Анатолий Днепров - Мир приключений, 1963 (№9) [альманах]

Мир приключений, 1963 (№9) [альманах] 6M, 498 с. (Антология приключений: Альманах «Мир приключений»-9)   (скачать) - Анатолий Днепров - Еремей Иудович Парнов - Александр Альфредович Горбовский - А. Смуров - Юрий Владимирович Давыдов - Яков Иосифович Волчек - Генрих Саулович Альтов

Мир приключений 1963 (№9)




А. Бобровников
ПОВЕСТЬ О БЕДНЫХ МАРСИАНАХ
Почти невероятная история

— Том!

Нет ответа.

— Том!

Нет ответа.

— Удивительно, куда мог деваться этот мальчишка!..

Марк Твен


В КОТОРОЙ ВОСХОДИТ ЗВЕЗДА

Горы на противоположном берегу были покрыты лесом. Зубчатый силуэт его смутно различался на фоне ночного неба, но порывы ветра приносили едва уловимый запах хвои и ночную свежесть озера. А когда ветер стихал, пахло соломой и куриным пометом.

Этот запах птичника был всегда неприятен Тэду. Тэд сидел на стволе дерева около кучи срубленных сучьев. Собственно, в эту летнюю пору он не очень нуждался в топливе — просто молния разбила один из старых кленов и Тэд нашел себе еще одно занятие, по своей нелепости не хуже прочих.

Сегодня ему особенно нужно было сосредоточиться, обрести былую ясность мыслей, потому что завтра предстояла последняя попытка вырваться из засасывающей его трясины.

Но мысли лениво расползались, словно красные лесные клопы, когда сорвешь кору с их убежища в старом замшелом пне. Они перескакивали с предмета на предмет, совершая путешествие из прошлого в настоящее и будущее, хотя ни настоящее, ни будущее ничего хорошего сулить ему не могли.

Тэд никогда не надеялся на чужую помощь ни в игре, ни в драке; пожалуй, вот поэтому он был всегда так плох в бейсболе.

Ночь была ясная. Тэд посмотрел на небо. Среди звезд одна — красная — ярко сняла над горизонтом. Черт возьми, ведь это была его звезда!

«А я обещал им слетать туда и рассказать об этом при встрече или даже пригласить их с собой», — подумал Тэд.

Закончив учение, они назначили эту встречу.

Двадцать лет — достаточный срок, чтобы достичь славы или погибнуть в борьбе. Во всяком случае, так думали он и его друзья.

Это была обычная мальчишеская клятва, которую дают тысячи юношей и девушек, кончая колледжи, университеты и школы во всех уголках нашей старой планеты. Дают и почти никогда не исполняют…

Прошли годы, и Тэд лишь случайно вспомнил, что день этой встречи завтра, а он ничего не достиг, но и не побежден. Нет. Он еще сможет подняться и продолжать бой.

Друзья, если они остались такими же, как прежде, помогут ему не драться в одиночку.

Мысль о том, что можно надеяться на чью-то помощь, явилась у него, кажется, впервые.

Тэд рассеянно провел ладонью по шершавой коре ствола и снова взглянул на небо.

Среди звезд ровным красноватым светом сиял Марс. Не таким описывал его в своем романе Уэллс. В нем не было ничего зловещего, скорее, он манил к себе, как всегда, как и двадцать лет назад. И не только Тэда. Сколько пытливых умов стремились разгадать его тайну!.. И если верить Уэллсу — а Тэд верил ему, — то оттуда, с таинственной планеты, неведомые существа также с любопытством наблюдают за нами.

Кто сделает первый шаг? Кто первый протянет руку через бездну Вселенной? И будет это рука дружбы или меч войны?

— Конечно, первыми будем мы, и даже очень скоро… — пробормотал Тэд. — Даже очень скоро, — снова повторил Тэд, с силой вонзая топор в звенящий ствол.

Межпланетные полеты еще в ранней юности были «коньком» Тэда. Увлечение это не ограничилось детскими мечтами. Закончив колледж, он посвятил много бессонных ночей упорной работе. Проекты воздушных кораблей, рождаясь в его мозгу, воплощались в чертежи и цифры, они возникали и тускнели, чтобы дать место другим. Порой ему казалось, что решение близко. Часто он заходил в тупик, но не хотел ни с кем делить свои сомнения. Он не хотел обращаться за помощью к кому бы то ни было. Ему одному должна была принадлежать слава…

Годы шли. Незнакомые, далекие Тэду люди все ясней намечали дороги к звездам, и, когда первые спутники прочертили ночное небо и первые ракеты устремились в космос, Тэд понял, что напрасно растратил свои силы в одинокой бесплодной борьбе, что заветная звезда так же далека от него, как и прежде, а он, если не сдохнет на этой проклятой ферме, будет лишь свидетелем чужих побед.

Небо светлело на востоке. Резче обозначились силуэты гор. Тэд встал и направился к дому. Нужно было хоть немного поспать.

В глубине двора светлыми пятнами выделялись амбар и четырехугольник дома. Идя к нему. Тэд чуть не ударился и темноте об огромный котел и выругал про себя этот бесполезный хлам, доставивший ему в свое время столько хлопот.

Сейчас все было противно ему на этой ферме, где он жил почти отшельником уже третий год со старухой теткой, которую почему-то — он помнил это с детства — все в семье называли «Генерал Грант».

Тэд прошел темную кухню и поднялся в свою комнату наверху. Здесь, не зажигая света, он подошел к окну.

Глядя на темные, покрытые лесом горы, он старался не думать о предстоящей встрече. Что могла она принести?

Тэд постарался представить себе бывших друзей, но у него ничего не вышло. Он мог вспомнить только их хорошие ребяческие лица.

Может быть, увидев их вновь, он решится? Решится бросить все и уехать и начать все сначала. Это нужно, без этого нельзя, думал Тэд. А Бетси? Конечно, он возьмет Бетси с собой. Куда бы он ни уехал, он возьмет ее с собой…

Мысль о маленькой девушке из долины вернула его в реальный мир. Он понял, что простоял у окна очень долго. Лес черной щетиной выступал кое-где из клочьев тумана, окутавшего озеро и долину и медленно поднимавшегося вверх по утесам. Горы просыпались.

Одна за другой меркли звезды.

Внизу, в кухне, скрипнула дверь, и послышались легкие шаги. Это Генерал Грант проснулся и шел в курятник.


Глава II,
КОТОРУЮ ТЭД ПРОВОДИТ В ПУТИ

Солнце уже давно делало свой бизнес, когда Тэд подошел к газолиновой станции на шоссе.

Хозяин станции и маленького примыкающего к ней бара стоял в тени навеса, заложив пальцы за подтяжки. Веснушчатый рыжий мальчишка мыл у насоса кухонную посуду.

Тэд остановился и стал закуривать, но, заметив машину, шагнул на дорогу.

То, что промчалось мимо, было слишком шикарно, и Тэд, вернувшись под навес, стал раздумывать, не заговорить ли о погоде и урожае, когда на шоссе появилась другая машина. На этот раз это был тяжелый, груженный ящиками кар.

Тэд поднял большой палец. Взвизгнув тормозами, машина остановилась. Тэд влез в широкую кабину.

— Итак, на свадьбу, — безапелляционно заявил шофер, разглядывая костюм Тэда.

— У меня кое-какие дела в городе, — ответил Тэд.

Отвыкший от общения со сверстниками, несколько одичавший в своей глуши, Тэд рад был случаю поболтать с этим парнем.

— Вы верите в сказку про голову? — спросил он, глядя на убегавшее под колесо шоссе.

— Про отрезанную? Которая ест сандвичи и поет «Шелли, Нелли»?

— Нет, про мою и вашу. Считаете ли вы, что человек с головой обязательно должен преуспевать?

— Сколько, по-вашему, людей в нашей стране имеют голову? — спросил шофер.

— Не знаю. Но я-то ее имел, — задумчиво сказал Тэд. — Во всяком случае, в колледже меня считали самым способным малым.

— И как вы использовали этот беспокойный предмет?

— Выходит, плохо, — ответил Тэд. — Все удивлялись, как такой шалопай находит время для работы. А я, кроме всего другого, работал и складывал кое-что в свои папки, то, что должно было открыть мне дверь к славе. Но они-то ничего не желали об этом знать. Я говорю о людях, которых встретил после колледжа. Они платили мне ровно столько, чтобы я мог им еще что-нибудь придумать.

Он хотел рассказать, с каким упорством добился ученой степени и как мало дала ему эта победа, но посмотрел на простое лицо парня и подумал, что тот не поверит и сочтет его пустым хвастуном.

Разговор умолк. Тэд, не скакал своему случайному спутнику еще и о том, что одной заветной папки он так и не коснулся. Это была резервная колода, в которой каждая карта ему казалась козырем.

«Но и она сейчас ни к чему, — думал, смотря на дорогу, Тэд. — Они отберут и ее, не допустив меня к игре».

Солнце стояло в зените. Раскаленное шоссе бежало навстречу, и, если смотреть вдаль, асфальт казался залитым содой.

— И наконец, — снова прервал молчание Тэд, — мне повезло. Я получил в наследство от дяди маленькую ферму недалеко от той бензиновой лоханки, где вы меня подхватили.

Затерявшаяся в одной из северных лесистых долин ферма давала Тэду возможность, не отрываясь от научной работы, дожидаться лучших времен. В чем заключились эти «лучшие времена», он представлял очень смутно, а пока ему пришла в голову не очень новая мысль, что механизация всех, даже самых мелких, сельскохозяйственных работ освободит его от изнурительного труда земледельца.

Тэд, как всегда, горячо принялся за дело. Но сложные механизмы забирали массу денег да и не всегда оправдывали себя или не признавались теткой — суровым Генералом Грантом.

Доходы были ничтожны.

Около сарая до сих пор валялся старый котел, купленный им у разорившегося владельца лесопилки. Водонапорная башня, которая должна была питать оросительную систему, так и не была построена.

Если бы эта долина была гуще населена. Тэд, конечно, прослыл бы сумасшедшим. Но немногочисленные его соседи были слишком заняты собственной тяжелой борьбой за существование.

Глядя на затеи Тэда, Генерал Грант только качал головой и отправлялся кормить своих кур. Этих глупых птиц Тэд почему-то ненавидел с детства, но бесчисленное количество яиц (куры умудрялись производить их без технической помощи) поддерживало бюджет фермы.

— А вы не пробивали разводить водяных крыс? — перебил мысли Тэда шофер. — Этим занялся было мой приятель. Не знаю, какое болото он им устроил в своем дворе, но они здорово плодились, и он неплохо заработал. А потом проклятые крысы все сдохли. — Шофер резко вильнул машиной.

Мимо, чуть не задев их, промчался длинный автобус.

— А потом проклятые крысы все сдохли, — повторил шофер.

Потом… Что было потом, Тэд с трудом мог вспомнить. Потом все опротивело ему. Хозяйство он бросил на руки старухи, занялся рыбной ловлей и охотой, но и это не могло его удовлетворить. Лишь самые тяжелые работы, которые были не под силу тетке, возвращали его в мир реальности.

Тэд снова задумался, а может быть, вздремнул, потому что очнулся в каком-то полутемном складе. Шофер разговаривал с людьми в синих комбинезонах, очевидно грузчиками. В глубине между штабелями ящиков и тюков висели пыльные столбы заходящего солнца.

Тэд, пожав шоферу руку, направился к выходу.

Первое, что он увидел, выйдя на улицу, был великолепный ковбой.


Глава III,
О ВСТРЕЧЕ СТАРЫХ ДРУЗЕЙ

Ковбой был нарисован на огромном щите, прикрепленном к стене дома напротив.

«Их можно увидеть теперь только в кинематографе», — подумал Тэд, и ему вдруг захотелось посмотреть этакий добрый ковбойский фильм, в котором герой лихо пляшет, стуча высокими каблучками, скачет на лошади и спасает от негодяя девушку в трогательном ситцевом кринолине. У негодяя усики, брюки со штрипками и крапленая колода карт.

Был восьмой час. До встречи, назначенной на десять, оставалось достаточно времени. Тэд перешел улицу. На плакате под фигурой ковбоя была надпись: «Покупайте рубахи «Черный Биль».

Все же Тэд не изменил решения и нашел кино за ближайшим углом. Фильм назывался «Убийства на этажах». Некая экзальтированная девица поклялась соблазнить, а затем убить по одному мужчине на каждом этаже небоскреба, который на фоне вечернего неба показался ей почему-то роковым. После того как героиня бросилась с крыши, не преодолев настигнутую ее там настоящую любовь, зажгли свет.

Тэд вышел на улицу. Часы показывали девять тридцать. Тридцати минут было достаточно, чтобы дойти до места встречи.

Тэд давно уже не был в этом городе. Он шел по улицам, с интересом узнавая знакомые места, мало изменившиеся за это время.

Кафе, в котором они тогда собирались, держал итальянец Кароло Перотси, или просто Пери, как звали его все студенты.

«Может быть, кафе уже нет? Но я все равно зайду, если даже там будет молитвенное собрание евангелистов. А если нет самого дома, буду ждать у киоска», — подумал Тэд.

Но кафе было. Тэд узнал его издали. Завернув за угол, он увидел в конце улицы знакомый матовый свет витрины. Тэд ускорил шаги и, преодолевая волнение, толкнул дверь.

Даже запах помещения показался ему родным. Все было как тогда: та же обитая цинком высокая стойка и покрытые клетчатой клеенкой столы, только, может быть, больше плакатов и рекламных табличек пестрело на стенах.

Зал был почти пуст. Два молодых человека в шелковых рубахах и светлых шляпах стояли у стойки, прихлебывая из высоких бокалов. Тэд поклялся бы, что это не были студенты. Им наливала высокая блондинка, но это не была Джен.

«Джен, должно быть, сейчас старушка», — подумал он, и ему почему-то стало ее жаль, и жаль эту новую девушку, и немного самого себя.

За одним из столиков, повесив пиджаки на спинки стульев, сидела компания и разговаривала вполголоса. Две девушки с модными прическами молча курили, глядя на мужчин. В углу у витрины одинокий небритый человек медленно тянул лимонад.

Тэд взглянул на часы. Стрелки показывали без десяти десять. Никого из друзей еще не было. Как всегда, Тэд был первым. Он заказал какой-то напиток с пестрой наклейкой и стал ждать. Хлопанье входной двери заставляло его то и дело поднимать голову. Люди входили, но это были не они.

И вдруг с внезапно охватившей его тоской Тэд понял, что никто не придет и он просидит тут, потягивая это пойло, а потом уныло будет искать ночлега в чужом городе.

Небритый человек у витрины пристально смотрел на Тэда. Тэд отвернулся.

«Сейчас он подойдет, сядет рядом и будет долго рассказывать о своих несчастьях, а может быть, просто попросит монету». — И Тэду захотелось, чтобы это случилось скорее, а потом встать и уйти и уехать домой, к своим удочкам и курам Генерала Гранта.

Уголком глаз Тэд видел, как человек встал и направился к его столу. Еще раз хлопнула дверь. Вошедшую компанию окликнули те двое у стопки, а Тэд, стараясь не смотреть, чувствовал, как небритый посторонился, пропуская их, потерял на это секунду, и вот он уже рядом, стоит, не смея заговорить.

Тэд поднял глаза. Увидел сперва поношенный, когда-то приличный костюм, свитер с вытертым ворсом, а потом насмешливую, до невозможности знакомую улыбку.

— Джо?!

— Будь ты проклят! — сказал Джо и сел, отодвинув стул.

— Ты все-таки пришел?

Ты всегда хотел быть лучше меня. А из этой шайки никого не жди. — Джо тихо выругался и замолчал.

Они сидели и смотрели друг на друга, не обнимаясь и не хлопая друг друга по плечу, как это принято делать при встрече.

— Ты думаешь, никто не придет? — наконец спросил Тэд.

— Очень им интересно видеть наши рожи!

— Стоило ехать в такую даль?.. Я думаю, стоило, чтобы встретить старого ворчуна. А, Джо?

На этот раз Тэд все же ударил его по плечу, и они проделали это несколько раз, перегибаясь через стол.

Зал наполнялся. За стойкой включили радиолу, и, слушая ее резкие звуки, Тэд с сожалением вспомнил милые старые фокстроты 30-х готов.

— А где девушки? Помнишь Кэтрин, Мики…

— Девушки тем более не засиживаются на месте. Да и мне не до них.

Тэд посмотрел на сутулую фигуру Джо и подумал, что тот, должно быть, голоден и не прочь выпить.

— Что ты будешь пить?

— Я не пью.

— Два, — показал мальцами Тэд проходящей девушке.

Джо остановил Тэда:

— Я еще тогда не пил. Ты знаешь, это самое было у моего отца и деда. Это у нас в крови. Я дал слово никогда не пить.

— Есть-то ты будешь?

— Есть я, пожалуй, буду, черт возьми! Чтобы не отвыкнуть от этого дела, — сказал Джо.

Тэд заказал спагетти и какое-то кушанье с лакрицей и перцем.

Был слышен приглушенный говор, смех девушек в углу и: звон посуды, которую убирали со стойки. Неожиданно на жестяной навес над дверью упало несколько капель и забарабанил дождь.

— Теперь по всем правилам надо рассказывать, — сказал Тэд. — Начинай первый. Тебе не сладко?

— Ты не помнишь, я кончил химический…

— Я часто вспоминал тебя. Больше, чем других. Ты мне был очень нужен… Продолжай, Джо, о себе потом.

— Потом почему-то дьявол толкнул меня заняться медициной. Помнишь, еще тогда я чуть не отравил эту толстую свинью Бена, когда вздумал лечить его от косноязычия.

— А Сэма взялся избавить от веснушек, и лицо его лупилось, как картофель.

— Сэм всегда выбрасывал моих ящериц и лягушек, а когда я приносил змей, он боялся и всю ночь хныкал на подоконнике.

— Он их боялся, а выбрасывать их приходилось мне, — рассмеялся Тэд.

— Если бы я тогда это знал, то здорово тебя вздул бы, — сказал Джо. — Итак, я кончил второй факультет… Но у меня не хватило подлости, нахальства и еще того, чего у меня никогда не было и без чего нельзя… ничего нельзя… О чем говорить… Пытался заняться частной практикой — местные врачи меня съели. Работал недолго на химическом заводе. Это дало мне возможность писать диссертацию… о полимерах. Помешала война. Военный завод, а потом… у меня опять этого не хватило. Главное — я не хотел им помогать. Тогда они попытались сделать меня красным.

— Тебя? Это не для нас с тобой, — сказал Тэд.

— Не знаю уж, какого я цвета, но не мог молчать, видя их штуки, и, когда они мне очень надоели, я высказал этим типам то, что о них думаю. После этого перед моим носом захлопнулись все двери. — Джо замолчал.

Новая шумная компания ввалилась в дверь, отряхивая мокрые плащи.

— Уйти бы отсюда.

— Куда? Искать друзей, которые не пришли?

— Да их тут, пожалуй, и нет… кроме Лори.

— Он здесь? Забыл?

Джо горько улыбнулся:

— Я сказал, что никогда не пью, а когда хочется, стоит вспомнить о Лори. Он плох.

— До такой степени?

— Хуже быть не может. Совсем плох. Хуже меня, хоть я не пью… А мне иногда хочется плюнуть на все. Не лучше ли погибнуть от этого, чем от другого?

— Идем. Ты знаешь, где он живет?

— Постараюсь найти. Пойдем. Я люблю его, хоть он всегда был никчемный тип.

Они поднялись. Дверь открылась в прямоугольник ночи, полный ветра и водяных брызг.

Проносились машины, подметая фарами пляшущие пузыри дождя.

Друзья шли, подняв воротники пиджаков. Миновав сияющий вход в кино, они свернули в узкую боковую улицу. Было темно. Ветер гнал их в спину. Дождь усиливался.

Друзья остановились под навесом уже закрытого киоска. Перед ними была большая площадь. Среди газонов застыл на своем коне бронзовый всадник. Сквозь мерцающую сетку дождя силуэт ею четко выделялся на фоне городского зарева.

— А если мы не найдем Лори?

— Ты думаешь, я совсем спятил?

— Если его нет дома, мы сможем пойти к тебе?

Хотя лицо друга было в тени, Тэд уловил усмешку в его глазах.

— Вот уже неделю я ночую на улице, — промолвил Джо. — Я решил держаться до сегодняшней встречи, а потом…

Он вытащил руку из кармана. В ней был зажат маленький плоский пистолет. От вороненой стали бисером отскочило несколько капель дождя.

— Брось эту штуку. Нет ничего глупее дырявить свой организм, — сказал Тэд.

— Я всегда был не прочь немного пострелять, — меняя тон, проговорил Джо и спрятал пистолет в карман.

— Нечего сказать, хороший вид для бакалавра!

— Для трех, — сказал Джо.

— Кто же третий?

— Я же тебе говорил, что кончил два факультета.

— Третьим ты считаешь меня? Но учти, что я доктор… без малого, у меня тоже чего-то не хватило.

— Если прибавить к нам Лори, то с такой кучей ученых мы могли бы открыть частный колледж.

— Чему мы могли бы там учить?

— Во всяком случае Лори учил бы выпивке.

— А ты — ругани. В наше время такое заведение было бы в большой моде.

Дождь немного утих. Они вышли из-под навеса и пошли дальше.

— Откроем колледж? — спросил Тэд.

Джо молчал, перепрыгивая через лужи.

Улицы стали темней и угрюмей. Начались окраины. Друзья миновали бойни. Темные, закопченные здания терялись в пелене дождя.

— Здесь, — не совсем уверенно сказал Джо, сворачивая в один из дворов.

Обходя лужи, Тэд направился к тускло освещенной двери.

— Куда тебя несет? — Джо указал на железную лестницу, приросшую к красной кирпичной степе.

Решетчатые марши сменяли друг друга. Руки скользили по мокрым перилам. Двор тонул во мраке, и казалось, что дом раскачивается, как мачта. Подъем кончился. Так же внезапно прекратился дождь. В разрыве тяжелых дождевых туч показалась луна.

Друзья стояли на верхней площадке. Лестница еще гудела от шагов и ветра.

Джо толкнул низкую дверь с выбитым стеклом. Оказавшись в темном коридоре, они ощупью пробрались до поворота и увидели слабый свет, пробивавшийся через дверную щель. Без стука они вошли в нечто похожее на полутемную прихожую, заваленную всяким хламом.

Дверь в комнату была открыта. Там горел свет.


Глава IV,
В КОТОРОЙ ПРИНИМАЕТСЯ ВАЖНОЕ РЕШЕНИЕ

Комната своей обстановкой мало отличалась от прихожей. Книги, перевязанные бечевкой и просто беспорядочно сваленные на полу, составляли главное её убранство. В углу, на продавленном диване, укрыв голову пиджаком, лежал человек. На степе висела засиженная мухами иллюстрация к Данте: среди суровых скал знаменитый флорентинец угрюмо взирал на грешников. Грешники корчились, как черви в жестянке рыболова.

Джо подвинул себе единственный стул и сел, выразительно взглянув на Тэда.

Человек на диване сделал движение и, не меняя позы, глухо произнес:

— Черные лебеди столь же прекрасны, как белые слоны магараджи Джапара, но равенство людей перед законом еще прекрасней.

Не получив ответа, он отодвинул полу пиджака, взглянул одним глазом на вошедших, а потом сел, спустив на пол ноги и дырявых носках.



Лицо было покрыто черной щетиной. Два больших глаза смотрели вопросительно на вошедших.

— Лори, ты рехнулся совсем, — сказал Джо.

Глаза вдруг стали добрыми, в их уголках заиграли веселые морщинки.

— Джо! — И потом, взглянув на Тэда: — Тэд!

— Ты совсем рехнулся, — повторил Джо. — Что ты там молол о черных слонах и конституционном праве?

— Я думал, вы клиенты. — Лори заморгал глазами. — Я всегда стараюсь говорить что-нибудь непонятное своим клиентам.

— Я не знал, что ты занялся адвокатской практикой, — сказал Тэд, недоверчиво осматривая «приемную».

Лори засуетился. Обрывая шнурки, надел стоптанные туфли, подвинул к столу две объемистые вязанки книг, а потом неожиданно растянулся на полу и стал шарить под диваном, предоставляя друзьям рассматривать свои ягодицы.

Наконец он выпрямился, торжественно держа в руке начатую бутылку. Содержимое ее, несмотря на протесты Джо, было поровну разлито в банку из-под джема и две треснувшие кружки.

— На сколько тебе хватит твоих книг? — спросил Джо.

— Я перестал продавать книги. — Лори самодовольно взглянул на гостей. — Кстати, их в этом городе никто не покупает. Но я нашел способ, как они могут прокормить интеллигентного джентльмена.

— Вываривать бульон из переплетов?

— В среде, в которой я вращаюсь, обладатель такого количества книг — лицо необыкновенное и даже сверхъестественное. Эту счастливую мысль внушила мне старая привратница, когда хозяин дома прислал ее узнать, не умер ли я наконец. Нужно сказать, я собирался уже это проделать. Почтенная леди, которую я встретил не очень приветливо, проявила неожиданную робость. Обстановка, очевидно, так поразила ее, что, найди во мне сходство с библейским Иовом, она попросила предсказать ей будущее. Не желая огорчать ее, и взял о руки первую попавшуюся книгу — это была «Божественная комедия» — и, ткнув пальцем в открытую страницу, прочитал грозную строфу. Дай бог здоровья этой доброй старухе, она была так напугана, что, спускаясь с лестницы, споткнулась и вывихнула ногу. С тех пор слава пророка широко окружила меня… — Лори показал руками, как именно окружает его слава — Хозяин дома даже перестал требовать с меня плату. И я стал пасти стадо заблудших овец всего квартала. Платят эти бедные люди мало. Главное, они избавили меня от всяких забот. Всегда найдется женщина, которая за доброе слови принесет миску бобового супа или оладьи с яблочным джемом. Теперь я стараюсь никого не пугать. Дорэ вывешен здесь для рекламы — ведь все они любят возвышенное. Большой успех имеет «Потерянный рай» Мильтона, а для романтической молодежи — строки из «Трех мушкетеров» Удивительным народ! Ко мне заходят иногда очень приличные люди, с университетским образованием, тогда я стараюсь не показывать обложки и цитирую наизусть.

Тэд улыбнулся.

— Мне приходится выходить из дому только за виски. Я прячу его под диваном, так как эти люди почему-то очень не любят пьяниц.

Озябший Тэд, по примеру Лори, отхлебнул из кружки.

— Этот подлый тип забыл, что я не пью, — решительно отстранил свою кружку Джо.

— Ты так не ругался в наше время, — сказал Тэд.

— Нужно же научиться чему-то с годами.

Лори пошел в прихожую, важно заявив, что сварит настояний кофе. После долгой возни, сопровождаемой нечленораздельными проклятиями и звоном опрокинутой посуды, он вернулся и сел на диван, подобрав под себя ноги.

— Итак… Что пришли мне сообщить высокочтимые лорды?

«Высокочтимые лорды» переглянулись и сообщили своему собрату, что он свинья. Настоящая свинья, если он мог забыть о заседании на столь высоком уровне, назначенном двадцать лет назад.

Пока друзья рассказывали о событиях, происшедших за эти годы, Лори выбегал еще раза два и наконец появился с дымящейся кастрюлей в руках.

Беседа замолкла. За окном была ночь, и звезды сияли на вымытом дождем небе.

— В таких случаях говорят, что родился дурак, — нарушил молчание Лори.

— Когда-то их родилось трос.

— Трое дураков, которые всегда считали себя лучшими.

— Мы ведь действительно были лучшими и лучшими остались… И будем лучшими, — повысив голос, заговорил Тэд. — Неужели ты себя считаешь хуже толстого Бена? — Тэд до боли в руках сжал свою чашку. — Неужели мы трое, которые могли в свое время придумывать такие штуки, как никто другом, не можем придумать сейчас что-нибудь такое…

Лори, улыбаясь своей доброй улыбкой, посмотрел в окно и после паузы спросил:

— Ты видишь эту красную звезду? Помнишь, как ты мечтал о ней в юности? Нам осталось только полететь туда. Ты, кажется, даже придумал способ, как до нее добраться.

— Что мог я придумать один! Одному нельзя, — ответил Тэд, а затем обратился к Джо: — Ты был мне очень нужен. Если бы ты был рядом, может быть, все было бы иначе. Мне не хватало малого… Ты знаешь.

Джо как-то странно посмотрел на Тэда.

— Кстати, это у меня есть… почти. Точно я не могу сформулировать. Я наткнулся на это, работая на заводе, но тогда стали поговаривать о новой войне, и я закрыл свой ящик на ключ. Я решил никогда им этого не давать… Потом меня вышибли… — Джо зло выругался, а Тэд подумал о том, как много общего у них даже в мыслях. — После этого я решил разбогатеть мирным путем и несколько лет потратил на средство для ращения волос… Черт… но добился только их полного уничтожения. Как видишь, это не могло оказаться хорошим бизнесом.

— Вы еще сможете своего добиться, — с грустью сказал Лори, — у вас есть багаж под ключом. А кому нужен в наше время филолог?

Тэд отвернулся к окну. Казалось, все сказанное с трудом укладывалось в его мозгу.

— Никто из вас не разговаривает во сне? — неожиданно спросил он. Лицо его прояснилось, и теперь это был прежний веселый к вдохновенный Тэд. Он встал и, опершись о стол, смотрел на удивленных друзей. — Вы помните этого парня из книги, который хотел построить себе башню из слоновой кости, чтобы спрятаться от земных невзгод? Наша башня может быть выше. — Тэд показал в окно на усеянное звездами небо.

— Если ты думаешь купить там участок, то, боюсь, тебя уже опередили. Во всяком случае, на Луне.

— Не знаю, дойдет ли до этого, по нечто в этом роде поможет нам укрепиться на Земле. Готовы ли вы, достопочтенные лорды и соратники, отречься от всего, что связывает вас с этой милой планетой? Готовы ли вы на лишения, еще большие, чем те, что вы претерпели? Путь будет долог и труден. Если готовы — клянитесь!

— Клянемся! — в один голос ответили лорды и соратники, не зная еще, говорит ли Тэд серьезно.

— У нас есть все для штуки, которую я придумал: бывший инженер, истративший полжизни на фантастические бредни, химик, дважды доцент разных полезных наук…

— Ты, кажется, болтал еще насчет полета?

— Я не сказал этого слова. — Тэд сделал нетерпеливый жест. — Ей-богу, то, что я расскажу вам, стоящая мысль.

— А я снова останусь за бортом. Зачем для полетов филолог? — пробормотал Лори.

— Для такого полета филолог — самый подходящий человек. Покажи мне свои зубы.

Тэд говорил загадками. Друзья заявили, что они не лошади, и отказались открывать рты.

— Тогда слушайте, — властно сказал Тэд.

Весь остаток ночи друзья провели, склонившись над столом.

Когда серый рассвет забрезжил в окне, они еще сидели возбужденные, горячо споря. Тэд кончил делать заметки на листе бумаги.

— Мелких неприятностей не избежать, и вам все-таки придется сходить к дантисту, — сказал он, вставая, и прибавил более торжественно: — Первое заседание межпланетной ассоциации считаю закрытым. Джо и я уезжаем сегодня. Он бездомный бродяга, и исчезновение его пройдет незамеченным. А тебе, Лори, придется покончить с собой.

— Что?!

— Кончить самоубийством. Утонуть, например, оставив записку на берегу. Тогда никто не станет тебя искать.

Лори с тоской посмотрел на свою пустую банку, потом на полную кружку Джо, в которой виски оставалось нетронутым. Тэд помял его взгляд и разделил жидкость поровну.

— Выпьем за успех, и ты тоже, Джо. По такому случаю можно. Здесь немного.

За окном светлело. Где-то запел петух. Это было так неожиданно, что друзья подошли к окну.

Серебрились крыши. В темном еще колодце двора какой-то старик разгребал железным крючком мусор. Грузовик разворачивался, чтобы выехать из ворот. Сверху было видно, как в его кузове перекатывается пустой бидон.


Глава V,
О СТРАННЫХ ДЕЛАХ НА СТАРОЙ ФЕРМЕ

Тень от длинного амбара, крытого ребристым шифером, стелилась до середины поросшего травой двора. Вдоль свежевыкрашенного известкой забора рос жесткий кустарник, а за ним сквозь ветви старого вяза были видны утренняя гладь озера и маленькое желтое пятно заброшенной лесопилки на противоположном лесистом берегу. Перила веранды были нагреты солнцем, и кое-где золотыми искрами блестели выступившие капли смолы. Ветер шевелил страницы блокнота в руках Тэда. Джо через его плечо читал подчеркнутые ногтем места.

— Вот что нужно сделать в первую очередь. — Тэд указал на исписанные листы бумаги. — Завтра мы перекроем яму накатом из бревен. И засыплем все это землей. Получится славный блиндаж в самом конце участка, отдаленный от дома четырьмястами ярдами и гребнем холма.

— Когда я взорвусь, дьявол вам между глаз, бы останетесь вполне здоровы, — проворчал Джо.

— Великий боже! Да как же это так? — воскликнул оказавшийся поблизости Генерал Грант, со звоном опуская ведро.

Неизвестно, что ответил бы на это Тэд, если бы на веранде не появился Лори в грязном комбинезоне. Генерал Грант сплюнул и уже собирался уйти, но внезапно остановился, устремив леденящий взгляд на чашку в его перепачканных землей руках. Тонкий фарфор светился в лучах утреннего солнца. Не сказав ни слова, Генерал выхватил чашку из его рук и величественно удалился.

Эта чашка была одной из реликвий тетки — остатком сервиза, привезенного еще предками Тэда, первыми переселенцами. Тэд не помнил, чтобы из нее когда-нибудь пили.

— Я здорово поработал сегодня, — как бы оправдываясь, пролепетал Лори.

— Труд облагораживает таких типов, — сказал Джо.

— Если бы вы мне помогли, яма была бы готова еще сегодня.

В это время в дверях снова появился Генерал и со стуком поставил на стол большую эмалированную кружку.

— Я хорошо поработал сегодня, — снова начал Лори и, подождав, пока старуха удалится, налил себе в кружку молока. — Наша проклятая яма почти готова.

— Оказывается, ты годишься не только для того, чтобы предсказывать будущее. А сейчас помолчи и слушай. Первое время Джо будет занят только взрывчаткой. В амбаре мм установим горн и прочее оборудование. Так как он служит гаражом, это не вызовет подозрений. Мастерская точной аппаратуры будет в доме. Кончив все это, я еду в город и закладываю ферму. Привожу приборы и материалы — все необходимое для работ.

Тэд отдавал распоряжения с видимым удовольствием. Он чувствовал себя капитаном этого маленького корабля, и команде которого самым непокорным был Генерал Грант.

Бедная старуха никак не могла понять происходящего. В доме творилось что-то неладное. Она воспринимала это как очередную затею Тэда и с грустью смотрела, как быстро катится вниз хозяйство фермы. Она все чаще грезила о том, что уедет к своей младшей сестре, которая давно звала ее на родину. Тэд не разубеждал ее, видя в этом единственный выход. Однако Генерал страшился непривычной жизни в городе и решил до последней возможности удерживать хозяйство от полного развала.

…В упорном кропотливом труде прошли лето и осень. Наступила зима.

Друзья работали теперь дома. В комнате Тэда изготовлялись различные мелкие детали. Тэду помогал Джо, изобретательность и усидчивость которого поражали всех. Тут же была лаборатория.

В этих примитивных условиях Джо умудрялся делать чудеса.

По вечерам, когда все собирались вместе, Генералу Гранту удавалось подслушать отрывистые фразы на незнакомом и странном языке, что еще больше раздражало старуху, совершенно переставшую понимать происходящее, тем более что инициатором этой новой затеи был всегда тихий и скромный Лори. В такие вечера Генерал Грант не переставал ворчать, сражаясь с кастрюлями на кухне.

По понедельникам Тэд и Джо отправлялись в лавку у газолиновой станции и привозили продукты на неделю. Денег день ото дня становилось все меньше и меньше. Скудные запасы генеральской кладовой подходили к концу. Их могло не хватить до весны.

Порой друзья подсчитывали ресурсы и обсуждали денежный вопрос. После чего Тэд ходил мрачный, пока работа вновь не отвлекала его от невзгод.

Иногда Тэд доставал из шкафа бутылку и точно отмерял порцию виски для Лори. Эта порция постоянно уменьшалась. В этом Тэд был неумолим.

Во время поездок в лавку Тэд иногда встречал Бетси там или у калитки ее дома. Тогда он останавливался, чтобы сказать ей несколько слов, всегда шутливых, скрывающих тревогу. Она чувствовала, что он избегает более частых встреч, и не могла найти этому причины. Уединенный образ жизни Тэда и отсутствие подходящих соперниц на ближайших фермах сбивали ее с толку.

Об этом, пожалуй, знал бы ее брат Рики. Вероятно, он ничего бы ей не сказал — негодный мальчишка, не очень-то он разговорчив, — по такое дело было бы ему, конечно, не по душе и он перестал бы пропадать на ферме Тэда, куда в последнее время зачастил… Пусть ходит туда, если ему нравится. Хотя от него ничего не добьешься, все же это ниточка, связывающая ее с Тэдом и его странными друзьями.

Приближалась весна, а с ней — новые заботы.

Первую неприятность принесла голубая повестка.

Повестка напоминала, что срок уплаты процентов давно прошел. Деньги кончались, но во что бы то ни стало нужно было закончить все к началу осени.

Возня с огромным котлом забирала уйму времени. По указаниям Тэда котел разрезался на причудливые части, которые затем подвергались обработке, до того сложной, что даже Джо, не отстававший в выдумках от Тэда, считал ее, пожалуй, излишней.

Друзья сидели в маленькой столовой, кончив свой невеселый ужин.

— Через две недели сюда явится агент, который будет совать свой нос всюду, — сказал Тэд, чертя пальцем на клеенчатой скатерти. — Успеем ли мы кончить все или нет, главная задача сейчас — маскировка. Я поеду просить отсрочки, но они все равно могут нагрянуть. Нам уже нечего делать в пороховом погребе, его нужно засыпать мусором и навозом. Мастерская в амбаре вряд ли вызовет подозрения, по части аппарата нужно спрятать, и я думаю, каким образом это сделать: засыпать соломой их едва ли удастся, они слишком громоздки, да, кроме того, это уж очень наивный способ прятать ценности.

— Нужно построить вторую стенку в амбаре, — сказал Джо. — Эти олухи не догадаются, что амбар имеет пятьдесят футов снаружи и только сорок внутри.

— Тем более, когда помещение завалено всяким хламом, — добавил Тэд. — Стену ставить завтра. Оштукатурить, запачкать, завести на ней пауков. Пауки и летучие мыши по твоей части, Лори.

— Пауков не буду… — попытался жалобно возразить бывший пророк.

— Ладно, мы поручим это дело Рики, — сказал Тэд.

— Можно еще расклеить объявления в поселке, — процедил Джо.

— О чем?

— О сарае и обо всем прочем, о том, что мы готовим маленький бизнес с фейерверком и переодеванием.

— Рики не будет болтать.

— Да, пожалуй, и ничего не поймет в пашем деле, — сказал Лори.

— Конечно, с мальчишками лучше жить в дружбе, — нехотя согласился Джо.

Лихорадочные дни сменяли друг друга. Друзья валились с ног.

К тому же заболел Генерал Грант, и Джо, кроме прочего, пришлось заниматься стряпней. Он, не имевший своего дома, всегда чувствовал влечение к подобным делам.

Иногда во дворе раздавался громкий голос Бетси. Тогда для друзей наступала передышка. На короткое время хозяйство приходило в норму.

В дела Тэда Бетси никогда не вмешивалась. Мало ли чем могут быть заняты мужчины.

Но визиты Бетси были не часты. У нее было свое хозяйство, свои заботы, да и старики косо смотрели на эту дружбу, не считая завидным женихом своего чудаковатого соседа.

Однажды после завтрака Тэд заявил, что едет в город. По этому случаю он долго брился и вытащил из шкафа костюм, тот самый, в котором ездил год назад на знаменательную встречу.

Ночью следующего дня Джо сидел при свете лампы и шлифовал какой-то металлический предмет странной формы. Тут же, не раздевшись, спал уставший за день Лори. Внизу хлопнула дверь. Джо поднял глаза и прислушался. Ночь была тихая. Лестница заскрипела под тяжелыми шагами. Джо замер, а затем быстрым движением смахнул со стола работу в ящик с инструментами.

В комнату вошел Тэд. Взглянув на его лицо, Джо понял, что случилась беда.

Земельный агент оказался тем самым Сэмом, которому они когда-то пускали в кровать лягушек.

— Он меня не узнал, а когда я назвал себя, не проявил никаких признаков восторга. Этот тип смотрел на меня пустыми глазами и болтал что-то о том, что дружба кончается там, где начинаются деньги и бизнес. Кончил он тем, что если я не хочу платить, то могу убираться ко всем чертям, захватив только то, что можно увезти в ручной тележке. И что пришлет человека проверить, хорошо ли я его понял. Я сдержался, чтобы не испортить дела, и ушел, не сказав ему даже, что он скотина. А теперь, когда они приедут, здесь не должно быть ни вас, ни аппарата — ничего. Мы должны погрузить необходимое в машину, захватить все, что нам нужно для дороги, сжечь бумаги, уничтожить все следы работ. Вечером мы выедем в Барсучий овраг и замаскируем машину. Я вернусь, чтобы их встретить и устроить отъезд Генерала Гранта. Вы живете в овраге до моего прихода. У Тони Челса, у которого маслобойня в долине, я попрошу «форд» и довезу Генерала до станции. Я дам телеграмму, и ее там встретят. А теперь за работу, куча лентяев!

Когда куча лентяев скатилась вниз по скрипучей лестнице, солнце уже высоко поднялось над лесом, озером и долиной.

Старый грузовик, доставшийся Тэду вместе с фермой, огромная нелепая машина, марку которой никто никогда не мог определить, с плотно увязанной брезентом высокой, как дом, поклажей стоял посреди двора. Джо возился с мотором, Тэд и Лори мылись, поочередно качая насос.

Когда последние лучи солнца погасли за лесом, старая машина, чихая и скрипя рессорами, выкатились за ограду и, свернув с дороги, поползла в гору.

Поздно ночью Тэд подошел к дальнему, обращенному к лесу краю фермы и, раздвинув кустарник, перелез через ограду.

Справа чернел развороченный, ненужный теперь блиндаж. Сквозь ветви деревьев белел дом.

Внезапно из кустов вынырнула маленькая фигурка Рики.

— Что ты здесь делаешь?

— Мистер Тэд… — начал было Рики.

— По-моему, нехорошо следить за друзьями и слоняться по ночам около их дома.

— Я вас ждал и хотел с вами… хотел кое-что сказать, — смущенно заговорил Рики.

— И не нашел для этого лучшего времени?

— Но ведь это секрет! Я хотел… Я хотел вас попросить взять меня с собой…

— Куда?

— На Марс, — выпалил Рики.

— Ты думаешь, что старый грузовик — самая подходящая вещь для такой цели?

— Я видел, что вы делали из котла. Ракета и все прочее не могут служить для другого дела.

— Рики! — серьезно сказал Тэд, присаживаясь на ограду. — Если ты не маленький, то должен знать, с каким трудом запускали спутники и ракеты у нас и в других странах. Государства тратили на это годы, и часто их постигала неудача. Неужели ты думаешь, что можно лететь туда в старом котле?

— Можно, — уверенно сказал Рики. — Все можно, если очень хочешь.

— Я тоже так думал в твоем возрасте, — сказал Тэд. — Но сделать что-нибудь очень трудно, особенно без хороших друзей. Когда ты вырастешь и будешь очень этого хотеть, может быть, ты полетишь туда с нами или с кем-нибудь другим, а сейчас выбрось это из головы. Ты наш друг, Рики? Тогда ты никому не должен рассказывать о том, что видел. Все это большая тайна.

— Я понимаю, что такое тайна, — сказал Рики, — и клянусь. Я клянусь Большой Клятвой, — он стал зачем-то на цыпочки и вытянул руку к небу, — что буду нем, как эти звезды, потому что рыбы иногда кричат.

— Ого! — сказал Тэд.

— Я слышал, как сомы сзывают других на рассвете.

— Тогда еще нот что, Рики. Если ты когда-нибудь узнаешь нас на фото в журнале или газете, не говори об этом никому, даже родителям.

— Они никогда не читают газет, — сказал Рики. — Они грызут меня, если я поздно жгу лампу… и Бетси тоже, за книги и за то, что она не может «выскочить» замуж… А за кого она может выйти замуж, если нет ни одного приличного пария во всей округе. — Рики испытующе посмотрел на Тэда. — Из-за вас они тоже ее грызут.

— Я думаю, ты все хорошо понял, Рики, а теперь спать.

— Мистер Тэд, — серьезно сказал Рики, — мне думается, не следует болтать даже Бетси… все же она девчонка.

— Ты все хорошо понял, маленький вождь, — улыбнулся Тэд. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сэр. — И Рики исчез в кустах.

Мало радости принесло ясное летнее утро. Генерал был очень плох. Проснувшись, она попыталась встать, но не смогла и лежала, не переставая ворчать и поучать Тэда.

А после полудня молодой человек в светлой шляпе громко захлопнул дверцу пыльной машины и поднялся на крыльцо. Но ожидая ничего хорошего, Тэд вышел ему навстречу. Буркнув приветствие, приезжий уже оценивал профессиональным взглядом дом и хозяйственные постройки. Участок оглядел бегло. Нагло, как хозяин, задавая вопросы, он снисходительно выслушивал ответы Тэда.

Войдя в дом, гость повесил пиджак на спинку стула, приподняв скатерть, скептически осмотрел стол и сел за него, разложив перед собой бумаги. Просмотрев их, он поднялся и подошел к буфету.

— С этого мы начнем, — сказал он, ковыряя пальцем отставшую в углу фанеру. — Буфет еще новый, что даже удивительно среди прочего барахла. Можно записать приемник и холодильник, который я видел в кухне.

Тэд был поражен.

— Вам мало фермы и участка? Вы хотите забрать и вещи?

— Если вы называете эту дрянь вещами. Я запишу только то, что можно еще реализовать. Пожалуй, кое-что из вашей мастерской в сарае. Не собирались ли вы тут открыть мыловаренный завод? Странная идея в этой глуши. А что касается фермы и участка, то они вместе с вашей ветошью не покроют стоимости бензина, истраченного на поездку. Буфет тоже дрянь, я просто хочу избавить вас от возни с этим хламом. — И, очевидно, чтобы показать, каким хламом является буфет, он подошел к нему и открыл дверцу.

Тонким золотом ободков блеснули шесть чашек старого английского фарфора.

Глаза агента заблестели.

— У вас в доме много таких штучек?

В это время странный звук заставил их обернуться. Как привидение, в дверях стоял Генерал Грант. Одетая в белое, старуха казалась выше своего роста, лицо ее было строгим.

Появление это было так неожиданно, что даже агент на мгновение смутился, но вскоре снова принял скучающий вид. Он вопросительно взглянул на Тэда.

— У вас в доме много таких штучек?

— Поставь на место, — сказал Генерал Грант и сделал шаг вперед.

Непрошеный гость резко оттолкнул старуху. Изменившись в лице, она вдруг рухнула, как статуя. Тэд едва успел подхватить ее на руки.

Агент, казалось, был мало смущен происшедшим. Он с любопытством смотрел, как Тэд оттащил безжизненное тело к креслу. Затем Тэд подошел к агенту, и тот с тем же выражением любопытства на лице упал в угол комнаты, ударившись затылком о косяк двери.

— Дайте-ка ему еще раз, — неожиданно раздался голос за спиной.

Рики, стоя коленями на подоконнике, смотрел на Тэда с восхищением.

Тэд ничего не ответил и не сдвинулся с места, пока агент собирал со стола свои бумаги, пока во дворе не хлопнула дверца машины и звуки ее не замерли вдали. Тогда он подошел к Генералу и бережно перенес его на кровать.

— Беги к Бетси. Пусть она съездит за врачом, — не оборачиваясь, сказал Тэд. — Машину попроси у Бена Паркера, он, кажется, неплохой парень.

Старуха еще подавала слабые признаки жизни. Тэд как умел старался привести ее в чувство. Усилия его были тщетны.

Бетси привела врача поздно вечером, когда Генерал Грант перестал дышать. Врачу осталось только засвидетельствовать смерть и уехать, сказав несколько обычных слов соболезнования.

Тэд и Бетси, не зажигая света, сидели в столовой.

— Завтра меня здесь не будет. Вы передадите врачебное свидетельство в Нижний поселок, Бетси. Я похороню тетю сам.

— Тэд…

— …под старым вязом в углу сада. Бетси, вы никогда ничего не спрашивали, — рука Тэда нашла в темноте руку девушки, — не спрашивайте и теперь.

— Вы будете мне писать, Тэд? — все-таки спросила она, не отнимая руки.

— Я не хочу вас обманывать… Писать я не буду. — И после недолгого молчания добавил: — Писать я не буду, если не случится несчастье… Впрочем, если оно случится, я вам тоже этого не напишу. Но, может быть, когда-нибудь я вас найду, и тогда будет очень хорошо… Все будет о’кэй, — стараясь казаться бодрым, сказал Тэд. Он пожал ей руку и встал. — Теперь идите, Бетси. Родители будут недовольны вашим долгим отсутствием. — Тэд подошел к столу и зажег лампу.

Девушка плакала, склонившись на подоконник. Какая-то ночная мошка билась, запутавшись в ее волосах. Тэд нежно поднял Бетси, чтобы усадить ее в кресло, и увидел в окно три темные фигуры, идущие к дому. Через минуту в комнату ввалились Джо и Лори. Рики остановился в дверях.

— Не сердитесь, — смущенно заговорил мальчик. — Я думал, что вам нужна будет помощь.

— Что случилось? — спросил Джо. — Проклятый мальчишка нашел нас в лесу и наговорил…

Тэд молча повел их в соседнюю комнату, где лежал Генерал Грант.

Ветер шумел в листьях старого вяза, у подножия которого был опущен в могилу грубо сколоченный гроб.

Лори, не скрывая слез, прочел молитву из старого молитвенника, найденного наверху. Могилу засыпали, и на стволе дерева глубоко вырезали крест и настоящее имя той, которую всю жизнь шутливо называли чужим именем.

Молча стояли они у свежем могилы. Молча проводили Бетси, отказавшуюся уйти раньше, несмотря на уговоры Тэда.

У тропинки, ведущей к их ферме, брат и сестра попрощались с друзьями, и, когда светлое платье Бетси скрылось в темпом кустарнике, трое пошли обратно по направлению к дому, а потом, свернув с дороги, углубились в лес.


Глава VI
ДОРОГА К ЗВЕЗДЕ

Кончился третий день утомительного пути. Пыльная, тяжело груженная машина катилась на запад среди бесконечных солончаковых песков.

Около шести часов вечера глубокий каньон преградил дорогу.

Тэд стоял у обрывистого откоса рядом с Джо и Лори. Обведи глазами пустынный пейзаж, он сказал, повернувшись к приятелям:

— Дальше мы не поедем. Это произойдет здесь.

Каньон тянулся среди невысоких холмов. По дну его вилось русло пересыхающей в это время реки, а намного южнее, и глубокой впадине, небольшое озеро отражало красноватые обрывистые берега.

— Это самое подходящее место, — сказал Тэд, указывая на озеро.

— Во всяком случае, дальше ехать нельзя.

— Не только поэтому. Это место нам подходит. Вы думали о машине? Нам пришлось бы закапывать ее в песок.

— Мда… — промычал Лори, вспомнив, как он копал погреб.

Трое залезли в кабину, и машина, прочихав около мили, остановилась недалеко от обрыва. Теперь, когда цель была так близка, усталость покинула друзей. Тэд отдавал короткие команды. Четко, как солдаты в виду неприятеля, работали трое.

Укрытое холмами место оказалось действительно очень удобным. Громоздкую кладь быстро выгрузили. Огромные куски бывшего котла доставили особенно много хлопот, но все же наконец их сложили по указанию Тэда в небольшой ложбине. Туда же снесли приборы. Закончив эти работы, в кузов грузовика бросили всё оставшееся: инструменты, продукты и утварь, служившие в пути. Наконец друзья разделись, и положили в кузов свою одежду.

Тэд тщательно проверил, не осталось ли что-нибудь на песке. Все было в порядке. Тогда, не сговариваясь, все трое сорвались с места и, обгоняя друг друга, бросились к обрыву. Они скатились вниз к озеру и долго ныряли и плескались, резвясь, как школьники, в прохладной воде.

Потом они поднялись наверх, карабкаясь по скалам. Джо и Лори остановились на краю обрыва, а Тэд пошел к старей, верно послужившей им машине и сел за руль.

Грузовик медленно двинулся к каньону. Не доезжая до его края, Тэд перевел скорость и выскочил из кабины. Теперь машина катилась сама, смешно виляя по ухабам, и, когда Тэд, догоняя ее, подбежал к друзьям, они увидели, как машина накренилась над обрывом и рухнула радиатором вперед, словно игрушка, отскочила от скалы и, опрокинувшись, с тяжелым всплеском исчезла в воде озера.

Они стояли, три голых человека в голой пустыне, и смотрели на медленно расходящиеся круги. Потом повернулись и пошли к тому месту, где аккуратно на песке были разложены странные костюмы.

Закончив переодевание. Тэд посмотрел на то, что они до сих пор называли «космическим снарядом».

— Пора, — сказал он и опустился на одно колено, в то время как Джо и Лори быстро пошли по направлению к холму, возвышавшемуся в нескольких стах ярдах от них.

Маленький голубой огонек, рассыпая искры, пополз по земле. Тэд поднялся и догнал друзей. Все трое побежали, тяжело увязая в песке. Перевалив через холм, Тэд посмотрел назад и стремительно растянулся за складкой почвы. Рядом плюхнулся Джо. Лори, прыгнувший последним, угодил ему ногой в Сок.

В этот момент ослепительный свет озарил красные волны пустыни, и вслед за этим раздался страшный грохот. Плотная воздушная волна придавила друзей, обрушив на них тучи пыли и мелких камней.

Оглушенные, Тэд. Джо и Лори поднялись на гребень. Там, где еще недавно лежало то, на что они потратили около двух лет титанического труда и лишений, из-за чего под старым вязом лежало тело Генерала Гранта, из-за чего ни у одного из них не было теперь ни родного дома, ни имени среди живых людей, зияла огромная воронка, вокруг которой были разбросаны куски покореженного металла, и обломки необычных приборов поблескивали среди песка.

Но трое чувствовали облегчение, легкую пустоту, как люди, выздоровевшие от тяжелой болезни. Молчание нарушил Тэд.

— Джентльмены, — сказал он, — в такие минуты торжественные речи излишни. Я прошу только поискать вокруг и в складках своей одежды, не оставило ли прошлое своих следов, кроме этих изящных обломков. У меня лично остался один сувенир. — Он показал смятую ассигнацию. — Всю дорогу я хранил его, как талисман. Это последние деньги от капиталов, сложенных в наше предприятие. Сейчас мне придется с ними расстаться. Мы начнем новую жизнь нищими.

Тэд опустился на песок и принялся руками разгребать яму.

— Пусть она даст обильные всходы, — сказал он, бросая ассигнацию на дно ямы.

Джо опустился рядом с Тэдом.

— Вот единственное оружие, охранявшее нашу экспедицию. — С этими словами он бросил в яму пистолет. — Теперь эта чертова штука вряд ли нам пригодится.

— И пусть он не дает всходов, — добавил Тэд.

Лори, смущенно улыбаясь, доставал что-то из складок своего наряда.

— Мой талисман лучше ваших. Он нам пригодится еще разок. — В его руках блеснула фляжка с виски.

Тэд взял ее и бросил в яму.

— Нет, не пригодится. Вы подумали о том, что скажут добрые жители этом планеты, если от нас будет разить водкой?

Умоляющий взгляд Лори встретил стальные глаза Тэда и Джо. С прошлым было покончено.

С трудом свороченный камень увенчал могилу.

— Теперь в путь, — сказал Тэд.

И три фигуры двинулись на восток, где в сумеречном небе уже появились первые звезды. А между ними была и их путеводная звезда — Марс.


Глава VII,
О ТОМ, КОГО ПРИЮТИЛ ДОБРЫЙ СВЯЩЕННИК

Одни лишь шарики пыли на дороге напоминали о прошедшем дожде. Необычный в это время года, он не напоил земли, но жара к вечеру спала.

Священник поселка, преподобный Иеремия Джонс, сидя в кресле-качалке на веранде своего дома, беседовал с мистером Питсом, владельцем мелочной лавки для индейцев, единственным белым, кроме священника, живущим в этой дыре.

— Вчера и Новом Вифлееме только и говорили, что об этом взрыве, — рассказывал Питс, цедя из стакана.

— Мы спали и ничего не слышали, — сказала миссис Джонс. — Может быть, стороной прошла гроза?

— Разговор был об этом взрыве, — повторил Питс. — Роб слушал радио и клянется, что в приемнике не было никаких разрядов, когда на западе вспыхнуло зарево и послышался глухой удар. Миссис Тортон, жена налогового инспектора, тоже видела вспышку. Она пила чай, и стакан подскочил на блюдце.

— Мы уже спали, а у этих дикарей ничего не узнаешь, — пробурчал священник. — Но мне думается, что это все же была гроза.

— У миссис Тортом стакан подскочил на блюдце, — упрямо твердил Питс. — В Новом Вифлееме все очень обеспокоены. Не станут же делать ядерные испытания у нас под боком?

— Милосердному богу виднее, что это могло быть, — сказал мистер Джонс.

— А что, если это упал их новый спутник? — миссис Джонс подняла глаза от вязания и испуганно взглянула на мужа.

— Милосердному богу виднее, но зачем же спутнику так взрываться? Кроме того, я, признаться, никогда не верил во все эти штуки, придуманные газетами, чтобы пугать добрых люден.

— Как летающие тарелки, о которых когда-то так много болтали, — робко вставила миссис Джонс.

— Напрасно говорите. — Мистер Пите отставил стакан и наклонился к собеседнику. — Они управляются по радио.

— И начинены атомами? — воскликнула миссис Джонс, опуская руки.

— Об этом я читал давно, но помню, там было подробно все сказано об этих штуках. Отец Патрик еще тогда упомянул об этом в проповеди. Это только вы, мистер Джонс, со своими дикарями забыли, что вы белый человек.

Отец Иеремия побагровел и стал придумывать достойный ответ, но в это время внимание его привлек неясный шум.

— Опять у них драка, — сказал он, всматриваясь туда, где в конце ряда глинобитных хижин виднелась растущая куча мальчишек и доносился собачий лай. — Пойду разберусь, в чем дело.

— Посидел бы спокойно, там обойдутся без тебя, — остановила его жена.

— Пойду разберусь. Я им все же отец, — сердито сказал преподобный Иеремия и, отодвинув стул, спустился с веранды.

В конце улицы царило необычное оживление. Детвора, одетая в пестрые лохмотья, и тощие собаки с любопытством глазели на что-то, чего мистер Джонс не мог разглядеть. То, что он увидел, пройдя сквозь расступившуюся толпу, было до того необычно, что преподобный отец прирос к земле.

Три нечеловеческие фигуры стояли у входа в хижину. Странного покроя комбинезоны из какой-то полупрозрачной муаровой и, казалось, флуоресцирующей ткани облегали их тела. Израненные, покрытые пылью ноги были обуты в сандалии из легкой металлической сетки. Сквозь шарообразные стеклянные колпаки виднелись лысые головы и изможденные, лишенные бровей и всякой растительности лица.

Женщина вынесла из хижины глиняный кувшин. Один из странных люден, отвернув свой колпак, достал из прореза костюма изогнутою металлическую трубку и стал жадно втягивать в себя воду. То же сделали остальные.

Наконец мистер Джонс сумел выдавить из себя нечто вроде «э… э» и шагнул вперед.

Необыкновенные люди заметили его и залопотали на каком-то щелкающем, птичьем языке.

— С кем имею честь? — с достоинством осведомился мистер Джонс.

Пришельцы снова залопотали и несколько раз смешно подпрыгнули. Один из них поднял руку к небу, издав свистящий звук.

Преподобный Иеремия снова выдавил из себя «э… э», подыскивая подходящую к данному случаю фразу.

— Was wollen Sic? Schprcchen Sie deutsch? — наконец выпалил ой. — Usted comprendes espanol?[1] Что вы хотите?

Ему снова послужило ответом неясное щебетание. Роясь в скудном запасе иностранных слов, мистер Джонс вдруг пришел к блестящей догадке. Сдерживая нервную дрожь, отец Иеремия расплылся в улыбке и стал знаками приглашать незнакомцев следовать за собой. Странная процессия, окруженная сбежавшимися со всего селения детьми и вертящимися между их ног собаками, двинулась к дому.

Взойдя на веранду, мистер Джонс застал лишь жену, убиравшую со стола бутылки. При виде вошедших она вздрогнула, и бутылка, выпав из ее рук, издала жалобный звон.

— Успокойся, Сара, — сказал священник. — Эти джентльмены наши гости, кто бы они ли были. Долг христианина велит нам покормить и приютить путников.

Вслед за пятящейся женой отец Иеремия вошел в комнату, оставив гостей на веранде. За закрытой дверью был слышен быстрый шепот и треск вертящеюся телефонного диска. Спустя некоторое время миссис Джоне в сопровождении мужа появилась с подносом в руках.

Гости сидели кучкой на полу в углу веранды. Хозяин пригласил их к столу, отодвинув стулья, но они, казалось, не поняли приглашения. Тогда мистер Джонс сел, потом встал, показывая, что нужно сделать то же.

Тот из пришельцев, который казался старше, встал и неуверенно подошел к столу, потом взгромоздился с ногами на стул и улыбнулся. Остальные последовали его примеру. Три фигуры, как странные птицы, возвышались вокруг стола. Миссис Джонс жестами приглашала есть.

Незнакомцы потянулись к тарелкам и стали беззастенчиво нюхать их содержимое. Они совершенно отказались от ветчины с бобами, лопоча что-то по-своему. Живо расправились с яйцами, а потом, понюхав хлеб, накрошили его в стаканы с фруктовым соком и стали втягивать эту смесь через свои трубки.

Миссис Джонс смотрела на все это широко раскрытыми голубыми глазами, и только присутствие мужа заставляло ее не кричать от страха.

Летние сумерки переходили в ночь. Дружный храп сотрясал веранду. Миссис Джонс, пересилив страх, выглянула из дверей. Пришельцы спали. В наступающей темноте ровным голубым светом светилась их одежда.

На стуле, загородив вход, сидел огромный добродушным негр Том с двустволкой на коленях. Во дворе взад и вперед ходил мистер Питс с огромным пистолетом у пояса и преподобный Иеремия, забыв про ссору, оживленно рассказывал ему что-то, едва поспевая за его шагами.

Один из пришельцев повернулся, бормоча что-то во сне. Миссис Джонс послышались слова, похожие на явное ругательство. Она не могла поверить своим ушам и больно укусила себя за палец, чтобы проснуться. Но это вовсе не был сон.


Глава VIII,
О НЕОБЫКНОВЕННОМ ОТКРЫТИИ МАЙКА

Джон Джемс, которого все называли Малюткой Джоном, шеф полиции Нового Вифлеема, резко повесил телефонную трубку, и по тому, как он уставился на аппарат, было видно, что он пытается что-то сообразить. Потом он глухо выругался и закурил сигарету.

— Если этот старый осел ничего не напутал, то дело серьезное и нужно немедленно звонить в город.

Но принять всерьез то, что плел почтенный отец Иеремия, считавшийся во всей округе человеком вздорным, годным только чтобы просвещать туземцев, было так нелепо, что, приняв это всерьез, можно было стать общей мишенью для насмешек.

Когда сигарета была докурена, мистер Джемс взялся было за вторую, но скомкал ее и надел висящий ни спинке стуле пиджак.

«В самом деле, лучше всего поехать и убедиться во всем самому».

Войдя в свою канцелярию, Малютке Джон растолкал спящего на столе Джона II, мальчишку-метиса, исполнявшего в этом учреждении роль рассыльного и прислуги, и велел ему немедленно разыскать Гарри и Роба, двух городских полисменов.

— И пусть они выведут машину и подъедут к заправочной станции на площади, где я буду ждать их в баре.

В баре среди шоферов, толкущихся у стойки, мистер Джемс увидел Майка и обрадовался этой встрече. Это был именно тот человек, который был ему сейчас нужен. Хотя Майка, просто Майка, он знал только со вчерашнего вечера, но это был именно тот человек, который был ему нужен в эту минуту и который мог дать дельный совет в столь щекотливом деле.

Майк был корреспондентом крупной газеты, застрявшим в Новом Вифлееме из-за поломки машины. С ним мистер Джемс провел вчера очень приятный вечер в этом самом баре и понял, как хорошо встретиться в такой дыре с настоящим шикарным парнем из столицы.

— Хэлло, Майк!

— Хэлло, мистер Джон… Джим… Джимс… О’Джем…

Мистер Джемс показал бармену пальцами «две» и, подозрительно взглянув на типа, угрюмо жующего у стойки свой сандвич, указал Манку кивком головы на столик в углу зала.

— Ты должен мне дать дельный совет, Майк, иначе я не оторвал бы тебя от стойки. Моя голова, кажется, перестала варить, после того как я услышал это…

Мистер Джемс наклонился к репортеру и стал шепотом передавать ему услышанное.

После первых же слов Джемса рука Майка крепко сжала его локоть. Шеф понял, что сболтнул лишнее, и осекся. В обычно неповоротливом мозгу Малютки Джона вдруг ясно встала картина, смутно тревожившая его все время после этого проклятого телефонного звонка: скандал может разнестись далеко за пределы округа. Ведь Майк прежде всего газетчик, а эти ребята умеют делать из мухи слона, и посмеяться над наивным провинциальным полицейским ему ничего не стоит, даже после того как они в течение двух дней осушали бутылки.

Но сказанного оказалось вполне достаточно. Хмель вылетел из головы Майка. Он был слишком опытным репортером, чтобы выпустить такую добычу. Вполголоса он стал горячо убеждать Джона, пока тот не сдался и не выложил все начистоту.

Майк не выпустил из своих рук добычу и тогда, когда в бар, запыхавшись, вбежал Джон II и сообщил, что машина стоит на улице, что Гарри и Роб на месте и что они и он, Джон, ждут дальнейших распоряжений.

Малютка Джон слушал болтовню своего подчиненного, рассматривая дно стакана. Он никак не мог сообразить, хорошо ли сделал, доверившись Майку.

Майк нежно тронул его за локоть:

— Бэби, нужно слушаться старших.

Мистер Джемс поднял на него глаза и решительно встал.

Пока мистер Джемс смутными намеками объяснял полисменам необыкновенную важность предстоящей операции, Майк, обогнув угол, вывел из гаража свой серый «форд», и, прежде чем толпящиеся у бара вифлеемцы поняли, что происходит нечто значительное, обе машины нырнули в ночь.

…Когда преподобный Иеремия и мистер Питс ввели приехавших на веранду, три человеческие фигуры мирно храпели в углу, сияя голубым фосфоресцирующим светом.

При виде их Майк понял, что приехал недаром. Мистер Джемс, Гарри, Роб и мистер Питс стояли полукругом за его спиной и вопросительно смотрели ему в затылок.

Прежде всего незнакомцев нужно было разбудить. Это оказалось нелегким делом. А когда они наконец проснулись, их странный вид смутил даже Майка, главным образом Майка, потому что полисмены вряд ли были способны на столь тонкое проявление интеллекта.

Безволосые, с изможденными лицами, незнакомцы смотрели на вошедших доброжелательно и с любопытством. Улыбаясь, они стали лопотать что-то друг другу.

Майк, оправившись от смущения, обрел дар речи и попытался завязать разговор на тех языках, с которыми знаком мало-мальски опытный, скитающийся по свету репортер. Но беседа не клеилась.

Приветливые улыбки служили ему ответом. Видя бесполезность этих попыток, Майк пустил в ход свой главный козырь.

— Ребята, закурим… по маленькой. — И зачем-то добавил: — На берег Катьюша.

Это были те немногие русские слова, которые он почерпнул еще в 1945 году при фронтовых встречах.



Но и это заманчивое предложение не вызвало никакой реакции у незнакомцев. Нелегко было обескуражить Майка, но он многое дал бы в эту минуту за то, чтобы знать, что же делать дальше.

— Нужно их обыскать, — нарушил молчание мистер Джемс, нашедший наконец нужное направление своим мыслям.

Эта идея понравилась всем, особенно полисменам, ожившим от этого предложения. По Майк не мог отдать инициативу в другие руки. Властно отстранив Гарри и Роба, он подошел к незнакомым и движением, известным ему по бесчисленным фильмам, провел руками по тем местам, где у обычных людей бывают карманы. Карманов не оказалось.

Незнакомцы не проявляли при этом никакого беспокойства. Одни из них попытался проделать то же с Майком, приняв этот жест, очевидно, за проявление вежливости.

При ближайшем осмотре все же было обнаружено на их груди некоторое подобие карманов или футляров; из них без всякого сопротивления было извлечено несколько странных предметов. Предметы эти, выложенные на стол, вокруг которого столпились все присутствующие, представляли собой следующее: во-первых, три изогнутые металлические трубки, через которые, как объяснил преподобный Иеремия, странные джентльмены пьют и принимают пишу; три пачки маленькие круглых подушечек из неизвестного материала, похожих на дамские пуховки для пудры. Взяв одну из них, незнакомец провел ею по лбу и носу.

— Носовые платки, — угадали присутствующие.

Самым ценным в этом открытии было то, что начинал устанавливаться контакт. Затем нашли еще более странный предмет. Он походил на толстый карандаш пли авторучку и издавал легкое жужжание. В прозрачной щели m одного конца в другой двигались маленькие фосфоресцирующие значки или цифры. Понять назначение этого предмета оказалось гораздо труднее. Около получаса незнакомец и Майк объяснялись знаками и односложными восклицаниями. Главным препятствием в этом разговоре оказался мистер Джемс, который, услышав жужжание, окончательно поверил, что имеет дело с бомбой замедленного действии.

Перебивая Майка, он настаивал на том, что «бомбу» следует бросить в колодец иди, запрятав подальше, немедленно мчаться в город, захватив с собой диверсантов. Только энергия Майка, любопытство которого не метла остановить никакая бомба, избавило незнакомцев от ареста.

Пыл мистера Джемса утих после того, как с помощью владельцев странный предмет был разобран, и, кроме очень любопытного механизма, в нем не было обнаружено никаких следов взрывчатого вещества. Это были часы.

За часами последовали две катушки, похожие на кассеты фотоаппарата. Серебристая пленка была испещрена черным узором. Незнакомец провел по чистому месту ногтем, оставив на нем черный след.

Майк вынул из кармана записную книжку и написал в ней какое-то слово. Незнакомец издал одобрительное шипение. Кассеты были блокнотами этих странных людей. На такой серебристой пленке запись оставалась от простого нажима любым предметом.

Это натолкнуло Манка на мысль. Открыв свою записную книжку, он тщательно стал рисовать карту Америки. Как только очертания ее стали ясны, незнакомцы издали звуки одобрения. Они поняли значение рисунка. После этого Майк так же тщательно нарисовал Европу, что вызвало такие же восклицания, но поставленный на этом старом материке вопросительный знак не произвел на них никакого впечатления.

Попытка изобразить Африку была неудачной. Справиться с Азией оказалось еще труднее. Сложные очертания этой части света никак не давались Майку, а когда он с раздражением вырвал страницу и попытался приняться за вторую, тот из незнакомцев, который казался главным, быстро выхватил из рук Манка ручку и стал чертить левой рукой концентрические окружности. Поставив в центре нечто вроде кляксы, он нарисовал на каждом из колец маленький кружок.

Этот чертеж изображал несомненно солнечную систему. Незнакомец указал пером на один из наиболее близких к Земле кружков, а потом на себя и своих товарищей.

Кровь отлила от лица Майка. Смертельно бледный, он посмотрел на присутствующих:

— Будь я проклят, если они не болтают, что свалились с Марса!

По даже такое ошеломляющее открытие не могло надолго вывести из равновесия этого газетного зубра.

— Бэби, мы сделаем на этих парнях большой бизнес, — пробормотал он сквозь зубы, наступив на ногу мистеру Джемсу. — Только слушай меня. Твой котелок сразу не поймет, что это значит.

Через несколько минут в комнате оставались лишь не пришедшая в себя чета Джонсов и мистер Питс с бесполезным револьвером в огромном кобуре.

Два автомобиля, лизнув светом фар стены глинобитных хижин, вырвались на шоссе и исчезли во мраке.


Глава IX,
МАРСИАНЕ

16 июня 19… года мир потрясла сенсация. Утренние выпуски газет разошлись в небывалых тиражах. Огромные заголовки гласили:



По проводам, по волнам эфира эта необыкновенная весть мгновенно облетела весь земной шар. Из коротких сообщении удивленное человечество узнало, что:

«В ночь на 15 июня в западной пустыне упал межпланетный снаряд, направленный, очевидно, с Марса. По не известным еще причинам при падении снаряд взорвался. Трое из марсиан живы. С ними устанавливается интеллектуальный контакт. О подробностях читайте в специальных выпусках».

В дневных выпусках были помещены фотографии:

огромная воронка среди сурового пейзажа пустыни. Рядом с воронкой человек в клетчатой рубахе держит в руках исковерканный кусок металла;

скалистое пустынное плато, снятое с самолета. Как лунный кратер, зияет воронка. О ее размерах можно судить по рядам маленьких автомобилей, которые привезли сюда любопытных со всех концов страны;

рядом с очаровательной женском улыбкой странное безбровое лицо безучастно смотрит в аппарат. «Самая красивая женщина мисс Диана Сентон и самый красивым из марсиан».

«Марсиане среди сотрудников «United information» — групповая фотография, в центре которой джентльмен со сверкающей улыбкой жмет руку одному из марсиан. Читатели узнавали в нем одного из лидеров правительственной партии.

В течение ближайших дней газеты всего мира захлебывались от волнения, однако подробности были скупы. Они ограничивались описанием марсиан, их одежды, странного поведения, места падения снаряда, найденных там вещей и обломков. Это объяснялось трудностью общения.

Но начало предвещало необыкновенное открытие. «United information», целиком завладевшая марсианами с момента их появления на Земле, крепко держала их в своих цепких руках.

Помещенные в небольшом, по роскошном отеле «Маджестик» марсиане тщательно охранялись и лишены были всякой возможности общения с посторонними. Сообщения о них поступали только через газеты объединения, в строго размеренных дозах, постоянно подогревая любопытство публики. А акции и доходы «United information» росли с фантастической быстротой.

Остальной прессе оставались лишь рассказы и подробнейшие биографии очевидцев и участников этих необыкновенных событий.

В журналах и газетах всего мира стали появляться научные статьи о таинственном соседе нашей планеты.

Общих восторгов не разделяла лишь пресса Советского Союза. Она ограничилась кратким сообщением с ссылкой на источники, а через некоторое время появилась статья известного всему миру астронома, в которой подлинность марсиан не только ставилась под сомнение, но опровергалась рядом научных фактов.

Такие же мысли высказывали видные ученые еще нескольких стран, но это вызвало только бурю негодования и нападок на Советский Союз, который якобы не может простить, что на этот раз не он провозгласил свой приоритет в разгадке волнующей всех тайны.

Марсиане были объявлены чем-то вроде национальной ценности. Советских ученых обвиняли в зависти, в марксистской ограниченности и доктринерстве.

Научным рассуждениям противопоставлялись бесспорность фотодокументов, свидетельских показаний и сам факт существования трех живых марсиан в столице страны.

В журналах стали печатать интервью с учеными. Некоторые из них доказывали, что, например, рыбы, организм которых, приспосабливаясь к жизни в водной среде, принимают одинаковую веретенообразную обтекаемую форму, или летающие животные обязательно в той или иной форме приобретают крылья, так и организм, приспособившийся к высшей психической деятельности, должен иметь анатомическое строение человека как единственно рациональное для такой формы существования. Муравьи, обладающие, по мнению многих, высоким интеллектом, никогда не могли и не смогли бы из-за своего строения прийти к высотам техники и культуры.

Шумиха достигла высшего предела, когда неожиданно на защиту марсиан встал святой престол в Риме.

Папа в специальном послании провозгласил, что появление марсиан на Земле является актом божественного провидения. Святая церковь, говорилось в послании, давно отбросила вражду к подлинной науке, что ставили ей в вину со времен Галилея и Бруно.

Люди, верующие в бога и спасителя нашего Иисуса Христа, могут в паше время совмещать веру с научным представлением о Вселенной. Блестящим подтверждением этому служит аббат Ле-Метр, крупнейший астроном и верный слуга церкви.

В конце послания наместник бога посылал марсианам свое пастырское благословение.

Это заявление святого отца было подхвачено клерикальной и теософском прессой многих стран и еще более укрепило веру одних и острое любопытство других к таинственным пришельцам.

По инициативе одной газетки преподобный Иеремия, шериф Джемс и полисмен Роб Робинзон были объявлены волхвами. Это подкреплялось тем, что все трое происходили из города, носящего священное имя Вифлеема.

В газетных очерках Малютка Джон наделялся необыкновенными моральными качествами и благочестием, чему сам он бил немало удивлен, но наконец поверил.

Второй полисмен, Гарри о’Кнель, был забыт, вероятно, потому, что волхвов было только трое, а возможно, ему помешало ирландское происхождение. Узнав об этом, Гарри напился, буянил в баре и громко ругал своего шефа, господа бога и всех марсиан, из-за чего потерял службу.

Когда ажиотаж достиг предела, было объявлено, что 1 августа состоится первое публичное выступление, вернее, показ марсиан, сопровождаемый проповедью епископа и лекцией известного профессора.

Билеты по баснословным цене были распроданы в течение нескольких часов.


Глава X,
В КОТОРОЙ ПРЕПОДОБНЫЙ ИЕРЕМИЯ ДЖОНС НЕ СМОГ ДОНЕСТИ СЛОВО БОЖЬЕ ДО МАРСИАН

В душный, пропахший бензином вечер огромная толпа запрудила площадь перед зданием. Уже за два часа до выступления прекратили доступ в огромный зал. Два ряда полицейских машин оцепили входы.

В толпе, не нашедшей себе места в зале, кроме любопытных, падких на всякие зрелища, были видные общественные деятели и ученые. Многие из них ради этого пересекли океан.

Все стремились хотя бы во время проезда взглянуть на необыкновенных пришельцев из другого мира.

Ожидание толпы было напрасным — участники задолго до этого были доставлены в здание в закрытых машинах.

Много позже другая толпа, освещенная оранжевым заревом реклам, осаждала вход в прославившийся за эти дин отель.

Высоко над рокочущим человеческим потоком неоновым спетом снял красный диск планеты; на нем возникал знакомый всем контур бутылки и мерцающая надпись «Марси Кола».

На фасадах домов плясали, зажигались и гасли смешные головастые марсиане. Они были вооружены зубными щетками, пылесосами и автомобильными шипами, они курили сигареты и играли на саксофонах; они кривлялись за стеклами киосков, на пестрых журнальных обложках и валялись под ногами толпы на пачках из-под сигарет и смятом целлофане оберток.

В эту безумную ночь маленькая, незаметная фигура, проделав длинный, извилистый путь, с упорством пловца пробиваясь в волнах людского моря, достигла заветного подъезда и чудом проникла внутрь.

Сейчас преподобный отец Иеремия, истерзанный и измятый, стоял в роскошном вестибюле. Вылощенный джентльмен, который еще с утра утратил вежливость, выслушивал его просьбу.

Почтенный отец решил, что судьба, пославшая ему марсиан, возложила на него священную миссию первым приобщить их к лону святой церкви. Для этого он, никогда не выезжавший дальше Нового Вифлеема, притащился в этот Вавилон и ценой невероятных усилии приблизился к благодатной цели.

Священник настойчиво просил доступа к сэру Арчибальду Рувинскому, о котором знал из газет как о некоем импресарио, ведавшем всеми делами марсиан.

Мистер Лост, одни из референтов объединения, отказывавший сегодня и более видным лицам, хотел было дать знак выкинуть вон этого назойливого просителя, но внезапно изменил решение — старикашка мог дать интересный материал для утренних выпусков. Снисходительно взглянув на отца Иеремию, он велел ему ждать и поднялся наверх.

В просторном банкетном зале отеля было шумно, несмотря на то что за длинным столом собрались только избранные. Кончился поздний ужин. Все были утомлены, но возбужденно этого вечера сказывалось в оживленном разговоре и громком смехе.

Марсиане, с трудом научившиеся сидеть на стульях, рассеянно перебирали руками содержимое своих тарелок. До сих пор они упорно отказывались от мяса. Очевидно, из-за особенностей марсианской фауны такая пища была для них непривычна.

Майк, которого события этих дней вознесли на высокую ступень газетного мира, оставив омара, пытался объяснить что-то одному из сидевших рядом марсиан.

Бойким корреспондент справлялся лучше всех с этом трудной задачей, оставив далеко позади ученых, переводчиков и художников, приглашенных для этом цели. Он усвоил систему своеобразных ребусов-иероглифов. Скатерть вокруг него была испещрена рисунками, так же как салфетки, валяющиеся под столом у его стула.

Дружный смех встретил вошедшего мистера Лоста. Один из марсиан, всегда отказывавшийся от спиртного, поддался настойчивым уговорам Майка и хлебнул через свою трубку добрую порцию виски. Теперь он задыхался, широко открыв рот, и жалобными жестами отвечал на чириканье своих друзей.

Арчибальд Рувинский, большой, тучный мужчина, выслушав мистера Лоста, встал, с шумом отодвинул стул и, продолжая улыбаться, вышел из зала. За ним последовал Майк, без которого не могло обойтись ни одно событие.

Уже спускаясь по лестнице, Майк узнал жалкую фигуру священника и, опередив спутника, бросился к нему, как старый знакомый.

Арчибальд, не дойдя донизу, остановился и с удивлением смотрел на входную дверь.

Прорезая толпу нанятых и добровольных вышибал, в вестибюль вошла группа коренастых парней в одинаковых, нагло заломленных шляпах. Двое из них уселись в кресла по сторонам входа, небрежно рассматривая присутствующих, остальные направились к лестнице, на которой возвышалась грузная фигура Рувинского.



Один из них, поднявшись, сказал вполголоса несколько слов и, встретив удивленный взгляд к не вынимая руки из кармана пиджака, ткнул ею в живот мистера Арчибальда. Рувинский изменился в лице и повел вошедших наверх.

Майк, до сознания которого дошел наконец смысл этой сцены, внезапно оставил преподобного отца и побежал вслед за ними по устланной ковром лестнице.

Отец Иеремия, чужой среди жужжащего, как потревоженный улей, вестибюля, так до конца и не понял происшедшего.

На лестничной площадке показался один из парней и свистнул сквозь зубы. Двое, сидевшие у дверей, встали и направились к нему.

Когда они исчезли, вестибюль взорвался от невообразимого шума. Толкая друг друга, все бросились к выходу и давились в дверях, стремясь выйти.

В это время из задних дверей отеля, выходящих в темную, безлюдную улицу, выводили марсиан. Три больших лимузина поблескивали черным лаком в тусклом свете фонаря. Стекла их были плотно занавешены.

Когда закрывалась дверца последней машины, внезапно в дверях появился Майк.

Раздался выстрел.

Тот, который захлопывал дверцу, наклонился и головой вперед вывалился на асфальт. Никто не стал его поднимать. Дверца захлопнулась, и машина сорвалась с места.

Припав к косяку двери, Майк, целясь в шины, выстрелил еще несколько раз, но промахнулся.


Глава XI,
«СЕРЕБРЯНЫЙ РУЧЕЙ»

Проснувшись, Тэд увидел над собой потолок. Потолок был обыкновенный. Тэд понимал, что попал в неволю, но смысл ее был не совсем ясен.

Комната, в которую их провели этой ночью по полутемной лестнице, насколько он помнил, тоже была обыкновенная, по окна были задернуты занавесями, а за ними, вероятно, были решетки.

Наконец он привстал к посмотрел вокруг. Сквозь полупрозрачные шторы мягко пробивался утренний свет. У изголовья постели на спинке стула висел костюм из мягкой фланели. Марсианская одежда исчезла.

Тэд встал и подошел к окну. Отдернув занавеску, он увидел обширный двор, залитый ранними лучами солнца. Крытая, примыкающая к зданию галерея окаймляла его с трех сторон, четвертую замыкала высокая стена. По нескольким небольшим окнам он понял, что это задняя сторона хозяйственной постройки. Со стены, сплошь увитой зеленью, свисали лиловые гроздья глициний Посреди двора бил небольшой фонтан, окруженный газоном и подстриженными кустами самшита.

Решеток на окне не было.

Эта мирная обстановка поразила Тэда, а также Джо и Лори, появившихся в дверях соседней комнаты.

После короткого совещания друзья сделали попытку выйти.

Дверь оказалась незапертой.

За дверью была лестница, пустой холл и широко открытая по двор стеклянная дверь.

— Что вы скажете? — шепотом спросил Тэд.

— Мне кажется, мы здорово влипли, — сказал Джо.

— Если бы я очутился в тюрьме, я не чувствовал бы себя хуже.

— Если бы в тюрьме был разбит такой садик, многие предпочли бы там остаться, — закончил Лори.

Тэд пристально посмотрел на него, неожиданно перешагнул через скамейку, пошел по газону и уселся в самой середине клумбы. Остальным пришлось последовать за ним.

— Разговаривать будем только в самих странных местах, недоступных жалкому человеческому уму. В местах, куда эти пошляки не догадаются поставить магнитофоны.

— Если при людях мы можем пытаться есть вилкой, прокалывая себе губы, оставшись наедине, мы должны сидеть на полу, смешно подпрыгивать и особенно тщательно проделывать все марсианские штучки. Забудьте наконец, что вы люди. Научитесь мыслить по-марсиански. А теперь, если это нам понятно, пойдем взглянем на ворота.

В воротах сквозь ажурную решетку была видна дорога, окаймленная зеленью, и роща на дальних холмах. Но туда их не пустили.

Когда они подошли к воротам, из не замеченной ими ниши вышел человек и преградил путь.

Марсиане, казалось, обрадовались его появлению и с улыбкой продолжали идти. Тогда человек вынул из кармана темный металлический предмет, направил его на мраморного мальчика, стоявшего у дорожки, и нажал спуск. Голова мальчика откололась и со звоном покатилась по гравию.

Это предостережение оказалось понятным даже выходцам из другого мира.

На звук выстрела в одном из окон показалась голова.

— Все в порядке, сэр, — сказал человек, пряча пистолет в карман.

Марсиане, взволнованно щебеча, повернули обратно. В холле их ожидала более приятная встреча. Приветливая девушка в белой наколке жестами пригласила их пройти в одну из дверей.

В столовой был подам «марсианский» завтрак. Рядом с приборами, кроме ножей и вилок, лежали даже их изогнутые трубки.

А после завтрака марсиан провели в одну из соседних комнат, где их, очевидно, давно ждали. Стенографистка, разложившая на столике бумагу, с любопытством смотрела на вошедших.

Когда все расселись, девушка включила магнитофон. Тот, которого все называли мистером Харли, начал допрос. Он прямо предложил марсианам выкладывать все начистоту, что послужит им только на пользу, и долго повторял на разных языках обычные при допросах фразы.

Марсиане были невозмутимы.

Начались угрозы. Порой кто-нибудь из сидящих за столом задавал неожиданный вопрос, в упор глядя на допрашиваемых, стараясь уловить страх или смущение. Вполголоса отдавались распоряжения, которые могли вызвать дрожь у каждого, кто мог понять их значение.

Тэд, больше всего беспокоясь о Лори, бросал на него ободряющие взгляды. Но Лори держался молодцом. Чтобы разрядить атмосферу, Тэд, не слушая вопросов, говорил друзьям шутливые фразы, вроде того, что нос сидящего напротив очень похож на нос смотрителя кислородной станции шестого южного канала.

Девушка, склонившись над бумагой, быстро водила карандашом. Когда говорили марсиане, она в замешательстве останавливалась. Вертелся магнитофон.

Допрашивающие не владели методом, выработанным в свое время Майком, и Тэд завладел инициативой. Он исчертил десяток листов бумаги каналами Марса, карту которого знал на память, фантастическими машинами, растениями, похожими на водоросли из сновидений.

Рисунки машин были необыкновенны и вызвали видимый интерес.

После того как арсенал обеих сторон был исчерпан, мистер Харли встал. Марсиан провели в комнату рядом, где они были подвергнуты тщательному медицинскому осмотру и рентгеноскопии.

Когда друзьям осматривали рот, Джо и Лори мысленно поблагодарили Тэда, предусмотрительно заставившего их вырвать зубы, носившие следы пломб и коронок.

В ближайшие дни допросы продолжались.

Все усилия допрашивающих были напрасны, но друзья улавливали кое-что для себя из случайно брошенных фраз. Так, они узнали, что место их заключения называлось «Серебряный ручей». Остальное оставалось тайной.

Однажды марсиан познакомили с мисс Амалией Олсоп и после этого оставили в покое. Жизнь в «Серебряном ручье» потекла обыденным скучным руслом. Глядя со стороны, можно было подумать, что три джентльмена отдыхают в загородном доме от юродского шума.

Ежедневно после завтрака мисс Олсоп два часа занималась с марсианами. Всегда приветливая, она быстро завоевала симпатии друзей. Чтобы доставить ей удовольствие, Тэд старался изо всех сил усвоить трудный язык.

После урока до самого вечера марсиане были предоставлены самим себе.

Единственным развлечением была библиотека. Большая, обставленная тяжелыми шкафами и удобными креслами комната располагала к беседам и чтению, но ни то, ни другое друзья не могли себе позволить. Они ограничивались рассматриванием иллюстрации. Особенно удручало отсутствие свежих газет и журналов.

Свои маленькие совещания друзья устраивали обычно на лестничной площадке. Вряд ли в таком месте мог быть установлен микрофон.

— Когда мы научимся их языку, мы должны будем заговорить, — Тэд, облокотившись на перила, смотрел вниз, на блестящий паркет пустынного холла, — и, для того чтобы продолжать игру, выложить кое-что из своего запаса.

— А мальчики военного ведомства упрячут все это в свои сейфы, — съязвил Джо.

— Я хочу только вернуться на свой чердак комментировать Данте тетушке Джесси.

— Если они будут очень любезны, они дадут тебе возможность открыть шикарную чревовещательную контору на главном проспекте. Мы с Тэдом рассчитываем на другое.

— Вы с Тэдом всегда давали мне понять, что я глуп.

— Не ссорьтесь, — сказал Тэд. — Сейчас наша задача тянуть, до крайности разжигая их любопытство, отделываться мелкими сведениями и деталями. Вес это мы должны обдумать сейчас, пока еще есть время. Помните: люди разочарованы тем, что мы похожи на них, поэтому надо дать им побольше того, чего от нас ждут.

— Делать то, чего люди не делают, — вставил Лори.

— Чудачества скоро надоедают.

— Мне, например, уже надоело есть эту бурду. — Лори скорчил гримасу.

— Я говорю, что нужно им дать то, чего от нас ждут. Представление о Марсе для большинства основано на Уэллсе.

— Что же, повторять сказку о красной растительности и отсутствии в технике колес?

— Почти. Хотя красная растительность звучит сейчас нелепо. Проблемы техники гораздо сложнее. Приготовьтесь к тому, что нам придется отвечать изобретательством на каждый вопрос, а вопросов будет миллион.

— А какому бесу мы нужны со своей дурацкой затеей, если не сможем это сделать? — сказал Джо.

Рассеянный на первых занятиях, Лори, заявлявший, что гораздо лучше подождать, пока люди научатся изъясняться по-марсиански, внезапно стал проявлять излишний интерес к мисс Олсоп. Но его неуклюжее ухаживание получило решительный отпор.

Друзьям он смущенно объяснил, что его не совсем джентльменские поступки простительны для марсиан, правы которых, очевидно, иные. Ему было строго предложено, чтобы он проявлял эти правы в более подходящих случаях.

Лори не замедлил воспользоваться этим советом. Он перенес свое внимание на горничную Полли. Тэд и Джо с тревогой замечали, что марсианский способ ухаживания не вызывает и ней удивления.

Время шло. Марсиане делали заметные успехи и, несмотря на скверное произношение, могли уже кое-как объясняться с окружающими.



Их покой нарушал иногда мистер Харли. Чаще всего он приходил один. Это были не допросы, а мирные беседы, в которых противники нащупывали друг друга.

В библиотеке, куда раньше никто не заглядывал, все чаще стиля появляться мисс Олсоп. Она садилась в кресло у окна с какой-нибудь книгой и делала заметки и тетради. Иногда начинала разговор, касаясь незначительных тем. Чаще всего с Тэдом. И он часто ловил на себе ее пристальный взгляд.

Лори, оставивший было все попытки покорить учительницу, однажды на уроке прощебетал друзьям какое-то замечание о прелестях неприступной мисс.

Джо заметил, как легкая краска залила ее лицо.

На следующий день, когда Амалия выходила из библиотеки, Джо неожиданно сказал на языке марсиан:

— Вы выронили что-то из книги.

Учительница вздрогнула и взглянула под ноги, потом с улыбкой обернулась:

— Вы меня испугали. Вы знаете, что, занимаясь с нами, и незаметно научилась понимать ваш язык.

Этот случай заставил друзей с еще большей осторожностью относиться к своим словам и поступкам. Джо, проявляя при этом особое техническое чутье, обезвредил уже три микрофона в стенах библиотеки и спальне.

— Они водятся здесь, как клопы, — сказал Лори.

Но шутка не развеселила друзей.

Его поведение внушало все большую тревогу. Он часто куда-то пропадал, и однажды Джо столкнулся с ним у маленькой двери, ведущей на кухню. От Лори явно несло спиртным.

Джо был так зол, что, не найдя нужных слов, нежно назвал Лори «деткой». Детка может погубить все дело, если не бросит своих глупых ухаживаний и привычек.

Лори оправдывался как мог, но ему не удалось убедить Джо и Тэда. Он вынужден был поклясться, что прекратит свои экскурсии в кухню. А через несколько дней Лори снова пропал.

Тэд, стоя у окна библиотеки, подозвал к себе Джо. Здесь, перегнувшись через подоконник, удобно было говорить, не боясь быть услышанным.

— Что тебе? — спросил Джо.

— Клянусь, что он снова на кухне.

— Его нужно вздуть, — сказал Джо.

— Ты думаешь? — спросил Тэд, и после минутного молчания добавил: — Возможно, это соответствует его теории о марсианских нравах.

В дверях появился Лори. Он сиял.

Друзья встретили его не очень приветливым взглядом, но Лори, продолжая улыбаться, подошел к столу.

— Смотрите, — сказал он и выложил на стол толстую пачку газет и журналов. — Я выпросил это у Полины. Смотрел картинки, а потом дал понять, что хочу показать их вам. Таких дамочек нет в наших книгах. Смотрите. — Лори перелистал несколько страниц. — Оказывается, нас не забыли.

Джо и Тэд склонились над столом, не отводя глаз от заголовков, которые Лори показывал пальцем. Потом Тэд сгреб весь ворох:

— Только не здесь. Сюда может зайти Амалия.

В спальне наступила тишина. Закрыв дверь, друзья разложили измятые листы на кровати и надолго углубились в их изучение.

Они действительно не были забыты. Газеты пестрели марсианами. Их таинственное исчезновение все еще тревожило умы.

Прежде всего друзьям стало известно, что их похитила банда Барнета. Это установили, опознав личность убитого при похищении. Но цель похищения оставалась неясной, как и дальнейшая судьба марсиан.

Романтические вымыслы чередовались с нападками на правительство за то, что оно оставило безнаказанным такую разнузданность бандитов. Проскальзывали намеки на прямое пособничество.

Близились выборы в сенат. В предвыборной кутерьме оппозиционная партия вытащила это начавшее уже забываться дело.

Был создан ряд комитетов и комиссий по защите марсиан. Различные общественные организации даже за пределами страны требовали расследования и возвращения миру небесных гостей.

Особенно неистовствовала пресса объединения, потерявшего на этом деле немалый доход.

В одном журнале в ярких красках был изображен подвиг Майка.

Художник нарисовал героического репортера с горящими глазами и дымящимся «томпсоном» в руках, Тэд, оторвав глаза от журнала, возбужденно скатал друзьям;

Как нужно нам сейчас вырваться из этой клетки!


Глава XII,
О ТОМ, КАК БЫЛО ПРЕРВАНО ВАЖНОЕ СОВЕЩАНИЕ

— Не считаете ли вы, полковник, что они очень хорошо чувствуют себя в вашем пансионе? — сказал один из сидящих за столом, пытаясь утопить соломинкой кусочек льда в своем стакане.

— Вы думаете, что полезно изменить режим?

Полковник Харли задернул штору, у которой стоял, задумчиво глядя на городские огни, и, бесшумно ступая по ковру, подошел к сидящим.

— Что они, по-вашему, расскажут, если придется наконец их выпустить? Вы читали выступление Брока?

— Кто принимает всерьез Брока?

— Если он пройдет на выборах, вам придется с ним считаться.

— Он их сразу забудет.

Тогда шумиху подхватят другие.

Третий протянул ему развернутую газету, которую рассматривал, не принимая участия в споре. Мистер Харли взглянул на страницу и бросил на стол пухлую тетрадь:

— Вы видели это, Уэнли? Этот проклятый репортер как-то разнюхал, что они находятся в наших руках. И это только начало. Кампанию подхватила левая пресса. Вы знаете, как скептически она отнеслась к этой истории сразу, а сейчас рада случаю нам насолить.

— Этого писаку надо обуздать, — сказал Уэнли, откладывая газету.

— Сейчас, к сожалению, не время сводить счеты.

— Вы только что признали свое бессилие перед этими марсианами, а сейчас не в силах проучить мальчишку.

— С марсианами мы справимся, когда они как следует научатся говорить.

— Скажите, полковник, вы в самом деле верите, что они марсиане?

— С тех пор как ими занялся старый джентльмен из Ватикана, это стало вопросом философии, а я не философ Я знаю только, что, если на них не действуют наши методы, они из другого теста. И еще я знаю, что у них что-то есть.

— Для этого мы и собрались.

— Во всяком случае, мной установлено, что они не имеют иностранных связей. В этом деле я пока умею разбираться.

— Откуда же они взялись?

— Это загадка, если они в самом челе не свалились оттуда. Их материалы поддаются анализу, по способ изготовления остается тайной. Приборы основаны на совершенно новых принципах, машины тоже. Что удивительно — в машинах почти полностью отсутствует принцип колеса. Вы читали Уэллса, Уэнли? Впрочем, вы не читали Уэллса.

— Человеку вашей профессии нельзя так увлекаться, Харли.

— А я еще не утратил этой способности. Они меня просто удивляют. Язык их отличается от всех существующих фонетикой и грамматическим строем, счет тринадцатиричный, в основе геометрии — окружность. Вы понимаете, как можно с обыкновенными мозгами разобраться в этой штуке? Кстати, их ракета, насколько я понял, была также ступенчатого типа. Я бы сказал, сверхступенчатого; она была вроде змеи или кольчатого червя, который во время полета беспрерывно отбрасывал лишние кольца. Катастрофа произошла, по их словам, от самовозгорания какого-то особого горючего в соприкосновении с кислородом. Сохранившиеся резервуары не были абсолютно герметичны. Марсиане не учли этого из-за бедности кислорода на своей планете. При приземлении они заметили, что стенки прибора раскаляются, и едва успели выскочить и добежать до ближайшего холма. Впрочем, я больше верю версии, что они сами взорвали снаряд, чтобы он не попал в наши руки.

— Тут вы, пожалуй, правы.

— Главное в горючем. Очевидно, оно страшной силы. Может, быть, мы имеем дело с новой атомной реакцией при ничтожных критических массах. Вы понимаете, что это значит для тактического оружия?

— Была ли обнаружена радиации осколков и воронки?

— В том-то и дело, что нет. Во всяком случае, нужно научить их как следует говорить, засадить за формулы и чертежи, но, насколько я понял, они не являются инженерами или изобретателями, а лишь водителями машины и всячески дают понять, что техническом документации не знают. Тот, глазастым, биолог и не может отличить болта от гайки.

— И вы им верите?

— Я никогда никому не верю.

— Откуда бы они ни были, нужно сказать, что вы произвели на них хорошее впечатление, раз они не хотят открывать секреты.

— Вы только что обвиняли меня в мягкости.

— Вы опытный человек, Харли, иначе мы не поручили бы ним такое тонкое дело, но поймите, что мы не можем бесконечно возиться с вашей воскресной школой. Если придется их разоблачить, неизбежен грандиозный скандал.

— К этому вы и ведете. Есть только один выход, — сказал тот, который еще не проронил ни одного слова в этой беседе.

— Что вы предлагаете?

— Предлагаю не я, а старик. Их нужно выпустить.

— Ничего не добившись?

— Нужно скорее кончать с этим делом. Вспомните, что старик сразу не одобрял эту затею. Вы знаете, как он дорожит престижем страны. На свободе они также могут быть окружены нашим вниманием… вашим, полковник. Вы окружите их своими людьми. Пусть газетчики берут свое, а вы сое. Нужно просто включить Марс в нашу орбиту. Пресса поняла это раньше нас.

— Но каким образом…

— Выпуская этих ребят, мы опубликуем коммюнике официальной комиссии, что они якобы находились на экспертизе. Коммюнике должно быть обтекаемо объективным. Это по вашей линии, Уэнли. В этой истории заинтересовано слишком много лиц, и она начинает давать нежелательные плоды, поэтому времени я вам даю мало…

Мягкий телефонный зуммер перебил говорящего. Уэнли взял трубку.

— Вас, Харли. Звонят из «Серебряного ручья».

— Алло!.. Это я, Харли… Что? Говорите яснее!

Полковник опустил трубку на стол, растерянно глядя на присутствующих.

— Проклятые марсиане исчезли!


Глава XIII,
В КОТОРОМ УЛЕТАЮТ ПОСЛЕДНИЕ ПТИЦЫ

Тэд перебрал в памяти все случаи побегов, прочитанные им когда-либо в книгах. Ни один не годился.

Все трое задумчиво бродили по пустынному дому. Даже Лори утратил аппетит и не пытался улизнуть от друзей. Он ходил за Тэдом по пятам, излагая ему различные фантастические проекты.

— Все это ерунда, — отвечал Тэд. — Ты прекрасно помнишь все, что писал о наших предках старик Клеменс, в частности о Томе Сойере. Но никто из нас не похож на негра Джимма, и нам некому бросать из тюрьмы тарелки. Молчал бы лучше и не мешал мне думать!

Однажды, войдя в библиотеку, они застали в ней Джо. Он стоял у окна и знаком подозвал к себе Тэда.

Это было единственное окно в помещениях, отведенных марсианам, выходящее не в сад, а в отдельный хозяйственный дворик. Оно было прорезано в гладкой степе. Внизу были двери кладовой и кухни. За высокой оградой росли клены, и их ветви с поредевшей листвой шевелились на фоне чистою осеннего неба. Внизу под окном стоял фургон, привозившим два раза в неделю запасы для кладовой.

Фургон был крытый, и меж ребер каркаса в провисшем брезенте три длинные лужи от прошедшего ночью дожди отражали опрокинутое небо и черный узор ветвей.

Джо кивком показал на двор. Тэд увидел грузовик, прилипший к мокрому брезенту кленовый лист и черные точки, скользящие в зыбком голубом осколке неба.

Тэд поднял глаза. Высоко над старыми кленами кружили птицы.

— Что ты думаешь об этом? — спросил Джо.

— Они готовятся к отлету.

— Нам тоже не мешает подумать.

— Почему же ты хочешь, чтобы я что делал за тебя?

— Я тебе показываю открытую дверь.

— Я полюбил одну девушку за то, что она мало болтала, — сказал Тэд.

— При чем тут девушка?

— Тебе не мешало бы издавать побольше понятных звуков.

— Я же не виноват, если человек не видит открытой двери.

— Лори! — позвал Тэд. — Скажи, кто из нас пьяный?

— Клянусь, я ничего не пил! — ответил Лори. — Я со вчерашнего дня не ходил вниз.

— Тэд, — настаивал Джо, — посмотри еще раз и расскажи понятными словами, что ты видишь.

— Я вижу стену и птиц, которым лучше, чем нам, — сказал Тэд. — Через такую стену можно перепрыгнуть только на Марсе. А еще я вижу лужи на крыше фургона…

— Если бы ты лег в такую лужу, — спросил Джо, — тебя было бы видно снизу?

— Я привык к теплой ванне по утрам.

— Не каждый день идет дождь.

Тэд наконец понял и с восторгом посмотрел на Джо.

В ближайшую среду было пасмурно, но сухо. Трое с нетерпением ждали вечера. В это время года уже рано темнело. Свет из кухонной двери длинной полосой лежал на земле. Из-за двери доносился шум. Потом стало тихо, и свет в кухне погас.

Тихо было во всем доме. Мисс Олсоп давно ушла, пожелав марсианам доброй ночи. Свет в библиотеке был погашен.

Первым вылез из окна Тэд. Став коленями на подоконник, он спустил вниз ноги, а затем, держась за оконную раму, стал спускаться, нащупывая ногами едва заметный выступ стены, невидимый в темноте.

Держась за оконный карниз, он должен был продвинуться по выступу на несколько шагов вправо, а затем, нагнувшись, схватиться правой рукой за железный кронштейн. Это было самое трудное. Остальное уже легче.

Если повиснуть на кронштейне, ноги почти коснутся крыши фургона. Тэд разжал руки и упал на брезент. Не обошлось без шума. Друзья прислушались. В доме было тихо. Следующая очередь была Лори.

Джо, лежа на подоконнике, поддерживал ею рукой, а Тэд, стоя на крыше фургона, старался смягчить его прыжок. Несмотря на неуклюжесть Лори, эта опасная возня кончилась благополучно.

Последним полез Джо. Когда он схватился за кронштейн, скрипнула кухонная дверь. Все застыли. Во двор вышел шофер Дэви. Он остановился и стал закуривать, долго чиркая спичками. Джо застыл над самой его головой. Выступ стены был очень мал.

Шофер взглянул на небо, бросил спичку и не спеша направился к дому.

Джо не выдержал и свалился на брезент. Шум его падения совпал со звуком хлопнувшей двери.

Трое, растянувшись на брезенте, затаив дыхание прислушались. Было тихо.

Настало время томительного ожидания. Тэд закрыл глаза и старался не думать о странном и опасном положении, в котором они находились. Несколько холодных капель упало ему на лицо.

«Этого не хватало!» — подумал Тэд, слизывая с губ каплю.

К счастью, дождь не усиливался. В доме послышалось движение. Кухонная дверь открылась. Тэд слышал скрип — очевидно, дверь придерживали рукой — и неясный шепот, в котором узнал голоса Полины и Дэви.

Тэду показалось, что Лори, лежавший рядом за ребром каркаса, беспокойно заерзал. Тэд похолодел и до боли сжал зубы. Внизу снова зашептались, потом щелкнула дверца. Машина качнулась и затряслась ровной дрожью мотора. Еще раз хлопнула кухонная дверь. Фургон, переваливаясь, двинулся с места, но вскоре снова остановился.

На этот раз послышался голос охранника и шутливый ответ шофера.

Над самым лицом Тэда был шершавый кирпичный свод. Тэд с трудом удержался, чтобы не потрогать его рукой. Потом он поплыл в сторону, открыв темное небо, по которому неслись рваные облака.

Это была свобода.


Глава XIV,
О ТОМ, ЧТО УЗНАЛИ ЛЮДИ О СОСЕДНЕЙ ПЛАНЕТЕ

Минувшие события казались теперь странным увлекательным сном, и можно было с интересом вспоминать последний вечер в «Серебряном ручье», тряскую ночную езду на крыше фургона, прыжок на темное полотно шоссе, когда машина замедлила ход у дорожного знака.



Лори подвернул во время прыжка ногу и еле плелся, стараясь не хныкать. Потом на пути неожиданно возникли люди. Это были рабочие, чинившие дорогу. Первым побуждением марсиан было поглубже втянуть голову в плечи и пройти, стараясь не привлечь внимания.

Но разве не у людей они должны искать помощи и защиты?

Джо смело двинулся им навстречу. За ним Тэд и Лори.



Молодые парни очень обрадовались, узнав, какая удача выпала на их долю. Не каждый день, возвращаясь с работы, встретишь живых марсиан. Но после первых слов знакомства всем пришлось лезть в кювет — вдали блеснул яркий свет фар, и мимо промчалась машина, за ней вторая. Похоже было на погоню.

— Мне очень не хотелось бы снова попасть к ним в руки, — сказал Джо, вылезая на шоссе.

— Мы обещаем доставить вас в целости, но вряд ли это удастся сделать, не повредив упаковки, — ответил один из парней, счищая с него грязь рукавом.

— Мы редко видим такие приключения, — проговорил второй, — даже в кино: для этого тоже нужна монета.

— Монета? — спросил Тэд. — Эти металлические кружки, которые у вас принято давать друг другу?

— Они еще не знают, что без этих сувениров здесь не получишь и старого сухаря! Правда, за решеткой и нашего брата кормят даром.

Тэд не успел ответить, так как снова пришлось прятаться в кювете. Машина пронеслась с громким воем сирены.

— Ого! Вы здорово насолили полиции, если вас так ищут.

— Мы сбежали от гангстеров, — сказал Тэд. — Кажется, так называют у вас разбойников? Мы узнали об этом из газет.

— Их ловят и сажают в тюрьмы, — рассудительно добавил Лори.

— Иногда, — сказал парень, — когда они не платят налогов.

— ?

— Налоги? Это деньги, которые взимает государство даже за право на грабеж.

— Снова деньги, — вздохнул Джо. — Я, кажется, свободно обходился без них с детства.

— В этом мой друг прав, — рассмеялся Тэд. — Но разве они дают и такое право?

— Право гоняться за людьми, разъезжая в машинах.

— Гангстер без машины считался бы просто воришкой.

— А вы чините для них дороги и ходите пешком?

— Объясни им, Джо, — обратился парень к одному из ребят.

И бедному марсианину стоило больших усилий не отозваться на свое имя.

— Можно подумать, что вы с Луны свалились! Мы обещали доставить вас в город. Там ребята помогут разобраться в наших делах, хотя и сейчас можно рассказать кое-что, чтобы скоротать время.

Разговор обрывался, так как приходилось часто нырять и кусты или придорожную канаву, когда машины проносились по шоссе.

Наконец свернули на боковую дорогу.

— Я знаю адрес, где вы сможете побыть денек или сколько будет нужно, — сказал тот, которого тоже звали Джо. — У Летучего Билла будет для них самое подходящее место, — обратился он к товарищу. — Никто не догадается сунуть туда нос.

— Он был «летающим фермером», — пояснил второй из парней. — Не знаю, слыхали ли вы о таких.

— Был «летающим фермером», пока «Юнайтед Фрут» не сбило цены на рынке, а самолет, на ваше счастье, у него остался; там вы побудете день — другой, пока мы найдем нужных людей.

Самолет стоял на пустыре. Разбитые машины, землянки и какие-то подобия хижин обступили его в густой мгле. На обломках крыльев, как на провинциальном балконе в консервных банках рос лук и какие-то цветы.

Второй Джо поднялся по кирпичной лесенке и осторожно постучал в обшивку. Дверь отворилась, и марсиан водворили в бывшее багажное отделение — вторую «комнату» этого странного жилища.

Бесконечно тянулось время в этой душной конуре. Только на вторую ночь друзей перевезли в город. Через задворки, заваленные кучей бумажного хлама, телеграфными лентами и порванными корректурами, их провели в редакцию прогрессивной газеты.

А утром многочисленные читатели узнали о тем, что марсиане на свободе, и увидели их фотографии на свежих, пахнущих типографской краской листах.

В редакционной статье было сказано, что марсиане вернутся в мир лишь после получения от правительства гарантии неприкосновенности.

Сегодня газета праздновала победу. Сотни машин съезжались к подъезду редакции, и из первой машины, конечно, вышел Майк.

Не отрывая карандаша от блокнота, он засыпал марсиан вопросами, а затем сообщил, что в Мажестик-отеле все с нетерпением ждут возвращения старых друзей, что его машина в полном их распоряжении, как только они захотят вернуться в первый приютивший их город — подлинную столицу земного шара, в чем легко убедятся марсиане, когда ближе познакомятся с этим шаром, который не так уж велик, как кажется.

— Не так велик, но достаточно разнообразен.

— Для туристов с другой планеты, — иронически заметил Джо.

— Ха! — засмеялся Майк. — Туристы с другой планеты — это годится. Годится для лихого заголовка.

— Мы многому научились за это время, — прибавил Джо.

— И много видели, хотя бы из самолета.

— Тс-с!.. — сказал Майк. — Вы же прилетели на ракете!

— Мы успели полетать и после этого. Из нашего самолета все было видно как на ладони.

— Мы видели, как роются в мусоре дети и женщины развешивают белье. Они судачили, не подозревая о нашем присутствии. А ночью, когда нас выпускали, чтобы поразмять ноги, собирались ребята из соседних лачуг, и мы могли немного поболтать с ними. До сих пор мы не можем понять, почему люди, вовсе не похожие на дикарей, живут в ящиках и старых экипажах.

— Это нам просто повезло, — сказал Майк. — Повезло заглянуть к нам с черного хода. Мы не пускаем туда туристов. А в остальном у нас все в порядке.

Маленькая приемная редакции быстро наполнялась, она напоминала теперь набитый людьми автобус или дансинг, когда музыканты ушли отдохнуть. Марсиан совершенно затолкали. Им стоило больших усилии отвечать всем сразу, не забывая при этом коверкать слова и не болтать лишнего.

— Поздравляю вас, господа, — говорил оказавшийся рядом высокий седеющий человек в строгом синем костюме. Поздравляю дорогих гостей и соседей, если можно считать соседством тридцать миллионов миль, вы можете жить теперь спокойно на нашей старен земле. Правительство обещало охранять вас и наказать виновных. Конечно, в том случае, если их удастся обнаружить.

— Да вот же один из них, — внезапно сказал Лори, указывая на фигуру, с некоторых пор маячившую у входа в зал. — Клянусь, он один из тех, кто спер нас из отеля.

— «Сперли»… — сдержанно улыбнулся собеседник. — Ловко же вы научились выражаться!

— Я учился языку по вашей литературе, — ответил Лори.

— Охотно верю, что они снабжали вас таким чтивом. Однако покажите мне этого парня, я выясню, что это за тип. — С этими словами человек в синем костюме стал пробираться через толпу.

— Что они с ним сделают? — с тревогой спросил Лори.

— Ничего, — ответил Майк, не отходивший от марсиан. — Просто постараются, чтобы он не попадался вам больше на глаза. Ведь они оба оттуда.

— Не знаю, что и подумать, — сказал Лори. — Я считал, что гангстеры и полиция только и знают, что стрелять друг в друга. Я читал это во всех ваших книгах, а оказывается, они похожи, как родные братья.

— Не говорите этого громко, — остановил его Майк. — Нас слышат, и кое-кто может обидеться. Все же они обещали вас охранять. Мальчики, теперь вы можете смело возвращаться в свой отель.

— Прежде чем ехать, — сказал Джо, — нам нужна еще одна гарантия от вас и вашего кон… концерна (не поймешь, кто управляет этой планетой): избавьте нас от опеки и не слишком вмешивайтесь в наши дела. Мы кое-чему научились и постараемся сами постоять за себя…

Последовали шумные, сумбурные дни банкетов, приемов и пресс-конференций. Марсианам показывали все, что, по мнению окружающих, могло их интересовать: музеи, фильмы, достопримечательности города.

Теперь, когда и тесном общении с людьми марсиане быстро и в совершенстве освоили язык, перед удивленным человечеством стала раскрываться волнующая тайна соседней планеты.

Многое было предугадано земными учеными — суровый климат с резкими скачками температуры, бесконечные красноватые песчаные пустыни, мечтами покрытые чахлой растительностью, широкие полосы возделанных нолей вдоль каналов. Здесь начиналось царство фантастики. Среди пустыни мощные насосные станции беспрерывно качают с обоих полюсов воду тающих снегов, кислородные станции питают огромные города и поселки на скрещении каналов. Эти города прекрасны и необыкновенны. Если бы люди могли увидеть их в мощные телескопы, они напомнили бы им клочки пены, состоящие из тысяч сверкающих пузырьков. Груши драгоценных камней возвышаются они над поверхностью планеты. Куполообразные здания из прозрачной пластмассы герметически закрыты — в них созданы искусственная атмосфера и климат. Люди выходят из домов в сферических колпаках-скафандрах с достаточным запасом кислорода. А если этот запас кончится, вдоль всей оросительной системы, на равных расстояниях расположены кислородные заправочные станции-колонки.

Как было уже замечено астрономами, сеть каналов распределена так рационально, что ни одна точка поверхности планеты не удалена от них более чем на триста километров… Одной заправки с избытком хватает для преодоления этого расстояния.

Когда-то, в незапамятные времена, атмосфера Марса была пригодна для жизни. Флора и фауна были богаче, жизнь напоминали земную, и так же, как на Земле, планету раздирали междоусобицы и войны. Но природные условия изменились, и перед лицом гибели марсиане объединились. Только дружной семьей, направив всю технику на борьбу с природой, можно было надеяться на победу.

— И, разум победил. Может быть, понадобится приближение космической катастрофы, чтобы все жители Земли последовали нашему примеру.

Так закончил одно из своих выступлении Марси Уан.

Как выяснилось, марсиане не носит имен в нашем земном понимании, а обозначаются сложной нумерацией, и которую входит, кроме индивидуального номера, обозначения канала и города или поселка. Имя марсианина является одновременно его точным адресом. Так как имена межпланетных гостей показались очень сложными, а на Земле их было всего трое, то, сохраняя марсианский обычай, их называли просто: первый, второй, третий.

В конце выступления последовал ряд вопросов.

Вопрос. Чем питаются марсиане, и все ли марсиане вегетарианцы?

Марси Уан. Вегетарианская пища обусловлена бедностью марсианской фауны. С переходом к искусственным условиям жизни, слитком большой расточительностью было бы тратить кислород на домашних животных. На Марсе, кроме простейших кишечнополостных и червей, сохранились некоторые виды рыб, членистоногих и пресмыкающихся, яйца которых мы употребляем в пищу. Эти виды сумели приспособиться к новым условиям. Ведь кислород на нашей планете все же существует!

Вопрос. Значит, на Марсе нет птиц?

Марси Уан. Существование летающих животных затруднено еще и малой плотностью атмосферы, но встречаются полулетающие животные, вроде ваших кузнечиков. На Марсе ведь все живое передвигается прыжками. Эти же условия повлияли на развитие нашей техники. Я в свое время уже упоминал об отсутствии у нас колесных механизмов. Земная техника рождена высоким тяготением. Для передвижения тяжестей первобытный человек подкладывал катки, ил которых родилось колесо. У нас это решалось иначе. Первые транспортные механизмы были шагающие или прыгающие на суставчатых ногах, из прыжка родилась авиация, отсюда — прямой путь к ракете.

Вопрос. Наблюдают ли с Марса Землю и что там о нас знают?

Марси Уан. Наши оптические приборы, насколько я успел ознакомиться, сильнее ваших. Вернее назвать их не оптическими, а электронными. Мы свободно различаем на поверхности Земли города и селения, а в год последнего противостояния мы наблюдали даже на улицах городов движущиеся точки. На Марсе до сего времени считают их жителями Земли, мы же теперь поняли, что это автомобили.

Вопрос. Почему вы не прилетали раньше?

Марси Ту. Мы ждали окончания ваших бесконечных войн.

Вопрос. Какой у вас образ правления?

Марси Ту. Нами руководит Совет инженеров. Оплата труда натуральная. Денежной системы у нас нет. Этим мы избегаем накопления и захвата власти отдельными лицами, что было бы гибельно для мира, в котором мы живем. Эту тему мы подробно осветим в отдельном докладе.

Голос в зале. Прыгающие социалисты!

Вопрос. Следует ли понимать, что вам не нравится наш образ жизни?

Марси Уан. Мне очень нравится гостеприимство, с которым нас принимают, но я воздержусь от точного ответа, так как я и мои товарищи не имели еще времени подробно ознакомиться со всеми сторонами вашего быта. Кроме того, нам для сравнения нужно изучить образ жизни других областей планеты.

Вопрос. Известно ли вам ядерное оружие?

Марси Уан. Зачем ядерное или какое бы то ни было оружие на планете, где уже несколько тысячелетий нет войн? Мы владеем атомной энергией — без этого была бы невозможна наша культура.

Вопрос. Употребляют ли на Марсе спиртные напитки?

Марси Уан. Нет.

Марси Три. Я впервые познакомился с ними у вас на банкетах.

Голос из зала. И каково ваше мнение об этой штуке?

Марси Три. Я постараюсь захватить несколько бутылок, улетая с Земли.

Вопрос. А как обстоит дело с преступностью?

Mapси Уан. Основным преступлением считается глупость. Уличенные в ней не допускаются к руководящим постам и направляются в специальные заведения, где им стараются привить хотя бы чувство юмора.

Вопрос. Цель вашего посещения Земли?

Марси Уан. Мы надеемся, та же, что руководит вами, когда вы готовитесь к аналогичным полетам.

Вопрос. Каковы женщины на Марсе?

Марси Три. Они все блондинки.

Оживление в зале.

— После того как ты выдумал нам язык, следовало бы укоротить твой собственный! — с раздражением сказал Тэд, когда они вернулись с пресс-конференции. — Кто тебя дернул говорить о блондинках, когда все знают, что марсиане лысые! Теперь придется обратить это в шутку, и еще неизвестно, во что это выльется.

Лори молчал, виновато моргая.

— Ты знаешь, Джо, что он сказал вчера на банкете, когда ты ездил с докладом в институт? Этот тип напился и заявил, что он гриб. Он заявил, что мы грибы, анероидные грибы или что-то в этом роде, что население Марса произошло от грибов, подобно тому как на Земле — от обезьян. Мне пришлось болтать бог весть что, чтобы поставить все на место. К счастью, все были пьяны. А ты тоже хорош! Зачем ты выскочил со своим социализмом? Мы должны хорошо обсудить, что ты будешь говорить о социальной системе. Нельзя сразу раздражать этих людей.

— Если бы я перенес на Марс их пресловутые образ жизни и рассказал о нем, так сказать, глядя со стороны, это показалось бы настолько диким, что они перестали бы верить, что мы марсиане.

— Да… и мы-то стали это понимать, только «приземлившись», — сказал Тэд.

В комнату шумно ворвался Майк и уселся на ручки кресла.

— Вы здорово придумали про блондинок. Лысые женщины никак не прошли бы в нашем городе. Не знаю, как у вас там, но я напишу, что когда-то все марсиане были волосатыми, как старик Эйнштейн, и марсианки в память об этом носят золотистые парики. Это будет клад для союза парикмахеров, и мы сорвем на этом изрядный куш.

— Бросьте шутить, Майк. Скажите лучше, что о нас пишут?

— Вы же знаете. — Майк ударил по куче лежащих на столе газет.

— А там, за океаном?

— То же самое и другой вздор. Во всяком случае, пока прессу делаем мы, а пресса — вас, вам нечего беспокоиться. Я думаю, вы уже поняли, что значат на нашей планете деньги. Конечно, хорошо говорить правду, по перед каждым выступлением советуйтесь со мной. Мы найдем массу всяких пустяков для рекламы. Не забывайте, что пресса живет рекламой.

Джо искоса взглянул на Тэда, но Тэд не разделял его подозрений. Этот парень, который никак не хотел от них отстать, располагал к себе своей шумной энергией и оптимизмом нему определенно нравился.

Майк встал с кресла.

— Там, внизу, вас ждет один добряк продюсер. Вы знаете, что это значит? Будьте с ним повежливее и старайтесь не продешевить. После нас, газетчиков, кинематографисты — самые стоящие люди. — С этими словами, не спросив разрешения, Майк выбежал из комнаты звать добряка наверх.


Глава XV,
В КОТОРОЙ МАСЛО ВСПЛЫВАЕТ НА ПОВЕРХНОСТЬ

Друзьям казалось, что счастье наконец развязало свой мешок. Различные предложения, контракты и пухлые пачки кредиток сыпались прямо оттуда, с дымного городского неба.

— Это очень милая контора на главном авеню, — сказал Тэд, выходя на балкон, где, удобно развалившись с плетеных креслах, ждали его Джо и Лори. — Совсем скромная. На дверях я заметил вывеску «Тоди Райт и Тоди», но меня водили по стольким коридорам, что, боюсь, я очутился совсем в другом доме. По тому, как секретарь ввел меня в кабинет, видно, что это немаловажная птица, этот джентльмен. Очень славный пожилой джентльмен. Сперва он долго уверял меня, что я марсианин, хотя я сам это отлично знаю, а потом стал говорить о том, что если мы марсиане, то, очевидно, прилетели с Марса.

— Логично, — процедил Джо.

— Я не стал его разубеждать. Тогда он начал выкладывать начистоту. Если мы прилетели оттуда и сами вели снаряд, то, очевидно, знакомы с его конструкцией.

— Он не лишен проницательности.

— Тем более, что о наших технических способностях ему кое-что известно. Тук вот, они или он — я так не понял, от чьего имени он говорил, — могут предложить сумму, которая нам и не снилась, за полную техническую документацию ракеты, всех находившихся в ней приборов, а также за секрет источника энергии. Так как он понимает, что сразу это невозможно сделать, нам будет предоставлено конструкторское бюро с проверенными сотрудниками и лучшие лаборатории.

— Вплоть до лаборатории X?

— Судя по его тону, он располагает даже этим. За все остальное, чем мы сможем заинтересовать их из марсианской техники, будет заплачено особо. Потом он бормотал что-то о патентах, а когда я притворился, будто ничего не знаю об этих штуках, прочел мне лекцию на этот счет, снова вернулся к принципам наших приборов и технологии полимеров, вскользь упомянув о взрывчатых веществах, но я понял, что это больше всего их интересует.

— Ты согласился? — спросил Лори.

— Нет. Я сказал, что такая щедрость не очень нас прельщает, так как мы не утратили надежды вернуться на Марс, где деньги не нужны, и не лучше ли было бы помочь нам в этом деле. Если всем известно, что одно из государств уже опередило их в космосе. Мне ответили, что фирма оставляет за собой право осуществить проект, когда сочтет нужным, или использовать его для другой цели. За это нам платят такие деньги, с которыми мы сможем спокойно ждать возвращения на родину, чувствуя себя как в раю, если о таком месте известно на Марсе. После этого он намекнул, что отказ сильно повредит нашему престижу, и просил ответить через три дня. Я дал ему понять, что не очень дорожу этим престижем, и продолжал настаивать на своем. Тогда он смягчил тон и сказал, что фирма может предложить нам сотрудничество и работу на своих заводах, причем лишь от нас будет зависеть осуществление проекта такого масштаба, чтобы утереть нос любому государству. При этом он стал болтать о патриотизме, но, очевидно, понял, что призывать к этому марсиан не очень уместно, и замолчал. Расстались мы очень мило.

Джо нахмурился и молчал, Лори боялся говорить первым, чтобы не попасть впросак, а Тэд, ожидая, что скажут друзья, облокотился на перила и молча смотрел вниз. Из маленького, как лесной клоп, автомобиля, вышел человек в ярком пиджаке и розовых брюках. С высоты казалось, что он без штанов. Тэд улыбнулся и повернулся к друзьям.

— Чему ты смеешься? — спросил Джо.

— Так… увидел одного типа…

— Какого черта ты мог увидеть с эдакой высоты?

— Клянусь, он ходит без штанов.

— Нашел чем развлекаться в такое время!

— Это просветляет мозги, — сказал Тэд. — А в такое время это главное.

— Так или иначе, они вытянут из нас все, что найдут для себя нужным. Ведь не для этой своры мы затеяли всю возню?

— Вытянут или сотрут в порошок, — вставил Лори.

— Это будет очень скверный порошок. Вряд ли он кому-нибудь пригодится. Слишком много людей нашло около нас кормушку.

— А я иногда думаю, не ударить ли их по носу первыми. Славный вышел бы переполох в осином гнезде, — сказал Джо.

— Мы всегда успеем это сделать. Помните, мальчики, о чем мы говорили в каморке Лори? Наш маленький бизнес с переодеванием перерос самого себя и, как ни странно, может приблизить нас к смутной мечте, которая тогда родилась. Ведь, если они готовят серьезный полет, это не обойдется теперь без нас.

— Если мы выдержим этот маскарад.

— Нужно стараться, Джо. Раз мы начали, нужно продолжать до конца.

— Боюсь, потом будет слишком поздно — башня начинает качаться.

— Пока мы обдумаем все это, не говорите ничего Майку: в случае отказа он сочтет нас сумасшедшими.

— Он готов сделать бизнес и на нашем провале.

— Напрасно ты так плохо о нем думаешь.

— Я просто знаю, что мы остались одни, но, пожалуй, твой Майк лучше, чем все эти типы, которые лезут к нам в друзья…

— …и от которых, надо сказать, он хорошо нас ограждает.

— Просто не хочет с ними делиться. К дьяволу твоего Майка, лучше решим, что делать дальше.

Лори подумал, что, пока эти двое решают, неплохо было бы немного освежиться, и незаметно улизнул с балкона. Он прошел комнату и открыл дверь. В дверях стоял человек в розовых брюках Лицо его мало соответствовало их нежному цвету.

— Тэд, — позвал Лори. — Иди, тут пришел твои знакомый.

Человек вошел и развязно развалился в кресле.

— Хэлло, ребята! — сказал он. — Что вы скажете о ста тысячах?

Тэд поблагодарил его за щедрость.

— Нам только что предложили немного больше, — вставил Лори.

— Тем более нет оснований торговаться. Я знал, что вы парни с головой.

— И за что вы предлагаете нам такую сумму? — с растущим раздражением спросил Джо.

— Вы плохо меня поняли.

— Говорите яснее.

— Вы дадите мне эту сумму.

— Я уже попросил вас выражаться яснее, черт возьми!

— Некоторые люди, от имени которых я пришел, заинтересовались масляными пятнами на поверхности одного озера.

— Нефтяные акции нас не интересуют.

— Перестаньте вилять, ребята. В это озеро были спущены водолазы и нашли там грузовик и некоторые другие предметы. Мы предлагаем вам купить эту машину всего за сто тысяч. Мы знаем, что вы имеете гораздо больше на этом дельце, и просим так дешево только потому, что машина не на ходу и порядочно отсырела. Сто тысяч, и валяйте свою игру дальше.

— Мастер? — вежливо спросил Тэд.

— Мистер Толби, к вашим услугам.

— Мистер Толби, не считаете ли вы, что Марс населен кретинами?

— Марси… Простите, я не знаю вашего номера.

— Марси Уан.

— Мистер Марси Уан, я всегда рад встретить умного противника.

— Я не разделяю вашею восторга. А кому вы сплавите вашу рухлядь, если мы откажемся ее купить?

— Я не думаю, что вы нас так огорчите.

— Вы знаете, что пресса имеет на этом, как вы говорите дельце, гораздо больше нашего?

— Предполагаю.

— И кто стоит за спином прессы?

— Угу… — неопределенно промычал гость.

— Остается правительство… Вы видели когда-нибудь правительство, которое хотело бы стать посмешищем из-за старого грузовика?

— Я думаю, вам все же следовало бы его купить, — задумчиво сказал обладатель розовых брюк. — Ей-богу, мы не можем уступить дешевле.

— Выгони его вон! — предложил Джо.

Гость поспешил встать, пока Лори широко раскрывал дверь.

— Вот это да! — сказал Лори, когда дверь захлопнулась.

— Башня дала трещину, — подвел итог Джо.

Тишину нарушил телефонный звонок. В трубке трещал голос Майка. Одному из бесконечных комитетов межпланетного сотрудничества на вечер необходимы были марсиане. Джо сперва выругался в трубку, а потом дал согласие, потому что лучше ведь, черт возьми, развлечься и потолкаться среди людей, чем киснуть в этим проклятом номере после таких передряг.

Когда марсиане вышли из машины, они, как всегда, оказались среди кишащей у подъезда толпы. Сотни людей толкались, чтобы разглядеть их поближе.

Сотни любителей автографов протягивали карточки и блокноты. Маленькая, записная книжка особенно назойливо преграждала дорогу Тэду. Доставая авторучку, Тэд рассеянно поднял глаза и увидел Бетси.


Глава XVI,
В КОТОРОЙ МАЙК ПРОЯВЛЯЕТ БЕСПОКОЙСТВО

Необычное оживление и скрип кресел прервали на полуслове доклад Лори о марсианской литературе. Все встали, чтобы поглазеть на группу, только что вошедшую в зал. Председатель с трудом установил тишину. Когда доклад был закончен, седая дама с кольцами на руках попросила слова для внеочередного сообщения. Мисс Дональдо-Аршевская, патронесса многих теософских обществ, сообщила о необычных явлениях, нарушивших ее последний спиритический сеанс.

Потусторонние стуки участились, как звук радиопередачи, встретивший помехи в эфире. Сквозь задернутые занавески в комнату проник странным зодиакальный снег. Все бросились к окнам и явственно увидели светящееся блюдечко, которое проплывало на уровне соседних крыш. Приблизившись к окну, оно как бы растворилось в пространстве, а затем в комнате появилась легкая туманность, материализовавшаяся на глазах у всех в пришельца неземной красоты.

Мисс Дональдо замолкла, наслаждаясь произведенным эффектом.

— И он, нездешний гость из далеких галактик, сейчас здесь, рядом с нами! — выкрикнула она наконец кудахтающим голосом, направилась к роялю и заиграла каком-то религиозный гимн.

Гимн был подхвачен девицами и заросшими юнцами неопределенного возраста, столпившимися в проходе. Мимо них важно шествовала к эстраде живописная фигура, облаченная в прозрачный газ.

Большая часть зрителей встретила этот балаган улюлюканьем и дикими звуками импровизированного джаза. После небольшого скандала пришелец из далеких галактик со всей сисей компанией был выдворен.

Прощаясь, председатель общества, профессор философии и права одного из старейших колледжей, долго извинялся перед марсианами.

Следующий день прошел без происшествии, если не считать визита Боба и Роя.

Неизвестно, как они проникли сквозь все рогатки, хитроумно расставленные Манком против армии любопытных, но, но всяком случае, они были здесь и клялись, что только крайне важное дело заставило их так бесцеремонно ворваться к марсианам.

Тот, которого звали Боб, видно, очень стеснялся и смущенно мял в руках шляпу, не зная, куда ее пристроить.

— Поверьте, мы не посмели бы надоедать вам, — сказал он. — Я и Рой много слышали о вас и вашей чудесной планете, и хотя нам никогда не приходилось встречаться, нам всегда очень этого хотелось.

— Очень, — подтвердил Рои и покраснел, как девица.

— Кроме того, мы думали, что вам не мешало бы кое-что узнать, о чем пишут или, вернее, хотели написать в нашей газете.

— Да, мы из газеты, но, пожалуйста, ни слова об этом.

— Вряд ли они станут болтать. Дело в том, что кое-кто принес в нашу редакцию письмо, которое могло бы вам повредить, если бы мы не были убеждены, что вы настоящие марси. Шеф тоже не поверил этим типам.

— Шеф сказал, что сам знает, о чем нужно писать, и выставил их вон, — вставил Рой.

— Так вот, мы решили, что вам интересно было бы об этом узнать, и достали копию этой заметки. Вот она. — Боб протянул сложенный листок. — Какая-то глупая история с автомобилем.

Тэд небрежно пробежал глазами листок:

— Спасибо, мы тоже выставили за дверь этих типов.

— Поймите, — перебивая друг друга, заговорили вместе Боб и Рой. — Шеф был бы очень недоволен, узнав, для чего мы здесь. Вас окружает слишком много глаз. Мы бы очень просили ответить на несколько вопросов. Это оправдает наше посещение.

— Валяйте ваши вопросы, и поскорей, — предложил Джо, с то время как Тэд только улыбался, глядя на их смущенные лица.

— Очень милые мальчики, — бросил им вслед Лори, когда они ушли.

Нельзя сказать, чтобы Майк был в восторге, когда ему рассказали об этом посещении.

— Вы говорите, Боб и Рой? Я что-то не слышал о таких парнях. Впрочем, не могу же я знать всех сосунков из бульварных газеток. Хорошо, что вы отделались только глупым интервью. А это, — Майк показал на брошенную на стол бумажку, — все равно никто не стал бы печатать, пока это невыгодно большой прессе. Но посмотрите, что пишут подобные грязные листки.

Майк стал вытаскивать из всех карманов смятые газеты и торопливо листать страницы.

— Полюбуйтесь, — наконец показал он на то, что искал.

Описание вчерашнего происшествия было приукрашено совершенно невероятными подробностями.

Очевидно, это пришлось по вкусу многим бездельникам, которым не хватало собственных оригинальных идей, так как в ближайшие дни межзвездные скитальцы посыпались как горох с газетных страниц на землю. Большинство из них скоро разоблачили, только один, прилетевшим якобы с Венеры на утонувшем в океане снаряде, подвизался на модном южном пляже среди курортников, а затем, объявив себя баптистом, завоевал шумный успех в провинции. Он продержался дольше всех.



— Все это подстроено, — раздраженно говорил Майк. — Кто-то хочет вас скомпрометировать, и я знаю зачем. До сих пор вы тянете и не даете согласия фирме, а у ассоциации достаточно средств, чтобы защитить или уничтожить своих марсиан.

— Мы еще не решили у них работать.

— Не думаю, что вы сделаете такую глупость. — Майк серьезно посмотрел на друзей. — Не забывайте, что от них зависим и мы. Вы можете кончить так же, как этот сброд: в лучшем случае — аттракционами в луна-парке, рядом с женщиной-пауком или говорящим тюленем. Если вы только не поворочаете своими марсианскими мозгами и не придумаете новую штуку.

— Об этом рано говорить, — ответил ему Тэд. — Я просто сказал, что мы еще не дали согласия.

— Поступайте как знаете, только помните, что я вас не брошу, как Рувинский.

— Кстати, где он? — спросил Тэд.

— Бедный старый Арчибальд чуть не умер от страха после того вечера и наотрез отказался снова заняться вами. Сейчас он возит за границей сестер Польди.

— Вы хороший друг, — сказал Тэд. — Но можете ли вы забыть свою профессию и быть только другом?

— Постараюсь.

— Может быть, странно говорить об этом в таксе время… Вы можете представить, что марсианину понравилась земная девушка?

— Ну да… Марси Три доказывает это ежедневно.

— На этот раз он тут ни при чем.

— Чудесный заголовок: «Женщина-вампир и три бедных марси». — Майк засмеялся и чуть не свалился с ручки кресла.

— Не смейтесь, Майк. Вы можете наконец забыть, что вы газетчик?

— Дорогой Уан, заголовок не состоится… Но когда вы успели?

— Завтра в одиннадцать часов к вам обратится девушка. Попросит устроить ее к нам. Нам давно нужна секретарша, а если мы примем предложение ассоциации, она нам особенно потребуется.

— Вы всегда всем отказывали, — сказал Майк, снова удобно устраиваясь на ручке кресла.

— А это нам подходит.

— В вестибюле толпятся дюжины две девушек с подобными предложениями. Я мог бы составить целый штат.

— Она назовет себя Бетси… Бетси Флетчер.

— Я думал, речь идет о вашей старой знакомой, мисс Олсоп.

— Амалия очень милая девушка, Майк. Нам приятно иногда поболтать с ней… но не слишком долго.

— Кажется, она это поняла и давно не появлялась. А с этой… Флетчер, вы сказали?.. все будет о’кэй.


Глава XVII,
В КОТОРОЙ СНОВА ГОВОРЯТ О ЗВЕЗДЕ

Теперь их снова было четверо, и маленькая девушка, утонув в большом кресле, с укором смотрела в глаза Тэда.

— Почему ты молчал?

— Я не знал, что из всего этого может выйти, Бетси.

— Все равно ты должен был сказать.

— Хорошо, что ты никогда ни о чем не спрашивала. Я, может, и рассказал бы, если бы это дело касалось меня одного.

— Ты знаешь, если бы не Рики, я не узнала бы тебя на снимках. Он узнал тебя в телевизоре и сказал об этом только мне. Он тоже хотел приехать, но мы решили, что сейчас это ни к чему. Он был очень огорчен. Правда, мы вызовем его к себе, когда все будет хорошо, Тэд? А маме я сказала, что тетя Польди обещала мне место в городе.

— Я хотел найти тебя, когда все будет хорошо. Сейчас, может быть, будет очень трудно. Не знаю, появилась ли ты вовремя. Сейчас будет очень трудно, — грустно повторил Тэд. — Я не знаю, чем кончится работа, которую нам предлагают. Боюсь, что ничего хорошего она нам не принесет.

— Самое разумное было бы уехать отсюда, — сказал Джо.

— Куда? Мы то и дело пытаемся вырваться.

— Ты видел это? — спросил Джо. Порывшись в иностранных журналах, он протянул Тэду один из них.

Под необычным заголовком врезалась в ночное небо островерхая башня. На вершине ее красным светом сияла звезда.

— Мы мечтаем о звездах, а об этой еще очень мало знаем.

Тэд молча смотрел на страницу и тоже думал, о том, как мало он знает об этой далекой стране, а она ведь ближе всех подошла к осуществлению его мечты.

— Да, мы очень мало о них знаем, — наконец проговорил он, отдавая журнал.

— Кроме того, что они, того и гляди, окажутся первыми на нашем Марсе.

— Ты хочешь сказать, что нам лучше было бы работать с ними? А ты подумал о том, что с ними трудно будет столковаться? Они, кажется, не очень верят в сказки.

— В таком маскарадном виде, пожалуй, действительно трудно, а насчет того, во что они верят — ведь у них тоже есть своя звезда.

— Успокойся, — сказал Тэд. — Нас все равно никто туда не пустит, а если мы не примем предложения этого босса, то сможем, пожалуй, продержаться здесь всего два года.

— Откуда такая точность?

— До ближайших выборов. Сейчас они ограничатся мелкими укусами, но, если к власти придет другая партия, легко будет свалить скандал на предшественников.

— Бедные мы марсиане, — вздохнул Джо, — прилетели, чтобы наняться на вонючий завод. Всю жизнь, сидя на Марсе, мечтал мастерить для них хлопушки. Мы могли это делать гораздо раньше — через биржу труда.

— Не горячись, — сказал Тэд. — Теперь совсем другое дело. Не забывай, что мы свалились к ним с неба. Господа земноводные, говорим мы им, или уважаемые сэры, как вас здесь называют, до сих пор вы прыгали, как лягушки, силясь оторваться от своей планеты. Мы прилетели к вам с чисто благотворительной целью, предоставьте нам свои лаборатории, кибернетические машины, придуманные для замены ваших жалких мозгов, и мы повезем вас в небольшую экскурсию по Вселенной. В порядке помощи слаборазвитым странам.

— Господа марси, скажут эти типы, закатывайте рукава и беритесь за дело, мы посмотрим, на что вы способны, а маршрут мы уж наметим сами.

— Если в этом деле запахнет порохом, ми сможем насыпать им в лягушку дроби, как сделал это парень из Калаверасса в рассказе дядюшки Твена.

— Боюсь, что раньше тебе всыплют хорошую порцию дроби другое место.

— Неужели у тебя не появилось ни на грош оптимизма после того, что мы навертели?

— Вы сказали, что нас сейчас не тронут, — вмешался Лори. — А в течение двух лет можно придумать какую-нибудь новую штуку.

— К сожалению, решать нужно сейчас.


Глава XVIII,
О ТОМ, НА ЧТО РЕШИЛИСЬ МАРСИАНЕ

Теперь, когда Тэд и Джо целые дни проводили на заводе или ракетных полигонах, Лори приходилось принимать посетителей, писать статьи и с помощью Бетси вести всю переписку марсиан.

— Я сегодня принимал старого чудака иностранца, профессора, — сказал однажды Лори. — Не думаю, чтобы он очень нам верил, но, во всяком случае, он толковал о мире и говорил, что в этом мы должны помочь людям, если мы действительно марсиане.

— Твой профессор может быть спокоен: «Циклон» никуда не полетит, пока мы этого не захотим.

— А нас не вышибут за это вон?

— Рано или поздно это случится.

— Тогда не лучше ли самим кончать этот маскарад? Джо, ты как-то намекал на маленький переполох, — сказал Лори.

— Боюсь, для этого мы упустили время, — возразил Тэд. — Сейчас, когда мы связались с этим заводом, просто разоблачить себя, не заручившись поддержкой, невозможно. Они съедят нас живьем.

— Но самое главное — так или иначе нужно покончить с этим грязным делом.

— Плохо, что мы должны обманывать тех, на кого могли опереться, — сказал Джо.

— По-моему, мы уже никого не обманываем, — устало макнул рукой Тэд. — Нами еще интересуются либо чудаки, либо шпионы, а наша башня так раскачалась, что я не вижу способа слезть, не сломав себе шеи.

…Ждать им пришлось недолго. Бурная жизнь гостеприимном планеты, на которой так уютно могли бы устроиться трое марси, беспокойный нрав ее обитателей неожиданно вовлекли друзей в новые события.

«Волнения на заводе «Циклон» охватывают новые предприятия», «Подстрекатели с того света», «Хватит нам своих» — Майк свирепо подчеркивал ногтем жирные заголовки.

— Объясните мне, что это значит?

— Мы же не виноваты, что ваша конституция дает право рабочим бастовать.

— Но какого черта вы влезли в эту историю?

— Один из основателен вашей демократии говорил следующее: «Мне нравится система, при которой каждым трудящийся может по своему желанию бросить работу». Видите, он был даже этому рад, этот человек, а мы видели памятники, поставленные ему во многих городах, — им до сих пор не перестают восхищаться, — сказал Джо. — Чем же вы недовольны?

— Поймите, что мне наплевать на ассоциацию и ее заводы, но вы сами рубите сук, на котором сидите. Сумасшедшие люди или черт знает, кто вы такие!

— Мы не затевали этой истории, — стараясь успокоить Майка, продолжал Джо. — Началось с того, что администрация нажала на ребят. Одной стране с большими претензиями (у нас она называлась бы просто «междуканальная зона 73», а здесь именуется государством, оно состоит с вами в союзе) зачем-то понадобились ракеты. Конечно, не для космических прогулок. Ракеты им понадобились очень срочно, и администрация здорово нажала на ребят. Они и воспользовались своим правом. — Джо старался говорить спокойно, едва сдерживая злость. — Так как нас тоже заставили делать эти штуки, мы не могли оставаться в стороне. Даже улетев отсюда, нам не хотелось бы видеть, как ваша Земля разорвется на части. Надо сказать, что ребята на заводе сперва относились к нам с предубеждением, но, когда мы познакомились ближе, то нашли общий язык.

— И это все? По-вашему, очень просто.

— Нет, не все, — в свою очередь, вспылил Тэд. — Чего мы могли ожидать, отправляясь на небольшую планету, наделенную прелестным климатом, водой и всеми, так сказать, удобствами для квартиронанимателей? Свирепых чудовищ, пожирающих друг друга? Первобытную культуру, то есть людей, пытающихся навести здесь какой-то порядок? Развитое государство с циклопическими храмами, воинами и жрецами, приносящими человеческие жертвы во имя какого-нибудь божества? Люден, владеющих машинами, чтобы поработить друг друга? Или людей, ставших рабами машин? А может быть, высокую технику, интеллект и разумный, справедливый общественный строй? Ваши писатели-фантасты писали, что все это существует уже на Марсе и других планетах. К своему удивлению, мы встретили на Земле поразительную смесь. На площади всего в пятьсот девять миллионов квадратных километров умудрилось разместиться то, чего хватило бы на добрую сотню обитаемых миров: скопище культур самой разном степени развития, языков, религии, богов и божков, и все это, так сказать, в провинциальном масштабе. Причем достигшие, казалось бы, высшей ступени превосходят прочих в желании тузить и угнетать соседей. Ваш пресловутый свободный мир роднит лишь преклонение перед тем, что здесь называют деньгами. Свободно собирать дрянные бумажки — основная цель каждого отдельного лица или государства. И еще — желание во что бы то ни стало раздавить другую часть планеты, которая осознала это безумие. Людей, желающих объединиться, чтобы идти по дороге разума, называют красными и всячески преследуют. Мы гордимся, что наша планета такого цвета. Действительно, стоило лететь издалека, чтобы увидеть ваш бедлам…

— …и понять его нелепость, — добавил Джо.

— Поэтому, — переведя дыхание, продолжал Тэд, — мы приготовили для вас новую сенсацию. Не знаю, как вы к ней отнесетесь. Мы когда-то обещали, что все новости будут проходить через ваши руки. Читайте. — Он протянул Майку исписанные листы.

— Вы написали на этих листах все, что сейчас сказали?

— В несколько более мягкой форме.

Прочитав первые строки, Майк поднял глаза на марсиан. На его лице было удивление и несвойственная ему серьезность.

— И вы решились на это именно теперь? — спросил он, кончив чтение.

— Вы хотели, чтобы это случилось раньше?

— Я не буду от вас скрывать, ребята…

— Жизнь больного в опасности?

— Я не буду скрывать, что дела наши… — Майк сделал гримасу и полез и карман за сигаретой, — что добрая половина человечества начинает скучать.

— Вы говорили уже это и просили придумать новую штуку.

— Вы восстановите против себя самую сильную половину, а остальные…

— Мы все обдумали, Майк. Мы должны выйти из игры с честью. Вы думаете, что мы будем одни? В том-то и дело, что одни мы ничего не сможем.

— Вы твердо хотите, чтобы я отдал это в печать?

— Да, Майк, и как можно скорее.

Майк сложил бумагу и встал с кресла:

— Я сделаю все, что смогу, но я-то один…

Когда он направился к двери, Тэд подошел к нему и взял его за локоть:

— А вы верите в нас, Майк?

— Я был бы совсем негодным журналистом, если бы верил во все, что пишу. Но я люблю вас. И знаете, за что? Это очень трудно, будучи марсианином, остаться настоящим человеком.

На следующий день газеты опубликовали следующее заявление марсиан:

«Наблюдая Землю, наши ученые видели периодически возникающие световые вспышки. Вспышки эти косили характер цепочек, передвигавшихся по поверхности планеты. Мы предположили, что это были огни войны, по которым на Марсе довольно точно определили границы некоторых государств. В последнем столетии эти вспышки не наблюдались только на одном материке. Исходя из этого, мы считали этот континент самым миролюбивым, и именно сюда было решено направить наш снаряд. В последние годы наступило затишье на всей планете. Атомные взрывы в пустынных областях обоих полушарий, а также новые спутники Земли, несомненно искусственного происхождения, позволили заключить, что с окончанием войн люди перешли к грандиозным созидательным работам. Но, все же сомневаясь в точности этих выводов, мы, приземлившись, умышленно взорвали свой летательный аппарат, чтобы не дать возможность жителям Земли перенести свои воинственный пыл в другие миры. В течение короткого знакомства с земными нравами, особенно во время работы на ракетном заводе, мы убедились, что поступили правильно, и заявляем, что, пока у люден не восторжествует разум, мы не откроем своих секретов даже в том случае, если нам будут угрожать гибелью.

Нам известно также, что с каждым годом на Земле растет стремление к миру. Поэтому мы всегда с радостью окажем техническую помощь в творческих стремлениях человечества, все свои знания мы готовы отдать только тем борцам за расцвет науки и мира во всей Вселенной, в искренности которых мы будем убеждены».


Глава XIX,
О ВИЗИТЕ ДВУХ МУЖЧИН И РАЗГОВОРЕ ДВУХ ЖЕНЩИН

Как по волшебству, у марсиан кончились пышные приемы, пресс-конференции и заседания научных обществ. Газеты умолкли. Лишь сенсационные и порой скандальные мелочи еще находили место в бульварной прессе.

По-прежнему еще собирались толпы зевак, сопровождая каждое появление марсиан, но иногда раздавались враждебные выкрики и угрозы.

Прогрессивные организации, в свое время живо откликнувшиеся на мирный призыв марсиан, все же относились к ним с осторожностью, а порой с ироническим недоверием.

Один Джо не терял надежды получить от них помощь. Он стал надолго исчезать и, как заметила Бетси, еще больше молчать и меньше ругаться.

— Нельзя считать дураками тех, на кого хочешь опереться, — часто говорил он Тэду. — Они хотят знать правду обо всей этой затее, хотя, может быть, и понимают, что правду мы можем сказать только там.

Под этим расплывчатым «там» друзья понимали неизвестный, раскинувшийся за океаном мир. Все навязчивей становилась мысль — вырваться, и как можно скорее.

Среди наступившего затишья приглашение, полученное от одного из давно прекративших существование комитетов, удивило и обрадовало друзей. Комитет транспланетных культурных связей приглашал их для обсуждения «вновь возникших вопросов в связи с гуманистической декларацией марсиан», — туманно говорилось в письме.

Прелесть весеннего дня не могла испортить даже противные физиономии шпиков, которые в последнее время, уже не пытаясь скрываться, всюду назойливо сопровождали друзей.

Только Лори, казалось, не очень был рад поездке. Не лучше ли по-прежнему спокойно сидеть дома в окружении любимых книг?

— Я не хочу ехать дальше, — жалобно начал он, когда машина остановилась на запруженном перекрестке. — Обидно тратить время на пустую болтовню. Они без меня прекрасно обойдутся. — Лори показал на черную машину, застрявшую несколько сзади. — Забавно было бы одурачить этих парией.

— Пожалуй, это стоило бы сделать, — улыбнулся Джо.

— Никто не заметит меня в толпе.

— Если бы не твои привычки… — сказал Тэд.

— Ей-богу, — заверил Лори, — подышу свежим воздухом и вернусь домой.

— Ну что ж, — Тэд, вопросительно взглянув на Джо, — валяй!

Оба с завистью смотрели вслед Лори, пока он не растаял с уличной толпе.

— Как бы он что-нибудь не натворил, — с тревогой сказала Бетси.

— Не беспокойся, — ответил Тэд. — Лори простак, но ровно настолько, чтобы вносить оживление в наше дело. Без него все давно бы решили, что марсиане очень скучные люди…

Машины тронулись с места и длинной вереницей поползли через мост.

— Ты не можешь себе представить, какие у них были мины, когда они заметили, что тебя нет! — сказал Тэд, заходя в комнату. — Особенно у рыжего.

Лори перестал рассматривать свой подбородок и отложил зеркало:

— Мне показалось, что появилось несколько волосков.

— На тебя действует весна, — буркнул Джо.

— Это просто сажа. В этом городе ее хоть отбавляй.

— Ты, видно, провел время лучше нас, если не успел даже умыться.

— Не очень скучал. На соседней улице меня узнали мальчишки, они сбежались со всего квартала. Я поспешил домой. И, вероятно, скучал бы больше вашего, если бы не эти ребята…

— Ты привел их сюда?

— Нет, — сказал Лори. — Когда я вернулся, два милых мальчика возились здесь, как у себя дома.

— Здесь? Какие мальчики? У тебя не двоится в глазах?

— Я не знаю, как они зашли. Дверь была закрыта на ключ. Они очень удивились моему приходу, потом тот, которого называли Рой, ткнул мне пистолетом сюда, — Лори показал на среднюю пуговицу костюма, — попросил сесть и вести себя спокойно. Они перерыли все вверх дном. Я объяснил, что мы предпочитаем держать свое добро в голове, но они не очень хотели этому верить и захватили с собой уйму бумаги. По-моему, ничего существенного, кроме моей статьи о марсианской литературе. Ее придется начать сначала.

— Ты молодец! — сказал Джо. — Тебе пришлось убирать комнату после этих свиней?

— Конечно. Уходя, они предупредили, что я смогу поднять шум не раньше чем через десять минут. Когда они отойдут на пистолетный выстрел. Я сказал, что кричать не намерен, и предложил им виски. Пить они почему-то не стали.

Этот случай не очень взволновал марсиан. Большим поводом для беспокойства был их бюджет. После быстротечной головокружительной славы им не хотелось соглашаться на предложения зрелищных предприятий, которые, по пророчеству Майка, одни еще интересовались марсианами. Все же пришлось вспомнить о выгодном договоре, заключенном некогда с одной кинофирмой. Он мог бы поддержать их еще некоторое время. В ближайшие дни студия приступала к производству многосерийного боевика по забытым романам Берроуза, и марсианам предстоял выезд для консультации и участия в съемках.

Эта работа в случае удачи могла вновь возбудить к ним интерес общества.

Приготовления к поездке немного отвлекали от мрачных мыслей. Накануне отъезда, когда Тэд и Джо просматривали какие-то бумаги, в комнату вошел Лори, который, по обыкновению, околачивался в холле, болтая с девицами и завязывая подозрительные, по мнению Джо, знакомства.

— В вестибюле с утра торчит Амалия, — сообщил он, обдавая друзей опьяняющим запахом.

— Черт ее возьми! Слишком уж часто она стала тут вертеться! — сказал Джо, делая пометку карандашом. — Соскучилась по тебе?

— Я не стал бы о ней говорить, если…

— Ну, что за «если»?

— Если бы она не обрабатывала там Бетси.

— Бетси? — спросил Тэд, откладывая бумагу.

— Они воркуют, как две голубки.

Тэд на минуту задумался.

— Лориан, а не сходить ли тебе вниз, чтобы немного ее развлечь?

— Кого? Бетси?

— Сколько ты выпил?

Лори виновато уставился на друзей.

— Лориан, — вразумительно произнес Тэд, — иди вниз и не поднимайся наверх, пока не выяснишь, что ей нужно.

— Я же хотел это предложить, — обиженно сказал Лори и поспешил к двери.

Вечером Тэд спросил у Бетси:

— Ты, кажется, познакомилась с мисс Олсоп?

— Она очень милая. Вспоминала ваши первые уроки. Смешно рассказывала о Лори. — Бетси улыбнулась.

— И что еще?

— Она говорила, как рада за меня, как мне повезло, что я попала к вам. Никому это не удавалось, даже ей. Она сказала, что ее почему-то не любит Майк, что ему нужны только деньги и бизнес, что нужно быть осторожными с такими людьми.

— И что еще?

— Ничего. Потом она, наверно, заметила, что мне это неприятно, и замолчала. Она очень откровенна, Тэд. Она даже созналась, что сперва думала, будто вы не марсиане, а просто ловкие парни.

— Даже?

— Я возразила, что парни такие не бывают, а она засмеялась и сказала, что я, значит, мало встречала парней, но все равно, вы трое — самые лучшие. Тут я чуть не проговорилась, что давно это знаю, по вовремя замолчала.

— Хорошо, когда секретарши обладают этим свойством.

— Ты плохо о ней думаешь, Тэд?

— Она очень милая девушка, Бетси, и ты можешь с ней дружить, только старайся всегда соображать вовремя.

— Ты же знаешь, что я не болтунья.

— Она спрашивала о нашем отъезде?

— Спрашивала, надолго ли и не думаете ли вы ехать в Европу. Я ответила, что не знаю, — ты ничего мне об этом не говорил.

— Лучше бы она поговорила о себе.

— Она еще расспрашивала о моем прошлом. Я рассказала о стариках, о Рики, о ферме, обо всем, кроме вас. Я сказала, что мне очень жаль маму, которую, может быть, никогда не увижу.

— Почему?

— Если мы уедем навсегда…

— Ты сказала это Амалии?

— Нет, Тэд. Ты знаешь, я не стала бы болтать.

— Ладно, Бетси. А сейчас спокойной ночи, а да хранит нас бог, как сказал бы Генерал Грант.

Тэд направился в свою комнату, но по дороге постучал к Джо:

— Джо, ты можешь выругаться за меня?

— Пожалуйста. — Джо разразился длинной руладой.

— Еще.

— Зачем это тебе нужно? — наконец спросил Джо.

— Просто так, — ответил Тэд. — Спокойной ночи, Джо.


Глава XX,
В КОТОРОЙ СТАРИК ДАЕТ НОВЫЙ СОВЕТ

— С тех пор как бедняга Харли уехал на острова, старик беспокоит нас уже третий раз по поводу этих проклятых марсиан, — сказал один из сидящих за столом.

— Я всегда говорил: не нужно было раздувать эту историю, а кончать сразу. Можно было поручить дело Барнету.

— Вы же знаете, Уэнли, что скандал был бы слишком велик.

— Сейчас он будет не меньше.

— С самого начала мы замешкались и упустили время. Старик хотел во что бы то ни стало заглянуть в их карты.

— Кто же думал, что им удастся бежать?

— Харли виноват в этом меньше всего. Они ловко обошли всех нас.

— Харли меня удивляет: он вел себя, как девица.

— До этого он никогда не имел дела с марсианами.

— Он был фантазер. В пашем деле нельзя увлекаться.

— Я всегда говорил, что нужно кончать сразу, — упрямо повторил Уэнли.

— Теперь мы всё зияем об этих париях и не можем решить, что с ними делать.

— Они уже обошлись нам не дешево, даже если не считать того, что мы заплатили этим типам за негодный грузовик.

— Можно разоблачить их, обвинить в подрывной деятельности, но после всего самим признать их обыкновенными людьми просто глупо.

— Обыкновенные они или нет, но у них какие-то особые головы, и, что они в них держат, остается секретом.

— Два ваших болвана не сумели даже чисто выудить никчемные бумажки, а ведь главное — узнать, на что они рассчитывают и что думают делать дальше. До сих пор вы не нашли к ним ключа.

— Вы забываете про девчонку.

— Знаю. Они мечтают удрать за границу. Это уже давно ясно. Так просто не отказываются от работы и денег.

— Вы думаете, им предложили больше?

— Вы примитивно мыслите, Уэнли, в этом секрет ваших неудач. Если бы они думали, как вы, все давно было бы ясно.

— То, что они думают не так, как люди, с самого начала сбило всех с толку.

— Однако есть люди, которые думают так же.

— Вы думаете, ими руководят?

— Не знаю, кто ими руководит, но о своих симпатиях спи заявили открыто.

— Это только подтверждает мою мысль, — сказал Уэнли, — о чем я толкую все время.

— Все для вас очень просто, но, к сожалению, приходится считаться с общественным мнением и прессой. Газетчики привыкли снимать с этого дела пенки.

— А тут еще этот проклятый репортер, который сидит с ними, как наседка, всюду сует свой нос, мешает нашим людям…

— С ним давно пора покончить, — сказал Уэнли.

— «Ассоциация» до сих пор заинтересована в их секретах. Помните, с какой легкостью они решили вопрос с прыгающим вездеходом для исследования Антарктики? Очень интересно все, что удалось из них вытянуть, и есть основания думать, что это небольшая часть, а работая на заводе, они только усмехались и лопотали что-то по-своему; наши переводчики не всегда могли уследить за их болтовней. Нельзя допустить, чтобы они отдали все в чужие руки.

— Старик очень зол и свалит все на нас.



— Что вы скажете о теплом местечке на островах, Уэнли? Или на севере, если вам не нравится теплый климат?

— Когда у них не будет выхода, они могут затеять скандал, хотя бы для того, чтобы насолить нам.

— Не думаю, чтобы они это сделали. Ради скандала не стоило затевать такую штуку.

— Во всяком случае, они не станут этого делать, пока мечтают от нас вырваться.

— Не знаю, на что они рассчитывают, но никто их туда не пустит. — Уэнли повернулся к сидящему в кресле у окна. — Вы снова молчите. Что вы скажете на все это?

— Я рад вас выслушать, господа.

— Вы молчите, а потом снова скажете, что нужно выпустить марсиан и что это мнение старика.

— Вот именно. Мы их туда пустим.

Уэнли смял в руках соломинку и резко отодвинул стакан.

— Один раз такие штуки кончились плохо.

— На этот раз они могут бежать только туда. Вот мы и пустим их сами.

— Они увезут неплохой багаж, если у них в самом деле есть то, что нам нужно. Кроме того, я подозреваю, что именно там они постараются высмеять нас на весь мир.

— Старик дает иногда странные советы.

— Это не совет, а приказ, Уэнли. Странный стариковский приказ. Не забывайте, что старик с юга — он знает, как делать такие дела.

Говоривший хотел еще что-то добавить, но его прервал телефонный звонок. Когда он взял трубку, все с напряжением следили за его лицом.

— Хэлло!.. Это я, дорогая… Да, я уже свободен. Ну конечно, мы поедем в «Концерт-холл», Говорят, что в пятой симфонии он великолепен.


Глава XXI,
О ТОМ, ЧТО ДЕЛАЛИ МАРСИАНЕ В ГОРОДЕ ЗВЕЗД

Лори выглядел очень эффектно на скамье подсудимых. Тэд даже сказал ему об этом, хотя настроение у всех было неважное.

Не прошло и месяца в этом мире иллюзии, как Лори влюбился в мисс Стеллу Лиль, или «мисс XX век», как назвали ее за полученную когда-то премию. Это была второстепенная актриса, тщетно пытавшаяся пробиться в звезды. На этот раз Лори был так увлечен, что вступил даже в Лигу по борьбе с пьянством. Подарки, принимаемые с истинно королевским снисхождением, и бесконечные благотворительные вечера, на которых Лори появлялся со своим белокурым ангелом, забирали больше денег, чем он мог пропить в компании забулдыг. Как-то ноги Лори не были в согласии с образом его мыслей. Это несоответствие заставило их однажды свернуть к двери ночного бара. Здесь он застал будущую звезду в обществе преуспевающего продюссера и изрядного количества бутылок. Ни их соблазнительный вид, ни стереотипный оклик: «Хэлло, мальчик!» — не заставили его подойти к этой компании. Он бежал, позорно оставив поле боя.

А через несколько дней «мисс XX век» возбудила против убитого горем марсианина иск за нарушение обещания жениться.

Звезды всех величии слетелись в зал суда, привлекая к процессу внимание всей страны.

Казалось бы, эта история могла грозить Лори лишь денежным штрафом, если бы один из членов суда не поднял вопрос: можно ли считать марсианина белым человеком? Ведь в противном случае дело должно рассматриваться как соблазнение белой женщины цветным и принять несколько другой оборот. Суд был поставлен в туник, по после долгих прений принял решение: ввиду того, что марсиан невозможно отнести к какому-либо этническому типу земною шара, они не подлежат суду, призванному конституцией защищать права человека. Девице Лиль в иске было отказано.

Это решение не удовлетворило ни одну из сторон.

— Спасибо, что ты помог этим безмозглым скотам поставить нас вне закона! — сказал Джо, когда друзья очутились дома и их усталые глаза могли наконец отдохнуть от вспышек репортерских ламп.

Потянулись унылые дни. Было пыльно и жарко. Друзья жалели об отсутствии Майка, оставшегося в столице «защищать спину». Сейчас его совет был бы особенно полезен.

Бетси не ездила на съемки, предпочитая сидеть дома, а трое марсиан проводили душные летние дни, сидя на складных стульях под полосатым зонтом, который давал некоторое подобие прохлады, и безучастно наблюдали, как голенастые металлические пауки хватают и волокут по песку визгливых студийных девиц. Иногда девы мчались на розовых бритых мустангах или плясали на террасе фантастического дверца. Сегодня стройная марсианка в золотых кудряшках и с очаровательно накрашенным ртом млела в объятиях дюжего молодца в форме лейтенанта воздушных сил, не замечая, что сквозь заросли странных растений к ним подкрадываются какие-то типы в стеклянных колпаках.



Когда лейтенант выпускал возлюбленную из объятий, две гримерши приводили в порядок их лица, а типы, присев на раскаленный песок, отвинчивали шлемы, пытаясь вылить из них воду. Все отчаянно потели.

Режиссер и оператор спорили о цвете плоских холмов и пили что-то из термоса.

Настоящих марсиан давно оставили в покое. После первых дней консультаций, выяснив, что стеклянные шлемы имеют в своей верхней внутренней части амальгамированную поверхность, предотвращающую рассеивание мозговых излучении, передовые кинодеятели стали прикреплять зеркала к донышку своих шляп, утратив к остальному всякий интерес.

Марсиан уже перестали спрашивать о цвете пустыни, о формах растений и об архитектуре. Они скучали, сидя на складных стульях, и исполняли свой нелепый служебный долг.

Им приносили содовую воду и после окончания съемки вежливо приглашали в машину.

На этот раз расписание дня было нарушено. В тот момент, когда озверелые толпы жителей Марса должны были наброситься на злосчастного лейтенанта, помощник режиссера сообщил на ухо Тэду, что их вызывает директор.

После доклада секретаря марсиане были немедленно впущены в кабинет. Мистер Эндрик Хьюз, один из директоров фирмы, встал из-за полированного стола и, широко улыбаясь, пошел навстречу друзьям.

— Вы знаете, марси, как высоко мы ценим вашу работу, — сказал он после приветствий. — Вы помогли нам ознакомить публику с жизнью нашей далекой родины, к которой чувствует симпатию каждый житель Земли. Она была отделена от нас завесой тайны. Вы приподняли этот железный занавес… Xa-ха-ха! — засмеялся мистер Хьюз. — Именно железный занавес. Устные выступления и пресса — сущие пустяки по сравнению с кино. В кино мы имеем возможность показать простым людям то, чего не разглядеть ученым сквозь свои допотопные трубы.

Где-то мягко загудел телефон. Мистер Хьюз подошел к столу и из выдвижного ящика вынул трубку:

— Хэлло… Я занят!.. Нет, не читал… Отдайте сценарий Джерри. Колла настаивает, чтобы мы поставили эту штуку… Ничего не знаю, пусть сделает его хорошим… Вот видите, в чем великая сила искусства, — сказал Хьюз, возвращаясь к друзьям. — Наша фирма, которая всегда была передовой, высоко оценила ваши услуги. Вы ведь не имели основания к жалобам за все время пребывания здесь? — С этими словами директор ударил Тэда по плечу и подсел к марсианам. — Но, дорогие марси, с публикой нужно считаться. Публика дает нам деньги, и не учитывать ее интересы просто странно. Искусство есть искусство, и точное воспроизведение реальности иногда бывает скучным. Не знаю, поймете ли вы меня, но художественные интересы заставляют меня иногда грешить против истины для достижения, так сказать, эмоциональных и других эффектов. Например, все давно привыкли считать растительность Марса красной. Это очень эффектно и поэтому воспринимается, как правда. Голубоватым цвет, на котором вы настаиваете, может вызвать недоверие. Появление лысых героев не встретит сочувствия у дам; а из них состоит большая половина населения Земли.

Мистер Хьюз достал из степного шкафчика бутылку и вопросительно взглянул на марсиан. Лори проглотил слюну, но, по примеру друзей, отрицательно мотнул головой.

— Съемки уже в разгаре и благодаря вашей консультации в основном правильно знакомят общество с жизнью вашей родной планеты, но мы хотели бы сохранить за фирмой право свободной трактовки некоторых мелких деталей, чтобы они… э… не влияли на коммерческие интересы. — Мистер Хьюз снова достал бутылку и, шевеля пальцами, пригласил выпить.

— Френк вчера велел выкрасить суриком пальмы на милю в окружности, — вместо ответа сказал Тэд. — Кстати, на Марсе пальм нет.

— Вот видите. С ними нельзя спорить.

— Мы не спорили, потому что было слишком жарко, — объяснил Джо.

— Я же знал, что вы меня поймете. Фирма, высоко ценя ваши заслуги, все же считает возможным самостоятельно закончить съемки. — При этих словах мистер Хьюз привстал, как бы желая предотвратить протест марсиан. — Но ваши интересы нисколько не пострадают. Фирма всегда свято чтит взятые на себя обязательства. Я приготовил чек, полностью отражающий договорную сумму.

Видя, что марсиане спокойно выслушали эту тираду, Хьюз глубже уселся в кресло и перешел на дружеский, несколько шутливый тон:

— Кроме того, я должен сказать, что похождения одного из вас имели некоторый резонанс в нашем обществе, не совсем подготовленном к принципам марсианской морали. Впрочем, это пустяки, у нас случаются и не такие вещи, по я думаю, что отъезд отсюда соответствует и вашим интересам. Я очень не хотел бы, чтобы вы покинули нас с горьким чувством, и хочу доставить вам маленькое удовольствие. Что вы скажете об автомобильном путешествии по континенту? Насколько я знаю, вы не имели еще возможности подробно ознакомиться со страной. Фирма готова предложить вам машину для возвращения. Нужен ли вам шофер?.. Нет? Отлично! — обрадовался мистер Хьюз. — Машину вы получите, как только пожелаете. Приехав в столицу, можете сдать ее в отделение фирмы.

Директор встал и протянул марсианам руку, воровато пряча глаза.

Решено было выезжать немедленно после оформления всех дел.

Вертевшийся всегда около марсиан бойкий помощник режиссера Эдди помог наметить подробный маршрут. Ночевки должны быть в малонаселенных пунктах, чтобы избежать надоевшего всем скопления зевак.


Глава XXII,
ЖЕЛТЫЙ «КРАЙСЛЕР»

Машина катилась навстречу восходящему солнцу. Сверкающая лента шоссе слепила даже сквозь темные стекла очков.

Что ждало их впереди — дома, как называли они шумный и капризный город?

Но друзья, привыкшие бросаться очертя голову в неизвестность, отдавались сейчас чудесному чувству свободы, испытанному только один раз — в памятную ночь бегства из «Серебряного ручья».

Тэд развалился на заднем сиденье рядом с Бетси. Никто не говорил о делах в такой день.

— Парни из «Бизона» оказались сильнее, — начал Тэд.

— Странно, когда марсианину нравится эта нелепая игра, — промолвил Джо, не отрывая глаз от шоссе.

— В колледже ты думал о ней иначе.

— Это было слишком давно.

— Мне и сейчас нравится эта игра, — сказал Тэд. — Сейчас она мне особенно нравится. На бейсболе они меньше пялят на нас глаза.

— Во время матча это дурачье не станет смотреть даже на президента, — ответил Джо и прибавил скорость.

— Сравнил себя с президентом! — съязвил Лори.

— Когда они смотрят на Длинного Клеменса, они готовы забыть всех марсиан.

— Я сам забыл, что я марсианин, — вставил Лори.

— Ты часто это забываешь! — буркнул Джо.

— Ты же сам орал, как мальчик из табачной лавки.

— Мне всегда нравилась эта игра.

— Ты только что заявил, что марсианину она не может нравиться.

— Заткнись! — Джо зачем-то сбавил ход.

— А еще с большим удовольствием я поставил бы капканы на выдру в Барсучьем овраге, — после недолгого молчания проговорил Тэд. — Или ловил бы рыбу.

— Едем домой, — сказала Бетси. — Мы не можем свернуть, куда захотим. Я это так… пошутила. Не думай, что я совсем глупая.

— А я, пожалуй, сыграл бы на банджо, — мечтательно произнес Джо.

— Он играл в нашем школьном оркестре, — обращаясь к Бетси, сказал Тэд.

— Джо? Я не слышала его ни разу.

— Я умел только плохо говорить, плохо понимать, плохо есть, плохо уступать дорогу дамам…

— Первое время я очень плохо пил виски, — пошутил Лори.

— Но я никогда не смог бы плохо играть на банджо.

— Но теперь, когда мы одни?

— Одни? — спросил Джо.

— С тех пор как мы бежали из «Ручья», мы в первый раз один. Это больше всего меня удивляет. Почему они решили отпустить нас одних?

— Потому что в дороге вы скорее сможете себя выдать. Мы одни до первого города, — рассудительно сказала Бетси.

Джо повернулся к говорящим и показал на зеркальце.

— Ну! — спросил Тэд.

Джо повторил жест. Тэд и Бетси оглянулись назад. Только Лори блаженно дремал, подставив лицо солнцу.

Вдоль ленты шоссе убегали назад столбы. На линии горизонта, там, где шоссе соприкасалось с небом, одинокой тонком поблескивало ветровое стекло.

— Ну? — еще раз спросил Тэд.

Джо выразительно свистнул.

— Ты видел эту чертову машину? Она ни разу не отстала. — Джо прибавил газ, и машина резко рванула вперед.

Тэда и Бетси подбросило на сиденье, белые столбики на обочине слились в одну линию, ветер сорвал шляпу с головы Тэда, и он едва поймал ее. Когда он обернулся, маленькая точка маячила на шоссе на том же расстоянии.

Джо стал притормаживать. Машина увеличилась. Теперь можно было разглядеть светло-желтый цвет ее кузова. А потом она стала отставать.

— Может быть, — сказал Тэд.

Проскочив маленький городок, решили передохнуть в рощице, попавшейся на пути. Им так надоело любопытство зевак, что эта идея поправилась всем.

Когда машина остановилась у обочины и друзья расположились на траве, желтый «крайслер» пронесся мимо, мягко шелестя шипами.

— Ну? — снова спросил Джо.

Тэд ничего не ответил и стал открывать консервы.

Джо молчал и с наслаждением затягивался сигаретой, чего никогда не позволял себе при людях.

После еды все разлеглись на мягкой траве и лениво следили за муравьями, затеявшими возню в своем муравейнике.

Потом друзья смотрели на машины, проносящиеся по дороге, и гадали, какая пробка образовалась бы на шоссе, если бы проезжающие знали, что компания на лугу — марсиане.

Наконец снова двинулись в путь. У первой заправочной станции Тэд увидел желтый «крайслер», стоящий возле открытых дверей бара. Ни у этой, ни у других станций друзья не останавливались. Нужно было спешить. До сих пор они строго придерживались маршрута. Заночевать следовало в маленькой, не очень посещаемой гостинице, комфорт которой живо описал им Эдди, знавший, кажется, все гостиницы и бары страны.

Наступил вечер. Бистро сгущались южные сумерки. Впереди Тэд заметил зарево, на котором резко выделялись силуэты столбов. Дорога шла на восток. Это не могло быть отблеском заката. Миновав темную чащу кустов, друзья увидели невысокий холм, на котором пылал крест. Это странное и жуткое зрелище вызвало любопытство и тревогу.

— Я слыхал о таких штуках, но никогда их не видел, — проворчал Джо. — В этой области мало негров.

— Если бы кругом не было так тихо, я бы подумал, что это зажгли ради нас.

— Мы же не негры, — сказал Лори.

— Один раз ты напился и заявил, что мы грибы, это еще куда ни шло.

— Невидимая империя не воюет с грибами.

— Заткнись! — почти закричал Джо. — Теперь благодаря тебе мы никто.

— Не ругай его, — сказал Тэд. — Лори не виноват. Дело в том, что мы сами, как Антей, оторвались от земли. Кто мы теперь? Ни белые, ни цветные — марсиане.

— Бедные мои мальчики, бедные мои марсиане! — со вздохом произнесла Бетси.

Пылающий крест и черные силуэты кустов на холме остались далеко позади. Ехали молча.

Через несколько миль, ревя сиреной, их обогнала машина. Тэд снова узнал желтый «крайслер».

Красная точка фонарика исчезла во мраке. Потом появилась снова и стала быстро приближаться. Это была не машина, а фонарь на загородившей дорогу рогатке.

В свете фар была видна стрелка, указывающая объезд, и надпись о том, что шоссе в ремонте.

Выехав на боковую дорогу, которая оказалась узкой, по асфальтированном, Джо мог снова развить скорость. Дорога была безлюдной. Если на шоссе то и дело мелькали огни ферм и каких-то построек, здесь черный провал ночи окружал машину. Только фары вырывали из него мчащийся треугольник асфальта.

Резкий толчок бросил всех вперед. Тэд больно ударился о переднее сиденье. Визжа тормозами, машина остановилась.

Джо, наклонившись вперед, неподвижно сидел у руля. Затем он встал и медленно вышел на дорогу.

Перед машиной, передние колеса которой чудом удерживались на краю, зияла пропасть. Это была заброшенная каменоломня, у которой обрывался подъездной путь. Было темно и тихо.

Пока Джо разворачивал автомобиль, Тэд напряженно всматривался в темноту.

Когда все расселись, Джо рванул вперед. Бешено били в лицо струи ветра.

— Тише! — испуганно прошептала Бетси.

Джо ничего не ответил ни ей, ни Лори, который повторил ее просьбу.

Опомнились только у поворота.

Рогатка загораживала дорогу, по которой они мчались. Пришлось вылезти, чтобы свернуть ее в сторону. Надпись на ней исчезла.

— Я думал, они будут стрелять, — сказал Джо, снова садясь за руль.


Глава XXIII,
В КОТОРОЙ СНОВА ГОТОВЯТСЯ В ПУТЬ

— Если бы эти болваны не зажгли крест, мы здорово влипли бы в эту яму, — рассказывал Джо. — После того как я увидел эту штуку, я, будь они прокляты, был дьявольски осторожен.

— В ближайшем городке мы бросили машину у первой же колонки и пересели в поезд. — Тэд в первый раз попросил у Майка сигарету и закурил. — Если они готовили такие штуки по всей дороге, они могут кусать себе локти.

Все говорили наперебой. Они были снова здесь, «дома», и Майк, сидя на ручке кресла, разделял радость своих трех марси и мисс Марси, как назвал он Бетси.

Встретил Майк друзей сюрпризом. Первое, что преподнес он им при встрече, был официальный пакет на их имя. Еще до вскрытия конверта нетрудно было угадать его содержание. Во вчерашних газетах сообщалось, что марсианам разрешен выезд за пределы страны для участия в международном съезде астрофизикой в Париже. Съезд начинался в конце недели. С оформлением выезда нужно было спешить.

Если событиями последних дней не была омрачена радость Бетси и Лори, то Тэд был очень обеспокоен, и Джо разделял его опасения.

Почему их наконец решили отпустить? В свое время различные организации и даже правительства некоторых стран ходатайствовали об их приезде. Может быть, тянуть дальше и прятать от человечества пресловутых межпланетных гостем стало невозможным и смешным?

А их заявление? Как могли допустить, чтобы они увезли свой секрет? Эти вопросы не давали покоя.

Отъезд был решен, но сколько опасностей и подвохов ожидало их до этого дня!

Майк успокаивал друзей:

— Не вешайте нос и никогда не забывайте, что вы марсиане. Не забывайте, что вы на ладони земного шаря, у всех на виду. А случай в дороге — вы чем-то не поправились местным кланам или легиону. Поверьте, я знаю нравы нашей провинции. Для них нипочем даже решение парламента, а здесь, в столице, эти вещи невозможны.

— Здесь, в столице, нас вряд ли станут предупреждать, зажигая дурацкий фейерверк, — ответил Джо.

— Я думаю, что воина объявлена, — сказал Тэд. — У Уэллса это выглядело иначе.

— Прекрасно, — вмешался Лори. — По Уэллсу, мы можем погибнуть только от бацилл.

— Поэтому ты так часто дезинфицируешь утробу! — проворчал Джо.

— Меня больше беспокоит другое, — продолжал Майк. — Там придется очень трудно. За границей никто не обязан с вами считаться и, конечно, встретят с предубеждением. Ученые уже давно точат на вас зубы.

— С учеными мы найдем общий язык. Особенно с теми, у кого тоже есть своя звезда.

— Кстати, о звездах, — оживился Лори. — Хотите, Бетси, я составлю ваш гороскоп? Вы родились в марте под знаком Близнецов.

— Не надо об этом, Лори.

— Право, мне хочется составить вам гороскоп. Мне кажется, что, приехав туда, вы обязательно обвенчаетесь с Тэдом. Здесь это невозможно. Девушке должно быть приятно перед таким путешествием знать, что она родилась под знаком Близнецов.

— Я думал, ты уже оставил свои бредни, — недовольно пробурчал Тэд.

— А вы знаете, что мне скучно? — неожиданно вспылил Лори. — Вы оба заняты любимым делом. У вас его по горло. А я? После того как придумал язык, умираю от скуки. Не стану же я собирать почтовые марки! Очень мило — марсианин собирает почтовые марки.

Но Лори на этот раз не пришлось скучать. Его и Бетси засадили за разбор корреспонденции и других скопившихся перед отъездом дел. Джо и Тэд пропадали в городе. Джо были поручены дела с зачахнувшими в последнее время марсо-земными комитетами и другими общественными организациями.

Более практичный Тэд был занят выколачиванием долгов по различным контрактам.

В день отъезда Бетси неожиданно вызвали к телефону. Говорила ее мать. Из сбивчивых слов старухи Бетси поняла лишь то, что с Рики случилось несчастье, и только после долгих расспросов она постепенно вникли в суть. Еще зимой в окрестностях появились какие-то люди. Сперва они заигрывали с Рики, стараясь расположить к себе мальчика мелкими подарками, расспрашивали его о пропавших друзьях. Один раз они даже предложили прокатить его на машине в ближайший городок. Незнакомцы, по-видимому, не нравились Рики, он отказался от подарков и молчал. Тогда ему стали угрожать. Мальчик пожаловался взрослым, и эти люди исчезли.

А третьего дня его жестоко избили. Кто это сделал, остается неизвестным. От Рики этого не добиться — он без сознания. Врач говорит, что спасти его может только переливание крови, но здоровье не позволяет матери дать свою, а у Тодди Брена, Сеймона, тетушки Фли, которые согласились бы на операцию, не подходит группа. Здесь рассказ старухи стал совсем сумбурным. Смутные понятия о группах крови помогли благонамеренным соседям убедить ее, что консервированную кровь переливать никак нельзя — она может оказаться цветной. Вообще это не божеское дело, но влить мальчику цветную кровь — значит, погубить его на всю жизнь. Но Рики по-прежнему плохо, и растерявшаяся мать просит у Бетси помощи и совета.

— Тебе нужно немедленно выезжать, — сказал Тэд. — Не горюй, Бетси, все будет хорошо, все должно быть хорошо. Рики не может погибнуть, он один из немногих настоящих в этом поколении.

— Не знаю, что будет с нами, но его нужно спасти. Вылетай… нет, самолеты не летят в эту дыру. Выезжай первым поездом, — посоветовал Джо. — Ты должна успеть.

— Когда все будет в порядке, ты догонишь нас с Майком. Океан не так широк в наше время.

Этот разговор происходил, когда в обширном холле уже шумели приглашенные на прощальную пресс-конференцию.

Предстоящий отъезд возбудил заглохший интерес общества к марсианам. Пресс-конференция напоминала минувшие дни славы. Было шумно, накурено и очень весело, как говорил Майк, чувствовавшим себя здесь в родной стихии.

Наконец, утомленные вопросами, речами, вспышками репортерских ламп и щелканьем аппаратов, марсиане направились к выходу.

Как и прежде, улица была запружена толпой, дружелюбной и любопытной. Махали шляпами и толкались, стараясь лучше видеть. Какие-то типы пытались прорваться к машинам, выкрикивая: «Катитесь скорее к красным!» Но полиция сравнительно быстро установила порядок.

Машины тронулись, и Бетси осталась одна. Она не могла даже проводить Тэда на аэродром, потому что пропустила бы поезд.

Бетси поднялась в свою комнату. До выезда на вокзал оставалось больше часа. Вещи были уложены еще накануне. Не зная, как убить время, она взяла книгу, но слова сливались в ничего не значащие серые строчки. Раздался телефонный звонок.

Из холла звонила Амалия. Понимая состояние Бетси, она приглашала ее выпить чашку кофе в баре. Бетси была рада как-нибудь провести томительные минуты и отложила книгу.

Женщины сели у открытого окна. Раскаленный за день город еще дышал жаром. Вентилятор шевелил легкие занавески. Где-то на ближайшей крыше играла радиола и, может быть, танцевали, но из окна этого не было видно. Заходило солнце. В душном тумане сверкали окна далеких зданий.

— Самолет поднимается в восемь сорок, — зачем-то сказала Амалия, хотя Бетси это прекрасно знала.

Амалия посмотрела на часы, и Бетси невольно проследила за ее взглядом. На часах, висевших в зале, стрелки только приближались к восьми.

— Вы счастливая, Бетси, — заговорила Амалия. — Рики поправится, и вы увидите Париж. Вы ведь никогда не были в Париже? Я была переводчицей во время воины. Тогда там все было иначе. Сейчас вы увидите настоящий Париж. Сейчас он лучше.

— Я никогда не была в Париже, — ответила Бетси.

— Мы и тогда чувствовали себя там неплохо… Я не знаю, каково будет вашим марси.

— Они будут чувствовать себя хорошо везде, где найдут друзей, — сказала Бетси.

— Хорошо находить друзей… не нужно их отталкивать. — Амалия опять посмотрела на часы. — Немного позже я расскажу вам одну сказку, а пока я познакомлю вас с Парижем.

Амалия долго болтала, и Бетси ждала, когда она наконец заговорит о модах, а потом подумала, что мисс Олсоп слишком серьезна, чтобы говорить о тряпках, и что ей, Бетси, все равно, о чем говорить, лишь бы скорей прошло время.

— Вы счастливая, Бетси, — с каким-то странным упорством повторила Амалия. — Вам повезло — вы нашли настоящего мужчину. Марси Уан настоящий мужчина… Тем больнее будет его потерять. Не смотрите на меня так.

Амалия долила в стакан воды и повернулась к окну. В тусклом свете уходящего дня лицо ее было бледно. В зрачках отражались вертикали города. Рука Амалии лежала на скатерти, пальцы барабанили по столу, Бетси послышалось, как губы ее в такт пальцам повторяют одно слово: «Тэд, Тэд… Тэд…»

Бетси почувствовала, как холодная волна прокатилась по ее спине.

— Что вы говорите?

— Так, я вспомнила одну мелодию. Вы любите оперу, Бетси? У вас белокурые волосы и голубые глаза. В вашем краю встречаются немцы-переселенцы. Если бы вы были немкой, вы, наверно, знали бы сказку о Зигфриде. Зигфрид был тоже настоящий мужчина. В молодости он любил убивать драконов. Раз он проделал это с одним из них и выкупался в его крови. Так было принято в то время. Это делало его неуязвимым. Но дубовый лист прилип к его спине, и в это место его могла поразить смерть. Зигфрида любила женщина, а он любил свою жену. Жена была болтлива, как все жены, и женщина узнала от нее о дубовом листе. Однажды Зигфрид пошел на охоту, и, когда он наклонился к ручью, черный рыцарь пронзил ему копьем спину. Жена долго ждала мужа с охоты и вышивала кисет, а может быть, вязала носки. А та, другая, знала, что он лежит в лесу, не дотянувшись до ручья, и внутри… внутри у нее было пусто.

Казалось, чья-то рука сдавила шею Бетси.

— Брунгильда была царица, а вы… вы просто шпионка.

Бетси порывисто встала и, едва не опрокинув стул, бросилась к телефонной будке.

Стрелки часов приближались к девяти.


Глава XXIV,
ПОСЛЕДНЯЯ ДОРОГА

Самолет должен был подняться в восемь сорок, а посадку еще не объявляли. Кроме марсиан, этим рейсом вылетал на гастроли «Метрополитен-джаз». Очевидно, ожидали приезда музыкантов. В восемь пятьдесят стало известно, что у джаза возникли какие-то затруднения с визами и вылет его откладывается.

Под перекрестным огнем объективов все двинулись к выходу на лётное поле. Когда маленькая толпа прошла половину расстояния до серебристой птицы, в стеклянных дверях показалась девушка из диспетчерской.

— Верните марсиан! — окликнула она двух провожавших, которые немного отстали и пыли к ней ближе других. — Их вызывают к телефону. Что-то очень срочное.

Высокий рыжий мужчина обернулся и двумя шагами оказался рядом с ней.

— Мало ли что могут придумать любители автографом, мисс… Скажите, что самолет в воздухе.

Девушка пыталась возражать.

— Скажите, что самолет в воздухе, — повторил рыжий. — И без того вылет задержали.

Тэд припал к окошку, тщетно разыскивая что-то глазами. Горизонт наклонился, и видение огромного города косо ушко назад.

Рискуя продавить лбом стекло, Тэд пытался проследить за ним глазами, по ничего не мог разглядеть, кроме свинцовой чаши залива, на которой белели топкие полоски зыби.

Нелепое недоразумение лишило марсиан спутников в полете. Между друзьями было столько сказано за последние дни, что сперва осе молчали.

— Вот мы и одни, — заговорил Лори. — Совсем… Не видно даже стюардессы. Вы заметили, что ее заменял какой-то парень. Им, наверно, тоже скучно в своей кабине.

— Если бы этот проклятый джаз оставил нам инструменты, — сказал Тэд, — мы смогли бы устроить здесь концерт.

— Хотя бы забыли банджо. Я наконец смог бы немного поиграть, — сказал Джо.

— И мы спели бы наш школьный гимн.

— Давайте просто споем. Тихо-тихо.

— Зачем же тихо? — спросил Тэд. — Мне надоело скрываться. Попросим радиста передать нашу песню в эфир: — Всем! Всем! Всем!

— Прощальный концерт для тех, кто остался снизу?

— Хотел бы послушать их аплодисменты.

— Я пойду попрошу радиста, — оживился Лори. — Летчики — хорошие ребята, они споют вместе с нами.

— Не дури, — сказал Джо.

Разговор прекратился. От однообразного шума слипались глаза.

Тэд очнулся от дремоты, когда за стеклом было совсем темно. Он никогда не летал ночью и сейчас поддался ощущению приятной и странной жути. Он представил себе окружающую тьму и маленькую серебряную птицу, которая несли его в беспредельной черной бездне. Затем он представил себе ракету, мчащуюся сквозь такую же мглу к заветной цели, а потом увидел паруса.

Надутые паруса со всех сторон окружали фантастический корабль. Корабль под давлением лучистой энергии величаво плыл в океане Вселенной. Кругом ярко сияли звезды. Матросы в стеклянных скафандрах усеяли реи, убирая марселя. Матросы пели.

Раздался взрыв, и все провалилось в каскаде цветных искр.

Резкий толчок окончательно разбудил Тэда. Лори растерянно тряс его за плечо:

— Их нет!

— Кого?

— Никого, — сказал Лори, указывая на дверь, ведущую к пилотам. — Там Джо, он пошел их спросить…

Тэд рванулся к открытой двери, пробежал отсек и застыл среди тишины. Шум моторов исчез из его сознания. Это было ничто, ночь, пустота. В пустой кабине медленно двигались штурвалы. Рядом Джо, неестественно бледный, не отрываясь смотрел на светящиеся приборы.

— Автопилот, — с трудом процедил Джо.

Тэд ничего не ответил. Он силился понять, хотя уже знал и не хотел знать правды.

— Они спрыгнули давно, — сказал Джо. — Иначе их не смогли бы подобрать в открытом океане.

— Долго мы сможем так лететь? — спросил Тэд.

— Не знаю.

— Всю ночь, пока…

— …не взорвемся. Они не могли рассчитывать только на это.

За их спиной всхлипнул Лори.

— Не бойся, мальчик, — успокаивал Джо. — Может быть, мы разобьемся сами, они могли просто не долить бензина в баки. Не бойся, я постараюсь сделать все, что смогу. У меня были друзья в воздушных силах, мне не раз приходилось с ними летать. Нужно кружить, если мы достигнем берега, а главное — выравнивать и выравнивать машину. Вода смягчает удар. — Джо выразительно взглянул на Тэда. (Черт возьми, если я сумею это сделать!) — Корабли не раз спасали тонущих в море.

Джо неуверенно сел в пилотское кресло. Штурвалы медленно, как живые, ходили перед ним.

Силясь улыбнуться, Джо сказал:

— Мальчики, мы были и не в таких переделках.

— Мы хотели дать им последний концерт.

— Но мы можем еще сказать последнее слово, — обернулся Джо и встал с кресла. — Подтянись, Лори, посмотри на Тэда и подтянись. Мы мужчины и скажем это слово. Не думаю, чтобы они догадались, что нам следует заткнуть рот.

В ночь на 8 сентября 19… года многие коротковолновые станции и корабли, идущие в океане, приняли радиограмму:

«Земля! Земля!

Мы — марсиане! Мы — марси, марси, марси!..

Команда покинула самолет…

Команда покинула самолет…

Наши имена: Теодор Сойер, Джозеф Финн, Лориан Гарпер.

Наши имена: Теодор Сойер, Джозеф Финн, Лориан Гарпер!

Мы не марсиане, Земля. Мы люди! Люди! Люди! Мы хотели отдать людям все, что у нас было, — талант! Мы хотели отдать людям все, что у нас было, — талант! Мы не хотели делать бомбы, Земля.

В сорока милях от Нового Вифлеема, в пятистах ядрах на юг, от взрыва мнимой ракеты лежит камень почти прямоугольной формы. Лежит камень почти прямоугольной формы.

Под этим камнем мы закопали все, что смогла дать нам страна, в которой мы родились: пистолет, смятый кредитный билет и недопитую бутылку виски.

Ты слышишь, Земля?.. Мы летим в рассвет».


Л. Платов
«ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ» УХОДИТ В ТУМАН

Главы из романа

В предыдущих книгах альманаха рассказано о том, как весной 1944 года командир звена торпедных катеров Шубин встретил в шхерах под Ленинградом немецкую подводную лодку, прозванную «Летучим голландцем».

Вскоре после этого он побывал у нее на борту. Подводники принимали его за финского летчика, который был сбит в воздушном бою и на глазах у них упал в море. Спустя сутки Шубин сумел уйти с подводной лодки. Он был подобран нашим «морским охотником», все лето пробыл в госпитале и лишь осенью 1944 года вернулся на свои катера.


ШУБИН АТАКУЕТ


1

Он жадно, всей грудью вдохнул воздух.

О! Первоклассный! Упругий, чуть солоноватый и прохладный, каким и положено ему быть!

Ветер, поднявшийся от движения катера, легонько упирается в лоб, будто поддразнивая, приглашая поиграть с собой.

А волнишка-то здесь покруче, чем в тесноте шхер! Еще бы! За Таллином открываются ворота в Среднюю Балтику, выход из залива в море. Открытое море!

Ого! «И попируем на просторе!..»

Мысленно Шубин видит весь военно-морской театр. Притихшая Финляндия проплывает по правому борту. Она перестала быть враждебной, вышла из войны. Слева протянулось хмурое эстонское побережье. Там еще копошатся фашисты.

А юго-западнее Таллина материковый берег под прямым углом отклоняется к югу. Дальше лежит Моонзундский архипелаг — острова Хиума, Саарема, Муху, запирающие вход в Рижский залив. Еще дальше, за Вентспилсом и Клайпедой, отгороженная от моря косой Фриш-Неррунг, высится прославленная крепость Пиллау, аванпорт Кенигсберга.

Где-то в этом районе — не в шхерах, а на просторах Средней или Южной Балтики — Шубин сквитается с «Летучим голландцем»!

Он крепче стиснул штурвал.

По старой памяти иногда еще стоял на штурвале, хотя командовал уже не звеном, а отрядом. Б бою предпочитал находиться пока на своем старом катере. Вновь назначенный командир катера лейтенант Павлов «приучался к делу».

Сейчас Павлов с любопытством поглядывает на командира отряда, стараясь по его лицу угадать, о чем он думает.

Нахмурился? Стиснул зубы? Ну, значит, вспомнил о своем «Летучем голландце»!

Пылкому воображению Шубина рисовалось, как ночью он вплотную подходит к «Летучему голландцу». Тот всплыл для зарядки аккумуляторов. Тут-то его и надо подловить! За шумом своих дизелей немцы не услышат моторов шубинских катеров. И тогда Шубин скажет наконец свое веское слово: «Залп!» Всадит торпеду в борт подводной лодки! И так это, знаешь, по-русски всадит, от всей души, чтоб на веки вечные пригвоздить страшилище к морскому дну!

Но встреча («неизбежная встреча», как упрямо повторял Шубин) могла произойти и днем. На этот случаи припасены глубинные бомбы. Теперь на катера берут и бомбы, с полдюжины небольших черных бочоночков, аккуратно размещая их в стеллажах за рубкой.

Не торпедой, так бомбой! Надо же чем-то донять этих несговорчивых «покойников»!

Но пока не встречается Шубину ею «Летучий голландец…»


2

Глубинные бомбы неожиданно для всех Шубин использовал еще более своеобразно — против надводного корабля!

Отряд находился в дневном поиске, сопровождаемый самолетами прикрытия и наведения на цель.

Рев шубинских моторов как бы вторил падающему с неба рокоту. Нервы вибрировали в лад с этим двойным перекатом, с грозной увертюрой боя.

Впереди пусто. Грязно-серое полотнище облаков свисает до самой воды.

Но вот Шубина окликнули сверху. В наушниках раздалось торопливое: «Транспорт, Боря! Транспорт! Слева курсовой двадцать! Здоровенный, тысячи на три[2]

Один из самолетов вернулся, сделал круг над отрядом торпедных катеров, помахал крыльями и опять улетел вперед.

Катера послушно последовали за ним.

Через несколько минут на горизонте возникли силуэты кораблей. Как мыши, выползали они из-под тяжелых складок облаков, ниспадавших до самой воды.

Верно: транспорт! И конвой, очень сильный. Раз, два… Четыре сторожевика и тральщик!

Но известно, что победа не определяется арифметическим соотношением сил. Есть еще и высокая алгебра боя!

На немецких кораблях заметили Шубина и стали менять походный ордер[3]. Одновременно заблистали вспышки выстрелов. Вода вокруг катеров словно бы закипела.

Первыми в драку ввязались самолеты. По приказанию Шубина они атаковали корабли охранения, чтобы заставить их расступиться и открыть катерам дорогу к транспорту.

Но из-за туч неожиданно вывалились немецкие самолеты. Конвой тоже имел «шапку», то есть воздушное прикрытие. Над головами моряков навязалась ожесточенная схватка.

— Дымовую завесу! — командовал Шубин в ларингофон.

Один из катеров бойко выскочил вперед, волоча за собой дым по волнам. Мгновение — и атакующие торпедные катера оделись грозовым облаком.



Сверкая молниями, облако это неслось по воде на транспорт.

А сверху моряков подбадривали летчики. В наушниках звучали их возбужденные голоса:

— Левей бери! Жми. Боря, жми!.. Боря, Боря, Бори!..

Улучив момент, когда транспорт повернулся к нему бортом. Шубин прицелился. Самое главное — прицелиться. Торпеда умница! Остальное доделает сама.

— Залп!

Соскользнув с желоба, торпеда нырнула в воду за кормой. Шубин круто отвернул, а торпеда, оставляя за собой пенный след, понеслась к транспорту на заданной глубине.

Взрыв! Угодила в носовые отсеки! Нос транспорта резко осел в воду.

Но это не конец. Одной торпедой такую громадину не взять. Транспорт еще хорошо держится на воде. Корабли охранения сомкнулись вокруг, него и усилили заградительный огонь.

— Фомин горит, товарищ гвардии капитан-лейтенант! — крикнул Павлов.

Один из торпедных катеров беспомощно покачивался на волнах. Он горел! Немцы сосредоточили по нему почти весь огонь, спеша добить. Таково правило морского боя: подбитого немедля добивай!

Князев полным ходом мчался на выручку товарища, но был еще далеко от него.

Тогда, в разгар боя, Шубин застопорил ход!

Павлов с ужасом оглянулся на своего командира. Как! Забраться чуть ли не в середину вражеского конвоя и вдруг стопорить ход, то есть превратиться в неподвижную мишень! Зачем?

А Шубин спокойно облокотился на штурвал, потом с подчеркнутым хладнокровием пощелкал ногтем по коробке с папиросами, не спеша закурил.

Из люка выглянули изумленные Дронин и Степаков. Боцман с глубокомысленным видом поправил свой рыжий ус.

Один Шурка не испытывал страха. Рядом с командиром никогда, ни при каких обстоятельствах, не испытывал страха. Застопорили ход? Ну и что из того? Стало быть, снова хитрим.

Вокруг вздымались всплески, все больше всплесков. Решив, что катер Павлова тоже подбит, фашисты, ликуя, перенесли часть огня на новую неподвижную мишень.

Павлов пробормотал:

— Рисково играете, товарищ гвардии капитан-лейтенант!

Голос его пресекся.

А кто не рискует, не выигрывает! Приходится, брат, рисково играть… — Не оборачиваясь, Шубин протянул Павлову папиросы. — Закури, помогает!

Расстояние между неподвижным катером Фомина и катером Князева все уменьшалось. Шубин не отрывал от них взгляда.

Да, он рисковал! Но не собирался рисковать ни одной лишней секундой. Жизнь ему надоела, что ли?

Вот Князев подошел к горящему катеру. Матросы теснятся на борту с отпорными крючками. Кого-то перетаскивают на руках. Значит, есть раненые.

Давай, друг, не мешкай, давай! Уже припекает, немецкие снаряды ложатся совсем близко.

Ну, всё наконец! Гибнущий катер окутался дымом. Князев поспешно отскочил.

И тотчас же Шубин дал самый полный вперед!

Он стремглав выскочил из-под обстрела и описал широкую циркуляцию. Снова обрел свободу маневра! Немцы так, наверно, и не поняли ничего.

За те минуты, что Шубин, спасая товарища, отвлекал огонь на себя, транспорт успел развернуться. Теперь, сильно дымя и зарываясь носом в воду, — «свиньей», как говорят моряки, — он уходил к берегу, под защиту своих батарей. Охранение его отстало, увлекшись обстрелом горящего катера Фомина и мнимо подбитого Павлова.

Шубин ринулся в образовавшийся просвет.

— Залп!

Транспорт неуклюже занес корму. Вторая шубинская торпеда скользнула вдоль его борта.

Уходит! Уйдет!

И тут что-то странное случилось с глазами. Шубину показалось, что от мачт и рей транспорта, от его высокой надпалубной надстройки упала на облака непомерно большая тень. Она вытянулась, проползла над водой, и Шубин увидел: тень — не транспорта, а подводной лодки!

Он узнал эту подводную лодку!

Видение было мгновенным. Стоило тряхнуть головой, как оно исчезло.

Шубин оглянулся на пустые желоба. Торпед нет! В стеллажах только глубинные бомбы.

Он перехватил взгляд юнги. Подавшись вперед, подняв лицо, Шурка самозабвенно смотрел на своего командира. «Ну же, ну! — казалось, молил его взгляд. — Придумай что-нибудь! Ты же можешь придумать! Ты всё можешь!»

И этот взгляд, обожающий и нетерпеливый, подстегнул Шубина. Он выжал до отказа ручки машинного телеграфа.

Катер рванулся к транспорту.

Как! Без торпед?!

Немцы, толпясь на корме, наверно, рты разинули от изумления.

Русский хочет таранить их — такой коротышка такую громадину? Берет на испуг?

Но Шубин не брал на испуг.

Это была все та же «рисковая» игра. Немцы вынуждены были теряться в догадках: какие «козыри» приберегает он, чтобы сбросить в последний момент?

Шубин нагнал транспорт и, пользуясь огромным преимуществом в скорости хода, начал легко его обходить.

За катером Павлова двинулись другие торпедные катера, повторяя маневр командира. Однако он приказал им оставаться на расстоянии.

Стоило одной зажигательной пуле угодить в бензобак, чтобы торпедный катер вспыхнул, как факел.

Но Шубин не думал об этом. Видел перед собой лишь стремительно проносящийся высокий, с грязными подтеками борт, а на нем удивленные круглые глаза иллюминаторов. А на палубе метались люди. Низко пригибаясь, они перебегали вдоль борта.

Фаддеичев сгонял их с палубы, яростно поливая из пулемета, как из шланга.

Катер обогнал транспорт, пересек его путь и проскочил по носу на расстоянии каких-нибудь двадцати — двадцати пяти метров от форштевня.

Теперь пора!

— Бомбы за борт! — скомандовал Шубин.

Боцман и юнга кинулись к бомбам. Черные бочоночки один за другим полетели в бурлящую воду. Их сбрасывали в спешке, как попало, иногда сталкивали ногами.

Где уж на таком близком расстоянии разворачиваться транспорту, тем более подбитому! Он продолжал двигаться по инерции, медленно наползая на сброшенные бомбы. Те стали рваться в воде под его килем.

Шурка засмеялся от удовольствия.

Так вот какие «козыри» сбросил его командир!

Однако повреждения, нанесенные бомбами транспорту, не могли быть смертельными — Шубин, конечно, знал это. Сейчас в трюме заделывают разошедшиеся швы, торопливо заливают их цементом. Корабль удержится на плаву.

Но Шубин и не рассчитывал потопить транспорт своими малыми глубинными бомбами. Он хотел лишь помешать ему уйти под защиту береговых батарей, решил во что бы то ни стало задержать его — и добился этого!

О корабле не скажешь: топчется на месте. Но нечто подобное произошло сейчас с подбитым транспортом. Заминка! И она оказалась для него роковой.

— Горбачи[4], добивайте! — сказал Шубин в ларингофон.

И самолеты пали сверху на корабль.

Немецкие матросы стали по-лягушачьи прыгать за борт. Потом транспорт медленно накренился и лег на бок, показав свою подводную часть, похожую на вздутое брюхо глушеной рыбы…


3

Именно тогда на простодушном лице Павлова появилось то выражение, которое, по свидетельству товарищей, почти не сходило с него до самого Пиллау. Словно бы, побывав в первом бою со своим командиром, молодой лейтенант чрезвычайно удивился и так уж потом и не смог окончательно прийти в себя от удивления.

Но сам Шубин сердито отмахивался от поздравлений. Не то! Все это было не то!

Он ферзь хотел сшибить с доски, а ему подсовывали пешку за пешкой. Искал встречи с наибольшим, с «Летучим голландцем», а тут, словно бы прикрывая его, то и дело вывертывались из-за горизонта разные «шнявы», заурядные сторожевики и тральщики.

Шубин расшвыривал их и топил, нетерпеливо прорываясь дальше на запад.

Угловатая тень подводной лодки возникала перед ним на мгновение. Она проплывала по серому полотнищу неба. Тральщик, или сторожевик, или транспорт тонул, и тень тотчас же исчезала.

Тень была неуловима!

Товарищи приставали к Шубину с упреками и утешениями:

— Дался тебе этот «Летучий»! Ну что ты так переживаешь из-за него? Забудь о нем! Воюй!

Шубин только пожимал плечами.

«Эх, молодежь наивная!» — снисходительно думал он, хотя многие товарищи по бригаде были его ровесниками. Сам себе он казался таким старым! Ведь он побывал на корабле мертвых!

А с них, с молодых, ну что взять? Конечно, они были хорошими советскими патриотами и воевали хорошо: почти каждый день видели врага в лицо. Беда в том, что видели на расстоянии не ближе кабельтова, да и то лишь во время торпедной атаки, то есть мельком. А он, Шубин, понасмотрелся вблизи на этих оборотней и понаслушался от них всего. День, проведенный на борту «Летучего голландца», показался ему чуть ли не в год.

И мог ли он забыть об этом? Впрочем, он и не хотел, не имел права забыть!

Он был единственным моряком на Балтике, который побывал на борту «Летучего голландца». И это возлагало на него особую ответственность.

Но в этом Шубин ошибался. Единственный советский моряк? Да, верно. Но отнюдь не единственный моряк на Балтике!

Он не знал, не мог знать, что по ту сторону фронта, неподалеку от Таллина, находятся еще два моряка — норвежец и англичанин, — которые, подобно ему, тоже видели «Летучего голландца».

За тройным рядом колючей проволоки, среди серых невысоких бараков, они как бы охаживают друг друга. С недоверчивостью заговаривают. Пугливо обрывают разговор. Снова после мучительных долгих колебаний возобновляют взаимные очень осторожные, нащупывающие расспросы.

Похоже на встречу двух людей во тьме. Кто это — друг или враг? Если враг «Летучего голландца», значит — друг!

Но не исключена и возможность провокации. Может быть ведь и так. Один из собеседников лишь подлавливает другого, своими вероломно-вкрадчивыми расспросами расставляет ловушку.


ЛЕГЕНДА О «ЛЕТУЧЕМ ГОЛЛАНДЦЕ»


1

…Место было удивительно плоским. Или оно лишь казалось таким? Были ведь и дюны, слепяще белые под солнцем. Но сосны на них росли вразнотык, невысокие, обдерганные ветром. Дальше было болото, дымящееся туманом, мох и кустарник, коричневые заросли на много миль.

А между морем и зарослями раскинулся лагерь для военнопленных. Серые бараки приникли к земле, обнесенные тронным рядом колючей проволоки. Именно они, надо думать, определяли характер пейзажа. Горе, тоска, страх легли на мох и заросли, как ложится серая придорожная пыль.

Так, по крайней мере, представилось Нэйлу, когда его привезли сюда. Он осмотрелся исподлобья и опустил голову. Больше не хотелось смотреть…

В блоке ему указали пустую койку. Он сел на нее, продолжая думать о своем.

Прошло с полчаса. За спиной раздались негромкие голоса, вялое шарканье и стук деревянных подошв. Заключенные вернулись с работы.

Очень худые и бледные, двигаясь почти бесшумно, они обступили новичка.

— Ты кто, кэмрад?

— Англичанин.

— Здесь найдутся земляки. Танкист? Летчик?

— Моряк.

— Олафсон, эй! Новый тоже моряк!



Сидевший на соседней койке старик, костлявый и согбенный, посмотрел на Нэйла. Висячие усы его раздвинулись — он улыбнулся. Однако не промолвил ни слова. Наверно, очень устал, потому что сидел согнувшись, опершись на конку обеими руками и тяжело, со свистом, дыша. Было ему на вид лет семьдесят, не меньше.

Новым своим товарищам Нэйл отвечал коротко, неохотно. Да, моряк. Судовой механик. Сейчас привезен из Финляндии (по слухам, она выходит из войны). Попал в плен на Баренцевом. Но довелось побывать и на других морях. Поносило, в общем, по свету.

Он замолчал.

— Эге! — сказал кто-то. — Не очень-то разговорчив!

— Англичанин! — пояснил другой. — Все англичане таковы.

— Но ведь он еще и моряк! Я думал: каждый моряк любит порассказать о себе. Судил по нашему Олафсону.

Старик на соседней койке опять улыбнулся Нэйлу.

До войны в любом норвежском, шведском и финском порту знали Оле Олафсона и с уважением произносили его ими. Он был прославленным лоцманом. Чуть ли не с закрытыми глазами мог провести корабль вдоль побережья Скандинавии шхерами и фьордами.

А в концентрационном лагере он стал знаменит как рассказчик. Без преувеличения можно сказать о нем, что он спас рассудок многих людей. Недаром один из военнопленные, бывший историк литературы, дал ему прозвище: лагерная Шахеразада.

Когда Олафсон начинал рассказывать, люди забывали о том, что они в неволе, что сегодня похлебка из свеклы жиже, чем вчера, а Гуго, надсмотрщик, по-прежнему стреляет без промаха. На короткий срок они забывали обо всем.

Был час на исходе мучительного, старательно регламентированного дня, когда узники получали наконец передышку — возможность располагать если не собой, то хотя бы своими мыслями.

И, чем тягостнее, чем безумнее был прожитый день, тем чаще вспоминали Олафсона. Из разных углов барака начинали раздаваться голоса, тихие пли громкие, просительные или требовательные:

— Ну-ка, Оле!.. Историю. Оле!.. Расскажи одну из своих истории, Оле!

Запоздавшие поспешно укладывались. Гомон стихал.

То был час Олафсона.

Он рассказывал неторопливо, делая частые паузы, чтобы прокашляться или перевести дух. Тихо в бараке было, как и церкви. Лишь за стеной лаяли собаки да хрипло перекликались часовые, сидевшие у пулеметов на сторожевых вышках.

Наверняка кто-нибудь из блокового начальства, скорчившись, зябнул под дверью. И зря! Ведь морские истории Олафсона были о таких давних-давних временах!..


2

Была одна особенность у Олафсона как рассказчика: он вел повествование неизменно от первого лица.

Выглядело это так, словно бы он — участник описываемых событий, в крайнем случае их очевиден. Хронологией старый моряк величественно пренебрегал.

Один дотошный слушатель, из тех, кто и на солнце выискивает пятна, усомнился в его личном знакомстве с пиратом де Сото.

— Не сходится, Оле, никак не сходится, извини! — Он с сожалением развел руками. — Ты не молод, конечно, но де Сото, я читал, повесили еще в первой половине девятнадцатого века.

— Я свел знакомство с ним у подножия его виселицы, — невозмутимо ответил Олафсон.

Но тут обитатели барака дружно накинулись на придиру и заставили его замолчать.

По обстоятельствам своей жизни Нэйл был недоверчив. Кроме того, он был начитан. Он знал, например, что знаменитые гонки чайных клиперов происходили в пятидесятые и шестидесятые годы прошлого столетия, то есть лет за двадцать до рождения Олафсона.

Но, слушая его, Нэйл забывал о датах. Обстоятельное повествование неторопливо текло, каждая деталь играла, искрилась, будто морская рябь на солнце. И даже смерть в рассказах Олафсона была не страшная и быстрая, как порыв внезапно налетевшего ветра!

Какой контраст с тем тоскливо-серым, пропахшим дымом, что подстерегало здесь, в концлагере! Недаром надсмотрщики самодовольно повторяли: «Из нашего лагеря единственный выход — через трубу дымохода!»

Первая морская история, которую Нэйл услышал от Олафсона, была о чайных клиперах.

— Вы скажете, пожалуй, что мне не повезло в тот рейс, — так начал Олафсон. — Меня взяли не на «Ариэль», а на «Фермопилы». Юнгой, юнгой! — быстро добавил он, косясь на копку, где безмолвствовал придира. — А первым пришел «Ариэль». От Вампоа мы шли почти вровень. Ну и натерли же мозоли, управляясь с парусами! Но за мысом Доброй Надежды он взял круче к ветру и вырвался вперед…

То было время, когда Англия ввозила в Китай опиум, а из Китая вывозила чай.

Чаеторговцы были заинтересованы в скоростной доставке первоклассного китайского чая. Для этого строились специальные легкие, на диво быстрые корабли. Корпус их был едва заметен под многоярусным парусным вооружением. Это и были так называемые чайные клипера.

Обгоняя друг друга, они проносились от Вампоа на юге Китая до причалов восточного Лондона.

Чаеторговцы расчетливо подогревали азарт гонок. Капитанам и матросам сулили большие премии. По пути следования безостановочно работал телеграф. Заключались пари. Люди дрожащими руками развертывали по утрам газеты. Кто из фаворитов впереди? «Тайпинг»? «Фермопилы»? «Ариэль»? «Огненный крест»? «Летящее острие»?

Гонки чайных клиперов были как бы апофеозом парусного флота…

— И все-таки самыми быстроходными были «Фермопилы», — сказал Олафсон. — Почему же тогда «Ариэль» обставил нас? Я отвечу. Да потому лишь, что капитан его был умница, знал всякие хитрые мореходные уловки. Попался бы нам такой капитан! Ого! Знайте, — с воодушевлением продолжал моряк, — что при самом слабом ветерке, когда можно пройти вдоль палубы с зажженной свечой, «Фермопилы» шли семь узлов! — Он выдерживал драматическую паузу. — Да, друзья, семь узлов! А в ровный бакштаг, под всеми парусами, клипер делал без труда тринадцать узлов, руль прямо, и мальчик мог стоять на штурвале!

Голос Олафсона прерывался от волнения.

Но потом рассказчик начинал беспрестанно прокашливаться и сморкаться, потому что доходил до описания гибели «Фермопил».

Знаменитому клиперу исполнилось сорок лет. Ремонт требовал слишком больших затрат, и новые владельцы корабля не пошли на это.

В один безветренный солнечный день на берегу Атлантического океана собралось множество простого люда: матросы, лоцманы, рыбаки, грузчики, Олафсон был среди них. Он, по его словам, приехал с другого конца Европы, едва лишь узнал о предстоящем расправе с «Фермопилами».

Но, против ожидания, церемониал был соблюден, этого нельзя отрицать. Буксиры вывели из гавани прославленный корабль, расцвеченный по реям флагами и с парусами, взятыми на гитовы. Его провожали в молчании. Потом оркестр на набережной заиграл траурный марш Шопена.

Под звуки этого марша «Фермопилы» были потоплены на внешнем рейде.

Когда гул взрыва докатился до набережной и клипер начал медленно крепиться, все спили фуражки ii шляпы. Многие моряки плакали, не стыдясь своих слез…

С удивлением Нэйл отметил, что вот уже полчаса — пока длился рассказ — он не думал о себе и своих страданиях.

В этом, наверно, и заключалось целебное действие морских историй Олафсона! Слушатели его, измученные усталостью, страхом и голодом, забывали о себе на короткий срок — о, к сожалению, лишь на самый короткий!

Натянув на голову одеяло, Нэйл постарался вообразить гонки чайных клиперов.

Корабли проносились мимо одни за другим, подобно веренице облаков, низко летящих над горизонтом. От быстрого мелькания парусов поверх слепящей морской глади глаза начали слипаться…


3

Но Олафсон рассказывал не только о морских работягах, таких, как чайные клипера. Были, кроме «добрых кораблей», и «злые». К числу их относились невольничьи, а также пиратские корабли.

Бывший лоцман знал всю подноготную Кида, Моргана и де Сото.

Последний, по словам Олафсона, считался шутником среди пиратов. Недаром проворная черная бригантина его носила название «Black Joke», то есть «Черная шутка».

Юмор де Сото был особого рода. Команды купеческих кораблей корчились от страха, завидев на горизонте мачты с характерным наклоном, затем узкий черный корпус и, наконец, оскалившийся в дьявольской ухмылке череп над двумя скрещенными костями — пиратский черный флаг «Веселый Роджер».

Уйти от де Сото не удавалось никому. Слишком велико было его преимущество в ходе.

Замысловато «шутил» де Сото с пассажирами и матросами захваченного им корабля, — даже неприятно вспоминать об этом. Потом бедняг загоняли в трюм, забивали гвоздями люковые крышки и быстро проделывали отверстия в борту. Мгновение — и все было кончено! Лишь пенистые волны перекатывались там, где только что был корабль.

«Мертвые не болтают!» — наставительно повторял де Сото.

Не болтают, это так! Зато иногда оставляют после себя опасную писанину. Дневники и письма, например.

А де Сото (на свою беду!) любил побаловать себя чтением — так, между делом, в свободное от работы время. Читательский вкус его был прихотлив. Всем книгам на свете он почему-то предпочитал дневники и письма своих жертв. Один из таких дневников даже захватил с собой, когда в сильнейший шторм «Черная шутка» разбилась на скалах у Кадикса и команде пришлось высадиться на берег.

Дневник принадлежал капитану торгового судна, незадолго перед тем потопленного пиратами. Содержались ли в клеенчатой тетради ценные наблюдения над морскими течениями и ветрами, слог ли покойника был так хорош, но де Сото не расстался с дневником и после того, как пираты, по его приказанию, разошлись в разные стороны. Условлено было сойтись всем через несколько недель в Гибралтаре для захвата какого-нибудь судна.

Де Сото прибыл в Гибралтар первым и поселился в гостинице. Все принимали его за богатого туриста. А между тем, прогуливаясь в порту, он присматривался к стоявшим там кораблям, придирчиво оценивая их мореходные качества. Новая «Черная шутка» ни в чем не должна была уступать старой.

Однажды, в отсутствие постояльца, пришли убирать его номер. Из-за подушки вывалилась клеенчатая тетрадь. Постоялец, по обыкновению, читал перед сном. А что он читал?

Горничная была не только любопытна, но и грамотна. С первых строк ей стало ясно, что записи в тетради вел известный капитан такой-то, недавнее исчезновение которого вызвало много толков. Предполагали, что судно его потоплено неуловимым и безжалостным де Сото.

Любитель дневников был тотчас же схвачен.

Вскоре он уже «сушился на рее», как говорят пираты, — был вздернут на виселицу на глазах у всего Гибралтара!

— После казни только и разговору было, что об этом дневнике, — сказал Олафсон. — Говорили, что де Сото носил свою смерть всегда при себе, а на ночь вдобавок еще и прятал ее под подушку. Нет, друзья, доведись вам хранить тайну, так сберегайте ее только в памяти, да и то затолкайте в самый какой ни на есть дальний и темный закоулок!..


4

Была ли у Олафсона такая тайна?..

Чем дальше, тем больше Нэйл убеждался и том, что была!

Но что это за тайна?

Неужели она совпадает с той тайной, которую вот ужо два года хранит сам Нэйл?

Похоже на то!

Еще ни разу, даже вскользь, не упомянул Олафсон Летучего Голландца в своих рассказах. Почему?

Старый лоцман обходил эту легенду, как обходят опасную мель или оголяющиеся подводные камин.

Нэйл расспросил старожилов барака, давних слушателей Олафсона. Да, тот охотно рассказывал им о чайных клиперах, морских змеях, пиратах. Но о Летучем Голландце он не рассказывал никогда.

Не странно ли? Ведь это одна из наиболее распространенных морских истории!

Нэйл принялся «описывать циркуляции» вокруг Олафсона. Он задавал вопросы о легендарном Летучем Голландце, выбирая время, когда поблизости никого не было.

Олафсон хмурился.

— А! Летучий Голландец! — небрежно бросал он. — Как же! Есть и такая история. Когда-то я знавал ее. Теперь забыл.

И, деланно зевнув, отворачивался. Однажды он добавил:

— Есть, видишь ли, истории, которые лучше бы забыть. Полезнее для здоровья!..

Метнув острый взгляд из-под клокастых бровей, он отошел от Нэйла.

Хитрит? Не доверяет? Но тогда надо идти «на таран»!

Как-то вечером Нэйл и Олафсон раньше остальных вернулись в барак.

Нэйл улегся на своей койке. Олафсон принялся, кряхтя, снимать башмаки.

Самое время для откровенного разговора!

— Думаешь ли ты, — медленно спросил Нэйл, — что в мире призраков блуждают также и подводные лодки?

Длинная пауза. Олафсон по-прежнему сидит вполоборота к Нэйлу, держа башмак на весу.

— Мне рассказали об этом в Бразилии, — продолжал Нэйл. — Тот человек божился, что видел призрачную лодку на расстоянии полукабельтова. Она выходила из прибрежных зарослей. Но вот что странно: на ней говорили по-немецки!

Тяжелый башмак со стуком упал на пол…

Но почти сразу же захлопали двери, зашаркали подошвы, в барак ввалились товарищи Нэйла и Олафсона.

Однако Нэйл любой ценой решил продолжить разговор.

Как только барак угомонился, Нэйл окликнул своего соседа:

— А теперь историю, Оле! Самую лучшую из твоих морских истории! Сегодня заказываем легенду о Летучем Голландце! Идет?

Нэйла поддержали.

Долгое молчание. Потом с койки Олафсона донесся вздох.

— Не люблю, ребята, рассказывать эту историю. Ну, да ладно уж, слушайте! Кое-что я, впрочем, забыл, буду привирать. Если собьюсь, мне поможет наш англичанин. Он ведь тоже моряк.

Но Олафсону не пришлось помогать.

Вначале он рассказывал вяло, часто запинался, подыскивал слова, по мало-помалу увлекся. Он заново жил в каждом своем морском рассказе…


5

— На море, кроме штормов и мелей, надо опасаться еще Летучего Голландца, — так начал бывший коронный лоцман. — Историю эту, очень старую, некоторые считают враньем. Другие готовы прозакладывать месячное жалованье и душу в придачу, что в ром не подмешано и капли воды.

Итак, рассказывают, что однажды некий голландский капитан захотел обогнуть мыс Горн. Дело было поздней осенью, а всякий знает, что там в ту пору дуют непреоборимые злые ветры.

Голландец зарифливал паруса, менял галсы, но ветер, дувший в лоб, неизменно отбрасывал его назад.



Он был лихой и опытный моряк, однако великий грешник, ко всему еще упрямый, как морской черт.

По этим приметам некоторые признают в нем Ван Страатена из Дельфта. Иные, впрочем, стоят за его земляка Ван-дер-Декена.

Оба они жили лет триста назад, любили заглянуть на дно бутылки, а уж кощунствовали, говорят, так, что, услышав их, киты переворачивались кверху брюхом.

Вот, стало быть, этот голландский капитан совсем взбесился, когда встречный ветер в пятый или шестой раз преградил ему путь. Он весь затрясся от злости, поднял кулаки над головой и прокричал навстречу буре такую чудовищную божбу, что тучи в ответ сплюнули дождем.

Мокрый от макушки до пят, потеряв треугольную шляпу, голландец, однако, не унялся. Костями своей матери он поклялся хоть до страшного суда огибать мыс Горн, пока наперекор буре не обогнет его!

И что же? Был тут же пойман на слове! Бог осудил его до скончания веков скитаться по морям и океанам, никогда не приставая к берегу!

— А если все-таки попытается пристать? — спросил кто-то. — Захочет войти в гавань?

— О! Сразу же что-то вытолкнет его оттуда, как плохо пригнанный клин из пробоины! Ведь господь бог наш, между нами будь сказано, тоже из упрямцев! Когда втемяшится ему что-нибудь в голову, то и дюжиной буксиров не вытащить это!

Вот, стало быть, так оно и идет с тех пор.

Четвертое столетие носится Летучий Голландец взад и вперед по морям. Ночью огни святого Эльма дрожат на топах его мачт, днем лучи солнца просвечивают между ребрами шпангоутов. Корабль совсем дырявый or старости, давно бы затонул, но волшебная сила удерживает его на поверхности. И паруса всегда полны ветром, даже если на море штиль и другие корабли лежат в дрейфе.

Встреча с Летучим Голландцем неизменно предвещает кораблекрушение!

Пусть под килем у вас хоть тысяча футов и ни одной банки на сотни миль вокруг, — камушки у Летучего всегда найдутся! Еще бы! Нрав-то ведь не улучшился у него за последние три с половиной столетия. Да и с чего бы ему улучшиться?..

— Но, после того как господь бог наш придержал Голландца за полы кафтана у мыса Горн, старик уже не отваживается дерзить небесам. Теперь срывает зло на своем же брате, на моряке.

Хотите знать, как я понимаю это?

Мертвый завидует нам, живым! Да, именно так! Летучий Голландец попросту завидует честным морякам!..

В любой момент Летучий может встретиться вам на узком фарватере среди опасных камней. Он может попасться на глаза и в шторм и в штиль, вылезти пол утро из тумана, появиться далеко на горизонте либо выскочить рядом, как выскакивает из воды поплавок от рыбачьих сетей.

Иной раз показывается даже и ясным солнечный день. Говорят, это страшнее всего!

Вот как это бывает. Прямо по курсу замечают слабое радужное мерцание, как бы световой смерч. Он быстро приближается, уплотняется. Глядишь: это уже призрачный корабль, который в брызгах пены переваливается с волны на волну!

Тут, пожалуй, взгрустнется, а? Только что его не было здесь, а вот он — на расстоянии окрика, виден весь от топа мачт до ватерлинии. Старинной конструкции, корма и нос приподняты, с высокими надстройками, как полагалось в семнадцатом столетии, по бортам облупившиеся деревянные украшения. А на гафеле болтается флаг, изорванный до того, что невозможно определить его национальную принадлежность.

А что еще тут определять? Могильным холодом сразу потянуло с моря, словно айсберг поднялся из пучины вод!

Шкипер, оцепенев, смотрит на компас. Что, ради всех святых, случилось с компасом?

Корабль меняет курс сам по себе!

Но его не сносит течением, и в этом районе нет магнитных аномалий, а ветер — спокойный, ровный бакштаг.

Это призрак, пристроившись впереди, повел следом за собой. Румб за румбом он уводит корабль от рекомендованного курса.

По реям побежали матросы, убирая паруса! Боцман и с ним еще несколько человек сами, без приказания, бросились на помощь рулевому, со всех сторон облепили штурвал, быстро перехватывают спицы, тянут, толкают изо всех сил! Ноги скользят по мокрой палубе.

Нет! Не удержать корабль на курсе! Продолжается гибельный поворот!

И все быстрей сокращается расстояние между вами и вашим мателотом[5].

Можно уже различить лица людей, стоящих на реях и вантах призрачного корабля. Но это не лица — черепа! Они скалятся из-под своих цветных головных повязок и сдвинутых набекрень маленьких треуголок. А на шканцах взад и вперед, как обезьяна в клетке, прыгает краснолицый капитан.

Полюбуйтесь на него, пока у вас есть время!

Наружность Летучего Голландца описывают так. Будто бы на нем просторный коричневый кафтан, кортик болтается на поясе, шляпы нет, седые космы стоят над лысиной торчком.

Голос у него зычный, далеко разносится над морем. Слышно, как он подгоняет своих матросов, грозится намотать их кишки на брашпиль, обзывает костлявыми лодырями и тухлой рыбьей снедью.

Поворот закончен.

Ваш рулевой бросил штурвал, закрыл лицо руками. Впереди, за бушпритом, в паутине рей он увидел неотвратимо приближающуюся белую полосу, фонтаны пены, которые вздымаются и опадают. Это прибой!

И будто лопнул невидимый буксирный трос. Видение корабля рассеивается, как пар. Летучий Голландец исчез. Слышен скрежещущий удар днища о камни. И это последнее, что вы слышите в этой жизни…

Надо, пожалуй, рассказать вам еще и о письмах.

Бывают, видите ли, счастливчики, которым удается встретить Летучего Голландца и целехонькими вернуться к себе домой. Однако это случается очень редко — всего два или три раза в столетие.

Ночью, на параллельном курсе, возникает угловатый силуэт, причем так близко, что хоть выбрасывай за борт кранцы. Всех, кто стоит вахту, мгновенно пробирает озноб до костей.

Ошибиться невозможно! От черта разит серой, а от Летучего тянет холодом, как из склепа.

Простуженный голос окликает из тьмы:

«Эй, на судне! В какой порт следуете?»

Шкипер отвечает, еле ворочая языком, готовясь к смерти. Но его лишь просят принять и передать корреспонденцию. Отказать нельзя. Это закон морской вежливости.

На палубу плюхается брезентовый мешок. И сразу же угловатый силуэт отстает и пропадает во мгле.

Ну, сами понимаете, команда во время рейса бочком обходит мешок, словно бы тот набит раскаленными угольями из самой преисподней. Но там письма, только письма.

По прибытии в порт их вытаскивают из мешка, сортируют и, желая поскорее сбыть с рук, рассылают в разные города. Адреса, заметьте, написаны по старой орфографии, чернила выцвели.

Письма приходят с большим опозданием и не находят адресатов. Жены, невесты и матери моряков, обреченных за грехи своего сварливого капитана скитаться по свету, давным-давно умерли, и даже след их могил потерян.

Но письма всё приходят и приходят…

Олафсон замолчал.

Кто-то сказал из угла:

— И откуда ты выкапываешь эти подробности? Можно подумать, что сам встречался с Летучим Голландцем. А не побывал ли и впрямь у него на борту?

Это голос придиры! Не удержался-таки, поддел! На придиру зашикали. Но Нэйл в волнении подался вперед. Что ответит придире Олафсон?

— На этот раз ошибся, сынок, — спокойно сказал Олафсон. — Я не бывал на борту у Летучего Голландца… Но я частенько прикидываю, друзья, что бы сделал, если бы знал одно магическое слово. Есть, видите ли, магическое слово, которое может преодолеть силу заклятья. Я слышал это от одного шкипера — финна, а ему можно верить, потому что финны с давних времен понимают толк в морском волшебстве. Однако слова он тоже не знал. А жаль! Сказал бы мне это слово, разве бы я продолжал служить лоцманом? Нет! Вышел бы в отставку, продал дом в Киркинесе — потому что я вдовец и бездетный — и купил бы или зафрахтовал, смотря по деньгам, небольшую парусно-моторную яхту. Груз на ней был бы легкий, но самый ценный, дороже золота или пряностей, — одно-единственное магическое слово!

С этим словом я исходил бы океаны, поджидал бы на морских перекрестках, заглядывал во все протоки и заливы. На это потратил бы остаток жизни, пока не встретился бы наконец с Летучим Голландцем.

Иногда, друзья, я представляю себе эту встречу.

Где произойдет она: под тропиками или за Полярным кругом, в тесноте ли шхер или у какого-нибудь атолла на Тихом океане? Неважно. Но я произнесу магическое слово!

Оно заглушит визг и вой шторма, если будет бушевать шторм. Оно прозвучит и в безмолвии штиля, когда паруса беспомощно обвисают, а в верхушках мачт чуть слышно посвистывает ветер, идущий поверху.

В шторм либо в штиль голос мой гулко раздастся над морем!

И что же произойдет тогда?

Сила волшебного слова, согласно предсказанию, раздвинет корабль Летучего Голландца! Бимсы, стрингера, шпангоуты полетят ко всем чертям! Мачты с лохмотьями парусов плашмя упадут на воду!

Да, да! Темно-синяя бездна с клокотанием разверзнется, и корабль мертвых, как оборвавшийся якорь, стремглав уйдет под воду.

Из потревоженных недр донесется протяжный вздох или стон облегчения, а потом волнение сразу утихнет, будто за борт вылили десяток бочек с маслом.

Вот что я сделал бы, если б знал магическое слово, о котором говорил финн!..

Но ни я, ни вы, никто другой на свете пока не знаем слова, которое могло бы разрушить заклятье…

Некоторые даже считают все это враньем, как я уже говорил. Другие, однако, готовы прозакладывать месячное жалованье и душу в придачу, что в ром не подмешано и капли воды…


6

Барак погрузился в сон.

Спящие походили на покойников, лежащих вповалку. Рты были разинуты, глазные впадины казались такими же черными, как рты. Лампочка под потолком горела вполнакала.

Заснул наконец и Олафсон.

Один Нэйл не спал. Закинув за голову руки, он глядел в низкий фанерный потолок — и не видел его.

Что ему дало сегодняшнее испытание? Проговорился ли Олафсон?

В интонациях, в паузах угадывалось нечто большее, чем воодушевление рассказчика. Особенно разволновался Олафсон, дойдя до магического слова.

Оно, это слово, пригодилось бы и Нэйлу в то злосчастное утро, когда старина «Камоэнс» чуть не столкнулся нос к носу с «Летучим голландцем».

В памяти сверкнул плес Аракары. Под звездами он отсвечивал, как мокрый асфальт. Снова увидел Нэйл черную стену джунглей и услышал непонятные ритмичные звуки — был то индейский барабан или топот множества пляшущих ног?

Под приглушенный гул, доносившийся издалека, Нэйл стал уже засыпать. И вдруг рядом внятно сказали:

— Флаинг Дачмен![6]

Потом быстро забормотали:

— Нельзя, не хочу, не скажу!

Минута или две тишины. Что-то неразборчивое, вроде:

— Никель… Клеймо… Контрабандный никель…

И опять:

— Нет! Не хочу! Не могу!

Это во сне бормотал Олафсон.

Нэйл поспешил растолкать его. Уже поднялись неподалеку от них две или три взлохмаченные головы. К чему было привлекать внимание всего блока к тому, что знали только Нэйл и Олафсон?

Старый лоцман приподнялся на локте:

— Я что-нибудь говорил, Джек?

— Нет, — сказал Нэйл. — Ты только сильно стонал и скрежетал зубами во сне.

Олафсон недоверчиво проворчал что-то и, укладываясь, натянул одеяло на голову…


КОНТРАБАНДНЫЙ НИКЕЛЬ


1

На следующий день Олафсон заболел, а быть может, просто надорвался.

Утром заключенных вывели на строительство укреплений — стало известно о приближении Советской Армии. Нэйл, стоя над вырытым окопом, обернулся и увидел рядом с собой Олафсона.

Тот скрючился у своей тачки, а лицо у него было испуганное, совсем белое.

— Заслони меня от Гуго! — пробормотал он.

Надсмотрщик Кривой Гуго тоже имел свою дневную норму. Черная повязка закрывала его левый, выбитый глаз, но правым он видел очень хорошо. Целый день, стоя вполоборота, следил за узниками этим своим круглым, сорочьим глазом. И, если кто-нибудь проявлял признаки слабости или начинающейся болезни, немедленно раздавалась короткая ругань, а вслед за ней очередь из автомата…

Нэйл загораживал собой Олафсона до тех пор, пока тот не собрался с силами.

Когда тачки покатились по дощатому настилу, Олафсон успел негромко сказать:

— Спасибо. Я во что бы то ни стало должен продержаться до прихода русских!

Однако ночью в блоке его начал бить озноб. Он уткнулся лицом в подушку, стараясь не стонать. Несколько раз Нэйл подавал ему пить.

— Ты хороший малый, Джек! — прошептал он. И почти беззвучно: — Я бы тебе рассказал, если бы мог. Честное слово, я бы рассказал…

После полуночи он совсем расхворался. В бараке все давно уже спали. Старый лоцман изо всех сил сдерживал стоны, чтобы не разбудить товарищей. Дыхание его было тяжелым, прерывистым…

Нэйл перегнулся к Олафсону через узкий промежуток, разделявший их койки.

— Я вызову врача, — сказал он не очень уверенно.

— Нет! Прошу тебя, не надо! Меня сразу же уволокут из блока, чтобы делать надо мной опыты. Нас разлучат с тобой. А это нельзя. Быть может, я все-таки решусь… Да, быть может… Дай мне воды!

Зубы его дробно застучали о кружку.

— Сохнет во рту, трудно говорить. Придвинься ближе! Еще ближе!.. Джек, мне не дождаться русских.

— Ну что ты! Не так ты еще плох, старина!

— Нет, я знаю. Завтра Гуго меня окончательно прикончит. А русские могут не прийти завтра. О, если бы они пришли завтра!

Он судорожно сжал руку Нэйла своей горячей, потной рукой.

Нэйл забормотал какие-то утешения, по старый лоцман прервал его:

— Брось! Не теряй времени! Я должен успеть рассказать. Да, Джек, я решился!

Он порывисто притянул Нэйла за шею к себе:

— Ты веришь в бога, Джек?

— Нет.

— А в судьбу?

— Верю иногда.

— И у тебя есть дети?

— Двое.

— Так вот! Жизнью своих детей, Джек, поклянись: то, что расскажу, передашь только русским!

— Хорошо.

— Ты понял? Русским, когда они придут! Кому-нибудь из их офицеров. Лучше, понятно, моряку. Скорей поймет.

Нэйл повторил клятву. Потом он приблизил ухо почти вплотную ко рту Олафсона, так тихо тот говорил.

— Слушай! Ты был прав. Я видел «Летучего голландца»…


2

Нэйл ожидал этого признания, но все же вздрогнул и оглянулся. В блоке было по-прежнему тихо, полутемно.

— Ты знаешь, о ком я говорю, — шептал Олафсон. — Ты сам видел его. Нет у него ни парусов, ни мачт. Это подводная лодка, и на ее борту говорят по-немецки!.. Но я лучше по порядку, с самого начала…

Олафсона, по его словам, поддели на старый ржавый крючок — на лесть. К стыду своему, он был всегда падок на лесть.

Однако вначале он считал, что никель норвежский, а не английский! В какой-то мере это оправдывало его.

То был 1939 год, декабрь. В Европе шла так называемая странная война. Кое-кто с усмешкой называл ее также сидячей. Не блицкриг, а зицкриг! Противники лишь переглядывались, сидя в окопах друг против друга. Но Германия втайне готовила свое летнее наступление.

И Олафсон помог успеху этого наступления! Но, конечно, невольно и, вдобавок, в очень долой степени.

Старый лоцман жил в то время на покое, в своем тихом Киркенесе. Мог ли он думать, что Мальмстрем войны уже грозно клокочет и пенится у порога его дома?

Но так оно и было. Вертящаяся водяная воронка внезапно хлестнула о берег волной, и та уволокла за собой Олафсона в пучину…

Как-то вечером к нему заявился один моряк.

В Киркенесе его прозвали «Однорейсовый Моряк», потому что он редко удерживался на корабле дольше одного рейса.

Вздорный был человек, скандальный! Пить по настоящему даже не умел. Раскисал после второго или третьего стакана. А пьяница не может быть хорошим моряком.

Оказалось, что сейчас он как раз при деле, взят вторым помощником на… (он назвал судно), а к Олафсону явился с поручением. Владельцы груза убедительно просят херре Олафсона провести корабль шхерами до Ставангера.

— Я в отставке, — хмуро сказал Олафсон.

— О! Это-то и хорошо! — подхватил Однорейсовый Моряк. — Не хочется по ряду причин обращаться в союз лоцманов. Насчет груза не тревожьтесь! Никель! Никелевая руда!

И порт назначения — Копенгаген… Что же касается вознаграждения…

Оно было так велико, что Олафсон удивился.

И все же он, вероятно, отказался бы. Не нравился ему почему-то этот рейс, никак не нравился! Но тут непрошеный гость пустился на лесть. Он даже назвал старика «королем всех норвежских лоцманов»!

И тот не устоял.

А может, просто захотелось еще разок пройти милыми сердцу норвежскими фьордами и шхерами, постоять, как раньше, на капитанском мостике у штурвала? Старые люди — те же дети…

С непроницаемо строгим лицом, попыхивая короткой трубочкой, всматривался Олафсон в знакомые очертания скал, медленно наплывавшие из тумана.

Все приказания его выполнялись четко, без малейшего промедления. Лоцман, особенно в шхерах, — большая персона на корабле!

И тем не менее от Олафсона что-то скрывали. Неблагополучно было с грузом, как он догадывался.

Старый лоцман был суеверен. Еще в порту он принял свои меры предосторожности. Он начал с того, что потребовал назначить выход не на понедельник и не на пятницу (несчастливые дни). Потом лично проследил за тем, чтобы в каютах и кубриках не было кошек, тем более черных. К судовому щенку, любимцу команды, отнесся снисходительно — собаки на море не приносят вреда!

Олафсона, в его длительном «инспекторском обходе», неотлучно сопровождал матрос. Наконец бедняге надоело ходить следом за придирчивым стариком, и он задержался на полубаке перекурить с товарищами. Тем временем Олафсон, заботясь о благополучии рейса, заглянул в трюм — бывает, что кошек прячут также в трюм.

И что же он увидел там?

Ничего!

Так-таки совсем ничего? Да. Трюм был пуст!

Не веря глазам, Олафсон посветил себе фонарем. Никелевой руды в трюме не было.

Ну, да бог с ней, с этой рудой! Правду сказать, он ожидал увидеть все, что угодно, только не руду, — любой контрабандный товар, вплоть до оружия. Но внизу, под раскачивающимся фонарем, был лишь балласт — большие камни, уложенные в ряд для придания судну остойчивости.

Олафсон отпрянул от черной щели люка, как от края пропасти.

Пустой трюм! Странно, невероятно, необъяснимо!

Быть может, судно собираются загрузить по пути в Копенгаген? Но чем? И для чего это вранье о никеле?

Пожалуй, Олафсон отказался бы от участия в рейсе, но корабль уже стоял на внешнем рейде и готовился сниматься с якоря.

Лоцман, понятно, промолчал о своем открытии. Но теперь внимание его как бы раздвоилось, — он примечал не только ориентиры на берегу, по которым надо ложиться на створ.

Непонятное творилось на судне. Люди ходили хмурые, молчаливые, то и дело бросая тревожные взгляды на берег. Можно было подумать, что судно, кроме балласта, загружено еще и страхом, если можно так выразиться…


3

Но особенно странно было то, что ни капитана, ни команду ничуть не пугала неизвестная подводная лодка, которая как бы эскортировала их судно.

Она еще ни разу не всплыла на поверхность, хотя иногда перископ ее подолгу виднелся вдали. Потом он исчезал, чтобы появиться снова через несколько часов.

Олафсон заметил его впервые вскоре после Нордкапа.

Случилось это утром. Туман почти разошелся. Выглянуло солнце. Воздух был стеклянный, полупрозрачный.

Олафсон то и дело подносил бинокль к глазам.

Такая погода — сущее наказание для лоцмана. Из-за проклятой рефракции, того и гляди, ошибешься, прикидывая на глаз расстояние. Трапеции и ромбы на подставках, камни с намалеванными на них белыми пятнами, одинокие деревья и другие ориентиры, которые служат в шхерах створными знаками, парят в дрожащем светлом воздухе. Их как бы приподнимает и держит над водой невидимая рука. Фу ты! Провались оно пропадом, это опасное шхерское волшебство!

Олафсон с осторожностью вел судно широким извилистым коридором. Вдруг прямо по курсу сверкнул бурун!

В таких случаях говорят: «Перед глазами пронеслась вся его жизнь». Перед глазами Олафсона пронеслась карта этого района.

Неужели из-за рефракции он ошибся, свернул не в ту протоку?

Нет, бурун двигается. Значит, не камень!

Был на памяти лоцмана случай, когда точно так же увидел он на широком плесе всплеск, а чуть подальше — другой. Перископы? Нет. На мгновение вынырнули и опять исчезли две матово-черные спинки.

«Косатки, — с облегчением сказал он побледневшему рулевому. — Забрели, бродяги, в шхеры и резвятся тут…»

Но теперь все выглядело по-другому.

— Перископ! — сказал Олафсон без колебаний и укоризненно посмотрел на ротозея-сигнальщика. Краем глаза он заметил при этом, что на лице стоявшего рядом капитана — досада, смущение, но никак не страх.

Может быть, норвежская лодка? Но ей-то зачем идти под перископом — в своих территориальных волах?

Разбойничье нападение немецкой подводной лодки на «Атению», с чего, собственно, и началась на море вторая мировая война, произошло сравнительно недавно. С нейтралами (Норвегия была нейтральна) немцы не считались. И все же, зачем топить им судно с пустым трюмом? Они, правда, могли и не знать, что тот пуст.

— Немцы! — предостерегающе сказал Олафсон.

Однако лишь спустя минуту или две капитан довольно неискусно изобразил на лице изумление и ужас.

Впрочем, никаких мер принято не было. Вскоре бурун исчез. Он опять появился в полдень, потом появлялся еще несколько раз на протяжении пути.

По-прежнему на мостике никто не замечал его, кроме Олафсона.

Конечно, зрение у лоцманов несколько острее, чем у других моряков. Вдобавок лоцманы приучаются одновременно видеть много предметов, охватывают взглядом сразу большое навигационное поле.

Что ж! Олафсону оставалось про себя радоваться остроте своего зрения. О перископе он теперь помалкивал, лить досадливо морщился, завидев бурун вдали.

Подводная лодка неизвестной национальности, вернее всего немецкой, словно невидимка, сопровождала их судно вместе с кувыркающимися дельфинами, этими «котятами моря». Но вряд ли была так же безобидна, как они…


4

Неподалеку от Рервика напялился к ночи сильный густой туман.

Посоветовавшись с Олафсоном, капитан приказал стать на якорь под прикрытием одного из островков, чтобы не увидели невзначай с моря.

— Хоть и туман, а предосторожности не лишни, — пояснил он, отводя от лоцмана взгляд. — Радист перехватил тревожное сообщение. Эти немецкие лодки целой стаей рыщут неподалеку.

Олафсон сочувственно вздохнул.

Огни на верхней палубе были погашены, иллюминаторы плотно задраены. Люди ходили чуть ли не на цыпочках, говорили вполголоса.

Ведь лодка или лодки, всплыв для зарядки аккумуляторов, могли неожиданно очутиться совсем близко. А на воде слышно очень хорошо.

Сурово поступлено было с судовым щенком. Невзирая на его громкие протесты, щенка препроводили внутрь корабля, в самый отдаленный кубрик. Кроме того, к нему был приставлен матрос: следить, чтобы не выбежал наверх!

Щенок преувеличивал свое значение на корабле: лаял на все встречные корабли, на чаек, даже на волны. Учуяв в тумане подводную лодку, конечно, не преминул бы облаять и ее.

Олафсон постоял немного у обвеса борта, вглядываясь в туман, обступивший судно.

— Шли бы отдохнуть, херре Олафсон, — заботливо сказал капитан. — Приглашу на мостик, когда разойдется туман. Но сами видите: наверняка простоим всю ночь!

И впрямь делать наверху было нечего.

Вытянувшись на своей койке, старый лоцман представил себе, как в отдаленном кубрике злятся друг на друга щенок и приставленный к нему матрос. Ну и служба — щенка сторожить!

Олафсон усмехнулся.

Поскрипывала якорная цепь. С тихим плеском обегала судно волна.

Так прошло около часу. Лоцман не спал.

Вдруг он услышал крадущиеся шаги. Кто-то остановился у его двери. Постоял минуту или две, сдерживая дыхание. Потом — очень медленно — повернул ключ в замке. Олафсон был заперт!

Вот, стало быть, что! На этом корабле два пленника: щенок и лоцман!

Гнев овладел Олафсоном. Будучи чувствителен к лести, он тем острее воспринимал обиды. Каково? Его, прославленного лоцмана, «короля всех норвежских лоцманов», приравняли к глупому щенку-пустобреху!

Он хотел было запустить в дверь тяжелыми резиновыми сапогами, по одумался. Что пользы буянить? Двери заперты, надо выйти через окно, только и всего. Но уже теперь обязательно выйти! (Ко всему прочему, Олафсон был еще и любопытен).

Каюта его, по счастью, помещалась в надпалубной надстройке. Он выждал, пока воровские шаги удалятся. Потушил свет. Со всеми предосторожностями, стараясь не шуметь, отдраил иллюминатор. Тот был достаточно широк, и Олафсон, кряхтя, пролез через него.

Не очень-то солидно для «короля лоцманов»! Но что поделаешь? Другого выхода нет.

Корабль стоит на якоре. На палубе — как в погребе: промозгло, холодно, нечем дышать.

Олафсон стоял неподвижно, раскинув руки, прижавшись спиной к надстройке на спардеке.

Он допустил ошибку. Нужно было немного выждать, не сразу выходить со света. Сейчас, стоя в кромешной тьме, он воспринимал окружающее лишь на слух.

Нечто тревожное происходило на корабле, какая-то нервная, суетливая возня. То там, то здесь топали матросские сапоги. По палубе мимо Олафсона проволокли что-то тяжелое. Кто-то вполголоса выругался.

Голос капитана — с мостика:

— Заперли лоцмана?

Голос Однорейсового Моряка — с полубака:

— Он заперт, как ваши сбережения в банке!

Смех. Олафсон сжал кулаки.

Его глаза постепенно привыкали к белесой мгле. Он уже различал проносящиеся мимо тени — силуэты пробегавших по палубе матросов. Потом — почти на ощупь — поднялся на несколько ступенек по трапу, чтобы увеличить поле обзора.

— Ага! Вот и он! — крикнули рядом.

Олафсон съежился.

Но это относилось не к нему.

На расстоянии полукабельтова внезапно, как вспышка беззвучного выстрела, появилось пятно.

В центре этого светлого пятна покачивалась подводная лодка. Туман обступил ее со всех сторон. Она была как бы внутри грота, своды которого низко нависали над нею, почти касаясь верхушки антенны.

— Кранцы за борт! — Голос капитана.

Но подводная лодка приблизилась лишь на расстояние десяти — пятнадцати метров и остановилась, удерживаясь на месте ходами.

Олафсон увидел, что матросы теснятся у противоположного борта. Значит, кранцы вывешивают не для подводной лодки. Для кого же?

Подводники, стоявшие в ограждении боевой рубки, окликнули капитана. Тот ответил. Разговаривали по-немецки. Олафсон понял, что ожидается приход еще одного корабля. Встреча с ним почему-то не состоялась в прошлую и в позапрошлую ночь.

— Англичанину полагается быть более аккуратным, — сказал капитан.

— Его могли задержать английские военные корабли, — ответили с лодки.

Англичанина — английские военные корабли? Непонятно!

Вдруг в стороне моря сверкнул свет. Потух. Опять сверкнул. Морзит!

— Ну, наконец-то! — с облегчением сказал капитан.

Над головой хлопнули жалюзи прожектора. Он прорубил в тумане узкий коридор, и на дальнем конце его Олафсон увидел медленно приближавшееся судно.

Он не удивился, когда услышал всплески за бортом. Матросы поспешно выбрасывали из трюма часть балласта — освобождали место для груза. Приблизившись, второй корабль стал борт о борт с норвежским транспортом Завели швартовые концы. Ночью! В тумане! Маневр, что и говорить, нелегкий, но выполнен он был хорошо. Правда, в шхерах, особенно под прикрытием острова, волны почти не было.



Переброска груза с английского транспорта на норвежский совершалась при свете ламп, установленных в трюмах. Ковши со свистом проносились над головами подобно огромным зловещим птицам В воздухе дрожали, искрились мириады взвешенных водяных капель.

Люди двигались в этой светящейся мгле, как бесплотные тени, как души утопленников.

Олафсону захотелось осенить себя крестным знамением. Не чудится ли ему все это?

Матросы обоих транспортов работали в безмолвии, лишь изредка раздавались подстегивающие возгласы боцманов.

Олафсон огляделся. Подводная лодка переменила позицию — покачивалась уже с внешней стороны шхер, прикрывая оба транспорта от возможного нападения с моря.

Высокий материковый берег, по-видимому, не считался опасным. Олафсон припомнил, что поблизости нигде нет населенных пунктов.

Но все происходящее поразительно и необъяснимо! Ведь Англия и Германия находятся в состоянии войны. И вот здесь, в одном из закоулков шхер, сошлись вместе английский транспорт и немецкая подводная лодка! Их разделяет только норвежское судно, Норвегия нейтральна.

В разрывах тумана над головой, как проталины в снегу, чернело небо. Вскоре оно начнет бледнеть.

Подстегивающие возгласы сделались резче, темп погрузки убыстрился. Пар, верно, валил от торопливо сновавших взад и вперед матросов.

Зато Олафсон весь одеревенел — так он продрог, неподвижно сидя на своем насесте и боясь пошевельнуться.

Он не стал дожидаться конца погрузки и с теми же предосторожностями вернулся через иллюминатор к себе в каюту.

Утром его разбудил Однорейсовый Моряк.

— Капитан приглашает на мостик. Снимаемся с якоря, херре Олафсон, — подобострастно доложил он. — А как вам спалось этой ночью?

Олафсон покосился на его плутовато-придурковатую физиономию.

«Мне, знаешь ли, снился странный сон», — хотел было сказать он. Но вовремя удержался, промолчал.


5

У Ставангера судно вышло из шхер, и обязанности Олафсона кончились.

Однако, уходя с мостика, он успел обратить внимание на то, что курс изменен: стрелка компаса указывала на юг, а не на юго-юго-восток.

— Пришла радиограмма от грузовладельцев, — сказал старший помощник, стоявший на вахте. — Груз переадресован из Копенгагена в Гамбург.

Гамбург? Этого следовало ожидать. Гамбург или Бремен! Не зря же околачивалась возле судна немецкая подводная лодка!

На мостик лоцман больше не поднимался, тем более что Северное море пересекли почти в сплошном тумане, идя по счислению, то и дело давая гудки, чтобы не столкнуться с каким-нибудь кораблем.

В Гамбурге Олафсон съехал на берег и расположился в гостинице — так опротивело ему на транспорте. Стоянка не должна была затянуться, к рождеству хотели быть уже дома.

По своему обыкновению, Олафсон коротал время в ресторанчике при гостинице. Там на второй или третий вечер его разыскал Однорейсовый Моряк.

Ногой он придвинул стул и, не спрашивал разрешения, подсел к столику. Лицо его было воспалено, остекленевшие глаза неподвижны.

— Наш капитан, — объявил он, — сделал величайшую глупость в своей жизни!

— Не понимаю.

— Уволил меня! Только что я немного повздорил с ним, и — бац! — он тут же выгнал меня. Чуть ли не взашей! Красиво, а?

Старый лоцман отхлебнул пива и глубокомысленно обсосал свои длинные висячие усы. Просился на язык невежливый вопрос: почему Однорейсовый Моряк считает это глупостью, да еще величайшей?

Но тот нуждался в слушателе, а не в собеседнике. Он болтал за двоих.

— Что это вы пьете? Пиво? А почему не ром? Другие готовы отдать жалованье и душу в придачу, что в ром не подмешано и капли воды! Или как там у вас? Вы отлично рассказывали в Киркенесе эту старую легенду. Кельнер! Рому!.. Да, так вот! Дурень капитан на коленях будет умолять меня остаться на корабле!

— Умолять? — недоверчиво переспросил Олафсон.

— Именно умолять! Иначе я, вернувшись домой, выложу все, что знаю о чем и об этом «Летучем голландце»!

От изумления Олафсон расплескал пиво, которое подносил ко рту.

— Тс-с! Тихо! — предостерег Однорейсовый Моряк. — Вы, стало быть, не узнали «Летучего голландца»? А ведь сами рассказывали мне о нем, и с такими подробностями!

Он откинулся на спинку стула и захохотал. С соседних столиков на него начали оглядываться.

Однорейсовый. Моряк перешел на шепот:

— Но вы же не могли ожидать, что «Летучим» явится вам во всем своем старомодном убранстве! С рваными парусами и скелетами на реях. Времена переменились, херре Олафсон! И вашему «Летучему голландцу» тоже пришлось изменить обличье. — Он значительно кивнул несколько раз. — Да, да! Та самая подводная лодка, которая сопровождала нас в шхерах!

Некоторое время он смаковал свой ром.

— Что же вы не пьете, старина?

Но у старого лоцмана отпала охота пить. То, что он услышал от Однорейсового Моряка, было непостижимо, чудовищно подло, и он, Олафсон, участвовал в этой подлости!

Дело в том, что на складах в Англии по каким-то причинам залежался никель, по-видимому канадский. Запасы его некуда было девать, владельцы, по словам Однорейсового Моряка, терпели огромные убытки. Между тем фашистская Германия остро нуждалась в никеле.

Посредниками в тайной сделке выступили норвежские судовладельцы. Так было зафрахтовано в Киркенесе судно с пустым трюмом.

В укромном месте, в шхерах, никель был перегружен из трюма английского транспорта в трюм норвежского — товар, так сказать, передан из-под полы.

Немецкой подводной лодке, прозванной «Летучим голландцем», полагалось в случае появления английских военных кораблей отвлечь их на себя и даже, если понадобится, вступить с ними в бой. Однако все сошло благополучно.

— Что-то не могу понять, — беспомощно сказал Олафсон. — Как же это? Английский никель — немцам! Ведь Англия воюет с Германией…

— Солдаты воюют, херре Олафсон, а торговцы торгуют. Запомните: бизнес не имеет границ!

Однорейсовый Моряк привстал, заглянул Олафсону в лицо:

— Эге-ге! Да бы совсем размокли, старина! — И он снисходительно похлопал его по плечу, на что никогда не осмелился бы раньше. Но ведь теперь они были в одной воровской компании! — Вот что! — сказал он, швыряя на стол деньги. — Дождитесь меня! Я сейчас вернусь. Только заберу свои пожитки на корабле и, может, выругаю еще разок этого дурня капитана, если попадется по дороге. А потом будем веселиться и пить до утра! За ром платит Летучий Голландец. Правильно ли я говорю?

И он ушел, смеясь, натыкаясь на столики и с преувеличенной вежливостью бормоча извинения.

Но Олафсон не дождался Однорейсового Моряка.

В отделе хроники утреннем газеты он прочел о том, что, возвращаясь на корабль, бедняга забрел спьяна на дровяную верфь, свалился в воду и утонул.

Можно ли было в это поверить? Какой моряк, даже пьяный и даже ночью, не найдет дороги к своему кораблю?

Однако Олафсону не пришлось долго гадать над этим. Он был арестован в тот же день и без объяснения причин заключен в концлагерь.

Быть может, за Однорейсовым Моряком следили и разговор его с Олафсоном был подслушан?


6

— Да, думаю, так оно и было, Джек, — прошептал старый лоцман на ухо Нэйлу, обдавая его нестерпимо жарким, прерывистым дыханием. — Времени у меня теперь хватало, мог вдосталь поразмыслить над всем этим. В концлагере я узнал, что вскоре после нашего рейса наци оккупировали Норвегию. Потом они заграбастали Францию вместе с Голландией и Бельгией. Английский никель пригодился! О, конечно, его было не так уж много в общей массе, но все же… Ты знаешь: из никеля делают наконечники для пуль! Да, летом тысяча девятьсот сорокового года сотни, тысячи английских и французских солдат полегли от английского никеля. В этом, Джек, и моя вина… доля вины!..

По временам Олафсона начинало трясти, и он умолкал. Едва лишь его отпускало, как он снова притягивал Нэйла к себе:

— Слушай, Джек! Люди должны были бы узнать о контрабандном никеле! Правильно? Все люди, весь мир! Но что я мог один? Пусть даже передал бы весть на колю. Кто бы им поверил? Трудно разве этим английским торгашам отпереться от любого обвинения, имея в своем кармане власть и деньги, суд, полицию, продажные газеты и наемных болтунов в парламенте? А я один против них и вдобавок заперт в концлагере!

И тогда я подумал о русских. Я хорошо знаю их! Еще до первой войны водил шхерами их посыльное военное судно.

Был, помню, на нем один молодой мичман, славный малый и толковый. Часами был готов слушать меня. Особенно привилась ему история «Летучего голландца». Я хотел бы рассказать русскому мичману продолжение этой истории…

Олафсон попытался вспомнить фамилию мичмана, но не смог — у русских такие трудные фамилии. Он торопливо зашептал:

— Джек, русские прогнали своих капиталистов. В их стране не найдется никого, кто пожелал бы замять это подлое дела о контрабанде никеля. Поэтому о нем надо рассказать русским, только русским!

— Ты им сам расскажешь, дружище! — Нэйл заботливо укрыл Олафсона одеялом. — А теперь отдохни! Откровенность за откровенность! Я расскажу о своей встрече с этим «Летучим голландцем». Только уговор: не перебивать! Лежи спокойно, набирайся сил. Главное — выжить, дождаться прихода русских!..


СМЕРТЬ ПЕРЕД РАССВЕТОМ


1

Шубин высадил десант в Ригулди на рассвете.

Берег вначале был плохо виден. Потом он осветился вспышками выстрелов, и торпедные катера смогли подойти вплотную к причалам.

Морская пехота, переплеснув через борт, хлынула на них.

За ревом моторов не слышно было, как загрохотал дощатый настил под ударами множества ног, как, обгоняя друг друга, заспешили пулеметы и перекатами пошло по берегу остервенело-истошное русское: «Ура-а!»

Но Шубину недосуг вслушиваться в то, что происходит на берегу. Едва лишь последний морской пехотинец очутился на причале, как торпедные катера, развернувшись, отскочили от берега.

Таково одно из правил морского десанта: высадил — отскочил! Выполнив задачу, корабли должны немедленно же отходить, иначе их в клочья разнесет артиллерия противника.

— Пусть теперь пехота воюет, — говорил Шубин, стремглав уходя от причалов в море. — А у меня — пауза! Я свои тридцать два такта не играю.

Шутливое выражение это, как и многие другие шубинские выражения, часто с улыбкой повторяли на флоте. Известно, что связано оно с теми давними временами, когда Шубин-курсант участвовал в училищном духовом оркестре. Он играл на контрабасе, впрочем, больше помалкивал, чем играл, вступая, по его словам, только в самые ответственные моменты.

Однако был случай — в начале войны, — когда Шубину все же пришлось сыграть «свои тридцать два такта».

Он высаживал разведчиков в районе Нарвы. Дело было поздней осенью, свирепый накат не позволял подойти вплотную к берегу.

Что делать? Разведчикам предстояло пройти много километров по болотам во вражеском тылу. Сушиться, понятно, было негде. А обогреваться — так разве что огнем противника!

«Порох держать сухим!» Кромвель, что ли, сказал это своим солдатам, которые собирались форсировать реку? Подумаешь: река! Заставить бы этого Кромвеля высаживать морской десант!

Ну что ж! Пришлось дополнить Кромвеля. Порох порохом, но нельзя забывать об одежде и обуви. Их также положено сохранять сухими.

Шубин не стал произносить афоризмы с оглядкой на историков. Он просто отдал команду, вот и все! Приказал матросам прыгнуть за борт и взять разведчиков «на закорки».

По счастью, фашисты понадеялись на свирепый накат. В общем, прохлопали этот десант. И вереница «грузчиков», шагая по пояс в воде, потянулась к безмолвному темному берегу…

В Ригулди не понадобились столь решительные действия.

Через некоторое время Шубин вернулся, чтобы эвакуировать раненых. А к полудню сопротивление фашистов было окончательно сломлено. Берег стал нашим.

С несколькими матросами Шубин пошел взглянуть на концлагерь, находившийся поблизости. Он слышал о нем давно, еще на Лавенсари.

Ветер переменился и дул с берега. Откуда-то из коричневых зарослей наносило желтый удушливый дым. Завихряясь вокруг прибрежных сосен, он медленно сползал к белой кайме прибоя.

Моряки, по щиколотку в дыму, прошли лесок и, выйдя на опушку, увидели лагерь для военнопленных.

Три ряда колючей проволоки были порваны, скручены в клубки. На стенах невысоких бараков белели каллиграфически исполненные надписи, а под ними валялась груда черной одежды: трупы выглядят всегда как груда одежды. Рядом с эсэсовцами, оскалив пасти, лежали мертвые овчарки.

Странно, что в центре лагеря, между бараками, высились штабеля, как на дровяном складе.

Присмотревшись, Шубин понял, что это не дрова, а мертвые люди, приготовленные к сожжению!

Трупы лежали не вповалку, но аккуратными рядами: дрова, поперек дров трупы, снова дрова, и так в несколько слоен.

Из-под поленьев торчали бескровные руки со скрюченными пальцами и ноги, прямые, как жерди, в спадающих носках. С наветренной стороны трупы уже обгорели. На краю площадки штабелей не было. Вместо них темнели кучи пепла, над которыми вились огоньки.

Так вот откуда этот тошнотворно-удушливый запах!

Шубин мельком взглянул на сопровождавших его матросов. У Дронина дрожала челюсть. Степаков грозно поигрывал желваками, а Шурка вытянул худую шею, удивленно тараща глаза.

— Отвернись, сынок! — сказал Шубин, ласково беря его за плечи. — Нехорошо смотреть на это!..

За спиной послышалась дробь чечетки.

Что это? Какой безумец отплясывает чечетку на пожарище, среди мертвых?

А! Это уцелевшие узники концлагеря!.. Проходя мимо, они стучат деревянными подошвами своих башмаков.

Да! Похоже на чечетку, только замедленную, монотонную…

Люди еще никак не могут освоиться с сознанием того, что они избегли казни и уже свободны. Неумело, нерешительно улыбаются, подходят к русским солдатам, обнимают, пытаются как-то выразить свою благодарность. Высокие взволнованные голоса их как щебет птиц, выпущенных на волю…


2

И вдруг в этом многоязычном непонятном щебете раздалось знакомое слово «сайлор»[7].

Расталкивая толпу, к советским морякам пробился какой-то человек. У него было серое, будто запыленное лицо, пепельно-серая стриженая голова и сросшиеся на переносице черные брови.

— Ай ис морьяк! — выкрикнул он, путая английские и русские слова. — Ю энд ай — сайлор, кэмрад, тоувариш![8]

Он торопливо распахнул, вернее, разодрал на груди куртку. Под ней мелькнуло что-то полосатое. А, лохмотья тельняшки!

— Ю энд ай, — пробормотал он и, поникнув, обхватил Дронина и Степакова за плечи. Из горла его вырвалось рыдание.

— Ну, ну, папаша! — успокоительно сказал Степаков, придерживая старика за костлявую спину.

Дронин обернулся к Шубину:

— Душу свою перед нами открыл, товарищ гвардии капитан-лейтенант! — растроганно пояснил он. — Высказывает: свой, мол я, тоже флотский!

Старик заговорил. Он очень хотел, чтобы его поняли, делал много жестов, как глухонемой. Моряки поощрительно кивали. Дронин даже шевелил губами, словно бы вторя ему. Но дальше этого не пошло.

— Частит потому что! — Дронин огорченно замигав, отступил на шаг.

Но одно слово удалось понять. Это была фамилия. Где-то Шубин уже слышал ее. Олафсон. Олафсон…

— Это вы — Олафсон?

— Ноу, ноу! — Старик отрицательно замотал головой.

Он показал на желтый дым, который, свиваясь в кольца, стлался над землей, и повторил: «Олафсон». Что это должно значить?

Дронин опять засуетился, но Шубин отстранил его:

— Стоп! Не выходит у тебя на пальцах. Клуб глухонемых открыл! Попробуем с другого конца. Шпрехен зи дойч, камрад, геноссе?

— О, йес! Ия! Натюрлих! — обрадовался старик.

Он быстро заговорил по-немецки, иногда, впрочем, сбиваясь опять на английский, второпях вставляя еще какие-то слова, не то испанские, не то португальские. Но Шубин, в общем, приладился, постепенно стал ухватывать суть.

Старика звали Нэйл, Джек Нэйл. Он был англичанин, судовой механик.

— Говорит: массовые расстрелы начались вчера вечером, — сказал Шубин. — Гитлеровцы не успели или не захотели эвакуировать лагерь. Людей выстроили в очередь. У каждого было под мышкой два полена. Их аккуратно укладывали поперек трупов… Потом укладчики сами ложились ничком на принесенные с собой дрова и ждали пули в затылок. Так вырастали эти штабеля. Бр-р! Даже слушать жутко. — Шубин перевел дыхание. — Он еще вот чего говорит: раненые стонали, корчились на поленьях, а факельщики уже принимались обливать их бензином, чтобы лучше горели! До Нэйла очередь не дошла. Выручил наш десант. Но Олафсона, говорит он, убили еще раньше, на земляных работах. Это был лоцман, его друг. Вернее, друг всего лагеря…

Нэйл остановился у одного из бараков.

Несколько бывших военнопленных разбирали стену, уже занявшуюся огнем. Движения их были вялы, замедленны, как в тягостном сне.

— Олафсон жил в этом бараке, — задумчиво сказал Нэйл. — Его и моя койки стояли рядом. В позапрошлую ночь, уже больной, зная, что ему не миновать расправы, он рассказал мне о «Летучем голландце»…

Шубин вздрогнул. Как! Не ослышался ли он? Думает постоянно о своем «Летучем», тот и чудится теперь везде.

— Голландец? — переспросил он. — Вы, кажется, сказали… «Летучий голландец»?



— Ия! Дер флигенде Холлендер! — Для верности Нэйл повторил по-английски: — «Флаинг Дачмен»!

Но Шубин еще не верил, боялся верить. Он со злостью одернул себя. Не бывает подобных совпадений! Речь идет, конечно, о легендарном капитане, о том упрямце, который когда-то разругался со стихиями у мыса Горн.

— Такая особая немецкая подводная лодка-рейдер, — продолжал Нэйл, сосредоточенно глядя на перебегающие по стене быстрые огоньки. — Ее прозвище — «Летучий голландец». Она делает очень нехорошие дела. Разжигает войну! Вдобавок, совершает это втайне, за спиной воюющих стран…

Тут Шубин впервые в своей жизни почувствовал, что ноги не держат его.

— Давайте сядем, а? — попросил он. — Скажите-ка еще раз, но помедленнее! Немецкий рейдер и в наши дни, так ли я понял?

Нэйл кивнул.

Они сели неподалеку от барака, с наветренной стороны площадки, чтобы не наносило удушливый дым.

Степаков вытащил подаренный еще в 1942 году кисет с надписью: «Совершив геройский подвиг, сядь, товарищ, закури!» Дронин принялся торопливо скручивать толстенную «козью ножку» для Нэйла.

— И мне сверни! — попросил Шубин. Он не хотел, чтобы матросы видели, как дрожат руки у их командира.

Наконец сделаны первые затяжки. Нэйл блаженно вздохнул:

— Курить хорошо! Я давно не курил… Итак, подводная лодка-рейдер…

Нэйл рассказывал, держа свою «козью ножку» неумело, обеими руками, боясь просыпать табак. Желтый дым продолжал медленно стекать от бараков к морю. Стена напротив рухнула наконец, и внутри стали видны койки, на которых валялась скомканная серая рухлядь…


3

— Если бы вы знали, камрады, как хотел Олафсон сам рассказать вам все это! Он ждал вас, как умирающий ночью ждет наступления рассвета.

А ночь тянулась и тянулась… Наши товарищи спали беспокойно, стонали, ворочались. Сонный храп их раскачивал барак, как мертвая зыбь корабль.

Олафсон рассказал о контрабандном никеле. И тогда начал рассказывать я: о звездной ночи под тропиками, мерном рокоте индейских барабанов и светящейся дорожке на реке.

Видите ли, то, что случилось у берегов Норвегии в тысяча девятьсот сороковом году, имело свое продолжение в тысяча девятьсот сорок втором на реке Аракаре. Это одни из многочисленных притоков Амазонки в среднем ее течении.

Как ни верти, обе истории сходились вплотную краями! Пли, иначе сказать, были в точности пригнаны друг к другу, как гайка к болту.

«А теперь спи, Оле! — сказал я. — Завтра у тебя трудный день. Ты во что бы то ни стало должен обмануть Гуго!..»

Но он не обманул его.

Пока мы брели к месту работы, товарищи взяли Олафсона в середину колонны и поддерживали под локти, почти волокли за собой.

Ветер донес до нас раскат грома. Ветер дул с востока. Грома в сентябре не бывает. Это пушки русских, святая канонада!

Олафсон слушал ее, стоя у своей тачки, с лицом, обращенным к востоку, будто молился. А может, он и на самом деле молился?

Засвистели свистки, разгоняя нас по местам.

Гром немного подбодрил Олафсона. Он держался час или полтора. И я старался все время быть рядом — ведь мы были связаны общей тайной, как каторжники одной цепью!

Увы! Олафсона хватило ненадолго.

Я разгружал тачку у окопа, когда за спиной раздалась ругань. Гуго был мастер ругаться. Я с ужасом оглянулся. Да, Олафсон! Он лежал у своей тачки метрах в десяти от меня.

— Нога подвернулась, обершарфюрер, — пробормотал он и попытался встать.

Но при этом смотрел не на Гуго, а на меня. Он смотрел, широко раскрыв глаза. Взгляд был долгий, прикалывающий. И я понял этот взгляд:

«Не подходи! Живи! Дождись! Ты обещал!»

Кто-то из заключенных подскочил к Олафсону, стал его поднимать.

«Отойди!» — коротко сказал Гуго.

Заключенный тотчас же выпрямился. Лицо было так исковеркано злобой, что я едва узнал его. То был один из наших товарищей по блоку, ничуть не героическим человек, даже немного брюзга. Он не был в хороших отношениях с Олафсоном, вечно придирался к нему, выискивая разные несообразности в его рассказах.

Сейчас он весь трясся от злобы, когда, держа Олафсона под мышки, обернулся к Гуго:

«Не смей старика! Ты, проклятый циклоп, чертова вонючка и…»

Ругался бы, наверно, еще, но очередь из автомата прервала его и свалила их обоих…

Это было вчера. Вы опоздали лишь на день…

Слова прозвучали невысказанным упреком. Наступило молчание.

Шубин подумал, что, опоздай он не на день, а на два дни, вероятно, самого Нэйла не было бы уже в живых. Тайна старого лоцмана развеялась бы вместе с ним, как дым по ветру.

Нэйл будто угадал мысли Шубина:

— Да, я мог разделить могилу с Олафсоном. У него просторная могила. Когда-то говорили: «И тело было предано земле». Об Олафсоне надо иначе: «И ветры развеяли его прах над Балтикой…»

И он опять медленно провел рукой по воздуху. Теперь советским морякам был ясен смысл этого жеста.

К концу своего рассказа Нэйл, видимо, очень устал. Голос его потускнел, голова все чаще опускалась на грудь.

Да и морякам пора было на катера.

Шубин встал.

— Милости прошу к нам, — сказал он. — Мы стоим за тем вон лесочком, у причала. Обязательно приходите! Я приглашаю вас на ужин. За ужином вы доскажете свою историю…


КАМНИ РИСТНЫ


1

Однако морякам не пришлось блеснуть флотским гостеприимством. Ужин не состоялся.

Днем Шубин был вызван к начальству, которое перебазировалось в Ригулди вслед за катерами.

— Придется поработать этой ночью, — сказал контр-адмирал, подводя Шубина к карте и косясь на его необычно хмурое лицо. — Хотел было дать твоим людям передохнуть, но не выйдет. Куй железо, пока горячо! Правильно?

— Правильно, — рассеянно согласился Шубин, наклонившись над картой, — мыслями был еще в сонном бараке, где Олафсон, под храп товарищей, рассказывал Нэйлу о «Летучем голландце». — А чего ковать-то? Железо где?

— Вот оно! Далековато, правда.

В районе Вентспилса, чуть отступи от курляндского берега, Шубин увидел иероглиф, которым обозначают на картах притопленный корабль.

— Учти: притопленный, а не потопленный! Для нас это важно.

— А что за корабль?

— Немецкий транспорт. Шел на Саарему или на Хиуму. Был перехвачен нашими бомбардировщиками. Там мелководье, он к сел на грунт. Сегодня летчик летал, проверял. Людей как будто нет. Надпалубная надстройка и часть палубы еще держатся над водой.

— Долго не продержатся. У курляндского берега сильный накат.

— А долго и не надо. Два — три дня пробудут разведчики, и хватит с нас.

— Разведчики?

— Ну, корректировщики. Назови как хочешь.

Шубин с внезапно обострившимся интересом всмотрелся в карту.

Между Ригулди и районом Вентспилса — Моонзундский архипелаг, острова Хиума, Муху, Саарема, которые запирают вход в Рижский залив. Фашистское командование продолжало подбрасывать сюда боезапас и подкрепления — морем, вдоль берега.

Живому воображению Шубина представилась очень длинная мускулистая рука, протянувшаяся от Кенигсберга. Ударить бы по ней с силой несколько раз, сразу бы ослабла ее мертвая, вернее, предсмертная хватка и разжались пальцы, закоченевшие на Моонзундском архипелаге!

Да, притопленный корабль — очень кстати.

Сбоку, от ярких штабных ламп, падает на карту крут света. Шубин видит сейчас лишь то, что в этом круге; белое пятно мелководья севернее Вентспилса и условный значок, который похож на схематический рисунок тонущего корабля. Все остальное в тени.

Туда, в тень, отодвинулись мысли об Олафсоне и Нэйле. Шубин был дисциплинирован и умел целиком переключаться на решение новой важной задачи, временно отстраняя все, что не шло к делу.

Испросив разрешения, он задумчиво пошагал циркулем по карте.

— Расстояние смущает? — спросил адмирал.

— Да нет, ничто меня не смущает.

Впрочем, на правах любимца флота Шубин не преминул немного пококетничать, пожаловаться на трудности своей военно-морской профессии.

— У авиации, понятно, сказочная жизнь, — недовольно пробормотал он. — Один подскок — и там! Напрямик, через Рижский залив! А мне топать в обход, во-он какого кругаля давать!

Адмирал, знавший причуды Шубина, усмехнулся:

— Значит, авиацию советуешь?

— Ну что вы, товарищ адмирал! Летчики напортят. Они же у вас к удобствам привыкли. Им громадную акваторию подавай! Будут подгребать к транспорту, еще свою гидру[9] разобьют. А я бортик к бортику, без порчи государственного имущества! Сравнили: катер или гидросамолет!

— Ты побольше горючего захвати! Мешки Бутакова есть у тебя?

— Как не быть!

— Двумя катерами пойдешь?

— Да уж разрешите только двумя. Шуму меньше.

Прощаясь, адмирал задержал в своей руке руку Шубина:

— Вот ты и повеселел! А то вроде хмурый был, когда пришел. Или мне показалось?

Шубин торжественно продекламировал:

Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орел!

— Это чей же глагол божественный? Мой, что ли?

— Так точно, ваш, товарищ адмирал!

— Ну, иди уж… встрепенувшийся!

Шубин еще раз мельком взглянул на карту. Пучок света падал на нее, будто лучи луны, выглянувшей из-за туч.

К сожалению, и на небе в эту ночь положено быть луне. Только идти в операцию, как и луна здесь!

Сказано же: спутник Земли! Так нет, надо еще к военным морякам в спутники набиваться!..


2

Но, выйдя из штаба. Шубин с облегчением перевел дух.

Тучи! Во все небо! Это, однако, повезло.

Во время сборов Шубин вспомнил о Нэйле и послал предупредить его о том, что ужин переносится на завтра.

Завтра! Успеют ли до завтра обернуться катера? Впервые Шубин уходил так далеко от базы. А если шторм прихватит на пути? Куда деваться, где отстаиваться?

Но пока некогда об этом! Прихватит, тогда и раскинем мозгами!

Шубин взял с собой запас горючего в нескольких резиновых мешках. Шел, как всегда, на старом своем катере, которым теперь командовал Павлов. Разведчиков было двое. Их — и рацию — устроили между желобами для торпед. Для глубинных бомб места уже не хватило. Но Князев, неизменно сопутствовавший командиру отряда, имел на борту у себя и горючее и бомбы.

Выйдя в море, Шубин вначале «воспринимал» его «на ощупь», как пешеход — ногами тропу во мраке.

Ага! Выбрались наконец из залива! Волна стала длиннее, размахи ее резче.

Когда глаза освоились с темнотой, моряки увидели, что ночное море светлее неба. И граница между ними различалась впереди, хотя не очень четко. Двигаясь к юго-западной части горизонта, торпедные катера будто проваливались в огромную щель или углублялись в пещеру.

Но страха Шубин не ощущал. Он был неразрывно связан с наступающей громадой флота, с его сторожевыми кораблями, эсминцами, крейсерами, линкорами, с его стремительной морской авиацией и беззаветно отважной морской пехотой. Балтика за спиной Шубина грозно поднималась, готовая к броску.

А впереди флота, как всегда, двигались два маленьких, затерянных в ночи шубинских катера!

Он не услышал выстрелов за оглушающим ревом своих моторов. Только увидел разноцветную, очень красивую струю, которая дугообразно падала с неба. Похоже, словно бы боженька сдуру начал поливать море из лейки!

Но то был не боженька, а вражеский самолет!

Ночью пена светится. А катер на ходу яростно пенит воду. Светится бурун за его кормой. Светятся «усы», которые тянутся за форштевнем. Говорят, сверху это выглядит так, будто по морю летит маленькое светящееся копье.

Шубин приказал Павлову застопорить ход. То же сделал и Князев. Светящийся след на воде пропал.

В наступившей тишине стало явственно слышно жужжание гигантского бурава. С каждым витком он ближе и ближе ввинчивался во тьму.

Катера дали ход, немного проскочили вперед, остановились.



Самолет по-прежнему кружил где-то очень близко.

— Сбей-ка гада у меня с хвоста! — приказал Шубин Князеву. — Шумни, осветись — и уведи за собой! Встретимся в двадцати милях к весту от Ристну.

Князев сказал: «Есть», расторопно включил свет в рубке и выключил глушители. Потом на полной скорости, весь в пенном ореоле, описал циркуляцию и понесся в открытое море. Дуга трассирующих пуль стала перемещаться за ним.

Опасная игра, но иначе нельзя! На катере Павлова — разведчики, их надо сберечь любой ценой, в целости и сохранности доставить на притопленный немецкий транспорт!

Тревогу о Князеве, которого пришлось поставить под удар, Шубин отодвинул куда-то в самый дальний уголок души. И без того хлопот полон рот!

Павлов доложил, что поврежден гирокомпас. Лопнула трубка вакуума, — вероятно, при резком сбрасывании хода. Теперь катер шел на одном магнитном компасе.

Затем в игру — на стороне противника — включалась луна. Раздвинув тяжелые занавеси туч, она просунула между ними свое круглое улыбающееся лицо.

— Заждались вас! — сердито пробормотал Шубин. — Скучать было стали! — И бросил Павлову: — Сильно вправо не бери!

Сейчас безопаснее было идти под берегом, прячась в его тени. Шубин угадывал слева пологие дюны, вразброс натыканные сосны. При лунном свете — не пейзаж, схема пейзажа, как на детских рисунках. И все только в карандаше: черным по белому. А штрихи прямые, угловатые, очень резкие.

Не хотел бы он очутиться на этом колючем, вражеском берегу!

Потом слева по борту снова засияла водная пелена.

Ирбенский пролив!

Миновав его, Шубин нетерпеливо приник к биноклю.

Спустя положенное время впереди прорезались мачты, а за ними и весь силуэт притопленного корабля — в необычном ракурсе, будто усеченный.

Подойдя ближе, моряки увидели, что корабль дал сильный крен. Над водой наклонно торчали мачты, нос и надпалубные надстройки. Все остальное ушло под воду. Волны с шипением перекатывались через корму.


3

— Концы и кранцы — на левый борт!

Шубин подал команду вполголоса. Нервы были натянуты до предела. Ждал: сейчас ударит выстрел или просто оклик.

По черная глыба, нависшая над катером, осталась безмолвной.

Первыми на транспорт взобрались разведчики, за ними — Шубин, Шурка и Фаддеичев, держа автоматы наготове.

Крен корабля был градусов тридцать. По палубе двигались с осторожностью, как по косогору, то и дело хватаясь за леера.

Пройдя несколько шагов, одни из разведчиков поднял руку. Все остановились, пригнувшись.

— Донка работает, нет?

Шубин прислушался:

— Днище о камни бьет!

Корабль был брошен людьми.

Второй разведчик оглянулся на вило повисшее полотнище флага, перечеркнутое свастикой.

— Убрать бы эти лохмушки, а?

— Э, нет! — отозвался Шубин. — Тут нельзя ничего менять. Транспорт просматривается с берега. И корабли ходят мимо. Чем тебе флаг помешал? Фашисты сами на себе поставили крест.

Шубин посоветовал разведчикам обосноваться в трюме, в той его части, которая не была затоплена.

— Надежнее всего! Днем будете наблюдать в иллюминатор, ночью прогуливаться по палубе. Сыровато, конечно! Так не к теще же на блины приехали.

Разведчики с помощью Шурки принялись тянуть на палубу антенну. А боцман занялся тщательным осмотром трюма. Как старый фронтовик, он обладал особым нюхом на съестное.

Через несколько минут он с торжеством принес и поставил перед Шубиным вскрытый ящик с консервами:

— Компот, товарищ гвардии капитан-лейтенант!

— Ишь ты! — Шубин присветил фонариком. — А ведь их тут полно, ящиков этих. Товарищи разведчики! Блинов у вас, правда, не будет, зато компотом обеспечены, сидите в трюме хоть до конца войны!

— А может, и другие консервы есть? — предположил боцман.

— Тебе полное меню подай, как в ресторане! Эй, побыстрее прошу, товарищи новоселы! Счетчик-то тикает на такси. Мне до света надо мимо островов проскочить. Иначе будет нам всем компот!

И вдруг с палубы раздался протяжный крик.

Самолет?

Шубин в два прыжка очутился наверху. Но опасность появилась не с воздуха. Павлов показывал в сторону моря.

Вдали Шубин увидел что-то темное, очень длинное.

Подводная лодка?

Наяву повторялся его кошмар! С томительной последовательностью поднималась из воли боевая рубка, потом всплыл узкий утюгообразный корпус. Вода расступалась без пены, без всплесков.

Ветер стих. Вокруг штилевое море. На светлой полосе лежала подводная лодка, очень одинокая.

Есть ли на ее палубе орудие? Нет! Только спаренные пулеметы, два коротких ствола, поднятых под углом! Сейчас, когда подводная лодка немного развернулась, это очень ясно видно.

И боевая рубка необычайно высока! Длинная прямая тень от нее падает на воду. На одной-единственной подводной лодке видел Шубин подобную рубку.

Все приметы налицо!

Будто материализуясь на глазах, уплотняя взвешенную на воздухе влагу и зыбкий лунный свет, возник перед Шубиным «Летучий голландец» — весь из бликов и теней!..

Мгновенный военный рефлекс — атаковать! Кинуться на врага и забросать глубинными бомбами!

— Заводи моторы!

Шубин кубарем скатился на палубу катера. За ним, грохоча автоматами, — Фаддеичев и Шурка. Палуба затряслась под ногами. Павлов был наготове, мотористы быстро запустили один из моторов. Второй завелся на ходу.

Транспорт словно бы прыгнул назад, к берегу. Секунду видны были фигурки разведчиков у мачты. Потом, на крутом развороте, притопленный корабль закрыло буруном, поднявшимся за кормой.

Но, пока катер стоял, приткнувшись к борту транспорта, то сливался с ним, а едва лишь отскочил, как сразу же перестал быть невидимкой.

На подводной лодке заметили атакующий торпедный катер. Рубка начала уменьшаться.

По обыкновению, не приняв боя, «Летучий голландец» шел на погружение.

И только тогда Шубин вспомнил, что глубинных бомб у него нет! Ведь они у Князева. А Князев далеко — если уцелел!

— Товсь! Залп!

Шубин выпустил обе торпеды в погрузившуюся подводную лодку.

Море продолжало наплывать с норда сплошной слитной массой, равнодушно отсвечивая при луне. Оно даже не поморщилось…


4

Катер лег на курс к базе.

Павлов смотрел только вперед, часто сверяясь с компасом. Шубин стоял рядом, подняв воротник. Он беспрерывно курил. Даже не зажигал спичек — прикуривал папиросу от папиросы.

Помнится, Готлиб, а может, Рудольф заявил в кают-компании, что «Летучий» умеет по желанию превращаться и транспорт. «Но, понятно, затонувший», — было оговорено.

Как понимать это?

В данном случае скорее уж транспорт превратился в подводную лодку.

Но к чему было ей шнырять вокруг транспорта? Охраняла консервы с компотом? Вряд ли. Были у нее поручения поважнее, судя по рассказу Олафсона.

Луна неслась вдогонку за катером, прорываясь сквозь тучи. Темнело, светлело, опять темнело. Так поезд, приближаясь к Севастополю, быстро проскакивает один туннель за другим…

Вдруг — резкий толчок! Ткнулись в гору?

Павлов не успел взять на себя ручки машинного телеграфа. Раздался омерзительный скрежет — днище катера ползло по камню!

Потом скрежет перешел в вон и свист — злорадно подскакивающие звуки «Ауфвидерзеена». Подлый мотив! Догнал-таки наконец!

Шубин машинально провел рукой по лбу. Ладонь стала мокрой, липкой. Расшиб лоб о щиток!

Рядом что-то бормотал Павлов, пытаясь встать. Наверно, ударился грудью в штурвал.

Шубин заглянул в люк:

— Живы?

— Расшиблись малость! А что это?

— Сидим на камнях!

— Клинья, чопы, товарищ командир? — Голос боцмана за спиной.

— Действуй!

Но пробоин было слишком много. Вода заливала таранный и моторный отсеки.

Почему же катер еще держится?

Оказалось, что он держится не на воде, а на камнях.

Шубин перегнулся через борт. Фонтанчики пены били в лицо. Все же удалось разглядеть, что катер как бы провис между двумя камнями, сильно при этом накренясь.

И опять мотив «Ауфвидерзеена» надоедливо застучал в мозгу. Шубин увидел косо висящую картину в кают-компании «Летучего голландца». Словно бы по волшебству перенесся внутрь рамки. «Летучий голландец» поманил за собой, завертел-закружил и вывел… Но куда он вывел? На картине камней нет. Видна лишь зеленая вода и завихрении пены. Камни — вне рамки, ниже правого ее угла…

— Пластырь заводить? — вздрагивающий голос Дронина.

Интонации тревоги в голосе моториста встряхнули и отрезвили Шубина. Он преодолел минутную слабость. От него ждут решения! Судьба катера и команды зависит от его решения! И он снова ощутил себя рассудительным, собранным, хладнокровным, как и положено быть командиру перед линем смертельной опасности.

— Все лишнее — за борт!

Катер надо облегчить, чтобы легче было снимать с камней!

В воду тяжело плюхнулась торпеда. Туда же отправился пулемет, сорванный с турели.

Боцман только кряхтел и вздыхал, расставаясь с катерным добром.

— Ящички-то хоть оставьте, товарищ командир!

— Какие ящички?

— Да парочку с транспорта прихватил. Компот.

— За борт!

Павлов что-то сказал рядом. Шубин помог ему подняться.

— Но где наше место? — растерянно пробормотал Павлов. — Ведь я шел по компасу. Берег должен быть в пяти милях.

— Вот это правильный твой вопрос, — сказал Шубин, подчеркнуто спокойно, даже, с оттяжечкой. — Очнулся человек, спрашивает окружающих: «Где я?» Так и ты. Давай-ка искать свое место!

Он включил лампочку под козырьком рубки и осветил карту.

Но в карте даже и не было нужды. Моряк умеет мыслить картографически подобно математику, который с легкостью ворочает в уме глыбы многозначных чисел. Мысленно Шубин промчался вдоль Моонзундского архипелага, проверяя по пути все опасности: банки, мели, оголяющиеся камни.

Моторы были заглушены. В наступившей тишине ухо сильн различать плеск воды. Он выделялся на каком-то мерном, рокочущем гуле. Прибой? Похоже, но не прибой.

Восточную часть неба, и, по-видимому, не очень далеко, прочертило несколько ракет. Наметанный глаз Шубина успел разглядеть справа две башни, на небольшом расстоянии друг от друга. Маяки! Фонари на них погашены. В военное время маяки работают только по указанию.

Шубин узнал их и присвистнул. Лишь в одном месте на побережье маяки отстоят так близко друг от друга.

— Вот оно, твое место! — Он сердито ткнул пальцем в карту. — Смотри, куда привез!

— Ристна?! — Павлов лихорадочно зашуршал картой. — Не может быть! Ведь это расхождение с курсом на двадцать три градуса!

Шубин промолчал. Он напряженно вглядывался в темный, безмолвный берег. Сомнений теперь не было.

Торпедный катер по непонятным причинам отклонился от правильного курса и с разгона ткнулся в прибрежные камни мысе Ристна, крайней западной оконечности острова Хиума!

На Хиума — сильный немецкий гарнизон. Это еще больше осложняло положение.


5

Рация, по счастью, была не повреждена. Чачко отстучал на базу о случившемся. Затем сравнительно быстро удалось разыскать в эфире князевского радиста.

Князев, «поводив» за собой вражеский самолет, сбросил наконец «гада с хвоста» и теперь ожидал в указанной точке рандеву — в двадцати милях от Ристны.

Шубин приказал ему немедленно идти к Ристне.

— Поторопиться не мешает, — проворчал Дронин. — Грубо говоря, тонем, товарищ командир.

— А ты грубо не говори! Знаешь ведь: не люблю грубости!

Кто-то нервно засмеялся.

Матросы беспрерывно вычерпывали воду. В днище и в бортах было несколько пробоин. Да, тут пластырь поможет, как мертвому припарка! Таранный и моторный отсеки все больше наполняются водой. Скоро она начнет переплескивать через борт.

Нечто сходное произошло этой весной в шхерах. Однако там сразу же подвернулся безлюдный лесистым островок. А здесь под боком Хиума, где немцев полным-полно.

С берега, однако, не стреляли. Шубин не понимал этого. Наблюдательные посты не могли не засечь катер. По всем правилам на него должен был сразу же обрушиться шквал артиллерийского и пулеметного огня.

Но, конечно, в данном случае не Шубину было учить фашистов правилам.

Вся надежда на Князева. Однако ему «топать» до Ристны не менее получаса. Дронин прав: запросто можно потонуть, не дождавшись Князева.

Шубин нетерпеливо огляделся.

Опасность всегда делала его энергичнее, инициативнее, собраннее, — главное, собраннее! По-прежнему стучал в мозгу надоедливый мотив, по Шубин уже не обращал на него внимания. Весь сосредоточился на решении задачи: как в этих необычайно грудных условиях спасти катер и команду?

«Летучий» тоже сидел на камнях — в шхерах. И посадил сто не кто иной, как он, Шубин. Но тогда буксиры были рядом. Они тотчас же сволокли «Летучего» с камней.

Да, пожалуй, он отквитался за шубинскую хитрую каверзу. Уплатил свой долг полностью и почти той же монетой.

Теперь-то ему хорошо! Гуляет себе по Балтике взад и вперед. Набрал воды в систерны — нырнул! Продул сжатым воздухом — вынырнул!

Шубину бы так! Но нет, у него, к сожалению, систерн.

Хотя…

Почему бы не приделать к катеру систерны?

Шубин засмеялся. Павлов и Фаддеичев с удивлением смотрели на него.

— Есть мысль, товарищи! Катер с подводную лодку прекратим!

Матросы в ужасе переглянулись. В уме ли их командир? Не помешался ли от переживании? Катер — в подводную лодку?!

— Временно, товарищи, временно! — успокоительно сказал Шубин. — Чтобы остаться на плаву, дождаться Князева. Боцман! Мешки Бутакова сюда! Баллон со сжатым воздухом цел?.. Да поворачивайся ты! Тонем же!

Два резиновых мешка были уже пусты. Запасное горючее из третьего вылили. Ни к чему оно! Все равно придется ползти на буксире. Мешки поспешно затолкали в таранный отсек, присоединили к ним шланг компрессора, открыли вентиль.

И произошло чудо!

— Ура! — прошептали рядом с Шубиным.

Это был юнга. Опустив бесполезный черпак, он завороженно следил за тем, как выравнивается катер, медленно-медленно поднимаясь над водой.

Сжатый воздух начал раздувать мешки, а те, в свою очередь, стали постепенно вытеснять воду из отсеков. Да, систерны! Нечто вроде самодельных систерн!

Вот каков он был, удивительный Шуркин командир! Словно бы вцепился могучей рукой в свой тонущий катер и наперекор стихиям удержал его на плаву!..

Впрочем, это было неточно: на плаву. Катер по-прежнему сидел в ловушке, между двух камнем, но, выровняв его, Шубин предотвратил дальнейшее разрушение. Сейчас расторопный боцман уже мог завести под днище брезентовую заплату-пластырь, а маленькие отверстия забить чопами и паклей; в общем, сделать все, что положено делать в подобных случаях.

Шубин выпрямился. Он с удивлением отметил, что «Ауфвидерзеен» исчез. Победа вытеснила навязчивые мысли из мозга, как сжатый воздух — воду из отсеков!

А через несколько минут со стороны моря подгреб Князев. Он приблизился и подал буксирный конец.

Когда катер удалось стащить с камней и взять на буксир, оказалось, что валы погнуты, винты поломаны, кронштейны отлетели.

Шубин приказал всей команде перейти на катер Князева. На поврежденном катере остались только трое: он сам, Павлов и боцман.

Хорошо еще, что волна была небольшая.

Катер, низко сидящий, лишенный хода, мотало из стороны в сторону. Шубин стал у штурвала. Плечи ныли — с таком силой сжимал штурвал. Старый катер, на котором воевал с начала воины, сделался как бы продолжением его тела. Он мучительно ощущал каждый толчок на волне.

Шансов довести катер до базы было мало, Шубин понимал это. Но упрямая вера в счастье вела и поддерживала его.

Катер прыгал на волнах. Небо было полосатое от туч. Казалось, оно вздувается и опадает, как тент над головой.

Утром моряки увидели наш самолет, летевший навстречу. На бреющем он пронесся над катерами, ободряюще качнул крыльями, улетел, вернулся.

Князев и Шубин плыли следом, будто привязанные к нему серебряной волшебной нитью.

Так авиация обычно наводит на цель. На этот раз летчик показывал, что нужно держаться ближе к берегу, там меньше качает. Но берег-то ведь вражеский!

Ничего не понимая, Князев и Шубин плыли мимо Хиумы, дивясь тому, что их не обстреливают. Заколдованы они, что ли?

Только дома моряки узнали, что на Хиуму был высажен десант. Бои шли ночью на восточном берегу. Павловский катер потерпел аварию на западном. («Шеи немцев были повернуты в другую сторону», — так прокомментировал Шубин это обстоятельство.)

После полуночи немцы стремительно покатились на юг, спеша переправиться с Хиумы на Саарему. К утру на острове не осталось ни одной рыбачьей лодки.

До Шубина ли было немцам?

— И еще споришь: не везет! — говорили Шубину товарищи. — В кои веки кораблекрушение потерпел, и то повезло: к наступательной операции подгадал!

— А это нам всем повезло, — с достоинством отвечал Шубин. — Осенью тысяча девятьсот сорок четвертого года наступательная операция на Балтике — не случай, а закономерное явление! При чем же тут наше «везет — не везет»?..


КЛЕЙМО «СКФ»


1

Первые несколько часов после возвращения шубнины ходили в героях.

Шурка, по обыкновению, разглагольствовал среди своих взрослых «корешей» — матросов с других катеров:

— Потом на волнишке стало бить, потряхивать. Думаем: как бы не пропал наш командир! Гвардии старший лейтенант Князев говорит: «Я подойду к вам, товарищ командир! Надо вас снимать!» — «Подожди! — отвечает гвардии капитан-лейтенант. — Нельзя катер бросить в беде! Справимся! Выгребем!» И выгреб! Шубин же!

А боцман вслух горевал о трофейных консервах, которые пришлось выбросить за борт:

— Вскрыть даже ящики не успел. Так и не знаю, что это за консервы. А пригодились бы! Иностранного моряка будем угощать, а что я к столу подам?

Но к вечеру в дивизионе стало известно, что контр-адмирал очень сурово разговаривал с Шубиным.

«За спасение людей и катера спасибо! — будто бы сказал он. — Но аварию тебе, Шубин, простить нельзя!»

Авария, тем более со время наступления, — случай из ряда вон, ЧП[10].

Начальство рассудило правильно: «Кому много дано, с того много к спросится». Шубину было много дано — от таланта до орденов. И спрошено поэтому было полной мерой!

— Завтра в десять представите объяснение причин аварии, — приказал адмирал, переходя в знак немилости на «вы». — Не представите удовлетворительного объяснение — отрешу от должности вас и Павлова и отдам под суд!

Дорого же, однако, обошлась Шубину его встреча с «Летучим голландцем», — третья по счету…


2

Запасшись папиросами, Шубин и Павлов заперлись в комнате. Дом, куда их поставили на квартиру, стоял на окраине рыбацкого поселка, недалеко от гавани.

Через час или полтора в комнате было уже полутемно от табачного дыма. Как сквозь дымовую завесу, прорывались моряки к цели — к разгадке аварии у западного берега Хиумы.

Конечно, не так трудно было промямлить какую-нибудь общепринятую фразу покаяния. Начальники, вообще говоря, жалостливы к кающимся. Но Шубину это как раз было трудно. По-честному он не мог бы так.

Слишком сильна была его вера в себя, чтобы поступиться ею без борьбы. И эту веру он, как правило, переносил на своих подчиненных. Павлов был надежен, так считал Шубин.

Это не значит, однако, что Шубин не был требователен по службе. Наоборот! По требовательность и недоверчивость — вещи разные.

Шубин не уставал повторять своим офицерам, что на войне, да и вообще в жизни, очень важна инерция удачи, иначе говоря — неустанно вырабатываемая привычка к счастью. Нельзя допускать необоснованных сомнений в себе, колебаний, самокопании.

Горький сказал: «Талант — это вера в себя, в свои силы». По почему горьковские слова применимы лишь к писателям, а не ко всем людям, к представителям различных профессий, в том числе и военным морякам?

Лет семь или восемь назад учебный корабль, на котором проходили практику курсанты четвертого курса, втягивался в устье Северной Двины. Шубин выполнял обязанности вахтенного командира. Рядом, на мостике, стоял профессор Грибов, который был начальником практики.

В данном случае, вероятно, вполне уместно было бы вызвать с берега лоцмана. Но Грибов не сделал этого.

Он приказал передать семафором: «Прошу разрешения лоцмана не брать. На мостике — практикант. Не хочу портить характер будущего офицера».

И Шубин навсегда запомнил это…

Он отмахнул рукой плававшие над столом клубы дыма, заглянул в лицо Павлову:

— Ну-ну! Не будем падать духом. Будем трезво рассуждать. Если не мы с тобой виноваты, то кто же тогда виноват? Компас?

Да, выбор невелик: либо командир катера, либо компас.

— Кстати, вспомни, шли на одном магнитном. Гирокомпас выбыл из строя еще на подходе к притопленному кораблю.

Павлов угнетенно кивнул.

Итак, на подозрении магнитный компас.

Шубину представилось, как Грибов в задумчивости расхаживает взад и вперед у своего столика в аудитории.

«Разберем, — начинает он, — случаи с бывшим курсантом нашего училища Шубиным. Будем последовательно исключать одно решение за другим…»

Далее Грибов, наверно, сказал бы о пейзаже.

«На войне, — учил он, — пейзаж перестает существовать сам по себе. Все, что совершается в природе, может влиять на ход событии и должно обязательно приниматься в расчет навигатором».

Но что совершалось и природе перед аварией? Море было штилевое. Из-за туч проглядывала луна.

Если бы компас соврал где-нибудь на Баренцевом море, полагалось бы учесть в догадках северное сияние.

С давних времен сохранилась поморская примета: «Матка (компас) дурит на пазорях», то есть при северном сиянии. Ведь сполохи на небе подобны зарницам: те возвещают о грозе, эти — о магнитной бурс. Порыв магнитной бури, бушующей в высоких слоях атмосферы, невидимое «дуновение», может коснуться стрелки магнитного компаса и отклонить ее, а вслед за нею и корабль от правильного курса.

Но авария произошла не на Баренцевом, а на Балтийском море. Здесь северные сияния редки.

Робкий стук в окно.

— Кто?

— Боцман беспокоит, товарищ гвардии капитан-лейтенант! Ужинать будете с товарищем гвардии лейтенантом?

— Хочешь есть, Павлов? Нет? И я нет. Спасибо, Фаддеичев, не надо ничего!

— Как же так: и обедали плохо и ужинать не будете?.. — Долгий соболезнующий вздох. — Англичанину передать, чтобы завтра пришел?

— Да! Завтра. Всё завтра!

Слышно, как боцман топчется под окном. Потом тяжелые шаги медленно удаляются.

Через полчаса опять стук, на этот раз в дверь.

— Кто там еще?

— Открой! Я.

Князев перешагнул через порог и остановился.

— Ух! Накурили как! Что же без света сидите? Вечер на дворе.

Павлов встал и зажег керосиновую лампу над старомодным четырехугольным колпаком. Полосы дыма медленно поползли мимо лампы к открытой форточке.

— Не надумали еще?

— Кружим пока, — неохотно ответил Шубин. — Ходим вокруг да около.

— Вокруг чего?

— Да компаса магнитного. Вокруг чего же еще?

— Ага! Ведь вы при одном магнитном остались. Гирокомпас-то растрясло?

— Вышел из строя, пока самолет нас гонял. То и дело стопорили ход.

Пауза.

— Не сдвинули ли мягкое железо?

— На выходе я определял поправку. Компас был исправен.

— Может, в карманах было что-нибудь, что могло повлиять на девиацию: нож, ключи, цепочка?

Мысленно Шубин и Павлов порылись в карманах. Нет, во время похода металлического не было ничего. Шубин невесело усмехнулся:

— Вспомнил шутку профессора Грибова, единственную, которую слышал от него за все четыре года обучения: «Без опаски можно подходить к компасу только в одном-единственном случае — обладая медным лбом. Медь не намагничивается».

— Слушай! — Князев быстро повернулся к Павлову. — А не взял ли ты случаем какой-нибудь металлический трофеи?

Шубин насторожился:

— Что имеешь в виду?

— Почему-то вообразилась ракетница. Мог же Павлов взять на транспорте что-нибудь на память, ну, скажем, ракетницу. Потом по рассеянности положил ее рядом с магнитным компасом и…

— Какие там ракетницы, что вы! — Павлов обиженно отвернулся. — Совсем за мальчика меня считаете?

— Да, металлического не взяли, ничего, — подтвердил Шубин. — Боцман лишь немного компота прихватил. Но ведь компот на девиацию не влияет.

Никто не улыбнулся его шутке.

— Минные поля! — торжественно изрек Князев. — Компасы крут на минных полях!

— Но их не было на пути. В Ригулди остались карты минных постановок. Я смотрел.

Павлов выдвинулся вперед и понес чепуху. Он забормотал что-то о секретном магнитном оружии.

Князей только вздохнул. Но Шубин слушал, не прерывая.

Пламя в лампе мигало и подпрыгивало. По стенам раскачивались длинные теми, похожие на косматые водоросли.

— Не меняют ли немцы, — говорил Павлов, — магнитное поле у берега? Не уводят ли корабль с помощью магнитной ловушки на прибрежные камни?

— Гм! — сказал Князев.

— Нет, вы вдумайтесь! Немцы знали уже о предстоящем отступлении. Вот и спрятали у берега нечто вроде магнитного спрута. Условно называю его спрутом. Но, возможно, у него были такие щупальца, особые антенны, что ли. Когда корабли проходили мимо и попадали в зону его действия…

Павлов поднял глаза на своих собеседнике: и осекся. Шубин молчал. Но лицо Князева сморщилось, словно бы он хлебнул какой-то кислятины.


3

Под утро Павлов и Князев, внезапно онемев, повалились ничком на свои койки. Головоломка со спрутом вымотала сильнее, чем иная торпедная атака.

Шубин еще немного посидел у стола, потом встал и потушил лампу. За окном светало.

До назначенного адмиралом срока осталось каких-нибудь три с половиной часа. А дальше — позор на всю бригаду, снятие с должности и суд!

Но Шубин, стиснув зубы, упрямо поворачивался спиной к этой страшной мысли. Пока нельзя переживать, зря расходовать нервную энергию! Всего себя надо сосредоточить на решении проклятой головоломки!

Павлов и Князев, накрывшись шинелями, уже оглушительно храпели наперегонки. Расслабляющее тепло стояло в комнате, как вода в сонной заводи.

Шубин открыл окно. Крепким октябрьским холодком пахнуло оттуда. Он поежился и, накинув шинель, присел на стул у окна. Что-то недовольно пробурчал Павлов за спиной, по-детски почмокал губами и натянул шинель на голову.

Аккуратно выметенная улица перед домом была еще пуста. Грибов как-то упоминал о том, что по субботам чистюли эстонки «драят медяшку», то есть чистят ручки дверей, совсем, как на флоте.

Эх, профессора бы сюда! С ним бы поговорить по душам! Он нашел бы, чего присоветовать. Порылся бы в своей папке со всякими штурманскими головоломками, поколдовал бы над нею и вытащил что-нибудь, что, на удивление, подходило бы к данному случаю.

Шубин представил себе, как его профессор раскладывает перед собой на столе портсигар, авторучку, блокнот, еще что-то. Затем снимает пенсне и, коротко дохнув на стеклышки, начинает протирать их неторопливыми, округлыми движениями.

Это он делает на каждом экзамене. А Шубин чувствует себя сейчас точь-в-точь как на экзамене.

Странно, однако, видеть Грибова так близко без пенсне. Глаза, оказывается, у него добрые, усталые, в частой сеточке стариковских морщин.

«Не собираюсь выгораживать вас, — ворчливо говорит он. — Не стал бы выгораживать в таких делах родного сына, если бы у меня был сын…»

«Понимаю. Николай Дмитриевич…»

«Подождите, я не кончил! Конечно, причина вне вас! («Как странно, — удивляется Шубин. — Почти то же, и в тех же выражениях я давеча говорил Павлову».) Продолжайте искать, товарищ Шубин, придирчиво осматриваясь! Вот, например, эти… ящики! Они мне представляются сомнительными…»

«И мне, товарищ профессор!»

Но это уже сон. Шубин крепко спит, уронив усталую голову на подоконник.

Голос Грибова настойчиво перебивают два других голоса: азартный, с петушиными нотками — Павлова и размеренно-рассудительный — Князева.

На фоне этого спора идут сны, причудливые, тревожные.

То представляется жадный магнитный спрут, новейшее секретное оружие, ловушка для кораблей, о которой толковал Павлов. То якорные мины, поставленные у берегов Хиумы, двусмысленно покачивающие своими круглыми головами на длинных шеях-минрепах. То корабль-призрак, накренившийся на борт, с обвисшим флагом, на котором скалится череп с перекрещенными костями, похожими на свастику.

И тут же почему-то кувыркаются, как дельфины, ящики с консервами. Выглядят на море несуразно, как это часто бывает во сне, и все же многозначительно!

Вдруг эти четыре видения заколыхались, завертелись, слились воедино.

Но Шубину было еще невдомек, что замысловатый гибрид из ящиков, корабля, мин, спрута и есть разгадка недавней аварии…


4

Шубин понял это, когда проснулся. Как открыл глаза и увидел залитую неярким октябрьским солнцем улицу, так и понял! Разгадка пришла к нему на цыпочках, пока он спал.

Консервы! Почему именно консервы должны находиться в тех ящиках, которые боцман «прихватил» с транспорта? Ведь их даже не вскрыли, так невскрытыми и выбросили за борт!

Кроме того, трудно предположить, что большой транспортный корабль был загружен одними консервами. Гарнизон на Моонзундском архипелаге нуждался не только в консервах. Он прежде всего нуждался в боезапасе, то есть в снарядах, патронах, гранатах и прочих изделиях из металла. А это существенно меняло дело.

Шубин заорал изо всех сил:

— По-одъем!

Князев и Павлов неположенно вскинулись. Они глядели на Шубина во все глаза, нашаривая ботинки под койками:

— Ящики? Какие ящики? Их выбросили за борт у Ристны, эти ящики.

— Но до Ристны-то с нами были? Верно? Металл, который находился в них, отклонял стрелку нашего компаса!

— Металл? Ты говоришь — металл? Какой металл?

— А вот этого не знаю пока. Но — буду знать!.

В десять утра Шубин был у адмирала. Тот встретил его неприветливо.

— Подготовили объяснение?

— Никак нет! Прошу отсрочки — до возвращения разведчиков с притопленного транспорта.

И Шубин доложил о своей догадке. Она показалась адмиралу настолько правдоподобной, что он немедленно распорядился дать шифрограмму на транспорт: «Обследовать трюм, уточнить характер груза!»

Но когда еще смогут это сделать разведчики! Конечно, не сразу и только между делом. А дел у них хватает.

Днем они не отлучаются от иллюминатора, ночью попеременно дежурят на палубе. Мимо проходят вражеские конвои. Хорошо бы сейчас нажать кнопку стреляющего приспособления или гашетку пулемета! Но приходится орудовать лишь радиоключом, выстукивая вызов на базу.

С площадок по этому вызову срываются в воздух самолеты, а из гавани стремглав выбегают торпедные катера — наперехват вражеских караванов!

Немцы, понятно, слышат чужую рацию, работающую под боком, но запеленговать ее нельзя: едва пристраиваются радисты к волне, как та пропадает, глубже зарывшись в эфир. Нахальный щебет возникает через некоторое время уже на новой волне и снова мгновенно пропадает. Сигнал очень короткий, условный, передача его занимает несколько секунд, не больше.

Уловка эта носит название «передача на убывающей волне».


5

Шубин выходил со своим отрядом в торпедные атаки, исправно топил корабли, — в общем, делал все, что положено делать, но тревога не оставляла его. Никогда, пожалуй, не волновался так за высаженных им разведчиков (конечно, исключая случай с Викторией).

Он представлял себе, как прибой все круче кладет транспорт на борт, как волны с шипением переплескивают через палубу. Мало-помалу море довершает разрушение, начатое советскими самолетами. Транспорт дотягивает последние свои дни, может быть, часы.

Не развалилась бы раньше времени эта старая бандура!..

Однако немцев вскоре «столкнули» с Сааремы, по выражению Шубина.

Надобность в пребывании разведчиков на притопленном транспорте отпала. Их сняла наша подводная лодка, которая возвращалась из операции.

Узнав о том, что разведчики вернулись, Шубин и Павлов, со всех ног кинулись к адмиралу.

Их приняли немедленно.

У стола адмирала стояли оба разведчика. Они были утомлены, небриты, но с достоинством улыбнулись морякам. На столе, возле письменного прибора, были кучей свалены шарикоподшипники!

Шубин и Павлов оцепенели, уставившись на них.

Были они разного диаметра, чистенькие, блестящие, в аккуратной упаковке из промасленной пергаментной бумаги.

Вот, стало быть, он, опасный металл, который вывел катер на камни!

— Кавардак такой в трюме в этом! — продолжал докладывать разведчик. — Ящик на ящике, и все перемешались. Попадались иногда и с консервами, но больше с ними вот, с шарикоподшипниками!

— Может, там еще что было, не знаем, — вставил второй разведчик. — Только часть трюма осталась незатопленной. Мы уж ходили по колено в воде.

Адмирал обернулся к Шубину:

— А ты почему-то считал — никель. Опаснее никеля! Сталь!

— Ну в точности по Пушкину, — с ожесточением сказал Павлов. — «Так вот где таилась погибель моя, мне костию смерть угрожала…»

— Не кость — металл!

— А вы еще не верили, что спрут, — укорил Шубина Павлов. — Как же не спрут? Только в пергаментной упаковке. И привередливый: деревянным брезговал, пропускал мимо, а к металлу сразу присасывался своими невидимыми щупальцами.

— Не просто к металлу, — поправил адмирал. — Только к чувствительной магнитном стрелке!

Шубин кивнул.

— Не исключено, что от работы электромоторов шарикоподшипники намагнитились. В ящиках они были уложены рядами, а это имело значение для усиления магнитного поля. Приблизившись к месту своей гибели в районе Вентспилса, транспорт, можно сказать, представлял из себя уже один огромный магнит.

— Цепочка из трех звеньев, — товарищ адмирал, — сказал разведчик. — Первое звено — корабль, второе — ящики с шарикоподшипниками, третье — магнитный компас на катере. И это еще не все!

Он подбросил на ладони сверкающий кругляш и быстро повернул его вокруг оси:

— Полюбуйтесь! На нем клеймо!

Три буквы стояли на каждом шарикоподшипнике: «SKF».

Шубин присвистнул:

— «СКФ»! Ого! Это же знаменитая шведская фирма! Шарикоподшипники, выходит, шведские?

— То-то и оно!

— А Швеция гордится тем, что полтора века не воюет?

— Ну вот, как видите! Воюют ее шарикоподшипники.

— Само собой! А я и забыл про это, — пробормотал Шубин сквозь зубы. — Бизнес не имеет границ.

— Каких границ?

— Я говорю: бизнес не имеет границ, товарищ адмирал! Из-за высоких прибылей Швеция, хоть и нейтральная, помогает Германии против нас.

— Не вся Швеция! Ее капиталисты! А шведские моряки, наоборот, помогают нашим людям. Были побеги из фашистских концлагерей на побережье Балтики. Беглецов, я слышал, прятали в трюмах шведских кораблей.

Шубин промолчал. Глаз не мог отвести от «опасного груза», от двойных стальных обручей, внутри которых сверкали шарики, плотно пригнанные друг к другу.

На этих шариках вертится колесо войны! Не будет их, и остановятся, оцепенеют танки, самолеты, вездеходы, амфибии, грузовые и легковые машины. Разладится весь огромный механизм истребления людей.

Теперь понятно, почему подводная лодка кружила подле притоплепного транспорта. Она охраняла тайну трех букв: «СКФ»!

А быть может, изыскивались способы как-то выручить, спасти ценный груз. Он, вероятно, направлялся не только для гарнизона Хиумы и Сааремы, но предназначался также и мощной курляндской группировке.

Что-то, однако, помешало спасти груз. Вернее всего, не хватило времени. С разгрузкой транспорта не успели обернуться, потому что Советская Армия и флот наступали слишком быстро.

«А возможно, это я спугнул подводную лодку, — подумал Шубин. Такая мысль была ему приятна, льстила его самолюбию. — Поединок не состоялся, по все же я спугнул ее!..»

Во всяком случае, «Летучий голландец», как всегда, был там, где совершался гнусный торг за спиной воюющих, где затевалась очередная чудовищная подлость, которая должна была продлить войну, а значит, и унести десятки, сотни тысяч человеческих жизней.


ОДИН ИЗ ГВОЗДЕЙ


1

Осенняя кампания 1944 года закончилась для Шубина на подступах к Павилости, в полутораста милях от Кенигсберга.

Торпедные катера были отведены в Ленинград, на зимний перестой.

Слово-то до чего унылое: перестой!..

Вынужденное бездействие всегда плохо отражалось на Шубине. Он делался неуравновешенным, раздражительным, даже капризным — как ребенок, которого оторвали от игр и уткнули лицом в угол.

В довершение всего они разминулись с Нэйлом!

Когда Шубин наконец вспомнил об английском моряке, его уже не было в Ригулди.

Оказалось, что наиболее ослабленную группу бывших военнопленных — и Нэйла среди них — спешно эвакуировали в тыл.

Куда? Адрес, адрес! Какой город, госпиталь? Эвакуаторы не знали.

Но что же произошло там, на реке Арамаке, Акатаре, Аматаке, — словом, на одном из трехсот притоков Амазонки? Что это за светящаяся дорожка, о которой упоминал Нэйл? При каких обстоятельствах встретился он с «Летучим голландцем»? Какой груз охраняла подводная лодка?

Молчание…

С беспокойством и состраданием поглядывала Виктория на непривычно угрюмого, задумчивого Шубина. Однажды она сказала:

— Будто бы читал книгу и тебя прервали на самом интересном месте, правда? Отозвали по неотложному делу. Потом вернулся, а книгу кто-то унес…

Зато «Ауфвидерзеен» был тут как тут!

Когда ум занят работой, посторонним мыслям просто не протиснуться в него. Вход мерехлюндии строжайше воспрещен! Но стоит прервать работу, и тут уж изо всех щелей полезет такая нечисть, что хоть волком вой!

На холостом ходу жернова мыслей перетирают сами себя. Сейчас они, под аккомпанемент «Ауфвидерзеена», бесконечно перемалывали одно и то же: тягостные воспоминания о пребывании Шубина на борту «Летучего голландца».

Снова и снова возвращался он к разговору в кают-компании.

Разговор был зыбкий, опасный. Он двигался зигзагом. Поддерживать его было куда труднее, чем «штормовать в открытом море», когда палуба так и падает, так и прыгает под ногами.

А ведь вдобавок Шубин был болен. Сознание его то помрачалось, то становилось зеркально ясным. Он словно бы засыпал и просыпался.

Но странно, что в таком состоянии запомнились даже отдельные жесты! Мимоходом брошенные слова!

Память, как губка, с жадностью впитала все без разбора. И теперь отдавала каплю по капле…

Это было мучительно.

Виктория старалась пореже оставлять его одного. Они много бывали на людях, ходили в театр, в гости.

— Старайся не вспоминать! — советовала она. — Все эти тягостные воспоминания — ну их! Ведь это как в сказке: оглянись — и злые чудища, целая свора чудищ, кинутся на тебя сзади и разорвут.


2

Новый год Шубины собрались встретить в Доме офицера.

Разложив на диване парадную тужурку. Шубин озабоченно прикреплял к ней ордена и медали.

За спиной раздавался дразнящий шорох. Это Виктория, изгибаясь, как ящерица, перед трюмо, натягивала через голову узкое длинное платье.

На вечеринках военнослужащие женщины уже появлялись в гражданском платье.

Потом она, покачиваясь, прошлась по комнате.

— Какое упоение, не можешь себе представить! Туфли на высоких каблуках!

— Неудобно же!

— Все равно упоение! Я так давно не танцевала!.. Милый, затяни мне молнию на платье!

Но с этой молнией, как всегда, возникали задержки, нельзя, однако, сказать, что досадные. После приходилось поправлять прическу, пудрить раскрасневшееся лицо…

— Мы опоздаем, милый, — шепнула Виктория, не оборачиваясь.

Звонок у входной двери был не сразу услышан.

— Два длинных, один короткий! Позывные Шубиных! Боря, к нам!

В узкий коридор, а потом и в комнату с трудом протиснулось что-то громоздкое, лохматое. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это длинная куртка мехом наружу. Человек внутри куртки был незнаком Шубиным.

Лишь когда он улыбнулся и сросшиеся на переносице черные брови забавно поднялись, Шубин узнал его. Джек Нэйл, судовой механик, предъявил свою улыбку вместо визитной карточки!

От удивления и радости Шубин не находил слов. Но гость нашел их, и это были русские слова.

— Спасибо! — неожиданно сказал он. — Драстуй, товарищ! — Подумав, добавил: — Пожалуйста…

Он замолчал и улыбнулся еще шире. Пока это было все, чему он научился в России.

Выяснилось, что некоторое время Нэйл служил в Заполярье, а теперь едет в Москву, в военную миссию, за новым назначением.

Худое лицо его было гладко выбрито. С клочьями пены и седой бороды он смахнул, казалось, лет двадцать. Подбородок выдвинулся резче. Рот, оказывается, был узким, решительным. Зато заметнее стали морщины.

— Но вы собрались в гости, — сказал Нэйл, переминаясь у порога с ноги на ногу. — Сегодня все встречают Новый год.

— Вы встретите его с нами! Мы приглашаем вас в Дом офицера… Но вы не представляете себе, как я рад вам!

— Не больше, чем я, — вежливо сказал гость. — Что ж, до часа ночи я в вашем распоряжении. В час тридцать отходит мой поезд.

— А сейчас двадцать два! Когда же мы успеем поговорить? Ведь вы не досказали еще об этой реке, притоке Амазонки.

Шубин умоляюще посмотрел на Нэйла, потом на Викторию. Она не могла видеть его умоляющим.

— Мы останемся дома, только и всего! — объявила она, под улыбкой скрывая огорчение. — Я сымпровизирую ужин. Мистер Нэйл извинит нас за скромность угощения.

Шубин радостно объявил, что у него есть НЗ[11]. В ответ Нэйл, ухмыляясь, вытащил из кармана плоскую флягу:

— Думал, чокнусь сам с собой в поезде, если не застану вас в Ленинграде. Адрес дали мне североморские катерники, но, как говорится, без гарантии. Бренди, правда, слабоват.

Он признался, что всем напиткам на свете предпочитает русскую водку.

— Так же крепка, как ваши морозы и ваша дружба, — значительно сказал он.

Подавив вздох, Виктория сменила парадные туфли на растоптанные домашние, подвязала фартук и принялась хозяйничать.

А мужчины, улыбаясь, уселись друг против друга. Происходил тот традиционный обряд, который обычно предшествует беседе двух друзей, встретившихся после долгой разлуки: обоюдное похлопывание по плечу, подталкивание в бок, радостные возгласы и бессмысленный смех.


3

— Я не могу понять ваше лицо, — сказал Шубин, когда наконец уселись за стол. — Сколько вам лет?

— Сорок шесть.

— Когда вы улыбаетесь, вам можно дать меньше. Но в концлагере я думал, что вы ровесник Олафсону.

— Это не только концлагерь. Это еще и Шеффилд.

Нэйл задумчиво разгладил ладонью скатерть.

— Вас интересует Аракара, один из притоков Амазонки. Но ведь я шел к ней издалека, из Шеффилда. Отправная точка в моей биографии — Шеффилд. Если вы ничего не узнаете о нем, то не поймете, почему я, оружейник и потомок оружейников, стал моряком, бродягой, а в тысяча девятьсот сорок втором году, в разгар войны, очутился в нейтральной Бразилии. Итак, Шеффилд. Он расположен в графстве Йоркшир, которое славится не только своими свиньями, но и своей сталью. В прошлом веке там обосновались Армстронги и Виккерсы. За ними пришли и мы, Нэйлы. Наши семьи, как говорится, не ладили между собой… — Он мрачно усмехнулся. — Ведь «Нэйл» по-английски значит «гвоздь». А как гвозди могут относиться к молотку или руке, которая держит этот молоток?..

Все мужчины в нашей семье умирали, не достигнув сорока лет. Я один, как видите, перевалил этот рубеж. Обманул своих хозяев, вовремя сбежал от них.

Вы скажете, что мои отец и дед, квалифицированные рабочие, получали большое жалованье и премии за срочность? Да! Когда отец, надев в воскресенье котелок и праздничный сюртук, под руку с матерью шел в церковь, нищие говорили ему: «Сэр!» Родители имели коттедж и небольшой счет в банке. Но это была крупицы по сравнению с тем, что выручали на производстве оружия Армстронги и Виккерсы. Они были главными убийцами. Конечно, и мы, Нэйлы, помогали им убивать.

Мой отец умер на работе, возле своего станка.

Заказ был срочный: броневые плиты для танков. Тогда, в тысяча девятьсот шестнадцатом году, это было новинкой. Новое секретное оружие того времени! И оно сыграло свою роль под конец войны.

Отец свалился ничком на станок. Я не успел подхватить его. «Переработался», — сказали врачи. Эпитафия из одного-единственного слова!

Что ж, Виккерс не торопясь раскрыл свою большую бухгалтерскую книгу, списал отца, потом приплюсовал к основном сумме цену выработанных в этот день броневых плит.

Но я не хотел, чтобы меня списывали или приплюсовывали! — Нэйл стукнул по столу ножом. — Извините!.. Один из гвоздей взбунтовался! Это был я. Бунт гвоздей — невидаль на заводах Виккерса. Но мне было плевать на все.

«Надо вдосталь надышаться перед смертью», — решил я. И ушел в море. Сначала я плавал кочегаром, потом кончал училище и стал судовым механиком. Это было не просто в те годы.

Вам, молодым, трудно вообразить гавани послевоенного времени. Кризис! Кризис! Толпы безработных докеров на пирсах. Много женщин с черными повязками на рукавах. Корабли, поставленные на мертвые якоря. И — кладбища кораблей! На одной банке в Северном море, в районе, где происходила знаменитая Ютландская битва, я насчитал три с лишним десятка торчащих мачт. Будто лес, затопленный в паводок…

Историки до сих пор спорят о том, кто же победил в Ютландской битве: немцы или англичане? Я считаю: победил «Летучий голландец»!

— Разве он уже был тогда? — удивился Шубин.

— Ну не он, предшественники его! Неужели вы не поняли, что по морям скользит целая вереница «Летучих голландцев»? Да, бесшумно и быстро, как волчья стая!..

Одно время я думал так же, как вы. Я с облегчением вздохнул, узнав о смерти компаньона Виккерсов, сэра Бэзила Захарова. Но через несколько лет стало известно, что Гитлер наградил орденом Генри Форда. «Эге-ге!» — сказал я себе, и в голове у меня прояснилось.

«Не буду воевать! — беспрерывно твердил я. — Ни за что не буду! Не хочу работать на виккерсов и захаровых!»

Но случилось так, что я не сдержал зарок.


4

В тысяча девятьсот сорок втором году я служил на одном бразильском речном пароходе, который ходил по Амазонке, развозя груз и пассажиров по пристаням.

В шутку мы называли его «землечерпалкой». Он был очень старый, колесный. Чудо техники девятнадцатого века! Весь скрипел на ходу, будто жаловался на своих нерадивых хозяев. Эти скупердяи, видите ли, жалели денег на ремонт! Однако силенка в его машинах еще была! И напоследок он доказал это…

Мы отправились в рейс при зловещих предзнаменованиях.

В Южной Америке, надо вам знать, полно фольксдойче, то есть переселенцев немецкого происхождения. Большинство из них были организованы в союзы и не теряли связи с фатерландом. Считалось, что они потенциальная опора Гитлера.

Случаи торпедирования бразильских кораблей участились. Немецкие подводные лодки запросто заходили в устье Амазонки.

Бразилия пока соблюдала нейтралитет, но ведь немцы не очень-то считались с нейтралитетом.

Упорно поговаривали о готовящемся фашистском перевороте. В Рио рассказывали, что подводные лодки «неизвестной национальности» буквально роятся у бразильских берегов.

А фольксдойче каждую ночь передают в море световые сигналы, чтобы облегчить высадку десанта.

В одном женском монастыре, где аббатисой была немка, обнаружили рацию. Монашки укрывали ее в притворе церкви и отстукивали свои шифровки под торжественные звуки «Te-Deum»[12].

Впрочем, нас немного успокаивало то, что «Камоэнс» совершает рейсы лишь в среднем плесе Амазонки, и то главным образом по ее притокам, которые соединяются друг с другом. «В такую даль, — думал я, — не забраться немецким подводным лодкам! И к чему мм туда забираться?»

— А глубины? — спросил Шубин, напряженно слушавший своего гостя.

— Глубины позволяли это, особенно сразу после сезона дождей. Тогда вода поднимается на сорок — пятьдесят футов выше своего уровня. Потом, на протяжении нескольких месяцев, она медленно спадает.

Бассейн Амазонки, как вам, вероятно, известно, представляет собой громаднейшее в мире болото, более или менее топкое. Связь с людьми, живущими в маленьких поселках по берегам рек, осуществляется только с помощью пароходов.

За рейс мы обходили Тракоа, Тукондейру и Рере — три самых захолустных притока Амазонки.

На плантации доставляли почту, консервы, рис, сахар и сухую муку, точнее, истолченный в порошок корень одного растения, забыл его название. Бразильцы сыплют этот порошок в похлебку, посыпают им мясо и даже добавляют в вино. А с плантаций забирали коричневые шары каучука, его сгустившийся сформованный сок, и, кроме того, конечно, бананы, какао, ананасы.

По палубе приходилось пробираться бочком. Ведь на «Камоэнсе» были и пассажиры: рабочие — добыватели каучука, их жены и дети.

Люди лежали на палубе вповалку, подложив под голову сумки с пожитками. Это был первый «этаж». Затем шли второй и третий — гамаки, развешанные один над другим. И, наконец, была еще крыша, которую подпирали столбы. Туда забирались любители свежего воздуха и располагались среди связок бананов и клеток с курами, утками и поросятами.

Наверху, однако, было небезопасно. Иногда пароход, обходя мель или плывущий сверху плавник[13], круто отклонялся к берегу. Свесившиеся над водой ветви деревьев могли, как метлой, смести зазевавшихся пассажиров.

А в воде их поджидала пирайя. Слыхали с такой рыбке? Нет? О! Будет пострашнее аллигаторов! Небольшая, не длиннее селедки, но на редкость свирепая и прожорливая. Своими глазами видел, как стая этих рыб набросилась на весло, опущенное в воду, и выкусила из него целый кусок. Мне рассказывали, что у некоторых индейских племен — только не у Огненных. Муравьев, это я точно знаю, — принято опускать мертвецов в реку, чтобы пирайя обглодала их до костей. Занимает всего несколько минут. Потом скелеты красят и вывешивают у входа в хижину.

Не зря я упоминаю об этих пирайях. До них еще дойдет черед!

Ну, стало быть, наш поев ковчег, безмятежно шлепая плицами, подвигался себе по реке Рере, чтобы в положенное время свернуть и устье Тракоа. Происшествий никаких! Население ковчега ело, пило, пело, плакало, переругивалось, хрюкало, кудахтало.

Тишина на пароходе наступала только ночью. Но тогда над водной гладью начинали звучать голоса болот и тропического леса.

В ночь накануне встречи с «Летучим голландцем» мне было не до этих призрачных голосов — я находился в машинном отделении. Вдруг команда: «Стоп! Малый назад!» И потом по переговорной трубе меня вызывают на мостик, а голос у капитана, слышу, злющий-презлющий.

«С чего бы это он?» — думаю.

Ну, вытер руки паклей, выбрался наверх.

Корабль покачивается посреди реки, удерживаясь на месте ходами. По обеим сторонам — черные стены леса. Плес впереди сверкает, как рыбья чешуя. Ночь безлунная, но звездная, полная, знаете ли, этого странного колдовского мерцания, мелькающих в воздухе искр.

Оказывается, второй помощник, стоявший вахту, по ошибке свернул не в то устье.

И сделал это, заметьте, уже давно — почти сразу после захода солнца.

Парень был молодой, самонадеянный. Прошел, наверно, миль двадцать пять вверх по реке, принимая ее за Тракоа. Спохватился, лишь когда рулевой сказал ему: «Что-то долго не открывается пристань на правом берегу».

Там, знаете ли, принято в ожидании парохода зажигать факелы и размахивать ими среди зарослей, чтобы облегчить подход к пристани.

Пристань должна была открыться на двадцать второй миле от устья. Тогда, совладав со своим мальчишеским самолюбием, второй помощник приказал разбудить капитана.

Впрочем, скажу вам, в бассейне Амазонки заблудиться не мудрено. Все эти реки и речушки похожи ночью друг на друга, как темные переулки, в которые сворачиваешь с главной, освещенной, улицы.

Но, когда капитан пробормотал; «Аракара», мне, признаюсь, стало не по себе.

Ни поселков, ни плантаций на реке Аракаре нет. По берегам ее живет племя Огненных Муравьев. С недавнего времени их стали подозревать в каннибализме.

Аракара по-настоящему еще не исследована. Да что там Аракара! Даже такая река, как Бранку, в общем уже обжитая и протяженностью с триста миль, до сих пор не положена на карту.


5

«Ничего не видно, — сказал капитан, опуская бинокль. — Зато слышно хорошо. И это мне не нравится. Прислушайтесь!»

Ночь в тех местах не назовешь тихой. Воздух дрожмя дрожит от кваканья миллионов лягушек. По временами доносится издалека мучительный хрип, словно бы кто-то умирает от удушья. Это с отмели подает голос аллигатор.

Но над кваканьем и хрипом аллигатора господствует ужасающий рев. Сто львов, запертых в клетке, не смогли бы так реветь. Да что там львы! Я всегда рисовал в своем воображении ящера, который очнулся от тысячелетнего сна и оповещает об этом мир, выползая из своего логовища.

Но это всего лишь обезьяна-ревун. Просто разминает себе легкие перед сном, забравшись на свой «чердак», то есть на самую верхушку дерева.

«Ну? — поторопил меня капитан. — Слышите?»

Да! Что-то необычное примешивалось к этому хору. На болоте, в лесу, словно бы отбивали такт!

Мне вспомнился Шеффилд. Так работает паровой молот. Но, конечно, здесь это сравнение было ни к чему.

«Индейский барабан», — пробормотал капитан.

«Скорее, топот многих ног», — возразил помощник.

«Пляска духов!» — вполголоса сказал рулевой.

Мы переглянулись.

Я, конечно, знал об этой священной пляске. По слухам, ее совершают раз в году, в безлунные ночи, на специально расчищенных полянах. При этом приносятся человеческие жертвы. Толковали о том, что Огненные Муравьи прячут в недоступных зарослях своего идола, по-видимому, нечто вроде мексиканского Вицилипуцли, бога войны. И культ его, древний, кровавый, сохраняется в строжайшей тайне.

Я расстегнул последнюю пуговицу на рубашке.

Ну и духота!

В машинном отделении — сто два градуса по Фаренгейту, но наверху немногим лучше. Неподвижный воздух наполнен запахами гниения, ила, застоявшихся испарений болота.

Громадные, пятидесятиметровые, деревья протянули над рекой ветви, с которых свисают плети лиан.

Под этим лиственным пологом чувствуешь себя так, будто тебя засадили внутрь оранжереи. Не хватает воздуха, рубашка липнет к телу, сердце выбивает тревожную дробь. И выйти нельзя! Заперт на замок!

Прислушиваясь к грохоту барабанов — если это были барабаны, — наш рулевой зазевался. «Камоэнс» стал лагом к течению, потом ударился бортом о песчаный перекат.

От сильного толчки пассажиры проснулись.

Тотчас изо всех закоулков «Камоэнса» понеслись протяжные, взволнованные жалобы:

«Где мы? Почему мы стоим? Мы тонем?»

Капитан сердито обернулся к помощнику:

«Заставь их замолчать!»

Тот сбежал по трапу.

Но, вероятно, он сболтнул о пляске духов, потому что жалобы стали еще громче. Страх, как головешка на ветру, перебрасывался по палубе из конца в конец, разгораясь сильнее.

И вдруг шум стих. Только плакали дети, а матери вполголоса унимали их.

Мы увидели светящуюся дорожку на воде!


ПУЛЕМЕТЧИКИ И РЫБА ПИРАЙЯ


1

— Как — светящуюся дорожку? — Виктория с удивлением оглянулась на Шубина. — Это же ты видел светящуюся?

— Я видел в шхерах, Нэйл — на реке. И как выглядела она, камрад?

— Она выглядела странно, — ответил Нэйл. — Будто гирлянда праздничных фонариков была подвешена на ветках, потом провисла под своей тяжестью и опустилась на воду.

— Правильно.

— Но это не были праздничные фонарики! — Нэйл поспешил рассеять возможное заблуждение. — Это были светящиеся вешки. Ими обвехован фарватер.

— И он тянулся вдоль реки?

— Нет, пересекал ее.

— Ну, ясно. — Шубин задумчиво кивнул. — Вешки ограждали подходы к заливу или протоке. Воображаю, какие там густые камыши! Кто же прошел по огражденному вешками фарватеру?

— Никто.

— Не может быть!

— Мы, по крайней мере, не заметили никого. Наверно, фонарики зажгли для проверки. Через минуту или две они погасли.

— И это было близко от вас?

— С полкабельтова, не больше.

— А грохот барабанов? Прекратился?

— Не прекращался ни на минуту.

— Да, непонятно.

— А чем непонятнее, тем опаснее! Я так и сказал капитану. «Пойду-ка я к машинам, — сказал я. — Не нравится мне это. Мои совет: разворачиваться и уносить ноги поскорее!» — «Согласен с вами, — говорит капитан. — Да ведь тут развернуться не просто. Я пошлю помощника промерить глубины. Не сходите ли за компанию с ним?»

Забыл сказать, что наш старший помощник валялся у себя в каюте с приступом малярии, руки не мог высунуть из-под одеяла. Ну, а на второго, сами видите, надежда была плоха.

«Понимаю, — говорю я. — Ладно! Схожу за компанию!»

Спустили ялик. Помощник сел на корму. Я взялся за весла. Стали окунать в воду футшток.

Перекаты были в нескольких местах, но ближе к правому берегу. Держась левого берега, почти у самых камышей, можно было свободно пройти.

Я начал было уже разворачивать ялик, собираясь вернуться на корабль, вдруг вижу — камыши расступились, оттуда выдвинулось что-то длинное, черное.

«Оглянись!» (Это я помощнику — шепотом.)

Он оглянулся и чуть не выронил от неожиданности футшток.

Аллигатор? Ну нет! Штука пострашнее аллигатора: индейский челн!

Он медленно скользил по воде прямо на нас.

Пустой? Да, как будто.

Но индейцы, я слышал, иногда применяли уловку: ложились плашмя на дно челна, подплывали на расстояние полета копья и лишь тогда поднимались во весь рост.

Помощник вытащил пистолет. Я приналег на весла.

С мостика, верно, заметили, что мы гоним изо всех сил. Пароход начал разворачиваться.

Я не сводил глаз с камышей. Каждую минуту ожидал, что они расступятся и оттуда вырвутся на плес другие челны, целая флотилия челнов.

«Никогда не участвовал в человеческих жертвоприношениях, — думал я, сгибаясь и разгибаясь над уключинами. — Но, кажется, придется…»

Однако камыши были неподвижны.

И челн, который выплыл из зарослей, не преследовал нас. Течение подхватило его и понесло, поставив наискосок к волне.

«Хитрит индеец, хитрит! — бормотал помощник. — Прячется за бортом!»

Но я начал табанить. Потом быстро развернулся, погнался за челном и, зацепив его веслом за борт, подтянул к ялику.

Помощник был нрав: на дне челна неподвижно лежат человек!

Я занес над ним весло. Помощник с опаской потыкал его в спину дулом пистолета.

«Мертвый?»

«Дышит. Но без сознания. Вся спина в крови».

Мы отбуксировали челн к «Камоэнсу».

Раненый оказался индейцем. На нем был: только холщовые штаны. Когда мы перенесли его в каюту и положили на койку, то увидели, что спина у него, как у тигра, в полосах, но кровавых!

Ему дали вина. Он очнулся и забормотал что-то на ломаном португальском.

Но я поспешил к своим машинам.


2

«Вот что, красавцы! — сказал я кочегарам. — Хотите участвовать в человеческих жертвоприношениях? Я — нет! Вы тоже нет? Тогда держать пар на марке! Выжмем все, что можно, из нашей землечерпалки!

И мы выжали из нее все, что можно.

В ту ночь у топок не ленились, поверьте мне на слово! От адского пара глаза лезли на лоб! Но сверху, с мостика, то и дело просили прибавить обороты. «Ну еще, еще! — бормотал капитан. — Ну хотя бы чуточку!» Как наш котел не взорвался, ума не приложу.

Под утро я поднялся на мостик.

Влажное тело обдало ветерком от движения корабля.

«Камоэнс» показал невиданную в его возрасту прыть. Только искры летели из трясущихся труб. Он мчался вниз по реке без оглядки, суетливо двигая плицами, как бегущая женщина локтями.

Капитан мрачно сутулился рядом с рулевым.

«Как наш новый пассажир?» — спросил я, закуривая.

«Умер».

«Да что вы! Жаль его!»

Капитан посмотрел на меня исподлобья:

«Самим бы себя не пожалеть! Напрасно мы взяли его на борт».

«Почему?»

«За ним была погоня. Он сам сказал это. А теперь гонятся за нами».

«Кто гонится?»

«Его хозяева».

«Не понимаю. Индейцам нас не догнать».

«При чем тут индейцы?»

«Но ведь он сбежал из-под ножа! Разве не так? По-моему, его собирались принести в жертву богу войны».

«Он бежал не от индейцем, a от белых».

«Каких белых?»

«Он считал, что это немцы».

«А! Фольксдойче?»

«Не фольксдойче. Я так и не понял до конца. Он потерял много крови, приходил в себя на короткое время. Бормотал о белых, которые не хотят, чтобы видели их лица, и поэтому ходят в накомарниках. Правда, в зарослях, как вы знаете, уйма москитов и песчаных мух. Но между собой эти люди разговаривали по-немецки».

«А он понимал по-немецки?»

«Немного. Когда-то работал у фольксдойче. Но он не сказал своим новым хозяевам, что понимает немецкий. Кем, по-вашему, он работал у них?»

«Носильщиком? Добытчиком каучука?»

«Он состоял при машине, которая забивает сван! По его словам, люди в накомарниках строят среди болот капище своему богу».

«Капище?»

«Ну, так, наверно, это выглядит в его дикарском понимании, — с раздражением бросил капитан. Он говорил коротко, отрывисто, то и дело оглядываясь. — Черт их там знает, что они строят! Рабочих очень много, он говорил. Индейцы. Платят им хорошо. Но они не возвращаются домой».

«Как?!»

«Их убивают, — пробормотал капитан, всматриваясь в сужавшийся за кормой лесной коридор. — Расстреливают».

«Расстреливают собственных рабочих?»

«Так сказал этот индеец. Он сам видел. Вдвоем с товарищем рубил кустарник на дрова, углубился в лес. Вдруг слышит выстрелы. Второй индеец хотел убежать, но наш заставил его подобраться ближе. В зарослях была засада! Люди в накомарниках подстерегли рабочих, которые, отработав свои срок по контракту, возвращались домой. Они были перебиты до единого!»

«В это трудно поверить!» — с изумлением сказал я.

«Но зачем было индейцу врать? Они с товарищем так испугались, что решили бежать, не заходя в лагерь. Однако по их следу пустили собак, догнали, подвергли наказанию. Второй индеец умер под плетью. Нашему индейцу удалось обмануть сторожей. И тут вы заботливо подобрали его и приволокли на пароход!» — Капитан со злостью прокашлялся, будто подавился ругательством.

«На таком большом строительстве, — в раздумье сказал я, — вероятно, есть мотоботы».

«А! Разве я не сказал вам? У этих в накомарниках есть нечто получше мотоботов. Индеец говорил: «Длинный, очень большой челн, которым может пырять и…»

«Подводная лодка?!»

« Они называли ее между собой… Да, вы же знаете немецкий. Как по-немецки «Летучий голландец»?»

«Дер флигенде Холлендер».

«Вот именно! Второе слово индеец не мог понять. Он не знал, кто такие голландцы. Но первое слово запомнил хорошо: «летающий, летучим». «Но это не самолет! — бормотал он; самолеты, по его словам, видел в Манаосе. — Это очень длинный челн, который…» И так далее».

«Летучий голландец», понятно, прозвище, — сказал я. — Зачем немцам база подводных лодок, если эта база так далеко от устья Амазонки?»

«А вы это у Деница[14] спросите! — сердито бросил капитан, снова оглядываясь. — Меня сейчас интересует одно: хватит ли дров до Рере?»

«Должно хватить!»

В тех местах пароходы по мере надобности пополняются не углем, а пальмовыми дровами. Но ведь мы не пополнялись дровами на очередной пристани — второй помощник, как вы помните, спутал устья рек.

Я спросил капитана, думает ли он, что за нами послали в погоню подводную лодку.

«Не знаю. Не вижу ничего. Чувствую погоню спиной».

«Но индеец, беглец, уже умер!»

«Люди в накомарниках не знают об этом. И мы стали им опасны. Побывали на самом краю какой-то важной тайны. А разве заткнешь рот всем этим?» — Он презрительно показал вниз.

Там разгорались, гасли и снова разгорались огоньки трубок. В Бразилии трубки курят даже женщины. На палубе продолжали шумно обсуждать события ночи.

«Рере, Рере! — озабоченно бормотал капитан. — Боюсь, не дотянем до Рере!»

Но мы дотянули до Рере.


3

Ночь развеялась внезапно, как дым.

Я собрался было в свою «преисподнюю», но замешкался на трапе. Не мог удержаться, чтобы не оглядеться вокруг.

Ночь сдает вахту дню! Это всегда красивое и величественное зрелище — под любыми шпротами. Но на экваторе оно особенно красиво.

Здесь «смена вахты» происходит без предупреждения. Не бывает ни сумерек, ни рассвета.

Вдруг длинная зыбь быстро пробежала по верхушкам пальм, потом из-за них взметнулись лучи. Словно бы воины, тысячи воинов, спрятавшись в зарослях, разом выдернули из ножен свои мечи!

Аракара вся осветилась. Вода была бледно-розовой, а берега ярко-зелеными. Впереди стал виден слепящий плес Рере. Он был даже как будто немного выпуклым посредине. От нас его отделял узкий мыс, поросший папоротником.

Я с изумлением увидел, что мыс удлиняется!

Он менял свои очертания на глазах, делался ниже и уже.

И вдруг я понял: это нос подводной лодки, острый как секира, выдвигается из-за мыса!

Еще несколько секунд, и она уже вся на виду: серая, в пятнах камуфляжа, как змея, очень длинная, без всяких опознавательных цифр или букв.

Мы были от нее на расстоянии полукабельтова. Как смогла она обогнать нас? Наверно, был какой-то сокращенный путь, подводная лодка прошла к устью Аракары не известными нам протоками.

Я даже не успел испугаться. Меня поразила высокая боевая рубка и отсутствие орудия на палубе. Но пулеметы были там и расчет выстроился подле них.

Подводная лодка замерла посреди плеса, преграждая нам путь.

С палубы донесся разноголосый протяжный вопль.

Что-то крикнул за моей спином капитан. Второй помощник торопливо прошлепал босиком по трапу. Я увидел, как несколько матросов спускают на талях шлюпку. На них стала напирать толпа пассажиров, орущих, визжащих, вопящих.

О! Это очень страшно — паника! Особенно на корабле.



Шлюпка поползла, стала косо, черпнула воду кормой. За борт полетели спасательные круги, подвесные койки, ящики.

Будто столбняк пригвоздил меня к трапу. Я неподвижно стоял и смотрел, хотя знал: мое место у машин!

Но что мог сделать наш бедняга «Камоэнс», безоружным, беспомощный, зажатый на узком пространстве берегами реки? Неуклюже разворачиваясь, он печально проскрипел в последний раз своими ревматическими бимсами, шпангоутами к стрингерами.

Однако нас даже не удостоили торпеды.

Над головой дробно застучала доска, отдираемая от обшивки.

Я оглянулся. Капитан лежал, скорчившись, подогнув голову под плечо. Рука свисала с мостика. В ногах капитана валялся рулевой.

Нас расстреливали из пулеметов!

Течение сразу же подхватило неуправляемым «Камоэнс» и понесло его на перекат.

Я стряхнул с себя эту одурь. Кинулся со всех ног на мостик к штурвалу. Но не добежал, не успел добежать!

Резкий толчок, скрип, грохот!

Вокруг меня колыхались люди, обломки, ящики. Я был уже в воде!

Вероятно, «Камоэнс» получил большую пробоину или несколько пробоин. Он быстро заваливался на борт. По перекосившейся палубе скатывались в воду люди.

Мимо меня проплыло несколько корзин, связанных вместе. На них взобрались два или три человека. Я присоединился к ним.

Нас развернуло и потащило прямо к подводной лодке Шлюпка, переполненная людьми, обогнала наши корзины. Весла опускались неравномерно.

Матери поднимали детей и показывали их пулеметчикам, которые стояли на палубе.

Но вот по шлюпке стегнула очередь, гребцы и пассажиры шарахнулись к корме. Шлюпка перевернулась.

И тут явились пирайи!

Вода вокруг барахтавшихся люден забурлила, запенилась. Пена была кровавая!..

Пулеметчики решили отдохнуть. Они спокойно стояли, облокотившись на свои пулеметы. А пирайи доделывали за них работу!

Видеть это было нестерпимо! Просто нестерпимо! — Нэйл стукнул себя кулаком по лбу. — Как выбьешь это отсюда? Как!?

И, задохнувшись, добавил тихо:

— Разве что пулей?..

Он с силой потер лоб, обернулся к Виктории:

— Извините! Вообще-то не позволяю себе распускаться. Но стал описывать все по порядку, и это так живо вспомнилось! Еще раз прошу извинить!..

Наши корзины подносило к подводной лодке.

Я увидел, как матрос вынес на палубу разножку. На нее сел человек Ему подали фотографический аппарат. Он сделал несколько снимков. Потом закурил и, перебросив ногу за ногу, стал смотреть на нас.

И я подумал: до чего мне не повезло! В свой смертный час я не вижу милых, участливых лиц жены или друзей. Уношу с собой только взгляд врага, этот отвратительно безучастный, ледяной взгляд!

Человек, сидевший на разножке, наблюдал за нашей агонией у его ног так, словно бы мы были не люди, а черви…

Снова застучала доска, отдираемая от обшивки. Брызги воды поднялись перед глазами. Рядом кто-то закричал.

Больше ничего не помню. Потерял сознание от боли…

Когда я очнулся, корзины покачивались в прибрежных камышах. Я был одни. Рана на плече кровоточила.

Я с осторожностью раздвинул камыш. Река была пуста. Только алые полосы плыли по сияющему выпуклому плесу.

Мне показалось, что это кровь. Но это были лучи заката…


4

— Как же вам удалось выбраться из тех страшных мест?

— Меня подобрали Огненные Муравьи.

— Те самые? Подозреваемые в каннибализме?

— Да. Наткнулись на меня в лесу, по которому я кружил. Видимо, был в почти невменяемом состоянии. Мне рассказывали потом, что я кричал, плакал, кому-то грозил.

Несомненно, пропал бы, если бы не Огненные Муравьи. Джунгли Амазонки беспощадны ко всем слабым, одиноким, безоружным.

У Огненных Муравьев я пробыл до осени…

— А культ бога войны? — нетерпеливо прервал Шубин. — Сумели ли вы проникнуть в тайны этого культа?

— Нет. Я его попросту не заметил.

— Да что вы! Как так?

— Видите ли, Огненные Муравьи очень примитивны по развитию. Им бы ни в жизнь не додуматься до такого культа! Они почитают духов предков, вот и все. Я, конечно, не специалист. Может, что-то упустил. Во всяком случае, кочуя по лесу, они старательно обходят места, где ныряют челны, грохочут барабаны, гаснут и зажигаются колдовские огни.

— А! Кому-то выгодно отвадить люден от Аракары?

— Вы правы. Чем дольше я жил у Огненных Муравьев, тем больше убеждался в том, что бедняг оболгали, оклеветали с помощью газет и радио, как это принято в нашем цивилизованном мире.

До утра мог бы рассказывать вам об огромном доме на столбах, в котором живет племя, об охоте на рыб с помощью лука и стрел, о «заминированных» полосах земли — усыпанных рыбьими костями, сверху замаскированных листьями.

Многое из того, что получило в наши дни свое высшее развитие, было там лишь в зачатке.

При мне произошла стычка Огненных Муравьев с враждебным племенем Арайя, что значит «мглистый скат». Я впервые наблюдал массовое применение духовых ружей, страшных десятифутовых деревянных труб, из которых выдувают маленькие стрелы, смазанные ядом кураре.

Показать бы одну из этих труб в Шеффилде, на нашем заводе! Ведь она могла считаться прабабушкой современной артиллерии!

В конце августа я окреп настолько, что смог проститься с Огненными Муравьями. В Редонде, ближайшем поселке на реке, мне сказали, что Бразилия объявила войну Германии.

— Вы сообщили о «Летучем голландце»?

— Сразу же! Едва лишь вернулся в Рио. И были приняты срочные меры. На Аракару полетели самолеты.

Было высказано предположение, что немцы строят аэродром на Аракаре. Подводная лодка могла служить для связи, а возможно, доставляла особо важные строительные материалы.

А мне вспомнился Шеффилд. Ведь его тоже можно назвать «капищем бога войны». Чего доброго, думал я, в джунглях Амазонки воздвигают завод, который будет выпускать какое-то секретное оружие. Не готовятся ли с помощью этого оружия предпринять завоевание Америки, сначала Южной, потом Северной?

Но летчики вернулись с Аракары ни с чем. Они пролетели над рекой километров полтораста, а внизу были только леса, однообразно волнистое зеленое пространство.

Олафсон, которому я рассказал об этом, честил почем зря подслеповатых бразильских летчиков. А я не мог их осуждать.

Пробродив целое лето в том районе, знаю, как непроницаем лиственный полог. Были там закоулки, где в самый яркий полдень царила ночь.

Говорят: странствовать по дну зеленого океана. Но это и есть океан. И дно его кишит всякой опасней нечистью: от болотных змей харарака до «челна, который умеет нырять…»


«Ю ЭНД АЙ…»
(Пароль штурманов)


1

Нэйл поднял голову.

В воспоминаниях так далеко ушел под сень бразильских пальм, что не сразу понял, где находится сейчас.

Под большим оранжевым абажуром сверкает туго накрахмаленная скатерть На праздничном стеле расставлены водка, бренди, закуска.

В углу оперся на этажерку невысокий моряк. Лицо его сосредоточенно и сурово, губы сжаты.

А перед Нэйлом, положив руку на стол, тихо сидит красавица в длинном вечернем платье. В ее серых, широко открытых глазах удивление, сострадание, печаль.

— Боже мой! Я взволновал и расстроил вас! — с раскаянием сказал Нэйл. — И когда? В новогоднюю ночь! Это нехорошо с моей стороны. Переложить часть своих воспоминаний на чужие плечи! Недаром говорят, что бог проклял человека, дав ему память.

— Не согласен! — сказал Шубин. — Я ничего не хочу забывать!

Виктория спохватилась:

— Товарищи! Что же мы? Без пяти двенадцать!

Нэйл начал торопливо придвигать стулья, Шубин принялся разливать по рюмкам водку. Виктория отодвинула свою рюмку:

— Мне — фруктовой! Я не пью, ты же знаешь!

— Э, нет! Пусть Гитлер сегодня пьет фруктовую!

Часы начали бить.

Шубин поднял налитую до краев рюмку:

— Ну, первый тост — за победу!

— О, йес, йес! — закивал головой Нэйл. — За побиеду!

Это русское слово он тоже выучил в Заполярье.

Свою водку Нэйл выпил залпом, а не глотками, как пьют в Западной Европе. Потом старательно крякнул — тоже на русский манер. Виктория и Шубин засмеялись. Он был, оказывается, рубахой-парнем, этот бывший рабочий из Шеффилда и друг индейского племени Огненных Муравьев!

Под гром салюта поднялись за окном огни фейерверка, похожие на новогоднюю елку, увешанную разноцветными электрическими лампочками и осыпающимися нитями «серебряного дождя».

Шубин подумал, что у Гитлера, наверно, трясутся руки, когда он наливает себе фруктовой или минеральной воды за новогодним столом. Чего-нибудь покрепче ему не стоит сегодня пить, да и вообще он, говорят, не берет в рот хмельного: хочет прожить до ста лет!

— Пусть Гитлер сдохнет в этом году! — торжественно провозгласил Шубин.

Охотно выпили и за это.

Третий бокал традиционный: за тех кто в море!

Потом Нэйл предложил тост за своих гостеприимных русских хозяев. Шубин хотел в ответ выпить за здоровье Нэйла, но тот подмял руку:

— Хочу предложить тост, не совсем обычный. В новогоднюю ночь привык вспоминать о кораблях, на которых плавал. Были среди них и танкеры, и лайнеры, и транспорты, и вспомогательные суда, и даже такой колесный торопыга, как «Камоэнс». И я думаю о них с любовью и благодарностью. Какое-то время они были моим домом… Говорил ли я, что Олафсон разделял все корабли на добрых и злых? Так вот, предлагаю выпить за добрые корабли! За то, чтобы им на пути никогда не встретился «Летучий голландец»!

Моряки, серьезно кивнув друг другу, выпили.

Теперь настала очередь Шубина рассказывать о своих встречах с «Летучим голландцем».

Англичанин только поднимал брови да издавал короткие восклицания.

Каков, однако, размах у этого «Летучего»’ Нет, наверно, уголка на земном шаре, где бы не побывал он — не то подводный связной, не то маклер, который помогает военным монополистам, торговцам оружия, совершать их тайные сделки. Шубин сердито оглянулся на часы, когда они коротко пробили за спиной.

Нэйл встал:

— Через полчаса мой поезд. Мне пора!

Гостя проводили до лестницы.

— Пишите же!

— И вы пишите!

— Непременно встретимся после победы!


2

Виктория всем телом прижалась к Шубину. Пальцы ее, чуть касаясь, быстро пробежали по его лбу. Нахмурился! Мальчик ее стал опять задумчивым и грустным. Почему?..

Чтобы отвлечь его, она пустила в ход все средства, какими располагают в таких случаях женщины. Сегодня была особенно нежна, как-то необычно тревожно нежна.

Но, проснувшись среди ночи, Виктория увидела рядом рдеющий огонек папиросы.

— Что, милый? Опять он… «Ауфвидерзеен»?

— Нет. Ты спи! Просто думал о жизни, о нас с тобой.

Окна зашторены. В комнате тишина, мрак. Только часы повторяют одно и то же, спрашивают осторожно: «Кто ты? Что ты?» Или она где-то читала об этом?..

— Слушай, — негромкий голос Шубина. — Я все думаю о слове, которого не знал Олафсон. Может, это не одно слово, а три: «Ю энд ай»? Помнишь: Нэйл крикнул в лагере? Очень сильные слова, верно? Если бы штурманы всех морей, капитаны, лоцманы, судовые механики, матросы сказали друг другу: «Ю энд ай», что случилось бы тогда с «Летучим»? Камнем бы упал на дно!

— А потом бы опять всплыл.

— Не дали бы ему всплыть! Блокировали бы его во всех норах! Установили бы всеокеанскую блокаду!.. Олафсон это не смог бы один. Это могут только все сообща. Я, ты, Нэйл! Все, кому «Летучий» враг. Простые, обыкновенные слова, когда их произнесут сотни тысяч людей, могут остановить, оглушить, убить! И потом, как в сказке, все фарватеры станут чистыми, свободными для плавания кораблей…

Он потушил папиросу и сразу же, без перерыва, закурил новую.

— Да, — медленно повторил он. — «Ю энд ай», пароль штурманов…

Ночь. Полагалось бы спать. Но Виктория рада, что он не молчит. Выговорится — заснет.

— Я раньше знаешь какой был? Беспечный, ничего близко к сердцу не принимал. Я, наверно, поэтому и не понравился тебе вначале. Но, после того как пробыл несколько часов на «Летучем», стал о многом думать по-другому. Не знаю, сумею ли объяснить. Ну, как бы окидываю сразу взглядом большое навигационное поле. Начал видеть свой фарватер и предметы не только вблизи, но и вдали. Например, стал задумываться о мире. Каким будет все, когда мы победим? Что я буду делать тогда? Я же катерник, профессиональный военный. Вот толкуют о самопожертвовании. Вызвал, мол, огонь на себя или выручал товарища с риском для жизни. А ведь от меня могут потребовать еще большего самопожертвования. Поставят пред светлые адмиральские очи и скажут: «Гвардии капитан-лейтенант Шубин! Отныне ты уже не гвардии капитан-лейтенант! Уходишь в отставку или в запас». Работа, конечно, найдется. Буду штурманить на каком-нибудь лесовозе, китобое, танкере. В Советском Союзе кораблей хватит. А не хватит, еще построят. На бережку припухать не собираюсь.

— Я и не представляю тебя на берегу… Но почему ты вспомнил об этом?

— Начал было, понимаешь, уже задремывать, и вдруг померещился верещагинский «Апофеоз войны». Только пирамида сложена не из черепов, а из военных кораблей. Так быстро прошло перед глазами, как это бывает, когда засыпаешь.

— Мы с тобой рассматривали вчера альбом. Там есть Верещагин.

— Да. Я и стал вертеть в уме эту пирамиду, прилаживай ее то к одному, то к другому морю. Наступит же, думал я, время, когда военные корабли не понадобятся больше людям. Мир! Всюду мир! Тогда, в назначенный день и час, двинутся к какой-нибудь заранее выбранной бачке военные флоты всех государств, берега которых омывает это море. Сойдутся вместе, отдадут друг другу воинские почести, приспустят флаги… банка — нечто вроде фундамента, понимаешь? Сначала на нее лягут линкоры, крейсеры, авианосцы. Вторым слоем — корабли поменьше. И вот в море новый железный остров-память о прошлых войнах!

— Выходит, как бы мусорные кучи, свалка, так я поняла?

— Нет! Не свалка. Памятник! Ведь на кораблях сражались и умирали люди. Многие из них были, конечно, обмануты, сражались за высокие прибыли для разных виккерсов и круппов. Но они жизнью заплатили за свою доверчивость. Это скорей уж могила неизвестному моряку.

— И торговые корабли, проходя мимо железного острова, будут давать длинные, протяжные гудки в память погибших?

— Правильно. Теперь ты поняла.

В темноте лиц не видно. Но по голосу Виктории можно догадаться, что она улыбается:

— Неужели и твои торпедные катера топить?

— Катера?..

В растерянности Шубин забормотал:

— Топить?.. А если приспособить для мирных целей?.. Например, доставлять в порты корреспонденцию?.. Скорость у них уж очень…

Пауза.

— Нет! И мои катера тоже! — решительно сказал он. По тут же поспешил добавить: — Зато их, и, ж самые легкие, на вершину пирамиды!..


3

В марте 1945 года почти вся бригада торпедных катеров сосредоточилась в районе Клайпеды. Только катера Шубина оставались еще в Ленинграде. Им предстояло догнать бригаду по железной дороге, на платформах.

Сам Шубин вместе с инженер-механиком должен был прибыть в Клайпеду заранее, чтобы все подготовить для выгрузки катеров, спуска их на воду.

Настал день отъезда.

Пока Шубин укладывал чемодан, Виктория ходила по комнате, трогала безделушки на этажерке, бесцельно переставляла их.

— Что с тобой?

— Волнуюсь.

— Но почему? Ты не первый раз провожаешь меня.

— Да. И с каждым разом волнуюсь все больше.

Шубин порылся в чемодане, достал маленьким осколок, будто взвешивая, подбросил на ладони:

— Лови! Когда станешь бояться за меня, вынь, посмотри — и пройдет!

Осколок имел свою коротенькую историю. В одном морском бою Шубин нагнулся к тахометру, чтобы проверить число оборотов. Выпрямляясь, он зацепился за что-то карманом. Оглянулся: в верхней части борта зияла только что появившаяся рваная дыра! Это за спиной промелькнули осколки снаряда. Не нагнись Шубин к тахометру…

Уже по возвращении на базу боцман отыскал в рубке один из осколков.

— Видишь? Ни снаряды, ни пули на море не берут! А на суше я не воюю.

— И ты совсем не боишься? Никогда?

— Ну, так лишь дураки не боятся. Просто я очень занят в бою. Некогда бояться… Нет, вот где я страху-то натерпелся! В госпитале прошлым летом.

— Почему?

— На больничной койке очень боялся помереть. Склянки эти, банки, духота!.. Помирать — так уж красиво, с музыкой! Под стук пулеметов, мчась вперед на своей предельной скорости! У нас в сорок втором году так один офицер умер: как стоял в рубке, так мертвый и остался стоять. Склонился головой на штурвал и… — Он спохватился. — Да что это я? Тут победа на носу, а я о смерти завелся!

Виктория, присев на стул, задумчиво смотрела на Шубина. Маленький осколок лежал, уютно спрятавшись между ее ладонями.

— Он был теплым?

— Даже горячим.

— Хорошо. Я буду беречь его, как ты велишь.

Она подарила ему перед отъездом цветы, букетик цветов. В поисках их обегала весь город. И наконец нашел в оранжерее на улице Добролюбова. Там высаживали во время блокады редис и лук. Теперь снова занялись цветами.

Победа! Близкая победа! Все в Ленинграде дышало ожиданием победы.

— О! — с раскаянием сказал Шубин. — А я тебе ни разу не поварил цветы! Эх я! И были же на Лавенсари — красивые, высокие, надменные, как ты. Ведь ты когда-то была надменная! Я даже боялся тебя немного. До сих пор в ушах звучит: «Мы с вами не на танцах, товарищ старший лейтенант!»

Шубин шутил, улыбался, говорил без умолку, а сам с беспокойством и жалостью заглядывал в лицо Виктории. Они была бледна, губы ее вздрагивали.

На перроне, у вагона, инженер-механик деликатно оставил их вдвоем.

Она прижалась к его груди, опустив голову, стараясь унять нервную дрожь.

— Ничего не говори, — шепнула она.

Минуту или две Шубин и Виктория молча стояли так, не размыкая объятья.

— По ваго-на-ам! — протяжно крикнул, будто пропел, начальник эшелона.

Мельком, из-за шубинского плеча, Виктория увидела круглые вокзальные часы. Они показывали семнадцать двадцать.

Виктория откинула голову. Неотрывно и жадно всматривалась в длинный улыбающийся рот, ямочку на подбородке, две резкие вертикальные складки у рта.

Потом быстро поцеловала их по очереди, будто поцелуем перекрестила на прощанье…


ПЕРЕХВАЧЕННЫЙ ГОНЕЦ


1

Колдовские пейзажи мелькали за окном.

Возникало озерцо с аспидно-черной водой и черным камнем посредине. На таком камне полагалось сидеть царевне-лягушке, величественно неподвижной, задумчивой. Горизонт волнистой чертой перечеркивали ели, над которыми в такт колесам покачивался месяц.

Шубин не отходил от окна.

Соседи по купе устраивались играть в домино. Стоймя утвердили чемодан, на него положили другой. Столик у окна занимать было нельзя: на столике стояли цветы.

Инженер-механик с достоинством давал пояснения:

— Самые ранние! Жена гвардии капитан-лейтенанта в оранжерее купила. Как же! Открылись оранжереи в Ленинграде!

Вокруг цветов уже завязывался робкий роман между проводницей и молоденьким лейтенантом-сапером, видимо только что выпущенным из училища.

Весь вагон проявил большое участие к цветам. Лейтенант первым произнес слово «складчина». Кто-то посоветовал для подкормки пирамидон, но общим решением утвердили сахар. Тотчас лейтенант обошел соседние купе и притащил полстакана песку и немного кускового.

— Будем подсыпать систематически, — объявил он сияя, — и доставим букет совершенно свежим!

Проводница с особым старанием, чуть ли не каждый час, меняла воду в банке. При этом косила карим глазом в сторону лейтенанта и многозначительно вздыхала: «Вот она, любовь-то, какая бывает!»

А на станциях и полустанках у окна с букетом собиралась толпа.

Местные девушки с соломенного цвета волосами и в пестрых косыночках замирали на перроне, благоговейно подняв лица к ранним, невиданно ярким цветам.

«Хорошие люди, — думал Шубин, стоя в проходе. — Очень хорошие. И лейтенант хороший, и проводница, и эти светленькие девушки-латышки. А против них со дна поднялась нечисть, выходцы из могил! Тянутся своими щупальцами, хотят задушить, обездолить. Но — не выйдет! Я не дам!»

Соседи звали его «забить козла» — он отговорился неуменьем. «Заиграли» песню — не подтянул. Дружно перевернули чарочку, но и после этого Шубин не развеселился. Поговорил о том о сем и убрался в сторонку.

Ничью он долго ворочался с боку на бок на своей верхней полке.

«Доминиканцы» похрапывали, булькали, подсвистывали, — вероятно, и во сне переживали волнующие перипетии игры.

В купе было темно. Между разнообразными, плотно утрамбованными вагонными запахами бочком протискивался аромат цветов.

Было очень жаль Викторию. Шубин никогда еще не видел ее такой растерянной, беспомощной, заплаканной.

Зато теперь все стало на свое место: он воюет, она волнуется за него. А прошлой весной, в начале их знакомства, было наоборот. Шубину от этого было очень неловко тогда.

Но мысли о Виктории уже перебивались другими, будничными мыслями: о мерах предосторожности, которые надо принять, перебрасывая катера с вокзала в порт, о спорах со скупой шкиперском частью, не желавшей отпускать брезент.

Шубин не знал, не мог знать, что гонец с «Летучего голландца» уже снаряжается в путь…


2

По утрам Шубин нередко выходил на поиск без авиации — если был сильный туман. Над Балтикой по утрам почти всегда туман.

Он стелется низко, как поземка. Сверху можно различить лишь топы мачт. Но корабли под ними не видны. А невысокие торпедные катера, те целиком скрываются в тумане.

С одной стороны, как будто бы хорошо — не увидят немецкие летчики. С другой — плохо: и сам не увидишь ничего!

Однако у Шубина, помимо «теории удач», была еще вторая теория — «морских ухабов». Случая только не было ее применить.

Есть такая поговорка: «Вилами на воде писано» — в смысле «ненадежно», «неосновательно». Это справедливо лишь в отношении вил. Что касается форштевня корабля, то тут «запись» прочнее.

Продвигаясь вперед, корабль гонит перед собой так называемые «усы». Они похожи на отвалы земли от плуга. Две длинные волны под тупым углом расходятся по обе стороны форштевня и удаляются от него на большое расстояние.

Впрочем, считали, что Шубин берет грех на душу, доказывая, будто обнаружит в тумане эсминец по «усам» за шесть — восемь кабельтовых, а крейсер даже за милю, — конечно, в штиль.

По сегодня он построил на этом свою тактику. Начал к торопливо ходить переменными галсами, выискивая «след», оставленный кораблем на воде.

Сухопутный фронт к тому времени придвинулся к Кенигсбергу. Шубин вышел на подходы к морскому аванпорту Кенигсберга — к городу и крепости Пиллау.

Море было штилевое. Воздух напоминал воду, в которую подлили молока.

Так прошло около часа.

Вдруг катер тряхнуло. Вот он, долгожданный водяной ухаб!

Шубин заметался по морю. Приказал положить руля вправо, влево — ухаб исчез. Приказал лечь на обратный суре. Снова тряхнуло. Но уже слабее. Волна затухает!

Шубин развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел зигзагом. Остальные катера двигались за ним, повторяя его повороты.

Они натолкнулись на встречную волну, прошли метров пятьдесят, натолкнулись на нее еще раз. Удары делались более ощутимыми. Волна увеличивалась.

Так радист, приникнув к радиоприемнику, ищет нужную волну в эфире — то соскакивает с нее, то опять, торжествуя, взбирается на «гребень».

Между тем туман стал расходиться. Воздух напоминал уже не воду с молоком, а стекло, на которое надышали. Но горизонт был еще стерт.

Всем телом ощущая нарастающие толчки, Шубин вел свои катера к истоку волны.

Судя по ее размахам, корабль был большой. Хорошо бы — транспорт этак в три или пять тысяч тонн! Как прошлой осенью!

Но, к огорчению моряков, у истока волны не оказалось транспорта. Впереди темнело мизерное суденышко, по-видимому, штабной посыльный катер.

Он шел с очень большой скоростью, узлов до тридцать. Вот почему образовались такие длинные и высокие волны.

Тратить торпеду на этого мездрюшку было бы, конечно, мотовством.

Патов вопросительно взглянул на Шубина:

— Из пулемета по нему, товарищ командир?

Шубин промолчал, продолжая вести свой отряд на сближение с катером. В быстром уме его возник иной план.

Давно уже тосковали в штабе бригады по «языку».

В морской войне это явление чрезвычайно редкое. А сейчас, в предвидении штурма Пиллау, «язык» был бы как нельзя более кстати.

В посыльном катере, наверно, сидит начальство. Выскочило из Пиллау и дует себе на предельной скорости в Данциг. Выхватить бы это начальство из-под носа у немцев, чуть ли не в самой их гавани, и доставить на базу для плодотворного собеседования с нашими разведчиками!



Да, это было бы толково. Поярче, пожалуй, чем потопить транспорт!

Через несколько минут шесть торпедных катеров окружили немецкий посыльный катер. Все пулеметы пристально, с явным неодобрением уставились на него.

Немецкий рулевой сразу бросил штурвал. Следом за ним неохотно подняли руки два бледных офицера в кожаных пальто и унтер-офицер береговой службы. Наконец, озираясь с дурацким видом, вылезли наружу мотористы.

Шубин бегло просмотрел документы пленных. Начальство с его точки зрения, было третьесортным: всего лишь интенданты. Но на безрыбье…

Офицеры следовали по своим интендантским надобностям к Данциг. Унтер-офицер, не имевший к ним, как выяснилось, никакого отношения, направлялся еще дальше — через Данциг в Берлин.

Шубин приказал, отобрав у пленных документы и оружие, рассадить их по торпедным катерам. Интендантов он забрал к себе, унтер-офицера поместил к Князеву, рулевого и мотористов — на другие катера.

Придирчивый Фаддеичев и здесь проявил свой «настырный» характер. Ему показалось, что немецкие офицеры недостаточно расторопно пересаживаются на торпедный катер. Он набрал было в грудь воздуха, готовясь выпустить его обратно изрядно измельченным словами специального аврального назначения, но перехватил предостерегающий взгляд командира.

— Есть, товарищ гвардии капитан-лейтенант! — сказал он, вздохнув. — Я только хотел им объяснить, чтобы поаккуратнее переходили, не упали бы, храни бог, в воду…

Торпедные катера повернули на базу.


3

Изредка, не без самодовольства, Шубин оглядывался из своих «языков».

Нахлобучив козырьки фуражек на глаза, пошив бархатные воротники кожаных пальто, они сидели понурясь меж ту торпедами под бдительной охраной Степакова и Ластикова, вооруженных автоматами. Что ж! Так и положено выглядеть пленным немцам — будто они насквозь вымокли и продолжают покорно мокнуть под дождем.

Шубина окликнул взволнованный голос Князева:

— Товарищ гвардии капитан-лейтенант! Мой немец… — Но слова заглушила трескотня автомата.

Шубин поспешно развернулся. Катер Князева стоял, застопорив ход. Кто-то толчками плыл от него в море.

— Живым, живым! — заорал Шубин в ларингофон. — Не стрелять!

Но когда он приблизился, то не увидел в море пленного.

Князев с растерянным видом вертел в руках какие-то бумажки. Рядом стоял смущенный матрос, держа автомат дулом вниз. Остальные, перегнувшись через борт, напряженно вглядывались в колыхавшуюся серую воду.

— Ну, всё! — объявил одни из них и выпрямился. — Жаловаться к морскому царю ушел!

Торпедные катера покачивались на волне, развернувшись носами. Интенданты с робостью перешептывались, косясь на грозного юнгу с автоматом.

Оказалось, что Князев и его команда не сразу заметили странное поведение пленного. Отвернувшись, он украдкой вытаскивал что-то из кармана, пихал в рот и пытался прожевать. Кинулись к нему. Думали — яд! Но изо рта торчали белые клочки.

— Товарищ гвардии старший лейтенант! Он секретные документы жрет!

Унтер-офицера схватили за руки, повалили на сипну, стали вытаскивать бумагу изо рта. Сделав отчаянное усилие, он проглотил ее. Но в кулаке были крепко зажаты еще какие-то обрывки.

— Не можно, не можно! — бормотал он, путая польские слова с немецкими. — Ферботен![15] Не можно!

Кто-то ударил его автоматом по руке. Кулак разжался. Несколько измятых клочков выпали и разлетелись по палубе. Их бросились подбирать.

Немец воспользовался этим, вырвался, прыгнул, вернее, свалился за борт.

Тогда по беглецу дали очередь из автомата.

Море было пустынно. Туман рассеялся, но день оставался пасмурным. Южную часть горизонта, более светлую, подчеркивала жирная линия. То был немецкий берег, коса Фриш-Перрунг, которая прикрывает с моря Пиллау.

— «Не можно, не можно»! — с негодованием сказал Шубин. — То есть как это — не можно? Попал к нам в плен — обязан всю документацию предъявить! Это какой-то неправильный немец у тебя был. Пука, дни!

Князев с виноватым видом пошл два уцелевших измятых клочка.

Шубин разгладил бумагу. Какие-то мудреные значки! Не то арабская вязь, не то стенография. Шифр, само собой!

Но среди непонятных значков он почти сразу же наткнулся на упоминание о себе. «Пирволяйнен» — было там, выведенное латинскими буквами. А чуть подальше, перескочив через два пли три значка, стояло слово «Винпури».

Ведь именно так представился он командиру «Летучего голландца»: «Пирволяйнен, родом из города «Винпури».

Шубин поспешно нагнулся, оберегая листки, боясь, что их вырвет ветром из рук и унесет.

Но больше ничего не удалось прочесть. Закорючки, одни закорючки, черт бы их драл!

Шубин выпрямился.

— Кого проворонил-то! Эх! — с сердцем сказал он Князеву. — Знаешь, кто это был? Связной с «Летучего голландца»!

— Ой!

— Вот тебе и «ой»! Имел при себе донесение и тут же схарчил его — у вас на глазах, пока вы танцевали вокруг с автоматами!

Команда князевского катера сконфуженно молчала, стараясь не глядеть на Шубина.

Павлов удивленно присвистнул:

— Выходит, «Летучий» — в Пиллау?

Шубин раздраженно дернул щекой. Нелепый вопрос! Как будто можно сказать о «Летучем» что-нибудь наверняка!

Он смотрел в бинокль на полоску берега, которая дразняще колыхалась вдали. Поскорей бы скомандовали штурм этого Пиллау!

Но ведь «Летучий» как угорь — извернется, крутанет хвостом, и нет его!

Обратно на базу гнали во весь опор. Шубин спрятал драгоценные клочки в карман кителя и то и дело похлопывал себя рукой по груди: сохранны ли?

В штабе разберутся в этих закорючках! Говорят, есть такие специалисты по разгадке шифров, прямо щелкают их, как орехи.

Потом мысли вернулись к связному, который предпочел утонуть, лишь бы не отдать донесение.

Какой, однако, непонятной, гипнотической силой облают этот «Летучий голландец», если мстительной кары его боялись даже больше, чем смерти!..


ПО ВЫЗОВУ: «АУФВИДЕРЗЕЕН»…


1

Выйдя к границам Восточной Пруссии, Советская Армия натолкнулась на так называемый вал «Великая Германия», простиравшийся на глубину до шестидесяти километром. Лишь по линии внешнего оборонительного обвода, окружавшего Кенигсберг, стояло девятьсот дотов. Отдельные форты носили название прославленных прусских полководцев: Врангеля, Гнейзенау.

Только что в небольшом городке, неподалеку от Кенигсберга, с чугунным грохотом свалилась наземь статуя Гинденбурга. Ее подорвали немецкие минеры. По пятам за отступающими немецко-фашистскими войсками шла Советская Армия, и они страшились возмездия. Во временно оккупированных русских городах памятники Ленину расстреливались прямой наводкой из орудий. Фашисты мерили на свой аршин: думали, что русские тоже воюют со статуями.

Фельдмаршал Гинденбург лежал, поверженный в прах своими же солдатами. Но еще стояли, превратившись в форты, Гнейзенау и Врангель. Они смотрели на восток. Это было подобие тех аку-аку — каменных статуй, которые стерегут остров Пасхи, устремив вдаль свои слепые глаза. Магией воспоминаний, словами-фетишами, своими мертвыми полководцами пытались загородиться немцы от опасности, неотвратимо, как океан, надвигавшейся с востока.

Туман, туман… Земля, размокшая от стаявших снегов. Голые дрожащие леса.

По дорогам идут на Кенигсберг советские войска. Бредут в грязи пехотинцы, ползут, лязгая гусеницами, танки, громыхает артиллерия.

А моряки идут морем, вдоль берега, чтобы принять участие в великой битве за Восточную Пруссию.

В течение нескольких дней советские войска прорвали внешний, долговременный пояс обороны, овладели городами Инстербург, Тильзит, Гумбинен, Прейссиш-Эйлау и подступили к окраинам Кенигсберга.

В штабе фронта стоял фанерный макет Кенигсберга, очень большой, тридцати шести метров в диаметре. Командиры всех частей по многу раз проигрывали здесь предстоящий штурм.

Он был звездным — то есть начался сразу со всех сторон. Согласованность во время такого штурма Особенно важна.

На исходе четвертого дня ожесточенных уличных боев генерал от инфантерии Ляш подписал в подземном блиндаже акт о капитуляции. Из ста пятидесяти тысяч человек немецкого гарнизона остались в живых только девяносто две тысячи.

Сражение за Восточную Пруссию подходило к концу. Поляки настойчиво нажимали с запада, с берегов Вислы. Кое-кто из фашистов уже бежал на полуостров Хелл, и оттуда через Боригольм — в Швецию.

Но аванпорт Кенигсберга, его морские ворота, были еще на замке. Крепость Пиллау держалась.

Это была первоклассная, неоднократно модернизированная крепость. В учебниках истории с гордостью упоминалось о том, что в свое время ее не сумел взять Наполеон.

После падения Кенигсберга в Пиллау продолжали беспрерывно поступать подкрепления и со стороны Данцига по узкой косе Фриш-Иеррунг, перегораживавшей залив. По ней же эвакуировали технику и раненых.

Для того чтобы взять Пиллау, нужно было перехватить косу клещами. Сделать это приказали морякам.


2

С суши крепость должна била штурмовать армейская часть.

Для согласования действий Шубин побывал в ее штабе.

Попутно он не преминул поинтересоваться результатами расшифровки донесения, которое было передано армейцам.

Да, специалисты сумели раскусить этот орешек! Он, впрочем, оказался не из твердых. Шифр, в общем, напоминал систему стенографической записи. Для более сложной зашифровки, видимо, не было условий.

На первом клочке бумаги прочли:

«…Пирволяйнен, летчик из города Винпури… не было моим упущением… командир сам… срочном погружении, как я уже доносил».

Из этого можно было заключить, что кто-то, помимо командира, регулярно информировал свое начальство обо всем происходившем на подводной лодке. В какой-то связи вспоминался и случай с финским летчиком.

Однако это относилось к прошлому.

О настоящем и будущем говорилось на втором клочке, который был еще более скомкан и надорван по краям, чем первый.

Вот что удалось на нем разобрать:

«…Пиллау в ожидании… кладбище… взять на борт пассажира… условному сигналу «Ауфвидерзеен»…

Перебрасывая мостики между словами, нетрудно было восстановить фразу целиком. Она, вероятно, выглядела так:

«В настоящее время находимся в Пиллау с ожидании (чего-то!) на кладбище (?!), готовясь (или будучи готовы) взять на борт пассажира (кого же именно?) по условному сигналу «Ауфвидерзеен».

Шубин был ошеломлен. Буквы прыгали и кувыркались перед его глазами, словно бы он еще стоял в рубке своего подскакивающего на волнах катера.

Сначала его больше всего поразили слова: «условному сигналу «Ауфвидерзеен».

Так, стало быть, этот надоедливый мотив, впервые услышанный о шхерах, был условным сигналом!

А Шубин-то считал, что мотив привязался к нему просто по случайному совпадению.

Ничего подобного! «Ауфвидерзеен» был неразрывно связан с «Летучим голландцем», имел самое прямое и непосредственное отношение к тем еще не разгаданным тайнам, которыми битком набита окаянная подводная лодка!

Шубин со вниманием перечитал текст.

Итак, «Летучий» — в Пиллау! По крайней мере, был там в момент отсылки донесения. Будем надеяться, что он еще не ушел.

Но зачем ему было забираться на кладбище? Как это понимать — «кладбище»?

Шубин в раздражении сломал папиросу.

Однако главное было не в этом. Главное было в словах «взять на борт пассажира».

Кем мог быть этот пассажир?

Несомненно, лицо высокопоставленное, одно из первых лиц в Германии, если ради него держат наготове «Летучего голландца»!

Ведь это, не забывайте, рейдер, то ест подводная лодка, предназначенная для океанских походов!

— Гитлер! — сказал Шубин, поднимая глаза на штабных офицеров.

— Ну, так уж сразу вам и Гитлер…

В общем, на Шубина побрызгали в штабе холодной водичкой. А он, конечно, зашипел, как утюг.

— Да понимаете ли вы, что это за подводная лодка? Сгусток лжи и преступлений, вот это что такое! Я было хотел ее потопить. А теперь понял: нет, нельзя! Ни в коем случае нельзя! Ее вскрыть надо, как консервную банку! И тогда такое поползет оттуда, что мир ахнет и содрогнется!

Шубин сердито посмотрел на армейцев:

— Дали бы мне задание, чтобы с самыми передовыми частями войти в город. Или же с корабельным десантом…

— А это уж вы с вашим морским командованием решайте! При корпусе будет особая группа. Она, к вашему сведению, и займется подводной лодкой. Это специалисты. Вскроют вашу «консервную банку» аккуратно, по всем правилам. Вы не волнуйтесь, капитан-лейтенант! Все будет нормально. Занимайтесь своим делом. Спокойно высаживайте десант, топите корабли!

Каково? «Не волнуйтесь»! «Спокойно топите корабли»!..

Шубин, очень недовольный, уехал.

В машине он не переставал бурлить.

Князев и Павлов, сидевшие на заднем сиденье, многозначительно переглядывались. Они прекрасно знали своего командира, понимали и любили со всеми его слабостями.

Шубин очень ревниво относился к славе своего отряда, своего дивизиона, своей бригады. К этому прибавилось еще и некое искони существующее боевое соперничество между флотом и армией.

— Все себе заграбастали — что получше! — бурчал Шубин. — А мы на подхвате! От самого Ленинграда висим на корме у этого «Летучего голландца». Прижали к Пиллау наконец. Так нет! «Не волнуйтесь, капитан-лейтенант! Без вас обойдемся!» Попросту не хотят славой делиться! Гитлера в плен захватить — шутка ли?

— Может, все-таки не Гитлер?

А кто же? Да они и сами знают, что Гитлер! Темнят, по своему обыкновению. И перед кем темнят? Кто им обрывки донесения доставил? Теперь-то, конечно, бери «Летучего» чуть ли не голыми руками!

— Легко сказать: бери!

— У причала-то? Справятся! А мы в это время будем взад-вперед ходить, раненых эвакуировать. Ну есть ли, спрашивается, справедливость на свете?..


3

В центре Кенигсберга спустил скат. Князев и Павлов остались помогать шоферу, a Шубин решил пройтись, чтобы поразмяться и успокоиться.

Вокруг был притихший город-пепелище.

«Как аукнется, так и откликнется, — подумал Шубин, вспомнив про Ленинград. — Аукнулось на одном конце Балтики, откликнулось на другом».

Сюда бы специальными эшелонами всех этих фабрикантов оружия, военных монополистов — всю злую, жадную свору! Взять бы за шиворот их, встряхнуть, ткнуть носом в эти кучи щебня, в свернувшуюся клубком железную арматуру, в то, что осталось от знаменитого некогда Кенигсберга! Смотрите! Осознайте! Прочувствуйте! Это вы превратили его в пепелище, ибо такова неотвратимая сила отдачи на войне!

Странно было видеть здесь сирень. Нигде и никогда не видел Шубин так много сирени и такой красивой. Махровая, необыкновенно пышная, яркая, она настойчиво пробивалась всюду между руинами. В зарослях ее начинали неуверенно пощелкивать соловьи, будто пробуя голос и с удивлением прислушиваясь к тишине, царящей вокруг.

Шубину пришло на ум, что штурман «Летучего голландца» родом из Кенигсберга. В кают-компании, за обедом, он спросил мнимого Пирволяйнена, не бывал ли тот в Кенигсберге. И мнимый Пирволяйнен едва удержался тогда, чтобы не созорничать, не брякнуть: не бывал, мол, но надеюсь побывать!

Вот и побывал!

Тихий голос рядом:

— Эссен…

Пауза.

Снова робкое:

— Эссен…

Шубин опустил глаза. Рядом стоял мальчик лет шести в штанах с помочами. Обеими руками он держал маленькую пустую кастрюльку.

Такие ребятишки с кастрюльками, судками, мисочками всегда толпились у походных кухонь во взятых нами немецких городах…



Шубин присел на корточки перед малышом:

— Си хайст ду, бубби?

— Отто…

Кого-то смутно напоминал этот малыш. Кого?.. Нет, не удалось припомнить!

Худенькое серьезное лицо, удивленно поднятые темные брови. «Эссен»…

Одна из бесчисленных, ни в чем не повинных жертв «Летучего голландца»!

Сила отдачи на воине слепа, как всякая сила отдачи. Орудие, которое стреляло по Ленинграду, откатившись, ударило не Гитлера, и не Крупна, а этого несмышленыша, горемычного Отто из Кенигсберга!

Шубин круто повернулся и зашагал к матине. Рывком он вытащил оттуда взятые в дорогу консервы, черный хлеб, пакеты с концентратами.

Мальчику представился, наверно, добрый Сайта Клаус с его рождественским мешком. Только мешок этот был цвета хаки, солдатский.

Шофер, мигая белесыми ресницами, с удивлением смотрел на Шубина.

— Ты что?

— Сказано же, товарищ гвардии капитан-лейтенант: убей немца!

— Дурень ты! О вооруженном немце сказано, с автоматом на шее, оседлавшем танк, и, тем более, на нашей территории! А из этого немца еще, может, выйдет толк!.. Как считаешь, Отто, выйдет из тебя толк?

Подарки не умещались в кастрюльке, вываливались из рук.

Шубин огляделся. В пыли лежала пробитая немецкая каска. Он поднял ее, перевернул.

— Ну и кастрюлька же у нас с тобой!

И на серьезном личике появилась улыбка, слабое отражение всепокоряющей шубинской улыбки.

Шубин даже проводил Оно до дому, чтобы по дороге не отняли еду.

Из подвалов, щелей, дверей и окоп, как скворцы из скворечен, высовывались молчаливые немцы и смотре in на это шествие. Впереди шагал мальчик, прижимая к животу перевернутую каску, доверху наполненную продуктами, следом шел моряк.

Потом «виллис», виляя между развалин, быстро проехал через Кенигсберг к скрылся в облаке пыли…

Каким же ты будешь, бубби, когда вырастешь? Двадцать тебе сравняется, наверно, в 1959 или 1960 году. Забудешь ли ты этого русского военного моряка, который подарил тебе полную каску продуктов среди руин Кенигсберга?

Неужели забудешь?..


4

В город Пальминекен, где стояли гвардейские катера, Шубин вернулся к вечеру.

Все заметили, что он не то чтобы невеселый — командиру перед боем нельзя быть веселым, — а какой-то вроде бы задумчивый.

Он присел на бухту троса, закурил, загляделся на светлое, почти белое море, приплескивавшее у его ног.

Привычные, домашние звуки раздавались за спиной.

Боцман жужжал неподалеку, как хлопотливый шмель: жу-жу-жу, жу-жу-жу! Кого это он жучит там? А, юнгу!

Потом юнга вприпрыжку пробежал мимо, напевая сигнал, который исполняют на горне перед ужином:

Бери ложку, бери бак
И беги на полубак!

Значит, команда садится ужинать.

У Шурки в детстве было мало детского. Блокада, потом пребывание в дивизионе среди взрослых наложили на него свой отпечаток. (Впрочем, Шубин с гордостью говорил о своем воспитаннике: «Возмужал, не очерствев!») Но тем трогательнее были прорывавшиеся в нем порой смешные мальчишеские порывы и выходки.

Шубин подозвал юнгу, всмотрелся в его лицо, вздохнул:

— Худой ты у нас какой! Вытянулся за этот год! Не надо бы тебя брать в операцию!

— Почему?

— Опасно.

Шурка был поражен. Опасно? Но ведь на то и война, чтобы было опасно. И он не первый год воюет! Командир еще никогда не заводил таких разговоров. А вдруг к на самом деле не возьмут в операцию? Он капризно надул губы. Когда же и покапризничать, как не перед операцией?

— Ну ладно, ладно! Возьмут!

Чтобы утешить юнгу, Шубин показал ему карту побережья, на которой коса Фриш-Неррунг была похожа на ножку гриба-поганки.

— А мы чик по этой ножке! Перережем, и шляпка сразу отвалится!

— Перережем — отвалится, — повторил юнга, с обожанием снизу вверх глядя на Шубина.

И всегда что-нибудь придумает командир!

Не мешкая, Шурка отправился рассказывать приятелям про «гриб-поганку», по обыкновению выдавая командирскую шутку за свою. Он не успел еще насладиться всеобщим одобрением, как боцман окликнул его и приказал ложиться спать.

Как! Так рано — спать?

Но то было распоряжение гвардии капитан-лейтенанта, а и таких случаях пререкаться не полагалось. Ночью предстоит трудная работа, надо получше отдохнуть перед нею.

Сам Шубин остаток вечера просидел над картон Пиллау, которую удалось раздобыть в штабе.

Князев с интересом прислушивался к его бормотанью.

— Кладбище? — рассуждал вслух Шубин. — Что бы это могло быть за кладбище?.. Погребальная романтика, черт бы ее драл! Корабль мертвых… Стоянка на кладбище…

Он долго возился с картой, что-то измеряя на ней. Наконец с удовольствием потянулся — так, что кости хрустнули!

— Ну, понял? — спросил Князев.

— Да есть догадка одна. Подожду пока говорить. Возьмем Пиллау — проверим!

Но настроение у него определенно улучшилось.

Он отправился спать на катер, в моторный отсек. Любил спать на моторе, подложив под себя капковый жилет. Хорошо! Как на печи в русской избе! Снизу, от мотора, исходит приятное тепло и легкий усыпляющий запах бензина. Авиационный бензин пахнет очень уютно!

Шубин заснул мгновенно, едва лишь накрылся регланом. Бессонница — это для нервных и малокровных! Военный моряк должен уметь спать где угодно, когда угодно и даже сколько угодно — про запас!

Сон был сумбурный, но приятный. Бензин, что ли, навевает такие сны?

Густые заросли были вокруг, и листья, падая, кружились — совсем медленно и беззвучно. В парке не было никого. Только он и Виктория были там.

Они стояли друг против друга, тихо смеясь и держась за руки.

Вдруг из-за огненной куртины выступил Фаддеичев. Вытянувшись, он приложил руку к фуражке:

— Разрешите доложить, товарищ гвардии капитан-лейтенант…

Открыв глаза, Шубин смущенно взглянул на стоявшего над ним боцмана, словно бы тот мог подсмотреть его сон.

— Приказали разбудить! Время — двадцать два тридцать!

Шубин плеснул себе в лицо холодной годы, энергично вытерся полотенцем, и сонной истомы как не бывало. Только осталась смешная досада на боцмана: почему он не дал досмотреть такой хороший сон?

— Князев! Подъем! Начинаем посадку десанта!


ШТУРМ ПИЛЛАУ


1

Отряд Шубина шел с первым броском.

На море был штиль, и это было хорошо, потому что десантники, размещенные в желобах для торпед, сидели в обнимку, чтобы занимать меньше места и не вывалиться на крутом развороте.

Каждый катер поднимал до сорока человек и напоминал сейчас московский трамвай в часы пик.

Лунная дорожка выводила прямо на косу.

Хорошим ориентиром также было облако. Оно было багровое и висело над горизонтом на юго-западе. Штурм Пиллау с суши начался!

Десантники должны были перехватить косу Фриш-Неррунг с обеих сторон.

Со стороны залива двигался батальон морской пехоты, посаженный на бронекатера. Со стороны моря на гвардейских торпедных катерах двигался стрелковый полк.

Катера шли как бы в двойном оцеплении.

Три группы прикрытия выдвинулись на запад, север и юг, чтобы обезопасить корабли десанта от возможного нападении. Кроме того, были еще корабли охранения, малые канонерские лодки, которые неотлучно сопровождали торпедные катера.

Высадка десанта — это сложный, тонкий механизм, где все должно быть выверено и слажено на диво.

Одного не учтешь на воине — точности попадания снарядов и пуль противника.

Приблизившись почти вплотную к косе, катер Павлова был накрыт с первого залпа.

Павлов дал задний ход.

Однако второй снаряд попал в моторным отсек, разворотил борт, разбил моторы. Катер загорелся.

Пехотинцы стали торопливо прыгать и воду. Здесь было неглубоко. Дно наклонно поднималось к косе.

На помощь к горящему катеру поспешили другие катера. Но завести буксиры было уже нельзя.

Шубин и уцелевшие матросы по приказанию командира высадки разобрали автоматы и гранаты и вслед за пехотинцами покинули тонущий катер.

Шурка не достал дна, погрузился с головой, но кто-то сразу же подхватил его и поволок за собой к берегу.

Отфыркиваясь, он поднял мокрое лицо. С одной стороны его поддерживал Шубин, с другой — боцман.

Выбравшись на берег, Шубин огляделся. Совсем мало черных бушлатов подле него. Живы боцман, радист, юнга. Павлова убило осколком второго снаряда.

Но в бою надо думать только о живых! Будет время помянуть мертвых! Если будет…


2

Песчаные дюны, поросшие сосняком, были вдоль и поперек изрезаны траншеями. Сгрудившись в узком лесистом коридоре, зажатые с боков заливом и морем, люди дрались с невиданным ожесточением, зачастую врукопашную.

Бой на косе разбился на отдельные яростные стычки.

Лес стоял, весь пронизанный лунным светом. Между деревьями вспыхивали горизонтальные факелы. Беспрерывно раздавалась быстрая трескотня, словно бы кто-то прорывался через лес напролом, ломая кусты и сучья. От острого запаха пороховых газов першило в горле.

И все время над лесом кружили на бреющем наши самолеты.

Ширина косы Фриш-Неррунг не превышает нескольких десятков метров. К сожалению, не удалось соблюсти полную точность при высадке на косу обеих десантных групп. Стрелковый полк и морские пехотинцы были разобщены, очутились на расстоянии трех — четырех километров друг от друга. Пространство это было почти сплошь заполнено немцами.

Взбегая на отлогий песчаный берег, Шубин оглянулся. Катера его на поверхности уже не было — лег на дно…

Жалость сдавила сердце, но Шубин преодолел себя.

— Что ж, выполнили задачу! — крикнул он Чачко. — Десант — на берегу!

Но Чачко затряс головой, показал на уши. Видимо, был контужен — не слышал ничего.

Подле моряков теснились пехотинцы:

— Ого, и полундра[16] с нами! Давай, давай, полундра!

Воздух звенел от пуль, будто все время обрывали над ухом тонкую, туго натянутую струну.

Вот как оно получилось-то! Воюя с первого дня воины, Шубин только под конец услышал это дзеньканье, которое ранее заглушал рев его моторов.

Отступавшие от Пиллау немецко-фашистские войска смешались с подкреплениями, которые подходили из Данцига. Все это сгрудилось в одном месте, примерно посредине косы. Образовалось какое-то крошево: вопящие люди, танки, увязающие в песке, скрипящие повозки, дико ржущие кони.



В этом мелькании теней и огней, посреди призрачного леса, зажатого с обеих сторон морем, порой было трудно разобраться, где свои, где чужие.

Но Шубин упорно прорывался вдоль косы к Пиллау.

Светало. Уже ясно видны были дома на противоположной стороне.

Десантники выбежали к набережной. Все паромы были угнаны. Но это не остановило солдат. Расстояние между набережной и косой не превышало ста метров. Матросы Шубина, показывая пример, стали наспех сбивать плоты или связывали по две, по три пустые канистры и, вскочив на них, плыли к Пиллау, кое-как отгребаясь досками. За матросами последовали солдаты. Некоторые, забросив за плечи сапоги и автоматы, кидались вплавь — таков был яростный порыв наступления!

Шурка упал на какое-то подобие плота рядом с Чачко.

А где командир?

Вот он!

Как морского конька, Шубин оседлал несколько связанных вместе канистр и, сгорбившись, с силой греб веслом. Где он раздобыл весло?

Тритоны на фонтане, Синдбад Мореход верхом на дельфине, тридцать три богатыря, выходящие на берег, — все смешалось в голове у юнги…

Шубин обогнал его и Чачко. Вода вокруг колыхалась, взбаламученная множеством плывущих к набережной людей.

Набережная приближалась. Как злая собачонка, взад и вперед прыгал на ней маленький желтый танк. Ствол его орудия мелко трясся, выбрасывая вспышки одну за другой.

Вдруг танк будто ударили палкой по спине. Он закружился на месте и замер.

Шубин первым выскочил на берег. В ботинках хлюпала вода. Даже не отряхнувшись, он побежал вдоль набережной. Потом обернулся, махнул рукой своим матросам, свернул за угол в какой-то переулок.

В чужом городе он ориентировался так свободно, словно бы уже не раз бывал в нем. Недаром он изучал карту Пиллау накануне штурма!


3

Под ногами хрустело стекли. Все окна были выбиты. Витрины магазинов зияли черными провалами.

Воздух превратился в одну сплошную, беспрестанно вздрагивающую струну.

Из-за красно-белой башни маяка стучали пулеметы.

Обходя их, Шубин кинулся в какой-то двор. Матросы и пехотинцы последовали за ним.

Они очутились посреди каменного колодца. Привалившись к стене, лежал опрокинутый велосипед. Колеса его еще крутились…

Весь двор был разноцветный. Его устилали письма, в конвертах и без конвертов, смятые, разорванные, затоптанные сапогами. Вероятно, в этом доме помещалось почтовое отделение.

Но тут же были и жилые квартиры. Откуда-то доносился плач. Детский голос сказал просительно:

— Штилль, муттерхен! Зи зинд хир![17]

Шурка подполз к одному из подъездов, заглянул внутрь. Лестничная клетка! Под лестницей, накрывшись какими-то рогожами, сидело на кортиках несколько гражданских. Из кучи выглянула девочка и тотчас же опять нырнула под свои рогожи. Шурка нахмурился, осторожно прикрыл дверь. Разве это правильно: им, Шуркой, пугать маленьких детей?

Юнга оглянулся. Его командир неподвижно стоял у стены, нагнув голову и глядя в одну точку. О чем он думает? Наверно, вспоминает карту Пиллау?

И город-то штурмует не на «ура», а руководствуясь какой-то, одному ему понятной штурманской прокладкой. Судя по всему, прорывается не просто к гавани — к определенному месту в этой гавани!

В затылок Шурке прерывисто дышали солдаты. Они постепенно скапливались во дворе, шурша письмами, переползали под стенами. На середину двора залетали шальные пули.

Мокрые гимнастерки дымились. Из-за крыш уже поднялось солнце.

Старший сержант, командир взвода, то и дело вскидывал глаза на Шубина, ожидая его приказаний. Нужды нет, что тот был не пехотинец, а моряк. Авторитет и обаяние волевого офицера скажутся в любых трудных условиях и объединят вокруг нею солдат.

Шубин выглянул из-под арки ворот, что-то прикинул, сравнил. Потом обернулся и сделал несколько шагов от ворот внутрь двора. Он улыбался.

И вдруг, будто трескучим ветром, сдуло с головы фуражку. Кувыркаясь, она отлетела в угол двора.

Но Шубин продолжал стоять. Заглянув снизу, Шурка с ужасом увидел, что глаза его командира закрыты. Он стоял и качался. Потом упал.

Ему не дали коснуться земли, подхватили под руки.

Боцман трясущимися руками пытался сказать первую помощь. Со всех сторон протягивались бинты из индивидуальных пакетов.

Несколько солдат, грохоча сапогами, кинулись по лестнице на чердак. Из окна с лязгом и звоном вылетел пулемет. Вместе с ним упал и пулеметчик. Это был немец-смертник, оставленный на чердаке для встречи десанта и прикованный цепью к пулемету.

Но Шурка не смотрел на него. Он не сводил глаз со своего командира. Лужа крови медленно расползалась под ним, захватывая все больше разноцветных конвертов.

К Шубину протолкался Чачко с автоматом на шее. Фланелевка его была разодрана в клочья, из-под нее виднелась тельняшка. Увидев распростертое на земле неподвижное тело, он отшатнулся, потом отчаянно закричал, будто позвал издалека:

— Товарищ гвардии капитан-лейтенант!

— Тише ты! — строго сказал боцман, поддерживая голову Шубина. — Отходит гвардии капитан-лейтенант.

Минуту Чачко остолбенело стоял над Шубиным. Багровое, лоснящееся от лота лицо его исказила гримаса. Но он не зарыдал, не заплакал, только длинно выругался, сдернул с шеи автомат и ринулся со двора обратно в самую свалку уличного боя…

Но вот появились санитары!

Перекинув через плечо автомат, Шурка бежал рядом с носилками. Санитары попались бестолковые. Шарахались от каждой пулеметной очереди, встряхивали косилки. Бежавший с другой стороны Фаддеичев ругал их высоким, рыдающим голосом. При толчках голова Шубина странно безжизненно подскакивала, но юнга все время пытался уложить ее поудобнее.

Только бы донести до госпиталя! Только бы живого донести!


4

Шурка стоял в коридоре особняка, где разместился полевой госпиталь, и смотрел в окно на канал и свисавшие над ним ветки. В зеленоватой воде отражалось многоугольное, из красного кирпича здание крепости.

За плотно прикрытой белой дверью находился гвардии капитан-лейтенант. Только что ему сделали переливание крови — перед операцией.

Князев, с забинтованной головой, пришел в госпиталь. В коридоре ему удалось перехватить какого-то врача и поговорить с ним. Шурка не слышал разговора, но видел, как оттопырилась нижняя губа врача и еще больше осунулось худое, герое от пыли лицо Князева. Плохо дело!

— Не приходит в сознание, большая потеря крови, — сказал Князев, подойдя к юнге. — Насчитывают шесть или семь пулевых ранений! Другой умер бы давно…

Воображению Шурки представился раненный прошлой весной торпедный катер, из которого хлестала во все стороны вода. Гвардии капитан-лейтенант сумел удержать катер на плаву, спас его от потопления. Кто спасет гвардии капитан-лейтенанта?

Князев ушел и увел с собой боцмана. Но юнге разрешено было остаться. Да и как можно было не разрешить ему остаться?

Шурка занял позицию в коридоре у окна, напротив шубинской палаты, и стоял там, провожая робким взглядом проходивших мимо врачей. Новые партии раненых все прибывали и прибывали.

Сердобольные нянечки покормили юнгу кашей. Торопливо поев, он снова встал, как часовой, у дверей. Конечно, это было против правил, но ни у кого не хватало духа прогнать его, таким скорбным было это бледное, худое, еще по-детски неоформившееся лицо.

Где-то за стеной тикали часы. Они, вероятно, были большие, старинные, и бой у них был красивый, гулкий. Сейчас они старательно отмеривали минуты жизни гвардии капитан-лейтенанта, и Шурка ненавидел их за это.

Шесть или семь ранений! Можно ли выжить после семи ранений?

Хотя гвардии капитан-лейтенант всегда выходил из таких трудных переделок!

Однажды в присутствии Шурки он сказал Павлову:

«Конечно, я понимаю, что рано или поздно умру, и все-таки, знаешь, не очень верю в это!»

А сейчас гвардии капитан-лейтенант лежит без сознания, воля его парализована — корабль дрейфует по течению к роковой гавани.

Лишь бы он пришел в себя! Мозг и воля примут командование над обескровленным, продырявленным телом и, может быть, удержат его на плаву.

О, если бы он очнулся хоть на две пли три минуты! Шурка встал бы на колени у копки и шепнул на ухо — так, чтобы никто не слышал:

«Не умирайте, товарищ гвардии капитан-лейтенант! Вам нельзя умирать! Ну, скажите себе: «Шубин, живи! Шубин, живи!» И будете жить!..»

Накрытого белоснежной простынем гвардии капитан-лейтенанта провезли мимо Шурки на операцию, потом через час с операции.

Юнга так и не увидел его, хотя поднимался на цыпочки. Гвардии капитан-лейтенанта заслоняли врачи. Оки шли рядом с тележкой и, показалось Шурке, прерывисто дышали, как заморенные лошади после тяжелого пробега.

В коридоре уже зажглись лампочки, санитарки начали разносить ужин. Будничная жизнь госпиталя шла своим чередом, а двери палаты были по-прежнему закрыты перед юнгой. Командир его никак не сдавался — не шел ко дну, но и не всплывал.

За окном стемнело.

Лишь в начале ночи заветные двери распахнулись и толпа люден в белых халатах повалила из палаты. До Шурки донеслось:

— …был почти безнадежен. Но когда очнулся, я надеялся…

От этого «был» у Шурки похолодело внутри.

— Да, железный организм! Такой встречается один на десять тысяч.

Кто-то возразил негромко:

— А по-моему, он просто устал. Он так устал от войны…

Переговариваясь, врачи прошли по коридору. Шурка, будто окаменев, продолжал стоять на своем посту у дверей.

Тиканье часов наполнило уши, как бульканье воды. Часы за стеной словно бы сорвались с привязи, тикали очень громко и быстро.

Из палаты вышла сестра.

— А ты всё ждешь? — сказала она участливым, добрым голосом. — Нечего тебе, милый, ждать! Иди домой! Иди, деточка!

Она сделала движение, собираясь погладить юнгу по голове.

Но он уклонился от со жалостливой ласки. Рывком сбросив с себя больничный халат и нахлобучив бескозырку, стремглав кинулся к выходу из госпиталя.

И тиканье часов, как свист бичей, неотступно гналось за ним!

Он бежал по длинному коридору, потом по лестнице, наклонив голову, чтобы никто не увидел, не подсмотрел внезапно прихлынувших к глазам слез. Никогда в жизни не плакал, не умел плакат: я вот…

* * *

На этом обрывается погоня Бориса Шубина за немецкой подводной лодкой, прозванной «Летучим голландцем».

В последующих главах романа «Секретный фарватер» рассказано о том, как эти поиски продолжил и завершил бывший юнга, впоследствии лейтенант-пограничник Александр Ластиков.


М. Емцев,
Е. Парнов
ПАДЕНИЕ СВЕРХНОВОЙ



Впервые в жизни Юру посетило волнующее чувство отрешенности и лихорадочной нетерпеливости, так хорошо знакомое, по его мнению, всем великим поэтам и физикам-теоретикам.

Юра быстро вскочил с кровати и, тихо ступая босыми ногами по мягкому ворсу ковра, подошел к окну.

За окном рождалось утро. Оно спускалось с далеких высот в невероятном зеленом свете, который быстро таял, уступая место пурпурным и янтарным оттенкам.

Такое утро бывает только в горах. Юра мог бы сказать еще точнее, такое утро бывает только на высоте 3250 метров над уровнем моря, на небольшой площадке хребта Западный Тайну-олу, у самой границы с Монголией.

Здесь, в забытом богом и людьми месте, как часто любит говорить Юрин сосед по комнате Анатолий Дмитриевич Кирленков, приютился маленький белый домик Нейтринной астрофизической лаборатории Академии наук СССР.

Два раза в месяц сюда прилетает вертолет. Он доставляет письма, газеты и съестные припасы В эти дни здесь бывает праздник — никто не работает. Чаще прилетать вертолет не может — уж очень далеко забралась Нейтринная от людского жилья. Но иначе нельзя, если хочешь поймать самую неуловимую представительницу субатомного мира, частицу-призрак, будь добр исключить всякие посторонние влияния. Под посторонними влияниями обитатели Тайну-олу понимают почти все проявления материальной культуры XX века: антенны радиостанций, динамо-машины, мощные магниты и дым заводов и фабрик, который окружает наши города никогда не тающим облаком.

Юра смотрит на лазоревые тени от пихт и кедров, на бриллиантовую пыль, которая курится над снегом, но видит пыль межзвездных бездн, спирали галактик, рождение и смерть миров.

В горле у него что-то стучит и рвется, а под сердцем тает льдистый и щекочущий холодок. И Юра понимает, что это пришло оно — вдохновение. Юра поэт. То есть он инженер-электрофизик, но все-таки и поэт тоже. Юра почти год работает в Нейтринной, почти год, как он расстался с Москвой, и почти год он пишет стихи.

Обитатели Тайну-Олу подозревали, что у Юры имеется толстая тетрадь в клеточку, куда он лунными ночами заносит свои вдохновенные вирши. Но они ошибались. Юра писал стихи на радиосхемах и кальках; рифмованные строчки, начертанные его рукой, попадались между интегралами и кривыми распределения энергии космических лучей…

Стихи у Юры большей частью грустные. Кирленкову они вообще нравятся. Но Юра знает, что это не то. Есть иная поэзия. Еще не высказанная никем. Но волнующая и мощная. Где-то вспыхивают сверхновые звезды, где-то гибнут солнца, сталкиваются галактики. И все они кричат.

Крик их — это потоки энергии, это возмущения полей, которые несутся в пространстве без границ и без цели. Иногда мы слышим эти крики. Но даже та ничтожная часть, что дошла до антенн радиотелескопов, — это глубокое прошлое. Ведь даже свет от дальних галактик летит к нам миллионы лет. Мы смотрим, как мерцают звезды, а их, быть может, уже давно нет. Лишь только световые кванты бегут и бегут причудливыми путями космоса.

Как обуздать время? И как все это вылить в стихи? Юра очень веселый парень. Прекрасный лыжник и шахматист, краснощекий и вечно сияющий белозубой улыбкой. Но стихи он любит чуть грустные, наполненные философскими размышлениями о вечном вопросе — смысле жизни. Кажется, этот вопрос для Юры давно решен. Он с каждым вертолетом получает письма из Москвы от тоненькой маленькой девочки.

Юра любит возиться в аккумуляторной, учит английский язык для сдачи экзамена кандидатского минимума, немного скучает по Москве и неутомимо работает над созданием любительских кинофильмов. Но как доходит до стихов, Юра становится в какую-то позу. Если любовь — то роковая и со смертельным исходом, если грусть — то сильнее мировой скорби Байрона и Леопарди. А уж вопрос о смысле бытия разобран им с такой тщательностью и так оснащен данными квантовой механики и теории относительности, что старик Фауст, наверно, сгорел бы от стыда за собственное невежество.

Но сегодня, в это дивное воскресное утро, Юра чувствует, что в нем рождается настоящая поэма. Такая, которую гениальные поэты выдают восхищенному человечеству раз в столетие.

Но вдохновение вдохновением, а режим нужно соблюдать. Стараясь не разбудить Кирленкова, Юра торопливо одевается для получасовой прогулки, берет кинокамеру и на цыпочках выходит из комнаты.

* * *

Все кругом умыто солнцем и свежестью. Юра блаженно жмурится и с наслаждением втягивает ароматный воздух чуть вздрагивающими ноздрями. Он неторопливо направляется к аккумуляторной. Оттуда открывается изумительный вид на ущелье. Юра давно собирается, говоря словами того же Кирленкова, угробить несколько метров прекрасной цветной кинопленки на то, чтобы заснять, как клубится жемчужный туман, пронизанный золотыми стрелами восхода. Последние слова принадлежат уже самому Юре.

Но аккумуляторная погружена в синеватый сумрак. «Слишком рано еще», думает Юра, неторопливо протирая светофильтры кусочком фланели.

Юра поднял голову и удивленно раскрыл глаза. Не мигая смотрел он прямо перед собой, ошарашенный и оглушенный внезапной переменой. Стены аккумуляторной как будто растаяли, они стали полупрозрачными и какими-то зыбкими, точно струи нагретого воздуха. Все вокруг почему-то стало зеленым. А где-то далеко-далеко светилось неяркое сиренево-голубоватое пятнышко, похожее на огненный спиртовой язычок. Постепенно пятнышко стало ярче, четче обозначились его очертания. Оно уже походило на сиреневую луну, сияющую где-то в толще огромного аквариума Сам не зная, что он делает, Юра включил механизм своего «Кварца». Но жужжания кинокамеры он не слышал. Слезящимися от напряжения глазами Юра видел, как в центре луны появилась рваная черная дырка, которая потом постепенно сузилась до маленькой круглой точки. А дальше пошло точно под микроскопом, когда наблюдаешь рост кристаллов.

Дырочка затянулась тоненькой ледяной пластинкой, потом еще одной, еще. Со всех сторон появлялись пластинки-кристаллы, они выбегали откуда-то сбоку, мчались друг другу навстречу, наслаивались и утолщались. Вскоре луна почти совсем исчезла. Она лишь еле угадывалась по сиреневому оттенку, пробивавшемуся сквозь толщу кристаллов. И в этот миг Юра увидел четкий и ясный темный иллюминатор и запрокинутую голову человека. Долю секунды видел Юра это лицо, но запомнил его навечно. Огромные немигающие глаза, высокий шишковатый лоб и черные впадины щек. Лицо становилось все яснее и четче, желтый огонь иллюминатора стал оранжевым, потом малиновым, красным, пока совсем не исчез. И вновь перед Юрой была аккумуляторная, только ярко-вишневая, как раскаленная металлическая болванка.

Маленький домик, казалось, дрожал, и даже контуры отдельных хребтов становились неверными и расплывчатыми от этой раскаленной дрожи, которая постепенно переросла в звук: пронзительный и свистящий гул, который раскачал горы и упругой волной воздуха толкнул Юру в грудь и покатил по маленькой площадке станции прямо к обрыву.

* * *

Кирленков не спал. Сквозь вздрагивающие, притворно сомкнутые веки он видел, как Юра в одних трусах расхаживал по комнате, как подошел к окну и долго смотрел на дальние хребты. Когда дверь за Юрой закрылась, Кирленков быстро сунул руку под подушку, долго шарил там, но ничего не нашел. Тогда он осторожно поднялся с постели и тихо, на цыпочках, вобрав голову в плечи, направился к Юриной тумбочке. Быстро выдвинул ящик, ловко выхватил из блестящей пачки сигарету с фильтром и классическим прыжком рухнул обратно в постель.

Кирленков часто курил натощак, испытывая одновременно удовольствие и отвращение. Дым расслаивался длинными волокнистыми пленками, тихо оседал и уползал под кровать.

Мысли приходили невеселые. Работа не клеилась. С того злополучного дня, когда Кирленков провалился на диссертации, все шло как-то не так. Конечно, не очень-то приятно провалиться, но дело было не только в этом. Кирленков чувствовал, что его личный провал сильно подорвал интерес к теме, которая была отнюдь не личной собственностью Кирленкова, а принадлежала науке. Теперь только очень смелый человек решился бы выступить соискателем по этой теме или же «большой авторитет», которому нечего терять. Это было скверно. А как хорошо все шло!

Кирленков с удовольствием, даже со смаком изящно и четко математизировал возможность экспериментальной проверки закона временной четности. Если задуманный им тонкий эксперимент даст хорошо сходимые данные, это будет победа. Точнее — первый робкий шаг к победе над временем. И во всем виноват шеф! Когда Кирленков принес ему только что отпечатанный автореферат, шеф торжественно достал авторучку с золотым пером и, внутренне усмехаясь над удивленным лицом, которое, вероятно, было тогда у Кирленкова, зачеркнул слово «кандидата» и уверенным академическим почерком написал: «доктора».

Кирленков не успел опомниться, как все вокруг него завертелось чертовым колесом, которое быстро втащило его в свой центр — на кафедру, где он должен был вместо кандидатской защищать докторскую диссертацию.

И он провалился. Двенадцать — за, четырнадцать — против.

Если бы шеф не зачеркнул тогда слово «кандидата», все сошло бы прекрасно. Его работа безусловно заслуживала этой ученой степени. Более того: она лишь чуть-чуть не дотянула до докторской. Но этого «чуть-чуть» оказалось вполне достаточно — четырнадцать черных шаров.

Но, думая так, Кирленков знал, что хочет обмануть самого себя. И не так уж виноват шеф, и кандидатская, даже докторская отнюдь не были самоцелью. Просто он не сумел достаточно убедительно аргументировать необходимость и возможность будущего эксперимента. Взлетел в облака и, забыв про землю, был низринут в ущелье. Вот и все. И никто, кроме него, здесь не виноват. С ним поступили не только справедливо, но и, пожалуй, даже по-товарищески. Сурово, но по-товарищески.

Он просил докторскую, но не получил даже кандидатской, но он предлагал эксперимент, и с ним согласились:

«Делай. Твой эксперимент — это дальний поиск. Может быть, тысячи лет пройдут, пока люди смогут извлечь из него пользу. Но без дальнего поиска не может развиваться наука. Делай. А там посмотрим. Если твои предположения оправдаются, что ж, мы сделаем тебя доктором. Важна наука, а не ученая степень. А если все окажется лишь бесплодным манипулированием тензорами и интегралами, тебе придется серьезно задуматься над своим местом в науке. Делай!» — приблизительно так говорили с Кирленковым тогда четырнадцать черных шаров.

И он понял. Он был благодарен за разрешенный эксперимент. Но вот уже два года, как Кирленков ничего не может добиться.

«Или точность эксперимента на порядок ниже искомого эффекта, — думает он, — или… О гадость!» — Кирленков кашляет, так как сигарета догорела и он затягивается едким дымом горящего фильтра.

В эту минуту начался ураган.

* * *

Ураган разбудил немногочисленных обитателей Нейтринной слишком рано. Пронзительный, свистящий гул заставил их вскочить с постели и наспех одеться.

Не прошло и двух минут, как все собрались в маленькой круглой гостиной. Зябко поеживаясь и растирая голые руки, растерянно стоял Оганесян, одетый в лыжные шаровары и белую майку.

Меланхоличный и толстый повар Костенко испуганно таращил голубые глазки, обычно хитрые и веселые.

— Что же это, в самом деле? — недовольно пробурчал Кирленков; он оглядел каждого, будто искал виновных.

— Надо выйти наружу, — очнулся от внезапного оцепенения Оганесян и направился к выходу. Потом, вспомнив о своем туалете, торопливо вернулся к себе в комнату.

Первыми покинули домик Кирленков и Волобоев, тридцатилетний красавец доктор. Каково же было их удивление, даже недоумение, когда они не обнаружили на площадке никаких разрушений. Ведь после того как раздался этот страшный звук и что-то здорово тряхнуло домик, им рисовалась совершенно иная картина. Но все оставалось на своих местах. Два кедра, пихты и лиственница, железная дверь аккумуляторной, ажурные контуры небольшого радиотелескопа, антенны гравитационных ловушек и проводка, ведущая к тензорным датчикам, — все было на месте.

— Может быть, обвал? А? — спросил Волобоев, надевая дымчатые очки.

Кирленков не ответил, но сразу же прямо по снегу, чтобы сократить расстояние, пошел к обрыву. Волобоев все же решил идти по расчищенной еще вчера дорожке. Не успел он сделать и нескольких шагов, как удивленный вскрик Кирленкова заставил его изменить первоначальное намерение пойти по дорожке.

Стараясь попадать ногами точно в оставленные на снегу следы, Волобоев торопливо зашагал к Кирленкову.

— В чем дело, Дима?

Кирленков вместо ответа протянул ему облепленный снегом «Кварц».

— Юркина камера! Как она здесь очутилась? Кирленков опять ничего не ответил и, видимо что-то увидев, побежал к обрыву. Волобоев, тихо ругнувшись, поспешил за ним.

Юра лежал у самого обрыва, обхватив руками замшелый кедровый ствол. Сцепленные пальцы обеих рук посинели от напряжения, лицо было облеплено снегом, на левой щеке снег был красный. Волобоев осторожно счистил его ладонью и увидел широкую лиловую полосу поцарапанной и местами содранной кожи. С большим трудом они разжали Юрины пальцы и оттащили его подальше от обрыва.

Волобоев, опустившись на корточки, начал прощупывать пульс. Очевидно, ничего не прощупав, он задрал свитер с пингвинами и с медведями и приложил ухо к груди. С минуту напряженно вслушивался, а потом молча поднялся.

Кирленков ни о чем не спрашивал и смотрел куда-то в сторону.

— Если нет никаких повреждений, то все в порядке, просто нервный шок, сказал Волобоев и помахал рукой показавшимся на крыльце домика Оганесяну и Костенко. — Нужно его отнести в дом.

* * *

Юра в сознание не приходил, хотя Волобоев после тщательного осмотра не нашел в его организме никаких повреждений.

— Просто шок перешел в сон. Это бывает. Не нужно приводить его в чувство. Выспится — сам встанет. И не торчите вы все тут! Занимайтесь своими делами. Лучше свет включите, а то ничего не видно.

Оганесян щелкнул выключателем, но лампочка не загорелась.

— Это еще что? — Оганесян еще раз повернул выключатель — и опять ничего.

Кто-то безуспешно попробовал зажечь свет в коридоре. Минут через пять выяснилось, что во всем доме не горит ни одна лампочка.

— Проводка, очевидно, тут ни при чем. Кабель уложен глубоко под снегом, рассуждал Оганесян, — значит, нужно проверить в аккумуляторной. Сходите туда, пожалуйста, Анатолий Дмитриевич.

Кирленков, порывшись у себя в тумбочке, достал оттуда китайский карманный фонарь и, проверив его, пристегнул к поясу.

— Я с вами, Анатолий Дмитриевич, — увязался за ним Костенко.

* * *

Световой эллипс, метнувшись по снегу, взобрался на дверь и остановился, превратившись в почти правильный круг. Дверь в аккумуляторную была заперта. И это было в порядке вещей, так как Юра отличался аккуратностью. Порывшись в кармане, Кирленков достал ключ и вставил его в замочную скважину. Хорошо смазанная дверь открылась почти беззвучно, и они вошли в аккумуляторную.

С первого же шага Кирленков обо что-то споткнулся и направил луч себе под ноги. Но то, что он увидел, заставило его вскрикнуть и опуститься на корточки.

— Что? Что там, Анатолий Дмитриевич?

Костенко мог бы не спрашивать. В резком фонарном свете был ясно виден человек, лежавший на спине и широко раскинувший руки.

Огромный шишковатый лоб с залысинами, черные пополам с сединой вьющиеся волосы и темные впадины впалых щек.

— Кто это? Зачем он тут? — испуганно шептал добродушный повар, для пущей уверенности старавшийся прикоснуться к Кирленкову.

Кирленков ничего не ответил и точно так же, как недавно Волобоев, начал щупать пульс.

Неизвестный был одет для горных условий, мягко говоря, легкомысленно. Белые парусиновые брюки, легкая рубашка-зефир и сандалии на босу ногу — вот и все, больше ничего на нем не было.

Уловив слабые биения сердца, Кирленков поднялся:

— Нужно перенести его в дом. Акимыч, сбегай-ка за своим тулупом, а то на улице холодновато.

Нерешительно пятясь, Костенко вышел из аккумуляторной. Кирленков остался один с лежащим на полу незнакомцем. Закурив сигарету, Анатолий Дмитриевич попытался привести мысли в порядок. Однако это было нелегко. В самом деле, как мог проникнуть незнакомец в совершенно изолированное помещение? Не говоря уж о том, как он мог вообще оказаться здесь, на площадке Тайну-олу? Да еще в таком виде. Даже если допустить, что его принес ураган, то и тогда оставалось непонятным его пребывание в запертой аккумуляторной.

«Впрочем, ураган — это ерунда, — подумал Кирленков. — Не может же он утащить человека за тысячу километров! Но тогда откуда этот человек все-таки взялся? Не иначе, как из четвертого измерения. Только этим в некоторых детективных романах объясняется убийство в запертой комнате. Но человек этот жив и если придет в сознание, то сам расскажет».

Эта мысль успокоила Кирленкова, и он, согласно всем рекомендациям детективного жанра, решил обследовать «место преступления». Анатолий Дмитриевич совершенно забыл, что отправился в аккумуляторную затем, чтобы выяснить, почему в доме нет света.

«Все-таки он появился не как бесплотный дух», — подумал Кирленков, обнаружив на лабораторном столе капельки застывшего олова.

Кроме расплавленных контактов борорениевых дисков, Кирленков обнаружил еще и другие следы вторжения незнакомца.

Сильнее всего пострадали приборы регистрации космических лучей и стрелочные индикаторы полей. Все они молчаливо свидетельствовали о какой-то силе, которая властно заставила стрелки показать невиданные для этих приборов интенсивности. Стрелки были погнуты, возвращающие спирали смяты.

«Не будь ограничителей, — покусывая заусеницы на пальцах, думал Кирленков, — эти стрелки показали бы какой-то максимум и сразу же вернулись бы к нулю».

И ему показалось, что даже воздух в аккумуляторной особый, ионизированный и наэлектризованный. Все говорило о чем-то мощном и неведомом, что ворвалось сюда ниоткуда, выросло до абсурдных, не поддающихся осмыслению размеров и, точно надломившись, иссякнув в себе самом, бессильно вернулось к прежнему положению.

«Но что и зачем? — мучительно думал Кирленков. — Неужели только для того, чтобы оставить здесь этого по-летнему одетого пожилого и старомодного человека?»

Он ничего не понимал, у него не было ни решения, ни гипотезы, но еще не увиденные им чисто внешние признаки властно трогали струны его души, вернее, интуиции, той удивительной интуиции физика-теоретика, пусть неудачника, сорвавшегося на слишком оторванной от всего реального диссертации, но все же чуткой и смелой.

Интуиция уже знала все, но как еще был далек путь к осмысленному пониманию и решению!

Этот путь был не только далек, но и рискован, ибо как часто мы не слушаем голоса интуиции, как часто глушим его, отмахиваемся от него! Иначе и нельзя: это защитная реакция разума против спекулятивного ясновидения и пустого прожектерства.

Как много нужно знать, чтобы позволить себе всегда следовать голосу интуиции! Это доступно только великим людям, великим мыслителям и труженикам.

* * *

На другое утро все собрались в круглой гостиной. Ее окна, сделанные в виде фонаря, смотрели на запад. Сквозь них в помещение рвалась синеватая солнечная дымка, за которой едва угадывались абрисы далеких склонов. Казалось, что стекла матовые, а за ними ярко, но ровно горят лампы дневного света.

Все сидели и молчали. Кто неторопливо покуривал, кто задумчиво водил пальцем по прихотливым узорам древесины на полированном столе, но никто не собирался начинать. Тогда, по праву и обязанности начальника, решил заговорить Вартан Цолакович Оганесян.

— Ну, так что же мы, мальчики, с вами скажем? — Оганесян не так легко подыскивал нужные слова. — Через пять дней прилетит вертолет, и, честное слово, мне хотелось бы, чтобы мы с вами до тех пор во всем разобрались. А вам как?

Никто не ответил. Оганесян смущенно и просительно заглядывал в лица друзей. Он был в неприятном положении. Но никто не приходил ему на помощь. Да и кому хочется выставить себя дураком? Вот если бы кто высказал хоть какую-нибудь догадку, тогда бы все заговорили без приглашения. Точно тигры на кусок мяса, накинулись бы на эту робкую и беззащитную идейку, растащив ее на волокна. Опровергать всегда легче, чем утверждать.

Оганесян еще раз оглядел всех. Глаза его остановились на Володе Карпове.

— Владимир Андреевич, мы бы хотели знать ваше мнение. — И, не дожидаясь возражений Карпова, Оганесян подкрепил свою атаку. — Вы наш единственный специалист по нейтринным поглотителям, и нам хотелось бы услышать, что скажете именно вы.

Володя мог бы отговориться; в конце концов, при чем тут нейтринные поглотители? Так уж повелось: все вины всегда валили именно на нейтринные поглотители. Они были самыми новыми и самыми сложными приборами на Тайну-олу. Это огромные цистерны, наполненные четыреххлористым углеродом, снабженные автоматическим устройством для корреляции и прекрасным фильтром инверсии Арансона — Беридзе.

Володя тихо встал и вышел из укромного уголка, образованного столиком с приемником и кадкой с китайской розой. Он зачем-то порылся в карманах. Достав в несколько раз сложенную бумажку, развернул, потом аккуратно сложил и спрятал в карман.

— Дело в том, товарищи, что я сегодня проявил все пленки и — никакого следа взрыва сверхновой. — Близоруко щурясь, Володя развел руками.

— При чем тут сверхновая? — тихо произнес кто-то. Все вопросительно смотрели на Володю. Все так же смущаясь и делая руками десятки ненужных движений, Володя продолжал:

— Видите ли, поглотители зарегистрировали невиданный по плотности поток нейтрино. Обычно что бывает? Нейтрино поглощается ядром хлора — тридцать семь, в результате образуется аргон — тридцать семь и позитрон. Так? Все с некоторым недоумением слушали. Не дождавшись ответа, Володя сам сказал:

— Так. — И продолжал: — У нас же вышла какая-то петрушка. Всюду следы аннигиляции электронно-позитронных пар. Можно подумать, что сначала вспыхнула сверхновая звезда, которая быстро претерпела инверсию и стала вместо нейтрино излучать мощный поток антинейтрино. Что это было, я не знаю. Вот… собственно, все, в общих чертах…

И опять Кирленков испытал прилив какой-то очень смутной догадки. «Действительно, — думал он, — и Володины поглотители говорят о чем-то родившемся неизвестно откуда, быстро достигнувшем максимума и изжившем самое себя».

— Что же это могло быть? — неожиданно для себя вслух произнес Кирленков.

— Вы о чем это, Анатолий Дмитриевич? — повернулся к нему Оганесян.

И вдруг Кирленков все понял. Вернее, почти все. И, точно школьник, учивший дома стихотворение, а в классе позабывший его вторую половину и все-таки смело декламирующий первые строки в надежде припомнить остальное, Анатолий Дмитриевич начал говорить. Сначала он видел лишь четко напечатанные строки своей злополучной диссертации. Остальное являло собой первобытный хаос. Но, чем дальше он разворачивал свою неожиданную догадку, тем яснее видел, как плотные массы хаотических мыслей обретают правильную кристаллическую структуру.

— Перезарядка частиц и прорыв через вакуум возможны лишь при условии нарушения четкости, — говорил Кирленков, — нужен переход к системе с обратным течением времени. Не от прошлого к настоящему, а наоборот — от настоящего к прошлому. Именно так ведут себя нейтрино. Вот смотрите!

Кирленков спокойно подошел к стене, нажал кнопку, и черная карта звездного неба с тихим жужжанием стала раздвигаться в обе стороны. Меридианальная щель становилась все шире, наконец появилась большая линолеумная доска. Кирленков взял мел и начал писать. Когда он закончил свои выкладки и обернулся, то оказалось, что все давно уже стоят за его спиной.

Безусловно, то, что написал на доске Кирленков, было понятно обитателям Нейтринной, за исключением, пожалуй, доктора и повара. Но все-таки идея Кирленкова еще не дошла ни до кого. Нужен был конкретный логический мост от уравнений к сути дела. И вовсе не для того, чтобы как-то упростить свою мысль, вроде как бы популяризировать ее, просто она должна была быть высказана иным языком. Потому что физики труднее, чем кто-либо другой, находят связь между абстракциями, с которыми им приходится иметь дело, и действительными явлениями. Просто они меньше других верят в то, что, покинув лабораторию, могут встретиться с объектом своей работы дома. Особенно непостижимым это казалось здесь, в Нейтринной, где слова «лаборатория» и «дом» были однозначны.

Первым очнулся Оганесян:

— Нет, нет… Что вы, это совершенно невозможно! Вы меня простите, Анатолий Дмитриевич, но вы колдун какой-то, гипнотизер. Заворожили нас, увлекли, так что и возразить пока нечем… Мысли, знаете, рассыпаются как-то. Уж очень ошеломительно.

— Когда Гейзенберг предложил свою единую теорию поля, — Володя Карпов, наверно, впервые в жизни говорил строго и спокойно, не болтая расхлябанно руками, — то Нильс Бор сразу же сказал, что для того, чтобы быть истиной, эта теория недостаточно сумасшедшая. У Кирленкова элемент сумасшествия налицо.

Никто так и не понял, поддерживает ли он Кирленкова или опровергает.

Оганесян что-то неуверенно промычал, покачал головой, потом, склонив ее набок и прищурив добрый карий глаз, промычал:

— А знаете ли… Так оно и получается, в сущности… — В этот момент он наверняка сопоставлял известные всем данные с вычислениями на доске. Но, как только от математических абстракций он мысленно перенесся к незнакомцу в парусиновых брюках, то сейчас же вскипел: — Ерунда! Совершеннейшая ерунда! Но что же тогда, я вас спрашиваю! А?

Кирленков мучительно искал недостающее звено. Он видел, что его математика не убедила товарищей. Они все поняли, согласились с ним, и, если бы на его кровати не лежал сейчас этот человек, все было бы ясно. Теперь же никто не решался перебросить мост от решенной научной загадки к необъяснимому появлению самого обычного человека. Слишком уж такое стечение обстоятельств было необычно. А может быть, здесь просто глупое совпадение? Нет, не совпадение. И, сам не замечая того, Кирленков заговорил вслух. Тихо, медленно и последовательно, точно строя хрупкий домик, он соединял звено за звеном. Увлекшись, он перестал мыслить математическими абстракциями и формулировал свои мысли чисто философски:

— А где, собственно, находятся предполагаемые антимиры? Ведь получается весьма парадоксальная ситуация. Мы говорим о симметрии мира, о том, что каждой частице соответствует античастица. Но на самом-то деле вокруг нас есть только несимметричная природа. Чтобы дать хоть какой-то ответ, мы предполагаем, что антиматерия существует не в нашем мире, а в глубинах Вселенной, в каких-то далеких галактиках. Это тем легче допустить, чем труднее проверить А нашему земному наблюдателю почти невозможно обнаружить антимир. Действительно, пусть мы видим какое-то небесное тело и хотим узнать, из чего оно состоит: из атомов или антиатомов. Увы, световые волны, испускаемые телом, этого нам не скажут. И вещество и антивещество излучают один и тот же свет.

— Даже я об этом знаю, — с нарочитым вздохом произнес доктор.

Кирленков опомнился:

— Простите, я, кажется, увлекся. Но мне бы хотелось изложить свою мысль до конца.

— Пожалуйста, Анатолий Дмитриевич, — кивнул головой Оганесян, который уже понял мысль Кирленкова и мог спокойно следить за ее развитием.

— Гениальный Дирак открыл антимир еще в тридцатых годах. Все рассуждения об антимирах и антивеществе, все дискуссии и надежды, связанные с фотонными ракетами, основаны в конечном итоге на теории Дирака. Но если мы попытаемся докопаться до истоков его теории, то увидим, что дираковское исходное положение — это природа вакуума. Дирак не считает вакуум пустотой. В этом все дело. Дираковский вакуум — это море, до отказа набитое элементарными частицами. Но частицы эти тоже необычны. Они никак не воспринимаются даже самыми совершенными приборами. Но стоит сообщить им огромный запас энергии, и мы можем выбить их из вакуума, создать материю из ничего. И здесь нет никакой идеалистической ловушки. Просто частицы в море Дирака обладают отрицательной энергией. Меньшей, чем нуль! Отрицательная энергия — это значит и отрицательная масса. Мяч из таких отрицательных частиц от толчка вперед полетит назад. Все те частицы, которые мы открыли, в сущности, предугаданы Дираком. И антипротон и позитрон — это всего лишь дырки. Дырки в пустоте. Мощным ударом энергии мы их выбили из вакуума и получили античастицы. Вакуум это туннель из мира в антимир. Из мира плюс-энергия в мир минус-энергия. Этот минус-мир движется, в нем текут процессы, совершаются физические взаимодействия и химические реакции. И если, мы знаем это из астрономии, наша Вселенная расширяется, то та, лежащая за вакуумом, минус-Вселенная сжимается. Иначе нельзя. В этом блестяще проявляется закон диалектики, закон единства и борьбы противоположностей. Этот минус-мир должен жить на встречном времени. Для них, я имею в виду обитателей бесконечной Вселенной из антивещества, время идет обратно нашему.

Итак, нашей Вселенной всюду — рядом с нами, в нас самих, — возможно, сопутствует другая, невидимая Вселенная, живущая на встречном времени. В ней свои, не воспринимаемые нами объекты, но такие же материальные и реальные, как наши. И, поскольку она подчинена всем известным нам законам природы, мы когда-нибудь сумеем обнаружить ее экспериментально.

Человек, которого мы нашли в аккумуляторной, оттуда, из этой Вселенной, живущей на встречном времени. Другого объяснения того, как человек мог, не открывая двери, оказаться внутри запертого помещения, я не знаю. Моя мысль подтверждается и другими данными. Это показания приборов в аккумуляторной, я о них уже говорил. О том, что нейтринные поглотители зарегистрировали переход антипространства через нуль, свидетельствуют данные, о которых рассказал нам Карпов.

Кирленков сел. Он ожидал бури, но все молчали. Ошарашенные и убежденные, протестующие и покоренные его логикой и полетом его мысли.

— Как жаль, что никого из нас не было на улице в тот момент, — огорченно и тихо сказал Володя Карпов.

— Как — никого? — разом вскричали Оганесян и Волобоев. — А Юрочка?

* * *

Юра протяжно зевнул, потянулся и открыл глаза. Тело ныло, в суставах пряталась боль. Было такое ощущение, точно просыпаешься после первой в этом году лыжной прогулки.

Юра взглянул на часы. Они показывали без четверти двенадцать.

«Неужели проспал?» — испугался он и огорченно почесал щеку. Пальцы его наткнулись на марлевую наклейку, и Юра вспомнил свое вчерашнее приключение. Он сел и уже было собрался откинуть одеяло, как взгляд его случайно остановился на кровати Кирленкова. Там лежал совершенно незнакомый человек с небритым и усталым лицом. Это лицо показалось Юре таким знакомым, что он тихо вскрикнул. Но человек не проснулся.

Юра откинулся на подушку, мучительно стараясь вспомнить, где он видел этот крутой лоб и впалые щеки. Казалось, что стоит еще чуть-чуть напрячься, как вспомнит, но в самый последний момент, когда, казалось, уже наступало озарение, мысли расползались, вялые и негибкие. И опять нужно было возвращаться, что-то припоминать, что-то отбрасывать как несущественное. От этой мучительной и напряженной работы Юру стало мутить. К голове прихлынул сухой жар, и Юра был куда-то опрокинут и унесен.

Ему казалось, что он тонет в каком-то багровом болоте. Сколько он ни бился, никак не удавалось выбраться из засасывающей трясины. Каждое движение только ухудшало его положение. Вот уже кровавая болотная вода подступила к самому горлу. Юра хочет схватиться за что-то рукой и не может — ее зажало в железных тисках.

— Опять бредит, — тихо сказал доктор, опуская Юрину руку.

— А как второй? — спросил Кирленков, кивнув на свою кровать.

— По-прежнему в беспамятстве.

— Как же мы кормить-то их будем? — огорченно развел руками Костенко и осторожно накрыл салфеткой две чашки бульона с гренками и стаканы с густым малиновым киселем.

Один за другим все тихо вышли из комнаты. Медленно закрывая дверь, Волобоев в коридоре обратился к Кирленкову:

— Послушай, Толя, я не собираюсь с тобой спорить. Может быть, ты и прав. Но ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. Ну, пусть твой этот минус-мир абсолютно зеркален нашему. Пусть там все так же. Даже люди точно такие же. Пусть они нашли возможность пробиться в наш мир и перестроить, или, как вы, физики, говорите, перезарядить антиатомы на атомы, чтобы не взорваться здесь, у нас. Ладно, я верю этому так, на слово верю. Ты объясни мне другое. Почему у незнакомца рубашка с красной меткой: Л. Ш. и ярлычок Минской шелкоткацкой фабрики? Это раз. Обрати внимание на его брюки. Тридцать четыре сантиметра! Теперь таких никто не носит, даже ярые борцы со стилягами. Да и сандалии какие когда-то носил мой папа. Почему человек из антимира носит минскую рубашку и вообще одет так, как одевались дачники лет двадцать назад? А вообще я целиком за тебя. Тем более, что и в антимире, судя по его посланцу, тоже страдают гипертонией.

И, насмешливо поклонившись, щеголеватый доктор молодцевато зашагал в столовую, куда только что перед этим отправился повар.

Кирленков, задумчиво потупившись, тоже пошел в столовую. Уж кто-кто, а он раньше всех учуял соблазнительный запах мозгов-фри.

* * *

После обеда спор возобновился. Попыхивая трубкой, Оганесян, которому хотелось подумать обо всем неторопливо и обстоятельно, попытался примирить бушующие страсти.

— Помните, — сказал он, — у Чапека есть прекрасная повесть «Метеор». На больничной койке лежит без сознания откуда-то свалившийся летчик. Он обгорел, и у него нет документов. Никто о нем ничего не знает. И каждый конструирует ею историю по-своему. Эта повесть — о различных путях познания. Религиозная сестра воссоздает историю летчика из ночных сновидений, доктор — из чисто внешних, физиологических и терапевтических признаков, ясновидящий… ну, само собой понятно. Но наиболее полную картину дает писатель, у которого чисто внешние признаки прошли сквозь призму искусства. Вот, мне кажется, у нас с вами подобная ситуация. Анатолий Дмитриевич порадовал нас сегодня утром блестящей гипотезой. Я бы назвал ее рассказом доктора плюс чуть-чуть от писателя и еще меньше — от ясновидящего. Научная часть гипотезы Анатолия Дмитриевича хоть и спорна, но блестяща. Этого у нее не отнять. Но вот выводы… Здесь остается только руками развести. И если чапековский ясновидящий что-то такое все же сумел увидеть, то здесь… Впрочем, не буду повторяться и умолчу о шитых белыми нитками местах гипотезы Анатолия Дмитриевича. О них уже говорилось не раз. Чем, собственно, я хочу закончить свою мысль? Я с нетерпением жду выздоровления Юрочки. Мне очень хотелось бы знать его мнение. Без религиозной нянечки мы обойдемся уж как-нибудь, а рассказ писателя нам просто необходим. А Юрочка у нас не просто писатель — он поэт! Все рассмеялись. И Кирленков тоже.

— Всецело с вами согласен, Вартан Цолакович, — многозначительно подняв указательный палец, сказал Володя Карпов, — только одно небольшое добавление. Дело в том, что рассказ писателя был заключительным аккордом, когда весь фактический материал уже оказался собранным. У нас же есть еще один неиспользованный резерв. Я сегодня проявил пленку, которая была в Юрочкином киноаппарате. Завтра все смогут увидеть заснятый им фрагмент. Думаю, что он будет интересен. И, хотя этот материал добыт «писателем», давайте будем его считать приобщенным к научной, фактической стороне вопроса. Так будет лучше… Больше похоже… Ну, в общем, мне так кажется…

В столовой раздались дружные аплодисменты.

— Если так, то и я выложу все свои карты на стол, — сказал Кирленков. Только то, что я вам сейчас скажу, считайте лишь одной из возможных гипотез. Дело касается инициалов Л. Ш. на рубашке минской фабрики.

В столовой стояла напряженная тишина.

Кирленков продолжал:

— До войны в Минске жил крупный физик, профессор Лев Иосифович Шапиро. Он занимался так называемым «творящим полем» — осцилляторами вакуума. Он пропал без вести. Считают, что его убили немцы.

* * *

Когда потух свет и на экране показались блестящие змеи и молнии поцарапанной ленты, все затаили дыхание. Но ничего нового по сравнению с тем, что видел Юра при съемке, фильм не дал. Это сказал сам Юра, который, несмотря на решительные протесты Волобоева, захотел во что бы то ни стало сам присутствовать на демонстрации фильма и давать пояснения. Коротенький обрезок ленты прокрутили еще раз и зажгли свет. Единственным дополнением к тайне Незнакомца на сегодняшний день было лишь то, что все, в том числе и сам Юра, узнали, что лицо в огненном иллюминаторе принадлежит именно тому человеку, который, все еще без сознания, лежал на постели Кирленкова. Вот и все.

— Послушай, Толя, — обратился к Кирленкову Юра, — растолкуй ты мне подробней о встречном времени. Что-то я здесь недопонимаю.

К Юриной просьбе присоединились все. Кирленков задумался и, немного помолчав, стал рассказывать.

— Вы помните последний кадр Юриного фильма. Вероятно, в тот момент, когда он снимался, наш Юрочка уже был сбит с ног, поэтому нацеленная в небо кинокамера запечатлела весьма тривиальный эпизод: падение кедровой шишки. Как она падала, вы видели. Теперь мысленно представьте себе, что пленка прокручивается в обратном направлении. Что будет тогда? Вы увидите, как притягиваемая землей шишка взлетит в небо. То есть поведет себя точно так же, как тело отрицательной энергии. По сути дела, поменяв направление движения ленты, мы изменили направление течения времени. Любое тело, взятое из нашей жизни, хотя бы этот ключ от аккумуляторной, в мире отрицательной энергии полетит вверх, как и наша воображаемая шишка. Понятно?

Кто сказал «да», а кто просто кивнул головой, лишь Оганесян, встав с места, громко предложил:

— А знаете что? Давайте действительно крутить пленку в обратном направлении.

* * *

Опять на экране прыгали золотые змейки. Потом показалось небо, мохнатая лапа кедра. Кедровая шишка действительно выскочила из снега и, вознесшись в небеса, приросла к ветке. Но это уже никого не интересовало.

Ничего необычного здесь не было: пленка прокручивалась в обратную сторону. Все с любопытством ждали, что же будет дальше.

На голубом фоне неба виднелись нерезкие и туманные силуэты дальних кряжей. Все было как-то неестественно наклонено к линии горизонта. Потом кедр качнулся, куда-то переместился и все увидели раскаленную металлическую глыбу домик аккумуляторной. Вишневый накал сменился пурпурным, потом оранжевым. Дом начал едва заметно вибрировать, точно хотел скорее излучиться в свет. Частота колебаний постепенно увеличилась, и все с удивлением увидели, что домик аккумуляторной начал таять, как тает брошенный в воду оранжевый кристалл хромовых квасцов. Наконец, когда контуры аккумуляторной едва стали угадываться, зажглось пятно непередаваемого красного оттенка. Это был какой-то иллюминатор. Цвет его постепенно менялся, точно этот иллюминатор выплывал из инфракрасной части спектра в зону видимого света.

И, когда иллюминатор зажегся чуть желтоватым, соломенного оттенка светом, в нем резко и четко обозначилось лицо Незнакомца. Глаза его были закрыты, подбородок энергично вскинут вверх. Скорее это напоминало скульптуру, чем лицо живого человека, такая была в нем сила экспрессии. Постепенно свет в иллюминаторе менялся в сторону ультрафиолетового конца спектра. Странное превращение претерпевало и лицо Незнакомца. Обратное прокручивание выявило не замеченные ранее детали. Сначала исчезли или, может быть, просто стали прозрачными волосы, потом кожа. Некоторое время был виден чисто анатомический портрет — сухожилия, мускулы, вены. Потом изображение стало похоже на рентгеновский снимок — череп и неясные тени постепенно тающих тканей. Наконец исчезло и это. И только в иллюминаторе полыхал странный спиртовой огонь.

Вдруг стекло иллюминатора стало расслаиваться. В нем возникали какие-то неглубокие дырочки, от которых во все стороны летели отколотые пластинки.

— Точно кто-то стреляет по толстому кварцевому стеклу, — прокомментировал происходящее на экране Володя Карпов.

То, что Володя принял за дырки от пуль, все сильнее углублялось в слой иллюминатора, пока там не образовалась маленькая черная точка. Вокруг нее молниями побежали трещины. Что-то невидимое ворвалось в иллюминатор. Спиртовой огонь качнулся, точно под сильным порывом ветра. И внезапно все озарилось мертвенным зеленым светом. В этом свете стала видна внутренность какой-то тесной сферической кабины. Кабина держалась на экране лишь доли секунды, но все заметили, что она была пуста, лишь на стенках ее колючим огнем вспыхивали зеленые блестки. Лента кончилась. Оганесян поднялся со своего места и включил свет.

* * *

Четверг прошел в напряженном труде. До прибытия вертолета оставался только один день. А нужно было успеть ликвидировать все нарушения и поломки в приборах, вызванные неожиданным вторжением Незнакомца. По крайней мере, необходимо было выяснить, что можно починить здесь своими силами, а что придется отослать на вертолете или выписать с главной базы. Ничего нового в этот день обитатели площадки на Тайну-олу не узнали — некогда было даже поговорить. Один только Юра слонялся без дела, так как строгим приказом Оганесяна и доктора был отстранен от всяких работ. Единственное, что ему разрешили, — это дежурить у постели Незнакомца, который так и не приходил в сознание. Но это было не так уж интересно. Читать не хотелось. Тысячи вопросов буквально жгли язык, но все были так заняты, что Юрины попытки заговорить встречали только раздраженный протест. Оставалось лишь бродить по комнатам и смотреть в окна, что Юра и делал.

Наконец ему повезло. Кирленков, утомленный перетаскиванием разряженных в результате появления Незнакомца аккумуляторов, вошел в дом, чтобы умыться и немного передохнуть. Он был мгновенно атакован Юрой, вылившим на него весь накопленный запас вопросов и нетерпения.

— Я знаю, что ты думаешь, Толя, знаю! — Юра говорил торопливо, чтобы не дать Кирленкову отговориться ничего не значащей фразой. — Ты думаешь, что Незнакомец — это доктор Шапиро. Это, в конце концов, легко установить на Большой земле. Дело не в том. Ты мне вот что ответь. Если это он и каким-то образом он сумел создать дираковский вакуум, то как он мог жить там? А?

— Где — там?

— В мире минус-энергия. Ведь если он перезарядил каждую элементарную частицу всех атомов своего тела и ушел в антимир, то это было, как ты говорил вчера, в сорок первом году. Так? А как же он жил там двадцать лет? Что ел? Чем дышал, почему не обтрепал свой дачный костюм?

Или ты полагаешь, что там есть мир, полностью подобный нашему?

Юра еще продолжал бы засыпать Кирленкова вопросами, если бы тот умоляюще не поднял руки вверх:

— Хватит, Юрочка, хватит. Не все сразу. Прежде: то, что ты сейчас сказал, сказал и придумал именно ты, а не я.

— Но ведь ты думаешь именно так!

— Что я думаю, знаю только я один. Тебе я отвечу лишь затем, чтобы ты понял, как необходимо физику знать теорию относительности.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Ты учил ее — этому я охотно верю. Но не более. Кирленков взглянул на часы и встал. — Пойдем в гостиную, посидим четверть часа, покурим, и я тебе немного расскажу.

— В классической ньютоновской физике, — начал Кирленков, попыхивая сигареткой, — соотношения «раньше», «позже», «одновременно» всегда считались абсолютно не связанными ничем с выбором системы отсчета. Эйнштейн отчасти ликвидировал эту несуществующую абсолютность. Наряду с событиями, последовательность которых во времени по-прежнему не зависела от системы отсчета, появилась новая категория событий. Мы называем их квазиодновременными, то есть ложноодновременными. Каждое из этих квазиодновременных событий при смене системы отсчета может превратиться из предшествующего в последующее или одновременное. В сущности, любые два события либо квазиодновременны, либо квазиодноместны К чему я это говорю? А вот к чему. Допустим, все было так, как ты только что сказал. Заметь: именно ты, а не я!

Юра согласно кивнул.

— Так вот, — продолжал Кирленков, — допустим. Незнакомец ушел через дираковский вакуум где-то около Минска, а вернулся в наш мир на Тайну-олу. Здесь явное нарушение одноместности. Почему? Да потому, что тот мир не может быть полностью зеркален нашему. Ты вошел туда в одно место, а вышел в другом. Вот и все. Такие же превращения могут быть и со временем. В сущности, можно допустить, что он появился у нас в мире вчера, а в этот мир вошел завтра.

— Ну, уж это ты того через край хватил.

— Ничего не хватил. Вот послушай. Допустим, у нас есть два события — А и Б. А — это выстрел охотника, Б — это смерть подстреленного им зверя. Наоборот вроде никак нельзя. Ведь если в какой-нибудь системе отсчета ружейная пуля попадет в тело зверя и причинит ему смерть раньше, чем она вылетела из ружья, — все наши представления о причинности оказываются вверх ногами. Это даже не индетерминизм, а вообще черт те что. Получится, что в одной системе отсчета волк умирает потому, что в него выстрелили, а в другой — ружье выстрелило потому, что он умер. Нелепица! И действительно, никакая наука не может допустить, чтобы следствия предшествовали своим причинам. Для этого нужно невозможное; чтобы пуля летела быстрее света. Вот в этом все дело. В скорости. Свет обогнать нельзя. Но приблизиться к скорости света — отчего же нет? Значит, если мы увеличим скорость почти до световой, у нас, во-первых, причина остается причиной, а следствие — следствием и ничто не нарушится, а во-вторых, сузится промежуток времени между причиной и следствием. Понимаешь? Здесь и весь секрет. Незнакомец ушел в мир встречного времени. Он ушел из нашей системы отсчета в другую. Это для нас в его отсутствие прошло двадцать лет, а для него могли пройти неделя, день, час. Я не знаю точно, сколько. Понял теперь?

— Ты все-таки молодец, Толик! — Юра обнял Кирленкова. — Ты гений. Что бы там ни было, правда все это или ошибка, но ты гений.

Кирленков высвободился из его объятий, взглянул на часы и встал. Потом неожиданно улыбнулся, ткнул Юру пальцем в живот и пошел к двери.

— Когда станешь академиком, Толя, возьми меня к себе.

— Ладно, возьму.

— Но я найду еще доводы против твоей гипотезы. Так и знай! — крикнул ему вслед Юра.

* * *

— Ну, научные работнички — столяры и плотнички, давай, давай! — поторапливал их Юра.

Работать ему еще не разрешали, и он увязался за Кирленковым и Карповым в аккумуляторную.

Кирленков молча и сосредоточенно паял. Как художник над какой-то абстрактной мозаикой, склонился он над панелью с перепутанными жилками проводов и разноцветными цилиндрами сопротивлений, выискивая одному ему понятные нарушения в схеме.

В другом углу за высоким лабораторным столом застенчиво приютился Володя Карпов. В руках у него гудело пламя кислородной горелки и молочным светом лучилось раскаленное стекло кварцевого баллона.

А Юра размашистыми шагами ходил от стены к стене. Нараспев читал стихи Блока, Уитмена и свои собственные, время от времени приставал, но вообще вел себя вполне прилично. Во всяком случае, Кирленков еще не предпринимал попыток от него избавиться.

Все устали. Кирленков — от напряженного высматривания дефектов своей полупроводниковой мозаики, Володя — от яркого кварцевого света, Юра — от себя самого.

Кирленков выключил паяльник, Володя завернул вентили подачи газов, а Юра просто закрыл рот и присел на краешек стола. Кирленков достал из холодильника две бутылки кефира, потом, взглянув на Юру, потянулся за третьей.

Взболтав кефир и проткнув пальцем тонкую жесть, Юра опять начал говорить:

— Ну хорошо! Как будто всем все ясно, все обо всем договорились. Но я не согласен. Учти, Толя, сейчас я говорю с тобой не как физик с физиком, а как литератор с физиком.

Кирленков, чуть приподняв бровь, взглянул на Юру.

— Да, Толя, именно как литератор! С точки зрения литературы наша повесть идет по пути наименьшего сопротивления. И это мне не нравится. Ну посуди сам. Человек из антимира сваливается ни куда-нибудь, а именно в нашу аккумуляторную, чтобы талантливый физик Кирленков мгновенно все разгадал. Зверь бежит на ловца! Почему твой профессор оказался именно здесь, а не где-нибудь в комнате начальника милиции, или в зале для игр детского сада или еще я не знаю где? Почему он попал туда, где тайну его появления легче всего сумеют разгадать? Это что, случайность или необходимость? Мы же все физики, диалектики и детерминисты. Ну?

Кирленков с интересом слушал Юрину речь. Юра начал говорить просто так, чтобы не молчать, но постепенно сам увлекся своими литературными возражениями: внимание Кирленкова только подливало масло в огонь.

— Никакой писатель, — Юра восторженно простер руку вверх, — не строил бы таким образом сюжет повести, а физик не видит ужасающей дыры в состряпанном им объяснении! Да, с точки зрения нас, писателей, этот человек не имеет права быть из антимира, поскольку антимиром интересуешься ты. Dixi! — Юра гордо смотрел на поверженного во прах, как ему казалось, Кирленкова.

Неожиданно в разговор вмешался Володя Карпов:

— Этот человек, если он пришел сквозь дираковский вакуум, должен был оказаться здесь с гораздо большей степенью вероятности, чем где-нибудь в любом другом месте.

— Почему? — Вопрос был задан Юрой и Кирленковым одновременно.

— Потому что он и Толина установка добили вакуум с двух сторон. Это вроде взаимопомощи. Вот… потому… Я, видите ли, уже думал над этим. Правда, не с тех позиций, какие отстаивает Юра, Просто с точки зрения философских категорий: необходимость и случайность. Так вот, здесь — необходимость, а не случайность. Я даже кое-что прикинул на бумажке.

Карпов протянул Кирленкову свой блокнот. Юра слез со стола и склонился над Кирленковым, но тот досадливым жестом отогнал его на более далекое расстояние.

Минут десять в аккумуляторной стояла тишина. Потом Кирленков возвратил Володе блокнот и восхищенно сказал:

— Здорово! Здесь то, чего мне не хватало раньше.

— Я знаю, Толя, — Карпов смущенно вырисовывал в воздухе вензеля, — здесь именно тот оператор Гамильтона, из-за которого тебя тогда срезал Беловидов. Но у тебя не было обоснования его применимости, не было граничных условий. А я их получил экспериментально и совершенно случайно, когда чинил твои борорениевые диски. Это, в сущности, твои данные… Возьми…

Кирленков отстранил блокнот:

— Нет, Володя, спасибо, но нельзя. Это твое самостоятельное решение, я не могу.

Под действием противоположно направленных сил блокнот упал на пол. Юра подхватил его и начал листать. Но Кирленков прикрыл листы ладонью.

— Все равно ничего не поймешь, стихоплет. А если поймешь, то напишешь статейку в «Технику — молодежи». Постой, постой… Как же ты напишешь? Ага! Вот так: «Мир и антимир. Они как два неуловимых друг для друга призрака взаимно пронизываются. Один для другого служит дополнительным источником поставки частиц. Они спасают друг друга от разжижения. Один физик, идеалист и церковник, как-то с точностью до одной штуки подсчитал число элементарных частиц во Вселенной. Его ограниченному богоискательскому мозгу никогда не понять, как слаба эта теория. Ведь число частиц — это понятие статистическое. На самом деле наш мир и антимир постоянно обмениваются частицами высоких энергий».

Кирленков замолчал, собираясь с мыслями, потом продолжал:

— «Что же случилось у нас? Мы (ты так и напишешь «мы») включили генератор искривления пространства. Борорениевые диски создали гравитационный потенциал, который как бы, если говорить популярно, понизил энергетический барьер между противоположными мирами. Это вызвало флуктуацию полей. И созданный в минус-мире вакуум начал перемещаться именно к этой точке с наименьшим скачком энергии. Вопреки литературному сюжету, потенциал перемещался по пути наименьшего сопротивления, стремясь достигнуть уровня с минимальной энергией. И, пусть простят нас литераторы, мы не виноваты, что в потенциале сидел наш герой…»

Кирленков был прерван заливистым хохотом. Это смеялся Юра. Он только что пережил эволюцию от непонимания к догадке, от восхищения — к восторгу. Но заключительным этапом был юмор, и Юра смеялся. Стараясь что-то сказать, он только корчился и заикался:

— Ха-ха-а-а-а! Не напишу — флуктуа-а-а-ация! Не на-пи-шу… так…

Пока он смеялся, Володя подошел к Кирленкову и, указывая на блокнот, сказал:

— Толя, возьми. Ведь все-таки это сработала твоя установка. И сей факт не может умалить даже то, что пришла неожиданная помощь от минус-энергетического потенциала. Просто нужно усилить мощность на входе, и диски зарегистрируют всякую временную инверсию без постороннего вмешательства. Ты оказался прав. А мне это не нужно. Через месяц — два я заканчиваю свою работу над поглотителями. Поэтому возьми… И знаешь что? Сделай статью за твоей и моей подписью и отошли ее в «Успехи физики». Тогда твоя совесть будет спокойна.

Кирленков пожал протянутую Володей руку.

РАССКАЗ ЮРЫ

Было раннее и свежее утро. Кристально чистое, с мокрой от росы травой, какое бывает только ранней осенью. Профессор, одетый в легкий костюм, сидел перед камином и жег бумаги.

Немецкие танки прорвались к узловой станции, и город оказался отрезанным. Эвакуироваться не удалось, и профессор должен был уйти к партизанам. Но прежде необходимо было уничтожить все следы того замечательного открытия, которому были отданы лучшие годы жизни. Ничто не должно достаться врагам: ни приборы, ни формулы. Вот вспыхнул и скорчился лабораторный журнал, том уже отпечатанного, но еще не подписанного отчета. Нужно было спешить, немцы могли нагрянуть сюда с минуты на минуту. У профессора были сведения, что гестапо уже два года интересуется этой уединенной загородной лабораторией, поэтому неудивительно, что немцы прежде всего поспешат именно сюда.

«Вот и все!» Профессор швырнул в огонь последнюю бумажку, которая быстро почернела и свернулась. Оставался лабораторный стол. Все это нужно было разбить и бросить в огонь. И главное — эта камера… Точно огромная океанская батисфера, стояла она, прикрученная к массивному железобетонному фундаменту, уставившись на профессора циклопическим глазом кварцевого иллюминатора.

«Ее и взорвать-то будет не так просто, — подумал профессор. — Этого, впрочем, будет вполне достаточно». — Взгляд его остановился на двух ящиках тротиловых шашек. На ящиках лежала аккуратная бухта детонирующего шнура, картонная коробочка с капсюль-детонаторами, две коробки спичек, плоскогубцы для обжима детонаторов и даже саперный нож, чтобы сделать косой срез на шнуре.

Профессор нагнулся и начал вынимать шашки из первого ящика. Они смотрели на него, такие ручные и совсем нестрашные. Вот коричневый кружок из бумажной наклейки. Его нужно проткнуть, под ним отверстие для детонатора. Все правильно, все так.

Профессор взглянул в окно и остолбенел.

У самой опушки он увидел большую машину. С бортов спрыгивали темные фигурки, отбегали немного в сторону и выстраивались в колонну. Потом от колонны отделилась другая группа, человек в десять, и направилась прямо к лаборатории. Профессор схватил бинокль. Он ясно видел грязно-зеленые шинели и висящие на груди автоматы. Рядом с солдатами шел офицер в черном френче, шитом серебром, в фуражке с очень высокой тульей. Профессор видел, как гнутся под сапогами огромные луговые ромашки, как лакированный носок брезгливо сшиб ярко-оранжевый мухомор.

«Они будут здесь минут через пять. Я явно не успею». — Профессор быстро, но не лихорадочно направился к распределительному щиту. Включил рубильник. Загорелась контрольная лампочка.

«Слава богу, что есть энергия», — подумал он и включил еще два рубильника. Загудели трансформаторы, напружив свои медные шины, по которым текла энергия высокого напряжения. Ожили стрелки приборов. Одна из них медленно, но неуклонно ползла к красной черте. Профессор опять взглянул в окно. Немцы были уже почти возле самой ограды. Тогда он кинулся к двери. Два раза повернул ключ. Потом подбежал к столу для химических анализов и, напрягши все силы, стал пододвигать его к двери. На пол посыпались колбы, бюретки, промывалки. Зазвенело и затрещало под ногами стекло. Едкой струей вытекала кислота из аппарата Киппа, но профессор ни на что не обращал внимания, он двигал стол. В этот момент ленивая стрелка достигла красной черты. Раздался негромкий хлопок, и на боковой поверхности сферической кабины обозначилась невидимая ранее дверца. Она раскрывалась все шире и шире, а между тем в коридоре уже послышался топот. Немцы разбегались по помещению.

Говорят, что в минуту смертельной опасности перед человеком проносится вся его прошлая жизнь. Профессору же неожиданно открылось будущее. Было ли это внезапное озарение или просто смутное чувство, которое не передать словами, но он ясно увидел чадящие трубы Освенцима, горы сплетенных и искаженных тел на дне осклизлой ямы и волосатые руки с засученными рукавами, которые с размаху бьют оземь грудных детей.

И еще он увидел себя, пожилого доброго человека, для которого весь мир сузился в библиотеку любимых книг, в высокую кафедру, с которой он читал свои лекции. Еще недавно он мог бы сказать, что люди добры и стремятся к знаниям, а самое большое добро на земле — это помогать людям в их стремлениях. И ничто не могло разуверить его в этом. Но секунда подвела итог. Она вобрала в себя ночные далекие зарева, очереди за хлебом, заклеенные крест-накрест окна. Все, что он читал раньше в газетах, представилось ему сейчас и придвинулось близко и ощутимо. Те, кто пришли сюда, чтобы убить его, вчера сжигали книги и устраивали облаву на людей, которые виноваты лишь в том, что у них иная форма носа. Это они изгнали из страны Эйнштейна… Теперь они здесь. И человек, для которого до сегодняшнего дня ничего не существовало, кроме науки, вдруг ощутил детскую обиду. Он страстно позавидовал молодым бритоголовым парням, которые, сдвинув на бровь выжженные солнцем пилотки, прошли недавно мимо него. Уже тогда, когда в воздухе остались лишь тонкая, как пудра, пыль и отзвук песни «…вставай на смертный бой…», он впервые пожалел о своей старости. Теперь же он ясно понял, что идет такая борьба, перед которой все отходит на задний план. Забудь это все и сражайся! Остальное потом. Когда — потом? Когда ты уничтожишь тех, кто посягнул на твою землю, на твою науку, на все то, что отличает человечество от муравьиной кучи.

Никогда профессор не думал о том, что вырванная им у природы тайна могла бы стать могучим орудием войны. Но сегодня он горячо пожалел, что ежедневно отрывал от своей работы шесть часов на сон. Если помножить эти часы на дни и годы, то уже давно он смог бы закончить ее. И тогда в руках его страны оказалась бы сила, способная мгновенно швырнуть любые орды фашистов в бездну небытия.

И еще увидел профессор синее высокое небо. Ласковое небо, которое заслоняет от людей звезды и далекие галактики. И это хорошо, что оно заслоняет их. Нельзя вечно думать о том, что лежит за гранью постигаемого. Людям нужно и просто так, бездумно, смотреть на медленно плывущие облака, лежа в густой и высокой траве, где стрекочут кузнечики. Людям нужны красота, смех и беззаботность. Отдых тоже нужен людям. Глубокий отдых после тяжелой работы. Такой отдых придет, когда они окончательно очистят мир от скверны, отстоят свое право на смех и на синее небо. Вот сейчас он уйдет из жизни. Кажется, какое дело ему до того, что будет через момент? Но уйти с сознанием, что вот эта грязно-зеленая саранча надолго обосновалась на земле, значит, уйти, сдерживая готовое разорваться от боли сердце. Самое важное для него сейчас это поверить в великую власть справедливости, которая неизбежно восторжествует.

Не раз мрачные изуверы заставляли человечество блуждать впотьмах, не раз слабые духом шептали, что это навечно, но всегда приходило завтра. И профессор на какую-то долю секунды увидел алый солнечный луч.

И в тот момент, когда первый приклад обрушился на дверь, ведущую в лабораторию, за профессором захлопнулась другая дверь, ведущая в антимир. Дверь дираковской кабины.

Когда немцы ворвались в лабораторию, она была пуста. Только гудели трансформаторы и вспыхивали электронные лампы. Да в огромной круглой камере светился иллюминатор. Офицер велел тщательно обыскать всю комнату. Один из немцев, заглянув в светящийся иллюминатор, увидел запрокинутое лицо с впалыми щеками. В лаборатории начался переполох. Приклады застучали по гудящему металлу огромной сухопутной батисферы, по неподдающемуся прозрачному материалу иллюминатора.

Офицер в эсэсовском мундире вырвал у одного из солдат автомат и дал очередь по иллюминатору. Брызнули отколотые чешуйки стекла, по комнате затарахтели пули.

Тогда эсэсовец стал бить прицельно в одно и то же место, с каждой пулей выбивая осколки слоистого стекла. Когда опустел магазин, он знаком потребовал другой автомат и продолжал стрелять. Наконец стекло не выдержало и лопнуло. Почти абсолютный вакуум всосал в себя весь воздух. Окна в лаборатории лопнули. Раздался взрыв. Но это не был взрыв тротила или пороха, это был взрыв изменившейся кривизны пространства — взрыв гравитации.

Все, что находилось в лаборатории, было искалечено и искажено. Застыв в неестественных позах, повсюду валялись трупы в немецких мундирах. Батисфера же была пуста. Лишь внутри нее вспыхивали и угасали зеленые звезды аннигиляции. Немцы опоздали. Профессор уже был там, где его не могла коснуться ничья рука нашего мира.

СТРАНИЧКА ИЗ ДНЕВНИКА ЮРЫ

17.3.19. года. Суббота. Сегодня прилетит вертолет. Вчера, по требованию товарищей, написал рассказ. Они говорили, что, хотя им уже все ясно, необходимо восполнить некоторые детали. А это может сделать только искусство. Поскольку по аналогии с повестью Чапека последнее слово должно было принадлежать писателю, они сказали, чтобы это сделал я. Не знаю, удалось ли мне, но я очень старался. Я даже пытался перевоплотиться в своего героя, как это делают все великие писатели. Мне, правда, больше хотелось написать об этом поэму, но товарищи большинством голосов проголосовали за прозу. За поэму был только Толя Кирленков.

После того как я прочел свой рассказ, опять были споры, Но уже не принципиальные, а только в деталях. Если раньше наши споры можно было сравнить с тропическими ливнями, то теперь это был лишь грибной дождик. Все теперь сводилось к одному: как профессор — после моего рассказа уже не говорили Незнакомец, а только профессор — сумел вернуться назад, если немцы разбили иллюминатор и испортили вакуум? А может, они и не разбили иллюминатор и то, что кто-то принял за брызги стекла под ударами пуль, на самом деле что-то другое? Здесь пока можно только гадать. Неясно еще и другое: почему появление профессора в запертой аккумуляторной сопровождалось такими световыми эффектами. Но здесь, как сказал Кирленков, нам вообще не разобраться до тех пор, пока мы не научимся сами создавать дираковский вакуум. В том, что мы научимся его создавать, никто не сомневается, так как профессор сегодня впервые открыл глаза. Он даже произнес одну фразу: «Мы победим» — и вновь потерял сознание. Это случилось час назад, уже после того, как я написал свой рассказ, чем я очень горд и все остальные — тоже.

Так что последнее слово все-таки принадлежит не писателю, а жизни. Тем более, что она еще впереди. Нам очень много предстоит узнать и понять. Как хорошо жить!

Но пора кончать, Я уже слышу, как в небе стрекочет наша стрекоза. Побегу встречать. От мамы и Галочки очень давно не было писем. Целых две недели.


Яков Волчек
ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС НА «ЯКЕ»

Повесть, написанная по следам действительным событий.


Глава I



В большом городе редкая ночь обходится без происшествий… Лучше всех других это знают в отделениях милиции и на станциях «скорой помощи».

На дежурстве ночные минуты ползут беспокойно-томительно. Но вот черные провалы окон будто растаяли на стене. Можно погасить назойливую электрическую лампочку. Дежурство идет к концу. Врачи допивают из термосов холодный крепким кофе, дежурные в отделениях милиции, с опаской поглядывая на внезапно умолкнувший телефон, закуривают последнюю папиросу из смятой пачки.

Лейтенант Чилингарян обшарил все карманы, осмотрел все ящики письменного стола — папирос не было.

— Да. Продолжайте, пожалуйста. Я вас слушаю.

Ночной посетитель сидел неподвижно на краешке стула. Вряд ли он был курящим. Рассказывает такую странную историю, волнуется, а в карман за куревом не лезет. Да и не попросишь папиросу у потерпевшего. Не полагается.

— Так, я все понял. Значит, их было трое?

— Во всяком случае, мне показалось, что три человека. А может, где-нибудь прятались и другие, кто знает. Один — очень высокий, одни — маленький, один — толстый. Но лиц я не разглядел. Было темно.

— Ясно. Пытались вас ограбить?

— Нет. У меня было при себе немного денег, но они не интересовались.

— Пьяные они были?

— Нет, по-моему.

— Тогда как же понимать? Хулиганство?

— Я не знаю. Я возвращался домой от родственников. Было часа два ночи, когда мы разошлись. Я свернул в переулок и вот там встретил этих люден.

— Давайте подробнее. Один из них вас ударил?

— Нет, они меня не тронули.

— Откуда же у вас кровь на щеке?

— Это уже потом. Понимаете, я упал. Но это уже после того, как они ушли. Я побежал и упал.

— За вами гнались, что ли?

— Нет.

На дежурстве не полагается обнаруживать свои чувства. Можно думать: «Ты просто струсил, товарищ! Никто тебя пальцем не тронул, ты сам себя запугал. И для чего, спрашивается, ты к нам пришел, раз ничего с тобой не случилось?» Вслух работник милиции имеет право только беспристрастно поинтересоваться:

— А почему вы побежали?

— Даже не знаю, сумею ли объяснить… Только вы поверьте, что я не трус. Две воины прошел и награжден за отвагу…

Лейтенант Чилингарян слегка прищелкнул пальцами. Разок струсить может иногда даже самый отважный человек.

— Если говорить впрямую, вы для меня не являетесь «потерпевшим». Ничего вы, так сказать, не потерпели, кроме одной минуты испуга. Вас остановили на улице трое неизвестных и никакого ущерба вам не нанесли, а отпустили по-хорошему. Вот и все ваше дело. Правильно я говорю?

— Внешне, может быть, и правильно. Не ударили, не убили, и так далее. Но я убежден, что это очень опасные люди. Они могут неисчислимую беду наделать. И я определенно утверждаю, что со миом они не шутили, хотя напоследок стремились превратить все в шутку и даже подарили мне пачку сигарет…

— Ах, вот даже как? Сигареты подарили?

«Потерпевший» выкладывает на стол маленькую картонную коробочку.

— Ну что ж, сейчас вернется патруль. Посмотрим, что это за страшные люди, которые сначала угрожают, а потом дарят, понимаете ли, табачные изделия.

— Неужели вы думаете, что они все еще там и ждут, когда вы их поймаете?

— А вот посмотрим. Для чего им убегать, если они, по вашим же словам, ничего преступного не сделали? Я ведь могу им только лишь нравоучение прочитать да документы проверить, больше ничего. Состава преступления, так сказать, нету.

Дверь с улицы открывается. Громко топая, входят два милиционера. Один из них рапортует: ни в указанном месте и нигде поблизости ничего подозрительного не обнаружено. Все тихо. Город спит.

— Ладно. — Лейтенант Чилингарян внимательно рассматривает коробочку. Это начатая пачка, одни уголок у нее оторван и сигареты повалились наискось. — Вы оставьте нам заявление, опишите подробно все, как было. Мы попробуем разобраться.

Потерпевший садится за маленький столик в углу, ему дают чернила, бумагу. О чем писать?

На исходе ночи в глухом переулке вблизи дома его остановили трое. К нему подошел маленький ростом человек, а двое других остановились на краю тротуара под деревом. Голос у этого маленького был раздраженный, с повизгивающими нервными нотками, а все же сразу угадывалось, что это молодой голос. Одним щелчком можно было сшибить с ног этого наглеца. Но почему-то бессильно опустились руки.

Что было потом?

— Стой!

А он и так стоял неподвижно. Луч электрического фонарика ослепил его.

— Жить тебе хочется?

Он молчал.

— Сколько тебе лет?

— Пятьдесят шесть.

— Ну, значит, пожил. И достаточно.

И тут он увидел, что в руке человека появился молоток. Надо было бежать или хотя бы закрыть голову. Он только хрипло выдавил:

— За что?

Маленький сказал:

— Просто так.

— Что я вам сделал?

Человек с молотком обернулся к двум другим, притаившимся в отдалении:

— Ну, что ему сказать? Что он нам сделал?

Люди, стоявшие под деревом, молчали. А его охватил ужас, он оцепенел, не мог даже рта раскрыть.

— Ничего не говори, бей его!

Это выкрикнул взволнованный голос из темноты. Но другой голос, густой и властный, перебил:

— Оставь его.

— Почему?

— Оставь. Старик, иди сюда.

Он сделал несколько неуверенных шагов — пошел в темноту, как в пропасть, все время ожидая страшного удара сзади.

Высокий, негромко и странно посмеиваясь, положил ему в карман пачку сигарет.

— Возьмите. Это была шутка.

Он молчат.

— Испугался, старый человек, испугался! Даже поблагодарить, не может за сигареты…

Он действительно не мог произнести ни слова.

— Мы артисты, мы репетируем. Такой готовится спектакль, что мы должны потренировать свои нервы. Теперь вы идите спокойно домой, помолитесь боженьке и ложитесь спать. И все забудьте.

Но все это никак, никак не было похоже на шутку или на какую-то репетицию. Он стоял под деревом, бессильно опустив руки. А они пошли. И он услышал, как маленький проговорил недовольно и резко.

— В чем дело? Ведь мы же договорились! Кажется, кто-то из нас струсил, а?

Вот тогда он и побежал и сразу упал, разбив себе лицо…

Сейчас, когда за окном вставал новый ясный день, вся эта история уже не представлялась ему такой страшной и непонятной. Может, он действительно от испуга все преувеличил? В сущности, что там говорилось? «Испытание нервов»? Но кто же поверит, что ради испытания нервов можно ни за что ни про что убить человека! «Это была шутка». Похоже, что и вправду так. Ну, скажем, уличное озорство. Во всяком случае, в заявлении, которое он писал сейчас, сидя за столиком в отделении милиции, нельзя передать то, что его так насторожило и сковало. Он был убежден, что перед ним — убийцы. Спросят — почему? Потому что вокруг этих троих все дышало преступлением! Но в милиции таким аргументам не верят. Да и действительно, не передашь ведь официальными словами на листке заявления, что в голосе того тщедушного, который держал в руке молоток, звучали озлобленность и созревшая решимость. Надо было слышать этот голос! И страшного, долгого, томительного молчания двух других, стоявших под деревом, тоже передать невозможно.

— Пожалуй, и в самом деле не стоит мне это писать, — сказал он дежурному лейтенанту, — раз уж, собственно, ничего не произошло…

— Как хотите. — Лейтенант Чилингарян сбросил ногтем пепел. — Одну сигарету из подаренной вам пачки я вынужден был опробовать во избежание каких-нибудь осложнений. Самая обыкновенная сигарета. Можете спокойно курить. В общем, я тоже думаю, что это был хулиганский розыгрыш. Бандиты, знаете ли, ведут себя совершенно иначе.

— Если бы я не побежал, а остался на месте, то услышал бы, о чем они разговаривают.

— Ну, этого вы теперь уже никогда не узнаете. Возьмите свои сигареты. Возможно, ребята просто радовались, что им удалось вас напугать. Это же явные хулиганы.

— Не думаю. Они, по-моему, начали ссориться. Маленький обвинял двух других в трусости. Он сказал: «Мы же договорились!»

— Не стану с вами спорить. Чего не услышишь в такую минуту. Вы домой сейчас? Может, вас проводить?

— Спасибо, незачем. Уже совсем светло. До свидания.

— В чем дело? Мы же договорились!

— Опасно.

— Кто-то из нас струсил, а?

— Осторожнее выбирай выражения!

— Что тут опасного? Один удар по затылку — и все кончено. Старик сам себя подготовил, как баран на бойне, даже голову склонил.

— А потом что? Запалишься раньше времени, и все погибло. Потом будешь локти себе кусать.

— Просто, ребята, у вас обоих нервы подкачали.

— Это у меня — нервы? Пятьдесят человек поставь передо мной, я их по одному вот этим самым молотком перебью. У меня сейчас ни к кому жалости нет и не может быть. Лишь бы то получилось, что нами задумано. А убить на улице ночью… но что это за доблесть? Мы ведь не бандиты, не убийцы… И потом, начнется розыск, могут покопаться… И для чего убивать? Чтобы испытать себя? А я и так уверен, что в нужную минуту у меня рука не дрогнет.

— Знаете, я тоже теперь думаю, что это было бы ни к чему. Мне раньше казалось, что придумано здорово — стукнуть молотком первого же прохожего, кто после двух часов ночи пройдет по этому переулку. И стукнуть насмерть именно только для того, чтобы испытать свои нервы. Но сейчас я понимаю, что это рискованно. Говорят, при нынешнем уровне техники милиция раскрывает все серьезные преступления. А зачем нам рисковать?

— А я не согласен. Кто бы нас нашел? И как? Но раз вы оба решаете, я подчиняюсь. Мы все трое должны быть теперь в полном согласии. В общем, могу сказать, что я лично все-таки себя испытал, у меня не было ни минуты колебания. Я убил бы любого. Я на все готов. — Я тоже готов. На все. И я готов. Не остановлюсь ни перед чем.


Глава II

Огромный камень врос в землю на самом краю обрыва. Его, как змеи, облегли извилистые глубокие трещины — подползли к нему и погубили. Теперь ему недолго висеть над пропастью. Дожди подмоют его, свирепый ветер подтолкнет крутым плечом, и камень рухнет. Он вырвется из гнезда, в котором недвижно лежал, может быть, с тех времен, когда люди носили звериные шкуры и жили в пещерах.

Сминая кусты и молодые деревца, прыгая через овражки, ямы и все более разгоняясь, он ринется по крутому склону и обрушится в реку, бушующую на дне ущелья, станет поперек яростного потока и утвердится здесь незыблемо на новые тысячелетия.

«Перемены» — вот как надо назвать этот этюд…

Тоненькая кисточка трогает красным жалом трещину под камнем, и на листе плотной бумаги рассеченная земля как будто наполняется кровью.

Ну что ж, ведь так и есть. Трещина — это рана земли. II когда смотришь после яркого солнца в темноту расселины, там, в глубине, словно вспыхивают пятна крови…

Все-таки обязательно скажут: неправдоподобно. Почему, скажут, у вас земля красная?

Надо добиться, чтобы все это увидели. Грант упрямо стискивает губы.

Вот лежит под ярким солнцем камень, внизу вспенилась и словно застыла река, вверху синеет небо, и к нему прилепилось три — четыре облачка. Но эта неподвижность только кажущаяся. Ох, как хочется передать ощущение предстоящей в природе перемены! Камень еще не упал, по на рисунке должно быть движение, должен чувствоваться сокрушительный путь, который глыба проложит по склону, должен слышаться как бы грохот падения. В природе нет покоя.

В альбоме двадцать листов, и на каждом один и тот же рисунок — падающий камень.

Дома мать спросит:

«Для чего тебе это, Грант? Каждый выходной день ты ходишь рисовать эту глыбу. Ты же все-таки не художник. Рисуй разное!»

Это верно. Он не стал художником.

В детстве был случаи, когда он, возвращаясь из Дворца пионеров, встретил на улице какого-то дальнего родственника. Уж чего-чего, а родственников в семье было достаточно. Этот приехал на денек из деревни, зайти не мог, а только передал привет. И вот дома Грант никак не мог объяснить матери, кого он видел. С досады он схватил карандаш, провел быстро несколько кривых линий, затем прочертил две — три прямые, нанес штриховку, прикрыл морщинистыми веками прищуренные глаза, и сестра воскликнула: «Это дядя Мовсес из Нор-Амберта!»

С тех пор родственники, друзья и особенно соседи решили, что Грант обязательно станет художником.

Одна только мать ласково посмеивалась и с сомнением покачивала головой. Соседи же v друзья настаивали, чтобы рисунки мальчика были показаны какому-нибудь крупному мастеру.

Мать собрала все пейзажи, этюды и портреты — Грант к тому времени наплодил их множество, — получше приодела сына и повела его к известному художнику, с которым была хорошо знакома, потому что учила в школе его детей.

Грант навсегда запомнил этот день. Он ничуть не волновался, он точно знал, что наступила минута великого перелома в его жизни.

Обычно, разглядывая рисунки, взрослые спрашивали: «Сколько лет мальчику?» — и восхищенно закатывали глаза, цокали языком.

Художник тоже спросил:

— Сколько тебе лет?

Зная все, что должно вслед за этим произойти, Грант скромно потупился:

— Мне четырнадцать…

Он понимал, как нужно вести себя в этом доме. Старый художник раскрыл дверцу глубокого шкафа, вытащил стопку тетрадей для рисования.

— Вот это все рисунки четырнадцатилетних. Посмотри-ка!

Грант терпеливо перелистал несколько тетрадей. Какое ему до них дело!

— Тут работы моих учеников. Все они, как видишь, способные ребята. Три десятка тетрадей. Кто из них, из этих четырнадцатилетних, станет художником? Может, никто. В лучшем случае — один, два. А кто оставит хоть маленький след в памяти людей? Этого я предсказать не берусь. Но запомниться людям может только тот, кто увидит мир иначе, чем все другие.

Грант вежливо ждал, когда старик заговорит о его рисунках.

— Ну вот, молодой человек, твоя тетрадь… — Художник еще раз неторопливо полистал страницы. — Что могу тебе сказать? Неплохо. В общем, приблизительно так же, как у всех других способных ребят твоего возраста…

Потом художник пригласил мать пить черный кофе. А Грант убежал. Разве мог он оставаться еще хоть минуту в этом доме? Долго, долго он не хотел простить матери, что ела лила кофе с человеком, который обидел ее сына.

Мать не стала его успокаивать.

— Я ведь примерно знала, что тебе скажут. Только считала, сынок, что тебе полезно все это услышать самому.

Она всегда понимала, что для него хорошо и что плохо, где надо ему дать ход, а где немного попридержать. И знала о нем все: и то, что он делал в открытую, и то, о чем умалчивал. Это он понял много лет спустя, когда танком начал посещать аэроклуб в Ереване. Думая, что об этом никто не знает и что семья будет против, он решил исподволь и скрытно готовить себя к профессии летчика. Наконец-то он нашел свое настоящее призвание! Летать, летать — вот это дело как раз для него! Каждый глоток воздуха в километре над землей был счастьем.

Он все еще раздумывал, как помягче сообщить домашним о своем выборе, а мать сказала:

— Все знаю, сынок. Хочешь летать — летай. Теперь уж вижу, что это у тебя серьезно.

Но рисовать он все-таки не бросил, нет! И, если после очередного полета его спрашивали, хорошо ли выглядит озеро Севан сверху и не страшно ли на четырехкилометровой высоте проплывать над зубчатыми заснеженными горными вершинами, он брал карандаш и отвечал:

— Сверху это выглядит примерно вот так…

И рисовал горную цепь или синее озеро. Словами ему было бы труднее все это выразить.

И всегда ему хотелось создать что-нибудь такое, что не стыдно было бы показать старому художнику. Ну, вот «Падающий камень» — это он и покажет старику. В рисунке что-то есть, это он точно знает. Но сам он в этот дом не пойдет ни за что. Пусть к художнику отправится кто-нибудь из приятелей и выдаст этот этюд за свой. Старик, конечно, пожует губами и скажет, что рисунок слабоват и ощущение цвета произвольное. Но, может быть, он еще добавит: «А все-таки есть у автора свой взгляд на мир!»

Художником Грант быть не хочет, вообще никем другим ему быть невозможно — только летчиком. Но эти слова старика ему нужны. Пусть скажет: «Этот человек видит мир по-своему…»

Ну, на сегодня довольно! Грант закрыл альбом. Вообще рисунок можно считать законченным.

В первый раз он пришел сюда с группой товарищей летчиков. Все рослые ребята, богатыри, а он среди них самый маленький. Это была прогулка, вроде пикника. На этом самом камне разложили закуски. Жарили шашлык. Над обрывом росло дерево — косо свесилось в пропасть, будто вот-вот рухнет, только корни его еще судорожно цеплялись за землю. Ребята разошлись волею, расшалились, стали прыгать с камня, чтобы достать листочек. Им приходилось быть начеку — не рассчитаешь движения к сорвешься с кручи. Все же каждый ухватил по листочку. Грант прыгать отказался:

— Чудовищная глупость, ребята! Чистый идиотизм! Рисковать жизнью из-за бессмысленной чепухи…

Но, когда друзья ушли, он, оставшись один (надо было собрать шампуры, на которых жарился шашлык), тоже попробовал подпрыгнуть и сорвать листок. Прыгал он хорошо, и все-таки ничего у него не получилось — не хватило роста.

Сейчас, закончив работу и сложив в ящик краски и карандаши, он опять попытался схватить и пригнуть ветку. Теперь уж он не уйдет, пока не добьется своего. Камень раскачивался, хрусткий песок сыпался из-под башмаков. И каждый раз, взлетая кверху, он видел под собой бездну и клокочущую далеко внизу речку и ощущал секунду щемящего веселого ужаса и счастье, когда ноги, пружиня, снова опускались на твердую землю. «Для чего ты это делаешь, идиот? — спросил он себя. — Брось сейчас же, пока не сломал шею!» И в эту секунду пальцы его ухватили листок, и он, тяжело дыша, присел на камень.

Насмешливый женский голос прозвучал где-то совсем близко:

— Безумству храбрых поем мы песню…

В кустах стояла девушка, прижав к груди книгу.

Грант торопливо скомкал листок и попытался незаметно положить его позади себя на камень, как будто все дело было только в том, чтобы избавиться от этой улики.

— Зачем же выбрасывать то, что досталось вам с таким трудом?

Если бы она не показалась ему такой хорошенькой, Грант быстро нашел бы ответ. Но она была очень уж хороша. И он смотрел на нее, тщетно стараясь, чтоб его лицо не выражало восхищения. Какое удивительное сочетание черного и белого! Черные, черные волосы — таких он еще ни у кого не видел. Черные в синь. И еще — черные большие ласковые глаза. И белое, необычно белое лицо. И белые нежные руки. Как же это их не обожгло свирепое августовское солнце!

Пересиливая себя, он сурово сказал:

— А лучше бы вам, знаете, не подсматривать…

Девушка засмеялась:

— Человек идет к своему собственному камню, чтобы в уединении почитать книжку, а его упрекают будто он подсматривает!

— Почему это ваш камень?

Он был рад, что она не заговаривает больше о его нелепых прыжках и об этом дурацком листочке, который валялся теперь на земле.

— Почему? А вот смотрите, — носком узкой красной туфельки она постучала по камню, — я здесь даже расписалась в прошлое воскресенье.

Грант наклонился и прочитал: «Этот камень отныне принадлежит Эмме Григорян, и больше никому».

— Это вы, что ли, Эмма Григорян?

— Поздравляю, — серьезно сказала девушка. — Вы чрезвычайно сообразительны.

— Я здесь, конечно, нигде не расписывался, но у меня на эту глыбу права более давние, чем у вас.

Строго, как будто речь и вправду шла об утверждении его в правах собственности, она спросила:

— И можете доказать?

Грант раскрыл свой альбом, где на каждом листе был изображен падающий камень и стояла дата. Девушка прищурилась, рассматривая рисунки. Он медленно перелистывал одну страницу за другой. Ну, что она скажет? Ее оценка для него, пожалуй, еще важнее, чем похвала старого живописца…

— Значит, вы художник?

Сейчас он тоже мог бы сказать: «Поздравляю вас, вы так догадливы!» Сама того не понимая, она подбросила ему для ответного удара мяч прямо на ногу. Теперь он вполне мог бы с нею расквитаться. Но неожиданно для себя он вдруг почувствовал, что не смеет с ней шутить. И о чем бы она его ни спросила, он будет говорить ей только правду.

— Да нет, что вы, я занимаюсь этим просто так! — Он быстро захлопнул альбом.

— Но прыжками в высоту вы занимаетесь как профессионал, верно? Вот за листочком, например?

Ну что ж, пусть она подшучивает над ним. Он стерпит. Надо было бы, конечно, ответить ей веселой шуткой, легко отбить удар — и наступать. Грант обычно умел делать это. С другими девушками он был бойкий. Но сейчас он только неуклюже повторил:

— Нет, что вы… Какой профессионал…

— Ну хорошо, я разрешаю вам пользоваться моим камнем, когда он будет свободен. Но сейчас место занято — я пришла сюда читать. А вы, по-моему, уже закрыли тетрадь и уже попрыгали сколько хотелось, и теперь вам пора уходить. Верно?

— Вообще-то верно, — согласился Грант.

— Счастливого пути!

Она села на камень, вытянула ноги в красных туфельках и положила на колени книгу.

Она читала. А он все стоял возле камня, и вид у него, вероятно, был самый глупый.

— В чем дело? — спросила она протяжно и недовольно, не поднимая глаз от книги.

— Мне не хочется уходить.

Он принялся раскладывать на земле краски и карандаши, потом на чистой странице надписал: «Портрет Эммы Григорян, читающей книгу на моем падающем камне».

— Что вы там затеваете?

Грант молча показал ей надпись. Девушка пожала плечами и снова уткнулась в книгу. Все было понятно: не хочет позировать и не хочет разговаривать. И, наверно, сейчас поднимется и уйдет.

Ну и пусть.

Упрямо сжав губы, он переносил на бумагу не то, что видел (она отвернулась), а то, что ему особенно запомнилось: большие ласковые черные глаза…

Спустя полчаса она небрежно сказала:

— Ну, что у вас там получается… Покажите!


Глава III

Серая «Волга» с белыми шашечками на борту прижималась к тротуару. Шофер спросил:

— Теперь куда?

— Направо.

Полчаса назад такси на стоянке взял маленький ростом, тщедушный молодой человек в темных защитных очках-светофильтрах и в разрисованной желто-красной рубашке навыпуск с короткими рукавами. Шоферу он не понравился. Но шофер такси, как известно, не выбирает пассажиров по своему вкусу.

Клиент сел не рядом с водителем, а сзади и принялся командовать:

— Направо… Налево… Еще раз налево… Теперь в переулок…

Время было раннее — шесть часов утра. В такой час люди, если уж берут такси, то спешат к вполне определенной цели — на аэродром или, скажем, на базар. Этот щенок раскатывал по городу без всякого смысла. На счетчике было уже около полутора рублей, когда он приказал остановиться возле нового жилого дома из розового туфа. И сразу же из подъезда выскочил другой молодой человек, с усиками, тоже небольшой ростом, но тучный, видно отъевшийся раньше времени. Он тоже был в пестрой рубахе навыпуск. Молча сел в машину. И опять началось:

— Направо… Налево…

Подъехали к двухэтажному старому домику в узеньком переулке. Остановились у каменного табора высотой в половину человеческого роста.

Тут же к машине вышел огромный парень и сером легком пиджаке внакидку. По виду можно было предположить, что он спортсмен — боксер или борец. На заднем сиденье подвинулись и дали ему место.

Водителя такси насторожило, что они даже не поговорили, не поздоровались друг с другом. Было в их нерадостной, молчаливой встрече и еще что-то подозрительное — люди определенно заранее о чем-то договорились и сейчас приводили в исполнение свой замысел. Если бы цифры на счетчике не показывали уже два рубля с копейками, шофер отказался бы везти их дальше и высадил у въезда из переулка на широкий людный проспект.

— Все же это не дело, — сказал водитель. — Когда пассажиры берут машину, то называют адрес. А так — «направо, налево» — можно гонять бесконечно.

Голос сзади невозмутимо приказал:

— Направо.

Машина выехала на окраину города. Через сотню метров кончались последние дома. Тянулось асфальтированное загородное шоссе, еще пустынное в этот час.

— Дальше, друзья, я вас не повезу.

— Почему?

— Давайте рассчитываться.

Они сидели в машине и вовсе не собирались выходить. Не протестовали, а только молчали.

— Ну как? — неуверенно спросил шофер. — Будете платить?

— Между прочим, расчет за такси производится, когда пассажиров доставляют к месту назначения.

— Куда еще вас доставлять? Которое ваше место? Город кончился, а если вам в дальнюю езду, надо предупреждать. Для загородных репсов у нас специальные такси есть.

Пассажиры молчали.

«Вот попался!» — думал шофер. Он был уже немолод. Опыт подсказывал ему, что надо быть осторожным. Он привык верить своему чутью. Странные какие-то люди. Он их боялся. Все же было жалко терять деньги.

На дороге время от времени появлялись грузовые автомашины. Колхозник из ближнего селения гнал хворостиной ишака, навьюченного кувшинами с холодным мацони. Показались первые арбы, груженные корзинами с персиками и ящиками с виноградом. «Будь что будет, поеду», — решил шофер. На всякий случай он прижался вплотную к дверце, чтобы сразу выскочить, если придется.

— Ну, куда? — спросил он.

Маленький ответил:

— Прямо.

— Там же ничего нет. Вы скажите — куда, а то не поеду.

В машине негромко засмеялись. Густой, властный голос — это заговорил высокий — миролюбиво разъяснил:

— Ну и правильно! Для чего человеку голову морочить? Нам нужно к мраморному карьеру. Знаешь, где это? Прямо по шоссе, а затем поворот налево, и там нас высадишь.

— Почему сразу не предупредили?

— Давай, давай, дядя, не бойся! Ничего плохого тебе от нас не будет.

Шофер повел мамашу вперед. Что им нужно в мраморном карьере? Там давно уже не работают, карьер заброшен, и никто туда не ездит. Ом незаметно повернул зеркальце, чтобы наблюдать за пассажирами.

— Мы инженеры, — продолжал тот же голос, — у нас задание — посмотреть и определить, стоит ли возобновлять в карьере работу.

Шофер молча крутил баранку. Нет, вы не инженеры. И черт вас вообще поймет, кто вы такие. Ну, да все равно. Со мной вы ничего не сделаете.

Он свернул, куда было приказано — до карьера оставалось теперь с полкилометра, — и только хотел было сказать: «Дальше не везу!» — как вдруг услышал сукой и повелительный окрик маленького, который был у них, видно, за главного:

— Стоп!

Машина остановилась.

— Будешь здесь ждать. Через полчаса мы поедем обратно.

Дверцы раскрылись на обе стороны, пассажиры вылезли из машины.

— Одну минуту. — Шофер кашлянул. — Я не могу ждать. Давайте расплачиваться.

— Слышишь, Гарник? — Высокий взмахнул полами серого пиджака. — Он не может нас ждать. У него есть более важные дела. Он приглашен на три заседания и два банкета!

Маленький снял очки. Близорукие карие глаза под взлохмаченными бровями, — они старались казаться недвижно-внимательными, — уставились на шофера:

— Со мной не спорят, меня слушают с первого слова! Щенок. Настоящий щенок. Воображает о себе черт знает что, сопляк такой! Поддеть его сапогом, что от него останется!

Шофер опустил глаза и промолчал.

— Отсюда нам все будет хорошо видно.

— Подожди, я хочу понять, в какой стороне аэродром.

— Аэродром вон там, а граница — тут.

— Но разве все самолеты вылетают с аэродрома в одном направлении?

— Да, в том-то и дело! Они все сначала летят к границе. Во всяком случае, все те, которые могут нас интересовать.

— Ну, знаешь, я в этом не уверен.

— Честно говоря, я тоже сомневаюсь.

— Ах, вы не уверены? Зато я уверен! А это важнее, потому что вы можете только предполагать и сомневаться, а я твердо и определенно знаю. Я все это выяснил, когда летал с Борисом. Самолет поднимается и на небольшой высоте идет прямо к границе. Потом по радио он получает разрешение развернуться влево или вправо. И только лишь после разворота он ложится на свой курс. Да вы сейчас сами все это увидите. Своими собственными глазами. Тут все будет ясно, как на картиночке.

— Вот вылетел, смотрите!

— Да они сейчас начнут взлетать один за одним.

— А это как раз «Як», по-моему.

— Все дело исчисляется именно минутами и секундами. Глядите, вот он уже почти у самой границы. Сейчас получит команду — и отвернет. Заметили? Вот и пошел уже по своему маршруту. И теперь он от границы уже удаляется.

— Значит, выходит так: после взлета он через две — три минуты ближе всего к границе?

— Вот именно! В том-то и главное! Тут-то его и надо брать. Тут не зевай. Короткий рывок — и ты уже на той стороне, на чужом земле. Лови тебя тогда за хвост!

— Надо еще понаблюдать. Подождем еще немного. Пусть взлетят другие.

— Надо по часам точно засечь время.

…Сержант-орудовец остановил трехтонный грузовик у въезда в город. Он проверил документы у шофера, потом заглянул в кузов.

— Что за людей везете?

— Подобрал на шоссе. Попросились, чтоб я подбросил их в город. А я порожняком еду. Ну и взял.

В кузове на борту сидели трое молодых людей. Сержант козырнул и спросил самого из них малорослого, в защитных очках:

— Откуда едете?

— Гуляли тут по шоссе, — сказал тот независимо. — А почему вы, собственно, интересуетесь?

— Разрешите ваши документы.

— Вызываю недоверие, что ли, у бдительной милиции?

Сержант опять козырнул, коротко выдохнул:

— Прошу!

Маленький достал из брючного кармана книжечку-пропуск. Под фотографией были написаны имя и фамилия — Тарник Мисакян, рабочий инструментального цеха. Сержант внимательно разглядывал фотографию, потом поднял глаза на владельца документа:

— Рабочий?

— Так точно! — Маленький ответно лихо козырнул. — Рабочий, образование среднее, судимостей не имею, приводов тоже, холостой, двадцать три года.

— А вы не ломайтесь, — строго посоветовал сержант.

Высокий парень вытащил из внутреннего кармана серого пиджака студенческий билет и подал сержанту. И тоже насмешливо козырнул. Студент первого курса филологическою факультета Жорж Юзбашев.

Третий молча протянул паспорт — Лаврентий Бабурян.

— Так. — Сержант вернул документы. — Вы такси брали?

Он заметил, как торопливо, украдкой переглянулись друг с другом эти ребята. Юзбашев вдруг облегченно захохотал:

— Вот, оказывается, в чем дело! Честный таксист не только смылся, он еще и нажаловался!

— Почему не произвели уплату за пользование таксомотором?

— Сейчас произведу уплату, — сказал маленький Гарник Мисакян. Он достал деньги, отсчитал сколько надо и протянул сержанту. — Но, между прочим, не стоило бы производить, потому что была команда — ждать, а он ждать не стал, испугался чего-то и уехал, а пассажиров бросил…

Сержант с улыбкой пожал плечами. Как можно не платить! Это непорядок. Парень, конечно, шутит. Но чем же эти веселые ребята испугали шофера такси? Почему он требовал задержать их, проверить у них документы? Ну какие же ото бандиты? Какие хулиганы? Самые обыкновенные веселые компанейские ребята…

— А что же все-таки, граждане, вам понадобилось в мраморном карьере?

Жорж Юзбашев округлил глаза:

— Разве туда запрещено ездить? Мы не знали.

— Почему запрещено? Просто нечего там делать.

— А у нас дело нашлось: мы выпили там бутылку маджари, — сказал Гарник, — за успех начатого дела выпили. Милиция не возражает?

Сержант почувствовал, что от ребят в самом деле чуть попахивает молодым винцом. Он вскинул регулировочный жезл:

— Ладно, проезжайте!

Все трое дружно и весело козырнули ему в ответ.

Трехтонный грузовик идет по городу.

— Честно говорю, ребята: я испугался!

— Ерунда! Сразу стало ясно, что это таксист нажаловался.

— Не нужно было запугивать его, а просто тихонько расплатиться и отпустить.

— Нет, очевидно, мы и сами не замечаем, что начали вести себя подозрительно. К чему это молчание, угрюмые взгляды? Надо жить так, как будто перемен не будет. И никаких глупостей. Я считаю, что это было нам как бы первое предупреждение, и мы еще спасибо должны сказать пугливому таксисту.

— Ладно, ребята. Хватит болтовни. Гарник должен доказать, что знает самолет. Теперь важно только это. Словам я больше не верю.

— Могу доказать. Завтра на местных линиях работает Борис Махмудов. Ровно в семь утра сбор на аэродроме. Кто приедет первым, берет три билета на чужие фамилии. Устраивает вас это?

— Вполне.

— До завтра!


Глава IV

В какую бы компанию, на какую бы вечеринку ни попал пилот гражданской авиации Борис Махмудов, его неизменно выбирали тамадой — руководителем стола. Он умел произносить приятные для всех тосты, умел пить и не пьянеть, умел улаживать ссоры, если они возникали.

Город был полон его друзей, хотя очень часто при новой случайной встрече ему бывало трудно вспомнить, как зовут человека, считавшегося его другом.

Недавно на одном дружеском кутеже, где Борис неутомимо провозглашал красивые тосты за всех знакомых и незнакомых (в Армении полагается за каждого из присутствующих выпить отдельно), к нему подсел щуплый паренек. Через пять минут они уже хлопали друг друга по спине, вспоминали общих приятелей, беспрестанно чокались и по счету «три, четыре» баритоном и тенорком заводили песню, которую тут же подхватывали все сидящие за столом. Махмудов постучал вилкой по стакану, поднялся и потребовал внимания:

— Бывает так, что знаешь человека долго, а любишь мяло. Но бывает наоборот — знаешь мало, а чувствуется, что будешь его любить вечно. Про кого я говорю?

Он склонился к новому знакомому и тихонько осведомился, как его зовут.

— Я говорю о нашем дорогом и на все сто процентов замечательном парне Гарнике Мисакяне. Я пью за его душу — широкую, как Черное море. Кто его не знает — пусть узнает, кто еще не любит — пусть полюбит. Как тамада данного стола предлагаю выпить этими маленькими бокалами за большую дружбу и красивую любовь!

Домой пошли вместе.

— Ты повелитель воздуха, смелый сокол, король скорости и хозяин жизни, — пьяно объяснял Борису его новый друг. — А кто я? Ничтожество.

— Ну почему же ничтожество? — возражал летчик.

— Это я сам про себя так говорю. А если ты мне это скажешь, я тебя ударю. Понятно?

Вполне тебя понимаю. Гарник не слушал приятеля.

— Вот я кончил в прошлом году медицинское училище. По специальности не работаю. И не буду. Почему? Ты спрашиваешь, почему? Ну сколько может у нас зарабатывать выпускник медучилища? Две копейки, да? Это не для меня. И, куда бы я ни ткнулся, жизнь ставит мне копеечный предел. Понятно? На что же мне надеяться? Скажи! А ведь и душе у меня тоже есть крылья!

Борис сказал нравоучительно:

— Самое главное — чтобы душа била широкая.

— Ведь я тоже мечтал летать!

— Ну и не огорчайся, это тебе доступно, только захотеть.

— Говоришь! Ты сам на каком летаешь?

— Хотя ты и назвал меня королем воздуха и так далее, но я летаю всего лишь только на «Як-12». Так называемые местные маршруты. Туда-сюда по нашей Армении. В общем, твой друг пока что не сокол, а воздушный извозчик. Но можешь не сомневаться, что в дальнейшем ты еще услышишь кое-что о своем друге Махмудове.

— А трудно управлять твоей машиной?

— Что «трудно»! Если интересуешься, приходи как-нибудь на аэродром, я тебе все покажу. Уж машину-то, во всяком случае, я знаю как бог!

Борис Махмудов быстро забыл бы об этом разговоре, если бы три дня спустя не наткнулся в аэропорту на своего нового приятеля. Он удивился:

— Ты как сюда попал? Летишь куда-нибудь?

— Даже и не собираюсь. Но ведь как будто меня кто-то пригласил прийти взглянуть на чью-то машину…

Летчик ничуть не смутился:

— Очень хорошо помню, кто тебя приглашал. Это я тебя приглашал. Верно?

Он двумя руками пожал ладонь приятеля и кивнул а сторону самолета, стоящего неподалеку на траве:

— Залезай туда, друг, и располагайся. Это и есть воздушное такси Бориса. Махмудова. Я сейчас вернусь, только за папиросами смотаюсь.

Гарник полез в самолет. Все тут ему было интересно. Он внимательно огляделся, стараясь вобрать и удержать в памяти то, о чем нужно будет рассказать друзьям. Как хорошо, что самолет четырехместный — одно место предназначено летчику, три остальных — пассажирам. И притом — вот что интересно! — специальной пилотской кабины нет. Сиденье летчика ничем не отгорожено от мест, купленных пассажирами.