Анна и Сергей Литвиновы - Вспомнить будущее

Вспомнить будущее (Комиссия по контактам (Агент секретной службы)-6)   (скачать) - Анна и Сергей Литвиновы

Анна и Сергей Литвиновы
Вспомнить будущее


Алексей Данилов

Одному жить бывает тошно.

Работа, конечно, спасает – но не до конца. Не будешь ведь все время трудиться, как бешеный топ-менеджер корпорации «Панасоник». К тому же у управленцев высокого уровня имеются жены, любовницы и секретарши. А я – совершенно одинок.

Казалось бы, в чем проблема – завести себе даму сердца? Три четверти моих клиентов – женщины, каждая вторая из них молода, мила и богата, и все они (за редчайшим исключением) почтут за благо скрасить мое холостяцкое бытие. А не хочешь связываться с клиентками – выйди на улицу, в спортивный клуб, в супермаркет. Молодой, хорошо одетый мужчина тут же оказывается под прицелом заинтересованных взглядов. Только выбирай.

Но никогда я не искал легких путей.

Мысли мои все чаще в последнее время обращались к совершенно не подходящей женщине. Не то чтобы хорошо мне знакомой. Или даже более-менее известной. Просто – пару раз встреченной на крутых дорожках. Причем я не сомневался: она должна испытывать по отношению ко мне самые негативные чувства. Потому что наши пути пересекались дважды, я ей дважды противодействовал, и оба раза оставил в дураках[1]. А она – как мне казалось – ни по свойствам характера, ни по долгу службы не принадлежала к числу тех страдалиц, которым доставляет удовольствие поражение или унижение.

Чего уж там ходить вокруг да около! Я думал о Варваре. Варваре Кононовой. Если, конечно, ее имя – реальное, а не чекистский псевдоним (на которые это племя гораздо). Но как бы она ни звалась, из моей головы никак не шла. Я просыпался по утрам, и первое, что воображалось мне: ее широкое, красивое, очень русское лицо с черными бровями вразлет; ее мощные стати и плечи спортсменки; ее говор – точный, умный, порой жесткий и язвительный; тембр ее голоса – бархатистый. И когда я думал о ней, сладкое чувство разливалось в моей груди, холодно становилось под ложечкой и воображались различные картины совместного с Варварой времяпрепровождения. Что характерно, грубый секс занимал в моих мечтаниях весьма незначительное место, что неопровержимо свидетельствовало о наличии в отношении гражданки Кононовой не голой похоти с моей стороны, а гораздо более возвышенного и глубокого чувства. Глупо таиться от самого себя! Пожалуй, можно было сказать, что я в Варвару влюблен. Странная прихоть.

Проблема, однако, заключалась даже не в том, что после унижений, которым я подверг в профессиональном плане Варвару, она не захочет со мной видеться и встречаться. Уболтать, уговорить, покорить можно любую. В своих способностях я не сомневался. Вопрос лишь времени и упорства. Однако в десятимиллионной Москве (плюс ежедневно приезжих пять миллионов) не было у меня шансов отыскать одну отдельно взятую особу. Даже со всеми моими талантами. Потому как девушка не числилась ни в каких адресных базах: ни по месту регистрации, ни по владению квартирой, участком или авто, ни по налогам или кредитам. В нашем насквозь оцифрованном и стандартизированном мире одну категорию населения разыскать до чрезвычайности трудно: действующих или даже бывших сотрудников спецслужб. Мне мой импресарио и друг Сименс – прошедший огонь, воду и медные трубы, умеющий достать звезду со дна моря и рыбку из пучин мирового космоса – о том же сказал, когда я поделился с ним своей печалью: «И не пытайся».

Однако оставался у меня метод – доступный, из громадной массы столичных жителей, пожалуй, одному только мне. Мне, единственному. Но стоило ли расходовать энергию, чтоб им воспользоваться?.. Да и имел ли я право? Хороший врач ведь никогда не лечит самого себя.

Размышлизмы мои прервал звонок от Сименса. Верный помощник названивает мне каждый день как минимум два раза – даже если нет особых дел. То ли он таким образом поддерживает меня в тонусе, то ли стережется от собственного увольнения. В этот раз, к сожалению, веская причина побеспокоить меня у него имелась.

– К тебе на прием просится одна дама, – начал мой антрепренер. – Возбуждена. Обещает заплатить любые деньги. Это хороший признак. Особенно если учесть, что они, деньги, у нее, дамы, судя по всему, имеются.

Просто так ко мне на консультацию не запишешься. Никакой рекламы о моей деятельности мы с Сименсом не даем. Никаких афиш и, упаси бог, интервью. Человеку, страждущему моей помощи, требуется, для начала, отыскать номер телефона моего помощника. А он засекречен не хуже, чем у Варвары.

– Кто такая? – осведомился я.

– Как всегда, богатенькая жена. Самый твой контингент.

– Что с ней?

– Насколько я понял, лично с ней ничего. Проблема с ее мужем. Что-то ему угрожает. Нечто неизведанное. Супруга уверяет, что дело не терпит отлагательств. Я записал ее на завтра, на десять. Зовут ее Нетребина Алина Григорьевна. У тебя как раз окно.

– О господи! – простонал я.

– Знаю-знаю, работать ты не любишь. Но ведь нам же надо чем-то оплачивать счета. За офис аренду подняли. Авто тебе новое пора покупать. Раз хочет женщина отдать любые деньги – отчего ж не взять?

– Циник ты, Сименс, – вздохнул я, но в календаре у себя пометил: завтра, в десять, в офисе. Значит, придется вставать ни свет ни заря, а потом по пробкам тащиться к нам на Большую Полянку. Да, прав Сименс: работать я не люблю. А кто, спрашивается, любит?

Я выбросил из головы завтрашнюю встречу с богатой дамочкой и снова взялся думать о личном. О Варе Кононовой. И к вечеру принял решение. Злоупотребить служебным положением и Варвару вызвать.

В самом деле: если ты, голубушка, засекречена так, что я не могу сделать первый шаг – его придется делать тебе. Пусть твое самолюбие немножко пострадает. Ведь ты не будешь знать, что не сама ко мне пришла, а я тебе приказал. А я тебе ни в коем случае не признаюсь.

Процедурой я пользовался в жизни всего пару раз. Но предполагал, что здесь не может и не должно быть строгих правил. Королева всего – импровизация. Главное только – очень сильно захотеть.

Процесс, чем-то похожий на подростковые занятия мастурбацией – только без самой мастурбации.

Я устроился в глубоком кресле и представлял себе: вот раскрывается дверь (дверь – это важно, это обязательный элемент, как символ входа или перехода), и она появляется. И я очень, прямо-таки ужасно рад ее видеть. У меня все в душе аж замирает и растекается, как я ей рад. И мне доставляет громадное удовольствие лицезреть ее светло-зеленые очи, и высокий лоб, и широкие скулы, всегда румяные от спорта или от здорового питания. И я в упоении разглядываю ее шею, и богатое декольте, и эту впадинку между грудями… И мощные плечи спортсменки, и совсем не аристократические, но отчего-то столь милые мне руки… И еще Варвару чрезвычайно украшает тонкая талия – особенно по контрасту со впечатляющей грудью и бедрами. А я вспоминаю, сколь приятен тембр ее голоса, и сколь очевидный ум чувствуется во всех ее разговорах. «Приди, о приди же, приди!» – мысленно кричу я. А потом повторяю свое заклинание – вкупе с теми посулами, какими я осыплю девушку, когда она появится: как буду я ласков, терпелив, понимающ, не скуп, вдохновенен, остроумен, весел и добродушен.

«Как же тебе будет хорошо со мной!» – посылаю я – сам не зная куда, в некое ментальное четвертое измерение – свой призыв.


Варя Кононова

Обычный был вечер: ужин, новости по телику, пенная ванна с бокалом вина, французским сыром и романом Агаты Кристи. Варя давно уже научилась отыскивать плюсы в своем одиночестве. Пусть не с кем перекинуться словом и некого попросить принести в ванную свежее полотенце – зато не надо терпеть ничьих причуд, выполнять глупых требований. Можно никого не пускать в собственное пространство. А полотенце в ванную несложно принести самой, загодя.

Все в жизни ее на данный момент устраивало. Интереснейшая работа, замечательный начальник, ничего не болит, ничто не тревожит, наслаждайся себе старушкой Агатой и в тысячный раз поражайся коварству доктора Шеппарда.

Варя умела тихими, одинокими вечерами отключаться от всех рабочих ситуаций-проблем. Но сегодня в ее спокойное, выверенное бытие – попыталось ворваться постороннее. Да какое! Вдруг (когда читала напряженнейший диалог Эркюля Пуаро с негодяем Шеппардом) представилось, что вместе с нею, в ванне, нежится Леша Данилов, фигурант по двум ее делам. Обаятельный, самоуверенный и талантливый парень.

Видение оказалось настолько ярким, что Варя даже глаза скосила: вдруг Данилов действительно рядом? Вынырнул из своего паранормального мира?!

Улыбнулась собственной странной фантазии, постаралась сосредоточиться на книжке – но Алексей никак не желал уходить. Вспоминались то его открытая улыбка, то милый, южный юморок. Даже мысль мелькнула: «Позвонить, что ли, ему? Притвориться, что по работе? Узнать, как поживает, чем сейчас занят?»

Впрочем, Варя тут же сделала над собой усилие и решительно выбросила мысли об Алексее из головы. Мало ли, чего ей хочется? Никакого дела к Данилову у нее нет, а вступать с фигурантами в личные отношения она не имеет права.


Алексей Данилов

Дама, пришедшая ко мне, была расстроена и сосредоточена. В том не было ничего необычного. Большинство моих клиентов – дамы. Большинство из них расстроены и сосредоточены. Правда, мне показалось, что эта очень расстроена и слишком сосредоточена. Впрочем, данное обстоятельство могло свидетельствовать как о сложности случая, так и о личных качествах женщины, принимающей все до чрезвычайности близко к сердцу. И речь могла идти всего лишь о пропаже любимой («я ношу ее со школы, и она приносит мне удачу»)! заколки для волос.

Я исподволь осмотрел и оценил гражданку. Мне отчего-то показалось, что наше с ней сотрудничество не ограничится одной встречей, и потому я хотел составить о ней представление. По десятибалльной шкале зажатости я бы поставил ей сейчас одиннадцать. Мышцы вокруг ее рта напряжены. Губы вытянулись в нитку. Напряжен и плечевой пояс, а пальцы рук непроизвольно сжаты в кулаки. А жаль, потому что сама по себе пациентка была очень даже ничего. Не в моем вкусе, правда – слишком уж холодна и правильна – однако объективности ради следовало сказать, что все в ней было комильфо. Правильные и породистые черты лица, тонкие пальцы, скульптурный, словно мраморный, лоб. А кроме того, деловой, весьма недешевый костюм, стильная стрижка, свежий маникюр, дорогие сумочка и туфли. Имидж у нее, по жизни, видимо, был всегдашняя победительница, вечная отличница. Образец во всем, человек, с которым никогда ничего не случается. Тем удивительнее было видеть ее, всю напряженную, в моем кабинете.

Поэтому гостью я встретил особенно тепло. Встал со своего места, поклонился, подвинул стул. Ничто так благотворно не действует на прекрасный пол, как маленькие знаки внимания.

– Что привело вас ко мне? – спросил я, заняв свое место напротив. Голосу постарался придать как можно более мягкое звучание.

– Ах, столько всего происходит! – проговорила она глубоким грудным контральто. – Даже не знаю, с чего начать.

– С того, что стало последней каплей.

– Последней каплей? – Она на минуту задумалась, потом с усилием проговорила: – Пожалуй, та история с кровью. – Она чуть заметно вздрогнула.

– Расскажите. Вы же как человек, несомненно, образованный должны знать истину: чем больше выговариваешь неприятности, тем менее они болят.

– Мы с мужем приехали на дачу, – начала она, собравшись и без лишних предисловий. – У нас там, на участке, есть беседка. Мы обычно в ней накрываем чай, когда пожалуют гости. Или шашлыки делаем. И вот – мы не сразу заметили – я увидела уже в субботу днем. На столе в беседке стоит тарелка. Глубокая. В ней лежит что-то. А сама тарелка наполнена кровью.

Женщина еще раз содрогнулась.

– Так, – глубокомысленно проговорил я и замолчал, вынуждая ее продолжить историю.

– Я закричала. Позвала мужа. Он прибежал. Тоже очень расстроился. Побледнел. Мне показалось, чуть в обморок не упал. Я его никогда таким не видела. Я, когда пришла в себя, тарелку помыла, конечно. И знаете, что там в ней было? Дешевая бижутерия. Серьги, бусы. Из тех, что в переходах продаются, по три копейки.

– А вы уверены, что в тарелке находилась именно кровь? Не кетчуп? Не томатный соус?

– К сожалению, – ее снова передернуло, – это точно была кровь. И запах, и консистенция.

– Странная шутка, – озвучил я первую пришедшую мне в голову мысль. – Похоже на детскую игру.

– Ничего себе игрушки!

– Вам было неприятно? Или вы испугались?

– Какая разница! Убила бы того, кто это сделал!

– А потом, – проницательно спросил я в духе последователей доктора Фрейда, – когда гнев и злость прошли, вы пытались сформулировать для себя, что означало то послание в виде тарелки?

– Пыталась. Натуральный символизм. Но что они хотели этим сказать? Твой бизнес на крови замешен? Твои бриллианты преступно заработаны? Или еще какой намек дурацкий?

– А вы имеете какое-то профессиональное отношение к бриллиантам?

– Я – нет. Муж – да. У него своя фирма. Называется «Бриллиантовый мир». Семнадцать магазинов по продаже ювелирных изделий. По всей стране.

– А вы в полицию не обращались?

– Вы смеетесь? С чем? С этой тарелочкой?

– А соседи по даче? Их не расспрашивали?

– О чем?

– Кто к вам на участок проникал – может, они видели?

– Да нет, зачем мы будем привлекать внимание соседей к личным проблемам?

– Удивительная история, – размыслил я вслух. – И какая-то несерьезная. Из тех, знаете ли, когда на листке из школьной тетради пишут неустойчивым почерком: положите в дупло дуба сто рублей, а не то будет плохо. А как вы думаете, кому сей прикол адресовался? Вам? Супругу вашему? Или, может быть, это и впрямь шутка детей?

– У нас с мужем нет детей, – очень сухо и очень холодно отвечала посетительница.

– Тогда кому послание?

– Ему. Мужу. И он его воспринял. И совсем не как шутку. Он ничего не рассказывал мне, но я же видела: происшедшее его задело. Очень задело. Все выходные он был нелюдимым, неразговорчивым. Когда я попыталась вызвать его на откровенность, расспросить – он вспылил, раскричался.

– Конечно, ни о какой экспертизе речи не шло?

– Что вы имеете в виду?

– Кровь в тарелке – она была чья? Если животного, то какого? Если вдруг человеческая – какой группы?

– Разумеется, нет. Какая там экспертиза!

– Может, с вами случались другие неприятности в последнее время?

– Со мной все в порядке. А вот с Мишей, Михаилом Юрьевичем, моим мужем… Да, я уверена: нечто плохое в его жизни происходит. Но что конкретно с ним творится – я могу только догадываться. Причем очень смутно. Он на откровенность со мной, увы, не идет.

– Проблемы в его бизнесе?

– Полагаю, что так.

– Другая женщина?

Ее лицо чуть потемнело и слегка закаменело.

– Надеюсь, нет. Хотя все может быть. С мужчинами никогда нельзя зарекаться. Но прямых улик и поводов для подозрений у меня не имеется.

– Что-то еще происходило?

– Был другой момент, когда Миша испугался. По-настоящему испугался. Хотя, на мой взгляд, дело не стоило выеденного яйца. Опять чья-то шутка. Нелепая и неудачная.

– Что именно?

– Как-то мы с ним утром вышли из квартиры вместе. Обычно такое нечасто бывает, всегда он уезжает или уходит на работу спозаранку – он вообще у меня жаворонок. Я же покидаю дом гораздо позже. А тут Миша предложил меня подбросить, я ехала в поликлинику. Мы вышли из лифта вместе, и я машинально шагнула к почтовому ящику. Ключ от него есть у нас у обоих, и Михаил Юрьевич, как я знаю, по утрам всегда ящик открывает. Просматривает, что туда накидали, но обычно оставляет его содержимое на месте, чтоб я забрала – тем более что ничего интересного или важного по почте нам не приходит. Газет мы не выписываем, бумажную переписку ни с кем не ведем, поэтому попадаются в основном счета, налоговые уведомления или штрафы. Ну, и рекламная рассылка, разумеется.

– Вы хотите сказать: послание адресовалось вашему мужу? Недоброжелатель (если он был) заранее изучил ваши привычки и знал, что ящик откроет именно Михаил Юрьевич?

– Не знаю, однако письмо и впрямь адресовалось ему. А я его прочла чисто случайно.

– Что там было?

– Да ничего особенного. Просто открытка. Обычная, почтовая. Какие во всех туристических местах продают. По пять штук за один евро, знаете? Вот и на той изображен был какой-то средневековый европейский городок. Судя по архитектуре, немецкий. Во всяком случае, стиль готический. Я сперва думала: очередная реклама – трюк турфирмы – и карточку перевернула. А там марка наклеена. Наш почтовый адрес, от руки написан, все честь по чести, имя получателя, по-русски: Нетребину Михаилу Юрьевичу – и короткий текст. Тоже от руки, несколько слов, я их накрепко запомнила. Всего пять слов. Что-то вроде стиха: «Твой черед. Настал твой год».

– Твой черед, настал твой год, – автоматически повторил за ней я, – действительно, легко запомнить.

Женщина усмехнулась совсем невесело:

– Особенно если увидишь, какой эффект вызывают эти, в общем, невинные слова.

– Да? Ваш муж испугался?

– Очень! Он как раз уже завел машину. Я подсела к нему, протянула открытку. Он взял, прочел, перевернул, увидел картинку – и буквально переменился в лице. Аж побелел весь. Знаете, в старых романах было выражение: будто пораженный громом. Вот и его будто оглушило. Словно граната разорвалась. Я Мишу спрашиваю, сначала со смехом: что, мол, такое случилось? – а он молчит. Я снова, уже с тревогой: «Миша, Миша!» И тут он очнулся да как заорет на меня: «Ты почему читаешь чужие письма?! Да кто тебе дал право?!» Ну и всякую такую вашу мужскую ересь несет. Когда вы на слабых да на женщинах свои неудачи и тревоги вымещаете.

«А вы, дамочка, оказывается, феминистка», – с усмешкой подумал я, но со своими комментариями в ее рассказ встревать не стал.

– А потом он взял открытку, со злобой смял ее, но ему показалось мало, и тогда он выскочил из машины, порвал на мелкие кусочки, сжал в кулаке, добежал до ближайшего мусорного бака, бросил в него. И только после пробежки, выпустив пар, хоть немного успокоился. Сел за руль, громко сказал: «Будем считать случившееся неудачной шуткой» – и больше мы никогда с ним происшедшее не обсуждали. Но я видела: ему как-то поплохело после происшествия. Он и без того дерганым был в последнее время – а тут совсем разнервничался. Иногда взглянешь на него, когда он думает, что никто не видит – а он сидит как истукан, весь бледный, на лбу бисеринки пота, а в глазах – ужас. А еще если до него неожиданно дотронешься, он весь аж дернется от страха – хотя всегда мужик был неробкого десятка – я и прикасаться к нему прекратила.

– Значит, сама роковая открытка погибла безвозвратно, – уточнил я. – А что вы про нее запомнили? Какой там город был изображен? Обычно ведь на туристических карточках название подписывают.

– И там оно тоже было, – кивнула дама. – Но не на лицевой стороне, не на самой фотографии, а на обороте, там, где текст и адрес, маленькими буквами. Я хоть увидела, да не запомнила. Что-то немецкое мне показалось. Или, может, бельгийское, голландское? Но вот что? Город мне совершенно незнакомый. Не Берлин, не Гамбург, не Нюрнберг.

– А вы говорите, на открытку была приклеена марка?

– Да, была. Какая-то тоже заграничная. Гашенная штемпелем.

– А почерк? Мужской, женский? Ручкой написано, карандашом, фломастером?

– Почерк, мне кажется, такой быстрый, размашистый, словно человек привык много писать. Но вот адрес – там, наоборот, каждая буковка отдельно, тщательно выписана: улица, город, страна. А мужчина писал или женщина, не могу вам сказать. Никакого впечатления у меня не создалось.

– А само послание? Как там? «Твой черед, пришел твой год»?

– «Твой черед, настал твой год», – машинально поправила гостья.

– Вы говорите, с мужем это не обсуждали?

– Нет.

– Даже не заговаривали?

– Нет. Я его слишком хорошо знаю. Понимала, что, если начну, наткнусь, как минимум, на приступ гнева.

– Но сама-то вы по поводу послания размышляли? Идеи, догадки появлялись?

– Размышляла – но ни до чего не додумалась. Кроме лежащего на поверхности, у мужа в жизни есть тайна, имеется могущественный враг, и Миша стал чего-то смертельно бояться.

– Может, кто-то у вас знакомый в Германии (Бельгии, Нидерландах) живет? Недоброжелатель?

– Я и в этом направлении думала. Без толку. – Все время внешне холодная и даже безучастная, она вдруг неожиданно добавила личностную оценку происходящего: – Извелась прямо вся. – Прозвучало немножко неорганично для ее ледяного аристократизма, слишком простонародно, зато искренне.

– А супруг ваш в тех краях бывал? Или, может, вы вместе с ним ездили?

– Он у меня все больше по экзотическим странам специализируется. Ювелир, знаете. Индия, Вьетнам, Таиланд, Колумбия, Венесуэла. Но летать туда он всегда старался через Европу. Через Франкфурт, иногда через Париж. Объяснял, что так удобнее, а потом какие-то интересы у него в Европе все-таки были, поэтому он там почти всегда на день-два задерживался. Или на пути туда, или на обратном. Но что за интересы и что он там делал – я ни малейшего понятия не имею.

Женщина в процессе разговора расслабилась. Мышцы уже не были столь напряжены, как вначале, руки спокойно лежали на коленях, дыхание стало ровным, скулы порозовели.

– Алина Григорьевна, – сказал я осторожно. – Вероятно, вам сказали, что я в своей работе использую определенные экстрасенсорные способы расследования…

– Я потому именно к вам и пришла.

– …поэтому я хочу попросить позволения посмотреть вас. Посмотреть ментально, я имею в виду. Я вас ни в коем случае ни в чем не подозреваю – однако вы, конечно, знаете, что память наша устроена странным образом. То, что напрочь, кажется, и безнадежно забылось – в подсознании на деле осталось. Какая-то незначительная деталь, которую вы увидели да всерьез не приняли, на деле вырастает в большую проблему.

– Что-то вроде сеанса гипноза, – понятливо кивнула гостья.

– Только безо всякого сна. Вы будете в здравом уме и полном сознании.

– Значит, сеанс черной магии с последующим разоблачением, – слабо улыбнулась Алина Григорьевна.

– Приятно иметь дело со столь культурным, начитанным человеком, – кивнул я. – Что ж! Я, со своей стороны, хочу заверить, что все, что я, так сказать, увижу в вас, останется строго между нами, это разглашению не подлежит и ни в коем случае не будет использовано против вас.

– Да уж, будьте добры.

– Дайте мне руку. Закройте глаза. Подумайте о предмете нашей беседы. О муже. Открытке. Прочих происшествиях.

Я не просто хотел выудить из клиентки больше деталей (кои и впрямь имеют свойство застревать в подсознании). В ходе нашей с ней беседы мне показалось, что она со мной не до конца искренна. Точнее, что есть у нее по отношению к собственному супругу определенные угрызения совести. Чтобы проверить догадку, я и собирался заглянуть в ее мозги. К тому же если бы она вдруг отказалась от «сканирования», я бы мог с чистым сердцем, в свою очередь, отступиться от дальнейшей работы с нею. А я в данном случае предчувствовал долгую, сложную, а может, даже опасную возню.

Однако она согласилась на сканирование – и, взявшись за гуж, негоже было говорить, что не дюж. Я подошел к ней, сел в пустое кресло рядом, принял ее руку и постарался на пару минут стать ею.

Поразительно! Когда б люди знали, сколь глубоко я могу проникать в их ментальные тайны, они бы, я думаю, никогда б не давали мне согласия на прочтение их душ. Но народ то ли относится к процедуре несерьезно, как к игре, то ли не верит в мои сверхспособности и поэтому дозволяет заглянуть к ним в нутро с легкостью необыкновенной.

Вот и Нетребина. Прикрыла глазки, протянула ручку – и отдалась мне. В духовном смысле, естественно. Однако я подобное проникновение считаю более интимным, более глубоким, что ли, чем любой физический, физиологический контакт. И, может быть, напротив, хорошо, что дамочки, мои клиентки, о подобном не задумываются – иначе вряд ли кто-то из них позволил мне проделывать с ними такие кунштюки. А с Алиной проникновение оказалось столь глубоким, как редко бывает – видимо, сыграла свою роль наша предварительная беседа, в ходе которой я осторожно, кругами, подбирался к ней. Впрочем, свою последнюю мысль я додумать не успел. С головой погрузился в чужие.

«Думай об открытке. Открытка. Этот Данилов так за нее уцепился. Может, она и вправду свою роль сыграет? Интересно, он сумеет догадаться о Павлике? Куда там ему! Просто шарлатан. Вон, сидит, напыщенный, важный, глазки прикрыл. Делает вид, что мысли мои читает. Ха. Зря я к нему пришла. Хотя любопытно, конечно. Как только люди деньги не зарабатывают. Но пятнадцать тысяч за сеанс – это чересчур. Десятки бы за его потуги хватило. И Мише он вряд ли чем поможет. Хотя Мишенька, конечно, мое все. И если с ним что действительно случится, я буду несчастнейшей особой. Несмотря на все деньги, которые он мне, конечно же, оставит. Но что – деньги? Он свою – а заодно мою – жизнь организует, он заставляет все вокруг себя вращаться. А без него как эту чертовку-жизнь растолкать? Чтобы повариха приходила и нужное готовила, чтобы шофер в нужный момент приезжал, я и сама договорюсь. Но как сделать, чтобы все счета оплачивались и все мне кланялись? Что будет, если эти самые счета нечем будет оплачивать? Я ведь даже не знаю, сколько у Мишеньки денег. Миллион, два, три, десять? Куда они все вложены? Долги? И ведь не спросишь у него, не узнаешь – сразу начинает орать.

А что, если – и тут она ощутила ледяной, давящий, тошнотворный, животный страх – у него уже нет денег? Что, если он разорился? Или разорится? Или, того хуже, у него появилась другая женщина, и он все, что у нас с ним есть, отдаст ей? Просто подарит? А что, я знаю, бывали случаи. Нет, нет, не надо об этом даже думать! Не надо! Разве ты не знаешь: если чего-то очень сильно боишься, оно всегда и происходит! Поэтому, пожалуйста, пожалуйста – не думай об этом: Миша меня любит, а если даже не любит, то живет все равно со мной. Пока – со мной. А значит, случись с ним что – я его жена, и я буду его вдова, и все станет – мое».

Она отогнала свой страх, подавила – словно из неприятной, скользкой воды вынырнула – и стала думать уже спокойнее:

«А если муж вдруг узнает про Павлика? Хотя он же знает, что Павлик когда-то у меня был, что я с ним жила – пережил ведь, не умер. И меня не убил. Поэтому и то, что я с ним встречалась сейчас – переживет. Ну, трахнулись по старой дружбе, да, главное из любопытства: помнит ли тело? Все ли осталось? Мишаня ведь не знает и не узнает никогда, как мне с Павликом хорошо было – и тогда, раньше, и в этот раз, – что он сам меня никогда настолько не пробивал, и, если Павлик вдруг снова позвонит и пригласит, я снова пойду. Хоть это и грех, и обман, и опасно очень, а все равно, оттого что грех, обман, опасность – еще даже ярче становится, круче, эффектней. Звезды, звезды, россыпь, фейерверки!

Нет, надо угомониться. О чем там этот экстрасенс спрашивал? Об открытке? Вот и нужно думать об открытке. Из какого города ее, и правда, посылали? Я ведь заметила – а забыла. Что-то немецкое. И еще там буква «р» в названии была. Может, даже в начале? Румпель? Рутберг? Розенштадт? Ротенберг? Или, наоборот, «р» в конце? Блюхер? Бамберг? Ламберт? Нет, черт, не помню. Помню, кирха, колокольни, штуки две или три, старые, готические. Помню почерк – написано вроде одной ручкой, а как будто два разных человека писали, адрес очень тщательно выписан, а сам текст – быстро-быстро. И непонятно, что означают слова про этот год и черед… Какая-то угроза, но странная, смутная, и почему Мишаня так испугался? Может быть, и те крики его той ночью с этим годом связаны, когда он метался и кричал – сроду никогда не кричал во сне, а тут вдруг на тебе: «Двадцать четыре! Почему двадцать четыре?!» Я его тогда разбудила, испугалась, пожалела – а может, зря, может, он бы еще что-нибудь выболтал про то, что скрывает? Но при чем здесь двадцать четыре? Если год – двадцать четвертый еще только будет, а сейчас год двенадцатый, чего бояться?»


Данилов

Много я не узнал – но закрыл свой ментальный шлюз. Нельзя злоупотреблять своими возможностями, да и непросто это – в чужие мысли и судьбу проникать, даже испросивши разрешения. Но главное я понял: гостья моя довольно искренна. Против мужа она ничего не злоумышляет и реально за него боится. А Павлик – что такое по нынешним разгульным временам значит тот Павлик!

Впрочем, я не удержался от возможности поразить клиентку и продемонстрировать собственные силы. Когда мы прощались с госпожой Нетребиной, небрежно бросил:

– И поосторожней с Павликом. Не приведи господь, муж узнает!

И, не обращая внимания на ошеломленно округлившиеся глаза визитерши, выпроводил ее за дверь. Немного по-мальчишески, я согласен. Впрочем, чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что во взрослых людях мальчишеского и девчоночьего на деле гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

Обычно я решаю проблему клиента сразу, во время сеанса. Говорю, где находится, допустим, потерянное колечко, куда сбежал из дома строптивый сын-подросток, с кем проводит субботы ветреный муж.

Однако с Нетребиной все оказалось непросто. Я пытался сконцентрироваться, вырвать у высших сфер ответ на ее вопрос: что происходит с ее супругом – но решительно ничего не видел. Чувствовал лишь одно: безделушки в крови, загадочная открытка – вовсе не глупые шутки какой-нибудь секретарши, обиженной невниманием (или излишним вниманием) шефа. В посланиях Нетребину явно имелся смысл. Глубоко скрытый, зловещий.

Я не люблю тащить работу в постель, но сегодня мне ничего не оставалось. И прежде чем лечь спать, я применил простейший прием: долго думал о деле Нетребиной. Неведомые силы, что мне помогают, обычно понимают намек. И присылают – во сне – если не разгадку, то хотя бы направление, куда двигаться.

Однако настало утро, а я по-прежнему не выбрался из тупика.

Да что там: я запутался еще больше! Потому что единственное, что осталось после ночных грез, были цифры. Ряд из четырех чисел: 40, 64, 88, 12.

Сначала я вообще не понял, в чем заключается смысл последовательности. Однако на помощь пришла логика. В мозгу услужливо промелькнул странный стишок с открытки. Как там: «Твой черед, настал твой год?» А сейчас как раз двенадцатый на дворе. Последнее число в том ряду, что мне приснился.

Я задумался. Получается, послание высших сил – связано с датами? В нынешнем, 2012-м, – странные знаки судьбы преследуют бизнесмена Нетребина. Надо будет спросить у его жены: происходило ли что-то роковое в его семье – в предвоенном сороковом? Оптимистичном шестьдесят четвертом? Перестроечном восемьдесят восьмом?..

Я углядел и еще одну закономерность: временной промежуток. Все даты были разделены одинаковыми отрезками – в двадцать четыре года. Вспомним кошмарный сон Нетребина. Алина Григорьевна рассказывала, он во сне кричал: «Почему двадцать четыре?»

Но что все это могло означать?

Я решительно не понимал.

А через два дня утренние новости сообщили мне о том, что вчера около полуночи на ***ском бульваре в Москве был убит бизнесмен, владелец фирмы «Бриллиантовый мир» Михаил Юрьевич Нетребин.


1940. Нетребины

У Темы и Степы Нетребиных было такое детство – дай бог любому мальчику в советской стране подобного. Голода и других ужасов военного коммунизма они почти не помнили, потому как, когда пришла революция, Великая Октябрьская, она же социалистическая, старшему, Степе, минуло три годика, а младшенькому, Теме, год. Соответственно когда мальчики стали себя осознавать, тут и жизнь начала налаживаться. А кошмары пролетарской революции – выселения, подселения, уплотнения – их семьи не коснулись. И жили они в четырехкомнатной квартире в центре города, и на столе всегда, в самые тяжелые годы, были белые булки, коровье масло и курица в супе. Были прислуга Пелагея, громадная библиотека, кабинет отчима и даже своя собственная комната – детская.

А все потому, что мама и отчим были врачами. И важнее даже, что были они не просто врачами, а (как Степа понял гораздо позже) врачами-гинекологами. Потому что новая элита, партийная да советская, еще вчера голытьба, невежественный пролетариат, испытывала почти религиозный, мистический страх перед докторами. Однако они, эти товарищи Климы и Васьки, Кобы и Йосики, все-таки готовы были ради торжества революционной законности расстрелять даже лекаря. И в отсутствие настоящего эскулапа обходиться «фершалом» или бабкой – когда речь шла о собственном переломе или поносе, грыже или геморрое. Но вот их супружницы, Маньки, Парашки и Глашки, которые еще вчера стирали исподнее в корытах и рожали в стогах, теперь, ставши барынями, требовали соответственного к себе отношения. И рожать тоже захотели, как барыни: в стерильных палатах, под присмотром врача в пенсне, а не повитухи с красными руками. А иные даже начинали заказывать, чтобы им, как заграничным штучкам, делали операции по прекращению нежелательной беременности. Или, напротив, проводили процедуры для наступления беременности желательной. И потому ни одна из этих Манек и Глашек не могла допустить, чтобы ее Клим, Васек или Йосик, ставший председателем красносаженского губисполкома или членом бюро губкома, тронул бы хоть чем или ущемил врача Павла Андреевича Ставского и жену его Марью Викторовну Нетребину.

Вот и росли Артем и Степан Нетребины, как никто в их городе, ни один мальчик в Красносаженске (в прошлом Екатеринограде) не жил – включая даже Володю Крамского, сына председателя областного исполкома. Потому что Клима Крамского вычистили в тридцать первом из партии – скрыл, мерзавец, что дядюшка у него был сельским попиком. А в тридцать седьмом его вовсе посадили и дали десять лет без права переписки, и жена, Глафира Крамская, также осуждена была как жена врага народа – и плакала роскошная Володина квартира, прислуга и персональный автомобиль, отвозивший мальчика в школу. Слава богу, Володьку в детдом не забрали, пусть спасибо скажет, родственники со стороны жены отбили, приютили, чуть не усыновили.

Но Нетребиных-старших чистки, высылки, уплотнения и аресты за все годы советской власти ни разу не коснулись. Мальчикам даже в вузы удалось поступить безо всяких препон, каковые ставились на пути тех, кто не из рабочих, не из крестьян, а из бывших или интеллигенция – баре, одним словом. Влияние отчима Ставского и мамы, правда, не простиралось до Москвы, Ленинграда или хотя бы до Киева с Харьковом. Оно вообще не распространялось за пределы родного Красносаженска и Красносаженской области – но Степе с Темой того хватило.

В их городе советская власть, одержимая идеей донести свет просвещения до каждого пролетария и крестьянина, создала три (как она называла) вуза, или высших учебных заведения: медицинский, политехнический и строительный. Прямая дорога Теме и Степе была в медицинский, где отчим с матерью совместными усилиями держали кафедру, – однако оба мальчика отказались наотрез. В них чуть ли не с пеленок жил атавистический ужас перед анатомическим подробным атласом и животастыми бабами, приходившими к маме и отчиму домой на частный прием. Вот и выбрал старший, Степа, химию, а младшенький, Тема, – строительство.

Тогда, в тридцать первом, когда в вуз поступал Степа, и в тридцать третьем, когда подошла Темина очередь, трудно уже было молодому человеку прожить и в советскую идеологию не вляпаться. А тем паче позже, когда они учились, а давиловка со стороны партии и правящих классов только нарастала. Приходилось являться на митинги, куда ходили все, единогласно требовать казни, допустим, бухаринско-рыковским шпионам и изменникам Родины, троцкистскому подполью и прочим выродкам и прихвостням. Или слать трудовой привет стахановцам. Или, к примеру, поддерживать единогласно борьбу германских коммунистов против фашизма. Вот и Степа с Темой поддерживали кого нужно, приветы кому положено слали и даже, увы, требуемые казни одобряли. Словом, делали все, чтобы из общей массы советского студенчества не выделяться. Но, к примеру, в комсомол они не вступали – тем более перед войной быть комсомольцем еще считалось не обязаловкой, но привилегией, которую заслужить надобно. Работы общественной они также никакой не вели и без нужды на темы политики не высказывались. И в итоге, когда на митингах все голосовали против троцкизма или фашизма (или «за» Тельмана или Стаханова), руки свои вверх они послушно поднимали. Но наперебой их: «Дайте я скажу! Дайте я!» – не тянули.

В городе Красносаженске еще сохранялась прежняя профессура – более того, в тамошних институтах даже привечали высланных из Москвы и Ленинграда старых спецов. Уровень образования был высок, почти даже сопоставим с дореволюционным. А Тема со Степой в своих вузах блистали. Сыграли роль домашнее воспитание, громадная библиотека – да и предки, как бы ни отрицал марксизм влияние фактора наследственности. Все ж таки, что ни говорите, имело значение, что четыре поколения их пращуров физического труда не знали и снискивали себе хлеб насущный как врачи, учителя, профессиональные военные, в крайнем случае приказчики.

Степа, старший, стал любимым учеником профессора Малина – тот, как ни больно ему было расставаться с воспитанником, порекомендовал юношу в Ленинград, в аспирантуру главной химической лаборатории.

В тридцать шестом году молодой человек прибыл в город на Неве и впервые вплотную столкнулся с тяготами социалистического быта: «хвостами» за продуктами, утренними очередями в ванную комнату, давкой в трамваях. Но пока он занимался своей любимой химией и черпал в ней вдохновение, старался не замечать неудобств и бремени быта. Что у нас сегодня на ужин? То же, что и на обед? Картошка, жаренная без масла на раскаленной сковороде? Ну и что, лишь бы брюхо набить, как говорят пролетарии, и скорей в лабораторию, к своим ретортам и реактивам!

А младшенький, Тема, вообще учудил: после окончания строительного вуза попросил распределения на Колыму! И мама, и отчим не раз приступали к нему с вопросами: зачем ему Север? Дальние края? Плохо, что ли, ему живется в родном Красносаженске? Если тесно стало с мамой и отчимом, охотно допускаем, юноше нужна самостоятельность – почему бы не отправиться к старшему брату в Ленинград? Ведь ты, Тема, отличник, первый на курсе, сам можешь выбрать распределение! Может быть, дело в деньгах? Мы понимаем: северная надбавка, двойной оклад и прочие привилегии. Но мы ведь и так тебе, Тема, ни в чем не отказываем. Да и на что можно потратить деньги в советской стране? В ресторанах разве что прогулять.

Тема даже самым близким объяснить не мог, что, как он ни чурался, его все же накрыла волна советского энтузиазма: полярники, рекорды, стахановцы, «Челюскин», Северный морской путь и прочая. Он стремился проверить себя на излом, на сгиб и кручение – и не знал, что жизнь и без того приготовила ему впереди достаточное испытание, необязательно было специально стремиться. И Тема уехал в Магадан – с одной сменой белья, справочником по сопромату и логарифмической линейкой. А спустя три года вернулся: повзрослевший, загоревший, заматеревший, задубелый. И первым делом, не навестив даже родного Красносаженска, отправился в Ленинград к брату.

И вот здесь, над полной и быстрой Невой, на мосту Лейтенанта Шмидта, встречаем мы в июне тысяча девятьсот сорокового года обоих братьев – Степана и Артема Нетребиных.

А еще вместе с ними третий – закадычный друг Степана, ставшего почти ленинградцем, – Александр (или как его называют коротко Шура) Заварзин. Шура учился в одной школе с братьями в Красносаженске, потом поступил в Ленинградский университет (он рабочая косточка, барьеров ему не чинили), а когда окончил, сызнова встретился в бывшем граде Петра со Степой. Дружба у них сплелась по новой, да так, что стали они неразлейвода. Хоть Заварзин и инженером был, машиностроителем, Нетребин его в свою лабораторию перетащил: им ведь тоже экспериментальные установки надо делать, центрифуги и прочие устройства мастерить.

Артем сейчас даже взревновал немного, видя, что его место, младшего брата, во время его отлучки на Колыму не пустовало – его благополучно занял Заварзин. И они со Степой весело между собой переглядываются и улыбаются каким-то понятным только им шуткам. Заварзин явно ведомый в их дуэте – значит, теперь эта роль занята? Стало быть, у них теперь образовалось трио, и Артему предстоит в нем исполнить какую-то новую партитуру? Может быть, судьба теперь предназначает Теме место вожака? Вон, он и внешне, и физически выглядит куда как мощнее и старшего брата, и Шуры Заварзина. Ленинградцы, правда, как это принято среди современной советской молодежи, уделяют внимание физической подготовке, но мускулы, крепость (и, кажется, воля) у младшего брата, приехавшего с Колымы, все же сильнее будут.

– Ну, не грусти! – шлепает брата между лопаток Степан. Он по своему истолковал задумчивость Темы. – И ты войдешь в курс городской жизни. Не все же тебе медведем в тундре жить. Надо, брат, и расти культурно, развиваться. Посещать театры, музеи, кинематограф…

– …водные станции, – с иронической ухмылкой добавляет Заварзин, и оба горожанина покатываются от хохота. Видимо, с упомянутым объектом культуры у Степы с Шурой связана какая-то юмористическая история.

– Да, братишка, на водной станции мы тут в прошлую семидневку наблюдали настоящий цирк. Пошли туда вместе вот с Александром и Валерием. Ты его не знаешь, мы вас познакомим, в сущности, он хороший парень, работает в нашей лаборатории, только болтливый сверх меры и чуточку хвастун. Так вот, пока ехали туда, на трамвае, да с пересадкой, Валера, не переставая, хвастался, каких он успехов достиг в нырянии в воду и какие умеет замечательные пируэты выписывать. А как приехали да поднялись на вышку – что-то, смотрю я, Валерик наш побледнел, к краю не подходит, а, наоборот, бочком-бочком отступает от ужасной бездны. Тут Саня изобразил, что сейчас в воду его столкнет – так Валерочка бедный на глазах у всего честного народа – сбежал! И потом выписывал свои пируэты – да только внизу, прыгая с бортика. Скорее уж даже в воде стоя их показывал, не в воздухе!

Стоял прекрасный июньский день – да такой, что за него можно простить Петербургу все его темные декабрьские переулки с влажным ледяным ветродуем. Солнце искрилось на золоте Исакия, отзывалось на шпиле Адмиралтейства и Петропавловки. Невская вода хоть и оставалась, в сущности, темной, смурною – а все ж таки даже она не могла сдержаться, взыгрывала волной, посверкивала зайчиками. А главная радость заключалась в том, что парни знали, что светило будет сиять и час спустя, и пять. И даже вечер наступит – десять, одиннадцать часов, а оно все будет золотиться, и лишь ненадолго скроется – а спустя пару часов опять взойдет. Так и жизнь в двадцать пять лет кажется впереди сияющей и почти что бесконечной.

– А у меня, брат, еще новость, – продолжил, обращаясь к Артемию, Степан. – Да такая, что ты закачаешься. Я не стал уж тебе писать, знал, что ты скоро со своей Колымы приедешь. Я ведь, братик мой, женюсь. Все решено и подписано.

– Вот так штука! – воскликнул Артем. – На ком же? Кто она, та счастливица, что захомутала моего братика?

– Прекрасная дивчина, – важно кивнул Заварзин. – Зовут Елена. Елена Прекрасная по фамилии Косинова.

– Ты же знаешь, Тема, я словесную эквилибристику выписывать не умею, скажу тебе кратко, с прямотой римлянина: мы с ней работаем в одной лаборатории. Она пока что лаборант, однако учится на вечернем и скоро оканчивает. Лет ей двадцать один. Что еще? Сообразительна. Хорошие внешние данные. Готовит прекрасный борщ.

– Пальчики оближешь, – со знанием дела подтвердил Шура.

– Я вас скоро познакомлю. Да что там – скоро! Сегодня вечером она в своем институте – а завтра я тебя ей представлю. Только имей в виду, она боится тебя ужасно, как будто ты не младший мой братишка, а богатый дядюшка и можешь нас, если она тебе не понравится, лишить наследства.

Заварзин прыснул.

– Нет, серьезно, – продолжил Степа, адресуясь к Артему, – она тебя заочно ужасно уважает. Видимо, ты ей представляешься героем Джека Лондона. Что-то такое байроническое. И дум высокое стремленье. В общем, ты со своим колымским приключением заочно влюбил в себя всех девушек Ленинграда. Во всяком случае, Еленины подруги о тебе наслышаны…

– …И горят нетерпением познакомиться, – с серьезной миной заключил Заварзин.

– Что ж! – залихватски воскликнул Артем. – Во всяком случае, повестка дня на завтра решена: знакомство с Еленой и другими нежными девами. А пока, товарищи, я приглашаю вас в ресторан. Денег, как вы сами понимаете, я заработал много, теперь мы можем ходить в рестораны хоть каждый день. Какой тут у вас, в Ленинграде, лучший?

Заварзин и Степан переглянулись.

По-своему истолковывая их нерешительность как скромность, Тема заключил:

– «Метрополь»? Или, говорят, «Астория»? Значит, вперед, в «Асторию»!

В тот день настроение всех троих последовательно прошло ступени, какие проходят друзья-мужчины, повстречавшись после долгой разлуки. Сперва – восторг, потом – предвкушение шутки, подначки, розыгрыши, забавные истории. Затем – пересуды о женщинах. И, наконец, толковище о серьезном. Они были далеко не столь наивны, чтобы вести беседы о политике прямо за столиком «Астории» (куда они, разумеется, отправились). Они даже в коммуналке на Ваське (то есть Васильевском острове), где проживал Степан и где временно поселился Артем, не позволили бы себе ничего лишнего. Мало ли! Есть соседи, да ведь и стены, говорят, имеют уши. А вот покуда шли в белесой питерской мерещи, торопясь из ресторана на своего Ваську до разведения мостов – на улицах никого, почему бы не поговорить откровенно. Тема со Степой братья – а Заварзин? Что – Заварзин! Он – друг, с ним Степа здесь, в Питере, столько пудов соли съел, он ему доверяет даже больше, чем брату.

– Товарищи, – спросил Тема, – а вы не знаете, куда делась Наталья Кузьмина? Та самая, моя однокурсница из Красносаженска? Мы с нею так мило переписывались, даже график завели: раз в неделю каждый пишет письмо. И вдруг: ни привета ни ответа. Я ей три письма направил. Думал, может, я обидел чем? Пошутил неудачно? Тишина!

Степан и Заварзин разом посмурнели, стали прятать глаза.

– Что, что с ней случилось, говорите?!

– Тема, ее взяли.

– Что?!

– Да, всю их семью, вместе с родителями. Наша мама два месяца назад приезжала в Ленинград на слет и рассказала. Да, забрали всех: и отца, и мать, и Наташу, и даже их домработницу.

– Кошмар! – проговорил Артем. – Какой ужас! И их – тоже! Да разве вы не видите, товарищи! Наташка Кузьмина – она, что ли, заговорщик? Троцкистка? Шпион?!

Друзья не откликнулись, и какое-то время все трое шли молча.

– Нет! – продолжил Тема. – Мы не можем просто так сидеть и ждать.

– А что ты предлагаешь? – спросил Степан. – Драться с ними? Бороться?

– Боюсь, не получится, – покачал головой Тема. – Силы у нас не те. Но и отсидеться сложа руки тоже не получится.

– Почему?

– Потому что каждый день – аресты. И берут – лучших. Вы не замечали? Вы разве не видите? Нами правят натуральные бандиты. Уголовники. Они захватили власть в стране и теперь измываются над Россией и над всеми нами как хотят.

– Круто берешь. – Степа аж крякнул. – Не боишься?

Он подобные разговоры за всю свою жизнь только однажды слышал – от мамы с отчимом, и то тайком, когда они шептались, думая, что Степа спит.

– А чего мне бояться, братик? – ответствовал Артем. – Дальше Колымы все равно ведь не сошлют.

– Ссылка, к сожалению, – с грустной полуулыбкой молвил Заварзин, – еще не самая строгая мера наказания.

Степа задумчиво покивал на ходу.

– Знаете, какие там, на Колыме, люди? Просто прекрасные. Лучшие. С кем, вы думаете, я там работал? Кто у нас на Севера́х дороги-то строит? Таких, как я, вольняшек, всего двое и было. А остальные – расконвоированные. Самые умные. Самые чистые. Образованные. Тонкие. Кстати, расконвоируют – это привилегия, ее дают только потому, что все равно никуда не убежишь. А сколько тех, кто за колючкой сидит! Сколько еще не доехало до Колымы! Сколько в других местах. Чертовых дыр в Советском Союзе много. А сколько умерло. В тюрьмах, лагерях. Сколько народу расстреляли. Знаете, друзья, я думаю, они обезумели…

– Кто? – переспросил, не поняв, Степан.

– Наши правители. Там, наверху. В Кремле.

– Да, мою лабораторию пока бог миловал, – задумчиво проговорил Степа, – а у соседей, в одиннадцатой, взяли всех: завлаба, обоих заместителей, трех научных сотрудников. Троцкисты, говорят, они и шпионы. Всем дали десять лет без права переписки.

– А «десять лет без права переписки» – это что значит? – подхватил Тема. – Это значит «расстрел». Уж меня там просветили, я никаких иллюзий на сей счет не питаю. Что ж мы все так и будем – сидеть и покорно ждать, пока за нами придут?

– Ну, без вины-то, наверное, не сажают, – осторожно заметил Саня.

– Еще как сажают! – воскликнул Артем. – Именно что без вины. С такими смехотворными обвинениями берут. Мне многие рассказывали, кому посчастливилось, кто после следствия выжил: мы, дескать, специально в самых невероятных вещах признавались – например в шпионаже в пользу Трои, – чтобы хоть наверху разглядели, что «энкавэдэшники» глупость с нами творят. Может, думали, поправят ретивых исполнителей? Назад отыграют? Нет, никто никого не поправляет. Признался в шпионаже в пользу Трои – хорошо. Готовил покушение на писателя Горького с помощью дирижабля – тоже сойдет. Такое ощущение, что нас, русских, кто-то специально старается уморить, выбить. Как будто фашисты у нас на самой верхушке засели и режут по живому!

– Я понимаю твой пафос, – проговорил Нетребин-старший, – только ты же сам сказал: драться, бороться с ними бесполезно. Что мы-то можем сделать?

Младший Нетребин помолчал минуту. Они по диагонали пересекали Дворцовую площадь, торопясь к Дворцовому мосту. Площадь, с Александрийским столпом посредине, была пуста в полусумерках летней ночи, только маячил возле стены Адмиралтейства постовой в белой гимнастерке. Мимо пронеслась черная «эмка».

– Здесь мы ничего не сделаем, – весомо проговорил Артем. – Нам надо бежать.

– Как бежать? Куда? – переспросил Степан.

– Через границу. Из страны. Так поступить многие хотят. Кое-кто рискует, пытается. Кое у кого получается. Вот и мы рискнем.

– А что мы делать будем там? – тихо вопросил Заварзин.

– То же, что и здесь, – убежденно молвил Тема. – Строить дороги и мосты, работать в лаборатории. И ждать, пока наша любимая Родина станет свободной. А может, даже сумеем как-то оттуда приблизить этот день.

– Как ты себе представляешь наш побег? – осведомился старший брат. – Ты же знаешь, у нас, в Советском Союзе, граница на замке.

– Я все уже продумал. Вы приедете ко мне на Колыму. Там, правда, погранзона, туда пускают только прописанных или командированных – но я все предусмотрел. Я сделаю вам всем, и твоей Лене тоже, вызов. Как будто вы на работу у нас собираетесь устраиваться. Там людей не хватает. Каждая пара нормальных вольных рабочих рук наперечет. Вы приедете ко мне – как раз в конце лета, погода еще стоит хорошая, но бывают уже туманы, особенно по утрам. Мы с вами угоним лодку – я присмотрел откуда. Получится с мотором – отлично. А если нет – пойдем и на веслах. Один-то я не смог бы. Но нам втроем – запросто. Что стоит шестьдесят километров на веслах – молодым, крепким мужикам!..

– Шестьдесят километров – куда? – тихо переспросил Степан.

– В Америку, Степа, в Америку!

– Ох, Тема, какой же ты еще глупый! Это когда тебе восемь или десять лет, можно, Майн Рида и Фенимора Купера начитавшись, в Америку собираться, в индейцев играть. А сейчас – мы уже взрослые. И если поймают, не отчим ремня всыплет. Пропишут так, что не обрадуешься.

– Строго говоря, Степан прав, – рассудительно молвил Заварзин.

Они успели до развода Дворцового и перешли по мосту над стальною Невой и теперь уже подходили к Стрелке.

– Путешествие будет весьма опасным. Риск огромен, а преимущества, в случае успеха, не очевидны, – продолжил Заварзин.

– К тому же, – тихо добавил Степа, – то, что мы совершим, будет сильно смахивать на предательство.

– Предательство?! – громовым басом переспросил Артем. – Предательство кого? Этого сухорукого гномика, который в Кремле сидит? Его своры вождей? Это они – нас предали! Нас – всю Россию! Они – нас: мнут, бьют, распинают! Предатели – они! Э, да что с вами говорить!

Тема с досадливым отчаянием махнул рукой и прибавил шагу.

Заварзин со Степой переглянулись, и тот взялся догонять брата. Настиг, ласково положил руку на плечо. Тема повернулся к нему. В его глазах блеснули слезы. Старший брат что-то зашептал младшему, что-то успокаивающее – а что, Заварзин издали не услышал.

Их, всех троих, арестовали через десять дней – Тема уже познакомился и даже подружился с будущей женой брата Еленой, однако Степан к тому моменту еще не успел жениться. А еще у Артемия успел начаться собственный роман – с ленинградкой Анастасией, одной из подружек Лены. Они ходили в кино, в цирк и даже два раза целовались. Один раз в ее подъезде, второй – на лавочке на Марсовом поле. Целовались – но не больше. В сороковом году советские девушки были очень строгих нравов.

Братьев арестовали как раз в тот день, когда Артем собирался впервые прибыть в дом Насти, познакомиться с родителями. У него имелись самые серьезные намерения.

От своих колымских друзей Артем знал, как оно все бывает. Все рассказывали ему, что, если вдруг арестуют, не надо играть со следователями в красного партизана, надо со всем соглашаться и подписываться под всем, что тебе инкриминируют. Даже если тебе приписывают самую подлую глупость или глупую подлость. Все равно ведь все подпишешь, что они скажут, советовали ему – но сначала тебя изобьют, измучают.

А еще следователь, фамилия его была Ворожейкин, сказал: «Если ты, Артемий, разоружишься перед следствием и откровенно расскажешь о вашем плане побега, я твоего брата Степана и других причастных брать не буду».

И Тема легко, будто речь шла не о нем, а о ком-то другом, постороннем, согласился с тем, что он является лидером контрреволюционной ячейки, которая работает в тесной связи с белофиннами и британской разведкой. Подписался, что занимался оголтелой антисоветской пропагандой, распространяя клеветнические измышления о советском строе, о руководителях партии и государства, лично товарище Сталине. Занимался он вредительством в процессе своей так называемой деятельности на Колыме и через своего брата старался затормозить работу военно-химической лаборатории номер десять. Сознался Артемий Нетребин и в том, что они в своей контрреволюционной организации готовились к диверсиям и террору в отношении советских и партийных руководителей Москвы, Ленинграда, Магадана и Красносаженска. А после окончания преступной деятельности на территории СССР террористическая ячейка планировала захватить советский военный корабль и с боем прорываться за границу.

Нетребин дал показания на брата Степана, а также на четверых сотрудников десятой лаборатории ленинградского НИИ, в том числе Александра Заварзина. Тогда следователь попробовал расколоть его в отношении еще трех-четырех особ, на сей раз женского пола, в частности, сожительницы Нетребина-старшего, Елены Косиновой, и знакомой Нетребина-младшего – Анастасии Зиминой. Однако здесь словно коса на камень нашла. На девушек Артемий Нетребин давать показания категорически отказался: знать, мол, ничего про них не знаю и ничего не скажу и не подпишу.

А следователи и рукой махнули. Хватало им и без того материала. Ох, хватало! Очередной заговор получался обширный, плотный: тут и Лениград, и Красносаженск, и Магадан. Да и общей численности осужденных по колыбели революции было достаточно. В плановые наметки, лично Сталиным спущенные, укладывались.

Будущие апологеты культа могли быть довольны. И впрямь, дыма без огня не бывает, и посадить ребят было за что. Бежать за границу собирались? Собирались. Лодку угнать хотели? Хотели. Клеветнические измышления на советских руководителей распространяли? Еще как! Значит, за дело взяли. Слышите – за дело. А что перегнули слегка палку, переборщили маленько – что поделаешь, лес рубят – щепки летят. Идет колоссальное строительство, и миндальничать, рассусоливать нашим славным органам было просто некогда.

В итоге двенадцатого октября тысяча девятьсот сорокового года Артемий Нетребин был осужден «тройкой» к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян. Однако мать и отчим Артема считали, что их младший сын получил десять лет без права переписки, как им и объявили о том в середине ноября сорокового. И лишь в пятьдесят шестом до уцелевших родных довели правду – однако половинчато и довольно трусливо: ваш сын скончался в местах заключения от сердечного заболевания в феврале сорок второго. Вроде бы в тюрьме, да сам умер, опять же годы такие, начало сорок второго, война, всем было тяжело, не только осужденным. И о подлинной его судьбе родственникам стало известно лишь в перестройку, в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. Хотя место, где он похоронен, так и осталось неведомо.

Степана арестовали в один день с братом. Его об энкавэдэшных застенках предуведомлять было некому, поэтому он отказывался отвечать на вопросы, возмущался арестом, но был жестоко избит и брошен назад в камеру. А назавтра новый следователь решил дело просто: продемонстрировал ему показания, которые ровненько, по линеечке, написал его младший братец. Степан почерк брата прекрасно знал и после этого тоже разговорился.

Люди их допрашивали и судили некровожадные, просто время было такое. В не самом удачном месте очутились «энкавэдэшники» в тридцатых, надо ведь и их понять. И даже отдать им должное. Имели они полные основания присудить «вышку» и тому же Степе. Однако поверили, что может исправиться человек, перековаться, – и дали ему в итоге всего-то десять лет ИТЛ, то есть исправительно-трудовых лагерей.

Но фамильная нить Нетребиных на том не порвалась – хотя истончилась до последней степени, того и гляди, лопнет.

На следующий день после того как братьев взяли, мать и отчим в Красносаженске получили телеграмму: «Артему и Степану пришлось срочно уехать». В сороковом году в СССР уже хорошо знали, что скрывается за эвфемизмом: пришлось срочно уехать. Мать, хирург и диагност от бога, не стала тратить время на истерики и оплакивания – в ту же ночь выехала в Ленинград. И оказалась в объятиях безутешной Лены Косиновой, невесты Степана (которая и отправила ей телеграмму).

Вторая подруга, Настя, так и не успевшая сделаться даже невестой Темы, куда-то быстро слиняла. А Лена Косинова вместе с Марьей Викторовной, как и сотни, тысячи и десятки тысяч жен и матерей изменников Родины, пыталась добиться сначала свидания, потом передачи, а затем хотя бы каких-то известий о своих заключенных. Никакие красносаженские связи в городе на Неве не работали. Провинциальные гинекологические таланты тоже не котировались – своих хватало. Обычным порядком узнать ничего было невозможно.

В процессе стояний в околотюремных очередях и переговорах по поводу хлопот две женщины, юная и пожилая, полюбили друг друга. Они отдавали друг другу всю ту любовь, которую каждая из них испытывала к исчезнувшему Степану. Марья Викторовна к тому же всю жизнь мечтала о дочке. Столько родов приняла, стольким появиться на свет поспособствовала, а вот самой себе девочку родить – не сложилось. А Лена Косинова рано потеряла мать, росла и зрела в мужском окружении, теперь вот и в лаборатории сугубо «мущинской» работала. И ей очень не хватало задушевных разговоров, неспешного чаевничания, женских, больших и малых, секретиков.

Поэтому когда чугунные силы наконец довели до женщин вердикт: десять лет без права переписки Артему и десять лет лагерей Степану, те поплакали, конечно, но вздохнули с облегчением: хоть какая-то наступила ясность. Марья Викторовна засобиралась в дорогу, в родной Красносаженск. И вдруг они обе остро почувствовали, что им не хочется друг с дружкой расставаться. Мало того: они не стали эти свои чувства одна от второй таить. А уж когда Лена призналась, что ждет ребенка от Степана, Марья Викторовна предложила ей самым категорическим тоном переехать к ним в Красносаженск: «Я не позволю, чтобы ты моего будущего внука рожала неизвестно в каких условиях здесь, в вашем сыром Ленинграде!»

Да, система тогда была зверскою, зато люди добрее. И Лена, со Степаном не только не венчанная (что в те годы совсем не было дивом), но даже и не расписанная, по любым документам была Нетребиным никто. Однако они перевезли ее в Красносаженск и поселили там, в квартире, в лучшей комнате – бывшей детской, и кормили, поили, одевали, и даже работу ей специально подыскали по знакомству, под рукой: кастеляншей при роддоме.

В марте сорок первого Лена родила. Она – да и никто в мире! – еще не знал, что переездом несостоявшаяся свекровь спасла Косинову и будущего ребенка от грядущей блокады и, значит, практически от верного уничтожения. Правда, своим отъездом женщина приблизилась сама и приблизила своего младенца к фашистской оккупации, что, как известно, тоже не сахар.

Едва Елена вышла из роддома, она отправилась в загс. А там категорически заявила: хочу дать моему сыну фамилию отца. Какое-такое фамилие, поинтересовались в загсе. Запишите его как Юрия Степановича Нетребина. Делопроизводительница тут поперхнулась, убежала. Все в городе знали про Нетребиных и все их жалели, хотя кое-кто втихую злорадствовал: наконец-то до бар-гинекологов добрались, обоих ихних пацанчиков посадили, а то живут в четырехкомнатной, надо бы уплотнить!

К Елене вышла сама директриса загса, закрыла дверь на ключ, поставила чаек. (Напомним: система тогда была жестче, зато люди друг с другом – милее.) Директриса стала молодую женщину уговаривать: зачем, милочка, это делать? Все равно Степану ничем не поможешь, а тебе мучиться! Зачем тебе связь с врагом народа! Никто ж за язык не тянет. Зарегистрируй ты младенца своего как Косинова! Ладно бы тебе одной страдать! Ведь рано или поздно мальчику достанется – будущему октябренку, пионеру, комсомольцу!.. Ведь будет числиться сыном врага народа, а это совсем не шутка. Но Елена уперлась: нет, мол, я решила, и даже сам товарищ Сталин говорил, что сын за отца не отвечает. А директриса: нет, сама, своей властью я зарегистрировать нового Нетребина не могу. Давай пригласим маму Степана, Марью Викторовну – ей доверяешь? Да, доверяю, сказала несостоявшаяся Нетребина. И я тоже, молвила хранительница рождений и смертей города Красносаженска. Давай, как она скажет, так и будет.

Вызвали Марью Викторовну Нетребину. Объяснили ситуацию. Та сразу ухватила суть и величественно распорядилась: как девочка желает – так пусть своего сына и называет. Фамилия и имя – всего лишь бумажка. Не понравится – потом переменим в два счета.

Так и назван был мальчик, дед будущего предпринимателя, Юрием Степановичем Нетребиным.

Ему и впрямь впоследствии пришлось за свою фамилию пострадать. А под рукой уже не было ни бабушки, ни знакомой в загсе, и переменить ее ни у него, ни у матери уже не имелось возможностей.

Когда началась война, ни Марью Викторовну Нетребину, ни Павла Андреевича Ставского в армию вследствие преклонного возраста не призвали. Правда, никто не озаботился эвакуацией двух каких-то там врачей. Подумаешь, светила – в масштабе Красносаженска! Красная армия летом сорок первого бежала стремительно – бросали металлургические заводы и шедевры культуры, кто бы подумал о чете гинекологов и кастелянше роддома с младенцем в придачу!

Уже в сентябре в город вступили фашисты. Семья Нетребиных не занималась подпольной работой. Старшие, как прежде, тихо-мирно работали врачами. Однако погибнуть, все четверо или порознь, могли не раз: от бескормицы, бомбежек или шальной пули при облавах. Да и оправдаться перед наступающим СМЕРШем было бы им в итоге трудно: все ж таки трудились на немцев. Говорите, с гинекологическими проблемами приходили на прием наши, советские женщины? Все равно: раз ты не погиб геройски, значит, пособничал врагу. Однако Марье Викторовне и Павлу Андреичу хоть повезло с тем, что их добрые имена остались незапятнанными.

Оба они принципиально не уходили в убежище при налетах и обстрелах. И однажды, уже на пороге освобождения, в сорок четвертом, поплатились: в их дом попал снаряд, оба были убиты, квартира полностью разрушена. Возвращение советских войск той весною трехлетний Юрочка Нетребин на маминых руках встретил без дома, без денег и документов.


Наши дни. Алексей Данилов

Наше телевидение наконец-то научилось грамотно извещать о новостях (впрочем, не обо всех и не всегда). Однако смерть бизнесмена – не митинг оппозиции, угрозу существующему строю сообщение не несет, поэтому в ближайшие пять минут я получил об обстоятельствах убийства Нетребина исчерпывающую информацию.

Корреспонденты довольно подробно ответили на самые главные касающиеся смерти вопросы:

Когда?

– Михаил Нетребин был убит вчера, предположительно около полуночи.

Где?

– Посреди ***ского бульвара, когда он возвращался пешком с работы – дом его находился в трех минутах ходьбы от места гибели.

Как?

– Его убили несколькими ударами ножа – криминалисты насчитали четыре в спину и два в грудь. Орудие преступления пока не нашли.

Что было дальше?

– Тело обнаружила вскоре его жена, Алина Григорьевна Нетребина, которая ждала мужа у себя в квартире, находящейся в доме на бульваре. Она заметила что-то или кого-то лежащего на земле и выскочила из подъезда. Вдова же вызвали медиков и полицию. Врачи констатировали смерть. Поиск по горячим следам результата не дал. Полицейская собака взяла было след, но вскоре потеряла его. Вероятно, преступник уселся в поджидавшую на бульваре машину. Возбуждено уголовное дело по статье сто пять – убийство.

Кроме того, особо интересующиеся могли почерпнуть из сюжета, что Михаил Нетребин являлся руководителем одной из самых крупных в столице ювелирных компаний, ей принадлежали пять магазинов в Москве и двенадцать – в других городах России. Известили короткой строкой также о том, что я и без того уже знал от Алины Григорьевны: что убитому тридцать четыре года, он женат, но бездетен.

Я воспринял смерть бизнесмена если не как личную утрату, то как гибель человека, хорошо знакомого.

Помнится, говаривал мне отец-покойник: «Не будь ты, Алеша, таким впечатлительным!» – но с натурой не поспоришь, ее не переделаешь.

Однако больше в новостях ничего о Нетребине не сообщалось, и постепенно заноза от утраты рассосалась бы – но на пятый день после убийства мне позвонила вдова, Алина Григорьевна. Первым впечатлением было, что она на грани истерики. Нет, она была уже ЗА этой гранью.

– Алексей Сергеич, помилуйте, я не знаю, почему звоню вам – но это ужасно! Мишу убили, но они… Они намекают, – да даже не намекают, в открытую говорят – что это я. Я не знаю, чем вы сможете помочь, но вы хоть производите впечатление порядочного человека. Поймите, мне некуда обратиться. Пожалуйста, Алексей Сергеич, приезжайте ко мне, пожалуйста!

Меня, конечно, умилила ее оговорка: «Вы хоть производите впечатление порядочного человека» – но она свидетельствовала о том, в сколь тяжелом моральном состоянии дама пребывает. И о том, что ей реально не к кому обратиться. Раз уж она звонит человеку, с которым почти незнакома, которого видела всего раз в жизни, – значит, действительно дело подошло к краю.

Я слабо себе представлял, чем могу Нетребиной помочь, разве что поддержать психологически, но поехал.


Квартира Нетребиных размещалась в угловом пентхаусе старого пятиэтажного дома на ***ском бульваре. Из окон, выходящих на две стороны света, открывался чудный вид на Старый и Новый Арбат, бульвар и храм Христа Спасителя. Квартира была четырехкомнатной и насчитывала метров сто пятьдесят. Я небольшой знаток цен на столичную недвижимость, однако даже у меня не возник бы вопрос, а стоит ли данное жилое помещение миллион долларов. Конечно, миллиона оно стоило, и даже много, много больше – а вот сколько конкретно, я не понимал, потому как не привык оперировать в своей повседневной жизни подобными суммами. Может, пять. А может, семь или десять – потому как и отделана квартира оказалась с той изысканной простотой, которая достигается только благодаря лучшим дизайнерам и самым современным и качественным материалам.

Когда я прибыл, Алина уже взяла себя в руки и даже постаралась к моему приезду привести себя в порядок. Однако выглядела она, разумеется, неважно. Штампом будет говорить, что за прошедшую неделю женщина постарела на столько-то лет. Хотя, конечно, сдала мадам Нетребина сильно. И если в прошлую нашу встречу выглядела молодой и даже юной, моложе меня, то теперь женщина смотрелась явно старше. Синие тени под глазами, растрепанные волосы, облупившийся маникюр. Сейчас она не плакала, но припухшие глаза и покрасневшие крылья носа свидетельствовали, что этому сырому занятию она предавалась совсем недавно и долго.

– Пойдемте, – первым делом сказала Алина.

– Куда?

И тогда она прошептала, только артикулируя слова, но почти беззвучно:

– Нам нельзя здесь говорить. – А вслух, преувеличенно громко, произнесла: – Мне надо кое-что вам показать.

Она закрыла квартиру. Вниз мы спустились на лифте красного дерева – новейшей и не очень удачной стилизации под старину, под великолепный серебряный век. Вышли из прохладного и полутемного беломраморного подъезда на яркий, летний и грохочущий бульвар. Страшно подумать, сколько риэлторы слупили с хозяев и за этот подъезд, и за лифт – не говоря уж о самих апартаментах.

– Пойдемте куда-нибудь, – сказала Алина. – Хотя бы в кафе. Там тяжело подслушать и записать, особенно если не знают заранее, где будет встреча. Мне Миша об этом рассказывал. Он знал – а откуда, мне неведомо. Он не говорил.

– За вами следят? – осведомился я.

– Я уже ничему не удивлюсь.

И мы пошли в буфет Дома журналистов. Туда меня как-то водила первая моя супруга Наташа Нарышкина, мечтавшая в пору нашего совместного проживания снискать лавры газетного волка. Это ей, замечу в скобках, удалось. В отличие от второй ее мечты: построить долгий и счастливый брак со мной. Брак у нас получился короткий и НЕсчастливый. И видит бог, скажу откровенно и самокритично, далеко не она одна была тому виной.

До Домжура надо было пройти минут пять по бульвару, а потом под землей пересечь Арбатскую площадь. Нетребина доверчиво оперлась о мою руку, однако молчала. О деле своем не заговаривала, но беседу о погоде и прочих пустяках заводить не считала нужным.

Буфет Домжура имел два неоспоримых преимущества: там было полутемно и шумно.

Сейчас они оба могли пригодиться.

Я заказал – по просьбе Алины – два чая. И – без просьбы – пирожное, которое пододвинул ей.

– Я не буду! – даже с каким-то ужасом воскликнула вдова.

– Вы когда последний раз ели? Утром, например, сегодня, что вы кушали?

Она добросовестно стала припоминать, а потом с удивлением сказала:

– Я не помню. Что кофе пила – помню, а вот ела ли при этом, не знаю. По-моему, сушки какие-то? И хлеб с вареньем? Или то вчера было? Не помню.

– Вот и поешьте сейчас. А то больно на вас смотреть. Кожа да кости.

– Похудела, да? – с надеждой спросила она.

– Да, но это впрок вам не пошло. Извините за откровенность.

А она механически отрезала кусочек чизкейка и стала жевать. А потом удивленно проговорила:

– Вкусно. – И добавила: – Я опять не знаю, с чего начать. Как в нашу первую встречу не знала, вы помните? Когда Миша был еще жив.

Она производила впечатление сомнамбулы. Но это все-таки было лучше, чем истерика со слезами.

«Что я здесь делаю? – спросил я сам себя. – Неужели у девушки нет друзей, подруг, чтобы выговориться? Почему я должен исполнять роль ее жилетки? Я ведь не стану ей выставлять счет за эту встречу. Не настолько же я циничен и меркантилен. А тогда какого черта?»

– Помните, напоследок вы мне тогда сказали: будьте осторожны с Павлом? – Она глянула на меня испытующе.

– Конечно, помню.

– Скажите, вы про него правда – увидели? Во мне? Или вы – знали? Вам кто-то сказал?

– Послушайте, давайте предположим, что я – шарлатан. Значит, я загодя подготовился к прошлой нашей встрече, правильно? Я и мои люди выследили вас специально. Я разведал, что у вас роман с неким Павлом, – разведал, чтоб только произвести на вас впечатление. И вот я его произвел. А теперь вы спрашиваете, как я узнал про него. Неужели, если я шарлатан, я сейчас вам вдруг открылся бы?

– Значит, не скажете, откуда знаете?

– А вы как думали?

– Понимаете, это все серьезно. Мишу ведь убили. – При слове «Миша» ее глаза немедленно наполнились слезами, будто это имя отомкнуло внутри нее соленый резервуар. – И, может быть, это из-за Павлика. Во всяком случае, они так думают. И меня подозревают. И разводят.

– А сейчас давайте по порядку. Они – это кто? Полиция?

– Не знаю. Нет, наверное. Скорее прокуратура. У нас ведь кто следствие сейчас ведет?

– По делам об убийстве – Следственный комитет.

– Значит, это они, – сосредоточенно кивнула она. – Хотят посадить меня. А может, просто пугают. Меня на деньги разводят.

У меня в голове закружилось: прокуратура, Павлик, полиция, на деньги разводят…

– Знаете что, – сказал я, – давайте более подробно. А то я ничего не понимаю.

– Так. – Она собралась с мыслями и отодвинула от себя недоеденное пирожное. – Павлик был моим парнем. Давно. Когда-то. Мы с ним встречались, когда в институте учились. Долго встречались. Несколько лет. Даже жили вместе. Как муж и жена. Но не расписывались. А потом… потом он обидел меня. Сильно. И мы разошлись. И я с тех пор не виделась с ним, не говорила, ничего. Он исчез из моей жизни, как испарился. Не стало его, и все, понимаете? И тут вдруг… Здрасте-пожалуйста, нарисовался. Звонит! Да такой настойчивый! «Алиночка, кисочка, – передразнила она, – давай встретимся, я соскучился, повидаемся». Ну, встретились…

Тут Алина сделала паузу, глаза ее застекленели, и она закусила губу. Она задумалась, как подступиться к дальнейшему рассказу – да и надо ли вообще рассказывать? Засомневалась: не дурака ли она сваляла, начав откровенничать со мной?

Я не торопил Нетребину. Мне и так было ясно. Даже никакой «третий глаз» включать не понадобилось. По внешним, поведенческим реакциям, по интонации, манере речи, подбору слов я понял, что произошло. Они с этим Павликом увиделись, нахлынуло старое чувство и оно привело их прямиком в койку.

Однако мне до сих пор было непонятно: что случилось потом? Может, шантаж? И связано ли происшедшее с убийством?

И я повторил то, что думал, вслух:

– Понятно, вы пали жертвой страсти. Он, этот Павлик, опять соблазнил вас, и вы не смогли устоять. Выпили, наверное, сильно, а он был очень настойчив, и вы уступили. Хоть сейчас и страшно жалеете об этом, и вам ужасно неудобно.

По ее лицу я видел, что попал в точку. Я продолжил:

– Это все я видел и в прошлую нашу встречу. Но вот что было потом?

– Ничего! – И снова глазки ее повлажнели. – Вы правы, я страшно жалела. Павел позвонил мне на следующий день, и я сказала ему, что все кончено, что ничего больше между нами не будет, чтоб он не звонил и оставил меня в покое. Он не послушался сначала, но я ему повторила все то же самое, в резкой форме. В общем, мы опять поругались. Как когда-то в юности. И он обиделся – или, может, сделал вид, что обиделся. Во всяком случае, у меня на горизонте больше появляться не стал. Исчез. Ну, исчез, и слава богу. Теперь уж, я надеялась, точно навсегда. Но потом… – Она прикусила губу. – Уже после того как… – Женщина всхлипнула. Достала платочек, высморкалась, вытерла глаза. – Извините. Мне сказали, что я… Короче, у мужа в рабочем кабинете, в компьютере, нашли фотографии, где я… где мы с Павлом…

– В постели, – подсказал я.

– Нет! Нет, не в постели, но… Фото достаточно интимные, чтобы Миша начал ревновать. А еще аудиозапись, – Нетребина покраснела, – где мы с Павликом разговариваем. Тоже очень интимно.

– Значит, эти фото и записи нашли в его компьютере? А муж покойный вам ничего об этих файлах не говорил?

– Нет!

– Но он их видел?

– Боюсь, что да.

– Вы думаете, это ваш муж за вами следил?

– Не знаю. Ничего не знаю. Вряд ли. Кто-то ему этот подарочек подбросил.

– А в компьютере у мужа эти файлы нашли вы сама?

– В том-то и дело, что нет! Когда началось следствие, они произвели обыск у Миши в рабочем кабинете – ну, и обнаружили их.

– Обнаружили – кто?

– Те, кто следствие ведет.

– А вы откуда знаете, что они нашли?

– Следователь и еще один ко мне домой приходили. Один – в форме, другой – в гражданском.

…Они пришли к ней домой, двое, белоглазые, рыбьеглазые, похожие один на другого. Вошли и сразу стали наезжать. Первый с ходу спросил:

– Где нож?

– К-какой нож? – оторопела она.

– Орудие убийства.

– К-какого убийства?

– Хочу вам напомнить, гражданка Нетребина, – начал тот, что был в цивильном, слегка глумливым тоном, – что муж ваш, Михал Юрьич Нетребин, убит был, зверски, шестью ударами ножа. В спину и в грудь. Скончался в результате обширной кровопотери и повреждений внутренних органов, несовместимых с жизнью.

– При чем же здесь я? – пролепетала она.

– А кто, если не ты? – поднажал второй, который был в форме. – Ты кому заказала убийство мужа? Кто был исполнителем? Любовник? Или ты кого-то наняла?

И так они угрожали ей и унижали – но культурненько – в том смысле, что без прямых угроз и даже без мата. Но были жестки и грозили, что ордер на ее арест – вопрос лишь времени. И говорили, что завтра же возьмут под стражу, отвезут в СИЗО, к уголовницам, а там знаешь, что с тобой будет. Или признавайся, вступал другой. Если признаешься и прямо сейчас напишешь явку с повинной, оставим на воле, под подпиской, потом дадут тебе срок условный, мол, убивала в аффекте. Начала, мол, с мужем прямо на прогулке, на бульваре, спорить, он оскорбил, побил, ты защищалась. А потом муж совсем с ума сошел, откуда-то нож достал, но тебе удалось им завладеть – как боролись, после, по ходу, детали проработаем. Допустим, он побежал, а ты, себя не помня, догнала и в спину четыре раза ударила, а потом, когда он упал, – в грудь. А спорить вы начали из-за любовника: у тебя ведь есть любовник, Нетребина, твоему мужу доброжелатель карточки прислал. И запись, как вы там с ним воркуете.

А когда она стала отказываться, ей продемонстрировали, прямо на «планшетнике» – у следователей и электронная «таблетка» с собой была, продвинутые ребята, – как Алина с проклятым Павликом в машине милуются.

Она перед прокурорскими повинилась, да, любовник у ней был, и что?! Убивать Мишу она даже не думала! И тогда вступил второй: а кому убийство Нетребина выгодно? Кто у него наследники? Нет никого, только ты одна. Ни отца, ни матери, ни детей, ни братьев-сестер. А наследовать есть чего. Одна квартира эта на Бульварном кольце не меньше пяти лимонов зелеными тянет. Плюс дача на Новой Риге – еще как минимум столько же, да домик в горах в Германии, да квартирка в Майами. И все ты сама, гражданка Нетребина, наследуешь, не считая фирмы мужниной, со всеми его магазинами и наличными товарами: золотишком да бриллиантами. Есть за что убивать!

А потом: у тебя, Нетребина, алиби есть? Нет. Никакого. Сидела дома в тот вечер, мужа с работы ждала.

А кто может подтвердить сей славный факт, что дома была? А никто не может.

Поэтому давай, гражданочка Нетребина, признавайся, ведь, если не будешь сотрудничать ты со следствием, если мы сами твою вину докажем да еще полюбовника твоего Павла Кораблева притянем, совсем другая статья тебе выйдет. Не легкая сто седьмая – убийство в состоянии аффекта, или даже, может, сто восьмая – превышение необходимой обороны, – а тяжелейшая сто пятая часть «дэ»: убийство с особой жестокостью, до двадцати лет лишения свободы.

Но она все равно ни в чем не призналась. Потому что не в чем признаваться. Они велели Алине крепко подумать и ушли. А она позвонила Семенычу и попросила совета.

Валерий Семенович со смешной фамилией Тонконог человеком был тем не менее весьма уважаемым. Официально являлся он в фирме мужа его заместителем по общим вопросам. А если НЕофициально, а по сути – был в компании Нетребина гуру и консильери, консультантом по самым запутанным и стремным вопросам и специалистом по решению всяческих проблем: с налоговой и санэпидстанцией, с пожарными и таможней. Везде он имел связи, ко всем имел подход, любые непонятки урегулировал. Семеныч устраивал дела, порой используя нечеловеческое обаяние, подарки или посулы, но чаще, конечно, – деньги.

А еще через два дня товарищ Тонконог устроил вдове Нетребиной встречу с человеком из Генпрокуратуры, который, как он сказал, «в курсе ее дела».

Человек из прокуратуры посадил ее в свою «Ауди», и они немного поговорили – причем тот не представился, не назвался, держал себя очень вежливо, даже ласково, однако с таким видом, будто каждое его слово стоит как минимум сотню долларов. Он очень спокойно произнес, что с ситуацией ознакомился, что она и вправду серьезная – однако он берется подключиться и надавить кое на кого, чтобы дело урегулировать и спустить на тормозах. Только это будет денег стоить, сказал человек из «Ауди»: немного, всего единичку – то есть, Алина жаргончик продажных тварей знала, один миллион долларов наличными. Первый транш – триста грандов, то есть тысяч долларов – как можно скорее, прямо завтра. Второй, столько же, через три месяца, когда дело приостановят, а третий – еще через полгода. Или, если она хочет, можно ведь по ее делу и осудить другого. Какой-нибудь бомж или наркоша на себя убийство вашего мужа возьмет: признается, что это он Нетребина там, на бульваре, зарезал, и даже покажет, куда орудие убийства и мобильный телефон покойного выбросил. Так дело будет более верное, но только заплатить уже надо будет не «единичку», а «треху». То есть, как Алина Григорьевна поняла, три миллиона долларов наличными.

И вот теперь она сидела напротив меня за столиком в Домжуре и со слезами на глазах рассказывала мне обо всем, чувствуя себя раздавленной – нет, не только горем, а несправедливостью, которую цинично и с наглой улыбочкой чинила троица власть предержащих: те двое, что явились домой и угрожали, и тот благодетель, что требовал с невиновного человека огромнейшую (в моем понимании) взятку.

А то, что женщина была невиновна, я знал, я чувствовал, я понимал – но что же я мог поделать?

Не знаю, зачем я ей понадобился? Для чего меня Алина пригласила? Чтобы я подтвердил, что она не совершала преступления? Да, я мог это заявить где угодно, но что это ей давало?

– Я не знаю, зачем я вас позвала. – Похоже, Нетребина думала о том же, что и я. – И не понимаю, чем вы можете мне помочь. Разве что только поговорить. И совета попросить: неужели надо платить? Неужели на этих упырей никакой управы нет? Он ведь, тот человек из «Ауди», мне будто одолжение делал!

Что я мог ей сказать? Чем успокоить?

– А вы-то сама? – спросил я. – Вы что думаете делать?

– Не платить, – сказала она. Однако посмотрела на меня робко и испуганно. А потом спросила: – А может, у вас есть какие-то связи? Чтобы на того человека в «Ауди» управу найти? Допустим, в ФСБ?

Единственная моя связь в ФСБ была Варя, которая не откликалась даже на мой брошенный в ментальное пространство зов, но признаваться в том клиентке я не хотел и потому спросил:

– А на что вам ФСБ?

– Я бы тогда могла, допустим, этих типов подставить. Передать им чемодан денег, а они были бы меченые. И оперативники их бы взяли, этих нелюдей.

– По-моему, Алина, эта фантазия, – молвил я мягко.

– Видите, голова кругом! Я уже хватаюсь за соломинки. Что же мне делать?

– Знаете, есть хорошее правило: если ты не знаешь, что делать, – не делай ничего.

У меня, как я выяснил, с некоторых пор появилась способность: изрекать прописные истины с таким видом, что люди мне верили. То ли это было связано с ореолом экстрасенса, который распространялся вокруг меня, то ли за годы своей практики я сумел столь внушительную манеру выработать. Во всяком случае, Нетребина после моих слов слегка успокоилась, только молвила растерянно:

– Но время же идет… А с другой стороны, я ведь невиновна. Может, часы и дни работают на меня? Приближается торжество истины? А может, – она снова встрепенулась, – за это дело возьметесь вы?

– Я? Каким образом?

– Вы же такой проницательный, – она глянула на меня с непоказным восхищением. – Вы только на человека посмотрите и сразу решите: он убил или не он.

– Ох, когда б все было так просто! – усмехнулся я.

Но мысль зафрахтовать меня на роль частного детектива пришлась Нетребиной по сердцу. Она загорелась:

– А правда, давайте я найму вас. Вы место преступления осмотрите, на фотографии подозреваемых глянете – и дело в шляпе.

Конечно, чем бы дитя ни тешилось – все лучше, чем оплакивать своего супруга и грустить по собственной несчастной судьбе, пусть себе фантазирует! Но:

– Боюсь, вы не совсем правильно представляете мою работу. По фотографии или по предмету искать что-то или кого-то – гиблое дело. Шарлатан тот, кто вам скажет, что может подобное творить. Нужен только личный контакт.

– Хорошо, пусть так. Вы, Алексей, и войдете в контакт со всеми подозреваемыми.

– Я никогда в жизни не занимался никаким сыском.

– Все когда-то приходится делать в первый раз.

А девушка оказалась упорной. В том, похоже, была ее истинная суть – в умении добиваться того, что ей хочется, а не в том, чтобы предаваться унынию и лить слезы.

– Мне и без того хватает работы.

– Вы упорно отказываетесь. О’кей, попытаюсь вас переубедить. Вы слышали, какой взятки от меня требуют? Поэтому я предлагаю вам: прямо сейчас – аванс семьдесят тысяч долларов, не возвращаемый ни при каких условиях. Я бы заплатила и больше, но у меня именно столько есть на личных счетах, которые я смогу прямо сейчас безболезненно закрыть. И я заплачу вам столько в любом случае, при любом результате. А потом, когда вы найдете убийцу, докажете, что убил именно он, и предъявите его следственным органам (а я наконец спокойно вступлю в наследство) – я заплачу вам тот самый пресловутый миллион баксов. Ну, за вычетом аванса – девятьсот тридцать тысяч. Квартиру во Флориде продам – и заплачу.

– А если результаты моего расследования вас не удовлетворят?

– В смысле?

– Ну, например, я установлю, что убийца – ваш Павлик. Или, к примеру, вы сама – только были в трансе и не помните, что творили.

– Я не могла, это чушь, – отмахнулась женщина. – А если Павлик – почему бы нет? Он мне, этот Павел Картузов, давно уже совсем никто. – Правда, голос ее дрогнул.

Все-таки сумма в один миллион американских долларов обладает каким-то магическим воздействием на ум нашего современника. Но я все равно нашел в себе силы отклонить столь лестное и щедрое предложение Алины Григорьевны.

Однако вечером того же дня случилось еще одно событие, которое, по странному стечению обстоятельств, заставило меня задуматься над перспективами частного сыска.


Семья Нетребиных. 1944–1954

Степан Нетребин находился на грани жизни и смерти. Ему удивительным образом удалось выжить первые три лагерных зимы. Сыграли свою роль молодость, природная физическая крепость и воля к жизни. Но зимой сорок четвертого запасы, отпущенные матушкой-природой, истощились. Степа начал доходить. Если бы Нетребина, как и многих его товарищей, осмотрел в ту пору врач, он бы с ходу поставил диагноз: дистрофия, авитаминоз, цинга. Еще бы! При росте сто семьдесят шесть сантиметров вес Степана Нетребина составлял сорок семь килограммов. И уже впоследствии, сколь бы благополучной и сытой ни оказывалась его жизнь, он всегда отличался болезненной худобой: масса тела его не превышала пятидесяти двух кило.

А тогда, зимою сорок четвертого, наступил предел. И в тот момент, когда ему казалось: все, не могу больше, сейчас упаду и больше не встану – к делянке, где работали «заключенные каналармейцы», то есть «зэка», по зимнику подъехала ни много ни мало «эмка». Оттуда вылез офицер в тулупе с матюгальником в руках. Гаркнул, обращаясь к доходягам: «Лицам с высшим образованием – подойти ко мне!»

Степа подошел – точнее будет сказать, прибрел. Или приполз.

А уже через неделю ему стали давать на завтрак десять граммов масла и шесть кусков сахару. Спать он стал хоть и в общей казарме, рассчитанной на восемьдесят персон, зато не в бараке, а в теплом помещении да на простынях. А работал не на земляных или бетонных работах, а с книгами, бумагами да сидя за столом – что в течение еще нескольких лет казалось ему почти чудом.

В древнем городе Владиславле, в бывшем мужском монастыре, в условиях строжайшей секретности создавалась в тот момент под руководством полковника госбезопасности Орлова химическая шарашка. Или, как ее называли официально, особое техническое бюро (ОТБ) при НИИ № 33.


1949 год Берия Лаврентий Павлович, заместитель председателя Совета Министров СССР

Если бы Берия не умел разговаривать с вождем, он бы и близко не достиг высот, на которые забрался. А там прохладно было, на тех высотах. Одиноко, и кровь иногда леденела. Вот и сейчас – он привычно замер, словно наполовину примерзнув к полу.

– Слушай, Лаврентий, у тебя много ученых по спецлабораториям работают, да?

Берия не понимал и даже не догадывался, куда в очередной раз клонит великий вождь и учитель. Он привык идти по острию – так привыкают ходить под куполом без страховки, бросаться в затяжные прыжки, испытывать на себе смертельные препараты. Опаска, тревога, страх – эти чувства, которыми жила вся страна, сгущались и концентрировались, чем выше ты продвигался по лестнице власти, тем ближе оказывался к вождю. Адреналин стал постоянным блюдом в ежедневном меню высших сановников. Он тонизировал и придавал жизни особый, пряный вкус.

И бытие казалось гораздо более сладким, когда страх проходил, ужас отступал. Когда можно было какое-то время не бояться. Спокойно пить вино и мучить баб.

Лаврентий точно знал, как отвечать на каждую из интонаций вождя. Сейчас, своим обостренным чутьем он догадался: нельзя допустить ни малейшего панибратства. Лучшая реакция: туповатая исполнительность.

– Так точно, товарищ Сталин, ученых много!

– А успеваешь ли ты, Лаврентий, их контролировать?

Тихонечко подбирается тигр, в своих мягких сапожках, ходит неслышно по кабинету, трубочку мусолит. Даже участие в его словах слышится: ах, бедный Лаврентий, вах-вах, как ты много работаешь, за сколько ответственных участков тебе приходится отвечать! Справляешься? А может, нет? Тогда только скажи, мы тебя живо отдыхать отправим.

Не иначе, кто-то из подопечных отличился. Может, в атомном проекте авария – а я и не знаю? Может, кто у Келдыша взбрыкнул? Американские агенты Саров расшифровали? Гадать бесполезно, надо вести свою игру, и если вдруг он, Берия, в чем-то прокололся – каяться, в ногах валяться, умолять.

– Так точно, товарищ Сталин, все под контролем!

– У тебя ведь и химики работают – а, Лаврентий? И медики, да?

«Значит, не в атомном проекте дело. Ф-фух, отлегло немного. Хозяин многое простить может – лишь бы бомбы делалась, и атомная, и термоядерная, достойный ответ советского народа американскому империализму». Можно слегка расслабиться и ответить уже не столь по-солдафонски, а все-таки хоть отчасти, да вольно, напоминая хозяину, что он, Берия, все ж таки собеседник не рядовой – он ближайший соратник, тоже вождь, хотя и меньше калибром (пока).

– Все верно, товарищ Сталин, у меня в хозяйстве и медики имеются, и химики, и физики.

– А ты будешь знать, Лаврентий, если твои химики что-нибудь нахимичат? Если, допустим, новый яд изобретут?

«Опять ловушка. Рано расслабился. И ответить толком нельзя ни да ни нет. Сказать: да, буду знать?! А вдруг они изобрели, а я не знаю? Сказать: никак нет – опять виноват, не уследил».

– Молчишь, Лаврентий? А если они не яд, а, напротив, лекарство изобретут? Против старости, например? Будешь знать?

– Так точно, товарищ Сталин, знать буду.

– Да? А про это – знаешь?

Теперь оставалось только тупо молчать.

– А раз знаешь – тогда почему сам мне не докладываешь? Слушай, почему такие письма твои ученые-моченые товарищу Сталину пишут?

Вождь своей лапкой в коричневых пигментных пятнах сгреб со стола листки и швырнул прямо в лицо соратнику. Листы не долетели, Берия ловко поймал их. И еще в полете (как показалось ему) стал пробегать письмо глазами, выхватывая самое основное: имена, названия, фамилии. О чем речь – и чем грозит, лично ему.

Председателю Совета Министров Союза ССР

Генералиссимусу Советской армии

Вождю народов СССР

Товарищу Сталину Иосифу Виссарионовичу

Дорогой товарищ Сталин!

Позвольте Вам, нашему старшему другу и великому учителю, вручить от коллектива специальной лаборатории подарок, что сделали мы для Вас, дорогой Иосиф Виссарионович, своими руками. Это самое дорогое, что есть у нас, – наш овеществленный труд, дерзновенный научный порыв и творческое вдохновение. Докладываем Вам, великий вождь и учитель, что мы успешно выполнили Ваше задание. Коллектив лаборатории, вдохновленный Вашими трудами и Вашим именем, в кратчайшие сроки создал вещество с заданными свойствами и провел его клинические испытания, завершившиеся полным успехом. Рапортуя Вам, наш дорогой вождь и учитель, о создании нового препарата, просим Вас, дорогой товарищ Сталин, в ознаменование Вашего дня рождения и как знак того, что любые победы советского народа неразрывно и навсегда связаны с Вашим именем, разрешить:

– назвать новое, синтезированное вещество в Вашу честь. Предлагаем именовать новый препарат ИСТАЛом, что означает И. – Иосиф, Стал. – Сталин…»

Но главное, главное-то Берия углядел. Письмо подписано Орловым – идиотом, ублюдком, начальником одной из шарашек. Она, та шарага, в городке Владиславле находится и официально называется особое техническое бюро при тридцать третьем НИИ Министерства госбезопасности.

Боже, отлегло! Как же хорошо на душе стало! Он, Берия, и не виноват ни в чем! Формально он даже за ту «шарагу» не отвечает, к атомному проекту она отношения практически не имеет, а он теперь зампредсовмина, а не комиссар госбезопасности. Просто дурак этот Орлов, не быть ему больше полковником! Сунулся поперед батьки в пекло. Бухнул в колокол, не заглянувши в святцы, решил отрапортовать раньше времени – быстрее, на самый верх, в обход непосредственного начальства – прямо вождю! За это я с них, конечно, стружку со всех сниму – а начальник особого отдела под трибунал пойдет – но все равно речь-то о победе, о достижении, о том, чем он, лично Берия, может гордиться. О чем просто до поры до времени не докладывал, приберегал, хотел поднести поэффектней. И вот – дождался. Опередили! Лизоблюды, дармоеды! Всех в бараний рог!

– Товарищ Сталин, я полностью в курсе событий.

– Да, Лаврентий? – переспросил вождь издевательски. – В курсе ты? Тогда скажи, почему не ты у меня за своих ученых просишь? Не ты препарат-шмапарат моим именем назвать предлагаешь? Почему твои химики нахимичили что-то – а я не от тебя узнаю? Что они там именем Сталина назвать хотят? Может, слабительное? От геморроя лекарство? Клистир в жопу вставлять?

– Никак нет. Товарищ Сталин, речь идет о новом, синтезированном в нашей специальной лаборатории во Владиславле препарате. Впервые в мире мы получили лекарство против усталости. Несколько граммов или миллиграммов этого вещества дают необыкновенный эффект – человека прямо настоящим героем делают. Он может не спать трое суток, работать трое суток без остановки, выполнять любые задания партии и правительства. Причем производительность труда тоже повышается в несколько раз. Неважно, какой работой занят товарищ. Шахтер угля больше дает, физик формулы лучше пишет, музыкант оратории сочиняет.

– Вот как, Лаврентий? Да такие ведь вещества у Гитлера были! И американцы их использовали. Как назывались у них, помнишь? Витамины-шметамины?

«Все помнит, ничего не забывает хозяин, хоть и пьет много, хоть и возраст – все время с ним приходится ухо востро держать, никогда нельзя расслабляться».

– Товарищ Сталин, фашисты использовали для своих летчиков и разведчиков так называемые амфетамины – специальные синтезированные наркотики. Они действительно оказывали положительное воздействие на тех, кто их потреблял, только у них сильные побочные отрицательные эффекты были. Один раз их примет человек, другой раз – а на третий уже без этого препарата жить не может. А когда снова его наглотается – начинает с ума сходить. А наш советский препарат – он, как химики из спецлаборатории уверяют, без вредных последствий.

Берия чуть помедлил, думая, стоит ли сразу выкладывать карты на стол, рассказывать о другом эффекте, что приносит препарат, или приберечь. Но потом все-таки принял решение: раз уж его опередили, придется засвечивать все до донышка – а то ведь хозяин может выдернуть непосредственно начальника лаборатории Орлова или начальника НИИ Кривцова да и выпытать все у них.

– А самое главное, – продолжил всесильный зампредсовмина, – это вещество особенные способности человека обостряет.

– Что за особенные?

– Человек как бы видеть насквозь начинает. Мысли угадывать. Сквозь стену замечать, что другие делают. Карты определяет, в сейф спрятанные.

– Вот как? – неожиданно неприятно ухмыльнулся Сталин. Посмотрел, не мигая, своими желтыми глазами тигра-людоеда, параноидального старца. – Значит, ты поэтому про вещество не докладывал? Узнать сперва хотел, что у товарища Сталина на уме? Мысли мои прочитать задумал?

«И непонятно: то ли впрямь подозревает он меня? Или, может, проверяет? С ним никогда нельзя быть ни в чем уверенным!»

Берия сказал отчасти обидчиво:

– Никогда даже не думал в подобном направлении.

Вроде попал в точку. Хозяин, видимо, не гневается. Отлегло.

– Тогда почему не докладывал раньше?

– Средство пока как следует не испытано, товарищ Сталин, не доработано.

– Что ж они там у тебя недоработанное вещество назвать моим именем хотят? А потом вдруг выяснится, что оно человека убивает? Что люди говорить будут? Твой «истал» убил человека, да? Станут говорить: он «сталина» наглотался и умер, да? Нет, Лаврентий, скажи товарищам: имя товарища Сталина никакому лекарству давать не надо. Это личная нескромность – именем товарища Сталина лекарство называть. Если хочешь – своим можешь называть, Лаврентий. «Берий» – хорошее название для препарата, да?

– Что вы, товарищ Сталин, я человек маленький, – пробормотал всесильный зампредсовмина.

Не хватало ему личную нескромность перед лицом вождя проявить. Один раз согласишься, чтоб тебя возвеличили – хозяин потом век тебе поминать будет. У нас в стране только одного товарища Сталина можно славословить, это Лаврентий Павлович зарубил себе на носу давным-давно – потому и прожил до самой смерти хозяина и даже немного дольше.


Семья Нетребиных. Степан

Для простых заключенных в «шарашке» высота, на которой решались их жизни, была непредставимой. Они даже вообразить не могли, что вожди могут обсуждать их личную судьбу или хотя бы плоды их труда. Маленький мирок, в котором Степан Нетребин жил и трудился вот уже пять лет, был почти герметично замкнут. В сущности, он не слишком отличался от его ленинградской лаборатории. Организация дела оказывалась еще и лучше. Все необходимые материалы и реактивы доставлялись беспрекословно, даже с лихвой. И научные журналы – причем заграничные: французские, американские и британские. Можно было не терять времени на дорогу на работу и с работы. Лаборатория размещалась здесь же, в монастыре, семьдесят пять шагов пешком. Можно было задерживаться в лаборатории аж до самого отбоя – а можно обсуждать результаты с соседями по столам (и нарам) хоть до утреннего подъема. И не приходилось думать о хлебе насущном: три раза в день наложат в миску щей да каши – хоть невкусно, зато много, с горкой. И конечно, не сравнить с лагерной баландой.

Словом, ничто не мешало привилегированным заключенным утолять жажду познания за государственный счет, кабы не два обстоятельства. Первое – они все ж таки были рабами. И второе – язвила мысль о том, что все, чего достигла или достигнет лаборатория, будет поставлено на службу тому самому строю и тем самым людям, которые исковеркали их судьбы и судьбы их близких.

А коллектив в лаборатории сложился потрясающий. Прав был братишка Тема: столько умных, чистых, светлых людей Степан в подобной концентрации на воле не встречал. Чего стоил, к примеру, старик Каревский! Стариком в полном смысле он на самом деле не был, к сорок девятому году ему исполнилось пятьдесят четыре. Однако имел Павел Аристархович Каревский окладистую и седую, как у библейского патриарха, бороду и обладал столь обширными познаниями в самых разных отраслях, от астрономии до лингвистики, что на равных мог обсуждать и спорить по любой проблеме с узким специалистом. Еще в двадцать первом году, будучи в возрасте двадцати шести лет, он защитил в Московском университете докторскую диссертацию в области науки, которую сам и создал.

Каревский утверждал, что все происходящие на свете процессы, от урожайности ржи до заболеваемости оспой, от военных действий до несчастных случаев на производстве, носят циклический характер. Циклы бывают самые разные по длительности: многолетние, годичные, месячные (самый известный из них – тот, что существует у женщин в детородном периоде), суточные. Кто-то из людей является по складу своему жаворонком, с удовольствием встает с утра, бодр, весел и работоспособен в первой половине дня. А другой поутру хмур и нелюдим и работать по-настоящему начинает только после двух-трех часов дня, но засидеться за делом готов до двух-трех ночи, как Сталин. А еще Каревский носился с мыслью о том, что Солнце и пятна на нем неведомым (пока) образом определяют жизнь – как единичного человека, так и нации, империи и всего человечества. Правы, доказывал он, мыслители древности со своими гороскопами – особенно китайцы с их классификацией годов. Они знали (как и Павел Аристархович ведает теперь), что имеется некое циклическое воздействие со стороны внешнего мира (или безграничного космоса) на человека. Но вот что конкретно его оказывает, они не понимали. (Как не ведаем, увы, и мы!) Древние астрологи считали: влияют на нас Солнце и звезды. Но их действие – всего лишь некая модель, что просто отражает, утверждал Каревский, воздействие иных сил, покуда неизученных. Может быть, квантов. А может, и других частиц, еще неизвестных. Или иного, неоткрытого, четвертого измерения.

Павел Аристархович для каждого препарата, создаваемого в лаборатории, составлял подробнейшие схемы, как его использовать, по часам и дням недели. Для одной микстуры чайная ложка с утра равнялась по эффективности ложке столовой после ужина. Один препарат одному испытуемому следовало принимать по воскресеньям, а кому-то – по средам. В зависимости от жизненного цикла первому он предписывал десять микрограммов нового вещества, а второму – пятьдесят.

Сам Каревский был настолько убежден в собственной правоте и столь многоумен и красноречив, что своими идеями заразил всех коллег, особенно близких друзей (включая Степана Нетребина) и даже надсмотрщиков и соглядатаев. Всем близким он составлял и рассчитывал, как он называл, карты жизни (невежды могли бы обозвать их натальными гороскопами). Составил он таковой и Степе – во времена, когда они были мало знакомы, и он ничего еще не знал о его предыдущей жизни. Нетребин поразился, насколько тот точно угадал все его обстоятельства: в возрасте двадцати двух лет и четырех месяцев переезд в другой город; в двадцать шесть – ограничение свободы; тяжелейший период в лагере и близость смерти в тридцать, а потом, сразу, без перерыва – напряженная научная работа. На будущее тоже получалось у Степана интересно: на тысяча девятьсот сорок девятый год падала резкая смена сферы деятельности. Еще один год перемен приходился на тысяча девятьсот пятьдесят четвертый, а в шестьдесят четвертом Нетребина ждало колоссальное испытание, и должен он будет оказаться на грани жизни и смерти.

Вообще-то, Каревский увидел, что в шестьдесят четвертом Нетребин погибнет, просто облек свое ви́дение в столь тактичную форму. Сказал – испытание. Хотя из сорок девятого года, да еще из лагеря, год шестьдесят четвертый казался столь баснословно далеким, что даже как бы несуществующим.

Степан настолько верил Каревскому и его предсказаниям, что попросил его даже для своего сыночка составить «карту жизни». (О том, откуда он узнал про Юрия, речь впереди.) В целом у мальчика получилась жизнь долгая и счастливая, правда, не без перипетий: в четыре года ребенок обретет новую семью; женится после тридцати. Когда вырастет мальчик, станет много путешествовать: то ли работа с поездками будет связана, то ли хобби у него появится такое. Колоссальное испытание (аналогичное тому, что Степану предстояло пережить в шестьдесят четвертом) ждало Юрия Степановича в восемьдесят восьмом году, а после его линия судьбы истончалась. Впрочем, из монастыря города Владиславля, из-за колючей проволоки, из сорок четвертого, даже завтрашний день казался весьма призрачным – что уж там говорить о годе восемьдесят восьмом.

А о том, что у него есть сын, Степан узнал из письма, что добралось к нему в лагерь летом сорок первого. Осужден он был с правом переписки, вот и послала Елена Косинова ему наудачу в ГУЛАГ депешу. Повествовала об отъезде вместе с Марьей Викторовной в Красносаженск, о тамошнем житье, а главное, о рождении сына и о том, что нарекла она его Юрой, а отцом записала Нетребина. Письмо это добралось до Степана в один день с известием о том, что началась война, а точнее, в начале июля сорок первого года. Наряду с голодом физическим в лагерях практиковали голод информационный: никаких газет, радиопередач, никакой информации о том, что происходит на воле. О том, что фашисты напали на Советский Союз, Степан узнал с опозданием в десять дней.

Елене, конечно, он ответил – однако даже не надеялся тогда, что его письмо доберется до адресата. Впоследствии выяснилось, что оказался Степан в своих расчетах абсолютно прав: нацисты с запада наступали быстрее, чем двигалась с востока советская почта. А писал Нетребин о вещах, которые он считал в тот момент самыми важными: чтобы Лена берегла сына, чтобы ради его же блага дала ему другие фамилию и отчество и чтоб забыла невенчанного мужа и постаралась найти на свободе хорошего человека, который смог бы заботиться о ней и о ребенке. Письмо не дошло, переписка заглохла. Вскоре Степе в лагере стало вовсе не до писем, да и не до мыслей о воле. Надзиратели с началом войны стали лютее к внутренним врагам, повышали нормы выработки, а пайки урезали. Сперва Нетребин стал просто изматываться, а потом начал доходить.

Следующая депеша от Лены достигла его во владиславльской шараге только три с лишним года спустя, ближе к концу сорок четвертого. Косинова с прискорбием извещала о гибели в Красносаженске мамы Степана и его отчима. Сквозь нарочитую бодрость письма (рассчитанную на военную и лагерную цензуру) виделись обстоятельства тягостные: весь родной город Нетребиных разбит; есть нечего; жить негде. Правда, писала Лена, Юрочка, несмотря на хороший аппетит, растет крепким, бодрым и смышленым, она на него ни нарадуется. Услышав сожаления по поводу хорошего аппетита мальчика, Степан понял, что они там, в Красносаженске, просто люто голодают.

Эх, мог бы он с ними хотя бы поделиться своей, ставшей в шараге изрядной, пайкой! Но помочь Лене Нетребин был не в силах. Разве что дать ей волю, предоставить свободу от воспоминаний о нем. От тянущих ко дну мыслей о том, что она жена ничтожного зэка. И он снова написал Лене примерно то же, что корреспондировал в первом письме. Уверенность его в собственной правоте за минувшие три года только окрепла. Он опять повторил своей бывшей возлюбленной: она не должна ломать свою жизнь из-за него, ей надо его забыть, выйти замуж и вырастить Юрочку достойным человеком. Он написал это, поразмыслил и приписал: достойным советским человеком. Плетью обуха не перешибешь, думал Степан. С советской властью его ребенку нечего тягаться. Мы попытались с братом о ней всего лишь раз поговорить меж собой откровенно – и вот чем кончилось! Пусть уж его сынок и Лена лучше, чем он, приспособятся к этому монстру.

Ответное письмо Лены оказалось спокойней. О себе она коротко сообщала, что жизнь вроде бы налаживается. О том, как она наладилась, Нетребин воочию увидел осенью сорок пятого. Однажды его вызвали в кабинет «кума», то есть начальника оперчасти. Когда Степан явился в келью, ранее принадлежавшую настоятелю, он увидел там красивую, хорошо одетую и смутно знакомую даму. Только звук голоса и отсвет улыбки свидетельствовали: то была Лена. «Кум» с почтением (которое целиком относилось к Лене) вышел.

Они с полчаса примерно поговорили.

Елена поведала Степе, что старается жить, как он ей советовал: то есть главным образом для сына. Она уехала в Москву, а там и впрямь нашла хорошего человека, который любит Юрочку и старается о нем заботиться. У товарища этого в Москве оказалась большая квартира, сам он не молод, семья у него погибла в войну, жена и две дочери, такая трагедия. Страсти между ним и ею, конечно, никакой нет, но человек он хороший, добрый. К тому же достойный: боевой генерал, дошел до Берлина и в Параде Победы участвовал.

В тот момент Нетребин прислушался к своему сердцу и понял, что он и в самом деле не испытывает по отношению к Лене никаких чувств: ни любви, ни ревности, ни даже тепла. Она была совсем чужая женщина, хотя и приятная ему, которой он искренне желал блага. Но вот своего сына (которого ни разу не видел) он любил. Любил и мечтал, чтобы судьба у него сложилась счастливо. И для того чтобы было хорошо мальчику, Степан хотел, чтобы в жизни бывшей любимой все шло ровно да гладко. Судя по тому, как перед ней пресмыкался начальник оперчасти майор Путятин, у нее и впрямь жизнь сложилась неплохо, а новый муж был в столице большим человеком.

Больше Лена ему не писала. И не приезжала. Стал писать сын. Выглядело это так: сначала шли длинные и худые буквы: «Здравствуй, папа!» – а потом ручку брала Елена и строчила своим почерком (но слова ребенка, детские выражения): «Мы ходили с мамой в зоопарк, мне понравился там слон, жираф и воробьи».

Себя Степан считал совсем пропащим. Несмотря на то что срок у него кончался в пятидесятом году – а Каревский предсказал ему жизнь как минимум до шестьдесят четвертого, – он полагал, что из заключения его не выпустят. Что-нибудь да придумают – законное, незаконное, легальное, нелегальное: то ли еще навесят сроку, то ли расстреляют втихаря или отравят – но не выпустят. Уж слишком секретными и важными вещами они занимались.

В лаборатории работали несколько вольняшек. А научное руководство осуществляли доктор химических наук, профессор Серебрянский из Москвы и ленинградский медик, тоже профессор, по фамилии Женский. Задачи перед ними ставил полковник МГБ Орлов: создать стимулятор, аналог американского амфетамина и немецкого метадона – однако, по возможности, без отрицательных побочных эффектов и без эффекта привыкания.

Первую часть задачи – создать препарат – они выполнили без особого труда и быстро. Даже до конца войны успели. А вот со вторым пунктом: нивелировать побочные эффекты – приходилось посложнее. Нетребин – он же, черт побери, ученый! – увлеченно экспериментировал, перебирал варианты, искал разгадку, ждал озарений. Работавший с ним в паре Каревский был гораздо циничней, он остужал энтузиазм молодого коллеги короткими замечаниями вроде: «Когда мы с тобой добьемся успеха, главными потребителями нашего препарата станут чекисты – чтобы меньше уставать на ночных допросах».

Всякое лекарство нуждается в апробации. Они начинали испытывать препараты на мышках. Потом – на собачках. Животные после приема гораздо быстрее сучили лапками и выглядели куда более жизнерадостными. У них даже шерсть начинала лосниться.

Однако грызуны и шарики с дружками не могли донести до исследователей всю гамму ощущений от приема препаратов. Не способны они были также поведать о муках, когда возникал синдром отмены. Поэтому новую фармакопею требовалось испытать на людях.

Добровольцев в ГУЛАГе найти оказалось нетрудно. Достаточно лишь пообещать заключенному усиленную пайку, с сахаром и тушенкой, сон в тепле и – главное! – не работать. По этому поводу жестковато шутил Каревский: «Не создадим препарат – нас самих переведут в подопытную группу».

Он же, Каревский, выдал идею, благодаря которой исследования увенчались успехом. Он, используя натальную карту человека, рассчитывал для каждого пациента наиболее благоприятное время приема препарата. Он же сам, первым, на себе испытал новое изделие.

Степан ассистировал ему. Вряд ли когда-нибудь он забудет, как его старший товарищ, седая борода лопатой, сидел, с полузакрытыми глазами, раскачиваясь, время от времени давая указания: «Посчитайте мне пульс» или: «Померяйте давление». И Нетребин, вместе с профессором Женским, заносили в лабораторный журнал, наряду с объективными данными о состоянии здоровья, его субъективный отчет: «Есть ощущение тахикардии и повышенного давления. Кровь приливает к голове. Есть чувство повышения температуры, особенно в верхней части туловища. Мысли становятся более стремительными, словно лихорадочными». А потом: «Мысленные картины быстро сменяют одна другую. Вижу наш монастырь – как бы с высоты птичьего полета. Перед воротами много людей. Стоят автомобили, они диковинные, с обтекаемыми формами. Люди одеты в яркие разноцветные одежды. Одни входят внутрь монастыря. Покупают в кассе билеты. Я вижу: здесь музей. Я будто бы нахожусь в будущем».

Профессор Женский тогда не поверил Каревскому. Он подумал, что Павел Аристархович просто решил их подурачить. Однако Степа знал: его старший товарищ шутить наукой не будет. Однако, как бы там ни было, видения Каревского они в лабораторный журнал не занесли и полковнику Орлову о них не доложили.

В следующий раз они постарались придать опыту с ясновидением более научный характер. Нетребин тогда разместился в соседнем с лабораторией помещении. Азартные игры в шарашке, как и в любом лагере, были запрещены. Для того чтобы повысить эмоциональность восприятия, Каревский предложил нечто вроде карт Таро. Наделали прямоугольных листочков, на них изобразили четыре различных символа. На первом – пятиконечную звезду, на другом – волны, на третьем – крест, на четвертом – облако.

Впоследствии им эти звезды и кресты припомнят и в обвинительном заключении по поводу пятиконечной напишут: «Проявили издевательское неуважение к символу революции и победы пролетариата». Изображение креста вызовет другую реакцию: «Пропаганда фашизма и его символов». Почему в случае звезды подследственные проявляли неуважение, а крест, напротив, в их исполнении пропагандировал нацизм? А может, как раз наоборот, они проявили неуважение к кресту? И пропагандировали звезду?

Однако с обвинительным заключением в сталинской тюрьме не поспоришь и вопросов прокурору не задашь. Таков уж был тот жанр: человека могли обвинить во всем на свете – и точно за то же кругом оправдать и наградить. Впрочем, случаи с оправданием, и тем паче с награждением, были ничтожны и единичны. Обвиняли – в десять, тысячу, миллион раз чаще.

Однако в сорок девятом пока ничто не предвещало беды, и друзья во владиславльской шарашке проводили опыты. Каревский, принявший препарат в нужный, рассчитанный специально для него момент, удалялся вместе с Женским в отдельную келью. Нетребин, сидевший в одиночестве в другом помещении, наугад доставал карту, спрашивал по местному телефону: какая? Женский, снимавший трубку аппарата, передавал команду Каревскому. Тот пытался угадать масть.

Испытания продлились около получаса. Дольше не получалось, резкая острота восприятия, проявлявшаяся поначалу у Каревского, сменилась апатией. И по ходу дела не возникло у Степана ощущения, что старший приятель обнаруживает уж какую-то особенную проницательность. Бывало, попадал в точку, но случалось и «молоко». Однако если бы Павел Аристархович действовал всегда наугад, он, по теории вероятности, угадывал бы в среднем лишь одну карту из четырех, и суммарный результат не превысил бы двадцати пяти процентов. Но когда они подсчитали итоги, оказалось, что угаданных карт – больше сорока процентов! Это невозможно было объяснить ничем – только ясновидением.

Об успехе доложили Орлову. Начальник шарашки возбудился чрезвычайно. Это ж какие перспективы открывались! За них в кителе можно уже сейчас дырку под Звезду Героя вертеть. И погоны примерять генеральские. Какое народнохозяйственное, а главное, оборонное значение может иметь препарат! Станут ненужными разведчики и даже следователи. Сел в кабинете, принял микстуру – и видишь как на ладони: карта американских военных баз или зловещие замыслы врагов народа и диверсантов.

Орлов совместно с Женским и Каревским определили план дальнейших исследований.

По реке на барже доставили новых подопытных кроликов – заключенных. Вместе с ними испытания на себе снова решил провести Каревский.

Исследования организовали, как положено, по двойному слепому методу. Одна группа испытуемых принимала экспериментальный препарат – каждый человек в строго определенное Каревским время. Вторую, контрольную группу, потчевали плацебо. Притом даже организаторы опытов не знали, кто получает настоящие пилюли.

Спустя месяц подвели итоги. И выяснилось, что в контрольной группе, как и положено, процент угадывания масти составил ровно двадцать пять, притом он не зависел от времени суток, погоды или уровня образования. А вот те, кого подкармливали экспериментальным лекарством, продемонстрировали совсем иной уровень проницательности. В среднем получилось около тридцати трех процентов! Правда, меньше, чем показывал единолично Павел Аристархович, – но все равно данные означали: препарат – работает! Кстати, открылась довольно странная картина (которая тоже потом ляжет в обвинительное заключение, как вульгарно-социологическая и противоречащая марксизму): чем выше был уровень образования испытуемого, тем большую проницательность после приема вещества он проявлял. Сам Каревский, доктор наук с двадцати пяти лет, со своими сорока процентами был тому живой пример.

Приближалось семидесятилетие вождя, и полковник Орлов замыслил авантюру. Он решил действовать единым махом: или грудь в крестах, или голова в кустах.

Начальник шарашки справил командировку, выехал в столицу и через фронтового друга по СМЕРШу, который имел выход на личного секретаря Сталина, передал Иосифу Виссарионовичу свое письмо (приведенное выше).

В то же самое время в бывшем Владиславльском монастыре плохо стало с Каревским. Синдром отмены, почему-то не проявлявшийся у него ранее, вдруг накрыл Павла Аристарховича с головой. У него началась ломка. Холодный пот, тяжелое дыхание, судороги, угнетенное сознание. На Каревского было страшно смотреть. Он мучился. Начал бредить. Точнее, его состояние было очевидным бредом для других помещавшихся в келье заключенных. Однако Степан понимал, что старший товарищ, возможно, в те минуты что-то про-видит и потому пытался как можно тщательней записать его отрывистые слова. Свои тогдашние заметки, исполненные микроскопическими буквами, он пронес впоследствии сквозь все свои лагеря. Ему выпал шанс сопоставить их с действительностью. Порой удавалось находить просто поразительные совпадения. Впрочем, отдельные куски видений Каревского оказались полностью невнятными – может, потому, что время предсказаниям сбыться еще не наступило?

Быстро-быстро, но мелко и тщательно Степан записывал за мечущимся в бреду Павлом Аристарховичем:

«Тиран умирает. Гроб. Колонный зал.

Москва. Снег. Март. Хотели женщин праздновать, а попали на поминки.

Люди, люди, люди! Давка. Ломятся. Умирают. Гибнут. Не жалеют себя – все равно ведь: ОН умер. Зачем жить?»

А вот еще:

«Первый полет. Радость. Толпы на улице. Самодельные плакаты. Все кричат, машут. И он на открытой машине. Простое лицо. Майорские погоны».

И еще: то, что для Степана до самого конца его жизни так и осталось желанным, но невоплощенным:

«Революция! Революционеры засели в небоскребе на Красной Пресне. Коммунистические правители бегут из Кремля. Они сдаются восставшим, стреляются. Под рев толпы скидывают с пьедесталов старые памятники. Новый лидер России с танка провозглашает свободу».

А потом Каревский приоткрыл глаза, увидел, что рядом с ним Нетребин, и начал лихорадочно говорить: «Степа, помни, год шестьдесят четвертый, ты должен отомстить всем своим недругам, всем, кто погубил тебя и твоего Тему. Есть у тебя такая миссия на Земле». После этих слов он потерял сознание. Судороги начали сотрясать все его тело. Нетребин помчался за препаратом. Он готов был дать его старшему другу – хоть тот категорически запретил. Какая разница: ломка, привыкание – вещество могло в тот момент спасти! Однако в лаборатории экспериментального средства к тому времени просто не осталось, все запасы, до крошки, ушли на последнюю серию опытов.

А под утро Павел Аристархович скончался. Вскрытие показало: от острой сердечной недостаточности.

Вернулся из столицы Орлов. Известие о смерти заключенного, первым испытавшего на себе несостоявшийся препарат «истал», явилось для полковника сильнейшим ударом. А вскоре отрицательные побочные эффекты проявились и у тех зэков, на ком препарат исследовался. Слава богу, никто больше не умер, но ломки, судороги, депрессию, тошноту – в разной степени – зафиксировали у всех.

А тут – беда не приходит одна – явилась из Москвы, из Министерства госбезопасности, комиссия: генералы, полковники, химики, медики, фармацевты. На допросы таскали всех, начиная с Орлова и кончая уборщиками и поварами. В том числе, конечно же, и Степана. Он, потрясенный смертью друга и размахом болезней среди тех, на ком ставились опыты, заявил, что считает эксперименты бесчеловечными, и попросил перевести его в другой лагерь, пусть даже с гораздо более тяжелым режимом. Ему велели оформить свою просьбу документально – он написал.

Впоследствии эта бумага легла в основу нового обвинения против него. С подачи комиссии против Нетребина и других ученых-заключенных возбудили дело о контрреволюционной деятельности. В вину им ставился саботаж, диверсии, выразившиеся в отравлении советских граждан, и контрреволюционная агитация, которая состояла в восхвалении зарубежной науки, техники и образа жизни. Суд навесил на Степана, как и на его товарищей, новый приговор: двадцать пять лет лагерей.

Исследования прекратили. Препарат, над которым шла работа, был признан вредным и ненужным. Всю документацию по нему уничтожили: просто облили бензином и сожгли в монастырском дворе. Деятельность особого технического бюро при НИИ номер тридцать три прикрыли. Во Владиславльский монастырь перевели шарашку по производству реактивных двигателей.

Полковника Орлова понизили в звании до майора и перевели на Семипалатинский ядерный полигон. Вольных ученых, трудившихся во Владиславле, раскассировали кого куда. Женского, к примеру, перебросили в Подмосковье, на Кошелковский завод «Химпрепарат». А всех заключенных, каждому из которых навесили новый срок, рассовали по разным лагерям на территории Союза, подальше друг от друга. Нетребина, к примеру, отправили в Красноярский край, на Енисей, строить новую, самую крупную и мощную в мире гидроэлектростанцию.

Все правильно предсказал ему великий покойный Каревский: в тысяча девятьсот сорок девятом году он резко сменил направление своей деятельности, последние пять лет до того он, хоть и в заключении, трудился с логарифмической линейкой в руке, ничего тяжелее карандаша не держал. Теперь приходилось сызнова привыкать к совковой лопате и бетону.

Оставалось Нетребину только ждать пятьдесят четвертого, новых перемен, обещанных в его жизни бедным Павлом Аристарховичем. Впрочем, о том, что он когда-нибудь выйдет на волю, Степан теперь даже не мечтал. Он только смел надеяться, что, может, устроится куда-нибудь придурком: хлеб печь или, может, в лагерный медпункт, фельдшером.

Жажда жить и выжить снова расцвела после того, как еще во Владиславле он получил письмо от сына. Наверняка благодаря Елене мальчик писал ему довольно часто. Вот и в тот раз он, уже восьмилетний, тщательными прописями, в линованной тетради сообщал: «Здравствуй, папочка! Я живу хорошо. Погода у нас в Москве хорошая…» И Нетребина вдруг охватила такая любовь к этому еще ни разу не виденному им мальчику, такое желание оказаться с ним рядом, разговаривать, учить, рассказывать, лелеять! У него даже дыхание перехватило, и он понял: ради этой мечты можно стараться дожить.


Наши дни. Варя Кононова

Она все-таки позвонила ему.

Какие слова Лешке сказать, чтобы он понял, что она… Точнее, чтобы он не понял, что она звонит ему потому, что он ей интересен: как человек, как парень, как мужчина? Как замаскировать этот к нему человеческий интерес под служебный? Какой бы повод придумать? Да ведь он разоблачит. Или – может разоблачить. Ведь он ясновидец. А может, и хорошо, что разоблачит?

И, толком ничего не придумав, она нашла его номер в служебной базе и, взяв свой мобильник – чтобы уж потом не отвертеться, а он бы точно знал, где ее найти – махом набрала десять цифр. И не стала даже думать над самыми первыми словами, положилась на импровиз. И когда он ответил – голосом глубоким и заинтересованным – само выскочило:

– Алексей? Мне надо с вами увидеться.


Данилов

Ни фига я не чувствовал, кто мне звонит. Не умею я такого предчувствовать. Радиоволны – слишком тонкая штукенция, чтобы их несовершенной интуицией слышать. Даже моей. Поэтому был мне подарок. Я сразу узнал ее голос – хоть раньше ни разу по телефону не слыхивал. А слова, что она сказала, были подобны песне. Были медом на ее губах, маслом на моем сердце:

– Алексей? Мне надо с вами увидеться.

И сердце само подсказало мне ответ на столь прямое предложение – хотя, может, стоило включить ум и расчислить что-то хитренькое, заманивающее девушку прямиком в ловушку-кроватку. Но я сказал безыскусно:

– И мне с вами – тоже. – А потом продолжил уже напористо – напор ведь в данном случае даже более подходящий элемент игры, чем деланое безразличие: – Когда? Давайте прямо сейчас?

– О нет. – Она засмеялась, и вот тут уже началась игра, девушка преодолела ужасное смущение оттого, что она, ах-ах, позвонила первой, и дальше мы каждый свою партию разыграли как по нотам: мужчина нападает, гонит, бежит; женщина стыдливо прикрывается, вырывается, уворачивается, убегает. – Уже поздно.

И впрямь, четверть одиннадцатого вечера.

– Да-да, – сказал я, – ведь ночные допросы теперь запрещены.

Она не приняла шутки, трубка отдавала холодком – может, там у них затрагивать подобные темы не принято? И я как бы подхватил неловко повисшую мысль:

– Тогда давайте завтра. Поужинаем вместе?

– Лучше пообедаем.

– В смысле бизнес-ланч?

– Ну да, – улыбнулась она на другом конце провода, – именно бизнес. – В ее интонации я ясно прочитал, но для того и не надо быть экстрасенсом: станешь правильно себя вести, в следующий раз состоится встреча без приставки «бизнес», а может, и не ланч будет, а ужин, или даже, даст бог, завтрак. Впрочем, это я фантазирую. Мужчины обычно легко воспламеняются и воображают всякое по поводу тех дам, что им любы, и данных ими обещаний.

– Где вам удобно?

И тут последовал небольшой диалог-экскурс по заведениям Москвы, из которого каждый из нас сделал вывод, что собеседник тоже не лыком шит и в точках общепита столицы толк знает: где хорошо, где плохо, где можно, где нельзя, где вкусно, где нет и что чего сколько стоит. В итоге сошлись на ресторанчике «Огнь» (именно так, без срединного «о») на Таганке: в меру демократично и довольно шумно. И все вроде свои, но никто никого не знает и можно поговорить.

Да! Тот день преподнес мне настоящий подарок! И не миллион зелеными, что посулила безутешная вдова Нетребина, а завтрашняя встреча, которую обещала Варвара, была причиной, что засыпал я в тот вечер с улыбкой на устах.

А когда проснулся, первая мысль оказалась не о Варе, а о вдове Алине Григорьевне. Была эта идея ясна и бесспорна: я ДОЛЖЕН принять ее предложение. Именно так она прозвучала, категорическим императивом: должен принять. Мозг, изрядно отдохнувший в процессе ночного сна, сам собой выдал решение: надо согласиться с Нетребиной, подписаться на ее расследование – но не ради мифического миллиона, а просто потому, что НАДО, не знаю почему. Своей интуиции я привык доверять – еще бы, я, можно сказать, ею живу и снискиваю хлеб насущный. Поэтому у меня даже не возникло вопроса, послушать или нет свой внутренний голос. Разумеется, да!

А потом случилась вещь, которую я не стал списывать на свои особенные способности. Она происходит со всеми людьми и означает лишь то, что обе стороны, участвующие в переговорах, обдумали условия, и каждый, со своей стороны, понял, что кондиции его устраивают.

Короче, в пять минут одиннадцатого утра мне позвонила Алина Григорьевна. Похоже, она изо всех сил дожидалась времени, когда, по правилам этикета, станет прилично мне телефонировать.

Она не передумала меня нанимать, однако про миллион, конечно, брякнула вчера для красного словца, будучи в пограничном своем слезливом состоянии. Я не стал хватать ее за язык и кричать по-детски, что «первое слово дороже второго». И мы спокойно договорились, что ее слова об авансе в семьдесят тысяч долларов остаются в силе – однако гонорар мой в случае успеха составит «всего» двести пятьдесят тысяч «зеленых». Все равно получалось больше, чем мой годовой заработок, за который я отчитываюсь перед налоговой. Нетребина сказала, что ее юрист разработает договор, и она пришлет его мне. А пока она попросила меня приехать. Мы договорились с ней встретиться на бульваре, у выхода из метро.

Сегодня Алина представляла собой разительный контраст с собой вчерашней. Тогда она была вся на взводе и несла в истерике все подряд. Сегодня же передо мной предстала выдержанная молодая дама с безупречными манерами.

– Пойдемте, – молвила она, – я покажу вам место убийства.

Она взяла меня под руку. Рука ее была ледяной.

Мы пошли по середине бульвара. Несмотря на погожий денек, народу было немного: пара мам с колясками, двое пенсионеров-шахматистов на лавке да плюс парень с девчонкой, целующиеся на другой. Впереди нас шла еще одна парочка, довольно смешная: и он и она сплошь в коже – у обоих тяжелые сапоги до колен, штаны, косухи и даже кепки. Притом она целомудренно держала своего брутального друга за кончики пальчиков.

– Тогда, – Нетребина со значением выделила это слово, – здесь никого не было. Ни одного человека. Я выглядывала в окно… Вот здесь, – она указала место.

Песок на месте убийства оказался чуть темнее, чем всюду. Рядом лежали четыре гвоздички: две красные и две белые.

– Он лежал здесь на спине, весь в крови, – прошептала Алина. Выдержка оставила ее. Казалось, она вот-вот опять разревется.

– Пойдемте отсюда, – я потянул ее за руку.

– А как же… Я думала, что вам нужно тут побыть.

– Совсем необязательно.

Я огляделся вокруг. Насколько я мог судить по телевизионным новостям, довольно часто случается, что само убийство, преступник и жертва запечатлеваются камерами видеонаблюдения. Но, похоже, не в этот раз. Никаких камер вокруг я не заметил. Видимо, убийца рассчитывал на это – а значит, он хитер и был подготовлен. А может, ему просто повезло.

– Я посмотрела в окно. И сквозь листву, сквозь деревья вижу: что-то на бульваре чернеется. Перед этим когда я к окну подходила, такого не было.

– А сколько времени прошло, как вы в предыдущий раз смотрели?

– Полчаса, наверное. И меня как толкнуло что-то. Показалось, что на бульваре кто-то лежит. Я оделась – и бегом. А он – там. И уже, – голос у нее прервался и нахлынули слезы, – мертвый.

Я подвел Нетребину к пустой лавочке.

– Извините. – Она вытерла платком слезы.

– А что, ваш муж возвращался с работы пешком?

– Да.

– Он всегда ходил на работу на своих двоих?

– Его офис здесь недалеко, на Волхонке. Иногда он прогуливался. Особенно если пробки. Но чаще все-таки ездил на машине. Тем более что днем тоже из офиса выезжал: в свои магазины или на переговоры.

– А где он тут у вас машину обычно оставлял?

– Подземная парковка под домом.

– А почему же он в день убийства пришел из офиса пешком?

– Не знаю, утром он уехал на машине, но она так и осталась возле работы.

– Почему, как вы думаете, он пешком пошел, а не на автомобиле поехал?

– Когда я тогда выбежала, бросилась к нему, – заметила, что от него попахивает. Спиртным. Наверное, не захотел рисковать, за руль садиться. Тем более «дэпээсники» тут часто по ночам пьяных водил ловят. Господи, как же бывает в жизни, Алеша, как же бывает! Может, если б он на машине поехал – ну и что с того, если б его пьяного задержали?! Ну, прав бы лишили, может, на десять суток бы посадили – но он ведь был бы живо-о-ой!

Я хотел сказать, что если бы обошлось в этот раз – не обошлось бы в другой. Судя по всему, мужа ее пасли. Эти странные угрозы в открыточке из Германии, окровавленные бусы, вдруг появившийся Павлик – не похоже, что убийство было чистой случайностью. Но говорить вдове об этом я счел неразумной жестокостью. И только молвил:

– Не стоит растравливать себя. Лучше думать о том, что мы с вами найдем убийцу и тем отомстим за Михаила Юрьевича. Жажда мести – значительно более плодотворное чувство, чем уныние.

Алина покорно кивнула. Похоже, я при ней пока исполнял обязанности не столько сыщика, сколько играл привычную роль психотерапевта, утешителя.

– Вы что-нибудь вспомнили дополнительно, – продолжил я, – о тех вещах, с чем приходили в первый раз? Про открытку из Германии? Про бусы в крови?

– У меня все название того города вертится в голове. Какой-то маленький, немецкий. Ротбурт, Равенсбрюк? Что-то в этом духе. А больше – ничего.

– А что с тем стишком? Про год и твой черед?

– Знаете, я вспомнила. Один маленький момент. Когда Миша открытку рвал, он злобно прокричал – как будто полемизировал с кем-то, спорил. Крикнул он что-то вроде: «Это же не я был! Отец!»

– Отец? Его?

– Представления не имею.

– А вообще-то, родители Нетребина живы?

– Мама умерла года четыре назад. А отец погиб давно.

– Погиб? Это как?

– Он любил походы, туристом был. Ну, то есть он был ученым, химиком, доктором наук. Преподавал, лекции читал, стал профессором, замзавкафедрой. Но в душе его отец был (как вдова его покойная, свекровь моя рассказывала – да и Миша тоже) странник, путешественник. У него целая компания была, с которой они в походы ходили. У них в том смысл жизни был. Всю осень, зиму, весну к большому летнему путешествию готовились. Закупали или доставали при случае тушенку, сырокопченую колбасу, чай индийский. Это еще советские времена были, когда в магазинах не купить ничего. Ну, и снаряжение тоже: чинили, чистили. Тренировались. Ходили в мини-походы: на Первое мая обязательно, а потом на Девятое. А иногда и все майские праздники объединяли и уходили в большую экспедицию. Ну, потом, конечно, осенью раз выбирались. На Новый год – на лыжах. А главное путешествие было – летнее. На целый месяц отправлялись. Ну, вот однажды он и не вернулся.

– А как погиб?

– Обстоятельства до сих пор до конца не выяснены.

– А когда это случилось?

– Еще в перестройку. Тогда Горбачев у власти был. Году в восемьдесят седьмом. Или в восемьдесят девятом.

– А вы точно не можете припомнить?

– Я посмотрю, если это важно. У меня осталось его свидетельство о смерти.

(Я же вспомнил пришедшую ко мне цепочку цифр и был почти уверен: отец Нетребина скончался в 1988-м. Интересное, похоже, мне предстояло дело!)

– А вы говорили, что у Михаила Юрьевича в последнее время были неприятности на работе, – продолжил я. – Они в чем заключались?

– К сожалению, я не в курсе. Миша меня в свою кухню не допускал. Я, конечно, могу судить: по отголоскам, обмолвкам. По тому, о чем он говорил с другими, по телефону. Как всегда, в его бизнесе проблемы начались с таможней.

– Какого рода?

– Ну, я в детали не вникала.

Мне показалось, что вдова Нетребина до конца не искренна. Знает, знает она более подробно, в чем заключались проблемы – только говорить не хочет.

– Наверное, они по серым схемам работали? – проявил я проницательность. – Или даже по черным?

Черные и серые схемы в ювелирке были секретом Полишинеля. Я слышал, что без контрабанды (явной и черной) или серьезного занижения таможенных пошлин (то есть серых схем) наши ювелирные бизнесмены работать бы не смогли. Ну, или смогли бы – но прибыль тогда была бы недостаточной, чтобы купить квартиру на Бульварном кольце и дачу на Новой Риге.

Нетребина только подтвердила мою догадку – сухо произнесла, закрывая тему:

– Я в Мишины дела никогда не лезла.

– В наше первое свидание вы говорили, что он очень напрягся и расстроился, когда прочитал эти вирши в открытке – про год и черед. Наверное, вы после убийства задним числом задумывались – почему?

– Да, я много думала. Понимаете, Алексей, в каком-то смысле мой Миша был фаталистом. Во всяком случае, свято верил в то, что на роду написано. Что существует что-то вроде книги судеб, где значится: что случится в жизни с каждым из нас. И что ты не можешь переменить свою судьбу – разве что только в деталях, но не в главном. А главное в ней – все равно предопределено.

– А что в его понимании было главным?

– Не бедность или богатство. Подобное, он считал, как раз изменить можно. Или вот, допустим, любовь. Ты сам, своими усилиями способен ее найти. Или испытать счастье. Но вот день и час, когда тебе суждено родиться – ты не переменишь. И тем более предопределено, когда ты умрешь. Во всяком случае, мой Миша в это свято верил.

– И когда же на роду было написано умереть ему?

– Он мне ничего не говорил, – печально помотала она головой.

– Но думал, что ему в нынешнем, две тысячи двенадцатом, году на роду написано что-то нехорошее?

– Он не распространялся, но полагаю, да. У него вся семья, во всяком случае, по мужской линии, коренные Нетребины, была немного с чудинкой. Скажем так, мягко: с чудинкой.

– А если сказать жестко? – улыбнулся я.

– А если жестко – с прибабахом. Или – с тараканами. Нет, они весьма достойные люди. Я их, правда, никого в живых не застала. Они умные были чрезвычайно, очень толковые, образованные – но какие-то несчастные. Неустроенные, что ли. Не полностью себя реализовавшие. Да ведь и времена были такие.

– Времена никогда не способствуют, – глубокомысленно заметил я и добавил: – Неудачникам.

– Как посмотреть, – не согласилась Нетребина. – Иные годы всех подряд перемалывают, и чем ты умнее и чище, тем охотней тебя смелют.

– Что вы имеете в виду?

– Войну. Репрессии.

– Нетребины пострадали?

– Не то слово. Мишин дед, его звали Степаном, был в Петербурге (то есть в Ленинграде) перед Великой Отечественной войной химиком, очень талантливым. Его арестовали вместе с родным братом, Артемом. Антисоветскую деятельность им пришили, шпионаж в пользу Финляндии. Артема расстреляли. А Степана отправили в лагеря. Он вышел только в середине пятидесятых, но уже больше не оправился, служил на какой-то фабрике на сто первом километре от Москвы. Умер в шестьдесят четвертом.

(Я услышал очередную дату из своего списка и внутренне возликовал.)

Вдова продолжала:

– Так вот, в заключении он познакомился с одним известным человеком – тоже не от мира сего. Но тот был настоящий пассионарий. Он умер, там же, в лагере, вроде даже чуть ли не на руках у Степана. Потом, много позже, уже в оттепель, его посмертная книжка вышла и он популярен стал. Каревский его фамилия. Слышали? Он еще прославился своей теорией, что все в жизни человека (и человечества) происходит циклически и связано с Солнцем. И еще какую-то люстру он изобрел, чтоб воздух озонировать.

– А, вспомнил, – откликнулся я без энтузиазма: я действительно отдаленно слышал имя.

Не хватало мне еще подробно изучать научные заблуждения былых времен.

– Так вот, этот Каревский для каждого своего друга-приятеля-сокамерника личные циклы составлял. Индивидуальные. И для деда Миши, Степана Нетребина, – тоже. И вроде бы действительно ему точка в точку предсказал: ты умрешь в шестьдесят четвертом. И, можете себе представить, дед Нетребин помер в шестьдесят четвертом, чуть ли не в точно указанный Каревским день.

– Может, Каревский поделился своим тайным знанием со Степаном Нетребиным? Научил его? Тот, в свою очередь, передал его сыну? Так и дошло до вашего мужа, Михаила?

– Все бывает в жизни, Алеша. Ведь вы посудите сами: Артем, брат нетребинского деда, был расстрелян в сороковом. Сам Степан Нетребин умер в шестьдесят четвертом. Отец, Юрий Степанович, погиб в восемьдесят восьмом. А мой Миша, Михаил Юрьевич Нетребин, был убит сейчас, в две тысячи двенадцатом. Чувствуете связь? Нетребины умирают раз в двадцать четыре года. Точно в год Дракона. Артем – в сороковом. В шестьдесят четвертом – Степан. Потом проходит еще двадцать четыре года, и гибнет его сын, Юрий Степанович, – в восемьдесят восьмом. А сейчас, в двенадцатом году, распрощался с жизнь мой Миша. Сын Юрия Степановича. Внук Степана. Внучатый племянник Артема.

– Странное совпадение, – пробормотал я.

И, разумеется, не стал – пока! – говорить вдове о своем сне, где мне показали ту же самую связь.

Но тут мне стало ни до чего: я глянул на часы и обомлел: через пятнадцать минут у меня свидание с Варей! А я еще здесь, беседую с безутешной вдовой. Вот что значит увлечься работой!

И ровно в сей момент я почувствовал, словно меня накрывает чем-то вроде ватного фартука – так, что слова Нетребиной стали доноситься до меня откуда-то издалека. Будто стеклянный колокол на меня сверху надели. И на минуту пришло впечатление, точно кто-то не хочет, чтобы я копался в данной теме: выспрашивал Алину, собирал улики, устанавливал причинно-следственные связи. Словно некто на ментальном уровне старается оградить меня от этого дела. Или, что одно и то же, отодвинуть дело от меня.

Если б я в тот момент не заспешил бы так на свидание к Варе, я бы постарался понять себя. Проанализировать: откуда пришло это чувство барьера, вдруг воздвигнутого вокруг меня? Возникло оно само по себе? Или у него есть некий созидатель? Чья-то злая, сильная, мистическая воля?

Однако мне было не до самокопаний. Следовало немедленно мчаться на рандеву. И я скоропалительно, фактически на полуслове, распрощался с Нетребиной – оставив ее в недоумении от моего поспешного бегства. Однако я постарался немедленно выкинуть вдову с ее страстями из головы. Потому что главным событием того дня все-таки было свидание с Варей.

Правда, можно ли назвать нашу встречу свиданием? Может, просто деловой обед? Совместный ланч? Однако даже сутки назад я о подобном и мечтать не мог. Поэтому на встречу с Варварой несся в приподнятом и даже взвинченном настроении.

Я опоздал на девять минут, но Кононова моя, слава богу, еще не пришла. Народу в зале было полно, заказать столик заранее я не удосужился, и мне понадобилось напрячь все свои способности, чтобы мэтр именно мне предложил освободившийся укромный столик у окна. Я сел и постарался отрешиться от московской гонки и настроиться на лирический лад. Я предвкушал скорую встречу, и лишь одно беспокоило меня: мы не виделись почти год. А вдруг в своих воспоминаниях и мечтах я переоценил Варю? Вдруг в жизни она окажется хуже – некрасивее, толще, корявее, глупее, – чем в моих фантазиях? Будет безвкусно одета? Станет неестественно себя вести?

Однако – нет. Она вошла – и она была хороша. В первый момент Кононова не заметила меня, и я смог оценить, какой эффект вызывает ее явление. Она обратила на себя внимание многих – и мужчин, и женщин. Мужчины – не все, но двое-трое – глянули на нее заинтересованно. Женщины – ревниво. Первые почуяли в девушке объект. Вторые – соперницу.

И тут Варвара приметила меня. Я помахал ей. Она улыбнулась.

Подошла к моему столику. Я поднялся, помог ей разместиться – на лучшем месте, так, чтобы она видела весь зал. Пусть развлекается, глазеет, подобное расположение ей нужно и как женщине, и как спецслужбисту, а она у меня одна в двух лицах. Я же уселся таким образом, чтобы видеть за обедом одну только ее – и она оценила мой маневр. Благодарная улыбка оказалась мне наградой.

– Я поем, пожалуй, – сказала она, когда официант вручил нам меню. – Что здесь за бизнес-ланч?

– Я сегодня угощаю, – поторопился предупредить я. Кто их там знает, этих эмансипэ, да еще из органов.

– Угощаете? – улыбнулась она. – Что ж, я возражать не буду. Но вы ведь не олигарх. А аппетит у меня хороший.

– Приятно слышать.

– Может, все-таки составите компанию?

– Для меня, признаться, обедать плотно еще рановато.

– Ну, вы богема, – снова залучилась она, – привыкли, верно, поздно вставать. А мы, технари, с шести утра на ногах.

И она протянула мне свою визитку. На ней значилось: объединение «Ритм-1», заместитель генерального директора, ИТ-специалист Варвара Кононова. Девушка давала понять, смекнул я, что действует под прикрытием и чтобы я не лез на людях к ней с расспросами об ее основной деятельности.

– А я визиток не держу, – сказал я чистую правду, однако прозвучала она понтово. – Те, кому я нужен, и без того меня находят.

– А вы популярны, милочка, – немедленно прокомментировала она – и я понял, что с нею мне придется нелегко (если я, конечно, продолжу ее добиваться). За словом в карман девушка не полезет, и чтобы покорить ее, мне придется постараться. Мало ли что сама позвонила! Я-то рассчитывал на полноценное свидание – а она общение наше вроде бы пыталась перевести на дружеское рельсы, без тени игры или охоты. Встретились, дескать, двое коллег за комплексным обедом.

Варя, как и собиралась, заказала бизнес-ланч, а я ограничился чаем с вареньем. Нет ничего хуже, чем соблазнять девушку, когда между зубов у тебя застрял кусок шпината.

Я глянул на нее в упор. Да, спецслужбистка была чертовски эффектна. Все в ней было слегка чрезмерно. Рост выше среднего. Большие руки. Чистый и очень высокий лоб. А еще – толстая косица, переброшенная по школьному через плечо. И большие, очень ясные глаза. И грудь – тоже большая. «Размер четвертый, не меньше», – непроизвольно подумал я, а потом так же непроизвольно представил мою сотрапезницу обнаженной – все ее богатства, мощные и близкие – и сразу воспламенился и вознамерился вернуть наш разговор в русло игры, в ложе соблазнения, и проговорил:

– А давайте выпьем чего-нибудь. На брудершафт. – Голос слегка сорвался даже, прозвучал хрипловато.

– На «ты» я с тобой, Леша, перейти могу, – засмеялась она. – Только без брудершафта. Пока. – Девушка облизнула губы. – И без выпивки. Мне сегодня еще на работу.

Слова ее прозвучали совсем будто бы из уст друга или коллеги – правда, многозначительная оговорка «пока» поддержала во мне огонь, подарила надежду. Я решил развивать наступление. Лучше сразу расставить все точки над «е».

– Я ОЧЕНЬ рад, что ты позвонила. Я скучал по тебе. И хотел увидеться. Но никак не мог тебя отыскать. И я рад, что наши желания увидеться совпали.

Она откинулась на спинку стула (поддавалась моему напору?), довольно рассмеялась, однако молвила небрежным тоном:

– Вообще-то, я тебе позвонила по делу. – Однако притом слегка поиграла кончиком косы, провела им по губам. Последний раз со мной в этаком стиле заигрывала отличница Лена Засядько в девятом классе.

«Ну, конечно же, ты позвонила по делу! Разумеется, моя милая! Ты ведь не знаешь, что твой звонок мне и наша встреча – результат моего внушения, моего вызова. Ты девочка гордая, тебе как-то надо объяснить для себя, почему вдруг пришла охота отыскать мой номер, набрать его, а потом тащиться на встречу со мной. Ну-ка, интересно, какой предлог ты придумала? Что за повод выкопало твое подсознание, чтобы оправдать наше с тобой свидание?»

Нам принесли заказ, и Варвара прекратила дозволенные речи. А когда официант отошел, она небрежно глянула на меня и спросила:

– Что ты знаешь об убийстве предпринимателя Нетребина?

Когда я услышал – от Варвары! – имя, столь часто слышанное мной в последние дни, я почувствовал, как вокруг меня словно поплыл столик, стены ресторана, закружились люстры.

– А почему ты о нем спросила? – сказал я и понял, что в принципе прокололся. Если бы я ничего не знал о Нетребине и его убийстве, я бы, конечно, переспросил – но иначе. Например: «А кто это?» Однако она сделала вид, что не заметила. Тонко улыбнулась:

– Ну, ты же помнишь, где я работаю.

– Да, помню, в ООО «Ритм-1». Так что там с этим Небабиным?

– Нетребиным, Алеша, – укоризненно сказала она. Она усмехнулась. «Как будто ты и впрямь не помнишь», – сказали ее глаза.

– Я в первый раз слышу это имя, – продолжал упрямиться я.

– Да неужели? – тонко улыбнулась она. – А зачем ты сегодня посещал место его убийства?

Я взорвался:

– Откуда вы знаете? Ваша контора, – я изо всех сил сдерживался, чтоб не повысить голос, – вы следите за мной? До сих пор?!

– Много чести – следить за тобой! – весело откликнулась она.

– Но откуда еще – ты можешь знать?!

Варя будто не расслышала вопроса. Сухо попросила:

– Что за женщина была с тобой рядом?

Я попытался взять себя в руки. Нужно не бушевать – но рассуждать логически. Допустим, они действительно за мной не следят. Остается одно: контору – по неизвестным мне причинам – заинтересовало убийство предпринимателя. Они держат под наблюдением не меня, а его – квартиру, окружение, контакты безутешной вдовы. А я попал под прицел всевидящего ока – совершенно случайно.

Я тихо молвил:

– В Москве – ежедневно! – происходит десяток убийств. Почему вы именно к Нетребину прицепились?

– Я не могу тебе этого сказать, – произнесла, как отрубила, Варвара. И упрямо повторила: – Я полагаю, ты встречался – с вдовой Нетребина? Зачем?

Надо было выиграть время.

– Я думал, ты меня на свидание позвала, – разочарованно отозвался я. – А попал – на допрос.

Продолжи она говорить со мной в официальном, сухом тоне, приложил бы все силы: выкинуть Варвару Кононову из головы. Однако девушка неожиданно смутилась:

– Я тебя не допрашиваю. У нас – совершенно личная встреча. И я – по крайней мере, пока – не собираюсь никого ставить в известность, что ты влез в это дело. Но сама хочу знать.

Я вздохнул:

– Мне обязательно отвечать? Или я могу отказаться давать показания?

И тут она меня поразила. Вместо едкого, в своем привычном стиле, ответа тихо молвила:

– Можешь не отвечать. И даже вообще уйти. Я же сказала – это не допрос.

– Тогда что? – Я с вызовом взглянул на нее.

И Варвара – железная Варвара! – о чудо, опустила глаза. Призналась:

– Я… мне… мне, между прочим, тоже было непросто – позвонить тебе первой.

Я не стал ничего говорить. Быстро поднялся, обогнул стол, закрыл ее своим телом от прочих посетителей – и крепко поцеловал.

Вырываться девушка не стала. Когда я вернулся на свое место, тихо выдохнула:

– Сумасшедший.

И впервые за многие годы я почувствовал: бремя, что постоянно висело на плечах, давило, тянуло книзу, – ушло, растворилось. Я – молод, легок, беззаботен.

– Варька. Плевать, что рабочий день. Давай шампанского выпьем. За тебя. За нас, – бесшабашно предложил я.

Но она уже вполне взяла себя в руки. Поправила растрепавшиеся волосы, окончательно слизнула с губ размазавшуюся помаду. И строго произнесла:

– Не раньше, чем ты ответишь на мой вопрос.

В конце концов, чего мне скрывать? И я выложил ей как на духу про свою необычную миссию.

Варя, кажется, слегка обалдела:

– С ума сойти! Значит, ты теперь частный детектив? Занимаешься следствием? – В ее голосе зазвучала ирония. – Почему в сыщики-то решил переквалифицироваться? Экстрасенсам стали мало платить?

– А у вас в органах – тоже целый штат ясновидящих. Только это не афишируется, – пожал плечами я. И нагло поинтересовался: – Ты будешь мне помогать?

– В чем?

– В моем расследовании, конечно!

– Гениально, – покачала головою она. – Еще денег мне предложи.

– Я бы предложил, да ты все равно не возьмешь. Но как насчет бартера? Мы с тобой можем – делиться информацией.

Она уже приготовилась ляпнуть что-то очередное, скептическое, но я перебил:

– Между прочим, мы с тобой вдвоем можем горы свернуть. Ты посмотри: все громкие дела последних лет! Исчезновения детей, бизнесменов – когда ни человека, ни тела! Я знаю как минимум пять случаев, когда трупы, тайно захороненные преступниками, – были найдены с помощью экстрасенсов. Самых заурядных. А мои возможности – да ты сама знаешь! – в десятки, сотни раз больше. Я тебе не труп, убийцу найду!

Она улыбнулась почти по-матерински:

– Ты сейчас такой смешной, Данилов.

– Варька, – я позволил себе фамильярность, – хочешь сделать меня счастливейшим человеком из смертных? Признайся. Ты использовала смерть Нетребина только как повод, чтобы увидеться со мной?

– Высокого же ты о себе мнения, – улыбнулась она.

– Мы с тобой встретимся – еще раз? Не по поводу расследования – просто так?

– Возможно.

– Когда?

– Я тебе позвоню. Спасибо за ланч. – Она поднялась.

Мужчины за соседними столиками провожали ее взглядами.

А я уверился окончательно: жить без нее не смогу.


Варвара Кононова уже много лет имела дело с загадочными, таинственными и паранормальными явлениями, однако – вот парадокс! – сама в чудеса не верила. Упорно пыталась даже самое удивительное (бегство того же Данилова из запертой комнаты, например[2]) объяснить с позиций материализма. Ладно, она готова была признать, что кое-что, вне физических законов, все же существует: биополя, высокоразвитая интуиция. Но за совсем уж невероятными, «как в сказках», чудесами – всегда пыталась отыскать мошенничество (и, как правило, находила).

Но в тот день с ней тем не менее произошло удивительное.

Варя пришла на службу, как всегда, к восьми тридцати. Решила просмотреть полицейскую хронику за последнюю неделю. Времена, когда странички с оперативными сводками выплевывал факс, давно канули в Лету. Кононова уже давно читала новости с экрана компьютера. И тоже давно – по личной инициативе! – данную опцию усовершенствовала. Написала простенькую программку, и теперь фамилии всех фигурантов криминальной хроники обязательно сверялись с базой данных конторы. Содержала она – вдумайтесь! – более трех миллионов фамилий, потому весьма часто случалось узнать любопытное. Что задержанный нынче утром за мошенничество в особо крупных размерах бизнесмен М. в 1979-м лохматом году привлекался за спекуляцию, а устроивший безобразную пьяную драку музыкант Н. – в эпоху, когда существовали ЛТП, – проводил в них немало времени.

Вот и фамилия убитого бизнесмена Нетребина оказалась выделена на экране желтым маркером, что означало: контора в свое время проявляла к нему внимание.

Варя полезла в базу данных за деталями. Факты оказались любопытны и даже в какой-то степени входили в сферу ее интересов. Но только относились они – к давно минувшим дням. А главное, замешанным в темных делишках оказался не сам убитый Нетребин – но его отец, тоже умерший, причем давно.

«Вряд ли смерть сына связана с той, давней, историей», – решила для себя Кононова.

Но выбросить из головы убийство на бульваре не получалось никак. «Почему Нетребин-младший шел в тот день из офиса пешком? Простое убийство по хулиганке? Но в таких случаях бьют обычно бутылкой, палкой или арматурой – что найдут под рукой. Значит, преступление тщательно подготовлено? Но почему тогда преступник использовал нож?.. Опасно, несовременно и вообще глупо. Варька, да что тебе до этого? Пускай полиция разбирается!»

Вроде бы уговорила саму себя. Но дальше – сама не ведая, почему – вдруг встала из-за стола и поняла: она поедет туда прямо сейчас. Ей обязательно надо своими глазами посмотреть на место преступления.

«Опомнись? Зачем?! – пыталась охолонуть себя Варя. – Даже если браться за дело – с другого нужно начинать! Какой мне смысл сейчас тащиться туда, где Нетребина убили?»

Но вернуться за рабочий стол не смогла. Будто кто-то сильный и властный схватил за волосы – и повлек за собой, не давая ни шанса воспротивиться.

А первым человеком, кого она увидела на месте убийства, подле нескольких печально лежавших на песке гвоздик, оказался Алексей Данилов. И рядом с ним – какая-то женщина.

Вот так обоснование ее с ним сегодняшней встречи за бизнес-ланчем нашлось само собою.


1954. Нетребины

Телогрейка. Кепка. Изрядно разбитые кирзачи. Вещмешок за плечами.

Таким в начале апреля тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года сошел в Москве с поезда сорокалетний Степан Нетребин. В Абакане, откуда он начинал свой путь, мужчина своим внешним видом особо не отличался от окружавшего его народонаселения. На Ярославском вокзале столицы Степа тоже выглядел более-менее органично, хотя уже там, наряду с бабками в ватниках, встречались дамы в элегантных драповых пальто и каракулевых пирожках. Попадались на привокзальной площади и мужчины в отглаженных брюках, водопадами ниспадающими на лакированные туфли безо всяких признаков калош.

Нетребин приобрел за полтинник бумажный билетик и, споткнувшись на эскалаторе, спустился по лестнице-чудеснице в глубь метро «Комсомольская». В метро Степан оказался впервые в жизни. Когда его арестовали, в Ленинграде подземного транспорта еще не существовало, а в Первопрестольной ему до сих пор бывать не доводилось.

Он вообще многое утерял в своей жизни. Лучшие мужские годы, от четвертака до сороковника, провел за колючкой. Еще спасибо, что выпустили. И спасибо, что не погиб – как миллионы его ровесников: в лагерях, тюрьмах или на войне. И вот теперь, с ума сойти, удалось до Белокаменной доехать, метро с эскалаторами повидать! И, возможно, подбросит ему судьба неслыханное счастье, о котором он мечтал, конечно, но даже на него не надеялся: он встретит четырнадцатилетнего сына, которого еще не видал.

Подземный метровокзал поразил Нетребина своим величием. Бронзовые капители, огромные колонны, множество мозаик, и на них счастливые рабочие и Сталин – все это дворцовое великолепие буквально сбивало с ног бедного провинциала, вчерашнего зэка. Народ вокруг сновал, не обращая внимания ни на великолепие советского храма, ни на сраженного дворцом приезжего. Слава богу, не попалось по дороге милиционеров. Документы у Степана были почти в порядке: и справка об освобождении, и проездной билет до станции Кошелково. И все равно вопросы возникли бы: что это он делает в Москве? Почему не следует незамедлительно в пункт, ему предписанный, за сто первый километр, в город во Владимирской губернии?

В поезде он доехал до «Калужской»[3], а потом вышел из подземелья и долго трясся на автобусе по улице Калужский вал[4] на окраину города, ориентируясь по указаниям, что прислал в письме Юрочка. Мысль о сыне дала ему сил выжить в лагерях. Теперь он был близок к исполнению своей почти несбыточной мечты: увидеть его.

На самой границе Москвы, у Калужской заставы[5], Нетребин вышел из автобуса. Дом, в котором, судя по адресу, проживал со своей новой семьей Юра, тоже был похож на дворец. Таких Нетребин раньше не видел – разве что в юности, в Ленинграде: оставшиеся от царского режима. Но эти-то дома на Калужской заставе были совсем новые, советской постройки. Два многоэтажных здания покоем располагались у дороги, встречая каждого, кто въезжал в столицу со стороны области (Степан приехал с тылу, со стороны города).

Нетребин вошел во двор нужного ему дома. Ясно было, что жили здесь не простые советские люди, а наиболее ценные для власти товарищи. Степа сориентировался по монументальным табличкам с цифрами на парадных, определил, какой ему нужен подъезд – но внутрь не пошел. День будний, каникулы уже кончились, мальчик наверняка в школе. Он подождет. К тому же не хотелось встречаться с Еленой и тем более с ее новым мужем.

Степан присел на лавочку, закурил. Денег, что он получил при освобождении, хватало не только на махру, но даже на папиросы. Времени у него тоже полно. Поезда, проезжающие Кошелково, отправляются из столицы почти каждый час. Он в любой момент сможет убраться.

Степа все думал: как они встретятся с сыном? А вдруг его любовь к нему, которой он себя тешил все время заключения и которая помогала ему оставаться человеком, – не более чем иллюзия? Вдруг сын и не нуждается в нем вовсе, а письма его были простым проявлением милосердия, внушенным матерью (ведь Елена – добрая женщина)?

– Папа? – вдруг услышал он тонкий, ломкий голос. Степан вскочил со скамейки – и немедленно подросток, нескладный, в мешковатом не по годам пальто, бросился к нему. Мальчик обнял его обеими руками за туловище, прижался щекой к ватнику – пахнущему табачищем, поездом, мужчиной. Нетребин-старший только и мог видеть, что затылок парня и висевший за его спиной ранец. И чувствовать исходящий от его головенки запах детства – в который, впрочем, уже вплетались несколько козлиные ноты зарождающейся мужественности.

– Папочка, ты ко мне наконец приехал, – удовлетворенно проговорил подросток.

Комок подступил Степе к горлу.

– Да, мой дорогой, да. Дай я рассмотрю тебя.

Он взял мальчика за плечи и слегка отстранил его. Сын находился в том возрасте, когда дитя вот-вот станет юношей – но это «вот-вот» еще не наступило. Щеки пока нежные, без всяких признаков даже пушка, глаза юные, невинные. А главное: мальчик был похож на Степана. Никто бы не усомнился, что он – его сын. И при наружном сходстве ребенок выглядел в то же время его улучшенной, дополненной копией: он оказался уже и выше ростом, и шире в плечах. И красивее, рельефней выглядело его лицо, и жестче губы, и глаза не зеленовато-бутылочные, а ярко-синие.

– Хорош, – искренне проговорил Нетребин. Сын и впрямь, помимо внешнего сходства, был пригож собой, высок, мускулист. – Спортом занимаешься?

– А то! – солидно отвечал мальчик. – Футбол, бокс.

– Ох! – спохватился отец. – Я же тебе гостинцев привез!

– Папа, а зачем же мы стоим здесь? Пойдем домой!

– Ох, нет, мне неудобно.

– Да ты не бойся! Мамы все равно нет. А Викентия Михайловича и подавно. Он в Генеральном штабе работает, приходит чрезвычайно поздно. Я один, у меня ключ от квартиры имеется.

– Тем более! Что же я своим видом лагерным буду вашу квартиру поганить?

– Ну, пап! – просящим тоном протянул мальчик.

– Нет, извини, не пойду. Вот смотри, что я тебе из Сибири привез. – И он раскрыл свой сидор, залез в него и стал доставать подарки – а кроме них, в вещмешке ничего толком и не было. Разве что бритвенный набор и кусок завернутого в тряпицу сала (им Степан питался четыре дня в поезде).

– Вот, гляди, свистулька, – протянул он сыну. – Я понимаю, что тебе уже, наверное, она не по возрасту. Но там с подарками негусто, а это я сделал своими руками. Я последние годы столяром работал. А вот, смотри, мешочек: здесь кедровые орехи, сам для тебя собирал. Ну, и вот, в банке дикий мед. Это для вас с мамой. Ну, и Викентия вашего Михайловича тоже угостите. Я в тайге этот мед насобирал. Не в организованном улье, а в дуплах. Вы ведь учили, конечно, в школе: бортничество, как у древних людей.

Нетребин-старший никак не мог взять в разговоре с мальчиком нужный тон. Не понимал: как с ним говорить? Как со взрослым? Или как с малышом? Или как-то по третьему образцу? Он вообще уже почти пятнадцать лет практически не разговаривал ни с женщинами, ни с детьми. Общался в основном с мужчинами. Преимущественно с заключенными.

Зато Юра откуда-то (природное чутье, наверное) понимал, как разговаривать с появившимся вдруг на четырнадцатом году его жизни отцом.

– А куда ты, папа, собираешься сейчас? – Спросил он. – К нам ты не хочешь – а где думаешь жить? У нас ведь огромная четырехкомнатная квартира, и гостиная обычно пустует. Ты мог бы поселиться пока у нас. Дядя Викентий не будет против, мы уже с ним обсуждали этот вариант.

– Ну что ты, Юра! – воскликнул Степан. «Еще не хватает, чтобы я жил у «дяди Викентия»!» – У меня же командировка. Мне нужно как можно скорей прибыть в Кошелково, на местный химкомбинат.

Тот документ, по которому Нетребин-старший следовал в пункт назначения, назывался не командировкой, а «справкой об освобождении», но он решил не вдаваться в подробности. Перед встречей с сыном загадал: если общение с ним сразу не заладится, он не станет больше совершать попыток сблизиться. Уедет, начнет работать, а сыну будет помогать материально и, как прежде, писать ему. Однако сегодняшняя встреча ясно показывала: мальчик и впрямь нуждается в нем. В нем – отце, живом, понимающем. Они ведь и внешне очень похожи были. Словно поставили перед Степаном диковинное зеркало, и он странным образом увидел юного себя самого – в школьной форме современного образца под драповым пальто.

Они проговорили с сыном во дворе дома, среди юных, недавно высаженных дерев, минут сорок. И Степа понимал: они с мальчиком настроены на одну волну. Тот действительно его ждал. И будет ждать в дальнейшем. И он единственный, после гибели брата, мамы и отчима, человек, что по-настоящему любит его и нуждается в нем. И эту любовь сорокалетнему Степе предстоит лелеять, и ее ни в коем случае нельзя потерять или предать.

Он наконец оторвался от общения, когда заметил: парень-то замерз. Руки стали красными, на носике капля. Москва, конечно, не Сибирь, да все равно в начале апреля колотун.

– Все, дорогой мой, – требовательно, по-отцовски скомандовал он. – Иди-ка ты домой. А то еще простудишься, заболеешь, мама нас с тобой заругает.

Последняя фраза совсем по-домашнему прозвучала, по-семейному. Будто они и впрямь отец и сын (но они и впрямь отец и сын!), а дома их ждет любящая их обоих мама (а вот это уже неправда, любящая она была лишь для одного из них – сына, любовь к первому возлюбленному давно истончилась и улетучилась). И чтобы дальше не рассиропиться, Степан постарался поскорей распроститься с парнем. Он пообещал написать тотчас, как устроится, обзаведется адресом. А потом и приехать: Кошелково от Москвы всего-то в паре часов езды. Он приедет, и они пойдут в зоопарк. Или в планетарий.

В Кошелково Нетребин ехал по приглашению Женского. После того как разогнали владиславльскую шарагу, того бросили на тамошний химкомбинат. Со временем он дослужился на комбинате до главного технолога, вот и вызвал теперь бывшего зэка.

Степану дали койко-место в общежитии: всего трое соседей по комнате; удобства и кухня – в конце коридора. А первой его должностью стала лаборант, пятьсот шестьдесят рублей оклад согласно штатному расписанию, зато прогрессивка и перспектива роста. Женский обещал в течение года максимум дать вчерашнему заключенному «итээровское» место. Но Нетребин и без того был счастлив: и от того, что за работу платили, и от того, что он может сам покупать продукты и готовить себе обед, и есть что захочет, и ему разрешено теперь ходить куда хочет и он может даже куда захочет поехать.

Жизнь Степана на новом месте стала постепенно налаживаться – причем по всем своим направлениям.

Из сомнительного вчерашнего зэка он постепенно превращался в безвинно пострадавшего. Хрущев тогда выступил с докладом на XX съезде партии. Про его антисталинскую речь ни словом не обмолвились газеты. Однако ее зачитывали на закрытых партактивах избранным членам КПСС – этого оказалось достаточным, чтобы о ней узнали все. И о том, каков мерзавец вчерашний кумир, сколько людей погубил. В пятьдесят седьмом Нетребина реабилитировали за отсутствием состава преступления. И посмертно реабилитировали Тему. Тогда же Степану власти втюхали новую полуправду – а если называть вещи своими именами, очередное вранье: его младший братишка скончался, дескать, в местах лишения свободы от сердечной недостаточности зимой сорок второго.

Тогда же сорокатрехлетний Степан получил должность химика-технолога на Кошелковском химкомбинате с окладом восемьсот восемьдесят рублей. И еще одно событие произошло в пятьдесят седьмом: он женился. Лагерь, как мы уже упоминали, на всю жизнь оставил отметку на его теле – Нетребин теперь, сколько бы ни ел, не поправлялся и при нормальном росте весом не достигал даже шестидесяти кило. Неволя свой рубец оставила и на его сердце. Во второй раз он собирался жениться – и женился! – на той женщине, которую ему не жалко было, случись что, потерять.

Простая добрая баба с претенциозным именем Виталина работала поварихой в столовой и имела в Кошелково свой собственный дом. Ходила мужской походкой – притом была милой и ласковой, особенно с возлюбленным Степаном.

Виталина осталось юной вдовой в двадцать два года – война выбивала мужское народонаселение того поколения еще с большею силою, чем лагеря. Детей завести она не успела. Урывала после войны по кусочку женского счастья то с командированным женатым офицером, то с колченогим военруком, который еще и с инспекторшей районо сожительствовал. А тут свалился на нее Нетребин – холостой, итээровец, хоть в годах и ранее судимый, зато порядочный. Понятно, что держалась за него Виталина хватко, обеими своими цепкими, но ласковыми ручками. Она бы и детишек Степе нарожала гроздь, на радость и чтобы мужика покрепче к себе привязать – да не давал им бог детишек.

Поэтому и не могла она ничего противопоставить, когда Нетребин говорил ей, едва ли не каждую субботу, придя с комбината: «Завтра я еду в Москву, к сыну». У Виталины сердце леденело, да и по хозяйству мужик по воскресеньям нужен – а что против скажешь? Ведь всякий раз у Степана находился свой особенный резон: то он обещал Юрочку в Политехнический музей сводить, то на открывшуюся ВСХВ[6], то требовалось с ним срочно химией (или физикой) позаниматься, подтянуть.

В собственных воспоминаниях о юности, да и по отзывам коллег, подростки в мыслях Нетребина представали ершистыми, обидчивыми, несговорчивыми, непослушными. Однако Юра в отличие от фантазий и представлений все время был ровен, спокоен, выдержан, рассудителен. Отличался не по-детски зрелым умом. Потому Нетребин общением с сыном наслаждался. Степану с ним было интересно, как ни с кем из сослуживцев и коллег. Ни жена, ни товарищи по работе не понимали его, как собственный, пусть и живущий в стороне, сын. С ним Нетребин готов был обсуждать самые серьезные житейские и даже политические или научные вопросы. Он мог попросить у мальчика совета и спрашивал и, что самое удивительное, советам в дальнейшем следовал. И задним числом убеждался, что рекомендации младшего по возрасту оказывались очень к месту и точны.

Впрочем, юный тоже часто у немолодого консультировался – в основном по вопросам мироустройства. И о девочках, девушках, женщинах. И о взаимоотношениях с друзьями. И о том, кем стать и как строить свою будущую жизнь и карьеру.

Практически на равных оказывались Нетребины старший и молодой в финансовых вопросах. Судя по всему, в новой семье Юрия ни малейшей нужды в деньгах не знали. Порой на культпоход юноше выделялось денег едва ли не больше, чем ассигновал на них отец.

Ни Елена, ни «дядя Викентий» общению мальчика с отцом не препятствовали. Неизвестно, что творилось в их душах, когда они отправляли Юрочку на еженедельные свидания с родным папашей. Может, так же, как Виталина, ревновали. А может, вздыхали с облегчением, оставаясь тет-а-тет в четырехкомнатной квартире, в которой имелись все удобства и даже телевизор. Так или иначе, практически каждое воскресенье начиналось у Юры Нетребина одинаково: ранней электричкой из Кошелково в столицу прибывал отец и звонил, из привокзального автомата в их квартиру, где наличествовал (большая редкость в те времена) домашний телефон. Исключением для каждонедельных поездок становились лишь обязательные для всех воскресники и совсем уж горячечные дни в конце года, когда комбинату требовалось выдать на-гора план.

Без особого напряжения для всех членов своей семьи, включая Степана, Юрий в пятьдесят восьмом поступил в институт. Средняя школа в те времена была совсем несредней. После курса десятилетки безо всяких репетиторов поступали хоть на физфак, хоть на филологический. Тогда в большой моде были физики: взлетали первые спутники, ракеты и разгадывались тайны атомного ядра – однако Нетребин-младший выбрал химию, подобно матери и родному отцу. В присущем ему легком стиле сдал экзамены на химфак МГУ. Помимо дополнительной зарубки гордости на общении Степана с Юрием это не сказалось. Они по-прежнему встречались едва ли не каждое воскресенье. Разве что стали вычитаться летние каникулы, когда юный Нетребин выезжал то на целину, то на подработку.

Своей работой, равно как и женой, Нетребин-старший запретил себе совсем уж увлекаться – опять-таки, чтобы снова не разочаровываться. В его жизни дважды случалось, когда он падал в работу с головой: в Ленинграде перед арестом и во владиславльской шарашке. И оба раза его самым грубым образом из любимого дела вырывали. Теперь он не давал себе влюбиться в ту работу, что делал на химкомбинате.

Правда, когда он только приехал в Кошелково, попытался подбить Женского продолжить эксперименты с несостоявшимся «исталом» – однако тот коротко сказал: «Забудь». Потом, когда они сошлись короче, старший приятель рассказал Степану: тогда, в сорок девятом, начальник шарашки Орлов поведал ему, что запрет на дальнейшие эксперименты со стимуляторами шел с самого верха – так же, как в самой высокой инстанции запрещали в те годы генетику, кибернетику, социологию, педологию.

И все-таки для Степы не любить свое дело оказалось трудней, чем не любить женщину. Когда с культом личности, то есть с мертвым Сталиным, начали сводить счеты по любому поводу, Нетребин снова предложил все тому же Женскому пробить былую тему, возобновить работу, в исправление ошибок тяжкого прошлого. Начальник наконец внял – написал записку и подал ее наверх. Бумага долго странствовала по коридорам власти, но в конце ответ оказался отрицательным.

В своей привычке обсуждать все, и даже сокровенное, с сыном Степан рассказал о бывшей своей теме и ему. Да, некогда, в шарашке, исследования стимуляторов шли под грифом «строго секретно». Но с тех пор как тематику закрыли, минуло почти десять лет, и Нетребин-старший полагал, что большой беды не будет, если он приоткроет перед мальчиком завесу тайны, упредив, что болтать об этом ни с кем не следует. Юрочка слушал об опытах во Владиславле завороженно. Во многом именно желание походить на отца и продолжить его дело подвигло, кстати говоря, сына поступать на химфак.

Однако первые каникулярные турпоходы – с друзьями по родной сторонке – заставили Юрия думать, что он совершил ошибку. Он с таким рвением собирался, готовился к путешествиям и с такой самозабвенной радостью в них участвовал, что вдруг решил, что, пожалуй, выбрал себе неправильную профессию. Ему бы стать геологом или географом. Проводить времена в странствиях по Союзу (о загранице в ту пору даже не мечтали) – вот его предназначение.

Юра поделился с мамой, отцом, дядей Викентием. Все трое самых близких взрослых оказались демократами. Все трое, не сговариваясь, сказали: как ты решишь – так и будет. Хочешь сменить профессию – пожалуйста. Бросай химию, готовься, поступай хоть на геологоразведку, хоть на географию. Дружный хор взрослых, давших Юре карт-бланш действовать как он захочет, заставил его задуматься. Все-таки он отучился химии четыре года. У него на факультете появились друзья, преподаватели его любят, он имеет уже перспективы. А на геофаке придется все начинать сначала. Юра помыслил-помыслил, а потом решил все оставить как есть.

К тому же отец в шестьдесят втором году вдруг, вдохновленный то ли выносом Иосифа Виссарионовича из Мавзолея, то ли полетами в космос и испытанием супербомбы, предложил Юрию, под большим секретом, все-таки начать совместно работать над стимулятором, запрещенным тринадцать лет назад. К тому времени Женский уже умер, а Степан стал заведующим лабораторией Кошелковского химкомбината с окладом сто двадцать рублей (новыми)[7]. У него появилась возможность, пользуясь сэкономленными или выписанными специально препаратами, проводить по вечерам, ночам, в свободные минуты эксперименты по синтезированию новых веществ.

Предприятие было опасным. Любая внезапная проверка – и Степан бы лишился работы или даже скорее попал под уголовную статью. А проверить его мог кто угодно: руководители комбината, партийное, профсоюзное начальство, главк и министерство, народный контроль и контроль партийный, а также горком, райсовет, не говоря уж о МВД, КГБ и их представителях на местах. Однако, рассудил Степан (и оказался в итоге прав), к сорок пятой годовщине советской власти и к XXII съезду партии оказалось, что они (власть и партия) столь часто и столь больно били по рукам советскому народу, отбивая у него охоту к любой инициативе, что никто уже и представить не мог, что простой человек, битый и ломаный системой, решит подпольно (!), втайне от всех (!) производить некие не согласованные с начальством и несанкционированные опыты.

А вот поди ж ты! Нашелся один такой вчерашний зэк.

Степана-таки подвигла на запрещенную работу простая мысль, вдруг пришедшая ему в голову: мне скоро пятьдесят. И скоро предсказанный Каревским роковой шестьдесят четвертый. «А это значит, позади не просто большая и лучшая часть моей жизни. Позади, быть может, вся моя жизнь. И что же останется после меня? Два уголовных дела – в Ленинградском городском и Владимирском областном архиве КГБ? Росписи в ведомостях на зарплату в Кошелковском комбинате? Сын? Ну да, сын. Хороший парень. Но вырастил его, если быть справедливым, совсем не я. До четырнадцати лет я его даже не видел. А главное: неужели сын окажется одним-единственным моим достижением?»

И вот тогда Нетребин взялся за работу. И пригласил сына в свою лабораторию на полставки, на ту же должность, с которой начинал в пятьдесят четвертом, – лаборанта. С тайной мыслью, конечно, что Юрочка сможет продолжить его дело.

Совсем по-иному они организовывали в Кошелкове исследования в сравнении с владиславльской шарашкой. Тогда была несвобода, тюрьма – зато любые нужды в реактивах, технике, людях выполнялись немедленно и беспрекословно. Теперь Степе приходилось ловчить, жулить, выгадывать, чтобы выписать или сэкономить необходимые химикаты. Тогда, за решеткой, обычно радовались, если удавалось сачкануть, пофилонить. Теперь надо было ухищряться, чтобы трудиться.

Они с сыном опасались всех вокруг – а стукнуть мог любой. Ночной вахтер, зашедший в лабораторию на огонек. Народный контроль, выявивший перерасход реактивов. Сотрудник лаборатории, наткнувшийся вдруг на небрежно спрятанный левый лабораторный журнал.

Однако судьба очень часто сопутствует наглым и отчаянным. Без помощников, по памяти, Степан синтезировал и воссоздал тот препарат, который некогда в порыве гибельного восторга презентовал самому Сталину бывший полковник Орлов. И тут оказалось: не случайно именно сейчас решил оставить свой след на Земле Нетребин-старший. И не только в предсказанном шестьдесят четвертом дело. Наверное, человек сам начинает ощущать внутренним чутьем свой внутренний непорядок – когда любые врачи и анализы еще слепы и глухи.

Заканчивался год шестьдесят третий. Юрий успел защитить диплом и поступить к отцу в лабораторию на должность лаборанта на полную ставку. Нетребин-старший, чтобы сыну не мотаться каждый день в Москву и обратно, даже прописал его временно в общежитии, в комнате всего на двоих. И вот тогда-то Степана стал беспокоить ничтожный бронхит. Сделали рентген, послали на анализы. Потом заставили лечь, прямо-таки руки выкрутили, в больницу. А затем его выписали, но в день выписки Виталина долго разговаривала с глазу на глаз с завотделением, а после, уже дома, тайком плакала.

На следующий день Степан расколол ее – сказались уроки энкавэдэшников и эмгэбэшников, коловших его соответственно в сороковом и сорок девятом. А может, Виталина разоткровенничалась перед ним для того, болезненно подумал в первый момент Нетребин, чтобы вдосталь порыдать и попричитать? Диагноз, что она озвучила для него, оказался прост и страшен: рак легких, прогноз неутешителен, и осталось ему от силы три-четыре месяца.

Степа потом вспоминал, что в самый первый момент, когда супруга объявила приговор, он почувствовал облегчение и даже радость. Во-первых, потому, что любая неопределенность все-таки страшней даже самой страшной определенности. А еще потому, что теперь великолепно решился вопрос: каким образом испытывать заново синтезированный препарат. Никаких проблем: он с полным правом может экспериментировать на себе. Единственное, что надо: для чистоты опыта не принимать никаких лекарств из числа тех, что пропишут ему для борьбы с раком.

Сын договорился у себя дома, что перевезет в Кошелково магнитофон – имелось в руководящей семье и подобное чудо-техники. Мама и ее муж Юрочке всячески потакали и возражать против его просьбы не стали. Поэтому однажды персональный водитель Викентия Михайловича вместе с книгами Нетребина-младшего доставил в кошелковскую общагу двадцативосьмикилограммовый «гробик»: ленточный магнитофон «Днепр-9». Именно на него стали записывать отец с сыном свои опыты с экспериментальным препаратом.


Наши дни. Алексей Данилов

Я оставил пока магическую цепочку дат и таинственную последовательность смертей в семействе Нетребиных. Решил начать с современности. С гибели ювелира – Нетребина-младшего. И первым делом мне захотелось отправиться не в офис Нетребина на Волхонке, а в один из его ювелирных магазинов.

Мне даже легенды придумывать не пришлось. Что может быть естественней, чем влюбленный мужчина у витрины с бриллиантами? Он сомневается, растерян, слегка раздражен. Мыслей рой: сколько денег на нее потратить? Не зря ли стараюсь? Понравится ли ей (это в последнюю очередь)?

Варвара, моя краса, к золоту, похоже, была равнодушна. На пальцах – ни единого перстенька, в ушах – скромные, потемневшие от времени «гвоздики» – наверное, подарок родителей на окончание школы или поступление в институт. Плюс характер властный, суровый. Да, сегодня девушка дала слабинку, показалась мне беззащитной и очень женственной, но все равно я с трудом представлял, как подступаюсь к ней с бархатной коробочкой. Может и не принять. А уж дорогое украшение отринет стопроцентно, должностное мое лицо.

Я улыбнулся. Вспомнил русую косу, пронзительные очи, упрямую морщину меж бровей (обычные девчонки туда ботокс колют или хотя бы стараются не хмуриться – а Варваре моей все равно).

Догадается она, что я работу с личным совместил? Что решил купить ей подарок в одном из магазинов Нетребина?

Варвара-оперативник, конечно бы, просекла. Но взгляд у нее вчера, когда мы прощались, был совсем не полицейским. Я понял, что устала она быть роботом-силовиком, носить брюки, говорить резкости. И не удержится. Кольцо – с зеленым гранатом или бирюзой, под цвет своих неописуемых глаз, – возьмет. А потом будет страдать. Что предала свою дурацкую службу, завязала отношения с объектом. Позволила себе не играть с мужчиной, а положиться на него.

Да уж, мне не стоило ждать – если я останусь с этой девушкой! – легкой жизни. Вряд ли у нас с ней получится идеальная семья, и борщей, по крайней мере, каждый день от нее не дождешься. Но все равно она стоила тысячи милых, послушных, домашних кошечек.

…Магазин Нетребина ничем не отличался, на мой непросвещенный взгляд, от сотни других, на одно лицо, ювелирных. Золото слепило глаза, за прилавками скучали средних лет продавщицы, в дальнем углу склонился над кроссвордом охранник.

Меня, единственного покупателя, встретили без восторга.

– Я могу вам помочь? – неохотно поднялась навстречу мне одна из торговых дам.

Охранник и вовсе взглянул досадливо. Но кроссворд отложил.

– Спасибо, пока не надо.

Я прежде решил присмотреться и двинулся вдоль прилавков. А ничего ведь не изменилось – с давних-предавних времен, когда я, юнец, выбирал колечко для своей первой (и как тогда думал, единственной!) супруги. Да что там: когда меня, совсем мальца, в ювелирный однажды взяла с собой мама, украшения выглядели точно так же, как сейчас: бесконечные ряды колец с нелепыми золотыми обмотками, обкрутками, завитушками и нашлепками. Безвкусные серьги, напоминавшие червей на крючках. Кулончики в виде знаков зодиака, а также змей, пауков и ящериц. Единственное, что изменилось со времен застоя, – появилась полка с крупной табличкой «ДЛЯ ВЕРУЮЩИХ» (кресты, а также иконы).

«Неужели Нетребин сделал свои миллионы на этом?» – недоверчиво подумал я.

– Вы что-то конкретное ищете? – решила еще немного поработать продавщица.

«Купит сейчас обручалку за тыщу семьсот сорок. Семнадцать рублей прибытку, смех!» – без труда прочел я ее незамысловатую мыслишку.

И поспешил успокоить женщину, спросив:

– А эксклюзивные, дорогие украшения у вас есть?

– На какой бюджет? – сразу оживилась та.

«Десять тонн потратит, и то вряд ли!» – швырнуло в спину насмешливое, от охранника.

«Психолог ты, дядя, никудышный».

Продавщица верила в меня больше. Подвела к прилавку, где теснились аляповатые, слепящие глаза, массивные кольца. Доверчиво вручила самое искрящееся. Подглядывая в бумажку, затарабанила:

– Состоит из пятидесяти шести бриллиантов общим весом два с половиной карата, суммарный вес золота почти тринадцать грамм, чистота камней в диапазоне Vs2-Si1, цвет класса HI…

– Цена вопроса? – строго вопросил я.

– Двести двадцать тысяч.

«Варя меня с ним просто вышвырнет. И не только из-за цены».

Я поморщился – кольцо выглядело совершенно безвкусным.

– Для вас дорого, – вынесла вердикт продавщица.

– Не в этом дело, – осторожно произнес я. – Просто моя, мм… подруга – дама очень эффектная, можно даже сказать, капризная. Она не любит типовых, с конвейера, вещей.

Эвфемизм для простого русского заявления: «В жизни я этот кошмар самоварный не куплю!»

Однако тетечка взглянула на меня уважительно. Протянула:

– Понимаю… А как вы относитесь к авторской работе?

– Это было бы интересно.

– Возможно, я смогу вам помочь, – важно откликнулась она.

Обернулась ко второй хранительнице прилавка, велела:

– Анастасию Эрнестовну пригласи.

А мне великосветским тоном предложила:

– Чашечку кофе пока не желаете?

Что ж, пока все шло точно по моему плану. Я немного понаслаждался своим превосходством. От силы десять минут в магазине провел – и уже буду встречаться с важной бриллиантовой шишкой.

Судя по тому, что с продавщиц мигом слетело полусонное забытье, а кроссворд охранника бесследно исчез, Анастасия, эффектная чернобровая дивчина, действительно располагалась на верхушке магазинной иерархии.

Красотка окинула меня быстрым, оценивающим взглядом. Мой скромный (но, естественно, дорогой и качественный) наряд в заблуждение ее не ввел – поощрительно улыбнулась, проворковала:

– Мне сказали, вы ищете для своей дамы нечто особенное?

«Черта с два он, папик, не купит ничего. Дьявол, кто этот парень на самом деле?! Опять мент? ФСБ? Глазищами так и шарит. Зачем он здесь?! Что ему нужно?!»

«Милая, что ж ты так разволновалась»? – почти отечески, мягко, произнес в пространство я.

Прием сработал. Лицо красны девицы смягчилось, сквозь улыбку-гримасу проступили человеческие черты.

– Расскажите мне – в двух словах – кому мы покупаем и что, – попросила она.

– А вы, простите?.. – Я взглянул вопросительно.

– Директор магазина. – Анастасия вручила мне визитку.

Обычная картонка, наверху – логотип ювелирной компании «Бриллиантовый мир», ниже – адрес магазина, ее фамилия и должность.

Но едва я коснулся карточки – пальцы свело судорогой, еле смог побороть дрожь. Неужели оно? Едва забросил невод – сразу золотая рыбка?

Что-то имелось очень тревожное в девушке. Опасное, настораживающее. Красотке – я не сомневался ни секунды – было чего бояться. И что скрывать. Первое, что в голову пришло: она – любовница Нетребина. Запросто: привлекательна и для директора магазина очень молода, не старше тридцати.

А может, не просто любовница – она и убила? Но зачем ей убивать своего босса? За то, что отказался развестись и жениться? Или дело не в личном, а в бизнесе?

Хотя что я спешу, гадаю? Поговорить с ней о чем угодно – и аппетитная штучка расскажет мне все сама.

Пока что следовало убедить ее, что ровно никакой опасности я не представляю.

Я изложил свою легенду (почти во всем правду!) Что человек я обеспеченный, но личная жизнь (все работа, работа!) долго не складывалась. И вот наконец встретил девушку – необычную, гордую, очень самостоятельную. Наши отношения пока только завязываются, покупать кольцо с бриллиантом преждевременно, да она и не возьмет. Найти бы нечто совсем особенное, ошеломляющее, но не вызывающе дорогое.

Настя слушала очень внимательно, кивала. Вдруг спросила:

– Ваша избранница юбки любит?

Я напряг память:

– Нет. Ни разу ее в них не видел.

– А волосы красит?

– Э-э… у нее коса. Русая, очень длинная, – растерялся я.

– Типично мужской ответ, – рассмеялась директриса. И выстрелила новым вопросом: – Она работает, учится?

– Работает.

– Где?

– Мм… в одной государственной структуре.

– Значит, чиновница. В брючках – и с косой, – задумчиво протянула красотка. – Интересный типаж.

«Услышь тебя Варя – убила бы на месте!» – мелькнуло у меня.

Вслух произнес:

– Ей бы, наверное, понравилось кольцо, как у вас.

Безымянный палец директрисы обвивала изящная серебристая змейка с глазками-бриллиантиками.

– Это штучная вещь. – Анастасия сняла украшение, протянула мне.

Я чуть задержал ее руку в своей.

«Показалось мне, что под меня копает. Обычный влюбленный тюфяк», – прочитал я ее мысль.

– Мы работаем с несколькими независимыми ювелирами, – пояснила директорша. – Они продают в том числе и авторские произведения. На витрине их работ нет, но я могла бы показать вам каталог.

– С огромным удовольствием!

«Почему они все обязательно являются в обед?»

– Может быть, сходим вместе на ланч? – подхватил ее мысль я.

– Что вы, я не голодна! – захлопала глазами красавица.

И обдала меня новым приступом страха: «Что он прицепился?! Просто не могу, не могу уже больше! Лучше умереть, чем такая жизнь. Трястись, вздрагивать. Ежедневно, ежечасно, от любого шороха!»

Поспешно извлекла из-под прилавка каталог, протянула мне:

– Вот. Каждая работа – в единственном экземпляре, диапазон цен – широчайший. От ста долларов и до бесконечности.

– А если мне что-то нравится, – я зашелестел страницами, – как мы действуем дальше?

– Изделие могут привезти в магазин, – пожала плечами она. – Но это долго. Есть другой вариант: я даю вам координаты того ювелира, чьи изделия вам приглянулись. Вы сами звоните ему и обо всем договариваетесь.

– Это ваш официальный бизнес? – заинтересовался я.

И навострил уши.

Но на сей раз она не испугалась.

«На, подавись!» – поймал я волну.

А вслух Анастасия с укоризной произнесла:

– Ну, разумеется. Ювелиры – зарегистрированы, как индивидуальные предприниматели, налоги добросовестно платят. А мы – если находим для них клиента – получаем свой процент. Все прозрачно. Все довольны.

– Отличная идея, – похвалил я. – Ваша?

– Нет, – неохотно призналась девушка. – Этим Микаэла Евдокимовна ведает. Наш директор по развитию.

«Чертова крокодилина!»

Я прикинулся дурачком:

– Но раз вы, Настенька, – директор магазина, эта женщина подчиняется вам?

Красотуля поджала губы:

– В нашем холдинге – семнадцать торговых точек, по всей стране. И мы все – просто наемные сотрудники. А Микаэла Евдокимовна – сидит в центральном офисе. Осуществляет общее руководство. Владеет серьезным пакетом акций. И входит в совет директоров.

«Если, сучка, вдруг удумает запрос в Екатеринбург послать?! С нее станется! Конец мне тогда…»

«Темные дела тут у вас, в златом королевстве», – подумал я.

Вот и первая просьба для Вареньки: нужно как можно быстрее проверить нервную директрису ювелирного магазина.


Я ожидал, что ювелир окажется бородат и вальяжен, а мастерская его будет похожа на музей. Однако в реальности все оказалось скучнее: всего-то закуток в захудалом торговом центре, по соседству с металлоремонтом и химчисткой. И парень, что хозяйничал здесь, никак не походил на творца (с большой буквы «т») – скорее мелкий, не шибко удачливый предприниматель. Озадачил он меня первым же вопросом:

– Вы, правда, что ли, побрякушку из каталога хотите взять?

– Да, колечко в виде молнии. Я же вам говорил.

– И мой телефон вам Малеванная дала? – продолжал допрос парень. – Из ювелирного на Цветном бульваре?

– Да, а…

Ювелир перебил:

– Как она выглядит?

Интересный получался разговор.

Я усмехнулся:

– Весьма неплохо. Стройная шатенка, глаза голубые, на правой щеке родинка.

Мысль его мне пока поймать не удавалось. Очень сложно: когда человек суетится, избегает смотреть в глаза да еще отделен от тебя пластиковым стеклом.

– Ладно, поверю на слово, – неохотно откликнулся парень. – Но «молния» вам не понравится.

Он быстрым движением швырнул мне в ладонь серебряное колечко – его руки я коснуться даже не успел.

М-да, фотографы, что снимали изделие для каталога, явно постарались. На картинке безделушка выглядела интригующе, эффектно, почти символично: молния, указующий перст… Но сейчас – я смотрел на кривоватые грани тусклого серебра и понимал: девчонка-школьница безделице была бы рада. А вот Варя… Единственное, в чем можно не сомневаться: точно уж не испугается, что я пытаюсь ее подкупить.

Тут и первая мысль поймалась: «Хотя б за штуку «деревянных» впарить – и то хлеб».

В то время как в каталоге значилось: «5499 рублей».

Я решил потянуть время. С любопытством спросил:

– А кто это колечко сделал? Вы?

– Ну… типа. – Парень смутился.

– А еще что-нибудь из вашего показать можете?

Ювелир оживился:

– Ценовой диапазон?

– Нормальный, – усмехнулся я. – Не за штуку «деревянных».

Он взглянул с уважением:

– Брюлики интересуют? Все чистяк, с сертификатами!

«Если подстава – Настьку урою!» – прилетела ко мне очередная чужая мысль.

А продавец метнул на прилавок продолговатую бархатную коробочку, полную золотых побрякушек.

Здесь действительно имелась парочка элегантных вещиц. Особенно мне приглянулась очередная вариация на тему молнии: милое колечко белого золота с камушками-всполохами из рубинов. Под Варины серо-зеленые глаза, правда, не подходила, но под ее суровый, громовой характер – очень даже.

– Сколько? – спросил я.

– Десять штук. Долларей, – мгновенно откликнулся парень.

– Ничего себе! – вырвалось у меня.

– Так авторская работа! Единственное в своем роде! Рубины – чистейшие! – загорячился он.

Чужое волнение мне всегда на руку.

«Нетребин сказал: за шесть сольешь – молоток. До семи, значит, можно спокойно падать».

Ага. Уже интересно. А с чего было Нетребину – не выставить спокойненько молнию с рубинами в одном из своих магазинов?

– Это бэушная, что ли, вещица? – Я повернулся с колечком в руке к свету.

– Глаза разуй! – С ювелира слетели остатки свойственной профессии респектабельности. – Не видишь, что ли: новье! Ни царапинки! Пломба висит! Хочешь – на экспертизу отдадим!

«Давай, лопух, решайся!»

Я вернул кольцо на прилавок. Покачал головой.

– Я почти такое же в магазине видел. Вдвое дешевле.

– Да что ты гонишь! – окончательно взъярился парень. – Гранаты ты мог в магазине видеть, гранаты – в серебре. А тут белое золото с рубинами. Да одни камни – на шесть штук тянут. А желтушка? А работа?!

«Возьмет, возьмет! Настька бы иначе не прислала!»

Но я не спешил.

– А кто производитель?

– Сказал же тебе: авторская работа. Частная ювелирная мастерская. Камни – Де Бирс. Золото якутское. Пайка эксклюзивная.

– Может, оно ворованное? – продолжал занудствовать я.

– Я, по-твоему, совсем идиот! – закатил глаза ювелир. – У меня точка официальная, лицо юридическое, проверка за проверкой, а я буду краденое продавать!

«Можно и до шести упасть. Вдруг получится все себе оставить? Нетребин был, а теперь и сплыл, Мика носу не кажет, документов никаких не осталось».

Я еще раз оглядел кольцо. Представил, как сверкает, красными всполохами, молния на Варином пальчике.

И твердо произнес:

– Ладно, уговорил. За четыре возьму.


Дома я долго смотрел на изящную вещицу. Любовался. Представлял Варино лицо – когда надену молнию белого золота ей на пальчик. Что душой кривить, слегка гордился собой. Предвкушал.

Потом отогнал мысли о личном. Задумался над своим расследованием. Как, черт возьми, связать в единое непонятные страхи директорши магазина, темные делишки частного ювелира – и роковые, с интервалом в двадцать четыре года, смерти в семье Нетребиных? Не мог я представить себе, допустим, мстителя, кто убивает за дела давно минувших дней. Да и, получается, этот мститель – не один? Вечной жизни нет, не мог единственный человек убить и деда, и отца, и сына.

А если Михаил Юрьевич погиб – из-за своей профессиональной деятельности во времени настоящем, тогда кто и зачем отправил ему открытку с непонятным стихом: «Твой черед. Настал твой год»? Просто хотели деморализовать, испугать, выбить из колеи? Но для этого врагу нужно было как минимум знать историю семьи Нетребиных.

Я решил: в следующую нашу встречу с Варей рассказать ей про роковые даты. Спросить ее совета – и компетентного мнения.

А ночью, когда уже засыпал, я вдруг совершенно отчетливо расслышал гневный выкрик:

Вы – ваша проклятая семейка! – сломали всю мою жизнь!

Голос был женский. Совершенно мне не знакомый.

Я встрепенулся. Высшие силы явно давали мне очередной знак. Но сколько я ни пытался разглядеть лицо женщины, получить хотя бы минимальный намек, кто она и где ее искать, больше мне не показали ничего.


1993. Маша Дорохова

Я окончила шестой класс на одни пятерки и мечтала о море. Бабуля грозилась достать путевки в Сочи – не вышло. Она, пусть уважаемый преподаватель, доктор наук и доцентша, пробиваться не умеет. Пришлось коротать июль в подмосковном пансионате.

Комаров здесь было – не счесть. Середина лета, самое кровососное время, тем более что сразу за территорией – речушка и заболоченный лесок. Сетка на окне оказалась рваной, китайской «звездочки» (ее бабушка взяла в качестве средства защиты) насекомые не боялись абсолютно. Ели нас поедом, в ушах стоял постоянный звон.

Бабуля, впрочем, твердила:

– Все равно хорошо. Воздух, природа.

Мне в доме отдыха тоже лучше жилось, чем дома. Там-то я – вся в делах. Школьные уроки – ерунда, малость. Хватало других обязанностей: посуду вымыть, пол подмести, цветы полить. Это только обыденное. А еще экзотика. Раз в месяц – не поверите! – бабушка требовала: обязательно протереть от пыли все книги во всех шкафах. Почти две тысячи томов!

Здесь, на природе, полной свободы тоже не дождалась. Пусть от хозяйства свободна – но от учебы не спрятаться. Хотя и каникулы, бабушка неумолима. Учебник по русскому, тоскливый английский по Бонку, рассказы Пришвина, стихи Тютчева. Любимую книжку «Девушка лучшего друга» Анны Антоновой читала, будто преступница, украдкой.

Но бабуля и мыслит, и живет по собственным максимам. По-современному говоря, понятиям. Одна из них: «Ребенок (то есть я) должен быть постоянно занят».

Во всем доме отдыха только я была вечно с книжками, при деле. Остальные дети – а их здесь полно – маялись от скуки. Чай, не наши дни и не Турция, аниматоров не имелось. Всех развлечений – шашки в комнате отдыха, холодная, мелкая речушка под звон комаров да дискотеки по вечерам – впрочем, туда нас, мелочь пузатую, не пускали.

Бродили мои ровесники по территории, неприкаянно лузгали семечки на детской площадке. Я им втайне завидовала, но бабуля неумолима:

– Бесцельно тратят свою жизнь. Пусть не читают – но можно же ходить в походы. Ездить на экскурсии. Каждый день – с одной и той же точки – фотографировать или рисовать закат. Да и вообще, июль, в лесу должна быть малина.

Последняя идея мне пришлась по душе.

– Ой, а пошли проверим! – прицепилась я к старухе. – Погуляем, наберем малинки!

– Ну, может быть, как-нибудь, – быстренько дала она задний ход.

Я знала прекрасно: бабушка моя советы, как время провести, давать горазда. Только сама всегда предпочтет с книжкой поваляться. Причем не с детективом, а с заумью, типа Бахтина или Лосского. Но мне ведь тоже хотелось урвать свой кусочек счастья!

И, чтоб хорошая идея не пропала, я в тот же день на обеде позвала в поход соседей по столовскому столику: Анжелу, девочку моих лет, и ее маму – та тоже явно тяготилась пансионатным ничегонеделаньем.

Обе загорелись, бабушка великодушно согласилась меня отпустить, и экспедиция была назначена на следующее же утро. Вечер прошел в наставлениях и хлопотах, бабуля хлопала крыльями. Взяла с меня слово надеть резиновые сапоги (от змей), платок (от клещей) и даже компас раздобыла – выпросила у вечно пьяненького массовика.

Навсегда я запомнила тот день. Лес в солнечных пятнах, звон комаров, крапиву, ожигавшую руки, сосредоточенный стук дятлов, далекую перекличку кукушек. Где искать малинник, мы, городские жительницы, конечно, не знали, бестолково бродили по переплетенью тропинок, продирались сквозь бурелом, смахивали с лиц паутину. Хоть бабушка и предрекала слегка надменно, что «с ними тебе будет скучно», мы с Анжелой увлеченно болтали. Ну, и подумаешь, что она перепутала Грибоедова с Гоголем – зато «Санта-Барбара» в ее пересказе давала сто очков высокохудожественной литературе. (Мне «бездумный сериал» смотреть запрещалось.)

Спустя пару часов Анжелина мама взмолилась:

– Нет здесь никакой малины, пошли обратно.

Я пыталась влезть со своим компасом, но женщина отмахнулась:

– И так дорогу найдем.

Я была уверена: мы давно уже заблудились. Но – удивительно! – вышли из лесу мы довольно быстро. Не к самому дому отдыха, правда – к деревне (она находилась примерно в километре). Анжела увидела сельпо, запросила «пить и хлебушка». Будь здесь моя бабуля, наверняка отрезала бы: «Даже не думай. Скоро обед». Но Анжелина мама безропотно купила нам и батон белого, и – за неимением выбора – трехлитровый баллон тыквенного напитка.

Сначала думали перекусить на лавочке у магазина, но солнце палило вовсю, и мы отошли за околицу, в тенек, к лесу. Устроились на бревно, мама Анжелы лихо, перочинным ножом, откупорила сок, нарезала толстыми ломтями хлеб. Бабушка, сторонница строгой санитарии, пришла бы в неописуемый ужас, если б видела, как мы пьем – все по очереди! – сок из одной банки. Но мне наш импровизированный обед показался божественным. И уж на официальную трапезу, в скучную пансионатскую столовку, спешить теперь совсем не хотелось.

Анжелина мама извлекла пачку «ВТ», прикурила, велела:

– Девчонки, отойдите от дыма.

Анжела мгновенно вскочила с бревна:

– Можно, мы прогуляемся?

– Ох, дети. Ваша энергия неистощима. – Женщина блаженно полуприлегла на бревно, вытянула ноги. – Идите. Только недалеко.

Я покорно потянулась за подругой, хотя где здесь, в раскаленной солнцем деревне, гулять? Однако у Анжелы, оказалось, план имелся. Едва отошли от мамы, хитро улыбнулась:

– Пойдем быстрей. Я тут видела кое-что.

Мы споро дошагали обратно, до магазина, поспешили дальше, по ухабистой деревенской улочке.

– Что ты найти-то здесь хочешь? – сгорала от любопытства я.

Анжела взглянула на меня снисходительно:

– То, зачем и шли.

Подвела к очередному кособокому забору, триумфально указала:

– Вот!

– Ну, ты глазастая! – оценила я.

Ограждение из наполовину упавшей сетки рабицы оплетали кусты малины. Налитые солнцем ягоды аппетитно выглядывали сквозь ржавые сеточные ромбы.

Подруга протянула руку, ловко схватила сразу горсть:

– Ох, вкуснятина!

– А ругаться не будут?

Взглянула на меня снисходительно:

– Вот ты глупая! Ягоды же – на улице! А улица – это, как ее… кафедральная собственность.

– Федеральная, – машинально поправила я.

– Тогда тем более – ешь! – хихикнула Анжела.

Я опасливо огляделась – но проулок выглядел абсолютно пустым. Двор тоже казался нежилым, ставни ветхой избушки закрыты.

– Тут вообще никого нет. Заброшенный дом. Вон, видишь, какой забор кособокий! – Будто прочитала мои мысли подруга. – А малина пропадает!

Никогда прежде, ни на каком рынке не видела я подобных – огромных, сочных, пурпурного цвета ягод!

– Бернард Шоу говорил: «Вор – не тот, кто крадет, а тот, кого поймали», – пробормотала я.

– Не умничай, – отмахнулась Анжела.

И я наконец налетела на чужую малину.

С теми ягодами, что выглядывали на улицу, мы разделались быстро.

– Полезли во двор! – тут же предложила подруга.

Говорить, что в чужие владения входить нельзя, я Анжелке не решилась. Лучше и ее отговорить – и самой трусливой домашней девочкой не выставиться. Я пожала плечами:

– Попадем прямо в колючки.

Потянула Анжелу за собой:

– Смотри!

Я тоже умела примечать: в одном месте древняя заборная секция почти упала на землю. А если ограды нет – значит, и вход разрешен! Мы накинулись на очередной малиновый куст… «Все-таки воруем», – мелькнула у меня покаянная мысль. Впрочем, достаточно хорошего прыжка – и мы окажемся уже на нейтральной территории, на улице.

И тут раздался тихий, будто рокот далекого самолета, рык.

– Собака! – в ужасе выкрикнула Анжела.

Мы мгновенно оставили малину в покое, сжались.

– Где? – выдохнула я.

– Сзади… на улице, – паническим шепотом откликнулась подруга.

Я осторожно обернулась.

Коренастый, с блестящей черной шерстью и белой грудью пес (потом мне объяснили, что это стаффордширский бультерьер, довольно редкая бойцовская порода) не сводил с нас разъяренного взгляда. Он не нападал, замер – в паре шагов от нас – точно изваяние. Не лаял. Сторожил.

– А…атт-ккуда он взялся? – всхлипнула Анжела.

Мне показалось: в ответ на подругин визгливый голос собака угрожающе нахмурилась. Но по-прежнему не двигалась с места.

– Не шевелись, – одними губами шепнула я. – Сейчас придет хозяин. Отгонит его.

– Я боюсь! – По ее щекам потекли слезы.

– Мы ничего плохого не делаем. В чужой двор не лазили, просто шли мимо. – Я сама не понимала, обращаюсь ли к подруге или к страшному псу.

Собака вильнула хвостом. Сменила гнев на милость? Но почему тогда глаза ее налились кровью? А шерсть на холке взъерошилась, точно гребень у петуха?

– По-мо-ги-те, – как можно спокойнее произнесла я.

Главное – не паниковать. Вряд ли кто выпускает бойцовских собак одних разгуливать по деревне. Где-то рядом, совершенно точно, ее хозяин. Тем более у пса – ошейник.

«Еще минута – и все будет хорошо», – уговаривала себя я.

Но тут Анжела не выдержала. Дернула меня за руку, потянула прочь, крикнула:

– Бежим!

– Дура! – отчаянно откликнулась я.

Потеряла равновесие, попыталась сбросить Анжелкину руку…

Но хватка у нее оказалась стальная, подруга изо всех сил продолжала тянуть меня за собой – и я не удержалась на ногах, грохнулась прямо в малинник. В следующую минуту услышала короткий топот… несвежее звериное дыхание у своего лица… а дальше – меня накрыла пылающая, убийственная боль. И треск – будто рвется ткань – то разлеталась на куски моя собственная кожа. Но глаза еще видели – как улепетывает позорным зайцем Анжелка.

Дальше – день закончился, меня накрыла душная, беспросветная ночь.


Все остальное помню отрывками. Люди. Обступили, кричат. Визгливый мужской голос: «Во двор, во двор она залезла! Ее Джек оттудова вытащил!» Потом – горячая незнакомая рука шарит по лицу, каждое движение ожигает болью, слышу, как причитает Анжелина мама: «Бабке-то ее! Что я бабке скажу?!»

Меня поднимают. Несут. Обрывки фраз: «Скорую» не дождешься!» «Бинты, бинты неси! Все, какие есть!» Очень жарко и тошно, ночь опять сменилась днем, ярко-синее небо наваливается на меня, жмет, давит. А потом вдруг, без паузы, – снег. Все кругом бело, холодно. Наст под ослепительным солнцем искрит, бьет в глаза. Присматриваюсь. Нет, это не зимнее поле. Комната. Вся белоснежная. И люди в ней – тоже в светлом, и глаза у них – выцветшие, неживые. Стоят надо мной, склонились в тревоге. В руках у одного блестит сталь. Вдруг крик: «Не могу, боюсь!» Но то не я кричу – другой. Один из тех, кристально-злых, что окружили. В лице – новый всплеск боли. И опять – тишина.


По-настоящему в себя я пришла – как рассказала потом бабушка – только на следующее утро. Глаза открывались – будто сквозь слой пластилина проталкивалась, веки тяжелые-претяжелые. Но наконец пробила щелочку, осторожно сквозь нее выглянула: узкая, будто кладовка у нас дома, комната. Еле умещаются: моя кровать, тумбочка, стул. На нем – бабуля, спина гордая, прямая. На коленях, конечно, книга. Я пригляделась – неужели мерещится? – Евангелие. Сроду моя ученая старушенция в руки ничего подобного не брала.

А в рот – словно жидкой смолы напихали.

– Ба… – с трудом молвила я.

– Наконец-то! – встрепенулась старушка.

Мне так хотелось, чтоб наклонилась, поцеловала. Однако бабушка спокойно, даже сухо, произнесла:

– Маша. Ты меня видишь? Слышишь?

– Да… что со мной?

– Жить будешь, – заверила бабушка.

Глаза смотрели неласково.

– Почему ты злишься? – Я искренне не понимала.

Она вздохнула, тяжело, горько:

– Так нечему радоваться. Когда сам виноват в собственных бедах – хуже нет.

Я аж задохнулась от обиды. В чем она меня обвиняет? Я помнила все прекрасно. Улица. Анжелкин визг. Черная безжалостная собака.

Но бабушка продолжала – своим отточенным на нерадивых студентах тоном, смесь снисходительности, презрения, утонченной издевки:

– Ты что – меня не могла попросить, чтоб я тебе малины купила?!

А я-то думала: она меня хотя бы пожалеет.

– Скажи точно: что со мной? – попыталась я перевести разговор.

Не удалось:

– После, – отмахнулась бабуля. – После все тебе расскажу. – И продолжает наседать: – Как ты могла? Полезть в чужой двор?! Неужели не стыдно?!

– Не лезла я никуда! – Смола из моего рта исчезла, голос неожиданно окреп. – Мы просто проходили мимо этого забора, за которым малина. А собака сзади налетела. Не со двора – с улицы.

– Вот как? – поджала бабушка губы. – То есть ты утверждаешь, вы с этой девочкой просто шли мимо? И малины даже не трогали?

«Понятно, почему ее студенты так боятся», – мелькнуло у меня.

И я твердо ответила:

– Там полно ягод перевешивалось через забор. Ну, сорвали несколько. Что такого?

– Что такого, говоришь… – задумчиво произнесла она. Вздохнула: – Ох, Маша. Все б тебе выкручиваться, врать.

– Но я не вру!

Бабушка вкрадчиво произнесла:

– Получается, врут все остальные?

– О чем ты?

– Анжела, твоя подруга. Ее мама. Еще трое, из деревни – кто собаку оттаскивал. Всего пятеро, получается.

– И что они говорят? – Я действительно не понимала.

– Что вы забрались в чужой двор. Воровали чужие ягоды. Пес напал на вас именно там. – И жестоко закончила: – И он в своем праве был. Хозяйскую собственность защищал.

– Но это неправда! – взорвалась я. – Анжелка врет, а ее мамы там вообще рядом не было! И эти, деревенские, тоже врут! Мы не лазили в чужой двор! А собака – с улицы подкралась!!!

Бабушка взглянула испытующе, я разглядела искорки сомнения в ее глазах… Впрочем, взор очень быстро снова заледенел. Она иронически произнесла:

– То есть всеобщий заговор. Я поняла.

Я почувствовала, насколько устала. Прикрыла глаза, пробормотала:

– Бабуль, я могу мороженое по секрету от тебя съесть. И уроки прогулять. Но в серьезных вещах никогда тебе врать не буду.

– Что ж, – вздохнула она в ответ. – Ложь во спасение – это не совсем ложь.

Не поверила.

«Может, ба права? И я просто не помню? – мелькнула малодушная мысль. – Почему деревенские врут, понятно. Своего, хозяина собаки, выгораживают. И маме Анжелиной – легче все на нас свалить, в чужой двор залезли – значит, сами виноваты. Но Анжелке-то зачем себя воровкой признавать?!»

– Ладно, – перевела разговор бабуля. – Все равно дело сделано, ничего уже не изменишь.

И скупо перечислила:

– Двадцать восемь швов тебе наложили. Руки, плечо, бок – ерунда. На лице – похуже. На подбородке – глубокая рваная рана, щеку – буквально по кусочкам собирали. Будь готова: останутся шрамы.

Я всхлипнула. Бабушка скупо утешила:

– Хирург сшивал тебя хороший, через какое-то время рубцы станут меньше. А потом можно будет пластику сделать.

Я потянулась рукою – дотронуться до лица. Уткнулась в бинты. Вдруг вспомнила: белую толпу надо мной, испуганное, совсем юное лицо, в дрожащей руке зажато острое. Пробормотала:

– Студенты.

Ба уставилась непонимающе:

– Что?

– В операционной студенты были. Много.

– Господи, Маша, о чем ты говоришь? – раздраженно произнесла бабуля. – Разве доверят такой сложный случай студентам? Да и я бы не допустила. Я сидела под дверью и прекрасно видела, как они выходят. Хирург, ассистент и две медсестры. А потом – вынесли тебя.

– Но я видела!

– Ты не могла ничего видеть, операция проходила под общим наркозом, – пожала плечами бабуля. – И зашевелилась ты только минут через сорок.

Как было с ней спорить? Я выдавила:

– Да, бабуль. Я кругом вру.

Если бы… если бы только на ее месте – была мама! Мама всегда верила мне. Даже когда я ее действительно обманывала, мамочка никогда не спорила. А потом (я подслушивала) весело говорила папе: «Ребенок наш уверен: всех перехитрила!» – «Зачем ты позволяешь ей?» – укорял отец. Она хохотала: «Ты думаешь, я всегда верю тебе? Про единственную кружечку пива?» И они целовались, а я чувствовала себя счастливейшим человеком на свете.

Но мамы больше не было со мной. И папы не было. А бабушка – я это поняла уже давно – лишь скрупулезно исполняла обязанности по воспитанию ребенка. Но совсем меня не любила. Я прекрасно помнила, как отец (бабушкин сын!) ее укорял:

– Тебе студенты твои важней, чем мы все!

А ба рубила в ответ:

– Я уже выполнила свой долг – по отношению к тебе. Родила, выкормила, воспитала, выучила. Ты взрослый, здоровый, хорошо образованный мужчина. И теперь, будь добр, заботься сам – и о себе, и о своей собственной дочери.

Бабушка не скрывала: она собирается на закате дней жить в собственное удовольствие. Но судьба прихотлива.

Папы моего (сына ее, то бишь) не стало, невестки тоже, и ей все же пришлось заниматься делом не по душе. Пестовать внучку, девчонку. Меня. В чем я могла бабушку укорить? Она честно примчалась в больницу, сидела под дверью операционной, наверняка совала конвертики врачам и даже – вообще фантастика! – читала Евангелие и просила за меня у бога. Но быть на моей стороне – я заставить бабушку, увы, не могла.


Что-то изменилось во мне. Сдвинулось, проскрежетало шестеренками, навсегда разладило механизм. И уродство внешнее стало лишь малой частью случившихся разрушений.

Я готова была к ужасному. По осторожно-подготовительным речам врачей, сочувственным взглядам медицинских сестричек, смущению бабушки. Когда должны были снимать бинты, в палату набилась туча народа. Возглавлял стаю докторов лично заведующий отделением и даже психолога – по тем временам вещь неслыханная! – привели. Ждали истерики, держали наготове нашатырь. Но я лишь прикрыла на секунду глаза, когда увидела в зеркале свое новое отражение.

Левой щеки, собственно, теперь не было – вместо нее устрашающее переплетенье стежков и рубцов, овраги, борозды, каналы. Пара шрамов на подбородке, еще один – на виске.

– Все можно поправить! – дружно голосили врачи. – Возможности пластической хирургии беспредельны.

Да только бабушка меня уже просветила: косметическая медицина и при социализме была далеко не бесплатна. А сейчас, когда империя рушилась и каждый ее житель пытался торговать кто чем мог, от воблы до вагонов с пиленым лесом, уж можно было не сомневаться: за красоту с меня возьмут по максимуму. И плевать всем, что родителей у меня нет, а бабуля – принципиальная бессребреница, даже букетики к празднику принимает у студентов с угрызениями совести.

Шанс получить деньги с владельца собаки тоже был призрачным. Тот (просветил меня следователь) притащил в милицию гору справок: оказался и малоимущим, и инвалидом, и даже домик в деревне ему не принадлежит. К тому же свидетели (пятеро!) дружно утверждали: пес напал на меня не на улице, а во дворе. Честно защищал свою собственность.

«Значит, больше никогда, – отстраненно подумала я. – Юрик не будет проситься ко мне за парту, и Митяй не станет на скучных уроках рисовать мой портрет. Хотя нет, почему же – станет. Митька обожает прописывать детали – изобразит мои шрамы во всех подробностях…»

Я проглотила слезы. Отвернулась от участливого, испуганного лица психолога. Поймала взгляд лечащего врача – он выглядел виноватым. Были, уверилась я, были в операционной студенты, не могло мне привидеться, и один из них напортачил. Но – опять же, цитирую бабушку: «У нас не Америка, ничего не докажешь».

Только и смогла, в бессильной ярости, пробормотать ему:

– Желаю… чтоб вашу дочку так же искромсали.

Доктор побледнел, отшатнулся. Завотделением взглянул укоризненно, но ничего мне не сказал. Завел хорошо поставленным баском пламенную речь на тему: мне грех жаловаться, врачи сделали все, что могли.

А я вдруг почувствовала совсем странное. Будто сама – с остервенением, с удовольствием – вонзаю, вкручиваю остро заточенный клинок в чужую плоть. Даже услышала пронзительный девчачий выкрик – и все оборвалось.

И так хорошо мне было, сладко – убивать. Хотя прежде над мышкой в мышеловке рыдала.

Странное продолжалось и дальше, уже дома.

Бабушка поначалу придерживалась твердой позиции: с тобой, внучка, ничего непоправимого не случилось, руки-ноги целы, продолжай жить как прежде. Едва вернулись из больницы домой, сразу приступили: английский, чтение высокохудожественной литературы, философские беседы. Плюс все мои обязанности по уборке, безо всяких поблажек. И пусть на душе у меня было абсолютно черно, а старуху хотелось придушить – роптать я не решилась.

– Ничего, ничего, – отворачивалась бабуленция от моего кислого лица. – Сама потом спасибо скажешь, что не дала тебе горем собственным упиваться.

Пару дней безжалостным надзирателем поднимала меня по утрам, совала Бонка, требовала пересказать очередную главу из Тургенева… Но на третий день я проснулась сама. В удивительное время: почти полдень. В первый момент испугалась: бабушка заболела, что ли? Прямо в пижаме (вопиющее нарушение наших домашних правил!) помчалась на кухню, увидела: все в порядке. Моя церберша, как всегда, опрятно одетая, причесанная и с прямой спиной, сидит над очередным талмудом.

– Доброе утро, – растерянно пробормотала я. – А почему ты меня не разбудила?

Скажи бабушка (как мамуля откровенно говорила иногда, когда мне совсем уж не хотелось идти в детский сад): «Пожалела!» – я бы бросилась ей на шею.

Однако старуха лишь метнула в меня неприязненный взгляд, буркнула:

– Разумный человек должен сам к знаниям стремиться. Просыпаться без понуканий.

– Раньше-то всегда понукала, – продолжала недоумевать я.

– Хорошо, – легко согласилась она. – Умывайся, завтракай и садись за английский.

Я, не спеша (уже привычно отворачиваясь от зеркала в ванной), почистила зубы. Завтракала еще медленнее. Прежде чем открыть противного Бонка, долго наблюдала за воробьиным сборищем на ближайшей к окну березе. От бабули – ни единого слова упрека, словно не замечает.

«Ох, всегда бы так!» – блаженно улыбнулась я.

Но чудеса продолжались и дальше. Когда, позанимавшись, я неохотно взялась за пылесос, бабуля (не отрывая головы от собственной мудреной книги) бросила:

– Оставь.

– Но у нас же правило: всегда по понедельникам… – начала я.

– И ты меня за это правило убить готова, – проницательно заметила она.

А я вдруг вспомнила сказку, которую мне мамочка когда-то рассказывала: пыль в определенный момент уходит из дома сама. Сначала сворачивается в клубки, они становятся плотнее, больше – а потом в открытое окно улетают на небо. И становятся облаками.

Поведать, что ли, бабушке? Не оценит.

Я подозрительно произнесла:

– Ты чего такая добрая сегодня?

Она отложила свой талмуд. Сняла с носа очки, аккуратно (точно в серединку!) разместила их в футляре. Молвила:

– Маша. Я подумала: ты уже взрослая. А я не могу быть вечно при тебе жандармом.

– Но дом тогда зарастет грязью, – предупредила я.

– Ничего. Сил, чтоб убрать в квартире, у меня пока хватит, – с достоинством откликнулась бабуля.

Я, конечно, тут же раскаялась. Безропотно занялась уборкой. Для себя решила: все ж не совершеннейший кремень моя бабуля. Дала слабину. В больнице, вон, Евангелие читала и сейчас благородно дает мне оклематься.

Однако отпуск мой оказался бессрочным. Дни шли, а бабушка больше ни разу не напомнила мне про многочисленные мои обязанности. Вызовусь чего полезного по собственной инициативе сделать – сухо кивнет. Валяюсь в постели с «Графиней де Монсоро» – тоже слова против не скажет. С чего вдруг либерализм – не признавалась, а я не понимала. Пока случайно не подслушала.

Режим дня я быстро перекроила на собственный лад: по ночам теперь смотрела телик и читала (не высокохудожественное, а исключительно для души), а потом отсыпалась до обеда. Но в тот день почему-то как подбросило – в семь утра. Повертелась в постели, посчитала овец – снова уснуть не выходит. И поплелась на кухню. Шагала босиком, тихонько – вдруг даже стоик-бабушка в такую рань спит?

Однако старуха моя уже сидела у обеденного стола. С телефонной трубкой в руках.

– Да, Галочка, – услышала я (Галочкой звали лучшую бабушкину подругу), – теперь я абсолютно уверена: связь между этими фактами несомненна.

Я мгновенно притормозила, вжалась в стену, навострила уши. Если бабка моя (доктор наук!) делает вывод – он явно выверенный. Жаль, коли речь пойдет о каком-нибудь скучнейшем открытии в области классической филологии.

Но нет.

– Я теперь в совершенном порядке, – продолжала бабушка. – Ни давления повышенного, ни мигрени. Все как рукой сняло – как только я приняла решение от нее отстать.

Пауза. Я осторожно выглянула из-за угла. Бабушка слушает собеседницу, одобрительно кивает. А потом продолжает свое:

– Да, Галя, согласна. Абсолютно иррационально. Нет у меня никаких этому объяснений. Но я действительно – физически чувствовала. Ее недовольство, внутренний протест. Зыркнет своими глазищами – мне сразу будто иголку в затылок втыкают, и боль нарастает, охватывает всю голову… А теперь все стало хорошо. Да, может быть, я малодушна. Ради собственного блага готова ребенка упустить. Но если бы ты знала, насколько ужасные были мигрени, – ты бы меня поняла.

«Вот это номер!» – внутренне возликовала я.

Бабушка тем временем продолжала откровенничать:

– Да, в больнице началось. А когда домой приехали – еще хуже стало… Нет, Галочка, не вижу я иного выхода, кроме того, как примириться. С проблемой такой, сама понимаешь, к врачу не пойдешь. Не к священникам же идти, не изгонять бесов! Мы ведь – современные, рациональные люди.

Я радостно, на цыпочках, отступила в свою комнату. Придется – чтоб не заподозрила, что я знаю ее секрет, – изображать крепкий сон до полудня.

Плюхнулась в постель, блаженно вытянулась, задумалась… Неужели правда? Я теперь могу на кого захочу мигрени насылать, а то и что похуже?!

Я не удержалась: тут же пожелала всех возможных небесных кар предательнице Анжелке. Не могла я простить мимолетной подруге, что та наврала, будто я залезла в чужой двор. И что убежала тогда, бросила меня в беде!

Прислушалась к ощущениям: ничего. Совершенно непонятно, сработало ли проклятие. Впрочем, о своем влиянии на бабушкино здоровье я ведь тоже не ведала. Но тут вспомнилось: еще в больнице я сказала врачу: «Пусть с вашей дочкой случится то же, что со мной». И мгновенно увидела: как острие вонзается в чужое лицо. Неужели то была не просто картинка? А я смогла реально, столь жестоким образом, отомстить?!

Сразу стало совестно, страшно.

«Погоди, Машка, гнать, – успокоила я саму себя. – Может, мой метод только с бабулей работает. За счет того, что мы родственники и живем вместе. Или еще хуже: просто совпадение. Ну, разболелась у бабки раз голова, другой, третий – сразу после того, как она меня строить пыталась. Вот она и сделала вывод. Для меня, конечно, очень удобный – но вдруг бабуся предпримет еще попытку? Засадит за уроки, никакой мигрени у нее не случится – и возьмется за меня с утроенной энергией?»

Сразу стало обидно.

«Нет, – успокоила себя я. – Не может быть жизнь настолько несправедлива».

Достала из тумбочки зеркало, с вызовом взглянула в собственное обезображенное лицо. Говорят, слепые люди начинают очень хорошо слышать. Многие глухонемые прекрасно чувствуют свет, фотографируют, рисуют. А я поверила, что судьба тоже вознаградила меня. Таким вот странным образом.


Но все оказалось непросто. Прошло много лет, прежде чем я всесторонне изучила свой странный дар. И, главное, научилась им пользоваться.

Тогда – в несерьезные тринадцать – я строила планы немедленной, кровавой, страшной, детской мести. Поработить бабушку, стереть с лица Земли струсившую Анжелку, лишить любимой дочери подлого хирурга… И очень была разочарована. Когда выяснила (пришлось специально тащиться в область), что у ненавистного врача из районной больницы – детей просто нет. Никого. Ни сына, ни дочери. И ничего ужасного – судя по довольной, загорелой физиономии – с ним лично не произошло.

Анжелка – на которую я пыталась наслать самые страшные кары – оказалось, тоже преуспевает. Радостно сообщила мне, что в августе они с мамой ездили еще в один отпуск, в Болгарию, и там она познакомилась с замечательным парнем («Ему целых шестнадцать!»), а сейчас они с семьей переезжают в новую квартиру, «почти в самый центр Москвы».

– Анжела, – спросила я, – зачем ты сказала тогда, что мы с тобой в чужой двор залезли?

Она не смутилась:

– Но мы ж правда туда залезли! Ты, что ли, не помнишь?

И до меня вдруг дошло. Я выкрикнула:

– Все ясно. Купили вас! Хозяин собаки купил. Сколько заплатил-то? В Болгарию съездить хватило?

Оправдываться подруга не стала. Рявкнула:

– Нас, свидетелей, пятеро, а ты одна. Все равно ничего не докажешь!

И бросила трубку.

Я вновь отправила ей мощнейший отрицательный посыл – но была почти уверена: он не сработал.

Впрочем, бабушка продолжала держаться от меня на почтительном расстоянии.

Я пыталась ставить на ней эксперименты. Твердила про себя как заведенная: «Заболей!» Потом, невинным тоном, предлагала измерить давление. Сто двадцать на восемьдесят. Метод явно не работал.

«Может, мне надо на нее разозлиться?» – предположила я. Начала изощренно – как умеют подростки – старуху изводить. Но забыла, что у бабули – богатейшая школа, сорок лет преподавательского стажа и сотни благодарных студентов и аспирантов. На мое откровенное хамство бабка умела ответить столь утонченной, издевательской любезностью, что я сразу скисала. И ей – опять же – хоть бы что.

Я попыталась вновь сменить тактику. Однажды, под вечер, отправилась за хлебом – и вернулась домой только во втором часу ночи. Бабка к тому моменту уже обзвонила все столичные больницы, отделения милиции, морги. Когда я появилась, прямо с порога залепила мне пощечину, а самым ласковым эпитетом было «ничтожество». Я, естественно, психанула в ответ, и мы (две интеллигентнейшие дамы!) едва не подрались.

Но и тут обошлось всего лишь небольшой аритмией. А уже утром бабуля свеженьким огурчиком носилась по квартире с пылесосом.

Впору было отчаяться и выкинуть тот, случайно подслушанный телефонный разговор из головы. А факт, что старуха стала добрее, списать на банальную жалость ко мне, убогой.

Но я упорно продолжала: искать в себе черты необычности. Смешно признаваться, но однажды целый час просидела за кухонным столом, не сводя взгляда со стакана. Пыталась, как девочка в фильме Тарковского, силою мысли его сдвинуть (разумеется, безуспешно). Или возилась с карточной колодой: вдруг получится отгадывать хотя бы масти? А когда обсуждали с бабкой политическую ситуацию (любимая для того времени тема бесед в России), я пыталась делать прогнозы. Но не смогла предсказать ни попытки отрешения Ельцина от власти на девятом (внеочередном) съезде народных депутатов, ни курса доллара к рублю на ближайшую неделю.

Наступил сентябрь. В школе мое внезапное уродство встретили, на удивление, спокойно. Я только десять лет спустя, когда неожиданно для себя решила сходить на встречу выпускников, узнала: бабушка, оказывается, загодя обзвонила большинство моих одноклассниц. Ходила к директору и к классной руководительнице. Поэтому никто, кроме глупых малышей на торжественной линейке, первого сентября от меня не шарахнулся, не взвизгнул. Взгляд отводили – и только. Даже Юрик, преданный друг и почти что поклонник, мужественно остался сидеть за моей партой. А Митяй, наш классный живописец, сказал, что я похожа на даму с картины «Любительница абсента»:

– Да, она не красавица. Но сколько в ней души, силы!

Впрочем, на этом героизм одноклассников иссяк. Портфеля до дому больше донести не предлагали, да и дни рождения-посиделки-вечеринки все чаще проходили без меня.

– Тебе, Машка, любой ценой надо пластику делать, – авторитетно заявила Кира, моя когда-то подруга (она с удовольствием продолжала списывать у меня математику, но из школы – в школу ходила теперь с другими девочками: явно боялась, что мое уродливое лицо, маячащее рядом, отпугнет кавалеров и от нее).

Ха, пластику! Легко сказать!

В поликлинике по месту жительства меня отбрили под смехотворным предлогом, что в детском возрасте – тринадцать лет для них детство?! – пластические операции делать нельзя. А платная медицина дорожала с каждым днем. В то время как мы с бабушкой жили все хуже и хуже. Сбережения (бабушкины и моих родителей) бесславно сгорели в павловской реформе, обмен старых денег на новые в июле девяносто третьего года подорвал наш бюджет окончательно. Вместо того чтоб в сберкассу бежать, старуха со мной в больнице сидела. Бабкиной зарплаты в университете с трудом хватало на еду, а взяток она (сколько ни убеждала я ее, что теперь коммерция в чести) ни в какой форме не брала принципиально.

Но когда я совсем было впала в уныние – мои новые способности опять дали о себе знать.

Я нашла кошелек. Очень буднично – одиноко брела из школы, вдоль детской площадки и наступила на него. Присела на корточки: скромненькое, изрядно потертое портмоне. Помнится, в младших классах мы с подобными развлекались: привязывали к ним леску и затаивались за углом. А когда прохожий тянулся поднять находку, кошелек «убегал».

Однако сейчас никакой лески не было. Не было и прохожих. Мелькнула мысль о бомбе (Первая чеченская война еще не началась, однако разговоры о взрывных устройствах, замаскированных под игрушки и кошельки, уже ходили). Но с какой стати бомбы будут разбрасывать именно у нас во дворе? Нет, мне казалось (или просто хотелось?), что внутри окажутся исключительно деньги.

Я воровато оглянулась и сунула находку в портфель. Поспешно шагала домой и дрожала: вдруг сейчас нагонят? Хозяин, милиция? Или мошенники – которые меня же обвинят, что я украла их кошелек.

Но никто меня не остановил. Я захлопнула за собой дверь квартиры, бросилась в свою комнату и дрожащими руками растворила портмоне. В глазах зарябило. Не только рубли – еще и доллары! (По тем временам вещь редчайшая.) Я насчитала семьдесят четыре тысячи отечественными деньгами (зарплату моей бабушки за два месяца). И – главное! – целых восемьдесят четыре доллара. То есть еще без малого сто тысяч рублей!

В кошельке обнаружились также: фотография милой девочки лет четырех и стопочка одинаковых (явно принадлежавших хозяйке) визиток: «ИЧП «Вега», Елена Косоурова, главный бухгалтер». Я, тогда почти ребенок, была далека от бизнеса, но и то поняла: вряд ли столь крупная сумма денег принадлежала главному бухгалтеру лично. Скорее всего, женщина шла закупать партию товара, рассчитываться с кредиторами или давать взятку.

И другая Маша (та, что была симпатичной, милой, беззаботной девчонкой) наверняка сразу бы схватила телефон и позвонила Елене Косоуровой. Обрадовала бы женщину, что деньги нашлись. И, смущенно улыбаясь, приняла бы от благодарной растеряши какой-нибудь скромный подарок. Но Маша новая – одинокая и безжалостная в своем уродстве – разорвала визитки и фотографию ребенка на мелкие клочки. Мне плевать было на проблемы неведомой главной бухгалтерши. Хватало бед собственных.


Бабушка меня поучала: чужого брать нельзя. Хотя бы потому, что очень скоро потеряешь что-нибудь свое, куда более ценное.

Но спустя месяц в загаженном общественном туалете (мне приспичило срочно, не выбирала, куда бежать) я обнаружила кольцо с искрящимся прозрачным камнем. И тоже подняла. А на выходе столкнулась с заплаканной дамочкой. «Только здесь я могла потерять, только здесь!» – причитала она. Я успела услышать, что кольцо ей подарил муж и теперь точно убьет – и ускорила шаг. Тетка сама виновата – а как я поднимала вещицу за закрытой дверью в кабинке, никто не видел.

Судя по норковой шубе мадамы, а также ее неподдельному горю, камень в простой оправе явно был не цирконом. Но как узнать? В Москве тогда только появились ломбарды, на нашей улице тоже имелся, но работали там господа чрезвычайно прохиндейского вида. Заплатят копейки, да еще в милицию сообщат, что несовершеннолетняя драгоценность на продажу принесла. Привлечь бы к делу бабулю! Но ей я про свои находки не рассказала. Зачем? С нее станется: отнести чужие вещи в милицию, чтоб хозяина отыскали. Но даже если деньги из кошелька и кольцо останутся в семье – старуха наверняка согласится отложить на операцию только часть. А остальному найдет собственное применение. Очередной альбом по искусству купит или в Париж отправится – давно уже делилась мечтами, что хочет, прежде чем умереть, увидеть Лувр, Монмартр и Нотр-Дам.

Но с какой стати мне с ней делиться?

Я отправилась в историческую библиотеку. Читательские билеты туда выдавали только студентам, но тут уж бабушка (у нее был пропуск в профессорский зал) злоупотребила служебным положением. Что ей оставалось, когда я принялась жаловаться, будто готовлю для школьной конференции по истории доклад про жизнь и быт королевского двора эпохи Людовика XIV, а в школьной библиотеке по теме можно только «Двадцать лет спустя» Александра Дюма найти.

– Ты права, – воодушевилась старуха, – раз взялась, копать надо глубоко! Чтоб блеснуть знаниями! Тебе…

Замялась, смутилась.

– Знаю, бабуль, – отмахнулась я. – Мне, кроме знаний, больше теперь блеснуть нечем.

Впрочем, доклад я готовила спустя рукава – в школе все проглотят. В основном читала про ту часть жизни и быта придворных дам, что связана была с драгоценностями.

Я изучила основные характеристики бриллиантов (каратность, цвет, чистота и огранка) и в меру собственных скромных умений оценила свою находку. У меня получилось: минимум тысяча долларов! Для России в девяносто третьем году деньги просто феноменальные. Чьей, интересно, женой была та тетка в норковой шубе? И каким ветром занесло ее в общественный туалет неподалеку от Казанского вокзала?!

Будто кто-то, неведомый и всемогущий, вел нас в тот день – навстречу друг другу. Я обычно сиднем сижу в своем академическом Беляеве и его окрестностях, а на Каланчевку отправилась – вдумайтесь! – потому что услышала от одноклассников: есть там укромное местечко, вдоль насыпи, где можно в полном одиночестве любоваться на поезда. И хотя прежде меня никогда не интересовала романтика железных дорог, стук колес и запашок мазута, внезапно сорвалась и поехала. А когда уже шла обратно, к метро – вдруг прихватило живот, и очень кстати обнаружился на пути грязный общественный туалетик. Публика там, кстати, оказалась та еще – цыганки, таджички, проститутки, алкашки. Из приличных – явно только двое. Та самая женщина в норковой шубе и я. Кто привел нас друг к другу? Я не знала ответа. Но всеми фибрами души алкала: чтобы цепь счастливых совпадений продолжилась.

А пока что спрятала кошелек с деньгами и кольцо с бриллиантом на дне своего шкафа. На пластическую операцию в хорошей клинике – по ценам тех лет! – мне уже почти хватало. Вопрос теперь был в другом: как все объяснить бабушке? Коммерческая медицина, конечно, не столь строга в сравнении с государственной, но оперировать несовершеннолетнюю без согласия опекуна все равно не станут. И если даже уговорю, умолю, подкуплю, – бабка ведь меня разыскивать кинется. Когда я ночевать не явлюсь – а оставаться в больнице нужно минимум три дня после пластики. Мне ж не банальная круговая подтяжка требовалась, а серьезная реконструктивная хирургия.

«Вот мама бы меня поняла, – грустила я. – Да что поняла! Она б сама, когда увидела, как я страдаю, кого-нибудь ограбила. Только чтоб сделать любимую дочь счастливой!»

Но бабка, казалось мне, даже рада, что я теперь навсегда лишена личной жизни, влюбленностей, свиданий с мальчиками. А мне так хотелось – не безупречной вежливости и не холодной отстраненности, а теплых, нежных, заботливых отношений. Чтоб хоть кто-то по голове погладил, черт побери! Я даже купила себе на оптовом рынке смешного, с синей шерстью и грустными глазами, плюшевого зайца. Брала его с собой в постель, обнимала – и становилось легче.

Однажды – в воздухе уже носились запахи робкой московской весны – заяц (я назвала его Трифоном) со мной заговорил. Не волнуйтесь – не наяву, во сне. Велел отправляться утром, сразу как проснусь, в парк Кусково, к пруду, что напротив музея.

– Зачем? – конечно, спросила я.

– За Третьим Чудом, – серьезно ответил игрушечный зверь.

Я поднялась с постели окрыленная. Уже успела уверовать: необычное в моей жизни – теперь норма. Чтоб бабушка ничего не заподозрила, надела, конечно, форму и портфель с собой взяла. Немного смущало, что у старухи был библиотечный день, она собиралась остаться дома, драконить чью-то диссертацию. А у нашей классной руководительницы (бабуля моя растроганно величала ее «последней из могикан») имелась дурная привычка: когда кто-то из учеников не являлся в школу, звонить – не позже второго урока! – и узнавать, что случилось.

Впрочем, бабушкин почерк я уже давно научилось подделывать. Потому, по пути к метро, сделала крюк. Заглянула в школу и вручила классухе записку: «Прошу сегодня, девятнадцатого марта, освободить мою внучку, Машу Дорохову, от занятий в связи с необходимостью посетить врача».

– К какому врачу? – бдительно поинтересовалась училка.

Я шмыгнула носом:

– К лору. Гайморит подозревают. Надо снимок делать.

– Тогда, конечно, иди, – засуетилась классная. – Гайморит – болезнь опасная. Запускать нельзя.

Я с облегчением покинула школьный двор. Прочистила нос (чтоб создать видимость насморка, пришлось туда закапывать вонючее, нерафинированное подсолнечное масло) и поехала в парк Кусково.

Что, интересно, мне предстоит сегодня найти? Опять кошелек? Или драгоценность? Какой-нибудь, например, бриллиант, могучий солитер Korloff Noir в 88 каратов, а?

Но добралась до парка и скисла. Тихо здесь было, бесприютно, пусто. Ни спортсменов – лыжни под мартовским солнцем уже растаяли, – ни даже мамаш с колясками – дорожки слякотные, грязные. Я хотела – вдруг счастье ждет меня там? – наведаться в музей, но он оказался закрыт.

Упрямо бродила по Кускову часа три – никаких абсолютно чудес. Только страху натерпелась. Когда идешь по совершенно пустынной тропинке – и вдруг навстречу трое крепких парней. Увидели меня, сразу оживились… Убегать я не стала – когда сблизились, просто повернулась к ним изуродованной щекой. Услышала, как один из них хмыкнул:

– Страх божий!

Разошлись. Я шарила глазами по земле – было бы справедливо, чтоб потеряли нечто именно эти неприятные типы.

Нет. Безрезультатно.

А уже на выходе из парка меня остановили двое. Мужчины, один в кожанке, другой в пальто. Вежливо велели пройти с ними в машину. Ненадолго.

– Вы кто? – растерялась я.

Один из них достал удостоверение. Милиция.

– Но… что я сделала?

– Хотим пару вопросов задать.

Я окончательно всполошилась:

– Вы меня в чем-то подозреваете?

– Пока нет, – усмехнулся один.

А второй – с нажимом произнес:

– Но очень надеемся на твою помощь.

– Хорошо, но я ничего не знаю!

Я плюхнулась на заднее сиденье черной «Волги». Думала: сейчас начнут спрашивать о том, что я видела или могла видеть – однако речь пошла обо мне. Первым вопросом стало:

– Что ты делала в парке?

– Гуляла.

– Одна?

– Да.

– А где ты живешь?

Врать смысла не имело.

– В Беляево.

Менты переглянулись:

– Далековато. Там своих парков нет?

– Ну… мне здесь просто нравится. Красиво, тихо. Я часто сюда приезжаю.

– Как называется главный пруд? Тот, что напротив музея?.. – небрежно, будто к слову, поинтересовался один из ментов.

– Э-э… если честно, понятия не имею.

Мужчины все больше хмурились, я окончательно растерялась. Хотя понимала: обвинять меня милиции не в чем, уж прогул-то школы – точно не в ее компетенции.

Попыталась показать зубы:

– Почему я не могу гулять там, где хочу?

– Вот что, красотка, – хмуро процедил один из ментов, – портфельчик свой открой.

– Чего? – психанула я. – С какой стати? У вас что, ордер на обыск есть?

– Когда у нас будет ордер на обыск, мы с тобой по-другому поговорим, – заверил второй. – А пока даем тебе шанс: показать, что у тебя есть, добровольно.

Вообще какой-то сюрреализм.

Ничего запрещенного у меня в портфеле не имелось. Но к чему они могут придраться? И чем это закончится? Историй, как лихо нынче менты подставляют – подкидывают оружие, наркотики – я слышала немало. Непонятно, правда, зачем им меня – несовершеннолетнюю девицу из бедной семьи – подставлять.

Ладно, решила я, лучше не ссориться.

И открыла портфель – сама.

– Вот, смотрите. Тетрадки, книги, ручки. Больше ничего.

Беглым осмотром милиционеры не удовлетворились – вытряхнули содержимое, тщательно прощупали портфель. Переписали с обложки дневника мое имя, фамилию.

– Ты кого-нибудь видела в парке? – не отставали мучители.

– Да. Трое парней навстречу прошли. – Я, как могла подробно, их описала.

Милиционеры переглянулись.

– Еще кого-нибудь видела?

– Нет. Больше никого.

– Хорошо, Мария, – произнес один из них. – Сейчас мы отвезем тебя домой.

– Зачем? – взвилась я.

– Чтоб ты не топала в такую даль – по лужам, – мило улыбнулся сыщик.

А другой хмуро добавил:

– Брось. Не она это. Слишком мала.

Выпроводили из машины и умчались прочь.

Я с облегчением пошагала к метро и всю дорогу ломала голову: за кого, интересно, они меня приняли?

На автобусе и метро добралась до дому только полтора часа спустя. Была уверена: о школьном прогуле никто не узнает.

Однако в коридоре меня встретила разъяренная бабушка:

– Мария! Что ты делала в Кусково?!

– Откуда ты знаешь? – опешила я.

– Мне звонили! Из милиции! И уж мне ты скажешь правду. Что ты там делала?!

– Ничего особенного. Просто гуляла, – заученно повторила я.

– Как ты могла так поступить! – продолжала психовать старуха. – У меня чуть сердце не разорвалось, когда сказали, что из милиции! Спрашивают: Мария Дорохова здесь проживает? Говорю: да, здесь. А они: где она сейчас? Я, естественно, сказала, что в школе! А они говорят, что видели тебя – на другом конце Москвы!

– Послушай. Да, я прогуляла школу. Но это еще не преступление.

– Отвечай, – еще более повысила голос бабка. – Зачем-ты-ездила-в-Кусково?

– Хотела сходить в музей, – пожала плечами я. И потребовала: – А ты выяснила у ментов, в чем дело-то? Почему они ко мне прицепились?

– А ты не поняла? – проницательно взглянула на меня старуха.

– Сама голову ломаю! – совершенно искренне возмутилась я.

– Они упоминали про наркотики. Сегодня в Кусково планировалась то ли их продажа, то ли передача большой партии, я не вникала.

– Ну, это ко мне уж точно никакого отношения не имеет. – Я вздохнула с облегчением. – Я просто случайно оказалась не в том месте.

– Неужели?

И бабка, медленно, зловеще извлекла из кармана кольцо с бриллиантом. То самое. Потрясла драгоценностью перед моим носом:

– А какое отношение к тебе имеет это?

– Как ты смеешь рыться в моих вещах?! – взорвалась я.

– А как ты смеешь меня обманывать? Я ходила в школу. Классная руководительница показала мне записку, которую якобы написала я. Во что ты вляпалась, Мария?!

– Ни во что я не вляпалась! – Злость во мне нарастала, крепла, заполняла все мое существо. – Я просто нашла это кольцо, понимаешь, нашла! И деньги – тоже нашла! А ты… ты! Ты живешь в своем мире и даже не видишь, как мне плохо!!!

Бабка отступила на шаг. Схватилась за сердце. Прошептала:

– Опять…

Я поняла. Ухмыльнулась:

– Опять разболелась головушка? И хорошо, и замечательно. Давление можешь не мерить, я и так вижу: сто восемьдесят на сто, не меньше. А еще раз на меня квакнешь – вообще кондратий хватит. Ненавижу тебя!

Бабушка молчала. Лицо ее заливала молочно-синяя бледность.

«Умрет – и хрен с ней», – безжалостно подумала я.

Вслух, впрочем, произнесла примирительно:

– Бабуль. Не бросайся на меня – самой хуже будет. Во много раз хуже, чем раньше. А про кольцо, деньги – хочешь верь, хочешь нет. Я действительно их просто нашла. И потрачу все – до копейки! – чтоб лицо в порядок привести. Клинику я уже присмотрела. А ты, если согласия на операцию не дашь, пеняй на себя. Я тебя раньше еще щадила. Больше не буду. Умрешь в мучениях.

– Маша… – Бабка глядела на меня со страхом. – Как ты можешь?!

– У меня, бабуль, другого выхода нет, – усмехнулась я.

Ушла в свою комнату, хлопнула дверью. Первым делом почесала за ухом игрушечного зайца, подмигнула ему:

– Не того я, конечно, ждала. Но все равно – спасибо!

В течение недели мы продали кольцо и сразу, как получили деньги, поехали в клинику пластической хирургии. Я взяла направления на анализы, а старуха подписала согласие на мою операцию.


Врачи предупредили сразу: такой, как раньше, я не стану никогда. «Прежнее ваше лицо вернуть невозможно», – сказали они. Будь я постарше, помудрее – притормозила бы. Задумалась. Съездила бы на консультацию за границу – теперь это стало возможным. Или хотя бы обошла максимально возможное количество клиник в Москве.

Но мне было только четырнадцать лет. Голову кружили недавние успехи: я смогла сама оплатить операцию! Я полностью подчинила себе неуступчивую бабулю! И еще, кто бы знал, насколько я устала за минувший год от своего уродства.

И снова была больница, операционная, наркоз, палата. Снова я с трепетом ждала, когда можно будет взглянуть на себя в зеркало. Наконец вожделенный миг наступил.

– Об окончательном результате судить рано, – в один голос наставляли врачи. – Рубцы еще совсем свежие.

Но я уже была опытным пациентом. Знала, чем отличается шовчик, который заживет, от необратимых, рваных ран.

И когда увидела себя – заревела.

– Маша, ты что? – дружно засуетились эскулапы. – Это еще не итог, мы же предупреждали!

Но я рыдала – от радости. Потому что окопы, рытвины, перепаханное поле на щеке – действительно, сменились на аккуратные полоски.

– А через полгода отшлифуем и их! – кудахтали доктора.

Единственная странность – ее я заметила, когда врачи уже покинули палату, – левая сторона лица стала какой-то… непослушной, что ли. Я улыбалась – правый уголок губы, как положено, поднимался вверх, а левый – оставался недвижим. Пыталась прищуриться, и двигалось только правое веко, а левый глаз оставался мертвым.

Доктора, конечно, заверили, что это просто последствия операции и со временем контроль над лицом вернется.

Я была девочкой умненькой и, конечно, спросила:

– Может, вы мне лицевой нерв повредили?

– Ну что ты, Маша! – возмутились врачи. – У тебя бы тогда глаз не закрывался, слезы постоянно текли. А изо рта – слюни.

Нет, ничего подобного, к счастью, не было. Но улыбнуться, рассмеяться, заплакать всем лицом я по-прежнему не могла. Левая его часть оставалась неподвижной, бесстрастной. И почти нечувствительной.

– Ты, Маша, теперь как зебра! – бестактно заявила мне бабушка.

Я даже сначала не поняла:

– Почему?

А старуха серьезно ответила:

Половина тебя – светлая, живая. А вторая половина – черна, пуста. Я не только о твоем лице говорю.

Старуха приблизилась ко мне. Робко протянула руку. Неумело погладила по голове. Произнесла сочувственно:

– Что с тобой происходит, Маша?

Я смотрела на нее во все глаза. Никак не могла понять: бабуля меня действительно едва ли ни впервые в жизни, пожалела? Или просто хочет наладить отношения? Потому что боится – моего странного влияния на ее самочувствие, моего наполовину живого лица?

Я отклонила ее руку. Твердо произнесла:

– Прости, ба. Но давай мы с тобой не будем играть – в добрую бабушку и послушную внучку. Поздно уже и бессмысленно.


Наши дни. Варя Кононова

Варя (слегка рисуясь) называла свой возраст «преклонным». В крайнем случае «зрелым». Не в том смысле, что жизнь прошла. Она чувствовала себя здоровой и сильной, на пенсию в ближайшие тридцать лет не собиралась. Но влюбляться, пребывать в смятении чувств, считала, в ее годы совсем смешно. Ее удел – спокойные отношения и качественный секс.

А Данилов в один день умудрился разрушить ее размеренную жизнь, встряхнуть, перелопатить, приворожить.

Экстрасенс не стал ждать, пока Варя выйдет на связь сама – позвонил на следующее утро. Причем точно подгадал время – когда она проснется, выпьет спокойно кофе, но еще не будет спешить на работу. Нахально сообщил:

– Я заказал на вечер столики в пяти ресторанах (перечислил названия). Выбирай, куда мы пойдем.

Сказать, что она вечером занята? Или – что хотя бы подумает?.. Но Алексей продолжал весьма командирским тоном:

– Только приезжай без машины. Будем пить твой любимый кубинский ром.

Варя абсолютно не сомневалась – прежде, когда встречалась с Даниловым по работе, она никогда не рассказывала ему о своих кулинарных пристрастиях.

– А что будем – есть? – усмехнулась она.

Экстрасенс не раздумывал ни секунды:

– Конечно, хорошее мясо. Средней прожарки, как тебе нравится.

– Слушай, откуда ты знаешь? – не выдержала Варвара.

– Прочитал в твоем личном деле, – нагло заявил парень.

Нельзя, нельзя приближать его к себе. Но с языка уже рвалось:

– Хорошо, Леша. До вечера.

А когда встретились, все пошло еще стремительнее. Едва принесли аперитив, Данилов велел ей закрыть глаза. И – надел ей на палец колечко. Поразительной красоты. И явно дорогое.

– Я не возьму. – Варя, не сводя с драгоценности глаз, пыталась стянуть с пальца кольцо.

Но удивительно: нацепил его ей Данилов абсолютно без усилий. И смотрелось оно точно по размеру, кожу не сдавливало. Но снять украшение у девушки не получалось никак. Будто присосалось!

Алексей снисходительно понаблюдал за ее стараниями, велел:

– Даже не пробуй.

– Слушай, я тебя боюсь, – совершенно искренне пробормотала она.

– А я тебя обожаю, – решительно заявил он.

И произнес с сочувствием:

– Да что ты все нервничаешь, Варька, все дергаешься! Так и хочется тебе ауру почистить.

– Даже думать не смей, – запротестовала Кононова.

Данилов лишь ухмыльнулся. Перегнулся через стол, легонько коснулся кончиками пальцев ее висков. Потом – колечка. Заверил:

– Вот. Я все закольцевал. Все твои сомненья и терзанья остались здесь, на пальце. Сидят, никому не мешают, есть не просят. А в голове у тебя теперь ясно и легко.

– Шарлатан.

Но следовало признать: тревога пусть не канула, но не терзала больше. Будто выпила она – пять таблеток валерьянки. И еще шампанского, для хорошего настроения.

Варя взглянула на кудесника счастливыми глазами.

К черту здравый смысл. С Даниловым ей хорошо, как ни с кем.

«Петренко, если узнает, – убьет».

Но только плевать ей сейчас было – на любимую службу, начальника. На всю прежнюю свою жизнь плевать. Заварила кашу – вся карьера теперь под откос.

Данилов решил ее подбодрить:

– Варюша, ну, объясни ты мне: в чем проблема? Я же вижу: я тебе тоже нравлюсь. Что такого – когда два молодых, свободных человека находят друг друга?!

– Ты прекрасно знаешь, что такого, – огрызнулась она. – Я не аккомпаниатором в музыкальной школе работаю.

Алексей взглянул на нее ясными глазами:

– Но сейчас ведь не тридцать седьмой год! Да и я – не преступник, не пытаюсь добиться у тебя пересмотра моего дела, отмены приговора!

– Я не имею права… – начала она.

Алексей сердито перебил:

– Да выключи ты шарманку свою! Никто не узнает, что мы с тобой встречаемся. А узнают – пусть к черту идут. Бросишь свою контору, и откроем мы с тобой детективное агентство. Лучшее в Москве.

– Что за детский сад! – устало произнесла Кононова.

Но он продолжал напирать, довольно по-детски, с улыбочкой, зато очень настойчиво:

– Мы с тобой, можно сказать, эксперимент государственной важности ставим! Могут ли сверхнормальные мои способности принести пользу в реальном расследовании? Неужели тебе самой неинтересно?!

Варя могла бы ему сказать, что вообще не собиралась заниматься делом Нетребина. И уж тем более не имеет она права принимать его помощь.

Но только не могла она уже ничего изменить. Невозможно остановить неизбежное: снег весной, сколько ни противодействуй, все равно растает. И птицы перелетные – вернутся, и солнце с каждым днем будет печь все ярче и жарче.

И – не узнавая саму себя – девушка кокетливо улыбнулась:

– Ты зачем меня вообще позвал? Чтобы выудить максимум информации по делу Нетребина?

– Я бы предпочел выудить максимум информации о тебе, – глядя ей в глаза, произнес он. – Ты удивительная, Варя. И могу поспорить! – когда спишь, ты очень трогательно подкладываешь ладошку под щеку. Хотел бы я посмотреть…

– Обойдешься.

Но Кононова – с кем поведешься! – тоже теперь стала чуть-чуть экстрасенсом. И понимала, что Алексею ужасно хочется рассказать о своих успехах в расследовании. Поделиться с ней версиями, спросить совета. Может быть, действительно говорить с Даниловом о деле? А не ступать по тонкому льду комплиментов, игры, флирта?..

Варя и так, когда вышли из ресторана, еле удержалась, чтоб не шепнуть Данилову: «Поехали к тебе!»

Но взяла себя в руки.

…Явиться на службу с кольцом на пальце Кононова не решилась. Носила его в потайном карманчике на «молнии», пару раз за день, в туалете (видеокамер там не было) доставала, любовалась.

Информацию, что предоставил ей Данилов, Варя добросовестно обдумала.

Гибель представителей семейства Нетребиных со странной регулярностью, раз в двадцать четыре года, – явление, безусловно, загадочное. Но какая связь между смертями в 1940, 1964, 1988 и 2012 годах? Между расстрелом, кончиной от инфаркта, гибелью в горах и убийством на бульваре? Не брать же всерьез версию о мстителе. Точнее, о клане мстителей.

Да и можно ли брать за ФАКТ экстрасенсорные изыскания Данилова – в современности?

Директор ювелирного магазина Анастасия Малеванная чего-то боится.

Ничего не скажешь, исчерпывающе. А ей, офицеру, требуется совсем малость. Взять да выяснить, что у директрисы за страхи.

Или:

Нетребин продавал драгоценности не только через свои магазины, но и через частных ювелиров.

Алексей ей об этом с горящими глазами рассказывал. Считает: ниточку к раскрытию преступления нащупал. Но только подобная «черная продажа» – давно в порядке вещей. Официально закупленным золотом торгуют в магазинах, контрабандой – из-под полы, обычное дело. Нетребин играл по принятым в отрасли правилам – зачем его тогда убивать?

Но Алексею помочь хотелось.

И ближе к вечеру Варя извлекла из сумочки визитку той самой ювелирной директорши. Попробуем пробить дамочку – благо доступ к обширнейшим базам данных у нее имелся.

Варя ввела пароль. Напечатала в окошечке поиска: «Малеванная Анастасия Эрнестовна».

Спасибо, хоть не Елена Петровна Сидорова. Совпадение, на всю страну, оказалось единственным. Все, как говорил Данилов: молодая (год рождения – 1985-й), место рождения – Екатеринбург.

А дальше… Варя ошарашенно уставилась в монитор, протерла глаза…

Компьютер сообщал: Анастасия Эрнестовна Малеванная скончалась в родном Екатеринбурге в возрасте двадцати двух лет. Причина смерти: двусторонняя пневмония.


Алексей Данилов

Рекламный буклет компании Нетребина я прихватил в ювелирном магазине. Полезнейшая оказалась вещица! Адреса торговых точек, история фирмы, а на последней странице – вообще кладезь: портреты абсолютно всех сотрудников. Я нашел там и Настю Малеванную, и врагиню ее Микаэлу Сулимову, директора по развитию. Я вгляделся в фотокарточку. Смотрела дамочка не в пример остальным, застывшим с вымученными улыбками, – неприветливо, жестко. Работать с буклетными фотками проблематично – энергетика отсутствует напрочь, но все ж я ощутил: решительностью и силой особа обладает недюжинной. Больше того, я отчетливо уловил, что «стакан», защитный барьер, у нее мощнейший. Причем устанавливала его госпожа Сулимова явно не в магическом салоне, а сама. Очевидно было, что она тоже обладает определенными способностями, и немаленькими. В подобных вещах я не ошибаюсь. К такой сунешься – мигрень обеспечена как минимум. А удастся ли что-нибудь по делу узнать – не факт.

Нет, мне нужна была легкая жертва. И я очень быстро ее обнаружил.

В самом низу галереи имелась фотография скромненькой, сероглазой мышки. Умненький взгляд, испуганное личико, безвольные губки. Должность тоже звучала – для меня! – интригующе: «секретарь». Нетребин явно не был дураком: «хозяйкой приемной» у него была неописуемая, фотомодельной внешности, красотка. На ее портрет я едва взглянул: совершенно ни о чем девица. Но в придачу имелась секретарь – по виду неприметная, исполнительная и неглупая. И абсолютно передо мной, я чувствовал, беззащитная. Есть такие девахи – открытые всему миру. Именно над ними подружки всегда смеются в школе: влюбилась, влюбилась. Чувства свои таить совсем не могут. Взглянут на мальчика, кто понравился, и сразу краснеют.

Вот ее-то (звали девушку Еленой Губановой) я в конце рабочего дня подкараулил.

Вышла из офиса на Волхонке, как и предполагал, одна. Метнула грустный (но не завистливый) взгляд в сторону какой-то бизнес-ледюшки, триумфально грузившейся в «Ауди». И побрела к метро.

«Работа-дом-ужин-спать. Так вся жизнь и пройдет», – уловил я даже на расстоянии.

И почувствовал себя чуть ли ни злыднем-следователем, кто вкалывает беззащитному подозреваемому сыворотку правды.

Но работа есть работа.

Я выпрыгнул из уютного автомобильного нутра под мелкий, неприветливый дождь. Нагнал девушку, подстроился под ее походку. Ссутулил, как она, спину, склонил голову (чем больше повторяешь чужих жестов, тем легче контакт). И произнес жалобно:

– Под зонтик меня не пустите?

– Что? – Елена – она продолжала упиваться собственными грустными мыслями – озадаченно уставилась на меня.

Я повторил еще смиреннее:

– Промок. Замерз. Не бандит, не вор. Можно под вашим зонтиком дойти до метро?

Она взглянула участливо. Слабо улыбнулась:

– С кем-то поспорили?

– С чего вы взяли? – обиделся я.

– А со мной просто так на улице не знакомятся, – пожала плечами она.

Худшая сейчас будет из ошибок начать ее убеждать: вы – на самом деле красивы, исключительны и тэ пэ. Сразу выпустит колючки. Потому я простодушно произнес:

– Я не знакомлюсь. У меня банальный, корыстный интерес. Дойти сухим до метро. Выручите?

«Ленка, не разевай варежку. Все они милые, сладкие. А потом, как у Катьки: айфон из сумки – тю-тю!»

Опасливо вцепилась в свое имущество.

Я поежился – дождевая капля стукнула точно по кончику носа. Улыбнулся девушке:

– Сумочку на всякий случай можете закрыть на замок и перевесить на другое плечо. Но я на ваш айфон, совершенно честно, не претендую.

– А у меня его и нет, обычная «Нокия»! – фыркнула она. – Что вам все-таки от меня надо?

Взглянула – с подозрением и одновременно с надеждой.

О, я хорошо знал этот предвкушающий, девичий взгляд: когда в едином проблеске проносится вся наша с ней гипотетическая семейная жизнь – от пышного венчания до пенсионерского банкета по поводу золотой свадьбы.

Иллюзия – хорошее подспорье, но я предпочитал играть честно. Вытягивать из нее информацию мог, но давать девушке ложные надежды не хотел. Улыбнулся как можно мягче:

– Я всего лишь социолог. Провожу опрос – среди руководителей, работающих в офисе…

– Тогда вы не по адресу, – сразу загрустила она.

– Вы не дослушали, – мягко поправил я. – Среди руководителей – и их потенциальных преемников. Мое исследование посвящено секретам быстрого карьерного роста.

– Это мне тоже не грозит, – открестилась она. – Я всего лишь секретарша.

– Как гласит статистика, двадцать восемь процентов секретарей и референтов со временем сами становятся руководителями всех уровней – от начальника отдела до главы фирмы, – уверенно соврал я. И повторил, чуть ли не сердито: – Может, вы все же пустите меня под свой зонт?

«Правда, что ли, социолог? Или все-таки кадрится?» – считал я первую ее мысль.

Ура. Она меня уже не опасается.

«А вдруг он из полиции? Тоже будет насчет Нетребина приставать?!» – пришла ей в голову новая идея.

Я поспешил успокоить свою собеседницу:

– Мне от вас не нужно – ни фамилий, ни имен, ни объема продаж, ни любой другой инсайдерской информации. Только общие вопросы. Некоторые из них, признаюсь сразу, весьма дурацкие. Например, вы когда-нибудь считали себя умнее своего начальника?

Елена не колебалась ни секунды:

– Естественно.

– Ответ «да» на этот вопрос – первый признак будущей успешной карьеры, – заверил я. – А вы когда-нибудь осмеливались подсказывать начальнику или его поправлять?

– Никогда. Он ведь мужчина, – с легким презрением отозвалась девушка. – Знаете, такой типичный самец. Вожак стаи. У нас с ним только дураки спорили.

«Эй, Ленка, прекрати, – одернула сама себя. – О мертвых – или хорошо, или ничего».

– Я знаю, о чем вы сейчас думаете, – серьезно произнес я.

«Все вы – мужики! – себя умнее других считаете!» – внутренне усмехнулась девушка.

Иронически произнесла:

– И о чем же?

Мог бы ее поразить – но цели такой не преследовал.

– Вы думаете, что обсуждать шефа за его спиной – нехорошо. Но он же никогда не узнает.

– Да. Не узнает, это уж точно, – мрачно произнесла Елена.

А я продолжил свой псевдонаучный опрос:

– У вашего начальника есть привычки, которые вас раздражают?

– Да выше крыши! – оживилась она. – В кресле постоянно качался, а оно скрипит так противно. Грязные носовые платки в кабинете разбрасывал. Кофе прихлебывал. И еще бесило, что он меня всегда Ленусиком называл. Я злая, да?

– Нет. Вы просто не годитесь для должности «подай-принеси». Вам надо собственную карьеру делать.

– После секретарского-то колледжа? – печально вздохнула она.

– До половины успешных бизнесменов учились не по профилю, а семнадцать процентов из них даже не имеют высшего образования, – лихо выдал я новую ложь. – А в чем, кстати, заключаются ваши обязанности?

– Тоска, – поморщилась девушка. – На звонки отвечать, всякую белиберду перепечатывать.

«Микаэле всю инфу сливать», – добавила про себя.

Вот как? Я внутренне оживился. Похоже, снова речь о той самой директорше по развитию. Вездесущая дама!

– А рабочий день своего руководителя планируете?

– Скажете тоже! Это все красивые слова, – отмахнулась Елена, – для рубрики «вакансии». А на деле – шеф сам все встречи назначает. Я только отменяла иногда.

«Блин, а симпатичненький социолог! Сколько ему? Лет тридцать? И кольца обручального нет…»

Как бы поток ее мыслей – снова к работе вернуть?

– Вы сказали: печатаете, отвечаете на звонки. А кофе начальнику варите?

– Не, у нас для этого специальный человек есть. Должность называется «хозяйка приемной». Юбка короткая, ноги от ушей, мозгов ноль. – И снисходительно добавила: – Но начальник наш ее любит.

– Любит – в каком смысле? – вкрадчиво поинтересовался я.

– Не в том. – Елена решительно помотала головой. – У шефа жена строгая.

Следующая мысль скромнейшей с виду девушки повергла меня в некоторое смущение:

«А Юльке только дай разок отсосать – потом не отцепится».

Но вслух чинно произнесла:

– У нас ведь ювелирный бизнес. Золото, блеск, пыль в глаза. Красотка в приемной – одно из правил игры.

– Маячит перед вашим шефом постоянным соблазном, – продолжил муссировать тему я.

«Ну, Нетребин-то наш – тот еще извращенец!» – пронеслось у девушки.

Как бы вытянуть из нее – в чем странности ювелира заключаются?

Мы уже подходили к станции метро, и я заторопился:

– Были когда-нибудь ситуации, когда вам казалось: начальник совершил (или готовится совершить) очевидную глупость?

– Да сколько угодно! – пожала плечами девушка. – Он, знаете, человек очень косный. Без полета. Сколько хороших рекламных кампаний зарубил! Сколько идей – реально прогрессивных – отверг.

– А он единолично управляет фирмой – или у вас совет директоров?

– Нет, у нас самодержавие, – улыбнулась Елена. – Многие пытались свергнуть – никому не удалось.

«Кроме Мики».

А дальше – я не услышал, но увидел.

Тесная комнатенка – что-то вроде небольшой кухни, примыкающей к начальственному кабинету. Стол уставлен грязной посудой, из-за приоткрытой двери шкафа призывно выглядывают водки-коньяки. К противоположной стене прижата женщина, лицо ее мне показалось смутно знакомым. Ее деловой костюм расхристан, волосы рассыпались по щекам, помада смазана, трусики валяются на полу, одна нога опирается о табурет. А перед ней, в характерной позе, мужчина. Его я вижу только со спины, но понимаю: это – Нетребин.

– …Что с вами? – Секретарша Леночка участливо коснулась моей руки. – Вы так побледнели!

И виденье мигом рассыпалось в прах.


1996. Маша Дорохова

На первом курсе института (поступила в финансовый) я робко надеялась, что найду себе здесь хорошего мужа. Пусть не прекрасного принца – но разве я не заслуживаю обычного, нормального парня?

Окружающие от меня – больше не отворачивались, не шарахались. Но все ж с лицом своим, наполовину мертвым, спросом я у молодых людей не пользовалась. «Не поймешь: то ли ты улыбаешься, то ли прибить хочешь!» – посмеивались однокурснички.

А оживить физиономию, врачи говорили, уже не удастся. Ни в одной, даже самой крутой, швейцарской клинике пластической хирургии. «Поспешили вы, милочка, с операцией».

Поэтому крутить носом я даже не пыталась. Дениса выбрала потому, что никто больше на него не претендовал.

Был он парнем из простой семьи (папа водил поезда, маман работала на швейной фабрике). Его брат с сестрой безропотно поддержали рабочую династию – после школы отправились в ПТУ. А Денис мой поразил многочисленную малообразованную родню – и поступил в финансовый. Причем мы, абитуриенты из интеллигентных семей, костьми легли, чтоб серьезнейший конкурс преодолеть. Лично я и на курсы ходила, и с репетиторами занималась, да и у бабули связи в приемной комиссии обнаружились. Денис подготовился сам. «Не люблю, когда преподы за меня разжевывают. Зачем они вообще нужны, когда учебники есть?»

И – самородок! – ни на один из подводных камней не попал, все препоны обошел, что на вступительных экзаменах чинили. Или, может, его для статистики взяли? Для полноты социального среза?

Деньжат у Дениса было совсем мало, потому он больше тусовался не с пижонами-москвичами, а со скромниками приезжими.

Честно участвовал во всех общаговских вечеринках, на утренние лекции, как отдельные правильнейшие ботаники, не спешил. Но вовремя сдавал и рефераты, и курсовые, и зачеты. Экзамены тоже – всегда на пятерки (кроме философии – ее считал дурью, а красный диплом и с несколькими четверками давали).

Еще что мне нравилось: Денис уже сейчас, на втором курсе, строил мосты в перспективное будущее. Успел в банке покрутиться, в крупной консалтинговой компании. Мы-то все, если брались за подработку, хотели за нее денег. Желательно – среднерыночной зарплаты. А Дениска легко соглашался на позорную (в наших глазах) должность волонтера. Нарабатывал опыт, устанавливал связи.

Но москвич, отличник – для хорошей партии этого считалось мало. Жилья своего – нет, машины – нет, внешность – невыразительная, под гитару не поет, чаевыми не бросается, да и вообще в кафешки почти не ходит – говорит, что глупо платить за одно и то же пиво в пять раз больше, чем оно стоит в ларьке.

«Вы все еще увидите! Когда он миллионером станет!» – ухмылялась я про себя.

И активно взялась Дениса окучивать.

Мы быстро миновали скучноватый, с разговорами ни о чем, конфетно-букетный период и оказались в постели. Здесь однокурсник тоже выглядел неплохо, хотя действовал слишком, на мой взгляд, классически и размеренно. Но предлагать ему заняться этим в лифте или хотя бы связать мне руки я не решилась. Чувствовала: Денис, скучноватый от природы, и жену себе выбирает под стать, без вывертов. Секс-бомба ему не нужна. Главное, чтоб выслушивала, готовила ужины и содержала в порядке дом. Ну, тут уж я саму себя превзошла: кивала, поддакивала и даже произвела с помощью кулинарной книги неплохие котлеты (бабуля помочь не могла – она лепила их крайне редко, да и то из покупного фарша).

Родителям избранника я, впрочем, не понравилась. Бабка тоже держалась с моим женихом холодно, а когда ушел, презрительно фыркнула: «Плебей!»

– Я, бабуля, тоже не принцесса, – вздохнула я.

Нерадостно как-то все шло, без страстей, без эмоций. Словно бы реферат писала. На тему «Техника и технология выхода замуж».

Подружки мои институтские над нашим романом посмеивались. Одна, самая острая на язык, даже пригвоздила:

– Ты будто не семью создаешь, а сделку заключаешь.

– По-моему, очень современно, – парировала я.

– Без любви замужем взвоешь, – вздохнула подруга.

Я нахмурилась. Не считайте совсем уж бессердечной и сухой: любовь в моей жизни была. С двенадцати лет по однокласснику, Юрику, вздыхала, а в пятнадцать, казалось, жить без него не смогу. Ради него одного, что уж скрывать теперь, на пластику кинулась – в первую попавшуюся клинику, не разбирая дороги. Но Юрик всегда вел себя со мной только как с другом. Благородно остался за моей партой, поддерживал, когда мне лицо изуродовали. А когда в четырнадцать лет я избавилась наконец от ужасных шрамов и с трепетом вышла с больничного в школу, узнала: у Юры роман. С девочкой из параллельного класса. Я вздыхала, рыдала в подушку, ждала. Голубки наконец поссорились, но сказать Юрочке, как он мне дорог, я не успела. Одноклассник прискакал ко мне – «своему парню»! – советоваться: как ему другую школьную красавицу уговорить, чтоб в кино с ним пошла.

Так и терзал меня – вплоть до выпускного.

Рассказывать институтской подруге о своих страданиях я не стала. Как могла цинично, усмехнулась:

– Любить мужика нельзя. Пусть лучше он тебя любит.

– Так выходи за Степашку тогда! – посоветовала однокурсница. – Давно по тебе сохнет.

– С ума сошла, – расхохоталась я.

Степашка Иванов у нас на курсе был абсолютным изгоем. Нескладный, кособокий, откуда-то из-под Оренбурга, ни кола, ни двора, ни родни. Поступил в институт по квоте для детей-сирот, в экономике не разбирался вообще, писал с ужасающими ошибками и нагнать нас даже не пытался. С огромным трудом и постоянными пересдачами перебирался из семестра в семестр. Давно бы выгнали уже его (хватало желающих – с вечернего на дневное перевестись) – но за Степашку Лопаревич, заведующий нашей кафедрой программирования, стоял горой. Говорил: бешеный талант.

– Обтесала бы лучше Степашку, – стояла на своем институтская приятельница. – Если умыть-одеть-причесать, он даже ничего. И по жизни куда перспективней Дениски твоего. Будет где-нибудь в Силиконовой долине работать.

Думала я и про Степашку, конечно. Стану при нем постоянной мамочкой – может, тоже добьется успеха. Но только мне придется бесконечно его наставлять, заставлять, продвигать. Умывать, кормить, понукать, чтоб пошел в душ и в парикмахерскую. Терпеть запои – Степашок уже сейчас, на втором курсе, пил гораздо тяжелее и беспросветнее, чем положено среднестатистическому студенту.

Нет, лучше уж всегда чистенький, основательный, здравомыслящий и надежный Денис.


– Слушай, а ты обязательно хочешь белое платье? – Денис взглянул на меня слегка виновато.

Я хотела. И даже выбрала фасон: никаких пышных юбок, шелковое, в пол, по фигуре. Однокурсница, с которой вместе ходили по магазинам, увидела меня в нем и ахнула:

– Да ты принцеска просто, Машка!

Тут же безжалостно добавила:

– Денис твой рядом трактористом будет смотреться.

Напрокат выдать этакую красоту («Эксклюзивная дизайнерская модель!») мне отказались, стоил наряд безмерно. Но я готова была отдать все свои сбережения, чтобы выглядеть в день «Х» пусть не самой счастливой, но, безусловно, самой эффектной в загсе невестой.

Я улыбнулась Денису:

– Что ты имеешь против белого платья?

– Да ну, – пренебрежительно усмехнулся он. – Сестрицу замуж выдавали: дождь, грязь. А жених – он на мальчишнике перебрал, всю свадьбу страдал – постоянно на подол наступал. И вообще, – внимательно посмотрел в глаза, – я бы не устраивал никаких гулянок. Тебе оно надо? Съедется куча родственников, все напьются. В чем смысл?

– Предлагаешь, что ли, в джинсах расписываться пойти? – ощетинилась я. – А сразу из загса – на лекции, в институт?

– Не в институт, а в аэропорт, – не смутился Денис. – Штемпельнем паспорта – и улетим куда-нибудь на Мальдивы. А родственники, если хотят, пусть сами за наше здоровье и счастье пьют. Одни.

Идея мне понравилась.

Мальдивы, правда, в конце концов сменились бюджетным Египтом – но все равно я с удовольствием предвкушала день свадьбы. Тщательно выбирала для первой брачной ночи белье, паковала в преддверии медового месяца чемоданчик.

Бабушка смотрела на мои предсвадебные хлопоты снисходительно, свысока. Однажды обмолвилась:

– Охота тебе была!

– Ты это о чем? – насторожилась я.

– Да разведетесь вы – через год, самое позднее, – отмахнулась старуха.

Сама она – с мужем, подходящим во всех отношениях, из академической семьи, – разбежалась еще раньше, даже до рождения сына, моего папы. Когда я спросила, почему, надменно скривила губы:

– Каждая женщина обязана вкусить, что такое семейная жизнь. Но влачить ее постоянно совершенно необязательно.

«А я – тебе назло! – возьму и создам. Семью нормальную. Любви для этого не надо. Только здравый смысл».

Я не придала значения тому, что чем ближе становился день свадьбы, тем печальнее становился Денис. Считала: так положено, все мужики со свободой неохотно расстаются. Не насторожилась, когда жених отказался снимать квартиру. «Зачем? Вернемся из Египта – тогда и займемся». Мы вообще очень мало с ним говорили о нашей будущей жизни, гнездышке, совместных покупках. Даже не спали – в смысле, до утра – ни разу вместе. Я не знала, храпит ли он во сне и что любит на завтрак.

Утром – в день регистрации – проснулась с дурным предчувствием: «Ерунду я затеяла».

Хорошенькие мысли – для счастливой невесты!

Синий заяц (он продолжал «жить» на моей постели), показалось, поглядывает с сочувствием.

Собранный чемодан стоял в углу комнаты. Заграничный паспорт лежал на письменном столе.

«Улететь бы куда-нибудь – одной!» – мелькнула неожиданная мысль.

Но как же… тщательно выверенная, спланированная, благополучная семья? С человеком пусть нелюбимым – но перспективным, адекватным, нормальным?!

Я постаралась выгнать из головы глупые мысли. Почистила зубы, умылась. Обреченно уселась к зеркалу накладывать мэйк-ап (в обычной жизни косметикой почти не пользовалась).

И тут зазвонил телефон.

– Маша? – Голос Дениса звучал деловито.

– Привет! – Я постаралась притвориться, что рада. – Ты уже едешь?

(На глупые традиции отправляться в загс порознь мы наплевали – договорились, что он на такси заскочит за мной.)

– Нет, Маша. – Ни тени смущения. – Я не еду. Вообще.

– В смысле? – растерялась я.

– Я утром в Лондон улетел.

– Как в Лондон? Зачем?! У нас же свадьба! – совсем глупо забормотала я.

– Да брось ты, Машка. Неужели переживаешь? – покровительственно хмыкнул он. – Я ж тебе совершенно до лампочки!

– Но… но почему ты не предупредил хотя бы? – взвилась я.

– Сглазить боялся. Я на грант в английскую бизнес-школу подал, и не ясно было до последнего: дадут – не дадут. Только вчера все решилось.

– А какого дьявола? Я собиралась в Египет, и вообще?..

– Да ладно, не злись. Я ведь позвонил! А мог бы просто в загс не прийти, а ты б стояла там одна, как дура. Ну, все, бывай.

И положил трубку.

Тем и закончилось мое гипотетическое счастливое замужество.

По самолюбию история ударила будь здоров! Я-то считала: пусть принца на белом «Лексусе» заарканить не сумею, но типовыми, заурядно-хорошими мальчиками смогу вертеть как пожелаю. А оказалось: Денис, уж самый обычный из обычных, мною поиграл. На черный день я ему годилась, но едва журавль в небе порхнул, заграница поманила – мигом сбежал. Хотя мог бы, терзалась я, взять меня с собой в Лондон. Я бы поехала с удовольствием.

Резать вены из-за сына машиниста тепловоза я не стала. Даже ни разу в честь несчастливого замужества не напилась. Но с того злополучного дня, который так и не стал для меня свадебным, накрепко усвоила: полагаться на мужчин нельзя. Только в кино и в глупых женских романах они защищают нас в беде, добывают мамонта, прощают милые слабости. А в реальной жизни мужики не союзники, а враги. И обращаться с ними надо как с врагами. Безжалостно использовать, а потом выбрасывать.

Так родилась новая Маша. Которая больше никому не поверит, не станет преданно кивать и готовить котлетки. Я решила: пусть мужчины в моей жизни остаются. До тех пор пока я не выжму каждого до последней капли и не выброшу сама.

Начать свою кампанию по уничтожению я решила с легкой дичи. Со Степашки, безответно в меня влюбленного. Подкараулила на пути от метро к институту. Сокурсник на занятия опаздывал, я нещадно замерзла в новой своей боевой униформе – короткой юбке и ярко-алой кожаной куртешке на размер меньше. Наконец показался: высоченный, нескладный. Бредет, загребает плохонькими ботинками пыль, улыбается чему-то. Увидел меня – столбом застыл, глаза выпучил, лоб нахмурил. Явно пытался придумать комплимент. Тонкий, умный. Чтоб я не высмеяла. Только не получалось.

Что ж. Теперь – на первом этапе! – мужчинам всегда будет со мной легко.

Я тепло улыбнулась Степашке. Взяла его под руку. Произнесла задушевно:

– Первая пара – философия. Может, не пойдем?

– А… ну… а куда тогда? – окончательно растерялся он.

То ли не ждал. То ли просто денег у него не было – в кафешку меня вести.

– Поехали к тебе, – предложила я.

– В общагу?! Э… да у меня там Толик, сосед, с гриппом…

– Тогда ко мне, – легко согласилась я. – Квартира пустая.

– Маша, – теперь он смотрел просто испуганно, – что это с тобой сегодня?

– Да просто одолевают, – я лукаво улыбнулась, – смутные желания.

И погладила невеликое Степашкино хозяйство. Мальчик откликнулся сразу и резво, под тонкими китайскими джинсами не скроешь.

«И никаких сегодня благопристойных миссионерских позиций». Экспертом в сексе я была невеликим, но пару видеокассет просмотрела внимательно. А даже если не получится из меня умелой, страстной, роковой дамы – Степашка не поймет, он, судя по глазам его перепуганным, может и девственником оказаться.

Впрочем, полным дураком мой программист не был. Прежде чем покорным теленком потянуться за мной к метро, все же спросил:

– Зачем я тебе нужен, Маша?

Однажды я уже сказала мужчине правду. Когда мой женишок злополучный, Денис, поинтересовался: «Слушай, а зачем ты вообще за меня замуж идешь? Только не надо врать, что ты в меня влюблена». Я тогда честно ответила: «Ты – перспективный. Ну, и порядочный, конечно». Лишь задним числом поняла, что бросил меня Денис, в том числе, из-за этой рассудочной, скучной фразы.

Что ж. Теперь стратегия будет совершенно другая.

– Я от тебя, Степан, давно с ума схожу, только долго сказать не решалась, – задушевно произнесла я.

Вранье совершеннейшее, и артисткой я была никакой. Но Степашка сразу просиял, потянулся поцеловать, пробормотал:

– Правда?

– Ну конечно! – честно взглянула я ему в глаза.

Степашка позвал меня замуж – сразу после нашего первого секса.

– Спасибо, милый, – тепло улыбнулась я. – Обязательно. Но немного позже. Я тебя и без штампа в паспорте люблю!

Но уже на следующий день – я соблазнила еще одного мужчину. (Познакомились на автобусной остановке.) А потом – еще.

Моя стратегия выработалась быстро – решительный натиск плюс наглая лесть.

А третьим пунктом в ней стало: «Бери от мужиков все!»

Разводила я сильный пол поначалу на мелочи. С того же Степашки что возьмешь – максимум дешевенький шарфик или сережки-бижутерию. Но тем не менее постулат мой гласил: любовник – обязательно должен в тебя вкладывать. Чем больше потратил – тем выше ценить будет. Нет, упаси боже, никакого грубого, как у проституток, материального вознаграждения в обмен на секс. Но, например, проходим со Степаном мимо аптеки. Я шагаю понуро, вздыхаю. Он, конечно, интересуется: что, мол, не так?

– Бабуле церебролизин надо колоть, – с виду неохотно признаюсь я. – Для улучшения мозгового кровообращения, чтобы инсульт не разбил. А он, зараза, дорогой…

Конечно, благородный Степашка выгребал из карманов всю наличность. А я потом пристраивала лекарство – почти без убытка! – в интернет-магазине «Круговорот медикаментов в народе».

А еще у меня туфельки были. С «волшебным» каблуком. Топни посильнее ножкой – сразу отламывался. Задача сводилась лишь к тому, чтоб устроить шоу не у какого-нибудь «Скорохода», а у приличного обувного магазинчика.

Да мало ли что еще можно придумать! Прийти на свидание (в мороз) без перчаток и шарфа. В жару – без головного убора, и обязательно изобразить подобие теплового удара. Надеть на палец жалкое, девчачье колечко с цветным камушком (специально приобрела себе самое убогое) и горестно вздохнуть, когда проходишь вместе со спутником мимо витрины ювелирного магазина. А как мне помог старенький бабушкин фотоаппарат «Зоркий»! Или ее же старомодная, в жутких трещинах по выцветшему лаку, сумочка!

Ну и, конечно, умение восхищенно, преданно, со слезами на глазах благодарить.

Все мужские подарки я старалась как можно быстрее обратить в звонкую, желательно свободно конвертируемую валюту. Каждую неделю клала в заначку сотню-другую долларов и сама с собой шутила: теперь и кошельков находить стало не нужно.

Мне очень нравилась тайная моя жизнь. Я знакомилась с мужчинами где только можно, при любых обстоятельствах. Никаких, упаси боже, кафе-ресторанов-клубов – нарваться на маньяка я не хотела. Действовала куда изящнее. Покупала краткосрочные (чтобы не примелькаться) карточки в дорогие фитнес-клубы. Освоила, на махровом любительском уровне, большой теннис и недавно появившийся в стране гольф. Закончила автошколу. Обожала в магазинах «Автозапчасти», обстоятельно, долго предохранители покупать – товар копеечный, а мужчин кругом полно. Захаживала в хорошие супермаркеты. Проработала целый месяц официанткой в спорт-баре…

Оставалась верной себе – за видными-молодыми-богатыми-холостыми не гонялась. Во-первых, мужчины без изъянов мне всегда подозрительными казались. Не могла с ними расслабиться, ждала подвоха. А во-вторых – чего уж скрывать! – не верила я, что могу быть нормальному мужчине интересна. Я ведь не красавица. Не звезда, не дочка из богатой семьи, не уверенная в себе бизнес-леди. С какой стати меня возьмет замуж прекрасный принц? Если даже Денис, рабочая косточка, из-под венца позорно сбежал?!

Ну ладно, о’кей, случится чудо и замуж меня возьмут – в чем смысл? Варить борщи, убирать в доме – бестолковейшее занятие. Дети – обуза. Лепить из лейтенанта генерала – тоска. И что будет потом, когда я его вдруг слеплю? Вон сколько кругом примеров: когда мужики взлетают в бизнесе и быстренько бросают своих постаревших, преданных жен.

«Буду пока – как выражается бабуля – порхать. А дальше – посмотрим».

Учиться – в свете нового моего хобби – было некогда и неохота. На экзаменах с трудом выцарапывала «трояки». Зато заначка моя продолжала пухнуть. Элементарное понимание экономики – не зря ж в финансовом учусь! – тоже имелось.

В конце 1999 года я решила купить земельный участок. Никаких якобы перспективных (но совершенно пустых) поселков бизнес-класса. Вдохновенные речи риэлторов насчет шикарной экологии за сто первым километром тоже оставили меня равнодушной. Искала четко стародачное место, не дальше пятнадцати километров от Белокаменной.

Пересмотрела десятки поселков. С двумя риэлторами заодно переспала, увеличила свой секретный капитал еще на двести долларов. Наконец повезло: предложили десять соток девственного, соснового леса, от Кольцевой – всего-то пять минут езды. Одна из силовых структур захватила там десять гектаров земли, приватизировала, нарезала на участки. Получали их, конечно, маршалы-генералы, тут же заливали фундаменты, начинали возводить величественные, от пятисот квадратных метров, дворцы. Но один из земельных наделов достался скромному майору (судя по изжелта-бледному лицу и сильному тику, здоровье в горячих точках он подпортил себе изрядно).

– Куда мне строиться? Я лучше свою землю продам и гараж в Москве куплю, – доверчиво объяснил мне офицерик.

«Ох, и дурак же ты! Да твой участок уже через пару лет втрое, впятеро будет дороже!»

Ушлые риэлторы – майор продавал землю через газету бесплатных объявлений – тоже просекли ситуацию. Одолевали вояку предложениями, одно другого слаще.

Я повышать цену не могла – денег было впритык. Оставалось взывать к его офицерской чести:

– Вы же назвали мне сумму, я сказала, что готова ее заплатить. Разве порядочно – ее вдруг увеличивать?

Для усиления эффекта придумала сказку про бабушку (мою «любимую героиню»). Астма, жить в Москве нельзя, врачи сказали: хоть в избушку, но на природу. А еще майор обмолвился: у него сын грудной и жена опять беременная, двадцать восемь недель уже. Изменять сознательно – я уже понимала – такие лопухи не умеют. Пришлось изобразить охватившую меня неземную страсть, с которой я не в силах была бороться. (И он, конечно, тоже не смог.)

В итоге участок достался мне. Предложение риелторов продать его – и немедленно получить прибыль в двадцать процентов – я с достоинством отклонила.


А очень скоро случилось ужасное.

Худшее качество в человеке – самонадеянность. Нет ничего нелепей, нет ничего опасней, когда считаешь: «Я – лучший. Я знаю все, и уже ничем невозможно меня удивить». Как же я пострадала – за свою глупую уверенность!

Но мне действительно тогда казалось: я уже знаю о мужчинах абсолютно все. По множеству мелких деталей, манере речи, шуткам, одежде, улыбке могу определить: что за человек передо мной. Чем хорош, в чем слаб. Я даже развлекалась – обещала своим мимолетным знакомым их профессию угадать. Да, в сферах деятельности иногда ошибалась. Но имеется ли у мужчины высшее образование, технарь он или гуманитарий – безошибочно говорила всегда.

И, конечно – самое для меня важное! – я научилась виртуозно определять, до каких границ мужчина готов дойти. Если, поболтав немного, чувствовала: не садист, но в пылу любовной горячки может по лицу залепить (исключительно от страсти-с) – прощалась с ним сразу. И вообще старалась держаться подальше от секс-гигантов (или тех, кто считал себя таковыми). Да, в постели с ними веселее – но, когда в раж входили, могли запросто синяков наставить (как потом бабушке объяснять?). Да и вытянуть из них подарок оказывалось труднее – самонадеянные самцы считали, что чуть ли ни я сама им за удовольствие должна доплачивать.

Совсем другое дело – маменькины сынки, скромники. О, эти очечки, криво сидящие костюмчики, смущенные взоры, поэзия Блока!.. И не надо думать, что, если живет мальчишечка на стипендию или скромную государственную зарплату, он, с финансовой точки зрения, бесполезен. Наоборот: за страсть, что я помогла испытать, готовы были вознаградить полной горстью. Один чудик полное собрание сочинений Куприна приволок в подарок (к сожалению, всего лишь 1954 года издания, много выручить за него в «Букинисте» не удалось).

Но больше всего я любила мужчин незамысловатых. От романтики далеких. Принципиальных не-любителей долго обхаживать даму и осыпать ее потоками комплиментов. Многие из них (рассказывали) очень страдали: оттого, что приходилось выводить постоянных подружек в театр, дарить им «валентинки» и медленно, крошечными шажками подводить к постельным утехам. А мне – в отличие от их постоянных мегер – ласковых слов было не надо. Очень простая, но емкая триада: короткое знакомство, быстрый секс, щедрый подарок.

Тот парень тоже показался мне совершенно типичным. Заурядное лицо, обычная одежда, не слишком чистые ногти.

– Ты в автосервисе механик? – предположила я.

– С чего ты взяла? Я стиральные машинки по домам устанавливаю.

– О, как в немецком кино! – усмехнулась я. – Ну, в том самом…

Он понял. Хмыкнул в ответ:

– Ни разу ничего такого не было. Мне все какие-то грымзы попадаются. Только и знают, что секут: как бы я не спер чего.

И улыбнулся – широко, добродушно.

Немецкое кино мы с ним устроили на заднем сиденье его машины (под стать хозяину, неновая, без единого наворота «Шкода»). Парень оказался даже заботливым: все пытался мою точку G отыскать. Пришлось изображать особенно бурный отклик.

А ты горячая штучка! – не понял моего притворства мимолетный любовник.

«Пара тысяч у него в бумажнике вроде мелькнули, – прикидывала я. – На ювелирку не хватит. Может, на бельишко его развести? А чтоб точно повелся, попрошу присутствовать при примерке».

Идея моему слесарю понравилась. Напасть на меня в примерочной кабинке по полной программе не решился, но облапал от души. А когда вышли из магазина, предложил:

– Завтра на дачу съездим? У меня выходной.

– А у меня – нет, – отрезала я.

Он будто не услышал:

– Коньячку хорошего возьмем. Я шашлыков пожарю.

– Прости, милый. – Я покачала головой. – Не могу никак.

Безопасность – дороже всего. На дачу – к едва знакомому – я бы даже к священнику не поехала. Не то что к установщику стиральных машинок.

– Сложно с вами, девчонками, – обиделся мой Ромео. И неохотно предложил альтернативу: – Ну, давай тогда, что ли, в киношку?

– Я могу с тобой просто покататься. По городу, – со значением произнесла я.

Он явно обрадовался (то ли времени на кино пожалел, то ли денег), и мы договорились встретиться завтра. Я предложила – на Новом Арбате. (Проворковала загадочно: «Там вокруг полно милых, очень темненьких переулков!»)

А еще у меня был план – затащить моего слесаря в казино (игорных заведений в тех краях – на каждом шагу). Он явно не жлоб, пару фишек, хотя бы долларов на пятьдесят, даме сердца купит. Притвориться, что проиграла – пара пустяков. Припрячу, а обналичить зайду в другой день.

Вновь не ошиблась в человеке – когда заглянули в «Мираж», новый знакомый целых сто долларов мне протянул, напутствовал:

– Только обязательно проиграй – а то в любви не повезет!

И подмигнул сальненько.

Даже жаль, что сегодня, скорее всего, наш с ним последний день. (Больше двух раз я с мужчиной старалась не встречаться. Привязанности мне не нужны, да и щедрость моих кавалеров к третьему свиданию часто иссякала.)

Я сбежала к самой дальней рулетке. Изобразила, будто осыпаю игровое поле без счета фишками. (На самом деле поставила всего пару долларов – и что самое интересное, даже выиграла восемь на корнере[8].) Спутник мой похвастался, что в покере ему выпал стрит – «И не сыграл, сволочь. Крупье флэшем[9] перебил, вообще отпад!»

– Значит, у нас с тобой, уж точно, в любви сегодня все будет шикарно! – соблазнительно облизнула губы я.

– За это надо выпить. – Он протянул мне бокал.

– Что это?

– Коньяк. Французский. Я же обещал! Взял тебе сейчас, на баре.

– А ты?

– За рулем крепче пива не пью, – вздохнул мужчина.

Я с удовольствием выпила – и мы вышли в ночь.

В голове приятно шумело, Новый Арбат искрился огнями.

– Ищем миленький переулочек? – проворковала я.

Своими ногами дошла до машины. А дальше – не помнила ничего.


Что было потом – расписывать не буду. Неприятно и больно. Вкратце: мужчина все же привез меня на дачу. Одноэтажный дом в совершенно пустом, по раннему весеннему времени, дачном поселке. Там – в неотапливаемой комнате, а большей частью в погребе – я провела четыре бесконечных дня. Почти девяносто шесть часов – полных унижения, издевательств и боли.

В первый же вечер – когда я очнулась и напустилась на него со слабыми (язык еще слушался плохо) упреками – Ромео сломал мне челюсть. Он оказался действительно изобретателен. И неутомим. Просто перечислю: ушиб головного мозга, травматическая ампутация двух пальцев на левой стопе, потеря четырех зубов, ушибленные ссадины мягких тканей лица и кистей обеих рук, колото-резаные проникающие ранения грудной клетки…

Спасли меня чудом. Спасибо бабушке: убедила наших ко всему равнодушных ментов принять заявление. Те, как водится, пытались ее отфутболить: «Девица молодая, холостая, нагуляется – придет!» Но отвязаться от бабки моей не так просто. И дело завели, и искать стали. Даже (спасибо старухиным друзьям с телевидения) дали репортаж по Первому каналу. По всей столице были расклеены мои фотографии, однокурсники создали несколько волонтерских отрядов.

И – когда я уже потеряла всякую надежду – в милицию поступил сигнал. Что я – тремя днями ранее – садилась в «Шкоду» с госномером таким-то. Ромео мой был уверен, что искать меня не станут – номер на машине оказался подлинный. И дачка тоже была оформлена на него.

Далее последовал красивый – как в кино! – штурм. Когда увидела моего мучителя – в наручниках, потерянного, жалкого, – даже не обрадовалась.

Слишком раздавленной я была. И слишком уставшей.


Сочувствия от бабушки я не дождалась. Как и тогда, еще в школе – когда меня изуродовала собака. Опять старуха выполняла все необходимые действия – подавала в постель еду, приносила попить, помогала доковылять до ванной комнаты – но не жалела меня ни капельки. Крепко в ней сидело неискоренимое, обывательское: сама с ним пошла – значит, сама виновата. Но мало ли глупостей совершаем все мы! По бабкиной теории получается, и ребенок виноват, которого маньяк поманил игрушкой. И пешеход, что вышел на проезжую часть и попал под машину. И вообще все, кто осмеливается носить золото – а потом становится жертвой грабителей.

Да, я ошиблась. Но видит бог – и зеркало подтверждает! – я уже достаточно наказана. А тут еще бабуля продолжала испепелять меня презрением.

О том, что со мной случилось, в институте знали – спасибо бабушкиной пиар-кампании.

Я попробовала искать утешения у друзей. Однокурсница, с которой общались ближе всего, примчалась, стоило только позвонить. Сострадательно охала, утешала, с готовностью соглашалась: какие они все гады! А еще жадно разглядывала мои синяки со ссадинами и явно заранее составляла в уме цветистые фразы, коими она опишет мое жалкое состояние завтра в институте для всех желающих.

На следующий день телефон разрывался: ко мне теперь собиралась целая делегация, то ли сочувствующих, то ли просто любопытных. Но я разрешила приехать только Степашке. Неприятно, конечно, что мой безответно влюбленный увидит не роковую красотку, а жалкую развалину. Но хотя бы я могла быть уверена: ни с кем обсуждать, «как отделали Дорохову», парень не станет.

Степашка явился с полным больничным набором. Апельсины, букет цветов, любовные романы в ярких обложках. Бульону в термосе приволок, с гордостью сообщил: «Сам сварил!» Вообще смех. Я боялась: тоже станет винить, укорять – но нет, о том, что со мной случилось, даже не обмолвился.

Впрочем, силы свои я переоценила. Вести светскую беседу – с мужчиной, пусть даже совершенно безопасным и дружелюбным – у меня не получилось. Оборвала на полуслове его разглагольствования о новом альбоме группы «Алиса» и разревелась. А когда Степашка, чтоб утешить, попробовал приобнять меня за плечи, вообще впала в истерику. Швырнула в него крышкой от термоса.

Парень не обиделся. Назавтра явился снова. Я встретила его хмурым взглядом. Он пробормотал:

– Я буквально на минуту.

И бережно извлек из-под куртки взлохмаченного, тигрового окраса котенка. Выглядело создание жалко: шерсть свалялась, глаза слезились. Одна лапа неестественно вывернута.

Я никогда особо не любила животных. Отшатнулась, брезгливо пробормотала:

– Что это?

– Не повезло человеку. То есть коту, – пожал плечами Степан. – Машина сбила. А я себе взять не могу – куда с ним в общагу?

– Ну, отвези его в ветеринарную клинику, – посоветовала я. – Пусть усыпят, это недорого.

И отвернулась.

Подсознательно ждала: сейчас Степка психанет. Закричит на меня. Скажет, что я – сволочь и тварь.

– Я уже был в клинике, – спокойно отозвался он. – Внутренних повреждений у него нет, на лапе – просто сильный ушиб. Усыплять жаль. А еще сказали, он породистый. Называется «европейский короткошерстный». Можно будет, когда поправится, по выставкам возить.

– Ну и вози, что ты ко мне-то пришел?! – вспылила я.

– Ласкуша страшный. Мурлычет, когда пригреется, как паровоз, – продолжал искушать Степка. – А еще по-английски понимает. Не веришь? Вот послушай!

Отвел котенка от себя на вытянутой руке, произнес с выражением:

– Cat! Would you like to eat?[10]

– Мяу! – решительно отозвалось существо.

И я наконец улыбнулась.

Степан бесстрашно приблизился к моей постели, осторожно поместил котенка поверх одеяла. Животина взглянула на меня с недоверием – но замурлыкала. Неуверенно.

– За ухом ему почеши, – велел Степашка.

Я осторожно коснулась пушистого тельца. Котенок съежился – будто ожидал от меня удара. Беспомощный, худой, нескладный.

– Я после клиники поехал, его в приют попробовал пристроить, – вздохнул Степан. – Но они говорят: только на две недели. А дальше, если хозяин не найдется, будут усыплять.

Кот, видно, и по-русски понимал: понуро повесил голову, мявкнул трагическим тенорком.

А я не выдержала – рассмеялась.


Бабушка и не думала оберегать мою ранимую душу. Подначивала:

– Раньше от мужчин с ума сходила, теперь – от котов. Типичный случай антропоморфизма[11].

Тигрик-полосатик, которого принес Степашка, стал первым. Но не единственным. Месяца полтора спустя я подобрала на улице его собрата: тоже покалеченного, несчастного. Лежал на автобусной остановке, преданно заглядывал прохожим в глаза, скорбно мяучил. Вездесущие бабки (возле животины их собрался целый рой, ахать – ахали, но домой никто брать не хотел) просветили: звереныша мальчишки замучили. Начали с мелочи – привязали консервную банку к хвосту, а в итоге лапу сломали, внутренности все отбили.

– Не бери его, девочка, все равно не жилец, – посоветовала мне одна из всезнаек-пенсионерок.

Но я все равно потащила котенка в лечебницу. Плакала, когда врачи его усыпить предложили, заплатила в итоге совершенно несусветных денег. Думать раньше не думала, что этим созданиям – при всех их девяти жизнях! – и УЗИ делают, и антибиотики колют, и успокоительное прописывают.

В итоге у Тигрика появился дружок – Пантер, ударение на первом слоге. Тоже мальчик.

Я старалась быть с ними строгой, но сладкая парочка очень быстро доказала: хозяева в доме – они. Какое там теперь: прийти домой, заварить себе чаю, плюхнуться в кресло! Первым делом бежала накормить троглодитов. Сменить наполнитель в туалете. Приласкать. Подобрать – чтоб бабушку инфаркт не хватил – все, что хулиганы расшвыряли за день.

Зато ночью мне всегда было тепло. Мужчины мои (хотя обычно дрались – только повод дай) проявили поразительное единодушие: Тигрик укладывался слева, а Пантер – справа от меня. Пусть тесновато – разваливались парни в полный кошачий рост – зато страшных снов мне больше не снилось. А если просыпалась – с тоской на сердце, в холодном поту – лекари мои хвостатые тут же включали свои мурчалки, доверчиво тыкались лохматыми башками мне в подмышку – и я быстро вновь засыпала, почти счастливая.

Степашка наврал – никакой породистости в Тигрике не обнаружилось. Пантер тоже оказался самым заурядным (как бабуля говаривала, «помоечным»). Но пусть внешними данными мои коты не блистали, зато головную боль умели снимать буквально за пять минут. Даже скептик бабушка признавала. А самое главное: научили меня жизни если не радоваться, то хотя бы с ней примиряться. Когда казалось: все кругом черно и никакого просвета, я переводила внимание на бестолковые кошачьи прыжки, их умильное попрошайничество у холодильника, безмятежное спанье в кресле – и ледяная тоска отступала. Пусть людям верить нельзя – зато четвероногие подопечные не подведут никогда.

– Ага, они в огонь за тебя кинутся. Или деньгами помогут, – издевалась надо мной бабушка.

– Ты ничего не понимаешь, – злилась я. – Они всего лишь мне преданы. Всей своей кошачьей душой.

– Ерунда, – отмахивалась старуха. – Коты привыкают к месту, не к человеку. А предложи им кто-нибудь ветчинки пожирнее – мигом тебя забудут.

– Ну, дай им что угодно: хотя бы мяса килограмм! Никогда они в твою комнату не перейдут!

– Да упаси господи! – перекрестилась старуха.

Выглядела она сейчас совсем старенькой и какой-то даже деревенской. Все меньше в ней теперь было железной научной уверенности. Все чаще поминала бога. Даже стала пытаться сквозь мою железную стену пробиться. Интересовалась, куда я хочу после института работать пойти. Не появился ли у меня ухажер.

Ответить ей было мне нечего.

Мужчин я теперь ненавидела и боялась. Только для Степашки делала исключение – впрочем, он и не мужик. Эфемерное, компьютерное создание.

А что до карьеры… Бухгалтерия, фондовый рынок, аудит и прочая финансовая скука не интересовали меня абсолютно. О том, что скоро я получу диплом и придется ежедневно, в наряде согласно дресс-коду, топать в офис, думала с ужасом. Бессмысленное и тяжкое бремя. Да и вообще, я теперь в любой шумной компании тушевалась, терялась. Понимала, что просто не переживу жизни в рабочем коллективе с неизбежным прогибом перед начальством и интригами.

Но жить-то было надо! У бабули, ввиду почтенного возраста, отобрали дневные лекции и спецсеминар, она теперь только дипломников и аспирантов вела. У меня с деньгами тоже было плохо. Все, что «заработала» на мужчинках, отдала за земельный участок. А с неба, как раньше, сокровища больше не падали. Будто издевались высшие силы: много раз казалось, что отправляют они меня пройти по определенному маршруту. Спешила, куда подсказывало чутье, шарила глазами – под ногами, повсюду. Но – ничего не находила. Иссяк мой секретный источник.

Можно было, конечно, прикрыться депрессией (а она у меня, безусловно, была) и устроиться на тихую должность – консьержки, сторожа, смотрительницы в музее. Бабушка, бессребреница, не осудит. Меня наряды, путешествия и прочая мишура тоже теперь не интересовали. Уйду в свой монастырь. Чего еще желать? Необременительная работа, да Тигрик с Пантером.

Но однажды (я уже оканчивала последний курс, сидела над дипломом) у Тигрика в мочевом пузыре обнаружились камни. Болезнь несмертельная, но чрезвычайно нудная. Несколько раз пришлось с ним в ветеринарную клинику ездить – то вставляли катетер, то капельницу делали. Пока котяру моего уносили на процедуры, я перебрасывалась парой-тройкой слов с другими хозяевами. Всегда при этом смущалась, казалось мне, что полной дурочкой выгляжу. С чужими животинами находить общий язык было гораздо легче. Без разницы, кто они были: коты, собаки, хомячки, канарейки. Однажды молодой парень приволок на лечение удава. Весь прочий народ перепугался, жался в уголке приемной – одна я с удовольствием разглядывала змею, гладила по влажной, горячей коже.

Кто-то из посетителей шепнул мне в спину:

– Вот дурная!

А парень (нескладный, несчастный – вроде меня) вдруг спросил:

– Слушай. Где ты работаешь?

– Нигде пока.

– А где хочешь?

– Не знаю.

– Иди туда, где с животными, – серьезно посоветовал он. – Они тебя любят.

– В цирк, что ли? – хмыкнула я.

– Ну, или в клинику ветеринарную. В приют какой-нибудь.

– Я по профессии – экономист, – тоскливо произнесла я.

Но идея мне понравилась. Зачем идти в консьержки – если можно в ту же ветеринарную клинику? Секретарем, например? Уж точно, не буду кричать на хозяев (как приходилось слышать):

– Немедленно уймите своего пса!

Договорюсь с животным – сама.

Иное дело, что в клинике – очень много неприятного. Тупоголовые блондинки приносят усыпить собаку. Когда спрашивают, зачем, – безмятежно улыбаются:

– Надоела.

Много «ничьих» пациентов. Подберут пенсионеры или дети на дороге раненого зверя – несут:

– Помогите!

Платить, естественно, нечем. А бесплатно коммерческая медицина не лечит.

Мне ведь – секретарю! – придется улыбаться клиентке-блондинке. Той, что принесла убивать совершенно здорового зверя. А неплатежеспособных стариков с умирающими котами и собаками выгонять за порог.

Я с ума сойду.

Может быть… может быть… Тоже работа с животными – но совершенно иное?

Идея, что вдруг пришла мне в голову, казалась совершенно безумной.

Я немедленно себя оборвала: «Машка, не чуди! Не получится ничего! Да и деньги – откуда?!»

Но чем более нереальным виделся мой проект – тем сильнее хотелось его осуществить.

К тому же небеса мне благоволили. Хотя зря я пишу: «небеса». Не ангелы до меня снизошли. Демоны.

Пару дней спустя (я продолжала фантазировать, как именно буду осуществлять свой прожект – хотя совершенно не представляла, откуда возьмутся на него средства) ко мне явился Степашка. Бестолковый, милый и нескладный, словно беспородный щенок. Вручил мне тортик, котам – элитного корма (знал уже, как меня задобрить). Слопал тарелку невкусного бабушкиного борща. А когда пили чай, похвастался:

– Я базу данных телефонной сети взломал.

Степан по-прежнему сходил с ума от компьютеров, в институте у нас считался звездой (слегка малахольной). Но практической пользы от его увлечения не имелось. «Написал бы какую-нибудь программу золотую, – шевелила его я. – Антивирус, например, универсальный!» Но Степашка оказался непробиваем. Только улыбался беспечно:

– Не хочу. Мне это неинтересно.

Его, видите ли, чистая наука интересовала. А если в сети хулиганил, то по мелочи, исключительно для удовольствия. Нет бы взломать навороченную систему защиты крутого банка. И теперь: взял и разбомбил телефонную базу данных. На что она нужна?

Впрочем, Степашка объяснил:

– Знаешь, зачем? Мой профессор (обожаемый его Лопаревич, заведующий кафедрой) пожаловался, что телефон опять подорожал. Каждый год расценки повышают! Ну, я и решил ему помочь. Влез в базу и превратил его в льготника. Вполовину меньше он теперь будет платить. Как ветеран войны. Круто?

– Глупо, – охладила Степашкин пыл я. – Они там, на телефонном узле, быстро во всем разберутся. А твоего профессора еще в мошенничестве обвинят.

– Куда им! – отмахнулся однокурсник. – Даже не заметят. Это Центральный округ, у них самая большая в городе телефонная база! А если и найдут: причем здесь Лопаревич? Они сами ошиблись. Профессор мой неправильную квитанцию от них получил.

– А что сам Лопаревич тебе скажет? – прищурилась я.

– Ругаться будет, – простодушно усмехнулся Степашка. – Знаешь, как он орал, когда я два его гаишных штрафа уничтожил, бесследно? А когда голос уже сорвал, попросил: «Научи, как ты это делаешь!»

Парень подбоченился, добавил гордо:

– Очень, между прочим, приятно, когда можешь чему-то профессора научить.

– Ох, Степан. Твою бы энергию – да в мирных целях! – вздохнула я.

Он фыркнул:

– Ты сейчас говоришь как бабуля твоя.

– Бабуля моя об общественном благе печется, – отмахнулась я. – А я – о твоем. Давно бы уже с такими талантами миллионером стал.

– Но я не хочу быть миллионером, – совершенно серьезно ответствовал Степашка.

Любой другой скажи такое – не поверила бы. Но Степан – он, правда, не от мира сего. Во всем.

Я улыбнулась:

– А для меня заработать миллион – слабо?


Схема, что придумалась, – за минуту, с ходу! – оказалась простейшей.

Дано: телефонная база данных. С адресами, фамилиями, суммой – действительно, немаленькой, бабуля тоже ворчала. Всего-то нужно: банковские реквизиты изменить. На свои собственные. Да подменить квитанции.

– Классная идея! – восхищенно взглянул на меня Степан.

К счастью, он, как и я, оказался не из тех, кто рассуждает про законность, мораль и прочие глупости.

– Допустим, ты скачиваешь эту телефонную базу на свой компьютер… – рассуждала я. – Мы меняем реквизиты, распечатываем новые квитанции, разносим их по домам.

– Но зачем? – Он взглянул удивленно. – Это ж сколько мороки!

– А как?

– Да просто! Пусть на узле телефонном все для нас сами сделают. Я прямо в базе данных внесу изменения в реквизиты! Централизованно!

– Да ладно. Не сможешь! – подначила я.

Степка схватил со стола салфетку, написал формулу, нахмурил брови, перечеркнул, начертил несколько цифр и символов снова… Задумчиво произнес:

– А я говорю: смогу. За пару ночей.

Впрочем, триумфальная улыбка быстро сменилась унынием. Пробормотал:

– Но… если в больших масштабах… они быстро обнаружат, конечно.

– Насколько быстро? – нахмурилась я.

– Ну… Там же примерно знают – когда народ счета оплачивать идет. Недополучат денег – и сразу забьют тревогу. Или даже раньше. Если кто-то бдительный обратит внимание, что реквизиты не те.

– Сам говорил, что у телефонной сети Центрального округа – абонентов прорва. Как минимум миллион, – заверила я. – Пусть обнаруживают. Но пока они будут очухиваться, хоть тысяч десять народу заплатят не им, а нам!

– А как мы будем деньги снимать? – еще больше насупился парень. – Счет арестуют сразу. А владельцев повяжут.

– Обижаешь, Степан, – улыбнулась я. – Не забывай, мы с тобой – партнеры. Равноправные. Ты – придумал гениальный способ: откуда взять. Я уж тоже постараюсь. Сделаю так, чтоб снимать было безопасно, и все концы в воду.

– Но как это можно? – Он взглянул удивленно.

Ни к чему посвящать его в детали.

– Не морочь себе голову, – твердо произнесла я. – Твое дело – изменить реквизиты. Когда я скажу. А об остальном – не беспокойся.


Алкоголик алкоголику рознь. У меня для них целая шкала. От начинающих (кто пьет по выходным и праздникам) до полных дегенератов. Ни первые, ни последние меня не интересовали. Нужен был кто-то из середины, но ближе к концу.

Для охоты я оделась неброско. Выпивохи нынче стали осторожны, с откровенными красотками не знакомятся – боятся, что клофелином отравят. Иное дело – прилично одетая девушка с доброй улыбкой. Ей можно (спьяну) и про переустройство мира поведать, и на горькую судьбину пожаловаться.

Кирилла Ивановича я приметила в парке. С виду – очень даже приятный мужчина, одет прилично, нос некрасный, руки не трясутся. Подошел к ларьку, попросил пива. Я обратила внимание, с каким нетерпением сковырнул страдалец пивную крышечку. Сколько блаженства было на лице, когда отхлебнул живительной влаги. Так опохмеляются только господа с большим алкогольным стажем. И зацепило его почти мгновенно. Настолько, что к ларьку он шел сумрачный, нахохленный, а тут глазки сразу же загорелись, миру улыбается, мне подмигнул.

– Зря вы, – пожала плечами я.

– О чем это ты? – хитро улыбнулся он.

– Как говорит моя бабушка, опохмеляться – первый шаг к пропасти.

Мужик сразу помрачнел, забурчал:

– А кому какое дело?

– Скажите еще: «Я взрослый человек, что хочу, то и ворочу», – усмехнулась я. И добавила серьезно: – Странные вы люди, мужчины. Вот вы: еще молодой, приличный – а загоняете себя в гроб. И удивляетесь потом: почему русские женщины за границу замуж выходят.

Он прищурился. Спросил подозрительно:

– Слушай. Тебе чего вообще надо от меня?

– Да просто жаль вас, – вздохнула я. – Воскресенье, погода прекрасная. Пошли бы лучше на велосипеде покатались. В шахматы на свежем воздухе сыграли.

Развернулась и пошла прочь.

Мужик, конечно, догнал. Пахло от него омерзительно – пиво наложилось на старые дрожжи. Но пиджак – почти чистый, пусть плохо, но выбрит, на запястье – часы. Паспорт с московской пропиской у него явно имелся.

Произнес просительно:

– Слушай. Пойдем выпьем, а?

Я начала было отказываться. Он перебил:

– А завтра я с тобой на велосипеде покатаюсь. Слово.

– Обманете, – хмыкнула я.

– Не. Все. Завязываю, – твердо произнес он.

И щедро хлебанул пива.

Нормальный оказался дядька. Пил, правда, уже лет десять. Полный набор: жена ушла, дети не показываются, с работы выгнали, диабет, артрит, в правительстве подонки.

– А пьете на какие шиши? – поинтересовалась я.

– Комнату сдаю.

– Деньги получили – тут же прокутили, – констатировала я.

– Есть грех, – не стал спорить он. – Ну, еще где подработаю когда: мебель перенести, разгрузить чего. Тоже быстро кончаются, правда.

«Пока – подходит. По всем параметрам», – решила я.

Сели рядышком в парке. Я терпеливо мусолила свою бутылку пива (Кирилл Иванович давно уже перешел на водку). Вместе ругали демократов, врачей-убийц и даже бессмертный «Вечерний звон» исполнили. Развезло моего собутыльника быстро, и сексуальных домогательств не последовало.

– Н-но з-завтра – в-в-елосипед. Обещаю! – прохрипел он спустя пару часов в своей квартире, куда я его довела.

И вырубился.

Я была почти уверена: не придет.

Однако ошиблась – явился. Помятый, похмельный. Сегодня руки уже тряслись.

– Какой уж вам велосипед, – вздохнула я.

Он признался:

– Да, лучше бы пивка. Только бабок нет…

Что ж. Я купила бедолаге пенного – на собственные средства.

И пока тот еще что-то соображал, посочувствовала:

– Тяжело вам без денег.

– Да, понимаешь, зараза! – начал он. – Еще вчера лопатник полный был, квартирант рассчитался. Но разлетелось все.

– Экономить надо.

– Издеваешься? – насупился он.

Я изобразила работу мысли:

– Ну… или карточку завести.

– Чего? – удивился он.

– Пластиковую карточку. В банке, – терпеливо объяснила я. – Получили деньги за квартиру – сразу на карту. Подработали – туда же. Все равно, конечно, пропьете. Но хватать будет на дольше. Каждый раз ведь придется банкомат искать.

– А мне дадут? – засомневался Кирилл Иванович.

– Кредитную карту – ни в жизнь, – заверила я. – Ее только тем оформляют, кто работает и вообще благонадежный. А обычную, дебетовую – чтоб вы с нее только собственные средства снимать могли – запросто.

– О, я б хотел! – оживился мой пьяница. – Но банки эти я вообще не перевариваю. Одни старухи. И в окошках грымзы. Начнут нервы мотать: тут напиши, тут распишись.

– Вы в современных банках не были, – возразила я. – Там все уже давно цивилизованно. С клиента – пылинки сдувают. Хотите, вместе сходим? Сами убедитесь.

Он пошел.

Когда я заполняла заявление на открытие счета (Кирилл Иванович в банке сразу поутих, растерялся и все переговоры поручил вести мне), вписала: «выдать дополнительную карту».

Спустя две недели пластик был готов. Получать мы явились вместе. Кирилл Иванович попробовал новенькую карточку на зуб, конверт с пин-кодом сунул в задний карман, мне – погрозил пальцем:

– Не покажу! Секрет! (Он уже был серьезно под газом.)

А что я получила вторую карточку (с собственным пин-кодом), несчастный пьяница даже не заметил.


Мне есть чем гордиться. История с фальшивыми телефонными квитанциями стала первой аферой подобного рода в России и даже вошла в справочник «Самые дерзкие мошенничества современности». У нас со Степой до сих пор немало подражателей, но, как написал один журналист, «дерзость и размах первооткрывателей ни с чем не сравнимы».

Естественно. В базу данных абонентов больше не влезть – защиту сразу после прецедента поставили мощнейшую. Максимум, что удается мелким жуликам, – самим распечатывать и подкидывать в почтовые ящики фальшивые квитанции. Но сколько народу клюнет? Пять человек на весь подъезд – от силы. Граждане нынче грамотные.

А нам со Степаном (прежде чем счет Кирилла Ивановича заблокировали) перечислили деньги почти сто тысяч москвичей!

Им сложно было заподозрить подвох. Название банка в платежке осталось тем же, что и раньше. Изменились только номера счетов. Внимательный операционист, конечно, мог бы заметить несоответствие – но часто в наших сберкассах вы встречаете въедливых-дотошных?

К тому же не забывайте: мы были первыми. Никто просто не ожидал подвоха. Это потом уже по сберегательным кассам стали рассылать предупреждения, а граждане изучали свои платежки чуть ли не под лупой.

Мы бы и многократно больше получили. Но в банке, что выдал карточку бедняге Кириллу Ивановичу (а на самом деле мне), существовал лимит выдачи наличных. Самый большой в России, я специально выбирала – двадцать тысяч долларов в день. Я выгребала его сполна. Целый день ездила от банкомата к банкомату и один за одним их потрошила. Ох, приятно было вставлять карточку. Запрашивать – максимально возможную сумму. И получать, получать, получать деньги! Ни за что! Ни за труд, ни за пот. Только за собственные ум и хитрость.

Минула целая неделя, прежде чем очередной железный ящик объявил: «Ваша карточка заблокирована». Счет несчастного алкоголика Кирилла Ивановича наконец арестовали.

Что ж. Мы славно повеселились.

Ни малейших угрызений совести я не испытывала.

Никого не убивали, последнего куска хлеба не лишали. Подумаешь: наказали некоторое количество граждан на небольшую сумму. Не последние же деньги они нам отдавали! Тем более что телефонный узел после парочки пенсионерских митингов под своими стенами благородно взялся покрыть убытки (эти уж точно не обеднеют!). И пьянчугу Кирилла Иванович под расстрел я не подвела. Наверняка потрясли дядечку от души – но вряд ли в чем-нибудь смогли обвинить. Видно же за километр: он – просто лопух.

Степашка пребывал в абсолютном восторге. Я умоляла его не привлекать к себе внимания, но однокурсник швырял деньгами как безумный. В один день приобрел себе сразу три каких-то навороченных компа. Рвался покупать машину, квартиру…

– И думать не смей, – злилась я.

Он – герой, на коне, при огромных деньгах – перебивал:

– О, Машка! А давай мы с тобой особняк на Рублевке купим! В кредит, но мы ведь еще заработаем! У нас с тобой – команда!

Цены на недвижимость тогда были – с нынешними не сравнить. Двухкомнатная квартира в центре стоила не дороже пятидесяти тысяч долларов.

Я всерьез забеспокоилась. Казалось бы, предусмотрела все. Кроме Степкиного глупого поведения. А если те, кто ведет следствие, сейчас проверяют всех мало-мальски хороших компьютерщиков? И узнают, что один из них неожиданно, неприкрыто разбогател?!

Но не убивать же его, дурака?

К счастью, у Степки имелся заграничный паспорт.

Я не поленилась: съездила к нему в общежитие. Вскрыла перочинным ножиком запертый ящик письменного стола. Извлекла документ. И помчалась в первое попавшееся турагентство. Степашка давно бредил Индией. Не устоит он, когда я предложу ему увидеть имперский Дели и суматошный Бомбей. Подавляющий своей красотой Тадж-Махал и мерцающий дворец в Удайпуре. Побывать в форте Амбер в Джайпуре, принять участие в поло на слонах и приблизиться к королевскому тигру в Рантхамбхоре. Я практически не сомневалась: он не вернется в Россию сразу после поездки по стране на роскошном поезде «Золотая колесница». Обязательно останется в Индии – просветляться. Медитировать на закаты. Общаться с всегда счастливыми аборигенами. «Пусть он уедет и останется там подольше, пока шумиха утихнет!» – просила у судьбы я.

Как и предполагала, Степашка пришел от моего подарка в восторг. Чуть не плясал, восклицал умильно:

– Только ты могла такое придумать! Спасибо!

Компенсировать расходы (а заплатила я за путевку из своей доли) не пытался. Впрочем, предложил:

– Поехали вместе!

Но в Индию, тем более со Степашкой, я не собиралась. У меня были совершенно другие планы.

Первый из них – несколько эзотерический.

Я твердо решила навсегда расстаться с некрасивой девушкой (но блестящей аферисткой!) Машей Дороховой. С самой собою. Слишком несчастливая у нее (у меня!) была жизнь. Но теперь, когда обрела и здравый смысл, и деньги, – все будет по-другому.

Практическое обоснование моему поступку тоже имелось. Я боялась, что Степка может спьяну или сдуру сболтнуть про имя своей подельницы. Я не смогу, конечно, исчезнуть совершенно – но все ж найти меня, если я стану зваться по-другому, будет куда сложнее.

Я еще и заработать на «гибели» Маши Дороховой умудрилась.

Нашла через газету бесплатных объявлений некоего Эмиля Сулимова. Человеку очень нужно было получить российское гражданство. Мы встретились, заключили соглашение – и подали заявление в загс. Я стала Марией Сулимовой, он вскоре получил российский паспорт. Через три месяца «счастливая пара» подала на развод, но фамилию мужа я, бывшая супруга, оставила за собой. А еще спустя некоторое время снова явилась в загс – и подала заявление с просьбой изменить имя. Причина: не сочетается с фамилией, стоит представиться – все сразу улыбаются, а я нервничаю. Мария Сулимова – все равно, что Гюльчатай Иванова.

Сотрудница загса с моими доводами (подкрепленными дорогим шампанским и огромной коробкой конфет) согласилась.

Логики в моих действиях, может, было и немного – но я четко чувствовала (точнее, предчувствовала): новая личина мне пригодится.

И, как всегда, я не ошиблась.


Свой участок в ближнем Подмосковье я не навещала почти год. Зачем? Смотреть, как растут чужие коттеджи, и только расстраиваться. К тому же электрички туда не ходили, надо было тащиться от конечной станции метро на рейсовом автобусе, а потом еще добрый километр ковылять пешком, вдоль помещичьих высоченных заборов.

Впрочем, когда я только покупала землю, наша, дальняя оконечность поселка была еще не застроена. Сосед справа заливал фундамент, сосед слева, ворчливый генерал-лейтенант, вырубал на своем участке вековые сосны. Когда я удивленно спросила, зачем, буркнул:

– Чтоб посадки не затеняли.

Я еще удивилась: неужели будет, в элитном поселке, картошку растить?

Хозяева территорий, примыкавших к моей, выглядели, несмотря на звонкий статус, обычными русскими мужичками. Недалекими, грубо скроенными. Никакого пиетета по отношению к ним я не испытывала.

Но когда явилась в свои владения сейчас, оробела. Мой участочек, с обеих сторон, обрамили дворцы. В одном – четыре этажа и мансарда с круглым окошечком, второй пониже, зато с медной, ослепительно блещущей на солнце крышей, а поддерживалось здание настоящими (с виду) античными колоннами. И никаких (как я разглядела сквозь щели в заборе) огородов. Хвойники, розы, ухоженные дорожки, даже каскадный пруд. Вот тебе и скромные с виду служаки.

С территории генерал-лейтенанта выглянула усохшая, будто прошлогодний горох, старушенция. Оглядела меня выцветшими, почти белыми глазенками, бросила:

– Работу ищешь?

– Нет, – отвернулась я.

Вытащила из сумки кадастровый план, рулетку – и отправилась вдоль забора.

Бабка занервничала:

– Ты… Вы – чего делаете-то?

– Границы своего участка проверяю, – сказала я.

Как и следовало ожидать: оба соседа, не чинясь, прирезали от моей земли – каждый по метру.

– Придется забор ваш сносить, – обмирая от страха, заявила я бабке.

– Чушь, – отрезала та. – Мы компенсируем вам стоимость, – голос наполнился презрением, – этих десяти сантиметров.

– Не десяти, а ста, – поправила я. Хмуро добавила: – И дом ваш от моей земли в двух метрах. Хотя положено минимум пять.

Бабка укоризненно потрясла седенькой головенкой:

– А ты скандальная.

Со значением добавила:

У нас в поселке – так нельзя.

Вот деловые! Я – такой же собственник, как они!

Однако тем же вечером мне позвонил председатель садового товарищества и популярно объяснил, что с соседями, людьми высокого ранга, мне лучше не ссориться:

– Съедят.

– Каким образом?

– Да масса вариантов! – хохотнул дядечка. И начал перечислять: – Шум у вас на стройке позже шести вечера. Самосвалы ваши дорогу разбили. Рабочие у вас проживают без регистрации. И вообще, девушка, – добавил он доверительно, – продайте лучше земельку, а? Хорошую цену дам.

– Не хочу.

– Ну и зря, – убежденно произнес он. – Все равно вам здесь жизни не будет.

«Может, действительно: что-нибудь попроще найти?» – мелькнула трусливая мыслишка.

Но для моего бизнес-плана чем ближе к Москве, тем лучше. К тому же тут сосны и хорошая дорога.

Нет, назло всем: доведу я до конца свою стройку века.

Придется разбавить дворцовую архитектуру скромным одноэтажным домиком – для меня. Игровой площадкой. Отдельными домиками-боксами (номерами-«люкс»). И вольерами, открытыми, на лето, и теплыми, на остальное время.

Я решила построить лучшую на всю Москву загородную гостиницу для животных.


Наши дни. Варя Кононова

Нет хуже, когда человек чист перед законом – никакой о нем информации. Не осуждался, не привлекался… Молодая екатеринбурженка Настя Малеванная не имела машины и водительских прав – посему ПДД не нарушала, от уплаты транспортного налога не уклонялась. Не создавала индивидуальных предприятий, не состояла на учете ни в каких диспансерах.

Участковый по месту ее прописки – лейтенанта Варя, пусть и конец рабочего дня, но нашла и вызвонила – девушку даже не знал:

– Умерла? Четыре года назад? От пневмонии? Понятия не имею. Малеванная, говорите? Да, проживают вроде такие на моем участке. Но сигналов никогда никаких. Живут тихо, квартиру не сдают.

И что было делать дальше?

Варя выбрала путь простейший. Распечатала из всероссийской базы данных загса свидетельство о смерти гражданки Малеванной и отправилась в ювелирный магазин.


Настя (давно уже привыкла – называть саму себя чужим именем) то и дело косилась на часы. Черт бы побрал эту Мику! Раньше их магазин работал, как все нормальные точки, до восьми вечера, но с полгода назад директрисе по развитию взбрело, чтоб пахали до десяти. Она культурная, постоянно всякую заумь читает – и внедряет. Углядела в каком-то исследовании: потребитель более всего склонен к спонтанным покупкам после девяти вечера. Но одно дело – теория, и совсем другое – реальная жизнь. Может, пирожных или водки, вправду, больше берут – но ювелирный в это время почти всегда пуст. Настя даже продавцов отпускала в восемь, по-старому. Смысл какой людей без дела держать? Пусть лучше сидят по семьям, а ее – бесконечно благодарят. Но ей – начальнице – естественно, приходилось торчать в магазине до упора.

Сегодня, правда, вышло не зря. В половине десятого заявился помятый мужичок со шкодливым лицом. На витрины даже не взглянул – сразу кинулся к Насте:

– Лапочка, выручай! Загулял. Надо козу мою умилостивить. Подбери что-нибудь – чтоб пыхало поярче!

На кольцо с двухкаратным бриллиантом блудному мужу не хватило – но топаз, огромнейший, взял. Считай, всю дневную выручку один и сделал.

«На сей радостной ноте мы закончим», – решила Анастасия.

Уже собралась закрывать кассу, но за пять минут до закрытия явилась еще одна. Явно не покупательница, а поглазеть, у Насти нюх безошибочный.

Хотела шугануть, но обратила внимание: посетительница башкой крутит во все стороны, причем больше не ювелирку рассматривает, а все вокруг фиксирует, подмечает. Неужели тайная покупательница? Ленка, секретарша из их центрального офиса, по секрету рассказывала: проклятая Мика (шило в одном месте!) заключила договор со специальной фирмой. Будут насылать на магазины, под видом покупателей, проверяющих. Качество сервиса оценивать.

И на всякий случай Настя расплылась перед дамочкой в широчайшей улыбке:

– Добрый вечер! Чем я могу вам помочь?

В ювелирном деле (тоже секретарша Ленка рассказывала) тайными покупателями обычно выступают дамы, типа из светского общества. С маникюрчиком, при макияже и в брендах. А эта – с виду простушка. В джинсиках, не накрашена. Только волосы хороши – длинные, русые, и цвет, похоже, свой. Просто глупо их, как она, в косицу заплетать. Распусти по плечам – куча мужиков к ногам попадала бы.

– У нас сейчас распродажа, большие скидки на рубины, топазы, жемчуг, – радостно продолжила Настя. – Есть интересные предложения по серебру, большой выбор обручальных колец.

– Спасибо, – отрицательно покачала головой покупательница.

Уставилась ей прямо в глаза (взгляд, как у кобры, немигающий) и выпалила:

– Вы – директор магазина Анастасия Эрнестовна Малеванная?

– Д-да… – слегка опешила Настя.

– Родились в Екатеринбурге, в 1985 году? – подмигнула девица.

Ледяная рука вцепилась в сердце, сдавила когтями.

– Да, – прошептала директор магазина.

Покупательница взглянула на нее еще внимательнее – и почти весело закончила:

– А умерли – там же, в Екатеринбурге? Четыре года назад?

– Что? – пискнула Настя.

– В свидетельстве о смерти написано: «двусторонняя пневмония». Простуду, видно, решили на ногах переходить? А потом уже поздно было, врачи не справились? – иронически произнесла дама.

– Что вам надо? – хрипло выдохнула Анастасия.

– Быстро: ваши настоящие фамилию, имя, отчество! – потребовала незваная гостья.

– Анастасия Эрнестовна! – Из подсобки выглянул недовольный охранник. – Мы закрываться сегодня будем?!

Настя вцепилась в прилавок, умоляюще взглянула на посетительницу. Прошептала:

– Вам обязательно? Прямо здесь?

– Компрометировать себя не хотим. Я понимаю, – милостиво изрекла та. – Ладно, закрывайтесь. Я подожду.

Охранник нахмурился:

– Проблемы?

– Никаких. Работай, – рявкнула Анастасия.

Под неотрывным взглядом загадочной дамы она закрыла кассу, скинула фирменный халатик, сменила представительские туфли на практичные мокасины, вышла из-за прилавка. Охранник включил сигнализацию, неуверенно поинтересовался:

– Я свободен?

– Да, да, иди, – кивнула Настя.

И злобно подумала: «Прямо сейчас побежит Мике звонить, подлая тварь!»

От той же милой секретарши Лены Настя знала: в каждом магазине сети обязательно есть сотрудник, кто стучит директорше по развитию – на остальных. Ей пока не удалось выяснить, кто из ее невеликого штата докладывает Мике обо всем происходящем – но именно сторожевого пса она подозревала больше других.

«Впрочем, о чем я думаю? Какая работа, какой магазин? Эта тетка – милиционерша, долбанный психолог! – просто пожалела меня. Не стала арестовывать – на рабочем месте, на глазах у подчиненного…»

Настя обреченно махнула охраннику и обернулась к женщине. Сейчас достанет удостоверение, а из машины – любой из многих, что припаркованы вдоль дороги – выйдет несколько людей в форме, и прозвучат слова, которых она, подсознательно, неизбежно, ждала все эти годы:

– Вы арестованы.

Как она только надеяться могла – что сможет жить до старости в маске умершей Насти Малеванной?!


С мужиками у них в городке была беда. Исторически сложилось. Взять хотя бы их семью. Дед – сгинул в Великую Отечественную на фронте. Отец – сбежал, когда Олечке было шесть, а маме целых тридцать, по местным меркам, старуха! А когда самой ей сравнялось пятнадцать и она начала поглядывать на мальчишек, быстро поняла: выбирать-то не из кого! Контингент в обычной городской школе был самый жалкий. Учительница литературы, единственная в учительском коллективе интеллигентная дама, горестно заявляла: «Вырождается нация!» И Оля – по крайней мере, в части мужчин – с литераторшей была совершенно согласна. Себя не уважать – с убогими одноклассниками дружить. Пусть другие девчонки – те, кто себя совсем не ценят! – терпят, когда парни приходят на свидание пьяными, без копейки в кармане, да еще тянут в койку. А Оля надеялась хотя бы на минимум: чтоб цветы подарил, потомился, стих прочел. Сказал, что она красива и как жаль, что времена беззаветного служения прекрасной даме давно прошли.

– Помпадур нашлась! – потешались над ней одноклассницы.

Мама – вечно занятая, злая – тоже предрекала:

– Довыделываешься. Останешься одна. Как я.

Но Оля вовсе не собиралась куковать в их городке веки вечные. Окончить школу – и сбежать в Москву. А потом, может, и до галантного Парижа получится добраться. Ведь там-то нормальные мужики еще остались?

Только не вышло у нее выбраться из родимого болота. Когда училась в последнем классе, маманю шарахнул инсульт. Врачи, как водится, приехали поздно, действовали бестолково, даже в больницу не взяли. Родительница выжила – но навсегда осталась наполовину парализованной. Работать не могла, бралась готовить – то ошпарится, то кухню затопит. И на голову стала слаба. Не совсем сумасшедшая, но забывалась частенько.

Пришлось остаться при ней.

Работать Олечка пошла машинисткой – еще в школе научилась печатать слепым методом, с феноменальной скоростью: под триста ударов в минуту. Устроиться удалось поблизости от дома, в государственный банк (его все, по старинке, называли «сберкассой»). Месяца два тупо колотила по клавишам – все быстрей и быстрей, благо начальница вошла в положение и от звонка до звонка сидеть не заставляла. Отпечатаешь что велено – и отправляйся домой. А когда Оля стала справляться с дневной нормой самое позднее к трем часам дня, ее вызвал руководитель отделения. И предложил: пойти в колледж, выучиться на операционистку.

– Не могу я, – вздохнула девушка. – У меня дома ситуация, деньги нужны.

– Знаю я твою ситуацию, – отмахнулся шеф. – Пока учиться будешь, мы тебе среднюю зарплату сохраним. А через год, когда вернешься, – сразу станешь получать вдвое больше.

Конечно, она согласилась. И босс был доволен: не прогадал. Молодая операционистка, девчонка совсем без опыта, быстро стала обслуживать больше всех клиентов в их отделении. Да еще никогда не жаловалась. Остальные сотрудники вечно ворчали: зарплата маленькая, пенсионеры со своими вечными претензиями достали, рабочий график зверский, в офисе жара. Одна Олечка, тихая птичка: и ворчливой бабке-посетительнице улыбнется, и самый заковыристый почерк в платежной квитанции без труда разберет, и в выходные соглашается работать безропотно. Да еще очень неглупа оказалась. Сверху в их отделение спустили указивку: активно навязывать населению дебетовые, а также кредитные карты. Но народ от пластика шарахался, а иные сотрудники – хотя всю жизнь в банке! – в грэйс-периодах и овердрафтах жестоко путались.

И опять выручила Олечка: прошла переподготовку и теперь не только сама прекрасно разбиралась в визах-маэстро-мастеркардах, но и самую несговорчивую бабульку могла уговорить получать отныне пенсию не по сберкнижке, а по-современному, с пластика.

Оля давно уже примирилась со скучным своим житьем-бытьем и даже находила в нем свои прелести. Пусть Париж ей по-прежнему недоступен, зато кое-какие деньжата завелись, руководитель отделения толковую сотрудницу ценил, постоянно выписывал премии. Матери смогла нанять сиделку, себе, к каждому дню рождения, обязательно покупала то сережечки золотые, то колечко. С одежками у них в городке беда, сплошной Китай, но золото – оно везде прекрасно.

До работы, опять же, удобно – два шага. Да и раздражающих примеров счастливых семей в округе не имелось. Подружки, кто совсем недавно триумфально отправлялся под венец, теперь неприкрыто страдали: у кого супруг пил по-черному, у кого гулял, у кого сидел.

Кому нужна такая любовь? Лучше канарейку завести (что Оля и сделала).

Но однажды, почти в восемь вечера, когда девушка совершенно без сил допахивала вторую подряд смену, ей протянули очередное – семьдесят второе за этот день! – заявление на открытие счета.

– Пожалуйста, ваш паспорт! – не поднимая глаз, попросила она.

– Прошу, мадемуазель, – отозвался молодой мужской голос.

Оля вскинула взор – и обомлела.

Черноволосый, зеленоглазый, белозубый, прекрасно подстриженный. Что он делает – здесь, в забытой богом сберкассе?

Чтоб не расплыться в глупой улыбке, Олечка вновь склонилась к монитору. Внесла в компьютер имя, фамилию, адрес. Сухо попросила:

– Анатолий Елизарович, будьте добры, ваш телефон.

– Только в обмен на ваш! – мгновенно парировал парень.

– Не задерживайте очередь, – пожала плечами она.

Но, когда красавец отошел от окошка, не удержалась – посмотрела ему вслед. Как жаль, что больше она его не увидит.

Однако в тот же вечер Анатолий Елизарович встретил ее с букетом цветов у служебного входа. Когда Оля начала отнекиваться, пригрозил:

– Я тогда завтра приду. И послезавтра. И где ты живешь, узнаю. Под твоими окнами буду маячить. Серенаду спою.

Крыть было нечем – девушка взяла его под руку.

А когда шли бок о бок домой, Анатолий добил. Страшно смущаясь, прочитал бессмертное:

И каждый вечер, в час назначенный —
Иль это только снится мне? —
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

Конечно, Олечка поплыла. И только потом, когда страшное уже случилось, узнала, что Анатолий Елизарович – двоюродный брат одной из ее одноклассниц. Той, что громче всех потешалась над Олиной мечтой – о красивых ухаживаниях, стихах, серенадах да прочей романтике.

Месяца два возлюбленный вел себя совершеннейшим рыцарем. В Олиной квартире не переводились свежие цветы, она впервые в жизни побывала в дорогом ресторане, в ночном клубе, в хорошем доме отдыха. Научилась красиво, изящно подтянув ножку, садиться в машину – Толину. Расцвела, осмелела. Однажды даже решилась завести разговор про несбыточную свою мечту, про Париж.

– Поедем, – мгновенно откликнулся Анатолий. – Обязательно. Но я, к сожалению, не миллионер. Поэтому выбирай. Или в Париж. Или свадьбу – нормальную, с лимузином, с кабаком, с тамадой из драмтеатра.

– Свадьбу?! – Оля просто своим ушам не поверила.

– А ты думала, что так легко от меня отвяжешься? – Он нежно дернул ее за ушко. – Нет уж. Я на тебе женюсь. И увезу из этой дыры.

– Ой, а куда? – Девушка была настолько счастлива, что о больной маме даже не вспомнила.

– Хотелось бы, конечно, во Французскую Полинезию, – вздохнул возлюбленный. – Но я – как и ты – скромный клерк. – Напомнил: – У тебя мамуля болеет, у меня за машину кредит. Так что отгуляем с тобой медовый месяц, а дальше – трудовые будни. Ох, не хочется… Лотерейный билет, что ли, купить? Вдруг повезет?

– Я тоже до того устала работать, – призналась она. – Каждый день одно и то же. Чужие деньги постоянно считаю, а своих – два гроша.

– Оль. Так в наших руках все, – улыбнулся он.

– Что именно?

– Посчитай чужие деньги так, чтоб и себе чего-нибудь осталось.

– Ты о чем? – испугалась она.

– Ну, ты же в банке работаешь. У тебя доступ к тысячам счетов! К десяткам тысяч! Списывай с каждого по мелочи, по пятисотке, – никто и внимания не обратит.

– С ума сошел, – покачала она головой. – Во-первых, бабульки, наши клиентки, даже если на десять рублей расхождение, уже скандал устраивают. А во-вторых, воровать – это подло.

– Да понимаю я, – уныло произнес Анатолий. – Просто тоже устал от беспросветности этой. Как представишь: всю жизнь тянуть от получки до получки. В отпуск ездить – раз в пять лет на Азовское море. А на детей сколько уйдет?! Да и маму бы твою надо в хороший санаторий пару раз в год отправлять…

Больше грустную тему не поднимали. А спустя неделю Толик впервые пришел к ней на свидание пешком. Без цветов. Бледный, в рубашке с ободком грязи на воротнике.

– Что с тобой? – кинулась к нему Олечка.

– Машину разбил, – опустил голову он.

– Боже! Как?!

– В «Ауди» въехал. В новую, – мрачно признался жених. – Сто штук теперь надо платить. Долларов.

– А страховка?

– Ты смеешься. Ее на бампер от «Ауди» не хватит. Поэтому, Оля, я тебя попрошу…

Замолчал. Она смотрела на него со страхом.

– Держись от меня подальше. Эти парни, что в «Ауди» – они вообще без тормозов. Ни тебя, ни маму твою не пожалеют. Придется нам с тобой расстаться. Для твоей же собственной безопасности.

Конечно же, Оля немедленно заявила, что никогда его не бросит. В трудной ситуации предают только подлые люди.

А на следующий день в родном банке перевела на семь невостребованных кредиток (бабки часто заказывали карты, а потом за ними не приходили) сто тысяч долларов, с разных счетов. И вручила карточки, вместе с пин-кодами, своему любимому.

Пришлось долго уговаривать: Толя уверял, что не может принять ее жертвы. Это глупо, опасно, опрометчиво…

Но Олечка была настойчива, и тогда Анатолий благородно предложил другой план. Любимая, прямо завтра, берет в родном банке еще денег. Много. Сколько получится. А потом они оба бросают все – и уезжают куда глаза глядят:

– Поболтаемся по стране. Когда все утихнет, паспорта фальшивые раздобудем. И махнем за границу. Во Французскую Полинезию. Как мы с тобой и хотели.

Оля ничего не сказала маме про то, что произошло. И уходила из дома – навсегда – с обычной своей дамской сумочкой. Но мать все равно что-то почувствовала. Вдруг попросила:

– Береги себя, девочка!

– Да ладно тебе, мамуля, – отмахнулась дочь. – Я только на работу, а сберкасса – в нашем дворе, даже дороги переходить не надо.

И поспешила на вокзал.

Бегали они почти месяц, и Оля была счастлива – как никогда в жизни. Сколько красивой одежды и дорогих украшений она могла себе теперь купить! В каких шикарных ресторанах бывать!

В отелях они селиться не рисковали – снимали квартиры, самые лучшие: с панорамными балконами и джакузи. Передвигались по стране – на комфортабельном «Крайслере» (купили по рукописной доверенности, в областном центре). Играли в боулинг, в теннис, Оля посещала салоны красоты.

А взяли их на Черном море. Красиво, как в кино – сняли прямо с палубы прогулочного лайнера.

Оля благородно не стала тянуть Анатолия за собой. Деньги со счетов она снимала одна, надо с достоинством признать поражение, а топить любимого человека «за компанию» – просто подло. К тому же когда двое – это уже сговор. Срок больший дадут.

Она сразу во всем призналась, добросовестно сотрудничала со следствием, добровольно вернула, до копейки, все деньги, что еще оставались, и искренне раскаивалась. Потому девушку – как не представлявшую общественной опасности – оставили под домашним арестом.

Она счастью своему не поверила – две ночи, что провела в камере, да ужасы этапа потрясли ее до глубины души. Но не учла одного: в родимом банке все – что сотрудники, что клиенты – прекрасно знали ее историю. И завсегдатаи-бабули, еще недавно искренне, со слезами на глазах, благодарившие ее за помощь, теперь с удовольствием взялись травить изгоя. Тем более что история «бедной Олечки» получила большой резонанс, о ней написала центральная газета и несколько местных желтых.

Дня не проходило, чтоб в окно квартиры (на втором этаже) не летел камень. В почтовый ящик пихали дерьмо, под дверь подбрасывали дохлых мышей, писали мелом: «Здесь живет воровка!» А особо неуемные бабки торчали во дворе с плакатами: «Верни наши деньги!»

Можно бы задернуть шторы, укрыться в своей норе – но и здесь не было покоя. Мать – совершенно издерганная, раздраженная, больная – изводила ее с прямо-таки маниакальным остервенением: «Отребье! Выродок! Как ты могла!..»

А дальше будет еще хуже.

Адвокат не скрывал: пусть под стражу пока не взяли, но срок ей светит – очень даже реальный. «Единственный шанс – если вдруг до суда забеременеешь. Тогда будем отсрочку, до четырнадцатилетия ребенка, просить».

Оля бы рада забеременеть – но как, от кого? Анатолия она в последний раз видела еще в портовом городе, на очной ставке. Ох, как красиво получилось, когда гордо произнесла: «Он вообще ничего не знал, я наврала ему, что мне тетка наследство оставила».

Ему удалось тогда ей шепнуть: «Спасибо! Не бойся ничего, я тебя вытащу!»

Но прошло уже два месяца – а от любимого ни слуху ни духу.

И Оля, несчастная, всеми покинутая, совсем было решила: не дожидаясь суда, она откажется от прежних показаний. Расскажет следователю про якобы Толину аварию (наверняка он ее просто придумал!). Заявит: это Толя ее заставил украсть деньги у пенсионеров. Организовывал все он, а она ему помогала потому, что угрожал.

Но той же ночью во входную дверь позвонили.

– Опять! – застонала из своей комнаты мать. – Ольга! Во что ты нашу жизнь превратила!

Девушка выбежала в коридор. Хрипло крикнула через дверь:

– Кто?

Тишина.

Выглянула осторожно, через цепочку: что сегодня? В прошлый раз на порог им подкинули огромную авоську отвратительно пахнувшей, сгнившей капусты. Но в этот раз под дверью лежал плотный конверт. Оля дрожащими руками схватила его, разорвала. Оттуда выпал паспорт. С фотографии на нее смотрела испуганная девчонка. С худым лицом, голубыми глазами, тонкими губами, родинкой на щеке. Похожая – пусть отдаленно – на нее саму.

«Малеванная Анастасия Эрнестовна» – прочитала девушка.

И только потом – увидела вложенную в паспорт записку: «Паспорт настоящий. Беги, Оля. У тебя все получится. А.»


И у нее действительно все получалось – вплоть до сегодняшнего дня. Приехала в Москву, получила временную регистрацию, сняла комнату, устроилась на работу – продавщицей, сначала в продуктовый, потом в обувной. Жизнь оказалась даже унылей и тяжелее, чем в родном городке: по две смены в магазине – поспать в чужой, ободранной комнате – снова к прилавку. Но, наверно, легче, чем в тюрьме.

Когда слегка освоилась в столице, завела себе абонентский ящик. Написала с него Толику – ответа не получила. Написала снова – опять тишина. «Толенька, милый. Я не прошу, чтоб ты приехал ко мне – просто напиши, хоть пару строк. Как ты? Я по тебе скучаю!»

Но он не откликался. Оставалось лишь гадать: где он, что с ним? И кто такая Настя Малеванная – под чьей маской она теперь жила?

Оля (Настя) сначала очень боялась своего паспорта. Когда, в первый раз, шла в милицию за временной регистрацией, умирала от страха. Но злющая тетка в окошечке лишь цыкнула на нее: «Что мямлишь? Фамилию, громче!» И швырнула обратно проштампованный документ.

Через год Настя (или Оля) осмелела. По-прежнему работала в полулегальном джигитском магазинчике, но начала ходить на собеседования. Секретаршей в медицинский центр не взяли. В рекламное агентство менеджером по продажам – тоже. Но продавщицей в ювелирный устроиться удалось. А дальше усердную, приветливую, грамотную девушку заметили, начали продвигать.

И вот сейчас, когда она уже полгода была директором, все в одночасье рухнуло.


«Пошла по карасей – выловила щуку!» – усмешливо подумала Варя Кононова.

Отправилась она в ювелирный магазин скорее из любопытства и уж никак не ожидала, что, не трудясь, походя, раскроет дело «бедной Оли».

Историю девушки из далекого городка за Уралом Варя знала. Не по службе – все газеты о нем писали. Про старательную, во всех отношениях положительную сотрудницу банка, потерявшую голову от любви. «Отдала деньги пенсионеров своему альфонсу!» – гневалась пресса. А уж когда Оля из-под домашнего ареста исчезла в неизвестном направлении, газеты вовсе пришли в экстаз. Кононова (в свободное от службы время) читала в «Молодежных вестях» журналистское расследование – интервью с мамой, подругами, школьными учителями – и сама гадала: куда и с чьей помощью преступница могла скрыться? Но подумать, что уральская знаменитость будет у всех на виду работать в столичном магазине?! Да еще им управлять?! Воистину: легче всего затеряться именно в большом городе.

– Что вы теперь сделаете со мной? – затравленно взглянула на Кононову Оля-Настя.

Девушка, кажется, до сих пор не поняла, что никто целенаправленно за ней не охотился, опергруппу в магазин не высылали, и признание свое чистосердечное сделала она совершенно зря.

Жаль ее было Варваре – одинокую, ощетинившуюся, уставшую. Даже искушение мелькнуло: отпустить, что ли, горемыку на все четыре стороны? Тем более лично ей никаких бонусов от поимки преступницы не предвиделось. А вот втык от Петренко можно будет получить запросто: «Откуда узнала? Зачем в это дело полезла?!»

– Я обязательно оформлю чистосердечное признание. И явку с повинной, – пообещала Варвара. – Может, даже получится, чтоб под стражу тебя не брали.

– Нереально, – отмахнулась Настя-Оля. Взглянула жалобно: – А можно мне домой попасть, ненадолго? Косметику смыть, душ принять, в джинсы хоть переодеться?

Кононову вновь захлестнула волна сочувствия – гнать, жечь его каленым железом!

– Съездим мы к тебе домой, – сухо произнесла она. – Но прежде расскажи мне все, что ты знаешь про Нетребина. И про Мику Сулимову.

Девушка взглянула непонимающе:

– Про… про шефов моих? Но при чем здесь они?

Горячо добавила:

– Я у них ни копеечки не взяла, честно! Даже когда один раз мужик лишние пять тысяч заплатил, а я заметила поздно, он ушел уже, не догнали – я оформила как положено! Можете проверить!

– «Не виноватая я – он сам пришел!» – иронически процитировала Варвара. – Как тебя в магазин взяли? Да не в ларек – в ювелирный?! Куда служба безопасности смотрела?

– Они звонили. На предыдущие две работы мои, в продуктовый, в обувной. И регистрацию проверяли, – слабо улыбнулась девушка. – Видно, хватило. Но я все равно тряслась. Что узнают. Нетребин – тот что! Крутого из себя строит, как положено, но, по сути, нормальный дядька. Даже милый. Перед Восьмым марта все свои магазины объезжал, цветы нам дарил. А вот Мика… – Лицо Анастасии напряглось. – Мика – страшный человек.

– Объясни, – спокойно попросила Варвара.

– Нет, мне она ничего плохого не делала, – торопливо произнесла девушка. – Но я понимала: если узнает Мика все про меня – с лица земли сотрет. У нас, знаете, в магазине какая история была? Продавщица одна, молодая, подворовывала, по мелочи. Я, на первый раз, ее предупредила – а та опять за свое. Ну, пришлось тогда Мике представление писать, на увольнение – у нас все кадровые вопросы именно она решала. Девочку уволили по статье, рыдала тут в голос, что убыток – ерунда, пятьсот рублей, а ей трудовую навсегда испортили. Мика тогда обронила, словно между делом, что-то вроде: «Чужими деньгами пользовалась – теперь проценты плати». Я сначала не поняла, но через день на продавщицу нашу бывшую – напали. У ее дома. Трое парней, пьяных. Избили, сумочку, телефон забрали, сережки выдернули из ушей, прямо с мясом. В магазин потом следователь приходил, со мной тоже разговаривал. Я так поняла, подозревали, что Мика парней тех подослала. Но доказать не смогли. А мне Сулимова через недельку, когда все утихло, говорит так с улыбочкой: «Поняла теперь, Настя, что бывает с теми, кто меня обманывает?!» Ох, как мне страшно стало!

– В народе это называется «взять на понт», – усмехнулась Варвара.

– Нет. – Девушка потрясла головой. – Мика – она, правда, средств не выбирала. Я вам еще расскажу… что уж теперь… у нас в магазине был, – запнулась, подбирая слова, – побочный заработок. Если клиент хотел подешевле купить… или просил что-нибудь необычное, авторское – я его к частным ювелирам отправляла.

– Я в курсе, – щегольнула Варвара. – А ювелиры ваши человеку впаривали – без чека, без сертификата – откровенную контрабанду.

– Я об этом не знала! – поспешно (слишком поспешно) перебила ее директриса. – Мое дело было только свести покупателя с ювелиром, остальное меня не касалось!

– Мы говорим не про тебя – про Сулимову, – напомнила Кононова.

– Да, – еще больше помрачнела Оля-Настя. – Только под протокол не повторю, у меня все равно никаких доказательств нет. Всеми делами с независимыми ювелирами ведала Мика. И товар им на реализацию давала она. Я точно знаю, потому что всегда лично ей отчитывалась: направила сегодня клиентов такому-то и такому-то. А месяц назад в одной из мастерских кража случилась. Вынесли украшений на сто тысяч долларов. Мика рвала и метала, вызвала мастера этого сюда, на разборку. Я подслушала, как он каялся, в грудь себя бил, клялся: хотя не виноват ни в чем, все деньги вернет. Но не сразу. Неоткуда ему такую сумму взять. Но Мика сказала: ждать не будет. Продавай, мол, квартиру. Он начал: не могу, помилуйте, двое детей маленьких, где мы жить будем? А она: ничего не знаю, твои проблемы. До чего договорились – не знаю. Но через неделю ювелира этого машина сбила. Насмерть. Тоже, скажете, понт? И совпадение?

– Я проверю, – сухо откликнулась Варя.

А псевдо-Малеванная вздохнула. Добавила задумчиво:

– Знаете, я даже рада сейчас, что все про меня открылось. Больше не надо от каждого телефонного звонка вздрагивать.

Варя не удержалась от небольшой морали:

– Сама жизнь свою угробила. Кто заставлял банк грабить? А уж от следствия скрываться – вообще глупее не придумаешь.

– Зато на свободе. Целых два года, – нервно облизнула губы, спросила: – А… вы про Анатолия… друга моего… не знаете? Где он, что с ним?

– Понятия не имею, – не стала врать Кононова. И заверила: – Но ты зря надеешься, что он о тебе хотя бы помнит. Ты для него – отработанный материал. Наверняка уже другую дурочку сейчас обхаживает.

– Ну, все-таки он помог мне. Паспорт сделал, – убежденно произнесла девушка.

– Медвежья услуга. Именно по этому паспорту – давно аннулированному – мы тебя и нашли, – пожала плечами Варвара.

Грустно ей было – передавать властям это одинокое, запутавшееся создание. Но что оставалось делать?! Девчонка сама выбрала свою судьбу.


А Варя сама выбрала судьбу свою.

Спешила вечером на свидание с Лешей, и сердце трепыхалось у нее, словно у неразумной четырнадцатилетней Джульетты. Стоило только представить, как окатит ее сейчас Данилов своим взглядом пронзительным, сразу на душе так легко становилось, так радостно! И непонятно: то ли действительно настигла любовь – настоящая, та, что из книг. То ли Данилов с помощью своих умений паранормальных просто приворожил ее. Из интереса. И чем больше она – сотрудница спецслужб! – в нем растворяется, тем Алексею веселее.

А что будет, если об ее безответственном поведении узнает начальник, полковник Петренко?

Пока на службе, к счастью, было тихо.

Варин шеф не заподозрил истинных причин и дал добро на проверку убийства Нетребина. Но если он когда-нибудь узнает, что у его подчиненной к этому делу личный интерес! Больше того: что она – фактически через Данилова! – оказывает частные услуги вдове! Петренко – не Мика Сулимова. Бандитов на нее не нашлет, и даже кричать не будет. Но одного его презрительного взгляда Варя боялась сильней, чем любых кар.

Однако от встречи с Даниловым отказаться не могла.

И знала, – у нее теперь тоже что-то вроде сверхъестественных способностей проявилось, – что сегодня, на третьем свидании, она не устоит. Сколько ни хмурься, ни ершись, ни ставь экстрасенса на место, все равно судьба ее – оказаться в его постели.

И если следствие, что она вела совместно с паранормальными силами, полковнику еще можно как-то объяснить, – проверяла, мол, возможности Данилова, – то вступить с ним в интимную связь означало нарушить все инструкции и наставления.

Но Варя знала: она пойдет на первое в жизни должностное преступление.

И когда Леша вечером взял ее за руку и шепнул в ушко: «Поедем ко мне?», только покорно кивнула.

…Потом, когда, два часа спустя, валялась в его постели изможденная и бесконечно счастливая, промурлыкала:

– Слушай, Данилов! Хорошо-то мне как!

Он взглянул благодарно, чмокнул ее в разрумянившуюся щеку:

– Спасибо.

– Мне-то за что?

– За правду. А то я привык, – улыбнулся весело, по-мальчишески, – что ты все время сердишься на меня, ворчишь.

Обнял ее еще крепче. Но рука его – лежавшая на ее сердце – дрогнула. Данилов произнес почти сердито:

– Что ты теперь-то нервничаешь?!

– Слушай, прекрати мои мысли читать! Ты сейчас не на работе.

– Чтобы чувствовать любимую девушку, экстрасенсом быть необязательно, – парировал Данилов.

– Но ты прав, – вздохнула Варя. – Полчаса назад мне было просто хорошо. А теперь я опять начала ругать себя, что связалась с тобой. Гадать, как у нас все будет. Потом. Когда ты, – она иронично улыбнулась, – раскроешь дело Нетребина и получишь свой гонорар.

– Слушай, за кого ты меня принимаешь? – возмутился Данилов. – Я тебя вызвал, сох по тебе – еще до того, как это дело вообще возникло!

– Ну, это ты так говоришь, – усмехнулась она.

Встретила его хмурый взгляд и примирительно произнесла:

– Ладно, не злись. Лучше доложи, что тебе удалось выяснить? По своим магическим каналам?


Пусть Лешина информация являлась совершенно бездоказательной, но интерес представляла.

Он утверждал, что владелец компании «Бриллиантовый мир» Михаил Нетребин и директор по развитию Мика Сулимова были любовниками. Что ж, такие пары образуются частенько. Он – человек неглупый, но, похоже, безынициативный и мягкий. И она – резкая, безжалостная, беспринципная.

– Ты точно знаешь, что они спали? – задумчиво произнесла Варя.

– Я не могу требовать у своих источников абсолютной достоверности, – улыбнулся он. – Секретарша, с которой я говорил, могла, конечно, напутать. Или придумать.

(Вероятности, что мог ошибиться сам, Алексей явно не допускал.)

– Но мне кажется, она говорила правду, – закончил Данилов.

– Допустим. Они были любовниками. Но разве из этого следует, что Нетребина убила Сулимова? – пробормотала Варя.

– Я могу попробовать с ней встретиться. И выяснить.

– Спугнуть всегда успеешь, – отмахнулась Кононова. – Давай прежде обсудим. Зачем Мике его убивать? Да, они – не только любовники, но и деловые партнеры. Могли не поделить прибыль? Или он – чистоплюй – поймал ее на каком-нибудь явном криминале? Или…

– Она убила его из ревности, – подсказал Данилов.

– Брось, – отмахнулась Кононова. – Я догадываюсь, что за типаж Сулимова. Machine for making money[12]. Любовь, ревность, чувства – вообще не ее.

– А ты знаешь, как она выглядит? – осторожно произнес Данилов.

– Видела в рекламном буклете, – кивнула Кононова. – Демонический такой, весьма эффектный профиль.

– Вот именно, – непонятно отреагировал Данилов. И протянул ей конверт: – Посмотри. Я сегодня вечером ее рассмотрел со всех ракурсов – когда она из офиса выходила.

Варя вытряхнула из конверта несколько фотографий.

На первой из них – боком к объективу – стояла интересная, черноволосая дама. Точеный носик, волевой рот, тщательный макияж. А дальше – Варя прищурилась – та же самая женщина была снята анфас. И было что-то в ее лице… непонятное – но очень отталкивающее…

Кононова с нетерпением схватила следующую фотокарточку. Тут Сулимова была снята крупным планом. Глаза – красивые, но уголок у левого странно опущен. Левая щека – будто впалая, и левый же уголок рта – очень неприятно, негармонично приподнят.

– Пластику, что ли, неудачно сделала? – пробормотала Варя.

– Не знаю, – отозвался Данилов. – Но я ее не только фотографировал – еще рассмотрел, очень внимательно. Знаешь… странное впечатление, на пленке не передать. У нее половина лица – словно мертвая. Говорит, улыбается только правой стороной. А левая… Сулимова была накрашена, но мне показалось, вторая половина ее лица даже цвета немного другого. Бледнее.

– Но что нам это дает? – произнесла Варя в пространство.

Леша усмехнулся:

– Ты дальше слушай. Я, конечно, не удержался. Проводил эту Мику до дома – квартирка у нее, между прочим, совсем не элитная, в девятиэтажке в Беляево. Гаража нет – машину поставила под окнами. А тут я. Вроде мимо прохожу. Спросил: «Вы, простите, из этих краев? Как в стоматологическую клинику пройти?» Она объяснила – неприветливо, но толково. И знаешь, Варечка… думала она в тот момент о ерунде, что хлеба дома нет… Обычно поле у человека в такие моменты совершенно нейтральное. Но я все равно уловил: Сулимова чего-то боится. Ее просто на части разрывает какой-то страх, очень сильный.

– Уважаемый суд, приобщите показания паранормальных источников к делу, – хихикнула Варя.

– Да понимаю, понимаю я: никаких доказательств у меня нет, – досадливо произнес Алексей. – Но ощущение есть. За что она его убила.

– И за что же?

– Ни при чем здесь любовь, ревность. И деньги тоже. У Мики этой к Михаилу Юрьевичу был какой-то счет. Очень давний. И связан он – только не спрашивай, как, все равно не знаю – с роковыми датами в семье Нетребиных.


Варя Кононова

Следовало проверить версию высших сил, и Кононова сосредоточилась на днях минувших.

Существовал у нее козырь, о котором даже все видящий экстрасенс Данилов не знал. А Варвара ведала. Не случайно ведь компьютерная программа уцепилась за фамилию «Нетребин». Нет, сам покойный ювелир в базах данных конторы не упоминался. А вот его отец и дед фигурировали в прелюбопытнейшем деле.

Варя разыскала в архиве удивительную пленку.

На ней звучали два голоса. Первый, более молодой, можно было, сличая с другими имеющимися в архиве записями, с уверенностью идентифицировать как голос Юрия Нетребина (отца убитого ювелира). Второй мужской голос, более старый. Других его образцов в деле не имеется, но из контекста становилось очевидным, что он принадлежит Степану Нетребину (то есть деду Михаила Юрьевича). Пленок несколько катушек, на них день за днем расписан ход опасного – и наглого! – эксперимента. Самая интересная запись находилась где-то на середине второй из них.

Пленка номер два, запись номер два.

Первый голос, более молодой – предположительно, Юрий Нетребин, лаборант. Сегодня день экспериментов девятый. Принимается препарат «икс» в дозировке тридцать миллиграмм.

Голос второй – Степан Нетребин (?), начальник лаборатории Кошелковского химкомбината (Владимирская область). Сегодня третье ноября тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Время московское, двадцать два часа пятнадцать минут. Эксперимент проводится в городе Кошелкове в лаборатории местного химкомбината. Состояние здоровья перед испытанием удовлетворительное, температура тела тридцать шесть и восемь десятых, давление сто десять на семьдесят, пульс около восьмидесяти ударов в минуту. Препарат вводится внутривенно.

Голос, принадлежащий Юрию Нетребину. Как ты, папа?

Голос, вероятно, принадлежащий Степану Нетребину (в нем чувствуется улыбка). Если уж мы записываем наш эксперимент, давай обойдемся без «пап».

Юрий (тоже улыбаясь). Тогда кто вы, доктор Зорге? Как вас теперь называть?

Степан. Называй меня испытуемым.

Юрий. Хорошо, папа. То есть товарищ испытуемый. Морская свинка в должности завлаба.

Степан. Я ценю твой юмор. Но давай по делу. Прошло четыре минуты с момента введения препарата. Субъективно состояние не меняется.

Юрий. Объективно тоже. Давление сто десять на семьдесят, пульс семьдесят шесть.

Степан. О, пошло. Словно жар начинает приливать к голове. И к рукам. Постепенно улучшается самочувствие. Субъективно ощущение повысившегося тонуса. Выше становятся настроение, работоспособность.

Юрий. Объективные изменения также имеются. Давление уже сто тридцать на восемьдесят, пульс девяноста два, температура тела тридцать семь и две десятых.

Степан (с преувеличенной бодростью). Что ж, товарищи, будем ждать, какие картинки мне покажут сегодня?

Юрий (озабоченно). Хорошо бы без них обойтись.

Степан. Нет уж. Пусть будут. Я сосредоточусь на сороковом годе. И на том, кто погубил моего братика. И мою жизнь пустил под откос. Хоть какая-то будет от препарата «икс» практическая польза. Хотя бы для меня одного.

Юрий. Давление уже сто пятьдесят на девяносто. Температура тела тридцать семь и восемь. Пульс сто четыре удара в минуту.

Степан. Я чувствую внутреннюю лихорадку. Все внутри будто дрожит. Ощущение подъема и повышенного настроения сменилось внутренней неуспокоенностью, желанием, возможно, болезненным, что-то делать. Ритмичные постукивания ладонью по столу немного успокаивают лихорадочность.

Юрий. Температура тела выросла до тридцати восьми с половиной.

Кто-то из них двоих делает глубочайший вздох.

Юрий (озабоченно кричит). Папа, папа!

Степан (глухо). Все в порядке. По-моему, начинается (после паузы, в ходе которой слышится в течение нескольких минут тяжелое дыхание одного человека). Вот он, год сороковой. Люди. Прохожие. Я вижу их. Улица. Моды, платья тех времен. Старинные автобусы. Да, прошло четверть века, огромный срок. Все переменилось с тех пор. Солнечно. Я вижу Ленинград, парк и всюду монументы Сталина – беленькие, веселенькие. Как мне настроиться – на себя прежнего и на то, что со мной тогда случилось? Как увидеть – себя? (Молчание, слышится глубокое, слегка прерывистое, частое дыхание. Это длится минуты три. Наконец начинает звучать голос.) Да, вот он. Неужели он сам? Да, я узнаю его. И второго – тоже. Они разговаривают. В кабинете. На стене портрет Сталина. Один из тех, кого я вижу, одет в гимнастерку. У него две большие красные звезды на рукавах, по две звездочки в петлицах, красный околыш на фуражке. Это тогдашняя форма госбезопасности. Я знаю ее. И я помню этого человека. Он был моим следователем. Как же его фамилия? Вспомню, позже вспомню. Обязательно надо вспомнить. А вот второго, того, кто рядом с ним в кабинете, я узнаю, и очень даже хорошо. Это Заварзин Шурка, мой друг. Я учился вместе с ним в Красносаженске, потом мы встретились в Ленинграде, и я порекомендовал его к себе в лабораторию. Его арестовали вместе с нами – точнее, я думал тогда, что арестовали, а теперь уж не знаю, что мне про него думать… Тшш! Они говорят.

Юрий (произносит на пленке вполголоса). Испытуемый находится в состоянии, близком к кататонии. Он не реагирует на внешние раздражители и, как представляется, целиком находится во власти нахлынувших на него видений. Давление, температура и пульс стабилизировались, но на ненормально высоком уровне. Соответственно артериальное давление сто пятьдесят на девяносто, температура тела тридцать восемь градусов, пульс около ста десяти ударов в минуту.

Степан (громко прерывает его). Тише! Говорит Заварзин! Я слышу его (голос его меняется, будто теперь его устами говорит другой человек)! «То, что вы вместе с братьями Нетребиными арестовали меня, это чертовски правильно. Иначе было бы ужасно подозрительно, почему всех взяли, а меня нет. Но я не хочу больше сидеть здесь. Хватит!»

Голос Степана Нетребина снова становится прежним, собственным.

Второй, тот, что в гимнастерке, отвечает. Да, я теперь вспомнил, кто это. Это наш тогдашний следователь. Его фамилия Ворожейкин. Тише, тише! Вот он отвечает Заварзину.

Темп речи Степана и ее тональность снова меняются, он словно опять начинает говорить чужим голосом.

«А может, тебя, Саня, и вправду лучше арестовать? Потом судить, в лагерь отправить? Как говорится, нет человека – нет проблемы. Ладно, ладно, не падай в обморок, я шучу. Потерпи еще немного. Мы выправим тебе новые документы. Переправим тебя туда, где тебя никто не знает. Например в Москву. Хочешь в Москву?» Заварзин переспрашивает: «Когда?» А следователь Ворожейкин отвечает: «Скоро, Саня, скоро».

Юрий (вполголоса). Артериальное давление и температура тела испытуемого, судя по внешним признакам, продолжают повышаться. Дыхание учащено. Пульс около ста двадцати ударов в минуту. По-моему, состояние испытуемого несет угрозу его здоровью. Если он в ближайшее время из него не выйдет, я введу ему антидот.

Степан (гневно кричит). Что ты там шепчешь! Не мешай мне! Теперь главное – узнать нынешнее имя Заварзина. И его адрес. Саня, Саня, где ты? Как тебя сейчас зовут? Не вижу. Ничего не вижу.

Раздается какой-то глухой стук.

Юрий (кричит испуганно). Папа, папа!

Стуки повторяются. Учащенное дыхание. Как будто шум борьбы. Потом снова стуки, грохот отодвигаемой мебели. Наконец доносится прерывистый, запыхавшийся голос Юрия.

Юрий. У испытуемого начались судороги, мне пришлось ввести ему антидот.

Конец записи номер два на пленке второй.


Запись номер три на пленке второй.

Голос, предположительно, Юрия Нетребина (начинается с полуслова).

…чуть не умер вчера, а сегодня хочешь увеличить дозу! Поразительное легкомыслие!

Предположительно, Степан Нетребин.

Юра, милый! Да мне же все равно помирать. И потом: где бы мы все, все человечество были, если б никто ничего не испытывал на себе? Если б не развели человеки первый огонь, потому что им было страшно? Если б не зажарил троглодит мясо и не попробовал первый бифштекс? И первую стрелу не пустил бы из первого лука?.. Давай, сынуля, не робей! Вперед, начинаем!

Юрий. Ах, ты уже включил запись? Ну, отец! Ну, хитрован!

Степан. Да, сынок, давай не тратить попусту дорогую магнитную пленку. Прилаживай свою грушу, считай мне пульсацию крови.

Пауза в записи.

Юрий.…забыл снова включить. Так вот, повторяю. Сегодняшняя доза сорок миллиграммов, то есть на десять миллиграмм больше, чем вчера. До испытания состояние подопытного…

Степан (добавляет, смеясь). Кролика…

Юрий…в норме. Идет двенадцатая минута эксперимента. Как самочувствие, подопытный?

Степан. Субъективно забирает сильнее, чем вчера. Жар, распирает изнутри. Попробую сосредоточиться – хотя сегодня это сложнее. Итак, моя цель – Заварзин. Вернее, человек, что раньше звался Александром Заварзиным. Где он? Что с ним? Прошло почти четверть века. Жив ли он? Могу предположить, если только он, конечно, не погиб – на войне либо в лагере, – что Саня сейчас ученый, в свое время он подавал большие надежды.

Юрий (вполголоса). Почему бы тебе, отец, не отправить лучше запрос в паспортный стол?

Степан. Что ты там бормочешь? А, впрочем, это идея. Дай-ка мне, сынок, телефонный справочник Москвы. Он там, в шкафу на полке. Заварзины, Заварзины, все Заварзины столицы… (Слышен шелест перелистываемых страниц.) Почему бы ему, несмотря ни на что, сохранить свою настоящую фамилию? Кого ему бояться, кроме меня? Да и кто я ему – тьфу, мелочь, щепка! Но, может, он выдал не только нас с братом? И какой из этих многочисленных московских Заварзиных – он? Да и в Москве ли он? А если вдруг да, есть ли у него телефон? Саня, голубчик, я очень хочу повидать тебя. Ну же, отзовись! (Жалобным голосом.) Ничего не вижу. (После долгой паузы, заполненной только прерывистым дыханием.) Вот он, вот! Черт, я наконец-то увидел его! Он на ступенях учреждения, почему-то в кругу детворы. Ах да, это школа. И это Москва. И это наши дни. Я наблюдаю его. Я понимаю, непонятно откуда, что то, что я вижу, происходит сейчас, в данную минуту. Да-да, сейчас у нас, здесь, и там, у них, времени половина второго, как раз закончились уроки. Значит, он учитель? Он выглядит очень старым, мой Саня Заварзин. Неужели и я теперь стал таким же старым? Но главное не это. Главное, я вижу улицу, где он живет. Это Нижняя Масловка.

Юрий (озабоченно и искательно). Папа, возвращайся, ты все узнал, хватит тебе напрягаться.

Раздается протяжный стон, а затем шум падающего тела.

Юрий (испуганно). Папа, папа!

Запись прерывается.


О том, что происходило в лаборатории химкомбината в поселке городского типа Кошелково в тот день дальше, Варваре оставалось только догадываться. Она могла бы, конечно, попросить Алешу постараться нырнуть в прошлое и доподлинно увидеть, что случилось тогда между Степаном Нетребиным и Александром Заварзиным. Но она знала – а сейчас, после записей из архива, еще наглядней, сколь тяжелы для экстрасенсов мыслительные прыжки через время или пространство.

История про то, как повстречались спустя четверть века Нетребин Степан и его друг-недруг Заварзин, объективно ни для кого интереса не представляла. Ни для Вариной службы. Ни для расследования Данилова. Она любопытна сама по себе, но напрягать Лешу для дотошной ее реконструкции не следует. А магнитных записей на встрече наверняка не велось. И потому, чтобы восстановить ее, остается прибегнуть к старому, испытанному средству – воображению.


Беседа между Степаном Нетребиным и Александром Заварзиным, происходившая, предположительно, в первой половине ноября 1964 года в Москве. Реконструкция.

Чем ты можешь оправдаться?

– Оправдаться?! О чем ты говоришь?

– Все ты правильно понял, Саня. Прошло двадцать четыре года. Скажи: что ты совершил за это время такого, что может оправдать тот твой поступок?

– Поступок? Какой?

– Не надо прикидываться, Саня. Тебя выдает тремор рук и покраснение кожных покровов. Опять-таки характерные движения глазных яблок. Я вижу все, анализирую. Тебе плохо удается лгать – что, кстати, в целом свидетельствует в твою пользу.

– Я не понимаю: что за обвинительный тон? По какому праву ты пришел ко мне не как старый друг, но как судья?

– Ты знаешь по какому праву. И ты знаешь, за что мне надо судить тебя.

– Бред какой-то.

– И все же расскажи мне, Саня: ты на войне был?

– А что это меняет?

– Хочу знать: может, ты искупил своей жизнью то предательство?

– На что ты намекаешь, Степа? Что ты хочешь сказать?

– Очень просто: ты нас с Темой предал тогда, в сороковом. Ты донес на нас. Нас осудили. Тему, моего маленького братика, как я сейчас понимаю, казнили тогда же. Я каким-то чудом получил десять лет лагерей. Просидел в итоге четырнадцать с гаком. И – удивительно! – выжил. Хотя не должен был. У тебя, я вижу, жизнь тоже не задалась. Проживаешь ты в коммуналке, жены и детей у тебя не имеется. Служишь в школе, учителем труда и начальной военной подготовки. Зачем тогда было твое предательство? Почему твои друзья-чекисты тебя не вознаградили? Я пришел к тебе сейчас без ножа, без пистолета, без яда. Я не собираюсь тебя убивать. Мне просто интересно знать: зачем ты это сделал? И как ты жил дальше?

– Я не хочу отвечать на твои вопросы.

– А я и так знаю все, что было тогда.

– Все? – ухмыльнулся Заварзин. – И что же конкретно ты знаешь?

Учитель труда и заместитель секретаря парторганизации школы чувствовал свое превосходство перед этим смешным человечком из прошлого, выглядевшим старым, иссохшим, бледным до желтизны и очень больным. Однако Нетребин совсем не хотел, чтобы его жалели. Он, напротив, скупо, но ядовито улыбнулся:

– Я знаю, например, о чем ты тогда просил следователя Ворожейкина.

При упоминании фамилии «Ворожейкин» Александр вздрогнул, однако взял себя в руки и переспросил высокомерно:

– Ну, и о чем же я просил его?

– Сменить тебе фамилию и сделать прописку в Москве.

Былой друг переменился в лице.

– Боже!

– Хочешь спросить, откуда я знаю?

Нетребин почувствовал, что превосходство в их противостоянии переходит на его сторону.

– Ну и откуда? – пробормотал Заварзин.

– Догадайся сам, – скупо улыбнулся он.

– Они что, сдали тебе меня? – в панике выкрикнул трудовик. – Рассказали обо мне тебе?!

– Да уж, – соврал Степан, – они такие, твои друзья энкавэдэшники. Верить им ни в чем нельзя. Они ведь выполнили, как я смотрю, только одну твою просьбу: прописать в Москве. Поменять место жительства с Ленинграда на столицу. А поменять имя – нет?

– Потом война началась. Им стало не до меня.

– В отличие от меня, – усмехнулся Нетребин. – До меня им всю войну оставалось дело. Как я понимаю, с твоей подачи.

– Ох, Степа! Пойми: меня вынудили.

– Вынудили? Тебя, что ж, пытали?

– Если так можно сказать.

– Не могу поверить! Тебя?! Наши славные энкавэдэшники если кого пытали, то только врагов.

– Не надо иронизировать, – попросил Заварзин. – Они, товарищи с Литейного, попросили меня передавать им информацию задолго до того случая, еще в тридцать четвертом году.

– Попросили передавать информацию? Значит, завербовали. На чем же они тебя прихватили? На социальном происхождении?

– Ни на чем никто меня не ловил. Я, я, я сам, дурак, хотел бороться против шпионов, врагов народа и предателей. И мне сказали: здесь, на твоей повседневной работе, в твоей обычной жизни проляжет твоя линия фронта. Здесь будет твой пост, твой боевой расчет. Станешь секретным сотрудником, будешь доносить о планах диверсантов и вредителей. Я с ними редко встречался – честно! И совсем мало обычно рассказывал. А о тебе вообще ничего никогда не говорил. Понимаешь? Не говорил! Но потом они меня спросили. Понимаешь, сами спросили! Специально! Сами сказали: вот к Степану Нетребину приехал его брат, Артемий Нетребин, с Колымы – как он? То есть он у них уже был на крючке, на мушке – понимаешь? Встречался ли я с ним, спросили меня. Что Артем собой представляет, спросили. Ведет ли антисоветские разговоры? Замышляет ли что-либо вредительское? Ну, я им и признался. Про тот наш разговор на мосту, когда мы с вами, двумя, из «Астории» возвращались. Я ведь как тогда думал, Степа! – вдруг выкрикнул постаревший Сашка. В глазах и в голосе его вдруг прозвучали слезы. – Я ведь тогда ничего не знал, как бывает! Я думал: ну, они вызовут брата твоего, поговорят с ним. Произведут идеологическую работу. Воспитательную беседу. Скажут, что нельзя такими словами бросаться и подобные планы строить. Ну, может, влепят ему строгача. А оно, вон, видишь, как вышло! Прости меня, Степка! – вдруг прокричал он отчаянно. – Я не знал, что так будет! Я не хотел! Я всю жизнь, всю жизнь этим мучаюсь! Я на фронте был! Под Сталинградом контужен. Мобилизован вчистую, осколочное ранение – видишь, нога какая?

И Заварзин поднял штанину, обнажая неестественно вывернутую, большую, чем обычно, и косолапую ногу, обутую в специальный ортопедический ботинок. Степан смотрел на него со смешанным чувством брезгливости, жалости и (все-таки, несмотря ни на что) злобы.

И тогда вдруг Сашка медленно опустился перед ним на колени и молча склонил голову.

Свой разговор они вели в комнате коммуналки на Нижней Масловке, в которой проживал Заварзин. Нетребин глубоко вздохнул, буркнул: «Живи!» Потом развернулся и вышел.

…Подходил к концу год тысяча девятьсот шестьдесят четвертый, очень неплохой в жизни советского народа. Один из немногих, о котором даже можно сказать: очень хороший. В шестьдесят четвертом страна не вела больших войн, не участвовала в боях за кордоном во славу народно-освободительной борьбы (как позже во Вьетнаме и Афганистане). Не знала держава голода, демонстраций и бунтов. И в космос тогда впервые в мире запустили целый экипаж – сразу трех космонавтов в одном корабле, и были они – ура, товарищи! – нашими, советскими. И двое советских физиков получили Нобелевскую премию. А в Москве открыли в честь покорителей высей титановый обелиск вышиной сто семь метров.

В тот год, впервые в истории страны, лидер ее сменился хоть и путем дворцового переворота – зато мирно. И после него руководителя державы не убили, не посадили и даже в ссылку на отправили, а просто выпроводили на пенсию.

В шестьдесят четвертом Лидия Скобликова завоевала четыре золота на Олимпиаде зимней, а Лариса Латынина – шесть медалей всех достоинств на Олимпиаде летней. Тогда же, среди прочих, сняли фильмы «Я шагаю по Москве» и «Живет такой парень» и открыли Театр на Таганке.

А еще в тот год Степан Нетребин должен был умереть. Он это ясно чувствовал, и знал, и не боялся. Он ехал с Нижней Масловки на автобусе до «Белорусской», потом в метро на Ярославский вокзал, а затем в электричке в Кошелково. И вспоминал, что ему предвозвестил в шарашке в конце сороковых Каревский – серьезные испытания в его жизни как раз в шестьдесят четвертом. И понимал, что Каревский его просто пожалел. Не сказал, что те испытания закончатся смертью.

Жизнь подходила к концу. Ну и ладно. Он устал жить. Устал бороться за жизнь. Эта его земная житуха пошла наперекосяк. Он вспомнил, о чем мечтал тогда, в Ленинграде, в сороковом. Работать в своей лаборатории и совершить если не великое открытие, то сделать для людей что-то полезное. А еще – быть вместе с Леной, и чтоб она родила ему как минимум троих детей: пару мальчишек и девочку. И еще он грезил, чтобы мама, отчим и братик Артемка как можно дольше были бы живы и здоровы. И чтобы не было войны.

Не свершилось ничего. Война отобрала у него маму и отчима. Советская система погубила брата. Она же лишила Степана работы и заставила его под страхом голодной смерти каторжно работать. И заниматься из-под палки не тем, что он умел и любил делать, а просто по-звериному выживать. Его работа над препаратом «икс», что вел он втайне последние два года, успехов никаких, видимо, ему не принесет. Что ж это за лекарство, которое, и правда, открывает невиданные горизонты (впрочем, не всем и не всегда), но неминуемо убивает своими побочными эффектами!

И только одно из его мечтаний исполнилось: у него вырос хороший сын. Правда, вырос он почти без участия Степана. Спасибо надо сказать скорее Лене и ее новому мужу. Но все-таки с четырнадцати его лет Нетребин старался по мере сил влиять на мальчика – юношу – молодого человека. И что-то ведь он ему дал? В него вложил? Хотя бы умение аккуратно вести и записывать результаты экспериментов. Кто-то все-таки продолжит меня на Земле, с затаенной гордостью думал он. Не совсем пустоцветом прожил я жизнь.

И зачем я сейчас, думал Нетребин, трачу последние силы (которых остается все меньше), чтобы пытаться свести счеты со своим прошлым? Зачем я искал Заварзина, говорил с ним? Жизнь сама ему отомстила и его покарала. Прошлое пройдено, и его уже не исправишь и не изменишь.

Может, лучше попробовать заглянуть в будущее? И пусть для него, Степы, будущего уже не существует, но у него остается сын. Надо дать ему если не карту его будущей судьбы, то хотя бы просто схему. Разве не благородная и благодарная задача? Почему бы мне не сосредоточиться на этом? А чтобы выполнить эту задачу, надо напоследок не жалеть самого себя – все равно помирать! Есть смысл принять двойную, тройную дозу препарата «икс» и постараться вызвать в себе видения не из прошлого. И не из настоящего, но потаенного, как он это делал, разыскивая Заварзина. Нет, надо увидеть будущее.

Единственная опасность – ему все время нужен человек, чтоб страховал, чтобы записывал, что он видит «там», в тех странных видениях, куда он переносится, принимая средство (сам Нетребин по возвращении «оттуда» ничего не помнил). И на роль этого человека он мог пригласить только сына. Кого ж еще! Не Виталину же, ограниченную и бесконечно добрую бабенку, просить ему ассистировать! Она ж с ума сойдет в первую же минуту его «ухода» и растолкает, нашатырным спиртом удушит, «Скорую» вызовет!

Все другие не в курсе его опытов, и упаси бог быть им в курсе. Значит, остается только Юрочка. И сын, таким образом, первым узнает о своем будущем все. А вдруг это будущее окажется для него непроглядным? Тяжелым? Как он станет жить?

И все-таки он, Степан, должен рискнуть. Завтра же, подумал, надо под контролем Юры принять сто миллиграммов и настроиться на будущие годы моего уже двадцатичетырехлетнего сыночка.

Так думал, покачиваясь на деревянной лавке электрички, Нетребин, а Москва его провожала новостройками Алексеевского и недостроенной бетонной телевышкой в Останкино.

…Он скончался через неделю прямо в своей лаборатории, на руках у сына. Заключение врачей о причине смерти было острый инфаркт миокарда на фоне прогрессирующего рака легких.

На комбинате к тому моменту уже поползли глухие слухи об экспериментах, что будто бы вели в лаборатории ее начальник при помощи родного сына. Директор комбината распорядился провести негласно проверку – только, ради бога, не выносить сор из избы, за пределы предприятия. Однако ровным счетом ничего не обнаружилось: ни лабораторных журналов, ни препаратов неположенных, ни левого оборудования. А сыночек покойного на следующий день после похорон подал заявление об увольнении, которое было с удовольствием подписано.

Никто не знал, что все документы, реактивы и отчеты, включая несколько магнитофонных пленок и сам магнитофон «Днепр», поспешно изъял и вывез из лаборатории сам Юрий. Он был спокоен. Свое будущее он знал, был в нем уверен. И знал, что ему не судьба попасться на нелегальных экспериментах в отцовой лаборатории. Он мог спокойно грустить по старику.

И впрямь отца было жалко. Да и на похороны пришло неожиданно много людей: вся лаборатория, где покойный заведовал, да и чуть ли не весь химкомбинат и половина остального Кошелково. Из Москвы приехала бывшая, как говорили, жена покойного по имени Елена и даже ее нынешний муж пожаловал, отчим Юры. А еще явился из Москвы, с букетом гвоздик, пожилой человечек, которого никто не знал. Интересовались, кто он. Тот любезно отвечал: «Друг юности умершего, зовут Александром Заварзиным». Его оставляли посидеть за поминальным столом, но тот вежливо, но решительно отказался.

Да, на похоронах оказалось много людей, венков и речей. Говорят, так всегда бывает, когда уходит хороший человек. Впрочем, этого Степан уже не видел.


Маша Дорохова, Ныне – Мика (Микаэла) Сулимова 2009

Бабуля в мою жизнь особо не совалась, но иногда на нее находило: порыться в моих вещах, выяснить, «чем внучка дышит».

Вот и сегодня: взяла с моего письменного стола листок, с выражением зачитала:

– «Вашей кошечке здесь будет лучше, чем дома. Всем хвостатым постояльцам предоставляется комната (девять квадратных метров) с окном, выходящим в сад, и удобным широким подоконником, на котором так приятно понежиться на солнышке…» Господи, что это?

Я пожала плечами:

– Реклама. Для моей кошачьей гостиницы.

– Прямо швейцарский курорт, – фыркнула старуха. Поинтересовалась: – А душ, туалет в твоем отеле имеются?

Я не приняла ее иронии:

– Мыться котам необязательно. И к туалету в чужом месте их приучить сложно – я требую от хозяев, чтобы привозили зверей вместе с их привычными лотками.

– «Даже самые взыскательные гости останутся довольны, – продолжила чтение бабушка, – у нас собственная программа пребывания для животных в возрасте, котят и диковатых кошек, которые не терпят ограничения их свободы. Домашнее питание, интересная спортивная программа, а главное – всегда рядом будет человек, который погладит и почешет за ушком. Все усилия нашего персонала сводятся не к пассивной передержке, а к насыщенному, активному, комфортному отдыху наших пушистых гостей. В таких условиях у Вашего любимца не будет стресса, и адаптация к новой обстановке пройдет быстро и безболезненно».

Старуха отбросила листок. Взглянула на меня сочувственно. Осторожно спросила:

– Ты это… серьезно писала?

– В каком смысле?

– Ты действительно будешь разрабатывать для шелудивых тварей спортивную программу? И каждого – чесать за ушком?!

– Мне нужно было придумать уникальное торговое предложение. Конкуренция в нашем бизнесе серьезная, – вздохнула я.

– Все-таки странная у тебя фантазия. Я бы на твоем месте лучше для людей гостиницу построила, – отрезала бабка. – Частный загородный мини-отель экстра-класса, на одну семью. Заказное питание, шофер, горничная, индивидуальная экскурсионная программа, билеты в театры. Отбоя бы не было от тех, кто хочет знакомиться с Москвой на эксклюзивных, как сейчас говорят, условиях.

– И прогорит бизнес за пару месяцев, – заверила я. – Я «эксклюзивному» клиенту после первого же каприза в рожу плюну. Не знаешь, что за люди – современные богачи? Капризные, несносные, примитивные. С животными куда проще.

– Но тебе все равно приходится общаться с их хозяевами, – заметила бабуля.

– А к ним у меня – свой подход, – улыбнулась я. – Тоже эксклюзивный.

Первая же клиентка (миленькая сиамская кошечка) явилась в мой отель вместе с совершенно несносной дамой. Пока животное отдыхало в специальном большом вольере для адаптации (внутри него росла трава – немыслимая диковина для домашних кошек!), хозяйка изводила меня тысячей глупейших вопросов и придирок. И ассортимент кормов у нас скуден, и территория маленькая, и ветеринар, вот ужас, работает только днем, а не круглые сутки. Я сначала пробовала оправдываться, потом – со всем соглашаться. Но когда особа – совершенно серьезно! – потребовала у меня сертификат с печатью СЭС о санитарной обработке коттеджа и прилегающей территории после предыдущей кошки, я взорвалась. Оставила свою собеседницу посреди двора, метнулась к вольеру, без всякого пиетета выволокла ее сиамскую за шкирку и, широко улыбаясь, провозгласила:

– Забирайте свою кошатину! И убирайтесь.

Кошка покорной тряпочкой висела у меня в руках.

– Ты… ты… – Дама задыхалась от злости. – Ты Луизе моей спину сломала!

Котовладельцы (чайники!) почему-то считают: питомцев, особенно тех, кто с родословной, нужно брать исключительно двумя пальчиками. Хотя кошки (как и большинство женщин) откровенно предпочитают грубую силу. Вот и Луиза: вместо того чтоб оцарапать, нежно потерлась шершавым носом о мой подбородок.

– Кошке вашей – в отличие от вас – здесь понравилось, – прокомментировала я. И крикнула помощнице: – Нина! Переноску сюда тащи! Они уезжают.

При виде клетки сиамская красавица сразу сникла, мяукнула жалобно.

Я почесала ей за ушком:

– Извини, милая. Лично на тебя я совершенно не в обиде.

Продолжая держать кошку на руках, повернулась ко вздорной женщине боком. И незаметно дернула животное за основание хвоста. Луиза вытянула голову и гневно зашипела. Со стороны – четкое ощущение, будто на свою хозяйку злится. Я произнесла снисходительно:

– Да ладно, киска, не сердись. Твоя хозяйка – ограниченная, косная женщина. Что с нее взять?

Я не сомневалась: сейчас дама взбеленится окончательно. Однако та вдруг растерялась. Протянула холеную руку к своей питомице – кошка ее немедленно цапнула (обычная реакция на стресс – укусить не обидчика, но первого, кто подставился). А я сочувственно произнесла (по-прежнему обращаясь к четвероногой):

– Понимаю, малышка. Ты возмущена, что тебя увозят. У тебя авитаминоз, гиподинамия и обезвоживание, тебе очень хотелось бы пожить на природе, поохотиться на мышей. Ну, извини. Принять тебя я не могу никак.

– Ты в цирке, что ли, раньше служила? – Хозяйка Луизы неожиданно расплылась в улыбке.

– Те, кто любят животных, там не работают, – пожала плечами я.

– Да тебе не дрессировщиком – клоуншей надо! – хихикнула дама. И опасливо (боялась новой атаки своей питомицы) протянула мне руку: – Меня Линдой зовут. – Велела досадливо: – Да отпусти ты кошатину!

– Прямо на траву?! У меня же нет заключения из СЭС. Кругом глисты, токсоплазмоз и болезнь Ауески.

Она усмехнулась в ответ на мой недружелюбный тон:

– Забудь.

И подмигнула:

– Рюмашку мне нальешь?

– У меня только медицинский спирт.

– Самое то, что надо, – одобрила Линда.

Я никак не могла понять, чего хочет от меня эта великосветская дама (вот уж кто клоунша!), но проводила ее в дом и спирта безропотно налила. Она выпила махом. Похвалила:

– Молодцы. Не разбавляете.

И протянула две пятитысячные:

– Держи аванс. Кошку я оставляю – пока на неделю.

– Зачем столько? У нас сутки – пятьсот рублей.

– Вроде умная, а цену просишь смешную. Так разоришься за месяц, – заверила Линда. И прибавила снисходительно: – Не надо быть сладкой, девочка. Сколько попросишь – столько и получишь. Как сама себя поставишь – так и другие будут относиться. Вот тебе бесплатный совет.

Я тогда думала: Линда – просто чудна́я, исключение. Но все ж эксперимента ради перед следующей своей клиенткой – эфемерной девушкой, что явилась на «Майбахе» плюс джип охраны – тоже решила не лебезить. Напустилась на нее чуть ли не с порога:

– Как вы могли так запустить животное? Ваша кошка ленива, избалована, страдает анемией.

Девица захлопала глазами. Охранник (даже ко мне в огороженный двор ее одну не отпустил) угрожающе нахмурился.

– Зверя вашего мне дайте, – не обращая внимания на его оскал, потребовала я.

Совершенно без почтения извлекла из переноски сибирскую. Животина (только что она дрожала от страха) в моих руках обмякла, доверчиво прижалась, замурлыкала (никакого секрета: всего лишь уверенность в себе да незаметно почесывать «точку удовольствия», выше переносицы).

– Нужно удалять зубной камень, – начала перечислять я. – Онихэктомия[13] проведена ужасно. Шерсть тусклая. Чем кормите – сырокопченой колбасой с собственного стола?

Девица полуобернулась к своему бодигарду. Хмыкнула:

– Прикинь – порядочки у них тут, как в крутом отеле!

– Разобраться? – оживился охранник.

– Да не. Не надо, – великодушно отозвалась та. – Хороший ветеринар – всегда злой. – И спросила, почти с пиететом: – Вы правда можете взяться за мою Пусеньку?

– Случай запущенный, но попробую, – пообещала я. – Только стоить будет недешево.

– Плевать, – отмахнулась девица.

И очень быстро мой бизнес из скромной гостинички для животных (как задумывалось изначально) обернулся для них же престижным, дорогим санаторием.

Когда начинала свое дело, я не сомневалась, что деньги будут зарабатываться – как всегда в России! – нудно и трудно. Но, видно, помогали мне те самые высшие силы, что когда-то подбросили кошелек, дорогое кольцо, помогли купить по дешевке земельный участок. Чем еще объяснить, что я – молодая и совершенно неопытная бизнесвумэн – первый же месяц завершила с прибылью? Да еще походя завела немало полезных знакомств. Клиентами моими в большинстве являлись богатые дамочки. Со стороны казалось, катаются как сыр в масле. Но только совсем они не выглядели счастливыми. Видно, не хватало им собеседницы. Такой, как я – неглупой, молчаливой, некрасивой и несладкой. Странным образом котовладелицы решили, что я не только четвероногих хорошо понимаю, но их – двулапых! – тоже. Приезжать стали – кто с черной икрой, кто с тортиками авторской работы, и мне за еду приходилось выслушивать бесконечное нытье: про надоевших мужей, непослушных детей, разболтавшуюся прислугу и неудачные косметические операции.

Мне были глубоко смешны их проблемы, но понимающе кивать и с умным видом давать советы (самые очевидные) я умела. Что коты (сбалансированная диета плюс свежий воздух), что хозяйки (после того как выплеснут свой негатив) уезжали от меня окрыленными. В благодарность – рекомендовали мою гостиницу своим многочисленным знакомым. И обо мне заботились – в меру собственных сил и умений.

Однажды я обмолвилась супруге большого областного чиновника, что председатель нашего садового товарищества требует с меня сто тысяч рублей. На ремонт дороги – будто бы мои многочисленные клиенты весь асфальт в поселке разбили.

– Это мы-то разбили! – возмутилась дама. – «Мерседесами» да «Ягуарами»? Пошли. Я поговорю с ним.

Хотя я протестовала, потащила меня в правление. И налетела на нашего поселкового главаря:

– Вы что, совсем стыд потеряли? Почему человеку работать мешаете? Какие там у нее клиенты, от силы – два человека в день, к вам на шашлыки больше гостей приезжает. С длинномеров деньги надо брать! С бетономешалок! С грузовиков, которые песок возят!

А когда председатель попытался прервать ее речь, вошла в еще больший раж:

– Вы знаете, кто мой муж? Замглавы администрации. Хотите, чтоб лично он разобрался: почему у вас здесь – половина земельных участков оформлена с нарушением? Полно рабочих без регистрации? Магазин водкой паленой торгует, электросчетчики левые?!

Хотя я пыталась укрыться за массивной спиной моей громкоголосой покровительницы, от злющего взора председателя не спаслась. Но вслух он, конечно, заверил, что впредь не будет чинить никаких препятствий «молодой предпринимательнице».

– Лучше б я ему заплатила! – вырвалось у меня, когда вышли из правления.

– Завтра бы тогда двести тысяч попросил, – назидательно произнесла чиновничья супруга. – С ними по-хорошему нельзя!

Я честно пыталась наладить со всеми в поселке хорошие отношения, но получалось не очень. Сосед справа постоянно высказывал претензии, что машины моих клиентов смеют разворачиваться на его подъездной дорожке. Чтоб не ссориться, мне теперь приходилось всех клиентов просить или заезжать ко мне, в тесный дворик, или сдавать задом. Генеральша, соседка слева (старушенции давно было пора к психиатру), утверждала, что с моего участка «жутко воняет кошачьей мочой», хотя ни один из моих хвостатых постояльцев не делал свои дела во дворе – только в лотки, а наполнитель я покупала дорогой, совершенно без запаха. Где логика? У нее самой по участку бродило три кота, все самцы. Однажды я – из лучших побуждений! – предложила ей показать их моему ветеринару, совершенно бесплатно (конъюнктивит у несчастных тварей дошел до последней стадии), но бабка царственным тоном велела мне не лезть не в свое дело.

Но как-то поздним вечером в мой скромный домик ворвалась помощница:

– К нам соседка ломится!

– Чем опять недовольна? – вздохнула я.

– Кота своего принесла, – отчиталась Нина. – Просит посмотреть. Нехорошо выглядит: очень вялый, шерсть тусклая.

Что ж, мне предоставлялся шанс себя проявить.

Я поспешила навстречу соседке.

Она ждала меня во дворе, с интересом глазела на мои вольеры, огороженную площадку для прогулок, единственную грядку – я сама проращивала для своих подопечных ячмень, пшеницу и овес в вермикулите. Кот (громадный рыжий самец) валялся на земле, у соседкиных ног. В лапах у него была зажата здоровенная щепка, и хвостатый с упоением ее грыз и обсасывал.

Это меня сразу насторожило.

Я коротко поздоровалась с пожилой дамой и склонилась к животному. Рыжий – обычно дикий и неприветливый – ласково ткнулся башкой в мою руку. Я забеспокоилась еще больше. Коты мне доверяли – но только не он (однажды гаденыш заявился на мою территорию, а я окатила его ледяной водой из шланга. Хвостатые подобное оскорбление запоминают надолго).

– Что случилось? – на ходу спросила я у соседки.

– Да вот, Бакс мой какой-то странный сегодня, – суетливо заговорила она. – Все в дом рвется, ластится, бочок чешет.

– Какой бочок?

– Правый.

Надо бы сбегать за перчатками – а, ладно. Уже поздно.

Я без церемоний перевернула животное – и сразу увидела укус. Приказала Нине (как заправский доктор):

– Воды в одноразовой посуде. Быстро.

Помощница повиновалась.

Я поставила чашку перед котом. Он кинулся было пить, попытался сделать глоток, но поперхнулся, закашлялся. Шарахнул лапой по посудине.

– Ой! – пискнула Нина (прежде чем взять ее на работу, я заставила девушку проштудировать справочник по кошачьим болезням).

– Что? – подозрительно взглянула на нее соседка.

– Бешенство у вашего кота, – вынесла приговор я.

– Вы с ума сошли, – мгновенно отреагировала старуха. Очень ловко присела на корточки, погладила рыжего, забормотала: – Рыженька, да что ж она говорит такое?

– Сто процентов – бешенство. Начальная стадия, – повысила голос я. – У него уже спазмы глоточной мускулатуры. А максимум через пару часов отвиснет челюсть, начнется слюнотечение, вывалится язык, помутнеет роговица. Его срочно нужно усыплять. А вам во всем доме немедленно проводить дезинфекцию. Пятипроцентный раствор формалина или щелочи.

Бабка вылупилась на меня, будто на чумную:

– Да с чего ж у него бешенству быть? Он со двора никуда не ходит!

Но мне уже было не до нее. Смертельно больной – и очень заразный! – кот бродил в моем дворе. А вирус может сохраняться в почве до трех недель!

– Забирайте своего кота и немедленно везите его к ветеринару. А сами – в поликлинику, антирабическую вакцину вводить, – велела я.

– Но, может… – губы у бабки затряслись, – может, ему укольчик какой-нибудь сделать?

– О чем вы говорите? – поморщилась я. – Бешенство у животных неизлечимо.

– Ну и дура ты, – сделала неожиданный вывод бабка.

Подхватила рыжего. Нежно чмокнула его – вот безумная! – в морду. И потащилась прочь.

А мы с Ниной – немедленно устроили во дворе дезинфекцию. (Работа – прежде всего!) И лишь потом отправились в ближайшую поликлинику, вводить антирабический глобулин.

Эпидемиолог потребовал объяснить, при каких обстоятельствах и где был контакт с подозрительным на бешенство животным. Нина уже открыла рот, чтоб объяснить, но я (непростительная глупость!) ее оборвала:

– На улице, у магазина. Мы решили кошечку покормить – она такой несчастной выглядела.

И даже выдумала целую историю, описала место, особые приметы животного. Нине шепнула: «Так надо. С бешенством строго! Приедут к бабке с проверкой, да с дезинфекцией – она потом нас со свету сживет!»

Я не сомневалась: соседка – разумный человек! Пусть ушла от меня злая, как фурия, но должна же признать очевидное! И помчаться вместе со своим котом к врачу.

Но, оказалось, плохо я ее знала. Возмущенная некомпетентной девчонкой (то есть мной!), бабка продолжала холить своего кота, жалеть, чесать ему брюшко. Ее муж, генерал, на супругу и тем более ее хвостатых питомцев обращал внимания мало. Заметил, что с животным неладно, только когда у того случился паралич. Устроил женушке допрос, схватился за голову, несчастного рыжего Бакса пристрелил – и поволок бестолковую женщину к врачам. Ей, конечно, немедленно ввели антирабическую вакцину. Но оказалось поздно. На следующий день у генеральши диагностировали продромальную фазу болезни – головную боль, тошноту, затрудненное глотание, нехватку воздуха, беспричинный страх, бессонницу.


К услугам генеральши были лучшие врачи – но, к сожалению, бешенство до сих пор остается одним из немногих совершенно неизлечимых заболеваний.
Я повела себя как ответственный человек. Объявила в своей гостинице карантин: котов хозяевам не выдавала, новых питомцев не принимала. Чтоб не пугать народ, про бешенство не упоминала, отговорилась инфекционным бронхитом (удивительно, но большая часть кошачьих болезней идентична человеческим).

Долго думала, нужно ли выразить соболезнования моему соседу – стремительно овдовевшему генералу. Но сам он меня игнорировал, когда однажды я поздоровалась – отвернулся. Впрочем, на поминках выглядел не слишком удрученным (я подглядела сквозь щель в заборе). И я решила: верно, ему просто неприятно признавать, что соседка-выскочка оказалась права, а жена его погибла исключительно из-за собственного упрямства.

Наивно думала: время – лучший лекарь, и через две недели гнев генерала утихнет.

Однако через пару дней после похорон генеральши моя помощница Нина явилась на работу с бульварной газеткой «ХХХ-пресс». Протянула желтую прессу мне, пробормотала виновато:

– Не хочу вас расстраивать, но вы должны знать.

И показала на броский заголовок (с выносом на первую полосу):

УБИЙЦА С ДИПЛОМОМ ВЕТЕРИНАРА

Бешенство в элитном поселке

Речь в статье шла о моей гостинице для животных. Оказывается, я:

1. Была уволена из известной ветеринарной клиники с «волчьим билетом».

2. Продолжила лечебную практику за городом – на земельном участке, полученном незаконным путем.

3. Содержала животных в нечеловеческих, антисанитарных условиях.

4. Тем не менее моими услугами пользовались представители столичной элиты.

5. Несмотря на то, что один из моих питомцев оказался заражен бешенством, продолжала принимать животных на передержку.

6. И – самое главное! – позволяла больным животным разгуливать по поселку, что в итоге и вызвало мучительную смерть моей ближайшей соседки.

…Я обреченно отложила газету. Пробормотала: «Что за бред?»

Ни единого достоверного факта – кроме нескольких громких фамилий (все они действительно были моими клиентами).

Напустилась на Нину:

– Ты с журналистами разговаривала?

– Что вы, Микаэла Евдокимовна! – перепугалась она.

– А фотографии тогда откуда? – Я ткнула в несколько снимков, украшавших газетную полосу.

Один из вольеров был снят сбоку, видны звенья сетки-рабицы, которую я так и не собралась покрасить (смотрелось, надо признать, не слишком презентабельно). На второй фотографии изображалась та самая жена чиновника, которая когда-то, вместе со мной, ходила ругаться к нашему председателю. Тоже ракурс, как будто специально, выбрали ужасный: выглядела женщина встрепанной, пьяноватой, старой. (Подпись гласила: «Одна из клиенток гостиницы, супруга заместителя главы областной администрации».)

Нина неуверенно произнесла:

– Я думала уже, откуда фотки могли взяться. И, кажется, поняла. Посмотрите внимательно: качество у карточек ужасное. Похоже, снимали издалека. И, главное, – сверху. Скорее всего, вон оттуда, – она показала на соседский балкон.

– Да, похоже, ты права… – пробормотала я. Сердито добавила: – Этой генеральше, что ли, заняться было больше нечем?!

– Люди разные, – философски заметила Нина. – Бог старушку уже наказал, пусть земля ей пухом будет.

– А нам-то как отмываться?! – вскричала я.

– Но это же все неправда! – Помощница взглянула на меня ясными глазами. – Пусть кто хочет приезжает, проверяет!

Но прежде чем явились с проверками из СЭС, меня посетили несколько недавно милейших, дружески расположенных клиенток. Зря я надеялась, что, если понадобится, попрошу их выступить свидетелями в свою пользу – женщины, будто сговорившись, обрушили на меня прямо-таки цунами негодования.

Мои робкие оправдания слушать не стали.

– Мы доверили вам самое дорогое! Своих любимых питомцев! А у вас тут, оказывается, такое творится!.. Антисанитария, бешенство!

Но пуще всего клиентки – супруги бизнесменов, актрисы, телеведущие, певички среднего ранга – возмущались тем, что их фамилии оказались употреблены в «столь ужасном контексте».

– Меня теперь все будут ассоциировать – с бешенством! Какой кошмар! – совершенно искренне причитала одна из эстрадных звездочек.

А другая, актриска (та, что ездила с джипом охраны), пообещала:

– Я твой шалман теперь с лица земли сотру. Обещаю.

Буквально за день моя гостиница опустела. Зато телефон разрывался: звонили журналисты из многочисленных СМИ. Предлагали дать комментарии, просили об эксклюзивном интервью, приглашали участвовать в ток-шоу.

Сначала я пыталась оправдываться – последовательно, по всем пунктам, начиная с первого, – что у меня никогда не было диплома ветеринара, а медицинские услуги животным в моей гостинице оказывал как раз таки дипломированный врач.

Но никто не пожелал публиковать мои комментарии. Зато в том же бульварном листке «ХХХ-пресс» уже на следующий день появилось эксклюзивное интервью начинающей певицы Глаши (ее сфинкс в нашей гостинице чувствовал себя счастливейшим из котов). Молодая звездочка с удовольствием расписывала, что «ей сразу показалось странным: многие животные выглядели очень вялыми, не играли, отказывались от пищи. Видно, болели здесь все. Счастье, что мой котик стоически вынес все испытания!»

Я чувствовала себя совершенно уничтоженной.

Но это было еще не все.

В тот же день ко мне явился председатель нашего садового товарищества. И предложил закрыть гостиницу для животных по-хорошему. «Мы даже могли бы выкупить – за разумные деньги! – ваш участок».

Я, конечно, вспылила:

– С какой стати? Я не нарушила ни единого закона, ни одной санитарной нормы!

– Дело твое все равно погибло, – пожал плечами председатель. – От людской молвы не отмоешься.

– Люди не правы. И я это докажу. Я завтра же подам в суд на эту поганую газетенку.

Он взглянул на меня даже с сочувствием. Пробормотал:

– Глупая ты.

И откланялся.

А ночью в моей опустевшей гостинице случился пожар. Я, чтоб уснуть после всех треволнений дня, выпила снотворного, поэтому проснулась, только когда вольеры полыхали вовсю, а огонь подбирался к порогу моего домика. Крыльцо уже дымилось – выбираться мне пришлось через окно.

Пожарные приехали на удивление быстро. Соседские дома не пострадали. Зато мое имение выгорело полностью.

– Похоже, проводку замкнуло, – вынес вердикт один из огнеборцев.

А в толпе, что собралась глазеть на пепелище, болтали, что дом подожгли, «и правильно – нечего тут у нас заразу разводить».

Все было кончено.


Я опять ждала от бабули: она лишь заварит мне валерьянки. Сухо посочувствует. И вернется в собственную академическую жизнь. Однако в этом своем испытании неожиданно нашла в ней преданного союзника. Старуха потребовала, во всех подробностях, пересказать ей события последней недели. И уверенно заявила:

– Тебя подставили, внученька.

– Понимаю, – уныло вздохнула я. – Но что теперь сделаешь?

– Как что? – Бабка демонстрировала невиданный энтузиазм. – Надо бороться! Отвоевывать доброе имя, восстанавливать эту твою гостиницу!

– Каким образом? Против моего слова – слово генерала. Влиятельного, богатого. Который, к тому же, жену потерял. А гостиницу отстраивать – на какие шиши? Я ничего не откладывала, всю прибыль пускала в дело.

– Давай квартиру заложим! – мгновенно отреагировала бабуля.

Я изумленно взглянула на нее:

– Ты серьезно?

А она тихо ответила:

– Ты впервые счастлива. Была счастлива. Когда управляла этой своей гостиничкой.

Я, конечно, начала реветь. От жалости к себе, от того, сколь несправедливо устроен мир. Старуха (ее саму я никогда не видела плачущей) терпеливо меня утешала. А когда я успокоилась, загадочно произнесла:

– Я попробую тебе помочь.

– Квартиру продавать не смей, – нахмурилась я.

– Да, это крайняя мера… – протянула бабуля. – Мне пришел в голову совсем другой план.

– Какой?

– Не скажу пока, – отрубила она.

И, сколько я ни приставала, держалась партизанкой. Единственное, что удалось выведать: бабка собиралась обратиться за помощью к некоему «очень влиятельному человеку». Который «кое-что должен» – и ей, и, главное, мне.

Я терялась в догадках. Никаких родственников (а о ком еще могла идти речь?) у нас не имелось. Единственный бабулин сын (мой папа) погиб в далеком 1988-м. Они с мамой отправились в турпоход, в Кабардино-Балкарию, и их накрыло лавиной.

Но если даже допустить, что у нас с бабушкой откуда-то взялась родня, тем более влиятельная и богатая, – почему старуха не обратилась к ней за помощью раньше? Допустим, когда меня покусала собака – и я бредила пластической операцией в хорошей клинике?

Без толку ломать голову. Оставалось только ждать.

Я, вдохновленная бабушкиной решимостью, строила самые смелые планы. Видела в мечтах, как дом проклятого генерала-соседа штурмом берет спецназ, его, жалкого, в пижамных штанах и майке, выводят в наручниках… А моя гостиница обращается в целый комплекс современных строений: ветеринарная клиника, корпуса для животных, многочисленные игровые площадки.

По решительному виду бабули (она надела свой лучший, из ядовито-синего крепдешина, деловой костюм) я догадалась: встреча произойдет сегодня.

Весь день я жутко нервничала. Чтобы хоть чем-то себя занять, сходила в магазин, накупила еды, бутылку шампанского. К семи вечера приготовила индейку с кориандром и тмином в кефирно-лимонном маринаде, охладила шампанское и прилепилась к окну. Все высматривала среди спешащих домой людей царственную бабушкину поступь. Но старуха не пришла ни к восьми, ни к десяти. Ее мобильный телефон не отвечал.

В одиннадцать вечера я нашла в ее телефонной книжке номер заведующего кафедрой, выдернула старичка из постели, узнала: бабушка ушла с факультета в семнадцать ноль-ноль. «Какая-то, сказала, у нее важная встреча». – «Не знаете, где?» – «Понятия не имею».

Бабка проводит свои переговоры в ресторане? Совершенно исключено, не тот человек.

Я нервничала все больше и больше. В полночь – начала обзванивать больницы. А в половине первого узнала: старуха в Первой градской. С геморрагическим инсультом.


Надо было знать мою бабку. Нетерпимую, резкую, царственную. Меня всегда удивляло: хотя жили мы очень скромно, внутреннего достоинства у нее – не меньше, чем у английской королевы. Иногда до смешного доходило. Какой скандал закатила бабуля, когда однажды нам позвонили из собеса. И предложили, что раз в неделю их сотрудница будет приходить к нам с бесплатными продуктами. Старуха моя взбеленилась не на шутку, кричала в телефонную трубку:

– Я не нуждаюсь в подачках! Я самостоятельный, образованный, уважаемый человек! И могу прокормить себя сама!

Хотя что плохого, если от государства предлагают помощь?

Но бабка моя решительно отказывалась быть слабой. Когда мне исполнилось восемнадцать, завела разговор, повергнувший меня в глубокий шок. Если разобьет ее – инсульт, паралич, инфаркт, любая немощь, – ни в коем случае не длить ее страдания.

– Ты, внученька, девочка жесткая, с тобой можно без рассусоливания. Прошу тебя, обещай: что не будешь менять мне подгузники и кормить через зонд.

– Но…

– Да, эвтаназия в нашей стране запрещена, что, безусловно, глупость, – оборвала старуха. – Но выпить большую дозу снотворного мне никто не может запретить. А ты обещай, что поможешь мне. Если я сама не смогу.

Я, конечно, могла поднять писк: «Да что ты, бабуля! Самоубийство – грех, а инсульты – лечатся!»

Но взглянула в решительное бабушкино лицо – и пробормотала:

– Хорошо. Обещаю.

А уж просить – кого угодно о чем угодно – старушенция моя не могла вообще. Вся ее факультетская верхушка давно справила себе хорошие, профессорские квартиры. Постоянно перемещалась с одного заграничного симпозиума на другой. Получала гранты. А бабка лишь саркастически комментировала назначение «очередной бездари» заведующим кафедрой русского языка в каком-нибудь американском университете: «Чему он может научить? Говорить «зво́нит» и «вклю́чит»?!

Даже за единственную внучку (а по-своему старуха меня любила) ходатайствовать отказывалась решительно. Хотя, конечно, могла: найти, по своим академическим каналам, мне хорошего пластического хирурга, помочь поступить не в заурядный финансовый, а в МГИМО.

И конечно, я никак не ожидала, что сейчас бабуля решится на столь отчаянный шаг.

Она рассказала мне – с трудом шевеля бледными, растрескавшимися губами. Коротко, емко, бесстрастно. Я будто видела ее: в единственном, совершенно немодном, пафосном университетском костюме. В офисе совершенно чужого ей человека. Отделенного от нее начальственным столом.

Теперь-то я понимаю – задним числом! – что совершила большую глупость. Но что сделано, то сделано. Ты все равно должна знать, при каких обстоятельствах – и по чьей вине – погибли твои родители. Как ты знаешь, в 1988 году они отправились в поход, в горы. Их экспедицию возглавлял некто Юрий Степанович Нетребин. Я была с ним коротко знакома. Обаятельный, прекрасно образованный человек, в сорок лет – уже доктор наук, профессор. Я всегда поражалась – зачем ему, талантливому ученому, туповатая походная романтика, песни у костра, ненужный риск? Еще и сына моего в это дело втянул. Но люди они взрослые – как я могла спорить? Когда на их лагерь сошла та роковая лавина, шли разговоры: виноват в трагедии именно руководитель. Он выбирал место стоянки, он отвечал не только за себя, но и за остальных. За то, что вышли в горы, несмотря на плохой прогноз погоды. Что отказались – он отказался! – брать с собой проводника из местных. Что пошли – в лавиноопасное место! – столь малочисленной группой. К тому же группой совершенно неподготовленной. Сам Нетребин восхождения уже совершал, но твои мать с отцом отправились в горы впервые.

Впрочем, какие можно предъявить претензии покойному?

Все отношения с семьей Нетребина у меня оборвались, я только знала, что у него остались вдова и сын, твой ровесник. Я бы никогда больше не услышала о нем, но год назад случайно увидела по телевизору рекламный ролик. В нем Михаил Нетребин – я сразу поразилась, насколько он похож на своего отца! – рекламировал свою сеть ювелирных магазинов. Ты наверняка о ней знаешь. Называется «Бриллиантовый мир».

– Еще бы! – опешила я. – Это же чуть ли не самая большая в России ювелирная сеть! Но почему ты решила, что этот богач, сын Нетребина, будет мне помогать?

– Я не знаю. – Бабуля взглянула на меня жалобно. – Ты, наверное, надо мною смеяться будешь… Но… Понимаешь, тогда, в 1988-м, ходили упорные слухи, что руководитель той злосчастной экспедиции, Юрий Нетребин, инсценировал свою гибель. Тело его не нашли, хотя поисковые работы велись серьезные. К тому же поговаривали: с женой они живут очень плохо, собираются разводиться, и та якобы публично поклялась, что отомстит своему экс-супругу. И вроде она уже на развод подала, а тут, очень кстати, муж погиб. Но все деньги с его счетов оказались сняты. А потом – уже в двухтысячных – случилось еще кое-что. Наш общий знакомый – мой заведующий кафедрой – ездил в Швейцарию, на симпозиум. И в Лугано встретил Нетребина! Тот, правда, сделал вид, что его не признал, но коллега мой уверяет: на лица у него всегда была прекрасная память, и ошибиться он не мог. Вот я и построила – ложно, наверно – логическую цепочку, что Нетребин-старший действительно жив. Тогда, в 1988-м, сбежал за границу. Там преуспел. А когда его сын вырос, помог ему открыть собственное дело. Откуда иначе у парня деньги, чтоб создать, практически на пустом месте, мощную ювелирную сеть? Ну, и еще я подумала: они, их семья, должны чувствовать свою вину… за то, что лишили меня – сына, а тебя – родителей.

Бабка тяжело вздохнула:

– Но мальчику… Мише, Михаилу Юрьевичу… я о своих домыслах рассказать не успела. Он – едва я заикнулась о твоей сложной ситуации – сразу стал на меня кричать. Что не имеет ровным счетом никаких обязательств по отношению к нашей семье. Что с моей стороны, – рот бабушки судорожно дернулся, – это неслыханная наглость: являться к нему и требовать подачки. И что в следующий раз, если я посмею его побеспокоить, он прикажет охране спустить меня с лестницы.

Она виновато взглянула на меня:

– А потом… я вышла из офиса, сама не своя… и упала. Очнулась уже здесь, в больнице.

Бабка, с видимым усилием, приподняла руку, слабенько, будто голубок, сжала мою ладонь. Пробормотала:

– Прости, внученька… Что я, когда тебе плохо, тебя бросаю.

– Бабуля, не смей! – взорвалась я. – Все с тобой будет хорошо! Ты поправишься, я восстановлю свой бизнес. Мы еще покажем! Им всем!

– Правильно, моя хорошая. Не опускай руки, – слабо улыбнулась она. И пообещала: – Я изо всех сил буду стараться тебя не подвести. Иди домой. Отдыхай.

А утром мне сказали, что бабушка умерла.


Острое чувство невосполнимой потери. Тоска, горе, слезы. Ничего этого, каюсь, не было. Нет, на похоронах я, конечно, изображала отчаяние и скорбь. Но сама жалела – не бабушку, а себя. Меня затопило, накрыло с головой острое, до сердечной боли, одиночество. Всегда я была сама по себе. Но хотя бы бабуля, живая душа, присутствовала в квартире. А сейчас уже совсем без вариантов: я осталась совершенно одна в целом свете. Никому не нужная и неприкаянная.

– Вам бы ребеночка завести, – робко посоветовала мне на поминках одна из бабулиных коллег.

Но мне решительно не был нужен: кто-то беспомощный и зависимый. Справиться бы с самою собой. С собственным отчаянием.

Я пыталась храбриться. Даже написала своему давнему поклоннику – бывшему однокурснику Степашке:

«Есть своя прелесть в том, когда надеешься только на себя. Пусть обидно и тяжело – зато нет возможности нюнить и расслабляться. А будь у меня жилетка, куда поплакаться, я б и ревела целыми днями».

Степашка, мой однокурсник, мимолетный любовник и подельник, уже который год жил в Индии – куда я его отправила после первой нашей (и успешной!) аферы. Как я и предполагала, страна вечных улыбок, медитаций и пофигизма пришлась Степану по душе. Ипостасей когда-то подающий надежды компьютерщик уже сменил бессчетно: то он делал фотоальбом «365 закатов» и колесил по всем штатам с фотокамерой, то пребывал в поиске энергии кундалини вместе с какими-то сомнительными йогами, то снимался в массовках и – совершенно серьезно! – надеялся выстроить кинокарьеру в Болливуде.

Свою долю денег он, конечно, давно профукал и уже пару раз забрасывал удочки: не придумаю ли я что-нибудь еще? «Безжалостная женщина и йог-компьютерщик – неплохой альянс, согласись!»

И сейчас я задумалась: может, действительно с помощью Степки раздобыть еще шальных денег – и назло всем восстановить мой звериный отель?

Даже начала между делом прокручивать в голове возможные способы быстрого и максимально безопасного обогащения… но только нечто странное случилось со мной.

Некогда верные и преданные мои друзья, коты, перестали радовать. Совсем.

Казалось бы, именно сейчас, в пустой и зловещей, после похорон, квартире: обними хвостатых. Заройся носом в шерсть, позволь пушистикам вылизать свои слезы. Усни под их умиротворяющее урчание. Но только тщетно Тигрик и Пантер ждали, что я их приласкаю и позову. Не хотелось. Начали раздражать: их продажные, за еду, ласки и преданный (вдруг чего-нибудь вкусненького даст?) взгляд мне в глаза. Я вдруг осознала: не утешители коты – суррогаты. Любят они и жалеют лишь самих себя, а мне преданно тыкаются в руку только в обмен на еду и питье.

Я не стала вышвыривать Пантера и Тигрика на улицу. Но из своей комнаты их безжалостно выселила, вести беседы с ними перестала, корм теперь покупала самый простецкий, а то и вовсе дешевейшую мясную обрезь.

К животным всегда надо испытывать жалость. А у меня ее больше не осталось – ни к кому. Одна лишь злость. На тех, кто уничтожил мой выпестованный бизнес. На бабку – мало ничем не помогла, еще и бросила меня в сложной жизненной ситуации, одну-одинешеньку. На жизнь в целом несправедливую, в черных красках, без малейших отрадных перспектив.

Если бы… если бы мои родители были живы! Карты бы легли тогда совершенно по-другому. Я не оказалась бы в дешевейшем подмосковном доме отдыха, и не пошла бы по малину в ближайшую деревню, и мое лицо осталось бы цело! Мама бы научила меня, как общаться с мужчинами – и никогда бы мой жених не сбежал из-под венца, а я, в качестве мести всем и вся, не начала бы прыгать в койки к едва знакомым. А папа помог бы мне в моем маленьком бизнесе и никогда бы не допустил, чтоб его уничтожили!

Мне почему-то не приходило в голову, что без страданий жизни не бывает и все равно б я столкнулась с испытаниями – пусть и совершенно другими. Нет, я мучила, дергала, растравляла себя и наконец аккумулировала свою ярость в одной точке: 1988 год. Мне восемь, родители мои уходят в экспедицию, под руководством злого гения нашей семьи Нетребина – и он их губит. А его сын, успешный и процветающий, спустя годы не только отказывается помочь мне, но и своим безжалостным хамством убивает единственного моего близкого человека. (Врачи по поводу бабули сказали четко: «Перенервничала она. Вот тромб и оторвался».)

Я даже нарисовала свои переживания. Одна точка: гибель родителей. Вторая – смерть бабушки. И третья, из которой исходило зло: семья Нетребиных. Соединила точки – получился треугольник. Вспомнила детский стишок: «На листе поставь три точки, к ним дорожки проложи…» Две точки из трех были черны, мрачны. А в третьей шла благополучная, сытая жизнь. И сеяла она всем другим – смерть.

Что ж. Старуха моя попыталась отщипнуть кусочек чужого счастья по-хорошему. Не вышло. Но если попробовать – не просить, но взять свое?

Я пока совершенно не представляла, как буду действовать. Понимала одно: клянчить подачку, как бабуля делала, – бессмысленно. Шантажировать – нечем. Слухи и бабкины домыслы к делу не пришьешь. Попытаться влюбить в себя молодого Нетребина, моего ровесника? Мне-то, с моим уродливым лицом? Смешно.

Но я привыкла доверять своему чутью, интуиции, дару. А треугольник, из вершины которого исходило зло, не давал мне покоя. Нет, я не хотела тупо мстить, я просто чувствовала: не случайно последние слова бабули оказались именно про семью Нетребиных. Здесь что-то кроется. Нужное, выгодное именно мне. Нужно только понять, каким образом я могу использовать свое знание.

Что ж. Терпения мне было не занимать.

Я разыскала в Интернете сайт ювелирной империи «Бриллиантовый мир», развернула страничку с вакансиями. Никаких теплых местечек помощника главбуха или экономиста. На работу звали только продавщиц («не старше двадцати пяти, московская регистрация, презентабельная внешность»).

Странно. Они же не девочек на рекламный стенд приглашают, чтоб глазами хлопали и рекламные листовки раздавали. Ювелирный магазин, казалось мне, – место искушающее, непростое. Будь директором я, выдвигала бы совсем другие требования: возраст, прописка, внешность неважны, зато обязательно: образование – не ниже среднего специального, плюс умение общаться с людьми.

Интереса ради сама отправилась в магазин – покупательницей. Продавщицы там действительно выглядели ослепительными. Холеные, с маникюрчиком – и неприкрытой скукой во взорах. Меня приняли – точь-в-точь как Джулию Робертс в фильме «Красотка», когда ее Ричард Гир по магазинам одну отправил. Смотрели брезгливо, разговаривали сквозь зубы, а когда я попросила показать кольцо с бриллиантом (всего-то в один карат), хамски отрезали: «Все равно не купите!»

Что ж. В следующий магазин империи я направилась в иной маске: нацепила на себя немногие имевшиеся брендовые одежки, обвешалась собственным, не самым плохим, золотишком, отрепетировала перед зеркалом пресыщенное, брюзгливое лицо. Тут прием оказался поласковей. Продавщицы оживились, тащили мне на просмотр все новые и новые украшения – видеокамеры при этом оказались выключены, а охранник беспечно читал газету. Может, вынести без оплаты не удалось бы, но подменить любую побрякушку – запросто.

Впрочем, я по-прежнему не понимала: что мне до слабых мест в хозяйстве Нетребина? Не писать же ему аналитическую записку с перечислением недочетов?

Но судьба уже подхватила меня, закружила, накрыла, как волна, с головою.

В очередной мой одинокий вечер – коты теперь вели себя тихо, и по квартире расплывалась зловещая тишина – в дверь позвонили. Я едва узнала человека, что стоял на пороге: мой старый друг, Степашка! Но как он выглядел! Спасибо москвичам, они стали наконец толерантны – еще лет десять назад схлопотал бы, по пути ко мне в глаз, и не единожды. Одет был однокурсник в холщовые полосатые штаны, синтетическую майку с изображением Будды и плетеные сандалии. Его некогда скучная стрижка сменилась эффектной рыжей косичкой, рыжей была и бородка – в нижней части он зачем-то скрепил ее ярко-зеленой заколкой. Венчали картинку большая сережка в ухе и две поменьше – в носу и над верхней губой.

– Степка, ты неподражаем! – искренне рассмеялась я. – Но до чего я рада тебя видеть!

Он решительно шагнул в квартиру, обнял меня, пробормотал (мне показалось, разочарованно):

– Прекрасно выглядишь! А я думал, ты киснешь, вся тут, одна-одинешенька, изревелась.

Сердце радостно екнуло: он, значит, ехал специально! Ко мне!

– Ну, заходи, пошли в кухню! – радостно засуетилась я. – Ты голодный? Ужина нет, но сосиски найдутся!

Я ставила чайник, метала на стол колбасу, сыр, чашки, украдкой наблюдала за своим гостем, радовалась: против ожиданий, Степашка совсем не выглядел ни отрешенным, ни изможденным. Не похоже было, что он – как большинство из тех, кто погряз в духовном просветлении, – употребляет наркотики или часами медитирует. А что видок чудной – не беда. Я не сомневалась: быстро заставлю его ликвидировать бороденку и переодеться в джинсы.

Накормить Степана пока что тоже оказалось проблемой: выяснилось, он не просто вегетарианец, но сыроед. И даже банальных сушек ему нельзя – продукт, видите ли, подвергался тепловой обработке!

– А что же ты ешь? – искренне заинтересовалась я. – Кокосы с пальм? Их в Москве нет.

– Овощи. Некипяченое молоко. Орехи, – начал перечислять однокурсник (впрочем, на то, как я уминаю копченую колбаску, поглядывал завистливо).

Я рассмеялась:

– Бросай ты, Степка, свои причуды. У нас не Индия, на местных синтетических овощах мигом загнешься.

– Не искушай, Мика. – Он отвернулся от стола, критически оглядел мою старенькую кухоньку, пробормотал сочувственно: – Как ты живешь здесь? В духоте, в пыли?

– По-моему, это у вас в Индии – вечно плюс сорок и страшная грязь! – весело парировала я.

Мне было легко с ним. Я даже готова была лечь с ним в постель. Если он, конечно, немедленно сбреет свою бородку.

Я краем уха слушала Степашкины восторженные рассказы: про индийское изобилие, прекрасных птиц, нежнейшие фрукты, человеческие улыбки, а сама уже придумывала для него новую роль: толкового, исполнительного и, безусловно, прилично одетого молодого специалиста.

На сайте ювелирной компании Нетребина как раз имелась вакансия системного администратора. Требовалось всего-то: «разбираться в компьютерах». И я не сомневалась: компьютерный гений Степан – после того, как малость отойдет от своего дауншифтинга – эту почетную должность получит без труда.


Взбрыкивал Степашка еще долго. То после бурной постельной ночи вскакивал на рассвете, бежал выполнять «Приветствие Солнцу[14]». То на закате – вместо того, чтоб выпить пивка, погружался в тратаку[15]. Делал на балконе очистительное дыхание. Даже – исключительная гадость! – просовывал в нос шнурок, а потом вытаскивал его изо рта, говорил, что таким образом из организма вычищается слизь.

Крепко паломничество его зацепило, не зря даже термин про таких существует – «индианутый».

Впрочем, несмотря на все свое «непротивление злу насилием», Степашка охотно согласился участвовать в моей афере:

– Тряхнем твой «Бриллиантовый мир», а потом обратно в Индию! Вместе!

– Ты только на работе про свои йоговские завихрения молчи, а то погонят, – наставляла я. – И монстра компьютерного из себя не строй. Ты просто умеешь устанавливать «Ворд» с «Экселем», ничего больше.

Степан послушно ходил на работу в компанию Нетребина. Не ради меня – ради общего нашего дела. О деталях я ему, как и в прошлый раз, не рассказывала. Только обрисовала задачу: найти в ювелирном царстве как можно больше уязвимых мест.

Йог мой недоверчиво спросил:

– Мы, что ли, их банально грабить собираемся?

– Пока не знаю, – честно ответствовала я.

– Фу. Ювелирка. Пошлятина, – поморщился он. – Я бы предпочел что-нибудь более утонченное. Например, банк.

Объяснять Степану, в чем заключаются мои истинные интересы, я не стала. Велела:

– Пока у нас просто предварительная работа. Выясняй все. Как организована охрана, торгуют ли контрафактом, платят ли налоги, как перевозят выручку.

– Как скажешь, шеф, – вздохнул Степашка.


А я, со своей стороны, начала искать подходы к Нетребину.

В России только что вошли в моду социальные сети, и я быстро выяснила: Михаил Юрьевич, прогрессивный человек, в них присутствует.

Судя по его страничкам, бабником он был изрядным. Виртуальных подружек у него имелось куда больше, чем друзей, да и мне (незнакомке по имени Мэрилин) ответил мгновенно. Задавать вопросы, с чего вдруг я свалилась на его голову, не стал – но зато сразу потребовал прислать фотографию. Я скисла. Вряд ли мое настоящее, наполовину мертвое лицо его вдохновит. Раз он даже продавщиц в свои магазины набирает обязательно с фотомодельной внешностью.

Фотку (пухлогубую блондинку) ему отправила, и даже немного пофлиртовали, но когда Нетребин позвал встретиться в реале, красотке Мэрилин пришлось исчезнуть.

Что ж. Михаил Юрьевич – отнюдь не преданный своей супруге сухарь, это уже хорошо.

Я продолжала следить за ним (пока что в Интернете). Ювелир в Мировой паутине наследил изрядно. Дискутировал (под реальным именем) в автомобильном форуме, состоял в сообществе охотников. Искал – опять же в сети – себе партнера («предпочтительно симпатичную девушку не старше двадцати восьми лет») для игры в большой теннис. Регулярно появлялся (под ником «генеральный директор») на сайте своей ювелирной компании.

Степашка, со своей стороны, мне докладывал:

– Нетребин из Интернета вообще не вылезает. У него одних почтовых ящиков семь штук.

Степа – опять же, по моему настоянию – играл на работе роль типичного компьютерщика: немного не от мира сего, не приспособленного к реальной жизни, безучастного. «С журнальчиками компьютерными постоянно сиди, терминами непонятными сыпь, – учила однокурсника я. – А сам наблюдай, запоминай, слушай!»

Однокурсник понял меня буквально – поставил «жучки» на телефонную линию Нетребина, его зама и главной бухгалтерши.

Я, когда узнала, разозлилась:

– С ума сошел! Служба безопасности наверняка их кабинеты проверяет!

Степка насмешливо присвистнул:

– Видела бы ты ту службу! Два калеки и отставник семидесяти лет в начальниках. У них с виду все круто: ремонт, компьютеры дорогие, а по сути – Советский Союз. Бухгалтерия – герань на окнах растит и чаи гоняет. Секретарши Нетребина пасьянс раскладывают, сам шеф – вечно то на теннисе, то на охоте. Один Шабардин работает.

– Это кто?

– Зам Нетребина. Серьезный такой мужик, жесткий. Он фактически всем заправляет: принимает решения по ассортименту, дрючит поставщиков, цены по своему разумению повышает-понижает. Но зарплата у него при этом, – Степан хитро улыбнулся, – чуть больше моей. Я специально ведомости бухгалтерские взломал, чтоб посмотреть.

– Думаешь, подворовывает он у хозяина?

– А у них там, в ювелирке, все воруют, – усмехнулся Степка. – Вчера разборка была: в магазине на Цветном бульваре недостача – двести тысяч. Красотки, которых Нетребин набрал, – они ж вообще без мозгов. Стырили внаглую семь колечек – и думали, что никто не заметит.

Степашка вздохнул:

– Не понимаю. Чего ты решила именно за них взяться? По сети их грабить бесполезно – обороты все наличкой. А налет на ювелирный – в маске, с пистолетом – я, прости, совершать не собираюсь.

– Не будет никакого налета, – заверила я. – Подожди еще немного, я все тебе объясню, и начнем. А ты пока обязательно трудовую свою изыми, чтоб никаких следов. Получится?

– Я вообще ее не отдавал, по контракту работаю.

– Значит, контракт изыми. И свои паспортные данные.

– Сделаю.

А я проводила Степана – и всю ночь возилась, создавала себе страничку в социальной сети.

Фотографию разместила собственную – если снимать меня в профиль, выглядела я очень даже эффектно. Имя-фамилия – тоже мои (Нетребин, может, и помнил о бедной сиротке Маше Дороховой. Но Мику Сулимову он точно не знал.)

Вся остальная информация была тщательно придуманным враньем. Я была частным предпринимателем, обладателем ученой степени в области экономики. Увлекалась теннисом и охотой. Коллекционировала авторские ювелирные украшения.

А наутро я отправила Нетребину сообщение:

У меня есть старинное золотое кольцо, и мне надо его оценить. Я могла бы обратиться к первому попавшемуся ювелиру, но мне очень хочется попросить об этой небольшой услуге именно вас. Я обратила на вас внимание на приеме в мэрии, и что-то зацепило меня в вас. Поможете?

Он откликнулся спустя час:

А вы симпатичная! Как называется ваша диссертация?

Я решила, что он вряд ли будет сверяться с картотекой авторефератов в Ленинской библиотеке, потому с легким сердцем соврала:

Оценка экономической эффективности инвестиционных вложений в коммерческой деятельности.

– Серьезная девушка! – похвалил Нетребин.

Серьезный человек – тот, кто смог с нуля создать свою империю. То есть вы, – парировала я.

Да ладно, у меня обычный небольшой бизнес, – взялся кокетничать он.

Ваши ювелирные магазины – лучшие в Москве, – возразила я. И смело добавила: – Хотя я могла бы – как дипломированный экономист и как любитель дорогих украшений – подсказать некоторые шаги для их усовершенствования.

– Например?

– Например, ваш рекламный девиз «Покупайте наше золото» совершенно никакой. Я бы лучше писала на витринах «Все драгоценности мира». Или «Золотая рыбка».

Он решил взять быка за рога:

– Может быть, встретимся? Все обсудим?

– Обязательно. Но я сейчас на острове Сен-Мартин, вернусь через неделю.

– Буду ждать! – пообещал Михаил Юрьевич.

Что ж. За неделю я планировала с помощью Степана изучить его бизнес досконально. И дать ему множество дельных советов. И понравиться – настолько, чтоб его не смутило мое наполовину неподвижное лицо.

Но жизнь внесла свои коррективы.

Вечером, когда мы снова встретились со Степкой, мой шпион доложил:

– Слушай, я больше не сомневаюсь. Нетребин твой – совсем лопух.

Я было испугалась, что однокурсник, каким-то образом, увидел нашу с ним переписку – но речь пошла о другом.

– Я в бухгалтерии не силен, – продолжал Степашка, – но, по-моему, его зам, Шабардин, – откровенно Нетребина обворовывает. Поставляет в магазины – свой товар. Получает за него деньги. И с шефом не делится.

– Да ладно!

– Я вскрыл личный почтовый ящик Шабардина. Он берет ювелирку напрямую – у одного китайца. И платит ему черным налом. Главный бухгалтер в курсе – и в деле. У нее для финансовых документов две директории. Одна официальная, которую Нетребин регулярно просматривает. А вторая – «левая», за семью паролями.

– Нетребин что – такой дурак? – недоверчиво произнесла я.

– У них хитро все, – усмехнулся Степан. – Товар – тот, что китаец гонит, – идентичен официальному. Те же обручалки, сережки, кулончики среднего качества. Придешь в магазин, проверишь ассортимент – подвоха не заподозришь. Да и доверяет Нетребин Шабардину – как родному. Даже счастлив: что тот на себе все тащит, а у него есть возможность – на корте скакать, да девчонок кадрить.

– Сможешь достать мне их «левую» бухгалтерию?

– Да не вопрос. Только зачем тебе? Думаешь в налоговую стукнуть? Так премию за это не дадут.

– Слушай, Степа, – нахмурилась я. – Мы, кажется, с тобой договорились, раз и навсегда. Всю комбинацию придумываю я. А ты – делаешь что я скажу. И потом получаешь свою половину.

– Ой-ой, начальница, – скривился однокурсник.

«Зря я его в это дело втянула, – пронеслось у меня. – Слишком самостоятельным стал. Слишком в себе уверенным».

Да и не зря ли я вообще связалась с Нетребиным?..


Лето навалилось на Москву внезапно. Еще в пятницу народ кутался в плащи, и я читала, возложив ноги на батарею, а в субботу шарахнуло – сразу плюс двадцать, да с солнышком. Степашка (он вообще тяжело переносил заточенье в квартирах-сотах большого города) взмолился:

– Пойдем, что ли, в парк куда-нибудь!

Я прогулок не любила. Проворчала:

– Да ну, Степ. Нам с тобой поговорить надо. Спокойно.

Но он заупрямился:

– Вот и поговорим – на свежем воздухе. Так безопасней.

Я хихикнула – конечно, про себя. Не хотелось обижать моего Штирлица. Хотя сама считала: Степашка к своей миссии секретного агента относится слишком уж серьезно. Но как руководитель нашей группы полагала: лучше чрезмерное рвение, чем разгильдяйство и лень. Потому покорно кивнула:

– На улицу так на улицу.

Степан взглянул победоносно (немного же мужчинам надо, чтобы почувствовать себя лидерами). Предложил:

– Давай за город съездим, на речку! Там нам уж точно не помешают.

И метнул в меня триумфальный взгляд. В его сегодняшнем донесении явно содержалось нечто важное.

Я совершенно не создана для пикников. Пока тащились на пригородном автобусе, Степа не уставал восторгаться: и березы-то в один день оделись в листву, и птицы ликуют, и небо сине-умытое. Я же больше обращала внимание на свалки мусора вдоль обочин, огромные лужи, несимпатичных, пьяноватых попутчиков.

Степашка искоса взглянул на мое скептическое лицо, пробормотал:

– Чтобы радоваться жизни, тебе нужно заняться йогой.

Ох, до чего он надоел со своими проповедями! Но обижать подельника не стоило – я нежно улыбнулась, пообещала:

– Обязательно. Закончим наше дело – и сразу в Индию.

Довольный Степка по-хозяйски водрузил руку на мое плечо. Взглянул в окно, предложил:

– Выходим?

Чуть поодаль виднелась пресловутая речушка – мутноватый, бурный поток с редкими ивами по берегам. Что ж – пикник так пикник. Нашли примерно в километре от трассы более-менее сухую полянку. Я извлекла из рюкзачка плед, яблоки, сухофрукты (предпочла бы пиво с лещом, но Степашка, в своих вегетарианских убеждениях, пока что был непоколебим). Ждать, пока однокурсник насытится, а также выполнит смертельно мне надоевшее «очистительное дыхание», не стала. Потребовала:

– Говори.

Степа картинно оглянулся (хотя кто мог здесь, в подмосковной глуши, нас подслушивать?). И наконец заявил:

– Шабардин в понедельник встречается с поставщиком. С китайцем, который ему левый товар поставляет.

Я оживилась:

– Точно знаешь?

– Точней не бывает, – приосанился мой секретный агент. – Информация из личной почты господина Шабардина – секретной, с двойной системой паролей. И телефонный разговор я перехватил – когда они детали уточняли.

– Когда, где? – навострила уши я.

– В Ботаническом саду, возле оранжереи. В пятнадцать ноль-ноль. Шабардин уже три дня подряд собирает наличку, только половину выручки инкассирует. Точно гарантировать не могу, но, по моим прикидкам, сделка будет на весьма кругленькую сумму. Прикинь?

– Да… – покачала головой я. – Хамит дяденька совсем неприкрыто. Удивительно, что Нетребин до сих пор ни о чем не догадался…

– А главное, нам – очень на руку, – улыбнулся Степашка.

Я взглянула на него удивленно:

– Что ты имеешь в виду?

– Эй, Мика, не тормози! – Однокурсник посмотрел на меня снисходительно, и мне это совсем не понравилось. – Не сечешь? В наши руки – совершенно влегкую – плывет куча американских рублей!

– Мы-то здесь каким боком? – все еще не понимала я.

– Ну, ты совсем тупая! – раскипятился Степа. – Я ведь все выяснил: Шабардин – мужик осторожный. Никого в свои делишки не посвящает, встречается с китайцем – всегда один. Костюмчик специально надевает старенький, портфельчик потертый берет. Вроде он самый хитрый. Никому, уверен, в голову не придет, что сундучок его зеленью набит. План предлагаю вообще простейший: перехватить его в Ботаническом саду, на пути к оранжерее. Даже мочить не надо – просто промчаться мимо, на скутере или даже на роликах, и денежки экспроприировать!

Я молчала. Степа покровительственно потрепал меня по плечу:

– Цени. Инфа, между прочим, целиком моя. И план мой. И делать почти ничего не надо. Мог бы вообще тебя из доли выкинуть. Но я человек порядочный – не могу лишать тебя твоей половины.

– Но ты совершенно уверен, – медленно произнесла я, – что они встречаются именно послезавтра? В Ботаническом саду, в три?

– Да уверен, уверен! Даже могу показать тебе, какой товар Шабардин – за хозяйский счет – берет! Они с китайцем уже месяц ассортимент обсуждают – по секретному каналу связи.

– Ой, покажи! – заинтересовалась я.

– Пожалуйста! – Степан продемонстрировал мне пачку дурно пропечатанных картинок: кольца, кулоны, серьги.

– Интересно, сколько он на этом заработает? – задумчиво произнесла я.

– Лимона полтора, – со знанием дела произнес Степа. – Кого-то подмажет, кому-то подкинет, конечно. С главной бухгалтершей поделится. Но все равно чистыми – больше миллиона останется.

– Сильно. – Я лихорадочно соображала.

Степашка же мечтательно продолжал:

– Эх! Если бы нам еще и у китайца товар изъять?.. Но как? Я выяснял: тот, зараза, всегда с охраной ходит.

– С китайской мафией лучше не ссориться. Да и каким образом это золото потом сбывать? – подхватила я.

– Ладно. Миллиона нам с тобой хватит за глаза, – улыбнулся Степан.

Наивный мальчик уже все решил и совершенно не сомневался в успехе.

– Слушай, но ты же работаешь по своим собственным документам. Думаешь, Шабардин не догадается сложить два и два? Деньги похищены – системный администратор на работу не вышел?

– Но ты же сама велела, чтоб я уничтожил все свои документы! – хихикнул однокурсник. – У них ничего теперь нет: ни паспортных данных моих, ни адреса. А Степанов Ивановых в России, наверно, не меньше ста тысяч.

Я предприняла еще одну попытку, произнесла мягко:

– Степа, неужели ты думаешь, что можно вот так запросто, без малейших усилий, украсть миллион? А потом счастливо жить на краю света? Так только в фильмах бывает.

– Но чем мы рискуем? – начал злиться он. – Я же говорю тебе: Шабардин совершенно уверен, что он самый умный. И действовать может совершенно безнаказанно. Ему и в голову не приходит, что я слежу за каждым его шагом!

– Он может в понедельник все-таки взять с собой охрану. Может узнать тебя, когда ты будешь мчаться на роликах. Может в конце концов позвать на помощь, и, по закону подлости, как раз в этот момент мимо будут проезжать менты.

Степа внимательно на меня посмотрел. Произнес тихо:

– Ты привыкла быть главной, Мика. И сейчас просто злишься. Что всю комбинацию придумал и разработал я.

Какие еще было приводить аргументы?

Я сделала вид, что признаю поражение:

– Давай перекусим.

И придвинулась к нему поближе. Положила голову на Степкины колени. Пробормотала:

– Небо сегодня изумительное.

– Ты не видела, какое оно в Индии!

Осточертел! Я не сомневалась, что когда-нибудь отправлюсь путешествовать по миру. Но в страну слонов и йогов уж точно после Степы не поеду никогда.

Я повернулась на бок. Потерлась носом о Степино бедро.

Он тут же отложил яблоко. Лукаво произнес:

– Мика! Ты чего-то хочешь?

– Естественно. – Моя рука скользнула за пояс его холщовых брюк. – Настоящего индийского тантра-секса. Знаешь, что я бы попробовала? – Степашка уже тяжело дышал, а я с удовольствием чувствовала, что он заводится от легчайших моих прикосновений. – Когда я буду на пике – сдави мне, пожалуйста, легонько шею. Ощущения от этого, говорят, совершенно потрясные. Ты такое пробовал в своей Индии?

Он повалил меня на землю. Заверил:

– Мика, я тебе устрою ощущения и без этого!

Поразительная самонадеянность – на самом деле любовником Степашка был очень средним.

– Ну пожалуйста! – упорствовала я. – Это же под твоим контролем! Совершенно не опасно! Когда я задохнусь, выжди буквально пару секунд – и сразу отпускай.

А сама притиралась, гладила, дразнила, щекотала, мучила. Конечно же, он заверил:

– Сделаю все, как ты хочешь.

Оргазм – в момент, когда он отпустил мою шею, – я продемонстрировала бурнейший. Выгибалась, смеялась, плакала, целовала его.

– Правда, что ли, так классно? – недоверчиво спросил Степа.

– Вообще нереально, – обессиленно простонала я. – Как будто небо рушилось, звезды видела, Луну, Солнце в одном вихре. – Нежно коснулась губами его щеки, прошептала: – Спасибо, милый.

– Нет уж. – Он несильно шлепнул меня по попе. – Спасибом не отделаешься. Сейчас я отдохну, и…

– Конечно, – кивнула я.

Мы доели яблоки. Прошлись босиком по ледяной воде. Тихо было кругом, только струилась полноводная речка, шумела в отдалении трасса, да где-то еще дальше рычал невидимый трактор.

Степан задумчиво произнес:

– В принципе жизнь и безо всяких денег хороша. Не купишь ведь реку, небо, траву весеннюю.

– Давай отменим все, – подхватила я. – Поверь, то, что ты задумал с Шабардиным, – очень, очень рискованно.

– Ты опять? – нахмурился Степашка.

Он явно решил с сегодняшнего дня переменить роли. Что ж. Лидером ему удалось побыть совсем недолго.

Когда мы снова оказались на земле, в объятиях, Степа знаком показал мне, что близок к оргазму, и я что есть силы сжала его шею, он до последней минуты не верил, что умирает. Бился в конвульсиях целую (ужасную для меня) минуту. А когда затих, все равно смотрел на меня – уже не видящими, но такими удивленными глазами.

– Прости, Степка, – пробормотала я. – Но ты сам виноват.

Схватила недопитую двухлитровую бутылку воды, разжала ему зубы, вылила все содержимое в рот. Сбегала к реке, снова наполнила емкость. И еще один раз. Теперь в его легких плескалась вода, и я надеялась, что труп не всплывет – по крайней мере, в ближайшие пару дней.

Я сбросила тело в реку. Поправила свою одежду. Тщательно собрала рюкзачок. И поспешила к автобусной остановке.


На следующий день я включила компьютер в десять утра.

«Мне нужно с вами встретиться, очень срочно!»

Только бы Нетребин был в сети – и ответил!

Впрочем, я крепко верила в судьбу. И раз толкнула она меня на страшное, что пришлось сделать со Степкой, – значит, не зря. Значит, так было нужно.

Михаил ответил мгновенно:

«Где? Когда?»

Я верно подметила: пусть Нетребин владелец сети магазинов – но человек совершенно не деловой. Настоящий, жесткий бизнюк назначил бы время и место встречи сам.

«Через полчаса в сквере у вашего офиса», – быстро напечатала я.

«Буду», – отозвался он.

Я рисковала. Я ужаснейше рисковала. Оставалось лишь верить: сила свыше, что всегда охраняла меня и вела по правильному пути, не покинет меня и на сей раз.


Больше всего я боялась прочитать отвращение в его взгляде. Однако Нетребин взглянул на меня, пусть без вожделения, но с интересом.

Оделась я в классический деловой костюм – юбка, пиджак, лодочки. Типичная офисная крыса обязательно дополнила бы его шелковой белой блузкой. Но я облачилась в совершенно прозрачный алый топ. Разумеется, без бюстгальтера. Пиджачок я застегнула, и грудь была не видна – Михаил Юрьевич мог лишь догадываться, что она у меня большая, красивой формы.

Впрочем, я не собиралась его соблазнять – по крайней мере, пока.

Попросила:

– Сядьте, пожалуйста, рядом со мной.

Он послушно опустился на лавочку (попытался умоститься как можно ближе ко мне). Я не отодвинулась. Взглянула ему в глаза – уверенно, но без вызова. Тихо произнесла:

– Пожалуйста, не спрашивайте меня, откуда я об этом узнала. Могу лишь намекнуть. Я коллекционирую ювелирные украшения, мой круг знакомств обширен и, естественно, связан с моим увлечением.

Он насторожился:

– К чему ты клонишь?

Я снова взглянула ему в глаза.

– Сначала я хотела просто промолчать. Зачем мне в это ввязываться? Ведь я не только не преследую никакой личной выгоды, но наживаю себе врага. Очень серьезного. Впрочем, – улыбнулась задумчиво, чуть печально, – я надеюсь, что вы не станете выдавать источник своей информации.

Нетребин начал раздражаться:

– Можно ближе к делу?

– Можно, – ответила я. – Ваш заместитель господин Шабардин завтра проводит за вашей спиной «левую» сделку. Нелегально приобретает на ваши деньги товар, который будет продавать в вашем же магазине. Речь идет о золотых украшениях стоимостью как минимум миллион долларов.

Михаил Юрьевич взглянул растерянно:

– Что за чушь?

– Шабардин будет встречаться с китайцем, поставщиком товара, завтра в три часа дня, возле оранжереи Ботанического сада, – спокойно закончила я. И добавила: – Уверяю вас, что у меня нет цели за что-то мстить вашему заместителю, сводить с ним счеты. Мы вообще с ним незнакомы. Но я симпатизирую вам. Восхищена тем, как вы построили свой бизнес. И мне очень жаль, когда вас столь нагло, жестоко обманывают.

– У тебя есть доказательства?

– Они не нужны. Вы все увидите сами. Просто скажите Шабардину, что поехали играть в теннис, а сами отправьтесь – естественно, не один, с охраной – в три часа дня в Ботанический сад, – улыбнулась я. – Накройте их – во время сделки. Отпираться вашему заму будет бесполезно.

Я поднялась. Протянула Нетребину визитку. Попросила:

– У меня к вам единственная просьба. Пожалуйста, позвоните мне завтра. Расскажите, как все прошло.


Три дня спустя я уже работала в «Бриллиантовом мире» – Михаил Юрьевич назначил меня своим заместителем.

Тело моего бывшего однокурсника Степана Иванова так и не нашли.


1988. Нетребин Юрий Степанович

Самым интересным в деле Нетребина для Варвары был сам Нетребин. Точнее, даже не тот Нетребин по имени Михаил Юрьевич, что был убит на бульваре восемнадцатого мая сего года, а его отец, Юрий Степанович, пропавший без вести в 1988 году.

Варя чувствовала: исчезновение человека четверть века назад явно было нечистым. Похоже, то же самое чувство испытывали в восемьдесят восьмом году оперативники КГБ. Иначе они не стали бы заново перепроверять происхождение, карьеру и образ жизни бывшего секретоносителя, а также столь дотошно устанавливать обстоятельства его исчезновения.

Результатом проверок стало внушительное дело в архиве комиссии.

За период службы Варя полюбила работать со старыми документами. А больше всего ей нравились те, что содержали в себе аромат подлинности. Те, что передавали былое время, дух, эпоху. В деле Нетребина, например, таковыми являлись пленки, что записывали дед, Степан Иванович, и отец, тогда еще юный Юрий Степанович, в кошелковской лаборатории в шестьдесят четвертом году прошлого века. К пленкам прилагались стенографические расшифровки, сделанные позже – позже, но давно, еще в советское время, потому что изготовили их с использованием пишущей машинки, на желтоватой бумаге, в один интервал. Варвара наугад сличила пару мест аудиозаписи и конспекта – совпадение оказалось дословным, и она решила довериться распечаткам.


Пленка третья, запись первая. (Эта пленка оказалась последней в архиве.)

Предположительно, ноябрь 1964 года.

Предположительно, город Кошелково Владимирской области.

Степан Нетребин (?). Что ж, сынок! Сегодняшний сеанс мы посвятим тебе лично. Я постараюсь вызвать в себе видения из твоего будущего. Чтобы, так сказать, разметить твой будущий жизненный маршрут. Расположить на твоей ментальной карте важные ориентиры.

Юрий Нетребин (?) (озабоченно). Папа, а ты хорошо себя сегодня чувствуешь?

Степан (со смешком). Знаешь, как говорят медики? Сообразно возрасту и состоянию здоровья.

Юрий. Может, теперь не будем экспериментировать? Ты что-то бледный.

Степан. Ерунда. Краснее я теперь уж никогда не стану. Давай начинать.

Юрий. Хорошо. Итак, сегодняшняя дозировка пятьдесят миллиграммов…

Степан (прерывает). Э! Э! Какие пятьдесят! Сто!

Юрий. Отец, это слишком большая доза.

Степан. Брось, сынок! У меня уже нет времени, чтобы тянуть кота за хвост.

Юрий. Это опасно.

Степан. Перестань. Какая разница, откуда меня понесут на погост – из ракового корпуса или отсюда? Здесь мы хоть дело сделаем. Вперед.

Юрий. Видит бог, папа, я пытался тебя отговорить.

Степан. Поехали, как сказал Юрий Алексеевич Гагарин.

Далее Варвара бегло просмотрела и опустила пару страниц, заполненную объективными и субъективными данными о состоянии здоровья испытуемого: пульс, давление, температура. Затем начиналось интересное.

В то же время имевшееся досье на Нетребина Юрия Степановича гласило, что в начале 1965 года он обратился с письмом на имя председателя Совета Министров Союза СССР Косыгина Алексея Николаевича. В нем он просил продолжить опыты, которые сначала делались при участии его отца во Владиславльской «шарашке», а потом были тайно продолжены последним в Кошелково. Письмо, адресованное Косыгину, для реагирования переправили в соответствующие органы. Там тщательно и всесторонне изучили проблему, и в итоге в начале года шестьдесят седьмого постановлением Совмина СССР была создана новая, совершенно секретная научная структура: экспериментальная лаборатория общей и медицинской химии при институте химии. Возглавил лабораторию Нетребин Ю.С.

Чтобы глаз не замыливался, Варя, когда работала с источниками, никогда не погружалась в один (как говаривал полковник Петренко) «с головой и хвостом». Она документы чередовала. Совершенно замечательный эффект получался, когда обнаруживались бумаги (или артефакты), противоречащие один другому. Неплохо выходило также, когда второй источник дополнял первый, к примеру, излагал альтернативную точку зрения. Или подавал событие под иным углом зрения.

Кононова решила не доверять стенограмме из шестьдесят четвертого года, а дослушать последнюю кассету целиком. Когда слушаешь, можно различить интонацию рассказчиков и даже почувствовать их настроение. Кстати, настроение у умиравшего Нетребина Степана было прекрасным, впрочем, как и всегда (как успела заметить Варвара), когда он находился под воздействием препарата.


Пленка третья, запись первая.

Степан. Но, хочешь ты, сынок, или не хочешь, а придется тебе продолжить мое дело. Я так вижу. Вот он, ты – в белом халате, умный, важный, но до сих пор молодой. Что-то вещаешь, во главе полированного стола. Тебя слушают сотрудники с большим вниманием. Это продлится в твоей жизни долго – но с успехом, и не без конца… Меня другое заботит: я не вижу тебя в тот период ни с женой, ни с детьми. А лет уж тебе там будет все тридцать пять.

Юрий. Подумаешь, невидаль, детей нет. Некуда спешить, папа.

Варвара остановила запись и взяла объективку, составленную комитетом, на Нетребина. Интересно, насколько точен был в своих видениях его отец Степан Иванович? Видениях, что он вызывал в шестьдесят четвертом при помощи препарата?

В конце шестидесятых – начале семидесятых в течение несколько лет штат лаборатории, которую возглавлял Нетребин, вырос с пятнадцати до сорока человек, а сам Юрий Степанович защитил сначала кандидатскую диссертацию, а впоследствии докторскую. Однако заказчики исследований и вышестоящие инстанции оставались недовольны низкой практической отдачей лаборатории. Грубо говоря, то, ради чего она создавалась и за что ратовал завлаб Нетребин, – создание эффективного стимулятора и активатор экстрасенсорных способностей человека, – достигнуто не было. Экспериментальные препараты даже не выводили на испытания на людях, потому что опыты на животных свидетельствовали: да, препарат «икс» способен улучшать восприятие и обострять экстрасенсорные способности. Крысы после того, как его им вводили, находили приманку в наглухо закрытом (и запахонепроницаемом!) контейнере в 55–60 процентах случаев. (До приема препарата «икс», как и положено по теории вероятности, этот показатель составлял ровно 50 процентов.) Однако побочные эффекты от его использования оказывались столь сильны, что до трети подопытных грызунов или собачек погибало непосредственно сразу после окончания опыта, а еще около трети – в течение месяца. Иными словами, любой человек, испытавший на себе вещество, становился кем-то вроде камикадзе. О да! Он мог, подобно оракулу или пифии, в течение получаса или даже более, вещать предсказания. Однако впоследствии его ждала тяжелая болезнь и смерть – как скончался в тысяча девятьсот сорок девятом году Каревский, а в шестьдесят четвертом – Степан Нетребин. Впрочем, данных о том, что препарат испытывался в семидесятые – на добровольцах или смертниках – не сохранилось.

Самого завлаба Юрия Степановича неуспехи не смущали. Он даже выдвинул красивую теорию, что гиперспособностями, своего рода «третьим глазом» обладали некогда, в той или иной мере, все живые организмы, однако они оказались в итоге вредны для живых существ и потому в процессе эволюции были природой отвергнуты. Однако военные платили ученым не за теории. Им нужен был результат: препарат, который можно было бы использовать в практике разведчиков, следователей, оперативников и полководцев.

Недовольство верхов зрело и в 1974 году вылилось в комплексную комиссию из представителей Минобороны, профильного министерства, нескольких научных институтов, комитета партийного контроля, комитета народного контроля, военно-промышленной комиссии и ЦК КПСС. Вывод комиссии, которая не спеша обревизовала лабораторию, был краток, но жесток: ни единого очевидного достижения лаборатория за восемь лет своего существования не представила. Ее следует расформировать, а научное направление закрыть как полностью бесперспективное. Несмотря на то, что Нетребин бился, писал письма в самые высокие инстанции, вердикт не переменили. Рассказывали, что мятежному завлабу пригрозили в конце концов тем, что лишат его научных званий: доктора и кандидата наук – и только тогда он успокоился. Лабораторию благополучно прикрыли.


Пленка третья, запись первая.

Ноябрь 1964.

Степан Нетребин. А теперь тебе, Юра, лет сорок. Ты просто полон огня и силы. Я вижу тебя в окружении юных дев. Ты нравишься им. Ты купаешься в этой любви, насыщаешься ею. Тебе даже хватает одного лишь их поклонения, но ты хочешь большего, идешь (и заходишь с девчонками!) все дальше. Ты в летах, но я вижу тебя в постели с юной красоткой – боже, да она совсем девочка, лет восемнадцать, у нее даже прыщички на спине! Берегитесь, Юрий Степаныч! Не увлекайтесь! Вы должны уметь остановиться! Вовремя остановиться! А не то – беда!


Сразу после того как она прослушала предсказание, Варя нашла соответствующий кусок в жизнеописании Нетребина. Судя по всему, после разгрома лаборатории Юрий Степанович утешился быстро. Его живо приняли на работу в один из московских вузов. Довольно скоро он стал вести семинары, а после и читать лекции, проявлял педагогические таланты, пользовался успехом у студентов, а в особенности у студенток. Его послужной список на ниве просвещения оказался гораздо более впечатляющим, чем в оборонке: год семьдесят шестой – старший преподаватель, семьдесят девятый – доцент, восемьдесят второй – профессор.

Успех среди студентов Нетребин живо конвертирует в неформальные отношения с большим количеством юных дев. Красивый неженатый преподаватель сводит с ума не одну молодую прелестницу. Впрочем, и на старуху бывает проруха: в семьдесят седьмом Юрий Степанович, довольно неожиданно для окружающих, женится на женщине на год старше себя, некрасивой. Что он в ней нашел, шептались в институте прекраснодушные. Она обещала накатать на него заяву по поводу морального облика, причем сразу в горком партии, поясняли циничные. Как там оно было на самом деле, за давностью лет было уж не установить. Но факт был объективкой зафиксирован: не прошло и шести месяцев после свадьбы, как в июле семьдесят восьмого супруга Любовь Егоровна рожает для Юрия сына Мишу – в будущем того самого Михаила Юрьевича Нетребина, которого столь жестоко убьют на ***ском бульваре.

А живая и экспансивная натура доктора химических наук нашла новую отдушину. В преподавании он разочаровался. Ему было скучно заниматься расписаниями, методическими планами и прочей оборотной стороной, неизбежно сопутствующей столь увлекательной возможности покрасоваться перед студиозусами. Волочиться и побеждать юных нимфеток тоже становилось ему слишком утомительно, а главное, при наличии Любови Егоровны небезопасно. И Нетребин отыскал себе следующее жизненное увлечение – туризм.

Сложилась целая компания молодых и не очень научных работников. Самые старшие – профессора и доктора (как сам Нетребин), младшие (как правило, девы) – аспиранты и «мэнээс»[16]. Компания обычно отправлялась в один большой поход, трехнедельный, летом. Уезжали на Алтай или Байкал, на Белое море или на Северный Кавказ. Ходили пешком, на байдарках, катамаранах или плотах. К большому путешествию готовились весь год, со свойственной научным сотрудникам тщательностью и педантичностью. Составляли маршруты, рисовали кроки (в Советском Союзе не издавали точных карт для широкого пользования – только совершенно секретные, для военных и спецслужб; туристы довольствовались схемами маршрутов, в том числе нарисованными от руки). В какой-то момент хобби даже стало мешать карьере Юрия Степановича, потому что он в поисках отгулов стал явно предпочитать научной работе поездки со студентами на картошку и овощные базы.

Любовь Егоровна в походы с Юрием Степановичем не ходила, жаловалась на нездоровье. (Злые языки поговаривали, что именно в отсутствии рядом супруги крылась столь горячая любовь Нетребина к туризму.) Однако в каждой экспедиции, особенно в длинной летней, обязательно находилась красотка, которая после рыцарских ухаживаний и песен у костра овладевала сердцем профессора.

Однако в последние годы перед трагической гибелью Юрий Степанович увлекся горными походами и горнолыжным туризмом. Отпуск стал брать в феврале – марте, уезжал обычно в Грузию, в Бакуриани или в Теберду и Домбай. Его увлечение принимало все более экстравагантный и рискованный характер. В частности, все чаще он с друзьями занимался тем, что следующие поколения горнолыжников назовут фрирайдом, а именно спуском на лыжах по неизведанным горным склонам, по целине. Так что в трагической гибели Юрия Нетребина в горах не было бы ничего странного, если б не пара-другая обстоятельств.

Во-первых, потому, что в последней экспедиции погибли все ее участники.

Вторая странность заключалась в том, что в свой последний турпоход, в восемьдесят восьмом, Юрий Степанович отправился в очень узкой компании: всего три человека, одна пара да он сам. Обычно ведь пар бывало четыре-пять плюс девочки.

После случившегося оперативники комитета допросили всех, с кем Юрий Степанович обычно путешествовал по высоким горам или бурным рекам. Выяснилось, что одна пара с Нетребиным как раз в тот момент разругалась, другим выпала путевка в Венгрию, на озеро Балатон. Третьи уехали в горы в Кировск. Вот и осталась в итоге только одна супружеская чета.

Наконец, еще один момент, который отметила в деле Варя: в ходе обыска в квартире Нетребина была обнаружена книжечка издательства «Мир» под названием «Охотники за лавинами». Что это значило? Обычную любознательность моложавого профессора? Или, может быть, он изучал обстановку, готовился к тому, чтобы инсценировать свою гибель в горах?

Московские оперативники очень тщательно тогда разрабатывали окружение Нетребина. Они скрупулезно опросили его домашних, друзей, соседей и сослуживцев. Все единодушно показали, что ничего необычного в жизни умершего в последние дни и месяцы не случалось. Не имелось ничего, чтобы заподозрить его, допустим, в приготовлении к столь экстравагантному самоубийству или в подготовке к бегству за пределы СССР.

Сотрудники также произвели тщательный обыск в квартире, а также в служебном кабинете фигуранта. Ничего порочащего обнаружено не было, за исключением нескольких томиков «Архипелага ГУЛАГа», отпечатанных на ротаторе и переплетенных кустарным способом – впрочем, в восемьдесят восьмом году это криминалом уже не считалось. Однако нашелся, кроме того, в личном архиве Нетребина документ, представлявший интерес для органов. То был пакет, перевязанный бечевкой с пометкой «Не вскрывать! Опасно!»

Пакет изъяли и с соблюдением в самом деле всех мер безопасности раскрыли. Там имелся лабораторный журнал опытов, что тайно производили в 1964 году отец и сын Нетребины в лаборатории Кошелковского химкомбината, а также те самые магнитные пленки с записями отдельных экспериментов. Журнал и пленки передали на экспертизу в комиссию. После тщательного изучения ведущие химики, медики и фармацевты страны, имевшие соответствующий допуск, сделали заключение. Эксперименты в подавляющем своем большинстве повторяют (а если быть хроникально точными, то предваряют) опыты, что официально производила в период с 1967 по 1974 год спецлаборатория, которой руководил Ю.С. Нетребин.

Магнитные пленки были внимательнейшим образом прослушаны. Было установлено, заверено, подписано и опечатано, что на магнитных записях содержатся (цитата) «видения галлюцинаторного характера, вызванные неконтролируемым приемом сверхбольших доз не апробированного препарата».

Например:


Степан. Я вижу тебя, сынок. Ты уже очень взрослый, почти даже старый. У тебя усы и борода, они тебе идут, но местами уже седые. Седина пробивается и на голове, но волосы хорошие, густые, вьющиеся. Ты в туристической, походной форме, на ногах у тебя странные толстые ботинки, похожие на валенки, толстые спортивные штаны. На тебе куртка, шерстяная шапочка. А на лоб сдвинуты диковинные очки по типу авиаторских. И на плече у тебя пара лыж, не обычных, а каких-то коротеньких. Ты находишься где-то на природе. Наверное, поход или экспедиция. Вокруг – горы. Они все в снегу. Но ты находишься внизу, в долине, у реки. Здесь, видимо, разбит лагерь. Однако стоит всего одна палатка, причем маленькая, да и спутников твоих нигде не видно. Из палатки вылезают двое. Наверное, это и есть твои спутники. По всему похоже, что они муж и жена. Или, по крайней мере, любовники.

Юрий. Папа, какое это время? Какой год?

Степан. Это зима. Или ранняя весна. Сейчас я попробую что-то разглядеть. Вот я вижу газету. Она не новая. В нее были завернуты консервные банки, которые привезли с собой из Москвы. Газета называется, кто бы мог подумать, «Правда». А число… Нет, не рассмотреть, слишком мелко. Вижу только заголовок, на первой странице, прямо под названием газеты.

Юрий. И каков же он?

Степан. «Навстречу XIX партконференции».

Юрий. Девятнадцатой партконференции? Что это?

Степан. Представления не имею.

Юрий. Помню, мы проходили по истории партии в университете: восемнадцатая партконференция была в начале сорок первого года, еще до войны. А больше с тех пор – ни одной.

Степан. Пока не одной. Значит, случится в будущем.


Варя оторвалась на минуту от стенограммы, взяла свой чудо-планшет и быстренько набрала в поисковике «XIX партконференция». Сеть услужливо вывела ее на энциклопедический сайт, который немедленно сообщил: Девятнадцатая всесоюзная конференция Коммунистической Партии Советского Союза проходила в Москве с 28 июня по 1 июля 1988 года.

Сообщение энциклопедии произвело на Варю впечатление: год восемьдесят восьмой! Ничего себе! Как мог человек из шестьдесят четвертого года предвидеть, что родной компартии вдруг вступит в голову снова проводить партийные конференции?! И это означало, что записанное на магнитофон видение Степана, скорее всего, сконцентрировано на восемьдесят восьмом году – как раз том времени, когда погиб (или все-таки НЕ погиб?) Нетребин Юрий.

Кононова продолжила чтение.


Степан. Я пытаюсь двинуться дальше. Дальше в будущее. Я вижу… (Здесь следует разрыв в записи – см. примечание 1).

Варвара оторвалась от записей и залезла в первое (и последнее) примечание к стенограмме. Там значилось:


Примечание 1.

СПРАВКА

Согласно заключению экспертов, запись произведена на магнитной пленке «СВЕМА», произведенной в СССР на Шосткинском заводе не позднее 1962 года. Бобина стандартная, номер 15 (диаметр 15 сантиметров), шириной 6,25 миллиметра и толщиной 55 микрометров. Впоследствии (предположительно, не ранее 1987 года) из магнитной пленки удален кусок продолжительностью звучания около 4 (четырех) минут. Концы ленты заново склеены между собой с помощью вещества, широкий выпуск которого начат только в январе 1987 года.


Что могла означать эта лакуна в записи, задумалась Варя. Скорей всего, человек, в чьих руках находилась запись, не хотел, чтобы кто-то после его исчезновения или смерти смог бы услышать, что там предсказано. А так как пленка хранилась у Юрия Нетребина, резонно сделать вывод: информация о том, что предсказал ему отец, представляла для него определенную опасность. Какую? Ну, возможно, она совпадала с тем, что он собирался в восемьдесят восьмом осуществить сам. И действие это в лучшем случае являлось аморальным. А в худшем противозаконным. Именно потому Юрий Степанович и постарался ликвидировать часть отцовского предсказания.

Звучало довольно фантастично – впрочем, за время службы Варя уже привыкла, что многие, и даже очень многие события, которые при первом знакомстве представляются нереальными, на самом деле случаются. Иначе разве скуповатое в целом государство (когда дело не касается благ для его лидеров) до сих пор платило бы столь большие деньги на содержание сверхсекретной Вариной комиссии?!

Девушка продолжила знакомство с делом Юрия Нетребина.

После исчезновения Нетребина и его спутников в феврале 1988 года УКГБ по Кабардино-Балкарии тщательно проверило маршрут тургруппы. Туристы и впрямь путешествовали по лавиноопасному району. В дни похода зарегистрированы сходы лавин, как раз в тех местах, где проходил их маршрут. Были найдены вынесенные рекой котелок и другие вещи, которые были опознаны родственниками как принадлежащие членам данной группы. Тел погибших так и не нашли. Очевидно, они навсегда остались похоронены под многометровым слоем земли. В пользу версии о гибели в потоках снега и льда свидетельствовал и тот факт, что после даты, когда, предположительно, свершился сход лавины, никого из исчезнувших в республике больше не видели.

Задним числом «кагэбэшники» прошерстили также биографии всех троих, без вести пропавших, особо пристально – руководителя туристической группы Нетребина, как секретоносителя с еще не истекшей пятнадцатилетней подпиской. Кроме не вполне благополучного происхождения и пары других пятен, ничто жизненного пути Нетребина Ю.С. не омрачало. Воспитывался он в семье отчима, видного полководца, генерал-полковника В.М. Дедова. Окончил химфак МГУ. Работал в лаборатории, которую возглавлял на Кошелковском химкомбинате его отец Нетребин Степан Иванович. Эта связь с отцом, бывшим зэком, работа у него, да и сам факт рождения от него – вот и все, что являлось компрометирующим в благополучной в целом биографии Юрия Степановича. Впрочем, еще сам вождь народов, помнится, заявлял, что сын за отца не отвечает. А в пятьдесят седьмом году Нетребина Степана Ивановича реабилитировали – так что и по этой линии придраться к его отпрыску было сложно.

Другое дело – оба тогдашних спутника Юрия Степановича, которые, как и он, пропали без вести, а впоследствии были признаны умершими.

Их звали Антон и Юлия Дороховы. И они оставили на попечение бабушки, матери Дорохова, восьмилетнюю дочку – Машу.

Варя прикинула – сейчас той самой девочке уже за тридцать. Как, между прочим, и Микаэле Сулимовой. Что там Данилов говорил про то, что у женщины к Нетребину-младшему – давний счет?

Оставалось лишь сделать срочный запрос в загс и выяснить, не меняла ли Маша Дорохова имя и фамилию.


Наши дни. Мика Сулимова

Поразительно, сколь наивны и недальновидны могут быть мужчины. Даже вроде бы лучшие из них – те, что карьеру сделали, бизнесом заняты, миллионы поднимают, налоговую вокруг пальца обводят, таможенников оптом и в розницу скупают, с ментами и чекистами договаривается. Может, это потому, что они думают, что, если ты лежишь с ними в постели, впускаешь в себя их отросток, ласкаешь всякие их штучки губами – это означает, что ты с ними безоговорочно заодно, разделяешь и убеждения, и цели, и отныне и навек будешь маршировать под их знаменами.

Вот и Нетребин мой. Я, дура-баба, взяла его, как третьеклассника, на слабо.

– Мишаня, – промурлыкала я однажды в постельке, после того, как он в очередной раз познал меня: – А у твоей жены есть любовник?

– Любовник? – Показалось, что он неприятно поражен, будто никогда раньше этот вопрос даже не приходил в его голову.

– Ну, раз у тебя есть я – а до меня была… – я назвала имя его прежней любовницы, – значит, и у твоей ненаглядной благоверной тоже кто-то имеется. Почему ж она должна отказывать себе в удовольствии? Это жизнь.

– Признаться, я никогда не задумывался, что она тоже может… – Он осекся.

– Очень зря, – безапелляционно молвила я. – Правильный любовник жены – это, помимо прочего, важнейший фактор профессионального успеха. Сотни состояний и карьер через любовников жены делались.

– Ну, уж я с собственной карьерой как-нибудь своими силами обойдусь, – неприятно осклабился он.

Я, разумеется, пустила по следу Алины свою ищейку. Частного детектива, Анатолия Салина. Наняла потому, что средства он не выбирал. И на закон о частной детективной деятельности не оглядывался. Просто исполнял – за хорошие деньги – все, что я ему велела. Тот в течение недели наблюдал за Нетребиной, а потом доложил мне, что жизнь сей особы протекает прозрачно и невинно, ничего порочащего она совершить не совершила – не считая пары дружеских чмоков при встречах в щечку. Что ж за дура-то, подумала я о ней, помнится, тогда мимолетно, лишает себя стольких наслаждений, выгод, адреналина!

Однако в Михаила Юрьевича ядовитое зерно ревности я заронила. И когда он уже забыл о разговоре о любовниках жены, что мы вели в моей квартире в Беляево, я заговорила о своем прошлом. Поведала, как просыпалась моя сексуальность, и со всею откровенностью (так ему, конечно, казалось – со всею) стала повествовать, как развивались мои постельные ощущения – в зависимости от возраста и от того, кто в тот момент был моим любовником. По моему рассказу выходило, что все мои предыдущие мужчины были как бы необходимыми ступеньками, чтобы вывести меня на самый пик многочисленных оргазмов, которые я получала исключительно с Нетребиным. Все предыдущие мои мужики были, как я внушала ему, лишь подготовкой. Все являлись практически полными неумехами, и только наугад, случайно им удавалось, дескать, приоткрывать во мне нечто потаенное, женское. Один лишь он, Мишенька, сумел, благодаря своим фантастическим постельным талантам, сыграть разом на всех одновременно струнах моей обнаженной души.

Поразительно, на какую только мякину не ведутся мужики! Все было враньем от первого до последнего слова, любовник из Нетребина был весьма средний, довольно топорный. Фамилия его способностям соответствовала: Нетребин был именно нетребовательным. И прежде всего по отношению к самому себе. Однако моим песням, восхваляющим его эротические способности, он верил безоговорочно и от этого любил меня и привязывался еще больше.

А в продолжение того разговора мне оказалось естественным спросить у него: а кто были учителя и проводники в великолепный мир секса – у твоей супруги? Вопрос этот отчасти его задел, он задумался, а потом поведал мне, с определенной неохотою, что да, имелся у его благоверной опыт добрачного сожительства – о котором та не слишком любит распространяться. Ну, раз Алина не хочет рассказывать о былом возлюбленном мужу – значит, смекнула я, там имелось что-то серьезное, а может, даже сладкое, запретное, о чем ей сейчас, наверное, вспоминается и к чему она мечтала бы вернуться.

Я и имя бывшего любовника из Нетребина вытянула: Павел, однокурсник. Узнала, что жила с ним красотуля Алина Григорьевна аж целых три года. Ну а потом я передала наводку на эту сладкую парочку, «Павел плюс Алина», моему частному детективу, и верный Анатолий Салин довольно быстро явился ко мне с результатом: да, был такой в жизни Нетребиной роман: Павел Васильевич Кораблев, учился вместе с нею в институте культуры. Хлыщ, раздолбай, обаяшка. Алина от него даже аборт делала, после чего и расстались. Сейчас у Павлика (как его Нетребина называла в пору их нежной дружбы) карьера не сложилась. Он проживал в своем родном городе, в семидесяти верстах от Москвы, и работал вольным фотографом.

Я велела детективу продолжать наблюдение за Нетребиной. Тот с помощниками пас ее постоянно, слушал домашний и мобильный телефоны, читал эсэмэски и электронные письма.

Дальше в игру вступила я. И опять провела очередного мужика, того самого Павлика Кораблева, на натуральной мякине. Воистину, чем более просты и убоги твои методы в общении с так называемым сильным полом – тем они оказываются более действенными.

Я этого Павла раскрутила в три щелчка компьютерной мыши. Сначала просмотрела «одноклассников». Он там присутствовал. Красавец, что говорить. Позировал на фоне красного «Феррари» – явно чужого, судя по тому, что мне сообщил мой детектив. Похоже, парниша умел и любил пустить пыль в глаза.

Имелась в соцсети и Алина Нетребина (девичья фамилия Лешенко). Это мне не помешало создать аккаунт-двойник, фишинг-аккаунт. Сказывались уроки Степашки, а главное, его непоколебимая уверенность, что с помощью Интернета можно все: и подружиться, и полюбить, и скомпрометировать, и убить. Впрочем, нет. Убивать приходится своими руками. Но от этого тоже можно получить удовольствие. Как получила его я от убийства Степашки.

Впрочем, я отвлеклась. Итак, я продолжала интригу с женой своего любовника и одновременно главного недруга – Нетребина. Я зарегистрировалась в «Одноклассниках» под именем Алины Георгиевны Нетребиной (Лешенко). И фотографию ее, которую сделал скрытой камерой мой сыщик Толя, подцепила к лже-страничке.

Разница оказалась всего лишь величиной в отчество. Однако она не ловилась. Кто отличит мой фальшивый аккаунт от настоящей Нетребиной? Только сама Алина. Но я не собиралась висеть в соцсети вечность. Мне нужно было (я надеялась) всего пару дней.

И вот я, под личиной Нетребиной, зашла на аккаунт ее бывшего любовника Павла Кораблева. На первый раз просто – зашла. И стала ждать результатов. Надо ли говорить, что сообщений о реакции на свой визит, я прежде всего поджидала от своего детектива: звонков, на худой конец, электронных писем. Но нет. Бывший любовник на свою страничку заходил – однако никак не ответил на проявленный к нему (якобы) интерес со стороны былой пассии.

Мужчины вообще по жизни гораздо сильнее ведутся на лобовую атаку, нежели на тонкий намек. Это я по своему былому полигамному прошлому поняла. Можно объекту тайного желания в течение целого года строить глазки – и он останется глух. А можно явиться к нему домой в одном нижнем белье (под шубой) – и он через полчаса станет твоим и запомнит тебя навеки. Вот и теперь мне пришлось подействовать более сильным средством: я снова от имени Нетребиной явилась на страничку Павла и оценку его фотографии поставила. Отлично, естественно.

И только после этого Павел позвонил настоящей Нетребиной. Естественно, он не стал говорить, как я и ожидала, что откликнулся на ее заигрывания в сети. Он просто шел напролом, а женщина таяла. Запись разговора, сделанная детективом, сейчас предо мной, и по ней очень хорошо можно проследить, сколь небрежно бывший любовник разводит верную жену на секс. Другие могли бы поучиться – правда, для того требовалось, чтобы женщина предварительно хлыща успела полюбить.

– Привет, Аля! Это Павел Кораблев.

– О! Какими судьбами?

– Не мешаю? Твой замечательный муж не рядом?

– Нет, говори спокойно.

– Что-то я соскучился по тебе.

– Вот даже как?

В записи чувствовалось, как ее голос прямо-таки истекает: становится ниже, более ломким, его пару раз даже перехватывает.

– Да, хочу тебя видеть, моя дорогая.

– Зачем?

– Не за чем. Просто хочу видеть – и все. А ты скучала по мне?

– Нисколько.

– Скучала-скучала. Давай увидимся, поболтаем.

– Боюсь, я вряд ли смогу найти время для тебя.

Судя по всему, она делает последнюю попытку защититься от него и от того, чтобы ее чувство вспыхнуло вновь.

– Я буду ждать тебя послезавтра, на нашем месте, в три часа дня.

Он был категоричен, скор – однако не стал назначать свидание на завтра, а дал ей время прийти в себя и подготовиться: причесаться-приодеться-сделать педикюр. Возможно, Павел и впрямь был лучше Михаила Нетребина, поэтому она к нему и бросилась. Ну, во всяком случае, он чуть яснее, чем тот, понимал природу женщин. На момент я вдруг ощутила болезненный укол ревности по отношению к Алине. Она, гадина, собирается изменить своему мужу (моему любовнику!).

– Послушай, зачем мне встречаться с тобой? – с раздражением, довольно деланым, откликнулась в разговоре с Павлом Алина. – Я счастлива в браке, у меня хороший муж, у меня все в этой жизни есть, зачем мне с тобой-то встречаться?

– А кто говорит, что ты должна уйти от мужа? Никто не говорит. Пока. Наслаждайся с ним спокойной жизнью. Мы просто увидимся, поговорим. Более чем невинная встреча.

– Позвони мне завтра.

Все-таки недаром чутье мне подсказало поставить на этого Павла. Нетребина его и впрямь любила.

– Да брось ты, зачем нам лишние переговоры! Договорились ведь: послезавтра в три.

– Я в среду не могу. У меня калланетика.

Последняя, жалкая попытка отбояриться. Они разговаривали в понедельник. Грамотное время для звонка бывшей любовнице: вся неделя впереди, и она кажется бесконечной, все можно успеть. Он не дурак, Павлик, да и смазлив – только почему тогда работает фотографом на побегушках в подмосковном городишке?

– О’кей, давай в четверг, – не стал рассусоливать Павел. – В то же время, в три, на нашем месте.

– Хорошо. Я подумаю.

Но она пришла как миленькая. С двадцатиминутным опозданием, но пришла. С новой причесочкой и свежим маникюром.

Записи телефонного разговора и последующей видеосъемки в кафе хватило бы, чтобы возбудить подозрения в Нетребине. Но только подозрения – эротическую интонацию его жены, прозвучавшую в телефонном разговоре с Кораблевым, равно как легкое пожатие рук в кафе, по нынешним временам, к делу не подошьешь, не девятнадцатый век.

Однако мой детектив Анатолий продолжал наблюдение за Алиной Григорьевной. Павел, с порочной рожей профессионального жиголо, провел свою партию блестяще. После третьей встречи они с Алиной улеглись в постель, а детективу удалось запечатлеть на видео их обжимания в его машине и сладкие звуки поцелуев. Теперь я уже могла предъявить Нетребину нечто плотское, весомое.

Что я и сделала, когда операция по его изничтожению вошла в завершающую фазу. Вообще замечательное слово: изничтожение! Я хотела не просто убить Нетребина – сделать его ничтожным. Унизить человека. Разорить, заставить страдать, пресмыкаться. Превратить в ничто. Сделать жалким. И все это крылось в одном прекрасном глаголе: изничтожить.

К сожалению, я не могла себе позволить растянуть страдания моего оппонента на длительный срок. Моя сеть, сплетенная вокруг Нетребина, задевала все аспекты его жизни. Против него бунтовали его дело, его жена, его прошлое и семья. Я научила Мишаню работать с контрабандой, скрывать доходы (этот лопушок был просто счастлив, что я, умница, ему столько денег сэкономила!). Любой непредвзятый и незамазанный следователь теперь очень легко подвел бы его под статьи о контрабанде и хищениях в особо крупных размерах. Мне такого непредвзятого следователя найти удалось. И удалось его подмазать, чтобы он обратил внимание на Михаила Юрьевича Нетребина. Поэтому моя почти детская шалость с окровавленной бижутерией на даче моего недруга выглядела не такой уж шалостью и совсем не детской. К тому же я уже хорошо знала, сколь суеверен мой Мишаня. Насколько много внимания уделяет он благодаря своим предкам и своему прошлому, всевозможным приметам, гаданиям, предсказаниям. Поэтому и послала ему открытку с видом города Регенсбург (подробнее об этом чуть позже). Эта почтовая карточка может показаться неумным баловством – однако я видела Нетребина в тот день, когда он получил привет из прошлого, и позже. И видела, насколько сильно и надолго он выбит из колеи.

Однако цепочки невзгод вокруг него не казались мне слишком уж прочными. (Я хладнокровно отдавала себе в этом отчет.) Если бы он стал спокойно и последовательно во всем разбираться – боюсь, мне бы не поздоровилось. Пара рывков туда-сюда, и Мишаня сумел бы из моих тенет вырваться. А коль вырвался бы, то на свежую голову начал бы подозревать не общий случай невезения, а наличие против него заговора. Так, глядишь, и до меня мог добраться.

Его следовало добивать. Красиво и ужасно. Чтобы он понял перед самой смертью, за какие грехи пришло возмездие.

Но предварительно я все-таки переслала ему скабрезные фото его супруги в объятиях Павлика. И их задыхающиеся разговоры сладким сексуальным полушепотом. Я послала файлы по электронной почте с временного адреса, самоуничтожившегося сразу после отправки.

Помню, через час после этого я приехала в офис и, под предлогом подписать пару документов, заглянула к Мише в кабинет. На него было жалко смотреть. Он был раздавлен. Сильный, красивый и уверенный в себе человек разом превратился во влажную тряпку. В какой-то момент во мне даже шевельнулась по отношению к нему простая женская жалость.

– Что случилось, Миша? – заботливо спросила я.

– Не твое дело, сука! – проорал он. – Пошла вон!

В то время я приказала своему детективу наблюдать за Нетребиной, слушать ее телефоны и читать электронную переписку постоянно. Даже промелькнула замечательная идея: может, он убьет ее из ревности, а? А потом сядет в тюрьму – тоже прекраснейший исход моей мести. Если учесть, что найти в колонии человека, кто сможет пришить другого зэка, гораздо легче, чем на воле. Замечательная концовка: пусть он сделает все своими руками!

Я ушла из офиса пораньше, чтобы послушать: насладиться, если представится возможность, разборкой Нетребина с супругой в режиме, так сказать, реалити-шоу.

Я даже не выдержала и, против обыкновения, дважды сама, первая звонила сыщику Анатолию. Однако мой детектив, ведущий постоянное наблюдение за Алиной, ничего экстраординарного в поведении, переговорах и переписке Нетребиной не замечал. Муж-рогоносец домой не возвращался, жене-изменщице не звонил и не писал.

Уже за полночь я со своего телефона звякнула Мише на мобильный. Разговаривать не стала, однако мне и его «алле» хватило. Голос Нетребина оказался не просто пьяным, а очень пьяным, на заднем плане слышались музыка, чужой хохот и звяканье стаканов.

Мужик снимал свой стресс с помощью самого популярного антидепрессанта – алкоголя. Мне он в ответ на мой якобы сорвавшийся звонок не перезвонил. Наверное, снял кого-нибудь к тому моменту в баре и готовился повысить свою самооценку за счет новой девчонки.

Не знаю, где он ночевал (не дома, об этом свидетельствовало наблюдение за Нетребиной). Однако на следующий день мой Мишаня в офис все-таки приплелся. (Неприятности, которые я устроила ему с налоговой и таможней, требовали его постоянного присутствия.) Пригласил к себе в кабинет меня. Был он помятый и несчастный, плохо побрит и вонял перегаром. Налил мне и себе виски, приказал пить, а потом принялся поливать свою супругу, исповедоваться, жаловаться, каяться. Затем сделал попытку овладеть мною – однако то, что у него легко и резво получалось еще пару недель назад, теперь не вышло совершенно. Отросток оставался маленьким, холодным и мокрым, как у младенца. Он приказал мне его поласкать, в ответ на что я с огромным удовольствием послала его в жопу. Он-то еще не знал, что в роли главы фирмы ему оставались считаные дни. Как и в роли живущего на земле человека. Но я-то об этом знала – и могла уже начать обращаться с ним как с неживым.

Однако когда я вышла от него, поняла, почувствовала: все, край. Пора кончать. Лучшее враг хорошего. К сожалению, не в моих силах сделать страдания Нетребина бесконечными. И тогда я решила, что наступил последний акт.

Вооружившись левым сотовым, я отправила Мишане сообщение: «Я тот доброжелатель, что присылал тебе порнушку с участием твоей жены. Она с ним сегодня снова встретится. Сиди жди, я сообщу дополнительно, когда и где». Все шло по заранее придуманному и продуманному мною плану. Однако и он предполагал импровизации. Кто знал, что ревность зацепит Нетребина сильнее, чем проблемы в бизнесе. А вот поди ж ты! Значит, через эту язву, доставшую его, следовало язвить его до конца.

Не забыть бы только, когда все кончится, изъять у несчастного сотовый телефон. Совершенно не нужно, чтобы следаки и опера копались в памяти мобильника, устанавливали, кто да откуда посылал Нетребину последние перед смертью эсэмэски.

Михаил Юрьевич оставался в офисе.

Меня не вызывал. Я к нему не заходила.

Жене, как сообщал мой детектив Анатолий, он не звонил, не писал. Ждал. Я ушла с работы в половине двенадцатого ночи (дела в конторе всегда найдутся). Из машины направила Михаилу Юрьевичу самый последний мэссидж от имени неизвестного доброжелателя: «Они сейчас в твоей квартире». А потом немедленно переехала на ***ской бульвар, к дому Нетребина. Надо было подобраться к нему (а впоследствии уйти) так, чтобы не попасть под камеры наружного наблюдения. Я проезжала и проходила там, неподалеку от дома Нетребиных, неоднократно – благо повод был: офис-то наш располагался поблизости.

После «эсэмэски» от меня-доброжелателя имелись, как я считала, всего лишь две возможности: Нетребин либо помчится домой на своей машине, либо отправится туда пешком. Другие варианты я не рассматривала. Я слишком хорошо знала своего любовника. Он не упустит случая разобраться и с неверной женой, и со своим обидчиком.

Он рванул – пешком. Видимо, слишком крепко перебрал сегодня, боялся, что на пути к цели его остановит ГАИ.

Пешком от нашего офиса до его дома – минут пятнадцать хорошим ходом. Минут десять бегом. Вот она, привилегия босса: устраивать контору неподалеку от жилья. Или, напротив, селиться поблизости от места нахождения работы. Я ненавидела Нетребина и за это тоже.

И вот он появился. Он шел по бульвару.


Все, что ты ни делаешь в жизни, дает тебе урок. И умный человек просто обязан на этих наставлениях учиться. А чем событие, случившееся с тобой, ярче и неординарнее, тем более впечатляющими оказываются уроки, которые оно, это событие, тебе преподает.

Так и смерть Степашки не прошла для меня даром. Первое мое убийство меня многому научило. Главный урок заключался в том, о чем я уже давно знала – но что впервые проявилось для меня со столь циничной обнаженностью. А именно: В НАШЕЙ СТРАНЕ СЕГОДНЯ ЧЕЛОВЕК НИКОМУ НЕ НУЖЕН. Ни полиции, ни прокуратуре, ни Следственному комитету, ни ФСБ. Ни врачам, ни собесу, ни пенсионным фондам. Ни всем другим державным структурам – разве что армии (когда мужчина пребывает в призывном возрасте) и налоговой службе (чтобы взять с него положенные проценты). По-моему, наше государство лишь вздыхает с облегчением, когда узнает, что кто-то из его подданных исчезает или отправляется в мир иной: не надо лишний рот в старости кормить. Лишнее место в очереди в поликлинику высвобождается.

Первый раз, краешком, с тотальным равнодушием всех вокруг я столкнулась, когда у меня сжигали, в прямом смысле этого слова, мой бизнес и когда умерла моя бабуля. Но то было откровение с очевидным для меня отрицательным знаком. А когда я убила Степашку, окружающее безразличие оказалось мне на руку. Я еще раз убедилась: человек у нас в России интересен только (в самом лучшем случае!) своей семье. Своему отцу-матери (по зову крови) или жене-мужу (по обязанности). Реже, в случае особой любви – бабушкам-дедушкам. Еще реже, если уж очень повезет – братьям-сестрам или же детям. И – это все. Баста. Все остальные окружающие персоны для человека в лучшем случае конкуренты. В худшем – враги.

Я знала, что Степа Иванов – сирота, родственников – никого. И рассчитывала, что судьба его не будет интересна никому. Государству совсем не надо было его искать. Нет человека – нет проблемы, как сказал Сталин, один из любимых исторических персонажей нынешних руководителей.

Не оказалось у Степашки и друзей – во всяком случае, таких, чтобы забеспокоились и стали его выискивать. А работодатели – Нетребин и компания – к пропаже своего специалиста отнеслись безучастно. Во всяком случае, когда я вскоре стала трудиться в штате «Бриллиантового мира», никто товарища Иванова при мне даже ни разу не помянул. Был человек – и нет человека. Нетребин и его присные, к слову сказать, даже не удосужились сменить пароли на своих компьютерах – так что я еще долго пользовалась дырами в их компьютерных базах, обнаруженными и проделанными Степаном.

Я прекрасно отдавала себе отчет: уйди я из жизни после того, как не стало моей бабушки, или вслед за Степашкой – и мое исчезновение тоже никого не взволнует. Но я не хотела умирать. Я хотела жить. И для того, чтобы заработать денег и создать семью – обзавестись людьми, которые станут небезразличны мне и которым буду небезразлична я.

И еще я хотела мстить. Я ведь тоже оказалась никому в целом мире не нужна не сама по себе. Меня ЛИШИЛИ моих самых близких людей. А виновными в том, что я на всю жизнь оказалась одинокой, оказались Миша Нетребин и его родственнички. Моя бабушка могла быть жесткой и сколь угодно своевольной по отношению ко мне – но одного у нее отнять было нельзя: она была к моей судьбе неравнодушной. Все, что со мной происходило, старушка принимала близко к сердцу и реагировала на это – правда, как показала история с искусавшей меня собакой, в соответствии со своими собственными представлениями о моей же пользе. И вот единственного и самого близкого мне человека не стало. Не стало во многом по вине Миши Нетребина, так по-хамски пославшего ее, когда она пришла замолвить за меня словечко.

К тому же я не сомневалась, что начало моим бедствиям было положено, когда случилось самое ужасное, что только может произойти в жизни всякого ребенка: разом погибли мои родители. Интересно, что даже в самом нежном возрасте я, хоть и мечтала, что папочка и мамочка вернутся, никогда не верила в это и всерьез не надеялась. Я просто ЗНАЛА, что их нет. Знала – и все. И ничего тут не попишешь. Я ведь все ж таки немного экстрасенс, и я НЕ ВИДЕЛА моих родителей в числе живущих. Увы, но я уверена была: их нет. И когда через пять лет после их исчезновения, моих отца и мать в соответствии с законом признали умершими, во мне ничто в тот момент даже не ворохнулось. Я и без того знала, что они мертвы.

И столь же необъяснимо, но непоколебимо я была убеждена, что, напротив, исчезнувший вместе с обоими моими самыми родными Юрий Степаныч Нетребин на самом деле жив. Никаких улик, свидетельств, догадок у меня не имелось. Но уверенность была. Поэтому и бабушкин рассказ о том, что кто-то, дескать, встречал Нетребина-отца в Швейцарии, нисколько меня не удивил. Так что когда я пришла трудиться в «Бриллиантовый мир», у меня была абсолютная убежденность, что Юрий Степанович жив и скрывается за границей.

Стало быть, счет у меня к этой семейке был тройной: за мать, отца и любимую бабку. И тут любого адюльтера для жены Нетребина или Следственного комитета для его бизнеса покажется мало. Тут даже убийство исподтишка, с помощью яда, не пойдет. Надо, чтоб человек умирал со мной лицом к лицу, чтоб знал, от чьих рук и за какие прегрешения мерзавец принимает смерть.

Счет у меня был и к Мише Нетребину, и к его отцу, Юрию Степановичу. Я их обоих приговорила.

Однако Юрий Степанович был так же, как и мои родители, признан умершим. Одной моей уверенности в его существовании было недостаточно для того, чтобы месть свершилась. Мне требовалось, для начала, его найти.

И тут мне пригодилась моя близость к Нетребину Мише, высокая должность в «Бриллиантовом мире» и дыры в компьютерной защите, которые оставил для меня Степашка.

Михаил едва ли не каждый месяц ездил то в Индию, то в Венесуэлу, то в Таиланд, то в другие державы, богатые камнями и золотом. Я, имея доступ практически ко всем файлам фирмы, заметила, что в заграничных вояжах он обязательно прихватывал Германию. Летал иногда через Кельн, но чаще через Франкфурт. Порой даже ехал поездом в Берлин. Спору нет, путешествовать западными авиалиниями зачастую комфортней, а порой дешевле, чем нашими. Можно слетать раз, другой, третий. Но месяц за месяцем выбирать не прямой рейс за тридевять земель, а тупо ехать с пересадкой, обязательно в Германии – в этом, видит бог, есть нечто странное. Я сначала подозревала, что Мишаня таскается к женщине – и с тем большим рвением взялась просматривать финансовые документы, касавшиеся поездок.

Расплачивался Нетребин в своих вояжах одной и той же корпоративной платиновой кредиткой. Но понятно, что человек с кредиткой словно находится под постоянным колпаком. Он каждый день, если не каждый час оставляет свои метки – следы-чеки. А так как разгильдяйство и бардак в его компании царил практически всюду, не исключая и бухгалтерию, мне не составило труда просмотреть слипы Миши. И оказалось, что в течение практически всех своих заездов в Германию Михаил Юрьевич делает остановки в городке под названием Регенсбург.

То он там переночует и пообедает в дорогом ресторане. То поужинает (счет явно на двоих). То именно там арендует на пару дней машину.

Убийство Степашки научило меня еще и тому, что роль вдохновения, спонтанного решения трудно переоценить. И я, повинуясь минутному порыву, написала заявление на отпуск на неделю. Миша мне его подмахнул, я наврала о родственнице в Камышине, что срочно нуждается в моем присутствии. Нетребин совершенно точно в ту пору никуда ехать не собирался, поэтому я с чистым сердцем отправилась – причем на всякий случай через Прагу – в Регенсбург. Там я поселилась в центральной в городе гостинице «Альштадт-Энгель» (где останавливался во время своих вояжей Михаил).

Что мне делать дальше, я как-то заранее не подумала. Весь строй чинной, чопорной, заведенной, организованной немецкой жизни, с которой я воочию столкнулась, исключал, что я займусь доморощенным следствием: буду приставать к портье и официантам с фотографией Михаила Нетребина и вопросом, с кем здесь встречался этот русский. Я ничуть не сомневалась: поступи я подобным образом, меня легко и быстро сдадут в полицию. Поэтому я решила плыть по течению и положиться на удачу.

О том, как выглядел Нетребин-старший, до исчезновения, в середине восьмидесятых, я знала: по оцифрованным фоткам в ноутбуке его сына Михаила, по карточке, что стояла у него на столе. В Регенсбурге я купила шляпку и очки, закрывшие половину лица, и просто фланировала по улицам, заходила в кафе и магазины, мысленно сличая каждого мужчину лет семидесяти с последней, советских еще времен фотографией Юрия Степановича Нетребина, доктора химических наук, – ДЕЛАЯ, КОНЕЧНО, ПОПРАВКУ на то, что с тех времен он как минимум на двадцать лет постарел.

Как доказательство того, что дело мое хранили некие высшие силы, за день до отъезда я столкнулась с Юрием Степановичем лично, прямо на улице. Я нисколько не сомневалась: то был он – свеженький, крепенький, седенький. Он наверняка сделал пластическую операцию плюс приобрел иноземную чистоту, ухоженность и лоск – однако все равно был узнаваем. Я даже аккуратно проводила его до дома – неплохого двухэтажного особняка, не выбивающегося из ряда себе подобных в богатом квартале. Проводила, прочитала на почтовом ящике новую фамилию – теперь мой недруг звался Герхардом Шмидтом. Потом вернулась в гостиницу, отпраздновала сама с собой удачу.

А наутро спросила себя: ну и что? Я узнала, что Нетребин жив-здоров – однако я и без того была в том уверена. Теперь я знала, что он действительно проживает в Регенсбурге и, похоже, является гражданином Германии. А дальше? Что я могла поделать? Как отомстить? Неметчина не Россия. И если нашей полиции не было никакого дела до исчезновения Степашки, то немецкие полицаи вряд ли будут смотреть сквозь пальцы на пропажу Нетребина. Даже если мне, допустим, удастся здесь, на чужой для меня территории, организовать его убийство. А ведь для этого мне еще требовалось найти орудие (потом избавиться от него), изучить привычки жертвы, проследить, чтоб не оказалось свидетелей, организовать засаду, скрытно исчезнуть и так далее. Словом, мне требовалось приехать в небольшой немецкий город как минимум на два месяца. И намозолить здесь всем глаза настолько, чтобы стать первой кандидатурой в списках возможных подозреваемых. И почти со стопроцентной гарантией сесть впоследствии в немецкую тюрьму.

Итак, мне ничего не оставалось, кроме как возвратиться в Москву. Впрочем, кое-что у меня уже было: новая фамилия Юрия Нетребина и его адрес. И только тут мне пришла в голову прекрасная идея: одним выстрелом уложить (как говорят немцы) двух вальдшнепов. Сделать один мой праздник поводом и источником для второго. Превратить убийство Миши Нетребина в двойное торжество. Ибо если у меня не получалось расправиться с Юрием Степановичем на чужом для меня поле – почему бы мне не попытаться сыграть против него на своем? И если уж сын так преданно приезжал к отцу в Германию – почему бы отцу не приехать все-таки хотя бы однажды к сыну, по самому печальному поводу.

К тому времени я вдобавок добралась до электронной переписки Михаила Нетребина с герром Шмидтом. Они писали, шифруясь, чувств-с своих сыновних и отцовских не обнаруживали. Звучали и выглядели письма по-деловому, но из них я сделала неоспоримый вывод: Юрий Степаныч из Германии в свое время дал сыночку денег на начало ювелирного бизнеса. Он также оплатил ему учебу за границей. Он и сейчас имеет свои финансовые интересы в «Бриллиантовом мире». То, что связь меж ними не рвалась, было хорошо для моих планов.

Поэтому, когда я убивала Михаила – я одновременно добиралась и до Юрия Нетребина.

Итак, в тот темно-синий весенний вечер я подошла к Михаилу Нетребину на бульваре сзади. Он не оглянулся, он был пьян, он спешил, шел быстро, почти бежал домой из офиса, поглощенный идеей застать жену в объятиях любовника. Я приноровила к нему свои шаги, взяла нож в правую руку и резко ударила его несколько раз в спину. Нетребин, кажется, в первый момент не понял, что происходит и в алкогольном дурмане не почувствовал боли. Он обернулся, увидел меня, узнал, проговорил удивленно: «Ты?» – и только тогда стал заваливаться на спину.

– Да, это я, – сказала я ему.

Увы, увы, обстоятельства заставляли меня в тот момент быть краткой. Я не могла на часы или на годы растянуть его мучения. Он обязан был умереть в течение нескольких минут.

Не скрою, я заранее репетировала свою роль – чтобы в короткие мгновения нашего разговора уместить как можно большее количество жалящих его, ранящих слов.

– Да, это я убиваю тебя, – сказала я, – но ты не все обо мне знаешь. Тебе пришла смерть как месть – за мою бабушку. Помнишь ту ученую грымзу, которая приходила к тебе хлопотать за внучку с ее ветеринарной клиникой? Та девушка была мною. Старушку ты оскорбил, у нее случился инсульт, и на следующий день она умерла. Ты не знал? Ну так знай, за что ты сейчас помираешь.

Он лежал на земле и смотрел на меня снизу вверх, выпучив глаза, – и я жалела, что не знаю, насколько глубоко его пробирают мои слова. Или их уже смазывает боль?

– И жену твою, – продолжила я, – Алину, в объятия любовника привела я. Я случила их, я записала, подарила тебе улики. Ведь другая половина моей мести – за твоего отца. Он, житель Германии Герхард Шмидт, – при этих словах мой незадачливый любовник дернулся, подтверждая, что моя догадка абсолютно правильна, – в бытность свою в Советском Союзе Юрием Нетребиным погубил, под снежной лавиной, моих мать и отца. Почему? Зачем? Только чтобы создать самому себе алиби, подтвердить то, что он якобы погиб? Да? Ну, а теперь ты, Миша, гибнешь за него. Он ведь любит тебя. И, пожалуй, приедет к тебе на похороны. И тоже будет убит.

И с этими словами я дважды ударила Нетребина, лежащего на песке, ножом в грудь.


Наши дни. Мика Сулимова

Герр Шмидт!

С глубоким прискорбием сообщаю Вам, что ваш деловой партнер Михаил Юрьевич Нетребин скоропостижно скончался 18 мая 2012 года в г. Москве. О дате и месте похорон мы известим Вас дополнительно.

С уважением,

Директор по развитию компании
«Бриллиантовый мир» Микаэла Сулимова.

Это выдержанное письмо, написанное на английском, я послала Юрию Нетребину в Германию на следующий день после того, как убила Мишу.

Его отец (я верила – отец!) ответил мне. Он глубоко скорбел и требовал подробностей. Я написала.

А потом, когда наконец-то закончились всевозможные экспертизы и безутешная вдова организовала похороны, я отправила герру Герхарду Шмидту новый мэйл – спокойное, отстраненное приглашение:

Похороны нашего товарища и руководителя М.Ю. Нетребина состоятся 26 мая на подмосковном Богородском кладбище. Если Вы сочтете нужным побывать на них, мы готовы забронировать удобную гостиницу и встретить Вас в аэропорту.

Я ждала от Юрия Степановича ответа, скрестив пальцы на удачу.

В пользу «не приедет» было: побоится. Все ж таки он на территории России совершил преступление, за которое предусмотрено пожизненное – а значит, не существует срока давности. Он ведь убил моих родителей, как ни тяжело это доказать.

Зато в пользу «приедет» было: о том убийстве никто ничего не знает. Прошло уже почти четверть века, и вряд ли кто-нибудь, даже я, как никто заинтересованная в расследовании, сможет что-то доказать. К тому же Юрий Степанович серьезно поддерживал своего сына и даже помогал ему деньгами – значит, любил его. И, стало быть, захочет сказать ему последнее прости.

И вот я получила от него электронное письмо – мы с ним оба по-прежнему не выходили из образов деловых партнеров:

На похороны Михаила я прибуду. Прошу забронировать мне на период с 25 по 27 мая включительно приличную гостиницу не дороже ста пятидесяти евро за ночь, а также, по возможности, организовать в нее трансфер из аэропорта. Я прилетаю в Шереметьево, терминал Д 25 мая рейсом Аэрофлота в 17.30 Мск. Ваши расходы по встрече и бронированию гостиницы я обязуюсь компенсировать.

За строками письма вставал довольно мелочный, прижимистый бюргер, считающий каждый евроцентик. О том свидетельствовало, к примеру, замечание о компенсации расходов. И сроки пребывания в городе его юности и зрелости, ограниченные тремя днями и двумя ночами. И то, что он просил отель не дороже ста пятидесяти евриков, да еще притом надеялся на приличный – сочетание, трудно исполнимое в баснословно дорогой российской столице. Бытие, безусловно, определяет сознание. Похоже, Юрий Степанович успел за двадцать четыре года превратиться в скаредного Герхарда. А может, я обозналась? И приезжает и впрямь деловой партнер Шмидт?

Его просьба о трансфере оказалась мне на руку. Встретить господина Шмидта я планировала сама. Всего две ночи в городе – мне следовало торопиться. Я не могла ждать и рассусоливать. С первых шагов Юрия Степановича Нетребина по российской земле мне следовало брать инициативу в свои руки. И я надеялась, что он поведется на денежную приманку и предпочтет не платить за сумасшедшие московские лимузины, а с удовольствием воспользуется моими услугами как частного извозчика.

И вот я встречала его в толпе таксистов и родственников в зоне прилетов в терминале Д. Как простой шофер, я скромно держала в руках табличку «Г. Шмидт».

Отель я заказала под названием «Измайловский парк», неподалеку от одноименного парка. В Москве полно пробок, ехать до гостиницы мы будем долго. Времени поговорить хватит. И подружиться, я надеюсь, тоже.


Данилов

Мы валялись с Варей в кровати и лениво разговаривали. И она была моей. Нет лучше момента, чтобы понять, что девушка принадлежит тебе, и возгордиться этим, и возрадоваться – чем лениво и доверчиво болтать с ней обо всем в постели. Вранье, что эти моменты любят только девушки, а мужики – фу, неотесанные мужланы! – сразу после того, как получат свое, засыпают. Настоящие мужчины не засыпают. Я, во всяком случае, не засыпаю.

– А ты знаешь, что, по утверждению Нетребина, – словно бы между делом спросила Варя, – ты – вымирающий тип?

Я вскинулся.

– Нетребина? Какого Нетребина? – Я вылупился на нее.

– Отца человека, которого убили на бульваре, – терпеливо молвила она. – Нетребина Юрия Степановича. Юрий Степанович был ученым, изучал в том числе экстрасенсорные практики. И один из постулатов его диссертации – до сих пор, между прочим, не рассекреченной – заключается в том, что сверхчувственное восприятие раньше было свойственно всем людям, а потом потихоньку, в ходе эволюции, отмерло как лишнее, мешающее.

– Ничего себе мешающее! – воскликнул я. – Столько преимуществ! Знать, когда и откуда на тебя враги нападут.

– Я думаю, твоим предкам с третьим глазом девчонки в шкурах просто не давали. Слишком много вы о нас знаете. Страшно.

– И тебе со мной страшно? – Я накрыл ее сверху рукой.

– Еще как, – пропищала Варя.

А потом, после новой порции ласк и возни, сперва шутливой, а после вовсе нешутейной, я спросил Варю, а что она вообще знает о Нетребине. И она мне рассказала. И о двоюродном его дедушке Артеме Ивановиче, казненном в сороковом. И о его брате Степане Ивановиче, создателе препарата «икс», умершем в шестьдесят четвертом. И о сыне Юрии Степановиче, руководителе лаборатории, сгинувшем под снежной лавиной в восемьдесят восьмом.

Кое-что об этом я уже знал от вдовы Михаила Юрьевича, но признаваться в этом Кононовой не стал.

– Ты, Варя, – с улыбочкой сказал я, – прям специалистом стала по Нетребиным. Настоящий нетребовед в штатском. Точнее, в данный момент, без ничего. – Я погладил ее по груди.

– Руки прочь! – воскликнула она. – А то вымрешь, как мамонт!

– Вот я и спрашиваю, – откинулся я на подушки, – зачем тебе эта семейка?

– А как ты думаешь, отчего я вообще заинтересовалась этим делом?

– Как я понимаю, рабочая версия, которой я придерживался и которая льстит моему самолюбию, больше не катит?

– Какая версия?

– Что ты помогаешь мне просто потому, что я расследую это дело. Из личной симпатии и чтобы сделать мне приятное.

– Ну, разумеется, и поэтому тоже, мой дорогой, – пропела девушка. – Но началось все, должна тебе признаться, с другого.

Она сделала паузу, потому что ждала моего вопроса, и я подыграл – послушно переспросил:

– С чего же, моя дорогая?

– Согласись: для того чтобы быть эффективными, мы не должны ничего забывать.

– Как я понимаю, – я усмехнулся, – под местоимением «мы» ты в данном контексте имеешь в виду совсем не нас с тобой.

– Нет. Организацию, где я служу.

– Я так и понял.

– Вот и Нетребин Юрий Степанович, – продолжила она, – как бывший секретоноситель и лицо, которое подозревалось в убийстве и незаконном пересечении государственной границы, навсегда попало в наши файлы. И когда лет десять назад поступил сигнал, что его, дескать, видели за границей, наши люди провели там негласное расследование. И установили, что бывший товарищ Нетребин действительно жив и под именем герра Шмидта проживает в германском городе Регенсбурге.

– Что ж вы его не замочили, как иуду Троцкого? – хмыкнул я.

Варя никогда не принимала моего шутейного тона по поводу своей организации, потому промолвила серьезно:

– Такие методы у нас давным-давно не практикуют.

Насчет «давным-давно» я готов был поспорить, но конфронтация с ней в данный момент не входила в мои планы, и потому я произнес:

– Ну, тогда вы могли бы добиться его официальной выдачи.

– Непонятно, что ему инкриминировать, – пожала плечами Варя. – То ли убил он Дороховых, то ли нет. А что еще? Незаконное пересечение государственной границы? Мелковато. Однако фамилии Нетребин и Герхард Шмидт в НАШЕЙ поисковой системе остались, – она выделила тоном это внушительное «нашей», и я вдруг понял, что если я к кому Варю и ревную, так это к ее конторе.

– Ну да, ну да, – покивал я юмористически. – Помнить все про всех, но ничего не предпринимать. До тех пор, во всяком случае, пока человек не станет угрожать вашему спокойствию.

Варя только фыркнула в ответ на мою политически незрелую реплику и продолжила:

– А неделю назад наш поисковик обнаружил упоминание фамилии Нетребина, на этот раз Михаила Юрьевича, в сводках московского ГУВД, а затем в средствах массовой информации как убитого. Вот почему я фамилией и этим делом заинтересовалась. А заодно и тобой, – докончила она с улыбкой.

– Не ври, Кононова, я тебя интересовал сам по себе.

– Ну, конечно, мой милый, ты для меня страшно ценен.

А потом, без паузы и прежним тоном, она вдруг сказала, словно между делом:

– А ты знаешь, что Нетребин-старший приезжает в Москву?

Я вскинулся:

– Что?! Откуда ты знаешь?

– Он недавно запросил в нашем консульстве в Мюнхене срочную визу. И купил билет на рейс Аэрофлота из Мюнхена в Москву.

Я подпрыгнул:

– На когда?

– Нетребин, очевидно, прибывает на похороны сына, Михаила Юрьевича. Потому что прилетает за день до них, двадцать пятого мая, в половине шестого вечера.

– И что ВЫ – ваша организация, контора, орден меченосцев – собираетесь с ним делать?

Я был как язычник, который не произносит всуе имя главного бога. Или как больной, что избегает самого слова «рак». Я даже не выговаривал имени конторы, заменяя его эвфемизмами.

– А что МЫ можем? И что МЫ должны?

– Ты у меня спрашиваешь совета? – улыбнулся я. – Или это риторические вопросы?

– Риторические. И ответы на него следующие: мое подразделение ничего предпринимать не будет. Однако у нас в организации имеются и другие службы, которые мне лично, как ты понимаешь, могут не докладываться.

– А если я, допустим, встречу гражданина Нетребина? Например, прямо в аэропорту? И попробую поговорить с ним?

– Знаешь, Данилов, ни я, ни кто другой не можем запретить тебе встречаться с кем бы то ни было, и говорить о чем угодно. Другой вопрос: зачем?

– Не знаю, – чистосердечно ответствовал я, – но я почему-то хочу это сделать.

Вот так и случилось, что я встречал Юрия Степановича Нетребина в аэропорту Шереметьево, терминал Д 25 мая в половине шестого вечера на рейсе Аэрофлота из Мюнхена.

Но, как оказалось, встречал не один.


Мика Сулимова

У меня было преимущество: я знала Нетребина-старшего в лицо. Я видела его в Регенсбурге, рассматривала на фотографиях.

Он меня не знал. Да и вообще ждал шофера.

Поэтому у меня имелась фора: рассмотреть его, как он движется в толпе пассажиров, покуда он не разглядел меня. И что же я увидела? Старого, уставшего, невыспавшегося человека, кренящегося от дорожной сумки. Чем старше персона, замечала я не раз, тем более разрушительное воздействие оказывают на нее всевозможные пертурбации – усталость, физическая и моральная, в их числе. Когда я видела его несколько лет назад в Регенсбурге, Нетребин был пусть и седенький, но румяный огурчик. Сейчас он оказался настолько изможден, что в какой-то момент во мне даже пронеслась мысль пожалеть его. Отказаться от своих зловещих замыслов! Оставить в покое! Ведь он и без меня, самостоятельно, скоро помрет. Но потом я подумала: кара ведь заключается не в смерти, как таковой. Смерть сама по себе скорее избавление от страданий. А смысл наказания, которое накладываю я, напротив, заключается в том, чтобы причинить жертве как можно больше страданий.

Эти мысли пронеслись во мне, пока я рассматривала Юрия Степановича а.к.а.[17] герр Шмидт, а он беспомощно озирался, пытаясь разглядеть встречающую его особу.

Я подняла на уровень груди табличку. Он увидел, просиял и, я думаю, сразу понял, что я не просто шофер или курьер – не стоит недооценивать интеллектуальный уровень своих противников. Шоферши не носят таких сумочек, как я, таких туфель и камешков в ушках.

– Здравствуйте, – сказал мне господин Герхард Шмидт на чисто русском языке. Видимо, легенда, под которой он жил, оправдывала его знание великого и могучего.

– Добро пожаловать в Москву, – поприветствовала я его.

Нетребин не отдал мне своей сумки, хоть я и дернулась ее забрать, и вообще, встретив меня, немедленно приосанился и как бы даже помолодел. Старички определенного сорта – те, кто в былые времена не пропускал ни одной юбки – обычно при виде меня взбадривались, словно им кто-то невидимый делал инъекцию того лекарства бодрости, над которым Юрий Степанович некогда работал.

За незатейливым разговором: «Как долетели? Как погода?» – мы дошлепали до парковки.

Я думаю, Юрий Степанович по достоинству оценил мой «Туарег». Жителей тесной Европы особо впечатляет обилие джипов и других авто класса люкс на грязных и разбитых российских дорогах. Он с удовольствием забрался на переднее пассажирское сиденье, и мы вырулили с многоярусной стоянки.

От Нетребина-старшего попахивало чем-то затхлым. Примерно так же, но в своем роде, несло под конец жизни от моей бабули. То был запах старости.

Однако времени на то, чтобы рефлексировать и рассусоливать, у меня было немного, на все про все полтора дня: познакомиться, очаровать, выманить. И – покарать.

И поэтому я сразу взяла быка за рога:

– Я была заместителем Михаила Юрьевича. Я очень его любила, – сказала я со значением и выдержала паузу, чтобы он слегка переварил и осознал смысл моих слов о любви к его сыну. – Поэтому я решила сама встретить вас и сопровождать.

– Данке шен, – пробормотал старикан.

– Его супруга, – я постаралась вложить максимальное количество яда в слово «супруга», – очень взбудоражена смертью Миши. Она даже наняла специально частного детектива, который пытается выяснить, кто убийца. Вы же знаете, на полицию у нас в России надежд мало. Но от нанятого ею Шерлока Холмса – он совсем юный человечек и безо всякого опыта – тоже, насколько я понимаю, оказалось мало толка. В общем, убийца Миши до сих пор разгуливает на свободе, неузнанный и пока безнаказанный.

Юрий Степанович ехал молча и только вертел головой, разглядывая наших соседей по трафику и пейзажи по обеим сторонам Ленинградского шоссе. Интересно, если бы он знал, как переменится Россия за истекшие четверть века и каким бурными, богатыми на возможности окажутся эти времена, убежал бы он отсюда в перестроечном восемьдесят восьмом в подернутое ряской, стоячее европейское болото? Мне хотелось спросить: «Может, вы б лучше тогда остались – а, дедуля? И не потребовалось бы губить моих родителей?» Но ни о чем подобном я вопрошать не стала – зато мысли о безвременно погибших папе с мамой придали мне и силы, и злости.

– У меня с Мишей были особые отношения, – промолвила я. – Он вам рассказывал обо мне?

– Н-нет, – слегка изумленно откликнулся Нетребин-отец.

– А мне он о вас рассказывал, – загадочно обронила я.

– Что же, интересно? – полюбопытствовал мой пассажир.

– Вы ведь не просто его деловой партнер, не правда ли?

– А кто же я тогда, по-вашему? – насторожился Нетребин.

– Вы много помогали ему, и порой совершенно бескорыстно. Насколько я знаю, Миша только благодаря вам выучился за границей.

– Да, это так, – с важностью кивнул мой спутник.

Довольно быстро мы достигли Москвы и пересекли МКАД. Навстречу нам, на мосту, в шесть рядов пыхтела пробка.

– Вы помогали становлению его бизнеса, – продолжила я петь старичку дифирамбы, – и вы, во многом, наставляли, обучали Мишу, поддерживали его. Вы столько сделали для него, – пылко проговорила я, – что и родной отец столько не сделает!

При слове «отец» Нетребин явственно вздрогнул.

– И, вы знаете, – продолжала я с напором, – вы настолько похожи на него, вы так мне его напоминаете, что я, кажется, знаю, почему вы были с ним так ментально близки! Боже мой, герр Шмидт, да вы ведь, как он! Лишь слегка добавилось морщинок и седых волос – а в остальном, будто Миша снова вернулся ко мне! Вы знаете, я так его любила, и мне так его не хватает, что я готова говорить о Мишеньке буквально часами. И мне почему-то кажется, что в вашем лице я найду благодарного слушателя.

Я балансировала на тонкой грани: «я знаю, что вы знаете, что я знаю». Вроде бы я не утверждаю, что он отец, нет, я лишь давала понять, что я вроде бы знаю его тайну – а может, и нет. Нетребину-старшему некуда было деться из моей машины, и ему пришлось слушать и постепенно привыкать к мысли, что мне все известно.

А мы тем временем домчались уже до Третьего кольца и повернули налево. Здесь, как я и рассчитывала, началась тягучая пробка – чего еще ждать от Москвы в половине седьмого вечера!

– А во сколько состоятся похороны? – вклинился со своим вопросом Нетребин. – Будет ли отпевание?

– Наш Миша не был воцерковлен, – покачала я головой, – поэтому отпевания не предусмотрено. Похороны будут на Богородском кладбище. До того состоится формальная гражданская панихида – завтра, в морге медицинского института на Сеченова. Потом автобусы отвезут всех на кладбище, затем поминки в ресторане «Северный витязь». Я за вами заеду в гостиницу завтра, в девять, и мы отправимся вместе.

– Мне так неловко, что вы столько беспокоитесь.

– Ну что вы, мне очень, очень приятно сделать хотя бы малость для человека, к которому мой Миша был настолько близок.

И вдруг он спросил, весьма резко – я узнала бывшего доктора наук и профессора, которому, по должности, – пальца в рот не клади.

– Почему вы все стараетесь подчеркнуть мои особые с Михаилом отношения? Намекаете чуть ли не на какое-то мое с ним родство?


Алексей Данилов

Когда я прибыл в Шереметьево, внутренний мой голос стал отчего-то нашептывать мне: постой, не торопись, оглянись, будь осторожен. Долгий опыт свидетельствовал, что к подсказкам моего второго, темного, подсознательного «я» следует относиться внимательно. В конце концов именно благодаря ему я обычно и денежки зарабатываю. Поэтому я умерил пыл и с крытой стоянки по направлению к выходу из таможенной зоны шел чуть ли не как резидент на встречу с особо ценным агентом: постоянно держа в уме всех персон и все автомобили окрест. Ничего подозрительного или виденного ранее не было, однако я все равно не стал немедленно присоединяться к толпе встречающих, а решил переждать несколько минут в кафе рядом. Тем более самолет только что приземлился, и нужно было время, чтобы герр Шмидт прошел паспортный контроль и таможню.

И тут я понял, почему бунтовало мое второе «я» и как правильно я поступил, что решил маленько обождать. Потому что в толпу встречающих ввинтилась собственной персоной Микаэла Евдокимовна Сулимова. В руках она держала табличку с именем Шмидта – вероятно, того самого. Разумеется, не было ничего криминального, когда б она вдруг повстречала здесь, в аэропорту, меня. Мало ли что может делать столичный яппи в международном аэропорту родной Белокаменной! Но бороться с нею за почетное право отвезти Нетребина-старшего в отель мне совершенно не улыбалось. Я охотно готов был уступить эту позицию Микаэле.

А сам я постарался стать как можно менее заметным. Я нечасто прибегал к подобного рода трюку – но владеют им в принципе многие. Кроме экстрасенсов, еще профессиональные разведчики и топтуны. Ты вроде бы здесь, на месте – однако мысленно будто натягиваешь на себя шапку-невидимку. И (проверено) становишься практически не виден для окружающих. Тебя просто перестают замечать. Усилием воли ты как бы сливаешься с окружающим пейзажем.

Со своего наблюдательного пункта я видел, как Микаэла встретила седого господина с дорожной сумкой. Она попыталась взять у него багаж, но он не отдал и даже приосанился. Оба отправились по направлению к стоянке. Я пошел следом. Мне надо было успеть проследить, на чем они уедут, и поспешить за ними. Я не мог знать, что Микаэла замышляет, но полагал, что ничего хорошего от нее герру Шмидту ждать не приходилось.

Мне помогло, что женщина шла не спеша, приноравливаясь к старчески неторопливым движениям Нетребина. Я увидел, как она грузит его сумку в багажник стального «Туарега», запаркованного на втором уровне, а сам бросился к своей машине на уровень третий. В итоге за шлагбаум я успел выехать о