескольких лет, раза два или три у него на квартире, но уже гораздо позднее, когда он уже начинал хронически хворать.

«Компанию» он водил с двумя-тремя своими приятелями вроде Унковского и Лихачёва, играл с ними в карты и неистово бранился. Тургенев, когда заболел в Петербурге сильными припадками подагры, говорил мне, что стал от скуки играть в карты и его партнёром был сначала Салтыков. «Но я не выдержал, перестал его приглашать, уж очень он ругал меня!»

В воспоминаниях Г. А. Мачтета есть несколько строк, позволяющих предположить, что именно в преферанс играл в Рязани (1858–1868) Салтыков-Щедрин. Во всяком случае «Современная идиллия» Салтыкова-Щедрина демонстрирует основательное знакомство писателя с вистом и преферансом:

«…гуляйте больше, в еду ударьтесь, папироски набивайте, письма к родным пишите, а вечером — в табельку или сибирку засядьте. Вот это и будет значить «погодить»… Но я мог бы эти сбережения… ну, положим, под ручные залоги я бы не отдал… а всё-таки я мог бы на эти сбережения покупать процентные бумаги, дисконтировать векселя и вообще совершать дозволенные законом финансовые операции… Расчёт-то уж выйдет совсем другой.

— Да, брат, обмишулился ты!

…Было около половины девятого, когда мы сели вдвоём в сибирку с двумя болванами. Мы игроки почти ровной силы, но Глумов не обращает внимания, а я — обращаю. Поэтому игры бывают преинтересные. Глумов горячится, не рассчитывает игры, а хочет сразу её угадать — и попадает впросак; а я, разумеется, этим пользуюсь и записываю штраф.

В конце концов я почти всегда оказываюсь в выигрыше, но это нимало не сердит Глумова. Иногда мы даже оба от души хохочем, когда случается что-нибудь совсем уж необыкновенное: ренонс, например, или дама червей вдруг покажется за короля. Но никогда ещё игра наша не была так весела, как в этот раз. Во-первых, Глумов вгорячах пролил на сукно стакан чаю; во-вторых, он, имея на руках три туза, получил маленький шлем! Давно мы так не хохотали.

В 11 часов мы встали из-за карт и тем же порядком, как и накануне, улеглись спать…

Глумов сказал правду: нужно только в первое время на себя поналечь, а остальное придёт само собою. Исключительно преданные телесным упражнениям, мы в короткий срок настолько дисциплинировали наши естества, что чувствовали позыв только к насыщению… В согласность с этою жизненною практикой выработалась у нас и наружность. Мы смотрели тупо и невнятно, не могли произнести сряду несколько слов, чтобы не впасть в одышку, топырили губы и как-то нелепо шевелили ими, точно сбираясь сосать собственный язык. Так что я нимало не был удивлён, когда однажды на улице неизвестный прохожий, завидевши нас, сказал: вот идут две идеально-благонамеренные скотины!

Даже Алексей Степаныч (Молчалин) и тот нашёл, что мы все ожидания превзошли.

Зашёл он ко мне однажды вечером, а мы сидим и с сыщиком из соседнего квартала табельку играем. Глаза у нас до того заплыли жиром, что мы и не замечаем, как сыщик к нам в карты заглядывает. То есть, пожалуй, и замечаем, но в рожу его треснуть — лень, а увещевать — напрасный труд: всё равно и на будущее время подглядывать будет.

— Однако спесивы-то вы, господа! И не заглянете к старику! — начал было Алексей Степаныч и вдруг остановился.

Глядит и глазам не верит. В комнате накурено, нагажено; в сторонке, на столе, закуска и водка стоит; на нас человеческого образа нет: с трудом поднялись, смотрим в упор и губами жуём… Сел, однако ж, Алексей Степаныч, посидел. Заметил, как сыщик во время сдачи поднёс карты к губам, почесал ими в усах и моментально передёрнул туза червей.

— А ты, молодец, когда карты сдаёшь, к усам-то их не подноси! — без церемоний остановил его старик Молчалин и, обратившись к нам, прибавил: — Ах, господа, господа!

— Он… иногда… всегда… — вымолвил в своё оправдание Глумов и чуть не задохся от усилия.

— То-то «иногда-всегда»! За эти дела за шиворот, да в шею! При мне с Загорецким такой случай был — помню!

Когда же, по ходу переговоров, оказалось, что у сыщика на руках десять без козырей, то Алексей Степаныч окончательно возмутился и потребовал пересдачи, на что сыщик, впрочем, очень любезно согласился, сказав:

— Чтобы для вас удовольствие сделать, я же готов хотя пятнадцать раз сряду сдавать — всё то самое буде!

И точно: когда он сдал карты вновь, то у него оказалась игра до того уж особенная, что он сам не мог воздержаться, чтоб не воскликнуть в восторге:

— От-то игра!..

— А як же! Даже ж сегодня вопрос был: скоро ли руволюция на Литейной имеет быть? Да нет же, говору, мы же всякий вечер з ними в табельку играем!..

…Он сейчас же провёл нас в гостиную, где сидели его жена, дочь и несколько полицейских дам, около которых усердно лебезила полицейская молодёжь (впоследствии я узнал, что это были местные «червонные валеты»,[48] выпущенные из чижовки на случай танцев)… После того мы вновь перешли в гостиную, и раут пошёл своим чередом, как и в прочих кварталах. Червонным валетам дали по крымскому яблоку и посулили по куску колбасы, если по окончании раута окажется, что у всех гостей носовые платки целы… И затем, обратившись к старшему городовому Дергунову, присовокупил:

— А господ червонных валетов честь честью свести в чижовку и запереть на замок!»[49]

Карты занимают важное место не только в художественных произведениях Салтыкова-Щедрина, но и в воспоминаниях о нём и его семье; см., к примеру, воспоминания С. А. Унковской (1873 — после 1947) о жене М. Е. Салтыкова-Щедрина Е. А. Салтыковой (1839–1910), которая, раскладывая пасьянс, «вынимала из колоды всю пиковую масть… — и гаданье сводилось к тому, что предсказывало ей одно только хорошее».

Скабичевский Александр Михайлович
(1830–1910)

Критик и публицист, именем которого назвался в «Мастере и Маргарите» кот Бегемот, входя в Грибоедовский дом; Булгаков добавляет, что фамилию эту кот пропищал, «почему-то указывая на свой примус»; через несколько страниц — «из примуса ударил столб огня». Загадку присвоения именно этого псевдонима находим на страницах изданных в 1928 г. «Литературных воспоминаний» Скабичевского: «Каюсь в слабости: в молодости я был большой любитель пожаров и не пропускал ни одного большого пожара». Слабость эта у Скабичевского была не единственной: по собственному робкому признанию, он научился игре в преферанс едва ли не в пятилетнем возрасте.

Напомним, что 1842–1847 гг., на которые пришлось детство публициста, были для России первым великим пиком популярности преферанса. В дом Скабичевских в Петербургской стороне приходили гости, среди которых публицист упоминает сослуживцев отца, братьев Клепцовых, и некую старую деву по прозвищу «Стрекоза», — и «тотчас же по приходе гостей устраивался преферансик, по большей части на мелок, что не мешало отцу постоянно входить в азарт. После каждой игры обязательно следовали ожесточённые споры, кончавшиеся часто тем, что отец вскакивал, восклицая:

— С такими сапожниками, шулерами и подлецами никакого дела иметь невозможно!

Затем он схватывался за волосы и ложился на диван, а гости брались за шапки. Стрекоза заливалась слезами, завязывая ленты своей шляпки; братья Клепцовы брались за свои цилиндры и в полном недоумении пожимали плечами…

Что касается нас, детей, то не скажу, чтобы подобные сцены нас особенно потрясали. Должно быть, мы к ним пригляделись, и они вносили в нашу жизнь некоторое разнообразие, иначе можно было умереть от скуки, созерцая бесконечную и однообразную канитель преферансной пульки. Мы же с сестрой обязательно присаживались к играющим и в продолжение всей игры наблюдали, как они вистуют и пасуют».

Скабичевский принадлежал к младшему поколению сотрудников Н. А. Некрасова (он был на десять лет моложе Чернышевского), иначе говоря, к тем, кто в своих воспоминаниях о карточной игре писал мало и стыдливо, чаще же не писал вовсе и открещивался от карт вообще не хуже гоголевского городничего. В своём поколении Скабичевский представляет своеобразное исключение; ему принадлежит едва ли не самое яркое описание стиля игры Некрасова.[50]

Скабичевский играл в преферанс всю жизнь, преимущественно в кругу семьи («с матушкой и сестрою»), доводя этим своим занятием до слёз презрения «передовых людей» своего времени — наподобие сотрудницы «Отечественных записок» Л. Ожигиной.

Среди партнёров Скабичевского по преферансу неожиданно возникает имя первого и лучшего русского переводчика Беранже — Василия Курочкина (1831–1875): «Летом в 1875 году (т. е. за считанные недели до смерти. — Е. В.) он жил на даче в Третьем Парголове, недалеко от моей дачи. Мы ежедневно виделись с ним, купались вместе, играли даже однажды в преферанс». Скабичевский, впрочем, свидетельствует, что Василий Курочкин предпочитал истратить десять рублей (зимой) на блюдо земляники, чем проиграть их в карты, поэтому включать его в число настоящих писателей-игроков нет оснований.

Андреев Леонид Николаевич
(1871–1919)

Заявил о себе как беллетрист в 1898 г., а уже в 1899 г. в газете «Курьер» был опубликован его рассказ «Большой шлем» — классика русской картёжной беллетристики. Короленко усмотрел в нём «лёгкое веяние мистики»: собственно игры автор «Детей подземелья» не разглядел в рассказе вовсе; между тем ситуация, описанная в нём, совершенно реалистична и каждый игрок знает об одном-двух подобных случаях; игрок в винт много лет ждёт, что на руки ему придут «верные» 13 взяток, успевает их объявить как «большой шлем» в безкозырях — и умирает от стресса, так и не узнав, что игра (зависевшая от прикупа, которого он так и не увидел) была им сыграна.

Судя по всему Андреев на всю жизнь сохранил привязанность именно к этой единственной, притом — что характерно — коммерческой игре.

В письме к С. С. Голоушеву от 4–5 ноября 1917 г. есть слова: «Это только мама от молнии отмахивается руками; недавно, при осаде Зимнего, она также отмахнулась рукой при слишком громком орудийном выстреле (едва ли не легендарный залп «Авроры». — Е. В.). Сейчас играем в винт и смеёмся».

В письме к матери, А. Н. Андреевой (1851–1920), не слишком образованной, насколько можно судить по орфографии её собственных писем, женщине, от 15 марта 1918 г. есть слова: «Как я рад был бы посидеть с тобою вечерок за винтиком (я с тех пор не играл!)».

В дневнике последнего года жизни Л. Андреева в Финляндии есть записи:

9 апреля 1919 г. вечер: «А у меня болит голова и вместо работы — сажусь в винт». 20 апреля 1919 г., Пасха, ночью: «Вчера, после разговен, когда играли в домашний винт с Фальковской, у меня схватило сердце раз и другой». В воспоминаниях Марии Иорданской (1879–1965) «Эмиграция и смерть Леонида Андреева» (1920, опубликованных тогда же в Нью-Йорке) есть строки: «Накануне смерти ему стало лучше. Вечером он, Анна Ильинична и бабушка втроём играли в винт. За отсутствием четвёртого партнёра с болваном. Последняя запись на столе ещё сейчас не стёрта» (Анна Ильинична Андреева (1885–1948) — вторая жена Л. Андреева, «бабушка» — мать Л. Андреева, умершая немногим позже).

Писатель умер 12 сентября «от паралича сердца», как гласит запись врача в свидетельстве о смерти. Заполняет промежуток между «Большим шлемом» и выстрелом «Авроры» свидетельство В. Ходасевича в очерке «Московский литературно-художественный кружок»: «Дело было в 1907 году… Изредка появляется сам Леонид Андреев — в зелёной бархатной куртке, шумный, тяжёлый, с тяжёлым взглядом». Он же пишет о «Кружке» там же: «В читальню заходили редко и главным образом для того, чтобы вздремнуть или подождать, когда соберутся партнёры в винт или в преферанс». Но в основном Леонид Андреев играл в винт с членами своей семьи: функционально винт был для него тем же, чем для других преферанс (второй такой случай — Михаил Булгаков).

Брюсов Валерий Яковлевич
(1873–1924)

Потомственный преферансист, а также поэт-символист, прозаик, литературовед; кроме того — наркоман и вследствие этого в советское время — член коммунистической партии. Историк русского купечества П. А. Бурышкин вспоминает отца Брюсова, Якова Кузьмича, но опирается преимущественно на очерк Владислава Ходасевича, опубликованный в Париже в 1925 г.; Бурышкин, цитируя Ходасевича, пишет, что Яков Кузьмич «был женат на Матрёне Александровне Бакулиной, женщине очень доброй, чудаковатой, мастерице плести кружева и играть в преферанс». Именно с именинами матери связано в очерке Ходасевича весьма редкое в мемуарной литературе описание брюсовской игры в преферанс:

«Я пришёл в 10. Все были в сборе. Именинница играла в преферанс с Валерием Яковлевичем, с его женой и Евгенией Яковлевной… Тогда Брюсов, стремительно развернув карты веером… резко спросил:

— А вы бы что стали делать на моём месте, Владислав Фелицианович?

…Я заглянул в карты Брюсова и сказал:

— По-моему, надо вам играть простые бубны.

И, помолчав, прибавил:

— И благодарить Бога, если вам это сойдёт с рук.

— Ну, а я сыграю семь треф. — И сыграл».

Свояченица Брюсова, Бронислава Погорелова, в 1953 г. опубликовала в Нью-Йорке воспоминания о Брюсове, где мы находим описание его манеры играть: «Он садился с матерью, отцом и двоюродным братом за карты. Играл он много лучше своих партнёров, и им нередко доставалось от В. Я. Так ясно слышу его возмущённый голос и сердитый жест.

— Это при трёх онёрах? Какой же ты после этого винтёр? — (это отцу — за винтом).

А матери, за преферансом, бросая карты на стол, он укоризненно кричал:

— Ну как же можно было назначить семь треф? Это сумасшествие!

— А что бы ты сказал?

— Только «пас», как всякий нормальный человек!»

Ходасевич также оставил подробное описание «стиля» игры Брюсова, которого встречал и за игрой в «железку», и сам бывал его партнёром по преферансу и винту:

«Я на своём веку много играл в карты, много видал игроков, и случайных, и профессиональных. Думаю, что за картами люди познаются очень хорошо: во всяком случае, не хуже, чем по почерку. Дело вовсе не в денежной стороне. Сама манера вести игру, даже сдавать, брать карты со стола, весь стиль игры — всё это искушённому взгляду говорит очень многое о партнёре… В азартные игры Брюсов играл очень — как бы сказать — не то чтобы робко, но тупо, бедно, обнаруживая отсутствие фантазии, неумение угадывать, нечуткость к тому иррациональному элементу, которым игрок в азартные игры должен научиться управлять, чтобы повелевать ему, как маг умеет повелевать духам. Перед духами игры Брюсов пасовал. Её мистика была ему недоступна, как всякая мистика. В его игре не было вдохновения. Он всегда проигрывал и сердился… Зато в игры «коммерческие», в преферанс, в винт, он играл превосходно — смело, находчиво, оригинально. В стихии расчёта он умел быть вдохновенным…»

Из этого фрагмента отчасти ясно, почему именно преферанс стал в XX в. национальной игрой россиян «советского» времени.

Ходасевич Владислав Фелицианович
(1886–1939)

Один из наиболее выдающихся поэтов России XX в., специалист по творчеству Пушкина и автор книги о Державине, — как и они, профессиональный игрок; ещё при его жизни эмигрантский писатель М. А. Осоргин опубликовал рассказ «Игрок», представляющий собой довольно точный портрет Ходасевича. Мемуарист-эмигрант В. С. Яновский в книге «Поля Елисейские» перечисляет русских парижан-писателей (в том числе и себя) — «Адамович, Ходасевич, Вильде, Ставров, Варшавский, Яновский играли во всё — хоть в три листика». Он же пишет: «Ходасевич за картами обычно нервничал, кривился, ёрзал, когда его партнёр ремизился». В мемуарной книге Нины Берберовой «Курсив мой» приводится «хронология жизни», своеобразная автобиография Ходасевича, где он сам вписал на 1906-й, 1907-й — на каждый год вплоть до 1911-го — отдельно: «Карты». О его игре можно подробно узнать в мемуарном очерке «Московский литературно-художественный кружок»; играл он и в любительский преферанс в доме В. Я. Брюсова;[51] в эти годы карты — и в их «коммерческой» разновидности игр, и в «азартной» служили для Ходасевича порой единственным источником средств к существованию.

В 1922 г. Ходасевич уехал из России, в 1925 г. перешёл на положение эмигранта и до конца жизни жил в Париже. За границей Ходасевич игру в карты не оставлял, однако вместо московской железки, преферанса и окончательно отмиравшего винта играл в покер и бридж; постоянными партнёрами его были критик А. В. Бахрах и обрусевший индус (точнее, пакистанец) Хассан Шахид Сураварди. В эмигрантские годы карты стали для него чем-то вроде «искусства для искусства».

Тем не менее в годы жизни в России преферанс и винт из числа коммерческих игр стояли у Ходасевича на первом месте, что видно по множеству его собственных и чужих мемуаров. Среди великих русских писателей XX в. Ходасевич, видимо, был величайшим картёжником.

Осоргин Михаил Андреевич
(настоящая фамилия Ильин)

Русский писатель, высланный в 1922 г. из России вместе с примерно 200 деятелями русской культуры (о чём, как пишет Солженицын, ЧК позже пожалело: пропал «хороший расстрельный материал»). Друг В. Ф. Ходасевича ещё по «Московскому литературно-художественному кружку»; в «Камерфурьерском журнале» Ходасевича (дневнике с записями ежедневных событий, см.: НЛО. 1993. № 2. С. 177) есть записи 1923 г.: «5 октября. Вечер у Осоргина, карты (Осоргин, Бахрах, Вишняк)», такая же запись с тем же составом игроков сделана 14 октября; поскольку после отъезда из России Ходасевич играл почти исключительно в бридж и в покер, а игры, довольно подробно анализируемые Осоргиным в его прозе, нигде не носят характер коммерческих, всего вероятней, что игра шла в покер.

Безусловно Ходасевича описывает рассказ Осоргина «Игрок» (Париж, пн. 1927, 5 июня), есть даже текстуальные совпадения с воспоминаниями Ходасевича: «И знаете, однажды я побил двадцать три карты подряд. Вы понимаете — двадцать три подряд! Это было изумительное переживание». Хотя герой рассказа и заявляет, что у него двое детей (которых у Ходасевича никогда не было, кроме приёмного сына во втором браке), облик Ходасевича-игрока в этом рассказе набросан впервые — на редкость достоверно, хотя и с намеренным «отводом глаз» читателя (Осоргин и Ходасевич в 1927 г. жили в Париже). Повествование ведётся от первого лица, «автор» играет в железку, бьёт семь карт подряд, ставит восьмую, всё проигрывает — за что «игрок» (Ходасевич) его весьма одобряет; в том же рассказе упомянута игра баккара, идущая за соседним столом.

«С его лица не сходила усталая полуулыбка человека, видавшего виды.

Я вспомнил, что улыбка эта была мне знакома ещё по Москве, где мы также не раз встречались за круглым столом.

— Неисправимы? — засмеялся я.

— Да зачем же исправляться? В сущности, в этом вся жизнь. Во всяком случае, лучшее в жизни.

— В азарте?

— Да, именно в азарте. Азарт — святое дело. Высокое дело. Выше азарта ничего нет. Побить восьмую карту ничем не хуже прекрасной поэмы или главы романа».

Рассказ представляет собой чуть ли не единственные скрытые воспоминания о Ходасевиче, опубликованные ещё при жизни последнего, хотя, по свидетельству В. Яновского, в Париже Осоргин с Ходасевичем пребывали в ссоре. В наиболее известном произведении Осоргина, романе «Сивцев Вражек» (1928, Париж; в 1930 г. получил американскую премию «Книга месяца» — чрезвычайная редкость для русского писателя) в главе «Пятая карта» подробно описывается игра в железку, идущая между офицерами в блиндаже в первую мировую войну прямо под вражеским обстрелом.

В «Повести о сестре» (1928–1930) у Осоргина встречается редкое для русской литературы описание игры в шестьдесят шесть, в которую герой играет с родной сестрой:

«Оба мы были азартны до самозабвения, типичные и беспардонные игроки. Мы играли в скучнейшую из игр — шестьдесят шесть, мы играли так, как нормальные люди не играют. Сдавая карты, беря взятки, мы произносили бессмысленные слова на каком-то собственном сумбурном жаргоне, угрожали друг другу, давали клятвы, лихорадочно ждали полосы счастья. Играли всегда на деньги, которых у меня не было и которые сестре не были нужны; и всё же радовались, выиграв рубль. Играли мы настолько ровно и так часто, что почти не приходилось расплачиваться, да это нас и не занимало. Мы записывали результат, чтобы продолжать игру на другой день».

Описания азартной игры принадлежат к лучшим страницам творчества Осоргина и в других произведениях.

Булгаков Михаил Афанасьевич
(1891–1940)

Драматург, прозаик, биллиардист и винтёр. Е. Земская, сестра Булгакова, вспоминает о том, как ещё в детстве в доме Булгаковых сменялись увлечения: «Ракетки и мячи покупали мы, старшие дети, на заработанные нами деньги. Стали постарше, не бросая крокета и тенниса, увлеклись игрой в винт». Сохранились отрывки длинного пародийного стихотворения Булгакова (от лета 1915 г.), где имелась характерная парафраза Никитина:

«Помоляся Богу,
Улеглася мать.
Дети понемногу
Сели в винт играть».

Земская приводит цитату из письма матери Булгакова к ней от 11 ноября 1914 г. о жизни Булгакова с его первой женой, Татьяной (урождённой Лаппа): «Нравится она с Мишкой тебе? Они живут настоящим семейным домом. Устраивают субботы; винтят (т. е. играют в карты в винт)». Л. Е. Белозерская вспоминает детали, важные для сценического включения картин игры в булгаковские пьесы: «Что касается тараканьих бегов, то они, с необыкновенным булгаковским блеском и фантазией, родились из рассказа Аркадия Аверченко «Константинопольский зверинец», где автор делится своими константинопольскими впечатлениями тех лет. На самом деле, конечно, никаких тараканьих бегов не существовало» (заметим в скобках: возможно, что они всё же существовали, свидетельство тому — их нынешнее возрождение в России, однако сейчас для бегов используются крупные южноамериканские тараканы).

Ниже Белозерская пишет: «Сцена в Париже у Корзухина написана под влиянием моего рассказа о том, как я села играть в «девятку» с Владимиром Пименовичем и его компанией (в первый раз в жизни!) и всех обыграла». Ей же принадлежит рассказ о книге А. В. Чаянова «Венедиктов, или Достопамятное событие жизни моей», посвящённой приключениям персонажа по фамилии Булгаков, его борьбе с неким посетившем Москву Сатаной по фамилии Венедиктов, у которого Булгаков выигрывает в карты… собственную душу; заметим, идея вполне гоголевская, а Гоголь был любимым писателем Булгакова (М. А., а не чаяновского героя, чьё появление относится к 1921 г., публикация же датирована «V год республики», т. е. 1922 г.).

С. А. Ермолинский, близкий к Булгакову в последние годы жизни писателя, также вставляет фразу в свои «поздние» воспоминания: «Прочный мир детства. Так казалось. Может быть, поэтому он и ходил на обветшалую «Аиду», нацепив бантик, или когда играл в винт (как папа)». В воспоминаниях Белозерской и Ермолинского много места уделено игре Булгакова на бильярде, притом с литературным врагом — с Маяковским, игравшим, по многим данным, очень хорошо.

Сцена игры в винт в «Белой гвардии», при всей сценичности подобной картины, в пьесу «Дни Турбиных» не попала, зато попала в «Бег» сцена игры в «девятку», собственно говоря, в железку, — азартная игра для сцены всегда выигрышней медленной коммерческой.

Едва ли игра в карты занимала в жизни Булгакова много места, но была постоянным атрибутом его быта и его творчества, притом — именно игра коммерческая. В его случае (так же, как и у Леонида Андреева) это по семейной традиции был винт, с 1870-х годов существовавший в русской жизни параллельно с преферансом, но в советское время тихо угасший — возможно, потому, что преферанс разделился на четыре различных типа игры, а винт эволюционировал в бридж — игру уже почти престижную.

Шаламов Варлам Тихонович
(1907–1982)

Русский писатель, сказавший о себе: «Я состою из осколков, на которые раздробила меня Колымская лагерная республика», лучший новеллист ГУЛАГа, не картёжник, но свидетель и живописатель карточной игры, преимущественно игры уголовников в лагерях и тюрьмах: рассказы «Жульническая кровь» и «На представку». В последнем «Севочка, знаменитый знаток терца, штосса и буры — трёх классических карточных игр» российской тюрьмы — играет с вором Наумовым, и в конце дотла проигравшийся Наумов проигрывает Севочке «на представку» свитер, который снимает с находящегося в той же камере Гаркунова (инженера), предварительно убив того руками своего «шестёрки»-дневального, что вызывает негодование «знатока Севочки»: «Не могли, что ли, без этого!» Шаламов честно пересказывает происшедшее, не зная правил «хозяйской» игры, согласно этике которой можно расплатиться чем угодно, что доступно, и «кибицер» (наблюдающий за игрой) должен отдавать требуемое без сопротивления.

Керамическая плитка со сценой карточной игры

Сам Шаламов пишет в последней книге воспоминаний («Четвёртая Вологда») о годах своей ранней юности:

«В нашей семье не играли в лото — любимое препровождение времени чиновничьими вечерами, кроме преферанса. Но карты были запрещены отцом. Поэтому… не умею я прикупить втёмную, как впрочем, и в светлую. Способности мои не сумели развиться».

Шаламов упоминает о преферансе и прикупе не случайно, в той же книге он приводит точнейшую картину жизни русской провинции в 20-х годах — жизни, без преферанса не мыслимой:

«К нам переехала небольшая семья из Ленинграда и прожила у нас около двух лет. Мать и дочь, её муж — командир Красной Армии Краснопольский. Краснопольский, как и все жильцы, которых поселяли у нас, был членом партии. Он был командиром каких-то технических частей. Жена его носила красноармейскую форму, как и он, — а мать сидела дома. Каждый вечер все трое зажигали лампу и садились играть в преферанс: яростно, исступлённо, каждодневно. Кажется, что всё, что скопилось за день на душе каждого, очищается, освобождается в этой карточной игре. Это было вроде литургии для отца, и отслужив эту литургию — эту преферансную вечерню, успокоенные Краснопольские ложились спать. Ни рассказов о положении на фронтах, ни сплетен, ни выпивок — ничего. Только преферанс. Это радовало маму.

И когда Краснопольский уехал в длительную командировку, его тёща обратилась к маме с просьбой отпускать меня к соседям, которых мать упорно называла «квартирантами», по вечерам в качестве третьего партнёра для игры в преферанс. За это соседи обещали обучить меня всем тонкостям игры в преферанс, что, по мнению тёщи Краснопольского, «даёт молодому человеку положение в обществе». И хотя отец карт терпеть не мог… — когда встал вопрос о том, что мне можно «получить положение в обществе» с помощью преферанса, мать из дипломатических соображений решила пойти навстречу «квартирантам». И я провёл там немало вечеров, обучаемый самыми высшими профессорами этой непростой науки».

Перелешин Валерий Францевич
(1913–1992)

Русский поэт-эмигрант, обругавший преферанс в Рио-де-Жанейро. Увезён матерью в Китай в семилетнем возрасте, в своих мемуарах «Два полустанка. Воспоминания свидетеля и участника литературной жизни Харбина и Шанхая» (Амстердам, 1987) описывает быт «литературных русских» в Харбине 1933–1934 гг.:

«Встречи, встречи… Вся тогдашняя жизнь состояла из встреч, «долгих разговоров за вином» или за игрой в мацзян. За стол — у меня или у Слободчикова — садились мама, Лапикен, Слободчиков и я «у меня», те же без мамы у Слободчикова (кто был четвёртым, не помню). Лапикену всегда невероятно везло, и к нему скоро переходили все костяные «деньги».

В 1953 г. Перелешин и его мать, журналистка Е. А. Сентянина (1890?–1980), навсегда переселились в Рио-де-Жанейро; там же оказался и младший брат Перелешина Виктор. Там Перелешин навсегда простился с мацзяном и перешёл на бридж. В письме к Е. Витковскому от 21 марта 1971 г. есть такие строки:

«Почту мне вручили за минуту до того, как я и мама отправились играть в бридж с братом и его женой. Поэтому всё время игры я думал не столько о finesse — импас (англ.) — и прочих игрецких трюках, сколько о приплывшем в тот же день номере парижского «Возрождения»».

Как у многих бриджистов, у него развилось презрение к прочим играм. В этом смысле он повторил путь Ходасевича,[52] оставившего другие коммерческие игры после знакомства с бриджем. В письме Перелешина к Е. Витковскому от 17 августа 1977 г. есть слова: «Научившись играть в шахматы, юноша не станет играть в шашки; и преферанс после бриджа — занятие вполне плебейское». Между тем есть основание предполагать, что В. Перелешин даже не знал правил преферанса — игры, в западном полушарии практически неизвестной, кроме, разве что, русского района Нью-Йорка Брайтон-Бич. Лишь в 1994 г. появилось первое серьёзное описание преферанса как коммерческой игры в США. Исключение составляет австрийский преферанс, вернее — венский «преферль», от которого в начале 1840-х годов, по всей видимости, и произошёл преферанс российский.

Галич Александр Аркадьевич
(1918–1977)

Выдающийся поэт, драматург и прозаик, а также потомственный преферансист. По многочисленным свидетельствам (которые приводят родной брат Галича — кинооператор Валерий Гинзбург, постоянная партнёрша по игре — писательница Ю. И. и многие другие), Галич играл в преферанс с детства, притом, следуя семейной традиции, — «классику», т. е. вариант игры, наиболее приближённый к правилам XIX в. Игра у Галича шла почти профессионально — с постоянными партнёрами, коньяком, чередующимися выплатами немалых проигрышей и получением таких же выигрышей: игре Галич посвящал всё свободное время до начала 60-х годов — пока всерьёз не стал писать знаменитые песни и довольно быстро не перешёл на барда-диссидента.

В июне 1974 г. Галич был вынужден покинуть СССР и поселиться за границей; он погиб в Париже в декабре 1977 г. при обстоятельствах, напоминающих убийство. В творчество Галича преферанс практически не проникал. Играя с партнёрами, не признававшими «классику», легко соглашался на «сочинку» — притом, по свидетельству писателя Елизара Мальцева, не единожды расписывавшего с Галичем именно «сочинку», играл исключительно хорошо.

Быков Ролан Антонович
(1929)

Кинорежиссёр и актёр (более 100 ролей, сыгранных в кино), поэт, игрок и мыслитель. Сам Быков рассказывает о том, как карты с детства вошли в его жизнь:

«Очень на меня повлияли карты. Бабушка моя очень хорошо гадала. К ней ходили иногда погадать. А я всё смотрел. Бабушка однажды заболела, и я взялся гадать кому-то. Я знал, что означает каждая карта, что означает сложение карт. Если пиковый туз вниз — удар, если пик вверх — это очень большое удивление. Если десятка бубновая — денежный интерес, пиковая — большой интерес, неожиданный интерес. Шестёрки — дороги. Если четыре шестёрки выпадали, бабушка говорила: «Через три дня — издаля…» Приедет, значит, кто-то. И я разложил карты. Выпал и король, он выпал и на сердце, для тебя, для сердца, что было, что будет, чем кончится, чем сердце успокоится… — всё это я знал. Я всё рассказывал точно, как говорила бы бабушка, и, ничего не подозревая, сказал: «А вот тут вам выпадает, что через три дня приедет ваш муж». А была война. Женщине, которой я гадал, уже несколько месяцев как пришла похоронка. Она зарыдала и убежала. Мне попало очень сильно. Но через три дня вернулся её муж. Вот это была уже катастрофа для нашей семьи — ко мне приходили гадать. Мама говорила: «Ему надо идти в школу», — а женщины ей: «Отойди, пусть дитё скажет». Так что карты как-то странно вошли в мою жизнь. Потом я играл в преферанс, иногда в покер. К сожалению, лет 20 уже нет времени на игры вообще».

Быков неоднократно подчёркивает в своих телеинтервью и устных рассказах, что для него «карточная игра стала моделью взаимоотношений, моделью победы», приводя подлинную историю о том, как на съёмках, на безлюдном острове в Каспийском море, играя в покер с двумя парнями с «Ленфильма», попал на этой игре в почти криминальную историю, однако выиграл у партнёров не только два мешка сушёной рыбы, но и всю одежду до трусов (случай, действительно, более типичен для покера, чем для преферанса).

Загадка игры проявляется не только в том, как человек играет, но и в том, как он заинтересованно следит за игрой:

«Нам, взрослым, кто уже не может сам бегать по полям, остается только роль болельщиков. И это замечательно! Вот я хочу, чтоб «Спартак» выиграл, а чтоб «Динамо» проиграло. Почему? А мне хочется! В подлинной игре есть бескорыстие интереса. Сама игра — радость и счастье, сама игра — жизнь. Недаром самое страшное наказание для игрока — это отлучение его от игры, исключение из круга игроков. А для маленького… Знаете, что было самым страшным для меня и вообще для маленьких детей? «Я с тобой не играю» — тяжёлое наказание, это же просто презрение. Всё, разорваны отношения на всю жизнь».

(Приведённые цитаты — расшифровка слов Быкова, сказанных в телепередаче «Марьяж». В личной беседе Быков на вопрос о том, скучает ли он по преферансу, повторил, что «играл бы, но совершенно нет времени».)

Евтушенко Евгений Александрович
(1933)

Выдающийся советский поэт, прозаик, кинорежиссёр и киноартист, а также многолетний азартный картёжник. В молодые годы постоянно играл в преферанс и даже в почти умерший к 1950-м годам винт. Его партнёрами были: впервые напечатавший его в газете «Советский спорт» поэт Николай Тарасов (1918–1976), поэт Александр Межиров и другие люди этого круга.

В большинстве случаев, как рассказывал сам Евтушенко автору этих строк, после первой пульки игроки переходили в «двадцать одно», за которым и просиживали до утра. Известен случай, когда Евтушенко выиграл у партнёров пояса от брюк и в таком виде (со спадающими штанами) заставил друзей гулять по утренней Москве.

Исключительный интерес представляет случай, рассказанный Евтушенко, когда он поймал на шулерстве Межирова: шулерство заключалось в игре «подрезанной колодой» (не зная термина, Евтушенко совершенно точно описал автору этих строк «скрипку»), что Межирова нимало не смутило — он объявил, что хотел «обучить» Евтушенко правилам «настоящей игры». Стиль игры Евтушенко можно охарактеризовать как «договорную сочинку» (т. е. «сочинку», по общему соглашению включающую в себя ряд элементов «классики»).

Аросева Ольга Александровна

Выдающаяся актриса, знаменитая «пани Моника» из телевизионной передачи «13 стульев», а также заядлая преферансистка (что среди женщин встречается гораздо чаще, чем принято считать, но женщины редко в этой страсти сознаются). Аросева — исключение, поэтому телевизионный рассказ о роли преферанса в её жизни мы приводим целиком:

«Сейчас мало кто уже помнит, какие в нашем Театре сатиры собирались компании для игры в преферанс.


Я ещё застала таких замечательных артистов (и игроков), как Павел Николаевич Поль. Это было целое действо, не то что раз-раз-раз — сдали карты и поиграли. Заранее готовились, приглашали на ужин, зажигали свечи… Был ритуал. Когда кто-нибудь проигрывал или на мизере садился, тогда выпивали.

Моими многолетними партнёршами были две дамы — Валентина Георгиевна Токарская и Татьяна Ивановна Пельтцер. Они так любили играть в преферанс, что можно было Татьяне Ивановне позвонить в три часа ночи и сказать: «Татьяна Ивановна, мы тут пулечку играем и хотим ещё одну. Приходите…» А мы с ней жили недалеко друг от друга, через дом, у метро «Аэропорт». Она мгновенно тут же собиралась и приходила. Но чаще играли у неё. У неё были два настоящих ломберных стола.

Она мне иногда говорила: «Ну что ты всё ко мне ходишь, Ольга? Почему не пригласишь к себе никогда?» Я отвечаю: «Татьяна Ивановна, у меня овальный стол, неудобно играть». Она говорит: «Ну вот я помру, я тебе завещаю ломберный стол». — «Ну чего тянуть-то? — я говорю. — У вас их два, отдавайте сейчас, тогда я буду к себе звать». Она действительно завещала мне свой ломберный стол. И когда я открыла ящик, уже после её смерти, то увидела все эти пульки с её почерком, которые там хранились. Этот столик стал для меня реликвией. Татьяна Ивановна была очень остроумной женщиной, так что было просто удовольствие сидеть с ней. У неё всегда пеклись такие треугольнички. После первой пульки она подавала чай, после второй пульки, уже немножко одуревшие, водочки выпивали немножко. И где-то в четыре, когда светает, птички поют, мы расходились.

(Заметим в скобках деталь: Аросева почти не делает различия между игрой на сцене и игрой в преферанс!)

К преферансу меня приучил театр, даже помню, когда это было. На гастролях, во Владивостоке. У них не хватало игрока. А я всё ходила смотреть, постигала преферанс, стоя за чьей-либо спиной. Иногда подавала советы: «А вот у вас же туз есть…» А мне: «Замолчи сейчас же!» Так что я соображала. И наконец мне говорят: «Иди, садись, сыграем». Я, конечно, проиграла, по тем деньгам это был очень серьёзный проигрыш — целая месячная зарплата. Да, я тогда очень мало получала. После пульки Рад Холодов (был такой) говорит: «Надо ей простить». Но Пельтцер и Токарская замахали руками: «Нет, так она никогда не научится играть — если ей простить. Проиграла — пусть платит!»

И дело, как я сейчас понимаю, конечно, было не в деньгах. Это был культ, это был способ времяпрепровождения, когда люди собирались и жизнь проводили за ломберным столом. Вряд ли сейчас такое возможно. Потому что нельзя на час прийти за столом посидеть, поиграть, выпить водочки, закусить и уйти. Нужен весь вечер, а то и ночь.

После того случая во Владивостоке я начала играть; конечно, и выигрывала, и проигрывала. Я вообще считаю, что садиться надо играть не для того чтобы выигрывать деньги, а чтобы получить удовольствие от игры. Всегда собирается компания людей, близких по духу, возникает какая-то аура, потому что это приятные люди, очень верные друзья, они необычайно привязаны друг к другу и в жизни, компания, сложившаяся годами. Но за удовольствие надо платить. Играть надо садиться с деньгами. И ещё нужно рассчитывать на проигрыш, тогда выигрыш будет приятным.

(Обращаем внимание на то, что в изложении «денежной философии» игры Аросева почти цитирует Некрасова: ср. с рассказом последнего в записи Скабичевского.)[53]

Я, конечно, расстраивалась, когда проигрывала, но не из-за денег. Я расстраивалась оттого, что делала ошибки. Ну, бывает, не везёт, нет карт, и тогда уж некого винить. А бывает, мог бы сыграть эту игру, а не сыграл. Вот тогда обидно.

Преферанс вообще умная игра. Она развивает человека, игра, будем говорить прямо, королевская. Кстати, что такое «преферанс»?

В переводе с французского — предпочтение. Женщины как раз очень склонны к тому, чтобы отдавать предпочтение, уступать. На этом построена вся игра. Нужно уступать. Мне кажется, женщины как раз обладают этим свойством, именно уметь уступить, когда у тебя плохая карта. И поэтому, думаю, женщины очень любят играть в преферанс. Я знаю очень многих женщин-преферансисток. Как-то в одной передаче на вопрос о свободном времени я ответила: «Я люблю играть в карты, в преферанс, вот была компания, распалась…» Так вы знаете, сколько мне писем пришло! Приглашают: приходите к нам, мы такие-то и такие-то, я работаю там-то и там-то, такая-то и такая-то компания, если вам нужно, приходите… Именно женские компании. Так что преферанс не только мужская игра…»

Я спросил у Ольги Александровны, как относились домашние к её увлечению преферансом, к играм ночь-заполночь с подругами? Муж не ворчал? Аросева посмотрела на меня с укоризной и с каким-то недоумением: «Когда у меня были мужья, я в преферанс не играла!»

Арканов Аркадий Михайлович

Писатель-сатирик, киноактёр и страстный игрок. В молодости — по собственному признанию — всё свободное время проводил за преферансом; с годами, впрочем, стал предпочитать бильярд и покер. Сам Арканов рассказывает об этом:

«Впервые играть в карты я начал в студенческом возрасте. Я окончил медицинский институт в 57-м году. Студенческие времена… Мы, конечно, были совершенно больными на преферансе, сутками могли играть. Я помню, поехали отдыхать небольшой компанией на юг, в Коктебель. И всё время просидели за картами… Играли на террасе, курили бесконечно… И уже пришёл за нами автобус, все должны уезжать, а мы ещё продолжали дописывать. Это страшное дело…

У меня всегда было какое-то странное отношение к любым играм, и к карточным в частности. И поразительно, что игра обладает таким свойством проявлять человеческие характеры. Невероятно, как люди проявляются за карточным столом, невероятно! При всей моей любви к игре я с некоторыми людьми ни под каким видом не сяду за стол играть, потому что мне их отношение к игре неприятно, я не могу с ними сидеть рядом, я раздражаюсь, начинаю делать ошибки, не свойственные мне, причём только из-за того, что не могу видеть перед собой этого человека.

У меня была одна приятельница (мы до сих пор поддерживаем с ней отношения), милейшая, добрейшая женщина. Мы садились играть за стол. Трудно передать, что с ней происходило, когда она играла. Во-первых, она начинала подозревать, что мы все играем на одну руку против неё. Причём мы знали друг друга уже много лет, обмана просто не могло быть. В игре она не принадлежала себе, это была совершенно другая женщина — жадная, отвратительная, склочная. Мы бросали карты, прерывали игру, расходились, потом мирились и снова продолжали играть. Кстати, она очень прилично играла. И всегда выигрывала! Это был небольшой выигрыш, который ни в коей мере не покрывал её расходов на угощение: она готовила мясо, покупала много всяких дорогих напитков — и вместе с тем во время игры просто умирала из-за какой-нибудь ерунды, всех подозревала, обвиняла».

При всей своей азартности Аркадий Арканов ценит в игроке, особенно в партнёре, прежде всего уравновешенность и проистекающее из неё человеческое «везение», приводя в пример своего соавтора и партнёра по бильярду — Григория Горина.

Трушкин Анатолий Алексеевич

Прозаик-миниатюрист, опытный преферансист. Приводим отрывки из данного им телеинтервью, целиком посвящённого игре и философии игры.

«Карты — это в какой-то мере судьба. Это судьба человеческая, и каждый, садясь за столик, её всякий раз пытает и в какой-то мере занимается, может быть, богоборчеством, почему игра и считается пороком. Все рождены, чтобы быть счастливыми, но не всем это удаётся. И вроде бы всё предопределено Богом и Судьбой. Но каждый раз человек рассчитывает на то, что, может быть, сегодня вместо двух семёрок придёт марьяж и удастся перебороть судьбу… Я думаю, эта черта всеобщая — и великих писателей, и начинающих игроков. Так что давайте пытать Судьбу… Мне кажется, что всё-таки в игре счастливого случая можно добиться. Потому что судьба — это фортуна. Фортуна — по природе своей женщина. А благосклонность женщины напрямую зависит от поведения, такта и ума человека, который к ней обращается. Так же и с игрой в карты. То есть хорошего исхода, успеха в игре, наверное, можно добиться тонким расчётом, умом, профессионализмом. Это моя логика.

Однажды, это было давно, лет 30 назад, мой тесть, офицер, из той среды, где играют в карты, старший брат, кандидат технических наук, и я сели играть в преферанс. Я утаил свой опыт. Они объяснили мне правила игры. Тут же они проиграли. И вы бы видели их радость. Это был религиозный экстаз. Они ещё раз убедились в том, что законы карточной игры святы: начинающий всегда выигрывает. Я не стал их разочаровывать, взял выигрыш…

Долги? Да, это святое. Больше того, я даже иногда прощал долги. Первым движением было, конечно, человеколюбие, я понимал, что напротив сидит такой же студент, как я, и всё равно я с него никогда ничего не получу.

Кстати, о тяжёлых временах. Вот сейчас все говорят: наше сегодняшнее тяжёлое время, такое тяжёлое время, такие тяжёлые времена. И вдруг я где-то читаю, что Глеб Успенский как-то спросил Тургенева: «Скажите, пожалуйста, вот сейчас (как раз были гонения на прессу, убийства, терроризм), сейчас очень тяжёлое время, Иван Сергеевич…» Тот отвечает: «Ну видите ли, батенька, если сейчас тяжёлое время, то раньше было невозможное. Если сегодня тяжело жить, то раньше было невозможно». Так что, очевидно, мы всегда будем говорить: тяжёлое время, тяжёлое время…»

Следует, однако, заметить, что преферансист в новеллах Трушкина постоянным персонажем отнюдь не является.

Ларионов Всеволод Дмитриевич

Артист театра и кино, потомственный преферансист. Сам он рассказывает об игре в своей жизни (цитируем в отрывках данное им телеинтервью):

«Я вырос в семье, где об игре знали не понаслышке. Детство было достаточно тяжёлое, папенька всё проигрывал на бегах, в карты он играл меньше. До сих пор помню, хотя это было, страшно сказать, лет 60 тому назад, — я проснулся… Всё помню, даже детскую кровать, небольшую, в сетках, — открыл глаза и увидел отца — могучего, красивого, и дождь красных тридцаток над собой. Он выиграл, по-моему, в первый и последний раз в жизни.

Что такое карты для меня? Ведь мы нищие были, абсолютно, копеечные. Я помню, в Театре Ленинского комсомола Иван Николаевич Берсенев, наш художественный руководитель, в связи с большими успехами перевёл во вспомсостав «Ленкома» нас с Леонидом Марковым, потом великим артистом, и мы получали 41 рубль. Мы играли, конечно, это был единственный досуг. И красивый. Причём никогда не делали из этого никакого коммерческого предприятия, после игры всегда складывали все выигрыши и посылали за бутылочкой…

В Ялте один из наших актёров как-то сел играть с очень богатыми людьми. Он сказал: «Ну, по одной только…» Он подумал, что, как мы всегда по копейке-то играли, так и всюду играют. Оказалось, они играли по десяти рублей — немало по тем временам. Когда он выиграл и ему придвинули эту кипу денег — он же мог столько же проиграть, а у него ничего не было, — он упал в обморок. Его долго, я помню, потом откачивали.

Наша съёмочная группа во главе с Юткевичем находилась в городе Фрунзе, где мы жили в диких условиях, ездили на съёмку за десятки километров. Измученные, мы приезжали, мылись и засыпали. А тем временем выяснилось, что у нас стали пропадать вещи. Я жил с Борисом Тениным, человеком удивительным, очень интересно рассказывавшем о цирке, об искусстве. Когда он был трезв, он молчал, и только я один выдерживал это молчание.

Однажды открылась дверь в номер и появился человечек, крепенький, толстый, в белом полотняном костюме: «А нет ли у вас… кого-нибудь в преферанс поиграть?» Я говорю:

«Я не играю в преферанс». Проходит два-три дня. Опять открывается эта дверь, опять этот человек: «А может быть, всё-таки сыграем в преферанс?» И в третий раз он пришёл… Через некоторое время шум в гостинице: у Юткевича украли костюм с лауреатскими значками, все документы — это перед отъездом в Китай!.. Ужас что было… Я пришёл в апартаменты к Юткевичу, там сидел толстый киргиз, министр МВД.

«А мне кажется, я знаю, кто украл, — сказал я. — Давайте машину и поедем по всем злачным местам».

Мы сели в «Победу» с охранником и поехали — в какие-то подпольные казино, в гашишные, в бильярдные… Ночь наступает. Луна, площадь, вокзал…

И возле дома стоит человек в белом костюме. И я говорю: «Я чувствую, это он». Мы выскочили. И я оказался прав! Это и был преступник!

Я знаю много разных историй о картах, и трагических, и комических. Человек всегда связан с какой-либо игрой. Кому-то игра приносит разорение, смерть, самоубийство, кому-то — радость. Сам я игрок-то слабенький, но люблю и уважаю это дело. В игре уважаю всё: и рок, и случай, и везение, и умение. Единственное, чего не принимаю, шулерство. Я знаю, время у нас страшное, первоначального накопления, у меня один друг разорился и чуть не покончил самоубийством, потому что играл с шулерами. И уже есть техника, уже какие-то зеркала за спиной, и уже нечестность… Шулерство отрицаю, ненавижу во всём — в политике, в любви, в искусстве, в картах… А перед мастерством, высоким профессионализмом глубоко преклоняюсь.

Буковский Владимир Константинович
(1942)

Русский правозащитный деятель и писатель, ныне живущий в Англии. В 1976 г. прямо из лагеря был на самолёте выдворен из СССР (точнее, обменян на секретаря компартии Чили Луиса Корвалана). В его книге «И возвращается ветер…» (1978) есть ценный материал о жизни в советских концлагерях, в частности о карточной игре уголовных заключённых:

«…Играть с ними бессмысленно — карты меченые, а уж трюков всяких они знают бессчётное множество. Есть такие специалисты, что вынут тебе любую карту на заказ с закрытыми глазами. Они живут картами: целый день их крутят в руках, тасуют, перебирают, чтобы не потерять сноровку, и, уж если выберут жертву — разденут донага. Но и отказаться теперь значило бы проявить слабость. Не те будут отношения, а мне с ними жить почти три года.

— Давай, — говорю я, — только в преферанс. Народу достаточно, запишем пульку — на всю ночь хватит.

Тут он смутился. Преферанс — игра не воровская. Сразу видно, что он никогда в неё не играл. Но и отказаться ему позорно — какой же он вор, если играть отказывается?

— Землячок, ты хоть объясни, что за игра такая, как в неё играть?

Я объяснил. Сели неохотно — куда им деваться? Естественно, через часок ободрал я их как липку. Преферанс — игра сложная, почти шахматы, долго надо учиться, чтобы понять. Пытались они по ходу дела мухлевать — я даже бровью не повёл. Мухлюй не мухлюй, а если игру не знаешь — не выиграешь. Тем более в преферанс.

— Ну, вот, — говорю я. — Вещи свои заберите, они мне не нужны. А теперь давайте я вас по-настоящему научу, как играть».

Даже если не принимать рассказ Буковского за «фотографическое» свидетельство очевидца, он ценен как доказательство того факта, что и в советских тюрьмах преферанс продолжал жить.



Литературные произведения о преферансе

П. РЕМИЗОВ[54]
Истины об игре в Преферанс
(Некоторые великие и полезные истины об игре в преферанс, заимствованные у разных древних и новейших писателей и приведённые в систему кандидатом философии П. Ремизовым)[55]

— Куплю!

— Пас.

— Удивительное несчастие… пас!

Новейший разговор

Вместо предисловия

Автор душевно бы желал подарить благосклонных читателей длинным и, по возможности, скучным предисловием, но так как в самой книге будет именно говориться о том, что можно, и даже, в некотором смысле, должно бы сказать в предисловии, то она и оставляет сию заботу впредь до более благоприятного времени, льстя себя надеждою, что почтеннейшая публика не оставит её своим одобрением.[56]

П. Р.

С.-Петербург, 1 марта 1843 г.
Вступление

История преферанса

§ 1. Преферанс есть самая древнейшая игра в мире, что уже достаточно доказывается одним наименованием её, ибо слово преферанс происходит от глагола fero, tuli, latu, tuferre, что значит несу, отношу или сношу.

§ 2. По падении Западной Римской Империи игра сия перешла к народам Гальского племени. С успехами науки и просвещения на Западе она более и более совершенствовалась и наконец у французов достигла высшего своего развития. Оттуда распространилась она по всем частям земного шара, достигнув таким образом и нашего любезного отечества и получив то великое значение, в каком мы оную теперь видим.

Примечание. Во все века и во всех государствах игра сия именовалась Преферансом; впрочем, называют её ещё Преферо, Префер, Преферансик или Преферанчик, а иногда и просто Чик-Чик, но сие последнее мало употребительно.

§ 3. Хотя невозможно определить со всей точностью, как древнейшие народы играли в преферанс: с переговором или без оного, но по свидетельству историков видно, что и тогда уже был известен ренонс и за него ставили ремизы. Плиний Младший в одном из потерянных сочинений своих рассказывает следующее: однажды во время осады Трои Зевс, соскучив наблюдать долговременную и чрезвычайно запутанную драку людей, позвал к себе на вечер Марса и Аполлона и сел играть с ними в преферанс по копейке серебром.[57] Случилось так, что он объявил рискованную игру, и, видя, что ему неминуемо приходится проиграть, снёс вместо пики трефу, т. е. ренонсировал. Аполлон заметил это и хотел уж было закричать: «Ага! Вам ремиз!», — но Марс толкнул его ногой. Тот оставил.

§ 4. От игры без переговоров человечество в постоянном стремлении своём к совершенствованию перешло наконец к игре с переговором и стало играть семь, восемь и т. д. без прикупки. Честь такого открытия принадлежит исключительно изобретательному XIX веку. Впрочем, должно упомянуть, что и в наше время некоторые дикие и невежественные народы играют ещё в Преферанс без переговоров, так, напр., кафры, жители Огненной Земли и проч.

§ 5. Дальнейшее развитие сей игры, новые ходы и выходы, лучшие способы обремизования и проч. принадлежат счастливому потомству.

Польза преферанса

§ 6. Польза сей игры неоспорима и очевидна. Кроме проигрыша и выигрыша, она ещё приносит ту великую выгоду, что научает человека познавать самого себя и окружающие его предметы. Она сближает народы, укрепляет семейные и домашние связи, способствует развитию умственных и телесных сил, и что важнее всего, практически учит философии. Кто никогда не играл в преферанс, того нельзя, в строгом смысле, назвать человеком с чувствительной душой. Поставивши два или три ремиза, и в особенности в червях, мы чувствуем себя как бы просветлёнными духом и невольно приходим в сердечное умиление. В этом все историки согласны, а философы и медики советуют даже лечить преферансом некоторые болезни, так, напр.: простуду, чахотку, отчаянную любовь и проч.; ибо если достаточное количество ремизов рождает у одного необыкновенный дар красноречия, то у другого производит испарину; а есть люди, которые только отдуваются и молча лезут на стену. Таким образом, во всяком случае игра сия приносит человечеству неисчислимые выгоды.

Философия преферанса

§ 7. Игра в преферанс есть по преимуществу игра философская, или лучше — игра философов. Шеллинг, в одной из последних лекций своих, определяет её так: «Преферанс есть победа духа над духом и материей». И это совершенно справедливо. Ибо кто хочет постоянно выигрывать, тот должен прежде всего победить самого себя (дух), а победивши себя, он легко уже может победить своих противников (дух) и поворотить к себе счастье (материя, карты). Вообще, случай или счастье, равно как и умение, играют здесь второстепенную роль: они целью служить не могут; а потому хорошие игроки, как и хорошие герои, познаются в несчастии.

§ 8. Сделавши главное, т. е. определив игру философски, автор не считает уже нужным утомлять благосклонного читателя определением других её частей и тем омрачать его память, память, столь нужную для счёта козырей, взяток, выходов и для дальнейшего соображения. Книга сия посвящается преимущественно практической цели; следовательно, говоря откровенно, философские определения ни к чему здесь не годны. Вот доказательство, отчего иные философы, в особенности германские, будучи, так сказать, образцами глубокомыслия, на практике показывают себя людьми чрезвычайно ограниченными. Известно, что Шеллинг самый плохой игрок в преферанс, и раз, объявивши игру в червях, остался без двух, будучи в руке и имея сам-шест туза и даму с посторонним тузом!!! В наше время трудно этому поверить; а между тем посмотрите, какие он делает глубокие и верные определения. Например. Что такое вист? — «Формальная поверка права играющего на предъявленную игру». Что такое взятка? — «Вещественный знак формальной собственности, определяющий права играющих». Что такое ремиз? — «Ремиз есть манифестация предъявления незаконных прав на игру или на ограничение оных». Каково? Удивительно! Другой философ, из древнего мира, Сократ, никак не мог понять, что дама сам-друг редко делает взятку. По свидетельству его учеников, он считал её за две, а при счастии даже и более. Как это случилось с человеком, уму которого поклонялась вся Греция, трудно понять. Из поэтов более всего замечателен по своей дурной игре Гёте, а между тем какого ума, какой душевной теплоты и глубочайших соображений исполнены письма его к графине Штольберг о преферансе!

Курс Преферанса

Практическая сторона

§ 1. В практическом отношении преферанс есть договор трёх сторон о взаимном друг друга ограничении или, говоря общепонятным языком, о взаимном друг друга обдувании. С первого раза определение это покажется невероятным — спросят: как могут три стороны согласиться обдувать друг друга, т. е. обдувать самих же себя? Очень просто. Они заключают меж собой таковой договор: как только одна из них захочет усилиться за счёт двух остальных, сии последние объявляют себя врагами её, соединяются узами теснейшей дружбы и стараются всеми силами не допустить преобладание первой. Этот чудный союз, послуживший образцом для политического равновесия Европы, явился только в новейшее время. Коалиция не была известна древним, и Гиббон красноречиво описывает, как под конец Империи нравы римлян развратились до того, что решительно невозможно было никому ходить в вист! Каждый старался топить другого и тонул сам. В новейшие времена мы видим совсем противное: вистующие сохраняют между собой нежнейшую дружбу и только тогда топят друг друга, когда видят, что вместе с тем могут утопить и играющего. Оттого вы нынче часто услышите: «А, сам сяду, да уж и его усажу!» (т. е. играющего). Кто притом не знает, что ныне уж один из вистующих, обеспеченный своими взятками, часто сносит вернейшие (в возможности), например тузов, чтоб дать только взять товарищу!.. Такие трогательные примеры великодушия — следствие везде распространяющейся гуманности — достойны быть переданы отдалённому потомству в мраморе и бронзе! Я сам был свидетелем, как один почтенный человек, украшенный сединами и окружённый счастливым семейством, снёс от себя туза, короля и маленькую масть, чтоб только дать своему товарищу взять на валета… Побледневши, сей последний держался за него, как утопающий за соломинку, и когда был спасён, то бросился обнимать избавителя. Слёзы непритворной радости блестели на глазах его, и все присутствующие умилённо плакали…

Виллем Корнелис Дейстер (1599–1635 гг.) «Игра в карты». Дерево, масло 54,5 × 48 см. СПб., Эрмитаж

§ 2. Садясь в преферанс, кроме специальных познаний должно иметь непоколебимое присутствие духа, единство цели и сосредоточенность мысли. Великая игра сия требует соединения в одном лице предприимчивости полководца, настойчивости дипломата и глубокомыслия учёного. Древние приступали к ней, очистив себя наперёд жертвой и, как говорили, — manibus puris.[58] Мы, новейшие, садясь в преферанс, должны сохранять как в лице своём, так и в движениях отпечаток достоинства. Никакое тревожное или суетное чувство не должно пробегать по душе нашей. Закройте ваши помыслы непроницаемой для противников завесой. Пусть лицо ваше ничего не выражает, кроме чувства собственного достоинства, не оскорбляющего, впрочем, достоинства других. Тогда все скажут: «Какой прекрасный человек» и будут играть с вами спустя рукава.

§ 3. Насчёт присутствия духа и предприимчивости многие имеют весьма ложные понятия. Я видел людей, которые безумно расточают врождённую им храбрость и врываются в отчаянные игры почти без оружия (т. е. без взятки). Правда, дела их увенчиваются иногда блистательным успехом, но увы! слишком кратковременным: грозный расчёт чаще всего падает позором на голову их, опустошением на карман! Не таково присутствие духа мужа испытанного! К нему должно идти путём мышления и глубочайших соображений. Должно сказать себе: «Сажусь не для того только, чтоб выиграть, но и не для того, чтоб проиграть. Сохраню мои силы в счастии и несчастии; отниму всё, что только можно, и за своё постою до последней». Поэтому, садясь в преферанс, не только не должно хвастаться перед другими, говоря: «Я нынче, господа, обрежу вас», — но даже и подумать о том перед самим собой. Приведём разительный тому пример из древнего мира: когда Аннибал запугал римлян своими победами, они выслали к нему Фабия, старика чрезвычайно тонкого и замысловатого. Прибыв к войску, он тотчас понял, что тут силой ничего не возьмёшь. Тогда он прибегнул к хитрости и отправился в стан к Аннибалу будто бы для переговоров. Аннибал его принял очень вежливо и приказал поставить самовар. Так как дело шло уже к вечеру, то хозяин спросил у Фабия: «А что, не хотите ли в преферансик?» — «Нет, — отвечал Фабий, — я плохо играю». — «Ничего, мы сядем по маленькой». Сели и записали по XXX.[59]

— Разве, — сказал Фабий, — для занимательности игры не поставить ли нам в пульку судьбу Рима и Карфагена? От этого и казна больше выиграет, и нам будет…

— Почтеннейший, — перебил его Аннибал, — оно так, казна, действительно, больше выиграет, да ведь я вас обдую…

— Это ещё не известно.

— Обдую непременно. В Карфагене я обдувал весь свет.

— Ну, это ещё не известно.

Слово за слово; поспорили. И в то время как Аннибал, ставя Фабию ремиз за ремизом, хвастал и смеялся, старый римлянин тихо взывал к богам: «Бессмертные! Сел не для того только, чтоб выиграть, но и не для того, чтоб проиграть». Между тем счастие к Аннибалу валило чертовское. «А что, а что! — кричал он в восторге. — Вот вам ещё ремиз!» — «Ничего, — отвечал Фабий, — finis coronat opus»[60] — «Какой тут finis, смотрите, я в малине». — «Finis coronat opus», — повторял упрямый старик. И действительно: под конец Аннибал как-то зацепился и поставил три ремиза. Это его взбесило. «Играю, — говорит, — в червях». И не смотря в карты, он объявил игру и поставил ещё 5; потом дальше, дальше. Кончилось тем, что Аннибал проиграл Фабию все деньги, вещи, дорожную свою шкатулку, войсковой багаж и пр. и со стыдом бежал зимовать в Капую.[61]

§ 4. Насчёт глубокомыслия можно сказать только одно: наблюдайте ваших противников так, как будто бы вы доктор душевных болезней, т. е. старайтесь прежде всего узнать — кто они такие; чин, имя и фамилию каждого; сколько от роду лет; какого поведения; женат ли и на ком; обладает ли даром красноречия или только просто даром слова; употребляет ли горячительные напитки и в какой мере; не начальник ли? если начальник, то каков с подчинёнными, а если подчинённый, то как аттестуется начальством; и не было ль в жизни его особенных каких-либо происшествий? Ибо иному стоит сказать раза три: «И я куплю», чтоб заставить его проиграться; а другого не собьёшь с толку даже рассказом о том, как Наполеон бежал из России.

§ 5. Не развлекайтесь в игре никакой земной страстью или суетным помыслом. Если вы женатый человек, лучше, чтоб жена была подальше; но, впрочем, оставлять её одну дома признаётся не всегда благоприятным.

§ 6. Кто чувствителен к прекрасному полу или страстно любит музыку, советую садиться там, где нет сквозного ветра. Иначе успех игры сомнителен.

§ 7. Преферанс не любит голода; но засорение или обременение желудка также вредит игре. Вот почему очень не худо иметь в отдалённой перспективе некоторого рода приятную закуску.

§ 8. Преферанс именно такая игра, которая более всего любит обворожительные поступки. Поэтому благоприличие — первое её условие. Для неё одевайтесь просто, но со вкусом; говорите с изяществом и красноречиво. Высокий слог имеет здесь настоящее своё употребление. Избегайте слов неблагородных и, так сказать, неделикатных, например: облупили, свистнул, бубняшки, в жилку и проч.

§ 9. Если вы кого-нибудь обремизите, покажите ему искреннее сожаление. Через это игра к вам пойдёт ещё лучше, но надо, чтоб сожаление было искренним. Некоторые народы, например китайцы, после каждого ремиза обнимаются и лобызают друг друга.

§ 10. Когда вы благополучно окончите пульку и увидите, что противники, обыгранные вами, встают из-за стола с несколько мрачными физиономиями, справедливость требует рассказать им какой-нибудь приличный анекдот не слишком весёлого, но и не вовсе печального содержания, к которому бы тонко и деликатно примешивался намёк о превратностях судеб человеческих.

§ 11. Если и на вашу долю придётся поставить ремиз, покажите вид, что вы этому рады; даже не худо обрадоваться и в самом деле. Через это получите вы новые, необъятные силы! Нибур рассказывает, что один римлянин по имени Муций Сцевола мог не поморщась сыграть целую пульку, когда в течение её не приходила к нему ни одна игра, ни даже на вист!

§ 12. После порядочного проигрыша эмпирики советуют читать Канта; Присниц в сём случае предлагает обливание холодной водой; но оба сии средства мало действительны. Ныне почти всеми признано, что после проигрыша полезнее всего углубиться в созерцание красот природы или сесть на следующую пульку.

§ 13. Приходить же в ярое неистовство, падать со стула или кататься по дивану; вопить и клясться; также рвать на себе манишку и галстук, а равно вырывать из головы волосы почитается крайне неприличным. Испытавшие сие долговременным опытом уверяют, что это притом и совершенно бесполезно.

Специальные познания и уменье

§ 14. Специальные познания, более или менее известные каждому из практики, можно почерпать ещё из многих учебников преферанса. Что же касается до уменья, то оно даётся частью природой, частью приобретается навыком и долговременной опытностью. Здесь можно сказать только одно: играйте не только с уменьем, но и с чувством. Например: если вы имеете верные взятки и надеетесь ещё обремизить противников, не худо, бросая свою карту, несколько пристукивать ею: это внушает другим страх и смешивает их соображение. Если же вы видите, что сами с ремизом, бросайте карту так, чтобы она, падая на стол, закружилась несколько раз: действие сего понятно.

Терминология

§ 15. Все народы имели достаточное понятие о том, что такое пики, трефы, бубны, черви, сыграл, вист, ремиз, ренонс, пулька и проч.; но, смотря по климату, почве земли и обстоятельствам, называли это иногда по-своему. Так, например, римляне не говорили: «пропал», или «я без одной», или «ну, господа, поздравьте меня с ремизом», а говорили: «mortus sum». Оттуда известное mеmento mori, т. е. помни ремиз. Мы, например, говорим: «пошёл», или «вист», или «попробую», или «была не была», а Катон, идя в вист, обыкновенно говаривал: «Delenda est Carthago». Другой стоик древнего мира, когда у него бывала верная игра, всегда говорил: «Omnis mecum porto».

§ 16. В преферансе с незапамятных времён всегда существовало 10 взяток. Греки, любившие всё обожествлять и персонифицировать, полную преферансовую игру олицетворили в Аполлоне с девятью музами. Очевидно, что это было не что иное, как десять в червях: Аполлон — туз, Мельпомена — король и т. д. Оттуда и предание, что музы услаждают жизнь человеческую. Римляне, всё переносившие в право, то же самое понятие выразили в законах, изобразив их на досках или таблицах, коих было первоначально десять; а две прибавлены впоследствии для обозначения прикупки.

§ 17. Прикупка также существовала у всех народов, но так как в древние времена искусство книгопечатания было ещё не известно, то карты составляли народное богатство.[62] На Олимпийских играх преферанс составлялся всегда из трёх первенствующих времён. Оттого похищение прикупки, неминуемо прерывавшее игру и разрушавшее благосостояние народов, в древние времена было причиной многих войн и несчастий. Мифы по сему предмету чрезвычайно многочисленны: так, например, похищение Европы, похищение Елены и проч.; но самый большой и разительный — это миф Прометея. Известно, что Зевс, желая усладиться такой игрой, от которой бы оба противника его поставили по два ремиза, однажды, когда пришла его очередь сдавать, сдал себе отличнейшую игру, а в прикупку положил двух тузов, червонного и пикового. Прометей подметил это и похитил прикупку. Зевс велел его приковать к Кавказу.[63]

Аттическая краснофигурная ваза с изображением Ахилла и Аякса, играющих в кости (Гомер «Илиада»). Около V в. до н. э. Керамика. Высота 53 см. Ватикан, Рим

§ 18. Из терминов, употребляемых в преферансе, только один с самых древнейших времён и до наших сохранился неизменяемым — это глагол обдувать или надувать. По розысканиям новейших учёных видно, что в Греции самым почётным лицам давались, например, такие прозвания: Надувало, Продувная бестия и проч.

§ 19. Наконец, единственная вещь, о которой древние не имели даже предчувствия, вещь, которая прославит XIX в. и поставит его выше всех предшествовавших как начало великой гуманности, это — консоляция. Трудно представить себе что-нибудь гуманнее этого; а между тем и в наше ещё время не все народы приняли и усвоили консоляцию! Другие ограничивают её стеснительными положениями и записывают по мастям… Не должно приписывать этого ничему иному, как только испорченности натур в период переходного состояния. Будем надеяться, что последующие поколения упрочат и разовьют повсеместно это начало и готтентоты также станут записывать в консоляцию по десяти за каждый ремиз, как делают это ныне образованные европейцы.

ПЁТР ИВАНОВИЧ ГРИГОРЬЕВ
Герои преферанса, или душа общества
Оригинальная комедия-водевиль в трёх картинах
КАРТИНА ПЕРВАЯ
Андрей Андреевич Прикупка

Действующие лица:

Андрей Андреевич Прикупка, служащий в казённом месте и живущий преферансом.

Василиса Петровна, его супруга.

Александр Андреевич Прикупка, сын их, юный чиновник, подающий большие надежды.

Верушка, дочь Прикупки.

Богдан Иванович Пас, наречённый жених Верушки, служащий вместе с Прикупкой.

Матрёна, кухарка Прикупки.

В первой картине театр представляет небольшую чистую комнату в квартире г-на Прикупки. По сторонам: одна дверь в спальню, другая в кухню; в середине общий выход. На сцене диван, стулья, стол, в углу комод, налево со сцены окно. Действие осенью после обеда.

Явление I

Василиса Петровна, складывая мужу косынку, кладёт её на шляпу, Верушка поочерёдно берёт из комода чёрный форменный жилет, перчатки замшевые, шёлковый носовой платок и проч., что понадобится к туалету отца.

Василиса Петровна. Ну, ну, Верочка… что ж ты не торопишься? Смотри, сам скоро встанет… и беда наша, коли не всё приготовим к его туалету! Отец нынче приглашён на такой вечер, где все люди-то будут почти — действительные! Ради Создателя, не мешкай…

Верушка. Ах, мамаша, да вы уж слишком торопитесь… посмотрите, кажется, жилет Матрёна чисто вычистила?

Василиса Петровна (поглаживая). Изрядно… только вот тут пятнышко… верно, какой-нибудь соус попал… да ничего! Вдень поскорей форменные пуговки.

Верушка (у комода). А какой папаше платочек сегодня достать? Старый жёлтый или его любимый красный?

Василиса Петровна. Да уж давай любимый красный: авось с ним сегодня он будет благополучнее… Ах, бедный Андрюша! Сколько ему хлопот на службе отечества и сколько надо иметь усердия, трудов, опытности, чтоб не уронить своей репутации за преферансом.

Днём ему на службе надо
Всё здоровье убивать,
Вечерком же вся отрада
В преферанчик поиграть;
Как себя он утомляет,
Вскочит с утренней поры:
То законы изучает,
То все правила игры.
Чтоб пополнить недостатки,
Надо всё предпринимать:
Если в службе взятки — гладки,
Преферансом можно взять;
И дай Бог! Чтоб муж поправил
И дела и наш удел,
Чтоб ремизов век не ставил,
А в малине всё сидел.

П. А. Федотов «Свежий кавалер (Утро чиновника, получившего накануне первый крестик)». 1846 г. Холст, масло 48,2 × 33,6 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва

(В это время Верушка в жилет продевает пуговки.)

Верушка. Однако, мамаша, вчера папенька хоть и обещал непременно выиграть вам на новый чепчик, а, видно, не удалось.

Василиса Петровна. О, о, ох! Как быть, душечка! Божится, клянётся, что трудился для меня всю ночь, да говорит, никак игрушка не шла! Видно уж это я как-нибудь прогневала Всевышнего! Впрочем, грешно жаловаться: преферанчик в прошлый месяц принёс моему Андрюше почти 75 целковых! Из этого я уж кое-чем запаслась на зиму, только в мелочную лавку и мяснику не могла отдать старого долгу. Ну, да авось! Господь Бог знает, как и чем умудрить бедного человека. С тех пор, как Андрюша посвятил свои способности преферанчику, тебе уж вот отложено две тысячи на приданое, да сшито кое-что из необходимого; я одета всегда, как общежитие требует, даже приди нечаянно лишний человек к обеду, с голоду уморить не посмеем. И за всё это спасибо моему Андрею Андреичу и его премудрости в преферанчик! Однако, где же Шаша? Куда он опять убежал?

Верушка. Ах, мамаша, он нынче в больших хлопотах! Вы знаете, что он также приглашён на преферанс к своему начальнику, так всё бегает к портному за новым виц-мундиром. Саша ужасно самолюбив, смерть любит щеголять перед своею невестой; она же такая хорошенькая…

Василиса Петровна (вздыхая). Да, авось Создатель и сынку пошлёт счастие через преферанчик! Пусть людская злоба говорит, что Андрей Андреич больше играет, чем служит, — ничего! Служба сама по себе, а преферанчик сам по себе. Через него мой Андрюша сошёлся с хорошими людьми, узнал их слабости и обстоятельства и теперь, знай себе, пожинает лавры! Познакомился за игрою с Пулькиным, поместил к нему в стол моего Шашу; за преферанчиком также узнал, кто такой Богдан Иванович Пас, которого теперь назначил твоим благоверным спутником в жизни. Да-с! Ругайте преферанчик, а он нас всех ведёт к благоденствию!

Верушка. Однако, мамаша, я прошу вас… Хоть Богдан Иванович Пас, конечно, очень добрый человек… но, право, я ещё не чувствую к нему особенного расположения. Верно, я найду лучше его… он уж в таких летах…

Василиса Петровна (строго). Вздор! Вздор, сударыня! Жених такой как следует, в полной красоте, на хорошей ноге, в настоящем блеске; сорок лет с хвостиком, глядит в 8-й класс, 459 рублей серебром окладу, незлобен, как голубь, и трудолюбив, как немец! Чего ж ещё? Один только недостаток имеет: слабенько подвизается в преферанчик… Ну, да Андрюша мой ещё поставит его на путь истинный.

Верушка (про себя). Ах, Боже мой! Если б я смела признаться, что имею другого в предмете?.. Нет! Меня со света сживут! Так буду лучше тайно обожать мой идеал!

Василиса Петровна (увидя входящего сына). А! Да вот, кажется, и Шашенька прикатил!

Явление II

Те же и Александр Прикупка, одетый в сюртук, в руках узел и разные покупки.

Ал. Прикупка (весело). Здравствуйте, мамаша! Bonjour, сестрица!

Василиса Петровна. Здравствуй, Саша! Где ты был?
Александр Прикупка. У портного Штейна,
Виц-мундирчик в долг мне сшил,
Как сидит затейно!
Вот уж точно мастер шить!
Зафранчу в обновах!
И расписку дал, платить
В месяц 5 целковых!
Нынче всё я промотал,
Все свои достатки:

(Показывая.)

Вот в Гостином в долг достал
В два рубля перчатки…
Ведь цена не дорога?
И Олень брал то же,
Но Олень сломал рога,
Как полез из кожи;
Вот и лаковый сапог
Выкажу в гостиной;

(Показывая сапоги.)

Алексеев дал мне в долг
За девять с полтиной!
Кто у нас из женихов
Не мотал для фарса?
Вот и скляночку духов
В долг достал у Марса!
Все en grand теперь у нас:
Взял кабриолетку,
Даже вот купил сейчас
В глаз один лорнетку!

(Вставляет в глаз стёклышко.)

Всё по моде, весь наряд…
Полсапожки с глянцем!
Хоть сейчас вот… в первый ряд
В кресла к итальянцам!

(Подбоченясь корчит франта.)

Пастушка гадает на прекрасного принца

Посуда с карточной символикой. Роспись по фарфору

Василиса Петровна (грозя пальцем). Ох, Шашенька! Смотри, не мотай лишнего! Конечно, при невесте надо быть одетым, но… кабриолетку ты напрасно нанял, кабриолетка тебе не по карману и не по чину.

Ал. Прикупка. Помилуйте, мамаша! Как вы это, право, рассуждаете! Тут не чин важен, а амбиция! Ведь я обожаю мою невесту, так нельзя к ней явиться без кабриолетки. Там же будет эдакое, всё, знаете, en grand, без кабриолетки нельзя… Кабриолетка как-то во всех отношениях характеризует жениха! Ведь посмотрите только: ведь штейновский виц-мундир, алексеевские лаковые сапоги, лайковые перчатки! А это-то? А? А? (Вставив в глаз лорнет.) Как же без кабриолетки? (Верушке, давая скляночку.) Нынче уж такой дух времени… На-ка, сестрица, полюбопытствуй, какой дух в этом пузырьке?.. Я хочу, чтоб от меня по всем комнатам пахло резедою.

Василиса Петровна. Ах ты шематон!

Ал. Прикупка. Ах, мамашенька! Да ведь сегодня зато решится моя судьба! Вы знаете, что Анна Гавриловна Пулькина душу, сердце и все помыслы свои посвятила преферансу; всякий день режется напропалую! Вот вчера в азарте она и говорит мне: ну, говорит, Александр Андреич, если вы завтра поможете мне хоть раз обыграть моего врага Козыревича, то через три дня вы зять мой.

Василиса Петровна. Дай Бог, Шашенька! Дай бог! Угодить жене своего начальника — дело благородное…

Ал. Прикупка. Угодить ничего! Я мастер на эти штуки, но выиграть в преферанчик невесту с приданым — просто дело великое! Тут уж боже сохрани оплошать или пойти не в ту масть: Анна Гавриловна выйдет из себя и отказом в такой меня ремиз упрячет, что вечно не спишешь!

Василиса Петровна. В таком случае уж тебе надо приложить всё старание.

Ал. Прикупка. Разумеется. Жаль, что сегодня папенька отозван в другое место… он бы присмотрел за мною. Он по департаменту слывёт давно героем преферанса! И Козыревича знает, как четыре масти… Страшно посмотреть, как они, бывало, вместе подвизаются на зелёном поле! Точно вот… два Бонапарта! (Верушке.) Что, ma soeur? Хорошо пахнет? А?

Верушка. Да, братец, превкусно! Какой ты счастливчик! Будешь на вечере, будешь играть, танцевать со своей Олинькой…

Ал. Прикупка. Хе! Хе! А тебе завидно? Погоди, вот как я женюсь, так ты будешь везде ездить с моею женой. Да ты ведь и сама скоро выйдешь за Богдана Ивановича и будешь называться у нас мадам Пас! Погоди, и на твоей улице будет праздник.

Василиса Петровна. Ну, а скажи-ка, Шаша, есть ли у тебя для игры-то запас?

Ал. Прикупка. Есть, мамаша, 15 целковых припас! По гривенничку рискнуть можно! (Нюхая.) Фу! В самом деле, какой аромат! А папаша всё ещё спит?

Василиса Петровна. Да, ведь он крепко устал, голубчик мой. Всю ночь до утра хлопотал зашибить копеечку, да не посчастливилось. Сегодня и в должность не пошёл, наказал Богдану Иванычу сказать там, что, дескать, я болен, простудился, а сам лёг, чтоб к вечеру запастись новыми силами.

Ал. Прикупка. Ну, так пойду же и я готовиться на ратное поле! Фу! Как разоденусь! Убью всех! Ma soeur! Посмотри ужо в окно, каким я страшным аристократом развалюсь в кабриолетке! Пожалуйста, посмотри, с ума сойдёшь! (Уходит в боковые двери со всеми покупками.) Тра! Ла! Ла!

Явление III

Те же, кроме Александра Прикупки.

Верушка. Ах! Я завидую брату!

Василиса Петровна. Полно, Верушка, ты будешь ещё верно счастливее Шаши.

Верушка. Бог знает! Ну вот, пуговки вдеты все.

Василиса Петровна. Ладно, ладно. Платок, перчатки, галстук также готовы… что бишь ещё, не забыть бы?

(С левой стороны раздаётся громкий голос Андрея Андреевича.)

Василиса Петровна, кофею!

Василиса Петровна (вскакивает и хлопочет по сцене). Ахти! Сам встал! Сам! Беги к Матрёне, чтоб несла скорее кофий…

Верушка (кричит направо в двери). Матрёнушка! Матрёнушка! Папенька встал! Давай кофе!

Матрёна (грубо отвечает из кухни). Слава-те Господи! Сейчас!

Верушка. Скорее!

Василиса Петровна (накрывая салфеткой стол). Верочка, сахар, сахар! Цыгарочницу!

Верушка (подаёт всё на стол). Вот, вот, всё тут, мамаша…

(Снова голос Андрея Прикупки.) Детушки! Кофейку! Кофейку! Кофеишечку!

Верушка (кричит отцу). Несут! Несут! Папаша!

Явление IV

Те же и Андрей Андреевич Прикупка в длинном домашнем сюртуке, в черепаховых очках, входит, потирая руки.

Андрей Прикупка. Брр! Всхрапнул великолепно! Освежился знаменито! Теперь, пожалуй, можно опять засесть хоть на три пульки! (Обнимая жену и дочь.) Здравствуй, моя любимая масточка! (Дочери.) Поцелуй меня, моя кралечка! Гм! Недавно один умный литератор сказал в кругу учёных великую истину: что «кто никогда не играл в преферанчик, того в строгом смысле нельзя назвать человеком с чувствительною душою!» Аксиома! Ей-богу, аксиома! (Торжественно.) Жена! Ещё в объятия! Дочь! К сердцу! (Целует их.)

Василиса Петровна. Ну что? Отдохнул ли после проигрыша?

Андрей Прикупка. Всхрапнул неподражаемо! И даже видел во сне, что отыгрался торжественно! (В это время Матрёна приносит кофе.) Теперь уж не упаду духом, только бы игрушка пошла.

Василиса Петровна. Да, а что, как не пойдёт по-вчерашнему?

Андрей Прикупка. Хе! Полно! Ты всё боишься, что не куплю тебе нового чепчика? Не бойся, всё будет: и провизией запасёмся, и Верочке сотняжку отложим, и чепчиком прикроем твои седые пукольки.

Василиса Петровна. Верушка! Наливай скорей кофею.

Андрей Прикупка (жене). Так-то, моя бубновая голубушка: наше от нас не уйдёт! Умные люди говорят, «что хорошие игроки так же, как и герои, познаются в несчастии». (Дочери.) Верочка! Сахару побольше! Я уж испытал игру во всех её мастях и положениях. О! Преферанс требует, чтоб в одном лице были соединены: «предприимчивость полководца, настойчивость дипломата и глубокомыслие учёного!» (Дочери.) Дай-ка жуковскую сигарочку! (Дочь подаёт.) И я уважаю тех смертных, которые подвизаются на таких прочных основаниях. (Кричит.) Матрёна! Тебе сдавать! Что я! Давай свечку! Вчера, например, такая была полоса, что я чуть было не потерял присутствия духа. Хорошо, что ещё хватило чем расплатиться. Уж видно, назначено было свыше… быть тебе без чепчика.

Вчера, как я ни силился,
А больно пострадал!
Чертовски профершпилился,
В ремизах утопал!
И ведь в кругу приятелей
Меня постигло зло,
Подсиживать предателей,
А всё мне не везло!
Никак вчера малинничка
Весь вечер не видал
И сорок три полтинничка
Невольно отсчитал!
Ведь мало что унизили,
Лишив меня казны,
Злодеи, обремизили
Главу моей жены!
Но пусть смеются вороги,
А я скажу в слезах:
Вы обе так мне дороги…

(Целует жену и дочь.)

Как будто семь в червях!!!

Матрёна! Сигарка погасла… (садится на диван и, закуривая сигарку, во время разговора пьёт кофе.) Ну, а что Богдан Иваныч? Заходил сюда из должности? Сказал ли он там давеча, что я болен?

Василиса Петровна. Уж верно сказал. Ну, Андрюша, дай Бог, чтоб сегодня тебе посчастливилось!

Андрей Прикупка. Да! Надо чем-нибудь поддерживать своё звание… Грешный человек! Люблю выезжать на взяточках. Преферанчик представляет мне обширное поприще… Матрёна! Найми-ка извозчика в Большую Подъяческую! (Смотря на часы.) Почти уж время собираться… Всё ли вы мне приготовили?

Верушка. Всё, всё, папаша, хоть сейчас одевайтесь…

Андрей Прикупка. Спасибо, дитя моё! Только выиграю — и тебя наделю обновочкой… а на будущей неделе решу твою судьбу с Богданом Иванычем. Ах, чёрт возьми! Не могу забыть вчерашнего поражения! Да уж только попадись мне этот злодей… уж я ж его! Обрежу! Крепко обрежу! Сам сяду, да уж его усажу!

Верушка. Да кто ж это, папенька, вчера вас так разобидел?

Андрей Прикупка. Какой-то, чёрт знает, г-н Минус… приезжий фертик с усами и козлиной бородкой, из Польши он или из Одессы, не знаю хорошенько… Вы также его не знаете. Такой штукарь! Говорит так заманчиво, всё мифологически… и в добавок ещё, чёрт его знает, с каким-то умыслом перстень носит вот на этом пальце. (Показывая на свой большой палец.)

Василиса Петровна (с испугом). Неужели?

Верушка (про себя). Ах, Боже мой! Да это Леопольд Михайлыч, который, танцуя со мной у Пулькиных, поклялся мне в вечной верности.

Василиса Петровна. На этом пальце! Ай! Ай! Смотри, Андрюша, это не даром…

Андрей Прикупка. А что? Небось, талисман какой? Дудки, душенька! Дудки! В XIX веке нашу братию мифологией ни одного не надуешь! Мы ещё его раскупорим, не уйдёт! У меня на него в душе ремиз подготовлен. Вообразите: вчера, как я начал этому хвату отсчитывать проигрыш мелкими депозиточками, вот все и ну удивляться, что Андрей Андреич Прикупка профершпилился! И, знаешь, пустились в рассуждения, в философию, — а молодец-то и хвати на мой счёт пример из самой глубокой древности: чему, говорит, вы удивляетесь? «Однажды, говорит, то ли было, Прометей какой-то схватился в преферанчик с самим Зевсом и того оставил в червях без трёх!» Так все и лопнули со смеху!

Василиса Петровна. Как! Так он ещё и смеялся над тобою?

Андрей Прикупка. О! Кабы ещё смеялся с другими, так это мне ничего! А то хуже: уязвил меня, злодей, своим дружеским советом! Видишь, стали рассуждать, что делать смертному, если больно проиграешься? Ну вот и начали… один то, другой другое… а он-то поглядел на меня, да и брякни во всеуслышание: «Присниц в этом случае советует обливаться холодною водою!» Опять все захохотали, а меня так и обдало с маковки до пяток! Все наши пишущие крючки и начали ко мне приставать: «Андрей Андреич! Попробуйте этого средства! Авось сердцу легче будет!..» (Вскакивая.) Погоди же ты, приезжая борода с усами! Андрей Адреич — мягкой души человек, как и многие помощники столоначальников, но уж коли меня затронут за живое, я бываю злее рублёвой пиявки.

Всем сделаю уступочку,
Ну как сойдусь с тобой
Узнаешь ты прикупочку,
Поплатишься со мной!
Кто тронет репутацию
И кошелёчек мой,
Тот даст мне консоляцию
Такую, что ой-ой!
Уж я же друга, милочку,
Доеду, проучу!
И в жилку друга, в жилочку
Чувствительно хвачу!
К малине все ведь сходятся,
Я лакомку пущу…
Но в ней ведь черви водятся,
Так я ж те подточу!

Однако надо воздержаться от сердечных излияний… пора, пора собираться на новое состязание… (Начинает одеваться.) Верочка! Прибавь табаку в табакерочку… (Верушка исполняет.) Это важная статья… Этот жилет я не надену… белый приличнее… (Надевает виц-мундир.) Василиса Петровна! Вы уж мне ужинать не оставляйте… Я в гостях уж, вероятно, накушаюсь…

Василиса Петровна. Хорошо, хорошо. Однако оставь мне на завтрашний расход. Да вечерком нынче я обещала расплатиться с мясником; сверх того надо отдать по книжке долг в мелочную лавку.

Андрей Прикупка. Ох, уж эти мне мелочи!.. Только и знай, что расплачивайся… Ну, да уж так и быть! Лавочнику скажи, дружочек, что, мол, после первого числа, я подумаю… а мяснику объяви, что, мол, Андрей Андреич сказал: завтра приди! Слышишь?

Василиса Петровна. Ну, ладно, это ведь уж твоё дело…

Андрей Прикупка. Разумеется, я человек аккуратный, за мной не пропадёт. Верушка! Часовой ключик и чистый платок!

Верушка. Сейчас, сейчас, папаша… (Подаёт ему ключик и платок красный.)

Андрей Прикупка. Надо заранее завести часишки, а то ужо, пожалуй, в азарте забудешь и время… Ох, время! Время! Как дорого оно деловому человеку! Вчера проиграл, сегодня долг велит отыграться; т. е. просто нынче тяжёлое время! Верушка, дай-ка ручку на счастье, только от сердца, авось игрушка лучше пойдёт.

Верушка. Извольте, папаша!

Андрей Прикупка. Хоть я, знаешь, и не верю глупым приметам, а всё лучше и умнее, как возьмёшь все предосторожности. Василиса Петровна! А вы уж чмокните меня… и коли желаете нового чепчика, то не оставьте вашими молитвами! Ну, а где же Шаша? Уж, чай, давно удрал к Пулькиным?

Верушка. Нет, он всё ещё одевается.

Андрей Прикупка. Экой шематон! Ведь я ему ещё должен дать отцовское наставление… Где палка и шляпа? Матрёна! Готов ли извозчик?

Василиса Петровна. Да уж ступай, дорогой наймёшь дешевле.

Андрей Прикупка. И то правда. На бирже к этим денным разбойникам, к этим бессовестным лихачам не подходи! Помнишь, я однажды пошёл в новых сапогах поздравлять начальника? Вышел на тротуар, грязь непомерная! А лихач стоит подле, я и говорю: ну-ка, любезный, перевези меня вот только через грязь, на ту сторону, вот пятак серебра… а он, мошенник, заломил шапку да и говорит преспокойно: четвертак-с! Нечего делать, плюнул на варвара и пошёл плясать с камешка на камешек. Ну, кажется, готов?.. Бумажник со мной, табакерка и платок здесь, зонтик в руках, шляпа на голове, душа на месте, совесть на карауле… с Богом! (Хочет идти.)

Явление V

Те же и Александр Прикупка входит, одетый франтовски.

Александр Прикупка. Ну, вот я и готов! Ай да мусье Штейн! Разодолжил!

Андрей Прикупка. Ну, ну, Шаша, уж и я отправляюсь; кланяйся от нас всем Пулькиным и скажи, что я им от души желаю обыграть Козыревича. Теперь выслушай и запомни отцовские слова, который всегда желал тебе счастья. (С чувством, очень серьёзно.) «Играй не только с уменьем, но и с чувством! Если имеешь верные взятки и хочешь обремизить противника, то, бросая свою карту, не худо пристукивать ею… это внушает страх и смешивает соображение противника. До игры — нежничай со своею невестою как тебе угодно, но уж коли сел за преферанчик, то уж баста! Отделись от мира, вникай во все переговоры, не развлекайся никакой земною страстью, никаким суетным и грешным помышлением, а иначе ты погрязнешь в ремизах!» (Целуя его.) Ну, Бог тебя благословит! Прощайте! Прощайте!

Ал. Прикупка (целуя руку отца). Благодарю вас, редкий папенька. Ma soeur, посмотри, как я буду садиться в кабриолетку.

Василиса Петровна. Ну, ну, с богом, отправляйтесь!..

Оба Прикупки. Едем, едем! (Идут к дверям.)

Явление VI

Те же и г-н Пас со связкою бумаг, в платке.

Все. А! Богдан Иванович! Вот счастливая встреча!

Андрей Прикупка. Откуда, зятёк наречённый?

Г-н Пас. Здравствуйте, Андрей Андреич! Василиса Петровна! Бесценная Вера Андреевна! Осчастливьте вашею ручкой… Александру Андреичу всякое уважение!.. (Жмёт руки и раскланивается, говоря нежным, тонким голоском.)

Андрей Прикупка. Ну, друг великий, займи без меня своею поучительною беседой мою жену и свою невесту, а я лечу на преферанчик!

Г-н Пас. Куда? Боже вас помилуй! Знаете ли, ведь я к вам прямо от Его превосходительства!

Все. От Его превосходительства?

Г-н Пас. Да-с! От самого Его превосходительства! Сам удостоил позвать меня к себе. Сам! Я, знаете, хоть и ни в чём не виноват, а очень перепугался… но он ничего… не изволил браниться, а только строго изволил приказать, чтоб вы вот это дело серьёзно сегодня пересмотрели, перечли и завтра к 9 часам представили из него краткую, ясную записку. (Вывязывая из платка толстую тетрадь.) Вот оно-с!

Все. Вот те раз!

Андрей Прикупка. Помилуйте, Богдан Иванович, да я и так по горло завален работой!

Г-н Пас. Знаю, голубчик Андрей Андреич, теперь вы торопитесь на преферанчик, но разве я вам приказываю? Ведь сам Его превосходительство!

Андрей Прикупка. Ах, Создатель! Да ведь я просил вас давеча сказать, что я очень болен…

Василиса Петровна. А вы верно промолчали?

Г-н Пас. Сказал! Ей-богу, сказал! Да ещё как! Прямо донёс генералу: Ваше превосходительство, говорю ему… Андрей Андреич Прикупка больнёхонек, совершенно на ногах не стоит! Говорю — уж, климат такой, какое-то поветрие, Ваше превосходительство!.. «Знаю, знаю, — говорит он, — нынче большое поветрие на преферанс… и если г-н Прикупка не может встать на ноги, так пусть посидит за делом, а если он вздумает отговариваться, то скажите ему, что я со временем отмечу большой ремиз в его формуляр!» — Вот, ей-богу! Это собственное выражение Его превосходительства!

Все. Возможно ли? (У Андрея Прикупки выпадает из рук зонтик и шляпа.)

Василиса Петровна (обняв мужа, с горестью). Бедный Андрюша!

Ал. Прикупка (тихо сестре). Слышишь, сестрица? Папаша-то останется дома, а я… Ах! Духами-то я и забыл напрыскаться, экой сумасшедший!

Верушка. В самом деле! Пойдём, я помогу тебе…

Ал. Прикупка. Сделай милость! Обновку штейновской работы надо спрыснуть хорошенько… (Оба уходят незаметно.)

Явление VII

Те же, кроме Александра и Верушки.

Андрей Прикупка (приходя в негодование). Господи ты, боже мой! Вот, служи усердно! Вечные обиды и притеснения!

Василиса Петровна (подражая мужу). Именно! Никакого поощрения!..

Г-н Пас. Но я, ей-богу, не виноват! Его превосходительство сам!..

Андрей Прикупка (прерывая его, бьёт себя в грудь). Его превосходительство! Да знает ли Его превосходительство, что я кроме службы имею священные обязанности? Что я обременён многочисленным семейством?..

Василиса Петровна (перебивая мужа). Которое его трудами только и дышит на трудном пути жизни… (Постепенно оба разгорячаются.)

Андрей Прикупка. Да! Знает ли Его превосходительство, что у меня дочь невеста, которую с чем-нибудь надо же выдать замуж! И что если бы я не играл по маленькой, то несчастное дитя могло бы умереть в девушках?

Василиса Петровна. Мало того: преферанчик одевает меня с ног до головы с Андрюшенькой, вот что, Ваше превосходительство!

Андрей Прикупка. Да, Ваше превосходительство, а если я не буду трудиться за преферанчиком, то потеряю втрое больше месячного жалованья…

Г-н Пас. Так, так, справедливо!

Андрей Прикупка. И что, мол, притеснять, Ваше превосходительство, вы можете Андрея Андреича, но уж если это притеснение отнимает его трудовую копейку, так знайте же, Ваше превосходительство… (Начиная плакать.) что слёзы… невинно притеснённых доходят до Всевышнего!

Василиса Петровна (также начиная плакать). И дойдут, Ваше превосходительство! Потому что если я не успею запасти на зиму впрок ни капусты, ни огурцов, то, может быть, мы умрём с голоду, Ваше превосходительство!

Андрей Прикупка. Да-с! Вот что, Ваше превосходительство! (Дёргая поочерёдно Богдана Ивановича.) Чувствуете ли вы теперь, каково мне бросить преферанчик? А? Что, Ваше превосходительство?

Г-н Пас (также начинает рюмиться). Так, так, так, явные притеснения! Только жаль, что Его превосходительство вас не слышит… Он бы пришёл в умиление… Так вот что мы сделаем, чтоб не потерять ваших выгод: вы всё-таки займитесь делом, а я, пожалуй, рискну и с вашими деньгами поеду за вас сражаться в преферанчик.

Андрей Прикупка. Э! Ни за что на свете! У вас, Богдан Иваныч, очень робкий, нерешительный характер. Вы с самым верным и сильным вистом всё говорите: я, господа, пас! Пас! Пас! Этак всё проиграешь! Нет! Лучше всего уж вот как устроим: я поеду на преферанс, а Богдан Иваныч сядет за дело.

Г-н Пас. Как-с! Я?.. Позвольте…

Андрей Прикупка (обнимая его, говорит с чувством). Богдан Иваныч! Ты редкой души человек! Наше начальство тебе цены не знает!

Василиса Петровна. Да, да, Богдан Иваныч! Вы должны выручить из беды моего Андрюшу…

Андрей Прикупка. Да! Если ты хочешь быть моим зятем, то верно не захочешь лишить меня, может быть, двадцати, тридцати целковых! Богдан Иваныч, ты великодушнее Его превосходительства! Ты сам скоро будешь превосходным отцом семейства! Прощай же! Пересмотри внимательнее это дело, составь записку, а я, как возвращусь, — перечту, поправлю и к 9 часам представлю генералу свою работу.

Г-н Пас. Ох, да я и сам нынче хотел позабавиться по маленькой…

Андрей Прикупка. Эх, друг великий! Коли казённое дело на руках, так уж тут некогда забавляться. Прощайте же, ох… пора, пора!

Василиса Петровна. Ну, ну, так с богом! Я вас провожу…

Андрей Прикупка (надев шляпу). Ох, служба! Служба! Никакого поощрения!(Уходит, за ним жена.)

Г-н Пас (покачав на руках дело). Ох, дела, дела! Что вы с нами делаете! (Уходит.)

Явление VIII

Александр Прикупка (входит, прыскаясь духами). Ах, как хорошо! Так в нос и бросается… Фу! Фу! Милая Олинька! Она или с ума сойдёт, или совсем не узнает меня по этому благовонию… (Продолжая прыскать духи на борта виц-мундира.)

В дар невесте приношу —
Всё, что я имею!
Раздушусь и задушу
Нежностью своею!
Тянет к ней —
Как к картам страсть,
Рад отдать всё в мире!
Впрочем, я ей сам под масть
В новом виц-мундире!
Дочь начальника любить,
День и ночь быть вместе —
Значит то же, что служить
Мне на штатном месте!
Только взглянет, —
Хватит дрожь
Вроде лихорадки…
А как за руку возьмёшь —
Лучше всякой взятки!
Точно — дамочка червей,
Щёчки — словно пышка,
А уж пальчики у ней
Тоньше всякой фишки!
Как остра-то мой дружок,
Как бела, в затяжке…
Как обточенный мелок
Во цветной бумажке;
Разговоры с ней ведёшь
С полным наслажденьем,
Так свободно, как идёшь
В вистик с приглашеньем!
С нею я как сам не свой —
Так мила, голубка;
Без неё — как без одной
Александр Прикупка!

(Уходит.)

Александр Головин «Сцена с игроками (Страшная игральная)». Картон, клеевая краска, гуашь, золото, клей. 70,5 × 100 см. ГЦТМ им. А. А. Бахрушина

Картина ВТОРАЯ
Без пяти в червях

Действующие лица:

Артемий Васильевич Пулькин.

Анна Гавриловна Пулькина, его жена, страстная охотница до преферанса.

Олинька, их крёстная дочь.

Самсон Кондратьевич Козыревич, враг Пулькиных по игре и по службе.

Леопольд Михайлович Минус, франт, прозванный душою общества.

Александр Прикупка, жених Олиньки.

Андрей Прикупка.

Василиса Петровна.

Верушка.

1-й гость.

2-й гость.

Гости танцующие и любители преферанса.

Слуги Пулькина.

Действие в квартире Пулькина. Комната со многими дверями; в глубине освещённая зала, где танцуют. Направо со сцены диван. Налево трюмо и открытая дверь в гостиную. По открытии занавеса слышна игра на флигеле[64] — вальса или кадрили, потом слышно пение.

Явление I

Александр Прикупка стоит перед трюмо.

Фу, как хорошо!.. Приятно видеть, когда молодой человек умеет, эдак, одеться со вкусом… Ай да Штейн, как он знает мою фигуру! Как только женюсь, первым долгом почту расплатиться с тобою! А сапоги-то! Сапоги-то, так и горят, как моё сердце… да! Вот поди-ка… на Невском бы за них содрали целковых четыре, а в Гостином у Алексеева девять с полтиной ассигнациями. (Слышно пение Минуса.) Однако, чёрт возьми!.. Сколько талантов у этого Минуса! И поёт, и играет, как слышно, во все азартные игры… Все девушки, все жёны от него без ума! Неужели и моя невеста заслушалась этого хвата? Ах, нет! Вот она, моя прелесть! (Идёт навстречу.)

Явление II

Александр Прикупка и Олинька, одетая по-бальному.

Ал. Прикупка (взяв её за руку). Как я рад, что вы отделились от этой толпы, которая готова восхищаться всякими глупостями; вы знали, что я жду вас, и, верно, не слушали этого Минуса?

Олинька. О, конечно! Впрочем, нельзя же мне и не заниматься гостями; вам известно, что маменька и папаша теперь только и ухаживают около своего Козыревича, с которым собираются сесть за преферанс.

Ал. Прикупка. Ах, Ольга Львовна! Пусть они ухаживают за этим чудовищем, ведь это всё для нашего же счастия! Ведь если мы сегодня общими силами обыграем это допотопное окаменелое сердце, то на будущей неделе она обещала сыграть нашу свадьбу!

Олинька. Ах, дай-то бог! Смотрите же, непременно постарайтесь обыграть его.

П. А. Федотов «Разборчивая невеста». 1847 г. Холст, масло. 37 × 45 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва

Ал. Прикупка (с воодушевлением). О! Всем моим богатством за вас пожертвую! Всё, что есть в голове, в бумажнике, в сердце, ничего не пожалею… Только уж и вы со своей стороны, пожалуйста, того…

Олинька. Что такое?

Ал. Прикупка. Так, ничего… Только будьте подальше от этого бородача Минуса; этот приезжий фанфарон мне что-то не нравится.

Олинька. Отчего же? Его все хвалят как образованного человека, слушают с восхищением, потому что он премило поёт и говорит такие вещи…

Ал. Прикупка. Да, да, да… Именно такие вещи, что нежному полу опасно слышать… Я, вы видели, зажал уши и отошёл от него.

Олинька. А! Да вы, кажется, ревнуете… Ах, как вы смешны!.. Ха! Ха! Ха!

Ал. Прикупка (несколько обидясь). Смешон? Помилуйте, чем же? Разве я… я не знаю… я, кажется, одет не хуже этого Минуса? Посмотрите, всё en grande! Талия на месте… Конечно, у него есть борода, усы; но я слышал от умных людей, что это ещё не большое достоинство. Сверх того, в виц-мундире нам и начальство не позволит ходить с бородой. Что ж касается до его пения, то я, если захочу, могу спеть не хуже Рубини, ей-богу-с! Только теперь не могу… От простуды некоторые ноты не чисто выходят.

Олинька. Ну, ну, будьте покойны; всё будет по-вашему.

Ал. Прикупка. Ах, сделайте милость! (Поцеловав её руку.) А у кого вы берёте перчатки?

Олинька. Не знаю, маменька покупает в какой-то русской лавке…

Ал. Прикупка. Фи! Как это можно! Я всегда беру дюжинами у Реноме… Я вас после свадьбы с ним познакомлю… Уж никогда вас не надует.(Опять целует руку.) Ах! А знаете ли вы, что моя мамаша и сестра тоже сюда приедут?

Олинька. Неужели?

Ал. Прикупка. Да-с, Анна Гавриловна просила, чтоб они без церемоний приехали побеседовать с вами, пока мы будем сражаться в преферанс.

Олинька. Ах! Я очень рада! Кто ж поехал за ними?

Ал. Прикупка (с гордостью). Мой экипаж! Я послал за ними свою кабриолетку.

Олинька. А вы уж завели свой экипаж?

Ал. Прикупка (с чувством). Единственно для вашего счастия!

Олинька. Благодарю вас… Но скоро ли они будут? Я так люблю вашу сестрицу, вашу добрую маменьку…

Ал. Прикупка. А меня-то? Меня-то?

Олинька (стыдливо). Ах! Да перестаньте… Вы заставляете меня краснеть… Вот, кажется, и мамаша. (Отходит.)

Ал. Прикупка (с восторгом). О, красней! Красней, мой друг прекрасный! Как приятно, когда невеста краснеет от своего жениха.

Явление III

Те же и г-жа Пулькина.

Г-жа Пулькина (обращаясь к своему слуге). Ну, скорей, скорей, Семён, приготовь в маленькой гостиной стол и карты, мы сейчас сядем. (Слуга уходит налево в гостиную.) Ну, батюшка Александр Андреич, полноте нежничать; после свадьбы ещё будет время, а теперь займёмся тем, что поважнее… муж мой ведёт сюда Козыревича, этого изверга, который как назло обгоняет на службе моего Артюшу, а меня как нарочно всегда обыгрывает в преферанс! Это невыносимо! Только сяду хоть по маленькой, хоть по большой, вечно проиграю этому взяточнику! Это меня так мучит, так бесит, что я часто из себя выхожу! Денег мне совсем не жалко, я об них не думаю, но моё самолюбие страдает! Я хоть недавно ещё играю, но все говорят, что очень порядочно…

Ал. Прикупка. Ах, вы прекрасно играете… только иногда надо быть похладнокровнее, Анна Гавриловна…

Г-жа Пулькина. Ах, батюшка! У всякого свой характер. Меня как обремизят хорошенько, я уж не могу вытерпеть, так вся и вспыхну! Я ведь играю не для денег, а для собственного удовольствия. Но оставим это, позвольте-ка спросить: что вы вчера сделали?

Ал. Прикупка (не понимая её). Я-с? Вчера? Ей-богу, кажется ничего!..

Г-жа Пулькина. Как! Неужели проигрались?

Ал. Прикупка. Ах! Вы про игру изволите спрашивать… а я думал по службе что-нибудь вышло… Нет-с, я давно уж не играл; всё мечтаю о нашей свадьбе… Пожалуйста, сыграйте поскорее.

Олинька. Да, мамашенька, не откладывайте, прескучно всё ждать да ждать…

Г-жа Пулькина. Ну, ну, хорошо, завтра всё решим… Представьте же, что вчера со мной случилось! Сели мы en trois на одну пульку: Иван Иваныч сидит тут, я здесь, а там злодей Козыревич… Иван Иваныч объявил черви, мы оба в вист, каждый за себя. Мне сдают туза и даму червей, туза бубён, сам-третей туза треф и туза пик с маленькими. Ну просто такой страшный вист, что я должна обремизить того или другого, и ещё мой же ход!

Ал. Прикупка. Да-с… с таким вистом…

Г-жа Пулькина. Ничего не бывало! Как назло все масти разделились так, что трёх тузов моих побили козырями, и я осталась без одной!

Ал. Прикупка. Возможно ли! А дама червей?

Г-жа Пулькина. Её подвели под короля! Удивительное несчастие! Это просто единственный вист в Петербурге! За то я целых два дня бесилась ужасно! Проклинала и преферанс, и мужа, и всё на свете! Но сегодня, верно, буду счастливее… вы мне, верно, поможете обыграть хоть раз этого Козыревича?

Ал. Прикупка. Ах, помилуйте…

Г-жа Пулькина. А что же не едут ваша маменька и сестрица?

Ал. Прикупка. Да они, знаете, не ожидали, так верно наряжаются. Между прочим, позвольте спросить: давно ли вы познакомились с этим г-ном Минусом? Что он за человек?

Г-жа Пулькина. О! Прелюбезный, преловкий мужчина! На прошедшей неделе он мне много проиграл в преферанс, я его очень полюбила, и вот уж в другой раз он удостаивает нас своим посещением. Говорят, что у него в Польше большое благоприобретённое имение… а как он занимает гостей! Просто — душа общества! Олинька ему очень, очень понравилась.

Ал. Прикупка (с испугом). Как! Неужели-с? Ну, это мне не совсем-то нравится… (Увидя вдали проходящего Минуса.) Он и в самом деле, вон… изволит поглядывать сюда…

Канделябр, карты и спицы для гадания

Г-жа Пулькина. А! Вы боитесь соперника… Неужели вы так мало в себе уверены?

Ал. Прикупка. О, нет-с… напротив, я… вам вся концелярия скажет, что… что… никто лучше меня… не одевается, ей-богу-с! Я всё заказываю себе у Штейна… но этот Минус, я не знаю, имеет что-то такое неблаговидное… не правда ли, Ольга Львовна?

Олинька. Я, признаюсь, не замечала, хоть он раза три и заговаривал со мною.

Ал. Прикупка. То-то и есть, — он именно заговаривает как-то… непроизвольно…

Г-жа Пулькина. Ну, ну, да уж и вы, кажется, вздор заговорили! Пожалуйста, думайте лучше о том, чтоб как-нибудь нам обыграть нашего врага. А! Вот муж мой ведёт его… (Идёт навстречу.)

Ал. Прикупка (подбегая к Ольге). Ангел! Душа моя! У меня что-то душа не на месте…

Олинька. Да от чего же?

Ал. Прикупка. Да боюсь, чтоб душа общества не вздумала вам куры строить…

Олинька. Полноте, пожалуйста…

Явление IV

Те же, г-н Пулькин входит, униженно раскланиваясь; за ним г-н Козыревич, тучная фигура с красным лицом и гордою осанкой.

Г-н Пулькин (притворяясь добрым простаком). Милости, милости просим, наш единственный друг и благодетель! Здесь для вас поспокойнее… (Про себя.) Так вот бы и съел его! (Вслух.) Анна Гавриловна, душенька, вот Самсону Кондратьичу желательно было бы в преферанчик позабавиться, как ты думаешь? Есть у нас картиночки?

Г-жа Пулькина. Помилуйте, очень рады доставить вам это удовольствие, хоть сию минуту. (Тихо приказывает Прикупке распорядиться.)

Г-н Пулькин (часто целует Козыревича). Да, благодетель! Только прикажите… не посмеем ни в чём отказать, уважая ваши заслуги… (Про себя.) Предатель!

Г-н Козыревич (говорит отрывистым басом). Да-с, давайте-ка, матушка, Анна Гавриловна, что терять золотое время! Я же, знаете, до плясок не охотник… да и не по летам… тяжёл на ногу…

Г-н Пулькин. Именно. Уж куда нам до выпляски! Иногда, от одних директорских резонов так душа напляшется, что едва дух переводишь… Так ли, благодетель? (Целует снова.)

Г-н Козыревич. Гм! Случается. Впрочем, в службе всё переносить надо: стерпится — слюбится.

Г-н Пулькин. Действительно. Ну, а как? Полюбился ли вам наш гость, Леопольд Михайлыч Минус? Согласитесь, что благородный малый, просто — душа общества!

Г-н Козыревич (подумав). Да! В нём что-то есть… Должно быть, путешествовал по Европе… Впрочем, таланты и гений человека узнаёшь только тогда, когда сядешь с ним по маленькой, да запишешь от 30. Завтра он будет у меня… Так уж вы, пожалуйста, не обманите…

Оба Пулькины. С удовольствием!

Г-н Козыревич. Без церемоний… Танцев, я думаю, не будет, наверное не знаю. Служба, поелику, такая, что нет времени развернуться в полном блеске.

Г-н Пулькин. Да, благодетель! Служба вас крепко изнурила! А всё-таки я удивляюсь, как это вы мастерски успеваете! То есть везде и всячески умеете того

Г-н Козыревич. Ох, уж не говорите! Бьёшься, бьёшься, а всё неприятности да нахлобучки. Только вот и от сердца отляжет, когда углубишься в преферанчик.

Г-н Пулькин. Да-с. Преферанчик истинно усладительное занятие рода человеческого! Недаром он у нас во всех местах так свирепствует. Как знаете, этак, позабавишься немножко, пулечки три, четыре, так на другой день уж и на службу не хочется. Впрочем, вам благодетель, и служба, и преферанчик, всё — ремонтирует…

Г-жа Пулькина. Да-с! Уж нечего сказать: Самсон Кондратьич на взяточки мастер… уж мы перед вами пас!

Г-н Козыревич (конфузится). Ну, пожалуйста, без лести!..

Г-н Пулькин (целуя его). Нет, благодетель! От чистого сердца сознаёмся! Только вот чуть зазевайся, глядишь, уж Самсон Кондратьич и хапнул!

Г-н Козыревич. Эх, друзья! Приведись и Артемию Васильичу удобный случай…

Г-н Пулькин. Нет, нет, благодетель! Я не такой души человек! Уж и жене обидно, что плохо разыгрываю… а вы, ведь это чудо! Вы как-то всякого умеете всё эдак, в жилку да в жилку…

Г-н Козыревич. Жил много, вот отчего… Ну, куда же мы сядем-то?

Г-жа Пулькина. Да вот сюда, батюшка… вчетвером… Вы, Артюша, я да вот ещё наш будущий зятёк, Александр Андреевич.

Г-н Козыревич. А, г-н Прикупка! Поздравляю… и вы уж нынче дерзаете?

Ал. Прикупка. Если позволите… готов служить, не смею ослушаться.

Г-н Козыревич. Очень рады! Ваш батюшка, я слышал, вчера проигрался? Это на него не похоже…

Ал. Прикупка. Да-с, он уж и сам удивляется… Впрочем, сегодня поехал хлопотать в надежде отыграться.

Г-н Козыревич. Милости просим завтра ко мне, со всем семейством, слышите?

Ал. Прикупка. Покорно благодарю-с.

Г-н Козыревич. Ну, а вы, хорошо подвизаетесь?

Ал. Прикупка. Кажется, служу усердно…

Г-н Козыревич. Нет, то есть как вы в преферанчик-то? Если вы пошли по батюшке, так нам и страшновато.

Ал. Прикупка. Помилуйте… Я не смею и думать равняться с батюшкой… Он уже давно пользуется заслуженною репутацией… а я только ещё учусь, вникаю…

Г-н Козыревич. То-то! (Про себя.) Они, кажется, меня пообчистить хотят?.. Увидим! (Вслух.) Ну, матушка Анна Гавриловна, а почём же мы сразимся? Жалованье наше небольшое, я ведь по маленькой…

Г-жа Пулькина. Разумеется. Сядем-те для удовольствия: по гривенничку.

Г-н Пулькин. Да, благодетель, для препровождения времени.

Ал. Прикупка (про себя). Ой! Ой! Какой куш!

Г-н Козыревич. Гм! Хорошо! В большую не из чего и не за чем; так уж по-моему, для ровного счёта, сядем по 30 копеечек серебром! Оно, знаете, и вам будет веселее, да и мне не обидно.

Ал. Прикупка (про себя). Вот тебе раз!

Г-жа Пулькина (также). Ах, алчный человек! Какой куш предлагает! Постой же! Мы уж постараемся… (Ему.) Извольте, с удовольствием!..

Г-н Пулькин (про себя). Ох, надо бы подсидеть это чудовище! (Ему.) Ну, благодетель, так с богом! Только чур товарища не подсиживать!.. Вистующего не топить…

Г-н Козыревич (уходя с Пулькиным в гостиную). Боже помилуй! Сделаем уговор… всякая вина виновата! (Дверь в боковую комнату остаётся всё время отворённою, откуда должны быть слышны все переговоры играющих.)

Ал. Прикупка (вполголоса Пулькиной торопливо). Анна Гавриловна! Анна Гавриловна! Позвольте-с… я… я… как вам угодно… но… по 30 копеек серебром играть со всем желанием не в состоянии! У меня с собой только 15 целковых.

Г-жа Пулькина (тихо ему). Ничего, ничего… старайтесь только ремизить его почаще, замечайте мои знаки, движения, а уж если проиграетесь, я за всё отвечаю. (Уходя в гостиную.) Олинька! Занимай гостей.

Ал. Прикупка (в сильном волнении). О, Боже правосудный! В первый раз в жизни сажусь по три гривенника! О счастье! Фортуна! Не оставьте меня! Дух отца моего! Переселись в мою душу! (Ольге.) Душенька! Ольга Львовна! Эта 30-копеечная пуля решит нашу судьбу! Забегайте к нам почаще; глядя на вас, я одушевлюсь и обыграю всех! (Целуя руку.) До свидания, мой ангел! Идол мой! Друг! Красота червонная! Моё нещичко! Моё… грандиссимус! (Возвращаясь к ней несколько раз, убегает; в это время Минус снова показывается вдали.)

Явление V

Олинька (одна, глядит на Прикупку издали и приветливо качает головой). Хорошо… очень хорошо… садитесь, садитесь… желаю успеха! (Отходит.) Однако мне всё-таки немножко досадно! Совсем выходит не то, чего я ожидала… Чем бы со мною танцевать, а жених мой извиняется и садится за преферанс! Этот преферанс нынче решительно уничтожил в обществах всякую весёлость! Мужчины и даже женщины без него как-будто существовать не могут! Ах, боже мой! Что, если и после свадьбы моей… всё так же будет сидеть мой муж за картами? (Задумывается.)

(Болеро соч. Доцауера.)

Не будет тут добра,
Коль с ночи до утра
Муж будет занят не женою,
А всё игрою да игрою.
Не будет тут добра!
Нет! Нет! Он должен заниматься мною!
Не лучше ль петь и танцевать,
Чем вечно в преферанс играть?
Не стыдно ль! Я одна
Скучать теперь должна…

(Подойдя к боковой двери, где играют.)

А мой жених не замечает,
И что же! Даму прикупает!
                  Преглупая игра!
Нет! Нет! В ней вовсе нет добра:
Он и меня пожалуй проиграет!
Нет! Лучше петь и танцевать и проч.

Впрочем, если крёстная маменька сама хотела этого, так за что ж я его обвиняю? Да я и сама также просила его… стало быть, надо покориться обстоятельствам. Леопольд Михайлыч тоже, я слышала, любит очень играть в этот несносный преферанс.

Явление VI

Олинька и Минус, войдя незаметно, он слышал её последние слова.

Г-н Минус (впадая в тон речи). Вы меня обижаете!..

Олинька (вскрикнув). Ах! Это вы?

Г-н Минус (рассматривая её). Я, кажется, испугал вас?..

Олинька. О, нет… Зачем же вы ушли от гостей, где так восхищались все вашими талантами?

Г-н Минус. Все, кроме вас?..

Олинька. Нет, я также слушала вас с удовольствием, но должна была уйти потому, что…

Г-н Минус. Потому что здесь была для вас беседа поинтереснее… (Особо.) Они уж уселись, я только того и ждал. (Ей.) Но скажите, ради бога, почему вы делаете обо мне такие обидные заключения? Я ни о какой игре понятия не имею, — презираю в душе всех этих людей, которые занимаются глупыми картами, а вы…

Олинька. Извините… но маменька говорила, что вы также играете…

Г-н Минус. О, помилуйте! Это я только однажды так, пошутил с нею, зная её страсть к преферансу… Нет, видя ужасные примеры, я от карт бегу как от огня! Я только так, изучаю некоторые игры… Но это для того, чтобы наблюдать за людьми, следить за этими страдальцами, которые гибнут от этой ужасной страсти! Да! Мои намерения, как бы сказать… чисто филантропические.

Олинька. А! Так это совсем уж другое дело… за это вас все должны благодарить…

Г-н Минус (про себя). Здесь, кажется, серьёзной игры не будет? Так займёмся волокитством! Она мне так понравилась, что я непременно хочу расстроить эту глупую свадьбу. (Ей.) Так страсть к картам и вам очень тоже не нравится?

Олинька. Уж разумеется… Я даже удивляюсь, как можно пристраститься к картам?

Г-н Минус (с энтузиазмом). О! Можно! Можно! Я это знаю по себе! (Спохватясь.) То есть, по наблюдениям… выше и ужаснее этой страсти ничего быть не может!

Я, глядя на людей, дивился!
И вам скажу на этот счёт:
Кто раз уж к картам пристрастился,
Тот с этой страстью и умрёт!
Я расскажу слегка вам повесть,
Как можно карты полюбить:
Иной — все деньги, честь и совесть
Всё рад на карту положить!
Иной — богат и обладает
Всем, чем возможно обладать,
А с бедняком сидит, играет
И рад до нитки обыграть!
Иной — чуть жив, на ладан дышит,
Согнулся весь, глядит в очки…
А всё сидит, ремизы пишет
Иль гнёт на картах уголки!
В игре родства, связей не знают,
В колоде карт живёт родство,
Все счастье выиграть желают,
И все несчастны от того!
Отец, как всё уж проиграет,
У деток в долг себе берёт
И всё из банка вынимает
Да в запрещённый банк кладёт!
Иной — всю жизнь свою плутует,
Все знают, ловят, что же тот?
При всех так чисто подтасует,
Что дочиста всех оберёт!
Так преферанс, и банк, и горку
Все любят так, как я нашёл…
И тот не сводит лишь игорку,
Кто разве только… в гроб сошёл!

Олинька (смотря туда, где играют). Ах, боже мой! Неужели такие ужасные последствия?..

Г-н Минус. О! Всех перечесть невозможно! Но что нам до этой глупой страсти! Позвольте, Ольга Львовна, поздравить вас… Вы, как говорят, выходите замуж… Скажите, умоляю вас, кто этот счастливый смертный, который?..

Олинька. Разве вы его не видали? Он здесь, и я попрошу вас познакомиться…

Г-н Минус. О, нет! Ради бога! Я сожалею даже, что стал говорить о таком предмете… нет! Я не знаю и не хочу знать этого человека! Я, я за себя не ручаюсь… я, может быть, невольно возненавижу его! И тогда… Но что я говорю? Не осуждайте меня… Позвольте пожелать вам полного блаженства и узнать только об одном: тот, кому вы думаете отдать вашу руку, — любит вас страстно? Вас одних? Не правда ли?

Олинька (про себя). Что это значит? Он так странно смотрит мне в глаза… (Ему.) Ваш вопрос…

Г-н Минус. Один вопрос: страстно ли вас любит этот счастливец?

Олинька. Я… я надеюсь…

Г-н Минус (быстро). Нет, этого мало! Вы должны видеть, быть уверены, что он существует только для вас! Что никакая другая страсть незнакома его сердцу… а важнейшая и непременная уверенность должна быть в том, что он никогда и ни во что не играет. Вот всё, что я желаю узнать от вас…

Олинька. Ах, Леопольд Михайлыч… я, право, не знаю, что вам отвечать на это… (Про себя.) Чтоб пощадить Александра Андреича, я не скажу, я скрою, что он там… (Ему.) Могу вас уверить, что жених мой старается избегать… что он, сколько я знаю, всегда… (Из гостиной раздаётся громкий голос Александра Прикупки: Играю, играю!)

Олинька (про себя). Ах! Это его голос!

Г-н Минус (улыбаясь). А! (Поглядев туда, где играют.) Вы хотите сказать: что он всегда презирает карты? Что он не похож на этих несчастных… (Показывая на играющих.)

(Оттуда же голос Козыревича.) Позвольте: я играю в красных!

(Голос Прикупки громче.) А я играю в прекрасных!

Олинька. Что я слышу! Он там как-будто нарочно…

Г-н Минус (про себя). Браво! Сам жених подаёт голос против себя! И я этим воспользуюсь… (Ей.) Так вы твёрдо уверены, что эти пагубные, проклятые карты не были у него в руках? О, если так, то вы ещё будете счастливы! Но — Боже сохрани, если только однажды он брал в руки эти чудовищные изображения, это адское изобретение ума и жадности человека, — тогда и вы и ваше счастие погибли навсегда!

Олинька. Неужели?.. (Особо.) Он меня пугает! (Ему.) Но разве нельзя иногда, как вы сами делали, поиграть, так, для шутки?..

Г-н Минус (быстро). Нет! Нет! С картами шутить невозможно! Если он сказал вам, что только для шутки играет, не верьте ему, он лжёт! Поверьте, что он любит уже не вас! Он обожает игру и деньги! Он втайне смеётся над вашим легковерьем, он продаёт свою душу…

(Голос Прикупки.) Купил!

Г-н Минус (показывая ей в гостиную, где играют). Слышите? Слышите? Этот безумный крик, этот отвратительный голос уже не имеет в себе ничего человеческого! Это уж чудовище, которое не может любить истинно! Он и во сне и наяву, везде и всегда будет произносить одно…

(Голос Прикупки.) Ещё раз купил!!

Г-н Минус. Слышите? Этот глупец хоть, может быть, и чиновник, но уж в нём нет ничего истинно благородного! Всякая девушка погибла, если отдала ему свою руку! Сердце его заражено, проникнуто пиками и червями! С ними он холоден ко всему прекрасному! Он живёт и дышит только одной мыслью…

(Голос Прикупки.) Я без одной!

Г-н Минус. Посмотрите… посмотрите… видите? Этот несчастный и сам по себе какой-то пресмыкающийся червь! Посмотрите, там грабят друг друга в преферанс, и я сейчас докажу вам, что значит эта пагубная страсть. Хотите я закричу, что здесь пожар! И ни один не тронется с места, не разыгравши пульки! Я это знаю, я уверен! Хотите?

Олинька. Ах, нет! Нет! (Про себя.) Что я узнала! Как! Так меня обманывали… Он представил мне такую ужасную картину, что я готова теперь возненавидеть и преферанс, и моего жениха, и всё на свете! (Утирает глаза платком.)

Г-н Минус (про себя). А! Подействовало! Теперь она в моих руках. (Ей.) Но вам, я знаю, бояться нечего… Что же вас расстроило? Ведь вы сказали, что ваш жених не играет никогда…

Олинька (сквозь слёзы наивно). Ах! В том-то и беда — что играет! Играет!

Г-н Минус. Как! Перед свадьбой? Ах! Чудовище! Да уж не этот ли несчастный?..

Олинька. Увы! Этот голос, который вы назвали неблагородным, нечеловеческим, он-то и есть мой жених!

Г-н Минус (с ужасом). Возможно ли? О, так я должен спасти вас! Клянусь, что вы никогда не будете за ним! Как, и ваша матушка могла так ужасно ошибиться?

Олинька. Нет, она знала все его пороки, но она и сама живёт только для преферанса.

Г-н Минус. Ах! Какое варварство! Нет, мой ангел! Я вас спасу! Потому что здесь есть человек, который боготворит вас! Который с первого свидания поклялся принадлежать только вам!

Олинька (в волнении смотря на него). Что я слышу!

Г-н Минус (схватив её за руку). Да! Да! Теперь он узнал ваше чистое сердце и не отойдёт от вас, пока вы не оцените вполне его пламенную душу!

Олинька. Ах! Боже мой! Могла ли я ожидать?.. Я не могу, не смею спросить… кто же этот?..

Г-н Минус (бросаясь на колени). Я! Я! Я не могу жить без вас! Вы навсегда должны принадлежать мне!..

(Голос г-жи Пулькиной.) Зачем же вы чужую масть проводите?

Олинька (про себя). А! Так теперь я поняла, отчего Александр не хотел, чтоб я с ним говорила: он боялся, что мне откроют все его пороки.

Явление VII

Те же, в дверях высовывает голову Андрей Прикупка, наблюдая за ними.

Г-н Минус. Отвечайте же, мой ангел! Одно слово убьёт или воскресит мои надежды!

Андрей Прикупка (про себя). Э! Э! Э! Э!

Олинька. Ах! Леопольд Михайлыч, встаньте, пожалуйста!

Г-н Минус. Нет! Я убью себя, если вы скажете, что я ошибся, что я недостоин вас…

Олинька. Ах! Нет! Но что подумает маменька? Мой жених…

Г-н Минус. О! Так я уверен, что вы будете моею! Теперь я могу открыть вам всё: жених ваш давно известен как негодяй и фальшивый игрок! А отец его, старик Прикупка, за картами просто олицетворённый разбойник!

Андрей Прикупка (скрываясь). О! О! О! О!

Олинька. Неужели?

Г-н Минус. Клянусь вам! Даже открою про это семейство такие страшные дела, что вы невольно содрогнётесь!

Олинька. Всё равно! Я должна всё, всё знать… Но погодите, кажется, кто-то приехал… (Отходит в глубину.)

Г-н Минус. Как досадно! Впрочем, если теперь нам не удастся быть наедине, то заклинаю вас! Будьте завтра у Козыревича, я устрою так, что никто не помешает нашему свиданию, обещайте же, прошу вас!..

Олинька. Хорошо, хорошо, я вижу, что вы одни дорожите моим счастием! (Уходит к гостям.)

Г-н Минус. О, да! Да! (Про себя.) Ха! Ха! Ха! Ха! Браво! (Поёт.) Жертва моя!.. Вчера я обыграл отца, сегодня обремизил сына, а завтра это наивное существо… готово будет обожать меня! Хорошо! В ожидании серьёзной игры приятно поиграть и сердцем хорошенькой девушки! В жизни я люблю всем пользоваться.

Явление VIII

Те же и Андрей Прикупка, встречая весело Олиньку; г-н Минус в стороне на авансцене.

Андрей Прикупка. Ах, красота моя!

Г-н Минус (про себя). Ба! И старик Прикупка здесь!

Олинька. Как! И вы к нам приехали, Андрей Андреич?

Андрей Прикупка. Помилуйте! Да как же было не приехать, когда мы все так любим вас! (Целует руку.) Здорова ли добрая Анна Гавриловна? Артемий Васильич? Что! Я чай уж давно подвизаются? (Глядя в гостиную.) А! Вон где!.. И Самсон Кондратьич ратоборствует… и Шашинька дерзает! Эх! Жаль, что меня не припустили… Как отрадно, когда войдёшь в такое благодатное семейство! (Олиньке.) То есть: кажется, готов бы отдать за вас последнюю свою душеньку! Ей-богу! Мало того: вы стоите, чтоб все мы перед вами, красота моя, то есть, вот как! (Бросаясь перед нею на колени.)

Олинька (про себя). Вот! И этот тоже! (Ему.) Ах, что вы делаете! Помилуйте…

Андрей Прикупка. Нет! Уж обстоятельства такого рода, что не могу иначе, матушка! Я благодарю вас за любовь к моему Шашиньке! За ваши об нём попечения… Нет, если я теперь не выскажу, что у него и у меня на сердце, то уж буду не отец, а как бы сказать… разбойник олицетворённый! (Ударяя на эти слова так, чтоб слышал Минус.)

Г-н Минус (про себя). Что это? Мои слова?

Олинька. Встаньте, пожалуйста… посмотрите, здесь наш гость.

Андрей Прикупка. Эх, красота моя! Все мы гости в здешнем мире.

Олинька. Да встаньте же… что они подумают? Вы посмотрите… (Показывая на Минуса.)

Андрей Прикупка (вставая, взглянув на Минуса). Ах! Виноват… простите… не сосчитал козырей… думал, что уж все вышли… (Про себя.) Надо отработать этого гуся!

Олинька. Маменька занята игрою, так я обязана за неё хозяйничать. Садитесь, Андрей Андреич… рекомендую вам Леопольда Михайловича Минуса…

Андрей Прикупка. Ах, очень приятно! (Посмотрев ему прямо в глаза.) Извините, что при вас я так отважился… знаете… когда заговорит ретивое, так невольно преклонишь грешные стопы… С вами, я думаю, тоже случалось? Ба! Да что это вы на меня так смотрите, как на человека, который будто бы вам должен? Впрочем, позвольте… (Смотря в свою записную книжку.) Я человек аккуратный, записываю и выигрыш и проигрыш… нет-с, извините, я вам всё заплатил, как вы вчера меня обыграли.

Олинька (особо). Как! Что он говорит?

Г-н Минус (также). Чёрт принёс эту дрянную прикупку! Я уверил её, что не играю, а теперь… (Ему.) А, так это вы вчера так несчастливо проигрались кому-то?

Андрей Прикупка. Как, кому-то? Ведь вы 43 полтинничка получили.

Олинька (становясь между ними). А! Так вы ещё и с ними играли, Леопольд Михайлыч?

Андрей Прикупка. Как же! Резались напропалую! Они даже преподают философию преферанса.

Г-н Минус (тихо). Я играл с ним для того, чтоб узнать все пороки этого семейства и предостеречь вас. (Вслух.) Ах! Там, кажется, начинаются танцы… Ольга Львовна, как хотите, я вас не уступлю никому! Вспомните, что вы ещё давеча дали мне слово…

Андрей Прикупка (тихо ей). Ольга Львовна! Берегитесь этого зверя!

Г-н Минус (с чувством тихо ей).

Пойдёмте же, мой друг бесценный!

(Отходит в глубину.)

Андрей Прикупка (также).

Нейдите! Он злодей, бандит!
Разбойник олицетворённый!

(Отходит.)

Г-н Минус (подходя к ней).

Что этот плут вам говорит?

Андрей Прикупка (про себя).

Он подошёл!.. И я подвинусь…

Г-н Минус (тихо).

Пойдёмте ж! Я за вас боюсь!

Андрей Прикупка (также).

Нет, уж не выиграет Минус,
Когда я с плюсом прицеплюсь!

Олинька (про себя).

Что значат их слова и знаки?..

Г-н Минус (также).

С ним вместе быть вы не должны!

(Снова отходит.)

Андрей Прикупка (также ей).

Страшитесь! Этот чёрт во фраке!
Родной племянник сатаны!

Г-н Минус (также). Пойдёмте же! Я не могу вас с ним оставить…

Андрей Прикупка (весело вслух). Да что ж вы, красота моя, уж коли хозяйничать за мамашеньку, так надо вполне: подите, поздоровайтесь с моими дурочками… Ведь Василиса Петровна с вашей подругой прикатили! И ждут только вашего появления.

Олинька. Неужели? Очень рада! (Про себя.) Я не знаю теперь, на что мне решиться? Что делать? (Ему.) Где же они?

Андрей Прикупка. Там, матушка, там… хотели бы войти в залу, да никого не зная, без хозяйки конфузятся… и по обыкновению, знаете, переминаются в приёмной. — Я, видите, удрал давеча на преферанчик и, слава богу, в одну пулечку знаменито отыгрался! А как другой там не состоялось, я прикатил домой и вижу, что мои наряжаются к вам, вот я их и привёз. Пожалуйте!..

Г-н Минус. Но позвольте… Ольга Львовна обещали танцевать со мною…

Андрей Прикупка (переходя к Минусу). Ну, уж на этот раз другую приищите.

Олинька. Успокойтесь, Леопольд Михайлыч, я ещё постараюсь сдержать данное слово…

Андрей Прикупка. Да, будьте покойны, ещё напляшетесь, мы постараемся… (Ей.) Там, там, Ольга Львовна…

Олинька. Хорошо, иду… (Про себя.) Однако сегодня или завтра я должна узнать все их тайны! (Уходит в залу.)

Г-н Минус (тихо ей). Не забудьте завтрашнего свидания!

Явление IX

Те же, кроме Олиньки.

Андрей Прикупка (услыхав последнее слово, говорит про себя). Свидания!! (Не допуская Минусу уйти в залу.) Гм! Гм! Позвольте, государь мой… чести вашей не зная, — и прочего не ведая…

Г-н Минус. Что вам угодно?

Андрей Прикупка. Да вот видите, дерзаю вас спросить… (Потчуя табаком.) Не угодно ли? Вы давно посещаете здешний дом?

Г-н Минус. Нет, я здесь всего во второй раз. Да что вам до этого?

Андрей Прикупка (про себя). Ну, это ещё слава богу! (Ему.) Так-с… в некотором отношении мне бы желательно знать… вы, должно быть, благородный человек! Как вы вчера меня дивно обчистили! Вы где изволили воспитываться?

Г-н Минус. Да к чему вам это знать?

Андрей Прикупка. Так, знаете, приятно видеть ваши благородные приёмы… ах! Благодарю вас за вчерашние ваши советы!

Г-н Минус. Какие советы? Я даже не помню…

Андрей Прикупка. Как же! Вы мне говорили, что в случае проигрыша очень полезно обливаться холодной водицей.

Г-н Минус (смеясь). Ах! Да! Да! А вы уже попробовали это средство?

Андрей Прикупка. То-то нет ещё, всё собираюсь.

Г-н Минус (также). Попробуйте, преполезное лекарство, освежает мозг…

Андрей Прикупка. Всепокорнейше благодарю-с! Ведь это чудо! Простая вода, и какое благотворное действие имеет! А ведь у нас проигравшихся смертных много… От них, видно, и вошли в моду эти купальные шкафы. Вы, вероятно, также спрыскиваете и свою нервную систему?

Г-н Минус. Нет, я не имею надобности. Я довольно счастливо играю всегда.

Андрей Прикупка. А, понимаю… да! Счастье строит всё на свете. Вы по какой части себя посвятили? Служить где изволите?

Г-н Минус (особо). Чего хочет от меня этот шут? (Ему.) Да покуда ещё нигде; хочу прежде ознакомиться с Петербургом.

Андрей Прикупка. А! (Про себя.) Это он-то и есть! (Ему.) Нам очень приятно… здесь, между нами, простачков довольно; забавляются во всякую. Я вот, занимаясь преимущественно службой, более посвящаю свои способности на преферанчик… Впрочем, это пока всё в сторону! Я к вам опять прибегаю за советами, которые мне и сыну моему теперь необходимы.

Г-н Минус (про себя). Какой чудак! (Ему.) Извольте, извольте, в чём дело?

Андрей Прикупка. Да вот в чём история: у нас, в честной благородной компании, появился нынче, так сказать, художник… или, говоря иностранным языком, — шулер! Так присоветуйте ради общей пользы, как бы поучтивее обрезать крылья такому гусю?

Г-н Минус (про себя). Чёрт возьми! Что это? Уж не на меня ли он метит?.. (Ему.) А… где же вам встретился этот человек? И почему вы полагаете?..

Андрей Прикупка. Почему! Потому, что он здесь хоть и недавно, а я узнал, что уж многих простачков обработал до-нек-плюс-ультра! (Особо.) Ага! Немножко конфузится… (Ему ласково.) Впрочем, эти подвиги пока ещё не приведены в ясность, так мы подождём обнаруживать; главная вот в чём история: сын мой Шашинька должен скоро жениться на Ольге Львовне, но вот беда: нашёлся у него какой-то злой соперник или просто волокита, чёрт его знает! И хочет, кажется, разрушить счастие моего семейства. Согласитесь, ведь это злодейское поползновение? Я, как и всякий отец, обязан помочь своему неопытному детищу… но хотел бы это сделать поучтивее, как требует приличие… Так как вы думаете? Секретно ли по-русски обезоружить волокиту или явно прижать его к огненной реке?

Г-н Минус (про себя). А! Проклятый крючок! Он, кажется, хочет мне помешать?.. Но это вздор! Я не таких аргусов водил за нос! (Ему.) Послушайте, если соперник вашего сына хорош собою и умён, так вам ничего не удастся. Я полагаю, что этой свадьбе не бывать.

Андрей Прикупка. То-то и есть, что она должна быть! Нам дано честное слово…

Г-н Минус. Это ничего не значит. Ольга Львовна, как я заметил, уже передумала. А притом скажите по совести: верно уж этот соперник получше и почище вашего сына?

Андрей Прикупка (обидясь). Почище-с? Извольте-с! Я скажу, в каком он смысле почище Шашиньки.

(С энергией.)

Он чисто ходит, щеголяет
Почище сына моего,
Но так нечисто поступает,
Что замарает хоть кого!
Он здесь чистейшими рублями
Затем изволит соблазнять,
Чтобы нечистыми руками
У всех карманы обчищать!
Он говорит весьма речисто,
Чтоб скрыть нечистый свой обман,
И передёргивает чисто,
Где рассыпают чистоган!
Уж чисто с дьявольским уменьем
Я слышал, бьёт он всякий куш;
Да и нечистым помышленьем
Убил с десяток чистых душ!
Так приговор об нём вернейший
Я начисто скажу вам вслух:
Что по делам — он плут чистейший,
А по душе — нечистый дух!!!

Г-н Минус. Ха! Ха! Ха! Ха! Так с этаким человеком вы непременно всё проиграете! Я уверен, что он пойдёт на всё, чтоб только доказать своё превосходство! Вы увидите, что этой свадьбе не бывать! (Отходит напевая.)

Андрей Прикупка. Государь мой! А если я вам докажу… А! Да вот, кстати, и Артемий Васильич идёт сюда… он вам скажет…

Явление X

Те же и г-н Пулькин; выходит поспешно из гостиной в большом расстройстве.

Андрей Прикупка. Доброго здоровья, милый Артемий Васильевич! Поздравляю с выигрышем!

Г-н Пулькин (махнув рукой). Ах! Худо, Андрей Андреич! Здравствуйте! Очень худо! Жена вошла в такую пассию, что эта пулька добром не кончится! На жену не могу смотреть, ей дурно делается… в несчастии она сама не своя, воды просит… Эй! Сидорка! Воды барыне! (Хочет уйти в среднюю дверь.)

Андрей Прикупка (удерживая его). Постойте! Постойте! Я сам сбегаю… Экое горе! (Идёт и возвращается несколько раз.) А почём вы сражаетесь?

Г-н Пулькин. Да уж не по маленькой: по 30 копеек серебром! Пожалуйста, поскорей, благодетель! Меня будут ждать…

Андрей Прикупка. Бегу! Бегу… А вист какой? С приглашением?

Г-н Пулькин. То-то и беда наша! Она только сгоряча объявит игру, а Козыревич в вист! Да с вашим Шашинькой! И она, голубушка, то без одной, то без двух! Так в лице и изменяется! (Уходя опять туда же.) Пожалуйста, водицы!

Андрей Прикупка. Ай! Ай! Ай! Сейчас несу! Несу! (Не замечая, что Пулькин ушёл, спрашивает.) А как? Семь за семь у вас?.. Ушёл! Сейчас! Сейчас! (Убегает.)

Г-н Минус (весело). Ах! Как я рад, что она проигрывает! Её досада даст мне случай вооружить её против Прикупки! Чёрт возьми! Жаль такую хорошенькую уступить какому-то мальчишке! О! Я отомщу за насмешки и батюшке, и его сынку! Первый приступ был сделан удачно, — она будет в моих объятиях! Да и Козыревичу завтра достанется… заманю его сесть один на один и обыграю на славу! А теперь надо отыскать Олиньку, чтобы условиться о завтрашнем свидании. (Уходит в противоположную сторону, чтобы не встретиться с Прикупкой и женой его.)

Явление XI

Андрей Прикупка кричит, наливая на ходу воду в стакан; за ним входят: Олинька, Василиса Петровна и Верушка.

Андрей Прикупка. Несу, несу, матушка, Анна Гавриловна! Кушайте во здравие! Душе в утешение! (Входя в гостиную.) Самсон Кондратьич! Уж вы! Благо сила есть! (Скрывается.)

Г-н Козыревич (громко). А! Приятель!

Олинька (входя с Василисой Петровной и Верушкой). Ах! Боже мой! Неужели маменька опять проигралась?

Василиса Петровна. Ах, беда какая! Андрюша сейчас сказал, что будто она, голубушка, так и ставит ремизы! Как жаль, такая почтенная женщина… Неужели опять затянется ваша свадебка? Пойти туда, авось с моим приходом полоса переменится?.. (Уходит.)

Верушка. Ах, дай Бог!

Олинька (про себя). После признания Леопольда Михайловича я тоже думаю, что свадьба моя должна расстроиться… (Ей.) Знаешь ли что, Верушка? Я с тобой могу говорить откровенно…

Верушка. Что? Что такое?

Олинька. Ведь я, может быть, не выйду за твоего братца.

Верушка. Ах! Что ты! Помилуй! Он тебя так давно любит! Ты этим убьёшь его…

Олинька. Кто истинно любит, тот не станет ежедневно играть в этот несносный преферанс! Знаешь ли ты, какие несчастия ожидают нас, если мужья наши…

Верушка. Но ведь он именно только из любви к тебе стал играть сегодня… после свадьбы он верно бросит…

Олинька. Нет! Нет! Здесь есть человек, который открыл мне глаза… и между тем с таким пламенным чувством признался мне в своей страсти, что я невольно ему поверила во всём.

Верушка. А! Так вот это что? Какая ты ужасная ветреница! Однако кто же он? Хорош собою? А?

Олинька (мечтательно). Ах! Чрезвычайно интересен!

Верушка. Вот какая ты счастливица! А мне хоть назначили в женихи и доброго человека, но совсем не по вкусу!

Олинька. Однако каков он собой?

Верушка. Очень интересен! Скромный, чувствительный титулярный советник, Богдан Иваныч Пас.

Олинька. Возможно ли?

Верушка. Да, а я бы желала такого хорошенького, как видела у вас на прошлой неделе… Вот прелесть-то мужчина! Тихонько клялся мне, что обожает меня…

Олинька. Ах! Какая ты ветреница! Ну, пойдём же, я тебе покажу, кто мне признался в своей страсти… только, пожалуйста, никому не открывай этой тайны… Ах! Да вот и он сам!

Явление XII

Те же и г-н Минус вышел несколько раньше, проводив в гостиную двоих гостей.

Верушка (узнав Минуса, тихо Ольге). Что я вижу! Да это тот же самый, который и мне клялся в своей страсти!

Олинька. Как! Неужели?..

Верушка (про себя, отойдя в сторону). Изменник!

Г-н Минус (не заметив Верушки, обращается к Олиньке). Милая Ольга Львовна! А я вас искал! Неужели вы забыли обещание? Сейчас начнут мазурку…

Олинька (про себя). Боже мой! Ожидала ли я?.. (Ему.) Извините, Леопольд Михайлыч… я, кажется, дала слово только на кадриль… я не люблю мазурки.(Тихо ему.) Вы чудовище!

Г-н Минус. Как! Что с вами? (Обернувшись узнаёт Верушку.) Ба! И эта милашка здесь! (Тихо Олиньке.) Успокойтесь, завтра я всё открою и оправдаюсь. (Подходя к Верушке.) Сударыня! Простите меня, если я помешал приятному разговору… (Тихо ей.) Ах! Наконец вы приехали! Как я счастлив…

Верушка (тихо ему). Я вам не верю! Вы обманщик.

Г-н Минус (также). О, нет! Клянусь вам! (Вслух.) Ольга Львовна! Что же вас так опечалило? Кажется, нет никакой причины…

Олинька. Вы думаете?.. (Тихо.) Знаете ли, что она мне сказала про вас?..

Г-н Минус (тихо). Не верьте ничему! (Верушке вслух.) Что ж вы не танцуете, сударыня? Вас ожидали с нетерпением… Позвольте на будущий галоп…

Верушка. Благодарю вас! Я не люблю галопа… (Тихо.) Вы прежде должны оправдаться!

Г-н Минус (тихо). О, сию минуту! Вы ужасно несправедливы! (Вслух.) Неужели вы мне откажете?

Олинька. Кажется, они шепчутся?.. (Вслух.) Леопольд Михайлыч! Так вам угодно, чтоб я танцевала мазурку? Так и быть, я не смею отказаться.

Верушка. Как! Да ты ведь объявила им, что не любишь мазурки? (Тихо.) Не танцуйте с нею!

Олинька. Это правда; но если они так просят…

Г-н Минус. Без сомнения, грешно отказываться от удовольствия… (Тихо Ольге.) Вы ангел!

Верушка. А! В таком случае и я могу дать слово на галоп.

Г-н Минус. Ах! Очень рад!

Олинька. Вот мило! Да ведь ты объявила, что не любишь галопа? (Тихо ему.) Я рассержусь на вас.

Верушка. Это ничего не значит, я не подумавши сказала!..

Г-н Минус (про себя). Обе злы на меня и обе хотят танцевать со мною! (Вслух.) Впрочем, чтоб сделать угодно вам и вам… я обязан теперь танцевать и то и другое! (Берёт обеих под руки.) Сделайте милость… я так счастлив!

Верушка (тихо ему). Велите прежде начать галоп.

Олинька (тихо ему). Прикажите начать мазурку!

Г-н Минус. Пойдёмте же… там решим… (Олиньке.) Ангел мой! Там уже собрались… (Тихо Верушке.) Божество моё!

Явление XIII

Те же и навстречу им Андрей Прикупка.

Андрей Прикупка. Атанде, г-н Минус! Вы уж, батюшка, обеими руками жар загребаете? В эдакой масти, и вы хотите оставить нас без двух! Ай! Ай! Простите, Ольга Львовна, что вторично нарушаю союз сердец… ваша маменька в большом несчастии! А в несчастии человек часто, знаете, подвержен умозатмению и энергии, и потому, оставшись сейчас без трёх в бубнах, она требует гофманских капель или уксусу четырёх разбойников! У неё в ушах стрельба, а в висках никак аневризм образовался! (Тихо дочери.) А тебе я ужо просто уши выдеру! (Ольге.) Пожалуйста, не мешкайте.

Олинька. Ах! Боже мой! Сейчас! Сейчас! (Бежит направо в боковые двери.)

Г-н Минус (с угрозою Прикупке). Г-н Прикупка! Я вам объявляю: что если вы решились вести войну со мною…

Андрей Прикупка (перебивая). Решительно решился! И также объявляю вам и всем, кому о том ведать надлежит: что оная девица… (Показывая на Олиньку.) хоть и ветренна, но всё-таки девица благородного происхождения! А сия… (Показывая на Верушку.) просто дочь моя! На той женится сын, а на этой Пас! Так, значит, обе не для вас!

Г-н Минус (про себя). А, так хорошо же! Я с вами со всеми рассчитаюсь. (Уходит в залу.)

Андрей Прикупка. Чёртова борода.(Грозя дочери.) Я тебя ужо! Я тебя! Беги скорей к Олиньке! Поторопи её! (Верушка убегает.)

Явление XIV

Андрей Прикупка, потом Василиса Петровна.

Андрей Прикупка. Проклятый Козыревич! Уж как ему повезёт, так он за преферансом не щадит ни родства, ни пола, ни возраста!

Василиса Петровна (вбегая впопыхах). Ах! Андрюшинька! Не знаю, говорить ли уж ей о свадьбе Шаши? Козыревич опять её обремизил!

Андрей Прикупка. Да уж с него взятки гладки! Это колосс департаментский!

Василиса Петровна. Впрочем, и Шашинька берёт взяточки с большим благоговением…

Андрей Прикупка. Так и следует. В присутствии своего начальника забываться опасно… Только жаль, что он часто вистует против будущей тёщи.

Василиса Петровна. Да ведь она же захотела, чтоб вист был с приглашением. Ну, а он молодой человек, пренебрегать не должен, кто бы куда ни пригласил его.

Явление XV

Те же и Пулькин, вбегая в отчаянии.

Г-н Пулькин. Андрей Андреич! Благодетель! Ух, что там происходит! Я посадил за себя гостя и ушёл от греха! Козыревич сел в малину! А мою Аннушку усадил в какой-то чертополох! (В это время несколько человек из гостей идут посмотреть на преферанс.)

Василиса Петровна. Боже всемогущий! А мы было собрались говорить ей о свадьбе…

Г-н Пулькин. И! Не заикайтесь! В этом геройском состоянии она и вас загрызёт и меня съест живого!

Голос г-жи Пулькиной (отчаянно). Ах! Это ни на что не похоже!!!

Г-н Пулькин. Слышите!

Гость (высовываясь из гостиной, кричит). Артемий Васильевич! Анна Гавриловна требует уксусу или гофманских капель! (Скрывается.)

Г-н Пулькин. Сейчас! Сейчас! Олинька! Где ты? (Убегает.)

Андрей Прикупка. Ольга Львовна! Ольга Львовна!

Олинька (вбегая). Здесь! Здесь! Насилу нашла! Вот капли! (Уходит в гостиную.)

Андрей Прикупка. Скорее! Скорее!

Явление XVI

Василиса Петровна, Андрей Прикупка, потом вскоре все действующие лица.

Голос Пулькиной (громче). Да позвольте! Это невозможно!

Голос Козыревича. Нет, матушка, всякая вина виновата! Вы удержали в червях!

Голос Пулькиной. Да помилуйте! Я ошиблась!..

Голос Козыревича. Нет! Нет! Я вист! Александр Андреич! И вас приглашаю!

Голос Пулькиной. Ах! Боже милостивый! Это бесчеловечно! И вы против меня!!!

Андрей Прикупка. Экой варвар! Он ведь и Шашу-то нашего губит!

Василиса Петровна. Да! Да! Я уж боюсь идти туда, Андрюша!..

Андрей Прикупка. Да уж и я трусить начинаю… ух! Как она страшно погрозила Шашиньке! Ну! Дело плохо!..

Голос Козыревича. Браво, Александр Андреич! У! Какой ремиз!

Голос Пулькиной. Ах! Мне дурно! Ах! Тяжело! Не могу кончить! Ах! Ах!..

Андрей Прикупка. Ну, бросила карты! А Шаша просит прощения!..

Василиса Петровна. Ах! Господи!

Олинька (выбегая). Стул! Кресла! Маменьке очень дурно!

Андрей Прикупка. Вот! Вот! (Идя навстречу Пулькиной.) Что с вами, матушка Анна Гавриловна!

Г-жа Пулькина (ведомая Олинькой и другими). Оставьте! Оставьте меня!

Ал. Прикупка (кланяясь). Анна Гавриловна! Простите! Ей-богу, я этого не желал!..

Г-жа Пулькина. Не прощу никогда! Ох! Не могу! Тяжело под ложечкой… Муж! Муж! Избавь меня от Прикупки!

Г-н Пулькин (мешая сахар с водой). Душенька! Что такое! На, вот, хлебни с ложечки…

Г-н Минус (войдя). Ах! Боже мой! Кто это вас привёл в такое состояние?

Г-жа Пулькина. Ах! Прикупка! Прикупка!

(Финал.)

Чтоб век здесь не было его!

Все.

За что ж такое наказанье?

Г-жа Пулькина.

Ах! Я страдаю от него
За все свои благодеянья!

(Вскакивает в бешенстве.)

Нет! Вашей свадьбе не бывать!
Меня и мужа век не знайте!

Г-н Пулькин, Андрей Прикупка и Василиса Петровна.

За что же? Дайте нам узнать?..

Г-жа Пулькина.

Ах, капель! Спирту! Капель дайте!..
Совсем с ума меня он свёл!
Убил! Зарезал! Обесславил!
Разбойник! В вист ко мне пошёл,
И… без пяти в червях оставил!!!

(Падает на кресла.)

Все (разными голосами).

А! О! У! Э!

Занавес падает.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ
Тёща в малине, шулер в тисках

Действующие лица:

Г-н Козыревич

Г-н Минус

Андрей Прикупка

Александр Прикупка

Г-жа Пулькина

Г-н Пулькин

Богдан Иванович Пас

Василиса Петровна

Ольга Львовна

Верушка

1-й играющий гость

2-й играющий гость

Червонная дама, жена 1-го гостя

Пиковая дама, жена 2-го гостя

Слуга Козыревича

Действие происходит в квартире г-на Козыревича. Театр представляет павильон с одним окном и тремя дверями: одна посередине и две по сторонам.

Явление I

Направо со сцены сидят за преферансом: г-жа Пулькина, спиной к зрителям Пас; Андрей Прикупка и г-н Пулькин. На столе у них две свечи, мел, щёточки, марки, стаканы с чаем, который по временам пьют. Налево со сцены лицом к зрителям мечет банк Минус, понтируют: Козыревич, 1-й и 2-й гости. Все четверо играют на наличные деньги; на столе также все принадлежности. Слуга, при поднятии занавеса, обносит гостей на большом подносе: яблоками и виноградом; иные берут и едят, иные нет. Василиса Петровна подле Пулькиной.

Андрей Прикупка (рассмотрев свои карты, громко). Господа! Я сел не для того, чтоб выиграть, но и не для того, чтоб проиграть!.. Раз купил!

Г-н Пулькин (также смотря в свои карты). Гм! Один раз… один раз… нет, благодетель! Я в другой раз куплю!

Г-н Пас (подсмотрев прикупку). Ну! А в прикупке-то! Ай! Ай! Два туза!!!

Андрей Прикупка. Полно, друг великий, соблазнять-то! Ты мне во всё это время ни одного туза не дал.

Г-жа Пулькина (рассчитывая). Господа! Игра! Да ещё какая: семь!

Андрей Прикупка. Фу! Опять! Ну, Анна Гавриловна, вот уж сегодня вам везёт не по-вчерашнему! Нечего делать… во пасах!

Г-н Пулькин. А в чём, душенька, объяви-ка?

Г-жа Пулькина. Да в бубнах!

Андрей Прикупка (раздумывая). Гм! Бубняжки — бедняжки… Надо взять две… Впрочем, мой ход… Свистнем!

Г-н Пулькин. А я пас!

Андрей Прикупка. Полноте, Артемий Васильевич! (Показывая на Пулькину.) Уж на одну-то боитесь! Ступайте! Не подсижу!..

Г-н Пулькин. Нет, благодетель, страшно… В кусты! В кусты!

Андрей Прикупка (начиная ходить). Эх! Вы! Нате-ка, матушка! Много ли у вас этих-то?

Г-жа Пулькина. Да ни одной, батюшка… (Берёт восемь взяток, отдав Прикупке две. Андрей Прикупка сдаёт карты.)

Василиса Петровна. Ну, Анна Гавриловна! Нынче вы уж всех обыграете! Вот уж теперь осталось только два ремизу… Ещё сыграете хоть в трефах и, глядишь, вкусите малинки.

Г-жа Пулькина. Нет, после вчерашнего несчастия я и думать не смею о выигрыше.

Андрей Прикупка. Да полноте о прошедшем! Все ведь мы под Богом ходим! (Сдав карты, отходит к Козыревичу.)

Г-н Минус (Козыревичу и гостю). Обе биты! Ваша также.

Г-н Козыревич (сердито). Вижу-с! Вижу-с!.. Чёрт возьми, да когда ж вы мне дадите хоть одну порядочную карточку?

Г-н Минус. Не знаю-с!.. Я рад вам проиграть. (1-му гостю.) Вы опять её же ставите?

1-й гость. Да-с. (Минус продолжает метать.)

Андрей Прикупка (тихо подсев к Козыревичу). Ну, что? Заметили что-нибудь? А?

Г-н Козыревич (тихо ему). Нет! Такая работа, что просто удивляться надо! Душит напропалую!

Андрей Прикупка. Да, ведь я говорил, что художник в высшей степени! Талант самобытный!

Г-н Минус. Ну, господа, не теряйте времени, я намерен скоро кончить… (Андрей Прикупка отходит к своему столу. Минус, встав со стула, заглядывает в залу.) Меня, кажется, ждут танцевать…

Г-н Козыревич. Помилуйте, Леопольд Михайлыч! Дайте хоть немножко отыграться! (Ставя карту.) Ведь уж я шестую сотню отдаю.

Г-н Минус. Но я, право, устал… да мне и время очень нужно…

Г-жа Пулькина (своим). А! Проигрался, изверг! Поделом тебе! Не могу забыть вчерашнего злодейского ремиза!(Продолжает играть.)

Василиса Петровна (ей ласково). Но вы, право, напрасно так вооружились на моего бедного Шашиньку… ведь он вчера всё по его же милости должен был…

Г-жа Пулькина. Нет! Нет! Он сам по себе, до этого ремиза оставил меня без двух!

Андрей Прикупка (играя). Эх, матушка! Вы всякий ремиз близко к сердцу принимаете… Нынче всеми учёными признано, что после большого проигрыша не надо выходить из себя, а лучше углубиться в созерцание красот природы или сесть на новую пульку.

Г-жа Пулькина. Да, толкуйте себе, утешайте! А я до гробовой доски не забуду вчерашнего ремиза!

Г-н Пулькин. Ах, маточка! Всё забудешь, особливо как, бог даст, попадёшь в малину. (Г-н Пас сдаёт карты.)

Василиса Петровна (ласкаясь). Да, да, мы надеемся… а иначе вы убьёте моего Шашиньку.

Г-жа Пулькина. Пожалуйста, не уговаривайте! Я уж вам сказала: если сегодня что-нибудь выиграю, то он ещё может надеяться… а если нет, свадьбе не бывать!

Андрей Прикупка (про себя). Ох, бедовая женщина! Поневоле надо поддаваться, чтоб как-нибудь помочь сыну… (Смотря на свои карты.) Эх! А игра-то так и валит! Верных семь!.. Делать нечего, о дети! Дети! (Вслух.) Пас! (Бросает карты.)

Г-н Пулькин. Вы, пас? Ну, благодетель, а я уж сыграю!

Г-жа Пулькина. В чём?

Г-н Пулькин. Да, в дешёвеньких… Трефулечки-трефулечки!

Г-жа Пулькина. Вист!

Г-н Пас. А вы, Андрей Андреич?

Андрей Прикупка. Нет! Пас, Богдан Иваныч! Ничего нейдёт! (Пулькин осторожно играет со своей женой и отдаёт ей четыре взятки, Пас наблюдает.)

Г-н Козыревич (в волнении). Ну! Ну! Ради бога! Хоть один раз… отведите душу… ведь на 12 кушей…

Г-н Минус (смеясь). Бита! (Гостям.) Ваши также.

Г-н Козыревич (ударив кулаком). Это чёрт знает, что такое! Вы меня бьёте как бревном по лбу.

Г-н Минус. Судьба!

Андрей Прикупка (подходя опять). Ничего, Самсон Кондратьич, битая посуда два века живёт. (Тихо ему.) Мы ему за всё, за всё отомстим! Погодите!

Г-н Пас (разобрав брошенные карты Андрея Прикупки). Э! Андрей Андреич! Да как же вы с такими картами не вистовали? Да посмотрите, у него была даже чудная игра…

Андрей Прикупка (подходя быстро). Ну, ну, что ты! Какая игра туда же суётся!

Г-н Пас. Да помилуйте! Уж вистовать-то надо было! Артемий Васильич был бы чисто ремиз, а я бы взял консоляцию! Посмотрите, какие карты…

Андрей Прикупка (мешая карты). Полно учить-то, друг великий! А сам играешь по-клубски! Смешной, право, человек! Поди-ка, сам бы вистовал, так совершил бы душегубство, утопил бы или себя, или товарища.

Василиса Петровна. Разумеется!

Г-н Пас (повернувшись к нему). Ну уж извините, Андрей Андреич: а с такими картами… (Про себя.) Что это? Он толкает меня ногой? Ах! Да… да… вот оно что!

Василиса Петровна. Уж где вам против Андрюши знать игру?

Андрей Прикупка. Именно. (Сдав карты, подходит к г-же Пулькиной.) Уж эта грамота-то нам известна!.. Что, Анна Гавриловна, хорошо сдал? А?

Г-жа Пулькина (разбирая масти). Нет, батюшка… всего по-три… Ах! Видно и сегодня мне не бывать в малине.

Андрей Прикупка. Э! Бог милостив! Не отчаивайтесь!.. (Про себя.) Чёрт возьми, и будущей тёще хлопочи угодить… и за этим настоящим варваром смотри в оба! (Пас играет, Пулькина вистует.)

Явление II

Те же и Александр Прикупка.

Ал. Прикупка (тихо отцу). Ну, что, папаша? Решила ли она мою судьбу?

Андрей Прикупка (также). Нет! Коли проиграет, так ни на что не согласится!

Василиса Петровна (тихо им). Да, да, уж такой глупый каприз! Если её не потешить выигрышем, так она, пожалуй, навсегда с нами разбранится.

Ал. Прикупка (сквозь слёзы). Ах! Мамаша! Папаша! А я не могу жить без Олиньки! Вообразите: ведь этот Минус чёрт знает как нас оклеветал перед нею!

Василиса Петровна. Да, уж я говорила, что он недаром носит кольцо на этом пальце! (Опять садится подле Пулькиной.)

Андрей Прикупка. Впрочем, не отчаивайся. Я хлопочу всячески, чтоб она попала в малину! Пропускаю игры, не вистую и подталкиваю Богдана Иваныча… авось! А что там делает Олинька?

Ал. Прикупка. Она как-будто всё поджидает его в залу… Сестра мне проболталась, что у них точно назначено свидание.

Андрей Прикупка. Да, да, он обыграл Козыревича и порывается туда.

Ал. Прикупка (с досадою). Ах, Дон Жуан проклятый!

Андрей Прикупка. Тс! Не теряй духа! Узнай половчее, где они думают сойтись? В какой комнате? Это главное… а потом постарайся, как я сказал давеча, подготовь на случай все орудия пытки.

Ал. Прикупка. Да я уж распорядился.

Г-н Пулькин (кричит). Андрей Андреич! Карты сданы!

Андрей Прикупка (бежит к столу). А! Уж разыграли? Кто отличился?

Г-жа Пулькина. Твой будущий зятёк.

Андрей Прикупка. Э! Уж и ты малинки захотел? (Разбирая карты.) Значит, я один поплачусь со всеми?.. Что это! Ничего нейдёт! Вот она жизнь-то человеческая!

Ал. Прикупка (тихо г-же Пулькиной). Анна Гавриловна! (Начинает плакать.)

Г-жа Пулькина. Куплю!

Г-н Пас. Ещё раз!

Ал. Прикупка. Анна Гавриловна!..

Андрей Прикупка. Во пасах! Во пасах!

Ал. Прикупка (продолжая увиваться). Анна Гавриловна!.. Поверите ли: от вашего гнева… я вот уже сегодня тринадцатый платок орошаю слезами… Сжальтесь! Что, если судьба укажет вам путь в малину?..

Г-жа Пулькина (сердито). Вы-таки опять пристаёте? Вы меня из терпения выводите!

Ал. Прикупка. Молчу! Молчу! Желаю вам побольше выиграть! (Про себя.) О, судьба! Ниспошли благодать на будущую мою тёщу! И воскреси убитое сердце юного чиновника! (Убегает.)

Явление III

Те же, кроме Александра Прикупки.

Г-н Козыревич (вскочив со стула). Позвольте! Позвольте! Вы не так! Семёрка должна упасть налево!

1-й и 2-й гости. Да! Да! Этак мы не позволим!

Г-н Минус (положа руки на обе половины карт). Господа! Это скучно! Смотрите хорошенько. Я никогда не сделаю такой глупой ошибки.

Г-н Козыревич. Мы верим, но отнимите руки и дайте мне сосчитать обе стороны.

Г-н Минус. Ха! Ха! Ха! Ха! Это забавно!.. Так по-вашему я в самом деле ошибся?

Андрей Прикупка (про себя). Ах! Кажется, молодца-то наконец поймали! Слава Богу! (Своим.) Извините!.. (Подходит к Козыревичу.)

Г-н Козыревич. О! Я уверен теперь, что вы…

Г-н Минус (не пуская считать). Но позвольте… не угодно ли 100 рублей пари? Я уверен, что семёрка должна лечь направо.

Г-н Козыревич. Извольте! Держу! Только я сам сосчитаю обе стороны.

Г-н Минус. Хорошо. (Гостям.) Вам тоже не угодно ли?

1-й гость. Извольте! Я держу 50 рублей, что по счёту точно семёрка должна лечь налево!

2-й гость. Я тоже держу 50!

Андрей Прикупка (2-му гостю тихо). Возьмите меня в долю, пожалуйста!..

2-й гость. Извольте.

Г-н Минус. Гм! Чёрт возьми! Неужели я ошибся? Извольте считать… (Складывает руки на груди.)

Г-н Козыревич. Господа! На правой стороне: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12 и… семёрка тринадцатая!.. Позвольте, позвольте… как же это! Сочтём левую сторону: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11 и двенадцать!

Г-н Минус (взяв колоду карт). А налево 13-я вот, девятка! Я, господа, играю честно… пришлите 200 рублей.

Г-н Козыревич, 1-й и 2-й гости. Ах! Чёрт возьми!

2-й гость (Андрею Прикупке). Давайте 25…

Нестерова Наталья «Игра в людей: карты». 1987 г. Холст, масло 120 × 150 см

Андрей Прикупка (отдавая неохотно). Смошенничал! Ей-богу, смошенничал! Чёрт меня сунул! (Отходит к своим.)

Г-н Козыревич. Да как же это я?.. Фу, как жарко. (Кричит.) Эй! Дайте мне чего-нибудь! Это ужасно!

Г-н Минус. Это бывает-с… особливо, когда думают поймать кого-нибудь… (Смотрит на Андрея Прикупку.)

Андрей Прикупка (особо). Это он на мой счёт гуляет! О!

Червонная дама (своему мужу, 1-му гостю, ласково). Послушай, душенька Игнашенька… я собираюсь домой, не довольно ли тебе?

1-й гость. Эх, лапочка, погоди, профершпилился! Не до тебя! Ступай танцуй там…

Червонная дама (несколько с сердцем). Да уж первый час, душенька… я совсем дремлю.

1-й гость (посмотрев на жену умильно). Ну, сейчас, сейчас, только немножко отыграюсь.

Червонная дама (обидясь). Ах, какой ты, право! Никогда мне не можешь сделать удовольствия! (Уходит.)

1-й гость (ей вслед). Сейчас! Сейчас! Идёт дама! (Ставит карту.)

Пиковая дама (своему мужу, 2-му гостю). Ну, что, душка? Скоро ты кончишь? Много ты выиграл? А?

2-й гость. Ох, нет, жизнёночек, весь продулся! Дай, пожалуйста, ручку на счастье! Позволь что-нибудь на тебя поставить.

Пиковая дама. Пожалуй, только ты знаешь, я не очень счастлива… (Тихо ему с угрозою.) Я с тобой ужо разделаюсь! В чью ты голову раскутился?

2-й гость (громко). Настасья Прокловна! Я… я… сию минуту…

Пиковая дама (ласково). Хорошо, душка, хорошо, только, пожалуйста, недолго… завтра тебе рано в должность… (Тихо ему.) Со света сживу, коли проиграешься! (Уходит.)

2-й гость (вслух с наслаждением). Ах! Что за милая женщина! (Минусу.) Как бы я желал, чтоб бог даровал и вам такую жёнушку.

Г-н Минус. Не нужно-с. Мне и так хорошо.

Г-н Пас (смотря в карты). Эх, не хватает немножко… делать нечего: надо будет — купить!

Андрей Прикупка. А, я… хоть ты тресни! Удивительное несчастие! Пас!

Г-н Пулькин. И я пас.

Г-жа Пулькина. Ну! Уж так и быть, поставлю ремиз! Игра!

Г-н Пас. В чём-с?

Г-жа Пулькина. Ах, страшно! Одна, 2, 3, 4, 5…

Андрей Прикупка (подбегая сзади стула). Пять есть? Ну, шестая набежит! Смелее!

Г-жа Пулькина. Ну ремиз, так ремиз, черви!

Г-н Пас. Свистнем!

Г-н Пулькин (смотрит в карты к жене). Пас!

Андрей Прикупка. (Пасу). Ну, что ж сидишь? Ходи! (Пас ходит, Пулькина берёт и сама ходит два раза.)

Василиса Петровна (тихо ей). Хорошо! Проведите вот эту масть…

Андрей Прикупка (тихо ей). Нет! Нет! Хватите в бубняжки! Гм!

Г-н Пас. Андрей Андреич! Не учить! Ты видел свои карты.

Андрей Прикупка. Вот! Стану я учить на свою голову! (Тихо ей.) Теперь козырнуть! Козырнуть! Браво!

Василиса Петровна. Ну, ну, ещё две взяточки…

Г-жа Пулькина. Ох! Критические обстоятельства!

Андрей Прикупка (также). Гм! Ничего! Пику! Пику! (Пулькина ходит с пик.)

Г-н Пас. Вот тебе раз! Кажется, я и того…

Андрей Прикупка (вслух). Браво! Да пик-то у него нет! О, великолепно! Ну, друг великий, будь счастлив! Ты без одной! Ха! Ха! Ну, я бы ещё козырнул и все ваши! Браво! Теперь откройте карты… Ха! Ха! Ха! Ха! Без одной! (Потирает руки.) Ура!

Г-н Пас. Да что ж это вы делаете, Андрей Андреич?

Андрей Прикупка. Помогаю страждущему человечеству! Анна Гавриловна в малине! Ура!

Г-жа Пулькина (весело стирая ремизы). А! Слава богу!

Василиса Петровна (с чувством целуясь с нею). Наконец, позвольте поздравить вас! Матушка! Как вы умно играли! Чудо!(Бежит за сыном.) Шашинька! Шаша!

Г-н Пас. Господа! Да эдак не делают! У меня был вернейший вист!..

Андрей Прикупка. Полно, друг великий! Нынче, видишь, ничего нет верного на свете! Углубись после ремиза в созерцание красот природы! Впрочем, ведь не ты, а я в проигрыше. (Ей.) Ну, матушка: вам следует 50–20 вы смарали с себя, а 30 возьмите с меня. С истинным почтением и с сокрушённым сердцем имею честь вручить вашему высокородию… (Отдаёт марками.)

Г-жа Пулькина. Ах! Как это приятно! Давно, давно я не была так счастлива!

Г-н Пулькин. Ну, маточка, уж и я рад, что ты улыбаешься… (Целует ей руку.)

Явление IV

Те же и Александр Прикупка, весело вбегает.

Ал. Прикупка. Что я слышу! Анна Гавриловна в малине? Боже мой! Какое беспримерное событие! (Ей.) Имею честь поздравить! Вы улыбаетесь? Бессмертная душа ваша смягчается! Чувствительное сердце прыгает! Дай бог вам и жизнь вашу окончить в малине!

Г-жа Пулькина (приятно улыбаясь). Благодарю вас, добрый Александр Андреич!..

Андрей Прикупка (тихо ей). Так когда же их свадьба-то, матушка?..

Г-н Пулькин (также вполголоса). Да, реши, маточка, в какой день? Александр Андреич служит у меня исправно, одевается опрятно, он подаёт большие надежды: Олиньку любит давно…

Андрей и Ал. Прикупки (тихо). Анна Гавриловна!

Г-жа Пулькина (вполголоса). Ну, ну, ради выигрыша разве… в пятницу обвенчаем дураков.

Все (которые возле неё). Ну, слава богу!

Ал. Прикупка (с восторгом). Теперь я спокоен и блажен! Чувствую, чувствую, что блажен! (Громко.) Да здравствует преферанс! (Убегает.)

Явление V

Те же, кроме Прикупки, потом слуга.

Андрей Прикупка. Мало этого: да процветает и свирепствует преферанс вечно на благо смертных! Он, как сказал один учёный, кроме выигрыша, сближает народы, укрепляет семейные связи и развивает умственные и телесные силы. Пас! (Играют тихо.)

(В это время Пас уже сдал карты.)

Г-н Козыревич (в отчаянии). Будь проклят этот банк! Провались я в преисподнюю, если опять хоть раз возьму в руки эти карты… Тройка идёт! (Ставит карту, вынимая деньги.)

Г-жа Пулькина. Что? Попались, Самсон Кондратьич? Очень рада!

Г-н Пулькин. Это, благодетель, вам кара за вчерашний Аннушкин ремиз.

Андрей Прикупка (громко). Самсон Кондратьич! Углубитесь в созерцание красот природы!

Г-н Козыревич. Эх, господа! До шуток ли теперь?

Слуга (с письмом). Леопольд Михайлыч! К вам письмо-с!

Г-н Минус (взяв письмо). А! Знаю! Здесь ещё этот человек?

Слуга. Дожидается в передней.

Г-н Минус. Надо дать ответ… (Козыревичу.) Ну, господа, извините, мне теперь совершенно нет времени. Кончим. Впрочем, если меня не заставят танцевать, так я возвращусь. Вот, что следует за карты. (Собрав со стола ассигнации, кладёт в бумажник и нечаянно роняет на пол полученное письмо. Андрей Прикупка это замечает.)

Андрей Прикупка (про себя). Те! Те! Те! Те!

Г-н Минус (на авансцене). Всё взял, что можно! Теперь надо устроить рандеву, чтоб отомстить Прикупке. (Вслух.) Анна Гавриловна! Желаю вам всякого счастья! (Уходит.)

Явление VI

Те же, кроме Минуса, и слуга.

Г-жа Пулькина. Ах! Какой милый! Просто — душа общества!

Г-н Козыревич. Ах! Разбойник! Ну, пригласил молодца! Всё, что долго трудами добывал за преферансом, в полтора часа всё спустил до копейки!

1-й гость (смотря в бумажник, жалобным тоном). Ой! Ой! Ой! Ой! Только две синеньких осталось!.. У кого бы, эдак прихватить на всякий случай?.. Авось отыграюсь. (Уходит.)

2-й гость. Ох! Не смею теперь жене на глаза показаться!.. Злодей так меня отбаловал, что я теперь чист как птица небесная! Заест, заест меня моя Федора Андреяновна! (Уходит осторожно.)

Андрей Прикупка (про себя, нагибаясь за письмом Минуса). Те, те, те, те! Варвар-то растерял свою корреспонденцию… (Подняв, читает про себя.)

Г-н Козыревич. Впрочем, хоть мы и не поймали его давеча, а я уверен, что он передёргивает! Давеча мы в шестеро глаз смотрели…

Г-жа Пулькина. Неправда! Он прелюбезный, преблагородный человек!

Г-н Пулькин. Именно благородный малый! Просто — душа общества!

Г-н Козыревич. Да! Да! Только-то самая дьявольская!

Андрей Прикупка (с энтузиазмом). Хуже! Хуже! Дьявольская душа перед ним пас! Господа! Бросьте преферанс, после доиграем! А! Попалась, душа общества! Ура! Наконец, я проник всю подноготную! (Показывая письмо.)

Все (бросая игру). Что? Что такое?

Андрей Прикупка. Ух! Как я рад! Он обронил письмо, которое сейчас получил… Вот оно! Послушайте! Тут всем сестрам по серьгам.

Все. Возможно ли?

Андрей Прикупка. Богдан Иваныч! Притвори двери, чтоб эта нечистая душа общества, этот крокодил шулерович не помешал нам… (Пас притворяет двери.)

Все. Да что за новости?

Андрей Прикупка. А вот полюбуйтесь, как эта душа оценила наше гостеприимство… Это пишет к нему друг и приятель. (Читая письмо.) «Mon cher! Опять-таки у тебя рандеву назначено! Что на тебя за глупая чувствительность напала! Ты сам мне говорил: что дом Пулькиных несносен, что старуха пустая, капризная бабёнка…»

Г-жа Пулькина. Как! Что?

Андрей Прикупка. Не мешайте! (Читая.) «…Муж её — пустая лысая фигура, а дочь — красивое глупенькое созданьице, которую выдают за смешного Прикупку! Из чего ж ты там хлопочешь? Хоть ты говорил мне: что там же любишь обыграть наверняка толстого допотопного зверя, Козыревича…»

Г-н Козыревич. Эге! Ге!

Андрей Прикупка (читая). «…Но смотри, есть ли из чего хлопотать? Ты и на прошлой неделе убил только время, ухаживая за дочерью Прикупки, а после сам же называл её бесчувственной куклой…» (Говорит.) Вот вам душа общества! «…Ради бога, брось всё; я приготовил тебе таких две жертвы, которые гнутся донельзя безо всякого смысла! Они, увидя твою благородную осанку, отдадут всё и никогда не заметят твоего прекрасного, гениального искусства! Весь твой корреспондент и друг — Людоедов!»

Г-жа Пулькина. А! Так эдак-то?

Г-н Пулькин. Каков благодетель?

Г-н Пас. Об Вере Андреевне такое отношение?

Андрей Прикупка. Зато душа общества!

Г-н Козыревич. Ах, он преступная душа!

Г-н Пас. Ах, он бездушная душа!

Г-н Козыревич. О! Так я же с ним рассчитаюсь по-свойски… нужды нет, что я допотопный!

Андрей Прикупка. Ага! Все поднялись! Браво, только, пожалуйста, не вдруг; а то благородный малый улизнёт от нашего мщения. При гостях затевать историю не годится: дойдёт до начальства, затрубят по всему городу… так лучше слушайте меня, уж давно на него зубы грызу. Надо поймать его на этом рандеву… Ступайте все в залу и ни гугу! А вы прикажите, чтоб на случай припрятали у души общества плащ и шляпу. Я вооружу обиженных так, что он будет просить прощения или возвратит все деньги.

Все. Да! Да! Мщение! Мщение!

(Хор из Гугенотов.)

Злые замыслы разрушим!
Все восстанем! А потом
Душу общества задушим,
Маску с шулера сорвём!!!

Андрей Прикупка (смотря в залу). Тс! Вот он! (Все расходятся по сторонам.)

Явление VII

Те же и г-н Минус; входит весёлый.

Г-н Минус. Я к вам, любезнейший хозяин! Если вы ждёте меня, желая отыграться, то я пришёл объявить, что никак не могу! Не угодно ли вам завтра? А теперь мне необходимо надо написать ответ на полученное письмо… Сверх того, я девицам дал слово спеть что-нибудь, так вы не будете в претензии?

Г-н Козыревич. О! Помилуйте! Мне и самому теперь не до игры… Надо заняться ужином… Да вот и Анна Гавриловна кончили пульку, теперь думаем в зале устроить какую-нибудь общую игру, т. е. в ожидании.

Андрей Прикупка. Да, да, Анна Гавриловна, знаете что? До ужина мы все засядем в лото? Хотите?

Г-жа Пулькина. Очень рада! (Про себя, глядя на Минуса.) Чудовище! А я была от него в восхищении!

Г-н Минус. Ах, это преинтересная игра! Только уж мне нельзя будет сесть с вами, вы меня извините…

Андрей Прикупка. Помилуйте! Нельзя, так и дело кончено! Ну, так пойдёмте господа… Нас пятеро, да моего Шашу пригласим, он уж, я чай, устал от танцев. (Уводя Пулькину под руку.) Ну, ну, скорей за работу!..

Г-н Минус (про себя). Браво! Так мне никто не помешает!

Пас и г-н Пулькин. Идём! Идём! (Уходят.)

Г-н Козыревич (Минусу). Значит, мы оставляем вас на свободе делать, что угодно… Вот здесь направо мой кабинет; пишите письмо и пойте, что вам только вздумается… (Про себя.) Я тебе дам допотопного. (Уходит.)

Явление VIII

Г-н Минус один.

Ха! Ха! Ха! Ха! Это чудесно! Они все как-будто нарочно помогают моим замыслам!.. Несчастный жених и все засядут теперь играть в это дурацкое лото, а я примусь здесь играть роль отчаянного любовника! Я уж успел шепнуть невесте, что необходимо должен поговорить с нею наедине, и она согласилась поневоле. Теперь надо оправдать свои слова… Надобно рассказать про семейство Прикупки что-нибудь особенно чудовищное!.. О! Да за этим у меня остановки никогда не будет! А завтра явлюсь к Пулькиной и так её вооружу на глупого жениха, что она верно опять отложит свадьбу… Теперь где бы поудобнее принять юную жертву в свои объятия?..(Взглянув налево в комнату.) Что здесь такое, браво! Какая-то уединённая комнатка… Чего же лучше? Для тайного свидания это прелесть! (Смотря направо.) А здесь? Кабинет допотопного зверя… Хорошо! (Смотря в средние двери.) А! Все кажется уселись… Бесподобно! Вот, вот и она… Смотрит сюда… Верно, сию минуту явится! (Притворяет двери.) Потушим свечи, это необходимое условие… (На сцене делается темно.) О! Как я люблю эти таинственные проказы! Это страсть моя!

(Из оперы Жидовка.)

Час отмщенья наступает!
Час свиданья настаёт…
Пусть соперник там играет,
Здесь верней игра пойдёт!
Мщенье! Мщенье наступает,
Час приятный настаёт…
Я, чтоб жизнью наслаждаться,
Всех дурачить дал обет!
Без души во всех влюбляться,
И обыгрывать весь свет!
А! Дверь отворяется… О блаженство! Это она! Она!
Явление IX

Г-н Минус и Александр Прикупка; входит со свечёй, запирая дверь на ключ; сцена освещается.

Ал. Прикупка. Нет, не она! Но всё равно: я за неё!

Г-н Минус. Прикупка! Что это значит? Что вам угодно?

Ал. Прикупка. Мне? Угодно разделаться с вами за все преступные обольщения…

Г-н Минус. Государь мой!

Ал. Прикупка (грозя пальцем). Тс!.. А не то, смерть твоя неизбежна! Знаешь ли ты, с кем теперь имеешь дело! А?

Г-н Минус. А с кем бы, например?

Ал. Прикупка (с достоинством). Со мною! Не в пример другим чиновникам я хочу тебе доказать, что ты видишь перед собою… героя нашего времени!

Г-н Минус. Что та-ко-е?

Ал. Прикупка (про себя). А скверная будет штука, если он не струсит моих угроз. Надо постараться…

Г-н Минус. Позвольте узнать: для чего вы заперли дверь?

Ал. Прикупка (угрожая, отступает от него). Я так хочу! Обольститель! Клеветник!..

Г-н Минус. Кто? Я? Да как вы смели это сказать?

Ал. Прикупка (Про себя). Была не была! (Ему.) А вот как! (Прицеливается в него небольшим пистолетом, потом говорит про себя.) Ах, кабы он струсил!

Г-н Минус. Что это? Пистолет? (Про себя.) Прошу покорно! Видно обо всём догадался… (Ему.) Г-н Прикупка! Вы, кажется, с ума сошли!..

Ал. Прикупка (быстро, с досадою). Сам ты с ума сошёл! Я хочу отмстить за честь моей невесты! (Особо.) Кажется, струхнул?

Г-н Минус. Перестаньте же дурачиться и пустите меня…

Ал. Прикупка (топнув ногою). Не пущу! Я прежде убью тебя!.. А потом — ступай куда хочешь!

Г-н Минус (отходя к боковой комнате). Так хорошо же, я вам сейчас покажу себя!..

Ал. Прикупка (про себя). А! Струсил!

Явление X

Те же и г-н Пас выходит слева навстречу.

Г-н Пас. И я вам покажу себя. (Запирает дверь на ключ.) Позвольте…

Г-н Минус (грозно). Как! А вам что от меня надо?

Г-н Пас (про себя). Одно неприятно: если он вздумает бороться — и разорвёт виц-мундир… Но, гм! Ободримся!

Г-н Минус. Что же вы не отвечаете? К чему вы также заперли дверь? А?

Г-н Пас (также грозит). Тс! Не делать истории! Я пришёл также уничтожить вас за оскорбление моей невесты. Вы ухаживали за нею? И в это же время смели называть её бесчувственной куклой? Да знаете ли, что после этого вы сами, с позволения сказать… чёртова кукла!

Ал. Прикупка. Браво! Ай-да Пас! Выразился хорошо!

Г-н Минус. Чёрт возьми! И вы смеете так дерзко?..

Г-н Пас (также прицеливаясь в него пистолетом). Смею!!! Что? Я служу беспорочно… Люблю Веру Андреевну честно… Играю по маленькой благородно… А уж как убью тебя, это не моё дело!

Ал. Прикупка. Нет! Нет! Погоди! Прежде я убью его! А уж потом…

Г-н Минус. Ха! Ха! Ха! Ха! Да, что с вами, господа! Если вы вздумали смеяться надо мною, так это вам дёшево не обойдётся! Подождите! За подобные шутки я завтра же разочтусь с вами ужасно! (Идёт к дверям направо.)

Явление XI

Те же и Андрей Прикупка, входя с правой стороны, выставляет против него форменную шпагу.

Андрей Прикупка. А я сегодня! (Запирает дверь на ключ.)

Г-н Минус. Ещё! (Про себя.) Чёрт возьми! Вот не ожидал такой рыси от этих людей!.. Неужели я принуждён буду драться? Нет! Надо как-нибудь вывернуться… (Вслух.) Господа! Вы все в заблуждении! Я никого не обижал! Если вы вступаетесь за свою честь, это прекрасно! Но разве с благородными людьми так поступают?

Андрей Прикупка. С благородными, разумеется, так не поступают, но с вами можно.

Г-н Минус. Что? Что? Что?

Ал. Прикупка (прицеливаясь). М-м-м-молчать!

Г-н Пас. Обольститель!

Андрей Прикупка. Вы прицелились! А чтоб не перебить стёкла, погодите, я отворю окно. (Отворяет.) Что? Что, нечистая душа?

Г-н Пас. Что?

Ал. Прикупка (особо). Струсил. (Ему.) Что?

Андрей Прикупка. Ты думал всегда обыгрывать наверняка?

Г-н Пас. Думал сводить с ума Веру Андреевну?

Ал. Прикупка. Совращать с пути добродетели Ольгу Львовну?

Андрей Прикупка. Называть допотопным зверем Самсона Кондратьича?

Г-н Пас. Что?

Ал. Прикупка. Что?

Андрей Прикупка. Что?

Г-н Минус. Ну, что ж вы от меня хотите? Извольте: я готов драться хоть здесь! Я докажу вам всем, что у меня не дрогнет рука влепить пулю каждому из вас!

Андрей Прикупка. Шулер! Молчать!

Г-н Минус. Как, чёрт возьми! Кого вы называете шулером?

Андрей Прикупка. А это что? Письмо твоего друга Людоедова в наших руках!

Г-н Минус. Неужели? (Про себя.) О, проклятая неосторожность!

Г-н Пас. Что? (Особо.) А лучше застегнусь?..

Ал. Прикупка. Что?

Андрей Прикупка. Что? Мы теперь только ждём Самсона Кондратьевича, который в отчаянии поехал за надзирателем, чтоб передать ему вас и узнать, кто этот Людоедов? Кто эти несчастные жертвы, которых вам он готовит? И наконец, что вы сами за душа общества? Ни с места! Что?

Г-н Пас. Что?

Ал. Прикупка. Что?

Г-н Минус (решительно). О, так вы только хотели задержать меня? Но прежде, чем вы успеете в этом, я уничтожу вас всех! Сейчас отоприте двери! (Оба Прикупки и Пас пятятся друг к другу.)

Г-н Пас и Андрей Прикупка. Что?

Ал. Прикупка. Что? Папаша! Богдан Иваныч, составимте каре! Каре!

Г-н Минус. А! Вы струсили! В последний раз говорю: отоприте двери! Или в отчаянии я решусь на всё! (Наступает на них так, чтоб остаться на левой стороне сцены.)

Оба Прикупки и Пас (кричат). Самсон Кондратьич! Где ты? Выручи!

Голос Козыревича (за дверьми). Сюда! Сюда, Ваше благородие! Он здесь!

Оба Прикупки и Пас. А! Вот и г-н надзиратель! Сюда!

Г-н Минус. Проклятие! Вот попался! Что мне делать? Уйти невозможно!.. (Увидя окно.) Ах! Одно спасение: в окно! Да! Да! Оно не высоко! (Выскакивает в окно.)

Оба Прикупки и Пас. Уф! Наша взяла! (Отпирают двери.)

Г-н Пас (расстёгиваясь). И честь мундира спасена! (Начинает тасовать карты и сдавать.)

Явление XII и последнее

Те же, оба Пулькины, г-н Козыревич, Василиса Петровна, Олинька и Верушка.

Все (кроме Олиньки). Что? Что? Где он, злодей?

Андрей Прикупка (стоя у окна). У! Дождь как из ушата! Совсем уронил в грязь свою репутацию! Вот тебе и обливанье холодной водой! Впрочем, упал счастливо: отшиб только обе ноги и одну руку… Всё равно! Без трёх!!! (Садится за стол.)

Оба Пулькины. Ничего! Отыграется! (Также садятся за преферанс.)

Ал. Прикупка. Ольга Львовна! Сестрица! Душа общества погибла, и мы счастливы!

Василиса Петровна. А в будущее воскресенье обвенчаем Верушку!

Олинька (тихо ему). Но всё-таки я на вас очень сердита!

Ал. Прикупка. После свадьбы примиримся! (Целует руку.)

Г-н Козыревич. Ну, ну, господа! Кончайте пульку…

Андрей Прикупка (смотря в карты). Духом! Духом! Сыграл!

Г-н Пулькин. И я сыграл!

Г-жа Пулькина. И я сыграла!

Ал. Прикупка. Слышите? Все сыграли!

Финал

Олинька и другие.

Все, кто играть является,
Всё, что у нас играется,
Всё строго разбирается,
Чтоб побранить…
Хоть мы со всем вниманием,
Всем вкусам, всем взысканием
Желаем дарованием
Вам угодить!
И так, мы ждём от вас решения…
Попасть в ремиз — для нас мученье!
И пусть хоть автор спасовал,
Лишь только б нынче в вашем мненьи
Он ничего не проиграл!
НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВИЧ НЕКРАСОВ
Преферанс и солнце[65]
(Драма, разыгравшаяся на днях в сердце одного чиновника почтенной наружности, — в одном действии, с куплетами)
Сцена I

Суббота. Чиновник идёт по Невскому проспекту от Полицейского к Аничкину мосту и рассуждает сам с собою.

Вот в Петербурге и солнце. Надо отдать справедливость петербургскому климату: он с характером и любит более всего озадачивать почтеннейшую публику. Летом, когда все ждут солнца и тепла, он наряжается в тёмную мантию, подбитую холодным ветром и дождевыми тучами, и величественно раскидывает её над всею столицей. Несчастные жители, желающие пофрантить новыми летними нарядами, никак не могут понять, отчего так долго висит над их головами какое-то мглистое, серо-тёмное покрывало, из которого каждый день сочится мелкий, убористый и проёмистый дождь, наводящий уныние, как скучная статья, напечатанная мельчайшим и сжатым шрифтом; они, обученные разным наукам, очень хорошо знают, что по календарю на дворе должно стоять лето, и ждут лета с постоянством и терпением, составляющими отличительную черту их характера. Но петербургский климат, как уже выше сказано, себе на уме: он тоже воспитан в законе терпения и не снимает с себя осеннего наряда. Жители ждут неделю, другую, третью, месяц, два, наконец, выезжают на дачи, нарочно не топят, нарочно ходят в летних костюмах, едят мороженое, всё это делают нарочно для того, чтоб показать, что они не замечают штук климата, не переставая, однако ж, втайне ждать «лучших дней», посматривать на горизонт, томиться, гадать… а он всё-таки не даёт и признаков лета! Вот уж на дворе и сентябрь месяц, пора расстаться с природой, т. е. с дачами, пора в город, пора к занятиям и развлечениям комнатным. «Баста! Верно и в нынешний год не будет лета. Так и быть, насладимся в будущее. А теперь — приготовимся к осени! Уж если лето было так пасмурно и дождливо, что ж будет осень?» И все воображают себе в приманчивой перспективе слякоть, холод, грязь и тот винегрет, который с особенным искусством приготовляется в Петербурге из дождя и снега, тумана, крупы, изморози и иных-других материалов, совершенно необъяснимых уму смертного. Но ничего не бывало: климат опять отпускает штуку. Он даёт небольшое тепло и выводит на небо солнце… Петербург в изумлении: скорее одевается, наряжается, летит на Невский, ловко соскакивает с экипажа на тротуар и, натягивая жёлтую перчатку, стремится от Аничкина до Полицейского и обратно, неся на себе все убеждения собственного достоинства… «Bonjour! Quel beau temps».[66] — «Прекрасное: надо пользоваться». — «О, да! Это, верно, не надолго». — Но назавтра — опять солнце и тепло; так стоит целая неделя. Все удивляются, чиновники говорят, кладя за ухо перо: «Хорошо бы прогуляться»; журналисты, обрадовавшись находке, воспевают погоду; дворники отдыхают; но все вместе и каждый порознь думают про себя: «Оно-то теперь хорошо: зато что будет дальше! Ох, ох, ох… А уж приударит на славу: по всему видно». И опять ожидания обмануты! Кто купил себе новый зонтик, или резиновые калоши, или непромокаемый плащ, те начинают уж опасаться за издержку капитала, брошенного на полгода без процентов… На дворе каждый день сухо, на дворе тепло, на дворе светло, «как в сердце женщины», мог бы я прибавить, если б не было уже достоверно известно, что там «темно». «Что это значит? Вот ноябрь. Начались морозы — зима; следовательно, осени не будет?» — спрашивает один молодой человек с пожилой наружностью у другого, которого наружность неизвестного возраста. «Не знаю, mon cher![67] А, может быть, отложили до зимы…»

— Quelle idee!..[68]

Таков-то петербургский климат!

Что до меня лично, я потому только не люблю осенью солнца, что оно пробуждает в душе совершенно неуместные и несвоевременные стремления —

в оный таинственный свет[69]

и, кроме того, рождает какую-то тень укоризны и раскаяния… «Как! — думаешь себе, — вот взошло великолепное солнце; природа пробудилась от летаргического сна; она ликует; надо бы по чувству долга человека идти в поле и праздновать там сей радостный праздник; по крайней мере, надо бы идти хоть на Невский: а ты куда идёшь? А? Куда ты идёшь?.. Ты идёшь заключиться в душные четыре стены, между мёртвых хартий и вековой пыли, ты идёшь в архив!..» и пр. и пр. Или ещё и такие мысли приходят в голову: «Вот взошла бледноликая луна; ночь тиха, и природа дремлет в величественном покое… Успокойся и ты, человек, дитя природы… Но увы… Вместо успокоения, вместо сна, к чему ты стремишься, человек?! Куда ты направляешь поспешные шаги свои?.. Туда, где в душной комнате расставлены зелёные столики, зажжены свечи, разложены мелки… Не звёзды бледно мерцают в очах твоих: тебе мерещатся взятки, висты, консоляции…

О, человек, человек!»

Да, право, такие всегда рождаются у меня печальные мысли, когда я в своё время увижу на небе солнце… То ли дело, как ещё с ночи зарядит на дворе этакое — какое-то такое: и дождь, и снег, и ветер: любо! Проснёшься и, взглянув в тусклое окно, думаешь сам себе: нынче на дворе прегадкая погода, то есть такая гадкая, что, кроме преферанса, ничем нельзя и заняться… Нельзя! Ну, чем вы можете убить тоску такой погоды?.. А в преферанс, должно быть, хорошо…

Да; преферанс как нарочно создан для такой погоды… Уж не заняться ли им с утра… В самом деле, куда деть время!.. Кто в этакую погоду станет выходить в архив?.. Не пойду… нет, лучше я отправлюсь к Петру Тихоновичу: он же, кстати, живёт с братом: вот и партия.

(Приходит домой, надевает халат, закуривает трубку и ложится на кровать.)

Сцена II

Чиновник и потом таинственный голос.

Чиновник (потягиваясь). А когда на небе солнце, совсем не то… Вот и сегодня у меня такие мысли, такие мысли… всё преферанс да преферанс, думаю я… Как будто нельзя ничем дельным заняться? Стыд! Срам!.. Недаром и в книгах смеются, и комедию сочинили.[70] Правда, приятно, но я совершенно согласен с учёными: для души ничего нет… Не буду-ка я играть в преферанс! Не буду!.. Оно и денег больше останется, и времени, — ну и то и другое… Прощай, преферанс! Прощай навсегда… Знаешь ли? Мне даже хочется сочинить на тебя стихи.

П. А. Федотов «Пятница — опасный день (Федотов, раздираемый страстями)». 1843 г. 23,7 × 19,1 см. Государственный Русский музей, СПб.

Таинственный голос. Как, на меня… стихи? И, конечно, похвальные?

Чиновник. Увы! Нет! Таков уже человек, что если он пишет стихи, то непременно напишет их и на дядю, и на тёщу, и на приятеля… Я уж на всех написал, и теперь…

Таинственный голос. Но на меня?.. Подумал ли ты, на кого поднялось дерзкое перо твоё, подумал ли ты?.. На меня?..

Чиновник. Да, на тебя.

Таинственный голос (грозно). Замолчи, дерзновенный! Подумал ли ты, что говоришь?.. Против кого вооружаешься ты? Что бы ты был без меня и был ли бы ты без меня?.. Не я ли тысячу раз выручал тебя в тяжёлые минуты?.. Не ко мне ли бежал ты, когда нападала на тебя чёрная немочь и был ты чернее тучи, и уже ясно становилось тебе, что нечего делать… Не ко мне ли бежал ты, как сын, припадающий в скорбный час на тёплую грудь матери, и не всегда ли спасал я тебя?.. Не я ли учил тебя переносить терпеливо удары судьбы, быть смиренным в счастии, спокойным в несчастии, брать взятки хладнокровно, осторожно и ни на минуту не забывать, что скоротечно и несчастие и счастье, что рушатся города, тонут пароходы и корабли, изменяет любовь, обманывает слава, улетает как призрак радость, — и остаются одни только ремизы, холодные и неумолимые, как судьба, — остаются вечными пятнами упрёка на кармане и душе, ночью, подобно бледным и страшным привидениям, приходят будить человека из сладкого сна, вырывают его из объятий любимой матери, нежной супруги, достойных друзей, подливают отравы в его утренний кофе, в семейное счастье, в обязанности служебной деятельности?.. И ты вооружаешься против меня, ты, человек благоразумный!.. Отрекись, отрекись от дерзостных слов твоих или на главу твою, подобно льдистым лавинам, стремящимся с высоты гор, низвергнутся бедствия, какие только есть во власти моей!.. Огненным дождём ослеплённые, в ужасе закроются очи твои, туман помрачит слабый рассудок твой, и от края до края, в безумном смятении, испишешь ты весь зелёный стол цифрами собственного своего приговора… и не стереть тебе их, не стереть до конца дней твоих… Жена не узнает тебя, когда ты вернёшься домой, собственные дети отвернутся от своего отца, самый пёс твой, который, бывало, встречал тебя радостным виляньем хвоста, завоет при входе твоём, как будто чуя покойника!.. Отруби, отруби скорей нечистивую руку свою, посягнувшую на дело позорное, ты — мой сын, мой единственный сын, потому что я не уступлю тебя никакому другому делу (да благо и нет его у тебя!). С помощью одной, которая останется у тебя, руки ты ещё можешь сдавать карты, брать взятки, записывать ремизы… но когда отречёшься от меня позорно и неблагодарно — что будешь делать ты? Страшная, страшная участь ожидает тебя!..

Чиновник (весь бледный, с ужасом). Знаю, всё знаю… но уже поздно: стихи готовы! Бес вдохновения овладел мною; уже он держит меня в своих страшных когтях и щиплет за язык раскалёнными щипцами… Мне скучно! Мне грустно! Мне надобно разрешиться стихами… а там — будь что будет!

Таинственный голос. Молчи!

Чиновник. Не могу молчать… Я тебя ненавижу, я тебя проклинаю!.. (Становится в позицию и начинает декламировать.)

И скучно, и грустно, и некого в карты надуть
         В минуту карманной невзгоды…
Жена?.. но что пользы жену обмануть —
         Ведь ей же отдашь на расходы!
Засядешь с друзьями, но счастия нет и следа,
         И черви, и пики, и всё так ничтожно,
Ремизиться вечно не стоит труда.
         Наверно играть невозможно!
Крепиться!.. но рано иль поздно обрежешься вдруг, —
         Окончишь — ощипан как утка…
И карты, как взглянешь с холодным вниманьем вокруг,
         Такая пустая и глупая шутка!..

Таинственный голос. Свершилось! Пустая и глупая шутка?.. И ты не шутя говоришь это? Не шутя?.. Подумай ещё о том, что ты сделал… день даю тебе на размышление: я добр! Завтра зван ты к Кручинину… не придёшь — ты погиб! Уже на весах судьбы давно жизнь и смерть твоя… уже весы колыхаются… приходи… мне жаль тебя… «Не приду… У меня есть дело…» Какое дело?.. Нет у тебя дела! Ну, что ты будешь делать?

Чиновник. А в самом деле, что я буду делать?

Сцена III

Воскресенье. Чиновник возвращается домой часу в первом ночи, входит в спальню и говорит раздеваясь:

…Проигрался! У этого Кручинина мне всегда несчастие… Вот завтра пойду к другому, авось там отыграюсь…

Ложится спать. Комната наполняется видениями, которые в виде фигур различных мастей носятся над головою героя. Между ними и Таинственный голос во фраке, на котором вместо пуговиц — восемь червей и два туза, что всё вместе представляет эмблему высочайшего человеческого счастия — десять в червях.

Таинственный голос (над ухом засыпающего, мелодическим голосом).

Грешник великий,
Ты обратился.
В черви и пики
Снова влюбился!
Вновь предо мною
Клонишь ты выю…
Ты ль, дерзновенный,
Думал спастися?..
Раб мой презренный,
Впредь берегися!
Жатвы богаты,
Жать не умеешь!..
Если врага ты
Злого имеешь, —
Дерзки поступки
Брось и смирися!
Тайны прикупки,
Тайны ремиза,
Вражьи уловки,
Сердце их, душу, —
Сколько ни ловки, —
Все обнаружу!..
Спи же спокойно!
Раньше проснися,
Благопристойно
Принарядися.
Минет день скучный,
Мрак воцарится;
Року послушный,
Сядь равнодушно —
Бойся сердиться!
Бойся свихнуться,
Бойся ремизов…
Можешь вернуться
С тысячью призов!..
Чиновник (отрывок)
   Пора
Мне вам сказать, что, как чиновник дельный
И совершенно русский человек,
Он заражён был страстью той смертельно,
Которой все заражены в наш век,
Которая пустить успела корни
В обширном русском царстве глубоко
С тех пор, как вист в потеху нашей дворни
Мы отдали… «Приятно и легко
Бегут часы за преферансом; право,
Кто выдумал — был малый с головой!» —
Так иногда, прищурившись лукаво,
Говаривал почтенный наш герой.
И выше он не ведал наслаждений…
Как он играл?.. Серьёзная статья!
Решить вопрос сумел бы разве гений,
Но так и быть, попробую и я.
Когда обед оканчивался чинный,
Крестясь, гостям хозяин руки жал
И, приказав поставить стол в гостиной,
С улыбкой добродушной замечал:
«Что, господа, сразиться бы не дурно?
Жизнь коротка, а нам не десять лет!»
Над ним неслось тогда дыханье бурно
И — вдохновен — он забывал весь свет,
Жену, детей; единой предан страсти,
Молчал как жрец, бровями шевеля,
И для него тогда в четыре масти
Сливалось всё — и небо и земля!
Вне карт не знал, не слышал и не видел
Он ничего, — но помнил каждый приз…
Прижимистых и робких ненавидел,
Но к храбрецам, готовым на ремиз,
Исполнен был глубокого почтенья.
При трёх тузах, при даме сам-четверт
Козырной — в вист ходил без опасенья.
В несчастье был, как многие, нетвёрд:
Ощипанной подобен куропатке,
Угрюм, сердит, ворчал, повеся нос,
А в счастии любил при каждой взятке
Пристукивать и говорил: «А что-с?»
Острил, как все острят или острили,
И замечал при выходе с бубён:
«Ну, Пётр Кузьмич! недаром вы служили
Пятнадцать лет — вы знаете закон!»
Валетов, дам красивых, но холодных
Пушил слегка, как все; но никогда
Насчёт тузов и прочих карт почётных
Не говорил ни слова…
                                      Господа!
Быть может, здесь надменно вы зевнёте
И повесть благонравную мою
В подробностях излишних упрекнёте…
Ответ готов: не пустяки пою!
Пою, что Русь и тешит и чарует,
Чем наши дни — как средние века
Крестовые походы — знаменует,
Чем наша жизнь полна и глубока
(Я не шучу — смотрите в оба глаза),
Чем от «Москвы родной» до Иртыша,
От «финских скал» до «грозного Кавказа»
Волнуется славянская душа!!
Притом я сам страсть эту уважаю, —
Я ею сам восторженно киплю,
И хоть весьма несчастно прикупаю,
Но вечеров без карт я не терплю
И, где их нет, постыдно засыпаю…[71]
Говорун

Записки петербургского жителя А. Ф. Белопяткина (отрывок)

На днях у экзекутора,
Чтоб скуку разогнать,
Рублишка по полутора
Засели мы играть.
Довольно флегматически
Тянулся преферанс;
Вдруг в зале поэтический
Послышался романс;
Согрет одушевлением,
Был голос так хорош,
Я слушал с восхищением.
Забыл весь мир… и что ж?..
Ошибкою малейшею
Застигнутый врасплох,
В червях игру сквернейшую
Сыграл и — был без трёх!
Хотя в душе нотацию
Себе я прочитал,
Но тут же консоляцию
Сосед с меня взыскал.
Другие два приятеля
Огромные кресты
На бедного мечтателя
Черкнули за висты.
В тот вечер уж малинника
В глаза я не видал.
Сто тридцать два полтинника
С походом проиграл!..
Ох, пылкие движения
Чувствительной души!
От вас мне нет спасения,
В убыток — барыши!
Пропетый восхитительно,
Сгубил меня романс,
Вперёд играть решительно
Не буду в преферанс!
Пусть с ним кто хочет водится,
Я — правилами строг:
В нём взятки брать приходится —
Избави меня бог!
Занятьем этим втянешься,
Пожалуй, в грех такой,
Что, чёрт возьми! останешься
По службе без одной![72]
                    1843 г.
Одно из тысячи средств нажить огромное состояние

Один шулер, наедине с самим собою, аккуратно три часа каждый день упражнялся перед зеркалом в передёргивании, и, как скоро замечал ошибку, малейшую неловкость, тотчас принимал строгую физиономию и голосом, полным благородного негодования, говорил: «Вы подлец, милостивый государь! Вы шулер! Что вы сделали? Что вы сейчас сделали… А?.. Вы знаете, как за такие вещи?..»

И вслед за тем он принимался нещадно бить себя по щекам… Таким способом, без всякой посторонней помощи и малейших издержек, он в короткое время достиг в передёргивании искусства невероятного и, сохранив в совершенной целости свои бакенбарды, нажил в несколько лет огромное состояние. Достигнув глубокой старости почтенно и счастливо, замечательный человек сей недавно сошёл в могилу, напутствуемый искренним состраданием друзей и уважением сограждан. Признательные наследники воздвигли над прахом его великолепный памятник со следующею красноречивою эпитафиею:

Он был, и нет его!.. Увы!.. но что меж нами
Свершил он — будет то пощажено веками!
Примерный семьянин, радетельный отец,
Несчастных счастия старательный содетель,
Он — века своего пример и образец —
Жить будет в глубине признательных сердец,
Доколе на земле почтенна добродетель…[73]
                    1846 г.
А. ГОЛ…
Преферанс, или картины домашней жизни…

с 8-ми часов вечера до 3-х часов ночи с медико-философским рассуждением о пользе и вреде преферанса

Часть I
Преферанс
Картина I
Герои преферанса

Надобно сознаться, что я поступил очень необдуманно, написав такое заглавие, а между тем заглавие — дело великое: в нём заключается идея, дух, сущность сочинения. Не знаю, как мне теперь и справиться с тем, что я написал!.. Герои преферанса!.. Глупо, необдуманно! Да этих героев такое множество, что разве только китайское народонаселение может дать о них понятие, и то приблизительное. В самом деле, кто нынче не играет в преферанс? Все — князья и бояре, купцы и мещане, часовщики, сапожники, классные дамы, астрономы, повивальные бабки и доктора, старые и молодые, здоровые и больные, умные и глупые, деловые люди и бездельники.

Бурным потоком разлился он по божьему миру и затопил всё: города и уезды, сёла и усадьбы, скромные деревянные домики и палаты белокаменные; как тать пробрался он и в контору купца, и в кабинет учёного, и в будуар знатной дамы, и в барскую кухню.

С 8 часов вечера до 3 ночи (иногда и до шести часов утра) он властвует на земле деспотически и всё послушно его чародейскому обаянию.

Как столапое чудовище, он обхватил человека и тешится им как невольником и играет его страстями и характером.

Для преферанса доктора забывают своих пациентов, столоначальники — свои бумаги, ростовщики — проценты, барышни — танцы, ревнивые мужья — жён-кокеток; для преферанса скряга готов жертвовать деньгами, Орест готов поссориться со своим Пиладом, невеста с женихом, подчинённый с начальником.

Итак, все играют в преферанс и везде! Хотите в этом увериться? Когда на ваших часах пробъёт восемь, наденьте вашу шубу и бархатную фуражку и ступайте наудачу по улицам города, в котором живёте: загляните в окошко скромного нижнего этажа, посмотрите в щель неплотно затворённой ставни, вскарабкайтесь, если можно, к окошку второго, третьего этажа, зайдите в модный магазин, в колбасную лавку — и везде вы увидите преферанс и встретите героев его. Даже если вы вслушаетесь в разговор проходящих и проезжающих, то увидите, что всё это бредит, живёт, дышит и движется преферансом.

Вот, например, мимо вас проезжают два человека, закутанные в меховые воротники, они разговаривают с жаром и кричат на всю улицу: «Что делать, mon cher,[74] не везёт, да и только!»

Вы думаете, что они разговаривают о лошади, на которой едут? Ничего не бывало — это им не везёт в преферанс.

Вот мимо вас промчалась бойкая пара, и вы слышите отрывистые фразы: Прикупил! Ремиз! Восемь в бубнах! и т. п.

Вот смотрите, встретились два пешехода: один из них в тёплом пальто, со свёртком бумаги под мышкой, другой в лисьей шубе и картузе, из-под которого видны волосы, подстриженные в кружок.

Послушаем их разговор:

— Ивану Трофимовичу наше почитание, всё ли, батюшка, в добром здоровье? — говорит лисья шуба.

— Слава богу, Никита Нестерович, — отвечает пальто.

— Ну, слава богу! Слава богу лучше всего! Верно, на преферанчик куда поспешаете?

— Да-c, что делать! надо как-нибудь скоротать вечерок-то. Ну и вы, я думаю, тоже сражаетесь?

— Никак нет-с… где нам… мы люди торговые — некогда-с. Разве вот праздничное дело, так случается, и мы перекидываем!

На каждом шагу герои преферанса!

Но так как нынешняя публика — большая охотница до иллюстрированных изданий, то вот, для её удовольствия, имею честь представить несколько лёгоньких эскизов, в которых постараюсь очертить из каждого сословия хоть по одному герою как представителей целого.

Видите эти два освещённых окошка, из которых одно заставлено плющом и геранью, а другое загорожено стеклянной ширмой, размалёванной какими-то неведомыми цветами, над которыми задумалась бы сама Флора? Это небольшая квартирка, принадлежащая одному чиновнику. Хозяин с двумя своими приятелями играет в преферанс. Один из них низенький старичок. Он списал почти все свои ремизы и сейчас только выпил четвёртую рюмку травнику. От этого сморщенное лицо его раскраснелось, а глаза сделались так малы, что кажется, насилу смотрят на свет божий.

Товарищ его, молодой человек, в причёске a la moujik,[75] схватил себя за волосы и кричит диким голосом: «Нет, чёрт возьми, будь я проклят, если с нынешнего дня хоть возьму карты в руки!»

Между тем хозяин, весёлый краснощёкий толстяк подтрунивает над ним и говорит, пародируя французский язык: «Не горяче — ву па!».[76]

А вот в этом жёлтом домике всякий вечер играет в преферанс один из самых оригинальных и отчаянных героев — это один учитель французского языка. Посмотрите: он снял свои очки, парик его покачнулся немного на сторону; смотрите — он стоит над ломберным столом, с распростёртыми руками, с удивлением и испуганным видом, как Робинзон над найденными им человеческими костями, и говорит: «Вот это я знал, что я без одна… mais без два в кёр… c’est horriblement!».[77]

Позвольте, откуда бы теперь выхватить новенький, хорошенький эскизец? Постойте, нашёл!

Вот каменный дом с массивными дубовыми воротами, за которыми огромный дворной пёс сердито гремит железной цепью. Здесь живёт почтенный купец Федул Абдулович. До сих пор для Федула Абдуловича табак и карты были занятием проклятым и гадостным; но с тех пор, как появился преферанс, он играет всякий день с восьми часов вечера и до первых петухов и нюхает бобковый.

Пойдёмте к нему в горницу. Вот он, Федул Абдулович: бородка у него клинышком, лысая голова похожа на поджаренную московскую сайку, а корпус — на куль с овсом. Играют вчетвером. Один из гостей имеет привычку спрашивать: на каком, дескать, инструменте играть изволите? Эта прибаутка очень нравится Федулу Абдуловичу.

Смотрите: в эту минуту один из игроков разобрал свои карты и кричит: «Играем-с!» А Федул Абдулович поглаживает свою востренькую бородку и возражает с важностью: «Струмент! Почтеннейший! Струмент!»

Теперь я введу читателя в квартиру одного моего знакомого, N.N., который, верно, не рассердится на приятельскую шутку.

Комната его довольно обширна и тускло освещена двумя сальными свечками; посредине ломберный стол; над ним в густых облаках табачного дыма обрисовались четыре усатые головы, с воткнутыми в них чубуками, как четыре дымящихся кальяна. В углублении комнаты слуга готовит пунш. Пахнет кизляркой и раздаются восклицания: «Что, урезонили! Приглашаю! Ха-ха-ха! Семь в червях».

А вот следующая сцена, как будто в противоположность предыдущей, дышит сладкой тишиной. Эта сцена происходит в хлебной лавке, в которой вы, любезные читатели, вероятно, не раз покупали кисло-сладкие хлебы, крендельки и разные сдобные фитюльки к чаю.

Три немца чрезвычайно дружно и флегматично играют в преферанс. Сам хозяин — белокурый немец, с добродушным улыбающимся лицом, в колпаке, белый канифасовой куртке и таком же фартуке. Против него сидит другой немец, высокий, лет пятидесяти, с длинным горбатым носом. Он пресерьёзно разбирает карты, не выпуская изо рта коротенькой трубки с бесчисленным множеством шнурков и кисточек. Третий — молоденький немчик лет двадцати пяти, с голубыми глазами и розовыми жилками на щеках. Он умильно посматривает на жену хозяина, которая делает ему глазки. Между тем муж, не замечая этих проделок, прикупает талон и, поднимая одну карту за другой, восклицает: «О! prachtig! O! man kann nicht besser, maine leibste Каролина Ивановна!».[78]

Но я ещё прежде сознался, что взялся за трудное дело. Скорей сыграешь сряду восемь пулек в преферанс, нежели опишешь всех героев оного!

Всё, что только дышит лёгкими, всё что только может отличить трефы от червей и имеет в кармане свободный гривенник, — всё это должно носить на себе мундир героя преферанса.

Везде, где только в зимний вечер светится огонёк, где только может гореть сальная свечка, где нужда и полезный труд уступили место праздности, — везде играют в преферанс.

Но я введу моего читателя глубже в волшебный круг его: пусть он посидит с моими героями, поиграет с ними, побранится, поплатится, короче — пусть посмотрит и почитает мои картины домашней жизни.

Картина II
Демьянова уха, или Как Фома Лукич пришёл к Ивану Фомичу в пальто, а от него ушёл в кацавейке

Было восемь часов вечера. Погода была прескверная: снег падал клочьями; резкий ветер злобно бегал по улицам, взвивая столбы снежной пыли.

В это тяжёлое время некто Иван Фомич Огурчиков, в ермолке и татарском халате, сидел на диване за круглым столом. Против него сидела в кресле супруга его Анна Васильевна.

Иван Фомич зевал и вертел по столу свою серебряную табакерку, которая имела на дне маленькую выпуклость, да по временам приподнимал ермолку и почёсывал тихонько свою лысину, которая у него всегда немножко зудела, если он снимал парик и надевал что-нибудь другое.

Анна Васильевна вязала чулок.

— Экая скука какая! — проговорил Иван Фомич, зевнув до ушей.

А так как говорят, что зевота прилипчива, то и Анна Васильевна зевнула в свою очередь, потянувшись лениво.

— Ведь вот, как нужно, так никто не придёт, — продолжал Иван Фомич, — а куда бы хорошо было перекинуть теперь пулечку-другую в преферанчик…

Потому ли, что Иван Фомич был особенно счастлив, или потому, что нынче ни одно желание не сбывается так скоро, как желание поиграть в преферанс, только в эту минуту кто-то сильно позвонил в колокольчик.

— Ура! — закричал Иван Фомич, между тем как Анна Васильевна подбежала к зеркалу и торопилась поправить свой туалет.

Через минуту в гостиную вошёл молодой человек, прилично одетый, в причёске a la moujik, с коричневой родинкой на щеке.

— Фома Лукич! Отец и благодетель! Вот кстати-то пожаловал, — вскричал хозяин, поспешая навстречу своему гостю и от души пожимая ему руку.

— Очень рад, если попал к вам вовремя, — отвечал Фома Лукич.

— Да как же, братец, не вовремя-то?.. Мы вот сидели с женой да лапу от скуки сосали… жена зевала, а я нюхал табак… вот сейчас только поминали, что никто нейдёт, хоть бы пулечки две-три в преферанс перекинули… вот-вот сейчас только… а вы точно как подслушали… садитесь-ка, батюшка… вот сюда… чайку не прикажете ли?

— Благодарю, сейчас пил.

— А эдак с пуншиком? А? Оно, того, не дурно с холоду-то.

Иван Фомич был в самом деле от души рад нежданному гостю. На лице Анны Васильевны также написано было удовольствие, когда она, окончивши некоторые хлопоты, сопряжённые с появлением гостя, явилась в гостиную и села на прежнем месте за прежнюю работу.

— А что, не сразиться ли? — сказал Иван Фомич, обращаясь к своему гостю. — Что терять драгоценное время?..

Фома Лукич изъявил согласие.

Огурчиков бросился к ломберному столу и начал приготовлять всё необходимое для преферанса.

— А вы-таки сражаетесь иногда? — спросил Фома Лукич.

— Как же! — отвечал Иван Фомич, и в этом «как же», произнесённом мягким и нежным дискантом, отразились и радость, и надежда на выигрыш, и какая-то глубокая, отеческая любовь к преферансу.

Через пять минут наши герои уже деятельно сражались. Но к чести их надобно сказать, что три первые пульки сыграны тихо, дружно, без особенных происшествий, исключая то, что Иван Фомич два раза подмигнул Анне Васильевне и что Анна Васильевна толкнула ногой своего мужа.

— Не довольно ли? — сказал Фома Лукич, вынимая свой кошелёк.

— Помилуйте, — возразил Иван Фомич, — вечер ещё только начинается, если кончать с этих пор, так, по-моему, уж лучше бы совсем не садиться.

Несмотря на различные манёвры и особенного рода телеграф, устроенный между мужем и женой, Фома Лукич играл чрезвычайно счастливо.

— Ну вот, я сделал вам удовольствие, — сказал он, окончивши четвёртую пульку и вставая из-за стола.

— Нет, мой почтеннейший, — возразил Иван Фомич, — четыре сыграл, а уж пятую надобно!

— Не могу, Иван Фомич, я больше трёх никогда не играю, а уж это только для вас сыграл четвёртую. Посмотрите, уж скоро час… эдак мы до утра проиграем…

— Да куда ж вам торопиться-то, почтеннейший? Ну что за важность, что час, — домой никогда не опоздаешь… — Ну-тка, поневольтесь!

Анна Васильевна присоединила свои просьбы, и бедный Фома Лукич скрепя сердце согласился на пятую пульку.

— Позвольте-ка мне на счастливое-то местечко, — сказал Иван Фомич, пощёлкивая пиковым тузом и усаживаясь на место Фомы Лукича. Но счастье, видимо, благоприятствовало сему последнему: напрасно Иван Фомич менял карты и писал свои ремизы римскими цифрами; напрасно Анна Васильевна перевёртывала свой стул и для счастья сажала кошку на колени — Фома Лукич выиграл и пятую пульку.

— Ну уж теперь довольно, — сказал он, обтирая пот с лица, — я решительно замотался.

— Я не знаю, замотался ты или нет, только без закуски я тебя не пущу; а пока будут её приготовлять, мы успеем сыграть ещё пульку.

— Нет, ради Создателя, пощадите, — воскликнул отчаянным голосом Фома Лукич, — ей-богу, не могу, у меня ужасно разболелась голова.

— Ну, будь же друг, ещё хоть пулечку!

— Ради бога!

— Но ведь не отпущу же я без ужина. Мы, брат, не немцы, а русские, от нас голодным не уходят…

— Вы знаете, я никогда не ужинаю… пожалуйста!.. Право я нездоров… Ужасно как болит голова…

— Ну, дорогой мой Фома Лукич… ради бога… хоть на двадцать одну! Да будь друг, не откажи, если меня любишь, — продолжал упрашивать Иван Фомич и бросился обнимать и целовать своего пленника.

Фома Лукич был человек самого мягкого характера. Не в состоянии будучи противиться таким убеждениям, он бросил свою фуражку, которую уже держал в руке, и машинально опустился на стул.

Как нарочно, эта шестая пулька длилась очень долго. В глазах Фомы Лукича рябило, со лба капал холодный пот, височные артерии так и прыгали, в ушах шумело. Он готов был уступить весь свой выигрыш, готов был отдать всё, что заключалось в его кошельке, лишь бы быть дома. Бледный, с всклокоченными волосами, с глазами, налитыми кровью, он машинально бросал карты.

Между тем подали закуску. Иван Фомич уверил своего гостя, что он освежится, если выпьет рюмку водки.

Это ещё больше усилило волнение и боль головы, и когда бесконечная пулька кончилась, то Фома Лукич был в каком-то лихорадочном бреду.

— А ну, ещё пулечку… последнюю!.. — сказал Иван Фомич.

Бессмысленно посмотрел Фома Лукич на своего мучителя и безумно качнул головой в знак согласия.

Страшно было смотреть на вольного мученика! По лицу его выступили красные пятна, губы засохли, глаза блуждали, как у сумасшедшего. Ещё в продолжении получаса он сидел и как автомат действовал руками; вдруг всё закружилось вокруг него, в глазах потемнело, лицо покрыла смертельная бледность; он заскрипел зубами и со стоном упал на спинку стула.

Иван Фомич испугался не на шутку. Поднялась суматоха. Бросились на помощь к несчастному гостю и, между тем как призванная служанка прыскала на него холодной водой, а сам хозяин тёр ему виски одеколоном и давал нюхать нашатырный спирт, Анна Васильевна ловко и проворно счистила у Фомы Лукича половину записанных на неё ремизов и столько же приписала на него.

Наконец несчастный пришёл в себя.

Несмотря на то что он был в большом выигрыше, его заставили посмотреть запись, на которой значилось, что он выиграл только два двугривенных…

Но Фоме Лукичу было не до того; не помня сам себя, шатаясь как пьяный, он схватил свою фуражку и бросился из комнаты.

В зале, возле самых дверей в переднюю, была брошена на стул кацавейка Анны Васильевны. Не понимая, что он делает, и думая, что это его пальто, Фома Лукич набросил её кое-как себе на плечи и бросился домой.

— Фома Лукич!.. Сумасшедший!.. Воротись!.. — кричал Иван Фомич. — Ты надел женину кацавейку!.. Вот твоё пальто!..

Но Фома Лукич не чувствовал, не понимал и не слыхал ничего.

Было три часа ночи. Падая и спотыкаясь, бежал он как сумасшедший по улицам, и, когда в одном месте будочник крикнул обычное: кто идёт?! — Фома Лукич, всё ёще находясь под влиянием своего страшного расстройства, отвечал: пас!

Картина III
изображающая, как посредством преферанса люди превращаются в колпаки

В одном губернском городке, название которого я утаю по некоторым причинам, в одной из самых тихих и скромных улиц есть двухэтажный каменный дом, похожий — не удивляйтесь, любезные читатели, необыкновенному сравнению, которое вы здесь встретите, — похожий на человека, у которого одна половина тела поражена параличом, потому что правая сторона этого дома чрезвычайно оживлена, между тем как левая постоянно погружена в мёртвое молчание.

В правой с утра до вечера раздаётся шум, и говор, и задушевный хохот; в окнах этой половины беспрестанно мелькают свежие, румяные головки, и до слуха проходящих доносится то звук беглой вариации, то отрывок арии, спетый звонким контральто; между тем как в левой жизнь ничем не проявляется. Ворота заперты на замок; окна закрыты непроницаемыми шторами; стоит только набросать соломы на мостовую — и вы подумаете, что тут лежит кто-нибудь больной при смерти.

В этом могильном отделении живёт некто Борис Борисович Хрюкченко, который бережёт тут дивное сокровище — молодую жену.

Борис Борисович гадок, как смертный грех: голова его покрыта густыми рыжевато-серыми волосами, правый глаз заплыл огромным перламутровым бельмом, а в создании его физиономии природа не принимала, по-видимому, никакого участия, а как будто самый неискусный портной стачал её из различных кусков. Жена его, напротив, говорят, красавица.

От этого-то демон ревности гложет этого человека никак уже лет шесть.

Хрюкченко служит в одном присутственном месте. И часто вот что случается: сидит он в присутствии, занимается делами, — вдруг бог знает что придёт ему в голову… он бросит дела, вскочит как сумасшедший и, бледный, расстроенный, иногда без шапки, бежит домой посмотреть, что делает жена.

Наконец, если кому из моих читателей случится быть в том городе, где живёт Хрюкченко, тот непременно встретит там мужчину, который гуляет иногда под руку с дамой, постоянно закрытой частой вуалью, как чадрой, и который делает преужасные гримасы каждому, чей взор устремляется на этот таинственный покров. Кому удастся встретить такого человека, тот узнает и городок, в котором живёт Хрюкченко, и самого Хрюкченко. Одним словом, он воспитывает жену, как одалиску, и немногие могут похвалиться, что видели её когда-нибудь.

Единственная цепь, которой эта бедная затворница прикреплена к остальному человечеству, есть преферанс.

Всякий четверг собирается к Хрюкченко несколько человек избранных знакомых — и только в это время мрачное жилище ещё оживляется немного.

Чудное дело! Преферанс имеет на эту чёрствую душу точно такое же влияние, как музыка на морских свинок: за преферансом буря ревности утихает в груди его; душа его, так сказать, растворяется; к людям рождается сладкая доверительность. Жена его пользуется в это время совершенной свободой, до такой степени, что каждый четверг она разыгрывает дуэт из итальянцев с одним Иваном Спиридоновичем, который постоянно является к ним в этот вечер.

Точно какая-нибудь пелена набросится на глаза ревнивца!.. Точно рука какого-нибудь чародея прикуёт его к ломберному столу!..

П. А. Федотов «Капиталисты» 1848–1849 гг. 30,9 × 21,3 см.

В нижней части рисунка подпись:

1 — Да пошли же за свечою.

2 — Да пошли ты… ты в выигрыше.

1 — Пошли ты, я тебе сотру 50 000.

Государственный Русский музей, СПб.

Но вот сегодня четверг: пойдемте со мной в квартиру Хрюкченко! Надеюсь, это для всякого интересно?

Преферанс у Хрюкченко в полном разгаре, играют на двух столах. Но стоит только бросить взгляд на гостей его, чтобы увидеть, до какой степени он осторожен в выборе знакомства: гости Хрюкченко все поголовно годятся в герои любой Хогартовской карикатуры. За одним столом образовался настоящий зверинец: тут сидит какой-то степной помещик, до такой степени похожий на медведя, что ему не достаёт только цепи, продетой сквозь губу: он толст, широкоплеч и сутул; суставы его пальцев поросли густыми волосами, из-под нависших бровей светится свирепый взгляд.

Другой гость — со своими маленькими круглыми глазами, с огромным носом, на самом кончике которого сидит длинная бородавка с закорючкой, и со своим отвислым подбородком — чрезвычайно похож на обыкновенного русского индюка. Третий смахивает на петуха голландского: это презлой и призадорный старичишко; брови его вздёрнуты до половины лба; верхняя губа необыкновенно длинна; над ней острый вздёрнутый нос похож на коромысло.

Злое, круглое, кошачье лицо дамы дополняет этот зверинец.

Сам Хрюкченко сидит за другим столом. С ним играет доктор-немец и какая-то дама средних лет.

В зале за фортепиано сидит молодая хозяйка и поёт с Иваном Спиридоновичем дуэт из Лючии.

Преферанс длился уже более часа обычным порядком. Как и всегда, на несколько минут наставала тишина; изредка отрывистый спор, как порыв ветра, мчался по комнате; иногда дама, похожая на кошку, кашляла и чихала, отмахивая от себя сигарный дым, который индюк неосторожно пускал ей под нос.

Хрюкченко был в самом весёлом расположении духа. Ему было так хорошо в своём кресле, как в знойный день в прохладной купальне. В этот вечер ему везло, и он рассыпался в присказках и прибаутках, на которые был неистощим за преферансом.

— Ну-ка, батюшка, Иван Крестьянович, — говорит Хрюкченко, обращаясь к доктору, — чем-то вы нас порадуете?.. Что, привалило, злодей!.. Ну, ну… говори скорей — не томи…

— Шерв! — флегматично проговорил немец.

— Так и знал… — отвечает Хрюкченко. — Всё у него, у злодея, — и тузы, и короли… да не храбрись, почтеннейший, говорят — туз бывает пуст. Или повистовать?.. Эх, ешь волк Савраску — подавись хомутом — поплетусь!

Между тем как Хрюкченко забавлял гостей вышеописанными прибаутками, в зале происходило следующее: дуэт из Лючии давно уже кончился; фортепиано молчало; пятилетний сын Хрюкченко, надевший на себя фуражку Ивана Спиридоновича, шумел и резвился по комнате.

Дети вообще любят наряжаться в чужое платье.

Иван Спиридонович и г-жа Хрюкченко сидели возле фортепиано в сладком бездействии.

Г-жа Хрюкченко в самом деле не дурна. У неё очень хорошенькая талия, маленькие пухленькие ручки, свежее живое личико и глазки, такие быстрые, такие насмешливые, что в состоянии растопить чьё бы то ни было сердце.

Г-жа Хрюкченко вздыхает и по временам томно взглядывает на своего соседа, который впился в неё нежным, огненным, замирающим взором и дрожит от полноты чувств.

— Ах!.. — произнесла наконец Хрюкченко томным голосом, поднявши глаза к небу.

— Да-с!.. — отвечал Иван Спиридонович, вздохнув во всю грудь.

— Гогоша, перестань шалить, — продолжала Хрюкченко, заметив, что сын её затевает что-то над Иваном Спиридоновичем.

— Пусть его шалит, Вера Андреевна, — отвечал последней с нежностью, — он такой душка…

— Но смотрите, он накладёт вам в карман всякой всячины.

— Ничего, Вера Андреевна, пусть его забавляется… поди сюда, душенька… поцелуй меня… экий милашка… весь в мамашу.

Г-жа Хрюкченко покраснела и улыбнулась.

Гогоша в самом деле успел привязать что-то к пуговице Ивана Спиридоновича сзади его сюртука так ловко, что страстный обожатель и не заметил этого.

— Тс… что это?.. Ваш муж… — заметил Иван Спиридонович.

— И… не беспокойтесь, мой муж теперь ничего не слышит… Его из-за преферанса канатами не вытянешь… Слышите, в каком он восторге?..

В самом деле, в эту минуту голос Хрюкченко господствовал в гостиной.

— Ого-го! — кричал он. — Вот привалило, так привалило! Нуте-ка, что скажете, батюшка, Иван Крестьянович?

Хрюкченко был в восторге: к нему пришло девять в червях.

— Пошёл! — отвечал немец со своей обычной флегмой.

— А, теперь-то я вас урезоню, — возразил Хрюкченко, изо всех сил хлопая картами по столу. — А-та-та-та, а-та-та-та…

Иван Крестьянович шёл к явной гибели. Вдруг смертная бледность покрыла лицо Хрюкченко, поток весёлости его прервался; единственный глаз запрыгал и засветился, как у шакала; губы скривились; он сделал ренонс и растерял игру. Ревнивое ухо его услыхало, что в зале раздался поцелуй… поцелуй звонкий, сочный, неосторожный, который сквозь говор гостей, сквозь шелест карт и прибаутки Хрюкченко резко пронёсся по комнате.

Первое движение Хрюкченко было ужасно. Растерзанный двумя злейшими демонами — ревностью и тем, что потерял девять в червях, — он готовился одним прыжком перескочить в залу, но через мгновение переменил план и, как тигр, ступая тихо и осторожно, начал красться к дверям.

Беда грозила г-же Хрюкченко, если бы муж застал её в том положении и за тем сентиментальным разговором, который мы описали; но судьба бережёт своих любимцев… В ту минуту, когда Борис Борисович был в трёх шагах от места преступления, в зверинце раздался такой ужасный крик, что, кажется, потряслись стены дома, и Иван Спиридонович с Верой Андреевной, испуганные, явились в дверях гостиной.

Шум этот произошёл от следующего обстоятельства: степной помещик заспорил о чём-то с голландским петухом и схватил его неосторожно за руку, не знавши, что у него на ней фонтанель,[79] — петух закричал не своим голосом; степной помещик перепугался, сконфузился, хотел поправиться и столкнул нечаянно со стола стакан чая, который весь вылился на колени барыне, похожей на кошку. Эта завизжала в свою очередь так громко, что совершенно изменила течение дел в доме Хрюкченко.

Когда суматоха немножко успокоилась, Борис Борисович отозвал жену свою в сторону и сказал:

— Что это, сударыня, что здесь за поцелуи?..

— Ах, боже мой, как вам не стыдно, Борис Борисович?..

— Да… да… мне очень стыдно… отвечайте, что здесь за поцелуи, — перебил Хрюкченко, пожирая жену сверкающим глазом.

— Это Иван Спиридонович целовал Гогошу…

— А!.. Гогошу! Чёрт возьми! А позвольте узнать, отчего у вас красное пятно на щеке?..

— Побойтесь бога, не срамите себя-то по крайней мере…

— А позвольте узнать, отчего от вас пахнет сигарами, — продолжал Хрюкченко, возвышая голос и бросая на Ивана Спиридоновича бешеные взгляды.

Иван Спиридонович в продолжении этого разговора в сильной ажитации расхаживал по гостиной и не замечал, что сзади его сюртука что-то висело и болталось из стороны в сторону.

Немец-доктор первый заметил это обстоятельство. Находясь в самом весёлом расположении духа от того, что поцелуй Ивана Спиридоновича выручил его из беды, он пустился в остроты и сказал, нагнувшись к уху медведя:

— Посмотрите, милостива государ, какой беля штюкс бальтует на задни пугвошка Иван Спиридоновиш.

Медведь захохотал во всё горло и прокричал громовым голосом:

— Иван Спиридонович! Что это, батюшка, за драпировка развешана у вас по пуговицам-то?

Иван Спиридонович осматривался, не понимал ничего.

Между тем Вера Андреевна ушла в свою комнату плакать, а Хрюкченко, которому страх как хотелось придраться к Ивану Спиридоновичу, подошёл к нему и начал вместе с другими рассматривать болтавшуюся штуку, которая сначала показалась ему похожей на кисет.

Это в самом деле было какое-то вязание с кисточкой на конце.

— Ба, да это колпак! — вскрикнул вдруг Хрюкченко. — Что это? Каким образом? Откуда?

И между тем как Хрюкченко терялся в догадках, а Иван Спиридонович старался обратить в шутку это обстоятельство, все гости с хохотом обступили их.

— Да это мой колпак, — проговорил Хрюкченко, успев рассмотреть свою находку, — клянусь честью, мой! Это колпак, в котором я всегда сплю! Что за чудо?!

Чтобы убедиться ещё более, Хрюкченко надел колпак себе на голову.

— Ну, конечно, мой, — продолжал он задыхающимся голосом, как китайский мандарин, расхаживая в своём необыкновенном костюме. Все помирали со смеху.

Но змея ревности повернулась уже в груди Хрюкченко: единственный глаз его налился кровью; лицо так побледнело, что на нём даже незаметно стало упомянутых сшивок.

— Га, любезнейший, — простонал он, подступая с бешенством к Ивану Спиридоновичу и забывая, что несчастный колпак всё ещё торчал у него на голове, — каким образом? Откуда он попал на вашу пуговицу? Мой колпак всегда лежит у меня под подушкой… Отвечай, предатель, как он к тебе зашёл?!

— Право, я не понимаю, — отвечал сконфуженный Иван Спиридонович, у которого из ума вышли давешние проделки Гогоши.

— А, ты не понимаешь, — кричал Хрюкченко выходя из себя, — нет, красавчик, у колпака ног нету… сам он к тебе не придёт! Так вот что значат эти поцелуи, которые я давеча слышал! О, проклятье!

В эту минуту ярость Хрюкченко дошла до неистовства; как тигр бросился он на Ивана Спиридоновича и хотел схватить его за воротник, но присутствовавшие, которые продолжали ещё смеяться, видя, что сцена эта может кончиться неблагоприятно, растащили двух противников.

Хрюкченко овладела настоящая демономания: рот его залился пеной, лицо искривили судороги, он рыкал, как лев, попавший в капкан. Наконец, в совершенном беспамятстве его положили на постель и передали во власть Ивана Крестьяновича.

На другой день у него открылась белая горячка. В расстроенном его воображении фигура Ивана Спиридоновича переместилась как-то в преферанс. Ему казалось, что мундир на нём не тёмно-зелёный, а из какой-то белой материи с синими крапинками и что вместо пуговиц у него все червонные тузы.

— Давайте его сюда! Я задушу этого проклятого демона! — вскрикивал он диким голосом.

Иногда бред изменялся, и Хрюкченко представлялось, что он колпак.

В это время он горько плакал и, схватив за руку испуганную жену, повторял умоляющим голосом: «Скажи, друг мой Верочка, ведь я колпак?»

Чтобы успокоить больного и боясь ему противоречить, Верочка со слезами на глазах отвечала: «Да, мой друг, ты колпак!»

Картина IV
Как Пётр Петрович по милости преферанса вылез живой из петли

Если рассмотреть хорошенько, что такое жизнь, так увидишь ясно, что тут царствуют два деспота: счастье, за которым люди порскают, как борзые собаки за зайцем, и несчастье, с которым они постоянно борются и употребляют все силы, чтобы вырваться из железных когтей его и потом снова пуститься за счастьем.

И — странное дело — другой целую жизнь возится с этим демоном, истощает в этой возне все силы ума и тела, бьётся, выходит из себя, зовёт на помощь всю власть людскую — и всё напрасно, а того не знает, глупый, что иногда стоит только сыграть пульку в преферанс, и несчастье отвяжется от него, как лихорадка от хинной соли.

Вот этот случай с Петром Петровичем, о котором я хочу рассказать, доказывает ясно, что это не софизм, не фарс, а настоящее дело — непреложная истина. Петра Петровича постигло страшное несчастье.

Но я расскажу сначала в коротких словах, что такое Пётр Петрович. Видите ли: это молодой человек лет 25, он служит в одном из лучших присутственных мест в N… и получает значительное жалованье. В обществе, к которому принадлежит, известен он как славный малый, как умный и милый молодой человек. Он любит литературу, восхищается Сю и Дюма, боготворит Гоголя и выписывает «Отечественные записки». Иногда заносится даже в политическую экономию. Значит, он идёт вровень со своим веком. Но, как и все смертные, Пётр Петрович имеет кое-какие недостатки: он пылок, ветрен и часто не рассуждает о том, что делает.

Вследствие-то всего этого его и постигло несчастье, о котором я упомянул выше. Пётр Петрович должен был жениться на девушке, которая ему не нравилась, которую он не любил — ненавидел… «Как это? А где же рассудок, где воля?» — спросят мои читатели. Но что же делать! Часто эта воля заводит нас так далеко и заставляет наделать столько глупостей, что после решительно отказывается идти к нам на помощь. Пётр Петрович сам был всему причиной, и ему оставалось или сделать бесчестное дело, или принести себя в жертву за необдуманный поступок, а так как он был честен и благороден, то и решился на последнее.

Сначала ему показалось, что он страстно влюблён в эту девушку, что он нашёл идеал земного совершенства. Но потом, когда благодетельное время начало разоблачать перед ним истину, когда рассудок начал приподнимать понемножку повязку страсти, наброшенную ему на глаза, то он увидел сначала, что земной идеал его слишком далёк от совершенства и что сквозь оболочку чистоты и добродетели разные человеческие недостатки очень заметно выставляют свои мордочки. Потом заметил он, что вместо приданого он берёт за нею только горячую грудь, дышащую страстью, да томные глаза, имеющие способность закатываться под череп. Наконец, он с ужасом сознался, что эта девушка далеко не сможет составить его счастье. Всё это ясно увидел несчастный Пётр Петрович, но воротиться было поздно — дело зашло слишком далеко. Он уже был сговорен; свадьба близилась, и, не сделавшись бездельником, он никак не мог выпутаться из этого дела. Такое положение убивало неосторожного жениха; как чёрная туча ходил он по Божьему миру, молился, призывал на помощь весь свой ум, все софизмы своего рассудка, готов был жертвовать всем, чтобы снять свои цепи, готов был идти в кабалу к тому, кто бы его выкупил из петли, даже мысль о самоубийстве приходила в его расстроенное воображение… Но Провидение бодрствовало над несчастным, чтобы показать, какими иногда мелкими средствами можно избежать конечной гибели.

В один зимний вечер Пётр Петрович собрался по обыкновению к своей невесте. Никогда ещё не было ему так тяжело… Вообразил он эти приторные нежности, которыми его встретят, представил себе, как ему будут петь жалостным голосом: ты не поверишь, ты не поверишь, как ты мила; вообразил, что ему надо будет сыграть со своим будущим тестем три бесконечные пульки в преферанс — и сердце его сжалось. К довершению несчастья перед ним лежало письмо, которое он только что получил по городской почте от одного своего приятеля. В этом письме его приглашали на холостую пирушку… Пётр Петрович вздохнул судорожно, понюхал спирта, натянул свои перчатки, сел в сани и закричал: в N-скую улицу!

Но мы опередим немножко Петра Петровича, чтобы встретить его в N-ской улице приличным образом и обозреть кое-какие подробности, любопытные для читателя. В этой улице есть небольшой деревянный домик с мезонином, который от времени немножко покривился. В отворённые ворота этого дома видна часть сада, собачья конура и зелёная бочка с водой. Дом принадлежит некоему Максиму Максимовичу Фефёлкину, который немножко кривошея и от этого голова его похожа несколько на мезонин его дома. У Максима Максимовича есть супруга, которую зовут Матрёна Кондратьевна, и дочь Феона Максимовна, которую, уж не знаю почему — в честь ли преферанса или по утончённому вкусу родительской нежности — кличут Фишечкой.

Вот эта-та самая Фишечка и есть невеста несчастного Петра Петровича.

В этот вечер в доме Максима Максимовича происходило следующее: в гостиной несколько человек знакомых играли в преферанс. Нынче трудно найти дом, в котором по вечерам не играли бы в преферанс. Сам хозяин г-н Фефёлкин, надев серебряные очки, читал с величайшим вниманием статью из «Московских ведомостей» об утраченных билетах сохранной казны; Матрёна Кондратьевна сидела возле какой-то барыни и говорила: «Прелестная, я вам скажу, это выдумка — преферанс, будь хоть сколько гостей, для всех достанет занятий!» Фишечка сидела за фортепьяно и играла польку Анну.

Фишечка — прекрасная девушка и виртуозка в душе. Она готова с утра до вечера заниматься музыкой и имеет, я вам скажу, необыкновенное дарование, например: она будет играть так бегло, что вы подумаете, что это чертенята бегают по косточкам, а не пальчики её, и в это же самое время будет с вами разговаривать, шутить, хохотать, читать стихи, что вы хотите, и не ошибётся ни в одной ноте. Ведь уж это, я вам скажу, врождённая способность.

Хороша ли Фишечка, представляю судить самому моему читателю. Я, со своей стороны, представляю портрет её в том виде, как она сидит за фортепьяно. Во-первых, она блондинка; во-вторых, душа её полна чувств и тревоги, потому что грудь её поднялась почти до подбородка, а глаза закатились так высоко и так далеко, что так и хочется сказать: прощайте, Фишечка!

Два локона её, мягкие, шелковистые, цвета горного льна, в прелестном беспорядке: один небрежно закинулся за ухо, другой выскочил из этой природной загородки и бегает на свободе по немножко бледному личику; губы, цвета свежей моркови, немножко засохли от разгорячённого дыхания.

Итак, Фишечка играла польку Анну, играла бегло, с чувством; играла, играла, вдруг вскрикнула: ах! — и вскочила: в дверях стоял Пётр Петрович, в почтительной позе, с радостной улыбкой на устах. — Как же это он так скоро переменился? — спросят читатели. Не знаю — это касается психологии. Мне известно только, что хотя Пётр Петрович и улыбался, но на душе у него скребли кошки.

Совершивши все нужные приветствия, он подошёл к своей невесте, которая опять уселась за музыку.

— Я помешал вам, Феона Максимовна?

— О нет, вы только меня обрадовали.

— Продолжайте же, я так люблю слушать, когда вы играете.

И Пётр Петрович облокотился на фортепьяно. Фишечка сделала несколько аккордов, устремила на него свои томные очи и запела, запела сладко, с глубоким чувством: «В твоих глазах я вижу рай, смотря на них всегда вздыхаю, ты не поверишь, ты не поверишь, ах как ты мил!»

Фишечка всегда изменяла последний стих.

Но вот подите вы: не найдёшь человека со всеми возможными совершенствами! Вот хоть бы Фишечка… чудесно пела она эту песенку, но у неё была скверная привычка: когда она пела, то всегда так широко разевала рот, что если бы вы в это время заткнули себе уши, так подумали бы, что она зевает.

Когда она вытягивала слово «рай», Пётр Петрович как-то нечаянно заглянул ей в рот и увидел… о боже!.. несколько гнилых зубов!.. Однако же, несмотря на это открытие, по окончании пения он с чувством поцеловал её руку. О, ужас! Рука была потная и холодная! Пётр Петрович только в первый раз заметил этот недостаток. Он задумался, сердце его сжалось, отвращение к невесте проснулось в нём с новой силой. Боже мой, целая будущность!.. Жена с потными руками, с гнилью в зубах!.. Без приданого!.. Ох! Фефёлкин!.. Матрёна Кондратьевна!..

В эту минуту он готов был пренебречь приличиями, честью… «Какой же добрый гений спасёт меня?» — подумал он.

— Преферанс! — закричал один из гостей, к которому пришла игра в червях, как будто отвечая на мысль Петра Петровича.

В это же самое время Максим Максимович приготовлял другой стол для преферанса.

— Пётр Петрович! А что, батюшка, пулечку-другую сыграем? — спросил он.

— С удовольствием, — отвечал машинально Пётр Петрович.

— Позвольте же, — продолжал хозяин, — не знаю ещё, наберём ли пульку-то?.. Жена не играет… постойте же: вот Анна Ивановна — раз; я — два; вот Пётр Петрович, это три, ну, а четвёртый-то кто же!

— Так что ж? Втроём! — пропищала гостья, называвшаяся Анной Ивановной.

— Ну, втроём что за преферанс… Ба… да что ж я хлопочу, а вот Фишечка…

— Это для меня новость, — сказал Пётр Петрович, — я не знал, что вы играете в преферанс.

— О, ещё как! — наивно отвечала Фишечка, порхнув к ломберному столу.

В самом деле, это был сюрприз для Петра Петровича, который ещё никогда не видал свою невесту за картами. В самом же деле Фишечка была отъявленная игрочиха, но при Петре Петровиче никогда не дерзала по той причине, что очень горячилась за картами и боялась наделать каких-нибудь глупостей.

— Вы не радуйтесь, — продолжала она, бросив кокетливый взгляд на своего жениха, — я ужасно сердита за картами.

— О, я не боюсь, — отвечал нежно Пётр Петрович, — это будет для меня другая новость, я увижу, как сердятся прекрасные существа.

«С рожками…» — прибавил он мысленно.

Но вот игроки уселись, преферанс начался. — Петрович сидит vis-a-vis (напротив — франц.) с Фишечкой, Максим Максимович — с Анной Ивановной. Несмотря на свою пламенную любовь к жениху, Фишечка играет очень серьёзно; кажется, она вся углублена в игру; Анна Ивановна беспрестанно просит Петра Петровича, чтобы он её утопил; Фефёлкин играет с наслаждением, и когда игра разыгрывается счастливо, то он подпевает в каданс[80] игре: «Вышла кошка за кота, за кота котовича, за Петра Петровича!» Эта песенка любимая Максима Максимовича за преферансом. Иногда только он прерывает её также любимой поговоркой: «Всё ваше, сударыня, и волы ваши!»

— Что это, Пётр Петрович, вам, кажется, в самом деле хочется испытать, умею ли я сердиться, вот уж в другой раз вы меня ремизите! — говорит Фишечка, вспыхнув и бросая сердитые взгляды на Петра Петровича. Максим Максимович делает знаки дочери, чтобы она не горячилась, но Фишечка не может справиться со своими чувствами: лицо её красно, дыхание тяжело.

«Эге, — думает Пётр Петрович, — вот чудесный случай узнать нрав моей суженой…»

Анна Ивановна играет в червях, но игра у неё неверная.

Фишечка в восторге: по её расчётам, Анна Ивановна должна быть без двух. Вдруг Пётр Петрович, как будто нечаянно, бьёт тузом Фишечкина короля и подводит под сюркуп её другого козыря, — Анна Ивановна со всеми, — Фишечка без двух в червях.

— Послушайте, милостивый государь, — кричит Фишечка задыхающимся голосом и позеленев от злости, — если вы решились надо мной забавляться, то советую вам прекратить ваши шутки… я вам не позволю… я вам не дура досталась… вы ничем меня не уверите, что сделали это не нарочно!..

Пётр Петрович с удивлением смотрит на свою невесту и думает: «Ого! Ай да Фишечка, эдакой рыси я от вас не ожидал! Счастливо же мы заживём с вами!»

— Что вы глазами-то хлопаете, — продолжала Фишечка, — ваша глупая игра хоть кого выведет из терпения!.. Я думаю, мы играем на деньги, а не на щепки…

— Успокойтесь же, сделайте одолжение, — отвечал Пётр Петрович, — ну, это моя вина, и по праву жениха я беру на себя ваш проигрыш, только, пожалуйста, не сердитесь!

— Не просят… платите сами за себя… за преферансом у меня нет женихов…

Матрёна Кондратьевна, снимая со свечи, смотрит на дочь и укоризненно кивает головой. Но Фишечка в исступлении: она фыркает, как ёж, руки её трясутся, лицо исказилось, несмотря на то, что к ней пришло семь в бубнах.

— Позвольте, сударыня, вы сделали ренонс и должны поставить ремиз, — заметил Пётр Петрович.

— Но, помилуйте, я ошиблась… у меня вернейшая игра, — отвечает Фишечка.

— В картах ошибки не уважаются, точно так же, как и женихи, — отвечает очень равнодушно Пётр Петрович.

Видя, что Фишечка выходит из себя, Фефёлкин и Анна Ивановна готовы простить ей ошибку, один Пётр Петрович не соглашается.

Поток слёз хлынул из глаз разозлившейся невесты.

— Вы не человек, а демон! — вскрикнула она истерическим голосом. — Вы стоите того, чтобы вам наплевать в глаза.

С последними словами Фишечка схватила колоду карт, изо всех сил влепила её в рожу изумлённого жениха, вскрикнула диким голосом и как сумасшедшая бросилась вон из комнаты.

Все обступили Петра Петровича. Фефёлкин обнимает его, целует и просит не сердиться, на том основании, что Фишечка ещё ребёнок; некоторые из гостей смеются и утешают его пословицей: как оженишься — переменишься…

Но Пётр Петрович очень далёк от того, чтоб сердиться. В голове его заходила мысль о спасении. Он оскорблён… он имеет теперь причину отказаться от невесты, не сделавши бесчестного поступка.

— Милостивый государь! — сказал он Максиму Максимовичу. — После подобного происшествия, кажется, я имею полное право хорошенько подумать о нашей свадьбе.

— Нет, любезнейший, — кричал Фефёлкин, уцепившись за Петра Петровича и загораживая ему дорогу, — нет, друг любезный, мы не расстанемся… я заставлю её просить у тебя прощение… я употреблю всю власть родительскую… я… я…

Между тем как описываемая мною сцена происходила в доме Фефёлкина, несколько человек молодых людей пировали, что называется, нараспашку на именинах одного своего приятеля, от которого и Пётр Петрович получил приглашение, — помните, когда он собирался ехать к своей невесте. Оргия была в полном разгаре. Пробки хлопали, бокалы бегали по рукам, шумный говор, шутки, хохот наполняли комнату. В одном месте несколько нестройных голосов затягивали арию из Роберто: вино, вино, вино нам наслаждение; в другом звонкий тенор копировал Сальвио; там какой-то вдохновенный артист держал скрипку и, как новый Паганини, играл на одной струне, потому что остальные две лопнули ещё в начале концерта; а два джентельмена, без фраков, без гастуков, с расстёгнутыми жилетами, злобно отплясывали польку. Табачный дым стоял, как туман в горных долинах.

— Скажи, mon cher, — спрашивал один другого, — отчего это не видать Петра Петровича?

— Разве ты не слыхал этой истории: он, брат, просто обрушился — в петлю попал…

— Как так?

— Да неужели ты не слыхал? Он женится на какой-то Фефёлкиной… ха-ха!

— Хорошенькая?

— Фай, говорят, просто дрянь.

Тут молодой человек начал рассказывать своему приятелю всю историю сватовства Петра Петровича, которая, впрочем, была уже известна всему остальному обществу.

Был двенадцатый час.

Вдруг двери с шумом отворились и в комнату вбежал молодой человек.

— Да здравствует преферанс! — закричал он, бросая вверх свою фуражку.

— Га-го-гу! Пётр Петрович! — раздалось со всех сторон. — Здорово, дружище! Что ты беснуешься?

— Прежде всего вина! Шампанского! — кричал Пётр Петрович. — Вот так! Ну! Бокалы вверх! Ну, повторяйте за мною: да здравствует преферанс!

— Да здравствует преферанс! — раздалось со всех сторон.

— Однако же расскажи, Пётр Петрович, по какому резону мы пьём за здоровье преферанса?

— А по такому, что по милости его я вылез живой из петли, что он избавил меня от женитьбы, что я опять свободен, как птица небесная! Ну, ещё по бокалу! Да здравствует преферанс!

— Но расскажи, ради бога, каким это образом?

— Очень просто: я сел со своей невестой за преферанс, — она наставила ремизов, разозлилась, как гиена, разругала меня чёртом и влепила мне в рожу целую колоду карт. Разумеется, после этого я от неё отказался!

— Ха-ха-ха!

— Смейтесь, господа, сколько хотите! Конечно, это очень позорный знак, который вы видите у меня на лбу, но вместе с тем это знак моей свободы.

— Ха-ха-ха! Да здравствует преферанс, — раздалось снова вокруг Петра Петровича, который с торжествующим лицом и с поднятым вверх бокалом стоял посреди шумной толпы и приготовлялся что-то сказать. И когда настало мгновение тишины, он поднёс бокал к губам своим и произнёс с важностью, как профессор на лекции:

— Друзья! Проглотим вместе с вином следующую великую истину: кто из вас задумает жениться, тот непременно должен сыграть со своей невестой несколько пулек в преферанс!

Картина V
представляющая, как преферанс расстроил в один вечер состояние г-жи Звонской, женщины добрейшей и очень богатой, и до чего довёл он г-жу Шавочкину

Елена Львовна Звонская — это такая дама, имя которой надобно произносить с чувством и уважением. Вот уж правду сказать, что настоящая русская аристократка! Богата, красавица собой, была замужем за знатным барином, который вёл свой род, если не ошибаюсь, от известного русского витязя Рогдая; нуте-с, — живёт на барскую ногу; знакомства у неё — все вельможи; нуте-с, добра она необыкновенно! Сколько у неё на воспитании детей, бедных девиц, сколько на содержании несчастных семейств — так это ужас! Одному даёт она деньги на воспитание, за другого платит пансион; кому эдак кусочек ситцу, платочек и другие нужные безделки. Ну, то есть так добра, так добра Елена Львовна, что не придумаешь достойной похвалы доброте её.

Она старается из всего извлекать пользу для несчастных и всё свободное время употреблять на эти извлечения.

Однажды, когда она была занята своей великой думой, вдруг ей пришло на мысль: «Ба!.. если из свекловицы, из такого дешёвого продукта можно извлекать сахар, такой дорогой продукт, то нельзя ли выделать чего-нибудь из преферанса, из этого моря выдумок, расчётов и спекуляций?» Вздумано — сделано.

Елена Львовна думала об этом в пятницу, а в субботу уже устроила у себя такой преферанс, из которого, как из свекловицы, можно было делать разные выжимки и извлечения.

Дело уладилось очень просто, потому что у гениальных людей всё просто улаживается.

Елена Львовна предложила своим знакомым условие, чтобы каждую пульку играть в новые карты и за каждую игру карт платить три рубля серебром, прибавляя, что это не для неё, а для несчастных. Убеждения Елены Львовны подействовали: знакомые её согласились — и вот по субботам начался у г-жи Звонской преферанс — преферанс блестящий, дорогой, добродетельный.

Ведутся разные кляузы о сборах с этого преферанса, но ведь чистое к поганому не пристанет… Елена Львовна такая женщина, от которой подобные сплетни отскакивают, как от стены горох.

Гениальная женщина! Я, право, от неё с ума схожу. Если бы можно было, я бы заживо поставил ей памятник, и вот какой именно: я бы изобразил женщину, одетую в шёлк и блонды, которая одной ногой стоит на паркете своей великолепной гостиной, а другой — на пороге хижины бедняка — и сыплет из своего ридикюля деньги, яблоки, конфеты, куски ситца и тому подобное на толпу окруживших её несчастливцев.

И эдакая-то женщина разорилась в один вечер!

Опишем это плачевное событие: по обыкновению, в субботу, великолепно освещён был дом г-жи Звонской. Свет из окон далеко падал на мостовую и освещал её лучше всяких фонарей. Экипажи то и дело скрипели у подъезда; красивый швейцар только успевал отворять двери приезжающим гостям.

Скоро залы Елены Львовны наполнились народом. Господи, кого-кого тут только не было. Тут красовались гусарские мундиры, мелькали звёзды, горели эполеты. Вот группа дам, как живой цветник, раскинулась на мягких эластичных диванах; вот другие, как райские птички, мелькают по комнатам, рассыпая очарование взглядов и мелодию сладкого говора.

Но гости Елены Львовны помнят свою обязанность: столы раскрыты и всё общество шумно уселось за преферанс.

В преферансе, в самом начале игры, когда даётся первая сдача, есть минута торжественной тишины, похожей на ту, которая предшествует буре. Этой-то минутой воспользовалась Елена Львовна; она позвала свою экономку и сказала так громко, что все игроки с невольным уважением взглянули на свою добрейшую хозяйку, — она сказала:

— Вот, моя милая, 55 рублей ассигнациями, распорядись, чтобы завтра утром они были отправлены в пансион м-м Трюмо. Это деньги, которые я плачу за воспитание сироты, девицы NN. Боюсь, что заиграюсь в карты и забуду о них…

— Как добра Елена Львовна, — заметил кто-то из гостей, — надобно удивляться, как достаёт её на всё это.

— Да-с… — подхватил другой, разбирая карты, — в нынешние времена-с…

Но тишина продолжалась недолго. Буря начала разыгрываться понемногу.

Хотя люди большого света умеют превосходно управлять своим характером и движения души подчинять выражению своего лица, но за преферансом это искусство у них бессильно; лица их говорят то, что делается в душе, а в душе у них делается то же самое, что сделалось у Фишечки, которую читатель, верно, не забыл.

В гостиной г-жи Звонской, как и везде, был слышен шумный говор, обидные каламбуры, сердитые восклицания, едкие сарказмы.

— Pretez plus d’attention, Monsieur![81] Вы меня без пощады ремизите… вдруг два дела делать нельзя… — говорила пожилая дама молодому человеку, который действительно больше занимался своей соседкой, нежели игрой.

— Уф, батюшки, кажется, не дождёшься, когда кончится эта бесконечная пулька! Право, я насилу сижу… — повторяла одна старушка, болезненно сморщив своё лицо и хватаясь за спину.

— Кажется, ваше превосходительство, всё ещё не можете похвалиться вашим здоровьем, — заметил какой-то лысый человек.

— Да, батюшка, всё вот геморрой… мочи нет… а доктор мой советует как можно меньше сидеть.

— А кто вас пользует?

— Образумьтесь, батюшка, — перебила старушка, сверкнув своими впалыми глазами, — вы убили мою карту.

— Виноват-с, простите…

— C’est insupportable ca![82] — сказала какая-то дама, бросая на стол деньги за карты. — Наш маленький преферанс достаётся нам очень дорого.

— Да-с!.. — подхватил, разбирая карты, тот же господин, который сделал то же самое восклицание в начале игры, когда кто-то дивился вслух добродетелям Елены Львовны.

— Нет, это невыносимо! Я здесь в последний раз…

— Comment cela va-t-il, Madame?[83] — спросил один военный штаб-офицер, относясь к Елене Львовне, которая, бледная как смерть, скрестя с отчаянием на груди руки и полулёжа в кресле, смотрела на свою пустую коробочку.

— Mais horriblement![84] — простонала Елена Львовна. — Я проигралась… и ужасно!..

— А как велик этот ужас?

— Рублей пятьдесят!

— Неосторожно-с!

— Вы почти отгадали, сударыня, — сказал господин, выигравший у Елены Львовны, — 48 рублей 97 копеек.

— Сейчас получите, — отвечала Елена Львовна плачущим голосом и вышла вон из комнаты. Пришедши в свой будуар, она позвонила, упала на оттоманку и лишилась чувств.

На звонок прибежали несколько горничных и кинулись на помощь к своей госпоже. От долговременного опыта они очень хорошо знали, какие нужны были ей пособия, потому что после проигрыша Елене Львовне всегда делалось дурно и медицинские средства давно уже были определены.

Когда Елена Львовна пришла в себя, она опять позвала свою экономку и сказала ей томным болезненным голосом: «Милая, подай мне деньги, которые я тебе дала давеча. А когда придёт моя воспитанница, то скажи ей, что обстоятельства мои с нынешнего дня так расстроились, что я не могу больше платить за её воспитание».

Между тем как Елена Львовна таким плачевным образом разорялась в своём будуаре, в одной из зал происходила страшная суматоха; карты были оставлены, дамы толпились у одного из ломберных столов, мужчины бегали по комнатам и кричали: «Скорей! Ради бога!.. Чего-нибудь… спирта! одеколона! холодной воды! Чего-нибудь… С г-жой Шавочкиной дурно… Ах, Боже мой… Что с ней?! Она кончается… у неё конвульсии…

— Но что же не пошлют за доктором?

— Посылали…

— Что же?

— Уехал на преферанс.

— Так пошлите за другим, здесь недалеко больница.

— И за этим посылали.

— Что же?

— И этот уехал на преферанс.

В самом деле, с одной из дам творилось что-то чудное: лицо её было бледно, как писчая бумага, глаза дико блуждали, а руки, крепко прижавши к груди восемь в червях, судорожно трепетали.

— Что с тобой, ma chere?[85] — спрашивали у неё с участием.

— Ах… не спрашивайте, я ужасно страдаю…

— То-то и есть… как можно в вашем положении сидеть по нескольку часов за преферансом…

— Вы немилосердно затягиваетесь в корсет…

— Вам надобно больше ходить… верно, спазмы?

— Ах, нет… нет… не спазмы… я думала, что я успею доиграть эту пульку… Но, Боже мой, что со мною будет? Возок мой! Ради Бога, возок… скорей! Ох, скорее!..

Суматоха сделалась общею. Одни кричали: «Экипаж г-жи Шавочкиной!» Другие закутывали её в салоп, третьи тёрли ей виски.

Во всё это время Шавочкина была совсем полумёртвая, но руки её, в которых заключалось восемь в червях, так крепко были прижаты к её груди, как будто они приросли к этому месту.

В таком положении её посадили в возок и отправили домой.

Долго после того гости Елены Львовны рассуждали между собой, терялись в догадках и никак не могли догадаться, что такое сделалось с г-жой Шавочкиной.

На другой день происходила следующая сцена: Шавочкина лежала в постели. Она была очень слаба.

Возле её кровати стоял маленький столик, заставленный скляночками и баночками, а на постели возле больной лежало несколько карт, которые она по временам брала в руки, смотрела на них грустным взором и шептала, качая головой: «Милости просим… в кои-то веки пришла игра… надобно же, чтобы так случилось…»

Недалеко от больной сидел доктор и прописывал рецепт.

В комнате царствовал полусвет, на окна были опущены зелёные шторы.

Кончивши свой рецепт, доктор взял свою шляпу, подошёл к больной, ещё раз пощупал у неё пульс, отдал окончательные приказания и пошёл вон из комнаты.

— Доктор, — сказала больная едва слышным голосом.

Доктор воротился.

— Доктор, — повторила больная, — можно ли мне сегодня играть в преферанс?

Удивлённый доктор вытаращил глаза и уронил шляпу.

— Что вы… сударыня… — отвечал он, — возможно ли это?!

— Но почему же, доктор?

— Придите в себя, сударыня! В первый день после родов… если вы хотите умереть — пожалуйста, играйте…

— Но почему же?..

— Вам нужно спокойствие, а за преферансом вы неизбежно должны ажитироваться, сердиться… это вас убьёт… Но это бред, а не желание, и я запрещаю вам это делать строжайшим образом.

— Добрый доктор, позвольте… я только одну пулечку… и то по грошу… уж, верно, в такую игру я не буду сердиться…

Доктор внимательно посмотрел на больную, пощупал пульс, прописал за уши пиявок и уехал.

Завернувшись в свою енотовую шубу и забившись в угол своего возка, доктор думал: «Да, это замечательно… преферанс… медицина должна обратить на это явление особенное внимание… Я со своей стороны сделал важное открытие… после теперешнего случая я совершенно убеждён, что моя mania praeferantica[86] существует».

Картина VI
Героини преферанса

Mesdames![87] Послушайте: вам непременно должно отыскать эту гениальную голову, дознаться, кто был необыкновенный человек, изобретший преферанс, сложиться и соорудить ему памятник.

Вы не можете представить, что он для вас сделал! Он поднял вас на целую голову выше остальных женщин, он сравнял вас с мужчиной, он раскрыл перед целым светом всю сокровищницу ваших способностей, всю силу вашего характера; он доказал, что героиня преферанса способна к подвигам великим, наконец — он дал вам новую стихию, новую жизнь.

Я буду публично защищать эту тему и повторяю торжественно: героиня преферанса есть женщина великая, когда она находится в своей стихии, то есть за преферансом! Нет труда, который бы она не преодолела, нет страдания, которого бы не забыла, нет жертвы, которой бы не принесла. Вот тут-то видна вся гибкость женской натуры, всё богатство её способностей. Русский солдат не вынесет того в походе, что героиня преферанса: она будет играть в преферанс, не спавши несколько ночей сряду и питаться одной чечевицей; будет играть в нетопленой комнате, где 29 градусов холода; будет играть в 40 градусов жары; не услышит грозы, не почувствует землетрясения; для преферанса она забудет назначенное rendez-vous,[88] не услышит пожатия руки и выйдет на дуэль. Я уже не говорю о том, к чему могут быть тут способны их руки… Подтасовать, передёрнуть, сделать коробочку — это всё равно что выкурить сигарку.

Видите ль теперь, что героиня преферанса есть женщина великая?

Герои преферанса — это ничто в сравнении с ними; это только ничтожные оруженосцы героинь, которые для этого и вооружены лучше, и латы на них крепче, и воинский крик их громче и страшнее. Герои в сравнении с ними суть простые рыбаки в море преферанса, которые большей частью честно и добросовестно закидывают свою удочку, только изредка прицепляя к ней какую-нибудь отраву; героини — напротив — это истинные пираты, настоящие форбаны,[89] безжалостные, беспощадные, беспардонные.

В доказательство всего этого я представлю моему читателю несколько экземпляров — пусть судит сам:

Пульхерия Абрамовна, пожалуйте сюда, на сцену!

Рекомендую — это вот какая история: у Пульхерии Абрамовны нет этого и заведения, чтобы платить проигранные деньги.

Например, вчера она проиграла вам пять рублей и по обыкновению сказала: «хорошо-с!» — Через неделю вы выиграли у неё четыре с полтиной. При расчёте она говорит вам: Иван, дескать, Иванович, вот в прошедший раз я проиграла вам пять рублей да сегодня четыре с полтиной, так дайте мне ещё пятиалтынный — за мной уж так и будет ровно десять рублей.

Г-жа Орелкина! Милости просим! О, эта истинная потеха! Орелкина уже старушка, и уж я не знаю, от старости или от какой другой причины, только она всегда трясёт головой в знак отрицания. Недавно случился преуморительный анекдот. Играет она в преферанс, к одному из играющих пришла игра, Орелкина и ещё один молодой человек вистуют. Старуха уже несколько раз пудрила его до того, что он не знает, как с ней играть. Но вот они играют. Орелкина злится и ругается; молодой человек растерялся и не знает, что ему сносить. Вот он схватится за карту да посмотрит на старуху, а та по обыкновению качает головой в знак отрицания. Бедняк, не зная, что это всегдашняя её привычка, и думая, что она не велит ему ходить с этой карты, возьмётся за другую — и опять посмотрит на Орелкину, а та опять замотает головой. Перебравши таким образом все карты и все неудачно, молодой человек вышел наконец из себя, бросил карты и вскрикнул с отчаянием: «Но чёрт возьми, после этого я, право, не придумаю, с чего ходить!»

Все свидетели этого анекдота помирали со смеху.

Акулина Саввишна — вот ещё героиня — то храбреющая, как говорится. Она ещё в начале игры предупредит вас, что у неё эпилепсия, и, если выиграет, так ничего, если же проиграла, — как только пришло время расплачиваться, — закричит: ай, припадок! Бац об пол, — а там и пиши пропало…

Ну, а слыхали ль вы, мои читатели, об Аннете Балаболкиной? У этой есть попугай, который очень удачно выговаривает «пас» и ещё удачнее «кёр».

M-lle Балаболкина по целым часам играет с ним в преферанс. Надобно посмотреть, как серьёзно и как наивно она даёт ему карты и спрашивает: «В чём вы играете, M-r Клико?»

— Кёр! — кричит Клико.

Аннета Балаболкина пресерьёзно возражает: «Вист!»

Или: M-lle Балаболкина говорит: «Я прикупаю, а вы что, M-r Клико?»

— Пас! — отвечает Клико.

Ну-с, а Фишечка, которая оттузила своего суженого? А г-жа Шавочкина — будто это не героини?

Согласитесь же, что после всего этого герои преферанса в сравнении с героинями не стоят медного гроша.

Часть II
Медико-философическое рассуждение о пользе и вреде преферанса

Что же такое преферанс? Откуда он? Откуда его дивное, его волшебное влияние на человека? Отчего проявляется в нём это сладкое усыпление, это самозабвение, заставляющее г-на Хрюкченко позволять своей жене петь дуэты с Иваном Спиридоновичем и заглушающее в г-же Шавочкиной голос и природы, и голос рассудка? По каким законам развивает он в человеке эту энергию и проявляет это буйство, которое заставило Фишечку Фефёлкину добраться до рожи своего суженого?

Вот эти-то и подобные им вопросы и были причиною моего медико-философического рассуждения.

В самом деле, влияние преферанса неограниченно! Он сделался как будто народной стихией, как азбука, как торговля; он вошёл в народные поговорки, пословицы, шутки; втёрся в наш будничный быт, занял самое почётное место в нашем языке, в наших встречах и светских отношениях. Прислушайтесь: нынче после обычного вопроса, — как поживаете, — следует непременно: как вы поигрываете в преферанс? Но отнимите у человека его вековую привычку к первому вопросу и поверьте, что при встрече с вами будут говорить: «А, здравствуйте, Иван Иванович, как вы поигрываете?» Уверяю вас!

Вопрос, играете ли вы в преферанс, нынче равносилен вопросу: умеете ли вы читать по-русски? Попробуйте сказать «нет» — и вас встретит точно такая же презрительная гримаса и такие же знаки удивления, как если бы вы сказали, что не умеете читать. Этого мало: многие думают, что преферансом можно быть сыту, можно утолить жажду, вылечиться, согреться и т. п. Клянусь вам!

Скажите, что у вас болит голова, и вас будут уверять, что, если вы сыграете пульку, так пройдёт… Скажите, что вам надобно принять александрийского листа, вы встретите ответ: «Э, полноте, сыграемте-ка пульки три в преферанс, так это будет лучше всякого лекарства!»

В человеке, который три дня не ел, не примут столько участия, сколько в том, который три дня не играл в преферанс.

Недавно какой-то сметливый бедняк, зная, как трудно обыкновенными средствами возбудить сострадание в людях, ходил по домам и просил, как нищий, на преферанс. Поверите ли?.. Все сердца полетели к нему на помощь! Жёны бежали к мужьям, дочери к отцам: «Дружочек, душечка, папенька! Какой-то несчастный просит на преферанс!.. Подайте! Он должен быть очень хороший и благородный человек!..» И выдумка удалась бедняку как нельзя лучше!..

Что же это? Откуда эти дивные результаты?.. Право, диву даёшься.

Мне скажут, что все вообще игры увлекательны, что все они и всегда имели сильную власть над человеком. Согласен. Но все они — вздор; мелочь в сравнении с преферансом. Как временная потребность испорченной натуры человека, они и действовали на неё только временно и господствовали в известных слоях общества, оставляя другие неприкосновенными. Посмотрите же: явился преферанс — и вытеснил, задавил, уничтожил своих предшественников, залил, затопил всё! Всех коснулся волшебным жезлом своим, и все — мужчины и женщины, старики и старухи, дети, барышни, лакеи и кухарки — всё это поднялось, всё заиграло в преферанс. Между тем всякий должен сознаться и сознаётся, что это превздорная, преглупая и преничтожная игра.

Что же такое преферанс?

Я со своей стороны думаю, что это новая страсть, происшедшая из вновь образовавшейся шишки на нашем черепе, из той именно, которая при покойнике Гале была ещё крошечная и которая, по его мнению, должна была вырасти и проявить какую-то небывалую, уродливую страсть.

Впрочем, это только гипотеза. Но вот вопрос: от чего это могущество, это обаяние преферанса? Философская пытливость останавливается на двух обстоятельствах: на упомянутой ничтожности самой игры и на её названии, которое происходит от латинского praefero — предпочитаю. Не участвует ли тут эгоизм человека, это желание быть лучше всех, выше всех, впереди всех? Ведь мы век свой дети в наших играх, всегда стараемся опередить друг друга?!

Ничтожество игры также, по моему мнению, дело довольно серьёзное. Надобно предполагать, что этот общий, этот колоссальный успех преферанса зависит от второй причины ещё больше, нежели от первой. По ничтожности своей он доступен всем: детям, кухаркам, старикам, выжившим из ума, девушкам-ветреницам, ну, решительно всем!

Но как бы то ни было, преферанс, как явление необыкновенное, должен остаться задачей философской и впоследствии иметь собственную теорию, и потому как философскую проблему я передаю его потомству, а теперь ограничусь разбором его явления и происходящих оттуда пользы и вреда для рода человеческого.

Всякая страсть, перешедшая естественные границы, делается нравственной болезнью; всякий стимул, действующий на наше тело, производит в нём впоследствии физическое расстройство; наконец всякая усиленная идея, всякая маленькая странность общества может вырасти и расшириться до уродливости и действовать вредно.

Преферанс, или, лучше сказать, страсть к преферансу, вмещает в себя эти три тезиса и необходимо должно иметь свою вредную и полезную стороны. Но польза преферанса есть только отрицательная. О ней мы скажем несколько слов впоследствии. Вред же положительный и притом двоякий: нравственный и физический.

В этом отношении преферанс нельзя иначе рассматривать, как с медицинской точки зрения.

Для этого мы должны по необходимости представить себе страсть к преферансу в виде терапевтической болезни, которую для порядка и назовём: преферансобесие (mania praeferantica).

В медицинском отношении это есть болезнь, похожая на запой (delirium tremens)[90] или на состояние, происшедшее от приёмов опиума.

Если мы рассмотрим припадки этой болезни, то вместе с тем определим и физический вред, от неё происходящий.

Если при начинающейся болезни страдалец не примет надлежащих предосторожностей, то появляются следующие припадки:

1. Развивается геморрой, от продолжительного сидения начинает болеть поясница и спина, так что больной, вставши из-за ломберного стола, долго не может разогнуться.

2. От беспрерывного волнения и досады расстраивается печень: острая желчь отделяется в большом количестве и портит пищеварение, является боль под ложечкой, спазмы, запоры и понос попеременно.

3. Далее — являются приливы крови к сердцу и голове и образуют у молодых людей первый зародыш чахотки, а у стариков — грудной водянки.

4. Отделение едкой желчи увеличивается; она входит в кровь, отравляет нервы, пропитывает человека насквозь, как губку; изменяет его нрав и характер и производит неистовое бешенство.

Вот это именно тот самый припадок, который случился с Фишечкой, когда она оттузила Петра Петровича.

5. Иногда же этих припадков не бывает, а начинается прямо поражением нервной системы. Сначала чувствуется какое-то приятное щекотание в душе, какое-то опьянение, именно как будто от приёмов опиума. Иногда это чувство переходит в бешенство, иногда же в тихое, приятное, фантастическое чувство, совершенно изменяющее характер человека и представляющее ему всё в лучшем, в радужном свете.

Вот это-то чувство сделало то, что Хрюкченко забывал за преферансом жену свою и позволял ей петь дуэты с Иваном Спиридоновичем.

6. Далее — нервное расстройство усиливается; являются обмороки, конвульсии, подёргивание мускулов лица и т. п.

7. Наконец, если больной вынес благополучно все вышеозначенные припадки, болезнь переходит в настоящее преферансобесие, которое, как я уже сказал, похоже на запой и которое заставило г-жу Шавочкину, бывшую на смертном одре, просить у своего доктора позволения играть в преферанс!

Нравственный вред от преферанса ощутителен не менее. Не будем говорить о том, что человек, играющий с утра до вечера в преферанс, делается настоящим автоматом; не будем повторять, как странен, как несносен хозяин дома, который заставляет своих гостей играть до обморока, как это случилось с бедным Фомой Лукичём; оставим и то, что много полезного и приятного забывается для преферанса, — возьмём в пример женщин — одних только женщин, которые больше других страдают от этой несчастной мании.

За преферансом женщина перестаёт быть женщиной: натура её грубеет и незаметно переходит в мужскую. Здесь она теряет свою грацию, свою наивность, приучается курить трубку, нюхать табак; привыкает кричать, браниться, сплетничать. За преферансом вы уже не увидите в ней этой теплоты сердечной, этой магнетической таинственности, которая так влечёт нас к ней, которая делает её для нас загадкой и родит в нас любовь. Здесь женщина перестаёт быть доброй, кроткой, снисходительной — теперь она только игрок, эгоистка! Душа её черства и не отзовётся ни на какое чувство… Выигрыш — вот цель её!.. И если можно, она обыграет вас наверное!

Вы увидите, как это прекрасное лицо коробят судороги, увидите, как эти добрые, очаровательные глаза мечут искры бешенства, как эти соблазнительные губки съёживаются и пачкаются пеной слюны.

Вы не поверите глазам своим, видя, как это прекрасное создание, иногда белокурое, иногда черноглазое, упоительное, за страстный взгляд которого вы не приищите цены, как эта волшебница дрожит, плачет, трясётся над гривенником!

Перед вами женская скупость! Не мужская скупость, смягчённая приличием и прикрытая твёрдостью характера, — нет, скупость женская, мелкая, гнусная, грошовая, со всеми уродливыми, приторными и комическими своими припадками.

А случалось ли вам видеть когда-нибудь, как прекрасная женщина, мать бедного малютки, взбешённая за преферансом, кормит грудью своего ребёнка, когда ад ещё клокочет в душе и желчь течёт вместо молока?.. О, отвернитесь и отойдите от этой сцены.

Но сказавши столько о вреде преферанса, я, как честный человек, не умолчу и о полезной его стороне: я уже сказал, что преферанс полезен отрицательно:

1. В эту игру полезно играть ипохондрикам, страдающим ревматизмом, подагрой и другими нервными болезнями, по тому закону, что когда возбуждена деятельность мозга, то все болезни, происходящие от страдания низшей нервной системы, утихают.

2. Преферанс полезен пьяницам, по известному закону: подобное подобным уничтожается.

3. Сумасшедшим. Ибо нет помешательства, которое бы не уступило преферансобесию.

4. Преферанс есть драгоценное средство для женихов, если они хотят испытать нрав своей суженой.

5. Для жён, имеющих ревнивых мужей, и т. п.

Но довольно — всяким серьёзным рассуждением можно наскучить. Мне только хотелось пояснить моим читателям некоторые случаи из моих картин, которые без этого могут показаться фарсами.

<1847 г.>

ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ ТОЛСТОЙ
Два гусара[91]
Глава XIII

После чаю старушка пригласила гостей в другую комнату и снова уселась на своё место.

— Да вы отдохнуть не хотите ли, граф? — спрашивала она. — Так чем бы вас занять, дорогих гостей? — продолжала она после отрицательного ответа. — Вы играете в карты, граф? Вот бы вы, братец, заняли, партию бы составили во что-нибудь…

— Да ведь вы сами играете в преферанс, — отвечал кавалерист, — так уж вместе давайте. Будете, граф? И вы будете?

Офицеры изъявили согласие делать всё то, что угодно будет любезным хозяевам.

Лиза принесла из своей комнаты свои старые карты, в которые она гадала о том, скоро ли пройдёт флюс у Анны Фёдоровны, вернётся ли нынче дядя из города, когда он уезжал, приедет ли сегодня соседка и т. д. Карты эти, хотя служили уже месяца два, были почище тех, в которые гадала Анна Фёдоровна.

— Только вы не станете по маленькой играть, может быть? — спросил дядя. — Мы играем с Анной Фёдоровной по полкопейки… И то она нас всех обыгрывает.

— Ах, по чём прикажете, я очень рад, — отвечал граф.

— Ну, так по копейке ассигнациями! уж для дорогих гостей идёт: пускай они меня обыграют, старуху, — сказала Анна Фёдоровна, широко усаживаясь в своём кресле и расправляя свою мантилию.

«А может, и выиграю у них целковый», — подумала Анна Фёдоровна, получившая под старость маленькую страсть к картам.

— Хотите, я вас выучу с табелькой играть, — сказал граф, — и с мизерами! Это очень весело.

Всем очень понравилась новая петербургская манера. Дядя уверял даже, что он её знал, и это то же, что в бостон было, но забыл только немного. Анна же Фёдоровна ничего не поняла и так долго не понимала, что нашлась вынужденной, улыбаясь и одобрительно кивая головой, утверждать, что теперь она поймёт и всё для неё ясно. Немало было смеху в середине игры, когда Анна Фёдоровна с тузом и королём бланк говорила мизер и оставалась с шестью. Она даже начинала теряться, робко улыбаться и торопливо уверять, что не совсем ещё привыкла по-новому. Однако на неё записывали, и много, тем более что граф, по привычке играть большую коммерческую игру, играл сдержанно, подводил очень хорошо и никак не понимал толчков под столом ногой корнета и грубых его ошибок в вистованье.

Лиза принесла ещё пастилы, трёх сортов варенья и сохранившиеся особенного моченья опортовые яблоки и остановилась за спиной матери, вглядываясь в игру и изредка поглядывая на офицеров, и в особенности на белые с тонкими розовыми отделанными ногтями руки графа, которые так опытно, уверенно и красиво бросали карты и брали взятки.

Опять Анна Фёдоровна, с некоторым азартом перебивая у других, докупившись до семи, обремизилась без трёх и, по требованию братца уродливо изобразив какую-то цифру, совершенно растерялась и заторопилась.

— Ничего, мамаша, ещё отыграетесь!.. — улыбаясь, сказала Лиза, желая вывести мать из смешного положения. — Вы дяденьку обремизите раз: тогда он попадётся.

— Хоть бы ты мне помогла, Лизочка! — сказала Анна Фёдоровна, испуганно глядя на дочь. — Я не знаю, как это…

П. А. Федотов «Игра в карты (Федотов и его товарищи по лейб-гвардии Финляндскому полку)». 1840 г. 24,8 × 33,6 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва

— Да и я не знаю по этому играть, — отвечала Лиза, мысленно считая ремизы матери. — А вы этак много проиграете, мамаша! И Пимочке на платье не останется, — прибавила она шутя.

— Да, этак легко можно рублей десять серебром проиграть, — сказал корнет, глядя на Лизу и желая вступить с ней в разговор.

— Разве мы не ассигнациями играем? — оглядываясь на всех, спросила Анна Фёдоровна.

— Я не знаю как, только я не умею считать ассигнациями, — сказал граф. — Как это? то есть что это ассигнации?

— Да теперь уж никто ассигнациями не считает, — подхватил дядюшка, который играл кремешком и был в выигрыше.

Старушка велела подать шипучки, выпила сама два бокала, раскраснелась и, казалось, на всё махнула рукой. Даже одна прядь седых волос выбилась у ней из-под чепца, и она не поправляла её. Ей, вероятно, казалось, что она проиграла миллионы и что она совсем пропала. Корнет все чаще и чаще толкал ногой графа. Граф списывал ремизы старушки. Наконец партия кончилась. Как ни старалась Анна Фёдоровна, кривя душою, прибавлять свои записи и притворяться, что она ошибается в счёте и не может счесть, как ни приходила в ужас от величины своего проигрыша, в конце расчёта оказалось, что она проиграла девятьсот двадцать призов. «Это ассигнациями выходит девять рублей?» — несколько раз спрашивала Анна Фёдоровна, и до тех пор не поняла всей громадности своего проигрыша, пока братец, к ужасу её, не объяснил, что она проиграла тридцать два рубля с полтиной ассигнациями и что их нужно заплатить непременно. Граф даже не считал своего выигрыша, а тотчас по окончании игры встал и подошёл к окну, у которого Лиза устанавливала закуску и выкладывала на тарелку грибки из банки к ужину, и совершенно спокойно и просто сделал то, чего весь вечер так желал и не мог сделать корнет, — вступил с ней в разговор о погоде.

Корнет же в это время находился в весьма неприятном положении. Анна Фёдоровна с уходом графа и особенно Лизы, поддерживавшей её в весёлом расположении духа, откровенно рассердилась.

— Однако как досадно, что мы вас так обыграли, — сказал Полозов, чтоб сказать что-нибудь. — Это просто бессовестно.

— Да ещё бы, выдумали какие-то табели да мизеры! Я в них не умею; как же ассигнациями-то, сколько же выходит всего? — спрашивала она.

— Тридцать два рубля, тридцать два с полтиной, — твердил кавалерист, находясь под влиянием выигрыша в игривом расположении духа, — давайте-ка денежки, сестрица… давайте-ка.

— И дам вам всё; только уж больше не поймаете, нет! Это я и в жизнь не отыграюсь.

И Анна Фёдоровна ушла к себе, быстро раскачиваясь, вернулась назад и принесла девять рублей ассигнациями. Только по настоятельному требованию старичка она заплатила всё.

На Полозова нашёл некоторый страх, чтобы Анна Фёдоровна не выбранила его, ежели он заговорит с ней. Он молча потихоньку отошёл от неё и присоединился к графу и Лизе, которые разговаривали у открытого окна.

М. И. ПЫЛЯЕВ
Старое житьё
Глава «Азартные игры в старину»
(отрывок)

В России карты, как и шахматы, зернь и тавлеи, или шашки, были уже известны в XVI столетии. Особенно процветала в эту эпоху зернь. Зернь были небольшие косточки с белою и чёрною сторонами. Выигрыш определялся тем, какою стороною упадут они, будучи брошены; искусники умели бросать их так, что они падали тою стороною, какою хотелось. Эта игра, как и карты, считалась самым предосудительным препровождением времени, и в каждом наказе воеводам предписывалось наказывать тех, кто будет заниматься ею.

Костомаров говорит, что при царе Алексее Михайловиче жадность к деньгам однажды пересилила эту нравственную боязнь власти; в Сибири, в 1667 г., зернь и карты отданы были на откуп, но в следующем году правительство устыдилось такого поступка и опять уничтожило откуп и подвергло их преследованию. Допустить эти игры тем более считалось предосудительным, что они были любимым занятием лентяев, гуляк, негодяев, развратных людей, пристанищем которых были корчмы или кабаки, где им для игры отводили тайные кабацкие бани. Эти запрещённые игры особенно были распространены между служащими людьми. Русские распространили употребление их между инородцами Сибири: остяками, татарами и другими, а так как русские играли лучше инородцев, то оставались всегда в выигрыше и приобретали от них дорогие меха.

Карты не были в таком большом употреблении, как зернь, но как забава были допущены даже при дворе; так, при царе Михаиле Фёдоровиче, для забавы маленькому Алексею Михайловичу со своими сверстниками, куплены были карты. Что касается до шахмат, то эта игра была любимым препровождением времени царей и бояр, да и вообще русские очень любили их в старину, как и тавлеи или шашки. Однако благочестие и эти игры причисляло к такой же бесовщине, как зернь, карты и музыку.

Как игра в зернь или в кости, так и в карты у нас при царе Алексее Михайловиче строго преследовались и, наконец, совсем были запрещены…

Император Пётр Великий никогда сам в карты не играл и картёжной игры при дворе своём не терпел. Но есть основания предполагать, что карточные игроки в то время уже действовали. Так, по уставу Петра, в армии и во флоте не дозволялось проигрывать в карты более одного рубля. Пётр, впрочем, любил играть в шахматы со своим крестовым священником Хрисаноровым. За искусство выигрывать партию царь прозвал его «поп битка».

В царствование императрицы Анны Иоанновны при дворе входит в моду игра в карты, и любимцы государыни, Бирон и Остерман, играют на крупные суммы с иностранными послами. При дворе в это время сильно царствует разорительная игра в фаро и квинтич. При императрице Елизавете азартные игры не прекращаются: граф Алексей Разумовский почти ежедневно проигрывает большие суммы и в нетрезвом виде даже поколачивает своих партнёров. Щедрый и не дороживший деньгами, он держал у себя в доме большой банк и проигрывал тем, с кем хотел поделиться деньгами. Случалось, что иные из его гостей делились с ним его капиталами без его ведома и выносили деньги полными карманами и шапками.

В петербургском обществе в это время уже существовало много игорных домов и один из них у Вознесенья, у известной Дрезденши, вёл свои обороты открыто.

При Петре III картёжная игра не имеет уже той силы; этот государь указом воспрещает играть в фаро, квинтич и в прочие всякого звания азартные игры, а только позволяет употреблять игры в знатных дворянских домах и то не на большие, но на самые малые суммы денег, и не для выигрыша, но единственно для препровождения времени, как-то: в ломбер,[92] в кадрилию,[93] в пикет, в контру[94] и в памфил.[95]

В царствование императрицы Екатерины II входят в моду следующие карточные игры: рест, вент-эн, кучки, юрдон (самая азартная: от неё происходит имя проюрдонился), гора, макао, штосс, три и три, рокамболь, тентере, а-ла-муш и совершенно выходят из моды старинные игры, как-то: тресет, басет, шнип-шнап-шнур, марьяж, дурачки с пар, дурачки в навалку, дурачки в две карты, ерошки или хрюшки, три листка и семь листов, носки и никитишны.

Екатерина II в Уставе Благочиния (8 апреля 1782 г.) запрещает играть картами или иным чем в игры, основанные единственно на случае или «газартные», и предлагает администрации следить, чтобы никто не мог: 1) дом свой или нанятой открыть днём или ночью игрокам и ради запрещённой игры; 2) в доме, открытом днём или ночью, игрокам и ради запрещённой игры играть; 3) от запрещённой игры иметь единственное пропитание; 4) купцам или ремесленникам, или маклерам быть или находиться тут при запрещённой игре, или в оной игре записывать, или счёт держать, или замечать чем, или способствовать игре, или для той игры носить с собою, или посылать, или взаймы дать, или брать, или обещать, или инако прямо, или стороною доставить для той игры золото или серебро, монетою или в деле, или ассигнациями, или медные деньги, или драгоценные каменья в деле или не в деле, или вещи, или иной товар, какого бы звания ни был, или вексель; 5) в игре во всякой употребить воровство — мошенничество.

Замечательно, что в законах против игр в прошлом столетии (XVIII. — Ред.) обозначаемы были поименно игры, признанные запрещёнными; потом было прекращено именование их, в том, конечно, убеждении, что игроки могут и простым играм придать свойства азартных.

Ещё ранее этого указа, в 1771 г., указом от 13 октября воспрещено было платить долги по карточной игре и велено отказывать в уплате денег заимодавцам, ежели заведомо на игру давали оные. В этом указе сказано было, что «отцы и матери детей неотделённых платить за них долгов карточных неповинны» и «данные от сих последних векселя и закладные почитаются недействительными».

Шулеров в Екатерининское время было множество; особенно этой профессией занимались разные иностранцы-авантюристы.

Во время пребывания Екатерины II в городе Могилёве и даже ранее её приезда за месяц этот город уподобился самой многолюдной столице, и здесь, по рассказам современников, на беспрестанных праздниках и балах кипела такая карточная игра, каковой, конечно, ни прежде, ни после в России не бывало.

Один князь Сапега проиграл тогда всё своё состояние, равнявшееся многим миллионам. В это время здесь на зелёном поле отличались два далматинца, графы Зановичи. Эти искатели приключений начали свои шулерские подвиги ещё в Венеции, и их портреты за разные мошеннические проделки были там повешены на виселице рукою палача.

Зановичи позднее были уличены у нас в подделке фальшивых сторублёвых ассигнаций, и меньшой Занович был схвачен в Москве, у самой заставы; при нём найдено было слишком 700 000 фальшивых ассигнаций, все сторублёвого достоинства. Зановичи долго содержались в Балтийском порту, и во время нападения на этот порт шведов, в 1789 г., по малочисленному гарнизону, братья явились защитниками последнего, где разумными советами и личною храбростью оказали большие услуги русским, за что были освобождены и высланы за границу.

Не менее такой известностью крупного шулера пользовался в Екатерининское время некто барон Жерамбо. Он ходил в каком-то фантастическом чёрном костюме, обшитом серебром; на груди у него была мёртвая голова. Он писал латинские стихи и ездил на собаках, но в сущности он был шулер самый ловкий, и если кто-нибудь ему попадался в руки, то выходил проигравшимся до последней рубашки.

Но, несмотря на строгие законы и запрещения, азартная игра в царствование Екатерины II велась даже при дворе, а от двора распространялась и во всех слоях общества. Энгельгардт в своих записках утверждает, что азартные игры хотя были запрещены законом, но правительство на то смотрело сквозь пальцы.

Случалось, однако, что императрица иногда и преследовала игроков. Так, письмом от 7 августа 1795 г. к московскому главнокомандующему Измайлову она предписывает: «Коллежских асессоров Иевлева и Малимонова, секунд-майора Роштейна, подпоручика Волжина и секретаря Попова за нечистую игру сослать в уездные города Вологодской и Вятской губерний под присмотр городничих и внеся при том имена их в публичные ведомости, дабы всяк от обмана их остерегался». У Волжина при том было отобрано векселей, ломбардных билетов и закладных на 159 000 рублей и, кроме того, множество золотых и бриллиантовых вещей. Все эти богатства приказано было «яко стяжание, неправедным образом снисканное и ему не принадлежащее, отдать в приказ Общественного призрения Московской губернии на употребления полезные и богоугодные».

В том же году Бантыш-Каменский писал князю Куракину:[96] «У нас сильный идёт о картёжных академиках перебор. Ежедневно привозят их к Измайлову; действие сие в моих глазах, ибо наместник возле меня живёт. Есть и дамы…»

Через несколько дней он пишет опять Куракину: «Академики картёжные, видя крепкий за собой присмотр, многие по деревням скрылись».

Из рассказов современников видно, что в Екатерининское время в каждом барском доме по ночам кипел банк и тогда уже казённый ломбард более и более наполнялся закладом крестьянских душ. Не к добру в первое время послужило дворянству это учреждение дешёвого и долгосрочного кредита. Двадцать миллионов, выданные помещикам, повели к ещё большему развитию роскоши и разорению дворянства. Быстры и внезапны были переходы от роскоши к разорению.

В большом свете завелись ростовщики-менялы; днём разъезжали они в каретах по домам с корзинами, наполненными разными безделками, и променивали их на чистое золото и драгоценные каменья, а вечером увивались около тех несчастливцев, которые проигрывали свои имения, давали под залог вещей деньги и выманивали у них последние средства.

У Загоскина в воспоминаниях находим описание одного из таких ростовщиков сиятельного происхождения, отставного бригадира, князя Н., промотавшего четыре тысячи душ наследственного имения. Вот как описывает он место его действий на одном из московских великосветских вечеров, где в ту эпоху подобный ростовщик-торговец был необходимой принадлежностью.

«Посреди комнаты стоял длинный стол, покрытый разными галантерейными вещами; золотые колечки, серёжки, запонки, цепочки, булавочки и всякие другие блестящие безделушки расположены были весьма красиво во всю длину стола, покрытого красным сукном. За столом сидел старик с напудренной головой, в чёрном фраке и шитом разными шелками атласном камзоле. Наружность этого старика была весьма приятная, и, судя по его благородной и даже несколько аристократической физиономии, трудно было отгадать, каким образом он мог попасть за этот прилавок. Да, прилавок, потому что он продал при нас двум дамам: одной золотое колечко с бирюзой, а другой небольшое черепаховое опахало с золотой насечкой; третья, барышня лет семнадцати, подошла к этому прилавку, вынула из ушей свои серёжки и сказала:

«— Вот возьмите! Маменька позволила мне променять мои серьги. Только, воля ваша, вы много взяли придачи: право, десять рублей много!

— Ну, вот ещё, много! — сказал продавец. — Да твои-то серёжки и пяти рублей не стоят.

— Ах, что вы, князь! — возразила барышня. — Да я за них двадцать пять рублей заплатила…»

Императрица Екатерина II игрывала сама в карты, но большею частью с иностранными министрами или с тем, кому прикажет; для такой игры карты подавали гостям, по назначению, камер-пажи, но случалось, что на парадных и торжественных вечерах государыня играла, расплачиваясь бриллиантами. Так, на празднике Азора, в комнатах Эрмитажа, 13 февраля 1778 г., данного в честь рождения первого внука императрицы, розданы были избранным гостям афиши от имени «Азора, африканского дворянина», который, «как представитель страны золота, серебра, драгоценных камней и чудовищ, не мог выбрать минуты более благоприятной для своего праздника, как такое время, когда земля, небо, воды и всякого рода твари призваны ознаменовать блестящую эпоху». Далее сказано, что на каждом из столов, приготовленных для игры в макао, будет стоять коробка с бриллиантами и каждая девятка будет оплачиваться камнем в один карат. Императрица в одном из своих писем Гримму рассказывает, что на этот вечер гости поднялись по узенькой лестнице в комнаты музея и игрой в золото и драгоценные камни были особенно поражены дипломаты… После полуторачасовой игры гости поделили между собой оставшиеся бриллианты. В соседних залах в этот вечер горели два огромных вензеля «А» из самых крупных бриллиантов и жемчугов, а под ними стояло двадцать пажей, одетых в глазет, с голубыми шарфами через плечо.

В виде десерта против зеркал стояли в разных сосудах сервиза Бретейля все драгоценные камни четырёх шкапов Эрмитажа. Несомненно, что под именем Азора являлся переодетым сам князь Потёмкин, который был устроителем праздника. Кому бы могла войти в голову такая разорительная затея, как игра в бриллианты, как не князю Потёмкину; великолепный князь Тавриды часто, играя в карты, только один мог платить не деньгами, а бриллиантами.

Про большую игру в карты Потёмкина существует несколько анекдотов. Любимым его партнёром был один калмык, который имел привычку всем говорить «ты» и приговаривать: «Я тебе лучше скажу». Он вёл крупную игру и игрывал со всеми вельможами.

Однажды, понтируя с каким-то знатным молдаванином против калмыка, Потёмкин играл несчастливо и, разгорячившись на неудачу, вдруг с нетерпением сказал банкомёту:

— Надобно быть сущим калмыком, чтобы метать так счастливо.

— А я тебе, — возразил калмык, — лучше скажу, что калмык играет, как князь Потёмкин, а князь Потёмкин, как сущий калмык, потому что сердится.

— Вот насилу-то сказал ты «лучше!», — подхватил, захохотав, Потёмкин и продолжал игру уже хладнокровно.

В другой раз Потёмкин наказал одного из своих партнёров довольно строго за то, что последний, пользуясь его рассеянностью, обыграл его нечестным образом.

— Нет, братец, — сказал ему Потёмкин, — я с тобою буду играть только в плевки; приходи завтра.

Приглашённый не преминул явиться.

— Плюй на двадцать тысяч, — сказал князь.

Партнёр собрал все силы и плюнул.

— Выиграл, братец; смотри, я дальше твоего носа плевать не могу! — произнёс Потёмкин, отдавая проигрыш.

Императрица Екатерина II часто, играя в карты и делая ошибки, терпеливо сносила выговоры от своих партнёров. Камергер Чертков имел обыкновение делать ей такие выговоры; а раз, играя с нею и проигрывая, забылся до того, что с досады не окончил игры и бросил карты на стол. Императрица ни слова не сказала ему и, когда кончился вечер, встала, поклонилась и молча ушла в покои. Чертков просто остолбенел от своего поступка. На другой день, когда гофмаршал вызывал лиц, которые были назначены к её столу, Чертков стоял в углу ни жив ни мёртв. Когда гофмаршал произнёс его имя, он ушам не верил, и когда робко и нерешительно подошёл, то государыня встала, взяла Черткова за руку и прошла с ним по комнате, не говоря ни слова. Возвратясь же к столу, сказала ему:

— Не стыдно ли вам думать, что я могла быть на вас сердита? Разве вы забыли, что между друзьями ссоры не должны оставлять по себе никаких неприятных следов.

Как мы уже упомянули, Екатерина недолюбливала азартных игроков. Про них она говорила: «Эти люди никогда не могут быть полезными членами общества, потому что привыкли к праздной и роскошной жизни. Они хотят всю жизнь свою провести в этой пагубной игре и, таким образом, лишая себя всего своего имения и нисколько об этом не заботясь, делают несчастными и других, которых они обманывают и вовлекают в игры».

Наказанием для игроков в Екатерининское время был арест в тюрьме под крепким караулом. Но иногда прибегали и к более крутым мерам. Так, узнав, что в Москве завелись карточные игроки, она писала главнокомандующему: «Иностранцев высылайте за границу, а своих унимайте, а если нужно будет, то пришлите мне именной список их. Я велю публиковать об них в газетах, чтобы всякий мог их остерегаться, зная ремесло их».

Существует предание, что наши общественные клубы учреждены были в её время для того только, чтобы иметь надзор за азартными игроками. Так, не раз появлялись в то время указы, гласящие, что клубы посещают люди не только такие, что ищут в длинные зимние вечера средства лишь «рассыпать мысли свои», но и такие, которые впадают в «подлые поступки» и особенно умножают страсть к карточной игре.

Императрица знала всех своих придворных, которые вели крупную карточную игру. Узнав, что у её статс-секретаря Попова по ночам съезжаются для большой игры, она спросила его:

— Играете ли вы в карты?

— Играем, государыня, — отвечал он.

— В какую игру?

— И в ломбер (l’ombre) играем.

— Ваш ломбер разорительный, — рассмеявшись, сказала императрица.

До сведения Екатерины дошло, что генерал Левашов ведёт большую азартную игру. Государыня при встрече говорит ему:

— А вы всё-таки, несмотря на запрещение, продолжаете играть?

— Виноват, ваше величество, играю иногда и в коммерческие игры.

Двусмысленный ответ обезоружил гнев императрицы.

Этот В. И. Левашов не изменял своего образа жизни до самой смерти и то и дело выигрывал и проигрывал большие деньги.

Уже позднее, в царствование императора Александра I, Левашов был замешан в какой-то крупный проигрыш. Государь, встретив Левашова, сказал ему:

— Я слышал, что ты играешь в азартные игры?

— Играю, государь, — отвечал Левашов.

— Да разве ты не читал указа, данного мною против игроков?

— Читал, ваше величество, — возразил Левашов, — но этот указ до меня не относится: он обнародован в предостережение «неопытных юношей», а самому младшему из играющих со мною пятьдесят лет.

В Екатерининское время слыл за самого отчаянного азартного игрока известный вельможа века императрицы — Пётр Богданович Пассек. Проигрыши и выигрыши этого страстного игрока ежедневно доходили до многих десятков тысяч рублей. Про Пассека существует следующий рассказ. В одну ночь он проиграл несколько десятков тысяч рублей, долго сидел у карточного стола и задремал. Как вдруг ему приснился седой старик с бородою, который говорит: «Пассек, пользуйся, ставь на тройку три тысячи, она тебе выиграет соника, загни пароли, она опять тебе выиграет соника, загни сетелева, и ещё она выиграет соника». Проснувшись от этого видения, Пассек ставит на тройку три тысячи, и она сразу выигрывает ему три раза.

Существует также очень характерный анекдот про одного из вельмож из «стаи славной» императрицы: играя в присутствии самой Екатерины и почти всего двора чуть ли не с прусским королём и видя неминуемую гибель всего своего огромного состояния, он принуждён был съесть пикового короля, чтобы только игра эта считалась неправильною.

Как мы уже говорили выше, в конце царствования Екатерины II в Москве особенно сильно развилась азартная карточная игра. Это обстоятельство заставило государыню принять крутые меры. Августа 7-го 1795 г. императрица писала главнокомандующему Москвы, д. т. с. Михаилу Михайловичу Измайлову: «Не оставьте подтвердить всем тем, кои в представленном от вас списке поименованы,[97] дабы они от упражнения в разорительных играх всемерно воздержались под страхом нашего гнева и неизбежного взыскания по законам».

В списке картёжников, посланном Измайловым Екатерине II, были такие вельможи и сановники, как, например, Ив. Архаров, князь А. Урусов, князь Василий Сибирский, Ал. Давыдов, Ал. Акулов, Ал. Бибиков, князь Мих. Хованский, С. Тимирязев, Ив. Гарновский, князь Ив. Шаховской, Як. Ханыков, Ст. Лачинов, князь Дм. Голицын, князь Ал. Мещерский, Фёдор Рахманов, Ник. Болтин, Юрий Нелединский; были и иностранцы, содержатели игорных домов, как Бахтазар, Манчалли, Штироли и Пиндорелли. Поводом к составлению этого списка, как говорит А. Т. Болотов, послужил проигрыш казённых денег московским почтамтским кассиром Шатиловичем. Он проиграл 26 тысяч и из боязни наказания отравился, но умерший оставил после себя список, с кем он играл. Этим реестром воспользовался главнокомандующий Измайлов, распределил сумму между игравшими и тотчас же её собрал. Говорили, что попало в список много таких, которые кассира Шатиловича и в глаза не видали.

После этого случая в Москве ходило много слухов про игроков. Так, рассказывали, что, несмотря на величайшие строгости относительно карточных игроков, где-то в игорном доме были забраны приказные с отставными офицерами и последних посадили на три месяца в смирительный дом, а приказных публично на перекрёстках наказывали плетьми. И после этого был выдан приказ, что всем квартальным майорам дана привилегия в частях своих въезжать в дома, как скоро где усмотрят они собрание и карет много, и посмотреть, в чём упражняется хозяин. Эти меры, по слухам, многих удерживали от азартной игры.

По словам современников, в последние годы царствования Екатерины II карточная игра усилилась до колоссальных размеров; дворяне почти только и делали, что сидели за картами; и мужчины, и женщины, и старые, и молодые садились играть с утра, зимою ещё при свечах и играли до ночи, вставая лишь пить и есть; заседания присутственных мест иногда прерывали, потому что из самого заседания вдруг вызывали членов к кому-нибудь на карты; играли преимущественно в коммерческие, но много и в азартные игры. Составлялись компании обыграть кого-нибудь наверняка; поддерживать себя карточною игрою нисколько не считалось предосудительным. Карточная игра больше всего содействовала тому, что многие тратили больше, чем получали, что стали продавать свои имения и даже завели обычай, в первое время всех сильно поразивший, продавать людей без земли, особенно в рекруты, чиновники — растрачивать казённые деньги, дворяне — вступать в откупы и т. п.

В эти годы дошло до того, что зимой, в Москве, в публичных собраниях и клубах и в маскарадах вовсе почти не танцевали, а все садились за карточные столы. Даже музыка больше часа не играла, и, как пишет А. Т. Болотов, плясывали иногда по-русски, но и тут с топаньем и кричаньем и дурно — и то при разъезде, подгулявши.

Почти все сановники Екатерины II были большие охотники до карт, так: канцлер Безбородко нередко целые ночи проводил за зелёным столом. В карточной игре Безбородко не был счастлив, что можно заключить из писем к нему А. И. Моркова; последний от 5 апреля 1782 г. говорит: «Сожалею, что вы так худо ведёте свои дела в картах. С этой стороны я гораздо вас спокойнее. Как в день гульденов шесть выиграю, так вся Гаага мне завидует. Женщины здесь прескверные и по большей части мошенницы: воруют в игре так, что глазом мигнуть нельзя». В другой раз он пишет, поздравляя Безбородку с Новым годом: «Позвольте мне при сём поднести вам маленький календарь, весьма полезный не для чисел, но для ведения карточных счетов».

Богатый граф С. П. Румянцев, блестящий вельможа времён Екатерины, человек высокого ума, большой образованности, был до глубокой старости подвержен картёжной страсти, которой предавался, так сказать, запоем. Он запирался иногда на несколько дней с игроками, проигрывал им баснословные суммы и переставал играть вплоть до нового запоя.

Относительно карт существует рассказ, что Безбородко просил у Екатерины II позволения стрелять из пушек на своей даче на Неве. Государыня, удивлённая просьбою, не отказала своему любимому секретарю. Вскоре лейб-медик Роджерсон, играя в вист, по рассеянности начал делать ошибки (ренонсы), а хозяин-граф приказал каждый раз извещать об этом пушечными выстрелами. Шутка эта так раздражила вспыльчивого лейб-медика, что едва не кончилась крупной ссорой.

Наши баре в старину любили тешиться над своими партнёрами, как мы выше уже говорили. Потёмкин любил играть в карты с калмыком. А известный эксцентрик П. А. Демидов тоже имел у себя такого же чудака для игры в карты — армянина, известного в то время в Москве под именем «Тараса Макарыча», человека недальнего ума, но страстного игрока и пьяницу. Демидов играл с ним в карты, отмечая выигрыш на его лице углем, и нередко, напоив мертвецки пьяным, он отвозил домой в гробу этого партнёра вместе с выигрышем.

Карточною игрою в молодости увлекался до страсти и поэт Державин; вскоре, по возвращении в Петербург, после пугачёвщины, в конце 1775 г., он на оставшиеся у него 50 рублей выиграл в короткое время 40 000 рублей… Потом, познакомясь с князем Вяземским, он часто у него бывал и проводил с ним дни, забывая время в карточной, тогда бывшей в моде, игре в вист. Впоследствии Державин, хотя и не оставлял совсем карточной игры, однако ж более уже не предавался ей с увлечением.

Державин в своей страсти к картам сознаётся так: «Иногда на торжище страсти и любостяжания сидел я за грудами золота, передвигал его туда и сюда, желая и у ближнего притягать к себе не принадлежащее имение или ему своё бросить. И тут я чего не делал? То в кости, то в карты, то в шары, то в шашки, а иногда, — о, грешен окаянный! — загибал я и уголки. Иногда принимался я важничать, морщился и протирал глаза свои и сказывал, что у меня от работы голова вкруг катится, хотя, впрочем, так же как и прочие люди, чужими руками жар загребал; проигрывал я ночь в рокамболь, а поутру за делами дремал на диване». Пушкин тоже, во время пребывания своего в южной России, куда-то ездил за несколько вёрст на бал, где надеялся увидеть предмет своей тогдашней любви. Приехав в город, он до бала сел понтировать и проиграл всю ночь до позднего утра, так что прогулял и все деньги свои, и бал, и любовь свою.

В прошлом столетии (т. е. в XVIII в. — Ред.) карты положительно владели всем высшим обществом. При императрице Елисавете, как говорит императрица Екатерина II, игра в фараон[98] составляла занятие всех придворных дам с утра и до поздней ночи. Сама императрица в то время должна была принимать участие в таком препровождении времени; позднее, в царствование Екатерины II, в известные дни в Эрмитаже, куда собирались придворные дамы и гвардейские офицеры, всегда составлялись партии в ламуш, бостон, реверси и пикет. В частных домах в её время у наших бар, кроме этих игр, играли очень сильно в банк, штосс, квинтич, крепс, пас-дис и ландскнехт.

Князь Вяземский в своих записках рассказывает, что он знал одного нелицеприятного и беспристрастного сына, который говорил ему, что покойный отец его в конце прошлого столетия выиграл у приятеля своего двадцать тысяч рублей на клюкве. Вот как это происходило. Он предложил добродушному приятелю своему угадывать, в которой руке его цельная клюковка, в которой раздавленная. Разумеется, заклад был определён в известную сумму. Игра продолжалась около двух часов. Нужно ли добавлять для простодушного читателя, что вызванный на игру назначал решительно всегда невпопад?

На всех почти публичных маскарадах, гуляньях сто лет тому назад были «горницы для играния в карты». Так, в Большом театре, в Петербурге, давая маскарады, машинист Данпиери и танцовщик Ганцомес извещали публику, что у них будет допущена и игра в карты.

Самые же карты в то время стояли невысоко в цене, и, как видно из публикаций в «С.-Петербургских Ведомостях», цена их на публичных маскарадах была 2 руб. 60 коп. за дюжину. Карты в то время были выписанные из-за границы, а также и петербургского изделия. Карты отдавались на откуп. Откупщиками карточного дела были — именитый гражданин Злобин и с. — петербургский купец Чеблоков.

Император Павел I, когда в 1797 г. 16 декабря запретил привоз иностранных карт и возвысил сбор за клеймение карт, установленный в пользу Воспитательного дома, то дал Чеблокову шпагу и медаль на голубой ленте, а Злобину — одну медаль. Злобин не пожелал выйти из купеческого звания. Он считался богатейшим из откупщиков, но при всём своём богатстве отличался большой простотою; видом он был очень некрасив, неуклюже-толст, из лица красен и вдобавок кос и притом большой заика; ходил он в русском платье и с бородой. Сыновья у него были очень хорошо воспитаны, и один из них был зятем графа Сперанского. Жена Злобина ходила в большом кокошнике на голове и телогрейке, вся одежда её была из золотой парчи и усыпана жемчугом, крупными бриллиантами и другими драгоценными камнями; кокошник у неё был так велик, что не мог пройти в двери, и входила она всегда боком. По рассказам, бриллиантовых вещей у неё было так много, как ни у одной из тогдашних аристократок.

В Екатерининское время в Петербурге существовало восемь немецких карточных фабрик, из них одна принадлежала Воспитательному дому. Позднее, в начале нынешнего (XIX. — Ред.) столетия, учреждённая под покровительством императрицы Марии Фёдоровны Александровская мануфактура стала выделывать по способу Деларю по 14 000 колод ежедневно, но за всем этим она не могла удовлетворить требованиям тогдашнего общества, и карты всегда распродавались быстро, без всякого остатка. Наши карты отличаются достоинствами высшего качества…

В прежние времена спинка карт была белая, на спинках только тарокко и испанских были рисунки или крап; от этого и получилось название «краплёные», присвоенное картам, имеющим это украшение. Впрочем, последнее название у нас теперь понимается иначе: краплёные карты — это такие, которые побывали до игры в руках шулеров.

Игральные карты имеют большое применение в гаданьях у людей суеверных, прибегающих к дознанию будущего. Искусство узнавать будущее по расположению игральных карт не особенно старо и у нас в России восходит не ранее начала нынешнего (XIX. — Ред.) столетия. Привезено оно к нам из Франции; матерью гаданий надо признать известную девицу Ленорман. Многие из наших офицеров, бывших в 1814 г. в Париже, посещали из любопытства квартиру этой знаменитой ворожеи в Турнонской улице, под № 5. Девица Мария Ленорман приобрела себе славу во время консульства и империи. Искусством прорицания девица Ленорман занималась более пятидесяти лет. Пишущему эти строки доводилось знать в Москве одну богатую помещицу г-жу Кр-ну, судьбу которой Ленорман предсказала как по писаному. Эта барыня, в силу её предсказания, что она умрёт ночью, никогда не спала ночью, когда спят люди, а спала днём, и чтобы не знать часа смерти, приказала во всём доме испортить все часы с боем, чтобы не знать времени.

В числе странностей этой барыни было также и то, что она не употребляла никогда для мытья воды, а вместо последней какую-то мазь. Кр-на ездила несколько раз в Париж к Ленорман и раз по просьбе Аракчеева, портрет и оттиск с ладони которого возила к ней для узнания судьбы временщика.

Девятнадцати лет от роду Ленорман уже была известна как хорошая предсказательница и нередко за свои предсказания платилась тюрьмой. Славу Ленорман сделал Наполеон: она предсказала молодому артиллерийскому поручику по чертам на ладони, что он выиграет не одно сражение, покорит царства, будет владычествовать и удивит мир. Эта Сивилла во всех случаях давала советы и императрице Жозефине, которая и покровительствовала ей в благодарность за её блистательные предсказания.

В Петербурге известных гадальщиц на картах было немного: в начале этого столетия — старуха-немка Штольц и в сороковых годах — на Бердовом заводе чухонка, известная под именем Марфуши.

В царствование императора Павла I особенно строгие меры последовали против игроков. Полиция в то время имела приказание прямо являться в дома, где велась игра, и забирать играющих. С. Глинка в своих воспоминаниях рассказывает о том, что после строгого запрещения банка в 1797 г. и всяких поздних собраний в столице тогдашний обер-полицмейстер Эртель, проезжая раз ночью Арбатом, увидев свет во втором этаже одного каменного дома, поспешил туда войти и застал игру. На беду здесь случился поручик Архаровского полка Бессонов, казначей своего батальона. Не участвуя в игре, он спал в комнате на диване. Обер-полицмейстер разбудил его; Бессонов сказал:

— Оставьте меня, завтра нашему батальону ранний смотр. Вы видите, что я спал. Не стыдите меня перед начальником. Для меня честь дороже жизни.

— Ступайте, — прикрикнул Эртель.

— Иду, но только смотрите, чтобы вы не раскаялись.

Часа в четыре ночи привели игроков и Бессонова в дом начальника полка, где по тогдашнему обыкновению стояли и полковые знамёна. Выходит Иван Петрович Архаров, разбуженный тревогою, в колпаке и халате. Взглянув на Бессонова, он сказал:

— Как, и ты здесь?

Посадили приведённых под знамёна. На заботливые расспросы начальника полицмейстер признался, что Бессонова он застал спящим.

— Грешно было тебе, братец, будить!

Смущённый Эртель просил дозволения сказать Бессонову, что до него не будет дела.

— Не надобно было и заводить шума, — прибавил Архаров. — Поди, братец, поправь свой грех.

Эртель пошёл к Бессонову и сказал, что он свободен.

— Поздно! — закричал Бессонов, — я говорил тебе, не води меня сюда, ты привёл: вот тебе!

Была схватка; Бессонов отдан был под суд. Офицеры полка были судьями, они плакали; но в силу устава Петра I выставили в приговоре: лишение руки.

Впрочем, до развязки не дошло, приговор хотя и был послан императору, но за примирением соперников Бессонов был прощён.

Тот же С. Глинка, рассказывая про большую азартную игру в то время, говорит, что С. Ю. Храповицкий, служа в Крыму, спустил всё родовое имущество в бездну карточную. Последний намекает, что счастливым партнёром его был известный герой Отечественной войны М. И. Кутузов, про которого тогда говорили его товарищи: «Кутузова и в картах никто не перехитрит». Но никогда так азартно игры у нас не процветали, как с восшествием на престол императора Александра I. Этот государь вынужден был издать указ «об истреблении непозволительных карточных игр», где, между прочим, было сказано, что «толпа бесчестных хищников, с хладнокровием обдумав разорение целых фамилий, одним ударом исторгает из рук неопытных юношей достояние предков, веками службы и трудов уготованное». На этом основании в то время всех уличённых в азартных играх приказано было брать под стражу и отсылать к суду.

Особенно славилась в эти года Петергофская дорога своими трактирами, где велась тогда адская игра. Эта дорога в те времена была сильно оживлена, гвардейские полки стояли в Стрельне и в Петергофе, ездить в Петербург офицерам без разрешения великого князя не дозволялось. Подписанные дозволения осматривались на заставе. Вследствие этого обстоятельства как почтовые станции, так и все трактиры по этому тракту были полны офицерством, любившим, как тогда говорили: «сушить хрусталь» и «попотеть на листе»; последнее обстоятельство также называлось «бессменным советом царя Фараона», т. е. тут метали банк «от зари до зари».

Особенно сильная игра велась в Красном кабачке, который содержала немка-маркитантка вся в медалях и крестах на груди; по рассказам, играных карт по углам комнат накапливалось так много, что каждый день их собирали лопатами и вывозили возами.

Там за зелёными столами нередко можно было видеть молодцов военных, которые только и знали, что карты и дуэли. Ужасные шрамы на их лицах, очевидно, свидетельствовали о их подвигах, у некоторых бывали и вечно зашнурованные рукава. Были и такие здесь красавцы-молодцы, у которых победы были больше мирные, и не проходило божьего дня, в который бы они не притащили с собою или денег, или бриллиантов, или каких-нибудь других вещей от какой-нибудь пребогатой графини или княжны, предававшейся им и душой, и сердцем. И все эти вещественные отношения ставились на карточных дам.

Житьё того времени носило характер бивуачный; много ещё было в полках старых былых служак, участников наполеоновских войн и походов за границу. Общество офицеров по большей части состояло из старого русского дворянства, жившего не только богато, но подчас и расточительно.

И нередко можно было найти по Петергофской дороге какую-нибудь по внешности развалившуюся крестьянскую избушку, внутренность которой была убрана с изумительной восточной роскошью: неровный и дырявый пол устлан разными персидскими коврами, дверь в избу завешана гобеленом, стены также убраны драгоценными коврами савонери, лавки покрыты красным сукном, простой деревянный стол с ковровой салфеткой, на котором стоял серебряный чайный сервиз, а на окнах расставлены серебряные принадлежности походного погребца. В углу стояла складная кровать, на которой подчас лежала молодая красавица, укутанная в дорогую шаль и в лёгком дезабилье, обшитом дорогими блондами и кружевами.

Такая Лаиса или Аспазия, интимная приятельница какого-нибудь усача-банкомёта, была посвящена во все таинства игры и во все плутни шулерства; она была здесь временная гостья, дормез её или каретка в четвёрку лошадей стояла на постоялом дворе. Госпожа эта приезжала сюда на денёк или два помочь своему другу в картёжных делах. Постоянная квартира у ней была в городе. Её знала вся кутящая молодёжь. Жизнь её верно определял романс, говоря:

Грек из Одессы и жид из Варшавы,
Юный корнет и седой генерал,
Всякий искал в ней любви и забавы
И на груди у неё засыпал…

И нередко весёлые гости такой прелестницы, после нескольких бокалов «искромётного Аи», закладывали банчишко, в конце которого иной гость оставался без туго набитого бумажника, а другой уходил домой и без родового имения.

Про азартную игру этих забытых былых времён находим несколько эпизодов в рассказах С. Славутинского и С. П. Жихарева. Так, последний рассказывает, как он был в Москве в гостях у известного откупщика П. Т. Бородина и как в кабинете хозяина на двух больших круглых столах кипела такая чертовская игра в банк, что от роду, восклицает Жихарев, я не видывал столько золота и ассигнаций. На одном столе метали попеременно князь Шаховской, Чертков, Киселев и Рахманов (дядя известного гастронома, игрок, выигравший более двух миллионов рублей). На другом братья Дурново, Михель и Раевский; понтировало много известных людей. Какой-то Колычев, небогатый вологодский помещик, проиграв 5 тысяч рублей, очень хладнокровно заплатил и отошёл. В другой раз Жихарев рассказывает, как Ст. Шиловский выиграл 5 тысяч у генерала Измайлова и тот заплатил ему деньги не только без неудовольствия, но ещё впридачу подарил ему славного горского полевика. Этот Л. Д. Измайлов, известный рязанский и тульский помещик, любил все шумные и разгульные удовольствия, ради их он посещал Лебедянскую ярмарку, где тогда собирались для покупки лошадей все ремонтёры кавалерийских полков и помещики, коннозаводчики Тамбовской и соседних губерний, почти все считавшие обязанностью играть здесь бешено в карты, пьянствовать, кутить и буйствовать напропалую. Измайлов любил на ярмарке выказать во всей красе пред многими достойными лицами свою бестолковую помещичью роскошь, своё крайне разнузданное самодурство. Измайлов был очень богат; здесь он проигрывал по сто и более тысяч, ставя на одну карту по десяти тысяч. Измайлов любил только простые, русские потехи — псовую охоту, скачки на дальние расстояния, борьбу, кулачные бои, гулянки с попойкой и адской игрой по целым ночам.

Гости его всегда должны были быть готовыми на всё, что ему было угодно. Он не чинился с ними, и провинившиеся в потехах наказывались «лебедем», т. е. огромной пуншевой чашею, которую приходилось осушить в один приём, а также и арестом на хлебе и воде. Портрет Троекурова в повести Пушкина «Дубровский» списан с Измайлова.

Когда он командовал рязанским ополчением, в 1812 г., то каждый день ополченские офицеры обедали и ужинали у него поголовно. Полтораста лихих троек находились в распоряжении их, — катайся, сколько душе угодно!

Во время похода, за границей он удивлял роскошью немцев; в заграничный поход из собственных своих средств он истратил на ополчение громадную для того времени сумму — миллион рублей.

Слишком пятьдесят человек из крепостных служителей: камердинеры, официанты, простые лакеи, казаки, кучера и псари сопровождали его; не забыл он тоже взять с собою несколько лиц и из женской прислуги, об особенно печальном значении которых нечего и распространяться. Охотничьих его собак, борзых и гончих, везли в больших, нарочно для того устроенных фургонах. Лучшие из этих собак имели особенный костюм: какие-то епанечки на спинах, какие-то шапочки на головах.

У него был ещё слуга под названием «Гусёк», обязанность которого была разъезжать по его деревням в особенном экипаже, называвшемся «лодкою», для сбора девок на генеральские игрища. У него находился целый штат песенниц и плясуний. Все почти рязанские дворяне так и льнули к нему, составляя постоянную его свиту, сопровождая его толпами на картёжную игру, псовую охоту, на скачки, на игрища и всюду, где он изволил тешиться.

Жихарев про Измайлова говорит, что он бывало напоит мертвецки пьяными человек пятнадцать небогатых дворян-соседей, посадит их еле живых в большую лодку на колёсах, привязав к обоим концам лодки по живому медведю, и в таком виде спустит лодку с горы в реку; или проиграет тысячу рублей своему приверженцу Шиловскому, вспылит на него за какое-то без умысла сказанное слово, бросит проигранную сумму мелкими деньгами на пол и заставит подбирать его эти деньги, под опасением быть выброшенным за окошко!

Вот как описывает очевидец молодецкий проигрыш и ещё более молодецкий отыгрыш Л. Д. Измайлова. Он понтировал у князя Урусова, державшего огромный банк вместе с князем Шаховским и многими другими дольщиками. Измайлов приехал с какого-то обеда вместе со своими рязанскими приспешниками. Войдя в залу, сел в некотором отдалении от стола, на котором метали банк, и задремал. Банкомёт спросил его, не вздумает ли он поставить карту. Измайлов не отвечал и продолжал дремать. Банкомёт возвысил голос и спросил громче прежнего:

— Не поставите ли и вы карточку?

Измайлов очнулся и, подойдя к столу, схватил первую попавшуюся ему карту, поставил её тёмною и сказал:

— Бейте пятьдесят тысяч рублей.

Банкомёт положил карты на стол и стал советоваться с товарищами.

— Почему ж не бить? — сказал князь Шаховской. — Карта глупа; а не бивши не убьёшь.

Князь Урусов взял карты и соника убил даму. Измайлов не переменился в лице, отошёл от стола и сказал только:

— Тасуйте карты, я сниму сам.

Банкомёт стасовал карты и посоветовался ещё раз с товарищами. Измайлов пошёл опять к столу и велел прокинуть. Урусов прокинул. — Фоска идёт пятьдесят тысяч!

И на втором абцуге Измайлов добавил 50 тысяч мазу. У банкомёта затряслись руки, и он взглянул на товарища так жалостно, что князь Шаховской не выдержал, усмехнулся и сказал ему:

— Ну, что ж? Знай своё, мечи да и только.

Банкомёт повиновался, и через несколько абцугов трефовая десятка проиграла Измайлову. Окружающие его дворяне стали шептать ему на ухо, что не перестать ли, потому что, кажется, не везёт, но этого довольно было, чтобы совершенно взволновать Измайлова, который всё любил делать наперекор другим: он схватил новые карты, выдернул из середины червонную двойку и сказал:

— Полтораста.

Банкомёт помертвел и остолбенел: минуты две продолжалась его нерешимость, но князь Шаховской опять ободрил своего собрата:

— Чего испугался? Не свои бьёшь.

Урусов заметал; долго не выходила поставленная карта, и все присутствующие оставались в каком-то необыкновенно томительном ожидании, устремя неподвижные взгляды на роковую карту, одиноко белевшую на огромном зелёном столе, потому что другие понтёры играть перестали. Наконец князь Урусов, против обыкновения своего, стал метать, не закрывая карты своей стороны, и червонная двойка упала направо. Ух! — вскрикнул банкомёт. Ух! — повторили его товарищи. Ух! — возгласила свита Измайлова, но сам он, не изменившись в лице и не смутившись, отошёл от стола, взял шляпу, поклонился хозяевам и сказал:

— До завтра, господа, утро вечера мудренее! — и вышел вон бодрее, чем вошёл.

Тут начались совещания: надобно ли будет завтра продолжать метать ему банк или удовольствоваться этим выигрышем. Большинством голосов решено было метать до миллиона, но проигрывать не больше настоящего выигрыша. На другой день в Москве ходили уже слухи, что Измайлов проигрался; чтобы забыть о проигрыше, Измайлов купил знаменитого рысака Красика у Лопухина, заплатив за него почти баснословную цену по тому времени, 7 тыс. руб. Вечером Измайлов был опять у Урусова. Долго шла игра, но Измайлов как будто не решался принять в ней участие. Только после ужина придвинулся он к столу и поставил на две карты 75 тыс. руб. Банкомёт метал уже без робости. Обе карты выиграли Измайлову, он загнул их и сказал: «На следующую талию». Урусов стасовал карты. Измайлов поставил две новые карты и, не взглянув на них, загнул каждую мирандолем. По второму абцугу он вскрыл одну карту, которая оказалась десяткою и уж выигравшею соника; он перегнул её и, сказав: «По прокидке», вскрыл между тем другую карту, которая тоже оказалась десяткою и, следовательно, также выигравшею, он перегнул и положил на первую очень спокойно, как будто дело шло о десятках рублей, а не о его родовом имении Деднове, с которым он, в случае дальнейшего проигрыша, решился расстаться. У князя Урусова заходили руки, — но делать было нечего, карты поставлены мирандолем и отступиться не было возможности. После нескольких абцугов десятка опять выиграла; банкомёт бросил карты и встал из-за стола, а Измайлов прехладнокровно предложил ему загнуть мирандоль, но банкомёт не согласился.

— Ну, так мы квиты? — сказал Измайлов и тотчас же уехал домой, где его уже ждали с поздравлениями цыгане, с песнями и плясками, по случаю покупки Красика.

Мне передавал покойный коннозаводчик И. П. Петровский про Измайлова, которого он знал лично в своей молодости, что последний для игры приезжал всегда со скачки в Петровский парк к содержателю одного французского ресторана, у которого для игроков в саду была выстроена особенная беседка. Здесь метали крупный банк и шла такая азартная игра, которая и не снилась нынешним игрокам. За зелёными столами там заседали такие тузы, как братья Мосоловы, Всеволожские, Чесменский, побочный сын графа Орлова, Чемоданов, Савелов, Яковлев-Собакин, Гундоров, Гусятников и многие другие. Измайлов до игры садился всегда в большие вольтеровские кресла и после лёгкого всхрапа протирал глаза, выпивал холодного квасу, подымал с полу первую валявшуюся карту и ставил, если это была не фигура, на каждое очко по тысяче и после выигрыша или проигрыша в несколько тысяч, с вольным сердцем, молча выходил из комнаты, садился на линию и возвращался домой.

Много рассказов ходило в Москве про двух братьев Н.; игру одного из них считали даже нечистою. При посещении этого игрока, в кабинете его изумлённый посетитель на одном из столов находил целую меняльную лавку. Здесь в правильных столбиках стояла звонкая российская монета всякого достоинства, начиная от золотых лобанчиков и полуимпериалов до серебряных пятачков и рублевиков. Он не играл иначе, как на звонкую монету, и таким привлекательным видом золота и серебра соблазнял не одного молодого игрока. Рассказывали также, что у него на диване лежала подушка, набитая скомканными ассигнациями. По рассказам, годовой его оборот на зелёном поле исчислялся не одним миллионом рублей, и чтобы играть с ним, некоторые из любителей азартной игры играли только своими картами. Так, рассказывали, что он ухитрился выиграть у известного московского богача Му-П-на всё его миллионное состояние. Последний, чтобы застраховать себя от его мошенничества, играл с ним только у себя дома и своими картами, которые держал в шкафу под замком. Н. ухитрился подкупить слугу Му-П-на и обменять все нижние игры карт на свои.

В один прекрасный вечер игра у Му-П-на началась с Н. всерьёз, и когда играли первыми верхними колодами, Н. проигрывал, но как дело дошло до нижних, то Му-П-н оказался чист как сокол, даже без своего чудного дома на Тверском бульваре. Это так его поразило, что он не пережил недели и умер от удара. Карточную крупную карьеру братьев Н-в погубили известные на поприще казнокрадства братья-хлебосолы — один из братьев Н-в умер чуть ли не в крепости.

Большое недоверие к чужим картам питал и известный богач Савва Яковлев, но и его вскоре поддели на хитро придуманную штуку. Яковлев играл тоже только своими картами, которые держал под замком, но их сумели подменить краплёными ловкие шулера и в один вечер выиграть на них сотню тысяч. Рассказывали, что во время пребывания Яковлева в Париже он где-то играл, не выпуская из объятий одну французскую цирцею. Покрываемый поцелуями красавицы, сидевшей у него на коленях, он не задумался поставить на одну карту миллион франков. Карта была проиграна. Яковлев сознался, что у него столько нет денег, чтоб сейчас расплатиться, и даже такой суммы не найдётся у его здешнего банкира. Но вот он даёт документ, и эксцентричный во всём, он тщательно вырезывает кружок зелёного сукна с ломберного стола и на нём пишет мелом: «Миллион франков, проигранный в Париже; — долг чести, уплачиваемый в Петербурге. Савва Яковлев». Сукно это тщательно было вставлено под стекло и отослано в Петербург, где и было уплачено в конторе отца самодура.

Игра в старину большая велась и в английском клубе, и старые старшины говаривали, что записные игроки суть корень клуба; они дают пищу его существованию; прочие же члены служат только для его красы, его блеска. Доход от карт в былые годы доходил ежегодно почти до полутораста тысяч рублей. Можно судить, как велика была здесь игра. Я думаю, ещё многие из членов этого клуба помнят генерала Су-а, что играл в пикет и палки по 25 руб. за фишку. Опытные игроки говорят, что всякая игра более или менее азартна, т. е. более или менее подвержена случайности. Обыкновенно азартными играми называют игры бескозырные. Но и так называемые коммерческие игры иногда опаснее неопытным новичкам: против них могут действовать умение противника и случайность в сдаче ему хороших карт, не говоря уже о некоторых соображениях, при которых хорошие карты непременно очутятся в его руках. В старое время, как мы выше говорили, общепринятая игра была бостон. Кто-то сказал, что в ней неминуемо иметь дело с двумя неприятелями и одним предателем, который идёт тебе в вист. Всякая игра — бой: умение умением, но есть и доля счастия, и несчастья, то есть случайности, следовательно, азарта. Есть люди, предопределённые роковою силою неминуемому проигрышу. Американец Толстой говорил об одном из таких обречённых, что начни он играть в карты сам с собою, то и тут найдёт средство проиграться.

В сороковых годах в N-ском гусарском полку служил богатый смоленский помещик Ба-ов, который очень любил играть в карты, но и очень боялся играть с незнакомыми. Он платил большие деньги за объяснение разных шулерских приёмов. Так, у него была серебряная шестёрка, которая при загибе угла превращалась в семёрку. Она была так искусно подделана под настоящую, что даже самый опытный глаз не мог этого заметить. За эту шестёрку он заплатил какому-то искуснику 2 тысячи руб.

Тоже некогда наделавшая столько шуму в обеих столицах зрительная труба с сильно увеличивающими стёклами, изобретённая каким-то моряком В., настоящим профессором карточной пёстрой магии, была им куплена чуть ли не за 5 тысяч руб. Эта труба наводилась на играющих и из другой комнаты давала возможность легко отличать не только карты, но даже читать на них едва заметный теневой крап, т. е. меченый.

Нигде азартные игры не достигали таких чудовищных размеров, как в Москве; в этом отношении также славился в былые времена и Тамбов. В Москве беспрестанно случались самые скандальные истории, где главная роль принадлежала картам. Так, в первых годах нынешнего столетия там был накрыт русским Сартином,[99] обер-полицмейстером Н. П. Архаровым, большой игорный дом, содержимый парижским искателем приключений Дюкро, известным более под именем Перрена. Ловкий француз был большой мастер своего дела; он выдавал себя за несчастного эмигранта, потерявшего всё состояние во время революции, но в сущности это был прехитрый шулер, погубивший многих молодых людей из лучших фамилий. У него была для виду квартира на Мясницкой, в доме Левашова, но настоящее его логовище было за Москвою-рекою, в Кожевниках, в доме Мартьянова, где собирались играть и кутить. У этого содержателя притона было много помощников обоего пола. В Кожевниках содержала квартиру мадам Пике и жила с хорошенькою швеёю Шевато. Здесь играли в фараон, какой-то немец Мозер, в качестве домашнего друга, держал банк. По показанию хозяйки дома Пике, что в этом доме делалось, она сказать не могла, так как некоторые посетители не встречались друг с другом и их принимали в особых кабинетах и они при входе виделись только с одним Перреном. Там бывали и женщины и, как признавалась мадам Пике, как низко она сама ни упала, но стыдится объяснить всё то, на что эти женщины решались и на что способны решиться. Когда был сделан обыск этой квартиры, то в особом кабинете была найдена небольшая лаборатория, собрание разных физических и оптических инструментов, много книг и рукописей по части алхимии, астрологии и магии, наконец, несколько тетрадей с разными рецептами и средствами к сохранению молодости, красоты, обновлению угасших сил, возбуждению сердечной склонности, пропасть склянок с разными настойками и другими неизвестными жидкостями, множество заготовленных на разных составах конфект и, главное, сверх того, большое количество фальшивых и краплёных карт и подделанной зерни. Как содержатель этого игорного дома Перрен, так и его сотрудники все были высланы за границу.

Главной жертвой этого Перрена был князь Александр Николаевич Голицын, внук знаменитого фельдмаршала князя Михаила Михайловича старшего и сын обер-гофмаршала Екатерины II князя Николая Михайловича. Этот князь Голицын отличался крайним самодурством, за которое в Москве его прозвали именем оперы, бывшей в то время в большой моде, «Cosa rara». Про Голицына рассказывали, что он отпускал ежедневно кучерам своим шампанское, что он крупными ассигнациями зажигал трубки гостей, что он бросал на улицу извозчикам золото, чтобы они толпились у его подъезда, и пр., и пр. Голицын имел 24000 душ крестьян — разумеется, всё это громадное состояние пошло прахом. Голицын проиграл Перрену несколько сот тысяч; он подписывал векселя не читая, сумма прописанных денег на последних ставилась не буквами, а цифрами, так что заимодавцы, на досуге, легко приписывали к означенной сумме по нулю, а иногда по два и по три. Все прочие действия и расходы этого барина были в таком же поэтическом и эпическом размере. В последние годы своей жизни он получал приличное денежное содержание от племянников своих, светлейших князей Меншиковых и князей Гагариных. Никогда он не сожалел о своей прежней пышности и о прежнем своём высоком положении в обществе, а наслаждался по возможности жизнью, был всегда весел духом, а часто и навеселе. Князь Вяземский говорит, уже принадлежавши Екатерининскому времени, он ещё братался с молодёжью и разделял наши невинные и винные проказы. В старости он сохранял вельможескую наружность. Жуковский, нашедши его, по приезде в деревню к молодому Вяземскому, близким домашним человеком и, пеняя ему за некоторые другие его знакомства и связи, похвалил его за то, что он умел привлечь к себе такого степенного и почтенного старичка. Разумеется, он вскоре разглядел его и часто сам смеялся над своим скорым и опрометчивым заключением. Жена этого Голицына, урождённая Вяземская, при жизни его вышла замуж за графа Льва Кир. Разумовского. Князь Голицын, несмотря на шум в обществе, который наделал этот брак, не переставал вести дружбу с графом Разумовским, часто обедывал у своей жены и нередко даже с нею показывался в театре.

Жена Разумовского, «отпущенница» Голицына, графиня Марья Григорьевна, под старость,[100] как и её первый муж, сильно любила азартную игру. Играла она больше в рулетку на водах и особенно в Монако, куда её приводили почти дряхлой старухой. Страсть наших бар к публичной азартной игре в Гомбурге, Эмсе, Бадене, Ахене, Спа и др. развилась почти с учреждением в этих местах игорных домов, и многие из русской знати избрали постоянным своим местом пребывания преимущественно Баден и Гомбург, где купили себе прекрасные виллы и дома. Начало рулеток в курортах надо приписать закрытию публичных игорных домов в Париже. Хотя последнее обстоятельство и расплодило там множество тайных притонов игры, но доход с этих заведений обогащал хорошеньких патронесс и их молодцов-греков. Здесь кстати сказать, откуда взялось название во Франции шулера греком. В конце царствования Людовика XIV один греческий дворянин по имени Апулос был допущен ко двору. Он участвовал там в игре так удачно, что вскоре возбудил подозрение по своему огромному счастью. Однако, несмотря на удивительную ловкость, он был пойман в плутовстве и сослан на галеры на 20 лет. Это происшествие наделало много шуму, и с этого времени всякого желающего поправить свои дела бесчестным образом начали называть Апулосом или просто греком.

Но, возвращаясь к истории рулетки, мы видим, что рыцари trente et quarante, по закрытии их домов в Париже, оставались в бездействии и праздности, теряя даром золотое время. Привыкшие к огромным барышам такие хозяева игорных домов Беназе и Брисоль придумали найти для своих операций новое местечко, и вот они отправились на благодатный немецкий Рейн, на берегах которого было рассеяно много владений мелких немецких князей, и предложили им самые выгодные, самые щедрые предложения, получили привилегию, и рулетки с trente et quarante раскрыли свои заманчивые столы, и в курзал Бадена стало съезжаться народу более чем в двадцать раз против прежнего. Из всех мест на Рейне, где шла публичная игра, самая сильная была в Гомбурге. Банк отвечал там 400 000 франков и высшая маза или ставка 12 000 франков: игра там продолжалась круглый год с 11 часов утра до 11 часов ночи. В Гомбурге некто Гарсиа выиграл более миллиона франков и три наших соотечественника сорвали несколько банков. Рулетка изобретена в Париже и введена в употребление в первый раз в салонах отелей Живри и Суасон, знаменитых по страшной игре, которая там происходила. Впоследствии братья Перрены усовершенствовали её. Сначала они имели только номера, числом 36, и два цвета — чёрный и красный. Перрены прибавили к ней чёт и нечет, manque и passe, первую, вторую и третью дюжину, три колонны и, главное, два зеро, т. е. два плие или два такса, при которых все проигрывали. Игра в рулетку — самая азартная из азартных: в несколько минут можно потерять всё состояние; в trente и quarante есть ещё какой-нибудь расчёт, который может руководить опытного и благоразумного игрока, в рулетке же никакого. Рулетку не раз подвергали своим плутням шулера: один из таких — старый геометр — сделал рулетку, в которой чёрные клетки были несколько побольше, чем белые, для того, чтобы шар в своём ходе имел более шансов падать на первые, чем на вторые. Чуть ли некогда в Петербурге, в одном игорном доме, прозванном «Мельницей», было сделано очень хитрое такое усовершенствование, и в игральном столе находили скрытый механизм, который направлял, по воле хозяина, шарик в клетку чёт или нечет. Маленькое движение под столом сжимало все чёты, если он видел, что в чёте стоит больше денег, и шар принуждён был идти туда, куда не был преграждён вход. В то время, как это происходит, понтёр считает красные и белые, справляясь с вероятностью, но что значат самые учёные выкладки против лёгкого движения коленом.

Вообще наши шулера ни в чём не уступали французским грекам. Сколько почти невероятных рассказов известно про их подвиги на ярмарках между ремонтёрами и помещиками. В начале нынешнего столетия жил в Петербурге один из таких шулеров с совсем спокойною совестью, в довольстве и с многочисленными друзьями. Он выстроил себе в Петербурге великолепный дом, окружённый садом (дом этот принадлежит одному из богатейших князей). По рассказам, в его кабинете между разными картинами первых мастеров Европы висела в золотой рамке пятёрка бубён; повешена она была хозяином в знак признательности за то, что она рутировала ему в штос, который он когда-то метал на какой-то ярмарке и выиграл миллион.

В Москве, в пятидесятых годах (XIX в. — Ред.), был известен один барин, принадлежавший к высшему кругу общества, с которым даже в коммерческие игры садились играть не иначе, как с условием, чтобы он никогда не тасовал и не сдавал карт, и он покорялся этому требованию с величайшим хладнокровием. Другой такой же профессор карточной магии уверял, что только одни дураки могут играть в карты не наверное, и очень наивно признавался, что он всего только два раза в жизни передёрнул.

— Помилуйте, господа, — говорил он, — войдите в моё положение: я метал банк, карта шла на 60 000, я подумал: жена, дети, семейство! подумал и передёрнул; поверьте, всякий, кто обладал бы таким же талантом, как я, сделал бы то же самое на моём месте.

Про этого же самого господина рассказывает Н. Макаров. Однажды в Москве он долго метал банк, понтёров было много, карт стояло ещё более, за которыми надо было следить с напряжённым вниманием. Утомившись, он посадил вместо себя своего товарища, а деньги, бывшие в банке, и выигрыш положил под подсвечник, как это часто делается. Игра шла своим чередом, игроки разгорячились и стали увеличивать куши. Товарищ, метавший банк, видя одну карту, которая пала на очень большой куш, передёрнул, но как-то неловко, так что мошенничество это тут же было замечено. Тот, у кого шла карта, схватил подсвечник и ударил им по лицу метавшего, другие понтёры схватили деньги и стали делить их между собою. Тогда наш господин, посадивший за себя товарища, обратился к игравшим со следующей речью:

— Господа! На что это похоже! Он осёл, личность его я предоставляю вам, делайте с ним что угодно, но деньги-то брать не следует, это неблагородно!

Ещё недавно здравствовал в Москве один барин, который играл только в коммерческие игры и играл так счастливо, что ему все завидовали, и если бы не один случай, то тайна его счастия так и умерла бы вместе с ним. Дело было в том, что этот господин, садясь играть, клал подле себя табакерку, на крышке которой находилась небольшая миниатюра артистической кисти Пето с изображением анакреонтической сцены. Партнёры любовались этой миниатюрой, брали в руки табакерку и рассматривали вблизи. Когда же начиналась игра, владелец подвигал табакерку к себе, брал из неё щепотку табаку и в это время незаметно трогал скрытую пружину, отчего на место миниатюры являлось небольшое выпуклое зеркало, с помощью которого он, сдавая карты и держа их над табакеркой, видел их все благодаря отражению в зеркале. Когда не надо было, он опять выдвигал медальон и вежливо предлагал своим жертвам понюхать табаку. Но раз как-то скрытый механизм заупрямился и предательница-табакерка выдала тайну коварного счастливца.

Аналогичная история с этим произошла и в наши дни на Николаевской дороге. Лет пятнадцать тому назад ехал в Петербург известный племянник не менее известного московского миллионера. Путь держал он в обществе очень богатого купца, но очень жадного на верный выигрыш, и ещё некоего театрального мужа. Последний, как говорила скандалезная хроника, владел чудодейственным портсигаром, внутренность которого сияла лучше всякого бриллианта и венецианского зеркала, выдавая предательски владельцу все карты его партнёров. Путь был дальний; друзья, после приличного возлияния, засели перекинуть в баккара; результат игры вышел такой, что магический портсигар помог артистическому мужу выиграть от благодушной слепоты 14 000 рублей.

По рассказам сибиряков, там до того в старое время доходила азартная игра, что приказные ставили на кон своих жён и дочерей. Золотопромышленники во время золотой горячки играли везде, где только могли, и бывали случаи, что азартная игра возгоралась и между рабочими при выходе из промыслов. Так, на Енисейских промыслах, на реке Ангаре, по дороге идут деревни, названия которых явно свидетельствуют, что здесь предавались азартной игре с неистовством. Вот названия этих посёлков по порядку: Мотыгино, Погорюй, Потоскуй, Поиграй и т. д. Счастливцы, как рассказывают, набив карманы ассигнациями, от кабака до кабака ездили в санях, запрягая на место лошадей баб, и, выходя в аршинную грязь, бросали ассигнации и ступали по ним.

Особенно процветала между служившими на промыслах игра в ремешок: искусство состояло в том, чтобы суметь попасть шилом в петлю и зацепить ремешок. В эту игру проиграли немало денег тогдашние золотопромышленники С-вы, З-вы, Г-вы, С-ны. При омском губернаторе служил один чиновник немец, который ухитрился выиграть в эту игру до полмиллиона рублей. В Томске в старину было немало игорных домов. Из крупных был известен один, который держал ссыльный француз, известный под кличкой Тала-бала. Другой содержатель такого же игорного дома, еврей Х, настолько был жаден на выигрыш, что когда все гости уходили домой, то он садился играть со своим слугой и отбирал от него все деньги, которые он выручал с гостей за карты.

Во время существования кабинетских крестьян в городе Барнауле карточная игра между горными инженерами доходила до колоссальных размеров. Там играли суток по двое подряд, пока не сваливались под стол. В этом городе существовала в одном доме, отделанном с полуазиатской роскошью, «академия игры», где метали банк и играли в другие азартные игры на сотни тысяч в вечер.

Как ловкий шулер в Москве и Петербурге был известен в двадцатых годах некто Чивеничи; он служил прежде в одном из кавалерийских полков, существовал же игрою в карты, да покупкою, меною и продажею лошадей. Жизнь он вёл очень открытую и богатую. Чивеничи прославился по крупному мошенничеству. Он воспользовался бывшим в Петербурге большим наводнением, сочинил высочайший рескрипт на имя одного московского богача, грека Сивениуса, подписался под руку императора Александра I; в рескрипте повелевалось Сивениусу ссудить Его Величество полумиллионом рублей ассигнациями для вспомоществования пострадавшим от этого несчастного события, вручив эту сумму высочайше командированному Чивеничи; с этим ещё в рескрипте значилось, чтобы Сивениус доверил ещё Чивеничи и драгоценную жемчужину, которую государю благоугодно было показать прибывшим тогда заграничным августейшим особам, причём вменялось ему обо всём этом хранить величайшую тайну.

Чивеничи, явясь к Сивениусу, вручил ему поддельный рескрипт, а этот богач, обрадованный таким милостивым вниманием государя, поспешил выдать Чивеничи как требуемые деньги, так и жемчужину. Получив сокровища, Чивеничи приехал в Петербург, затеял там свадьбу с классной дамой Смольного монастыря, любимицей покойной императрицы Марии Фёдоровны, и намеревался, вступив в брак, уехать немедленно за границу. Но случилось, что вскоре обман его нечаянно был открыт московским военным генерал-губернатором князем Голицыным. Последний немедленно дал знать об этом в Петербург; Чивеничи был схвачен и посажен в Петропавловскую крепость, жемчужина и деньги, за исключением небольшой суммы, проигранной им, были от него отобраны и возвращены Сивениусу. Чивеничи впоследствии, в 1826 г., был вместе с женою изгнан за границу, в Турцию, там он тоже что-то напроказил и едва ли избег смертной казни.

Не меньшею славою такого же карточного хищника гремел в конце двадцатых и начале тридцатых годов (XIX в. — Ред.) в Петербурге некто Долгашев, он же Смоленский, очень загадочная и непонятная личность. Этот весьма вредный господин был самый искуснейший игрок как на биллиарде, так и в картах; в игре на биллиарде ему не было соперников в Петербурге; он почти жил у ресторатора Леграна (потом Дюссо), где особенно ловко обыгрывал своих жертв, особенно молодых и богатых людей. Квартира этого Долгашева была в Морской, отделана очень роскошно и изящно и полна всевозможными редкостями: на окнах стояли драгоценные амфоры чуть ли не времён Сарданапала, этруские вазы, современные Аннибалу, сыну Амилькара, саксонский фарфор времён короля Августа, мебель Людовика XVI и других царственных особ Франции и Италии. Кровать, на которой он почивал от трудов своих, принадлежала несчастной королеве Марии Антуанетте. Долгашев вполне понял, что наши жуиры снизойдут до каких угодно ступеней, только умейте обставить грязь известным блеском изящества. Он хорошо знал, что наши благородные игроки, с тугими бумажниками, любят комфорт и покой для того, чтоб их занятие вышло как можно изящнее. На этот высший тон игры и избранное общество очень манится, в особенности разные зажиточные интенданты, купцы, банкиры, которые, после денег, всегда больше всего гоняются за избранным обществом. Разнузданный порок скорее всего отталкивает не потому, чтобы он возмущал нравственное чувство своего изящного поклонника, но потому, что он оскорбляет чувство изящного — этого соблазнительнейшего покрова всякой страсти. Долгашев имел вид барина, всегда со вкусом хорошо одетого; он называл себя фридрихсгамским первостатейным купцом, по происхождению будто бы был якобы белевским мещанином, звали его Александром Герасимовичем. В ресторанах он был больше известен под именем Смоленского. Впоследствии Долгашев был временным первой гильдии с. — петербургским купцом и участвовал даже в откупах в польских губерниях. По всем данным, Долгашев был не тем, что всячески желал из себя представить, — он не был простолюдин; в сильно пьяном виде, что с ним встречалось весьма редко, он иногда проговаривался на превосходном французском и немецком языках; языкознание он тщательно скрывал от всех. Также более всего поражали его странные, но случайно вырывавшиеся у него выходки: так он в просонках командовал подобно полковому командиру, а на обеих ногах его, на щиколотках, были глубокие следы оков.

В течение своего более полутора десятка лет пребывания в Петербурге Долгашев обманул и обыграл многих богатых и небогатых людей. Хорошо знавшие его говорили, что он нередко привозил домой большие узлы из салфетки, в которых было множество пачек ассигнаций различного достоинства.

Мы в одном из наших фельетонов «Петербургская старина» рассказали о крупном мошенничестве Долгашева, которое в своё время в Петербурге наделало много шуму и осталось до сих пор покрытым мраком неизвестности.

В тридцатых годах нынешнего столетия (XIX в. — Ред.) проделки рыцарей зелёного поля были особенно смелы и часты. В обеих столицах существовало несколько игорных домов, где шайки шулеров действовали с необыкновенною наглостью. Без товарищей, один, шулер ничтожен; одному играть рискованно, и, в случае разоблачения проделки, за него некому вступиться и принять его сторону в споре, ему необходимы помощники. В игре в банк и ей подобных один — его кажущийся антагонист; если нужно, он скажет «атанде»; если товарищ-банкомёт забыл число промётанных абцугов, он ловко напомнит и т. д. Другой товарищ — его дольщик; он держит банк с ним пополам, значит, имеет право прометать за него или дать ему другую колоду; сбился баламут[101] или абцужный, он его поправит; пришлось делать переборку на большее число абцугов, он, шаля, сделает её, ему это ловко; он сидит рядом с банкомётом, и на него никто не обращает внимания. В коммерческих играх один товарищ тоже необходим: играть одному — нахальная дерзость; тогда он должен сам делать и подбор, и вольт, что не может остаться незамеченным. Товарищество в шулерах необходимо: они связаны общим интересом и каждое лицо необходимо в компании. Один техник, он неуловимо делает дёржки, вольты и прочее; другой имеет дар завлекать, дружиться и «путать»; третий отлично живёт, имея богатую квартиру с приманками для пижонов; четвёртый обладает талантом пронюхать, у кого можно выиграть; пятый всегда в деньгах, у него хорошее знакомство и т. д. Таким образом, хорошо организованная шайка шулеров живёт как нельзя лучше, и стоит только попасть туда богатому пижону, редкий из них отделается тысячью, а другой всем состоянием. Эти милые люди увлекут хоть кого своими ужинами, с очаровательными девицами; в конце ужина всегда завязывается игра, о результате которой нетрудно догадаться.

Такая хорошо организованная шайка действовала особенно нагло в Москве в описываемое время; она, при помощи своих агентов, узнавала о прибывающих в первопрестольную столицу богатых лицах, только что получивших наследство провинциалах или просто зажиточных людях и ловко завлекала таких неопытных людей к себе, где красивые барыни были особенно любезны с ними. На вечерах шампанское было в изобилии. К вину нередко подмешивали одуряющие наркотические средства; особенно одно время был известен так называемый «кукельванец». Он имел такое странное свойство, что не лишал пижона физических сил, но, затмевая рассудок, совершенно отнимал у него память о том, что происходило с ним и вокруг него. Опоенный «кукельванцем» делался положительно автоматом, бессознательно исполняя всё, что ему прикажут. Очень понятно, что тогда ловкие, отборные артисты не дремали и метали банк и гости проигрывали все свои наличные деньги. Но этим дело ещё не ограничивалось, являлись ещё из дальних комнат невидимые лица с заёмными письмами, векселями, с нотариальными книгами. Пьяного заставляли подписать заёмное обязательство и его копию в книге. После такой проделки пижона отвозили домой, где он просыпал целые сутки и, проснувшись, ни о чём уже не помнил. Векселя такие, как рассказывает в своих воспоминаниях О. А. Пржеславский, обыкновенно писались на срок шести месяцев. В течение этого времени они переходили в третьи или в четвёртые руки, а с наступлением срока подавались к взысканию. Мошенничество было обставлено такими псевдозаконными формальностями, что судебные власти того времени, связанные буквою закона, не допускающею протеста по безденежности заёмных обязательств, и не могли воспрепятствовать взысканиям. Мнимые должники, ничего не помня, крайне удивлялись, всеми силами протестовали против взыскания, но так как не могли оспаривать своей подписи ни на векселе, ни в нотариальной книге, то в конце концов должны были уступать и платить.

В Москве одна такая шайка, пожелавшая заполучить сразу большой куш, попалась на следующем мошенничестве. В те года прибыл в Белокаменную повеселиться один молодой богатый офицер, единственный племянник старушки-миллионерши. Члены шайки, все люди «светские», постарались сблизиться с ним. Устраивали у себя вечера с ужинами во вкусе а la regence, с обильными возлияниями и полудевицами. После ужина метали небольшой банк. Офицер посещал вечера, но не пил вина и не играл ни во что. Шулера придумали с ним следующую штучку. Одна из присутствовавших на ужинах прелестница, по-видимому, очень нравилась ему; они заставили её назначить ему свидание. Место, выбранное для rendez-vous, было в глухом переулке между огородами и садами. Возле самого дома стояла полицейская будка. Офицер приехал в дом; его впустил лакей, заплатил извозчику и велел ему ехать прочь, сказав, что господин здесь останется на ночь. Войдя в очень плохую квартиру, офицер не нашёл той женщины, которая к нему писала: вместо неё приняли его какие-то незнакомые личности самого непривлекательного вида. Офицер обошёл квартиру и, подозревая мышеловку, хотел уйти, но нашёл все двери запертыми, а принявшие его личности сказали ему, что он ранее от них не уйдёт, пока не исполнит одного непременного условия. Последнее состояло в том, что он должен подписать на гербовой бумаге и в нотариальной книге заёмное обязательство в 150 000 рублей, задним числом и сроком на шесть месяцев, на имя какого-то незнакомого ему господина. Офицер отказался от этого; тогда мошенники заявили ему, что его будут сечь розгами до тех пор, пока он не поумнеет и не сделает того, к чему его они принуждали. Когда и за этим офицер не соглашался, то его раздели и секли нещадно. На его крики никто не являлся. Наконец, пытаемый согласился на всё и подписал всё. Его отвели в какую-то каморку и уложили в постель полуживого. Придя в себя, ему удалось выскочить в окно и кое-как добраться до гостиницы, где он жил. Утром он отправился к губернатору и рассказал, что с ним случилось. Загорелось огромное дело. Розыски долго не приходили к хорошему результату, и только один случай помог открытию. Пьяный писец нотариуса проговорился. Обнаружилась связь московских шулеров с петербургскими.

Расхищена шулерами была также часть колоссального богатства одного из Разумовских, графа Петра Алексеевича. Назначенный чиновником особых поручений при новороссийском генерал-губернаторе герцоге Эмануиле де-Ришелье, он окружил себя всякого рода греками, евреями и другими тёмными личностями и шулерами-проходимцами, бессовестно его обиравшими. Он в короткое время проиграл свой московский дом, полный всякого великолепия: мебель, картины, гобелены, портреты, бронза, фарфор — всё это пошло за бесценок для расплаты за карточные долги. Проигравшись совсем, граф под Одессой на хуторе, близ Молдаванки, выстроил себе, с бесвкусными затеями, дачу. Под дачею он велел вырыть лабиринт, многочисленные извилины которого ему лишь одному были известны. Туда он забирался играть в карты, когда к нему являлись нежданные гости.

В двадцатых годах (XIX в. — Ред.) в обществе также много говорили про азартную игру известного Толстого, американца; говорили, что игра его на самом деле была небезупречна. Толстой и сам сознавался в этом, отказав раз своему приятелю, князю С. Г. Волконскому, метать ему банк.

— Нет, мой милый, я вас слишком для этого люблю. Если бы вы сели играть, я увлёкся бы привычкой исправлять ошибки фортуны.

Новосильцов приводит рассказ, как Толстой сошёлся с Нащокиным, с которым он не расставался по смерти, и умер у него на руках. Вот как описывает он первую встречу друзей. Шла адская игра в клубе; наконец, все разъехались, за исключением Толстого и Нащокина, которые остались за ломберным столом. Когда дело дошло до расчёта, Толстой объявил, что противник должен ему заплатить двадцать тысяч.

— Нет, я их не заплачу, — сказал Нащокин, — вы их записали, но я их не проиграл.

— Может быть, это и так, но я привык руководствоваться тем, что записываю, и докажу это вам, — отвечал граф.

Он встал, запер дверь, положил на стол пистолет и прибавил:

— Он заряжен, заплатите или нет?

— Нет.

— Я вам даю десять минут на размышление.

Нащокин вынул из кармана часы, потом бумажник и отвечал:

— Часы могут стоить пятьсот рублей, а в бумажнике двадцатипятирублёвая бумажка, вот всё, что вам достанется, если вы меня убьёте, а в полиции вам придётся заплатить не одну тысячу, чтобы скрыть преступление; какой же вам расчёт меня убивать?

— Молодец! — крикнул Толстой и протянул ему руку, — наконец-то я нашёл человека!

В продолжение многих лет друзья жили безотлучно, кутили вместе, играли и попадали вместе в тюрьму.

В эти годы также наделала много шуму в Москве криминальная история, случившаяся во время азартной игры; виновником оказался молодой адъютант начальника корпуса генерала Бороздина, известный в то время любимый композитор Алябьев; последний играл в карты на крупный куш с князем N в доме не пользовавшегося хорошей репутацией господина, слывшего в обществе под кличкой калмыка. Ал-ву везло очень; раздосадованный на неудачу, князь крикнул на всю залу:

— Здесь наверняка играют, у вас баламут подтасован!

— Как баламут? — вскрикнули партнёры во главе с Ал-вым. Последний в азарте ударил шандалом по голове князя и прямо угодил в висок; после удара князь не вставал и отдал богу душу. Ал-в был судим и отправлен в каторжную работу в Сибирь. На этот случай написан Писемским роман «Масоны».

Пржеславский в своих воспоминаниях упоминает, когда при министре внутренних дел Перовском начато было гонение на шулеров, то открыто было, что, кроме мелких трактирных и кабачных искусников, вращавшихся в низших слоях населения, всему городу были известны шулера высшего полёта, принимаемые в обществе, как-то: гг. С., Г., Б., Л., К., Е., князь О., Г., К. и т. д. Некоторые имели свои дома и давали вечера. Они-то постоянно обыгрывали Карабахского хана. Все они были привлечены к следствию, но никто из них не был пойман на деле и никто не признался в азартной игре. А так как это происходило в то время, когда ещё требовалось собственное признание, то следствие кончилось ничем. В производстве его наиболее замечательно было объяснение одного из этих господ С., который, как всем было известно, всё своё значительное состояние приобрёл игрою. На допросе он показал, что он не играет ни в какую игру, а карты знает только по пасьянсу, который часто раскладывает. Все люди домашней прислуги подтвердили его слова. Но по обыску открыт был большой сундук, стоявший в передней. В нём оказалось большое количество карт, углы и края которых были загнуты в виде паролей и на пэ, что и составляло наглядное доказательство, что в доме играли в банк или в штос. Но камердинер и тут нашёлся. Он сказал, что эти карты служили для чистки золочёных пуговиц на фраках их господина и то, что имело вид паролей, делалось для охранения самого платья от последствий чистки.

Поводом для гонения и обнаружения шаек петербургских шулеров послужило следующее обстоятельство. На углу Гороховой и Малой Морской, в собственном доме жила княгиня Голицына, мать тогдашнего генерал-губернатора, известная в высшем обществе под названием «Princesse moustache». Она имела у себя первого в Петербурге повара француза, обеды у неё считались самыми гастрономическими и нередко на них присутствовали высочайшие особы. В таких случаях княгиня обыкновенно приказывала сервировать обед на серебре, подаренном императором Петром I одному из предков княжеского дома. Раз, когда высокопоставленное лицо должно было обедать у княгини, вошёл к ней дворецкий и, став на колени, со слезами заявил, что исторический сервиз не будет подан к обеду, потому что он заложил его в ломбарде и не имеет возможности выкупить; причиною этого поступка было, по словам виновного, то, что он, производя какую-то коммерцию, проторговался, закладом этим хотел поправить свои дела и тогда выкупить сервиз. Княгиня тотчас же распорядилась о выкупе, и сервиз к обеду был готов, дворецкий был замещён другим, более надёжным лицом, а вместе с тем стало известно, что он никакой торговли не производил, а играл в карты и был обыгран шулерами; тогда же узнали, что игра производилась в особых комнатах трактира «Вена», напротив дома княгини Голицыной.

Нестерова Наталья «Канаста». 1983 г. Холст, масло 120 × 100 см. Новокузнецкий музей советского изобразительного искусства

Описание одного петербургского игорного дома находим в воспоминаниях В. Н. Гетуна; последний, ещё молодой человек, был введён туда одним из приятелей; там метал 25-тысячный банк известный в то время игрок грек Полукучи; против него пункировало более двадцати человек, и все, как и надо было ожидать, оставались в проигрыше. Этот картёжный дом содержал некто Смагин; тайны этого притона открыл Гетуну некто майор Гарновский, который за большую картёжную игру был выслан из Петербурга и проживал в Твери под надзором полиции. Этот Гарновский впоследствии испросил разрешение возвратиться в Петербург, с обязанием его подпискою, чтобы он впредь в карты не играл; он признавался Гетуну, что он хотя в доме Смагина не бывает, а барыши от игры получает; он уверял, что между картёжниками существует своего рода честность и одного к другому доверенность, без чего компания их не могла бы существовать. В Москве и в Петербурге, лет пятьдесят тому назад, существовало три аристократических картёжных дома — это были в Петербурге дома гг. Ж. и Р. и в Москве Б. По рассказам, если в Петербурге Ж. и Р. не успели обыграть кого-нибудь вконец, то в Москве Б. пускал его просто по миру, так велико было его искусство в азартной игре.

Шулера в старину жили широко и открыто; многочисленные наши ярмарки были поприщем их подвигов и богатою жатвою. Шулера ездили артелью, знакомились с богатыми помещиками, питали также особенную привязанность к ремонтёрам и казначеям. В конце сороковых и начале пятидесятых годов особенно часты были проигрыши казённых денег; так, много шуму наделал в своё время в Петербурге проигрыш 300 000 казённых денег, сделанный чиновником Управы Благочиния, действительным статским советником Клевенским. Правда, часть этих денег он проиграл не в азартную игру, а в преферанс; в выигрыше от него участвовали лица, прикосновенные к сфере блюстителей благочиния, и были не кто иные, как полицмейстеры 2 и 3 отделений города Петербурга, полковники Трубачеев и Ломачевский. Клевенский был предан военному суду и приговорён к лишению всех прав состояния и отдаче в арестантские роты, что были тогда в городе Нарве.

Сезанн «Игроки в карты». 1890–1892 гг. Холст, масло 81 × 65 см. Нью-Йорк, Музей Метрополитен

Другой случай проигрыша казённых денег был сделан тайным советником Политковским; про роскошную жизнь последнего рассказывали просто невероятные вещи; по богатству его называли петербургским Монтекристо. Вид этого господина не представлял ничего особенного; Политковский был брюнет, низенького роста, довольно тучный, с манерами в высшей степени самоуверенными. Он держал танцовщицу Волкову на содержании. Тогдашнее общество не допытывалось до источника дохода этого барина; все полагали, что тут главную роль играли карты. Политковский долго гремел своим богатством. Вдруг в одно прекрасное утро сделалось известным, что в инвалидном капитале оказалось похищение нескольких миллионов рублей. В действительности украдено было 1 100 000 рублей. В тайне похищения участвовали чиновники счётного отделения: Путвинский, Рыбкин и Тараканов; довереннейшим лицом Политковского, собственно, был первый чиновник, страшный гуляка и забубённая голова. Дело, как ходили слухи, началось с 10 тысяч, которые при первой поверке инвалидной суммы на лицо не оказались. При известии об этом Политковский заболел и спустя несколько дней умер накануне ревизии. Слухи носились, что он отравился.

После проигрыша казённых денег Политковским особенно строго стали следить за игорными домами и картёжниками; с этого времени известная в Петербурге местность, угол Тюремного переулка и Офицерской улицы, прозванная в шутку игроками «Le passage des Termopiles», не стала уже по вечерам гореть огнями в двух угловых домах и манить проезжающих по улице то направо, то налево. По рассказам, в этих двух домах всевозможные приманки и соблазны были собраны для посетителей: груды золота, прелестные женщины, дорогие вина и роскошные яства, всё было к услугам посетителей. Игра здесь шла самая ужасная, самая адская. Известно, что все игроки суеверны, а эта местность — ввиду тюрьмы, Литовского замка, и жилища палача — считалась самою благополучною для игры. Как известно, ещё во времена процветания Венецианской республики таким суеверием не брезгали, и на небольшой площадке, против самого дожевского дворца, где возвышаются колонны св. Марка и св. Феодора и где между этими колоннами предавались казни повешением все неполитические преступники, там-то и было единственное счастливое место, где шла азартная игра и стояли золотые столы с грудами золота, за которыми совершенно спокойно сидели банкомёты с картами в руках, не пугаясь царством палача.

О крупных проигрышах, близких к нашим дням, мы могли бы рассказать целую книгу. Много ещё сравнительно не так давно говорили о большом выигрыше одного страстного игрока И., что взял в час миллион рублей с одного одесского грека. Про этого героя зелёного поля рассказывали, что он держал у себя даже управляющего имением, тоже страстного игрока. Когда этот барин проигрывался, то посылал приказы в деревню к управляющему стричь овец. И раз на такой приказ долго не получал ответа. Когда же пришёл ответ, то оказалось, что ни шерсти, ни овец уже не существует и всё проиграно управляющим; на такую телеграмму была послана другая, лаконичная — «Кому?». Злые языки уверяли, что когда барин узнал имя счастливца, то поспешил сам приехать в деревню и в один час отобрать от него всё им выигранное и вдобавок заполучить и за беспокойство довольно крупную сумму. Я думаю, ещё живы старожилы в Варшаве, помнящие проигрыш целого города Д-ны, поставленного на одну карту князем Л-м, или в Петербурге проигрыш миллиона рублей г. А-ою М-ву, или выигрыш князя В. с графа Ш. 225 000 руб., в прихожей, в шубе, при возвращении домой после проведённого вечера за зелёным столом.

Заканчивая нашу статью, мы не можем не сказать, что страстные игроки были везде и всегда. Но нигде карты не были в таком употреблении, как у нас.

В русской жизни карты, как говорит поэт Вяземский, — одна из непреложных и неизбежных стихий. Но мы здесь говорим о мирной, так называемой коммерческой игре, о карточном времяпровождении, свойственном у нас всем возрастам, всем званиям и обоим полам. Одна русская барыня говорила в Венеции:

— Конечно, климат здесь хорош; но жаль, что не с кем сразиться в винт.

Другой наш соотечественник, который провёл зиму в Париже, отвечая на вопрос, как доволен он Парижем, отвечал:

— Очень доволен: у нас каждый вечер была своя партия.

Карточная игра в России есть часто оселок и мерило нравственного достоинства человека. «Он приятный игрок» — такая похвала достаточна, чтобы благоприятно утвердить человека в обществе.

Приметы упадка умственных сил человека от болезни и от лет не всегда у нас замечаются в разговоре или на различных поприщах человеческой деятельности; но начни игрок забывать козыри — и он скоро возбуждает опасение своих близких и сострадание общества. Карточная игра имеет у нас свой род остроумия и весёлости, свой юмор с различными прибаутками и поговорками.


ШКОЛА ИГРЫ В ПРЕФЕРАНС



Предисловие к учебнику

Дорогой читатель!

Я заранее приношу вам свои извинения за то, что самонадеянно назвал эту часть книги учебником. Вероятно, эта работа должна была бы называться как-нибудь иначе, например «Рассуждения по поводу некоторых встретившихся автору преферансных раскладов с привлечением достижений теории вероятностей» или «Систематическое изложение приёмов розыгрыша в игре преферанс на открытых и на закрытых картах». Но, во-первых, длинные и витиеватые названия книг давно уже стали архаизмом, а во-вторых, каким бы длинным ни сделать название, исчерпывающе описать одной фразой содержание книги всё равно не удаётся. Поэтому примите, за неимением лучшего, название «учебник» и представьте себя на время школяром.

Кстати говоря, в том, чтобы чувствовать себя учеником, на мой взгляд, нет ничего зазорного. Для карточного игрока нет и не может быть оконченного курса — он вечно ученик и до самого гроба ученик.

На самом деле, я считаю вас экспертом или, во всяком случае, человеком, по меньшей мере искушённым в преферансе. Иначе мне было бы скучно работать: писать «букварь» для «несмышлёнышей» совершенно не хотелось. Формулируя свою задачу, я долго не мог определиться с адресатом: кто будет читать эту часть книги? Для кого она должна быть написана? Если человек никогда не играл в преферанс и даже не знает правил игры, ему бессмысленно предлагать учебник — он всё равно ничего не поймёт. Кроме того, есть опасность отвратить его от игры, так как она покажется ему слишком сложной. Читателям, совершенно незнакомым с этой игрой, я посоветую обратиться сначала к разделу «Многообразие правил преферанса» и поиграть некоторое время с друзьями или с компьютерной программой «Марьяж». Другое дело, когда обращаешься к человеку, который тебя хорошо понимает и играет, вероятно, не хуже, а возможно, и лучше тебя. Вместе с ним можно совершить увлекательное путешествие по лабиринту проблем преферанса.

Поэтому я предлагаю такой план.

Начнём со «Сборника этюдов и задач». В каждой задаче будет указана страница, на которой даётся ответ и комментарий. Весь материал в учебнике сгруппирован по тематическому признаку, т. е. ответы на однотипные задачи помещены в соответствующую часть учебника. Например, если задача решается применением такого приёма, как сквиз, то ответ на неё находится в главе «Сквиз». Таким образом, если какой-либо приём розыгрыша покажется вам новым или малоизвестным, вы сможете прочитать данный раздел учебника с самого начала.

О терминологии и символике. Для обозначения количества карт в масти предлагаю пользоваться следующими понятиями: единственную карту в масти мы будем называть синглетной или синглетом (возможно, в обыденной жизни мы чаще говорим «голый король» или «бланковая дама», но для строгости определений английские термины кажутся более подходящими, тем более что система обозначений уже выработана бриджем и некоторыми другими распространёнными в мире играми); когда в масти две карты, мы будем называть старшую с прибавлением определения «дублетный». Например, «дублетный король» вместо «второй король»; три карты в масти будем называть триплетом; для обозначения фигур будем пользоваться буквами латинского алфавита: A — туз (Ace), K — король (King), Q — дама (Queen), J — валет (Jack). Цифрами будем обозначать цифровые или очковые карты соответствующего достоинства: 10 — десятка, 9 — девятка. Если достоинство мелкой карты не имеет значения, будем обозначать её значком «x». Например, Kx — это король с маленькой, причём обязательно второй, т. е. дублетный. Третьего короля мы бы обозначили Kxx; если для нас существенно, чтобы отложились две или три определённые фигуры, например дублетные QJ, то их можно назвать «обрезными», или QJ в обрез.

Дмитрий Лесной


Сборник этюдов и задач

Каждый этюд имеет свой номер. В конце этюда указано название главы, на которой можно найти решение задачи и комментарий. Ответы не выбраны в отдельную главу, а рассыпаны по соответствующим главам учебника.

Этюд № 1

Условие: Запад играет 6. Ход Юга.

Задача: Сколько взяток возьмут вистующие? Составьте оптимальный план розыгрыша.

Из коллекции Ковальди (Игоря Ковалькова)

Решение и комментарий: Глава Сюркуп

Этюд № 2

Условие: Юг играет шесть треф. Ход Запада.

Задача: Предложите план розыгрыша за вистующих.

Решение и комментарий: Глава Сюркуп

Этюд № 3

Условие: Юг играет 6. Ход Востока.

Задача: Составить план розыгрыша за разыгрывающего и вистующих.

Из коллекции Ковальди (Игоря Ковалькова). Комбинация Капустина

Решение и комментарий: Глава Сюркуп

Этюд № 4

Условие: На такой карте разыгрывающий заторговался и прикупил на восемь пик. Ход собственный.

Задача: Существует ли расклад, позволяющий выиграть восьмерную игру?

Решение и комментарий: Глава Сюркуп

Этюд № 5

Условие: Запад играет 6. Вистуют в светлую. Ход Юга.

Задача: При каком сносе (не противоречащем здравому смыслу) вистующие могут посадить разыгрывающего? Предложите план розыгрыша за вистующих.

Решение и комментарий: Глава Сквиз

Этюд № 6

Условие: Юг заказал 6 без козыря. Ход Запада.

Задача: Составьте план розыгрыша за разыгрывающего и за вистующих.

Решение и комментарий: Глава Сквиз

Этюд № 7

Условие: Юг играет 6 без козыря. Ход Востока.

Задача: Можно ли посадить разыгрывающего? Составьте план розыгрыша за вистующих.

Решение и комментарий: Глава Сквиз

Этюд № 8

Условие: Запад на первой руке сказал «раз», но Юг после паса Востока вмешался в торговлю заявкой «мизер». Запад перебил девятерной, не купил ничего хорошего и бодрым голосом заказал 9 без козыря, лелея тайную надежду, что не завистуют. Восток спасовал, уныло глядя на свои обрезные фигуры в красных мастях (хотя и мелькнула туманная мысль, что Юг не сказал бы мизер с дублетом треф), но сам Юг, недовольный тем, что «украли чистяк» (в прикупе были две бубны), решил рискнуть — ведь девятерная-то всё-таки вынужденная!

Задача: Составьте победный план выигрыша девятерной (при условии, что вистовать могут втёмную).

Решение и комментарий: Глава Сквиз

Этюд № 9

Условие: Юг играет 6. Первый ход вистующие делают в козыря.

Задача: Составьте план розыгрыша за разыгрывающего.

Решение и комментарий: Глава Сквиз

Этюд № 10

Условие: Запад играет 7. Ход Юга.

Задача: Составьте план розыгрыша за разыгрывающего и за вистующих.

Решение и комментарий: Глава Сквиз

Этюд № 11

Условие: Юг прикупает на второй руке и имеет карту:

Сносит марьяж червей и заказывает 9. Защитники вистуют стоя и атакуют тузом червей. Юг бьёт козырем и ходит тузом треф. Конечно же, козырь лежит 4:0. Юг ходит тузом пик — ну кто этого не знал?! — пика тоже лежит 4:0, причём в той же руке.

Задача: Составьте план спасения.

Решение и комментарий: Глава Впустка

Этюд № 12

Условие: Юг играет шесть червей. Ход Запада.

Задача: Составьте план розыгрыша за разыгрывающего и за вистующих.

Решение и комментарий: Глава Впустка

Этюд № 13

Условие: Юг играет 8. Ход Востока.

Задача: Составьте план розыгрыша за вистующих.

Из коллекции Ковальди (Игоря Ковалькова). Задача Галактионова

Решение и комментарий: Глава