Сесилия Ахерн - Сто имен

Сто имен [One Hundred Names ru] 1478K, 244 с. (пер. Сумм) (Сесилия Ахерн)   (скачать) - Сесилия Ахерн

Сесилия Ахерн
Сто имен

Посвящается моему дяде Роберту Эллису (Хоппи) Мы любим тебя, мы тоскуем о тебе и с благодарностью вспоминаем тебя


Глава первая

Ее прозвали Могила: любой секрет, личная или просто конфиденциальная информация скрывались в ней навсегда. С ней можно было чувствовать себя в безопасности, с ней ты верил, что тебя не осудят, и даже если осудят, то молча, ты об этом никогда не узнаешь. И при крещении ей досталось идеально подходящее имя — на ее родном языке оно означает «постоянство и верность». Тем мучительнее было навещать ее в таком месте. Физически мучительно, не только душевно: Китти ощущала реальную боль в груди, точнее — в сердце. Боль появилась, едва она решилась на эту поездку, боль нарастала теперь, когда Китти добралась до места, боль стала невыносимой от сознания, что все это не сон и не учебная тревога. Жизнь как она есть. Жизнь, настигнутая недугом. Скоро она будет утрачена, захвачена смертью.

Китти медленно пробиралась лабиринтом частной больницы, преодолевала крутые лестницы, хотя могла бы подняться на лифте, намеренно сворачивала не в ту сторону, любезно пропускала всех вперед при малейшей возможности, особенно пациентов, передвигавшихся с черепашьей скоростью, опираясь на ходунки и влача за собой шест с капельницей. Она чувствовала на себе взгляды — видно же, человек в растерянности без толку кружится по коридорам. Китти с готовностью ответила бы всякому, кто окликнул бы ее, — все, что угодно, лишь бы оттянуть момент, когда придется войти в палату Констанс. Наконец все отсрочки исчерпались, она достигла тупика, полукруглой площадки с четырьмя дверями. Три двери были приоткрыты, из коридора можно было видеть пациентов и визитеров, но Китти не под силу оказалось заглянуть туда, да и зачем: и не присматриваясь к номерам палат, она догадалась, в какой именно лежит ее наставница и подруга. И была благодарна за последнюю отсрочку — закрытую дверь.

Китти постучала легонько, будто надеясь, что ей не откроют: она все сделала, приехала навестить — и не попала. Дело сделано, она свободна от всего, даже от вины. Та крошечная часть души, что еще не рассталась с логикой, напоминала, как глупа и дурна подобная надежда. Сердце билось глухо, подошвы заскрипели, когда Китти принялась переминаться с ноги на ногу. От больничного запаха ей делалось дурно. Ужасный запах. Накрыло волной дурноты, Китти глубоко вдохнула и взмолилась: верните мне умение владеть собой, верните то, что якобы дается человеку с годами, — и я сумею пережить эту минуту. Она все еще глядела себе под ноги и отсчитывала размеренные вдохи, когда дверь приоткрылась и Китти, так ни к чему и не приготовившись, оказалась лицом к лицу с медсестрой — и с Констанс, с тем, во что превратилась ее Констанс. Она заморгала, но почти сразу же сказала себе: нужно притворяться, Констанс не должна видеть, какое ошеломляющее впечатление производит на гостью. Китти попыталась что-то сказать — на ум ничего не приходило. Ничего забавного, ничего обыденного, вообще ничего, чтобы стоило сказать сейчас человеку, с которым крепко дружили десять лет.

— Впервые вижу — кто такая? — первой нашлась Констанс, французский акцент пробивался в ее речи и после тридцати с лишним лет жизни в Ирландии. Вопреки ее внешнему виду голос оставался сильным, надежным, подбадривающим — как всегда. — Вызовите охрану, пусть ее немедленно выведут.

Медсестра с улыбкой открыла пошире дверь и вернулась к пациентке.

— Я могу попозже зайти, — выдавила из себя наконец Китти. Она отвернулась, чтобы не смотреть на процедуру, но ее взгляд наткнулся на какие-то больничные атрибуты, и Китти сделала еще один полуоборот, отыскивая что-то нормальное, простое, повседневное, на что она могла бы смотреть, притворяясь, будто находится вовсе не в больнице, и нет этого запаха, и ее подруга не умирает.

— Я почти закончила. Осталось только температуру померить, — сказала сестра, засовывая кончик градусника в ухо Констанс.

Китти вновь отвела взгляд.

— Сядь тут, — позвала ее Констанс, указывая на стул возле кровати.

Китти не смела встретиться с ней взглядом. Да, это неприлично, однако ее глаза непрерывно косили, их словно магнитом притягивало то, что не напоминало о больных и болезни. Например, гостинцы, которые Китти принесла с собой.

— Вот тебе цветы. — И она поглядела по сторонам в поисках сосуда для букета. Констанс терпеть не могла цветы, она оставляла умирать в вазе любые приношения, которые несли ей, пытаясь улестить, извиниться или добавить красок ее офису. Китти прекрасно это знала и все же купила цветы, купила именно потому, что за ними стояла очередь — еще одна желанная задержка на пути.

— Ох ты! — сказала медсестра. — Что ж вас не предупредили, что с цветами в палату нельзя.

— А, хорошо, сейчас я их унесу. — Китти вскочила, с трудом скрывая облегчение, и рванулась к двери.

— Я заберу, — сказала сестра. — Оставлю в регистратуре, заберете с собой домой. Такой красивый букет, не пропадать же ему.

— Зато я кексы прихватила! — Китти вытащила упаковку из сумки.

Медсестра и Констанс снова переглянулись.

— Да вы что? И кексов нельзя?

— Шеф предпочитает, чтобы пациенты питались только больничной едой.

Китти протянула контрабанду сестре.

— Забирайте и их домой! — рассмеялась та, проверяя показатели градусника. — Все в порядке, — с улыбкой сообщила она Констанс, и эти две женщины обменялись понимающими улыбками, словно эти слова значили что-то совсем другое, ну конечно же, они имели какой-то другой смысл, чему тут быть в порядке? Рак пожирал Констанс, волосы после радиотерапии немного отросли, но торчали неровными прядями, под больничной рубашкой выступали ключицы, из обеих рук тянулись провода, трубки, а руки-то исхудавшие, в синяках от уколов и капельниц.

— Хорошо, я про кокаин под дном сумки не проговорилась, — сказала Китти, едва за сестрой захлопнулась дверь (та весело рассмеялась уже в коридоре). — Я помню, как ты не любишь цветы, но я растерялась. Чуть было не притащила золотой лак для ногтей, духи и зеркало — типа шутка.

— Вот и принесла бы. — Глаза Констанс все еще сверкали голубыми искрами, и если смотреть только в эти полные жизни глаза, истаявшее тело почти получается не замечать. Почти, но не совсем.

— Да нет, это вовсе не смешно.

— Я бы посмеялась.

— Принесу в следующий раз.

— Это уже будет не смешно. Шутку-то я слышала. Дорогая моя. — Она дотянулась до пальцев Китти и крепко сжала их поверх больничного покрывала. Китти старалась не смотреть на ее руки — тонкие, изболевшиеся. — Я так рада тебя видеть.

— Прости, что задержалась.

— Да уж, добиралась ты долго.

— Пробки… — начала было Китти, но шутка не шла с языка. Задержалась она не на час — на месяц с лишним.

Молчание. Затем Китти догадалась: ей предоставлена пауза, чтобы объяснить, отчего же не приходила раньше.

— Ненавижу больницы.

— Знаю. У тебя нозокомефобия, — ответила Констанс.

— Что это?

— Страх перед лечебными заведениями.

— Не знала, что для этого есть специальное слово.

— Слово есть для всего. У меня две недели нет стула, это, оказывается, «анизм».

— Об этом можно бы написать, — рассеянно сказала Китти.

— Ну уж нет. Работа моей прямой кишки останется тайной между мной, Бобом, тобой и той милой женщиной, которая ухаживает за моей попой.

— Не об этом — о больничной фобии. Это неплохой сюжет.

— Объясни почему.

— Допустим, я найду человека с такой фобией, и он тяжело болен, а лечиться не может.

— Дома будут лечить. Подумаешь, проблема!

— Или у женщины начались схватки, она шагает взад-вперед перед приемным покоем, но никак не заставит себя переступить порог.

— Родит в «скорой», или дома, или на улице. — Констанс пожала плечами. — Однажды я собирала материал о женщине, которая родила в укрытии во время войны в Косово. Она осталась одна, это был ее первенец. Их нашли через две недели, мать и ребенок были вполне здоровы и счастливы. В Африке женщины и вовсе рожают в поле и сразу же возвращаются к работе. У некоторых племен рожают танцуя. В западном мире с роженицами слишком носятся, все устроено неправильно. — Констанс пренебрежительно, с видом знатока, помахала рукой, хотя сама никогда не рожала. — Я писала об этом.

— Врач, который не в состоянии ходить на работу, — все еще не сдавалась Китти.

— Нелепость! Он потеряет лицензию.

Китти рассмеялась:

— Ты, как всегда, спуску не даешь! — Улыбка ее погасла, она впервые по-настоящему увидела пальцы Констанс на своей руке. — А как насчет эгоистичной женщины, которая никак не решится навестить больную подругу?

— Но ты же пришла, и я очень рада тебя видеть.

Китти сглотнула:

— Ты ничего не сказала об этом.

— О чем?

— Ты знаешь, о чем.

— Не знала, готова ли ты это обсуждать.

— По правде говоря, нет.

— Вот видишь.

Они помолчали.

— Меня полощут в газетах, на радио — везде, — решилась наконец Китти.

— Я здесь не получаю газет.

Китти притворилась, будто не замечает стопку на подоконнике.

— Куда бы я ни пошла, все смотрят на меня, тычут пальцами, словно я прокаженная.

— Оборотная сторона популярности. Ты же телезвезда.

— Я не телезвезда. Я — идиотка, осрамившаяся на телевидении. Есть разница, а?

Констанс молча пожала плечами, словно разница не так уж и велика.

— Ты не советовала мне идти на телевидение. Скажи теперь: «Я же тебя предупреждала» — и покончим с этим.

— Я никогда так не говорю. От подобных слов никакого толку. — И Констанс снова пожала плечами, ее фирменный жест.

Китти выпустила пальцы Констанс и тихо спросила:

— Работа все еще за мной?

— Пит не поговорил с тобой? — Похоже, Констанс рассердилась на ответственного редактора.

— Говорил. Но мне надо услышать это от тебя. Мне важно услышать это от тебя.

— «Etcetera»[1] по-прежнему желает видеть тебя в своем штате, — без колебаний ответила Констанс.

— Спасибо! — шепнула Китти.

— Я поддержала твое желание работать на телевидении, потому что знаю: ты хороший репортер, а можешь стать великим. У всех бывают ошибки, у кого-то больше, у кого-то меньше, но никто не безгрешен. И когда такое случается, надо использовать этот опыт, чтобы стать лучшим репортером, а главное, лучшим человеком. Помнишь, какой сюжет ты предложила мне, когда явилась на собеседование десять лет тому назад?

Китти рассмеялась, но ее передернуло.

— Нет, — солгала она.

— Конечно же, помнишь. Ладно, раз ты не хочешь сказать, скажу я: я спросила, если бы тебе прямо сейчас предложили написать статью о чем угодно, какой сюжет ты бы выбрала.

— Не надо, Констанс! Все я помню! — Китти сильно покраснела.

— А ты ответила, — продолжала Констанс, будто ее и не перебивали, — что слышала о гусенице, которая не смогла превратиться в бабочку.

— Да помню я, помню.

— И ты бы хотела узнать, как чувствует себя тот, кого лишили такого чуда. Ты хотела понять, что чувствует гусеница, если у нее на глазах сестры превращаются в бабочек, а она знает, что с ней этого никогда не случится. Собеседование проходило в день президентских выборов в США, в тот самый день затонул круизный лайнер с четырьмя с половиной тысячами пассажиров на борту. Из двенадцати кандидатов, явившихся к нам в тот день, ты единственная не заговорила о политике и о лайнере и не выразила желания провести день с Нельсоном Манделой. Тебя интересовала только эта бедняжка гусеница.

Невольно Китти улыбнулась:

— Да, я пришла к тебе прямиком из университета. Травка еще не выветрилась из организма.

— Нет, — прошептала Констанс, снова беря Китти за руку. — На том собеседовании ты сумела убедить меня: ты не боишься летать, ты боишься, что тебе не дано будет оторваться от земли.

Китти с трудом сглотнула, подступили слезы. Она так и не взлетела, и уж теперь — вряд ли.

— Некоторые считают, что нельзя действовать под влиянием страха, но если человек не боится, так в чем риск и вызов? Лучшие свои работы я делала, когда признавала свой страх и бросала себе вызов. И вот я увидела молоденькую девушку, страшившуюся, что не полетит, и сразу подумала: «Ага, наш человек!» Потому что в этом суть «Etcetera». Да, мы пишем о политике, но мы пишем о людях в политике, нас интересует их эмоциональный опыт, не только действия, но причины этих действий. Что с ними было в жизни, откуда берется их вера, откуда чувства. И о диетах мы пишем, но не о экологически чистых продуктах и цельных злаках: нам важно кто и важно почему. Люди, их чувства, их переживания. Пусть продадим меньше, но значим мы больше, — это, конечно, мое личное мнение. «Etcetera» не перестанет публиковать тебя, Китти, до тех пор, пока ты будешь писать то, во что веришь. Ни в коем случае не пиши по чужой подсказке, если тебе станут говорить: вот, мол, отличный сюжет. Никто не знает заранее, что люди захотят прочесть, услышать или увидеть, читатели и сами этого не знают, сперва прочтут, потом решат. В том-то и суть: создается нечто оригинальное. Надо искать новое, а не перемешать старое и скормить потребителю. — Констанс иронически приподняла брови.

— Сюжет был мой, — негромко возразила Китти. — Некого винить, кроме самой себя.

— В каждом сюжете еще много людей участвует, кроме автора. Сама знаешь: если бы ты с этим пришла ко мне, я бы за это не взялась. А если бы даже — гипотетически — взялась, я бы успела остановить это, пока не стало слишком поздно. Тревожных сигналов хватало, и кто-нибудь из начальства мог бы обратить на это внимание, но раз ты решила взять всю вину на себя, так задай себе вопрос: почему тебе так сильно хотелось раскрыть именно этот сюжет? — Констанс примолкла, и Китти подумала, не ждет ли она немедленного ответа, но Констанс просто собиралась с силами. Через минуту она продолжала: — Однажды я брала интервью у одного человека, и мои вопросы почему-то его веселили, чем дальше, тем больше. Когда я спросила его, в чем дело, он ответил: вопросы гораздо больше говорят об интервьюере, чем об интервьюируемом. В этой беседе он куда больше выяснил обо мне, чем я о нем. Мне это показалось интересным, и тот человек был прав, по крайней мере в том случае. С тех пор я часто думаю, что выбор темы больше говорит об авторе, чем о самой теме. На факультете журналистики нас учат отстраняться от сюжета и сохранять объективность, но зачастую приходится погружаться в сюжет, чтобы понять, сблизиться, помочь читателям и зрителям проникнуться этой историей, иначе в ней не будет души — такой текст мог бы сочинить и робот. И при этом не впихивать в сюжет свою позицию. Об этом я тоже немало думала, Китти. Не люблю, когда журналист использует сюжет как повод изложить свое мнение. Какое нам дело, что думает отдельный человек? Вот народ или все женщины, все мужчины — это мне интересно. Но понимание должно присутствовать в каждом абзаце текста, чтобы читатель ощущал чувство за твоими словами.

Китти предпочла бы не вникать в то, что говорит о ней выбор этой темы. Она бы предпочла вообще не говорить и не думать о том сюжете, вот только на ее канал подали в суд и ей самой в ближайшие дни предстояло отвечать по иску о клевете. Голова уже распухла, Китти устала думать об одном и том же, устала перебирать, как же это могло случиться, но внезапно нахлынула потребность в исповеди, потребность попросить прощения за все, что она натворила, — только так ей удастся вернуть себе чувство собственного достоинства.

— Я должна кое в чем признаться.

— Обожаю слушать признания.

— Когда ты приняла меня на работу, я была в таком восторге! И первым делом решила написать ту самую историю про гусеницу.

— Вот как?

— Конечно, я не могла взять интервью у гусеницы, но этот образ послужил бы затравкой для рассказа о людях, которые хотят летать, но не могут. О том, что такое — чувствовать, что ты прикован к земле, крылья обрезаны. — Китти посмотрела на Констанс: тело, почти сливающееся с больничной постелью, огромные глаза, и чуть не разрыдалась. Она знала, Констанс понимает ее с полуслова. — Я взялась за расследование… Прости! — Китти зажала рукой рот, пытаясь сдержаться, и все же слезы хлынули. — Выяснилось, что я ошибалась. Эта гусеница, про которую я говорила, которая живет на олеандре, она все-таки потом летает. Она превращается не в бабочку, а в мотылька. — Глупо плакать, но ведь не о гусенице она рыдает, о себе: в тот раз, как и в этот, сюжет выскользнул у нее из рук, но теперь последствия ее упущения катастрофические. — Меня отстранили от эфира.

— Тебе же на пользу. Будешь снова рассказывать свои сюжеты, когда все уляжется.

— Нет у меня больше сюжетов. Я все время боюсь снова провраться.

— Больше такого не случится, Китти. Знаешь, чтобы раскрыть сюжет, чтобы найти истину, как я говорю, не нужно отправляться боевым строем, паля из всех орудий и обличая ложь. И не всегда истина — открытие всемирного значения. Просто доберись до настоящего, до сути.

Китти закивала, шмыгнула носом.

— Прости, я не за тем шла, чтобы говорить о себе. Мне так жаль. — Она подалась вперед, сидя на стуле, уронила голову на постель, стыдясь смотреть Констанс в глаза, стыдясь самой себя: ее подруга тяжело больна, ей хватает о чем беспокоиться, а она и в больничную палату свою ерунду притащила!

— Тшш, — шепнула Констанс, ласково проводя рукой по волосам Китти. — Такая концовка мне еще больше нравится. Значит, бедная гусеница все-таки поднимется в воздух.

Китти подняла голову и увидела, какое измученное у Констанс лицо.

— Ты как? Позвать сестру?

— Нет-нет. Иногда находит, — ответила Констанс. Веки ее отяжелели, накрыли глаза. — Немножко посплю и снова буду в порядке. Ты не уходи, нам еще о многом нужно поговорить. Например, о Глене. — Она с усилием улыбнулась.

Китти кое-как улыбнулась в ответ.

— Спи, — шепнула она. — Я тут рядом посижу.

Констанс всегда умела читать по лицу Китти, любую ее ложь угадывала в тот же миг.

— Не беда, он не особо мне нравился.

И ее веки сомкнулись.


Китти присела на подоконник в палате, смотрела, как проходят внизу люди, прикидывала, каким путем возвращаться домой, чтобы никому не попадаться на глаза. Звуки французской речи вывели ее из транса, она оглянулась в изумлении: Констанс только ругалась на родном языке, сверх того за десять лет знакомства Китти не слышала от нее ни одного французского слова.

— Что ты сказала?

Констанс не сразу переключилась. Откашлялась, собралась с мыслями.

— Ты была где-то далеко.

— Думала о том о сем.

— Я давно хотела тебя спросить… — Китти вернулась на стул возле постели Констанс.

— О чем? Почему у нас с Бобом нет детей? — Констанс приподнялась и взяла поильник, выпила глоток через соломинку.

— Это понятно: у тебя и растения засыхают на корню, что бы ты с ребенком делала? Нет, я хотела спросить, попадался ли тебе сюжет, о котором ты бы хотела написать, но по той или иной причине так и не написала?

Констанс сразу же загорелась.

— Отличный вопрос! И кстати, это само по себе — сюжет. — Она внимательно посмотрела на Китти. — Расспросить старых писателей о тех сюжетах, которые ускользнули? А? Что скажешь? Я поговорю насчет этого с Питером. Или обратиться к авторам, которые уже отошли от дел, попросить написать для журнала тот рассказ, который они так и не написали. Ойсин О’Келли, Оливия Уоллес — дать им возможность рассказать свою историю. Можно сделать отдельный выпуск.

— Ты хоть иногда тормозишь? — невольно рассмеялась Китти.

Послышался негромкий стук в дверь, вошел Боб, муж Констанс. Вид у него был усталый, но при виде жены в глазах загорелся теплый огонек.

— Привет, дорогая. Китти, и тебе привет. Хорошо, что ты с нами.

— Пробки, — тупо повторила Китти.

— Знаю, как оно бывает, — улыбнулся он и, подойдя вплотную, поцеловал Китти в макушку. — Меня тоже порой что-то задерживает, но лучше поздно, чем никогда. — Он оглянулся на Констанс, та гримасничала, напряженно размышляя. — Пытаешься сходить по большому, любовь моя?

Констанс рассмеялась:

— Китти спросила меня, какую историю я всегда хотела написать, но так и не написала.

— Вот оно что. Не заставляй ее думать, доктора не велят, — усмехнулся Боб. — Но это хороший вопрос. Дай угадаю: это когда в Антарктиде разлилась нефть и ты взяла эксклюзивное интервью у пингвина-очевидца?

— Не брала я интервью у пингвина! — рассмеялась Констанс и тут же передернулась от боли.

Китти занервничала, но Боб привычно продолжал, будто ничего не заметив:

— Значит, это был кит. Кит-очевидец. Готовый рассказать каждому, кто до него доберется, обо всем, что он видел.

— Капитан! Я собиралась взять интервью у капитана корабля! — огрызнулась Констанс, но явно любя.

— Почему же не взяла? — спросила Китти, любуясь супругами.

— Рейс задержали, — ответила она, оправляя простыни.

— Паспорт не смогла найти, — выдал жену Боб. — Ты же знаешь, на что похожа наша квартира. Там можно спрятать «Свитки Мертвого моря»[2], и мы никогда об этом не узнаем. С тех пор паспорта хранятся в тостере, чтоб больше не терялись. В общем, она осталась дома, а с капитаном поговорил другой корреспондент, не будем называть его имени. — Обернувшись к Китти, Боб шепнул ей: — Дэн Каммингс.

— О, ты меня прикончил, я умираю! — простонала Констанс и драматически откинулась на подушку.

Китти закрыла лицо руками: почему-то ей казалось невозможным рассмеяться.

— Ага, теперь мы от нее избавились! — поддел Боб. — Так каков же твой ответ, милая? Очень хочется знать!

— Ты и правда не знаешь? — спросила Китти у Боба.

Он покачал головой, пожал плечами, и вместе они стали наблюдать за тем, как Констанс размышляет, — зрелище и впрямь забавное.

— Ах, — воскликнула она вдруг, и взгляд ее оживился. — Вспомнила! Эта идея пришла мне в голову не так уж давно, в прошлом году, перед тем как… Это скорее эксперимент, но тут, в больнице, я частенько вспоминаю о нем.

Китти придвинулась ближе, чтобы не пропустить ни слова.

Констанс откровенно наслаждалась их нетерпением.

— Наверное, это одна из лучших моих идей.

Китти аж застонала.

— Вот что: папка у нас дома, в моем кабинете. Тереза впустит тебя, если сумеет оторваться от Джереми Кайла[3]. Ищи на букву «И» — «Имена». Принесешь мне папку, тогда и расскажу, что к чему.

— Нет! — засмеялась Китти. — Ты же знаешь, я не умею ждать. Расскажи сейчас.

— Расскажи тебе сейчас — и ты больше не придешь.

— Приду, честное слово.

Констанс усмехнулась:

— Нет, условие будет такое: принеси папку, и я расскажу.

— Уговор.

На том они пожали друг другу руки.


Глава вторая

По тихим боковым улочкам (крыса, пробирающаяся сточными канавами) Китти ехала на велосипеде домой, чувствуя, как убывают силы. Сначала эйфория после встречи с подругой, потом вернулась реальность — все, что случилось с Констанс и что случилось с ней самой, — и надежда угасла.

«Тридцать минут» — телешоу, пригласившее Китти год тому назад, ее великий прорыв, ее погибель, — насчитывало около полумиллиона зрителей. Прекрасно для страны с населением пять миллионов человек, но вряд ли Китти превратилась бы в новую Кэти Курик[4]. Теперь, после катастрофического провала, ее отстранили от эфира и вызвали в суд по обвинению в клевете. Сюжет вышел в эфир четыре месяца назад, в январе, но шум в прессе поднялся именно теперь, когда оставался день или два до суда. Заголовки газет кричали о ней — лицо Китти, ее злополучный промах стали известны куда более чем полумиллиону человек.

Разумеется, публика быстро обо всем забудет, но пострадала профессиональная репутация, карьера уничтожена. Спасибо еще, что «Etcetera» — журнал, основателем которого и бессменным руководителем была Констанс, — сохранил за ней место. Да и то благодаря одной лишь Констанс. Больше у Китти сторонников не имелось, и хотя Боб, заместитель главного редактора, оставался вроде бы ее другом, Китти не знала, удержится ли на работе, когда Констанс уже не сможет ее поддержать. Страшно было представить себе жизнь без Констанс, а профессиональную жизнь без нее — и вовсе невозможно. Констанс всегда была рядом, она пестовала молодую журналистку, направляла ее, давала советы и предоставляла свободу искать свой голос, принимать собственные решения. Это значило, что любой успех принадлежит самой Китти, но также — это она осознала только сейчас, — что ее, и только ее, подпись будет стоять под каждой ошибкой. И вот к чему это привело.

Телефон вновь завибрировал в кармане, но Китти за неделю уже привыкла не отвечать на звонки. Как только стало известно, что дело передано в суд, журналисты обзвонились, люди, которых она принимала за друзей, чуть ли не шантажировали Китти, чтобы раздобыть матерьялец. Тактика у каждого своя, одни сразу же требовали ответа, другие взывали к чувству товарищества: «Сама знаешь, Китти, на меня давят. Начальству известно, что мы с тобой дружим, от меня требуют информации». Или вдруг как с неба свалятся, пригласят на ужин, в бар, на юбилей родителей, на дедушкино восьмидесятипятилетие, ни словом при этом не обмолвившись об истинной своей цели. Ни с кем из этих умников Китти не стала ни встречаться, ни разговаривать, она потихоньку усваивала урок и вычеркивала одно имя за другим из списка тех, кого привыкла поздравлять с Рождеством. Один только человек до сих пор не звонил — Стив, действительно близкий друг. Они вместе учились на факультете журналистики и приятельствовали с тех самых пор. Стив мечтал сделаться спортивным обозревателем, но добился лишь возможности расписывать частную жизнь футболистов для таблоидов. Это он посоветовал Китти сходить на собеседование в «Etcetera» — почитал журнал в приемной врача после единственной в их жизни эскапады, с тех пор оба твердо знали, что предназначены быть друзьями, и только друзьями. Мысль о Стиве мистически совпала с упорными гудками телефона, и наступило прозрение: Китти спустила ноги с педалей и полезла за телефоном. Да, это Стив. Может быть, не отвечать? Она уже и в нем сомневалась. Эта история все перевернула вверх дном, неизвестно, кому еще можно доверять, кому не стоит. И все же она ответила.

— Без комментариев! — рявкнула в трубку.

— Прошу прощения?

— Я сказала: без комментариев. Передай своему боссу, что я не ответила на звонок, что мы поссорились, да мы сейчас и поссоримся — поверить не могу, что ты посмел позвонить мне, так злоупотребить дружбой!

— Обкурилась, что ли?

— Что? Нет, конечно. Погоди, про меня что, теперь говорят, что я наркоша? Если так, я…

— Китти, заткнись. Хорошо, я передам боссу, что Китти Логан, про которую он, кстати говоря, и слыхом не слыхивал, не желает комментировать новую модную линию Виктории Бекхэм. Потому что пишу я именно об этом. Не о матче «Карлоу» с «Монэгэном» на звание чемпиона, хотя это потрясающе, «Карлоу» вернулся в финал Ирландии впервые с тридцать шестого года, а «Монэгэн» не добрался до финала с тридцатого, но всем наплевать! Во всяком случае, в моей редакции всем наплевать. Нам важно одно: эта новая линия «в глаз» или «пас», «супер» или «глупер» — два еще не избитых антонима в рифму, вот что я должен придумать и никак из себя не выжму.

На том Стив оборвал свой монолог, и Китти, не удержавшись, рассмеялась. Впервые за неделю расхохоталась от души.

— Рад, что хоть одному из нас весело.

— Я думала, тебе разрешают писать только о футболе.

— Виктория — жена Дэвида Бекхэма, так что по их понятиям это относится к футболу. Но я звоню не затем, чтобы просить помощи с этим идиотским заголовком. Хотел убедиться, что ты не гниешь у себя в квартире.

— В основном гнию, но выбралась повидать Констанс. Теперь еду обратно, продолжу гнить с того места, на котором остановилась.

— Отлично, увидимся. Да, Китти, — он заговорил серьезно, — привези моющее средство и большую губку.

В желудке неприятно заурчало.

«Сука-журналюга», — прочла Китти надпись, сделанную на двери краской из пульверизатора, когда добралась с велосипедом до верхней площадки. Квартира-студия располагалась в Фейрвью, недалеко от центра, — можно добраться на велосипеде или даже пешком, а благодаря тому, что внизу работала химчистка, квартплата была не так уж высока.

— Ты бы переехала, — посоветовал Стив, опускаясь рядом с ней на колени и принимаясь скрести дверь.

— Не могу. Другую квартиру я не потяну. Или ты знаешь подходящее помещение над химчисткой?

— Химчистка — обязательное условие?

— Стоит мне открыть окно днем или ночью, меня обдает запахом тетрахлорэтилена, он же тетрахлорэтин, он же перхлорэтилен, известный так же как ПХЭ. Слыхал о таком?

Стив покачал головой и добавил отбеливателя.

— Им чистят одежду, снимают жирные пятна с металла. ВОЗ включила его в список вероятных канцерогенов. Тесты показали, что кратковременное — до восьми часов — пребывание в атмосфере с пропорцией семьсот тысяч микрограммов ПХЭ на кубический метр воздуха вызывает расстройство нервной системы, проявляющееся в головокружении, сонливости, головной боли, дурноте и потере координации. Красное так сразу не отмоешь, верно?

— Давай ты зеленое, а я займусь красным.

Они поменялись местами.

— Концентрация в триста пятьдесят тысяч микрограммов на кубометр через четыре часа начинает действовать на зрительный нерв. — Китти окунула губку в ведро с водой и продолжала оттирать дверь. — У работников химчистки со временем обнаруживаются изменения биохимического состава мочи и крови. А поскольку испарения ПХЭ проходят через стены и потолки, обследование четырнадцати взрослых человек, живущих рядом с химчистками, обнаружило более низкие результаты поведенческих тестов, чем в контрольной группе.

— Так вот что с тобой неладно. Судя по словесному поносу, ты разрабатывала этот сюжет о ПХЭ.

— Не совсем. Я собрала данные, потом сообщила владельцу дома, он же хозяин химчистки, что собираюсь об этом писать и что материал о воздействии ПХЭ на нервную систему непременно попадет в руки и окрестных жителей, и его работников. В результате он снизил мне квартплату на сто евро.

Стив как-то странно глянул на нее:

— Почему же он попросту не сдал квартиру кому-нибудь еще?

— Я предупредила, что поставлю в известность любого потенциального арендатора, которого ему удастся найти. Он сдался.

— Ну ты и… — Стив покачал головой.

— Пройдоха? — усмехнулась она.

— Скорее сука-журналюга, — сказал он. — Не стоило и оттирать, они правы.

Он все смотрел на нее так, словно впервые увидел.

— Да ведь это они травят меня ПХЭ, а не я их!

— Переезжай.

— Не по карману.

— Китти, нельзя вот так направо-налево запугивать людей. Нельзя использовать свою профессию, чтобы получать то, чего захотелось. Это шантаж.

— О-о! — сердито протянула она, швырнула губку в ведро с водой и отворила дверь.

Дверь она так и оставила открытой, присела за кухонный стол, дожидаясь Стива. Надкусила кекс, который пришлось забрать из больницы домой. Стив вошел и прикрыл за собой дверь, но остался стоять.

— Хочешь о чем-то поговорить, Стив?

— Я зашел посмотреть, как ты себя чувствуешь перед судом, но чем больше ты болтаешь, тем больше я за тебя тревожусь.

Кекс во рту превратился в песок. Китти поспешно его проглотила. И вот оно:

— Ты обвинила учителя физкультуры с безупречной репутацией, женатого, отца маленьких детей, в том, что он сексуально домогался двух учениц и стал отцом внебрачного ребенка. Обвинила его по телевидению, на всю страну. И это оказалось неправдой.

Китти уставилась на друга, глаза горели от непролитых слез, сердце щемило. Да, она много чего натворила, она допустила непростительную ошибку, но дает ли это ему право так безжалостно обличать ее?

— Я знаю все это. Знаю, что я наделала, — сказала она твердо, хотя особой уверенности и не чувствовала.

— И ты сожалеешь об этом?

— Еще как сожалею, черт побери! — взорвалась Китти. — Моя карьера рухнула. Никто больше не возьмет меня на работу. Это обойдется моему каналу в кругленькую сумму, если истец выиграет дело, а он, скорее всего, выиграет, не говоря уж о судебных издержках и об уроне их репутации. Со мной покончено. — Китти полностью утратила власть над собой и видела, что ее обычно спокойный приятель на этот раз с трудом сдерживается.

— Об этом я и говорю, Китти.

— О чем об этом?

— Твой тон. Ты так… так небрежна.

— Небрежна? Я в ужасе, Стив.

— Ты боишься за себя. За «тележурналистку Кэтрин Логан», — пальцами он обозначил кавычки.

— Не только. — Она с трудом сглотнула. — Насчет работы в «Etcetera» я тоже не уверена. Все поставлено на карту, Стив.

Он невесело засмеялся:

— Об этом я и говорю. Вот ты опять. Только и слышно: погибло твое имя, твоя репутация, твоя карьера. И тут же ты рассказываешь мне, как шантажировала домовладельца. Ты изменилась, Китти. — Он перестал расхаживать по кухне и посмотрел ей прямо в глаза. — Весь прошлый год я думал, что с тобой творится?

— Целый год? По-моему, ты преувеличиваешь, — с тревогой отозвалась она. — О’кей, я выпустила непроверенный сюжет, а что до квартиры? Это же безобидная проделка! Постой-ка, а кто притворился, будто у него в бургере обнаружился лобковый волос, и все затем, чтобы получить второй бургер бесплатно? И ведь ты его получил. Бедняга менеджер, ты осрамил его в присутствии других клиентов.

— Мне было восемнадцать, — негромко возразил он. — А тебе уже тридцать два.

— Тридцать три. Ты пропустил мой день рождения, — по-детски возразила она. — Да, я такая. Во всем вижу сюжеты.

— И используешь эти сюжеты во зло?

— Стив!

— Раньше ты умела находить сюжеты, Китти! Умела писать. Тебе важно было рассказать интересную историю, а не подставить человека или добиться своего.

— Прости, а я и не знала, что твоя заметка о новой модной линии Виктории Бекхэм призвана изменить наш мир! — парировала она.

— Что я пытаюсь тебе сказать: мне нравилось читать твои статьи, нравилось тебя слушать. А теперь ты попросту…

— Что я теперь? — переспросила она, и слезы хлынули.

— Не важно.

— Нет уж, пожалуйста, скажи мне, что я такое, я ведь только это и слышу на каждом новостном канале, читаю на сайтах, на моей собственной двери это пишут каждый день всю неделю, и пусть теперь лучший друг скажет мне это в глаза, только этого мне и не хватало! — Она уже орала в голос.

Он вздохнул и отвернулся.

Повисло молчание.

— Как это исправить, Стив? — спросила она наконец. — Что сделать, чтобы ты, чтобы все на свете простили меня?

— Ты с ним поговорила?

— С кем? С Колином Мерфи? Нет, нам предстоит встретиться в суде. Если я попытаюсь с ним заговорить, только хуже наделаю. Мы принесли ему извинения в начале передачи, когда выяснилось, что не он — отец ребенка. Посвятили ему часть времени от нового шоу.

— Думаешь, от этого ему стало легче?

Китти пожала плечами.

— Китти, если бы ты обошлась со мной так, как с ним, я бы граффити на двери не ограничился. Я бы, наверное, тебя убил, — сурово произнес он.

Глаза ее расширились.

— Стив, ты меня пугаешь!

— Ты все никак не поймешь, Китти! Речь не о твоей карьере и не о твоей репутации. Вообще не о тебе. Подумай о нем.

— Я не знаю, что делать. — Она все еще сопротивлялась. — Может быть, если бы я сумела объяснить, как это вышло… Те две женщины были так убедительны, Стив! Их рассказы во многом совпали, даты, время, все выглядело так… достоверно. И ведь я копала, Стив, поверь мне, копала очень тщательно. Я же не кинулась с этим сразу в эфир. Я возилась полгода. Продюсер поддержал идею, редактор поддержал, я же не одна этим занималась. И передача была не только о нем. Ты ее видел? О том, что в Ирландии множество педофилов и сексуальных маньяков, которые ухитряются получить работу в школе или в другой профессии, где имеют доступ к детям, хотя были уличены в развратных действиях по отношению к своим подопечным.

— Другие, но не этот человек. Он ни в чем не виновен.

— О’кей, он не виновен! — сердито сказала она. — Тут я ошиблась. Но весь остальной мой материал оказался без изъяна! Не к чему придраться, как ни старались.

— Точность — твоя работа. Нечем тут хвалиться.

— Любой в нашей студии попался бы точно так же! Просто это письмо было адресовано мне.

— Не случайно: эти женщины подставили тебя, использовали тебя, чтобы подставить его. Ты искала сенсации, они знали, что ты не упустишь такой сюжет, свой момент славы.

— Я готовила эту передачу вовсе не ради «момента славы».

— Разве? В жизни не видел тебя такой взбудораженной, как в тот день, когда ты заполучила работу в студии. А ведь ты готовила передачу о чае! Попроси тебя Констанс написать о чае, ты бы послала ее в болото. Но телевидение для тебя наркотик.

Она попыталась сделать вид, будто Стив не прав. Но что толку? Он угадал. В передаче «Тридцать минут» всегда был гвоздь, основной сюжет, журналистское расследование, и каждый мечтал приняться за него. Остальные элементы передач — менее значимые, местного уровня, ничего сверхъестественного. Для начала Китти велели разобраться, почему клиенты предпочитают тот или иной сорт чая. Она обегала чайные фабрики, провела съемки в чайных отделах супермаркетов, посещала утренние чаепития и в итоге пришла к выводу, что большинство людей попросту пьют тот же чай, который пили их родители. Семейная традиция. Выпуск длился четыре минуты пятьдесят секунд, но Китти казалось — она сотворила шедевр. Четыре месяца спустя она получила письмо, адресованное лично ей двумя женщинами, выдвинувшими обвинение против Колина Мерфи, и Китти сразу же страстно поверила им, она работала с ними и помогла подготовить передачу. Безумное возбуждение, накаленная обстановка телестудии, ее шанс перейти от безвредных сладеньких историй к настоящему делу, — она погналась за правдой, а в результате поверила в ложь, повторила эту ложь, испортила человеку жизнь.

Стив огляделся, как будто что-то искал.

— Что ты высматриваешь? — совсем уже обессилев, спросила Китти.

— А где Глен?

— На работе.

— Кофеварку он обычно берет с собой?

Китти глянула на кухонный шкафчик, не очень-то соображая, что к чему, но тут их разговор прервал звонок.

— Это мама. Черт!

— Когда ты ей последний раз звонила?

Снова ком в горле. Китти обреченно покачала головой.

— Бери трубку! — приказал Стив.

Не сдвинется с места, пока она не ответит.

— Алллло! — демонстративно протянула она, и тут Стив наконец развернулся к двери.

— Кэтрин, это ты?

— Да, это я.

— Ох, Кэтрин! — Мать зарыдала прямо в трубку. — Кэтрин, Кэтрин, что ж это такое!

Китти с трудом разбирала слова.

— Мама, что случилось? — Китти даже села, страшась услышать самое худшее. — Папа? Кто-то заболел?

— Ох, Кэтрин! — всхлипывала мать. — Я этого больше не выдержу. Нам всем так стыдно за тебя. Как ты могла? Как ты могла так поступить с этим человеком?

Китти уселась поудобнее и приготовилась слушать выговор до конца. И только тут она заметила, что пропал и плазменный телевизор Глена, а когда она встала и подошла к шкафу, в нем не обнаружилось и мужской одежды.


Глава третья

Через неделю — то была самая долгая неделя в ее жизни — Китти проснулась среди ночи, и ее прошиб пот. Приснился кошмар настолько жуткий, что вышвырнул ее из сна и оставил лежать среди перепутанных простыней, сердце отчаянно билось. Ей страшно было даже поглядеть по сторонам, но когда кошмар отступил, Китти собралась с духом и села в постели. Дышать невозможно. Она распахнула окно спальни и глубокими глотками стала пить ночной воздух, но вместе с ним в легкие проникли испарения от круглосуточно трудившейся химчистки. Китти закашлялась, захлопнула окно и направилась к холодильнику. Она постояла голышом перед открытой дверью, сбивая жар. Она не была готова к тому, что ждало ее утром. Совершенно не сумела к этому подготовиться.

«Репутации Колина Мерфи был нанесен непоправимый ущерб, его жизнь полностью переменилась, он вынужден был покинуть свой дом и район проживания из-за выпуска передачи „Тридцать минут“ от десятого января. Кэтрин Логан подстерегла мистера Мерфи возле его места работы и обвинила в сексуальных домогательствах по отношению к двум девушкам и в тайном отцовстве. Хотя мистер Мерфи решительно отрицал все обвинения и неоднократно предлагал пройти тест ДНК, программу выпустили в эфир. Безответственные и непрофессиональные действия Кэтрин Логан, Донала Смита и Пола Монтгомери самым неблагоприятным образом отразились на мистере Мерфи».

Кэтрин сидела в суде рядом с продюсером «Тридцати минут» Полом и редактором Доналом. Зачитывался многостраничный приговор, итогом которого будет требование четырехсот тысяч евро компенсации и издержек. С каждым словом, с каждым обвинением Китти проникалась все более лютой ненавистью к самой себе. Зал битком набит: Колин Мерфи с семьей — с женой, родителями, сестрами — и друзья, и соседи, тоже явились поддержать его, сверлили взглядами спину «суки-журналюги». Китти ощущала сгущавшийся гнев, ненависть, но острее всего — боль Колина Мерфи. Он сидел, низко опустив голову, уткнувшись подбородком в грудь, не отрывая взгляда от пола. Вид у него был — словно годами не высыпался.

Команда «Тридцати минут» и их юристы вышли из зала, ловко протискиваясь сквозь толпу репортеров с фотокамерами — среди них были и люди с их собственного канала, но они тоже тыкали камеры Китти в лицо так, словно она — преступник из тех, кого регулярно показывают в судебной хронике. Коллеги-мужчины шагали так быстро, что Китти едва поспевала за ними, а переходить на бег не хотела. Смешно тревожиться о том, как бы не вывихнуть ногу, после того как наделала столько ошибок, привела их всех сюда, на скамью подсудимых, и все же остатками здравого рассудка Китти цеплялась за простую задачу: пережить эту минуту. Она смотрела под ноги, потом решила, что так у нее слишком виноватый вид, и вздернула подбородок. «Выше голову, прими наказание и иди дальше!» — твердила она себе, стараясь подавить слезы.

Вспышки слепили, пришлось снова опустить взгляд. Путь тянется бесконечно, она словно бы разучилась ходить, это какое-то сложное механическое движение, каждый шаг дается с усилием. Ставим одну ногу перед другой, левую руку выносим вперед одновременно с правой стопой, только так, не иначе. Ни в коем случае не улыбаться, но и подавленной выглядеть нельзя, нельзя выглядеть виноватой. Ее же снимают, это навсегда, эти кадры будут сегодня снова и снова прокручивать по разным каналам, они навеки поселятся в архиве, и такие же, как она сама, ретивые репортеры при случае вновь откопают эти улики, — она знала, она сама всю жизнь занималась тем же самым. Нельзя показаться равнодушной, нельзя смотреть виновато. Не все телезрители прислушиваются к комментарию, но все смотрят картинки. Нужно придать себе вид человека невиноватого, но сожалеющего о допущенной ошибке. Да-да, она опечалена. Сохранить гордость, достоинство, когда внутри пустота, а все эти люди столпились вокруг и орут прямо ей в лицо. Сторонники Колина Мерфи быстро покинули зал и вышли на улицу, спеша дать интервью журналистам и добить команду «Тридцати минут». Они выкрикивали оскорбления, репортерам приходилось повышать голос, чтобы их комментарий расслышали поверх этих воплей. Проезжавшие мимо автомобили притормаживали, высматривая, чем тут так заинтересовалась пресса. Пресса прессует. Навалилась, давит, выжимает сок, выжимает последние силы, все отняли у нее репортеры, верные своему призванию, прессу-прессе. Так вот что она сделала с Колином Мерфи, думала Китти, а ее толкали со всех сторон, пристраивались сбоку, что-то говорили. Ставить одну ногу перед другой — вот и все, что она могла. Выше голову, не улыбайся, не плачь, не спотыкайся — иди!

Наконец они нырнули в офис своего адвоката поблизости от здания суда, ушли от репортеров. Китти уронила сумку на пол, прижалась лбом к холодной стене, попыталась сделать глубокий вдох.

— Господи! — вырвалось у нее. Все тело горело огнем.

— Ты как? — посочувствовал Донал.

— Ужасно, — шепнула она в ответ. — Мне так жаль, мне так жаль, так жаль!

Он ласково похлопал ее по плечу, и Китти порадовалась даже такому участию, хотя сама напросилась, а по совести, Донал мог бы ох как ей врезать.

— Это просто курам на смех! — орал в соседнем кабинете Пол, расхаживая перед столом адвоката. — Четыреста тысяч евро плюс судебные издержки. ВЫ говорили, ничего подобного не произойдет.

— Я говорил, что надеюсь…

— Не смейте вилять! — рявкнул Пол. — Омерзительно! Как они могли так обойтись с нами? Мы же извинились. Публично. Перед началом передачи восьмого февраля. Четыреста пятьдесят тысяч зрителей видели: мы извинились, признали, что он ни в чем не виноват. Миллионы видели это по Интернету, десятки миллионов посмотрят после сегодняшнего суда. Пари держу, нас подставили. Эти две бабы, они с Колином Мерфи сговорились, часть денег достанется им. Это бы меня не удивило. Меня уже ничем не удивишь. Господи! Четыреста тысяч! Что я скажу гендиректору?

Китти оторвала лоб от прохладной стены коридора, подошла к распахнутой двери в кабинет адвоката.

— Мы сами виноваты, Пол.

В повисшей тишине Китти услышала, как резко втянул в себя воздух Донал. Пол обернулся и посмотрел на нее как на пустое место. Да Китти и чувствовала себя пустым местом, — меньше чем пустым местом.

— Мы сломали Колину Мерфи жизнь. Мы заслужили каждое слово, которое нам пришлось выслушать в суде. Мы допустили ужасный промах и должны сполна расплатиться за свои поступки.

— Мы? За свои поступки? Ну уж нет! Твои поступки! Ты сломала ему жизнь. Я виноват лишь в том, что, как последний идиот, доверился тебе. Думал, ты делаешь свою работу на совесть, все проверяешь. Я знал, что не следует и близко подпускать тебя к этому сюжету. И уж поверь, канал в жизни тебя больше не наймет. Слышишь, Китти? Ты понятия не имеешь, как собирать материал! — разорялся он.

Китти кивнула, двинулась к двери.

— Пока, Донал, — негромко попрощалась она.

Донал кивнул. Китти вышла из здания через заднюю дверь.

Домой возвращаться она боялась по двум причинам. Во-первых, не знала, успокоились ли сторонники потерпевшего теперь, когда Колин восторжествовал и получил также финансовую компенсацию, или же решение суда подстрекнет к новым нападениям на ее квартиру. Во-вторых, Китти боялась оставаться одна. Она ни на что не могла решиться, не могла больше думать о том, что произошло и как быть дальше, но вместе с тем чувствовала, как неправильно уходить от этих мыслей. Наказание заслужено, пусть же стыд полностью поглотит ее. В переулке позади судебной площади она отыскала свой велосипед и поехала к дому Констанс. Может, Пол и прав, она не умеет собирать материал, но по крайней мере она знает человека, великолепно владеющего журналистским мастерством, и, если понадобится, начнет учиться заново.

Констанс и Боб жили на первом этаже трехэтажного эдвардианского особняка в Болсбридже, над ними располагалась редакция. Квартира со временем превратилась в продолжение офиса, они четверть века не столько жили в ней, сколько работали. Заброшенная кухня — питались они в кафе — погребена под сувенирами, накопленными в бесчисленных поездках. На любой поверхности резные статуэтки из кости соседствовали с блаженными буддами и голыми дамочками из венецианского стекла, венецианские же и африканские маски были нацеплены на морды старых плюшевых мишек, на стенах китайские гравюры и написанные красками пейзажи соседствовали с сатирическим комиксом по вкусу Боба. Здесь все дышало ими, у этого дома была душа, он был веселый, он был живой. Двадцать пять лет проработала здесь и Тереза, их домработница, ей уже за семьдесят. Делать она почти ничего не делала — смахнет пыль и усядется смотреть шоу Джереми Кайла, — но Констанс мало заботила чистота, и она никак не могла расстаться со старушкой. С Китти домработница была давно знакома, так что впустила ее в квартиру без расспросов и поскорее вернулась с кружечкой чая в свое кресло, смотреть, как мужчина и женщина ссорятся после теста на детекторе лжи, который не устроил ни того ни другого. Как хорошо, что Тереза не смотрит новости и понятия не имеет о ее бедах. С ее стороны — никаких приставаний. Без помех Китти прошла в кабинет Констанс и Боба.

Их столы стояли у противоположных стен, оба завалены кучами бумажных обрывков — с виду мусор, на самом же деле драгоценная работа. Над столом Констанс красовались фотографии обнаженных француженок тридцатых годов в вызывающих позах — повесила их на радость Бобу, а тот в ответ расположил над своим столом обнаженных африканцев — для нее. Пол использовался наравне со столами, толстыми персидскими коврами ложились друг на друга слои бумаг, приходилось смотреть под ноги, чтоб не споткнуться о внезапно возникавшую на пути груду. Наравне с предметами искусства, занимавшими весь дом и в том числе кабинет, здесь на полу обитали фарфоровые кошки во всевозможных умилительных позах. Констанс — это Китти было известно — не терпела кошек, что живых, что сувенирных, но они принадлежали ее матери, и после ее смерти Констанс не могла не приютить фарфоровое зверье. Странно, как можно работать в таком беспорядке, но ведь Констанс и Боб трудились, да еще как успешно! В свое время юная Констанс назло богатому папочке уехала из Парижа в Дублин — изучать британскую литературу в Тринити-колледже. Там она издавала студенческую газету, потом вела колонку сплетен в «Айриш таймс» и познакомилась с Бобом — с Робертом Макдональдом, десятью годами ее старше, корреспондентом рубрики деловых новостей той же газеты. Когда ей наскучило подчиняться, а у Констанс это случается быстро, она еще больше обидела папочку, бросив приличную работу в крупнейшей ирландской газете и затеяв собственное издание. Боб присоединился к ней, и после ряда проб и ошибок они создали двенадцать лет тому назад журнал «Etcetera», оказавшийся наиболее успешным из их проектов. Пусть «Etcetera» уступал в популярности женским журналам, писавшим о борьбе с целлюлитом и подготовкой тела к пляжному сезону, но в профессиональной среде мало кого так уважали. Написать статью для «Etcetera» считалось честью, серьезным шагом вверх по карьерной лестнице. Констанс славилась прямотой суждений и безошибочным умением распознать интересный сюжет и потенциальный талант. В ее журнале начинали многие сделавшие с тех пор себе имя журналисты.

Китти подошла к каталогу и поразилась тому, как разумно наладила эту систему Констанс. Здесь, в отличие от всех других помещений квартиры, царил безупречный порядок: каждая статья из «Etcetera» и других принадлежавших Констанс в прошлом журналов, статьи, написанные ею для других изданий, заготовки и идеи как из прошлого, так и на будущее, аккуратно размещались на карточках по алфавиту. Не совладав с любопытством (оно в ней умрет последним), Китти просматривала и все то, что встречалось ей на пути к «И». Но вот и простой коричневый конверт с надписью «Имена». Конверт был запечатан, и, хотя Китти понимала, как некрасиво нарушать уговор с Констанс, она поддалась искушению и присела за рабочий стол подруги, чтобы вскрыть конверт. Но тут в дверях появилась Тереза, и Китти подскочила на месте, словно школьница, пойманная с сигаретой во рту. Конверт она с перепугу уронила на стол, и сама засмеялась над собой.

— Вы с ней виделись? — спросила Тереза.

— Да, на прошлой неделе. На этой не смогла, дела одолели, — добавила Китти, сокрушаясь, что из-за суда снова не выбралась к Констанс. Могла бы и постараться, но с каждым заседанием силы ее убывали, она думала только о себе, жалела себя, по правде говоря, также и оправдывала себя внутренне, отчего становилась несколько агрессивной. Неподходящее состояние для того, чтобы навещать больную.

— Вид у нее, наверное, ужасный.

Вот как на такое реагировать?

— Мой Фрэнк помер от рака. В легких у него завелся. По две пачки в день курил, а все-таки несправедливо это, что с ним сделалось. Ему было столько же, сколько сейчас Констанс. Пятьдесят четыре годика. — Тереза сокрушенно почмокала губами и добавила: — Знаете, а я ведь уже почти столько же прожила без него, сколько с ним. — Она покачала головой и сменила тему: — Хотите чаю? Немножко отдает металлом, они в чайнике монеты хранили, вроде как в копилке. Боб велел мне снести их в банк — семьдесят шесть евро и двадцать пять центов набралось.

Китти посмеялась над причудами Макдональдов, а от металлического чая отказалась. Она чуть не лопалась от восторга — и конверт раздобыла, и от искушения вскрыть его без Констанс упаслась — и торопилась поскорее дозвониться Бобу и договориться о встрече в больнице. Три ее звонка были переадресованы на голосовую почту, и Китти, истомившись от ожидания, уже катила на велосипеде в больницу, на авось, когда ее телефон вдруг завибрировал. Она заговорила в микрофон:

— Привет, Боб, я уже еду, надеюсь, ты не против. Везу конверт, про который говорила Констанс. Не могу дождаться!

— Не получится, — ответил Боб, и даже среди окружавшего Китти со всех сторон грохота транспорта она расслышала, какой измученный у него голос: — Она… ей стало хуже.

Китти резко остановилась, мчавшийся за ней велосипедист чуть не сшиб ее и грубо выругался. Она поднялась вместе с велосипедом на тротуар, освободив дорожку для проезда.

— Что произошло?

— Я не хотел тебе говорить, у тебя и без того неделя чудовищная, и я еще надеялся на улучшение, но она… с тех пор как ты ее навестила, ей поплохело. Стала бредить, последние два дня и меня уже не узнавала, не понимала, где находится, начались галлюцинации, она все время с кем-то разговаривала по-французски. А сегодня… сегодня она впала в кому, Китти! — Голос Боба надломился.

— Хочешь, я приеду туда, побуду с тобой? — спросила Китти, разрываясь между страхом перед больницей, больничными запахами и вполне искренним желанием оказаться рядом с Бобом, подле Констанс.

— Нет-нет. У тебя дела. Я справлюсь.

— Нет никаких дел, Боб. Кончились дела. Кончились, понимаешь? Я хочу быть с вами. Ты позволишь?

Она отключила телефон и погнала так, словно от этого зависела ее жизнь. Отчасти так оно и было.


«Привет, Стив, это я. Я тут думала насчет нашего последнего разговора и хотела кое-что тебе сказать. Эти твои антонимы в рифму: „Круть или муть“. „Круть“ — от „крутой“, крутые ребята переиначивают словцо, чтобы вышло еще круче. Но это, из жаргона сёрферов, может, и устарело. Потом, „Клёво — хреново“ или „Клёво — уёво“, как теперь говорят. А больше всего мне нравится — и тебя тоже устроит, ведь это напоминает о футболе: „Гол или пшёл!“ Это я сама придумала, надеюсь, твоему редактору что-нибудь подойдет и я не опоздала со своими предложениями. Ну что ж, ты, видимо, отлучился или сидишь и слушаешь все это и думаешь, что я напилась или еще что… Не знаю, что ты там думаешь. Ладно, заткнулась. Да, еще одно: Констанс скончалась. Сегодня. И… боже, прости, что я реву в твой автоответчик, но… Не знаю, что делать. Не знаю. Спасибо, что все выслушал. Пока».


Глава четвертая

Хотя в последние месяцы Китти почти не бывала у Констанс, она знала, что Констанс здесь, рядом. Все меняется, когда человек умирает. Тогда его отсутствие начинаешь ощущать каждый день, каждую минуту. Приходит в голову какой-то вопрос, и хочется позвонить и получить ответ; или же Китти вспоминала забавную историю, которой хотела бы поделиться с Констанс, еще мучительнее — незаконченный разговор, который надо бы завершить, какие-то недоумения, которые никогда уже не разрешатся. Теперь, когда Констанс не стало, она была ей нужнее прежнего, и терзала совесть: следовало чаще наведываться в больницу, да и прежде, когда подруга была жива и здорова, отчего было не позвонить ей лишний раз? Мало ли куда она могла бы пригласить Констанс, провести вместе вечерок! Сколько часов потрачено зря, не отдано дружбе. Но в конце концов Китти убедила себя, что, начни они все сначала, они бы прожили эти годы именно так, как прожили, а не иначе. Констанс ничуть не больше Китти стремилась бросить все дела и общаться с ней.

Но теперь, лишившись работы, которая поглощала ее с головой, оставшись без бойфренда, отвлекавшего ее от проблем и возвращавшего красоту и радость жизни, не имея поблизости родных, тем более родных, готовых понять ее, простить и поддержать, Китти сполна ощутила свое одиночество. Ей оставалось одно лишь убежище — редакция «Etcetera». Там она вновь могла ощутить присутствие Констанс, ведь Констанс была душой этого издания. Констанс основала этот журнал, вложила в него свои убеждения, вдохновляла каждый его выпуск, и, взяв в руки свежий номер, Китти почувствовала, что ее подруга все еще с ней. Наверное, подумала она, так близкие смотрят на ребенка умершего человека и видят знакомые черты, жесты, даже пустяковые привычки — продолжение того, кого уже нет.

Редакция размещалась на двух этажах над квартирой Боба и Констанс в Болсбридже. Войдя в офис, Китти ощутила ту самую муку утраты, от которой бежала. Боль ледяным шквалом ударила в лицо, на миг стало трудно дышать, глаза наполнились слезами.

— Да-да, — сказала Ребекка, арт-директор, увидев, что Китти застыла на пороге. — Такое не только с тобой творится. — Она подошла и ласково обняла Китти, помогла ей снять плащ и стронуться с места. — Пошли, все сидят у Пита, мозговой штурм.

«У Пита!» Уже не у Констанс — и Китти сразу же возненавидела Пита, словно он сговорился с богом уничтожить, а потом предать забвению ее любимую подругу. Пит был ответственным редактором и во время болезни Констанс взял на себя ее обязанности, а Черил Данн, амбициозная девица практически одних лет с Китти, временно заняла должность зама, поскольку Боб несколько последних месяцев не отлучался от жены. При этих двоих, Пите и Черил, все пошло не так. У них свой ритм, свои правила, и хотя члены редакции сумели поймать этот ритм, Китти так и не приспособилась.

Девять месяцев прошло с тех пор, как Констанс передала руководство журналом в чужие руки, полгода — с тех пор, как она в последний раз переступила порог редакции. За это время Китти успела написать сколько-то текстов, и все — отнюдь не из лучших. Не из лучших для Китти, так-то они соответствовали общим требованиям, иначе Пит отказался бы их публиковать, и Констанс, которая до последнего вдоха следила за всем, что творилось в журнале, вытащила бы Китти в больницу, хоть та вопи и лягайся, и вправила бы ей мозги. В этом деле Констанс равных не было. Она билась за свой журнал, но столь же яростно билась за то, чтобы каждый сотрудник реализовал свой потенциал. Не делать по максимуму того, что можешь и умеешь, — смертный грех в ее глазах.

Зная все это, Китти, проводив Констанс в последний путь, вернулась к себе домой не зализывать раны, но посыпать их солью, то есть перелистывать свои статьи, вникая, что же она делала не так, прикидывая, как двигаться дальше, в чем ее сила и в чем слабость. Перечитав тексты, написанные в последние шесть месяцев, она сразу увидела, чего в них недостает: искры. Не хотелось в таком признаваться, и вслух, перед кем угодно, Китти стала бы это яростно отрицать, но вот очевидность: она перестала живописать, она работала прилежно и механически, раскрашивая части рисунка по номерам. Ее тексты оставались информативными, эмоциональными, увлекательными, в них имелись шарм и стиль, они соответствовали основному правилу — раскрывать известную тему в новом ракурсе (для ежемесячного журнала самое главное — собственный взгляд на уже прозвучавшие сенсации), и все же во рту оставался привкус, словно от несвежей еды. После катастрофы, постигшей ее в «Тридцати минутах», Китти понимала, что ничто из написанного не будет радовать ее, как радовало прежде, и, возможно, чувство удовлетворения уже никогда не вернется. Она знала, что придирается к себе, выискивает изъяны и не обращает внимания на то, за что заслуживает похвалы, что ее смущает каждое ее слово и каждый поступок, но, даже оставляя за скобками самокритику, писать она правда стала намного хуже. Обожаемые Констанс мозговые штурмы нравились в редакции не всем. Для Китти это был восторг и упоение, но она знала, что, хотя Пит и Черил уважали установленные Констанс правила, им бы скорее покончить с общим обсуждением и сбежать из офиса, чтобы обратиться к собственным источникам вдохновения: будут пролистывать другие журналы и газеты, шарить в Интернете, смотреть круглосуточные программы новостей в поисках чего-то свежего, модного, горячего. Констанс всегда призывала искать ответы в себе, и Китти была с ней полностью согласна. Загляните себе в душу, говорила Констанс: что волнует вас сегодня, какой вызов стоит перед вами, какие проблемы актуальны — не где-то в мире, но здесь, в вашем сердце, в вашем уме. Для таких, как Пит и Черил, это шаманские заклинания, а Констанс верила, что настоящий сюжет приходит изнутри. Она хотела, чтобы ее сотрудники писали не на продажу, а в первую очередь для самих себя — только тогда, по ее убеждению, журнал находит отклик у читателей. Ей мало было информативности и чистоты стиля, она старалась в каждом журналисте пробудить талант. Каждый материал Констанс проговаривала с тем человеком, которому его заказывала, — она всегда знала, кому подойдет тот или иной сюжет, для кого станет интересным вызовом, — и Констанс умела выслушать чужие идеи. Так, в диалоге, решалось, как будет подана статья. И Констанс не уставала повторять: «Прислушивайтесь к чужим идеям!»

Вот оно! Наконец-то Китти поняла, в чем загвоздка. В материалах, написанных Китти для «Etcetera» за последние полгода, не брезжит ни единой оригинальной идеи. Все сюжеты подсказаны Питом, Черил, кем-то из коллег, кому своего материала хватало и некогда было браться еще и за это. Китти не замечала, как это происходит, и нисколько по этому поводу не беспокоилась, — не замечала и не протестовала, потому что вовсю работала на «Тридцать минут», а там она занималась только тем материалом, который ей предлагали сверху. Методы телевизионной работы отразились и на ее манере писать. На телеканале снимали сюжеты, которые никак лично не задевали Китти, она даже не пыталась поглубже зарыться в них, не хватало времени: то вдруг самое подходящее освещение, срочно снимать, то вдруг свет ушел, отсняли, но часть времени у них срезали, потому что другой сюжет показался более выигрышным, то дают интервью, то не дают интервью, надо чем-то заполнить образовавшуюся лакуну, и Китти непрерывно включалась и выключалась, словно кран в ванной. Ей такой стиль работы не шел впрок, целыми днями трудились ноги, а не голова. За шесть месяцев ни одна свежая идея не посетила ее мозг, и когда Китти это поняла, так перепугалась, что с неделю вообще ни о чем не могла думать, сколько бы ни тужилась. Теперь-то она знала, что пыталась объяснить ей Констанс во время последнего разговора в больнице: Констанс упрекнула Китти в том, что она пишет по заказу, а не выбирает сюжеты по собственному разумению и вкусу. Тогда Китти подумала, что речь идет о том провале в «Тридцати минутах», но, может быть, Констанс имела в виду и статьи для «Etcetera»? Да, конечно же, Констанс переживала за свой журнал.

Китти поплелась в конференц-зал, примыкавший к кабинету Констанс. Пережитое унижение было свежо в ее памяти, в голове никаких оригинальных идей, и там ее не ждут Боб и Констанс, не от кого ждать поддержки. Безнадежное одиночество. Хотя в отсутствие Констанс такие собрания проводились ежемесячно, пока она была жива, она могла отменить любое решение, а теперь Пит главенствует, Боб все еще не вернулся на работу — впервые заседание проходит при таком раскладе. Китти отворила дверь, и все глаза уставились на нее.

— Привет.

— Китти, — не слишком приветливо заговорил Пит, — мы тебя сегодня не ждали. Боб сказал, что отпустил тебя на неделю.

Судя по его тону, он рад бы и две недели ее не видеть. Или у нее уже паранойя?

— Отпустил, — подтвердила Китти, пробираясь в задний ряд — больше сесть было негде. — Но больше всего мне хотелось быть здесь. — Она поймала на себе чей-то сочувственный взгляд.

— Ладно. О’кей. Мы обсуждаем ближайший выпуск. Он будет посвящен памяти Констанс.

К глазам подступили слезы.

— О, как прекрасно!

— Итак! — Пит громко хлопнул в ладоши, Китти подскочила от неожиданности. — Идеи. Предлагаю отвести от восьми до двенадцати страниц жизненному пути Констанс: о чем она писала в разные годы для «Etcetera» и для других изданий. Крупнейшие сенсации, открытые ею авторы. Хорошо бы дать интервью с Томом Салливаном, как она помогла ему обрести свой голос и укрепить талант. Дара, ты возьмешь интервью у Тома, я поговорил с ним на похоронах, он дал согласие. Ниав, ты расскажешь о других писателях, живущих и умерших: как она открыла их, что они написали, что писали с тех пор, и так далее.

Сара, Дара и Ниав кивали и делали пометки.

Пит продолжал распределять материалы, а в Китти нарастало ощущение: все идет вкривь и вкось. Констанс взбесилась бы от такого выпуска, и не только потому, что он целиком вращался вокруг нее, но потому, что под новым соусом подавался старый материал. Китти оглядела собравшихся, пытаясь угадать их реакцию, но все сосредоточенно, торопливо забивали в ноутбуки распоряжения Пита. Именно распоряжения — ни поощрения, ни внимания к другим, ни малейшей попытки узнать, что же думают сотрудники. Пит не просил их поделиться личными воспоминаниями, рассказать о той женщине, которую все они так почитали, — нет, он жестко выдавал информацию и навязывал всем собственные идеи. Конечно, даже это Питу давалось нелегко, это Китти понимала, к тому же у нее своих мыслей не имелось, так что она прикусила язык.

— Так, с этим разобрались, теперь остальные разделы. Пол, как подвигается статья о китайцах в Южной Африке?

Начали обсуждать остальные рубрики. С приношением памяти Констанс покончено. Этого Китти не стерпела.

— Послушай, Пит!

Он молча глянул в ее сторону.

— Я не знаю, но все это как-то… не ново, а? — Рискованно бросать такой упрек людям, уже взявшимся за дело. Вокруг зацокали языками, заерзали на стульях. — Я насчет этой мемориальной части. Констанс терпеть не могла возвращаться к старым темам.

— Если б ты слушала внимательно, Китти, убедилась бы: мы отнюдь не собираемся перепечатывать старье. А оглядываться на прошлое необходимо, в этом вся суть мемориального раздела.

— Конечно-конечно, — заторопилась Китти, ей вовсе не хотелось еще и тут нажить себе врагов. — Но Констанс в таких случаях говорила: это все равно что снова пользоваться использованной туалетной бумагой. — Китти попыталась засмеяться, но никто не засмеялся в ответ. — Она бы не захотела, чтобы мы оглядывались и вспоминали, она бы потребовала чего-то нового. Смотреть вперед, сделать что-то настоящее в ее честь.

— Например? — уточнил Пит, и Китти беспомощно смолкла.

— Не знаю.

Послышались раздраженные вздохи.

— Китти, эти двенадцать страниц мы посвящаем памяти Констанс. Полагаю, в журнале хватит места и для новых сюжетов. — Пит старался проявить терпение, но интонация у него была — отец дурынды-дочери сдерживается из последних сил. — Так что если у тебя не имеется конкретных идей, я предлагаю продолжить обсуждение.

Китти напряженно и долго думала, чувствуя, как все глядят на нее. Она не могла ничего придумать, она думала только о том, что не в состоянии ничего придумать. Она уже полгода как разучилась думать, и прямо сейчас рассчитывать не на что. Вот уже коллеги отводят глаза, им неловко, им жалко ее, но Пит держит паузу, доказывая свое: раз Китти ничего не предлагает, значит, все ее выступление — глупость. Что же он не продолжает заседание? Пусть бы продолжал распределять задачи. Щеки вспыхнули, Китти опустила глаза, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. А казалось, ниже падать некуда.

— Не знаю, — выдавила она из себя.

Пит наконец вернулся к обсуждению, но Китти не могла разобрать ни слова. Она подвела Констанс, не говоря уж о том, как она подвела саму себя, хотя к этому она уже почти привыкла, поболит — перестанет. Важнее другое: чего бы хотела Констанс? Окажись она сейчас в этой комнате, каким сюжетом она бы решила заняться? И, задав себе этот вопрос, Китти нашла ответ.

— Придумала! — вскрикнула она, перебив отчет Сары о том, как продвигается статья о причинах повышенного спроса на контрастный лак для ногтей в пору мировой войны на фоне снижения объемов продаж помады.

— Китти, сейчас говорила Сара.

И все поглядели на нее с осуждением.

Китти съежилась на стуле, чуть ли не сползла под стол. После Сары Пит предоставил слово Тревору. Еще два круга дискуссии, ничем из этого Пит, скорее всего, не воспользуется. И вот он снова обратился к Китти:

— Когда мы с Констанс говорили в последний раз, она упомянула идею, которую хотела обсудить с тобой. Не знаю, успела ли. Это было всего неделю назад.

Неделю назад Констанс жила, дышала.

— Нет. Со мной она уже больше месяца не связывалась.

— Ясно. Так вот, она собиралась обсудить с тобой такую идею — обратиться к старым писателям с вопросом: будь у них возможность заняться тем, о чем они всегда хотели написать, что бы они выбрали?

Пит оглядел сотрудников, убедился, что все заинтересовались.

— К таким авторам, как Ойсин О’Келли и Оливия Уоллес, — уточнила Китти.

— Ойсину восемьдесят, он живет на Аранских островах и за последние десять лет не написал ни строчки, а на английском языке ни строчки вот уже лет двадцать.

— Констанс упомянула именно их.

— Ты уверена?

— Да, — повторила Китти, и щеки вновь вспыхнули: с какой стати ее переспрашивают?

— И в чем суть: мы берем интервью о сюжете, на который они хотели бы написать рассказ, или просим их написать этот рассказ?

— Сперва она сказала, чтобы я взяла у них интервью…

— Сказала, чтобы ты взяла интервью? — переспросил Пит.

— Да. — Китти помедлила, не вполне понимая, почему он ее перебил. — Но потом она предложила попросить этих авторов написать те рассказы, которые они всегда хотели написать.

— Получить эксклюзив?

— Наверное, да.

— Писатели такого калибра обходятся недешево.

— Наверное, ради памяти Констанс они согласятся поработать и даром. Возможность написать то, о чем всю жизнь хотел написать, — сама по себе награда. Это же счастье.

Пит все еще сомневался:

— С чего начался этот разговор?

Все в недоумении переводили взгляды с Пита на Китти.

— А что? — удивилась она.

— Пытаюсь уловить связь между этой идеей и нашей задачей — увековечить память Констанс.

— Это был один из ее последних нереализованных проектов.

— Но ее ли это проект? Или твой?

Всем стало неловко, заскрипели стулья.

— Ты подозреваешь, что я пытаюсь запихнуть в мемориальный раздел собственный проект? — Ей хотелось, чтобы голос ее гремел, подавляя Пита, стирая его в порошок, но Китти сама услышала, какой у нее жалкий, слабый голосок, словно она готова признать свою неправоту, словно и впрямь еще и в этом виновата.

— Давайте на этом закончим и разойдемся по своим местам! — прервала напряженную паузу Черил.

Все поспешно вышли, торопясь убраться подальше от неприятностей. Пит поднялся и остался стоять в торце стола, опираясь на него обеими руками, подавшись всем телом вперед. Осталась, к досаде Китти, и Черил.

— Китти, я не хочу давить на тебя, но нужно убедиться в том, что это действительно исходит от Констанс. Понимаю, что ты знала ее ближе, чем все остальные в редакции, но сейчас ты упомянула разговор, в котором никто, кроме вас двоих, не участвовал, и я хочу убедиться в том, что Констанс действительно хотела осуществить этот проект.

Китти с трудом сглотнула, ее охватило сомнение. Только что она отчетливо помнила весь разговор, теперь же растерялась.

— Я не могу утверждать, что она действительно хотела осуществить этот проект, Пит.

— Полно, Китти! — сердито рассмеялся он. — Определись наконец.

— Могу сказать одно: я попросила Констанс рассказать, о чем она всегда хотела написать, но так и не написала. Ей понравился вопрос, она сказала, что это хорошая идея, что мне следует обратиться к писателям, которые уже закончили свою карьеру, и расспросить их, о чем им всегда хотелось написать, а еще лучше — попросить их осуществить свой замысел. Она обещала поговорить с тобой об этом.

— Со мной она не говорила.

Пауза.

— Идея-то хорошая, Пит, — негромко произнесла Черил, и теперь уже Китти была рада тому, что Черил осталась в конференц-зале.

Пит постукивал карандашом по столу, размышляя.

— Тебе она об этом рассказывала?

— Нет.

Он так ей и не поверил. Китти снова сглотнула.

— Она велела мне найти в ее офисе конверт, принести ей в больницу, и тогда она расскажет, о чем ей всегда хотелось написать, но, когда я вернулась в больницу, было уже поздно. — Глаза Китти наполнились слезами, она опустила взгляд. Проявят милосердие? Не тут-то было.

— Ты вскрыла конверт? — спросил Пит.

— Нет.

И снова он ей не поверил.

— Я не заглядывала в конверт! — повторила Китти уже гневно.

— Где этот конверт?

— У Боба.

Пит снова задумался.

— Что ты решил? — спросила Черил.

— Думаю, это будет отличный материал и дань памяти, если мы получим ту историю, которую Констанс хотела написать, и соединим ее с рассказами других авторов. Если Боб отдаст нам этот конверт, ты можешь этим заняться, — добавил Пит, обращаясь к Черил.

Китти рассвирепела: почему он взял и отдал это Черил?

— Возможно, Боб сам захочет написать, — напомнила она.

— За ним право первого выбора.

— Конверт у меня, — послышался из примыкавшего к залу кабинета голос Боба.

— Боб! — Пит резко выпрямился. — Не знал, что ты на работе.

Боб вышел к ним, выглядел он усталым.

— Я не собирался приходить, но понял, что больше всего мне бы хотелось быть здесь. — Он слово в слово повторил реплику, с которой Китти вошла в зал, а значит, он с самого начала находился в кабинете и слышал все их споры. — Я решил поискать кое-что у Констанс в кабинете, ее телефонную книжку — бог знает, куда она ее задевала, — так что я слышал разговор о том, чтобы написать то, что она хотела написать. — С улыбкой Боб добавил: — Замечательная идея! Молодец, Пит!

— Возьмешься за это? — спросил Пит.

— Нет-нет. Я за нее не смогу.

— А что за сюжет? — поинтересовался Пит.

— Не знаю, — пожал плечами Боб. — Конверт запечатан, его никто не открывал.

Что, съели? Китти едва сдержала порыв подпрыгнуть и помахать в воздухе кулаками: Боб подтвердил ее правоту.

— Ладно. — Пит глянул на Черил, довольный собой, утвердившись в намерении подкинуть интересную тему своей сотруднице, но Боб, зная его намерения, поспешил вмешаться:

— Пусть напишет Китти.

На лицах Пита и Черил выразилось изумление.

— Ей эта тема ближе, — мягко пояснил он, чтобы не обидеть Черил: Боб всегда отличался деликатностью.

Черил постаралась принять это с достоинством.

— Да ведь ты не знаешь, что внутри! — заспорил Пит, отстаивая своего фаворита.

— Не знаю. И все же, — повторил Боб и вручил конверт Китти.

Все с нетерпением уставились на нее. Китти вскрыла конверт и заглянула внутрь. Там лежал один-единственный листок. Она его вытряхнула и увидела список из ста имен.


Глава пятая



Никакой приписки, ни слова пояснения — что за люди, в чем заключается сюжет. Китти пошарила на дне конверта, но больше ничего не нашла.

— Что это? — переминался с ноги на ногу Пит.

— Список имен, — в растерянности ответила Китти.

Имена были напечатаны и пронумерованы — слева от каждого стояли числа от одного до ста.

— Знакомые имена? — спросил Пит, вытягиваясь всем телом так, что чуть ли не пополз по столу.

Китти покачала головой. Снова провал.

— Может, кто-то из вас знает?

Она опустила листок на стол, и эти трое набросились на него, как три льва на убоину. Развернули страничку в центре стола, перед Питом, сгрудились вокруг нее. Китти следила за выражением их лиц, ожидая, что у кого-то в глазах мелькнет узнавание, и когда все трое подняли головы с таким же недоумением, как и она сама, Китти рухнула на стул, чувствуя одновременно и растерянность, и облегчение. Рассчитывала ли Констанс на то, что Китти узнает эти имена? Был ли у них какой-то разговор об этом? В чем тайная суть послания?

— Что еще есть в конверте? — спросил Пит.

— Больше ничего.

— Дай сюда.

Опять перепроверяет, и Китти вновь усомнилась в себе, хотя дважды заглядывала в конверт. Убедившись, что больше из него ничего не извлечешь, Пит бросил конверт на стол. Китти подхватила его, прижала к себе, словно Пит обидел живое существо.

— Она вела заметки? — Пит уже обращался к Бобу. — В тетради или в компьютере? Наверное, что-нибудь обнаружится у нее в кабинете.

— Если что-то есть, надо искать в квартире, — пробормотал Боб, глядя на список имен. — Господи, Констанс, что ты на этот раз затеяла?

Китти невольно рассмеялась. Констанс потирала бы руки, увидев их в таких позах: столпились вокруг стола, чешут в затылках, а уж при мысли, что загадку им задала она сама, Констанс и вовсе бы зашлась в веселье.

— Что тут смешного, Китти? — возмутился Пит. — Нам не сделать мемориальный раздел из рассказов писателей, если мы не получим рассказ самой Констанс.

— Да почему же? — удивилась она. — Ведь эти рассказы и есть последний проект Констанс.

— И все же я бы предпочел включить в этот раздел ее сюжет, — упрямился Пит, — а все остальные будут привязаны к нему. Без ее сюжета не думаю, что удастся реализовать эту идею.

— Но ее сюжет — всего лишь список имен, — пробормотала Китти. Ей стало не по себе. Весь раздел, посвященный памяти Констанс, состоится или не состоится в зависимости от того, сумеет ли она разгадать эту загадку. Но ведь времени мало, и момент в жизни самой Китти самый что ни на есть неудачный. Ни вдохновения, ни веры в себя. — Здесь нет ни намека на то, что Констанс собиралась делать с этим, почему ее это заинтересовало.

— В таком случае пусть этим займется Черил! — Пит выждал момент и застал всех врасплох. — Она сообразит, что к чему. — Он захлопнул папку и выпрямился.

— Прошу прощения, но я все же предпочитаю поручить это Китти, — сказал Боб.

— Она только что заявила, что не справится.

— Ее нужно немного подбодрить, Пит, — потверже сказал Боб. — Задача-то непростая.

— Отлично! — кивнул Пит. — У нас две недели до сдачи в печать. Китти, держи меня в курсе того, как продвигается дело. Я бы хотел получать отчет ежедневно.

— Ежедневно? — удивленно переспросила она.

— Ага. — Он собрал свое имущество и двинулся в кабинет Констанс — в свой кабинет.

Ежедневно отчитываться перед Питом! Увольнение с телеканала, ежедневные покушения на ее жилище, разрыв с бойфрендом, судебный приговор… Теперь Китти понимала, что это было только начало, что последствия того промаха ей еще расхлебывать и расхлебывать.


Китти с трудом заставила себя сесть за стол Констанс в ее домашнем кабинете, руки она держала высоко на весу, как под дулом пистолета, страшась к чему-либо прикоснуться, нарушить беспорядок, в котором Констанс хранила свои бумаги, — стронь хоть что-то, и оно никогда уже не вернется на свое место, ведь хозяйки этих вещей больше нет на свете и она не скажет, где что должно находиться. На прошлой неделе Китти сидела в этой же самой комнате, и ей здесь было хорошо, но сейчас она чувствовала себя чуть ли не воровкой. Боб дал ей карт-бланш, пусть лезет куда захочет, читает все, на что взгляд упадет. Прежняя Китти, та, которая делила с Констанс ее журналистскую жизнь и не сидела на скамье подсудимых за профессиональную безответственность, — та Китти ухватилась бы за подобную возможность прочесть все подряд и отнюдь не ограничилась бы тем, что имеет отношение к ее журналистскому расследованию. Но теперь все было иначе.

Весь день она усердно и безуспешно копалась в каталоге в поисках каких-нибудь бумаг, связанных с тем списком из ста имен. Бессмысленная и утомительная работа, ведь Китти понятия не имела, по какому принципу подобраны имена, а значит, не представляла себе, с какой другой рубрикой они могли оказаться связаны. Все имена она пробила по Интернету и не нашла ничего полезного, все тропинки заводили в тупик. Под вечер второго дня, после малоприятной беседы с Питом — успехов, о которых она могла бы доложить, не предвиделось, — Китти вернулась домой и в очередной раз наткнулась на грубую проделку: перед входной дверью кто-то развесил покрашенную в красный цвет туалетную бумагу, словно ограждение места преступления.

В постель Китти отправилась в состоянии полной безнадежности (еще и в туалете засор, не стоило пихать туда всю бумагу разом), но проснулась почему-то бодрой, с верой в свою удачу. Новый день — новые поиски. Она справится. Это ее шанс вернуться в профессию, сделать так, чтобы Констанс могла ею гордиться. Засыпая, она подумала: мы не знаем, кто эти люди в списке, а как ищут человека, если известно лишь имя, и больше ничего? И вот с утра, даже не одеваясь, Китти схватила телефонный справочник и в трусах уселась за рабочий стол. Она заранее сняла несколько копий со списка, чтобы не повредить оригинал, — его она вернула в кабинет Констанс. На своем рабочем экземпляре Китти успела записать какие-то мысли, вопросы, нарисовать мультяшек и просто завитушки, так что теперь она взяла новую ксерокопию, чистый блокнот, телефонный справочник, налила себе кофе — растворимый, Глен забрал и кофемолку, и кофе в зернах, — сделала глубокий вдох, приготовилась. В этот момент в двери заскрежетал ключ, и перед Китти внезапно предстал Глен. Инстинктивно она прикрыла руками грудь, сдвинула ноги, потом еще и раскрыла телефонный справочник и заслонилась им, чувствуя себя беспомощной и уязвимой.

— Извини! — Глен примерз к порогу, ключ в руке, глаза вытаращены. — Думал, ты на работе.

— Что ты уставился на меня?

— Извини. — Он сморгнул, отвел взгляд, потом и вовсе спиной повернулся. — Мне уйти?

— Поздновато спохватился! — рявкнула она и направилась к платяному шкафу.

— Опять завелась, — буркнул Глен, моментально забыв о вежливости. Дверь захлопнулась, по пятам за Китти он тоже вошел в спальню.

— Я не одета.

— Знаешь, Китти, я все это видел, и меня это нисколько не возбуждает. — Не глядя на нее, он принялся рыться в ящиках с ее бельем.

— Что ты ищешь?

— Не твое дело!

— Как не мое? Это моя квартира.

— Я заплатил половину аренды за этот месяц, так что юридически она пока еще также и моя.

— Лучше скажи, что ищешь, и я помогу, — предложила Китти, глядя, как он копается в вещах. — Я бы предпочла, чтобы ты не ворошил мои трусики.

Он извлек свои часы со дна ее бельевого ящика и тут же нацепил их на запястье.

— Давно они тут лежат?

— Всегда тут лежали.

— А!

Чего еще она знать о нем не знала? Вот о чем думали в этот момент они оба: как многого они не знали друг о друге. Они помолчали с минуту, потом Глен вновь закружил по комнате, спасибо, уже не столь агрессивно, собирая в черный мешок для мусора ботинки, диски, еще какую-то ерунду, которую забыл при переезде. Смотреть на это у Китти не было сил, она вернулась за кухонный стол.

— Спасибо, что предупредил о своих намерениях, — не удержалась она, когда Глен перешел в кухню. Господи боже, этот тип и кухонные перчатки с собой прихватил — кухонные перчатки! — Очень любезно с твоей стороны.

— Ты знала, что я вот-вот съеду.

— Откуда мне было знать?

— Сколько мы с тобой ссорились, Китти? Сколько раз я пытался объяснить тебе, как я к этому отношусь? Тебе мало этих ссор, хотелось еще?

— Нет, конечно.

— Вот видишь!

— Но я надеялась, что все обернется иначе.

Он словно бы удивился:

— Мне казалось, у нас все плохо, Китти. Ты говорила, что тебе плохо.

— У меня был плохой период. Я не думала, что… впрочем, теперь это не имеет никакого значения, верно? — Негодуя на себя, она услышала в последнем, вопросительном слове надежду. Вдруг Глен скажет, что имеет значение, еще как имеет, еще не поздно все исправить… Но вместо этих слов повисло долгое молчание.

— Почему ты не на работе?

— Сегодня я работаю дома.

— Тебя и из журнала уволили? — недоверчиво спросил он.

— Нет! — резко ответила Китти. Хватит с нее подозрительных вопросов, предоставьте ей самой сомневаться в себе, другим она этого не позволит. — Никто меня не увольнял. Тебя это, может быть, удивит, но некоторые люди по-прежнему верят в меня. — Что было не совсем правдой, учитывая, как обходился с ней Пит.

Глен вздохнул и направился к двери, закинув мешок для мусора на плечо. Китти уткнулась в телефонный справочник, взгляд скакал с фамилии на фамилию, сосредоточиться при Глене не получалось.

— Мне очень жаль Констанс.

Чувства нахлынули, Китти не сумела вымолвить ни слова.

— Я присутствовал на похоронах — может, ты не заметила.

— Салли сказала мне. — Китти вытерла слезы, сердясь на себя: сколько можно реветь.

— Ты справишься?

Она закрыла руками лицо. Невыносимо: он мнется в дверях, когда она плачет, — раньше бы Глен поспешил утешить ее. Она плакала о том, что было у них раньше, она оплакивала Констанс, она горевала обо всем, что обрушилось на нее в эти месяцы.

— Уходи! — еле выговорила она.

И дверь захлопнулась.


Утерев глаза, Китти вновь принялась за дело. Первое имя в списке. Сара Макгоуэн. Открыла справочник на странице с Макгоуэнами. Больше ста человек, восемьдесят супружеских пар, двадцать С. Макгоуэн, восемь Сар, — значит, если это окажутся не те Сары и на букву «С» тоже не те, обзвонив этих двадцать восемь Макгоуэнов, придется взяться за супругов.

Первая Сара. Трубку сразу же подняли.

— Здравствуйте, могу я поговорить с Сарой Макгоуэн?

— Это я.

— Меня зовут Кэтрин Логан, я представляю журнал «Etcetera».

Китти сделала паузу, выжидая: вдруг название журнала знакомо ее собеседнице.

— Я не стану участвовать в опросах. Извините.

— Нет-нет, это не опрос. Я звоню по поручению нашего главного редактора, Констанс Дюбуа. Кажется, она разговаривала с вами по поводу статьи.

Нет, не разговаривала. Ни с этой Сарой, ни с семью другими. Еще две «С. Макгоуэн» не взяли трубку, а двум Китти оставила сообщение на автоответчике. Тогда она взялась за другой столбец в списке в надежде, что Сара обозначена как миссис Макгоуэн. Десять звонков без ответа — сделала пометку перезвонить вечером, — потом восемь миссис Макгоуэн, но среди них не было Сары, на девятый раз Сара Макгоуэн обнаружилась, однако трех месяцев от роду, уж никак не героиня сюжета. Оставались еще десятки Макгоуэнов и девяносто девять фамилий в списке, и по сотне, а то и более абонентов на каждую фамилию, — разве что проявить сообразительность и начать с самых редких имен. Да, так и надо поступить. И все же — десять тысяч телефонных звонков? Нет, Китти и с этим справилась бы, ей никакая, самая рутинная часть журналистского расследования не казалась скучной, но на десять тысяч звонков не хватит ни денег, ни времени. Вот в чем загвоздка.

Китти отказалась от мысли работать дома и к ланчу вернулась в редакцию. Все с головой ушли в работу, спешили закончить к сроку раздел, посвященный Констанс, писали новые статьи для следующего выпуска.

Из кабинета Пита вышла Ребекка, арт-директор, скорчила гримасу:

— Он нынче не в настроении. Желаю удачи, она тебе понадобится.

За столом Китти сидела какая-то женщина. Обычное дело, авторы-фрилансеры то и дело наведывались в редакцию, присаживались за свободный стол решить какой-то вопрос. Китти остановилась посреди комнаты, высматривая незанятый стол — ничего не нашла, — а телефон свободный имеется? В этот момент Пит выглянул из кабинета и пригласил ее к себе.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Ищу свободный стол. Мне нужно сделать миллион звонков. Ты не мог бы предоставить мне телефон на сегодня? А кто эта дама за моим столом?

— Ты что-то нащупала?

— Я хочу обзвонить людей из списка и узнать, говорила ли с ними Констанс. Так кто сидит за моим столом?

— А где ты нашла их телефоны?

— В справочнике, — призналась Китти, стараясь не показать, что сама понимает, насколько глупа ее затея.

— Вот так, в лоб?

— Ага.

— Сколько человек в списке, напомни, пожалуйста?

— Ровно сто. Кто сидит за моим столом?

— Сто? Господи, Китти, это же понадобится вечность, пока всех обзвонишь.

— Я уже почти всех Макгоуэнов проверила, это первое имя в списке.

— И как? Что-нибудь вытянула?

— Пока пусто.

Пит нервно уставился на нее.

— Макгоуэн, Пит! Их у нас почти столько же, сколько Смитов. Я уже почти сто звонков сделала. А что ты предлагаешь, Пит? Нет другого пути. Сначала я всех погуглила, нашла Арчи Гамильтонов — клоуна для детских праздников, биржевого брокера из «Дэви», Арчи, умершего десять лет назад, и Арчи, вот уже пять лет сидящего за вооруженное ограбление. Как я угадаю, который из них?

Пит вздохнул:

— Послушай, в редакции тебе работать негде.

— Это еще почему? — Она выразительно оглянулась через окошко в двери на свой стол.

— Это Лора Маллиген. Я поручил ей подготовить твою рубрику для ближайшего номера. Звонили из «Братьев Кокс» и еще кое-кто из ключевых рекламодателей. Они сомневаются, размещать ли и впредь у нас рекламу.

— Почему?

Молчание.

— О! Из-за меня.

— Они давно уже подвергаются давлению, но теперь, когда приговор вынесен, понимают, что не могут и впредь оказывать поддержку нашему журналу, если мы оставим тебя безнаказанной.

— Но ведь меня уволили с канала. Какое отношение эта история имеет к «Etcetera»?

— Кто-то не дает рекламодателям покоя.

— Фанаты Колина Мерфи, — пробормотала она. — Ни перед чем не остановятся, только бы меня уничтожить.

— Мы не можем утверждать наверное, что это они, — вяло, без малейшей убежденности возразил Пит. Он провел рукой по волосам, таким пышным, идеальным, что потревоженные пряди тут же опускались на место, словно в рекламе «Хэд энд Шолдерс». Впервые Китти заметила, что ее начальник, пожалуй, даже красив.

— Значит, и ты решил меня отстранить.

— Нет. Я всего лишь прошу тебя не работать в редакции ближайшие три недели, пока я веду переговоры.

— Но как же с историей Констанс?

Пит устало потер глаза.

— Вот почему ты не хотел поручать ее мне! Поэтому ты обратился к Черил?

— Китти, у меня связаны руки. Это наш главный рекламодатель. Рвать с ними — самоубийство, я не могу этого допустить.

— Боб в курсе?

— Нет, и к нему ты с этим не пойдешь. Ему и без того несладко, потому-то мы с Черил и лезем из кожи вон.

— Я должна работать над этим сюжетом, — сказала Китти. У нее больше ничего не осталось в жизни, она изо всех сил цеплялась за это.

— Если рекламодатели настоят на своем, мы не сможем опубликовать материал под твоим именем. — Голос его тоже звучал устало. — Не вижу выхода.

Сейчас Пит казался Китти даже привлекательным. Похож на человека, а не на бульдога, как обычно.

— Я думала отныне подписываться Китти Логан, а не Кэтрин. Все равно меня так никто не называет, только мама. — Китти сглотнула. «Кэтрин Логан» — это имя сделалось жупелом, ей неловко было произносить его вслух, неловко представляться так Макгоуэнам, которых она обзванивала, она панически опасалась узнавания, их реакции и того, что из вежливости не произнесут вслух, но подумают. Она стыдилась собственного имени. Теперь она будет «Китти», начнет все заново.

Пит с жалостью смотрел на нее.

— Или еще лучше. — Она отмахнулась от его сочувствия и просветлела, ей пришла в голову отличная идея. — Пусть стоит имя Констанс. Это будет ее последняя публикация.

— Это невозможно, Китти. Нельзя поставить ее имя под твоей статьей. — Он удивился, но был, пожалуй, даже тронут ее готовностью опубликовать плоды собственного нелегкого труда анонимно. Это его смягчило. — Мы что-нибудь придумаем. Ты, главное, работай. Можешь заниматься этим дома?

— Не могу… Столько звонков мне не по карману.

Пит вздохнул, склонился над столом, уперся в него руками. На спине заиграли мускулы, и Китти вдруг — вот уж сюрприз! — ощутила влечение, желание помассировать его широкие плечи, прогнать скованность.

— Ладно, — тихо произнес Пит. — Звони из дома, счет передашь нам.

— Спасибо.

— Только придумай что-нибудь попроще, чем обзванивать весь справочник.

— Да, конечно.

Спускаясь по лестнице на первый этаж, Китти заметила на скворечнике перед домом надпись «ДЛЯ РЕКЛАМЫ». Каталоги и глянцевые брошюры лезли через край. Ей припомнилось, как Глен прятал часы под ее бельем. Где только не хранили свои вещи Боб и Констанс — наверняка в самом неожиданном уголке квартиры отыщется и ключ к этой истории. С этой мыслью она постучалась в дверь.

Открыла Тереза.

— Он прилег, дорогуша.

— Я хочу поработать в кабинете Констанс. И мне нужна ваша помощь: нужно найти телефонный справочник.

Тереза расхохоталась:

— Могу только пожелать вам удачи. Телефон я вчера нашла в ванной, в корзине для белья. Боб сказал, он слишком громко звонит.

Они прошлись по квартире.

— Монеты в заварке, реклама в скворечнике, паспорта в тостере, — а куда же Констанс могла засунуть телефонный справочник?

— Например, в туалет, попку им подтирала, — высказалась Тереза и ушаркала в кухню, откуда доносилось завывание стиральной машины. Хорошо хоть Тереза расширила круг своих обязанностей и не только пыль вытирает, но и присматривает за Бобом.

Предоставленная самой себе, Китти принялась осматривать дом в поисках телефонного справочника. Начала она с тех мест, куда кладут такие вещи нормальные люди, потом принялась изобретать самые невероятные варианты. Улеглась на пол в кабинете, на выношенный половик из овечьей шерсти, совершенно неуместный рядом с персидским ковром, и присмотрелась к низкому журнальному столику с телефоном. Сама не зная зачем, заглянула под стол — и вот они! Стол держали не обычные ножки, его деревянная столешница покоилась на четырех стопках телефонных книг и «Желтых страниц», по пять справочников в стопке, все подряд за последние десять лет. Китти рассмеялась от радости, и Тереза прибежала посмотреть, что же она такое нашла. При виде того, как гостья снимает деревянную доску с книжных подпорок, Тереза закатила глаза под лоб, но тоже не сдержала улыбки и с тем убрела обратно в кухню. Китти пролистала справочник за текущий год, но в нем ничего не нашла и взялась за предыдущий. Открыла его на Макгоуэнах, эта фамилия врезалась ей в память, и едва Китти глянула на страницу, как чуть не подпрыгнула в восторге: один номер был обведен розовым фломастером. Она пролистала до другого имени, Эмброуз Нолан, и — ура, оно тоже отмечено фломастером! Вытащив из файла список имен, Китти принялась проверять одно имя за другим, и каждому нашлось в справочнике соответствие с яркой цветной меткой. Наконец-то к ней вернулась удача! Китти взмахнула в восторге рукой и случайно задела лампу. Лампа закачалась, из-под нее выпала маленькая записная книжка в красном переплете — та самая, которую Боб тщетно разыскивал. Китти вновь засмеялась, прижала к себе справочник, задрала голову, обращаясь с благодарностью к небесам.

— Спасибо тебе! — прошептала она.


Глава шестая

Теперь у Китти было все: имена, адреса, телефоны. Все сто человек проживали в Ирландии, так что поиски ограничивались одной страной. Она так близко подобралась к своему сюжету — к сюжету, оставленному ей Констанс, — что уже чувствовала запах свеженапечатанной журнальной страницы. Но странно: дедлайн через десять дней, нужно обзвонить сто человек, а она почему-то медлит. Перелистывает страницы телефонного справочника в поисках некоего имени, которого вовсе и нет в списке.

На автобусе номер 123 Китти доехала до О’Коннелл-стрит, оттуда на 140-м добралась до Фингласа. Дорога заняла час, и все это время Китти перебирала в уме, что же надо сказать, однако так и не придумала. Она стояла напротив дома Колина Мерфи, отделенная от него только маленьким парком, вокруг гоняли, чуть не сшибая ее с ног, юные велосипедисты — они как будто не замечали ее. Вот бы ей и вправду стать незаметной, перенестись куда-нибудь. Улицы забиты народом, мамаши куда-то ведут детей, у всех свои повседневные дела, и никому нет дела до чужой тетки. Пока нет. Вот-вот кто-нибудь из детей обратит внимание и предупредит маму, что там, в парке, торчит кто-то незнакомый. Весь парк — лужайка длиной в сто шагов, поперек, от входа до выхода, широкая дорожка, ограда взрослому человеку по колено. Ничем она не укрыта, от дома Колина Мерфи ее отделяет лишь это небольшое расстояние да собственный страх. Китти всматривалась в лица соседей Колина, пытаясь угадать, кто из них присутствовал на заседаниях суда и не они ли освистывали ее и орали ей вслед, не они ли украшали ее дверь надписями и туалетной бумагой, пока она спала в своей студии или отлучалась на работу? Быть может, они все время тайно следят за ней, как она сейчас следит за ними? Надвинув шляпу ниже на глаза, она поглядывала в сторону дома Мерфи, решаясь, идти ли туда, и если идти, то какие же подобрать слова.

Простите. Простите, что испортила вам жизнь. Простите за то, что вас отстранили от работы, подвергли остракизму соседи. Простите, что вам пришлось — не знаю в точности почему, но, очевидно, это опять-таки связано с моей передачей, — выставить дом на продажу. Простите за то, как это отразилось на вашей семейной жизни. Простите, что чуть не сделала вас безработным. Простите за позор, который я навлекла на ваших близких, за порушенные отношения. Конечно, вы думаете, будто я ничего не понимаю, — бессердечная тварь, которой попросту не дано понимать такие вещи, — но я понимаю, поверьте, я все понимаю, потому что теперь все это случилось со мной, я сама прохожу через то, через что заставила пройти вас. Вот какие слова просились ей на уста, но Китти догадывалась, что в такой речи слишком очевидно звучит жалость к себе, а следовало отрешиться от себя. Не получалось, слишком уж крепко ей досталось из-за допущенного промаха. Да, изначально это была ее вина, но в итоге пострадали оба, а теперь те, кто любил Колина и отстаивал его, изо всех сил старались продлить ее страдания.

Она всмотрелась в дом — у крыльца табличка «Продается», детей не видать, никаких признаков их существования, ни велосипедов в саду, ни игрушек на подоконниках. На подъездной дорожке автомобиль — этот автомобиль принадлежал Колину, Китти хорошо помнила, как нагнала его после школьных занятий и сунула водителю камеру в лицо, каким растерянным и испуганным он тогда выглядел. Она сочла его преступником, она была так в этом уверена, а теперь корчится от стыда, припоминая каждое брошенное ему в глаза обвинение. Автомобиль на подъездной дорожке — не означает ли это, что Колин пока еще не вернулся на работу? Она-то думала, его примут обратно теперь, когда он полностью, безусловно, оправдан. Неужели скандал не позволил ему возвратиться?

Простите. Простите!

Колину тридцать восемь лет. Закончив в двадцать четыре года университет, он сразу же устроился на работу в среднюю школу Фингласа, где учатся ребята с двенадцати до восемнадцати лет. Любимчик учеников — что его и сгубило — всегда получал приглашение на выпускной вечер. Еще бы, приветливый молодой учитель, которого и учителем-то не считали, ведь он не задавал домашних заданий, и единственное наказание, которое грозило нерадивым, — отжиматься, распевая при этом популярные песенки. Ребята обращались к нему со своими проблемами, его неоднократно назначали классным руководителем, что необычно для учителя физкультуры, во всяком случае в этом учебном заведении. Шестнадцатилетняя Таня О’Брайан заигрывала с ним, он ее отверг — и расплатился десять лет спустя! Черт знает почему Таня возложила на физрука ответственность за все свои несчастья и подговорила бывшую одноклассницу Оливию О’Нил поддержать ее лживые показания. Давно уже выяснилось, что Оливия в самом деле верила, будто над Таней учинили насилие и ее девятилетний сын родился от Колина. Она с готовностью согласилась на лжесвидетельство, понадеявшись, что две схожие истории прозвучат убедительнее, чем одна, — хотела поддержать подругу, а также рассчитывала на материальную компенсацию за причиненный ущерб. И журналы подхватят этот рассказ, их покажут по телевидению с историей о том, как они пострадали. Таня привела в пример известные дела о совращении несовершеннолетних — да, на этом кошмаре можно было заработать. Две молодые женщины — одна подлая, другая скучающая и не отличающая добра от зла, наметили себе жертвой третью — честолюбивую. Китти тоже была молода, из кожи вон лезла, делая карьеру. Они угадали: она так и вцепилась в этот сюжет. Проглотила их вранье и пришла за добавкой, убедила редактора и продюсера поручить ей расследование, убедила себя в том, что, вынося эту грязь на всеобщее обозрение, разоблачая извращенца, она служит обществу.

Дверь дома распахнулась, вышел Колин. Смотрит себе под ноги — таким Китти запомнила его и в суде, — подбородок уперся в грудь. У Китти сильно забилось сердце, она поняла: не справится. Развернулась и быстро зашагала прочь, надвинув шляпу на глаза, чувствуя, что вновь без спросу вторглась в чужую жизнь.


На сообщения, оставленные на автоответчике, никто не откликнулся. По одним номерам трубку вовсе не брали, по другим отзывались родственники, обещали передать, но не было уверенности в том, что передадут, к тому же телефонный звонок — штука ненадежная, собеседник в любой момент может отключиться, и все больше людей ставят определитель номера и не берут трубку, если номер им незнаком или не определяется. Китти решила, что разбираться с сюжетом нужно, не обзванивая сто имен, а побеседовав с каждым из списка лично.

В первый день личных встреч она отправилась в Лукан, к Саре Макгоуэн. Дом из красного кирпича, построенный в семидесятые, выглядел как приют пенсионеров. Квартира на первом этаже. Открылась дверь — не парадная, а рядом с ней, ведущая на балконную лестницу, — и вышла женщина лет двадцати с небольшим в форме медсестры.

— Вы Сара Макгоуэн?

Девушка оглядела Китти с ног до головы. Обдумала ответ.

— Она переехала полгода тому назад.

Китти не сумела скрыть огорчения.

— Тут нет работы, — пожала плечами сестра. — Это-то я понимаю, а вот почему она не предупредила меня за три месяца, как договаривались…

— Куда она переехала? — со вновь вспыхнувшей надеждой спросила Китти.

— В Австралию.

— В Австралию?

— Кажется, в Викторию. Во всяком случае, поначалу. У нее там друзья работают на арбузной ферме. Будет тоже собирать арбузы. — Девушка закатила глаза.

— Звучит недурно, — сказала Китти. Ей бы сейчас отправиться на край света собирать арбузы — чем не выход?

— В самый раз для дипломированного бухгалтера, — откликнулась медсестра.

Да уж.

— А ее адрес у вас есть?

Девушка покачала головой:

— Мы не так близко дружили. Она оставила на почте адрес до востребования, ее добро я продала на интернет-аукционе — хоть какие-то деньги, она и так меня подвела.

— Никого из ее родных или друзей не знаете?

Девица ответила выразительным взглядом.

— Большое спасибо за помощь. — Китти повернулась, чтобы уйти, зная, что больше ничего не добьется.

— Эй, а вы та самая?

Китти замерла:

— В каком смысле «та самая»?

— С телевидения. Из «Тридцати минут».

Помедлила, но деваться некуда:

— Да, это я.

— Вы мне на автоответчике сообщение оставили.

— Ну да, оставила.

— Передачу я не смотрю, но знаю, что вас вызвали в суд.

Дежурная улыбка сползла с лица Китти.

Девица всерьез призадумалась:

— Сара хорошая. Я тут насчет нее ворчала, но она порядочная девушка. Не вздумайте сочинять гадости про нее.

— Я и не собиралась. — Китти глубоко вздохнула и пошла прочь из тихого спального квартала. Наверное, ей все же пора менять имя и называть себя «Китти».


В автобусе по пути к следующему человеку из списка она делала пометки, стараясь отвлечься, забыть реплику, прозвучавшую под конец разговора с медсестрой.

Версия сюжета: Эмигранты. Связано с рецессией?

Хотелось бы надеяться, что нет: про кризис столько уже было написано, СМИ пресытились этой темой, и если только не обнаружился какой-то уникальный материал, Констанс не стала бы с этим связываться.

Глядя в окно автобуса, Китти прикидывала дальнейшие действия. Сперва она собиралась опрашивать людей в том порядке, в каком Констанс занесла их в свой список, но машины у Китти не было, гонять вот так, по многу часов, замерзнешь, и потому она решила начать с дублинских адресов. Таким образом, вторым в тот день оказался шестой человек из списка — Бриджет Мерфи.

Дом ленточной застройки номер 42 ничем не отличался от прочих отделанных каменной крошкой домов, которые вытянулись в одну линию с ним, напротив него или закручивались улиткой вокруг этого участка. Разнообразия ради кое-кто из хозяев покрасил фасад, но, увы, соседи не договорились между собой, и лимонный оттенок сталкивался с апельсиновым, густо-зеленый — с мятным, нежно-розовый резко переходил в коричневу неокрашенной каменной крошки. Номер 42 обозначался сувенирной наклейкой со смайликом на мусорке у ворот, на подъездной дорожке валялись детские велосипеды и игрушки, машины нигде не видно, ни внутри, ни снаружи. Было полшестого — вечерний час, когда люди возвращаются с работы. У соседней двери на кухонном стуле сидела старуха, грелась на закатном солнышке. Из-под не слишком длинной юбки виднелись толстые колготки на плотно забинтованных ногах и клетчатые шлепанцы. Старуха внимательно следила за приближением Китти и, встретившись с ней взглядом, кивнула.

Китти позвонила в дверь Бриджет Мерфи и спустилась с крыльца.

— Обедают, — сообщила ей соседка.

Сумев привлечь ее интерес, старуха продолжала:

— Карри из курицы. Каждый четверг его едят. У меня им весь дом провонял. — Она сморщила нос.

— Вы, значит, не любительница куриного карри, — рассмеялась Китти.

— Уж ее-то мне точно не по вкусу, — сказала старуха и даже отвернулась, как будто сам вид соседского дома оскорблял ее вкус. — Они ваш звонок не услышат, слишком сами шумят.

Это верно: даже с того места, на котором Китти стояла, казалось, будто целая армия детишек орет, роняет ножи, кокает стаканы. Однако звонить второй раз она стеснялась, не хотела беспокоить людей во время семейного ужина, тем более на глазах у этой старухи.

— Я бы на вашем месте еще раз позвонила, — словно подслушав ее мысли, сказала соседка.

Спасибо за совет. Китти еще раз нажала на кнопку.

— Вы к кому вообще? К хозяину или к хозяйке? Если к нему, так его нет дома, раньше семи не возвращается. Банкир. — И она снова сморщила нос.

— Я хотела поговорить с Бриджет.

Старуха нахмурилась:

— С Бриджет Мерфи?

Китти заглянула в блокнот. Хотя она давно выучила список наизусть, теперь она перепроверяла все по двадцать раз и все равно боялась ошибиться.

— Бриджет здесь больше не живет, — произнесла старуха как раз в тот момент, когда дверь распахнулась и перед растерянной Китти предстала запыхавшаяся мать семейства.

— Добрый день, — поздоровалась Китти.

— Чем могу помочь?

— Я надеялась… я ищу Бриджет Мерфи, но только что узнала, что она уехала. Это правда?

— Уехала, — повторила старуха. — Я же вам сказала. Я говорила ей, Мэри.

— Это правда, — ответила хозяйка дома, не обращая внимания на соседку.

— Вот видите!

— Не знаете, как мне ее найти?

— Я с Бриджет незнакома. Мы купили этот дом в прошлом году. Наверное, Агнес сможет вам помочь.

Китти извинилась за причиненное беспокойство, дверь захлопнулась, изнутри послышался энергичный вопль Мэри, призывающей свое семейство заткнуться. Китти обратилась к Агнес. Ясное дело, та знает все обо всех жителях квартала. Мечта журналиста. Китти прикинула, не перебраться ли к Агнес через ограду между домами — всего-то по колено, — однако старуха могла этого не одобрить, поэтому Китти чинно вернулась по дорожке к воротам, затем вошла в соседнюю калитку и приблизилась к Агнес.

Та с удивлением покосилась на нее:

— Чего попросту через стенку не перелезли?

— Вы знаете, где теперь живет Бриджет?

— Мы сорок лет прожили дверь в дверь. Замечательная женщина! А ее дети выросли эгоистами, никудышниками. Послушать их разговоры — голубая кровь, не иначе. Не так их воспитывали, скажу я вам. Она всего-навсего упала, — сердито продолжала старуха. — Споткнулась. Всякий может упасть, что тут такого? Но нет, бедняжку Бриджет тут же отправили в дом престарелых: ее выводку не терпелось продать дом и потратить денежки на горные лыжи. — Она что-то забормотала себе под нос, сердито шевеля губами, причмокивая вставной челюстью.

— А в каком она доме для престарелых?

— Сент-Маргарет, Олдтаун! — все так же сердито сказала Агнес.

— Вы ее навещали?

— Я? Нет. Я дальше лавочки в конце квартала не добираюсь, а потом еще надо сообразить, как вернуться обратно. — Она одышливо рассмеялась, смех перешел в кашель.

— Как вы думаете, она не откажется поговорить со мной?

Наконец-то старуха присмотрелась к ней:

— А ваше лицо мне знакомо.

— Да, — подтвердила Китти, не испытывая при этом ни малейшей гордости.

— Вы вели передачу о чае.

— Верно! — просияла Китти.

— Я пью «Бэрри», — сообщила Агнес. — Как моя мама, а прежде — ее мать.

— Хороший выбор, — с серьезным видом ответила Китти.

Агнес прищурилась, соображая:

— Передайте ей от меня: Агнес говорит, с вами можно иметь дело. Скажите, что я хочу знать, как она. Сколько лет мы с ней прожили рядом… — Ее взгляд отдалился, ушел в прошлое. — Скажите ей: я пока еще тут.

Китти уже дошла до ворот, когда дверь первого дома распахнулась и вылетело четверо малышей, точно ими из пушки выстрелили, — за ними, отдавая на ходу приказы, поспешала мать.

Агнес крикнула Китти вслед:

— И передайте ей, что они вырубили ее розовые кусты. Все уничтожили.

Мэри испепелила соседку гневным взглядом, а Китти, усмехаясь, помахала ей рукой. По пути к следующему месту назначения она подписала под двумя именами — Сара Макгоуэн и Бриджет Мерфи, — которые она отработала:

Версия сюжета: люди, которые вынуждены были переехать?

Такую тему она вполне способна прочувствовать. Это, можно сказать, ее история. Ее и Колина Мерфи.


Глава седьмая

Автобусы в Олдтаун ходили так редко, что пришлось взять такси, но водитель был родом с другого конца графства, о чем он не уставал напоминать, и они трижды останавливались и просили у прохожих и проезжих подсказки, а проселочные дорожки словно становились все уже и запутаннее. В глубине сельской местности они разыскали наконец дом престарелых Сент-Маргарет, небольшой домик, построенный в семидесятых, а затем окруженный множеством пристроек, чтобы вместить новых обитателей. Оранжерея справа от дома, некогда обращенная окнами к солнечному югу, теперь была переоборудована в столовую, а слева до самого забора тянулась веранда с кушетками и креслами. Ухоженный сад, на каждом шагу скамейки, по стенам здания — подвесные горшки с цветами. Если доведется вновь увидеться с Агнес, можно будет ее порадовать: Бриджет устроена в хорошем месте. Было уже семь часов вечера, через полчаса время посещения заканчивалось, и Китти про себя молилась — только бы Бриджет не отказалась ее принять, ведь за весь день ей так и не удалось поговорить ни с одним человеком из списка.

У стойки регистратуры Китти назвала имя Бриджет Мерфи и осталась стоять, пока строгая на вид медсестра с суровым пучком волос проверяла список посетителей. Как объяснить ей, почему явилась незваной, как разрулить ситуацию? Китти неловко топталась на месте, справа от нее за распахнутой дверью гостиной кто-то беседовал с близкими, многие играли в шахматы. Посреди комнаты женщина средних лет с дредами заставляла троих стариков — один с ходунками, другой со слуховыми аппаратами в обоих ушах — играть в «море волнуется».

— Нет, Уолли! — расхохоталась она. — Нет, я сказала: «Замри!»

Старик с наушниками остановился в растерянности.

— Садись, ты выбыл из игры. Выбыл из игры! — еще громче прокричала она. Бросив двух других стариков — они так и застыли, заложив руки за голову, — она высунулась за порог и окликнула: — Молли! — При этом она внимательно, словно соперницу, оглядывала с ног до головы Китти. — Куда Берди подевалась?

— Прилегла, — скучающим голосом ответила молодая сестра с синими волосами и синими ногтями в тон, не отрывая глаз от чьей-то медицинской карты.

— Загляну к ней? — предложила тетка с дредами. — Я принесла карты ангелов, про которые ей рассказывала.

Молли оглянулась на Китти, изогнула бровь, словно намекая: «Потому-то она и поспешила прилечь».

Тетка с дредами расстроилась, точно маленькая девочка, с которой не играют.

— Пойду, — вздохнула Молли, — гляну, как она. Может, выйдет в гостиную.

Чтобы не простаивать, тетка с дредами тут же обернулась и заговорила с тем из стариков, кто оказался ближе других:

— Сет, прочесть тебе стихотворение, которое я написала на этой неделе?

Сет вроде бы не слишком обрадовался, но тетка, не дожидаясь ответа, уселась и начала декламировать, точно на утреннике в детском саду.

Китти смотрела вслед Молли: та прошла по коридору, остановилась у двери туалета, прислонилась к стене, изучая свои ногти. Китти невольно усмехнулась. Досчитав до десяти, она вернулась и сообщила той, с дредами:

— Она заснула.

— Сету пора менять батарейки в слуховом аппарате, — сказала ей сестра, все еще не пропускавшая Китти.

Молли покосилась на тетку с дредами, упоенно читавшую свой стих, и предложила:

— Погодим немного менять батарейки.

Эта девушка все больше нравилась Китти.

— Простите, как, вы сказали, ваше имя? — Пухлая, но суровая с виду медсестра оторвалась наконец от журнала посетителей.

— Кэ… — Она запнулась, не в силах выговорить осточертевшее имя, под которым выступала до сих пор. — Китти Логан.

— И вы договорились о встрече с Бриджет?

— Нет, не договаривалась. Заглянула наудачу, — как можно убедительнее выговорила она, хотя кто потащится в такую глушь на авось? Пожалуй, и крылатую ракету не запрограммируешь, чтобы она долетела до Сент-Маргарет.

— У нас разрешены визиты только по предварительной договоренности! — отрезала сестра, захлопнув журнал, и Китти поняла: с ней будет нелегко совладать.

— Но вот она я, приехала издалека. Не могли бы вы сказать Бриджет, что я здесь, и спросить, не согласится ли она встретиться со мной? Передайте ей: Агнес сказала, что со мной можно иметь дело, — вовсю улыбалась Китти.

— Это против правил. Боюсь, если Бренда согласится, вам все равно придется приехать в другой раз.

— Бриджет. Я приехала к Бриджет Мерфи. — Китти едва сдерживалась. За весь день не встретилась ни с кем из списка, время стремительно утекает, а с ним и терпение, и она не уйдет отсюда, не повидавшись с Бриджет. Без драки ее отсюда не вытащат, и ей плевать, с кем драться, но охотнее всего она бы вмазала этой бой-бабе, которая не желает ее впустить.

— Ну! — Бой-баба уперлась руками в широкие бедра и уставилась на Китти так, словно и она была не прочь подраться.

— Бернадетта, — вмешалась синеволосая, — я с этим разберусь, а ты займись Сетом, он тебя больше любит.

Бернадетта глянула на коллегу, недовольная, что помешали расправе, но все же уступила, ощерилась напоследок в сторону Китти и пошла выручать Сета.

— Идите за мной, — пригласила Молли, развернулась и пошла в дальнюю часть пристройки.

Замечательно! Ее выставят с черного хода, не удостоив даже парадного. Но, выйдя в пышно разросшийся сад, Молли дружелюбно заговорила:

— Не обращайте внимания, Бернадетта раньше служила в армии, а нынешней своей службой не удовлетворена. А что до Берди, она всегда прячется в часы посещений. Та хиппушка всех достает, но Берди особенно. Имела б я право — перекрыла бы ей кислород. Делать ей нечего, то с деревьями обнимается, то стариков достает, а если бы доставала деревья, а стариков обнимала, то на нее и внимания бы никто не обращал. Сюда, — позвала она, проводя Китти сквозь арку к садовой скамье. — Поймите меня правильно: прекрасно, что кто-то навещает наших стариков, — оговорилась Молли, не желая обидеть гостью. — Им тут бывает одиноко, но все же мы бы предпочли волонтеров в здравом уме.

Послышались звуки пианино, любительница стариков и деревьев распевала детскую молитву.

— Бриджет часто навещают?

— Ее родные приезжают только по выходным. До нас не так-то легко добраться, вы сами в этом убедились. Но не переживайте, Берди нисколько этим не огорчена. По-моему, ей даже нравится, что ее нечасто беспокоят. Устраивайтесь поудобнее, сейчас я ее приведу.

Она отошла к одной из небольших пристроек. Китти огляделась по сторонам, села и стала ждать. Блокнот она держала наготове, включила диктофон: что за рассказ она сейчас услышит?

Вот и Бриджет. Она шла, опираясь на трость, но двигалась так изящно, что казалась учительницей танцев, а никак не старухой. Аккуратно уложенная седая прическа, волосок к волоску, тронутые светлой помадой губы сложились в приветливую улыбку, в глазах — живой интерес: она издали присматривалась к Китти, пытаясь угадать, кто к ней пришел. Хорошо одета, со вкусом: похоже, потратила немало времени, приводя себя в порядок, хотя и не ждала сегодня посетителей.

Китти поднялась ей навстречу.

— Принесу вам чай. Да, Китти?

Китти поблагодарила Молли кивком и обратилась к Бриджет:

— Бриджет, я так рада, что наконец-то отыскала вас! — И сама удивилась своей искренней, почти детской радости. Но ведь и правда: нашла человека из списка, словно соприкоснулась с Констанс, сможет теперь продолжить тот путь, который ее подруга наметила, да не успела осуществить.

Бриджет улыбнулась с некоторым облегчением.

— Зовите меня Берди. Так мы раньше не встречались? — Это прозвучало как утверждение, а не как вопрос.

— Нет.

— Я все еще горжусь своей памятью, но она порой меня подводит, — улыбнулась старая женщина, и в ее речи проскользнул легкий акцент графства Корк.

— На этот раз она вас не подвела. Мы с вами не встречались, но у нас есть общая знакомая, с которой вы встречались или по крайней мере говорили по телефону. Это Констанс Дюбуа. — Китти сдвинулась на край скамейки, нетерпение распирало ее. Она ждала, что глаза Берди вспыхнут узнаванием, но этого не произошло, и надежды Китти вновь угасли, как огонь под мокрым одеялом. Она вытащила из сумки «Etcetera» — может быть, при виде журнала старуха вспомнит? — Я работаю в этом журнале. Констанс Дюбуа была нашим главным редактором. Она хотела написать статью и для этой статьи собиралась побеседовать с вами.

— Очень жаль. — Берди сдвинула очки на лоб, подняла глаза от журнала. — Боюсь, вы меня с кем-то спутали. Да еще и заехали в такую даль! Но я никогда не слышала о вашей подруге…

— Констанс.

— Да, Констанс. Нет, она со мной не связывалась. — Она снова глянула на журнал, словно тоже надеялась, что это поможет ей вспомнить. — И журнал я ваш никогда прежде не видела. Вы уж меня извините.

— Констанс никогда к вам не обращалась?

— Боюсь, что нет, дорогая моя.

— Не получали от нее письма, или электронной почты, или еще какого-нибудь сообщения? — Китти не могла скрыть свое отчаяние, свое разочарование, того гляди, поинтересуется, в каком возрасте в семействе Мерфи начинается склероз.

— Нет, дорогая, вы уж извините. Я бы такое не забыла. Я тут уже полгода и точно знаю, что никто не пытался связаться со мной. Разве что тот цербер на входе не впустил ее, требуя предварительной договоренности? — Берди еще раз присмотрелась к журнальной обложке. — Уж я бы запомнила, если б в кои-то веки у меня попросили интервью для журнала.

Молли принесла чай и поставила чашки, подмигнув при этом Берди. Что-то не чаем от них пахло.

— Мой единственный друг здесь. Остальные сплошь пуритане. — Берди с улыбкой отхлебнула свой бренди.

К разочарованию Китти, ее чай оказался не более не менее как чаем — сейчас бы выпить чего-нибудь покрепче.

— Констанс могла обратиться к вам полгода назад или даже год. Когда вы еще жили в Бомонте.

При упоминании ее прежнего адреса на лице Бриджет выразилось недоумение, и Китти поспешила объяснить:

— Я сегодня заезжала туда. Агнес сказала мне, где вас искать.

— А, так вот почему вы передали мне привет от нее. Агнес Доулинг. Самая несносная старуха, какую я только знала. И самая преданная. Как она?

— Скучает без вас. Новые соседи ей не угодили.

Берди захихикала:

— Мы с Агнес старые товарищи. Сорок лет жили по соседству. Частенько выручали друг друга.

— Она хотела бы вас навестить, но ей так далеко не добраться.

— Да-да, — негромко подтвердила Берди.

Вдруг Китти подумала: ведь, попав сюда, каждый из обитателей дома престарелых навеки распрощался с прежней жизнью. Их навещают, возят на экскурсии, порой берут домой на выходные или на каникулы, но привычный распорядок жизни, люди, которые прежде их окружали, — все ушло. Она вспомнила Сару Макгоуэн, дипломированного бухгалтера, ныне собирающего арбузы на другом краю Земли.

Версия сюжета: расставание с прежней жизнью, принятие новой. Выброшенные из жизни?

Берди занервничала, покосилась на ее заметки. Так всегда: люди напрягаются в разговоре с корреспондентом, боятся сказать что-то не то.

— Мой редактор, моя подруга Констанс умерла две недели тому назад, — пустилась в объяснения Китти. — Она готовила материал для журнала и оставила его мне, однако не успела объяснить, что к чему. Ваше имя стоит в списке тех людей, о ком она хотела написать.

— Мое имя? — удивленно переспросила миссис Мерфи. — Но чем я могла быть ей интересна?

— Вот вы мне и скажите, — не сдавалась Китти. — Было ли в вашей жизни что-то такое, что могло ее заинтересовать? О чем она могла узнать? Что-то, о чем вы говорили публично и она могла увидеть вас по телевизору, услышать от кого-то еще? Или же ваши пути где-то пересекались? Ей было пятьдесят четыре года, она говорила с французским акцентом и взглядом могла прошибить стену. — Китти улыбнулась своему воспоминанию.

— Боже мой, с чего ж начать-то? — растерялась Берди. — Ничего такого я в жизни не совершала, не спасала утопающих, не получала наград… — Она смолкла, потом добавила: — Нет, не знаю, чем я могла ее заинтересовать.

— Вы позволите мне написать о вас? — спросила Китти. — Позволите расспросить вас, выяснить, что привлекло внимание Констанс?

У Берди заалели щечки.

— Господи, я-то собиралась играть в шахматы с Уолтером и думать не думала, что ко мне явится корреспондент из журнала. — Она легко, по-детски, рассмеялась. — Но я с радостью помогу вам. Не знаю только чем.

— Отлично, — сказала Китти, хотя уже не так уверенно. Человек из списка отыскался наконец, но этот человек понятия не имел, в чем дело. Все страньше и страньше[5].

Берди уловила ее замешательство:

— Сколько людей в том списке?

— Всего сто имен.

— Господи! — ахнула она. — И никто не знает, о чем речь идет?

— Пока мне удалось найти только вас.

— Надеюсь, с другими вам больше повезет.

«Я тоже надеюсь». — Но этого Китти вслух не произнесла.

Под мягким нажимом Китти Берди — она предпочитала именоваться именно так — выложила всю свою жизнь, начиная с детства и заканчивая нынешним днем. Китти пока не вдавалась в подробности, отмечая по ходу дела, о чем следовало бы расспросить при повторном визите. Сперва Берди стеснялась, как любой человек, когда ему задают чересчур личные вопросы, что-то пропускала, больше говорила о других, чем о себе, но постепенно вошла во вкус, и шестеренки ее памяти стали крутиться все быстрее.

Берди, восьмидесяти четырех лет от роду, выросла в маленьком городке графства Корк на юго-западе Ирландии. Ее отец преподавал в школе и дома был так же строг, как на работе; мать умерла молодой, девочка рано осиротела. У нее были три сестры и брат, а когда Берди исполнилось восемнадцать, она перебралась в Дублин и жила в семье, присматривая за хозяйскими детьми. В тот же год она познакомилась с Нилом, вышла за него замуж, один за другим пошли дети — всего семеро, шестеро парней и девчонка, старшему уже шестьдесят пять, поскребышу сорок шесть — это дочка, она самая младшая, Бриджет родила ее в тридцать восемь. И на том бы не остановилась, но сообразила отселить супруга на диван. Семеро детей росли в Кабре, а потом в Бомонте, в том самом доме, куда Китти пыталась нынче проникнуть. С воспитанием детей помогала в основном Агнес, заменяя отца — муниципального служащего, — который целыми днями пропадал на работе.

Жизнь Берди нельзя было назвать неинтересной, однако и ничего из ряда вон выдающегося Китти не услышала. Под конец Берди и сама смутилась, чуть ли не извинялась за то, что нет ничего позанимательнее, а Китти успокаивала ее, твердя вновь и вновь, что это была замечательная жизнь, что многие женщины могли бы восхищаться Бриджет и брать с нее пример.

На обратном пути Китти перечитала свои записи и с чувством стыда за свой профессиональный цинизм подумала: прекрасная жизнь, огромная семья, но ведь этого недостаточно.


В темном саду зажглись светильники вдоль дорожек и фонари над головой. Берди еще долго сидела на скамье после того, как рассталась с Китти, думая о том, как мало было в ее жизни приключений, — ее простой рассказ ничем не помог этой молодой образованной даме, которая потратила на нее битый час, а ведь Берди изо всех сил старалась выбрать что поинтереснее. Никого, кроме нее самой, эти воспоминания не могли заинтересовать, да и ей порой собственная жизнь становилась неинтересна, и все же это была ее жизнь, и Берди эта жизнь нравилась, она всегда выбирала себе ношу по плечу. Как в такой вечер не отдаться на волю воспоминаний? Она играла всю партию до конца, а вот Уолтер получил шах и мат чуть ли не в самом начале.

На будущей неделе Берди исполнится восемьдесят пять: конечно, у нее есть в запасе сюжеты, есть и секреты, как у любого человека. Но вот который из них имеет смысл рассказать Китти — с которым из них, после стольких лет, Берди готова расстаться?


А Китти снова потратилась на такси и по дороге домой сделала вид, будто не слышит звонка Пита. Невозможно признаться, что нисколько не продвинулась, услышать его снисходительный тон, сомнение, осуждение, которые волей-неволей просачиваются в каждое слово начальника. Китти отключила звук, а в результате пропустила другой звонок, когда же стала прослушивать голосовую почту, женский голос завопил в трубке так, что водитель сердито оглянулся, и Китти поспешно приглушила громкость.

«Алло, Китти, это Гэби О’Коннор, рекламный агент Эвы Ву. Мы слышали вчера ваше сообщение, но были очень заняты, простите, что не ответили. Эва с радостью даст вам интервью. Мы живем в Голуэе, но завтра будем в Дублине. Эва дает интервью в „Арноттс“[6] на Генри-стрит. Может быть, вы сумеете встретиться с нами там?»

Эва Ву, номер третий из ста имен. Китти дозвонилась ее помощнице, а помощница оказалась рекламным агентом. Эва дает интервью на телевидении — кто она такая и почему Китти слыхом о ней не слыхивала?

Вернувшись домой после изнурительного дня, но все же с ожившей надеждой нащупать сюжет, Китти наткнулась на собачье дерьмо — вся дверь была вымазана.


Глава восьмая

— Извини, что вытащила тебя из дома в такую позднотищу! — Пока Стив вылезал из своей машины, Китти поспешно утерла глаза — авось не заметит, что она ревела. — Я и не думала просить тебя приехать, я просто не знала, кому еще звонить. Эти, из химчистки, посулили выселить меня в следующем месяце, если безобразия не прекратятся, поэтому я не хотела звонить в полицию, а кому еще звонить? Извини-извини-извини, — твердила она.

— Хватит повторять «извини-извини»! Давай-ка заткнись! — ласково заговорил Стив, обнимая Китти за плечи и прижимая ее к себе настолько, насколько допускал его синдром — неспособность к публичному проявлению чувств, — и хотя это больше походило на хватку, какой футболисты приветствуют друг друга, Китти была благодарна уже за то, что Стив вообще сумел дотронуться до нее. — Что на этот раз? — спросил он.

Отвечать нужды не было, запах бил в нос уже на первой ступеньке подъезда.

— Ох ты! — Стив поспешно натянул ворот свитера на лицо, прикрывая рот и нос.

Двадцать минут, задыхаясь и чуть не блюя, они отчищали дверь от дерьма, а от запаха, казалось, и вовсе не избавиться. Все так же извиняясь и благодаря, Китти повела Стива ужинать в ближайшее бистро.

— Нужно еще раз помыть руки, — поморщился Стив. — Запах так и липнет. Я не смогу притронуться к еде.

— Ты уже седьмой раз руки моешь, — рассмеялась Китти, но Стив вновь направился в туалет.

— Так что у тебя слышно? Новая линия Виктории Бекхэм — «Говно или Самое оно»? — спросила Китти, дождавшись Стива из уборной.

— Ха-ха, — без улыбки ответил он. — Понятия не имею, мне ее мода параллельна.

Стиву, по правде сказать, любая мода была параллельна, он придерживался собственного стиля — не то чтобы плохого, но весьма консервативного, установившегося еще в студенческую пору, разве что материал его одежек стал подороже и стирал он их почаще. К тридцати четырем годам он так и не сумел укротить стоявшие дыбом курчавые волосы, отросшая челка заслоняла голубые глаза, и Стив то и дело вздергивал голову, убирая завесу с глаз, — уже прогресс, по молодости он делал это руками. Хронически небрит, эдакая богемная щетина, ни разу в жизни Китти не видела приятеля ни бритым, ни с настоящей бородой. Униформой ему служили джинсы и кожаные куртки — ему бы о панк-музыке писать, а не о спорте, и тем более не проводить жизнь возле спорта, в постоянном недовольстве собой. Даже на матчи Стив никогда не надевал свитер и не доказывал свою приверженность игре обтягивающими плечи футболками. Вечный студент, безденежный, вынужденный делить свое жилище с какими-то странными типами, переезжать, подлаживаться к чужим обстоятельствам. Недавно он переселился в симпатичный блочный коттедж в пригороде, к молодоженам, которым пришлось сдавать комнату, чтобы выплачивать ипотеку. Прожив полгода по строгим правилам этой семейной пары, Стив многое от них перенял, и казалось даже, будто он несколько повзрослел.

— Вообще-то, — произнес Стив, ерзая на стуле (верный признак, что он собирается сказать нечто, на его взгляд, заслуживающее внимания), — я больше не работаю в газете.

— Как?

— Я больше не работаю в газете, — не меняя интонации, повторил Стив.

— Я поняла, но… тебя что, уволили?

— Нет! — Он вроде бы обиделся. — Я сам ушел.

— Почему вдруг?

— Почему? Ясное дело. По тысяче причин, но главным образом потому, что ты была совершенно права — помнишь, пару недель тому назад ты сказала…

— Нет-нет-нет, — перебила она, не желая услышать, что же она такое сказала. — Я была неправа. Во всем неправа. Ради бога, что бы я ни говорила, это не должно как-то влиять на твою жизнь.

— Обычно и не влияет, — усмехнулся Стив.

— Вот и хорошо.

— Но в тот раз ты была права. Вряд ли я изменю мир такими вот сюжетами, и даже если бы сами по себе они имели какое-то содержание, редактор правит их так, что ничего моего не остается. И кстати говоря, я не собирался преображать мир своими статьями. Я просто люблю спорт, мне нравится смотреть спорт, болтать о нем, читать, и я хотел стать одним из тех, кто пишет о спорте. Больше ничего.

— В какую газету ты перешел?

— Ни в какую.

— Я так поняла — ты ушел, чтобы писать о спорте.

— Я ушел, потому что не мог писать о спорте. Какой смысл торчать там? Писать идиотские и к тому же лживые заметки о людях, которых я не знаю да и знать не хочу, — не о такой работе я мечтал. В самый раз для Кайла, который убегает с собрания, чтобы не пропустить заставку «E! News»[7], для Шарлотты, мечтающей попасть в каждый VIP-зал каждого закрытого клуба в мире, чтобы подпирать там стенку и писать о людях, которыми она почему-то одержима. Наутро после нашего разговора я пришел на работу, и первым делом мне поручили написать заметку в сто пятьдесят слов о футболисте, который, по слухам, связался с некоей топ-моделью.

— О-о, кто это? — подалась вперед Китти.

— Плевать кто, — резко ответил Стив. — Я не хотел об этом писать. Не к этому я стремился. Черт с ним, что не дают написать что-то важное, но я не собирался посвятить жизнь выдумкам, оглупляющим читателей.

— Да кто футболист-то?

— Китти!

— Ладно-ладно. Назови топ-модель.

— НЕ В ЭТОМ ДЕЛО!

Разочарованная Китти откинулась на спинку стула.

— Какое я имел право читать тебе мораль из-за твоей работы, когда сам писал вот это? Заниматься подобным вздором — это же надо вовсе не уважать себя. Такая журналистика… она убивала мою душу.

Китти старалась не замечать камешков, летевших в ее огород.

— Хорошо, все поняла, честный-благородный поступок, протест против того дерьма, которое скармливают публике, все это очень мило с твоей стороны, а теперь хватит болтать и назови мне наконец футболиста и его подругу.

— Я в тебя креветкой из коктейля запущу.

— Не посмеешь.

Стив вынул из коктейля креветку — довольно мелкую, — положил на зубцы вилки и, отклонив вилку, выстрелил, словно из катапульты. Креветка приземлилась прямо на грудь Китти, заляпав розовым соусом атлас.

— Ах ты хер мелкий! — выдохнула Китти.

— Не будем обсуждать размеры моего члена.

— Ты мне платье испачкал.

— Отнесешь в химчистку. Тут поблизости имеется круглосуточная, насколько мне известно.

— От меня рыбой воняет.

— В самый раз к запаху дерьма.

Они словно вернулись в студенческие времена, когда вот так же в столовой колледжа бессмысленно и весело перебранивались.

Китти смочила салфетку в воде и пять минут сосредоточенно замывала пятно, отчего оно лишь больше расплылось. И она вновь заговорила со Стивом:

— Чем же ты теперь займешься? Не самое удачное время для безработного — спортивного журналиста в душе.

— А вот и нет, я вовсе не безработный. Работаю на дачных участках.

— Не может быть!

— Очень даже может.

— Там, где работает твой отец?

— Да.

— Да ведь ты ненавидел эту работу.

— В прошлом.

— И отца ненавидел.

— Тоже в прошлом, заметь. Теперь он не так плох — платит мне за работу. Он повредил спину, и ему нужна помощь, теперь я вроде его правой руки. Нужен культиватор? Сию минуту. Удобрение? Доставим. Сарай для инструментов? Парник? Звоните Стиву. Я не торчу больше целыми днями в душном помещении, я работаю на свежем воздухе.

— Ты же никогда не выходил днем. Вампиры не переносят дневной свет.

— Китти! — предостерег он, нацеливая вторую креветку.

— Ладно-ладно. Ты меня врасплох застал. Такие резкие перемены в жизни — от парня, который и трусы-то меняет раз в неделю, подобного не ждешь.

Креветка вылетела из катапульты, но на этот раз Китти увернулась.

— С чего тебя вдруг потянуло работать с отцом? В последний раз, когда ты упоминал о нем в разговоре, ты уверял, что вы даже не общаетесь.

— Ну, прошло какое-то время. Помаленьку восстановили отношения. — Стив вертел в руках кусок хлеба, прятал глаза, он никогда не любил обсуждать свою личную жизнь. И все же сумел выдавить из себя: — А потом Катя познакомилась с отцом, и они поладили и…

Он что-то еще добавил, но эти новости Китти пропустила мимо ушей, сосредоточившись на имени Катя.

— Что ты на меня уставилась?

Только тут Китти заметила, что Стив уже какое-то время молчит.

— А! Ну, мне показалось, ты упомянул какую-то Катю, и я сбилась.

— Упомянул.

— Катю! — громко, словно глухому, повторила она.

— Да, — чуть насмешливо улыбнулся Стив.

— Так звали девушку, с которой ты ужинал несколько месяцев назад.

— Вот именно, и мы с ней по-прежнему встречаемся, — заявил Стив, слегка покраснев и тем окончательно себя выдав.

Принесли жаркое, филе из говядины, но у Китти отчего-то пропал аппетит.

— Катя, — повторила она. — Ты ни разу не говорил, что вы с ней встречаетесь.

— Тем не менее.

— В смысле — что вы парочка.

Он закатил глаза:

— А ты не упоминала, что рассталась с Гленом.

— Ты догадался об этом раньше, чем я.

— Как это?

— Заметил, что кофеварка пропала.

Он смигнул, сообразив:

— Глен просто взял и ушел?

— Вроде того.

— Засранец — он и есть засранец.

— Я думала, тебе он нравится.

Стив покачал головой, полный рот мешал ответить.

— Он хоть кому-нибудь нравился? — вздохнула Китти.

— Тебе, — проглотив, ответил Стив.

— Хотелось бы, чтобы кому-нибудь еще.

— Струпу он пришелся по сердцу.

Они дружно расхохотались. Четыре года тому назад Стив взял из приюта старого пса — он тогда был весь в струпьях и после мытья чище не стал, прозвище прижилось. Несмотря на свой почтенный возраст, Струп с завидной энергией насиловал ногу Глена, отчего тот, вероятно, погружался в пучину сомнений по поводу своей сексуальности: Глен был склонен подвергать критическому анализу все, в том числе (после случая с Колином Мерфи) и свои отношения с Китти.

— Как давно вы уже вместе? Пару месяцев?

— Пять.

— Пять? Господи боже, Стив, да ты, того гляди, женишься. Пора мне присматривать себе шляпу.

— Не стоит. У тебя из-под шляпы уши торчат, как у Спока из «Звездного пути».

Китти снова засмеялась:

— Значит, та девушка из Румынии?

— Из Хорватии.

— Да-да. Художница?

— Фотограф.

— Ага. — Китти пристально вгляделась в Стива.

— Чего? — Он захихикал смущенно, как мальчишка, впервые обзаведшийся подружкой.

— Ничего.

— Полно.

— Не знаю, Стив. — Она аккуратно отрезала кусочек мяса. — Ты изменился. Бросил писать о Виктории Бекхэм. Обзавелся подружкой. Думаю…

— Что ты думаешь?

— Не знаю… Конечно, я вторгаюсь в очень личную сферу, но я думаю, а вдруг ты все-таки не голубой.

На этот раз ей в голову полетели чипсы.

До конца ужина Китти ела с трудом, словно комок застрял в горле, а отчего — сама не понимала. Прежде ее как-то успокаивала мысль, что Стив ненавидит свою поганую работу, одинок и бездомен. И вдруг он не только осознал необходимость что-то исправить, но и решительно изменил свою жизнь. Выходит, теперь она одна такая — с проблемами?

— Как подвигается статья? — прервал затянувшееся молчание Стив.

— Ох! — вздохнула Китти, внезапно от всего этого устав. — Сама не знаю. Сегодня я познакомилась с милейшей старухой, и она рассказала мне про свою милейшую жизнь, и все это было очень мило, но… — Китти выразительно потерла руки. — Ничего такого. Ни мяса, ни сока. Придется поискать скелеты у нее в шкафу. Что-то не столь «милое». Мой шанс доказать многим людям, что я чего-то стою, — вероятно, мой последний шанс. И пожалуйста: я никак не могу увидеть то, что видела Констанс. Не очень-то обнадеживает, черт побери!

Стив притих. Китти глянула и испугалась: все его тело напряжено, подбородок выпячен, и смотрит он на нее так, словно собирается причинить боль — физическую.

— Ты поговорила с Колином Мерфи?

— Я прямо сейчас ему позвоню, если ты проглотишь ту гадость, которая вертится у тебя на языке, и не примешься снова ругать меня.

— Значит, ты в центре внимания. Ты, ты, ты. Ты просишь у него прощения — но опять-таки только ради себя.

— Стив, я пошутила. Давай, вижу, ты опять собрался задать мне головомойку. — Но, так и не предоставив Стиву шанс «задать головомойку», она поспешила защитить себя: — Учти: я действительно очень сожалею обо всем, что с ним произошло.

— Произошло? Да не произошло, Китти! Ты это сделала, ты причинила человеку зло, это не какой-то необъяснимый несчастный случай, который произошел, и все тут!

— Знаю! Знаю! Хорошо, я неудачно выразилась. Не придирайся, Стив. Это моя вина, у меня совесть нечиста, я буду терзаться из-за этого до конца своей жизни.

— Задним числом! — выпалил Стив, вновь застав Китти врасплох. — Так всегда: сперва натворишь дел и только потом пожалеешь. Заранее ты никогда не думаешь ни о других людях, ни о собственных чувствах. Вот я о чем. Эта история с Колином Мерфи тебя ничему не научила: сегодня ты уже беседовала с милой простой старушкой, и ее простая милая история тебя ничему не научила.

Такого яростного нападения Китти никак не ожидала. Глаза наполнились горячими слезами, она отвернулась от Стива, поискала, во что бы упереться взглядом, отвлечься, чтобы не разреветься. Она вовсе не была плаксой, но за последнее время на нее и так много чего обрушилось, и никогда прежде Стив не был с ней так суров, а ведь Китти дорожила его добрым мнением. С января Китти привыкла к материнским упрекам — в чем только мать ее не обвиняла, — но ничто, ничто не задевало ее так, как разочарованный взгляд Стива.

Они доели в молчании, Китти расплатилась, и в молчании они вернулись к ее дому.

— Проверю, все ли в порядке, — негромко предложил Стив и первым взбежал вверх по лестнице.

Дверь на лестницу всегда оставалась открытой. Сколько бы Китти ни настаивала, запереть эту дверь было невозможно, поскольку она вела не только к лестнице, но и к двери в химчистку. Таким образом, в любое время суток всякий желающий мог подобраться к студии Китти.

— Чисто, — сообщил Стив, вернувшись. — Но дерьмом все равно пованивает.

— Спасибо за помощь. Ценю, что уделил мне время. Тем более когда у тебя имеется подружка, — по-девчачьи поддразнила Китти и даже ткнула Стива локтем в бок.

— Она хочет с тобой познакомиться, — смягчился он.

— О, здорово, это классно! — с избыточным (и до очевидности притворным) энтузиазмом откликнулась Китти. — Ладно, я прячусь, пока мне в голову горшком с блевотиной не запустили. Рада, что ты нашел свое счастье, Стив. — Она старалась придать своему голосу искренность, благожелательность, но сама слышала, как это звучит: «Я завидую тебе, Стив, мне плохо оттого, что тебе хорошо, я такая скверная, я совсем запуталась».

Прикрыв рот и лицо рукавом, Китти взбежала по лестнице, заперлась в квартире и попыталась уверить себя, что плачет только от вони.


Глава девятая

— Мы ведем передачу из «Арноттс», из нового отдела личных подарков. С нами мегасуперзакупщик подарков для звезд Эва Ву, ведущая всемирно известного блога «Идеальный подарок».

Китти стояла чуть сбоку от камеры, рядом с Гэби, помощницей Эвы по пиару, и наблюдала за происходящим вместе с дюжиной покупателей, которые мотыльками слетелись на камеру. Первый же оператор, с которым Китти довелось работать в «Тридцати минутах», объяснил ей: камера — «магнит для маньяков». И точно — распакуй на публике профессиональную камеру, и вполне обычные люди, заметив, что попали в кадр, начнут вести себя как идиоты. Бо́льшая часть отснятого отправлялась в помойку: за спиной у Китти какой-нибудь придурок махал рукой мамочке.

Китти явилась в магазин на Генри-стрит, чтобы взять интервью у Эвы Ву. После выволочки от Стива она не смогла уснуть и бо́льшую часть ночи рылась в Интернете в поисках информации об Эве и ее блоге. Гэби из кожи вон лезла, организуя эту встречу, только за утро она успела позвонить Китти трижды. Напористая, громкоголосая, никому не дающая вставить слово, — типичная пиарщица, она и Землю заставит вращаться в обратном направлении, если ей так удобнее. Эва — так заранее решила Китти, — наверное, полная ее противоположность. Пока что она убедилась, что говорит Эва тихо: приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова. Однако это казалось сдержанностью, а не зажатостью.

Интервью у Эвы брала ведущая телепрограммы «Сенсация», чья личная жизнь вовсю обсуждалась таблоидами. «Сенсация» интересовалась сплетнями и шоу-бизнесом, модой и чудесами пластической хирургии.

— Эва, — заговорила ведущая с навеки замороженным ботоксом лбом и перекаченными губами — под них и микрофон с логотипом «СЕНСАЦИЯ» подобрали покрупнее, — мы ждем СЕНСАЦИЮ: что ты почувствовала, впервые встретившись с Брэдом Питтом?

Эва улыбнулась из вежливости:

— Извини, Лора, с Брэдом Питтом я незнакома.

Лора заглянула в записи.

— Стоп! — распорядилась она, сразу же пригасив улыбку. Оглянулась на оператора: — Начнем сначала. — На счет «три» улыбка вернулась на лицо, и ведущая заворковала: — Эва, мы ждем СЕНСАЦИЮ: что ты почувствовала, впервые встретившись с Джорджем Клуни?

Эва сердито покосилась на Гэби. Она явно нервничала.

— Вообще-то и с Джорджем Клуни я не встречалась. Компания, с которой он сотрудничал, попросила меня купить ему подарок от моего имени.

— О-о, поклонницы Джорджа Клуни! — Лора отняла у Эвы микрофон и восторженно завизжала в него, глядя прямо в камеру.

Повинуясь ее энергичному призыву, камера слегка накренилась и понеслась на Лору и Эву. Эва резко отклонилась на своем высоком стуле, пытаясь избежать столкновения. Выглядело это довольно неуклюже. Гэби закрыла лицо руками.

— Что же ты ему купила? Эксклюзив для «Сенсации»! — Она вновь восторженно уставилась в камеру, а затем перевела взгляд на Эву. — Выкладывай все как есть.

— Вынуждена вас разочаровать, — вежливо, но холодно отвечала Эва. — Я отклонила это предложение, поскольку оно не соответствует духу моей компании. — Она разогрелась, ей хотелось поговорить о своем детище. — Я создала «Идеальный подарок», чтобы лично посвящать время поискам идеального подарка для конкретных людей. Для этого я должна познакомиться с человеком, пообщаться с ним, узнать его самые заветные желания. Если я стану покупать подарки для тех, с кем незнакома, это уже не будет личный подарок.

Гэби уронила голову на руки и содрогнулась всем телом, стараясь привлечь внимание Эвы.

Глаза Лоры остекленели еще на первой фразе этого монолога, и Китти готова была прозакладывать свои сбережения (не так уж их много), что бо́льшую часть выступления Эвы, а может быть, и всю ее речь целиком вырежут во время монтажа. От Эвы ждали игривого комментария насчет Джорджа Клуни, с сексуальным подтекстом, разумеется, — и продюсеры шоу были бы счастливы. И хотя даже на профессионально-циничный слух Китти Эва казалась искренней, она не слишком-то поверила в «дух компании» и в то, что сама Эва так уж верила в «дух компании», но ее идея идеального подарка отличалась от общепринятого, выделялась на рынке услуг, а именно это и требуется новой компании. Надо же, как усложнили простейшее дело — покупку подарка.

Рядом с Эвой возник какой-то мужчина, смерил ее пренебрежительным взглядом: заключительная реплика не пришлась ему по вкусу.

— С нами закупщик «Арноттс» Джек Уилсон. Итак, Джек, что вы собираетесь покупать в этом сезоне для ваших особо важных клиентов?

— Ну, — заговорил он прямо в камеру, — у нас есть чехол для айпада от Тома Форда. Идеальный подарок для главного в вашей жизни человека, если он ценит дизайнерские вещи. К тому же чехол защитит экран от песка, когда вы отправитесь летом на пляж. Цена всего полторы тысячи евро — ничто за подобную роскошь.

Эва широко раскрыла глаза.

— Прекрати, — шепнула ей Гэби еле слышно, однако звукооператор дернулся и злобно покосился на нее.

— У нас также есть зонтик от Коко Шанель. Идеальный подарок, который убережет любимую женщину от дождя.

— Убережет вашу прическу, девочки! — завизжала Лора в камеру, и камера снова взбесилась и ринулась на нее так, что едва не гильотинировала ведущую.

— Розничная цена всего тысяча евро.

У Эвы отвалилась челюсть, Китти свою тоже подбирала с полу, но она хотя бы не была в кадре и чувствовала, как неистовствует Гэби.

— Для кого из звезд вы будете покупать подарки? — продолжала Лора.

— О, мы ждем всех. — И Джек пустился перечислять знаменитостей, чьи гастроли намечались в столице в летний сезон, предваряя каждое имя осторожным «вероятно».

— Вау! Ребята, вы это слышали? И Мадонна! Вам слово, Эва: эти солнечные очки мы видели на Виктории Бекхэм и на Кэти Холмс. Для кого бы вы их купили?

— Из моих клиентов?

«Давай, давай!» — беззвучно понукала ее Гэби.

— Список моих клиентов строго секретен. Я не могу…

— Хорошо, для какого типа человека вы бы их купили?

— Для кого бы я их купила? — Эва огляделась по сторонам, словно боялась, не разыгрывают ли ее.

— Очки, которые носят Виктория Бекхэм и Кэти Холмс, — скрежеща зубами, напомнила ей Лора.

Эва открывала и закрывала рот, но не могла выдавить из себя ни звука.

— Позвольте мне ответить! — перехватил инициативу Джек. — Эти очки — идеальный подарок для дорогой вам женщины, которая обожает Викторию Бекхэм и Кэти Холмс и бережет свои глаза от солнца.

— Итак, вы получили замечательные советы о том, как приобрести идеальный подарок для главного в вашей жизни человека и помочь ему почувствовать себя звездой.

Снято.

Эва соскочила со стула.

— Господи Иисусе, — буркнула Лора оператору, помогая упаковать камеру. — Дальше что? Письки в бисере?


— Помочь близкому человеку почувствовать себя звездой? — повторила Эва, вытащив Гэби на улицу. Она не повышала голоса, но прямо-таки исходила гневом. — Солнечные очки? И она почувствует себя звездой? Господи, Гэби!

— О’кей, я организовала не самое удачное интервью.

— Не самое удачное? Да худшего интервью у меня в жизни не было. Ужас кромешный! Как я смогу донести до людей суть своего бизнеса, если ты будешь устраивать мне такие интервью? Суть пропадает. Никто ничего не слушает. Им плевать на мой «Идеальный подарок», они хотят знать только про знаменитостей, про Джорджа Клуни. Что это такое?

Эва говорила все так же тихо, но трудно было не заметить, как она зла. Понимая, что Эва пока еще не заметила ее присутствия, Китти держалась в стороне и с удовольствием внимала искренним эмоциям Эвы.

— Людям интересны знаменитости. Такие имена производят впечатление, — пожала плечами Гэби.

— Тот факт, что я НЕ покупала подарок для Джорджа Клуни, производит впечатление?

— Обычно люди слушают не дальше вопроса.

Эва закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

— Я предпочитаю вообще не давать интервью, если все они будут такие.

— Они помогают создать имидж.

— Думаешь, ЭТО помогает?

— Может, не именно это.

Эва застонала:

— Я тружусь, тружусь…

Но Китти заметила, что она уже поостыла.

— Нам нужны интервью, в которых я смогу поговорить о даре одарять, о том, какой это редкий, драгоценный дар, особенно в нынешние времена, когда все переживают трудности. Смысл не в том, чтобы потратить много денег, в целом мы перестали дарить разорительные подарки, но нужно думать, выбирать подарок для конкретного человека — то, что приободрит его в унынии, покажет ему, как он важен и дорог кому-то. Один простой жест, чтобы это показать.

— Знаю, знаю, мне этого говорить не надо, я все наизусть знаю, — ответила Гэби, засовывая в рот жевательную резинку. Видимо, ее челюсти непременно должны были работать даже в редкие минуты тишины.

— В самом деле? — Эва в упор поглядела на Гэби.

— Как ты можешь задавать мне такой вопрос? Я шокирована, я сражена! — трагическим тоном ответила Гэби (похоже, играла на публику, на Китти). — Как давно мы работаем вместе, Эва?

— Чересчур давно? — улыбнулась Эва.

— Во всяком случае, вот твой следующий интервьюер.

— Где?

— Прямо перед тобой.

Гэби обернулась к Китти, и та поспешила отступить, чтобы не смущать Эву, но опоздала. Эва покраснела, понимая, что ее откровенный разговор подслушали, и кто же — представитель прессы!

— Прошу прощения, я не знала. — Она оглянулась на Гэби и с нажимом повторила: — Я не знала, что вы уже здесь.

Снова Гэби попадет.

— Все в порядке, я рада была услышать ваше настоящее мнение. Не стоит притворяться, будто я не слушала.

— Мне так неловко. Я очень люблю «Etcetera». Очень. Читаю каждый выпуск. Я так обрадовалась вашему звонку.

— Спасибо! — просияла в ответ Китти. — В прошлом году наш главный редактор связывалась с вами. Констанс Дюбуа.

— Я знаю Констанс, но она со мной не связывалась. А должна была? — Эва оглянулась на Гэби: — Она звонила?

Гэби пожала плечами:

— Впервые слышу. Я обо всем тебе докладываю.

Хотя Китти только что познакомилась с этой парочкой, она ясно понимала, что «докладывает» Гэби отнюдь не все. Но, выходит, и с этой женщиной Констанс не связывалась. Китти не знала, что делать. Какая тайна кроется в этом списке?

— Вы позволите мне взять у вас интервью?

— Да, разумеется. Но какой сюжет — какой ракурс, у вас ведь так говорят?

Китти замерла. Вопрос в самую точку.

— Это будет рассказ о вас и еще о девяносто девяти людях. О том, что вас связывает.

— Сто человек? — Ясно, Гэби недовольна тем, что напишут не только об Эве. — А кто остальные? Мы кого-нибудь из них знаем?

— Вроде бы нет. Не думаю. Хотя это разумный вопрос. — Китти поспешно нашарила в сумке список имен. — Посмотрите, какие-нибудь имена вам знакомы?

Свой вопрос она адресовала Эве, но Гэби просунула голову и первой изучила список. Ей на это понадобились три секунды. Эва все еще читала.

— Никого, — заявила Гэби. — Сделаете для меня копию?

— Зачем?

— Проверю, кто это. Я не дам согласия на интервью, пока не выясню, в каком контексте вы будете писать о моей клиентке.

Вполне разумная просьба, но Китти и Эву она застала врасплох.

— У меня бывают озарения. — Гэби победоносно улыбнулась Эве.

— Не вижу необходимости в таких мерах, — негромко возразила Эва. — Пойдем выпьем кофе, только мы вдвоем. И поговорим обо всем в более приятной обстановке, чем Генри-стрит в обеденный перерыв.

— Отличная идея! — с облегчением подхватила Китти.

— Вот только у меня через полчаса встреча с клиентом в ИЦФУ. Посидим после этого за кофе? Или пойдем туда и поболтаем по дороге?

— А может, мне пойти с вами и посмотреть, как вы работаете?

Эва беспомощно обернулась к Гэби. Вот сейчас ей требовалась поддержка, предложение Китти явно пришлось ей не по душе, и Эва ждала от Гэби заступничества, но не дождалась. Девица жевала резинку, тупо глядя перед собой.

— Чего?

— Я бы хотела посмотреть, как вы работаете, — продолжала Китти. — Понять, чем вы отличаетесь от обычных закупщиков.

— Вы профи, — усмехнулась Эва. — Ладно. Идем.


ИЦФУ — Ирландский центр финансовых услуг — располагается на берегу реки вдоль набережных Норт-Уолл и Кастом-Хауз. Здесь работает четырнадцать тысяч человек, имеется четыреста тридцать банковских отделений наряду с отелями, ресторанами и магазинами. Девушки направлялись в компанию «Моллой Келли» в здании Харбермастер. Юридическая фирма занималась банковским правом и коммерческими тяжбами, а встречу Эве назначил Джордж Уэбб, старший партнер. Заглянув в Гугл, Китти убедилась, что он — специалист по банковскому праву, банкротствам и неплатежеспособности, корпоративному и страховому праву, а также по клевете и разводам.

— Так это ваш обычный клиент? — спросила Китти. — По горло занятой бизнесмен, которому некогда самому купить подарок для любимой?

Эва с удивлением глянула на нее:

— Почему вы так решили?

— Я погуглила. И этот тип людей мне знаком. На первом плане работа, семья на последнем, человек привык, что все за него делают другие — носят вещи в химчистку, покупают продукты, наводят порядок в доме. Подарок для него — тоже рутина.

— Если так обстоит дело, я за эту работу не возьмусь.

— Почему же?

— Я беру клиентов, которым действительно хочется найти для любимого человека идеальный подарок, а не тех, которым некогда и все равно. Клиенты выбирают меня, но и я выбираю своих клиентов, — искренне отвечала Эва.

Вот это уже интересно — и ее философия, и ее откровенность.

— Я отдаю клиентам все свое время, — с улыбкой пояснила Эва. — И мне нужно знать, что они в самом деле любят того, кому хотят сделать подарок, ведь если им все равно, то и мне тоже. Не так ли и вы сами пишете свои статьи? Если бы сюжет не увлекал вас, как бы вы увлекли им читателя?

Китти призадумалась: а ведь верно.

После десяти минут ожидания в сверкающем мрамором холле за ними спустился лифт, и молодой человек в щегольском костюме с розовым галстуком и носовым платком в тон пригласил их войти. Это, разумеется, был не Джордж Уэбб — скорее омолодившийся Джулиан Клэри. Он выщипывал брови в ниточку, кожа его сияла, как будто с раннего детства ее тщательно умащали и чистили скрабами, и хотя макияжем он вроде бы не пользовался, цвет его лица пробудил в Китти зависть.

— Я — Найджел, — представился красавчик, обкусывая слова и не подавая Китти руки. — Провожу вас в офис. А вы кто?

— Кэт-Китти Логан. — Она вновь споткнулась, так и не привыкнув использовать свое прозвище в качестве псевдонима.

— И что привело вас сюда, Кэт-Китти? — поддразнил он.

— Прохожу практику, — легко соврала Китти. Нужды во вранье не было, но хотелось поддеть щеголя в ответ.

— Для очень взрослых студентов? — фыркнул он, ни на грош ей не поверив.

Эва только улыбалась и качала головой, глядя на их пикировку.

Найджел провел их в приемную:

— Подождите, скоро он выйдет.

Эва уселась, а Китти пустилась бродить по комнате, изучая каждую деталь. Да уж, трудно сыскать более несхожих людей, чем они с Эвой. Та делает все, как сказано, вежлива, послушна. Китти же вечно не сиделось на месте, казалось, будто ей чего-то недоговаривают, надо в чем-то разобраться, и она лезла все глубже и глубже. Она такая с детства, любопытная и неделикатная, никогда не удовлетворяется наружностью, докапывается до секретов, которые люди оберегают, потому что им кажется, будто эти секреты очень важны, пусть на самом деле никого они не интересуют. В студенческую пору она отделялась от друзей на вечеринке и устраивалась подле того, кто казался ей самым интересным, сложным, загадочным из всего сборища, — сидела и слушала байки. Ее притягивали необычные умы, она впитывала в себя и рутинные рассказы, и фантастические. Ей всегда казалось, что человек всего себя не показывает, и ее сжигала потребность обнаружить нечто глубоко спрятанное под наружными слоями. Увлечение другими людьми, даже любовь к ним — вот что звучало в ее материалах для «Etcetera», но Китти не сумела сообщить эту любовь также и передаче «Тридцать минут». Она повадилась вести расследование, и любовь прокисла, превратилась в недоверие, в гложущую потребность выяснить, что же такое от нее прячут — именно прячут, а не уклоняются, недостаточно понимая самих себя или же нуждаясь в поощрении, чтобы все высказать. Раньше она умела запросто беседовать с людьми и понимать их, теперь же это превратилось в игру: разговорить человека так, чтобы он сам этого не заметил, вырвать комментарий у того, кто вовсе не хотел отвечать. Ее сюжеты — ее ракурсы — радикально изменились.

Китти замерла, обдумывая внезапное открытие. Выходит, Стив был прав. Стив, давний ее друг, с которым Китти так редко беседовала по душам, знал ее лучше, чем она сама себя знала. Мурашки побежали по коже — Китти подняла глаза, соображая, что же вызвало внезапный озноб.

Тут она заметила, что Эва наблюдала за ней все то время, пока она бродила по комнате, притворяясь, будто рассматривает картины, а на самом деле всматриваясь в себя. Вот отчего Китти стало не по себе. Наблюдать — ее занятие, и, подсматривая за другими, она облекалась плащом-невидимкой, проникала глубоко в суть. Эва словно отобрала у нее самое мощное ее оружие. Непривычно, неестественно для наблюдателя стать объектом наблюдения, и впрямь мурашки побегут по коже. Китти поспешно опустилась в ближайшее кожаное кресло.

Распахнулась дверь, и вошел Джордж Уэбб.

— Привет, — сказал он, широко, во все свои белоснежные тридцать два зуба улыбаясь и переводя взгляд с Китти на Эву. — Мисс Ву? — обратился он к Эве. Нетрудно догадаться: восточный облик, густые шелковые волосы такого насыщенного черного цвета, что отливают в синеву. Безупречная кожа, макияжем не пользуется, незачем: ни малейшего изъяна, поразительно хороша собой.

— Это не я, — пошутила Китти.

— Это Кэт-Китти Логан, — пояснил Найджел, входя в комнату вслед за боссом. — Журналистка из «Etcetera». — Он приподнял бровь, намекая: от него не скроешься.

Джордж Уэбб озадаченно нахмурился.

— Журнал, — пояснил Найджел. — Не из вашего круга чтения.

— Но из вашего? — улыбнулась молодому человеку Китти.

— Нет. Я посмотрел в Гугле.

Китти рассмеялась.

— Я готовлю материал о мисс Ву, — призналась она. — И не беспокойтесь, речь пойдет лишь о ней, никто из ее клиентов не будет упомянут, ни единого имени. Мне только хотелось бы увидеть воочию, как она работает.

Поди знай, относится ли к ее «материалу» работа мисс Ву или тут требуется что-то иное. Пока что Китти понятия не имела, о чем пишет, но постаралась придать своему голосу уверенность.

Джордж Уэбб поразмыслил и кивнул:

— Ладно, меня это устраивает. А вы, оказывается, знаменитость, — добавил он, усаживаясь напротив Эвы и присматриваясь к ней.

Сам он был поразительно красивый, ухоженный по современной ирландской моде мужчина: брови разделены, волосы из носа выщипаны, каждая мелочь на лице приведена в порядок, и это его нисколько не смущало. Отличный, без выпендрежа, костюм, стильный, по фигуре. Эва смотрела на него, как смотрят на что-то щемяще-красивое, и он точно так же смотрел на нее — взаимное притяжение с первого взгляда. Китти словно и не было в комнате. Это она любила — остаться незамеченной. Во всяком случае, за работой. Все складывалось как нельзя лучше.

— Вас выбрал Найджел, — заговорил Джордж. — Сказал, что вы — лучшая.

Найджел, готовивший на всю компанию кофе, сердито оглянулся: ну вот, теперь Китти знает, что это он все затеял, а он-то старался показать, до какой степени ему на всех наплевать.

— Большое спасибо Найджелу, — мягко, с искренней благодарностью откликнулась Эва.

— И вы, кажется, помогли моей соседке — соседке по работе, Элизабет Туми? — продолжал Джордж.

Глаза Эвы вспыхнули.

— Ах да! Она работает на той стороне улицы, в «Прайсуотерхаузкуперс».

— Вы слышали — в январе она получила повышение?

— Да, я была очень за нее рада.

— Наверное, ее боссу по вкусу пришелся подарок, который вы купили.

Эва мгновенно закрылась, завернулась в себя, как бабочка в кокон. Китти видела это, заметил и Джордж.

— Думаю, она давно заслужила повышение, она работала изо всех сил, — только и сказала Эва.

— И ваш подарок поспособствовал, — усмехнулся Джордж.

Китти насторожилась. Умный же человек, мог бы и не настаивать, но он почему-то не желал оставлять эту тему, ему позарез требовалось выяснить, как обстоит дело, и он не сдержался. Учитывая почти набожное отношение Эвы к отбору клиентов, такой подход, по мнению Китти, не сулил красавцу Джорджу ничего хорошего.

Эва ограничилась улыбкой.

— Так как же? — повторил он и глянул на Китти, вовлекая ее в разговор: — Думаю, и вам хотелось бы знать.

Китти подняла руки, отстраняясь:

— Я всего лишь наблюдатель.

Подарок, обеспечивающий карьеру? Скажите мне, что это и где его купить! Ей послышалось — звук был тихий, так что могло и почудиться, — будто Найджел слегка фыркнул, ставя перед ней чашку с кофе.

Найджел взял объяснения на себя:

— Мистер Уэбб пригласил вас, чтобы обсудить приближающееся семейное торжество. Соберутся все родственники, близкие и дальние. Множество людей приедет, все это для них очень волнительно, — пренебрежительно произнес он, и остальные трое невольно расхохотались. — К тому же его сестра выходит замуж, у деда восьмидесятилетие, и они решили объединить все события в один замечательный праздник. Мистер Келли нуждается в вашей помощи.

— Спасибо, Найджел, — поблагодарил Джордж, и с тем Найджел покинул приемную. Джордж глянул на часы и слегка нахмурился.

Времени мало, поняла Китти. Найджел выполнил свою функцию: Джордж из вежливости начал со светской беседы, но теперь пора переходить к делу. Она одним глотком допила кофе.

— Что скажете? — обратился Джордж к Эве.

— Простите — о чем?

— Возьметесь за эту работу?

— Где живут ваши родные?

Джордж слегка удивился:

— В Корке.

— Когда состоится праздник?

— В том-то и дело. Надо было позаботиться заранее, а я… На будущей неделе. В пятницу. Но Найджел или я ответим на любые ваши вопросы. — Он подался вперед, лицо напряженное.

Будь Эва не так красива, подумала Китти, Джордж давно бы сбежал.

— Слишком скоро. Мне обычно требуется как минимум месяц.

— Месяц?! — Признаться, Китти удивилась не меньше Джорджа.

— Сколько нужно подарков?

— Так, посмотрим… Все подробности у Найджела, но навскидку: дедушке на день рождения, сестре и ее жениху к свадьбе. — Он снял невидимую пушинку с брюк, сбросил ее на пол, поискал другую. — И еще один для… для еще одного человека.

Китти почувствовала укол разочарования — не за себя, ее Джордж едва удостоил взглядом с тех пор, как вошел в комнату, полностью сосредоточившись на Эве, и его интерес был отнюдь не только деловым. Китти прикусила язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Понятно, кто такой «еще один человек», а Джордж так старался обаять Эву, и та, хоть и профессионал и сдержанная женщина, со всей очевидностью откликнулась на его ухаживание.

Между этими двумя сразу установилась близость, и тем труднее было Джорджу высказать то, что он собрался произнести.

— Для подруги? — профессиональным тоном осведомилась Эва.

— Да. — Он откашлялся. — Первая годовщина, — еле выдавил он из себя.

Первая и последняя, усмехнулась про себя Китти.

— Годовщина, — пометила у себя в блокноте Эва. — Мистер Уэбб, я должна объяснить вам, как я работаю…

— Зовите меня Джордж.

— Джордж, — улыбнулась она. Связь между ними восстановилась, Китти вновь обратилась в невидимку. — Мне нужно пообщаться с тем человеком, для которого я покупаю подарок. Понять, кто он, чего он больше всего хочет, и тогда я подберу подарок именно для него. Не знаю, предупредил ли вас помощник…

— Нет, он ничего не говорил. — Джорджа такой расклад, видимо, не порадовал. — Давайте я предоставлю вам бюджет, скажем, в три тысячи? А вы подберете им подарки на эту сумму. Вы берете оплату по часам? Все равно — вам не обязательно с ними встречаться, я готов щедро заплатить за ваши труды.

— Боюсь, я не тот человек, который вам нужен, — к изумлению Китти, возразила Эва. Джордж готов был заплатить ей чуть ли не любую сумму, а она кочевряжится. Запустить бы блокнотом ей в голову! — Вам нужна не я, а обычный закупщик. Описываете человека, ему подбирают подарок. Хорошие духи для матери, набор чемоданов и сумки для паспорта и билетов для сестры с мужем — в таком духе?

— Замечательно, просто замечательно! — просиял Джордж. Он снова глянул на часы, и морщина у него на лбу углубилась: совсем опаздывает.

— Простите, Джордж, эта работа не для меня. — И Эва с улыбкой поднялась.

Джордж присел на диван и озадаченно уставился на нее. Потом сообразил, поднялся и подал ей руку.

— Ладно, — пробормотал он, удивленный, раздосадованный. — Спасибо, что откликнулись. Найджел вас проводит. Я опаздываю на встречу. — Он кинул на Эву последний заинтересованный взгляд (она таки сумела его зацепить), коротко кивнул Китти и скрылся.

Китти, Найджел и Эва спускались на лифте в молчании.

— Почему вы посоветовали ему обратиться к Эве? — спросила наконец Китти.

— Это для журнала? — Слово «журнал» он выплюнул как ругательство.

— Если хотите.

— Нет, не хочу.

— Хорошо, тогда лично для меня.

Он бросил на нее насмешливый взгляд и адресовал ответ Эве:

— Я работаю на него шесть лет. Шесть лет выполняю все поручения. Подарки на дни рождения, на крестины, на Рождество и далее по списку. Я подумал: пора его деду получить что-то другое, а не платки и галстуки, пусть даже наилучшего качества. — Последние слова предназначались самому себе в качестве комплимента.

— У него хорошая семья? — спросила Эва. Необычный, на взгляд Китти, вопрос.

— Хорошая? Да от них помереть можно, — ответил Найджел.

Значит, да.

— А я так просто замечательный покупатель подарков, — продолжал он, взмахивая перед Китти своими длинными ресницами, а затем, уже серьезнее, обращаясь к Эве: — Но они заслуживают лучшего.

Эва кивнула.

— И до каких же пор, — вернулся он к своему насмешливому тону, — я буду бродить по магазинам в поисках увлажнителя, разглаживающего морщины? У меня дел полно.

— Кофе сварить, например, — подхватила Китти, выходя из лифта.

— Эдди выпустит вас из здания, Китти-Кэт, — кивком Найджел указал на коренастого охранника в углу.

Дверь закрылась за ними, Китти рассмеялась: вот они уже и на улице, за пределами ИЦФУ.

— Это было весьма поучительно. — Китти поглядела на Эву с таким чувством, будто действительно стала свидетелем чего-то необычного.

— В самом деле? — удивилась Эва.

— Мистеру Уэббу вы приглянулись, — поддразнила Китти, и Эва слегка заалелась.

— Мистеру Уэббу не до этого, — строго возразила она. — У него скоро годовщина серьезных отношений.

— Так вы поэтому отказались от работы?

— Нет! Вы что думаете, я занимаюсь этим бизнесом, чтобы знакомиться с мужчинами? — возмутилась Эва. — Будь так, я бы как раз и согласилась.

И они дружно рассмеялись.

— Так почему же вы отказались? — повторила Китти.

— Кофе будем пить?

Китти прикинула варианты. Эва мила, о ее работе стоит поговорить, но будет ли от разговора польза — в этом Китти сомневалась, разве что Констанс и в самом деле собиралась написать о личной жизни Эвы. Пока что журналистскому взгляду не открылось в этой девушке ничего замечательного, ничего интересного с профессиональной точки зрения. Еще один персонаж из списка, в котором Китти не могла разобраться. Не лучше ли заняться остальными девяносто восьмью именами? Рано или поздно отыщется кто-нибудь, кто поделится интересным сюжетом. Или потратить еще несколько часов на Эву, расспросить ее? Девушка славная, но Китти торопилась, время поджимало.

— Не смею вас больше задерживать, — вежливо улыбнулась Китти и почувствовала себя виноватой: Эва расстроилась. — Но у меня остался один вопрос.

— Слушаю! — Эва тут же просияла.

— Помните ли вы первый в своей жизни подарок — запомнившийся подарок, подарок, который что-то значил для вас? Быть может, с него и началось это… это желание искать и находить идеальные подарки для людей? Может быть, тот подарок помог вам… найти себя?

Эва взгрустнула, но тут же вновь нацепила маску.

— Да, — бодро ответила она. — Игрушечный пони и к нему конюшня. Подарок от бабушки. Мне было семь лет, я так обрадовалась! Целыми днями только с ним и играла.

— В самом деле? — Китти была удивлена, даже разочарована.

— Да. — Маска не дрогнула. — А что?

— Я думала, что-то более значимое или более… — Она с надеждой поглядела на Эву, но та ответила ей пустым взглядом.

— Нет-нет, пони привел меня в восторг, — подтвердила она, растягивая губы в улыбку.

Эва смотрела вслед Китти, умотавшей на своем велосипеде, и тихо проклинала себя. Уж ей ли не распознать, когда ее бросают? Не в первый раз, право. Гэби будет в ярости: в кои-то веки Эве представилась возможность рассказать о своем бизнесе так, как она считала нужным, и она прохлопала этот шанс. Но она не могла дать Китти того, что та требовала, не могла впустить ее в свой мозг, в свое сердце. Эва никогда никого не впускала в свой внутренний мир. Она и сама-то нечасто туда заглядывала.

Зазвонил телефон. Эва со вздохом откликнулась:

— Да, мама?

— Эва, приезжай за мной! — заныла в трубку мать. Голос слабый, в нем слышатся слезы.

Сердце Эвы дрогнуло.

— Что случилось? — спросила она со страхом, уже догадываясь.

— Всего лишь рука. Я думала, что растянула запястье, но оно болело всю ночь, не давало мне уснуть, и я обратилась к врачу. Сказали, перелом.

— Где ты сейчас?

— В больнице.

— А папа где?

Молчание. Потом еле слышно:

— Не знаю. Сегодня я его не видела. Бесси отвезла меня в больницу и уехала к Кларе, у Клары родился ребенок, ей нужна помощь. Я не могу просить Бесси еще и заехать за мной.

Внутри у Эвы поднимался гнев. Горячий и бессильный гнев. Ничего с ним не сделаешь, стоя здесь, на дублинской набережной. И когда она будет ехать на поезде в Голуэй, гнев будет пожирать ее, покуда она не выйдет на конечной станции, изглоданная, измученная.

— Я в Дублине, — сказала она. — Вернусь только к вечеру.

— Ничего страшного, я подожду.

— Возьми такси.

— Нет уж, спасибо. Буду ждать тебя.

Конечно, как же иначе. Она ни за что не допустит, чтобы ее увидели в таком виде. Лишь бы попасть домой, и она больше не высунется на улицу до окончательного выздоровления.

— Мама, тебе придется ждать несколько часов.

— Я тебя дождусь, — решительно повторила мать. Вот куда девается ее решимость, когда она действительно нужна? — Только бы гипс сняли ко дню рождения твоего папы! Он решил созвать гостей.

— Когда? — снова испугалась Эва.

— В пятницу на следующей неделе.

— Через неделю? Но… — Она запнулась. — Я не смогу приехать. Неужели нельзя было предупредить?

— Ох, твой отец будет так разочарован! — От материнских интонаций у Эвы засосало под ложечкой.

— Это не от меня зависит. От работы отказываться нельзя, тем более в нынешние времена. — Она оглянулась на здание, из которого только что вышла. — Я уезжаю в Корк…


Глава десятая

Адрес Арчи Гамильтона бросился Китти в глаза, когда она подходила к дому после встречи с Эвой. Наступил вечер пятницы, самое время обзванивать людей из списка, они вернутся домой с работы, сядут ужинать, тут-то она и захватит их врасплох. За исключением Гэби, никто больше на ее сообщения не отвечал, а нужно же двигаться вперед, часы тикают, близится к концу еще один день, а персонажи ее истории так и не найдены. При этой мысли Китти паниковала больше, чем следовало бы.

Квартал, где жил Арчи Гамильтон, находился в десяти минутах ходьбы от квартиры Китти. В том районе царили общинные нравы, соседи крепко дружили и для здешнего сделали бы все возможное, но если ты чужак… значит, чужак. Даже эти десять минут пешком превращали Китти в чужака. Арчи Гамильтон возился с тремя замками, не спеша отворить ей дверь. Китти дожидалась на балконе четвертого этажа. Мальчишка, присев на баскетбольный мяч, похоже, следил за ней, а внизу вокруг ее прикованного к перилам велосипеда собралась стайка детишек — это тоже нервировало.

Поддался третий замок, приоткрылась щелочка, и стоп — дальше цепочка не пускает. На Китти уставилась пара глаз — слезящихся, налитых кровью, словно эти глаза давно уже не видели дневного света. Китти невольно сделала шаг назад.

— Арчи Гамильтон? — спросила она.

Глаза внимательно оглядели ее, и дверь захлопнулась у Китти перед носом.

Китти огляделась по сторонам, гадая, стоит ли постучать еще раз или сдаться и уйти. Мальчишка, сидевший на баскетбольном мяче, пренебрежительно фыркнул.

— Вы знаете Арчи? — спросила она.

— Вы знаете Арчи? — передразнил ее парень, точно воспроизведя и ее высокий голос, и легкий провинциальный акцент. Вообще-то акцент он, на слух Китти, преувеличил, но своего добился: лишил ее остатков уверенности.

Она уже повернулась, чтобы уйти, но изнутри вдруг донесся голос, выкликавший Арчи, и Китти застыла на месте. Опять заскрежетали замки, но на этот раз громче и быстрее, цепочка упала, и дверь распахнулась — не щелочкой, а во весь проем, и появился мужчина — другой, не тот, который выглянул первым, и этот смотрел на нее уже не с подозрением, а с тревогой и страхом. Изучил Китти, пока надевал джинсовую куртку, остался недоволен увиденным и шагнул прямо на нее, Китти едва успела отскочить. Мужчина захлопнул дверь, запер ее, убрал ключи в карман и ринулся к лестнице.

— Прошу прощения? — вежливо окликнула его Китти.

— Прошу прощения, — повторило эхо, сидевшее на баскетбольном мяче.

Мужчина набирал скорость, спускаясь по бетонным ступенькам, Китти уже бежала, не поспевая за ним. К черту вежливость.

— Вы Арчи?

— И что с того?

— Если вы Арчи, я бы хотела поговорить с вами, — ответила она, задыхаясь. Они пробегали уже третий этаж.

— О чем?

— О… ну, если вы остановитесь, я смогу вам ответить.

— Я на работу опаздываю. — И он еще поднажал, едва Китти поравнялась с ним.

— Мы могли бы договориться на то время, которое вас больше устраивает. Вот моя визитка. — Китти сунула руку в сумку и из-за этого притормозила, а мужчина тем временем добрался до следующей площадки. Китти зажала в пальцах карточку и помчалась вниз, перепрыгивая через две ступеньки.

Визитку он не принял.

— Я с журналистами не общаюсь, — заявил он и, распахнув входную дверь, на той же скорости помчался прочь через двор.

Китти глянула на свой велосипед, на обступивших его детей и предпочла догонять Арчи бегом.

— Как вы узнали, что я журналистка?

Он окинул ее взглядом, словно уточняя ответ:

— Вид у вас такой — отчаявшийся.

Не стоило обижаться. Судя по этой игре в догонялки, он совершенно прав.

— Это вы мне на телефоне сообщение оставили?

— Я.

— Больше не звоните.

Они свернули за угол. Китти думала, что они понесутся дальше, но Арчи вдруг притормозил, резко свернул влево и влетел в закусочную. Китти от неожиданности пронеслась мимо, затем вернулась и успела увидеть Арчи сквозь витрину: он зашел за прилавок, скинул куртку и ушел в глубь служебного помещения. Перед дверью собралась очередь из двух человек. Над витриной вывеска: «Никос». Вот и Арчи, в белом колпаке, опоясанный фартуком. Сменщик передал ему заказы и ушел.

Китти распахнула дверь.

— Вас арестуют за преследование, — сообщил Арчи, не повернув головы в ее сторону.

Только еще одного судебного иска ей и не хватало.

Двое, ждавшие своих заказов, уставились на нее.

— Мне маленькую порцию чипсов, — сказала Китти.

Арчи перестал помешивать картофельные ломтики и уставился на нее. Смирился или обольет ее кипящим жиром? Все висело на волоске. Вот он принял решение, опустил в брызжущее масло порцию мороженых чипсов. Китти прикинула, не подождать ли, пока уйдет единственный оставшийся перед ней клиент, но предпочла не медлить: не требовалось даже тонкого журналистского нюха, чтобы понять — это ее единственный шанс, здесь и сейчас.

— Я оставлю визитку, — сказала она, выкладывая карточку на прилавок.

Арчи покосился на нее и вновь принялся за дело. Приготовил бургер, чипсы, все упаковал, кинул деньги в кассу, и последний клиент ушел.

— Я никогда ни с кем об этом не говорил. Не говорил тогда и теперь не буду. Ничего не изменилось.

Китти понятия не имела, о чем идет речь.

— Не знаю, за кого вы меня принимаете…

— Вы ведь журналистка, так?

— Да.

— Все вы одинаковы.

— Я не буду спрашивать вас о том, о чем вы сами не захотите рассказывать.

— И это я уже слышал.

Он скинул чипсы в белый бумажный пакетик, пакетик уложил в коричневый пакет побольше и добавил немного картошки от щедрот своих.

— Послушайте, я скажу вам все как есть. Я не знаю, о чем вы сейчас говорите и о чем не хотите рассказывать. Я ничего о вас не знаю. Ваше имя я нашла в списке из ста имен — у всех этих людей мне надо взять интервью, чтобы написать статью в журнал. Я ничего не знаю ни о вас, ни о других людях из списка, не знаю, о чем должна быть статья. Мне нужно всего лишь полчаса вашего времени, когда угодно, утром, днем, ночью, — поговорить. Возможно, дело вовсе не в том, о чем вы умалчиваете, а если все-таки в том и вы скажете, чтобы я не писала об этом, я просто не стану об этом писать, и все. Я соблюдаю журналистскую этику, я обещаю вам не писать об этом, и я сдержу свое слово.

Ради Констанс, ради самой себя на этот раз она из кожи вон вылезет, но сделает все по-человечески.

Кажется, Китти удалось его зацепить или, во всяком случае, отчасти развеять его страх. Чего бы он ни боялся, угроза исходила не от нее. А он чего-то боялся — на вид ему было сильно за пятьдесят, а то и все шестьдесят, но, думала Китти, он, возможно, моложе, а страх состарил его. Этот человек жил в постоянном страхе, носил его на плечах, словно тяжелый мешок. Волосы поседели, сухая, нездоровая кожа была красной, много лишнего веса, хотя из-под рукавов футболки торчали вполне убедительные бицепсы. Воплощение трудной жизни, нездорового питания, недостатка сна. А сама-то она едва ли выглядит лучше, подумала Китти. Но этого человека ей никак не удавалось разгадать. Наконец он поглядел ей прямо в глаза, и волна облегчения захлестнула Китти: ее слова произвели на него какое-то впечатление.

— Уксус, соль? — предложил он.

Китти разочарованно вздохнула.

— Да, пожалуйста.

Он обильно полил чипсы уксусом, завернул пакет и положил его — уже начавший протекать — прямо на ее визитку.

— Два семьдесят.

Китти заплатила. На том и конец. Взяла чипсы, оставила на прилавке пропитанную уксусом визитку. Хотя бы обед заполучила. Свернула за угол — а ее велосипед уже пропал вместе с ребятами.


Остановившись под лестницей, которая вела к ней в студию, Китти всматривалась в темноту, со страхом гадая, что ждет ее там нынче вечером.

— Китти? Китти Логан, это ты?

Она резко обернулась, соображая, откуда донесся оклик. Из двери химчистки на нее смотрел мужчина, голову склонил набок, прищурился, всматриваясь. Присмотрелась и Китти: хороший костюм, приличная стрижка, ботинки блестят, лицо вытянутое, с крепким подбородком, — вот только маленькие круглые очочки новость.

— Ричи? — признала она. — Ричи Дейли?

На его лице отразилось облегчение — значит, правильно. Китти вошла в химчистку, хотя обычно заглядывать туда не осмеливалась: как бы владелец не распластал ее на гладильной доске и не запарил ненавистную арендаторшу до смерти.

— Я сразу тебя узнал! — засмеялся Ричи, распахивая объятия. Китти горячо обняла приятеля и отступила на шаг, чтобы как следует его разглядеть.

— Господи, вроде и такой же, но сильно изменился! — Она едва могла поверить своим глазам.

— Надеюсь, к лучшему? — ухмыльнулся он. — Конверсы с драными шнурками уже не комильфо.

— А волосы! Остриг налысо!

— И ты тоже, — усмехнулся он.

Китти невольно погладила свою короткую стрижку — а ведь в университете носила волосы до плеч.

— Послушать нас со стороны, так мы полжизни не виделись.

— Двенадцать лет. Немало воды утекло.

— Двенадцать? Ужас! И как ты сюда попал?

Он повел рукой:

— Э… зашел в химчистку.

— Ну ясно! — подмигнула она.

Владелец выразительно откашлялся, прерывая беседу старых однокашников. Если б он мог убивать взглядом, уложил бы на месте обоих.

— Я живу тут, наверху. Не хочешь ли… В смысле, кофе или чего-нибудь?

Посреди этой фразы Китти сообразила, что вполне может иметься в наличии жена и парочка, а то и две парочки детишек, и все они ждут в машине перед химчисткой, недоумевая, с какой стати папочка обнимается с чужой теткой. Китти даже выглянула на улицу, проверяя.

— Кофе? — напугался Ричи. — Оставь, выпьем чего получше.

Они зашли в паб «Смитс» на Фейрвью-стрэнд. Пятница, семь вечера, народу битком, но им повезло отыскать столик с двумя местами. Взяли чипсы, заговорили о добрых старых временах.

— А чем ты занимаешься? — спросила Китти, отчитавшись о своей карьере после университета за исключением, разумеется, катастрофы с Колином Мерфи. Хотя она была уверена, что Ричи об этом знает, все на свете об этом знали, но ему хватило деликатности не затрагивать больную тему.

— Я? — Ричи заглянул в кружку. Четвертая по счету, а Китти после четвертого бокала вина уже слегка опьянела. — Я сейчас книгу пишу.

— Книгу? Ричи, да ты что!

— Забавно, как ты называешь меня — Ричи. Так меня теперь никто не зовет. Для всех я Ричард.

— Конечно, уважающий себя писатель на меньшее не согласится. О чем книга-то?

— Это роман. И больше ничего не скажу, — закокетничал он.

— Полно, полно, еще хоть немного. Любовный роман? Историческая книга? Дешевое чтиво?

— Дешевое чтиво, — расхохотался он. — Дешевле некуда.

Он так задушевно смеялся, и Китти вдруг ощутила тепло их близости и как они незаметно перешли от воспоминаний к флирту, а главное — насколько Ричард похорошел с университетских времен.

— Детектив, — пояснил он. Они сдвинули головы, коленями соприкасались под столом. — Уже примерно четверть книги написал. Всегда хотел этим заняться, но, сама понимаешь, работа и все прочее — нет времени для того, чего по-настоящему хочется. И в один прекрасный день я сказал себе: «Черт побери, Ричи, просто сядь и пиши!» И вот я пишу. Пытаюсь по крайней мере.

— Ты молодец. Людям редко удается осуществить мечту. Станешь новой Сьюзан Бойл, — поддразнила она.

— А как насчет тебя? «Тридцать минут» — это и есть твоя мечта?

Китти заглянула в свой бокал и с удивлением увидела, что он пуст. Когда успела, только ведь отпила. Ричи посигналил официанту, чтобы тот налил еще.

— Не знаю, — пробормотала Китти. Голова кружилась, это было приятно, язык с трудом ворочался во рту. — Я теперь не знаю, какая у меня мечта.

— Не понравилось работать на телевидении?

— Я… — Она медлила, опасаясь взорваться, выложить все об этой программе, о телевидении, обо всем, что случилось с ней, однако все еще держалась настороже: Китти ни с кем до сих пор не была так откровенна. Казалось, что Ричи и в самом деле ничего не знает. Он смотрел на Китти мягким, неосуждающим взглядом, сосуды у него в глазах полопались от усталости, и Китти перенеслась в свой двадцатилетний возраст, в университетский бар, где они прогуливали лекции, и ничегошеньки на свете не казалось таким уж серьезным и важным. Ричи она могла довериться.

— Я больше не работаю для «Тридцати минут», — призналась она.

— Нет? — Ричи осушил свой бокал.

— Ты правда не знаешь или притворяешься ради меня?

— Откуда мне знать? Это что, какая-то сенсация? Ты прости, но я вот уже несколько месяцев как с головой ушел в книгу. Понятия не имею об окружающем мире. Кто-то сегодня сказал мне, что тех чилийских шахтеров давно подняли из забоя.

— Год назад.

— Именно, — усмехнулся он. — Пишу я медленно. И ты можешь ничего не рассказывать мне, если не хочешь. Просто посидим, проведем вместе время. — Он ободряюще улыбнулся.

— Я завалила журналистское расследование. Облажалась чудовищно, дело передали в суд, канал потерял кучу денег, и меня временно отстранили — по-настоящему это означает, что никто никогда не выпустит меня в эфир снова. А теперь и журнал, в котором я столько лет проработала, того гляди, от меня избавится, потому что на него давят рекламодатели, у них, видите ли, имеется гражданская позиция, — что не мешает им эксплуатировать детский труд, чтобы произвести свою дрянь подешевле. Пока что я готовлю для журнала материал, хотя неизвестно, смогут ли его опубликовать, и это единственное, что для меня сейчас важно, и осталось меньше двух недель, а я все еще не знаю, в чем сюжет и где его искать, и пока я бьюсь с этим, всякий раз, возвращаясь домой, я натыкаюсь на собачье дерьмо, краску, туалетную бумагу и любую другую подлянку, сколько их еще приготовят мне четыреста пятьдесят тысяч евро Колина Мерфи и его искренние поклонники.

Конец ее монолога Ричи дослушивал с открытым ртом. Выговорившись, Китти сделала то единственное, что могла сделать, то, в чем нуждалась с тех самых пор, как началась вся эта свистопляска: закинула голову и расхохоталась. Как последняя истеричка.


В баре зажегся верхний свет, завсегдатаи допивали последний глоток, человек в черном обходил ряды, призывая клиентов расходиться. Ричи обхватил ладонью поясницу Китти, один его палец кружил над поясом джинсов, другой скользнул внутрь.

— Пойдем к тебе, — негромко предложил он.

— Нельзя. Там дерьмомины, — захихикала она.

— Звучит заманчиво. — Он обхватил ее обеими руками, и оба они засмеялись.

— Лучше к тебе, — напросилась она с поцелуем.

Жил Ричи далеко, в Стонибэттере. Огни фонарей расплывались в ночном сумраке. Китти опустила окошко, впуская свежий воздух, и подумала с удивлением: зачем же он искал химчистку на другом конце города?

Будь у нее при себе блокнот, она бы сделала пометку: спросить Ричарда об этом. Жаль, что блокнота не было.


Глава одиннадцатая

— Черт, опаздываю!

— Куда опаздываешь?

— К Берди.

— Ты все еще пьяна.

Они дружно расхохотались. Китти обдало запахом перегара, и она откатилась от Ричи.

— Я собираю материал.

— Ты вроде бы говорила, что не работаешь?

— Работаю, только пока не знаю, над чем.

Она села, в голове застучали молоточки, и она снова откинулась на кровать.

— Ты как сегодня — получше?

— В смысле?

— Вчера ты оплакивала украденный велосипед.

Китти застонала, откинула одеяло и прошлась по спальне в поисках своего нижнего белья.

— Куда, к черту, запропастились трусики?

Ричи надавил себе пальцами на веки, потом резко открыл глаза:

— В кухне. — Потер лицо. — Черт, голова трещит.

Действительно, и трусы, и вся остальная одежда Китти осталась валяться в его маленькой кухоньке. Заодно Китти поглядела в окно.

— Так где это мы?

— В Стонибэттере, — невнятно отозвался он из спальни.

— Знаешь парня по имени Дадли Фостер?

— Нет, а что?

— Он в моем списке. — Она уже натягивала джинсы.

— В каком списке?

— Материал для журнала.

Ричи выполз в трусах из спальни. Совсем не такой, каким он запомнился ей накануне. Вовсе непривлекателен. Китти собиралась заглянуть в душ, но теперь передумала: Ричи напросится с ней, а ей отнюдь не хотелось проделывать это с ним еще раз. Не сегодня. А может быть, и никогда не захочется.

— Вызвать тебе такси?

— Будь добр.

Ричи вернулся в спальню к телефону, Китти расчесала волосы вилкой, стерла следы теней под глазами, прихватила в ванной дезодорант. Во второй спальне обнаружился компьютерный стол, разбросанные повсюду бумаги: тут пишется книга. Послышался шум воды, и Китти вознамерилась было сунуть нос в черновики Ричи, пока тот принимает душ, но зажужжал домофон: такси прибыло.

Китти подошла к двери ванной и неуверенно постучала, но Ричи ее не услышал. Тогда Китти распахнула дверь и увидела голого мужчину под душем. Нет, такое зрелище — не для раннего утра с похмелья.

— Такси прибыло! — громко объявила Китти.

Ричи резко поднял голову, и мыло попало ему в глаза. Он принялся ожесточенно стирать пену с лица, щипало, видно, как следует.

— Пойду я, — сказала Китти, протягивая Ричи полотенце, но он не видел этого, тер изо всех сил глаза, пытаясь избавиться от мыла. Не самый клевый вид.

— Ладно, — пробурчал он, вода текла у него изо рта и носа. — Спасибо за… ну, за эту ночь.

— И тебе спасибо.

Бывает ли более неуклюжее прощание? Точно войдет в ее пятерку худших. Китти прихватила банан, вышла из квартиры и села в такси. И ее еще по меньшей мере полчаса крючило.

Прекрасная, солнечная и жаркая майская суббота. Ни один нормальный человек не стал бы торчать в пробке, разве что по пути в какое-нибудь замечательное место, на пляж и в парк. Приморские деревни переполнены поклонниками солнца, перед лавочками выстроились очереди за мороженым, любая забегаловка привлечет посетителей, если додумается выставить хотя бы стулья под навес. Но Китти не грелась на песочке, не валялась на траве, не сидела перед кафе с ледяным капучино, — нет, она ехала в провонявшем такси, и от нее самой пахло несвежей одеждой, стоило приподнять руку, как из-под мышки доносилось легкое дуновение пота. Именно по этой причине Китти плотно прижимала руки к себе, слушая на полной громкости комментарий к футбольному матчу в пробке на М50 и стараясь не щуриться на солнце. Голова плыла, рот от вчерашнего вина словно набит ватой, она с ужасом следила за тем, как щелкает спидометр, — ох, не подкручен ли? — и перечитывала стандартную наклейку на окне: дескать, любой пассажир, и она в том числе, перевозится в чистом, соответствующем гигиеническим нормам автомобиле и не подвергается никаким домогательствам со стороны водителя. Вонял этот водитель так, словно месяц не мылся, и автомобиль был не чище, и за грохотом радио Китти не слышала собственных мыслей, но водитель хотя бы с разговорами не лез, и на том спасибо. Она даже телефон фирмы записала на всякий случай.

В Сент-Маргарет Китти прибыла к полудню, а обещала Берди поспеть к десяти утра и продолжить вчерашний разговор. По пути она прослушала запись их беседы и подготовила кое-какие вопросы.

— Мне так неудобно, — принялась Китти извиняться перед Молли (к счастью, первой ей повстречалась именно Молли).

— Хо-хо! — засмеялась Молли, оглядев ее. — Не за что тут извиняться. Веселая выдалась ночка?

Китти смущенно улыбнулась:

— Так скверно выгляжу?

— Не очень скверно — лишь бы он того стоил. — Молли подмигнула ей и вышла из-за стойки регистратора. Волосы ее оставались синими, как и накануне, однако ногти она перекрасила в ярко-коралловый цвет.

— Берди снимет с меня голову?

— Берди? Берди и мухи не обидит, разве что Фреду пришибет. Ту хипушку — сейчас она ведет класс пластики. Только что велела старичкам прикинуться листиками.

— Я, конечно, еще мало знакома с Берди, но как-то не представляю себе ее в виде листика.

— Правильно не представляешь. Она в этом не участвует, хотя, кажется, предпочла бы. Вместо этого сидит на лужайке с родней. Не смотри на меня так, ты ей не помешаешь, она будет тебе рада.

Молли повела Китти на лужайку, где в дни семейных визитов устраивали чай с булочками. Для защиты от палящего солнца раскрыли высокие зонтики, и под таким зонтиком Китти увидела Берди. Вокруг матриарха расположились, оживленно болтая, ее отпрыски, внуки и правнуки носились вокруг, неизвестно, кто чей, а подростки и вовсе вылезли за невидимую границу семейного круга, уткнулись в айфоны и айподы, во что угодно, лишь бы перенестись подальше отсюда.

Вблизи бросалось в глаза, насколько Берди чужда своим близким. Разговор кружил рядом с ней, саму Берди не затрагивая, к ней никто не обращался, и интереса для нее этот разговор не представлял. Если же какая-то часть фразы адресовалась ей, старуха на миг выходила из транса, кивала, изображала улыбку — и тут же отключалась.

— Простите, если помешала, — бодро окликнула их Молли. — Берди, к вам гость.

Все уставились на Китти, Китти постаралась взглядом извиниться перед Берди и пробралась сквозь круг ее родичей.

— Простите, Берди, я сильно задержалась.

— Ничего-ничего. — Лицо старухи, как и обещала Молли, оживилось, и Китти почувствовала облегчение.

Поднявшись на ноги, Берди взяла Китти за руку и представила семье:

— Это моя подруга Китти Логан. Китти, это моя дочь Кэролайн и ее дочь Ребекка. У нее еще есть сын Эдуард, но он сейчас готовится к выпускным экзаменам в Тринити.

Кэролайн чуть не лопалась от гордости, и Китти сочла нужным изобразить губами почтительное: «Ого!»

— Это Леви, сын Ребекки, мой правнук. Это мой старший сын Корнак, его сын Барри и двое сыновей Барри — Руан и Томас. — Мальчишки не отрывались от игровых приставок. — Шон, его жена Кэтлин и их младшенький Клайв. Их дочь Грэйн живет с мужем в Австралии и занимается… чем бишь она занимается, Кэтлин?

— Анализом компьютерного обеспечения.

— Вот именно. — И Берди продолжала перечислять имена — еще два сына, один с женой, другой с подругой, и внуки — кто повежливее, а кому все равно, Китти Логан перед ними или царица Савская. Китти давно уже запуталась, и едва она уселась рядом с Берди — да, ее удостоили почетного места, — дочь Берди Кэролайн (дочь у нее имелась только одна) вновь заговорила. А когда Кэролайн говорила, пауз она не делала. Ни на секунду. Даже чтобы вдохнуть. Она завладела разговором, громоздила рассказ на рассказ, смешной случай на анекдот, и все такие длинные, и больше никому права голоса не предоставлялось. Изредка тот или другой сын вставлял словечко, невестка заполняла лакуны, поправляла ошибки, освежая память собеседников, но беседа — если такое можно назвать беседой — направлялась, цензурировалась и режиссировалась Кэролайн. Элегантная, хорошо одетая, хорошо владеющая языком женщина — она и фразу умела построить, и за словом в карман не лезла, да и знаний по самым разным предметам ей хватало. Говорила она умело и привычно, уверенно владела материалом и каждый свой рассказ строила вполне занимательно, однако эта убийственная непрерывность, эта сплошная кэролайность вскоре начала действовать Китти на нервы. Берди сидела тихо, с ней не заговаривали, она послужила предлогом для семейной встречи, но отнюдь не стала ее центром. Китти все ждала, когда же родные обратят внимание на бабушку, может быть, вмешается в разговор кто-то из внуков и правнуков, но Кэролайн плавно переходила к новой теме, и Китти уже готова была перепрыгнуть через стол и придушить ораторшу. Что так действовало на нее — похмелье, жара, досаждающие осы, — Китти сама толком не понимала, она лишь слышала бесконечное жужжание и уже не разбирала слов.

Рядом с ними откуда ни возьмись появилась Молли и молча протянула Берди чашечку с разноцветными таблетками и стакан воды. Только тут Кэролайн соизволила умолкнуть и посмотреть на мать. Посмотрела Кэролайн — уставились и все остальные, смутив Берди. Молли тут же заметила это.

— Прекрасный денек, не правда ли? — прочирикала она, и хотя фраза была самой что ни на есть банальной, дрохедский акцент придал насмешливое, чуть ли не саркастическое звучание этой реплике, словно тут имелся тайный намек. Или все дело в озорном блеске ее глаз, в ее напористости, как будто Молли следила за тем, чтобы никто не взял над ней верх, как будто все время помнила, что ничем не хуже других, — и в этом была совершенно права, но кто-то считал себя лучше, и ему она постоянно бросала вызов.

— Что вы ей даете? — спросила Кэролайн, и Китти удивилась, почему она не спрашивает мать напрямую.

Пошел разговор о том, что Берди принимает и почему, и Кэролайн посоветовала давать ей другие лекарства и заспорила с Молли, отстаивая свою правоту. То ли Кэролайн сама принимает кучу лекарств и читает все инструкции, то ли она врач — во всем разбирается, вот только вести себя не умеет. С ней Китти уже разобралась.

Наконец Кэролайн оставила мать в покое, и та смогла спокойно проглотить свои пилюли, а Кэролайн пустилась рассказывать о новой вакцине, которая только что появилась на рынке, и о том, какой разговор состоялся у нее по этому поводу с человеком из ВОЗ. Братья, видимо, тоже имели отношение к медицине: все понимали специальную терминологию и даже вставляли словечко, если Кэролайн давала им такую возможность.

— Молли, а не перепадет ли мне чуточку особого чая Берди? — взмолилась Китти.

Берди, отхлебнувшая в этот момент глоток воды, фыркнула от смеха и обрызгалась. Кэролайн сделала паузу и удивленно поглядела на мать. Снова все посмотрели на Берди. Даже подростки оторвались от электронных игр, и один подмигнул другому при виде того, как развеселилась их прабабушка. Китти протянула Берди платок — утереть лицо.

— Спасибо, — сказала Берди и быстро пришла в себя, хотя глаза все еще влажно поблескивали. — Прости, что помешала тебе, Кэролайн. Пожалуйста, продолжай.

Кэролайн мгновение пристально смотрела на мать, а потом продолжила рассказ, но теперь она обращалась прямо к матери, следя, чтобы та ничем больше не нарушила плавное течение ее речи и не упустила тонкую шутку. Так было принято в этой семье: один человек говорил, все смотрели на него и его одного слушали, и никакие частные разговоры не допускались между присутствующими, иначе оратор смолкал и ждал, пока вновь не овладеет полностью вниманием аудитории.

Как странно, думала Китти, никто даже не поинтересовался их с Берди знакомством, причиной, по которой Китти явилась сюда, прервав семейную встречу. Вряд ли Берди заранее рассказала им про Китти, тем более что, согласно их договоренности, Китти должна была явиться два часа тому назад и уехать до появления семейства, — но, даже если Берди упоминала о ней, как же никто не заинтересовался, не задал дополнительных вопросов? Им всем, похоже, наплевать на Берди. Китти обиделась за свою новую подругу, ее охватило нетерпение, словно она стояла на обочине шумной дороги и ждала разрыва в сплошном потоке транспорта, чтобы перебежать на другую сторону.

А вот и разрыв: младшенький Ребекки подавился чем-то, и Ребекка с Кэролайн ринулись его спасать. Вернее, всем руководила Кэролайн, а Ребекка без сопротивления и тут уступила матери первенство.

Китти поспешила воспользоваться своим шансом.

— Не знаю, говорила ли вам Берди: я журналист из «Etcetera», — сказала она всему семейству разом, а потом обернулась к застигнутой врасплох Берди: — Вы им говорили?

— Нет, не говорила. — Берди была смущена, кажется, даже занервничала.

— Что она сказала? — переспросил один из сыновей.

— «Etcetera», — повторила невестка, — это журнал.

— Общественно-культурный журнал, если я не ошибаюсь? — уточнила другая невестка, и Китти подтвердила.

— Вроде бы в «Таймсе» писали, что главный редактор недавно умерла? — припомнил другой сын.

— Да, — кивнула Китти. — Констанс Дюбуа умерла. — Она все еще не привыкла говорить об этом, о смерти Констанс, тем более за чаем с булочками, словно ее подруга тоже была темой для беседы наряду с лечением ипохондрии и новыми вакцинами.

— Та самая женщина, которая напечатала высказывания этого ужасного человека — этого противника медицины, как бишь его звали?

— Бернард Карберри, — напомнила Китти. Кровь закипела в ее жилах. Такой приятный, всеми уважаемый, высокопрофессиональный человек — и он до сих пор посылал ей поздравительные открытки на Рождество.

— Точно. Человек, который выступал против терапевтов, — продолжала Кэролайн, смеясь, чтобы выразить свое презрение, но и смех не мог заглушить ее ненависть. — Его послушать, так нам всем надо питаться травой и пить воду.

— Он считает, что терапевты выписывают слишком много антибиотиков и других лекарств, не задумываясь над причинами заболевания, и рекомендует другие лекарства, не столь вредные для организма, укрепляющие иммунитет.

— Чушь собачья, — отмахнулась Кэролайн. — Значит, вы работаете на этого человека?

— Он пишет для нашего журнала, и наши пути часто пересекаются. — Сдержанность, сдержанность, напоминала себе Китти.

— И вы верите в его теорию всеобщего заговора?

— Я верю в то, что Констанс Дюбуа была современным и отважным человеком, способным раньше других увидеть нечто новое, интересное. Двадцать лет назад, когда эту тему еще никто не затрагивал, она поняла, как полезны исследования доктора Карберри для широкой публики, а теперь он входит в число ведущих мировых авторитетов по гомеопатии и медицине «Нью эйдж», и многие терапевты приняли его методы на вооружение. Так что да, я считаю, что к нему следует прислушаться.

Китти говорила самым твердым и решительным своим голосом, а когда Кэролайн открыла рот, чтобы ей возразить, Китти, набравшись храбрости, ринулась под колеса — авось повезет и автомобили вовремя затормозят.

— Но приехала я сюда не из-за этого. К доктору Бернарду Карберри я не имею никакого отношения, я работаю в другом отделе. Мой друг и наставник Констанс Дюбуа со свойственной ей проницательностью нашла другого нашего героя, о котором должна прочитать вся страна, доброго, великодушного человека, готового поделиться с нами захватывающей историей своей жизни. Ваша мама помогает мне в работе над этим материалом.

Говоря это, Китти осознала, что не дразнит семейство Берди, а выражает искреннее свое чувство. Она все еще не нащупала связь между людьми из списка, которых ей уже удалось найти, но ее заинтересовали их истории. Все глаза уставились на Китти, и воцарилось молчание. Смутившись, Китти поглядела на младших членов семьи, потом на Берди, но так и не поняла, чего же все они ждут.

— Не томите нас, — вновь взяла слово Кэролайн. — О ком же вы решили написать?

— Но… — Китти, нахмурившись, обернулась к Берди. Щеки старухи зарозовели, она, потупив взгляд, оправляла на себе юбку. Неужто Китти недостаточно ясно выразилась? Гнев запылал в ее сердце. — Я приехала сюда по той же причине, что и вы. — Она взяла Берди за руку. — Чтобы провести время с этой замечательной женщиной. — Надо же, они все равно не поняли. И Китти поставила точки над i: — Я пишу статью о вашей матери.


— Ты сделала для Берди доброе дело, — похвалила ее Молли, прощаясь с Китти под вечер.

Бо́льшую часть дня они провели на солнышке, Китти расспрашивала Берди о ее жизни, погружаясь все глубже по мере того, как они сближались, и Берди начинала ей доверять. Китти уже довольно хорошо представляла себе жизнь Берди, выросшей в городке, где ее отец был директором и единственным учителем в маленькой школе. Мать умерла, и девочка вела суровую жизнь, лишенную любви и привязанности. Отец, как мог, заботился о семье, но тепла от него не исходило. Никто не обнимал девочку перед сном, не шептал ей ласковых слов. В городке семья Берди была одной из самых уважаемых, на нее, дочь школьного директора, возлагались определенные надежды. Как только выдался случай, Берди уехала в Дублин, вынеся из прежней своей жизни одну лишь решимость: взять в мужья человека, непохожего на ее отца. И с этим она блестяще справилась, избрав Нила Мерфи, человека хоть и верного традициям, но умеющего и поддержать близких. Он был городским чиновником; вместе они вырастили целое поколение врачей.

— О чем ты? — спросила Китти у Молли.

— Ты знаешь о чем, — подмигнула Молли. — Тут слухи быстро расходятся.

— Я сказала, что думала. Берди — очень интересный человек.

— Мало сказать.

Молли на что-то намекала, и Китти понадеялась больше узнать от нее о Берди.

— Ты не едешь в город? Могли бы вместе поехать на такси.

— Мне в другую сторону, но до Олдтауна я тебя подброшу, если хочешь.

Китти на все была согласна.

— В четверг у Берди день рождения, — подступилась она. — Я слышала, как родные договаривались повезти ее на ужин.

— Ага, точно.

— Она отказывалась.

Молли пожала плечами, и на губах у нее промелькнула улыбка.

— Что?

— Ничего.

— Что-то, о чем мне следовало бы знать?

— Нет.

— Ей исполняется восемьдесят пять. Восемьдесят пять лет! Как не отпраздновать юбилей? Или вы всё организуете здесь?

— Обычно у нас пекут торт. Шоколадный торт со свечками, мы вносим его за обедом, и все поют. Очень даже мило. Конечно, мы отмечаем дни рождения.

— Я бы хотела как-то ее поздравить.

Молли глянула на Китти:

— Ты уже привязалась к ней, верно?

Китти кивнула.

— Но Берди здесь в этот день не будет, — сказала Молли, накидывая кожаную куртку. — Она уедет.

В парадную дверь ворвалось с десяток обитателей дома престарелых, они шумели, болтали на ходу, за ними, выбираясь из припаркованного перед зданием автобуса — восемнадцатиместного, с надписью «Сент-Маргарет» на боку, — шли другие.

— Выиграли матч по боулингу, — пояснила Молли. — Раз в две недели они играют с командами из соседних пансионатов. Не представляешь, как серьезно они к этому относятся. Люблю возить их и слушать, как они обсуждают тактику ближайшей встречи. К тому же я с детства мечтала стать водителем автобуса. Но меня редко пускают за руль. Подвезти тебя в город?

Китти охотно приняла приглашение, и они помчались по колдобинам в городок Олдтаун. Трясясь позади Молли на сиденье ее мотоцикла, Китти быстро сообразила, почему отважную амазонку редко пускают за руль.


В Олдтауне пришлось больше часа ждать автобус. Китти вытащила свой список и сделала кое-какие пометки.

Магдалена Людвичак слишком плохо говорила по-английски, взять у нее интервью не удалось. Китти вычеркнула ее. Номер пятый, Бартл Фолкнер, в отпуске, вернется только через две недели. На заднем плане, пока они разговаривали, шумел океан. И нет, Констанс никогда с ним не связывалась, но он готов встретиться с Китти через две недели, когда вернется, — только для Китти это будет слишком поздно. Юджин Каллан, судя по голосу — человек немолодой, категорически запретил ей беспокоить его. Патрику Куинну сообщение оставлено. Так она добралась до седьмого имени в списке.

— Алло? — прошептал голос в трубке.

— Мэри-Роуз Годфри?

— Да, — все так же шепотом. — Я на работе. Не полагается разговаривать. — На слух девушка лет шестнадцати, но по телефону точно не определишь.

— Хорошо, — прошептала Китти в ответ, потом сообразила, что ей-то шептать не обязательно, откашлялась и продолжала: — Я — Китти Логан, журналист, работаю в «Etcetera». Возможно, наш главный редактор, Констанс Дюбуа, обращалась к вам.

— Простите, нет, — прошептала девушка.

Китти вздохнула и перешла к делу:

— Можем мы встретиться?

— Да, конечно. Когда?

Китти насторожилась — наконец-то кто-то откликнулся.

— Сегодня?

— Клёво, я буду к восьми в «Кафе-ан-Сен». Подойдет?

— Замечательно! — Китти с трудом верила такой удаче.

Мэри-Роуз повесила трубку, ничего более не уточняя, — например, как узнать ее или как выглядит Китти. И все же в автобус, когда тот наконец появился, Китти впорхнула словно на крыльях, и даже сосед, ковырявший в носу и размазывавший добытые залежи по пальцам, не испортил ей настроение. Она порылась в мобильном, прикидывая, не послать ли Ричи эсэмэску. Вчера им было весело, припомнила она и улыбнулась так широко, что поспешила прикрыть рот рукой, а то за дурочку сочтут. Но тут вспомнилось другое настроение — утреннее — смущение и неловкость при виде обнаженного тела Ричи. Нет, не стоит ему писать. Вместо этого Китти вытащила ноутбук. Работы хватало. Она уже искала Арчи Гамильтона в Интернете, но теперь вновь полезла в Гугл, пытаясь побольше узнать о нем и понять, на чем следует сосредоточиться.

Пока автобус доехал до «Кафе-ан-Сен» на Доусон-стрит, Китти успела разобраться, почему этот человек отказывался говорить с ней — и почему ей во что бы то ни стало требовалось с ним поговорить.

У входа в паб Китти поцеловала свой список и вновь мысленно возблагодарила Констанс. Эта работка начинала ей нравиться.


Глава двенадцатая

«Кафе-ан-Сен» на Доусон-стрит состояло из нескольких баров, расположившихся на трех этажах и соединенных трехэтажным атриумом со стеклянным потолком. Двенадцатиметровые деревья почти упирались кронами в эти стеклянные панели. Заведение в стиле парижского ар-нуво посреди одной из самых шумных дублинских улиц соседствовало с ресторанами, барами, кафе, резиденцией лорд-мэра и церковью Святой Анны. Рукой подать до парка Стивенс-Грин. По субботам сюда стекались дублинцы всех возрастов, и Китти понятия не имела, как узнать Мэри-Роуз, как отыскать ее в гигантском заведении, на каком из трех этажей, в каком из многочисленных баров, не говоря уж о приватных уголках, нишах и альковах. Здесь можно всю ночь провести и не заметить знакомого человека, хотя тот веселится неподалеку. В итоге Китти уселась перед центральной стойкой напротив главного входа — словно напрашиваясь на съем, мелькнуло у нее в голове, — взяла бокал вина и стала наблюдать за дверью.

В памяти проплывали события прошлой ночи. Странно все-таки, что Ричи не позвонил ей, даже не послал эсэмэску. Не то чтобы Китти это было нужно, но все-таки мог бы. Номер свой она ему точно дала, хотя саму ночь она по пьяни едва припоминала, телефонами они обменялись, когда еще были вполне трезвы, в этом Китти была вполне уверена, и его номер торчал в ее контактах как убедительное доказательство. Позвонить ему? Может, он ждет звонка и думает о ней примерно то же, что она думает о нем? Но в этот момент с другого конца бара донеслись голоса.

— Вы — Китти Логан? — спросил какой-то мужчина.

— Вы — Китти Логан? — присоединилась к нему женщина.

Китти откинулась на стуле, пытаясь разглядеть тех, кто задавал этот вопрос, но их загораживала толпа. Она посмотрела в зеркало за барной стойкой, отыскивая их отражения, пытаясь что-то узнать об этих людях прежде, чем они узнают ее.

— Вы — Китти Логан? — послышалось ближе.

Китти снова изогнулась на стуле и на этот раз увидела молодого человека лет двадцати с небольшим, который обращался к похожему на брокера юноше в строгом костюме. Брокер презрительно отмахнулся, но молодой человек, глядя ему прямо в глаза, повторил:

— Вы уверены?

Приятели брокера расхохотались, он тоже слегка расслабился.

— Может, ты сменил пол, а мужики-то и не знают?

— Нет. — Его улыбка полиняла.

— Ладно, Сэм, двигаемся, — позвал женский голос, и тонкая рука, коснувшись локтя парня, повела его дальше.

— Вы — Китти Логан? — спросила она женщину средних лет, сидевшую в окружении подруг.

— Может, и я, — ответила та.

— Нет, врешь ты все, — возразил Сэм. — Вчера тебя звали по-другому — правда, крошка?

Все засмеялись, и Китти сообразила, что, если она не вмешается, ребята проторчат тут вечность.

— Прошу прощения! — Она подалась вперед на барном стуле. Ближайшие соседи, а с ними и Мэри-Роуз, Сэм и та группка женщин, обернулись к ней. Китти подняла руку: — Я — Китти Логан.

— Нет, я Китти Логан, — пробасил кто-то с другой стороны бара. Снова взрыв смеха.

— Двойники! — воскликнул Сэм, и все за охали, словно на представлении.

Китти рассмеялась и поднялась навстречу двойнику, который вышел из-за столика. Четверть центнера лишнего веса, густая борода. Он стоял, разведя плечи и слегка согнув пальцы, — киношный ковбой перед лицом противника. Китти не удержалась от улыбки.

— Моя взяла! — «Ковбой» победоносно взмахнул кулаком, его маленькая аудитория, нисколько не смущаясь подобной чепухой, зааплодировала.

Солидные брокеры морщили нос, как от дурного запаха, и норовили отвернуться.

— Я — Китти Логан! — повторил мужчина, еще раз потряс кулаком и вернулся за столик.

Сэм направился к нему — пожать руку и потрепаться, — а Мэри-Роуз заговорила с Китти.

— Привет, — сказала она с улыбкой, от которой вспыхнули глаза и все лицо преобразилось. На редкость красивая девушка. В обтягивающих джинсах, на высоченных каблуках — даже Китти подобных не видывала — и в дешевой майке она выглядела на миллион. — Я Мэри-Роуз, — сказала она.

— Приятно познакомиться. Я боялась, в таком столпотворении мы потеряемся, но вижу, что беспокоилась напрасно.

— О, положитесь на Сэма, — закатила глаза Мэри-Роуз. — Куда бы мы ни пошли, он с гарантией устроит спектакль.

— Ваш бойфренд?

— Нет, просто приятель. — Она состроила гримаску. — С детства дружим. Наши мамы дружили с детства, самые лучшие подружки, бла-бла-бла, — заторопилась она.

— Китти Логан, — заговорил, вернувшись к ним, Сэм, — мы ужинать собираемся, присоединитесь?

Китти следила за Мэри-Роуз — сейчас она подмигнет парню, подскажет, что незачем ее с собой тащить, но нет, от девушки, от них обоих не исходило ничего, кроме бесхитростной приветливости. Как удачно они ей встретились в тот самый момент, когда Китти остро нуждалась в человеческом тепле.

Пять минут до Фредерик-стрит, где в маленьком итальянском ресторанчике их ждал стол и еще восемь сотрапезников. Сэм поволок Китти вдоль стола, представляя ее всем своим юным, весьма привлекательным и невероятно модным друзьям. А она-то со вчерашнего дня не переодевалась, от нее, должно быть, разит. Китти устроилась напротив Мэри-Роуз — удобная позиция, чтобы расспросить человека, но вряд ли удастся взять интервью посреди всеобщего веселья. Шумные это были ребята, друзья детства, их свойских шуток Китти не понимала и все же смеялась — уж очень живо и весело ребята перебрасывались подначками. Все они хорошо друг друга знали, постоянно дразнились, и Китти казалось, будто она смотрит лучший в своей жизни сериал. Прически и костюмы персонажей безупречны. А ведь совсем мальчишки.

Такой дружбы Китти не знала. Она выросла в графстве Карлоу на юго-востоке Ирландии, после школы отправилась в Дублинский университет и с тех пор жила в Дублине, изредка появляясь дома на выходной или по случаю свадеб и похорон. Из двух ее братьев один остался в родных местах, женился, другой уехал в Корк, учился там в университете и жил счастливо с человеком по имени Александр — с ним Китти была знакома лишь в Фейсбуке. Даже не припомнить, когда они в последний раз собирались всей семьей, — наверное, на похоронах какого-нибудь родственника, — да и телефонные разговоры сводились к сбору средств для родителей на починку сломанного бойлера. Отец заправлял все тем же пабом на Таллоу-стрит, что и в дни ее детства. Родители были люди тихие, необщительные, искусство беседы оставалось им чуждо, и они редко выбирались в гости, разве что на обязательные соседские и семейные мероприятия, но и там больше слушали, чем говорили, съежившись в каком-нибудь уголке и не покидая его с начала и до конца.

Китти росла с двумя подружками, Мэри Берн и Мэри Кэрролл, — их всегда называли полным именем, чтобы не перепутать. Кэтрин и две Мэри — никому в Карлоу в голову бы не пришло звать ее Китти. Это прозвище она с гордостью присвоила себе, поступив в университет, счастлива была обрести новое имя в новой своей жизни. Обе Мэри возмущались тем, что теперь Китти носит имя, которое не они ей дали, и обе отказывались именовать ее так в тех редких случаях, когда приезжали в Дублин провести вечерок с Китти и ее однокурсниками. Подруги из Карлоу не вписывались в университетскую компанию. В конце концов две Мэри напились и в один голос, поддерживая друг друга, устроили Китти разборку: она, мол, изменилась к худшему, покинув родной дом. Китти до смерти надоели эти споры по замкнутому кругу, она все реже приглашала былых подруг в Дублин, а потом эти визиты и вовсе сошли на нет. Китти, со своей стороны, не рвалась лишний раз наведаться в Карлоу, и от дружбы с двумя Мэри не осталось даже воспоминаний. Если не удавалось предусмотрительно избежать столкновения на улице, возникала неловкая беседа, когда никто не знал, о чем говорить. Затем Мэри Берн переехала в Канаду, а Мэри Кэрролл сбросила двенадцать килограммов и устроилась на работу в модный магазин там же, в Карлоу, куда Китти никогда больше не заглядывала с тех пор, как Мэри навязала ей два платья совершенно не в ее вкусе, но разговор (чрезвычайно для Китти мучительный) как-то так повернулся, что и не купить их было нельзя. Деликатность ценой в сотню с лишком евро.

Теперь у Китти имелось два надежных и постоянных друга — Стив и Салли. Другие отношения ей почему-то никогда не удавалось сохранить, и не потому, что Китти не хватало расположения к людям и желания поддерживать связи, но как-то так вышло, что после детских дружб уже не получалось по-настоящему с кем-то сблизиться и жизнь разводила ее с новыми знакомыми — отвалились университетские приятели, появлялись новые на работе и оставались в ее кругу до тех пор, пока длилась эта работа. Теперь она во все глаза смотрела на Мэри-Роуз в кругу друзей: ничего подобного в ее жизни не было.

— Значит, вы работаете в журнале. — Мэри-Роуз наконец отвлеклась от разговора на другом конце стола и обратилась к Китти.

Китти даже расстроилась на миг оттого, что приходится возвращаться к работе.

— Да, в журнале «Etcetera». Вы о нем слышали?

Мэри-Роуз призадумалась.

— Вроде да, — ответила она без особой уверенности.

— Его издавала Констанс Дюбуа. Она с вами не связывалась — может быть, в прошлом году? — На самом деле Китти уже не надеялась на то, что Констанс успела пообщаться с кем-либо из своего списка.

— Вроде нет, — все так же неуверенно протянула Мэри-Роуз.

— Она умерла несколько недель тому назад, — пояснила Китти. — Но, прежде чем заболеть, она собиралась написать статью для журнала, в том числе и о вас.

Уже ставшая привычной реакция — так реагировали Берди, Эва, отчасти и Арчи: удивление, замешательство, недоумение.

— Вам известно, почему она хотела поговорить с вами и написать о вас?

Мэри-Роуз явно была ошеломлена. Китти видела, как движутся ее зрачки, словно она обшаривала свой мозг — правое полушарие, левое — в поисках ответа.

— Нет, — в растерянности отвечала она. — Я самая заурядная особа, какую только можно себе представить, — добавила она, и Китти рассмеялась.

— Не думаю. Пока что мне было очень весело с вами.

— Это все Сэм. А я? Я очень скучная. Никогда не делаю ничего интересного, ничего интересного не думаю, не знаю, даже не видела ничего интересного.

Китти засмеялась еще громче:

— Вы мне очень интересны. — Это была чистая правда, ей нравилось находиться в обществе Мэри-Роуз, проникать в ее мир. — Как вы думаете, вам понравится быть моим персонажем? Ведь это интересно?

Все тот же уже ставший знакомым взгляд: застенчивость, замешательство, человек и польщен, и думает, что уж он-то никак не годится в персонажи.

— А какой сюжет?

— История о людях из списка.

— Сколько же их там?

— Ровно сто.

— Ничего себе! — Мэри-Роуз широко распахнула глаза. — Большущий у вас рассказ.

Китти улыбнулась:

— А ваш рассказ о себе — большой?

Мэри-Роуз собирала пальцами крошки на столе и снова их стряхивала — она повторяла это движение вновь и вновь, застенчиво отвечая на вопросы Китти.

— Те, другие люди из списка, наверное, гораздо интереснее. У них, наверное, замечательная жизнь. А я всего-навсего парикмахер, два дня в неделю работаю в салоне в Бутерстауне, где прожила всю свою жизнь, а два других дня хожу по вызовам. В свободное время сижу дома с мамой.

— По вызовам вы ходите куда? В журналы? На телевидение?

— Вот уж нет! В лучшем случае причесываю девиц перед выпускным или подружек невесты, но чаще всего меня приглашают в больницы.

— В больницы?

— Да. Зовут меня, как понадоблюсь. Парикмахерских там нет, а больные часто чувствуют себя намного лучше, если приведут волосы в порядок. Иногда я и макияж делаю, но об этом редко просят. А хорошая прическа возвращает человеку достоинство. Так было и с моей мамой.

— Она тоже лежала в больнице?

— У нее был инсульт. Очень рано, в сорок два. Сейчас ей сорок четыре, ей все еще нужен полный уход, но всякий раз, как я укладываю ей волосы, ей становится лучше. Не так, чтобы со стороны было заметно, но самочувствие лучше. Ногти я тоже в порядок привожу, если просят. У меня нет диплома по маникюру, но я беру с собой несколько флакончиков лака на всякий случай. Честно говоря, большинство пациентов просто рады кого-то позвать к себе, поболтать.

— Как это прекрасно! А мне и в голову не приходило помогать людям таким образом.

— Я же не из благородства, я деньги за это беру! — смутилась девушка.

— Как чувствует себя ваша мама?

— Не очень-то. Левая сторона тела неподвижна, почти ничего не может сделать сама. Ей пришлось заново учиться говорить.

— Нелегко вам пришлось.

Мэри-Роуз печально улыбнулась:

— Ей еще хуже.

— Кто за ней смотрит?

— На несколько часов приходит сиделка, а потом… потом я возвращаюсь домой.

— Братьев, сестер нет?

— Не-а.

— И отца нет?

— Не-а.

— Ничего себе навалилась на вас ответственность.

— А! Главное, я мамочку люблю. Я для нее что угодно сделаю.

И в тот самый момент, когда Китти собиралась заверить Мэри-Роуз в том, что она — весьма интересный человек, неожиданный поворот событий сделал жизнь этой девушки еще красочнее.

Сэм постучал ложечкой по стакану, привлекая внимание сотрапезников за столом — и за соседними столиками. Друзья Мэри-Роуз и Сэма начали переглядываться с широкими ухмылками — они уже знали, что надвигается.

— Господи! — Мэри-Роуз так и съежилась.

— Что случилось? — спросила Китти.

— Увидите, — ответила она, стремительно краснея.

Сэм поднялся и продолжал стучать по стакану, пока вся публика в ресторане не обернулась к нему.

Не зная, как реагировать, управляющий и официанты тревожно поглядывали в его сторону.

— Прошу прощения, что отвлекаю вас, — заговорил Сэм, как самый что ни на есть благовоспитанный джентльмен. — Обещаю не отнимать у вас много времени, однако я хочу сделать заявление. Здесь, в этом помещении, находится важный для меня человек, и я должен сказать ему что-то очень важное.

Он прокашлялся, в зале нарастал взволнованный гул. Никто уже не сердился на Сэма, все приготовились ему внимать.

Сэм обвел взглядом всех собравшихся, мельком скользнул и по Китти, отчего ее сердце забилось сильнее, и сосредоточился на Мэри-Роуз, чье лицо было уже пунцовым. Парень нежно улыбнулся девушке:

— Джозефина Мерфи, — ласково позвал он, и Китти в недоумении оглянулась. Ее разыграли? Она не с той девушкой беседовала? Каким образом Мэри-Роуз вдруг превратилась в Джозефину?

— Да, — тихо ответила та.

— Мы с тобой давно дружим, ты была рядом каждый день, каждый миг моей жизни. Мне не приходилось звать тебя, ты всегда тут, словно тень, позади меня, следуешь за мной, преследуешь.

Кто-то из приятелей фыркнул, и подружка стукнула его по руке.

— Ты всегда была рядом, когда ты была мне нужна… — Голос Сэма дрогнул, он опустил глаза, Китти усомнилась, сможет ли он договорить. Но вот он вновь поднял полные слез глаза. — После той моей операции — ты знаешь, Джозефина, о какой операции я говорю, — когда мне удалили…

— Знаю, знаю, — поспешно перебила его Мэри-Роуз.

— Итак. — Сэм набрал в грудь воздуха и двинулся вокруг стола к своей возлюбленной.

Немногочисленные женщины, ужинавшие в том же ресторане, взволнованно вскрикнули. Мэри-Роуз укрыла лицо салфеткой, но подруга, сидевшая подле нее, потянула ее руку вниз. Из кухни вышли поглазеть повара. Все затихли. Сэм опустился на колено, и какая-то чересчур перегревшаяся дама аж взвизгнула. Все в ресторане рассмеялись — и вновь благоговейно смолкли. Сэм потянулся к руке Мэри-Роуз, и девушка вынуждена была посмотреть ему прямо в лицо, не заслоняя ладонями своих раскрасневшихся щек. Она покачала головой, будто глазам своим не верила.

— Джозефина Мерфи, — внятно, торжественно произнес Сэм, так что слова его разнеслись по всему залу. — Я люблю тебя с первой минуты нашей первой встречи и буду любить тебя до своего смертного часа — и после смерти.

Какая-то женщина, заметила Китти, вытирала глаза салфеткой. Другая изумленно закатила глаза.

— Окажи мне честь, согласись стать моей женой.

Хотя все понимали, что спич закончится предложением руки и сердца, по залу вновь прокатился взволнованный гул, и вновь все поспешили замолчать, чтобы не пропустить ответ Мэри-Роуз.

Она посмотрела на Сэма, улыбнулась идеальной девичьей улыбкой и ответила:

— Да.

Только этого все и ждали. В зале вспыхнуло шумное ликование, управляющий, довольный тем, как все обернулось, подошел к столу, поздравил и посулил выпивку за счет заведения. С соседнего столика молодым послали шампанское. Сэм, сидевший до того во главе стола, спихнул приятеля и занял место возле своей невесты. Он обвил рукой ее плечи, и она уткнулась лицом ему в грудь.

— Я убью тебя! — прошептала она так тихо, что никто, кроме Китти, не расслышал.

— Улыбаемся и машем, — ухмыльнулся Сэм, и девушка подняла голову и помахала в знак благодарности людям за соседними столиками — все наперебой поздравляли ее.

— Ребята, простите, что порчу вам праздник, — заговорила наконец Китти, — но вы совершенно сбили меня с толку. Я думала, что разговариваю с Мэри-Роуз Годфри.

Сэм расхохотался.

— Ой, Китти, прости. — Мэри-Роуз подалась ближе к ней и зашептала на ухо: — Да, я — Мэри-Роуз. Не обращай внимания, Сэм каждый раз так делает.

— Что он делает?

— Предложение. И всегда с такими фокусами. Не по-настоящему. — Уже серьезнее Мэри-Роуз добавила: — Ты же сразу поняла, что это понарошку.

У Китти едва челюсть не отвалилась.

Сэм уже не смеялся, он выл от смеха.

— А было так красиво, — разочарованно протянула Китти.

— Вот видишь! — воскликнул Сэм, бросив взгляд на Мэри-Роуз. — Люди находят это трогательным.

— Вот в следующий раз и делай предложение кому-нибудь из «людей».

— Нет, лапонька, с тобой самый кайф. — Сэм крепче прижал ее к себе, и Мэри-Роуз окрысилась. — Но мой малыш-глупыш никак не хочет этого понять.

Китти переводила взгляд с одного на другого:

— Так что же, вы делаете кому-то предложение всякий раз, как идете в ресторан?

— Не кому-то, а Мэри-Роуз. Ей это нравится, только она виду не подает.

— Терпеть этого не могу!

— Просто она не умеет дать понять, что ей это по душе.

Китти не выдержала и засмеялась:

— И вы это делаете в ресторанах.

— В ресторанах, в барах, в кафе и так далее. Попробуйте как-нибудь сами. Бесплатная выпивка гарантирована, как-то раз с нас и за ужин денег не взяли, а в другой раз принесли бутылку дорогого шампанского. Помнишь?

Мэри-Роуз кивнула.

— Значит, вы проделываете это ради дарового угощения?

— И чтобы порадовать Мэри-Роуз. Не хмурься, дорогая, мы же только что обручились, люди смотрят, вот нам и выпивку несут. Улыбнись, не то я тебя поцелую.

Мэри-Роуз так быстро приклеила к губам улыбку, что Китти прямо-таки зашлась от смеха.

К бесплатной выпивке подали еще и десерт от шеф-повара для счастливой парочки. На блюдце кремом было выведено поздравление.

— В прошлый раз за весь ужин ничего не взяли, — проворчал Сэм, но тихо, чтобы управляющий не услышал. Он протянул Мэри-Роуз ложечку.

— Вы уже делали ей предложение в этом ресторане? — уточнила Китти.

— Нет, всегда в разных местах, — пояснил Сэм. — Нельзя возвращаться на место преступления.

— Но ведь преступник всегда возвращается. Даже поговорка такая есть, — возразила Мэри-Роуз.

Сэм нахмурился. Они сидели так близко, их лица почти соприкасались, с виду им было хорошо вдвоем, легко и приятно, и все же это был обман. Или? Что-то Китти засомневалась. Похоже, они друг другу не безразличны. Она подумала о них со Стивом: как часто окружающие, не слушая ее возражений, намекали, будто между ними есть нечто большее, чем дружба. Но теперь с этим покончено: появилась Катя. Китти проглотила комок, ее вдруг охватила безысходная грусть.

— Что, — говорил тем временем Сэм, — какой дурак попрется на место преступления?

— В том-то дело — преступники глупы. Они оставляют следы на месте преступления и потом вынуждены вернуться, или же они это делают для собственного удовольствия. Наглеют. Вот как ты хотел бы снова прийти сюда и проделать это еще раз.

— Я бы не стал.

— Спорим, через годик ты рискнешь.

Они продолжали пикироваться, а Китти разглядывала всех вокруг. А ведь и правда, атмосфера в ресторане заметно изменилась в ту минуту, когда Сэм сделал предложение. Завсегдатаи вернулись к обычным разговорам, но болтали веселее. Зал наполнился энергией, поднялся шум, смех, всем сообщилось это молодое счастье, и даже те, кто разочаровался в любви, готовы были порадоваться за жениха и невесту, за тех, кто еще верит в любовь. Сэм не просто выцыганил бесплатную выпивку и угощение да вогнал в краску свою подругу — он поднял всем настроение, сплотил, пусть всего на несколько минут, незнакомых между собой людей, он сделал нечто прекрасное.


Войдя в дом, Мэри-Роуз, как обычно, услышала работавший наверху телевизор. Она бросила сумку и плащ на ступеньках и сразу прошла в комнату матери. Мать сидела в кровати, опираясь на подушки, и смотрела поздние новости вперемешку с рекламой. В последнее время она пристрастилась к кухонным ножам, то есть не к ножам как таковым — ей нравилось смотреть, как повар в рекламе на страшной скорости орудует этими инструментами. В этом пристрастии Мэри-Роуз видела подтекст: мать тоскует о той поре, когда была здоровой и подвижной, когда сама резала овощи и готовила обед, — хотя, возможно, никакого подтекста тут не было и мама просто восхищалась работой профессионала. Слишком глубоко над этим Мэри-Роуз не задумывалась, но понимала, что рано или поздно придется, ведь она то и дело вспоминала о чем-то, что маме хотелось бы делать, как прежде, да она не могла.

Поцеловав мать, девушка первым делом спросила:

— В туалет хочешь?

Мать кивнула, и Мэри-Роуз закинула ее руки себе на плечи, потом отбросила одеяло, подхватила ее под колени и подняла. Мать была тяжелой — всякий раз, поднимая ее, Мэри-Роуз удивлялась: с виду она казалась такой хрупкой. Стараясь не споткнуться, девушка понесла маму в туалет и там опустила на пол. Мать ухватилась за поручень, дочь спустила ей трусики и усадила беспомощную женщину на унитаз. Затем она отвернулась — так хотела мама — и постаралась думать о другом, чтобы не быть соглядатаем.

Невнятные слова прерывали ее усталые размышления. Никто, кроме соцработника, самой Мэри и ближайшей подруги — матери Сэма, не разбирал мамину речь, похожую на детский лепет, но Мэри-Роуз улыбнулась, а потом и засмеялась в ответ:

— Да, мама, он снова сделал предложение.

Мать снова что-то сказала, и Мэри-Роуз покачала головой:

— Нет, глупости! Это всего лишь шутка.

Но почему-то из всех ночей, когда Сэм делал ей предложение, именно в эту ночь мамины слова заставили ее призадуматься. Мысль странная для нее, и впервые она показалась Мэри-Роуз не такой уж непривлекательной.


Глава тринадцатая

Три события превратили воскресенье в худший день в жизни Китти.

Сначала она приняла душ и провалилась в глубокий сон, но в два часа ночи ее разбудил оглушительный взрыв, словно в дом попала бомба. Потом выяснилось, что у ее двери сложили в кучу и подожгли пять тысяч петард. Никогда в жизни Китти не слышала подобного грохота. Когда она решилась выбраться из укрытия и приоткрыла дверь, обнаружилось, что стены и пол закопчены и провоняли дымом, а на лестнице стоит, изучая причиненный ущерб, хозяин дома Чжи Чэн Вон.

Он злобно уставился на Китти, и только тут она поняла, что ответственность за все произошедшее падет на нее.

— Извините, — пробормотала она, прячась за дверью и обеими руками натягивая подол футболки, чтобы прикрыться. — Извините.

— Пора положить этому конец.

— Извините. Вы правы. Мне очень жаль. Я все сделаю. Вы и следов этого не увидите. Я позабочусь о том, чтобы все отчистили и покрасили заново. Честное слово.

Не дождавшись конца ее монолога, китаец развернулся и пошел вниз работать. Китти подивилась, когда же он спит. Как будто ей больше подумать не о чем.

Одевшись с головы до ног, но так и не уняв озноб, Китти проглотила три чашки ромашкового чая и осталась сидеть за кухонным столом. От любого звука ее бросало в дрожь. Три часа ночи, за окном непроглядная темень, со страхом не совладать. Она позвонила Салли — телефон выключен — и набрала номер Стива.

— Можно у тебя сегодня переночевать? — дрожащим голосом взмолилась она.

— Что случилось? — Он сразу же проснулся.

— Все в порядке, — ответила Китти, стараясь овладеть собой. — Очередная дурацкая проделка. Петарды. Взорвали у меня под дверью. Тут черт-те чего творится, и Чжи, того гляди, прикончит меня, но сама я в порядке. Ничего страшного. Наверное, я спокойно могу оставаться в студии, вряд ли они вернутся, но…

— Черт, ты цела?

— В полном порядке, честное слово, в полном порядке. Потряхивает маленько, вот и все.

— Вызови полицию.

— Не могу.

— Почему же?

— Просто не могу, и все.

— Ладно. Черт! Ладно. Слушай, здесь нет свободного места, сегодня все дома.

— На диванчике?

— Эти ребята не такие, как те, с кем я жил раньше. Они в бутылку полезут, если обнаружат тебя в гостиной. У нас тут полно правил, на хрен.

— Ох! Ну а если у тебя в комнате?

— Нет. Э-э… Нет, никак не получится.

— Стиви, кто это? — послышался сонный голос.

— Ну конечно! Прости, у тебя же Катя! Какая же я дура! Стив, со мной все будет в порядке. Прости, что разбудила. Не следовало мне звонить, просто я…

— Китти, заткнись хоть на минутку и дай подумать! — рявкнул он.

Она заткнулась.

— О’кей. Приезжай, заночуешь в моей комнате, а мы с Катей поедем к ней. Годится?

Катя что-то ответила, Стив отложил телефон, на заднем плане послышался приглушенный разговор.

— Да, так мы и сделаем, — сказал Стив, вернувшись к телефону. — Подъезжай сюда.

— Так нельзя, Стив! Не могу я выгнать тебя из твоего же дома.

— Имеются другие предложения?

Других предложений не имелось. Ей вот уже полгода не приходили в голову разумные мысли. Вся исчерпалась. Бобу звонить нельзя, ему и без того горя хватает, еще и она примчится среди ночи. Салли не брала трубку, нельзя явиться к ней в три часа ночи — Салли замужем, у нее полуторагодовалый малыш, все давно спят. Родные в Карлоу, три часа скачи — не доскачешь, и не в ее правилах бежать к ним плакаться. Китти прикинула, не обратиться ли к Ричи — секс в обмен на приют, — но быстро отказалась от этой мысли. Нет, Стив — ее единственная надежда, и других вариантов на данный момент не предвидится.

— Хорошо, — прошептала она.

Не так бы ей хотелось впервые встретиться с подружкой Стива. Явилась к ним в полчетвертого утра с красными глазами, Катя тоже на взводе — разбудили среди ночи и вытащили на улицу из-за какой-то идиотки, подруги ее дружка. Однако у молодой женщины хватило вежливости и сил скрыть недовольство и даже одарить Китти сочувственным взглядом. Они перешептывались на лестнице, короткий разговор: смену сдал — смену принял.

— Ты как? — спросил Стив.

— В порядке. Вы уж простите меня.

— Нормально. Не знаю пока, в котором часу завтра вернусь…

— Я уйду пораньше, они и не заметят, что я тут ночевала. Еще раз прости.

— Если столкнешься с Элис и Дейвом, ничего им не говори. Их это не касается. Скажи просто, что я потом все объясню.

— Ни с кем я не столкнусь. Уйду, когда они еще не проснутся. Простите-простите-простите.

— О’кей. — Стив осторожно приоткрыл дверь. Не то что на прежних его квартирах, где считалось нормой приходить или уходить посреди ночи и частенько появлялись залетные гости. Стив повзрослел. А она тут-то и подгадала со своими проблемами и катастрофами.

— Рада была познакомиться, — произнесла Катя и грустно улыбнулась гостье, закрывая за собой дверь.

Китти высунула ей вслед язык.

Вторая беда за тот же день (а ведь было всего лишь четыре утра): постель пытались привести к ее приходу в порядок, но не очень-то получилось. Окошко открыли, но в комнате все еще витал запах секса. Китти предпочла не ложиться в кровать, пристроилась в кресле, завернулась в одеяло и так дождалась рассвета, когда птицы проснулись вместе со всем миром и завели свои песенки. Похоже, в какой-то момент Китти задремала, очнулась от боли в шее и сухости во рту. Семь часов утра, воскресенье, соседи еще не поднялись, на улице нет движения, никто не хлопает дверцами автомобилей, не спешит почтальон, не доставляют молоко. Судя по тишине в доме, все еще длится ночь. Китти сложила одеяло и положила на кровать, точно на то место, откуда взяла, потом зашла в совмещенный санузел, привела себя в порядок и на цыпочках спустилась на первый этаж. Она прокралась на кухню, приоткрыла дверь. За столом сидела женщина — очевидно, Элис. Элис подняла голову, ожидая увидеть перед собой Стива, и заморгала.

— Кто вы? — спросила она.

Мужчина в тренировочном костюме, пропитанном потом на спине, груди и под мышками, обернулся и вынул из ушей наушники. А это Дейв.

— Привет, — неуверенно проговорила Китти, сожалея, что сразу же не покинула дом.

— Это Кейт, — сообразил Дейв. — Мы встречались с ней на Рождество. Приятельница Стива.

— А! — откликнулась Элис, явно ничего такого не припоминая. — Вы тут ночевали?

— Э… — промямлила Китти. Как лучше ответить? Стив же велел ничего им не объяснять, он терпеть не может посвящать кого-то в свои дела. — Стив просил передать, что он сам потом поговорит с вами. Можно мне выпить стакан воды, и я тут же уйду?

— Конечно, — сказал Дейв. — Стив как, в порядке?

— Да. — Китти осторожно приоткрывала шкафчики, не желая задерживаться в чужом доме сверх необходимого — лучше бы она просто купила бутылку воды в магазине по дороге. — Он потом все вам объяснит. — И к чему такая загадочность?

— Стив наверху?

— Нет.

Дейв открыл шкафчик за спиной Китти и протянул ей стакан.

— Спасибо.

— У него действительно все в порядке? Вчера ночью мы слышали, как он ложился. Он что же, посреди ночи уехал?

— Все хорошо.

— О чем он собирается поговорить с нами?

Китти окончательно растерялась. Эти люди сделали проблему из ничего. Что дальше, придерживаться избранной линии или попытаться самой все объяснить? Она быстро допивала воду, а хозяева тем временем решили оставить ее в покое. Дейв снова принялся намазывать масло на тост, Элис развернула газету, и Китти бросилась в глаза передовица. Она захлебнулась последним глотком: случилось третье, и самое худшее, за этот едва начавшийся день. Вода пошла не в то горло, Китти закружилась на месте, отплевываясь, колотя себя кулаками в грудь.

— Что с вами? — всполошился Дейв.

По лицу Китти ручьем текли слезы.

— Поперхнулась, — выдавила она из себя и снова зашлась в кашле.

Дейв следил за ней, прикидывая, нужно ли помочь, — решил, что не стоит. Постепенно приступ кашля прошел и напоминал о себе, лишь когда Китти пыталась заговорить.

— Можно взглянуть? — Она ткнула пальцем в воскресный таблоид.

Элис сложила газету и протянула ей. Китти взяла ее, и прямо ей в лицо уставилась ее собственная фотография — счастливая улыбка, удачный макияж, удачное освещение, прическа в полном порядке — официальная фотография ведущей телепередачи. Под фотографией подпись: «Год в аду: ведущая „Тридцати минут“ Кэтрин Логан — эксклюзивное интервью Ричарду Дейли для „Санди уорлд“».

— Что это? — заверещала Китти, распахивая газету, спеша добраться до статьи. Внутри целых две страницы занимал эксклюзив: фотография Колина Мерфи и его жены в тот момент, когда они выходили из зала суда, и фотография Донала, Пола и Китти, покидающих тот же зал суда в сопровождении адвокатов, — мафиозная семейка, да и только, злодеи с телевидения, хищники, опаснейшие люди. Бо́льшую часть страницы занимала фотография Китти — схвачен тот момент, когда было вынесено решение в пользу Колина Мерфи, лицо Китти сморщено, глаза сощурены, словно в глаза ей ударил яркий свет. Ее подловили в тот миг, когда она сморгнула, веки опустились — видок, словно сидит на успокоительных, ничего общего с тем, как она себя чувствовала, ни печали, ни раскаяния, ни отвращения к себе. Для контраста на противоположной странице разместили другое фото, с телестудии, на котором Китти казалась милой, прелестной, невинной, честной и заслуживающей доверия молодой женщиной. Та девушка еще ни о чем не догадывалась. Она и два дня тому назад не догадывалась, не подозревала, что университетский приятель вот так предаст ее. Взгляд Китти прыгал со строчки на строчку, она не в силах была дочитать до конца ни единого предложения, скакала от заголовка к заголовку, по всем этим броским эпитетам: «ошеломленная», «шокированная», а под конец — маленькая фотография журналиста, раздобывшего сенсацию. Самодовольный и в точности такой же противный, как ей запомнилось поутру, когда она сочла обнаженное тело Ричарда отталкивающим. Ричард Дейли.

Вероятно, за нападениями, которым подвергается Кэтрин, стоят приверженцы Колина Мерфи. Жертва кампании запугивания, Кэтрин, которую друзья привыкли называть «Китти», отстранена от работы на канале, по сути дела, уволена как раз в тот момент, когда острее всего нуждается в поддержке.

Еще одна симпатичная фотография Китти с подписью «Козел отпущения».

Она также отстранена от работы в журнале «Etcetera», хотя с удебное дело никак не затрагивает журнал: на рекламодателей оказывается давление, ве роятно, опять-таки сторонниками Мерфи, и они отказывают журналу, приютившему такого безответственного сотрудника, в своей финансовой поддержке, что подвергает издание понятным трудностям в наши и без того непростые времена.

Тем не менее Логан утверждает, будто работает над «самым увлекательным проектом в своей жизни», отказываясь, однако, пояснить, в чем он состоит, и те, кто хорошо с ней знаком, гадают, существует ли на самом деле такой проект.

Под статьей приводились данные общественного опроса: на вопрос, заслужила ли Кэтрин Логан такое наказание, 72 % ответили положительно, 18 % отрицательно, 10 % не определились.

Прищурившись, Китти всматривалась в наглую рожу Ричи, и ей хотелось сотворить с ним такое, что она сама испугалась своих мыслей.

— Книгу он пишет, гнида, — проговорила она вслух и только тут вспомнила, что не одна. Подняла глаза и увидела, как супруги следят за ней, недовольные и ее манерой выражать свои мысли, и затянувшимся присутствием в их доме. Бросив газету на стол, Китти, ничего больше не объясняя, ушла.

— Это, что ли, она? — услышала она голос Элис прежде, чем успела закрыть за собой дверь.

И тут наконец случилось что-то хорошее. Первое хорошее событие за тот день, единственное хорошее событие, но порой достаточно одного-единственного, чтобы все исправить.

Позвонил Арчи Гамильтон.


Глава четырнадцатая

Они встретились в кафе «Брик Эли» в Темпл-баре, в том очаровательном кафе на Эссекс-стрит, которое, кажется, осталось единственным в столице не пабом, не спорт-баром, свободным и от трилистников на вывеске, и от лепрекона, ирландского ведьмака, некогда заманивавшего детей, а теперь — туристов. Тихое заведение, приветливые официанты. Арчи сидел в одиночестве в глубине зала: он пришел первым и сумел занять отдельный столик. Чуть позже хлынут завсегдатаи, и всех попросят собраться за большими деревянными столами. При виде Китти Арчи поднял глаза, чему-то, кажется, удивился, но вновь уткнулся в газету. Выглядел он еще более измученным, чем накануне, как будто почти не спал, но Китти и думать не хотелось, как выглядит после двух бессонных ночей она сама. После шестнадцати безответных звонков на номер Ричи Китти рывком схватила трубку, едва ее телефон зазвонил, — и ей повезло, это был Арчи.

Теперь она присела рядом с ним на высокий стул у барной стойки — деревянной скамьи, закрепленной на стене. Над стойкой тянулась доска с дневным меню, а поверх надпись: «У каждого столика своя история». У их столика, несомненно, имеется история. Вот только поделится ли ею Арчи?

— Привет, — сказала Китти.

Арчи сидел за столом боком, опираясь локтем на стойку, чтобы видеть весь зал. Вероятно, в тюрьме складывается такая привычка — не поворачиваться спиной к помещению. А Китти почему так села? Любопытная, всех ей надо видеть.

— Я только что заказал себе завтрак, — буркнул Арчи, не убирая от лица газету. — Возьмете что-нибудь?

Тот самый воскресный таблоид с той самой статьей. Значит, Арчи прочел и именно поэтому позвонил, хотя понять его резоны Китти пока не могла. Вроде бы не склонен к злорадству. Придется подождать, пока он сам объяснит, в чем дело.

— Спасибо, я не голодна.

— Надо поесть, — сказал он, все так же не глядя на нее.

— Нет! — Ее тошнило от статьи Ричи, от того, как он лгал ей, как ее использовал, от того, что она с ним переспала. Подло, унизительно, она же никогда больше никому не сможет довериться, и есть она тоже не будет.

— Поддержать силы, — настаивал Арчи, — а то против этих засранцев не выстоять.

— Слишком поздно, — вздохнула Китти и сама услышала, как дрожит ее голос. Услышал и Арчи, поднял глаза от газеты. К счастью, в этот момент ему принесли еду — правда, от запахов Китти замутило. Большая тарелка с помидорами, яйцами, сосисками, грибами, белым и черным пудингом, а тостов — хоть крышу ими перекрывай. Официантка поставила блюдо перед Арчи, и тот наконец отложил газету в сторону и сосредоточился на еде.

— Заказывать будете? — поинтересовалась официантка.

— Спасибо, я не голодна.

— Кофе, чай?

— Воды без газа.

— И тарелку фруктов, — добавил Арчи, разделываясь с сосиской. — Принесите ей тарелку фруктов. Уж фруктов-то она поест.

— Спасибо, — поблагодарила Китти. Трогательная забота. — Вижу, вы в этом разбираетесь.

Он кивнул — так мотает головой лошадь, отгоняя мух.

— О чем вы хотели поговорить?

Арчи не ответил, он знай себе сгребал в рот еду, огромные куски, от которых раздувались щеки, но он лишь пару раз двигал челюстями, прежде чем проглотить. Потом он ответил вопросом на вопрос:

— Вы были знакомы с тем парнем?

С каким парнем, Китти догадалась сразу.

— Приятель по учебе.

— Ага. Старый фокус.

— С вами тоже такое проделали?

— Всех родных напустили. И друзей. Знают, как уговаривать людей. Тех, кто сам в этом не соображает. Не знает этой работы и верит в то, что прочтет в газетах. Обычных людей.

— Но я-то сама журналистка.

— Да уж. Одна из них. И то вы такого не ожидали.

— Я не из них! — с негодованием отреклась Китти. — Не была такой и не стану. Я причинила тому человеку зло по ошибке, а этот все заранее продумал. — Кровь кипела в жилах, Китти готова была выскочить из-за стола, бежать к Ричи домой… Страшно представить, что она бы с ним сделала. Ей ко всему прочему недостает лишь обвинения в нападении и причинении тяжких телесных.

— Вы сердитесь, — отметил Арчи, наблюдая за ней.

Китти притопывала ногой, еще немного — вмажет кулаком в стенку.

— Еще бы я не сердилась.

— Потому-то я вам и позвонил.

— Нравится общаться с рассерженным человеком? — огрызнулась она.

Арчи усмехнулся:

— Хотел поговорить с одним из тех, кто никогда не станет таким, как они. Этот парень, ваш университетский приятель, сделал для меня доброе дело.

— Хоть кого-то он порадовал. И теперь вы мне доверяете?

На этот вопрос Арчи не ответил, вновь занявшись едой. Китти принесли воду и фрукты, и хотя ее все еще слегка подташнивало, она принялась за угощение и вскоре почувствовала себя лучше.

Дверь кафе отворилась, вошел третий за утро клиент — женщина-мышка, маленькое личико, тусклые темные волосы свисают до подбородка, лба и глаз не видно из-под челки. Кроткая на вид, тоненькая и слабая, дунь — улетит. Она огляделась по сторонам так, словно рассчитывала кого-то увидеть, — не увидела, помрачнела и села за общий деревянный стол. Арчи поднял голову и уставился на эту женщину. Следил, как она проходит по залу, садится. С этой минуты его взгляд не отрывался от нее.

— Вы ее знаете? — спросила Китти.

— Нет, — буркнул Арчи и отвернулся, влил в себя чай. — Так что вы знаете обо мне?

— Намного больше, чем знала вчера.

— Вперед.

— Десять лет назад ваша дочь — ей было шестнадцать — пропала. В последний раз ее зарегистрировала камера видеонаблюдения, когда выходила из одежного отдела торгового центра в Донамиде. Полиция начала поиски, вы и ваши родные обратились к общественности, довольно громкая была кампания. Через месяц ее нашли в поле задушенную. Четыре года спустя вы напали на двадцатилетнего парня и избили его чуть ли не до смерти, потому что считали, что он был ее бойфрендом. За это вы отсидели четыре года.

Пауза.

Арчи прожевал корочку бекона, выплюнул несъедобное на тарелку.

— Это произошло одиннадцать лет назад, за неделю до ее дня рождения. Ей должно было исполниться шестнадцать. — Он передохнул минуту и продолжал уже тихим голосом: — Последним ее видел сторож на парковке торгового центра в Донамиде, она отбивалась от этого парня — Брайана Бинго О’Коннелла. На самом деле он был не ее парнем, а ее подруги, но он втрескался в нее и не оставлял в покое. Я все это рассказал полиции в тот самый день, когда она не вернулась домой. И потом повторял сотню раз, но они твердили свое: против него нет никаких улик. Если б не тот фермер — он сажал на поле капусту, — ее бы вовсе не нашли, а они продолжали бы подозревать не того человека.

— То есть вас, — уточнила Китти.

— Мне они дохнуть не давали, вбили себе в голову, и все. Только мной и занимались, а ведь я один кое-что знал о том месте, где ее видели в последний раз.

— Может быть, именно поэтому.

— Мой приятель по прозвищу Молодчага как раз и работал на парковке. Но они так старались повесить все на меня, что ни единому моему слову не верили.

— Вроде бы расследование всегда начинается с семьи?

— Но не до такой же степени. Не так. Конечно, Молодчага не слишком надежный свидетель, у него бывали неприятности.

Интересно, почему же его прозвали Молодчагой?

Молчание. Арчи вновь принялся следить за той женщиной. Она наматывала салфетку на палец, стягивала так, что из-под края ободком выбухала кожа, разворачивала салфетку и вновь наматывала. Кафе постепенно заполнялось, повар хлопотал за стойкой, что-то разогревал на сковородке, еда скворчала, и запах жареного наполнял маленькое помещение. У Китти заурчало в желудке, она отщипнула очередную виноградину.

— Почему они в итоге сняли с вас подозрение?

— Нашли тело.

Снова молчание.

— Понимаете, ее изнасиловали. — Это застало Китти врасплох, она едва не подавилась виноградиной.

— Этого я не знала.

— Я позаботился о том, чтобы это не упоминали в прессе. Не унижали ее лишний раз. Она так долго пролежала в поле, что улики все равно не сохранились.

— Но вы уверены, что виноват тот парень, Брайан О’Коннелл.

— Да, Бинго, — твердо, насмерть уверенный, ответил он. — Так же уверен, как в том, что я живу и дышу. Я часто встречался с ним и ловил его взгляд — такой особенный взгляд, мол, ему все сошло с рук и разве это не забавно?

Китти покачала головой:

— Не стану винить вас за то, что вы разделались с ним.

— Пришлось бы — снова сделал бы то же самое, — напрямик отвечал он. — И хорошо, что не убил: если захочется, могу в любой момент повторить.

— Вы не сделаете этого.

Бравада слетела с него.

— Я бил, пока не увидел смертный страх в его глазах, и этого с меня хватит. Это я буду помнить всегда. Храню вот тут, — он постучал себя по виску. — Я сделал это ради Ребекки.

Китти попыталась представить себе его жизнь после трагедии — жизнь обычного семейного человека рухнула, и пострадал он не один раз, а дважды.

— Вы с женой расстались?

Он кивнул.

— Она переехала в Манчестер. Нашла себе хорошего человека. Сумела начать жизнь заново. Это ее право. Нельзя жить одним только гневом. Гнев разрушает. Он уничтожил все: наш брак, отнял друзей, само собой, и на работу меня обратно не приняли. Судебный приговор отнюдь не повышает шансы трудоустроиться.

Про это мог бы мне и не рассказывать, усмехнулась про себя Китти.

— И вы работаете в закусочной.

— А еще вышибалой в клубе по соседству. Вот почему я обычно завтракаю здесь. — Он опять покосился на ту женщину. — Надо же как-то сводить концы с концами. Берусь за любую работу. Пытаюсь вернуться к нормальной жизни, насколько это возможно.

— Вакансий не предвидится? — спросила Китти.

Он хмыкнул:

— Вы-то работу не ищете. У вас она есть.

— Не уверена. — Китти представила себе, как отреагирует Пит на ее «откровенность» с воскресным таблоидом. Понеслось дерьмо по трубам.

— Ну вы уж постарайтесь застолбить эту работу за собой, — заявил Арчи, поднимаясь. — Потому что вам предстоит написать историю. Мою историю. — С тем он и удалился, унося с собой свернутую в трубочку газету и предоставив Китти поразмыслить над услышанным и оплатить счет.


Покинув Китти Логан в кафе «Брик Эли», Арчи последовал за той женщиной, которая вошла в кафе после них и только что вышла. Как обычно, она заказала чай и фруктовый рогалик с маслом и джемом, управилась с ними за двадцать минут и ушла. Каждое утро за те девять месяцев, что Арчи наведывался в это кафе, она являлась, пунктуальная, как часы. Словно бы не замечала его присутствия, хотя спозаранку в кафе не было никого, кроме них двоих. Входила и озиралась по сторонам в поисках того, кого там не было, на того, кто был, не обращала внимания. Сидела, ждала кого-то или чей-то призрак, допивала чай и уходила. Арчи завтракал в кафе только по выходным после ночной работы в клубе, но стал заглядывать по нескольку раз в неделю, проверяя, там ли эта женщина, — и каждый раз ровно в восемь утра она входила в эту дверь и всегда с одним и тем же выражением испуганной надежды на лице.

Он следовал за ней по набережной Веллингтона, по Полупенсовому мосту до набережной Холостяков, пока она не вошла в церковь Святого Причастия. Прикинул, не войти ли и туда вслед за ней, однако отказался от этой мысли — не потому, что считал неуместным проследить за женщиной и там, но потому, что не мог принудить себя войти в церковь. Только не в нынешнем его настроении.

Арчи развернулся и побрел домой.


Глава пятнадцатая

Дейрдре, сестра Колина Мерфи, поставила перед братом чашку чая и черничный пирог, его любимый. Хоть как-то его подбодрить, хотя в глаза бросается, что братик набрал лишний вес. Но ей хотелось доставить бедняжке удовольствие: столько уже перемучился, а теперь еще и его жена, Симона, съехала вместе с детьми — ей понадобилась «передышка», и к кому же малыш обратится, если не к старшей сестре? Колин, пожалуй, будет спорить, никогда не признается, но ведь факт: за все это время он ни разу не дал волю гневу. Дейрдре все ждала, когда же это случится, когда он поймет, как с ним обошлись, и взорвется. Не хотелось бы ей оказаться рядом, когда взрыв произойдет, но куда денешься. Больше у мальчика никого не осталось. Многие его поддерживали и сейчас машут ему рукой на улице, хлопают по спине в пабе, но настоящей помощи ни от кого не дождешься.

— Спасибо, Ди, — кротко поблагодарил Колин, не отрываясь от телевизора.

— На здоровье. Точно не пойдешь с нами на ланч? Хороший шведский стол, Нил говорит, поставили большой экран, чтобы смотреть футбол, и ребята придут, а они были бы рады увидеться с тобой.

— Не-а. Но спасибо. — Он выдавил из себя улыбку. — Я тут посмотрю матч.

Дейрдре поднялась, потянулась, выглянула из окна.

— Опять она тут!

Не было нужды спрашивать, кто «она». Колин тоже кинул быстрый взгляд в окно, охватил взглядом газон и дорогу за ним.

— Ты знал?

— Ага.

— Почему мне не сказал?

— Не хотел гнаться за тобой, когда ты понесешься через лужайку со сковородкой в руках.

— Со сковородкой? Уж поверь, я бы нашла что-нибудь получше! — раскипятилась Дейрдре, руки в бока, глаза не отрываются от окна. — Который уж это раз? Второй? Третий?

— Кажется, четвертый.

— Какого дьявола ей здесь надо? — Дейрдре вплотную подошла к окну, чтобы разглядеть пояснее.

— Оставь, Дейрдре, она тебя увидит.

— Пусть видит. Не знаю, чего она добивается, но, богом клянусь, сейчас я отправлюсь туда и задам ей взбучку!

— Ди, остановись! — Он окликнул ее так мягко, что Дейрдре мгновенно отказалась от кровожадного умысла. Вылитый отец, он просто не умеет ни на кого сердиться. Слишком деликатен, слишком мягок, всегда готов выслушать другого и посочувствовать его проблемам. Именно из-за этого Колин и попал в беду. Ту глупую школьницу следовало сразу отправить домой, и пусть бы сама разбиралась со своими подростковыми несчастьями, а он попытался ее утешить. Девка все не так поняла, превратно истолковала его снисходительность и доброту и сама себя поставила в неловкое положение, а расплачиваться пришлось Колину.

Дейрдре вздохнула:

— Не понимаю тебя, Колин! Окажись я на твоем месте, только и мечтала бы выйти к ней, и, видит бог, я бы с ней поговорила! Ладно, мне пора, не то опоздаю. Если надумаешь присоединиться к нам, дай мне знать, мы идем на ланч к двум. Хорошо? — Она поцеловала брата в голову и ушла.

Колин проследил, как сестра выезжает со двора: он опасался, что она не устоит перед соблазном и все-таки «поговорит» с той журналисткой. Сестра уехала, в доме воцарилась тишина — Колин все никак не мог привыкнуть к мертвой тишине, наступивший после того, как Симона заявила, что ей нужно пожить отдельно и подумать о будущем их брака. За подушкой дивана пряталась газета. Колин достал ее и развернул перед собой на низеньком столике. На первой странице ему бросилось в глаза фото Кэтрин Логан — счастливое, улыбающееся лицо. А внутри — другая фотография, когда она выходит из суда. Колин еще раз перечитал статью.

Когда он вновь посмотрел в окно, Китти там уже не было.


Глава шестнадцатая

Когда Китти явилась в «Etcetera», дверь в кабинет редактора была открыта, и это усилило ее страх перед надвигающейся грозой: мол, заходи, дверь открыта, смелее — бежать некуда. В редакции воскресным утром никого не было, Пит расправится с ней, и никто даже не услышит ее воплей. Вся надежда на Боба, авось спасет, однако и его эта статья могла превратить во врага, ведь там ясно сказано: журнал теряет платежеспособных клиентов, надвигаются финансовые затруднения. Хорошенькая реклама, нечего сказать.

Китти вошла в бывший кабинет Констанс. Пит, как обычно, стоял у стола, приклеился ухом к телефону. Одет по случаю выходного дня неофициально, непривычно для Китти, и вновь он показался ей моложе и привлекательнее, чем тот затянутый в костюм самодур, что рассекал в будни по офису. При виде Китти лицо Пита потемнело.

— Гэри, я перезвоню! — И он бросил трубку. — Это Гэри. Наш поверенный. Все утро висит на телефоне, пытаемся придумать, как нам выбраться из этого дерьма.

— Поверенный?!

— Ты газеты с утра читала? — насмешливо поинтересовался Пит. — Впрочем, тебе и читать не требовалось, ты знала до того, как это напечатали. Так вот, в этой статье есть ма-аленький такой абзац насчет того, что рекламодатели покинут «Etcetera», если тебя не отстранят от работы.

— Да, но…

— И, прочитав это, другие рекламодатели, те, которые и не думали уходить от нас, запаниковали: не следует ли им тоже уйти, ведь реклама в нашем журнале может нанести ущерб их репутации. — Пит уже кричал.

Китти широко раскрыла глаза и даже подскочила от такого вопля. Никогда прежде не доводилось ей видеть Пита в гневе. Ворчал, бывало, вечно напряженный, характер не сахар, но ничего подобного не случалось.

— Ты что, думаешь, я нарочно это подстроила? — Голос ее задребезжал. — Господи, Пит, если б я решила сама все рассказать, я бы уж получше с этим справилась, неужели ты не понимаешь? Возле своего дома я наткнулась на старого приятеля, еще из колледжа, и он якобы знать не знал о моих неприятностях на телевидении. Мы пошли с ним выпить и поболтать, и за ночь — да, за целую ночь, Пит, потому что ему мало состряпать из моей жизни статью, ему потребовалось заодно использовать меня, унизить, превратить в шлюху, — за ночь я много чего наболтала. Я рассказывала обо всем, что со мной произошло, — понятное дело, рассказывала, ведь меня все это удручает, это давит на меня, и я рада была поговорить с человеком, совершенно чуждым нашему миру, с человеком, который уверял меня, будто он пишет роман. Роман, черт меня подери, и он вроде бы пожалел меня, а сегодня утром, едва проснувшись, я увидела эту хрень на первой странице, а у меня и так сил нет, я спала сегодня у друга в кресле, и да, мне очень жаль, я в очередной раз села в лужу, я унижена, я оскорблена, а главное — мне очень, очень жаль!

Она так и не заметила, как хлынули слезы, пока Пит не протянул ей платок, только тут Китти ощутила влагу на щеках и вынуждена была высморкаться.

— Ладно, — мягко заговорил Пит, — ладно, это совсем другое дело. Извини, что все не так понял.

Китти могла только кивнуть, принимая извинения, и продолжала тереть глаза.

— На твою квартиру в самом деле нападали?

— Прошлой ночью взорвали петарды. Целую кучу. Несколько тысяч штук. Потому-то я и спала в кресле в чужой квартире.

— Это не шутки. Это опасно. — На лице Пита выразилась озабоченность.

— Все в порядке.

— В полицию обращалась?

Китти покачала головой.

— Почему?

Она пожала плечами. Уж она-то знала почему.

— Нелегко тебе приходится.

Достаточно было этих простых слов сочувствия, чтобы слезы хлынули вновь.

— Пит, я натворила глупостей, я допустила ошибку, грубую, непрофессиональную оплошность, испортила человеку репутацию, может быть, жизнь ему загубила, и я заслуживаю наказания, но… — Рыдания сжимали горло, она с трудом продолжала: — Я больше не могу, Пит! Все, чего я хочу, — писать хорошие истории о хороших людях. Вернуться к той работе, которую люблю, и моя жизнь снова будет нормальной. Я хочу, чтобы в меня снова поверили. Чтобы ты смотрел мне в глаза и слушал, а не глядел на меня с сомнением — да, ты сомневаешься, это так очевидно. Я сама сто раз себя перепроверяю, Пит, и этого хватит: не надо, чтобы меня перепроверяли и все остальные.

Пит с сочувствием смотрел на нее:

— Обнять тебя — это будет очень непрофессионально?

— Обнять тебя в ответ — еще того хлеще? — фыркнула она.

Задним числом она подумала: непрофессионально-то оно непрофессионально, однако порой людям приходится забыть о деле и немного побыть просто людьми. Но от себя Китти не скрывала еще одно обстоятельство: эти непрофессиональные объятия длились чуточку слишком долго.


В квартире Боба шторы все еще были плотно закрыты, когда Китти покидала редакцию. Она подумала, не зайти ли к нему рассказать свою версию событий, пока Боб не услышал новости от кого-то другого, но решила — не стоит. Судя по своему состоянию после бессонных ночей, она понимала, как Боб нуждается в отдыхе.

— Я объясню ему, — донесся с верхней площадки голос Пита. Он запирал дверь офиса.

— Спасибо.

— Нынче без велосипеда? — покосился он на парковку.

— Велосипед украли.

Он уставился на Китти и даже улыбнулся от неожиданности:

— Господи, Китти, тоже они?

— Нет, другие люди. Очень уж я в последнее время популярна.

— Да уж, — покачал головой Пит.

Он смотрел на Китти, словно прежде никогда ее не видел, словно они встретились впервые. Ему как будто впервые пришло в голову, что она привлекательна, что с ней стоило бы познакомиться поближе. И Китти, к ее немалому удивлению, это нравилось. Нравилось, когда Пит так смотрел на нее. Он спустился по ступенькам и вместе с ней вышел из редакции.

— Подвезти тебя?

— Нет, спасибо, дойду пешком.

— До Фейрвью?

— Нет, я не домой.

Они дошли до его автомобиля, и Пит распахнул дверцу со стороны пассажира, сделал рукой приглашающий жест, словно джентльмен иной эпохи.

Китти рассмеялась:

— Отказа ты не принимаешь.

Непривычная близость — сидеть с ним рядом в машине.

— Куда тебя отвезти?

— На Басарас. — Это была центральная станция междугородних автобусов.

— Собираешься сбежать?

— Неплохая мысль. Но, увы, еду всего на несколько часов. Встречусь с еще одним человеком из списка Констанс. В Страффане. Женщина по имени Эмброуз Нолан, у нее свой музей бабочек и заповедник при нем.

— Музей бабочек? Впервые слышу, — недоуменно покачал головой Пит.

— Значит, читателям будет интересно.

— И как эта женщина с бабочками связана с теми, с кем ты успела поговорить?

— У меня еще неделя до отчета! Рано спрашиваешь! — в шутку возмутилась Китти.

— Неделя до сдачи в типографию, — не спустил он ей. — Сюжет мне бы хотелось узнать несколько раньше.

«А уж мне как бы хотелось», — думала втайне Китти.

— Ойсин О’Келли и Оливия Уоллес согласились написать по рассказу для раздела, посвященного памяти Констанс.

— В самом деле? — изумилась Китти. — Как тебе удалось их заманить? Большой гонорар потребовали?

— Напишут бесплатно. Ради Констанс.

Китти задумчиво кивнула. Констанс относилась к авторам с таким уважением — она заслужила, чтобы теперь и они сделали что-то для нее.

— Заполучить этих двоих — редкий успех, Китти, — продолжал Пит. — Ойсин вот уже почти десять лет ни с кем не общается. Оливия последние пять лет ничего не писала и отвергала все предложения издателей, даже самые заманчивые.

— Знаю-знаю, — закивала головой Китти, дивясь про себя, к чему Пит так разжевывает ей, будто она сама не понимает, как им повезло. Прославленные писатели, для «Etcetera» возможность напечатать их новые рассказы — огромная удача.

— Они согласились только потому, что эти рассказы будут включены в отдел памяти Констанс и при условии, что там же будет опубликован последний материал Констанс. Ты поняла?

Китти с трудом сглотнула. Снова кивнула.

— Так что думай быстрее, Лоис Лейн[8]. — Шуткой Пит немного смягчил свою настойчивость.

— Это и называется «не давить на автора». — Она тоже попыталась прикрыть тревогу улыбкой.

— Теперь ты знаешь, как я живу, — ответил Пит и поглядел на нее так беззащитно, что Китти чуть было не погладила его по руке. Но она справилась с собой, кашлянула, отвела взгляд и выбралась из машины.

Добежала до кассы, но билет ей не продали — автобус уже отчалил.

— Господи! — возопила она, и тут в кармане завибрировал телефон. Это еще кто? Это был Стив. Не могла же она не ответить на звонок после того, как посреди ночи выпихнула его из теплой постели и своими недомолвками внушила его хозяевам мысль, что он смертельно болен. — Прости, я сказала, как ты мне велел, но они все поняли по-своему. Прости, пожалуйста, я все сделала так, как ты велел.

Пауза.

— О чем ты вообще говоришь?

— О хозяевах дома. Я столкнулась с ними поутру.

— Бог с ними. Я еще не заезжал домой. Ты знала, что он журналист? — Вопрос выскочил из него, как пробка из бутылки.

Китти вздохнула и присела на стул для ожидающих рейса.

— Стив, я понимаю, что ты невысокого мнения обо мне и о моих моральных понятиях, но…

— Ты знала, что он журналист? — Стив пыхтел, будто разговаривал на бегу.

— Где ты?

— На вопрос ответь.

— Нет, не знала. Он сказал, что пишет книгу. Недокументальную, роман. Про журналистику ни словом не заикнулся. Господи, какая же я идиотка!

— Как это произошло?

— Ты куда-то бежишь или что? Пыхтишь ты, точно…

— Как это произошло?

— Господи! Ну, он зашел в нашу химчистку, как бы случайно. Мне бы сообразить — какая уж там случайность, потащился в химчистку на другой конец города. Мы пошли выпить, поболтать о прежних временах, он понятия не имел о «Тридцати минутах», его это вроде бы не слишком интересовало, — уж тут-то бы мне следовало насторожиться, но я успела выпить и разболталась, а потом… впрочем, не важно. Будем считать, это все.

— Нет, не все. Что было потом?

— Нет, Стив, это слишком унизительно для меня. Я…

— Расскажи все! — заорал он в трубку.

— Мы поехали к нему. — Ей поплохело даже физически. — Господи, я… я чувствую себя словно в грязи вывалялась. Что мне делать, Стив?

Стив притих. И в тот самый момент, когда Китти решила, что он вовсе отключился, он задал следующий вопрос:

— Что значит «поехали к нему»?

— Господи, как еще это назвать? Я провела у него ночь, ясно?

— Ясно, — негромко ответил он и отсоединился.

Китти в ужасе уставилась на свой мобильный. Стив оборвал разговор — впервые за все время их знакомства. Просто взял и отключился. Ему противно даже разговаривать с ней.

Телефон снова зазвонил. В надежде услышать голос Стива, услышать, что их случайно разъединили, Китти тут же нажала на зеленую кнопку. Но это был не Стив.

— Китти, с тобой все в порядке? — послышался голос Салли.

— Нет.

— Где ты?

— На автовокзале.

— Что ты там делаешь?

— Собиралась в Килдейр, но автобус ушел.

— Я тебя отвезу.

— Ты даже не спросила, надолго ли я еду.

— Надолго ли ты едешь?

— Навсегда.

— Отлично. Подъеду через двадцать минут.


Китти познакомилась с Салли пять лет тому назад на курсах телеведущих. Салли с отличием закончила физмат, специализировалась на метеорологии, в тот момент она работала в гидрометцентре, но готовилась к новому этапу карьеры — вести выпуск новостей на ирландском языке. Китти, вовсю трудившаяся в «Etcetera», тоже надеялась покорить телевидение, и ей уже удалось провести несколько пусть небольших, но вполне удачных передач на городском канале. Ей виделись более крупные сюжеты в более известной телекомпании, и настала пора отточить навыки телеведущего, научиться говорить медленнее и внятнее, а главное — не хмуриться (будто при запоре, ворчал Стив), когда она сосредоточивалась или припоминала слова.

Салли с шиком подъехала к автовокзалу, верх автомобиля откинут, длинные светлые волосы, собранные в хвост, струятся за спиной. Китти выскочила из своего укрытия за автоматом с кофе, пробежала к машине, опустив голову, прикрыв по возможности лицо волосами.

— Все читают газету, — пояснила она, торопливо обняв подругу. — Может быть, у меня паранойя и на самом деле они читают вовсе не про меня, а про вчерашнее землетрясение? Ведь правда? Скажи мне, что все читают про землетрясение.

— А вчера было землетрясение? — без намека на иронию уточнила Салли.

Китти вздохнула:

— Знать такие вещи — твоя обязанность.

— По выходным я не работаю.

— Похоже на то. — Китти поглядела на серые тучи, машина мчалась как раз навстречу им. — Ты бы верх подняла, вот-вот пойдет дождь.

Салли рассмеялась как человек, владеющий недоступной непосвященным информацией.

— Сегодня дождь не прогнозируется.

— У тебя же выходной.

— Но я слежу. — Она пожала плечами, и обе рассмеялись. — Так куда мы едем?

— В Страффан, на ферму бабочек.

— Зачем?

— Возьму интервью у женщины, которая этими бабочками заведует. То есть надеюсь взять интервью. Она еще не знает, что я к ней еду.

— Поаккуратнее. Решила перенять методы Ричи?

Китти усмехнулась, но ее улыбка тут же угасла.

— По крайней мере я не стану с ней спать, чтобы выудить информацию.

Салли поперхнулась:

— Ты с ним переспала?

Китти закрыла лицо руками, сползла пониже на сиденье.

— Какая же я тварь. И дура!

— Ну, не совсем, но уж если тебе вздумалось, могла бы хоть деньги получить за интервью. Или так изголодалась по сексу?

Китти вновь рассмеялась:

— Ни денег, ни секса!

Салли бросила на нее сочувственный взгляд, и Китти пустилась подробно рассказывать о событиях той ночи.

— Родители тебе уже звонили? — спросила Салли, исчерпывающе выразив свое негодование.

— Да. В очередной раз сообщили, как им стыдно за меня. Я просто жду, когда мама к этому привыкнет и успокоится, а пока ей, кажется, нравится устраивать мне разносы. — Капля дождя упала ей на нос, и Китти вновь поглядела вверх. — Ты заметила?

— Что?

— Начинается дождь.

— Сегодня дождя не будет, — с непререкаемой уверенностью повторила Салли.

Десять минут спустя им пришлось остановиться на обочине: Салли вручную опускала верх.

— Как необычно, — проворчала она и с упреком посмотрела на небо, а Китти постаралась скрыть улыбку.


За час с четвертью, успев поделиться всеми своими новостями, они добрались до музея бабочек в Страффане. Музей, со всех сторон окруженный заповедником, находился на краю деревни, рядом стоял очаровательный домик. Сам музей, работавший семь дней в неделю, состоял из здания в колониальном стиле и мостика для прогулок над небольшим озером, а вокруг порхали бабочки.

На входе Китти спросила у молодой девушки, где найти Эмброуз Нолан, однако на ее зов явился мужчина в галстуке-бабочке по имени Юджин, который сообщил, что Эмброуз экскурсии не водит. Узнав, что их удостоила визитом журналистка, Юджин предложил ей индивидуальный тур по музею, где по случаю воскресного дня и более-менее приличной погоды собралось немало семейств с детьми. Так приветлив был этот человек и так его распирала радость и любовь к своему делу, что Китти никак не решалась прервать его взволнованный рассказ о бабочках — похоже, он знал о них все. То есть, конечно, он профессионально разбирался в видах и подвидах, но Китти заподозрила, что все экспонаты в отделе тропических чешуекрылых он знает в лицо и по имени.

— Нам удалось добиться, чтобы многие экзотические бабочки размножались у нас, — пояснил Юджин, провожая их в свой любимый отдел. — Здесь вы можете наблюдать весь жизненный цикл: как они откладывают яйца, как питаются гусеницы, потом окукливаются — обратите внимание, куколка прекрасно замаскирована, сливается с окружением, — и если вам повезет, вы увидите, как из куколки выходит бабочка, увидите ее первый полет в новой, окрыленной жизни.

Салли насмешливо поглядывала на Китти, но Китти не вступала в немой диалог, а высматривала Эмброуз.

— Вы сказали, что Эмброуз не проводит экскурсии, но она здесь работает?

— Конечно, Эмброуз работает здесь вот уже… ну, с самого детства. Музей создали ее родители, и, как только Эмброуз подросла, она стала помогать в музее, и это она превратила небольшую поначалу коллекцию в прекрасный культурный центр. Музей занимал лишь то помещение, где теперь находится лавка сувениров, — вы видите, как она его расширила, какой тут огромный выставочный зал, и кафе, и поляна для пикников — замечательная идея, убедитесь сами. А пять лет назад появился отдел тропических бабочек. Если б не Эмброуз, ничего бы этого сегодня не было, — с гордостью добавил он.

— Но она сегодня здесь? — настаивала Китти.

— Она всегда здесь, — улыбнулся Юджин. — Она живет в том домике, но никогда никого не принимает. А теперь я проведу вас в галерею и покажу все более подробно. Эти бабочки в рамках выведены из гусениц, а не пойманы в местах своего обитания, — добросовестно пояснил он, проводя их мимо мертвых экземпляров.

Салли вновь пронзила Китти взглядом, и вновь Китти проигнорировала ее: теперь она высматривала возможность проникнуть в домик по соседству.

Бабочки покоились в запечатанных деревянных рамках, внутри — увеличительное стекло и медная табличка.

— Лучшие экземпляры, — разглагольствовал Юджин, и несколько посетителей подтянулись поближе, прислушиваясь. — Ничуть не изменились за много лет. Такие образцы хранятся не менее полувека, лишь бы не при прямом солнечном свете. Тут есть экземпляры, которым уже более ста лет, а краски по-прежнему свежи, как в тот день, когда они летали.

Юджин глянул на слушателей, глаза его горели, щеки раскраснелись, он сам был опьянен своей речью.

— Потрясающе, — откликнулась Китти, глядя в стену и прикидывая, как направить разговор в нужное русло. — Могу я сегодня встретиться с Эмброуз?

— Боюсь, Эмброуз сегодня не работает.

— Она дома? Можно к ней заглянуть?

— Не думаю, чтобы в такой день она сидела дома, — хихикнул Юджин. — Эмброуз трудится в заповеднике, она превратила свой сад в заповедник для бабочек. Она жизнь положила на то, чтобы сохранить наших подопечных, сберечь их популяцию и среду обитания.

Китти глянула в сторону лужайки для пикников и увидела калитку с табличкой «Служебный вход».

— Похоже, она — замечательная женщина, — откликнулась Салли.

— Еще бы! Она — замечательная, — подхватил Юджин, щеки его разгорелись пуще прежнего. — Она посвятила свою жизнь бабочкам. Мисс Логан, — добавил он, понижая голос, чтобы его не услышали экскурсанты, — Эмброуз избегает… избегает публичности, вы меня понимаете, так что если вам нужно что-то у нее спросить, поручите это мне, я сразу же это сделаю и вам передам. Просто… ну, Эмброуз избегает публичности, — повторил он и вновь вернулся к лекторскому тону. — Это прекрасная бабочка, перламутровка темно-зеленая из семейства нимфалид, она же Mesoacidalia Aglaia. А та крупная, стремительная, ярко-оранжевая бабочка, которая так часто у нас на глазах борется с ветром на вершине утеса, над известняковой тропой или над песчаной дюной, этот бросающийся в глаза, но ускользающий от любителя экземпляр ловить надо в полях, она кормится на фиалке собачьей. Обратите внимание на зеленоватый оттенок с нижней стороны заднего крыла.

Все больше народу подтягивалось послушать Юджина, а Китти, воспользовавшись моментом, когда экскурсовод отвлекся, начала потихоньку выбираться из группы. Она уже прямиком направлялась к лужайке, но поймала на себе подозрительный взгляд Юджина и для прикрытия показала рукой в сторону туалета. Юджин кивнул и продолжал свою речь. Едва он отвернулся, Китти бросилась к калитке служебного входа. Она толкнула ее и попала в сказочный мир: вытянутая лужайка переливалась всеми красками радуги, прямо под носом у непрошеной гости, спеша убраться с ее пути, взад-вперед носились бабочки. На другом конце сада Китти заметила склоненную фигуру.

— Прошу прощения, — окликнула ее Китти.

Женщина выпрямилась, обернулась, затем вновь повернулась к Китти спиной и поспешно распустила волосы — длинные, непричесанные рыжие волосы, живой огонь, закрывавший ее ниже пояса.

— Стойте! — крикнула она, и приказ был настолько непререкаемым, что Китти замерла на месте.

— Простите, — сказала она, — меня зовут…

— Вам сюда нельзя! — прокричала женщина.

— Да, я знаю, я еще раз прошу прощения, но я…

— Это частное владение, уходите, пожалуйста!

Голос звучал грозно, однако и в тоне, и в позе женщины Китти различала нотки паники. Женщина была напугана.

Китти попятилась, но тут же заставила себя остановиться. У нее всего один шанс.

— Меня зовут Китти Логан, — сказала она. — Я работаю в журнале «Etcetera». Я хотела поговорить с вами о вашем замечательном музее. Простите, что напугала вас. Я просто хотела поговорить.

— С прессой разбирается Юджин, — рявкнула она. — Вон! — Уже на крике. И тут же добавила мягче: — Прошу вас.

Китти поддалась, но у калитки вновь остановилась:

— Ответьте только на один вопрос: вам в прошлом году не звонила Констанс Дюбуа?

Она опасалась, что ответом ей снова будет крик, а то и граблями в нее запустят, но Эмброуз вдруг смолкла.

— Констанс, — произнесла наконец она, и сердце Китти забилось чаше. — Констанс Дюбуа, — повторила она.

Разговаривала она, по-прежнему стоя к ней спиной.

— Она мне звонила. Один раз. Спрашивала о гусенице.

— О гусенице? — изумленно переспросила Китти, голова ее чуть не лопалась от догадок. Неужели этот список имен возник из того их давнего разговора? — Об олеандровой гусенице?

— Это что-то значит для вас?

— Да, — задыхаясь, выговорила Китти, пытаясь понять, что же это значит — для нее и для ее материала.

Эмброуз все же обернулась, но и сейчас густая масса волос полностью закрывала ее лицо.

— Подождите меня там. — Граблями она указала на калитку, которая вела к ее дому.

— Большое спасибо, — поблагодарила отчаявшаяся было Китти.

Она прошла в дом и сразу попала на кухню. Скромный дом, очаровательный деревенский коттедж с современными удобствами, но не забывший о своих корнях. Господствовала в кухне плита, все еще не остывшая после приготовления завтрака. Китти присела за стол и смотрела, как хозяйка заканчивает работу в саду и движется вслед за ней к дому — голова опущена, лицо и фигура почти полностью скрыты волосами. На Китти она упорно отказывалась смотреть — даже тогда, когда, переступив порог, предложила ей чаю.

Китти вспомнила про Салли, которая вслед за лекцией об экзотических бабочках слушает рас сказ о бабочках Ирландии, и с чувством вины согласилась попить чайку. Эмброуз общалась с ней главным образом через плечо, а присев за прямоугольный, рассчитанный на восемь человек стол, выбрала место не против Китти, а в дальнем углу, боком к ней.

Немало времени ушло на обмен предварительными неуклюжими репликами, прежде чем Китти удалось встретиться с Эмброуз взглядом, и тогда она заметила необычную особенность: глаза были разные, один — изумрудно-зеленый, а второй — карий, очень темный. И не только это: когда густые кудри слегка сдвинулись с неслучайно отведенного им места, Китти увидела, что от лба через нос, губы, подбородок идет бледная обесцвеченная полоса и исчезает под высоким воротом блузы. Ожог — если это след ожога — имел такую форму, словно голову и шею женщины лизнул длинный язык огня. И почти сразу густая вуаль рыжих волос сомкнулась, шрам исчез, и на Китти глядел один только ярко-зеленый глаз.


Глава семнадцатая

Скажи кто-нибудь Китти, что Эмброуз в жизни не общалась с другими людьми, она бы, пожалуй, поверила. Китти даже не назвала бы ее грубой, но она попросту не умела вести беседу. Не смотрела в глаза — только раз, и то случайно, когда Китти успела разглядеть ее разноцветные радужки и бледный след от ожога. Возможно, в тот момент Китти не удалось скрыть потрясение, и Эмброуз больше не поднимала голову. Мало того, она устроилась за дальним концом стола, боком к Китти, и еще и полуотвернулась. Китти могла любоваться Эмброуз в профиль справа: с этой стороны волосы были убраны, заткнуты за ухо, открывая бледно-фарфоровую кожу. Какая необычная женщина! Необычная не только внешне, но и по характеру.

И говорила она столь же странно — тихим голосом, но порой, словно испугавшись, что ее не слышно, она вдруг громко произносила отдельные слова и тут же вновь принималась шептать, так что конца фразы не разберешь. Китти изо всех сил напрягала слух, чтобы ничего не упустить.

— Она звонила мне. Да, так. В прошлом году. Я помню. Потому что это. Необычно. — Слово «необычно» Эмброуз выкрикнула, сама испугалась и вернулась к шепоту: — Сказала, что хочет встретиться со мной. Приедет сюда. Взять интервью. Да, так и было. Я сказала — нет. Сказала, что я этого не делаю. Не даю интервью.

— Она объяснила, на какую тему будет интервью?

— Юджин. Я сказала ей поговорить с Юджином. О музее. С прессой разговаривает Юджин, а не я. Она сказала, не о музее. Она и не знала о бабочках.

— Она хотела взять личное интервью?

— Да, так она и сказала. Я ей ответила, что я не хочу. Не стану. Список. Она сказала, что я все равно останусь в списке. Не знаю, что это значит.

— Список людей, у которых она собиралась взять интервью, — пояснила Китти. — Она составила список из ста человек, с кем она хотела поговорить и написать о них.

— Она позвонила еще раз. Несколько дней спустя. Спросить о гусенице.

— Олеандровой, — улыбнулась Китти.

— Смеялась. Она смеялась. Ей это казалось забавным. По-хорошему забавным. Она и сама хорошая, — мягко добавила Эмброуз и впервые подняла взгляд, на краткое мгновение встретилась глазами с Китти и вновь отвернулась, будто знала, что Констанс уже нет. — Она попросила разрешения приехать. Поговорить со мной. Посмотреть музей. Я сказала: в музей — добро пожаловать. Не ко мне. Но музей открыт только летом. Это была весна.

Она звонила мне в прошлом году весной. Так и не приехала.

Китти не пришлось прятать свои слезы. Эмброуз все равно не смотрела в ее сторону.

— Она заболела, — осевшим голосом пояснила Китти. Откашлялась и договорила: — В прошлом году у нее обнаружили рак груди, и две недели тому назад она умерла.

— Папа умер от рака.

Не слишком обычное выражение сочувствия, но Эмброуз вложила в него душевную теплоту.

— Вы приехали забрать ее заказ?

Слезы мгновенно высохли от удивления.

— Какой заказ?

— О! Я-то думала, вы за ним приехали. Я отложила, как она просила. Убрала с витрины, чтобы никто не купил. В рамке. Олеандровый мотылек. Она сказала, это будет подарок.

Эмброуз вдруг поднялась и вышла из комнаты. Длинные волосы, развевающаяся одежда — сама похожа на бабочку, и Китти, утерев слезы, улыбнулась и стала ждать.


— Я занималась музеем вместе с папой, — сказала Эмброуз, когда Китти объяснила ей, зачем на самом деле приехала.

Поначалу Эмброуз, как и большинство людей, не была готова говорить о себе, но когда Китти вполне искренне заверила ее, что личное интервью пойдет на пользу музею и притом станет для нее интересным новым опытом, и к тому же пообещала, что фотографии Эмброуз ни в коем случае не появятся в прессе, та согласилась поговорить, а Китти за ней записывала, теряясь в догадках: никак не получалось сложить все сюжеты воедино.

Сюжет: люди и не подозревают, как они интересны.

Или: те самые люди, которые считают себя неинтересными, окажутся интереснее всех.

Салли, застрявшая на экскурсии с Юджином и кучей туристов, задававших чересчур много вопросов, засыпала подругу грозными эсэмэсками, но Китти не могла упустить такой шанс. Она так и не выяснила, почему Эмброуз попала в список Констанс, хотя уже знала, что музей бабочек тут ни при чем, и ей предстояло обнаружить то, что привлекло внимание Констанс. А история этой загадочной женщины волновала Китти не только с профессиональной точки зрения, но и лично.

— Мама и папа вместе создавали этот музей, но мамочка умерла, и папа продолжил работу сам.

С виду Эмброуз было за сорок, но ее возраст с трудом поддавался определению: порой она выражалась по-детски и стеснялась по-детски, но, когда сутулилась, казалась старухой.

— От чего умерла ваша мама? — осторожно спросила Китти. Она ожидала услышать, что виной всему пожар, и получить какое-то объяснение необычной наружности Эмброуз. Спросить напрямую она не решалась, но загадка притягивала и мучила Китти, и она понимала, что никогда не посмеет задать вопрос, никогда не затронет эту тему.

— Осложнения после родов. Она родила меня здесь. В доме. Наверное, ее бы спасли, если бы она родила меня в больнице, но она не захотела. Вот. Так получилось.

— Мне очень жаль.

Эмброуз отпила глоток чая.

— Юджин, видимо, очень вам помогает. Он много знает, — заметила Китти.

Наконец Эмброуз подняла взгляд и улыбнулась. Улыбка адресовалась не Китти, а открытой двери в сад, ярким цветам и бабочкам. На миг она оживилась, потом снова потухла.

— Юджин любит бабочек. Я и не надеялась отыскать человека, который любил бы бабочек, как любил их папа. Сама бы я не справилась. Без помощи Юджина никак.

— Он то же самое сказал о вас: ничего бы этого не было, если б не вы. — Китти улыбкой ответила на застенчивую улыбку Эмброуз. — Как вы его нашли?

— Его мамочка была моей учительницей. Он приходил вместе с ней на урок. Скучал до смерти. Иногда сидел в классе, а иногда — чаще всего — бродил по музею. Вот почему он все знает. Он с детства смотрел на этих бабочек в рамках.

— Вы учились на дому, — закинула удочку Китти.

— Да. — Эмброуз ограничилась коротким ответом, но Китти выдержала паузу, предчувствуя, что последует что-то еще: она уже начала привыкать к отрывистой речи Эмброуз. — Дети бывают так жестоки. Ведь правда? А я — я была… необычной.

Это еще мягко сказано.

— Папочка думал, что мне лучше оставаться здесь.

— Вас это устраивало?

— Да. — На этот раз в ее голосе не прозвучало и нотки сомнения. — Весь мой мир — здесь, другого я никогда не знала.

— Можно спросить, сколько вам лет?

Похоже, на такой вопрос Эмброуз отвечать не хотелось. Плечи поникли, волосы окончательно занавесили лицо, и за этой завесой Эмброуз повела долгий спор с самой собой.

— Это так важно?

Китти призадумалась. В иных случаях — нет, но в данном случае возраст имел значение.

— Будьте так добры.

— Сорок четыре.

Телефон Китти неутомимо вибрировал. Четыре… пять… шесть пропущенных звонков. Прекратит звонить и тут же начнет снова. Салли уже с ума сходит, не дай бог, уедет и придется выбираться отсюда самой.

— Простите, можно воспользоваться вашим туалетом? — спросила Китти.

Она думала, эта просьба порадует Эмброуз не больше, чем вопрос о возрасте, но та, кажется, почувствовала облегчение: по крайней мере допрос окончен. А Китти так любила совать нос в чужую жизнь. Она заглядывала в каждую комнату по пути в коридор и под конец, вместо того чтобы свернуть направо, как ей сказали, свернула налево. Судя по тем комнатам, которые она уже миновала, оставалась лишь спальня Эмброуз, и то, что она увидела в этом наиболее личном помещении, изумило Китти. Одна стена — та, что напротив кровати, — полностью, от пола до потолка, была обклеена вырезанными из журналов фотографиями супермоделей, актрис, певиц, просто моделей. От некоторых оставалась лишь одна конкретная деталь — волосы, глаза, нос или губы, — от других все лицо. Иные лица представляли собой коллаж из деталей, заимствованных у разных женщин. Подобно музею, где в рамках покоились разноцветные бабочки, эта комната тоже была превращена в выставку, в коллекцию — в музей во славу красоты. И все же то была неживая красота, музейная, и Китти почувствовала, как по ее спине волной прошла дрожь. Она поспешила выйти из комнаты.


Выпроводив наконец журналистку, Эмброуз устало вздохнула: она так редко общалась с людьми, за исключением Юджина, разумеется, и ее изнурили стараниями скрыть свое лицо, скрыть свои чувства, казаться нормальной, говорить как обычный разумный человек. Все это без особого труда давалось ей в укрытии собственного дома, но, выйдя за пределы узкого доверенного круга, она едва справлялась с такой задачей. Ее ближний круг помимо Юджина включал уборщицу Гарриет и Сару — ту молодую женщину, что работала в музее. Даже с ними Эмброуз разговаривала, лишь когда возникала неотложная нужда, а вполне свободно общалась только с Юджином, потому что это был всего-навсего Юджин, его не шокируешь. Он знал ее с детства, и — вот странность! — если при других людях Эмброуз распускала волосы и закрывалась ими, оставшись наедине с Юджином, она затягивала волосы в строгий пучок и смотрела ему прямо в глаза.

Эмброуз прошла в спальню, взяла журнал, который читала с утра. Лето было не самым ее любимым сезоном — конечно, если б не бабочки и не музей. Лето — пора откровенности, журналы пестрят фотографиями знаменитостей и красавиц в бикини на пляжах, в музее кишат красотки, не ведающие, какое это счастье — бродить в доме ли, на улице, убрав с лица волосы и нисколько не смущаясь. Лучше уж зима, когда можно окуклиться, скрыться. Ей в жизни не довелось путешествовать, но, если б могла, она бы уезжала на лето в холодные края, — однако летом нельзя оставить музей.

Эмброуз аккуратно вырезала фотографию актрисы из мыльной оперы — кто она такая, Эмброуз не знала, но фигурка в крошечном бикини горделиво демонстрировала чудеса похудения: вернулась к прежней форме всего через полтора месяца после рождения ребенка. Эмброуз закрепила фотографию на стене так, чтобы не заслонить другие, которые тоже хотела видеть, затем опустилась на кровать и четверть часа подряд пристально изучала пополнение своей коллекции, рассматривала глаза, нос, губы, длинную шею, изгиб поясницы, гордо выставленный зад, крепкие загорелые бедра, идеальные ноготки на ногах и красивые пляжные тапочки. Она растворялась в фотографии и на несколько драгоценных мгновений превращалась в ту девушку, переносилась на пляж: вот она выходит из моря, и все смотрят на нее, она чувствует, как пригревает солнце и как стекает с тела соленая вода, она выглядит потрясающе, легкая, счастливая, уверенная — возвращается на лежак выпить коктейль. В голове Эмброуз так живо себе все это представляла.

Китти Логан спросила ее, почему она коллекционирует бабочек, что так привлекает ее в них? Она не солгала в ответ, но и правды не сказала, ответ был неполным. Почему бабочки? Потому что они красивы. В отличие от нее самой. Все просто.

По той же самой причине она с детства любила сказку о Красавице и Чудовище, и хотя диснеевский фильм появился, когда ей было уже двадцать три года, она много раз ходила смотреть его в кино, а потом вышла кассета, и она смотрела его каждый день, выучила наизусть — каждое слово, каждый взгляд, каждый жест каждого персонажа. Папочка удивлялся такой привязанности к детскому фильму, но он не понимал, что она в нем видит. Не романтику, не чудо превращения Чудовища в Принца — нет, но похищение Красавицы, потому что она сама была Чудовищем, способным распознать Красоту, и понимала, каково это — быть очарованным чужой красотой, только подле нее и чувствовать себя живым. Она бы и сама хотела уловить красоту, запереть ее надежно внутри себя, чтобы каждый день видеть ее и славить.


— Кто это засыпает тебя эсэмэсками? — спросила Салли на обратном пути из Килдейра. Впервые открыла рот — видимо, то был знак, что Китти наконец прощена.

— А что? — поморщилась Китти.

— У тебя с лица не сходит дурацкая улыбка с той самой минуты, как началась эта эсэмэсизация.

— Эсэмэсизация? Ну и словечко ты выдумала.

— Не уклоняйся от темы. Так кто это?

— Никто, просто Пит, — чересчур поспешно ответила она.

Салли широко раскрыла глаза:

— Пит, ненавистный ответственный редактор, отвратительный тиран?

— Отвратительным я его никогда не называла.

— О. Мой. Бог.

— Да что такое?

— Дорогая, ты же догадываешься, что происходит? — подначивала Салли.

— Заткнись, ничего не происходит. Помолчи, очень тебя прошу. — Китти попыталась прикрыть рукой болтливый рот подруги, но Салли захихикала, а машина пошла юзом, так что Китти поскорее убрала руку.

— Ладно-ладно, я ничего не говорю, ты сама знаешь, — пропела Салли.

— Он всего лишь проверяет, как я, — заявила Китти, захлопнув телефон-раскладушку и убирая его в сумку, но, едва убрала, сразу же пожалела об этом: интересно же, как Пит отреагировал на последнюю эсэмэску, тщательно продуманную и, на ее взгляд, довольно-таки остроумную.

В молчании они ехали в сгущавшейся темноте, вдали алел горизонт.

— Красный закат, — заметила Китти. — Будет ясный день.

— Брось, — возразила Салли. — Это пустые суеверия. По прогнозу завтра будут проливные дожди.

И снова молчание. Позабыв о Пите, Китти вернулась к своему сюжету, перебирая тех, с кем успела поговорить: Берди Мерфи, Эва Ву, Мэри-Роуз Годфри, Арчи Гамильтон, Эмброуз Нолан. Она искала связь между ними, хоть какую-то зацепку, сравнивала и противопоставляла, перебирала все подробности, которые ей удалось узнать, и хотя кое в чем обнаруживалось сходство, связи не возникало — это был не единый сюжет, а несколько отдельных и самодостаточных историй. Придется начать заново, вслушаться в их рассказы и отыскать наконец тот замысел, без которого работа не состоится. Китти полезла в сумку — Салли усмехнулась: опять, мол, хватаешься за телефон, — но Китти уже и думать забыла про эсэмэски. Она вытащила блокнот, и Салли поняла: абонент недоступен, лучше оставить ее в покое.

Китти думала об Эмброуз, о бабочках в рамках, о фотографиях на стене в спальне.

Номер два: Эмброуз Нолан.

Заголовок: Наука красоты.


Глава восемнадцатая

Китти пришлось заночевать у Салли.

Вернувшись из Страффана в дом, где жила Китти, они обнаружили, что утренняя статья обернулась гонораром в виде навоза, которым была густо вымазана каждая ступенька лестницы, а на двери им же выведены слова: «Продажная шлюха». Казалось бы, такое случилось уже далеко не впервые, но Китти расстроилась. Подумала даже, не сфотографировать ли дверь и не послать ли Ричи, но тут же передумала: не хватало еще раз попасть в газету. Хорошо хоть, что ни разу не вторгались в ее квартиру, не пытались напасть на нее саму. Прихватив с собой одежду, которой хватило бы на неделю в гостях, Китти развернулась на каблуках и бросилась искать убежища в машине Салли.

Путь ей преградил Чжи, владелец дома.

— Извините, Чжи, я очень спешу, не могли бы вы… — Она шагнула вправо, пытаясь его обойти, но Чжи передвинулся в ту же сторону, Китти подалась влево, но и там Чжи мешал ей пройти. — Я немедленно вызову уборщиков, чтобы все отчистили.

— Не пойдет. На той неделе краска, туалетная бумага, дерьмо, вчера фейерверк, сегодня опять дерьмо. Плохо для моего бизнеса.

— Знаю, знаю, но это скоро кончится. Им надоест, и они оставят меня в покое.

Чжи это обещание отнюдь не убедило.

— В конце месяца будет новый квартиросъемщик. Вы съезжаете. Ищите другое место.

— Нет-нет-нет, — прервала его Китти и даже руки сложила в молитвенном жесте. — Пожалуйста, пожалуйста, не говорите так. У меня черная полоса, но вообще-то я же вполне порядочный квартиросъемщик, правда?

Чжи только бровями пошевелил.

— И я никому не скажу про ПХЭ.

Лицо домовладельца потемнело.

— Вы угрожаете?

— Нет! Я же сказала: никому не скажу. Никому.

— Тогда зачем это вспоминать? До первого — и чтоб вас тут не было! — заявил он и с грохотом помчался вниз по ступенькам.

Китти так и осталась стоять на лестнице, размышляя, насколько хуже может сделаться ее жизнь и где ей, при заметно снизившихся доходах, найти квартиру по карману, но тут Чжи вновь предстал перед ней с какой-то одежкой на плечиках в целлофановой обертке.

— И ваш друг, — заявил он, поднимаясь вплотную к ней, — не платил за свой пиджак. Должен был платить утром. Платите вы. Десять евро.

— Он мне вовсе не друг! Я не стану за это платить.

— Он друг. Я видел, вы чмоки-чмок. Платите. Десять евро. Платите вы.

— Ни за что! Это не моя вещь. Ни за что.

Хозяин начал спускаться по ступенькам.

— О’кей, давайте договоримся. Я заплачу за пиджак, а вы не станете меня выгонять.

Домовладелец поразмыслил над предложением:

— Вы платите, а я подумаю.

Китти не смогла сдержать улыбку.

— Превосходно! — Нашарила в сумке деньги и отдала ему. Взамен получила пиджак. — Так я остаюсь?

— Нет! — пролаял он. — Я сказал — подумаю, и я подумал, и ответ: «Вон». — И ринулся прочь в подвальное помещение, а Китти так и застыла на месте.


Выйдя из добропорядочного дома Салли, уставленного добропорядочной мебелью, где она жила с добропорядочным мужем, и у того была добропорядочная работа и такая же машина, и он вел за добропорядочным завтраком добропорядочный разговор о добропорядочном матче в гольф, на который он ездил в прошлые выходные, они оставили полуторагодовалого отпрыска Салли на добропорядочную няню и вместе поехали в город. В полвосьмого утра воздух уже разогревался, дул легкий ветерок. Верхней одежды вроде бы не требовалось, но Салли натянула толстый свитер, перекинула через руку плащ и прихватила с собой гигантских размеров зонтик.

— Приют для бездомных? — кивнула Китти на зонтик.

— Дуглас берет его, когда играет в гольф.

— Это понятно. И вы пользуетесь им на пляже?

Салли сделала вид, будто не слышит.

— Сегодня тепло. — Китти и кардиган сняла.

Салли поглядела в ясное голубое небо:

— Ожидаются проливные дожди.

— Не очень-то похоже, а?

Салли улыбнулась улыбкой посвященной, будто лишь ей одной были ведомы тайны климатических капризов.

— Так что у тебя сегодня?

— Завтрак с бывшим зеком, бранч с женщиной, которая специализируется на покупке подарков, днем встреча с больничным парикмахером, вечер в доме престарелых, а вернувшись, возьму ведро отбеливателя и примусь счищать навоз.

— Что-что, а скучной твою жизнь не назовешь.

— Только не скучной. Тем более что придется подыскивать себе новое жилье.

— Можешь гостить у нас сколько вздумается, — пригласила Салли.

— Я знала, что ты так скажешь, и большое тебе спасибо, но нельзя — я должна справиться сама. — Китти старалась, чтобы страх, который она испытывала в глубине души, не прорвался в голосе. На свои деньги ей не снять отдельную квартиру, придется искать соседей. Только она вообразила, что жизнь устроилась, заработки достаточные, дружок платит свою долю за студию, — а теперь и денег почти нет, и она осталась одна. Удастся ли сохранить работу в «Etcetera»? Пусть даже Пит в последнее время сделался необычайно дружествен, полон сочувствия, но рекламодатели давят на журнал, не хотят, чтобы Китти публиковалась в нем, а если фрилансер не печатается, то и денег ему не платят, тут все просто. И вряд ли какое-то другое издание заинтересуется ее творчеством.


Щеки Салли побагровели, она задыхалась и начала потихоньку закатывать рукава свитера. Китти постаралась скрыть улыбку. Прощаясь, Салли полезла в карман, достала визитку и вручила ее Китти.

— Дэниел Мира. Знакомое имя, — сказала Китти.

— Он работает в Эшфордском университете. — В этом частном колледже Китти и Салли познакомились пять лет тому назад. — Недавно он предложил мне вести вечерние занятия. Я сказала, что сама не смогу, но предложу эту работу квалифицированному человеку.

Китти уставилась на карточку. Это была подачка, приятного мало, но Китти понимала, что Салли, как может, в своей легкой и небрежной манере старается представить дружескую помощь словно пустяк, не стоящий внимания.

— У меня нет преподавательского опыта, — пробормотала Китти, все еще вертя в руках визитку.

— Не важно, есть опыт работы на телевидении. Им это и нужно: человек, который расскажет, что делается за кулисами. И забудь про отсутствие опыта, покажи им класс — деньги-то неплохие.

Китти кивнула.

— Позвони ему, заведи разговор, убедишься, подходит ли тебе это. Может, это не твое, но попробовать-то стоит.

Китти снова кивнула, вчиталась в слова на карточке:

— Почему ты сама этим не займешься?

— И так полна коробочка, — улыбнулась Салли. — Полный рабочий день, иногда и рабочий выходной — я почти не вижу Финна, о Дугласе уж и не говорю. Давай-ка ты.

— Спасибо. — Китти обняла подругу.

— Не переживай! — Салли крепко прижала ее к себе. — У каждого случается черная полоса. Помнишь, как было со мной, когда мы познакомились?

Салли тогда только что уличила Дугласа в супружеской измене, она пыталась сохранить свой брак, пыталась изменить свою жизнь и начать работу на телевидении, каждый день давался ей дорогой ценой.

— Вот видишь: каждый через это проходит, настал и твой черед. Это даже справедливо. — Салли поцеловала ее, и на том они расстались.


Китти спешила в кафе «Брик Эли», ей не терпелось выслушать окончание истории Арчи. Арчи она застала за стойкой, на том же стуле, — он сидел вполоборота, чтобы есть и одновременно следить за помещением.

— Должно быть, и сегодня расплачиваться предстоит мне, — заметила Китти, усаживаясь рядом с ним.

Арчи улыбнулся.

— Фрукты и вода без газа? — спросила официантка — та же, что и вчера.

— Да, спасибо, — ответила Китти. Надо же, ее запомнили.

— Вымирающий вид, — заметил Арчи, обсасывая шкурку бекона. — Таких мест уже почти не осталось. Они помнят, что вы любите, и лишний раз не надоедают. Удачное сочетание.

Дверь открылась, вошла вчерашняя женщина-мышка.

— День сурка[9], — удивилась Китти.

Женщина огляделась по сторонам, вновь на ее лице засветилась, а потом угасла надежда. Присела в углу, разочарованная.

— Как обычно? — спросила ее официантка.

Женщина кивнула.

— Почему бы вам просто не подойти к ней? — спросила Китти.

— Что? — рявкнул Арчи и даже тарелку от себя оттолкнул, возмущенный тем, что за ним наблюдают.

— Подойдите к той женщине, — улыбнулась Китти. — Вы же всегда на нее смотрите.

— О чем вы говорите? — Его щеки залил румянец. — «Всегда»! Вы тут всего второй раз.

— Ну, как знаете, — снова улыбнулась Китти, не желая раздражать своего собеседника, и перешла к основной теме: — Сегодня я приготовилась. — И достала блокнот и диктофон.

Арчи так покосился на диктофон, что Китти испугалась: сейчас он откажется от интервью! Надо же было сделать такую глупость! Многие люди дергаются при виде звукозаписывающих устройств. Это камера привлекает идиотов, а диктофон повергает их в ступор. Никому не нравится звук собственного голоса — ну, или большинству людей он не нравится, — а сам вид диктофона напоминает, что к каждому твоему слову прислушиваются, что это уже не разговор, а интервью.

— Я могу не включать, если вы против.

Арчи отмахнулся — ему было все равно.

— Мы говорили о том, как погибла ваша дочь…

— Как ее убили, — тут же прервал он.

— Да. Мы говорили об убийстве. И о том, что полиция с самого начала подозревала вас и вы видели, что это мешает поискам настоящего убийцы.

Арчи кивнул.

— Я подумала, нам бы надо подробнее поговорить об этом. Что вы чувствовали, каково это — когда тебя не желают выслушать, хотя ты располагаешь жизненно важной информацией.

Насмешливый блеск вновь появился в глазах Арчи:

— Думаете, читателям это будет интересно?

— Конечно, Арчи! Для каждого человека это самое страшное, что он может себе вообразить, а вы через это прошли. Никто оторваться не сможет от реальной истории, и, мне кажется, благодаря этому люди станут по-другому к вам относиться. Да и при приеме на работу в вас будут видеть не человека, отбывшего срок, а отца, до последнего защищавшего свою дочь.

Взгляд Арчи смягчился, смягчилась линия челюсти, линия плеч.

— Благодарю вас.

Она ждала.

— Но моя история не об этом.

— То есть?

— Убийство моей дочери, конечно, входит в мою историю. Да, с него все началось, и тогда моя история к этому и сводилась, но теперь это уже другая история.

Китти глянула на свои записи. Она бодрствовала над ними до полчетвертого утра в гостевой спальне Салли — такой же добропорядочной, как и весь дом.

— Так что же?

Арчи опустил взгляд.

— Я никогда не верил в Бога. Ни в школе, где набожные учителя старались вбить в нас страх и чувство вины. Они-то в Бога верили, но я считал, что они заблуждаются, что они — безумцы. Мне казалось: если меня силой принуждают верить во что-то, в это не стоит верить, это что-то неправильное, — вы меня понимаете?

Китти кивнула.

— Перед сном я молился, но это была рутина, как зубы почистить. Я верил в Бога примерно так же, как в микробов: что-то, чем взрослые запугивают детей, определенная привычка, повинность. Я не верил в Бога, когда мне было шесть, на похоронах моей матери, не верил в семь лет, подходя к первому причастию, в двенадцать, на конфирмации. Я не верил в него, когда, стоя в его храме, клялся вечно хранить верность моей супруге. Но, — он глянул на Китти остекленевшими глазами, — я возблагодарил его в тот день, когда родилась моя дочь. — После паузы Арчи продолжал: — Почему я его благодарил? Как возможно благодарить того, в кого не веришь? И все же. Не задумываясь. Словно это было естественно и правильно. — Он призадумался и добавил: — А потом начались бессонные ночи, и я вновь забыл про него. Иногда, если у дочки был жар или когда она упала и ударилась головой и мы помчались в больницу накладывать швы, я вспоминал о нем. Но стоило ее слезам высохнуть, едва на ее лице появлялась эта очаровательная улыбка и освещала мой мир, я опять забывал о нем.

И лишь когда она пропала и мы целую неделю тщетно искали ее и уже обратились к общественности с просьбой начать поиски, я опять воззвал к нему. Я молился. Сперва по утрам, дома, в ту секунду, когда просыпался. Молился о том, чтобы в этот самый день она вернулась домой. Потом молитва стала занимать все больше времени, почти весь день. Я пошел в церковь. Ходил туда каждый день. Я вспоминал о Боге так же часто, как о дочери. Все время торговался, заключал сделки, давал обещания: возврати ее мне, и я сделаю то-то и то-то, на все пойду, лишь бы она была жива. Помоги нам найти ее, и я стану самым заправским праведником, какого ты только видел. Я умолял. Взрослый человек, я валялся у него в ногах, умоляя. Я так крепко верил в него, как никогда в жизни.

А потом ее нашли — мертвой, изувеченной. И я не только утратил веру, я так уверился в его несуществовании, что злился на тех, кто верил. Я не мог общаться с ними, двух минут не выдерживал в их компании, а они, христиане, так и полезли из всех щелей, когда Ребекку нашли, явились поддержать нас. От их веры, их наивности, готовности принять самые идиотские теории у меня кровь закипала в жилах. Их вера казалась мне приспособленческой, они перекладывали на Бога ответственность, ничего не желали сделать сами, им недоставало самостоятельности, бездумные они какие-то. У них, мол, есть Спаситель, Он руководит ими — чушь собачья! Слабаки, неспособные взять на себя ответственность за собственную жизнь. Я не желал иметь с ними дело. Вы меня понимаете?

— Понимаю. То есть вы не верите в Бога? — Она слегка поощрительно улыбнулась собеседнику.

— Не верил. Сперва я не верил, потом уверовал, а он подвел меня, и следующие семь лет я ненавидел его до глубины души, слышать о нем не хотел. Однако ненависть к Богу утверждает его существование точно так же, как благодарность. Нельзя же ненавидеть того, кто не существует.

Китти вся погрузилась в слух и едва заметила, как ей принесли завтрак. Она отхлебнула глоток воды, гадая, к чему клонит Арчи, куда он ее ведет.

Он наблюдал за ней:

— Вы не верите мне.

— Верю, — возразила она.

— Ничего, сейчас я скажу такое, во что вы точно не поверите.

— Испытайте меня.

Арчи уставился в чашку с чаем — чай, должно быть, давно остыл, на поверхности осталась тонкая пленка пузырьков. Он замолчал надолго.

— Ваши родные знают о том, что вы собираетесь мне рассказать? О том, во что я, как вы думаете, не поверю? — спросила Китти, чтобы подтолкнуть его.

Он покачал головой:

— Никто этого не знает.

— Значит, я получу эксклюзив.

— Ага, профи не сдаются.

Китти расхохоталась.

— Нет, — тихо продолжал он, — никто не знает. Мы общаемся иногда, но… У меня брат в Майо. Фрэнк. Ему стукнуло пятьдесят, и он надумал жениться, можете себе это представить?

— Любви все возрасты покорны. — Китти особо и не пыталась скрыть иронию.

— Вы не верите в любовь?

— За эту неделю я во многом разуверилась.

— И все же вы готовы поверить в мою историю?

— Вы были очень откровенны. К тому же от вашей истории зависит мое будущее.

Он улыбнулся:

— А как вы относитесь к Богу?

— Я в него не верю, — откровенностью на откровенность ответила Китти.

Арчи принял ее ответ.

— А знаете, что я думаю про любовь? Думаю, что она меняет человека до неузнаваемости, превращая его в мягкотелого идиота, в одержимого одной идеей глупца.

— Уж с вами такого не случалось! — поддразнила его Китти.

— А как же! Когда я познакомился с моей будущей женой. Она была красавицей, и я тут же свихнулся. Любовь смягчает человека, это я знаю. Но теперь любовь во мне стала гневом, раскаленным гневом, который проник в мою плоть и кровь и пробуждает во мне самое худшее. Вот почему близким лучше любить меня издали. Из Майо, из Манчестера и так далее.

Китти попросила объяснить эту мысль.

— Любовь во мне повернулась оборотной стороной, — сказал он. — Стала темной, грозной, ничего общего с тем сладким сиропом, который пишут на открытках, с теми глупостями, которые влюбленные шепчут друг другу на ухо. От любви у кого-то вырастают крылья, а меня она пригибает к земле, загоняет в ад. Я — словно демон на страже, готовый рвать, убивать, только бы защитить тех, кого люблю.

— Вполне понятно, учитывая, через что вам пришлось пройти.

— Разве? — Он удивленно поглядел на нее.

— Разумеется.

— Последние семь лет я чувствовал себя монстром, не умеющим любить, как все любят. Я понимаю, и все же… — Он погрузился в размышления.

Китти видела, как Арчи отстраивает барьеры, как в нем нарастает напряжение. Еще немного, и он вновь превратится в того закрытого парня, из которого слова не вытянешь. Китти поспешила удержать другого, откровенного Арчи:

— Расскажите мне все-таки, в чем суть вашей истории.

Он уперся взглядом в доску с меню и долго молчал, потом обернулся и глянул на ту женщину. Вздохнул, собираясь с духом.

— Расскажите! — настойчивее попросила Китти.

— Иногда… — Он опять смолк, потом выдавил из себя: — Я слышу чужие молитвы.

Китти приподняла брови, ожидая услышать смех, услышать, что это была шутка, но лицо Арчи оставалось неподвижным. У Китти было всего несколько секунд, чтобы поймать сюжет или раз и навсегда потерять его. Та женщина поднялась и вышла из кафе. Арчи проводил ее взглядом. Затем он перевел взгляд на Китти, ожидая, вероятно, что уйдет и она. Китти предпочла рискнуть:

— И о чем же она молится?

Он вроде бы опять удивился и такой прямоте вопроса, и тому, что Китти не отмахнулась сразу же от его странных слов.

— «Пожалуйста», — сказал он, усаживаясь поудобнее. — Она сидит здесь каждое утро и полчаса повторяет одно и то же: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».


По дороге на следующую встречу Китти потирала виски, неуверенность одолевала ее. Человек, который слышит чужие молитвы? Что делать с таким сюжетом? Она могла отказаться от него прямо сейчас, забыть об Арчи, заняться другими людьми из списка. Нормальными людьми. Надвигался дед-лайн, Пит дышал ей в затылок, наверное, разумнее всего было бы поступить именно так, но не она составляла этот список, а Констанс. Китти вспомнила себя прежнюю — господи, она мечтала о встречах с такими людьми, как Арчи, мечтала выслушивать подобные истории. Ей припомнились наставления Констанс: именно такую историю та захотела бы напечатать. Такую историю двадцатитрехлетняя Китти, только что из колледжа, с восторгом принесла бы на первую встречу с главным редактором, и Констанс откликнулась бы на нее: ее привлекало все необычное, нетрадиционное, она бы постаралась докопаться до самой сути. Сердце Китти билось все чаще, когда она прикидывала возможности: что, если Арчи слышал молитвы Мэри-Роуз, Берди, Эвы или Эмброуз? Быть может, он и есть связующее звено? Она обязана во всем разобраться.

Слова, почти бессознательно выведенные ее рукой на листке блокнота, бросились Китти в глаза:

Номер 67: Арчи Гамильтон.

Заголовок: Человек молитвы.

Преступный — преследуемый — просвещенный.


Глава девятнадцатая

До назначенного Питом дедлайна осталось меньше недели, новых наводок не появляется, в Китти нарастает паника. Она позвонила Арчи и убедилась, что ни с кем из списка он не знаком. «Нет», — резко и нетерпеливо повторял он после каждого из имен. И тех, чьи молитвы он слышит, он тоже не знает лично, сколько раз повторять, не знает их имен. Китти удалось прочесть всего восемь имен, прежде чем Арчи положил трубку. Попробуем рассуждать здраво (ага, попробуй, когда имеешь дело с человеком, утверждающим, будто он слышит чужие молитвы): допустим, он слышал молитвы каждого человека в этом списке и просто не знает их имен. Но тогда как узнала об этом Констанс? Ответ: никак. Если есть связующее звено, оно не в том, что Арчи слышал их молитвы.

Нужно встретиться с другими, решила Китти. Найти еще какие-то наметки, ключи. Она присела на ступеньку с краю площади Темпл-бар и позвонила четвертому номеру.

— Мистер Высотски, меня зовут Китти Логан, я пишу для журнала «Etcetera» и обращаюсь к вам в связи с…

— Вы получили пресс-релиз? — взволнованно прокричал человек с иностранным акцентом.

— Прошу прощения?

— Пресс-релиз. Мы только вчера разослали. Как я рад, что вы его получили. Приедете на пресс-конференцию? — Он был так взволнован, так счастлив, трещал без умолку.

— Конечно, мистер Высотски, но…

— Зовите меня Ендрек!

— Ендрек, где состоится пресс-конференция?

— Там же написано! Сегодня в полдень. Клуб ГАА[10] на Эринайл. Не пропустите, хорошо?

— Нет-нет. Я буду вовремя.

— Обещаете? Мы накроем чай, кексы. Все будет хорошо, да? Миссис Высотски очень прекрасно печет.

— Я приеду, Ендрек. — Она положила трубку, улыбаясь. Вот и еще один чудик прибавился к собранию и без того странных персонажей.

Непростой выбор: раньше она договорилась увидеться с Эвой Ву за бранчем в «Четырех сезонах», где Эва должна была впервые встретиться с семейством Джорджа Уэбба. Китти поспешно набрала номер Эвы и отменила встречу с ней (уже во второй раз). Затем она достала визитку, врученную ей Салли, и позвонила по этому номеру.

— Здравствуйте, я звоню по поводу вакансии преподавателя телепрезентации. Ваш номер дала мне моя подруга Салли.

В клуб ГАА на Эринайл Китти добралась к четверти первого, на пятнадцать минут опоздав к началу пресс-конференции. Путь лежал через Финглас, территорию Колина Мерфи, так что в автобусе Китти ехала, низко опустив голову, чтобы ее никто не узнал, и вместе с тем все время исподтишка бросала взгляды по сторонам, высматривая Колина. Дверь клуба Китти приоткрыла осторожно, хотела проскользнуть незаметно, чтобы никому не помешать, но ее план не сработал: за дверью оказался вытянутый в длину зал, в глубине его за большим столом сидели двое мужчин, ряды стульев перед столом оставались пустыми, лишь в первом ряду сидел единственный зритель, а фотограф, повесив камеру на шею, отошел к накрытому столику и угощался пирожными.

Все четверо уставились на Китти.

— Простите за опоздание, — извинилась Китти, пробираясь под их взглядами к стульям. — Я — Китти Логан из «Etcetera». Мы с Ендреком говорили по телефону.

— Да-да! Мисс Логан! — Мужчина-колобок выкатился из-за стола. По голосу и по напору Китти сразу признала того человека, который пригласил ее на пресс-конференцию. Лет пятидесяти с небольшим, ростом невелик, пузо как на сносях. Голова выбрита наголо, но рот окружен темной бородкой. Он подкатился к Китти, протягивая ей навстречу руку, ухватил ее ладонь, сдавил в своих крепких пальцах, принялся яростно трясти. — Добро пожаловать, мисс Логан. Я знал, что вы приедете, — с энтузиазмом повторял он. Большущий блаженный будда. Он ткнул пальцем ей в лицо, как бы говоря: «Попалась!» — и Китти расхохоталась, до того заразительна была его непосредственность. — Аленка! — окликнул Ендрек женщину, стоявшую у стола с пирожными. — Налей нашему корреспонденту чаю или кофе.

— Кофе, если можно.

— Садитесь, садитесь! — Он обхватил ее за плечи и только что не силой усадил на стул.

Голова Китти шла кругом. Она покосилась на сидевшую рядом с ней журналистку.

— Вы — Кэтрин Логан? — подозрительно сощурилась та.

— Да. — Китти проглотила комок. — А вы?

— Шейла Рейли из «Нортсайд пипл», — поспешил представить журналистку Ендрек. — А это ее фотограф Том, — махнул он рукой в сторону фотографа, и тот, закрасневшись, так и замер под прицелом всеобщего внимания с сэндвичем в зубах. Пробормотал что-то неразборчивое, помахал рукой. — Мисс Рейли, вы знаете ее? Она пишет о знаменитостях? — взволнованно допрашивал Ендрек, глаза его так и сверкали.

— Э-э… — неуверенно протянула Шейла. Китти выстояла под ее взглядом, гордо вскинула голову. — Да. — Она что-то еще неразборчиво пробормотала и предоставила инициативу Ендреку.

— Замечательно! Замечательно! — захлопал в ладоши Ендрек. — Мисс Логан, познакомьтесь вот с этим человеком. Это Ачар Сингх.

Сверстник Ендрека, сикх в ярко-оранжевом тюрбане, кивнул и улыбнулся Китти.

Дружелюбная полька подала Китти кружку кофе и большой кусок пирога.

— Моя жена Аленка, — радостно представил Ендрек и ее тоже. — Лучшая повариха во всей Польше.

Стол ломился от еды, судя по этим припасам и множеству стульев, здесь ждали наплыва журналистов, но, хотя от прессы явилось всего трое представителей, организаторы пресс-конференции не тушевались. Стоило Китти оторваться от процедуры обмакивания домашнего печенья в кофе и поднять взгляд, как она убедились, что все выжидательно смотрят на нее. Она поспешила закрыть рот, и печенье так и осталось ненадкусанным. Размокшая его половинка упала в кружку, немного жидкости по закону Архимеда выплеснулось на подбородок. Китти утерлась.

— Извините. Мы еще кого-то ждем, прежде чем начать?

— Уже началось, — заявила репортерша из «Нортсайд пипл» и грозно поднялась. — И закончилось. Мне пора возвращаться в редакцию, так что прошу прощения. — Мужчины поднялись и протянули ей руки, репортерша пожала им ладони и пожелала удачи. — До скорого, Том! — попрощалась она с фотографом, и тот приподнял кружку, словно в тосте.

— Когда выйдет статья? — крикнул ей вслед Ендрек.

— Э… ну… Сперва надо поговорить с редактором. Будем на связи, — торопливо добавила репортерша и прикрыла за собой дверь. Мужчины горестно переглянулись и сосредоточили свое внимание на Китти.

— О’кей, — сказала Китти, с сожалением пристраивая отлично заваренный кофе на стул и доставая бумагу и ручку. — Ваш пресс-релиз я не получала. Я связалась с Ендреком по другому поводу, но мне интересно знать, что тут происходит. Вы не против посвятить меня?

Ендрек, говоривший от имени обоих, явно не был против.

— Я приехал из Польши, а мой друг Ачар — из Индии. Мы оба переселились в Ирландию в поисках лучшей жизни и нашли ее. К несчастью, мы остались без работы, когда наша компания, «СР Текникс», покинула Дублин. За месяц тысяча сотрудников лишилась места. Нам было очень трудно найти другую работу.

— Какая у вас профессия?

— «СР Текникс» занималась обслуживанием самолетов. Мы чинили внутренние детали турбинных двигателей, меняли лопасти на винтах, ремонтировали и проверяли двигатели больших коммерческих самолетов. Компания находилась в Дублинском аэропорту. Она потеряла большие контракты и налоги в нашей стране, очень большие, — они сказали, что не видят для себя будущего в Ирландии. А наше будущее — здесь. Наши дети, наши семьи счастливы здесь, дети ходят в школу, хорошая жизнь. Сын Ачара — лучший игрок молодежной команды по хёрлингу. Поэтому нам позволили устроить пресс-конференцию в зале клуба.

У Ачара вид был гордый. У возникшего в дверях сторожа — скучающий. Он выразительно побренчал ключами.

— Поздравляю, — сказала Китти.

— Спасибо.

— Итак… — Китти попыталась нащупать суть. — Вы хотите сделать заявление? О своей сложной ситуации? — Горести этих людей не оставили Китти равнодушной, но с профессиональной точки зрения… только не еще одна печальная повесть о рецессии.

Мужчины переглянулись, снова уставились на нее.

— Если надо… — без особой уверенности заговорил Ендрек. — Если, по-вашему, это поможет… Но мы бы предпочли рассказать о постановке.

— О постановке? Вы готовите спектакль?

— Нет. — Ендрек перегнулся через стол, глаза его засияли. — Постановка рекорда. Мы хотим попасть в Книгу Гиннесса как самая быстрая мужская пара в гонке на сто метров на педальной лодке, и нам нужна поддержка публики — чтобы пришли и поддержали нас и болели за нас. Стране нужны позитивные примеры, мы тренируемся каждый день, если только Ачар не занят — он водит такси, — мы тренируемся уже девять месяцев. Местный яхт-клуб предоставил нам лодку, и мы очень хотим поставить свой рекорд. Мы продавали выпечку, устраивали гаражные распродажи, всякие другие мероприятия, но собрали только четыреста двадцать один евро и девять центов. Этого не хватает, придется делать постановку одним, но нужны зрители.

— А зачем вы собирали деньги?

— Судьи стоят от четырех до пяти тысяч евро в день в зависимости от места. Пришлось бы везти судью из Лондона. Мы поняли, что денег не хватит, и будем делать это сами.

— Разве присутствие судьи не является обязательным?

— Нет. Мы можем сделать попытку без него и послать им сообщение, но тогда они вправе не отвечать.

— Но в четверг в Ирландии будет один судья, — заговорил Ачар. — Наш друг в Корке сообщил, что там будет постановка рекорда, на которой присутствует судья.

— Ачар, мы это уже обсуждали, — отрезал Ендрек. — Нельзя предлагать судье другую постановку. Так не делается.

— Я говорю: можно хотя бы попробовать, Ендрек.

Теперь они уставились друг на друга.

— Обсудим позже, — твердо заявил Ендрек и вновь занялся Китти. — Итак. Вы напишете нашу историю, мисс Логан?

Китти оглянулась на Тома-фотографа. Тот закинул в рот вишневый пирожок и высматривал, что бы еще ухватить. Он вообще слышал, о чем тут идет речь?

— Давайте уточним, — предложила Китти. — Вы двое — инженеры по самолетным двигателям, три года назад вы лишились работы, другой найти не смогли, и теперь вы пытаетесь попасть в Книгу Гиннесса, установив рекорд в гонках на сто метров на педальной лодке?

— Все верно, — торжественно подтвердил Ендрек.

Китти расхохоталась.

— Я так и знал, что она будет смеяться! — в гневе поднялся Ачар.

— Нет! Погодите! Простите, что я засмеялась. Вы меня неправильно поняли. Я смеюсь потому, что счастлива, взволнованна, мне хорошо! — Улыбка расплылась по лицу Китти. — Я очень хочу написать о вас.

— Правда? — недоверчиво переспросил Ачар.

— И я считаю, вам нужно сделать попытку на этой неделе, в Корке.

— Я же тебе говорил! — Ачар глянул на Ендрека, но тот не разделял его энтузиазма. — В чем дело, Ендрек? Ведь ты на это рассчитывал?

Ендрек, сощурившись, всматривался в Китти:

— Мисс Логан сказала, что не получала наш пресс-релиз и сюда приехала по другому поводу. Прежде чем я разрешу ей писать о нас, я должен знать, что привело ее сюда.


Ендрек занял свое место в лодке и оглянулся на ту журналистку. Всего двое представителей прессы соизволили явиться на их конференцию, а они-то разослали приглашение по всем журналам, газетам и радиостанциям Ирландии. Теперь эта журналистка стоит на берегу устья реки Бродмедоу в Малахайде, и лебеди донимают ее, требуя угощения. Она отмахивается от длинношеих и что-то говорит в мобильный телефон.

— Ну как? — спросил Ачар друга. — Вроде бы она заинтересовалась нами?

— Да, — рассеянно ответил Ендрек. С кем-то она там спорит, похоже, со своим редактором, и, по мнению Ендрека, это плохой знак, хотя Ачара лучше сейчас не волновать. Она твердит, что все расскажет в пятницу, и ни днем раньше. Хорошо, что она так отважно борется за них, думал Ендрек. Пора бы уже удаче повернуться к ним с Ачаром лицом. Но эта леди борется еще за что-то, это уж он видит.

Ачар с тревогой посмотрел на Ендрека:

— Она хочет, чтобы мы управились до конца недели. Мы сможем подготовиться за три дня?

— Ачар, мы давно готовы. Сколько мы уже тренируемся, друг мой?

— Девять месяцев.

— Сколько тренировок в неделю?

— Не меньше пяти.

— Вот именно. И разве мы пропустили хоть одну тренировку — в дождь или ветер, под снегом или градом?

— Нет, Ендрек.

— И даже во время болезни. Помню, как мы с тобой сидим в лодке, у обоих грипп, кашель, температура. Каждую свободную минуту мы тренировались. Наши родные, друзья, ребята из паба, и из клуба, и из яхт-клуба — все за нас. Мы готовы, Ачар.

— Да, Ендрек! — Ачар выпрямил спину, развернул плечи, казалось, древнее искусство левитации приподняло его на полметра над землей.

Ачара настроить нетрудно, а Ендрек — мастер пламенных речей, он согревался собственным красноречием длинной холодной зимой, когда друзья усомнились в своем призвании, а гады-подростки поломали им лодку и не было надежды ее отремонтировать, — тогда Ендрек устроил сбор средств и отремонтировал лодку, и они продолжили тренировки. Три недели потеряли, но от своего не отступились.

Многим, как догадывался Ендрек, их затея казалась пустой и нелепой, но для двух друзей это не просто забава. У Ендрека уже три года нет нормальной работы. Дипломированный инженер, он привык честно зарабатывать деньги для семьи — у него трое детей. Он любил свою работу, дружил с коллегами и был доволен своим жизненным предназначением — обеспечивать семью. Работа для него была не только долгом, но и радостью, и, лишившись ее, Ендрек пал духом, утратил смысл жизни. Он чувствовал себя обузой для близких, он разочаровался в самом себе, неделю за неделей обивая пороги в поисках работы. В профессиональной сфере ему ничего не светило, но Ендрек далеко не сразу это осознал. Он впал в депрессию — теперь-то он и сам это понимал, но тогда стоило кому-нибудь намекнуть на его состояние, и депрессия сменялась яростью. С ним стало невозможно иметь дело — постоянные перепады настроения, раздражительность, он только и высматривал, с кем бы подраться, весь мир был против него, любое замечание выводило его из себя. И все-таки он продолжал искать свое место в жизни, пытался вернуть себе привычную роль отца и опоры семейства.

Кто-то из соседей посоветовал ему — не со зла, искренне — вернуться на родину, раз в Ирландии перспектив нет. Этот человек не понимал: здесь его родина. Ендрек прожил в Ирландии четырнадцать лет, все трое его детей родились здесь, у них ирландские паспорта, они даже по-польски говорят с акцентом. Дети учатся в школе, обзавелись друзьями, не мыслят себе жизни вне Дублина. Никто из них не считает своей родиной Польшу. Да и другие родственники поразъехались: брат в Париже, сестра в Нью-Йорке, родители умерли, домашний очаг угас, не осталось ничего, кроме их с Аленкой воспоминаний, и эти воспоминания они старались передать детям, оживить их, регулярно проводя летние каникулы в Польше. Однако старшенький, тринадцатилетний, уже бунтовал против навязанного паломничества в места, которые не хранили для него никаких воспоминаний, никакого смысла и чувства. Впрочем, в последние три года и денег на поездки не было. С семейным отпуском покончено, покончено с поиском корней.

Вскоре после того как Ендрек лишился работы, он устроился под Рождество в супермаркет — раскладывать по ночам товары. Ему было стыдно, он никому не говорил об этой работе, но вскоре, к своему облегчению, обнаружил среди товарищей довольно известного архитектора — и этот человек забыл о гордости и видел смысл своей работы не в ее престижности, а в том, что таким образом кормит семью. Это знакомство помогло Ендреку лучше понять свое положение, но, когда жена устроилась на работу в несколько богатых домов — уборщицей, прачкой, — чувство вины едва не убило Ендрека и чуть не разрушило его брак. Жена была само терпение. Им не раз приходилось переживать тяжелые времена, и часто выходило, что, когда у одного из супругов дела не ладились, у другого начинался подъем. Такой вот брак-качели: все время кто-нибудь висит в воздухе.

За подработкой в супермаркете последовали другие временные занятия — Ендрек водил грузовик, перевозил мебель, но не было ни постоянной работы, ни возможности применить свои знания и опыт или хотя бы вздохнуть с облегчением: все, семья обеспечена. Девять месяцев назад что-то в нем повернулось. Девять месяцев назад Ендрек встретился со своим другом Ачаром в клубе на Эринайл, и давно угасшая в нем искра вдруг вновь ярко разгорелась.

Ачар был его коллегой по «СР Текникс», и эта встреча словно пробудила их обоих — по двум причинам. Во-первых, восстановилась их прежняя дружба семьями, дети у них были ровесниками и с удовольствием играли вместе, радость вернулась в дом, жены тоже нашли общий язык, и повседневная жизнь сделалась более сносной. Во-вторых, беседы с человеком, переживавшим такие же невзгоды, ободряли и укрепляли дух. Прежде Ендрек не мог толком объяснить, что с ним творится, теперь же говорил с тем, кто его понимает. И вот когда оба семейства отправились на пикник, устроенный яхт-клубом Малахайда, Ачар и Ендрек привлекли к себе внимание досужих зрителей, собравшихся на берегу в теплый денек: двое разномастных отцов обошли всех, с ветерком прокатив сыновей на педальной лодке. Другие мужчины вызвали их на соревнование — Ендрек и Ачар обошли их. И с легкостью побили всех, кто бросил им тогда вызов. То, что началось как забава в погожий денек, вдруг стало для этих двоих чем-то существенным: оказывается, они что-то умеют делать лучше других, они чего-то достигли, близкие могут ими гордиться. У них обнаружился талант, и талант требовал признания. Времени у обоих хватало, обоих терзала потребность в одобрении чужих людей, а не только собственных жен. Да, эта «постановка рекорда» стала для них не просто игрой.

Китти наконец закончила разговор с редактором. Вид у нее был замученный — Ендрек хорошо знал, как выглядит человек, на плечи которого давит весь мир.

— Готовы? — спросил он.

— Простите, что задержала, — ответила она, глядя на секундомер. — Готова.

— На счет три, — скомандовал Ендрек, и они с Ачаром уперлись ногами. — Раз-два-три, — сосчитал он, и оба принялись сгибать-разгибать колени.

Домчавшись до буйка, отмечавшего стометровую дистанцию, они обернулись. Журналистка скакала на месте, ликуя, большие пальцы вскинуты в воздух.

Ендрек и Ачар счастливо рассмеялись и тоже показали большие пальцы.


В автобусе Китти с трудом могла усидеть на месте: адреналин бушевал в крови, впору скакать, пуститься в пляс по широкому проходу. Но, сдержав себя, она вынула блокнот и записала:

Номер пять: Ендрек Высотски.

Заголовок: Книга рекордов Гиннесса.


Глава двадцатая

Из-за двери палаты слышался шум фена. Приоткрыв дверь, Китти увидела, как Мэри-Роуз трудится над чьей-то прической, на полу уже собралась гора состриженных светлых волос. Заметив Китти, парикмахерша выключила фен.

— Вот и моя помощница подоспела.

Женщина выглянула из-под свесившихся на глаза прядей. Огромные карие глаза, несоразмерные изнуренному лицу. Китти на миг сделалось дурно. В растерянности она улыбнулась, помахала рукой, тут же выругала себя за улыбку, потом — за то, что машет молча. Вроде тех людей, которые не умеют разговаривать с детьми, Китти теряла дар речи, оказавшись рядом с больным, — не могла подобрать слов, не находила общих для живого и умирающего тем, ум твердил одно: «Ему плохо, плохо, плохо».

— Даяна у нас — красавица невеста, — похвасталась Мэри-Роуз.

Что на это ответить? Поздравить? Уместно ли? Эта женщина выходит замуж, а сколько ей осталось жить и с чем ее поздравлять? Китти выдавила из себя: «А!» — и закивала.

— Пока еще не красавица, — закапризничала Даяна, — буду, когда Мэри-Роуз сделает свое дело.

Китти все молчала.

— Подержи, пожалуйста, шпильки, — вручила ей коробку Мэри-Роуз.

Слава богу, нашлось чем занять руки. Пристроившись позади невесты, чтобы не смотреть ей в лицо, Китти изо всех сил старалась помочь, подавая Мэри-Роуз шпильки, когда у той еще две были зажаты во рту, а третью она вонзала в прическу Даяны.

Со шпильками в зубах Мэри-Роуз продолжала болтать, не чувствуя ни малейшей неловкости, словно то был самый что ни на есть нормальный день и никто не собирался умирать.

— Кто будет подружкой? — спрашивала Мэри-Роуз сквозь зубы и шпильки.

— Моя дочь Таня. Жду ее с минуты на минуту. Она тоже делает прическу. Ей шестнадцать, она в восторге.

— Еще бы! — сказала Мэри-Роуз. — Мама выходит замуж. Я и то волнуюсь.

В восторге? Китти могла только пожалеть бедную девочку, которая вот-вот осиротеет.

— Я и сама волнуюсь, — рассмеялась Даяна. — Не понимаю, почему мы с ее отцом давным-давно этого не сделали.

— Речь будете произносить? — поинтересовалась Мэри-Роуз, и Китти в очередной раз упрекнула себя: почему ей не приходят в голову подобные естественные вопросы? Она ведь журналист, ей по профессии положено уметь задавать вопросы, но ее мозг пуст — впрочем, это для нее уже не новость.

Мэри-Роуз брала в руки прядь за прядью, перемещала их, сгибала, укладывала, придавая прическе вид свободный, непринужденный, живой. Ловкость, с которой она пристраивала каждую прядь, прежде чем заняться следующей, завораживала.

— Если смогу, скажу, — ответила Даяна. — Таня тоже хочет произнести речь.

— Славная девочка.

— Отважная. — Короткая пауза, Китти вновь стало не по себе, но тут Даяна рассмеялась: — Она предложила помочь мне выбрать гроб — представляете?

— Надеюсь, выбрали что покрасивее? — засмеялась в ответ Мэри-Роуз.

От таких разговоров Китти замутило.

— Новая мода — гробы на заказ, тему выбираешь по своим интересам: эмблему футбольного клуба и так далее.

— Что же взяли вы?

— Она мне советовала взять «Закат» — море, пальмы, пляж. Я увлекалась сёрфингом.

— Здорово.

— Жалко было бы сжигать такой гроб, — пошутила Даяна. — Меня ведь кремируют.

— Могут кремировать, а гроб оставить на память, — предложила Мэри-Роуз, и обе женщины вновь захохотали.

Китти ушам своим не верила, смотрела на них в ужасе. Как можно шутить со смертью?

— Перестань! — взмолилась Даяна, вытирая уголки глаз. — У меня макияж потечет.

— Наложу новый, — посулила Мэри-Роуз. — Одна клиентка мне говорила, что выбрала темный дуб под цвет своих глаз.

И они опять залились смехом.

Дверь приоткрылась, взволнованная медсестра доложила, что прибыла подружка невесты.

— Родная моя! — Даяна мгновенно оборвала смех при виде дочери в простом красивом платье для свадьбы в узком кругу. — Ты такая красивая!

— Полно, мама! — смутилась Таня. — Мы же договорились не плакать сегодня, ты не забыла? — Она подбежала к матери и крепко ее обняла, а Мэри-Роуз отступила на шаг, чтобы им не мешать. Отступила и Китти. Но, как только мать и дочь, утирая слезы, разомкнули объятия, Мэри-Роуз вернулась к своему занятию. Теперь она работала молча и быстро, чуть ли не превратилась в невидимку.

— Еще чуть-чуть, — сказала она наконец, протягивая руку за очередной шпилькой. — И последняя шпилька.

Намотав на палец прядь волос, она искусно закрепила ее так, что шпилька была полностью скрыта даже от внимательного взгляда.

— Ого! — восхитилась Китти.

— Хочу посмотреть! — взволнованно потребовала Даяна.

— Подержи зеркало, — попросила Мэри-Роуз Китти. Сама она зашла спереди с другим зеркалом, чтобы Даяна могла разглядеть и свое лицо, и затылок.

Женщина молчала, ее глаза все сказали за нее. Руки очень медленно поднялись к волосам, но не коснулись их, бабочками запорхали у лица. Пока пряди торчали во все стороны, исхудавшее лицо терялось среди них, теперь же оно проступило во всей своей красоте и осмысленности.

— Это прекрасно! — выдохнула Даяна.

— Мама! — напомнила ей Таня.

— Я не буду. — Она мужественно боролась со слезами. — Но это так похоже…

— На что похоже? — тревожно переспросила Мэри-Роуз.

— На то, какой я была раньше.

Наконец-то и Китти поняла.

У них на глазах с лицом Даяны творились какие-то загадочные перемены, и трудно было догадаться, что еще она хотела бы сказать, о чем думала. Кто может разгадать мысли человека в такой момент? Мэри-Роуз сумела.

— Но это не вы, — сказала она вдруг, поразив Китти.

Даяна удивленно вскинула на нее глаза, смутилась.

— Все в порядке, сейчас снимем.

— Вы столько трудились.

— Бог с ними, с моими трудами. Это ваш день. Хотите снять?

Даяна оглянулась на дочь.

— По-моему, тебе замечательно идет, ма, но решай сама.

Даяна усердно размышляла.

— Просто это… это мои прежние волосы, а лицо другое… это как-то неправильно.

— Сейчас исправим, — сказала Мэри-Роуз, стянула парик и обнажила лысую голову.

Даяна вздрогнула.

Контраст между лицом с макияжем и бледной кожей черепа бросался в глаза.

— Пустим в ход нашу волшебную кисточку, — прочирикала Мэри-Роуз. — Предупреждаю: будет щекотно.

Даяна улыбнулась, Таня и вовсе рассмеялась.

— Помочь?

Китти отступила еще на шаг и смотрела во все глаза, как Мэри-Роуз и Таня пудрят и подкрашивают лысую голову Даяны и все трое хохочут.

— Ну вот и закончили, — удовлетворенно заявила Мэри-Роуз, когда Таня на каталке повезла мать в актовый зал больницы, навстречу предстоящей свадебной церемонии, и дверь за ними захлопнулась. Медсестры спешили следом, радуясь, что в отделении для безнадежных больных состоится столь жизнеутверждающее событие.

— Сколько ей осталось? — спросила Китти.

— Несколько месяцев, наверное. — Мэри-Роуз принялась собирать свои инструменты.

— Как ты это делаешь? — Китти в изнеможении присела.

— Это нелегко, но не так уж и скверно… Раньше я не верила в брак. Мама с папой разошлись, когда я была ребенком, да они и никогда не ладили, так что хорошего примера я в детстве не видела. Но теперь мои подруги одна за другой выходят замуж и обычно просят меня сделать им прическу. Невесты всегда нервничают, больны они или здоровы. Тут главное понять, хотят ли они поболтать с парикмахером или предпочитают помолчать. Вся разница в том, что мои подруги волнуются, потому что это «навсегда». Им предстоит прожить с этим мужчиной всю жизнь. А Даяна грустит оттого, что ее «навсегда» такое недолгое. Но, когда я выйду замуж, я хотела бы, как Даяна, верить вопреки всему, верить в «навсегда».

Раз в неделю Мэри-Роуз привозила мать в город пообедать. Она поддерживала эту традицию, невзирая на состояние здоровья матери, и на этот раз выбрала торговый центр «Пауэрскорт», располагавшийся в георгианском особняке на Графтон-стрит. Когда-то там давали балы виконт Ричард Уингфилд, третий по счету носитель титула, и его жена Амелия, теперь горожане приходили сюда за покупками и вкусной едой. Посредине накрытого навесом внутреннего двора под балконами основного здания был устроен просторный ресторан. Где-то рядом негромко играло пианино. Китти, и так уже в тот день насмотревшейся на больных, пришлось сесть за стол с женщиной, чью речь почти не удавалось разобрать — одна сторона лица у нее была парализована. Переводчиком, как и в больнице, служила Мэри-Роуз. Китти пыталась объяснить ее матери, какие у нее планы на Мэри-Роуз, когда их разговор прервал громкий мужской голос.

— О нет! — тихо вскрикнула Мэри-Роуз, увидев на главной лестнице, ведущей в торговые ряды, Сэма с микрофоном в руках.

— Дамы и господа, минуточку внимания, прошу вас! — Он постучал по микрофону, и все затихли. — Я отниму у вас немного времени. Понимаю, что все вы пришли сюда отдохнуть, но тут находится важный для меня человек, и я хочу сказать ей кое-что очень важное.

Уже знакомая Китти волна приятного возбуждения прокатилась по толпе.

— Маргарет Посслуэйт, ты слышишь меня?

Мэри-Роуз застонала.

— Мэгги, ты тут? — настаивал Сэм.

Мать Мэри-Роуз подтолкнула ее под локоть, и рука девушки непроизвольно взметнулась в воздух, в то время как другой рукой она закрыла себе лицо.

— Вот она! — воскликнул Сэм. — Мэгги, я должен задать тебе вопрос перед всеми этими людьми.

Кто-то уже повизгивал от возбуждения, кто-то, наоборот, затаил дыхание, одни восторгались, другие насмешливо подмигивали. Сэм подал знак пианисту, тот заиграл «Лунную реку».

— Помнишь эту песню, Мэгги? Под нее мы танцевали на первом свидании.

Дружным вздохом отозвался на это прекрасное воспоминание ресторанный зал.

Сэм спускался по ступенькам, напевая первые строчки песни.

— Господи, господи! — причитала Мэри-Роуз. Ее мать засмеялась.

— С того первого танца на первом нашем свидании я знал, что хочу быть с тобой. А ты соблазняла меня меренге и ча-ча-ча, когда мы встречались в танцклубе молодых христиан.

Мэри-Роуз фыркнула и закрыла лицо руками, с трудом удерживаясь от смеха.

— Но сальса… — Он сделал выразительное движение бедрами, и все радостно приветствовали его. — Сальса, вот что меня добило. Тут уж я понял, что хочу провести всю жизнь с тобой.

Снова восторженные крики.

— Маргарет! — Он подошел вплотную к ним, прихватив по дороге розу с чужого стола, и под бешеные аплодисменты публики опустился на одно колено перед Мэри-Роуз. — Маргарет, мой Гекльберри, ты выйдешь за меня?

Лишь Китти сидела настолько близко, что расслышала фырканье: девушка изо всех сил сдерживала истерический смех.

— Да, — еле выдавила она, но толпа так шумела, что ее ответа никто не расслышал. Кто-то зашикал, другие подхватили, торговый центр затих.

Мэри-Роуз и Сэм только что не соприкасались носами.

— Я не расслышал! — заявил Сэм в микрофон и поднес его к губам девушки.

Та сердито глянула на него, но Сэм расплылся в умильной улыбке.

— Да! — сказала Мэри-Роуз в микрофон, и торговый центр «Пауэрскорт» взорвался.

Молодые люди обнялись, к ним уже спешил администратор ресторана с праздничным меню.

— Напитки за счет заведения, — посулил он.

— Круто вышло, — захихикала Мэри-Роуз, ее милое личико сияло. — Готова признать, Сэм, на этот раз ты был в ударе. Твой Гекльберри?!

Он пожал плечами, рассмеялся:

— Надо же было произвести впечатление на тещу. Привет, Джуди! — Он поцеловал «тещу» в лоб, и та сказала что-то, чего Китти не разобрала, а Сэм понял и рассмеялся.

Молодая женщина, которую Китти принимала за официантку, пока та стояла в стороне и наблюдала за ними, теперь подошла к столу.

— Можно присоединиться? — с веселой улыбкой спросила она. — Теперь уже можно?

— Разумеется! — Сэм оживился пуще прежнего. — Друзья, это Ифа. Она обедает сегодня с нами. Надеюсь, вы не против?

Мэри-Роуз несколько смутилась, но поспешила сгладить неловкость:

— Да, то есть нет, в смысле — нет, я не возражаю.

— Ифа, это Китти, приятельница Мэри-Роуз. Китти, нам надо будет переговорить, я вам кое-чего порасскажу. — Он подмигнул, и Китти, не устояв, расхохоталась. — Ифа, а это мой лучший друг и невеста, Маргарет Посслуэйт, она же Мэри-Роуз.

— Поздравляю. — Ифа, смеясь, перегнулась через столик, приобняла Мэри-Роуз, поцеловала.

«Невеста» как-то не очень обрадовалась такой фамильярности.

— Мы с Ифой познакомились примерно месяц тому назад на работе. Я подумал, самое время ввести ее в нашу компанию, — чуть смутившись, пояснил Сэм.

— Ну конечно. — Мэри-Роуз с трудом овладела собой.

— Я столько о тебе слышала! — Глаза у Ифы сверкали, она вовсю распускала хвост, стараясь всем понравиться.

— Ну, я… — запнулась Мэри-Роуз.

— Успокойся, про то, как нас вместе мыли, я не рассказывал! — встрял Сэм, и Ифа снова засмеялась.

— Чего только вы не делали вдвоем! — Она лишь подхватила чужую шутку, но Мэри-Роуз окончательно смутилась, и Сэм, увидев это, тоже сник, но Ифа ничего не замечала, ей хотелось очаровать закадычную подругу своего парня, и она разливалась: — Кстати, о ваннах: ты когда-нибудь мыла Скотти? С ним не управишься! — И она принялась рассказывать о том, как они с Сэмом пытались искупать его собаку, но Китти не слушала, захваченная немым диалогом матери и дочери: рука Джуди скользнула под столом к руке Мэри-Роуз и крепко ее сжала.

Имя номер семь: Мэри-Роуз Годфри.

Название: Невеста.


Глава двадцать первая

После встречи с Мэри-Роуз Китти вновь отправилась в Сент-Маргарет к Берди. Ей нравилась Берди, нравились ее незамысловатые рассказы о былых временах, ее элегантность, любезность и готовность принять все, что ее окружало. С Берди Китти провела больше времени, чем с другими людьми из списка, но, прослушав запись, обнаружила, что нужно задать еще один вопрос. Все еще было светло и солнечно, хотя к вечеру стало прохладнее. Многие обитатели дома престарелых сидели в тенечке на лужайке, и среди них Китти обнаружила Берди — как всегда, элегантную, ноги на садовой скамеечке (подложена подушка), лицо приподнято навстречу солнечному теплу, глаза полузакрыты.

— Здравствуйте, именинница, — негромко, чтобы не застать врасплох, приветствовала ее Китти.

Берди тут же открыла глаза и улыбнулась.

— О, Китти, здравствуйте, рада снова видеть вас. — Она спустила ноги со скамеечки. — День рождения еще не настал, да и праздновать я не собираюсь. Восемьдесят пять лет, можете себе представить? — Она без особого воодушевления покачала головой.

— Восемьдесят, и ни на день старше, — заверила ее Китти, и Берди рассмеялась. — Но вы будете праздновать в другом месте, верно? — намекнула Китти, пытаясь разгадать загадку: уже несколько дней ее мучил вопрос, где же Берди собирается встретить восьмидесятипятилетие, если не в кругу семьи, — более того, Берди не желала объяснять детям, куда она едет.

— Не то чтобы праздновать… — Берди сняла с юбки невидимую пушинку. — День-то сегодня какой!

Китти улыбнулась этой невинной уловке.

— Ваш день рождения — в четверг?

— Да.

— И вы куда-то уедете?

— Совершенно верно, в четверг меня тут не будет, но мы можем встретиться в субботу или воскресенье, если вас это устроит. Даже в четверг утром, хотя я, наверное, уже наскучила вам своими рассказами.

Китти снова улыбнулась:

— Берди, позвольте все же спросить, куда вы едете?

— О, Китти, это пустое, это просто…

— Берди! — предостерегла ее Китти и наконец-то дождалась ответной улыбки.

— Никогда не смиряетесь с отказом?

— Никогда.

— Ну что ж. Боюсь, я сказала вам не всю правду, Китти, и за это готова попросить прощения.

Китти обратилась в слух, почувствовала прилив адреналина.

— Да?

— Но это такая мелочь, глупость, вам для вашей истории это никак не пригодится.

— Вы уж позвольте мне самой судить об этом.

Берди вздохнула:

— Я говорила вам, что в юности я тяжело заболела.

— Туберкулезом.

— Да. В ту пору это была страшная болезнь. Все равно что смертный приговор. Четыре тысячи человек умирали в Ирландии каждый год. — Берди покачала головой. — Страшная, безнадежная болезнь. Мне было всего четырнадцать, и меня отправили в санаторий для чахоточных в пригороде, там я провела полгода, пока отец не забрал меня. Он отвез меня в Швейцарию. Считалось, что горный воздух помогает. Мы прожили там лето, а потом отец получил должность директора школы, и мы вернулись. В таком состоянии я мало на что была способна. Многие люди в санатории умирали. И отец, зная, как я больна, трясся надо мной, он строил за меня планы, все контролировал: с кем мне играть, с кем разговаривать, а потом и кого мне любить. — Последние слова Берди выговорила с грустью. — Даже когда я поправилась, он не переменился. Я оставалась для него маленькой больной девочкой, его бедной малышкой, и он не хотел — наверное, даже не мог — отпустить меня. — Она смолкла. — Право, Китти, такая глупость.

— Нет-нет, расскажите.

— Я устала от такого обращения. Как будто я фарфоровая и в любой момент могу разбиться.

Не бегай, не прыгай, не смейся чересчур громко, ничего чересчур не делай, все тихо и мило, и мне это надоело! Весь город знал, что я — бедная больная дочка директора школы, многие считали, что рано или поздно чахотка вернется. Я была хрупкой, слабой, со мной нельзя было обращаться, как со всеми. Думали, что я могу умереть в любой момент, что до совершеннолетия я точно не дотяну. Я уехала из дома и разбила отцу сердце, но я не могла иначе, я должна была начать жить своей жизнью. Прошли годы, я вышла замуж, родила детей, вырастила их, я сама заботилась о других, а не принимала их заботу и почти забыла, как чувствовала себя тогда. Но теперь я понимаю, почему моя жизнь сложилась именно так: я взбунтовалась против своего отрочества, стала няней и ухаживала за детьми и не допускала, чтобы кто-то ухаживал за мной. Но теперь, в доме престарелых, это чувство вернулось. Такое чувство, словно тебя… — Она подыскивала слово, и это слово, видимо, оставляло дурной вкус во рту. — Словно тебя холят и нежат, а сам ты беспомощен. Мои дети — я их так любила — скинули меня со счетов. Да, я старуха, но во мне еще сидит черт! Я… я все еще жива! — И она засмеялась. — Видели бы меня сейчас наши, из городка! — В глазах Берди загорелся озорной огонек. — В восемнадцать лет я заключила пари. Вложила деньги, которые отец подарил мне на день рождения, и заключила это пари в тот самый день, когда навсегда уехала из города.

— Что за пари?

— Что я доживу до восьмидесяти пяти.

Китти изумленно раскрыла глаза:

— Как можно заключить подобное пари?

— Джози О’Хара — потомственный букмекер. Он был уверен, что я, как все туберкулезники, обречена, и с удовольствием принял ставку.

— Большая была ставка?

— Я поставила сто фунтов. По тем временам — изрядная сумма. И Джози был так уверен в скорой моей кончине, что с удовольствием сделал ответную ставку сто к одному.

— Значит, вы получите… — прикинула Китти.

— Десять тысяч фунтов! — захихикала Берди.

— Берди! — Китти задохнулась. — Потрясающе! Десять тысяч!

— Неплохо, — приподняла брови Берди, — но не только в деньгах дело, — уже серьезнее добавила она. — Теперь, когда старые пердуны скончались, я должна вернуться и все уладить.

— У вас осталось незаконченное дело? — Китти улыбнулась, наслаждаясь каждым поворотом этой истории.

Берди слегка призадумалась и кивнула:

— Пожалуй что так.


— План таков, — заговорила Молли, усаживая Китти и Берди за садовый столик и заговорщически понижая голос. — Теперь ты тоже в курсе, и ты нам поможешь.

— Не надо вовлекать в это Китти! — запротестовала Берди.

— Смеетесь? Ни за какие коврижки я такое не пропущу.

— Правда?

— Это самая замечательная история, какую я слышала за день. А ведь был еще мужчина, слышащий чужие молитвы, и девушка, которой раз в неделю делают предложение.

— Что? — вскрикнула Молли.

— Проехали.

— Ну так вот, автобусом не будут пользоваться с утра четверга, когда «Пушки Олдтауна» вернутся с полуфинального матча против «Орлов Барбриггана», и до вечера пятницы, когда леди отправляются играть в бридж. Мы сядем на автобус в четверг в десять вечера, поедем в Корк, там переночуем, заберем деньги и утром тронемся в обратный путь, чтобы вернуться к вечеру пятницы.

— Стоп! — перебила Китти. — Вы поедете на автобусе дома престарелых?

— Разве что у тебя имеется машина или еще какие идеи?

— А вам позволили взять автобус?

— Он используется только для казенных надобностей.

— Значит, не позволили.

— Бинго!

— Вы решили его угнать.

— Одолжить.

— Берди, — в изумлении продолжала Китти, — вы это знали?

— Ей нужно съездить и забрать десять тысяч фунтов, так какая разница, на чем она доберется туда? Мне попадет, если это выяснится, но беда невелика, а скорее всего Бернадетта ничего не узнает. Мы смотаемся и вернемся прежде, чем кто-нибудь что-нибудь заметит.

Китти призадумалась. В таком изложении все выглядело не так уж страшно, однако ей к прочим судебным неприятностям не стоило добавлять еще и угон.

— Но ведь они же заметят твое отсутствие, Молли!

— Это не моя смена. Мне выходить на работу вечером в пятницу, и — опережая твой вопрос — наша церберша думает, что Берди уезжает к детям праздновать день рождения.

— Вы все продумали!

Обе женщины весело захихикали.

— Ну как? — спросила Молли. — Ты с нами?

— Я с вами, — ответила Китти, и все трое соединили руки над столом.

На обратном пути Китти вновь достала блокнот:

Номер шесть: Бриджет Мерфи.

Заголовок: Пари длиной в жизнь.

Наконец-то после долгого дня встреч со своими персонажами Китти что-то нащупала, или, по крайней мере, ей так казалось: она содрала внешний слой и начала различать таившегося внутри человека, ту тайную сторону, которую каждый скрывает от всех, под личиной стала различать личность, то, что прячется под социальными навыками и комплексами. Становилось все интереснее, одно только плохо: до дедлайна осталось меньше недели, из ста охвачено всего шестеро, и никакой связи между ними так и не проступило. Может быть, нужно искать их тайны, подобные тем, что обнаружились у Берди и Арчи? Копать глубже, пока она не выведает секреты Эвы, Мэри-Роуз, Ендрека?

Она второй раз за день позвонила Питу.

— Надеюсь, на этот раз у тебя что-то есть для меня, Лоис Лейн.

Она рассмеялась:

— Пока что я не готова делиться информацией. В пятницу, мы же договорились. Забыла спросить, какой у меня объем?

Пауза.

— Учитывая, что на данный момент тебе полагалось бы закончить статью начерно и сидеть ее переписывать… странно слышать такой вопрос.

— Вернулся злой Пит? — Китти пересела на заднее, свободное сиденье автобуса — там она никому не мешала своими разговорами.

— Злой Пит, — рассмеялся он. — Я такой уж злющий?

— Порой ты меня до смерти пугаешь.

— Я не хочу никого пугать до смерти, — ответил он, и Китти словно ощутила его дыхание на своей щеке. В подобных разговорах важно каждое слово, каждая пауза, вдох и выдох. — Уж во всяком случае не тебя.

Она улыбнулась и глянула по сторонам: не видел ли кто, как она расплывается в счастливой глупой усмешке.

— Так сколько у тебя слов? — помягче спросил он.

— Не отвечай вопросом на вопрос, Пит. Я первая спросила.

— О’кей.

Судя по голосу, он потянулся, Китти увидела, как раздвинулись его мускулистые плечи, увидела, как она трогает их, гладит обеими руками. Вот так фантазии — это же Пит, злой Пит, Пит — ответственный редактор, герой ее кошмаров, отнюдь не эротических фантазий на заднем сиденье автобуса. Что с ней творится?

— Это центральный материал, даю тебе пять тысяч слов, но могу урезать до четырех тысяч, если у тебя столько не набирается. Нарисуй человечков, чтобы занять свободное место, — поддразнил он.

— Набирается-набирается. У меня другая проблема: слишком много материала. Попробуй-ка втиснуть сто человек в пять тысяч слов.

— Китти! — Это уже предостережение.

— Знаю, знаю, но послушай…

— Погоди. Я тебя выслушал. Ты предложила эту идею, ты ее отстаивала. Раз Констанс решила сделать такой материал, значит, она знала, как его сделать. Ты была с Констанс ближе, чем все мы, ты сама прекрасный журналист — ты найдешь этот способ.

Похвалу Китти не пропустила мимо ушей — много ли лестных слов выпадало на ее долю за последний год?

— Спасибо.

— Это правда, но не вынуждай меня повторять тебе это снова.

— Конечно-конечно. Могу себе представить, каково это — сказать мне доброе слово.

— Думаешь, я тебе враг? — Он улыбался, она слышала улыбку в его голосе. Понизив голос, чтобы никто его не подслушал, Пит добавил: — Что мне сделать, чтобы переубедить тебя?

— Хммм, — словно со стороны услышала она себя, и оба они рассмеялись.

— Чем, собственно говоря, ты занята нынче вечером?

— Ох, этого тебе лучше не знать. — Дерьмо на лестнице, разъяренный Чжи, долгая ночь уборки.

— Занята, значит?

— А что? — Она выпрямилась на сиденье автобуса, сердце забилось. Как бы переиграть, сказать, что нет никаких планов? О чем только она думала, ведь вопрос Пита напрямую вытекал из предыдущей его игривой реплики, был ответом на ее кокетство, а она, дура, про дерьмо раздумалась и вовремя не сообразила.

— Да нет, ничего. — Он слегка откашлялся. — Я тут засиживаюсь с работой допоздна. Обычно часов до десяти, до одиннадцати, так что, если понадобится помощь, захочешь что-то обсудить, загляни.

— Спасибо, Пит.

— А теперь я вновь усаживаюсь в кресло начальника и предупреждаю: дедлайн в пятницу, соберется вся редакция, будь добра явиться и представить свой материал. Никакие извинения не принимаются.

Она выпрыгнула из автобуса и понеслась, словно на крыльях. Сбавила темп на подходе к дому, опасаясь, что в нос опять ударит запах дерьма, но лестница была дочиста отмыта и пахла скипидаром — все лучше, чем навоз. Улыбаясь до ушей, Китти распахнула дверь химчистки.

— Чжи, огромное вам спасибо. Не знаю, как и благодарить вас за то, что вы все убрали. Я как раз собиралась…

— Моя жена. Она сделала, — буркнул он, и хмурая женщина, склонившаяся над гладильной доской, распрямилась и смерила Китти недовольным взглядом.

— Большое вас спасибо, миссис Вон.

Та что-то проворчала.

— Мы сделали не для вас. Для квартиросъемщика. Мы показываем квартиру. Две недели — новая девушка.

— Вы показывали мою квартиру?

— Мою квартиру. Да.

— Но вы не имеете права показывать ее без меня, Чжи! Пускать кого-то в мой дом, когда я и знать ничего не знаю. Это… это против условий нашего договора.

Он бестрепетно глядел на нее.

— Пишите в газету. — И фыркнул.

Китти еще постояла в растерянности, но здесь никому не было до нее дела, и она потихоньку отступила, пошла прочь из химчистки.

Китаец крикнул ей вслед:

— Две недели от сегодня. Выезжаете!


Китти присела за кухонный стол, аккуратно разложила перед собой карточки с именами шести персонажей — каждое имя на отдельной карточке, и под ним подписана «идея сюжета» — у каждого своя. Разложив карточки, она принялась изучать их одну за другой, надеясь, что подсознание обнаружит-таки связь. Побарабанила пальцами по столу, заглянула в список, где значилось еще девяносто четыре человека — кому-то из них она дозвонилась, но съездить повидаться не успела, про многих старалась даже и не думать, они жили чересчур далеко от Дублина. В желудке заурчало — маковой росинки не перехватила после ланча с Мэри-Роуз, — и холодильник пуст: не было времени зайти в магазин, не хотелось отклоняться от прямого маршрута. Она заблудилась в этих историях, мужские и женские голоса звучали в ее мозгу, заглушая ее собственный голос: Арчи, Эва, Берди, Мэри-Роуз, Эмброуз и Ендрек. Их тревоги стали ее тревогами, их проблемы — ее проблемами, их радости — ее радостями, их успехи, их провалы — всё Китти переживала вместе с ними.

Но — и это серьезное «но» — сколько ни перебирай карточки с именами, как глубоко ни погружайся в личную историю каждого, вместе эти истории не складывались в единый материал, в ключевую статью посвященного памяти Констанс раздела. Ничто их не связывало, не проступал ни сюжет, ни броский заголовок. Уткнувшись лбом в прохладную столешницу, Китти беспомощно застонала. Пятница, сказал Пит, крайний срок. Она должна будет представить свой материал — не выкрутиться. Он терпел ее отсрочки и отговорки, он сумел договориться с паникерами-рекламодателями, предоставил ей шанс напечататься в журнале, Китти должна быть ему по гроб жизни благодарна. Он по-рыцарски сражался за нее, и настала пора и ей сделать свое дело, выполнить данное Питу обещание, а она все носилась от одного персонажа из списка к другому, не оставляя себе времени взглянуть правде в глаза. Правда же заключалась в том, что она попалась. И пора признаться в этом не только себе, но и другому, более важному человеку.

Китти постучалась в дверь дома Боба — теперь уже только Боба. С кем еще она могла откровенно обсудить замысел Констанс? И еще оставалась надежда, что Боб, так хорошо знавший свою жену, поможет и Китти разобраться с этой историей.

Боб отворил дверь, улыбнулся устало:

— Давно тебя жду.

— Правда?

— Ты сильно задержалась, дорогая моя. Я начал ждать тебя уже несколько дней тому назад. Оставим это, входи. — Он распахнул дверь и повел Китти за собой по коридору.

Обращался он с ней приветливо, но какой же усталый у него вид, и шел он чуть ли не шаркая — бессилие человека, изнуренного неотступной печалью, сердечной пустотой. Сердце знает, что лишилось самого дорогого, и работает из последних сил, словно пытаясь возместить потерю.

В гостиной, как всегда, все вверх дном. Тут со смертью Констанс ничего не изменилось, разве что прибавилось беспорядка. Тереза даже не пыталась изменить что-то в налаженном хаосе этой жизни. Боб стоял бы насмерть, вздумай домработница предложить ему более правильный способ обживать свою среду обитания. В этом хаосе, в его недрах, таилась система, невнятная никому, кроме его создателей. За стол не присядешь, весь завален бумагами и прочими вещами, которые заполонили уже и шесть стульев вокруг стола.

— Кофе? — окликнул ее Боб из кухни.

— Да, спасибо.

Ей бы не мешало поспать нынче ночью, но тут ни чашка кофе, ни две не помешают, если ей суждено уснуть после долгих недель бессонницы. Вряд ли нынешняя ночь окажется лучше предыдущих, а пока что ей нужно взбодриться для разговора с Бобом. Рассеять туман в мозгу, проверить все возможные сюжеты, обыскать каждый дом на своем пути, как это делают, когда гонятся за убежавшим преступником. Заглянуть в уже осмотренные проулки, но свежим взглядом, не прокручивать бесконечно одно и то же, начать заново — и для этого требуется помощь Боба. Почему Китти не обратилась к нему сразу? Он так рыцарственно поддержал ее перед скептиками, Черил и Питом. Благодаря Бобу ей было поручено написать последнюю статью Констанс. А теперь — признаться, что она не справилась? Саму себя она подвела, тут спорить не о чем, а сейчас и Боб узнает, как она подвела его, но, войдя в дом, где еще недавно жила Констанс, вдыхая ее запах, ощущая присутствие подруги, словно та вышла не дальше соседней комнаты, более всего Китти страдала и мучилась от невыносимой мысли, что она подвела Констанс. Ей доверили быть голосом Констанс, высказаться за нее теперь, когда Констанс умолкла. И что же? Она бормочет и заикается, экает и бекает, ей далеко до красноречия, которое Констанс сохраняла и в смерти.

Мгновение тянулось; Китти разглядывала всякие штучки-дрючки, заполонявшие в этом доме любую поверхность, но вдруг осознала: из кухни так и не потянуло вожделенным ароматом кофе, не слышно движения. Она заглянула на кухню: Боб неподвижно стоял в центре этого небольшого помещения, смотрел на шкафчики, но их не видел, — маленький растерянный мальчик. Боб был десятью годами старше, но они с Констанс всегда казались сверстниками. То ли Констанс была старше своих лет, то ли Боб оставался юным, но выглядели они идеальной парой, всегда схожи и внешне, и внутренне, настроены на одну волну, не подумаешь, что их разделяет целое десятилетие, если и спорили, то разве что об аспектах одной и той же проблемы. Будто они появились на Земле в один и тот же день и всегда оставались неразлучны, будто такими они и были задуманы. Китти с трудом представляла себе жизнь Констанс до встречи с Бобом, жизнь Боба до встречи с Констанс, а тем более те десять лет, которые он топтал землю прежде, чем Констанс появилась на свет. Интересно, думала она, почувствовал ли Боб что-то в тот миг, сам ни о чем не догадываясь, — обрела ли жизнь дублинского мальчишки суть и смысл оттого, что маленькая душа явилась в Париже?

Но вот Китти увидела Боба без Констанс — словно тело без души. Свет погас.

— Боб! — тихонько окликнула его Китти, опустив руку ему на плечо.

— Да. — Он выпрямился, пришел в себя, вспомнил, что у него кто-то в гостях.

— Давай я сварю кофе, а ты посидишь отдохнешь, — предложила она, ласково отодвигая хозяина в сторону и переходя к шкафчикам поискать кофе.

— Да-да, конечно, — отозвался он, погруженный бог знает в какие воспоминания, и присел в единственное кресло, не заваленное журналами и газетами.

Китти открыла шкаф и увидела полки, забитые книгами, словно это был стеллаж, а не кухонный шкафчик. И в соседнем шкафчике — то же самое. Все забито, ни чашки, ни блюдца, ни крошки пищи. Китти, хмурясь, рылась в поисках кофейника и чашек, но потерпела неудачу. Пытаясь постичь логику Констанс и Боба, она перешла в гостиную, и там заглянула в книжные шкафы — как ни странно, кофейник не обнаружился. Ни логики, ни кружек, лишь книги и книги. Ладно, обойдемся пока без кружек, хоть бы кофейник найти или пусть растворимый кофе, однако из всей посуды имелся в наличии чайник, еще недавно служивший копилкой.

— Боб, — позвала она, и смех замер у нее в горле. — А где вы обычно держите кофе?

— О! — отозвался он так, словно вопрос застал его врасплох. — Мы куда-нибудь ходили выпить кофе, но Тереза вечно что-то пьет, так что где-то у нас что-то есть.

Китти вновь оглядела битком забитую кухню. К холодильнику скотчем приклеен календарь с темами из Камасутры, май — позиция номер пять, «приподнятая миссионерская». Китти открыла дверцу холодильника, но и там было пусто, — обидно, завлекательная картинка на двери сулила что-нибудь интересное.

— Может, Тереза с собой приносит, — рассудила она, озирая пустые полки.

— По вечерам мы пьем вино. — «Мы» — это Боб и призрак в пустом кресле рядом с ним.

Верно, Констанс каждый вечер выпивала по меньшей мере бутылку красного вина, и в данный момент Китти предпочла бы вино, а не кофе.

— Где же вы прячете бутылки? — ласково улыбнулась Китти Бобу.

Он поймал ее улыбку, и его взгляд немного оживился:

— Миссис Садовница складировала их в сарае.

Под светлым вечереющим небом Китти прошла через дворик в сарай, отодвинула засов и вошла внутрь. Пахло землей и сыростью. Она включила свет — яркую до белизны лампу, угрожающе свисавшую с потолка на тонком проводе, — и уставилась на полки. Ряды бутылок красного вина, каждая — в горшке с землей.

— Так они сохраняются в тепле, — пояснил Боб, выступив у нее из-за спины. — Констанс настаивала, что у каждой бутылки должна быть своя колыбелька, и поддерживала здесь температуру не ниже десяти градусов.

— Ну конечно же, — рассмеялась Китти. — А это еще что?

Десятки горшков с воткнутыми в землю палочками, а на палках — листочки с заметками.

— Ее идеи.

Китти недоуменно нахмурилась:

— Я думала, ее идеи там, в каталоге.

— Там — созревшие. А начинались почти все здесь. Это были ее «семечки», как она говорила. Когда ей приходила в голову мысль, она записывала ее и сажала в горшок. Потом, если ей требовались свежие идеи, она приходила сюда и смотрела, не проклюнулись ли ее «семечки».

Китти не сводила с Боба глаз.

— Почему я об этом не знала?

— Потому что, если бы мы об этом проговорились, Констанс угодила бы в сумасшедший дом.

— Можно подумать, у вас тут не сумасшедший дом.

Они заговорщически улыбнулись друг другу.

— Значит, тут может найтись и что-то из этой истории с именами. — Она двигалась вдоль рядов, вчитываясь в поспешно набросанные каракулями слова. Ей отчаянно хотелось соприкоснуться с Констанс, увидеть ее, услышать ее голос.

— Тут ничего не найдешь, раз она перенесла это в каталог. Возможно, история начиналась здесь — одно имя или несколько имен, а может быть, начиналась вовсе не с имени. Но в каталог попадали только проклюнувшиеся идеи. Тут у них ясли.

— Ее малыши, — улыбнулась Китти, скользя глазами по небрежным, кое-как набросанным мыслям, которые попадали сюда прямиком из головы Констанс. Припомнилось пояснение Боба: в каталог она переносила только оформившиеся идеи. Но каким же образом оформилась эта идея с именами? Боже, как мучительно знать, что идея была, но не найти эту идею. Ну же, Констанс, мысленно заклинала Китти, оглядывая напоследок сарай, подай мне знак! Она подождала ответа, но сарай оставался нем.

Китти взяла бутылку вина, подумала, взяла еще одну и вслед за Бобом вернулась домой. Сняла груду альбомов с кресла напротив Боба — с кресла во французском стиле, с узором из металлических золотых листьев. Ей виделось, как Боб и Констанс сидят у жарко пылающего камина, обсуждая теории, и реальные проблемы, и какие удивительные истории можно было бы написать, они спорят, единые в своей любви к необычному, фантастическому и к самому заурядному, повседневному, человеческому.

— Как дела, Боб? — спросила наконец Китти. — Как ты?

Он вздохнул. Тяжелый, сотрясающий вздох, говоривший больше любых слов.

— Две недели. Страшно подумать: две недели! В день похорон я проснулся и сказал себе: я не справлюсь, не смогу пройти через это. Но я справился. Как-то справился. И день прошел, а затем ночь. С тех пор каждый день и каждую ночь я думаю, что не смогу. Каждое мгновение мучительно, мне кажется, оно стоит на месте и не двигается, и никогда не наступит облегчение. И вот пожалуйста: уже две недели. И я все еще бреду. И все еще думаю, что не справлюсь.

Китти слушала его чуть не плача.

— Мне казалось, вместе с ней исчезнет и весь мир. — Он взял из рук Китти бутылку, открыл ее, вонзив штопор, который лежал на журнальном столике вместе с кроссвордом, ручкой и очками. — Но нет, не исчез. Все продолжалось — все продолжается по-прежнему. Порой я выхожу погулять, а потом вижу, что я остановился и стою, а вокруг меня все движется, живет своей жизнью. И я дивлюсь: неужто они ничего не знают? Не знают, какая стряслась беда?

— Я понимаю, — мягко сказала Китти.

— Бывают правильные вдовцы и неправильные. Только и слышишь что о правильных. Какой он молодец, такой сильный, такой решительный, — прошло совсем немного времени, а он уже делает то-то и то-то. Из меня правильный вдовец не выйдет, Китти. Я ничего не хочу делать и храбриться не желаю. Никуда не хочу двигаться и вообще не очень-то хочу оставаться тут один, но ведь об этом нельзя говорить, верно? Нужно высказывать какие-то глубокие мысли, пусть друзья удивляются и рассказывают всем, как вы сильны духом. Сильны! — повторил он, уже не сдерживая слез. — Но я никогда не был таким уж сильным и храбрым, почему на меня такое свалилось, этого я понять не могу. — Боб схватил вторую бутылку, быстро, умело откупорил и передал Китти. — Где у нас бокалы, понятия не имею, — предупредил он и легонько чокнулся с ней бутылкой. — Ну… за что-то там такое.

— За нашу Констанс, — сказала Китти, поднесла бутылку к губам и отпила. Согретое красное вино огненной струей вливалось в горло, но оставляло во рту теплый и сладкий привкус. Китти поспешно отпила еще глоток.

— За нашу Констанс, — откликнулся Боб, внимательно разглядывая бутылку.

— И за то, чтоб пережить и эту ночь, — добавила она.

— А, вот за это я выпью, — сказал Боб и поднял бутылку, словно в тосте. — За то, чтобы пережить ночь.

Они уселись и какое-то время молчали. Китти подыскивала слова, чтобы рассказать о своей проблеме, но Боб опередил ее:

— Вижу, у тебя что-то не ладится со статьей.

— Это еще мягко сказано. — Китти вздохнула, сделала еще глоток. — Мне стыдно признаваться в этом, Боб, но у меня ничего не получается. Совсем ничего. Пит ждет от меня материал к пятнице — по меньшей мере я должна объяснить, о чем буду писать, а я… если я так и не пойму, придется сознаться, что никакого сюжета нет, нет статьи, я загубила последний материал Констанс. Снова провал. — На этот раз слез не было, вина и разочарование в себе жгли глаза изнутри.

— Вот оно что. Пожалуй, я кое-чем сумею тебе помочь, — откликнулся Боб, отнюдь не утратив добродушия после ее признания. — Боюсь, об этом списке имен я знаю столько же, сколько ты, — вернее, меньше, ты же целую неделю с ним работаешь, — но я знаю Констанс, так что позволь объяснить тебе Констанс. — Боб поднял глаза, щурясь от света, и его взгляд чуть оживился, когда он мысленно воскрешал жену. — Помнишь то нашумевшее убийство лет пятнадцать тому назад на Эйлсбери-роуд? Магнат-мультимиллионер забил жену насмерть каким-то экзотическим приспособлением для уборки?

Китти покачала головой.

— Ты была тогда слишком молода, но в газетах об этом много писали. Его так и не удалось отдать под суд, хотя все были уверены, что это он, и никто другой. Магнат продал дом и уехал, пропал из виду, а Констанс все читала и перечитывала отчеты по этому делу, и что-то в них привлекло ее внимание, всерьез заинтересовало, и вовсе не потому, что богатый, хорошо образованный человек, которому следовало бы соображать получше, зверски расправился с женой. Разумеется, Констанс, как и все прочие журналисты, стремилась поговорить с той служанкой, которая нашла тело убитой и вызвала полицию. Она была главной свидетельницей на предварительных слушаниях, после которых так и не удалось передать дело в суд. Красивая молодая женщина с Филиппин или из Таиланда, точно не помню. Констанс все время возвращалась к тому дому и пыталась встретиться с ней, а если отвлекалась на другие дела, что с ней, как ты знаешь, нередко случалось, посылала меня — постараться уговорить-таки девушку дать нам интервью. Я, как и все, думал, что речь пойдет об убийстве: как она наткнулась на убитую, что видела в той комнате, каким человеком был ее хозяин, какие отношения были между супругами, кого она сама подозревала, и так далее… — Боб уставился вдаль и засмеялся, вспоминая свою ошибку. — Выяснилось, что Констанс заинтересовало не убийство, но тот предмет, которым муж прикончил свою жену. Старое и странное приспособление — не помню, как оно называлось, — эта самая служанка и привезла его в Ирландию из своих родных мест, и Констанс решила написать о традиционных способах уборки дома, вот почему ей непременно требовалось поговорить со служанкой — об этом орудии!

Китти тоже рассмеялась, покачала головой.

— И она добилась своего. Наш журнал единственный ухитрился опубликовать интервью с самой популярной в том году служанкой и ни словом не обмолвиться при этом про убийство. Вот в чем суть, дорогая моя: ты думаешь, будто Констанс повела тебя таким-то путем, а скорее всего она-то наметила совсем другой путь. С Констанс все не так, как представляется изначально. Если что-то показалось тебе логичным, забудь: у Констанс другая логика. Старайся смотреть ее глазами, чувствовать ее чувствами — это сложно, но только так ты отыщешь ее историю.

Китти опустилась в кресло и сделала еще глоток. Боб следил за тем, как она осмысливает его рассказ и соотносит его с той историей, на след которой натолкнула ее Констанс.

И она поняла. Он увидел, что она поняла.


Глава двадцать вторая

После нескольких часов в компании Боба и нескольких бутылок красного вина, дозревших у Констанс в горшочках, Китти почувствовала, что готова к встрече с Питом. План в голове сложился: она скажет ему, что сосредоточится на тех людях, с которыми успела познакомиться, и только на них. Эту идею ей подсказал Боб. Он помог ей понять, что, раз она увидела связующее звено, отпадает необходимость встречаться еще с девяносто четырьмя персонажами, дабы убедиться в верности своей догадки. Не было времени сделать все, чего хотела от них Констанс. А замечательная Констанс на этот раз превзошла себя. Она изобрела нечто потрясающее, фантастическое, идею оригинальную и вместе с тем настолько в ее духе, что Китти была и эмоционально, и интеллектуально поглощена ею. Будто Констанс оставила ей прощальное послание, будто из гроба зазвучал голос и каждое его слово было заветом.

Она не боялась идти к Питу, ведь за спиной она ощущала поддержку Боба, к тому же и отношения с Питом в последние дни заметно изменились. Китти даже улыбалась сама себе, чувствуя, как у нее, словно в школьные годы, бабочки порхают внизу живота. Она вдруг озаботилась своим внешним видом: щеки раскраснелись от вина, джинсы, блузка, туфли без каблуков, в которых она пробегала весь день, — следовало бы переодеться? Привела в порядок волосы, порылась в сумочке в поисках помады и пудры. Дверь в редакцию отворилась, оттуда вышли две закончившие рабочий день уборщицы.

— Не закрывайте! — крикнула им Китти, так и оставив косметику в сумочке. Поскакала через две ступеньки, вбежала в редакцию. Внутри было тихо, никто не засиживался до ночи, кроме Пита, который, как обычно, считал себя за все ответственным. Хорошо, что у него нет подружки — каково бы ей было ждать его дома до десяти. Мельком Китти успела поймать свое отражение, распушила волосы, расстегнула еще одну пуговицу на блузке и, словно по клавишам, проиграла свои мысли: как она продаст ему этот сюжет.

В кабинете Констанс заскрипел стул, и Китти двинулась на этот звук. Она хотела уже окликнуть Пита, но тут послышался женский смех, а потом вздох. Китти огляделась по сторонам — кто ж это задержался в редакции? — но в помещении было тихо, до жути тихо. Ей стало не по себе, она уже собиралась развернуться и уйти. Но не может журналист не расследовать подозрительную ситуацию, и Китти двинулась не назад, а вперед. Теперь уже отчетливее слышались странные звуки, будто кто-то передвигал стул с места на место. Стучаться она не стала: не хотела спугнуть, ей требовалось подтвердить подозрение, уже вполне сформировавшееся в ее душе. Она резко распахнула дверь и первым делом увидела Черил: серая юбка, которую та надевала на работу, задрана до самых бедер, ногами редакторша обхватила, словно шест, мужчину и медленно вращалась вокруг него. Руки партнера блуждали по ее спине, смещались то вверх, то вниз, на бедра и ягодицы, щупали, сжимали, и эти движения показались Китти столь неуклюжими и чуждыми романтики, что она брезгливо поморщилась, прислонившись к дверному косяку: ничего-то он не умеет.

Слышались только причмокивающие поцелуи да вздохи, но, когда зазвучал осипший от вожделения голос ответственного редактора, подробно и довольно угрожающе излагавший, что он намерен сделать с Черил, Китти решила, что настал подходящий момент прочистить горло. Черил соскочила со стола и отлетела так далеко, что заслужила право попасть в Книгу Гиннесса.

— Господи, Китти! — пробормотала она, одергивая юбку, разглаживая ее на бедрах. Все пуговицы на блузке были расстегнуты, и Черил дрожащими пальцами попыталась их застегнуть, поняла безнадежность этой затеи и ограничилась тем, что стянула полы поближе и так и замерла, скрестив руки на груди. — Мы тут — я тут всего лишь…

— Собиралась трахнуть начальника, — подсказала ей Китти. — Обычное дело, простите, что помешала, — у Пита, как я поняла, был интересный план, но он предлагал мне зайти вечером и поделиться своими наметками, вот я и зашла. Момент, конечно, не слишком подходящий. — Она глянула на Пита и впервые с того момента, как их застукала, ощутила личную обиду. Повода он ей не давал, это она понимала, но чувствовала себя обманутой. Легкий, длившийся всего несколько дней флирт, но в глазах Китти эти отношения разрослись, особенно после той катастрофы с Ричи. Ее любовная жизнь — сплошные ухабы, и Китти жалела себя, представлялась себе жертвой, хотя, должно быть, сама виновата, не умеет выбирать мужчин. Но уж в данном случае она себя винить не станет, нет, она снова пожалеет себя, тем более что Пит смотрит на нее так странно — то ли с грустью, то ли с сожалением. Она вправе обижаться, ведь по его глазам видно — Пит и сам думает, что предал ее.

Он так и стоял, застыл на том месте, где Китти его застукала. Стоял, прислонившись к столу, волосы всклокочены, и смотрел на Китти с тревогой и неуверенностью, словно гадая, как она сейчас поступит. В отличие от Черил ему хватило совести хотя бы устыдиться.

Черил тоже что-то такое почуяла и в растерянности переводила взгляд с Пита на Китти.

— Что здесь происходит?

Обеими руками она стянула блузку на груди, и костяшки ее пальцев побелели от напряжения.

— Ничего, — ответила Китти. Голос ее где-то заблудился, остался только шепот. Она прокашлялась и сумела выговорить громче: — Ровным счетом ничего.

И с тем ушла.


В личном плане она была унижена, оскорблена, самооценка упала, зато профессиональной уверенности вдруг прибыло, и Китти решила: что бы там ни советовал ей Пит, она напишет так, как считает нужным, как написала бы Констанс. Не прогнется, не уступит ни нраву Пита, ни его власти, ни угрозам. Этого-то ей и не хватало в работе — недоставало уверенности, — и вдруг откуда ни возьмись. Мяч на ее поле, сюжет принадлежит ей, и только ей. Китти поспешила в Фейрвью, хотя заявляться в многоквартирный дом Арчи в десять вечера — не самая умная затея. Но в тот вечер для Китти не было неисполнимых миссий. Она промчалась мимо запрудивших пешеходную дорожку детишек и вихрем взлетела на четвертый этаж. Застучала в дверь Арчи, переминаясь от нетерпения с ноги на ногу, — ей бы поскорее с этим покончить, нельзя больше терять ни дня. Откашлялась заранее и услышала за спиной такой же кашель. Обернулась: опять тот же мальчишка на баскетбольном мяче.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — не ответ, а эхо.

— Он дома?

— Он дома? — повторил мальчик.

Китти закатила глаза. Паренек и это воспроизвел.

Она отступила от двери, сбежала вниз по ступенькам, мимо стайки что-то оравших ей вслед пацанов, на угол, к закусочной Марио. Понедельник, вечер после рабочего дня — там скопилась уже изрядная очередь. За прилавком Китти заприметила Арчи — он переворачивал скворчащие бургеры.

— Арчи! — позвала она, прорываясь мимо очереди к стойке.

Он обернулся, глянул на нее уже привычным для Китти взглядом — «постарайся развлечь меня, дорогуша, а я посмеюсь» — и вновь занялся бургерами, примолвив:

— Займите очередь.

— Я не хочу есть, мне нужно просто поговорить.

Она старалась приглушить свой голос, но очередь молчала, и передаваемые по радио новости не помешали всем отчетливо расслышать каждое произнесенное Китти слово. Напарник Арчи сердито на него покосился, Арчи и сам был недоволен: от этой журналистки одни неприятности.

— Ладно, — сдалась она, отступая от прилавка. — Возьму чипсы.

Напарник Арчи кивнул и взялся за дело — опустил проволочную корзинку с чипсами в кипящее масло. У Китти в животе заурчало.

— И чизбургер, — решилась она.

Арчи хлопнул на сковороду еще один чизбургер. Чизбургер громко зашипел.

Через двадцать минут Китти добралась до кассы. Арчи оставил плиту, чтобы лично обслужить ее.

— Я весь день думала о вас, — сказала Китти, и в ней вновь поднялось возбуждение.

— Женщины все время мне это говорят, — усмехнулся он, поливая ее чипсы уксусом и присаливая.

— Вы должны ей помочь, — сказала Китти.

Наконец-то он встретился с ней взглядом.

— Той женщине из кафе. Поговорите с ней. Наверное, вы должны ей помочь. Потому вы и слышите ее молитвы.

Арчи покосился на людей в очереди, опасаясь, не подслушивает ли кто.

— Пять восемьдесят, — сказал он.

Китти неспешно рылась в карманах, выгадывая время:

— Приходите завтра утром в кафе. Она ведь там будет?

Арчи сцепил зубы, обдумывая предложение, потом коротко кивнул: «О’кей», и с тем Китти отошла от прилавка, открыла дверь.

— Думаете, тогда это прекратится? — крикнул он ей вслед.

— А вы хотите, чтобы прекратилось?

Она оставила его поразмыслить над этим вопросом, а сама побрела в ночь, глотая слюнки от запаха чипсов в уксусе. Проходя мимо дома Арчи, она заметила мальчика на очень знакомом ей велосипеде. Китти остановилась, поглядела по сторонам, проверяя, нет ли поблизости дружков этого парня. Но толпа, недавно вопившая ей вслед, рассосалась, то ли чем-то еще занялась, то ли по домам пора — или они таятся в потемках?

— Эй! — окликнула она парня.

— Эй! — передразнил ее голос с четвертого этажа.

Они оба, и Китти, и мальчик, подняли головы, высматривая эхо, а потом уставились друг на друга.

— Это мой велосипед, — сказала она.

— Это мой велосипед.

Мальчик съехал с тротуара на велосипедную дорожку, закружил вокруг Китти. На вид не старше тринадцати, и все же она опасалась его.

— Если ваш, почему же я на нем катаюсь?

— Потому что ты его украл.

— Я ничего не крал. — Он все описывал круги.

— В субботу я оставила велосипед здесь, пристегнула замком к перилам. Кто-то его забрал. — Каждое слово, едва Китти успевала его произнести, немедленно повторял мальчишка, сидевший на баскетбольном мяче. Он перекрикивал Китти, и она сама себя плохо слышала.

— Значит, дерьмовый замок.

— Верно.

— Верно.

Мальчик выехал на проезжую часть, привстал на педали и резко затормозил, заднее колесо взвилось в воздух. Велосипедист продолжал выделывать курбеты, поглядывая на Китти.

— Вам нужен ваш велосипед?

— Ясное дело, нужен.

— Ясное дело, нужен, — откликнулось эхо.

Парень вдруг затормозил и спрыгнул с велосипеда. Он стоял перед Китти, подняв велосипед дыбом и придерживая за руль.

— Только и надо было — попросить.

Китти оглянулась, опасаясь подставы — сейчас как выскочит из засады вся стая.

Осторожно сделала шаг к мальчику. В одной руке зажат бургер и пакетик с чипсами, от уличного фонаря растекается оранжевый свет. Вот Китти дошла до велосипеда и остановилась, гадая, что сейчас произойдет. Ничего не произошло. Она перехватила руль, мальчик отпустил его и пошел себе прочь.

— Спасибо! — удивленно крикнула она ему вслед.

— Спасибо! — продублировал подголосок.

Только и надо было — попросить.

Китти хотела было сесть на велосипед, но вдруг ее одолело повелительное желание. Надо еще кое-что сделать.

— Эй! — крикнула она своему эху.

— Эй! — ответило оно.

— Ты, там, на мяче! — сказала она, и на этот раз эхо промолчало, а над стеной появилась растрепанная голова. — Хочешь сыграть? — предложила Китти.

И вновь эхо промолчало. Голова исчезла, и послышались бегущие по ступенькам шаги.

На баскетбольной площадке за многоквартирным домом Китти вернулась в детство, перебрасываясь в темноте мячом с мальчишкой, чьего имени она не знала, с которым не обменялась больше ни словом.


Возвратившись домой, Китти потащила велосипед вверх по ступенькам и так сосредоточилась на этом занятии, что выступившая из темноты на верхней площадке фигура застала ее врасплох и напугала.

— Господи! — Она выронила велосипед в уверенности, что явились сторонники Колина Мерфи и сейчас примутся уже не за ее дверь, но за нее саму. Впрочем, и физическую расправу она бы предпочла встрече с Ричи, тем негодяем из таблоида. Она уже занесла руку, чтобы влепить ему пощечину, однако вовремя разглядела, что лицо его цветом напоминает спелую и даже перезрелую сливу, а губа рассечена. И вот как с таким быть? Непонятно. Заготовленные злобные слова вылетели из головы. — Что с тобой стряслось?

— Не притворяйся, будто не знаешь, — с горечью ответил он. — Отдай мне пиджак, и я пошел.

Кровь застучала в висках:

— Что-о?

— Пиджак отдай. Я пришел за пиджаком. Тот китаец внизу сказал, пиджак у тебя.

— Пиджак, — повторила она. — А как насчет извиниться? Привет, Китти, мне так жаль. Жаль, что я — лживая, подлая, тупоголовая крыса! — Китти уже не сдерживала гнев, слова так и выплескивались из нее.

— Полно, что ты разошлась! — Он приподнял руки. — Ты знаешь правила игры, знаешь, что к чему. Мне поручили добыть твою историю, и я сделал свою работу.

— Свою работу? А спать со мной — тоже часть работы? — Упершись руками в бока, Китти приблизила лицо вплотную к его лицу, обрызгав Ричи яростной слюной. А он еще и передернулся, гад, словно ему это неприятно.

— Нет, конечно, нет. Мы много выпили. Этого, понятно, делать не следовало.

Китти ушам своим не верила. Сколько раз она проигрывала в уме эту встречу: как она даже в ослепительном гневе достигнет высот красноречия и убедительности и не только устыдит Ричи, но и полностью перевернет ему душу, как он повесит голову, преисполнившись раскаяния, и так глубоко пожалеет о своем поступке, что и слов не найдет извиниться, но потом найдет, конечно, и его извинения будут так исчерпывающи, как заранее придумала Китти. И вот пожалуйста, он и не думает извиняться, и если в чем считает себя виноватым, так в том, что позволил себе переспать с ней. А ведь секс — единственное хорошее, ну, почти хорошее, что было в ту ночь. Ярость физически сотрясала Китти, но главное было не заплакать, не показать бесчувственному засранцу, как глубоко он ее ранил. Китти подыскивала самые обидные слова, всю голову себе сломала и чувствовала, как утекает время, пока она смотрит на его разбитое лицо и пытается понять, что он бормочет.

— Но это все же не повод подсылать ко мне своего громилу. Просто глупо, Китти, и скажи спасибо, что я не подал в суд и никому не сказал, кто за этим стоит, иначе бы у тебя неприятностей заметно прибавилось.

— Громилу? Какого еще громилу? Я никого к тебе не подсылала. Можешь мне поверить, я бы сама с удовольствием расквасила тебе физиономию, но уж раз я этого не сделала, отвяжись от меня и постарайся припомнить, кому ты насолил помимо меня со своей грязной работенкой.

Он улыбнулся, растянул губу, но вовремя остановился, когда из нее закапала кровь.

— Во-первых, моя грязная работенка ничем не отличается от твоей. Мы в одной лодке, Китти. А во-вторых — он твой любовник, что ли? Наше с тобой маленькое приключение навлекло на тебя неприятности? — нахально продолжал он. — В прошлый раз Стив Джексон набросился на меня в колледже, когда я случайно опрокинул на тебя его кружку с пивом. Так что уж поверь, я сообразил, кто меня стукнул на этот раз и почему.

— Стив? Это Стив поколотил тебя?

— Прикидываешься, будто ничего об этом не знала? Как не знала того и сего, когда в телепередаче поливала человека грязью? Мне больше материала не нужно, так что давай сюда мой пиджак.

Китти охотно подбила бы ему второй глаз, но Ричи своим нахальством сбивал ее с толку, да и известие, что Стив отомстил за нее, тоже еще надо было как-то пережить, поэтому она молча открыла дверь, схватила пиджак, так и валявшийся на диване, куда она его кинула, и вручила Ричи.

— И чтоб я тебя здесь больше не видела! — сказала она.

Он насмешливо глянул на нее и зашагал вниз по ступенькам. Потом вдруг остановился.

— Погоди-ка, — буркнул он и вернулся к ней. — А где моя флешка?

— Какая флешка?

— У меня была в кармане. За ней я и пришел. Там мой роман. — И вдруг она увидела испуганного маленького мальчика — он стоял перед ней и в панике выворачивал карманы.

— Нет у меня твоей флешки — спроси в химчистке, может, они и ее за десять евро отпарили.

Вот тут он и вовсе растревожился:

— Нет, правда, она у тебя? У меня нет копии.

— Что ж ты так лопухнулся? — Она сложила руки на груди и с удовольствием наблюдала его страдания.

— Так это и была запасная копия, а компьютер сломался… Черт! Китти, она у тебя? — в отчаянии повторил он. — Правда, у тебя она?

— Нет! — твердо ответила Китти (жалость была мимолетной, а гнев вернулся). — Нет у меня твоего глупого романа, и на фиг он мне сдался, и если ты сделаешь еще один шаг, я вызову полицию! — С этими словами она захлопнула дверь у Ричи перед носом.

Она присела за кухонный стол, уронила голову на руки, постаралась успокоиться, делая глубокие вдохи — вдох-выдох, — вновь и вновь перебирая в уме только что закончившийся разговор. Больше всего ей хотелось распахнуть дверь, застать Ричи на лестнице и высказать ему все — на этот раз по полной программе. Наконец в мозгах прояснилось. Она подошла к дивану, куда она швырнула пиджак Ричи перед тем, как удрать на ночевку в доме Салли, и поискала на полу, потом на диване, потом, так ничего и не обнаружив, стала шарить под подушками. Рука наткнулась на что-то, Китти отшвырнула в сторону подушку и услышала собственный торжествующий смех — вот она, флешка.

— Теперь-то ты у меня попляшешь! — сказала она и засмеялась еще громче.


Глава двадцать третья

Китти сидела с Арчи в кафе «Брик Эли» на Темпл-бар. Оба они молчали. Он подносил ко рту чашку с чаем, она — кружку кофе, сидели они напротив друг друга, но повернувшись боком к столу, чтобы не упускать из виду весь зал. Женщина-мышка пришла в самом начале девятого — точна, как всегда, — просидела ровно двадцать минут, выпила чайничек чая, закусывая фруктовым рогаликом с маслом и джемом, тоже как всегда, расплатилась и ушла. Китти первой соскочила со стула, Арчи немного помедлил.

— Пошли, — позвала Китти, и тот повиновался нехотя, как ребенок, которого против его воли тащит за собой мать. — Скорее! — И она выволокла Арчи из кафе на улицу, и он, шаркая, поплелся за ней. — Мы же ее упустим!

Пока они вышли — с этим невыносимо медлительным Арчи, — женщина уже скрылась из виду. В какую сторону она пошла?

— Ах, Арчи, мы ее упустили! Ты это сделал нарочно. Зря я не заставила тебя подойди к ней в зале.

— Заставить ты меня ничего сделать не можешь, — твердо возразил он. — И мы ее не упустили.

— Он сунул руки в карман и свернул налево, пошел не торопясь по дороге, как будто времени у него было хоть отбавляй.

— То есть как не упустили? Где же она? Почему ты еле ноги переставляешь? Арчи, поверь, мне и так в жизни хватает дерьма, еще и ты будешь морочить мне голову! — Китти еще что-то бормотала, но Арчи шел себе и в ус не дул, и она смолкла, плелась рядом с ним, перебирая мысленно все те дела, которые успела бы переделать за утро, если бы разумнее им распорядилась. Свернув направо и еще раз направо, к набережной, они увидели, как женщина-мышка переходит Полупенсовый мост.

— Вон она! — вскричала Китти, хватая Арчи за руку.

Арчи вовсе не удивился.

— Ты уже ходил за ней следом! — догадалась она и прищурилась, обвиняя.

Он не отвечал.

— Сколько раз?

— Один или два.

— Куда она идет?

— Сама увидишь.

Они перешли мост над рекой Лиффи и попали на набережную Холостяков. Женщина вошла в церковь. Арчи остановился.

— Пошли за ней.

— Нет. Я подожду здесь.

— Зачем же? Посмотрим, что она там делает.

— Что можно делать в церкви? Я туда не пойду и тебе не советую.

— Может, она исповедуется, может, передает конверт агенту иностранной разведки, может, плачет, поет, раздевается догола и кувыркается вокруг алтаря.

Арчи с удивлением покосился на нее:

— Интересные у тебя мысли.

— А у тебя? Что-то не пойму, если ты правда слышишь чужие молитвы, отчего же отказываешься войти в церковь? Там же много людей, которым ты мог бы помочь.

— Похоже, ты начала во мне сомневаться?

— Кажется, да, — не стала она лукавить.

Он поразмыслил и вошел в церковь вместе с Китти.

Она следила за выражением его лица. Они переступили порог, в церкви было тихо, человек десять, не больше, рассеянных по рядам. Где-то кашлянут или чихнут, но стоит непроизвольному звуку раздаться в одном приделе, как он приливной волной распространяется по небольшому собранию, — и вновь тишина. Арчи прикрыл глаза, склонил голову набок, ему, кажется, было не по себе. Потом он открыл глаза, оглядел прихожан. Его взгляд сосредоточился на женщине-мышке. Она зажгла свечу, вернулась в свой ряд, преклонила колени. Арчи медленно прошел вдоль рядов по левой стороне и осторожно пристроился в следующем ряду, позади женщины. Китти осталась стоять у двери — во-первых, чтобы не мешать Арчи, во-вторых, она отнюдь не чувствовала себя в церкви как дома, главное же, если Арчи и вправду слышит чужие молитвы, не хотелось бы, чтобы он подслушал ее.

Китти не солгала, когда сказала, что в Бога не верит. Ее крестили в младенчестве, но, как большинство ее знакомых-католиков, она не посещала церковь, разве что по случаю свадьбы или похорон. И не молилась — то есть не опускалась ежевечерне на колени у кровати, соблюдая предписанный ритуал. Но иногда, когда все шло из рук вон плохо, она молилась сама не зная кому, чтоб беда поскорее миновала, и так ни разу и не спросила себя, кому же адресует эти молитвы. Она верила Арчи: он действительно думает, что слышит чужие молитвы. Это понятно — после долгих страданий от того, что никто не услышал его молитвы о спасении дочери, ему пришлось убедить себя в том, что кто-то где-то его все же слышал. Пусть не Бог, пусть человек, — и в итоге таким человеком стал он сам. Ему становилось легче от мысли, что его молитвы не пропали зря, что они были услышаны, только не всемогущим божеством, а таким же, как он, слабым человеком. А может, Арчи просто рехнулся, вот и все. Китти старалась отвлечь себя такими мыслями, только бы не начать молиться, но отвлечься не получалось. Слишком многое угнетало ее, многое волновало, а здесь было так тихо, так мирно, тишина, словно на берегу моря, и эта тишина затягивала Китти в глубину ее собственной души.

Она переживала из-за Пита, из-за Ричи, корила себя за то, что вообразила, будто Стив бросил ее, а он-то ринулся на защиту ее чести, пыталась понять, какие чувства пробудил в ней его поступок, и как она в пятницу представит на редколлегии идею статьи, и как — если эту идею одобрят — успеет написать ее за выходные, и о том, что за две ближайшие недели нужно отыскать новое жилье и переехать, думала, что надо устраиваться на работу, что ей предстоит принять участие в угоне автобуса, принадлежащего дому престарелых. Более всего ее терзала мысль, как ей извиниться — как ей хоть когда-нибудь придумать способ попросить прощения у Колина Мерфи. В одном она была уверена: статья, задуманная Констанс, сложилась у нее в голове и, с согласия Пита или без оного, она эту статью напишет.

Минут через пятнадцать тихая женщина поднялась и вышла из церкви. На Китти она даже не глянула, вроде бы не узнала, хотя уже третий раз они завтракали в одном и том же кафе. Поднялся и Арчи, прошел мимо Китти, вышел на яркий уличный свет. Они стояли рядом и щурились от солнца.

— Куда она теперь идет? — спросила Китти.

— Не знаю, так далеко я ни разу не заходил. — Он вздохнул. Видимо, устал.

— Что ты почувствовал там? — мягко, настойчиво спросила Китти.

— Одно дело в толпе или в автобусе, слышишь какие-то случайные просьбы, когда люди молятся на ходу: только бы не опоздать, только бы получить хорошую отметку в школе или институте, чтобы на работе произошло то-то и то-то, чтобы дали кредит. Но там… — Он выдохнул через нос. — Там все обнажено.

— Что ты слышал?

Он поглядел на Китти, сомневаясь, как лучше ответить:

— Это же… личное, правда?

— Я должна знать, — не лукавя, напомнила ему Китти. — Иначе как же я напишу? И ты ведь не священник, обязанный блюсти тайну исповеди.

— И все же, — повел он плечами. — Лучше не стоит. Неприятно. Люди молятся, когда им плохо. Пока все в порядке, никто не спешит в церковь к девяти часам буднего дня.

Они остановились на променаде, нависавшем над Лиффи, — южный его край занимали кафе-террасы, где-то еще пили кофе, где-то уже завтракали. Женщина зашла в кофейню у моста О’Коннела и надела фартук, готовясь к смене.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил Арчи.

— Постарайся помочь кому сумеешь. И это поможет тебе. Начни с нее, Арчи.

Они вместе смотрели на тихую женщину.

— Меня примут за сумасшедшего.

— Так ведь и сейчас люди о тебе не лучшего мнения, верно?

Он призадумался, кивнул, дождался просвета в потоке машин и двинулся через дорогу к кофейне.


— Дай ей еще один шанс, вот и все, о чем я прошу, — заявила Гэби, осушив второй эспрессо в отеле «Меррион» на Меррион-сквер. Место встречи выбрала Гэби, она же до сих пор и вела единолично разговор, а Китти лишь молилась про себя (Арчи рядом нет, никто не подслушает), чтобы Гэби оплатила счет за немыслимо дорогой кофе. Они устроились в саду отеля, вокруг них проходили такие же деловые встречи, и Гэби одним ухом прислушивалась к чужим разговорам, продолжая убеждать Китти. Прервала на мгновение монолог, закурила. Ее, видимо, тревожило, как бы Китти не вычеркнула Эву из своей статьи, и, чтобы закрепить для своей подопечной местечко в престижном журнале, Гэби расписывала карьеру Эвы, перечисляла знаменитостей, которых той довелось обслуживать, издания, в которых она упоминалась. Отчасти эти опасения не были напрасны: Китти не хотела тратить время на Эву, его и так не хватало, а Эва не шла на откровенный разговор, одно вранье насчет игрушечного пони чего стоило. Однако этим решением Китти пока что не делилась ни с Эвой, ни с Гэби. Правда, ни та ни другая отнюдь не были дурочками и могли кое о чем догадаться после того, как Китти дважды уклонилась от предложения встретиться. Эва — из тех людей, которые до конца будут противиться попыткам выведать у них что-то личное. Времени на общение с закрытой книгой у Китти не оставалось.

— «Вог» упоминал ее в списке новых знаменитостей, в «Космополитене» она попала в рубрику «молодых и многообещающих». Она невероятная! — Гэби на миг прикрыла глаза и заерзала, пытаясь придать эпитету выразительности. Затем открыла глаза и снова затянулась.

— Все так, но она — закрытая книга. Либо вовсе не отвечает на вопросы, либо сводит все к работе. Я знаю, как много для нее значит работа, дух созданной ею фирмы и так далее, но для статьи этого мало. Другие люди из моего списка — они более… — Китти поискала вежливую форму, чтобы выразить свою мысль, однако сообразила, что с Гэби можно и не миндальничать. — Они более глубокие. Они интересны. Мне хочется знать о них больше и больше, и чем дальше я копаю, тем больше нахожу. А Эва вовсе не хочет открываться, и я не могу заставить ее говорить о том, о чем она говорить не хочет. Это противоречит моим профессиональным принципам.

Гэби иронически приподняла бровь.

— Во всяком случае, моим нынешним принципам.

— С ней трудно иметь дело, это я понимаю. Беда в том, что Эва… — Гэби выдержала паузу, заставляя Китти вслушиваться в каждое слово. — Она творческий человек. — Эпитет она произнесла как ругательство и понизила голос, чтобы никто не подслушал грязный секрет: — Из тех, кто думает, что искусство все скажет за них. — Она закатила глаза. — Честное слово. Все мои писатели так себя ведут. Работа — это самовыражение, а специально стараться вроде и не надо. Они не понимают, что люди вроде нас с вами помогают им продавать это чертово искусство. Знаете, сколько времени я угрохала, пока уговорила Эву завести блог? Они думают, что все это чушь, мешает их истинному призванию. А ведь живи Джеймс Джойс сегодня, он мог бы писать в твиттер — и всем было бы куда легче разобраться в его писанине. Вы со мной согласны?

Теперь уж Китти молилась о том, чтобы этот дурацкий разговор не подслушали.

— Во всяком случае, — махнула рукой пиарщица, — Эва — интересный человек, прекрасной души человек, просто вам нужно провести с ней больше времени, чтобы она открылась вам, — тут-то вы все и поймете.

— Вы что-то о ней знаете?

— Знаю больше других, но это не много. Разок-другой мне удавалось заглянуть глубже. Она три года встречалась с моим братом. Он идиот, но симпатяга. С тех пор мы с ней дружим. Я поклялась себе, что помогу ей, и я ее не оставлю.

Китти хотела поговорить с Гэби на другую тему, не имевшую никакого отношения к Эве Ву, но, раз уж они сидели тут, попивая кофе, ей стоило узнать побольше об этой девушке, которая пока что не укладывалась в ее сюжет.

— Мне бы помогло, если б я поговорила с кем-то из ее клиентов, узнала, что она для них сделала, что изменила в их жизни. Однако она держит все в тайне.

— Не то чтобы в тайне, но она защищает своих клиентов. Тут необходима деликатность. Она говорит, что ее задача не сводится к подбору подарка, и это правда: она делает нечто необыкновенное, чего никто другой не сумеет.

Китти покачала головой, так ничего и не поняв.

— Вы сами увидите в Корке.

— Откуда вы знаете, что я еду в Корк?

— На свадьбу. Разве нет?

— На свадьбу в пятницу! — выдохнула Китти. — Ну конечно же!

Она так переживала из-за подготовки к побегу Берди, что забыла о свадьбе, на которой Эве предстояло вручать подарки семейству Уэббов.

— Эва едет на машине? — уточнила Китти.

— Да, а что?

— Спросите ее, не согласится ли она поехать в Корк вместе со мной — в четверг на автобусе. Мне кое-что предстоит там сделать, и Эве, я думаю, это будет интересно.

— Хорошо! — откликнулась Гэби, углядев через плечо Китти своего очередного клиента. — Вон идет Джулс Скотт, писатель. Пишет обалденно, а в разговоре двух слов связать не может. Если я ему хоть одно интервью организую, уже будет счастье, — уголком рта доложила она Китти, в то же время радостно махая рукой своему подопечному.

— Погодите, у меня есть к вам просьба. Конечно, с этим к вам часто обращаются, но, может быть, вы окажете мне огромную любезность. — Китти подобралась наконец к истинной цели этой встречи. Она выложила на стол потерянную Ричи флешку и одарила Гэби самой сладкой своей улыбкой.


К величайшему облегчению Китти, Гэби расплатилась по счету кредиткой своего издателя — решила-таки подкупить журналистку, чтобы та написала о Эве. Чувствуя себя в долгу перед Эвой — не за кофе, за то, что уклонялась от встреч, — Китти добралась до офиса Джорджа Уэбба и на входе набрала номер Найджела.

— Адвокатская контора «Моллой и Келли».

— Это Китти Логан. Стою у ваших дверей. Эва оберегает своих клиентов и ничем со мной не делится. Если вы хотите, чтобы я смогла написать о ней, поговорите со мной сами.

Он помолчал, потом ответил:

— Ладно.

Пять минут спустя он предстал перед Китти в очередном своем щегольском костюме. При виде ее велосипеда он презрительно скривил рот:

— Ну и ну. Давайте-ка отойдем в сторону, Джуди Блум[11]. Не хватало, чтоб меня увидели рядом с девицей в прошлогодних тапочках.

Китти усмехнулась и покорно направилась к памятнику Голоду. Остановилась там, глядя на мутноватую Лиффи.

— Прямо к делу: я гей. — Найджел покосился на Китти, но та, разумеется, не собиралась это комментировать. — Я родом из маленького прихода в Донегале, где все друг друга знают. Едва я научился говорить, как уже знал, что я — гей, а для моей семьи это нечто невообразимое. Мой отец держал молочную ферму, унаследованную от отца, деда, прадеда. Я был единственным сыном, и все думали, что я продолжу семейное дело. Но мне такая жизнь отнюдь не улыбалась. Мои родители — католики до мозга костей. Ад для них — вполне реальное место. Поймай они кого-то из моих сестер на добрачном блуде, они бы вытолкали ее из дома. Они жили в мире строгих правил и соблюдали их. Ничего за пределами своего мира не знали и знать не хотели. Гомосексуализм! — Он горько рассмеялся. — Можете себе представить, что они думали по этому поводу. Мой отец не мог взять в толк, как это я отказываюсь по гроб жизни разводить коров, а уж насчет любви к мужчинам — тут бы он вовсе выпал в осадок. Стоило мне заявить, что я не хочу быть фермером, он на год перестал со мной разговаривать. Теперь представьте, что он почувствовал, когда я сказал ему: я — гей. Не сказать я не мог: я встретил человека, который стал для меня всем, и умалчивать о нем, о нашей жизни в Дублине, не брать его с собой на семейные встречи — все это казалось бесконечной и бессмысленной ложью. И вот я признался им, и мама вроде бы сумела с этим справиться при условии, что мы никогда больше не будем возвращаться к этому вопросу.

Само собой, она каждый день молится о моем исцелении. Но отец — он не мог находиться в одном доме со мной. Не мог со мной говорить, даже смотреть на меня.

— Тяжело вам пришлось.

— Тяжело. — Он умолк на миг. — Так продолжалось пять лет. За пять лет — ни единого слова. Я пытался, но… а потом наступил его юбилей, шестьдесят лет, и я подумал: не могу же я не поздравить его. Я хотел найти ему такой подарок, чтобы он потом смотрел на него и думал, и понял, что я пытаюсь ему сказать. И я нанял Эву.

— Как вы на нее вышли?

— Она помогла одному моему другу, — улыбнулся Найджел. — Но это другая история. Она прожила неделю у нас в Донегале — она всегда настаивает на близком знакомстве. Нелегко ей было с нами, но она справилась фантастически, она словно родилась в нашей семье.

С мимикрией у Эвы все в порядке, это Китти уже успела заметить.

— Моя мама решила, что я нашел себе подружку. Исцелился. Она приняла Эву с распростертыми объятиями.

— А отец?

— На этот раз он хотя бы ночевал со мной под одной крышей, и то хлеб, но уходил на весь день и не садился с нами за стол. Сестры купили ему мотоцикл, он всю жизнь о таком мечтал, но я хотел, чтобы он получил от меня что-то более значимое. Правда, я думал, что даже этой девушке не придумать такого подарка, который сотворил бы чудо.

— Она придумала?

К удивлению Китти, Найджел покачал головой.

— Нет, не то, на что я надеялся. Нечто гораздо большее. Она сделала фотоальбом. Подобрала фотографии, где его дед и его отец работают на ферме, где его отец трудится рядом с ним, а потом — наши с ним фотографии с того дня, как я родился, и до того дня, как я уехал из дома. Мы с ним вместе на ферме, он качает меня на качелях — сам сделал, вместо сиденья шина, — и такие фотографии, которых я сам не помнил. То дерево, на котором отец повесил качели, — это был дуб, один из немногих дубов на ферме, мы все там играли в детстве, и отец, и его отец играли там детьми. Но в тот год случился сильный снегопад, корни дерева задохнулись под сугробом, и оно погибло. Дуб пришлось спилить. Отец горевал о нем, как о человеке. И вот Эва взяла доски от того дуба и из них заказала обложку для альбома. На передней доске вырезали его имя и мои поздравления. Работа по дереву обошлась мне в шестьдесят пять евро, и еще сорок — за распечатку фотографий и за сам альбом. Вот и вся цена подарка.

— Сработало?

— Мама говорила, что в ту ночь он плакал, листая альбом. Со мной он еще несколько недель не разговаривал, а потом вдруг позвонил мне.

— И что сказал?

Найджел засмеялся:

— Пустился рассказывать о проблемах на ферме, у какой-то коровы была течка или что там. Я так удивился, услышав его голос, что едва разбирал слова. О пяти годах, когда мы не разговаривали, он и словом не обмолвился. Начали с того места, на котором остановились.

— То есть Эва очень чуткая?

— Не просто чуткая. Она проникла в мысли моего отца, она знала, что его огорчает, что трогает, что может поколебать его убеждения. Она прожила с нами неделю и все время задавала вопросы и слушала и сумела решить нашу проблему. Мой отец — добрый, внимательный, но он закрытый человек, он не склонен выдавать свои чувства, а тем более выражать их. Но Эва нашла подарок, перед которым он не смог устоять.

Китти призадумалась:

— Ясно.

— Вы всё поняли?

— Поняла.

— Отлично. Тогда не отвлекайте меня больше от работы, — снахальничал Найджел и покинул ее на набережной Кастом-Хауз.


Глава двадцать четвертая

Китти сошла с автобуса в Кинсили, возле садового центра. Перед ней открылась земляничная поляна, где целые семьи собирали ягоды, а дальше — разбитая на участки земля, которая принадлежала отцу Стива: там тоже на каждой грядке трудились любители экологически чистых продуктов. Все это — садовый центр, ягодная поляна, огороды — принадлежало отцу Стива, и к недоумению, даже негодованию многих, он вот уже более десятка лет противился застройщикам, мечтавшим скупить у него землю и возвести здесь дома. В последние годы предложений не поступало, но до тех пор Джексон-старший не раз отвергал миллионы, лишь бы сохранить свое дело. Он был фермером до мозга костей и не мог променять эту жизнь на банковский счет. Величайшим счастьем для него было рыться в земле, подыскивать новые инструменты для возделывания почвы и запугивать людей.

— Я-то думал, ты забилась под камушек и сидишь там смирно, — заявил он Китти, когда та вошла в клуб.

— Понадобился бы камушек, спросила бы совета у вас, — улыбнулась она.

— Чем больше камень, тем лучше, — сердито буркнул он.

— На все согласна, — еще шире улыбнулась Китти, доведя своего собеседника до точки кипения. — Как дела? Бизнес процветает?

Он поглядел на нее, на разбросанные по столу бумаги.

— Если ты Стива ищешь, так он на пятидесятом участке. С культиватором.

— С культиватором? — рассмеялась Китти. — Что он понимает в культиваторах?

— Уж побольше, чем ты в журналистике! — отбрил ее садовод, и на этот раз Китти не нашлась с ответом. — У него есть подружка.

— Знаю.

— Катя.

— Знаю.

— Хорошая девушка.

— Я знаю.

— Прекрасно работает.

— Знаю. Она фотограф.

— Вон ее работа.

Под неприязненным взглядом мистера Джексона Китти оглянулась и увидела дивный пейзаж — окутанный туманом остров-утес Скеллиг-Майкл у побережья графства Керри. Отцу Стива удалось-таки ее добить: фотография была прекрасна, и Китти стало не по себе при мысли, что это дело рук Кати.

— Где пятидесятый участок?

Старикан кивком указал на карту на стене и словно забыл о ее существовании.

Пробираясь между огородами — каждый квадратик площадью в пятьдесят метров, — Китти улыбалась прилежно трудившимся людям. Трудились, правда, не все, кое-кто уже расставлял шезлонги, разливал из термосов чай, дети гонялись друг за другом с лейками. Каждый участок — отдельная сценка, и Китти припомнила надпись на доске над баром в кафе «Брик Эли»: «У каждого столика своя история».

Китти отыскала Стива на пятидесятом участке. Культиватор шумел так, что докричаться до Стива она не смогла. Она остановилась у ограды и смотрела, как он трудится: лицо напряженное, полностью сосредоточен на своем деле. Странно было видеть обнаженные руки Стива — он сбросил столь привычную кожаную куртку, остался в футболке и джинсах, на ногах грубые рабочие башмаки. Грязь и трава покрывали его с ног до головы, волосы больше прежнего напоминали воронье гнездо — похоже, он весь день трудится на земле. Наконец Стив поднял голову и заметил Китти.

Она улыбнулась и помахала ему рукой. Он тут же выключил свою машину.

— Китти! — удивленно выговорил он.

— Подумала, разыщу тебя, типа сюрприз.

— И давно ты тут?

— Несколько минут назад пришла. Любовалась твоим сосредоточенным лицом. — Она нахмурилась и выпятила губы: точно такую гримасу Стив строил в студенческую пору, задумавшись во время семинара или готовясь к экзамену.

Стив рассмеялся:

— Отец на тебя набросился?

— Лучшая встреча, какой может пожелать девушка.

— Извини. — Он искренне огорчился.

— Плевать, после дерьма, которым мне дверь мажут, это цветочки.

— Опять измазали?

— Нет, на том и остановились. После той воскресной статьи ничего больше не было. — До нее это лишь теперь дошло. — Может, кто-то настучал им по голове? Кстати, — она обошла изгородь и вошла на участок, — я вот зачем приехала!

Широко распахнув объятия, Китти обеими руками обхватила Стива и крепко прижала к себе. Этим она его явно сконфузила, Стив окаменел, он плохо выносил физический контакт, но Китти во что бы то ни стало хотела отблагодарить его за то, что он для нее сделал. Наконец Стив расслабился и, к удивлению Китти, обвил руками ее талию. Подобной реакции она не ожидала, и почему-то ей это понравилась: она-то думала, Стив отпихнет ее, хотя и оценит ее порыв, а вместо этого они стояли посреди разрыхленной земли, крепко обнявшись, и первой смутилась Китти. Она потихоньку ослабила объятия, и Стив последовал ее примеру, но не отстранился. Они стояли лицом к лицу и смотрели друг на друга. Голубые глаза Стива не отрывались от ее глаз. Китти с трудом перевела дух.

— Я просто хотела сказать спасибо, — прошептала она.

— За что? — нахмурился Стив.

— За то, что отчистил краску от дверей моей квартиры и собачье дерьмо от ступенек, за то, что уступил мне постель, но главное — за то, что превратил рожу Ричи в гнилой помидор.

— О! Ясно. — Он резко отступил от нее, потом сделал еще один шаг назад и еще один, пока не зашел за культиватор, полностью укрывшись от Китти. Вот такой Стив ей хорошо знаком. — Значит, ты об этом узнала.

— Он вернулся за своим пиджаком. Он считает, что ты — мой бойфренд и что ты отомстил за ту ночь. Любопытство его так и распирало.

Лицо Стива окаменело.

— Засранец! Я бы и еще раз ему вмазал.

Китти удивила такая реакция — Стив не был агрессивен. Мягким его не назовешь, но обычно он находил выход из положения, не теряя самообладания, — во всяком случае, не настолько, чтобы наброситься на человека с кулаками.

— Одного раза вполне достаточно, я тронута.

— Вообще-то я врезал ему два раза, — усмехнулся Стив. — Чуть кулак об него не разбил. — Он поднял руку и продемонстрировал распухшие костяшки.

— Ох, Стив, мне так жаль! — Она снова шагнула к нему, чтобы погладить его бедные пальцы, но он отступил еще дальше — вернулся прежний Стив.

— Все в порядке. Ничего особенного.

— Я решила, ты меня бросил.

Он выглядел удивленным.

— Ты так резко оборвал тогда разговор. Я подумала, ты рассердился. Из-за этой статьи в газете. Из-за того, что я опять все испортила.

— Нет, Китти, нет, что ты, — ласково заговорил он. — Ни в коем случае. Конечно же я рассердился, но не на тебя, на него. С чего мне на тебя сердиться?

Она пожала плечами и отвернулась. Какое-то странное ощущение — ей хотелось нравиться Стиву, хотелось, чтобы он был ею доволен. Она… Не может быть! Она же не может испытывать таких чувств к Стиву?

— Ну как ты? Как подвигается статья?

— Идея замечательная! — горячо ответила Китти, мигом забыв о своих эмоциях и полностью сосредоточившись на замысле.

Стив рассмеялся.

— Я познакомилась с потрясающими людьми, мне не терпится рассказать тебе о них.

— Приятно слышать, — улыбнулся он. — Похоже, вернулась прежняя Китти.

— Правда? — растроганно спросила она.

— Правда. Раньше ты без конца изводила меня такими историями. Здорово снова видеть тебя… — Он запнулся, присмотрелся к ней, подбирая слово. — Счастливой.

Счастливой, мысленно повторила она. Да, она ведь и правда счастлива. Несмотря на все проблемы, на все это дерьмо — счастлива!

— Хочешь сходить съесть чего-нибудь, или выпить, или…

— Я бы с удовольствием, но надо ехать в Килдейр к женщине, которая посвятила свою жизнь бабочкам. Постараюсь побольше узнать о ней, она такая необычная, словно эльф у Толкиена. А потом собеседование, чтобы устроиться на работу. — Ее передернуло.

— Куда устраиваешься?

— Эшфордские вечерние курсы. Уроки телепрезентации. Я, правда, подумываю сразу отказаться.

— Ни в коем случае! — возмутился он. — Ты их сделаешь.

— Этого я и опасаюсь.

— Китти! — Взгляд голубых глаз пригвоздил ее к месту. — Ты их лучшая кандидатура.

И снова она была растрогана, и сама себе удивилась, почувствовав, как слезы брызнули из глаз. Давно уже ее никто не хвалил, а уж Стив только ругал, и она почему-то не догадывалась, как остро нуждается в его похвале. Она поглядела себе под ноги, на черную рыхлую землю, прокашлялась.

— Так я завтра уезжаю, и я подумала, не согласится ли твоя девушка мне помочь. — Последние слова царапали глотку, словно мел, но Китти же старалась, она хотела, чтобы Стив оценил ее старания.

— Катя? Чем она может помочь?

— С самым замечательным из моих сюжетов, — расплылась в улыбке Китти. — Берди заключила пари, что она доживет до восьмидесяти пяти лет, и вот завтра у нее день рождения, мы едем в Корк за выигрышем.

— Ничего себе! И большой выигрыш?

— Десять тысяч фунтов! — ухмыльнулась Китти. — Или сколько это будет в евро? Так что нам нужен фотограф. Едем на два дня с ночевкой, по дороге еще кое-что надо будет поснимать.

Стив призадумался.

— Я ей передам.

— Спасибо. Время и место встречи уточню эсэмэской. Предупреди меня, если она не сможет, чтобы я успела найти кого-нибудь еще. А теперь мне пора.

Они постояли тихонько. Китти почему-то очень хотелось снова обнять Стива, она так нуждалась в его поддержке… Кое-как распрощавшись, она поспешила прочь, как будто бежала и от своих чувств.


— Юджин, с какой стати ты рассказал ей? — орала Эмброуз на своего коллегу и друга.

Юджин краснел и мялся. Нрав у Эмброуз был огненный, как и ее волосы. Гнев ее не в первый раз выплескивался на Юджина, однако он так и не научился противостоять ей, превращался в жалкого заику.

— Просто всплыло в разговоре, — кротко пробормотал он.

Чем мягче он отвечал, тем яростнее наседала Эмброуз.

— Как такое может просто всплыть в разговоре? К делу это никакого отношения не имеет. Я так и знала, нельзя ее к тебе подпускать, — полыхала Эмброуз, расхаживая взад и вперед по кухне.

Оба они понимали, что она неправа: без разговора с Юджином та журналистка не смогла бы написать статью, не было бы рекламы для музея, в которой они так нуждались, не представилась бы замечательная возможность публично, на всю страну, высказать их общую тревогу о вымирании множества видов бабочек. Юджин гораздо лучше, чем Эмброуз, умел обходиться с людьми — это они тоже оба знали. С большинством людей Эмброуз вовсе не могла общаться. Она думала только о своем уродстве, о том, что о ней скажут, и не могла толком сформулировать ни одной фразы, не говоря уж о том, чтобы сказать что-то дельное, разрекламировать музей и заповедник. По телефону она еще справлялась, но, зная, что соседи тайком перешептываются у нее за спиной, предпочитала вообще ни с кем не иметь дела. Не хотела способствовать распространению легенд о том, как они-де встречались с Эмброуз Нолан. По правде говоря, она становилась все чуднее. Теперь она заказывала одежду и еду через Интернет, на адрес музея, чтобы заказ принимали Юджин и Сара, заведующая кафе и сувенирной лавкой. Но за этими меньшими тайнами скрывались две главные, и именно их Юджин выболтал репортеру. Две тайны, хотя для начала он признался в одной, рассчитывая, что за этот прокол Эмброуз сильно ругаться не станет, но она взорвалась, как петарда, едва услышав об этом, а то, что он поделился и второй ее тайной, было вовсе непростительно. Юджин понимал это, когда говорил с журналисткой, но вот же, не удержался, само вылетело. Отличная журналистка, сумела выудить у него все, что было на уме, что его беспокоило. Он такое говорил, о чем вроде бы и не задумывался никогда, и, только высказав вслух, понял, что это и есть правда.

— Прости, что рассказал ей об операции, — бормотал теперь он. — Не следовало этого говорить, сам не знаю, зачем сказал, я попрошу ее, чтобы в статье она об этом ни в коем случае не упоминала.

Речь шла о плане Эмброуз удалить с лица родимое пятно. Она давно уже копила деньги на операцию, обошла многих врачей, выяснила, что понадобится целая серия прижиганий лазером, но в итоге от пятна удастся избавиться. Разумеется, этот план она не собиралась выносить на публику. Сама мысль, что Юджин с кем-то обсуждал ее внешность, казалась унизительной.

— Но я же не знал, что ты не хочешь, чтобы знали о твоем докладе, — потверже возразил Юджин. Это прозвучало так искренне, что Эмброуз поневоле поверила.

— Кому еще ты говорил?

— Никому.

— Вот видишь, ты понимал, что болтать не надо, иначе давно бы рассказал кому-нибудь еще.

— Эмброуз, прошу тебя, успокойся. Ты сделала потрясающую работу. Ты можешь гордиться собой. Я сто раз перечитывал твой доклад, это самый замечательный текст о бабочках, какой я когда-либо видел. Я горжусь тобой, и ты должна поделиться своими открытиями со всеми. Тебя пригласили на конференцию, это большая честь, подтверждение того, как важны твои исследования. Это лучший шанс в твоей жизни, и ты сама это понимаешь. Не каждый день — да что там, не каждый год симпозиум по бабочкам собирается в Ирландии.

В ближайшие дни в университете Корка открывался симпозиум под председательством сэра Дэвида Аттенборо, возглавлявшего Союз охраны редких бабочек. На этой встрече обсуждались последние достижения науки, меры по сохранению бабочек от вымирания, по восстановлению их мест обитания, исследователи из разных стран мира представляли практические работы по созданию заповедников. Затрагивались также угрозы, связанные с глобальными изменениями климата. Эмброуз была в числе немногих выступавших. Заявку от ее имени подал Юджин, и тогда она тоже впала в бешенство, но на этот счет они уже немало спорили. До сих пор не было уверенности, что Эмброуз все же решится и выступит, но и сдаваться Юджин пока не собирался.

— Значит, ты нарочно сказал ей! — крикнула Эмброуз, лицо ее раскраснелось, один глаз горел зеленым огнем, другой, хотя тусклый и темный, глядел не менее свирепо. — Ты сделал это, чтобы вынудить меня поехать. Раз она пишет об этом, придется мне выступить, так ты все рассчитал?

— Я думаю, что о твоей работе пора поведать миру, — заявил он, стараясь не заикаться. — Думаю, никто не знает о павлиньем глазе столько, сколько знаешь ты. Ты собрала данные, проводила эксперименты. Зачем же тратить пять лет на создание научной работы, если ты никому ее не покажешь? — Он словно со стороны услышал, как его голос становится все громче. Эмброуз вроде бы удивилась. Даже немного заинтересовалась.

— Ты сказал ей, что я еду в Корк, и теперь она хочет ехать с нами, — припомнила она еще один повод для недовольства.

— Не совсем так. Она хочет, чтобы мы поехали с ней.

— Не поняла.

— Скоро поймешь. Она вот-вот приедет и поговорит с тобой. Она хотела провести с тобой середину дня.

Звонок в дверь.

— Вот и она! — Его все еще колотило после ссоры, но он двинулся к двери, предоставив потрясенной Эмброуз торопливо высвобождать волосы из хвоста, занавешивая лицо.

Набрав в грудь побольше воздуха, Юджин заготовил улыбку и распахнул дверь:

— Мисс Логан, как приятно видеть вас снова! Прошу вас, входите!

— Она завязывает волосы, когда рядом никого, кроме вас, нет, — сказала Китти Юджину после интервью со все более занимавшей ее фантазию Эмброуз.

Юджин оторвался от бумаг, которые изучал в своем тесном кабинетике.

— Она вам об этом сказала?

— Нет, я видела в окно, как вы разговаривали, перед тем как я позвонила в дверь. Иными словами, я подглядывала, прежде чем позвонить в дверь.

— О! — отозвался он. — Ну, не знаю, что на это сказать.

— Я не стану об этом писать, — посулила Китти, прислоняясь к дверному косяку и отрезая Юджину путь к отступлению. — Я просто подумала, что вам это должно быть приятно.

— Приятно? Почему приятно? — Он перебирал пальцами бумаги, щеки его раскраснелись, румянец стекал ниже, под галстук-бабочку.

— Потому что ей с вами легко, — улыбнулась Китти, наблюдая, как дернулись уголки его губ, когда он вник в ее ответ.

— Никогда не задумывался. В смысле, у меня причины не было. Она не… мы не… словом, не… — заикался он, не в силах закончить одно-единственное предложение.

— Жду вас обоих завтра, — попрощалась Китти.

— Она обещала поехать?

— Нет, но вы сумеете ее уговорить. Знаю, к вам она прислушивается. — Китти подмигнула напоследок и вышла из музея.

Эшфордские вечерние курсы располагались на Парнелл-сквер, рядом с Центром ирландских писателей, который выходит на Сад Памяти и прочие знаменитые здания — театр Гейт и больницу Ротунда. Колледж занимал четыре этажа здания на широкой георгианской площади, на которых располагались всевозможные курсы, от кулинарных и курсов шитья до студий дизайна, бизнеса, маркетинга и пиара. Пиарщикам, помимо всего прочего, преподавали и искусство телепрезентации, то есть умение говорить медленно и внятно, держаться перед камерой, избавляться от тиков, о которых они прежде и не подозревали, и главное — чувствовать себя свободно и не пугаться звука собственного голоса. Пять лет назад Китти училась на этих курсах, теперь собиралась — если пройдет собеседование — устроиться преподавателем. Педагогического опыта у нее не было, но хватало опыта работы «в поле». Ей хотелось делиться знаниями, еще больше хотелось заработать. Два с половиной часа в неделю, а на ее финансовом положении это отразится весьма существенно.

И вот она сидит перед Дэниелом Мира, капитаном этого корабля, — прежде он был директором школы, затем ушел в бизнес, открыл частный колледж и вечерние курсы и зарабатывал деньги, раздавая дипломы и сертификаты тем, кто еще надеялся найти вакансии, давно уже не существовавшие.

— Кэтрин. — Он с улыбкой поглядел на ее резюме, потом ей в глаза. Улыбка была смущенной, и Китти сама удивилась, зачем пришла. Она утратила веру в себя. Как же убедить работодателя, что она справится с работой? Надо собраться. — Я ценю, что вы пришли к нам. Но дело в том… — приступил он, распластав ладони по столешнице. Руки сильно потели, пальцы прилипли к столу и отдирались с чмоканьем, а отдирал он их часто, подчеркивая жестом то или иное слово. — Вы наша выпускница, для нас это важно, поэтому я попросил Триону пригласить вас, чтобы поговорить с вами лично. — Он шевельнул пальцами, раздался тот самый влажный звук. — У вас есть опыт практической работы в той области, которой вы у нас обучались, мы это высоко ценим и гордимся вами. — Ректор откашлялся. — Однако, учитывая нынешние обстоятельства — ваши нынешние обстоятельства… — Китти достаточно было услышать эти слова, чтобы пропустить мимо ушей все остальное. Осталось лишь врезавшееся в память: — В данный момент студенты изучают ваш случай на курсе медийного права, и мы сочли, что это было бы конфликтом интересов и поставило бы вас в неловкое положение…

И почему нельзя было сказать все это по телефону? Сколько времени ушло на выбор наряда, макияж и прическу, и она ползла сюда на высоких каблуках, от которых в ногах нарушается кровообращение, — и все ради этого нового унижения? Нет, намного легче было бы выслушать все это по телефону. Тогда бы она не ехала домой на велосипеде, заливаясь слезами и радуясь, что предсказанный Салли-метеорологом ливень все-таки хлынул и в ночной тьме уже не различить, что течет по лицу — слезы ли, дождь ли.


Глава двадцать пятая

В ночь перед великим приключением Китти так и не уснула. Даже на мгновение не сомкнула глаз. Унижение, пережитое на собеседовании, она отложила на потом, подумает об этом в другой раз, в другой день, когда будут силы, а пока сосредоточится на истории, которая наконец-то начала складываться, на своих персонажах, на поездке в Корк. Она нервничала, от волнения уже посасывало под ложечкой, стоит поддаться — затопит страх. Может, не стоит собирать их всех вместе, может, она вообще придумала неверный план действий, особенно если учесть, в какой форме она собирается представить свой материал? Ради Констанс и ради Боба она обязана реализовать этот замысел, довести его до совершенства. Питу она теперь не стремилась угодить. Пусть Пит отыщет в себе те качества, которые завещала редакции «Etcetera» Констанс, ее дух, ее веру, убеждение, что «наш» автор знает, что делает. Китти чувствовала, что к ней вернулась вера в себя, что она вновь следует инстинкту, а не чужим указаниям, — и уже за все это была благодарна Констанс, указавшей ей путь. Она вновь прислушивается к самой себе — и все же волнуется, не подводит ли ее инстинкт, не обернется ли дилетантское путешествие катастрофой.

Она лежала в постели без сна, комната купалась в голубоватом лунном свете. Скоро придется переезжать. Пять лет она прожила в студии одна, четыре месяца с Гленом. Она любила эту квартирку, обжила ее, не хотела с ней расставаться. Найти такое жилье — редкая удача, а ей еще хватило наглости сбить цену, и теперь эта напористость вышла ей боком. Не пройдет и недели, и ее вышвырнут отсюда. Мысли о неустроенном будущем и настоящем не давали Китти спать. Откинув одеяло, она бросилась паковать вещи то ли для поездки, то ли уже для переезда. К половине четвертого все было распихано по чемоданам, а в четыре утра она заснула глубоким сном, и ей снилось грядущее приключение с шестью из ее ста имен.


Согласно плану, Китти на такси забирала Берди из дома престарелых, цербера предупредили, что подопечная отправляется на денек погостить у родных. Молли привезла «Пушек Олдтауна» с матча против «Орлов Барбриггана» ровно к тому времени, как они договаривались. «Пушки» чуть не лопались, торжествуя победу. Молли наврала, будто мотор постукивает, а один из стариков якобы учуял странный запах, — нянечки обеспокоились и согласились отправить автобус в ремонт к местному мастеру Билли Мигару с условием, что завтра вечером автобус вернется и доставит дам на «Розовый бридж». За полтинник Билли позволил Молли одолжить автобус, лишь бы он снова стоял в гараже к тому времени, когда понадобится отогнать его в дом престарелых.

Пока все складывалось благополучно.

Берди и Китти в кафе Олдтауна тревожно поджидали Молли с автобусом. Явится ли она? Или церберша сумеет нарушить их планы?

— Что вы думаете? — обратилась Китти к своей спутнице.

— О похищении автобуса?

— Об этой поездке, — улыбнулась Китти. — О поездке домой.

Берди вздохнула глубоко, тяжело, и так сразу не понять, был ли то вздох удовлетворения, или тревоги, или в нем смешались оба эти чувства.

— Я взволнованна — по-хорошему, но и нервничаю тоже. В родных местах я побывала только один раз, на похоронах отца, сорок лет тому назад. А теперь я все думаю, даже странно, стоило собраться в поездку, и воспоминания одолели меня… — Она на миг примолкла, словно провалившись в прошлое. — Столько всего припомнилось, о чем я, казалось, напрочь забыла.

— Ничего, что я позвала столько народу в эту поездку? Это ведь настолько личное…

— Китти, я счастлива буду познакомиться с ними, — улыбнулась старуха. — Интересно же, кто оказался в одном со мной списке.

— «Интересно» — это еще слабо сказано, — нервно рассмеялась Китти.

— Вы уже догадались? — спросила Берди. — Вы нашли связующее звено?

— Да, — сказала Китти. — Думаю, нашла.

Она оценила деликатность Берди — та не стала допытываться, в чем же связь.

— Вот и хорошо. У меня тоже есть секрет, — захихикала Берди, и глаза ее вновь озорно вспыхнули. — Молли еще не знает об этом, но нам предстоит сделать одну остановку по дороге…

Остановились они возле Тринити-колледжа, где внук Берди Эдуард готовился к экзаменам на юриста. Китти припомнила, что однажды видела его мельком у Берди — красивый парень двадцати с чем-то лет, видимо, прилежный, ответственный и, по мнению Берди, идеальная пара для Молли, хотя Китти казалось, что у них нет решительно ничего общего.

— Неисправимый романтик! — поддразнила старуху Китти.

— Молли меня прикончит, я понимаю, но Эдуарда надо лишь немного подтолкнуть. Он сын Кэролайн, — добавила Берди, словно это все объясняло. — Уткнулся в книги и не заметит свою женщину, даже если она спляшет перед ним голой.

— А что, Молли могла бы, — усмехнулась Китти, и Берди от души расхохоталась.

От пронзительного гудка обе они чуть не рухнули на пол, подскочили и все посетители кафе, — это Молли подъехала прямо к витрине и сигналила, торжествующе показывая большой палец.

— Хорошая работа, — похвалила ее Китти, садясь в автобус.

— Обожаю такие штучки, — призналась Молли и закрыла двери, наслаждаясь каждым прикосновением к кнопкам. Без всякой надобности она еще раз нажала на кнопку, повторно открыла и закрыла двери.

— Хватит дурачиться! — взмолилась Китти, тревожно оглядываясь по сторонам. — Не хватало только, чтобы нас арестовали за угон еще до того, как мы отправимся в путь.

Берди и Китти уселись в переднем ряду, прямо за Молли. Китти дала себе слово удрать, если выяснится, что Молли и на автобусе гоняет как на мотоцикле.

— Тут и микрофон есть, — не удержавшись, похвасталась Молли. — Следующая остановка — предгорье Боггерах! — объявила она.

— Сперва остановимся возле Тринити! — перебила ее Китти.

— Разве твоя банда не в «Клэрис» под часами нас ждет? — нахмурилась Молли. — Ох, только не это! — зыркнула она на Берди.

— За дорогой следи, девочка моя! — прикрикнула на нее Берди. — Я должна дожить до восьмидесятипятилетия. Он еще не знает, что мы берем его с собой, но он поедет.

Молли сердито захлопала ресницами, и они поспешили выехать из Олдтауна, пока никто не обратил на них внимания.


Они остановились у магазина «Клэрис» на О’Коннелл-стрит. Автомобили и автобусы, которым они перегородили дорогу, возмущенно загудели.

— Да заткнитесь вы! — буркнула Молли, включая аварийные огни. — Где они, Китти?

У Китти стоял ком в горле, пока она оглядывала подъездную дорожку у магазина, проверяя, все ли собрались, — и нашла всех. Кто-то держался в стороне, кто-то вместе. При виде Эмброуз и Юджина у нее полегчало на душе. Эмброуз смотрела себе под ноги, занавесившись буйными рыжими волосами, а Юджин безмятежно подставил лицо теплому солнышку и, наверное, старался отвлечь своей болтовней Эмброуз, чтобы та забыла о страшном чужом мире, полном незнакомых людей.

Эва Ву первой заметила Китти на ступеньках автобуса. Заметила она и яркую надпись «Сент-Маргарет» на борту и вопросительно поглядела на Китти. Хотя на свадьбе ей предстояло вручать подарки, с собой Эва взяла только сумку со сменной одеждой и пакет. Должно быть, подарки доставят с курьером или почтой, решила Китти.

— Привет, Китти! — Эва обняла ее прямо в дверях автобуса.

Остальные заметили их и подтянулись следом. К своему удивлению, Китти увидела и Стива, который умышленно встал в самый хвост образовавшейся очереди. Она смущенно покосилась на него и вернулась к своим гостям.

— Мы едем на автобусе дома престарелых? — Посмеиваясь, Эва поднялась в салон.

— В свое время все тайны раскроются! — посулила Китти. — Арчи! — воскликнула она и крепко обняла «человека молитвы», когда тот входил в салон.

Арчи смущенно замер.

— Слушай, я тут позвал еще одного человека. Надеюсь, никто не против. Это Реджина. — Он подвинулся, и из-за его спины показалась та тихая женщина, что каждое утро приходила в кафе. — Я рассказал ей о… ну, обо всем, ты же понимаешь.

Реджина с застенчивой улыбкой поглядела на него, потом с тревогой — на Китти. Вид у нее все еще был слегка затравленный, словно она боялась какого-то события или, напротив, желала его, но страшилась, что оно так и не произойдет.

— Добро пожаловать, Реджина, — улыбнулась Китти, пожимая ей руку и пытаясь скрыть изумление — впрочем, это ей не удалось.

— Спасибо. — Реджина покраснела, оглянулась на своего друга.

— Выбирайте места! — Жестом Китти охватила салон, и эти двое прошли внутрь, выбрали третий от водителя ряд. Арчи пропустил Реджину к окну.

Затем Юджин с Эмброуз. Юджина Китти обняла и поцеловала, Эмброуз, она понимала, даже пальцем коснуться нельзя. Не следовало вообще обращать на нее внимание. Юджин — предовольный, в джемпере и галстуке-бабочке с узором в виде мотыльков, а Эмброуз, даже проходя мимо Китти, ухитрилась не встретиться с ней взглядом и ушла в конец автобуса. В хвосте был ряд из пяти сидений с двумя столиками и двумя сиденьями по бокам, но эту кают-компанию Эмброуз, естественно, миновала и забралась в дальний короткий ряд, где было всего два места.

А вот и Мэри-Роуз с Сэмом.

— Ничего, что она и меня с собой прихватила? — поинтересовался Сэм.

— Ничего другого я от нее не ожидала, — поддразнила Китти, любуясь вспыхнувшим личиком Мэри-Роуз, и обняла их обоих. Они тоже отправились в дальний конец автобуса, но Сэм по пути со всеми здоровался и знакомился, и лед в салоне подтаял.

Затем Ендрек с Ачаром — к радости Китти и всех, кто проходил в тот момент по О’Коннелл-стрит, они прихватили с собой педальную лодку.

Понадобилась помощь Стива и Сэма, чтобы запихать лодку в задний багажник и развернуть ее так, чтобы Молли удалось закрыть дверь.

— А ты что здесь делаешь? — спросила Китти Стива, садясь вместе с ним в автобус. — Где Катя?

— Она не смогла, вместо нее поеду я.

— Стив! — запаниковала Китти. — Что же ты меня не предупредил? Мне нужны профессиональные снимки для журнала!

— Погоди меня оскорблять, мы же с тобой оба изучали фотожурналистику, помнишь? Я в этом разбираюсь.

— Десять лет назад, и ты делал полное дерьмо.

— Ничего не дерьмо, а креатив. Улавливаешь разницу?

— Ты хотя бы лица не отрезай.

— Большое тебе спасибо, Стив, за то, что бросил работу и взялся помочь мне. Я так это ценю, — обиженно проворчал он.

— Прости. Я ценю, — искренне ответила она, усаживаясь. — Только не напортачь.

Он присел рядом с ней в переднем ряду и оглядел разнородных пассажиров автобуса из Сент-Маргарет.

— Так вот что ты затеяла! Круто, Китти. Здорово, что тебе удалось.

Хотела она по привычке ответить шуткой или подначкой, да ничего не шло на ум, и Китти попросту улыбнулась и поблагодарила друга. Хорошо, что Стив едет вместе с ней. Почему-то это казалось правильным.


— Давай побыстрее! — предупредила Молли, притормозив на Нассау-стрит и с тревогой поглядывая в зеркальце заднего вида. — Тут нельзя останавливаться.

— Что давать-то?

— Сбегай за Эдуардом. Я не могу выходить из автобуса.

— Позвони ему, — предложила Китти. — Мы же с ним толком незнакомы.

— Его телефон выключен, — пояснила Берди. — Он занимается в библиотеке Беркли.

Китти выскочила из автобуса и через боковой вход проникла в Тринити. Она отыскала библиотеку на первом этаже и попросила позвать Эдуарда Фицсимонса.

— Невозможно — он работает с группой и специально просил его не беспокоить.

Китти вздохнула и отступила.

— Пошли, — сказала она Стиву. — Скажем Берди, что он не смог.

— И разобьем старушке сердце? Это главное приключение в ее жизни, я и то волнуюсь, а я только сегодня с ней познакомился. Будь она моей бабушкой, я бы непременно поехал вместе с ней.

— Но ты же слышал, что сказал библиотекарь!

— Полно! — подмигнул ей Стив. — Крутая журналистка Кэтрин Логан сумеет выманить Эдуарда! Она что-нибудь да придумает.

— Нет, — решительно возразила Китти. — Я больше не Кэтрин и не крутая. Ты сам терпеть не мог эту Кэтрин.

Она не собиралась прямо сейчас заводить столь серьезный разговор — в автобусе, припаркованном на двойной желтой разметке, их ждали одиннадцать человек и педальная лодка, — но удержаться не могла, для нее это было слишком важно.

Стив вновь посмотрел на нее тем же взглядом, что и вчера, от которого по спине бежали мурашки. Она попыталась стряхнуть с себя этот взгляд, ей стало не по себе.

— Ладно, проехали, — пробормотала она, развернулась и вышла из библиотеки.

— Китти. — Его ладонь на ее руке. — Я не думал всего того, что наговорил тебе.

— Думал.

— Ну, кое-что да. Кое-что. Но когда ты говоришь, что я терпеть не мог эту Кэтрин… Не так: но я не хотел, чтобы ты целиком превратилась в нее, а мне казалось, она тебя поглощает.

— Я усвоила урок и больше такой не буду.

Он недоверчиво глянул на нее:

— Нашла время… О’кей, но можешь напоследок еще разок превратиться в суку-журналюгу?

— Теперь мне разрешено?

— В правильном месте и в нужное время? Вперед, покажи себя! — улыбнулся он.

— О’кей! — Она распрямила плечи и вернулась к библиотекарше. — Еще раз извините, что я вас отвлекаю, но мне срочно необходимо поговорить с Эдуардом. Я не хотела делать это в такой форме, но мы приехали сообщить ему о его бабушке Берди — она скончалась, и он должен об этом знать. — Китти услышала, как за ее спиной довольно громко ойкнул Стив, и постаралась сдержать улыбку: библиотекарша чуть ли не бегом ринулась в зал на поиски Эдуарда.


Спустя пятнадцать минут и десяток извинений автобус тронулся в путь. Эдуард сидел возле бабушки и засыпал ее вопросами:

— Ты точно в порядке?

— Да, все хорошо.

— Ты… ты не умираешь?

— Все мы умираем, дорогой, и я, вероятно, быстрее, чем ты, — усмехнулась Берди.

— Я бы так не сказала, — откликнулась Молли. — Каждый из нас может дать дуба в любой момент.

— Особенно с вами за рулем! — не остался в долгу Эдуард. — Так кого из вас осенила светлая мысль угнать автобус?

Молли отвела глаза от зеркальца и засвистела.

— Попросили бы меня вас подвезти.

— Ага, четыре часа трястись до Корка в твоем гробу на колесах.

— Да уж, твой мотоцикл куда круче.

— По крайней мере не ломается каждые пять минут.

— По крайней мере я вожу так, что не подвергаю ничью жизнь опасности.

— Чего-о? — протянула Молли и встретилась-таки с Эдуардом взглядом в зеркальце. — И что ты так на меня смотришь?

— Думаю, почему ты нынче вся в голубом. В голубеньком — почему?

— Под стать тебе, голубчику, — нашлась она.

Выходит, Молли с Эдуардом давно знакомы.

Китти перехватила тихую улыбку Берди, затем старушка отвернулась к окну.

Китти поднялась и прошла к сиденью, оборудованному микрофоном. Сэм тут же заверещал, потребовал, чтобы Китти спела. Все рассмеялись, уставились на нее.

— Петь ни за что не стану, — твердо заявила Китти.

— Посмотрим! — отозвался Сэм, и все засмеялись.

— Я просто хочу рассказать вам, что нам предстоит. Большинство из вас еще не знает, зачем мы собрались здесь, и я очень благодарна вам за то, что вы откликнулись и поехали вместе со мной. Вернее было бы сказать, что не я вас, а вы меня взяли в эту поездку. — Она откашлялась и продолжала: — Моя подруга, мой главный редактор несколько недель тому назад умерла от рака, и тот сюжет, который задумала она, достался мне. Я должна была написать эту историю за нее, а все, что у меня было, — ваши имена и еще девяносто четыре имени, но все не поместились бы в автобусе.

Снова дружный смех.

— Я понятия не имела, о чем хотела написать Констанс, но чем больше я разговаривала с вами, чем больше о вас узнавала, тем яснее чувствовала, что история пишется сама собой, потому что все вы — замечательные люди, и у каждого из вас своя потрясающая история, и я очень благодарна вам за то, что вы поделились ими со мной. Тем более когда я… — Китти словно со стороны услышала, как дрогнул ее голос, и приостановилась, чтобы оправиться. Но именно дрожь в ее голосе привлекла внимание, и теперь все смотрели на Китти, даже Молли. — Следи за дорогой, — посоветовала ей Китти, разрядив напряжение, и уже без усилия над собой закончила: — Когда я так нуждалась в доверии. Я знаю, как я досаждала вам, я влезла в ваши жизни, куда меня вовсе не звали, заводила разговор о том, о чем вы предпочли бы умолчать, и вновь и вновь благодарю вас за терпение и надеюсь, что вы понимаете: я все поставила на вас. От того, сумею ли я узнать вас, выслушать ваши рассказы, воздать вам по заслугам, для меня зависит все. Я многому от вас научилась, вы помогли мне измениться, — надеюсь, я стала благодаря вам лучше и вновь обрела свой путь.

Она чувствовала на себе их взгляды, в особенности мощный гипнотический взгляд Эмброуз.

— Я хочу представить вас друг другу. Ехать далеко, вы успеете познакомиться поближе, узнаете истории друг друга — только не этого вот господина. — Она кивнула в сторону Стива. — У него истории нет, это просто мой приятель, с ним разговаривать не нужно.

И снова все захохотали, а Стив скорчил рожу.

— Пусть он расскажет нам твою историю, Китти! — крикнул с заднего сиденья Ендрек.

Смех нарастал волной.

— Нет-нет, вам она не понравится.

— Вы могли прочесть ее историю в воскресном таблоиде, — заявил Стив, и те, кто знал, в чем дело, опять рассмеялись.

— Большое спасибо, Стив. А теперь познакомьтесь с главной виновницей торжества. Берди Мерфи, наша юбилярша. — Гром аплодисментов, все запели «С днем рожденья тебя».

Начался настоящий праздник — люди знакомились, заговаривали друг с другом, радостью, ликованием наполнился их вырвавшийся на волю автобус. Присев рядом со Стивом, Китти уже не сдерживала счастливой улыбки.

— Довольна, затейница? — И он ласково взъерошил ей волосы.


Глава двадцать шестая

«Имена» в основном собрались в хвосте автобуса, вокруг Ендрека и Ачара, повествовавших о своей попытке побить рекорд.

— Гонка на сто метров, двое мужчин, — пресерьезно объяснял Ендрек. — Текущий рекорд — минута пятьдесят восемь и шесть десятых секунды. Мы укладываемся в минуту пятьдесят.

— Молодцы! Молодцы! — Все тянутся похлопать гонщиков по спине.

— В Корке вы собираетесь установить рекорд? — спросила Эва.

— Мы всегда мечтали сделать это на глазах у родных, — печально признался Ендрек. — Но их там не будет…

Ачар проявил больше энтузиазма:

— К сожалению, они с нами поехать не смогли, но мы решили ехать, потому что в Корке будет судья, и если мы уговорим его посмотреть на гонку, то нас официально внесут в Книгу Гиннесса.

— Вообще-то для попытки судья нам не нужен, — поспешил заметить Ендрек.

— Не нужен, — согласился Ачар, — но только при нем мы тут же убедимся, что попытка оказалась успешной. Чтобы рекорд был немедленно зафиксирован, чтобы о нем написали в новостях, без судьи не обойтись. И еще вручают официальный сертификат Книги рекордов Гиннесса. Мы узнавали, но, чтобы специально пригласить судью, требуется пять тысяч евро. Сегодня судья будет в Корке на корпоративном мероприятии. Если он согласится прийти к нам, то рекорд сразу же будет зафиксирован.

— И все-таки судья не обязателен, — повторил Ендрек. — Просто я не хочу, чтоб ты слишком надеялся.

— Чем плохо надеяться? Это ты совсем утратил надежду.

Они спорили, не стесняясь слушателей, пока не вмешался Арчи:

— В любом случае стоит попробовать, ребята. Не будет судьи — мы все будем свидетелями.

— Я сниму на айфон, и у вас останется видео этой гонки, — предложил Сэм.

— А я наделаю снимков, — добавил Стив. — К тому же попытка будет осуществлена в присутствии журналиста, который о ней напишет.

Ендрек, сентиментальный поляк, чуть не расплакался от такой поддержки, хотя по-прежнему упорствовал в своем скептицизме: не зазвать им к себе судью.


Пока Стив обсуждал с Юджином бабочек и советовался, какие цветы вырастить на своем участке, чтобы приманить крылатых, Китти подсела к Эмброуз.

— Сивец луговой растет и на сырой, и на засушливой почве, кукушкин цвет, примула, фиалки, ромашка обыкновенная, — перечислял Юджин, а Стив кивал в такт, не перебивая.

— Спасибо, что присоединились к нам, — ласково заговорила Китти. — Я понимаю, вам это непросто… — Она хотела смягчить Эмброуз, но пробудила в ней гнев.

— Из-за моего лица? — рявкнула Эмброуз, нацеливая на Китти свой яростный зеленый глаз. — Я знаю, о чем вы говорили с Юджином. Он не имел права рассказывать.

Китти не пришлось гадать, она и так понимала, о чем ей не следовало знать: что Эмброуз откладывает каждый цент на операцию для удаления родимого пятна. По словам Юджина, понадобится несколько прижиганий лазером, чтобы исчезло «уродующее родимое пятно» — так это называли врачи, но Китти считала иначе: отметина не портит Эмброуз, а лишь оттеняет ее красоту. Она сама — словно одна из бабочек, хранящихся в рамках на стенах музея. Но ведь Эмброуз не поверит, даже если Китти отважится высказать свое мнение.

— Мы не обсуждали вас, напрасно вы думаете, — тщательно взвешивая каждое слово, сказала Китти.

Эмброуз нахмурилась:

— Конечно, вы надо мной не смеялись, не говорили «бедняжка Эмброуз, как же ей не повезло». Но я не хочу, чтобы вы писали об этом. Ни слова о моей внешности в этой вашей статье.

— Статья о вас, Эмброуз. Если не писать о вас, то и писать не о чем.

— Тогда скажите, чтоб автобус остановили, и я сойду. Не позволю вам выставлять меня на посмешище.

— Почему вы решили, что я хочу посмеяться над вами? Напротив. Раз уж вы спрашиваете, пожалуй, вам и в самом деле следует знать. Юджин заговорил о лазерной хирургии лишь потому, что он против. — Китти понимала, что выдает чужую тайну, однако следовало положить конец недопониманию между Эмброуз и Юджином. Эта женщина отказывалась видеть, как относится к ней единственный мужчина в ее жизни.

— Что?

— Он сравнивает вас с бабочками, которых вы оба так любите, и говорит, что вы во всем особенная — экзотичная, единственная в своем роде, вы, и только вы. Он говорит, что вы прекрасны такая, какая вы сейчас. Только об этом мы и говорили, даю вам честное слово, — подчеркнула Китти.

Эмброуз беззвучно открывала и закрывала рот, пытаясь осмыслить услышанное. Она все еще цеплялась за свой гнев, ведь малейшее внимание к ее наружности выводило ее из себя, но на этот раз у нее ничего не вышло. Наконец она закрыла рот, и в уголках ее губ Китти различила намек на улыбку.


Китти собиралась сдержать данное Гэби обещание и за время поездки поближе познакомиться с Эвой, но едва автобус выехал из Дублина, как Эва пристроилась рядом с Берди, и они погрузились в серьезный разговор. Эдуард занял место экскурсовода рядом с Молли, и они заспорили о том, как лучше построить маршрут, чтобы каждый попал куда ему нужно. Из Корка они могли поехать в родной город Берди Надд и добраться туда к середине дня, а к завтрашнему дню поспеть на торжество, для которого Эва приготовила подарки. Так спланировала Китти, но ее пугал известный закон подлости — ничто никогда не идет по плану. Вот, к примеру, она хотела бы подслушать разговор Берди и Эвы, но никак не получалось, зато Мэри-Роуз уже пробиралась к ней с заднего сиденья.

— Китти, мы можем поговорить? — Вид у девушки был встревоженный, и Китти села с ней вместе в середине салона, откуда можно было расслышать лекцию неутомимого Юджина, — похоже, Стив всерьез вознамерился сохранить популяцию бабочек на отцовской земле.

— Все в порядке?

— Да, все прекрасно. Все так любезны и так добры. И мне было интересно послушать их истории, но — но я не понимаю, почему я здесь. У каждого есть какая-то цель, все едут куда-то, хотят чего-то добиться. А я-то что здесь делаю?

— Я хотела, чтобы ты познакомилась с остальными. Вы все — из одного списка, важен каждый. От тебя ничего не требуется. Прошу тебя, даже не думай об этом.

— Но какой от меня прок?

Вдруг Китти сообразила:

— А парикмахерский набор у тебя с собой?

— Я ношу его повсюду, — улыбнулась Мэри-Роуз.

— Ты могла бы сделать прическу нашей имениннице?

Глаза Мэри-Роуз вспыхнули. Вот что ей требовалось: пригодиться кому-нибудь. И Китти хорошо — Берди отвлечется, а она сможет поговорить с Эвой.

— И потом, как знать, вдруг после этого путешествия Сэм в очередной раз сделает тебе предложение, — намекнула Китти.

Лицо девушки омрачилось:

— Вряд ли.

Китти почувствовала перемену в ее настроении.

— Думаешь, у него с Ифой все серьезно?

Мэри-Роуз печально покачала головой:

— Думаю, да. Я не спрашиваю, мы об этом вообще не говорим.

Они помолчали.

— А твой друг? — кивнула вдруг Мэри-Роуз в сторону Стива.

— Что? — Китти поежилась, немного даже рассердилась. Неужто Мэри-Роуз с первого взгляда втрескалась в Стива? Еще чего не хватало — она моложе его больше чем на десять лет… Красивая, юная… Да что она в нем нашла?

— У него есть подружка?

— О да! — чересчур восторженно подтвердила Китти. — Уже какое-то время. По уши влюблены друг в друга. — Она понятия не имела, правда ли это, но ей стало не по себе при одной мысли, что Мэри-Роуз попытается залучить Стива. Да что ж с ней творится?

— Жаль, — огорчилась Мэри-Роуз, а Китти втайне торжествовала. — Очень жаль. Я-то думала, вы с ним идеальная парочка.

Китти так удивилась, что и с ответом не нашлась, а Мэри-Роуз тем временем перешла к Берди и предложила ей навести красоту. Берди ответила девичьим хихиканьем, все дамы засуетились, Реджина бросила Арчи и стала наблюдать за процессом.

Китти погрузилась в странные мечты, представляя себя и Стива вместе, — и этим мечтам не мешало даже воспоминание о том, как один-единственный раз они спьяну переспали и никто не получил удовольствия. Сердце вдруг забилось. Не может быть…

— Уф, удрал наконец-то! Вот зануда, спасибо, что познакомила! — Стив плюхнулся на освободившееся сиденье рядом с Китти. — Если я когда-нибудь еще поинтересуюсь бабочками, лучше пристрели меня сразу, — шепнул он ей прямо в ухо, и от его дыхания по спине Китти пробежала приятная дрожь. — Что с тобой? — удивился он. — Ты вся красная.

Китти лишь открывала и закрывала рот, словно рыба на суше, пока резкие маневры автобуса не привлекли всеобщее внимание. На заднем сиденье даже затихла польская песенка.

— Налево! Налево, тебе говорю! — громко распоряжался Эдуард. — Прикончить нас решила?

— Нет, только тебя, студентик! — рычала Молли.

— Вы там в порядке? — окликнула их Эва, а Мэри-Роуз тем временем стирала с щеки Берди лишнюю помаду, размазавшуюся, когда автобус тряхнуло.

— Ага, спасибо, у этой тупицы все под контролем, — отозвался Эдуард.

И вновь Китти перехватила взгляд Берди: старуха с явным удовлетворением следила за тем, как ее внук и сиделка оспаривают главенство друг друга.

Куда в первую очередь броситься в Корке? Чтобы не отстать от графика, им следовало разделиться: отправить Эмброуз и Юджина на слет бабочководов, а Ачар и Ендрек тем временем поспешат на Английский рынок, куда Ирландский совет по продовольствию «Борд биа» пригласил уполномоченного судью Книги Гиннесса зафиксировать рекорд: самое большое количество людей, одетых яйцами, в одном месте. Делалось это с целью рекламы местных производителей экологически чистых яиц. Китти знала, что ей нужно поспеть и туда и сюда, и присутствие Стива тоже требовалось в обоих мес тах. Выпрыгнув из автобуса, Китти с ходу развила скорость, проталкиваясь в поисках судьи мимо людей, одетых в костюмы яиц — сверху из прорези торчит голова, снизу виднеются ноги в золотистых легинсах. Рядом с ней так же усердно прокладывали себе путь Ендрек и Ачар.

— Вы его видите? — спрашивал Ачар, вертя головой по сторонам.

— А как он выглядит? — надрывался Сэм.

Одно из человекояиц покачнулось и чуть не упало на Мэри-Роуз. Сэм успел подхватить девушку и укрыть ее от опасности.

— Он не яйцо, — пояснил Ендрек, и все захохотали.

Берди ухватила Эдуарда под руку и радостно озирала ярмарку. Молли вопреки громогласным заявлениям о том, как ей надоел этот студентик, почему-то держалась к нему поближе. Остальные решили разделиться и срочно искать судью — они не знали, закончилась ли уже постановка яичного рекорда.

— Гляди, Ендрек, — сказал Ачар, озирая публику. — Вот что нам нужно.

Множество журналистов, толпа болельщиков и официальный судья — мечта Ачара.

— Ага, но здесь нет реки, — пригасил его мечту Ендрек.

— Нашла! — крикнула Эва, и Китти побежала на ее голос к человеку в черном костюме, которого обступила разношерстная толпа ее друзей.

Ендрек и Ачар прорвались сквозь толпу, не сводя глаз со своего Святого Грааля — арбитра Книги Гиннесса. Ендрек так и бежал к нему с протянутой для пожатия рукой. Судья уставился на банду Китти, не дававшую ему уклониться ни вправо, ни влево, потом на руку Ендрека, пытаясь разгадать, в чем соль этой шутки, понял, что все всерьез, и пожал Ендреку руку.

— Мистер судья! — обратился к нему Ендрек, выговаривая это обращение словно королевский титул. Он и руками развел, и голову склонил, будто провинциальный рынок посетила высочайшая особа. — Мистер судья, мы с друзьями приехали издалека, чтобы увидеть вас.

Судья глядел на них во все глаза.

— Что ж, здравствуйте, — неуверенно выговорил он. — Я — Джеймс.

— Джеймс! — Более прекрасного имени Ендрек в жизни не слышал. — А я — Ендрек Высотски, а это мой друг Ачар Сингх. Это Китти Логан, Джеймс, великая журналистка и репортер, которая, мы так счастливы, напишет нашу историю.

Китти с энтузиазмом закивала, а Джеймс еще раз, совсем уж сконфуженно, поздоровался.

— Джеймс! — позвал его кто-то сзади. — Пора начинать.

— Минуточку, — вежливо ответил Джеймс и вновь обернулся к Ендреку. Ага, клюнуло.

— Мы с Ачаром собираемся поставить рекорд: лучшее время в гонке на сто метров на педальной лодке. Нынешний рекорд — одна минута пятьдесят восемь и шесть десятых секунды, а мы с Ачаром укладываемся в минуту пятьдесят секунд. Это произойдет здесь, Джеймс. В Корке. И мы хотим попросить вас быть нашим судьей.

Подскочило человекояйцо:

— Мы готовы, Джеймс!

— О’кей, секундочку, — занервничал тот.

— Мы вас не подведем, Джеймс! — вставил свое слово Ачар.

Ендрек ласково обхватил Ачара за плечи:

— Пусть он сам решает.

— Спасибо вам, — заговорил Джеймс, и от смущения пот выступил у него на лбу. — Боюсь, что я не смогу посетить ваше мероприятие, каким бы заманчивым оно ни выглядело. Согласно правилам, вы должны сперва подать заявку в Книгу рекордов.

— Мы подали, подали! — торопливо прервал его Ендрек.

— И что вам ответили?

— Нам сообщили, сколько стоит присутствие судьи, а у нас столько нет, — пояснил Ачар к неудовольствию Ендрека. — Потому-то мы и приехали к вам сюда. Приехали к вам, чтобы вам не надо было ехать к нам. — Он постарался представить это так, словно они пошли Джеймсу навстречу.

— Извините, джентльмены, но боюсь, так дело не делается, — попытался возразить судья.

— Они столько месяцев тренировались! — вступился Арчи. — Неужели вам трудно подойти к набережной и посмотреть!

Да уж, Арчи деликатностью не отличался и не столько уговаривал, сколько запугивал. Почувствовав это, Эва поспешила вмешаться:

— Завтра в два часа дня мы будем на пирсе Кинсейл. Вы только загляните к нам, посмотрите, — они все сами сделают, от вас ничего не требуется. Что скажете?

— Я улетаю в Лондон завтра утром…

— Поменяйте билет, — не растерялся Сэм.

— Я оплачу, — добавила Китти. — Они в самом деле заслужили это — чтобы вы пришли посмотреть, — упрашивала она.

— Они настроены на победу, — донесся голос Реджины (в круг друзей она войти не отважилась). — Мы верим, у них получится.

— Я оплачу судейство, — вмешалась вдруг Берди, и все изумленно уставились на нее.

— Нет-нет! — запротестовали Ачар и Ендрек. — Это слишком дорого. Мы не можем позволить…

— Завтра я смогу заплатить за все, чего пожелаю! — Берди озорно улыбнулась судье. — Назовите цену, и я заплачу! — Подбородок ее гордо торчал вверх.

— Дело не в деньгах. — Он уже сильно потел. — Существуют определенные правила, протокол, о намерении установить рекорд нужно известить заранее, все согласовать, и тогда сертификат был бы готов, я мог бы вручить вам…

— Пришлете нам сертификат по почте, — перебил Ачар. — Завтра совсем не обязательно.

И все заговорили разом, каждый на свой лад стараясь убедить судью. Он не разбирал их слов, слышал лишь общий настойчивый гул. Защищаясь, он приподнял руки.

— Мне правда очень жаль! — И голос его звучал искренне. — Я желаю вам удачи.

Молчание. Неловкое молчание, неловко и Джеймсу.

— Пирс Кинсейл, завтра в два часа! — решительно повторила Китти. — Приходите, пожалуйста.

И судью уволокли на маленькую сцену, где он должен был вручить сертификат самой большой группе людей в костюмах яиц, собравшихся в одном месте. Толпа обернулась к подиуму, а Китти и ее команда стали пробираться обратно к автобусу, изрядно упав духом.


Они пронеслись через весь город, и Китти со Стивом, задыхаясь и потея, едва успели на выступление Эмброуз. Имя докладчицы, хорошо известной в мире любителей бабочек, уже прозвучало, пятьсот пар рук зааплодировали, но Эмброуз не появлялась. Зрители начали оглядываться по сторонам, ведущий несколько растерялся.

Из первого ряда поднялся Юджин и прошел в задний ряд. Вернувшись, он приблизился к подиуму и что-то шепнул ведущему.

Сердце Китти сжалось.

— О нет, — прошептала она, почувствовала, как слезы щиплют глаза, и сама удивилась.

Стив, всегда избегавший прикосновений, обхватил ее за плечи, слегка встряхнул.

— Дамы и господа, мы подождем еще две минуты, если вы не против.

Все расслабились, заговорили с соседями. Прошло пять минут, и ведущий опять заволновался.

— Мне сходить к ней? — спросила Китти Стива, но едва она поднялась, как ведущий оглянулся и кивнул:

— Мы готовы. Итак, еще раз: с докладом об одной из наших самых красивых бабочек, павлиньем глазе, Inachis Io, выступает достойный член Общества охраны бабочек Эмброуз Нолан!

Аплодисменты.

Эмброуз прошла на подиум — голова опущена, лицо занавешено волосами.

Она взяла в руки микрофон и откашлялась — эхо разнеслось по всему залу.

— Прошу прощения за задержку. Мой помощник сравнивает меня с крапивницей, Aglais urticae. По его словам, я тоже проворна, всегда настороже и никого к себе не подпускаю.

Профессиональная шутка вызвала всеобщий смех, атмосфера в зале разрядилась. Эмброуз подняла глаза, нашла взглядом Китти, сделала глубокий вздох и начала свой доклад.


Глава двадцать седьмая

Эмброуз и Юджина переполняла радость, и, хотя попытка похитить арбитра не удалась, настроение в автобусе поднялось, когда все слушали отчет Юджина о том, как Эмброуз покорила публику, все пять сотен бабочководов, своими замечательными открытиями, а Стив совал всем под нос фотоаппарат со снимками, пока Эмброуз ему не запретила. Выслушав Юджина раз пять или шесть, заговорили о выигрыше, который вот-вот получит Берди.

Городок, где родилась восемьдесят пять лет назад Берди, и впрямь был невелик. Надд у подножия Боггераха насчитывал всего сто семьдесят обитателей. Там имелось два паба, один из них по совместительству служил гостиницей, другой — магазином и букмекерской конторой, а еще были церковь и школа. На краю деревни начали было строить дома для привлечения молодежи и остановились на полдороге — так и стояли пастельных расцветок коттеджи без крыш, с разбитыми окнами.

— Вот оно, Берди! — пропела Мэри-Роуз, заметив из окна вывеску букмекеров, и опрыскала дополнительной порцией лака безупречную прическу именинницы.

Эдуард согнулся в приступе кашля, а Молли только порадовалась.

Спутники решили ждать снаружи, пока Берди насладится мигом своего торжества. Китти, однако, включили в небольшую группу, которой поручили сопровождать Берди. Берди шла под руку с внуком, Молли и Китти со Стивом следовали за ними, Стив исподтишка фотографировал.

Букмекерская контора размещалась в маленькой комнатке паба, приватной гостиной. В правой части паба «О’Хара» был магазин, а букмекерская контора — слева. Двое мужчин сидели там, уставившись на маленький телевизор в углу. Оба в твидовых кепках, пиджаках, судя по амбре — не мылись несколько недель. За бронированным стеклом сидел мужчина лет тридцати. Глянув на него, Берди резко втянула в себя воздух. Китти решила, что он ей знаком, и ждала ответного проблеска узнавания на лице мужчины, но тот никак не отреагировал, да и Берди овладела собой.

— Я Бриджет Мерфи, — заявила она. Голос ее слегка дрогнул, и отчетливее прежнего проступил акцент графства Корк.

Мужчины оторвались от телевизора и уставились на нее. Эдуард покрепче обхватил бабушку за плечи.

— Шестьдесят семь лет тому назад я заключила пари с Джози О’Харой и вернулась получить свой выигрыш, — продолжала она.

Китти сама чуть не задрожала, услышав слова Берди. Как часто, должно быть, повторяла она их про себя, — сперва девочкой, рвущейся покинуть город, но доказать себе, что она сможет вернуться; потом — став матерью, потом — достигнув середины жизни, и в старости, дожидаясь этого дня. Как часто она думала об этой минуте — и вот она настала.

Молодой человек поднялся из-за букмекерской стойки.

— У вас есть расписка?

Берди вытащила из сумочки листок в целлофановой обертке и неловкими пальцами просунула его под стекло. Отчего так дрожали пальцы — от возраста или от волнения? Раньше Китти не замечала у Берди этой дрожи. Молодой человек прочел расписку, поглядел на старуху, на Молли с Эдуардом и снова на расписку. Он улыбнулся, потом и вовсе захохотал.

— Глазам своим не верю! Шестьдесят семь лет назад?

Молли и Китти улыбнулись в ответ, но Эдуард обеспокоился.

— Вы заплатите? — спросил он.

Китти ни разу не пришло в голову, что Берди могут попросту отказать в выигрыше. Она лишь прикидывала, сколько ей выплатят, учитывая многократно изменявшиеся курсы валют. Конечно, это давнее пари подлежит каким-то особым правилам.

— Пари есть пари, — с улыбкой продолжал молодой человек. — Джози был моим прадедом, — взволнованно пояснил он. — Он умер, когда я был еще ребенком, но я хорошо его помню. Погодите… — Улыбка увяла, когда он поднес расписку ближе к глазам. — Сто к одному? — в ужасе прошептал он.

Берди кивнула:

— Так Джози оценил мои шансы.

— Я должен… Не уверен, что я могу… Не в моей власти… Минуточку подождите, прошу вас…

Он взял расписку и выбежал, оставив посетителей дожидаться. Один из двух телезрителей обернулся к ним.

— Дочка Томаса Мерфи? — спросил он.

Берди обернулась к нему:

— Да, это я.

— Иисусе, Шон, глянь-ка, дочка Томаса Мерфи!

— А? — крикнул второй старик.

— Это дочь Томаса Мерфи! — надрывался первый.

Старик посмотрел не на Берди, а на Молли, и ее крашенные в синий цвет волосы не внушили ему доверия:

— Эта, что ли?

— Не она, другая, — тот ткнул скрюченным пальцем. — Которая болела, — уточнил он.

Берди покраснела. Ей до сих пор неприятно это слышать, догадалась Китти.

— А вы кто? — бросилась на помощь своей подопечной Молли.

— Пэдди Хили. Сын Пэдди и Уны.

Берди сощурилась, вспоминая, отшелушивая годы, чтобы вернуться к забытым лицам, — одни в течение жизни забылись сами собой, другие она сама захотела забыть. Но вот ее взгляд сосредоточился, вспыхнул.

— Вы жили по соседству с нами.

— Точно.

— Маленький братик Рейчел.

— Это я.

— Мы с Рейчел вместе учились, пока меня пускали в школу.

Голос старика смягчился:

— Она уже почти десять лет как умерла.

Берди сникла:

— Как жаль.

Дверь за стойкой распахнулась, из-за бронированного стекла послышался бронированный голос:

— Мы не станем платить! — Голос принадлежал женщине лет за восемьдесят, но с ней старость обошлась не так милосердно, как с Берди, — вся она скрючилась, опираясь на палку, волосы свалялись войлоком, халат был покрыт собачьей шерстью, и только ботинки «Экко» на распухших ногах были новые, хотя и они уже растоптались.

— Что вы сказали? — ринулась в бой Молли. И наплевать ей, что перед ней старуха вдвое ниже ее ростом.

Берди пригляделась к своей ровеснице:

— Мэри О’Хара.

— Фицджеральд, — фыркнула та. — Значит, ты все еще жива? — Она оценивающе оглядела Бриджит.

— Жива-здорова, — отвечала та, распрямившись. — Это ты решила не платить мне?

Правнук Джози смотрел виновато.

— Я здесь хозяйка, мне и решать.

— Пари было правильное, — упорствовала Берди. — Твой отец был честный человек, он держал свое слово.

— А ты — нет. — Женщина снова фыркнула, и стало ясно, что спор между ними — не только о заключенном без малого семьдесят лет назад пари.

— Как ты злопамятна, Мэри! Вся жизнь с тех пор прошла.

— Ты разбила моему брату сердце. А что разбито, не склеишь. И плевать мне, сколько лет прошло.

Берди побледнела.

— Он… как он…

— Он умер, — рявкнула Мэри, и даже ее внука передернуло от такой резкости.

Эдуард, подметила Китти, обхватил бабушку покрепче — у нее подкашивались ноги.

— А ты думала, он ждет тебя здесь? — расхохоталась Мэри, астматически задыхаясь, откашливаясь. — Сидит тут и чахнет по тебе? А вот и нет, он уехал, жил своей жизнью, женился, народил детей и внуков.

Берди улыбнулась — печально, и все же улыбнулась.

— Давно он умер?

Мэри ответила уже не столь резко, но в голосе ее все же слышалась застарелая ненависть к Берди:

— В прошлом году.

Боль проступила морщинами на лице Берди.

Ни слова больше не говоря, она повернулась и вышла.

— Ну? — с порога накинулась на нее Мэри-Роуз.

Китти покачала головой, и все поняли, что вопросов задавать не надо.

Берди еле передвигала ноги. Эдуард и Китти глядели на Молли, ожидая подсказки.

— Пойдем подышим свежим воздухом. — Молли подхватила Берди под руку и повела ее прочь от паба с букмекерской конторой.

Решили пойти в другой паб, через дорогу, и там поужинать. Вечер был прохладный, но все же они устроились в садике перед пабом, чтобы послушать рассказ Эдуарда и Стива и обсудить, насколько законным был отказ выплатить Берди ее выигрыш.

Эдуард, знаток права, и Стив, знаток букмекерских правил, пришли к выводу, что речь шла всего лишь о джентльменском соглашении, и хотя порядочнее было бы заплатить, юридически принудить к этому букмекеров невозможно. Настроение у всех упало, все переживали за Берди, а Китти, чувствуя себя виноватой, — ведь она потащила сюда всю компанию, а их приключение обернулось пшиком, — подыскивала предлог, чтобы выйти из-за стола. Прекрасный повод ей предоставил правнук О’Хары, который вошел во дворик паба и неуверенно оглядывался по сторонам. Китти поднялась из-за стола ему навстречу.


Отыскать Берди было нетрудно: она пристроилась на скамейке на главной улице городка, глядя на маленькую школу, где ее отец был когда-то директором и единственным преподавателем, на домик возле школы, где она выросла. Китти попыталась представить себе, как день за днем девочка выглядывала из окна, смотрела на игравших во дворе школы детей и не могла присоединиться к ним, потому что была больна, потому что ее считали слишком слабенькой даже для этого.

Китти присела рядом на скамейку.

— Простите меня, Берди. Я и думать не думала…

— За что вы извиняетесь? — очнулась от размышлений Берди.

— За то, что потащила всех сюда получать ваш выигрыш. Могла бы и сообразить, что этого делать не надо, что это личное.

— Глупости, Китти. Это был прекрасный день. Когда еще мне довелось бы потолкаться в толпе из четырехсот яиц? — Она весело рассмеялась. — И когда еще я бы поучаствовала разом в стольких приключениях? И каждый из нас — вы сделали нечто замечательное для каждого из нас, Китти, не забывайте об этом. Никто не станет винить вас за то, что вышло не так, как мы надеялись.

Добрые слова всегда приятны, но Китти они не утешили. Ей все равно казалось, будто она всех подвела: Ачар и Ендрек остались без арбитра, Берди без выигрыша, хорошо хоть Эмброуз справилась со своим страхом.

— Ведь не в деньгах дело. — Берди старалась улыбнуться, но ее слова звучали все менее убедительно. Конечно, не в деньгах: она вернулась, чтобы взглянуть в глаза призракам прошлого, а эти призраки вновь взяли над ней верх в тот самый день, когда Берди уже воображала себя победительницей. — Что у вас там? — покосилась Берди на букет полевых цветов, которые Китти прихватила, когда отправилась ее искать.

— Ах да! Ко мне приходил О’Хара-младший, — спохватилась Китти. — Он просил кое-что вам передать.


У подножия горы Боггерах, где путников окутывала легкая дымка тумана, Берди перестала наконец осматривать могильные камни и остановилась подле того надгробия, которое искала. Здесь, на кладбище возле церкви, возле маленькой школы, маленького дома, в котором она выросла, Берди возложила цветы на могилу своего первого, незабвенного возлюбленного, Джейми О’Хары, которого ей не позволили любить, с которым она рассталась, когда бежала в Дублин, подальше от цепкой опеки отца и предрассудков маленького города. Уезжая, Берди дала обещание и заключила пари — и вот она вернулась домой получить свой выигрыш и выполнить обещание, но, увы, и то и другое слишком поздно.

Китти вернулась к пабу, поковырялась в остывшей рыбе с чипсами и размякшим горохом под соусом тартар, пытаясь придумать, как же вновь поднять настроение своей команде. Себе-то как поднять настроение? Люди негромко переговаривались — вроде бы и весело, но этому далеко было до той бившей через край радости, с какой они ехали сюда.

— Ты ни в чем не виновата, — тихонько шепнул ей Стив.

Китти обернулась к нему, нуждаясь в поддержке:

— Мне так неудобно.

— Почему?

— Притащила всех сюда, а тут…

— Не твоя вина, — повторил он, протягивая ей бокал с вином. — Усвой это, и с тобой можно будет общаться. И постарайся ночью не храпеть, не то задушу тебя подушкой.

— Я не храплю.

— Еще как. Стоит тебе выпить, и ты храпишь громче моего отца.

— Не храплю. И ты почем знаешь?

Он вновь поглядел на нее тем странным взглядом, от которого по коже пробегал холодок, а внутри все плавилось:

— По крайней мере один раз я имел возможность в этом убедиться.

— Никто мне не говорил, — пробормотала Китти.

— Наверное, когда ты спала, они тоже спали.

Простая, казалось бы, мысль. Но Китти в самое сердце поразила представившаяся ей картина: она спит в студенческом общежитии, уронив голову Стиву на грудь, а юный Стив — растрепанная грива волос, длинные ресницы — не спит и прислушивается к ее дыханию.

Вдруг послышался звон: Сэм постучал ложечкой о стакан.

— О нет, Сэм! — встрепенулась Мэри-Роуз, и на этот раз она не шутила. Даже уголки ее губ не шевельнулись в улыбке.

— Эсмеральда! — воззвал он к ней.

— Эсмеральда? — удивленно переспросил Ендрек. — Я думал, тебя звать Мэри-Роуз, — крикнул он девушке, перегибаясь к ней через стол.

— Не обращайте на него внимания, — попросила Мэри-Роуз, закрывая лицо руками. — Сэм, говорю же тебе, перестань!

Но Сэм будто не замечал ее плохого настроения или, если заметил, решил, что все сможет исправить очередным предложением руки и сердца, — вот только Китти догадывалась, что ничего он таким способом не исправит. Она видела уже два таких выступления и считала себя в этом деле экспертом.

— Все в порядке, — заверил растерянных друзей Сэм. — Эсмеральда — это просто ласковое прозвище. Правда же, дорогая?

— Нет! — фыркнула она. — Вовсе нет!

— О’кей. Мэри-Роуз Годфри, — торжественно произнес он. — Мой лучший друг во всем большом мире.

— Перестань, Сэм!

— Не могу, дорогая! Не могу перестать думать о тебе. Не могу притворяться, будто мы всего лишь друзья, — и так день изо дня. Мы все время рядом, и я чувствую это и не смею тебе признаться.

Китти замерла. Даже ей стало не по себе от слов Сэма, каково же приходится Мэри-Роуз?

— Мы знакомы с шести лет. Когда ты вошла в первый класс, в наш первый школьный день, и туфли у тебя были надеты не на те ноги, я сразу захотел подружиться с тобой.

Мэри-Роуз вдруг прыснула от смеха.

— А ведь правда! — изумленно подтвердила она.

Так что же, Сэм нынче вечером не разыгрывает придуманную сценку? Он говорит… правду?

— И мы с тобой поболтали, а потом поспорили из-за желтого лего, и ты меня ущипнула, а учительница отругала тебя и поставила в угол. Вот так девчонка с яйцами, подумал я. Непременно буду с ней дружить. Не то чтобы я предпочитал девочек с яйцами, — добавил Сэм в скобках, и все засмеялись. Все, кроме самой девушки. Она даже не улыбнулась, но теперь уже не потому, что ей было неловко, а потому, что ею овладела печаль. Слова Сэма были так точны, так трогательны, что Китти усомнилась: а не всерьез ли он делает на этот раз предложение? Усомнилась и Мэри-Роуз: вскинула голову, всмотрелась в лицо «жениха». — Мы дружили в младшей школе, дружили в старшей, хоть твоя мама и отправила тебя в монастырский пансион, и тебе пришлось шесть лет кряду носить коричневую юбку до колен, которая тебе вовсе не шла, а под ней чулки. И меня вполне устраивало быть друзьями, но в последние месяцы я… — Он поглядел на нее.

— Он взаправду? — шепнул Китти Стив, и вновь по спине у нее пробежал озноб.

— Честное слово, не знаю, — шепнула она, касаясь губами его уха и чувствуя, как ее бьет током.

Постаралась сосредоточиться на разыгрывавшейся перед ней драме, хотя собственные поднимавшиеся изнутри чувства сбивали с толку.

Сэм прошагал к Мэри-Роуз. Все вытягивали шеи, кое-кто вставал посмотреть, что сейчас будет. Все поверили.

— Мэри-Роуз Годфри, ты была моим лучшим другом с детства, но у меня больше нет сил скрывать: я до смерти влюблен в тебя. Это может показаться слишком патетичным, но я говорю как есть: мы созданы друг для друга. Ты выйдешь за меня?

Глаза Мэри-Роуз вспыхнули, заблестели слезами. Она выглядела очарованной, опьяненной. Никогда прежде Китти не видела ее такой счастливой — и поверила, что все это взаправду, все на самом деле.

Все, кто был в пивном дворике, закричали, захлопали, потом зашикали друг на друга и, пока веселились, радостно переглядываясь, упустили тот миг, когда Сэм подмигнул — это видела Мэри-Роуз, это видела Китти. Иллюзия была разрушена. Всё не на самом деле.

Улыбка Мэри-Роуз мгновенно угасла.

— Нет, — сказала она в наступившей тишине.

Пауза.

— Нет? — переспросил он растерянно, всматриваясь в ее лицо.

— Нет! — тверже повторила она, и по ее щеке покатилась слеза.

— Он шутит или всерьез? — настаивал Стив, близко наклоняясь к лицу Китти, согревая ее своим телом в вечерней прохладе.

На лице Эмброуз отразилось потрясение, она инстинктивно уцепилась за руку Юджина, и тот, хотя его этот жест застал врасплох, тут же обнял ее за плечи и прикрыл собой, словно защищая от этого зрелища.

— Перестань это делать, Сэм! — взмолилась Мэри-Роуз, задыхаясь, не сдерживая слез.

— Делать что? — переспросил он, и по крайней мере его удивление было подлинным.

Мэри-Роуз поднялась и вышла из-за стола.

Мрачное молчание.

— Не повезло, приятель! — Арчи грубовато похлопал Сэма по спине. Поддержал, как мог.

Сэм во все глаза смотрел на Китти:

— Да что ж такое?

— Пойду поговорю с ней. — Китти не хотелось расставаться со Стивом, но она знала — так надо. В отдельной комнатке она нашла Мэри-Роуз, рыдавшую взахлеб.

— Господи, что я наделала? — твердила она. — Но я просто не могу больше. Не могу выслушивать его предложения и всякий раз надеяться, что это взаправду, и понимать, что это опять игра.

Китти обняла ее, ничего не говоря, баюкая словно ребенка.

— А теперь все всё поняли, — всхлипывала девушка. — Я выдала себя, как я покажусь ему на глаза?

— Эй, Мэри-Роуз, вот это у нас классно вышло! — услышали они голос Сэма, и тот проскользнул в закуток, пристроился рядом с ними. — Что случилось? Хватит прикидываться, тебе уже и так все поверили. На столе меня ждут две пинты бесплатного пива — в утешение. Мне и в голову не приходило. Отлично сыграно, Мэри-Роуз, ты чуть было меня не провела. Давно придумала? — засмеялся он.

Мэри-Роуз подняла голову с плеча Китти, поглядела на Сэма в полной растерянности.

— Думается, пора оставить вас наедине, — поднялась Китти.

— Ни в коем случае, — занервничала Мэри-Роуз.

— Пора, пора, — повторила Китти и глазами подсказала девушке: скажи ему.

Она вышла из кабинета, и тут зазвонил ее мобильный.

— Простите, что звоню так поздно, но я знаю, вы не спите. Я только что говорила с Эвой! — прокричала в трубку Гэби.

Китти убавила громкость.

— Привет, Гэби, все в порядке, не волнуйтесь, все у нас хорошо.

— Прекрасно-прекрасно, однако звоню я не поэтому, а насчет книги, которую вы мне дали. Мой начальник уже ее прочел.

— Быстро он, — усмехнулась Китти, присаживаясь и готовясь насладиться местью. — Надеюсь, он не в обиде за потраченное время — я же просто хотела помочь другу, понимаете?

— Вы ему замечательно помогли: босс в восторге от книги. Детективы сейчас снова в цене, он хочет как можно скорее связаться с вашим другом.


Глава двадцать восьмая

Китти буквально онемела. Вот уж на что она не рассчитывала. Книгу Ричи должны были завернуть с порога, написать на нее суровый отзыв, и она бы не поленилась самолично вручить ему этот отзыв, вонзить в его сердце кинжал, расплатиться с ним его же монетой. Но все пошло не так — книга понравилась. Как такое может быть? Книгу Ричи опубликуют — и это ее месть?

Нужно было время, чтобы откорректировать мстительные планы, и Китти удалилась в свой номер поразмыслить. Следовало подумать и о том, что предстояло сделать завтра и как укладывались в ее статью события этого дня. Маленький номер состоял из двух кроватей и раковины в углу; все постояльцы пользовались общим душем в коридоре. Сосредоточиться Китти не могла, думала только о себе и Стиве, о том, как они проведут ночь в одной комнате. Она волновалась так, словно чего-то ожидала, — нет, она ничего не ожидала, но вынуждена была признаться, что отношения между ними за эти дни изменились — или изменилась она сама? Не проецирует ли она свои чувства на Стива, а его чувства к ней, быть может, остались прежними? В последнее время Китти не очень-то везло с мужчинами. Раньше она встречалась с хорошими людьми, и вполне благополучно, но за последний месяц — то Ричи, то Пит: одиночество и потребность в защите, поощрении бросали ее совсем не в те объятия. А чувства к Стиву казались такими естественными и правильными. Он надежен, он всегда был рядом, не очередной незнакомец, который поутру окажется женатым, отцом четверых детей или, еще того лучше, любителем проституток. О Стиве она знала все, буквально все.

В дверь постучали, послышался голос Стива, окликавшего ее по имени. Сердце отчаянно забилось, думать Китти была не в состоянии — не могла сосредоточиться, мысли проносились вихрем.

Она открыла дверь.

— Ты в порядке? — Стив как-то необычно смотрел на нее.

— В порядке, а что? — Голос ее сорвался.

— Да вот каркаешь, словно ворона, — передразнил он ее. Распахнул дверь и вошел. — Что у нас за комнатка? — Стив оглядел номер и присел на кровать. Слегка попрыгал на ней, и пружины заскрипели еще пронзительнее, чем голос Китти.

Стив и Китти улыбнулись друг другу, и Китти почувствовала себя влюбленной школьницей.

— Что случилось? — ласково спросил он, и Китти присела напротив него на другую кровать.

— Только что мне сообщили по телефону дурную новость.

Стив нахмурился.

— Я отдала издателю рукопись — чужую, невычитанную, — чтобы сделать сюрприз, но все пошло не по плану.

— Рукописи часто отвергают, твой друг постепенно привыкнет к этому.

— Ее не отвергли. И он не друг, — угрюмо возразила Китти.

— Чья рукопись-то?

— Ричи Дейли, — мрачно призналась Китти. — Давай скажи, что ты уже не раз говорил. Что я подлая и мерзкая, что я не имела права. Знаю, что не имела. О’кей? Его флешка просто выпала у него из кармана, я ее нашла, я знала, что это его дурацкий роман, он так с ним носился, думала, книга не лучше, чем то дерьмо, которое он печатает в газете, — вот получу разгромный отзыв и отправлю ему. Да-да, я мерзкая!

Кончики губ у Стива задергались.

— Не смей! Не смей!

Он не послушался и улыбнулся.

— Это не смешно!

— Самую чуточку смешно.

— Стив, это не смешно! — запротестовала Китти, но, глядя на его ухмылку, сама не удержалась от смеха, пусть и не без горечи. — Господи, я и отомстить-то по-людски не умею. Разучилась! Утратила хватку — и все из-за тебя.

— Неужто?

Она отвела глаза:

— Ну, ты так красноречиво расписал мне, в кого я превратилась, и я поняла, что такой я сама себе не нравлюсь, так что да, все из-за тебя… мне дорого твое мнение. — Она протолкнула застрявший в горле ком и решилась идти до конца, выталкивая из себя правду и в то же время ее принимая: — Ты мне дорог.

Его взгляд. Господи, его взгляд! Все внутренности плавятся.

В дверь постучали.

— Не открывай! — приказал Стив, и Китти с готовностью повиновалась. Все, что он скажет, все, как он хочет.

Но в дверь продолжали стучать.

Стив покачал головой.

Китти сидела, не трогаясь с места, по лицу ее расползалась улыбка.

— Эй, вы там? — послышался голос Сэма.

Китти нехотя поднялась, но Стив накинулся на нее и повалил на кровать.

— Сказано тебе, не открывай! — шепнул он, щекоча своими волосами ее лицо — они только что не тыкались друг в друга носами.

— Вы там? Мне помощь нужна!

Похоже, и в самом деле что-то стряслось. Китти быстро оглянулась на дверь, потом на Сэма.

— Лучше бы ты оставалась циничной журналисткой с куском дерьма вместо сердца, — проворчал он и выпустил ее.

Китти рассмеялась, кое-как привела себя в порядок и открыла дверь.

Сэм покосился на нее, на Стива, но собственная проблема заслоняла от него все. Он решительно вошел в комнату.

— Вижу, ты поговорил с Мэри-Роуз.

— А ты знала?

— Она не говорила об этом, но я догадывалась.

— Догадывалась?

— Конечно, это же бросалось в глаза.

— Черт! — Сэм присел на кровать. — Я — конченый идиот. И эти мои дурацкие предложения… У меня и в мыслях не было.

— Что ты ей сейчас сказал? — забеспокоилась Китти.

— А что я мог сказать? Я ни о чем не догадывался. Растерялся, только и сумел из себя выдавить, что должен хорошенько над этим подумать.

Стив с присвистом втянул в себя воздух.

— Над чем подумать? — переспросила Китти.

— А что я должен был сказать? — Парень переводил взгляд с Китти на Стива и обратно.

— Сказать ей о своих чувствах, — посоветовал Стив, глядя не на него, а на Китти.

— Но я не знаю, какие у меня чувства. То есть — я ее обожаю, она мой лучший друг, я все для нее сделаю, но в этом смысле я никогда о ней не думал.

— Пора бы и начать, — намекнул Стив.

— Да как можно, мы столько лет дружили…

— Можно! — хором ответили Стив и Китти. Поглядели друг другу в глаза и улыбнулись.

На этот раз Сэм присмотрелся к ним внимательнее, и Китти подумала, что до него дошло наконец и он уберется из номера и оставит их в покое.

— Может, я посплю сегодня здесь, а ты с Мэри-Роуз? Она меня в номер не пускает, а свободных нет, — сказал он.

Вот уж чему Китти не обрадовалась. Хотелось бы отказать — ведь она уже предчувствовала, что произойдет нынче в этой визжащей всеми пружинами койке. Она оглянулась на Стива — тот молча имитировал удушение подушкой. Китти рассмеялась:

— Конечно, Сэм, ложись тут. Главное, не храпи, а то сосед по номеру тебя прикончит.

События этого дня понемногу упорядочивались и укладывались у Китти в голове. Она успокоилась, ее тянуло в сон, но донесшаяся с улицы музыка подняла ее.

Китти глянула на Мэри-Роуз — та крепко спала, пролив потоки слез, — и по скрипучему полу прокралась к окну. Выглянула.

— Мэри-Роуз! — окликнула она девушку. — Просыпайся, ты должна это увидеть.

Мэри-Роуз приподнялась на локте и оглядела комнату, не понимая спросонья, куда попала.

— Посмотри! — еще громче, возбужденнее позвала ее Китти.

Мэри-Роуз услышала наконец музыку, выбралась из постели и подошла к окну. Как и Китти, она не сразу поняла, что происходит, когда же поняла, расплылась в счастливой улыбке и с восторгом поглядела на Китти.

— Давай спустимся к ним.

Они оделись и выбежали из гостиницы на дорогу. Ночь тиха, городок погружен в сон, все по домам, в своих постелях. Над головой мерцают тысячи звезд.

Автобус из Сент-Маргарет покинул парковку и стоит посреди дороги, полностью ее перегородив, — все равно движения ночью нет. Фары горят, двигатель работает, а окна закрыты. Фары освещают старый танцзал — двери танцзала открыты, оттуда (это всего лишь старый сарай, но во времена Берди там танцевали ночь напролет) тянет сыростью, затхлостью…

В сумраке танцзала танцует Берди, глаза ее закрыты, голова высоко поднята, — она кружится, распахнув объятия, с незримым партнером под песню Эллы Фицджеральд и Луиса Армстронга «Пусть тебе приснится сон обо мне».

За рулем автобуса Эва, она прижимает микрофон к колонкам CD-плейера. Перед автобусом, на свету, стоят Эдуард и Молли.

Потрясающая сцена. Очнувшись, Китти забралась в автобус.

— Это вы придумали? — спросила она Эву.

— Она рассказала мне, как они с Джейми пробирались сюда и танцевали по ночам. Это была их любимая песня. Запоздалый деньрожденный подарок, — добавила она, со слезами на глазах следя за тем, как Берди танцует в одиночестве в старом танцзале.

И пока Берди танцевала одна в полутьме, Молли и Эдуард, укрывшись от света фар, обнялись, прижались друг к другу, закружились под музыку. Вот и еще одно чудо, сотворенное Эвой, подумала Китти.


Глава двадцать девятая

Наутро настроение у всех поднялось. Пусть Мэри-Роуз и Сэм сели за стол подальше друг от друга, зато Эмброуз и Юджин обрели столь необходимую им легкость, и Эмброуз даже обменялась парой слов с Реджиной, хотя на остальных спутников по-прежнему предпочитала не смотреть. Арчи с Реджиной ночевали в одной комнате, и их близость, их тайна ни для кого не были тайной. Китти как-то непривычно стеснялась Стива и не знала, как себя вести с ним после вчерашнего прерванного Сэмом разговора, но ей было не до переживаний — пришло время поддержать Ачара и Ендрека, настал их великий момент. Мужчины от души поели, все подбадривали их, особенно Арчи, который, очевидно, решил следовать новому плану — откликаться на молитвы. Китти таким даром не обладала, но не трудно было догадаться, о чем молились в то утро Ачар и Ендрек. Стив и Сэм вели за завтраком серьезный разговор и продолжили его в автобусе. Дорого бы Китти дала за то, чтобы иметь возможность их подслушать. Она бы присоединилась к ним, но, как уже было сказано, с нынешнего утра стеснялась Стива. Берди, хоть и не получила выигрыша, приободрилась после путешествия по тропам памяти и прекрасного именинного подарка от Эвы, но сидела тихо, погрузившись в свои мысли, лишь изредка вставляя реплику в общий разговор: она пребывала в настоящем лишь отчасти, в основном же оставалась в прошлом.

Когда садились в автобус, из букмекерской конторы с большим конвертом в руках выбежал молодой О’Хара.

— Бриджет! — позвал он. — Бриджет Мерфи!

Берди остановилась перед дверью автобуса и обернулась к нему. Эдуард поспешил встать рядом с ней, насторожилась и Китти.

— Хорошо, что я успел вас перехватить. Пришлось мне поработать нынче утром. — Он и впрямь покраснел и отдувался. — Прошу прощения за вчерашнее. Моя бабушка… она очень упряма в некоторых вопросах. Очень предана своим, и мы это ценим, но порой ее заносит. Но и я предан памяти своего прадеда. Крепкий был орешек, и щедрым его не назовешь, но бизнес он вел добросовестно и слову своему был верен. Он никогда бы не зажилил выигрыш, раз уж заключил пари. Надеюсь, вы примете эти деньги — ваши деньги — и мои извинения.

Берди в изумлении смотрела на парня.

— И с дедушкой Джейми я дружил. Он часто о вас рассказывал, — добавил молодой человек.

Берди, растроганная, коснулась пальцем своих губ, потом его щеки. Молодой человек зарделся пуще прежнего.

— Ты так на него похож. Вчера, увидев тебя, я даже подумала…

— Говорят, мы и правда похожи, — подтвердил О’Хара, щеки его пылали.

— Спасибо, — прошептала старуха. — Благослови тебя Бог.

— Спасибо, — подхватил Эдуард.

Китти помогла Берди подняться в автобус, и когда те, кто уже сидел внутри, увидели у нее в руках конверт, они возликовали, закричали, и ко всем вернулось праздничное настроение.

— Поехали, студентик! — позвала Молли Эдуарда не так резко, как прежде, и, приглядевшись, Китти уже с полной уверенностью могла сказать, что между ними что-то происходит. И она чуть не запрыгала от радости.

Реджина скользнула на сиденье рядом с Китти.

— Привет, — смущенно заговорила она. — У нас с вами еще не было случая поговорить.

— Да, и я сожалею об этом.

— О, у вас были разговоры поважнее, — беззлобно сказала Реджина. — Интервью для журнала. И я вас не стану задерживать. Просто хотела поблагодарить.

— Не за что меня благодарить. Очень рада, что вы поехали с нами.

— Не за поездку, хотя за нее я тоже благодарна, и Арчи сказал, что вы оплатили наш номер, очень любезно с вашей стороны. — Она поглядела на свои пальцы, тонкие и изящные, словно кукольные. — Я хотела поблагодарить вас за то, что вы помогли Арчи. Он сказал, что вы многое для него сделали. И это вы велели ему поговорить со мной.

— Его особо убеждать не пришлось, — улыбнулась Китти. — Разговаривал он со мной, а глаз не сводил с вас.

От таких слов Реджина покраснела.

— Что ж, вы помогли ему, а он помог мне, и за это я от души благодарна.

— Он рассказал вам о своей… способности? — Другого слова Китти не смогла подобрать, не знала, назвать ли это даром или проклятием. Если эта способность помогла Арчи познакомиться с Реджиной, привела его к счастью, значит, это дар, но лично Китти не хотелось бы иметь такой.

— Да, рассказал. Он рассказал мне всю свою жизнь. Он человек необыкновенной судьбы, в этом я уверена. — Реджина подчеркнула последние слова, как бы говоря, что вот насчет «способности» она уже не так уверена.

— Он прошел тяжкие испытания, — подтвердила Китти. — Могу я задать вам личный вопрос? Вы не обязаны исповедоваться передо мной, я только хотела бы знать… насчет вас он догадался верно?

— О моих молитвах?

— Да. Он говорил, что вы сидели в кафе и повторяли «пожалуйста».

— Я сама за собой не замечала. — Взгляд ее снова сосредоточился на пальцах. — Но, наверное, именно это я твердила про себя.

Китти кивнула. Она жаждала услышать больше, но не хотела давить. Писать ей предстояло про Арчи, а не про Реджину, но острое любопытство к людям было у нее в крови — этот дар (или проклятие?) отмечала в ней Констанс.

— У меня был один человек, — внезапно, когда Китти уже потеряла надежду услышать ее рассказ, заговорила Реджина. — Мы долго были вместе, — продолжала она, и Китти вновь увидела на ее лице то застывшее выражение страдания, которое видела в кафе. — А потом он разорвал отношения. Вдруг, ни с того ни с сего. Ничего объяснять не стал. Сказал, что объяснения ни к чему, но… — Она пожала плечами. — Я не смогла его отпустить. Он переехал, сменил номер телефона, сменил работу, исчез с лица земли. И однажды я увидела его там и так испугалась, что не смогла войти в кафе и заговорить с ним. Не была готова сказать то, что следовало сказать. Я прошла мимо, завернула за угол, собралась с духом и возвратилась, но к тому времени он уже ушел. Больше я нигде не могла с ним встретиться, с нашими общими знакомыми он тоже порвал, и они не знали, где он. Думаю, у него было что-то вроде душевного расстройства — вот так, в одночасье человек бросил все, чем жил прежде, и начал с чистого листа. Он решил не встречаться со мной никогда, но я увидела его в том кафе и просто не решилась зайти. Я подумала: наверное, он придет снова. Наверное, он ходит сюда регулярно. И я стала завтракать там каждое утро. Он так и не пришел, но я не пропускала ни дня. Я каждое утро думала, что сегодня он придет. Не могла остановиться. Шли месяцы, а я все не могла остановиться. Даже когда я пыталась пойти в другое место, он словно притягивал меня к этому кафе, и я приходила туда. Конечно, глупо. — Реджина неуверенно глянула на Китти. — Мои родные уже беспокоились за меня. Я сама понимала, что это ненормально, но остановиться не могла. Это была единственная моя связь с ним, с его новой жизнью. И я не оставляла надежды. Я всегда верила в судьбу, благую и злую. И еще в разные вещи, в которые большинство моих знакомых не верят. В общем, когда я увидела его в кафе, я приняла это как знак и была уверена, что снова встречу его там. Но теперь я уж и не знаю, в чем был смысл, ведь он туда так и не пришел. Это произошло год назад, — добавила Реджина, явно стыдясь того, что эта глупость так затянулась.

— Вы встретили там Арчи, — ответила Китти, очарованная Реджиной и ее историей. — Вот в чем смысл. Вы пришли в кафе, потому что увидели там этого человека, но смысл был не в том, чтобы найти его, а в том, чтобы познакомиться с Арчи. Если вы верите в знаки, в судьбу — это самый что ни на есть явный знак. — Как ни странно, Китти искренне верила в это, хотя обычно не верила ни в судьбу, ни в знаки.

Видимо, Реджине такая мысль не приходила в голову. Глаза ее загорелись:

— Вы так думаете?

— Да, я уверена. Знать я, конечно, ничего не знаю, но мне это кажется правдоподобным. Если бы ваш бывший не привел вас в то кафе, вы бы не познакомились с Арчи, верно?

Реджина улыбнулась, напряженная линия ее плеч расслабилась — женщина приняла это объяснение.

— Знаете, сегодня я впервые за год не ходила в то кафе, — негромко призналась она.

— И как?

Реджина призадумалась, хотела что-то сказать, остановилась.

— Отвечайте как на духу! — предупредила ее Китти, и женщина улыбнулась.

— Честно говоря, я думаю, что сегодня он пришел туда. Пришел в кафе.

Ответ застал Китти врасплох.

— А вы как думаете? — спросила ее Реджина.

Китти призадумалась. Вспомнила закон Мерфи и странные совпадения, которыми полна жизнь, и не смогла солгать:

— Вполне возможно, что вы правы.

Реджина кивнула — сперва один раз, затем второй, соглашаясь с таким ответом, а потом глянула через ряд на Арчи, который отрабатывал с Ачаром и Ендреком правильное дыхание.

— И я рада, что я сейчас здесь, а не там, — подытожила она.

— И я рада, что вы с нами, Реджина, — улыбнулась Китти.


— Приехали! — возвестила Молли, и все застучали ногами, зашумели, подбадривая Ачара и Ендрека, которые, похоже, начали волноваться не на шутку.

Эва быстро сделала несколько звонков, должно быть договариваясь о подарках для родных Джорджа Уэбба. Все вдруг сделались серьезными и торжественными.

— Нормально, ребята, у нас час в запасе, — сказал Арчи, увидев, как нервничают Ачар и Ендрек. Он говорил так, словно чувствовал себя частью их команды. — Даже если арбитр не явится, мы все равно успеем.

Они собирались пройтись по гавани Кинсейл в этот прекрасный майский день, покуда Ачар и Ендрек будут готовиться к покушению на рекорд, но жених и невеста, едва завидев Эву, потребовали переменить планы. Свадебный обед и речи, к облегчению Китти, закончились, приступали к торту. Но все-таки времени до возвращения в Дублин оставалось в обрез. Не позднее трех часов нужно тронуться в путь.

— Веди сюда всех ваших друзей! — заявила сестра Джорджа, она же новобрачная, приветствуя Китти и Эву у входа в отель, где праздновалась свадьба.

— Не стоит, — засомневалась Эва. — Их много, и никто не рассчитывал на приглашение.

— Сколько человек?

— Четырнадцать, так что мы никоим образом не…

— Эгей! — крикнула невеста взмокшему администратору, который управлялся разом с тремя фотокамерами, запечатлевая счастливое семейство. — Накройте нам, пожалуйста, еще один стол в банкетном зале, — попросила она, словно не предвидя никаких затруднений.

Дом Джорджа Уэбба — роскошная дача в устье реки Бэндон — выходил прямо на залив Кинсейл. Сперва сад, потом просторная лужайка и собственная гавань с собственной немаленькой яхтой.

Китти и ее команда выбрались из автобуса и присоединились к гостям, хотя и чувствовали себя недостаточно нарядными для такого праздника. Впрочем, недостаточно нарядными были не все — Эва в своем платье затмевала всех красоток, и вслед ей раздавался хищный мужской присвист. Едва завидев ее, Джордж Уэбб оборвал разговор и прямиком направился к ней. Китти огляделась, высматривая его подружку, — нигде не видно.

Они сели за стол, и Китти вскоре поняла, почему Эва прихватила с собой так мало вещей: она дарила такие подарки, которые в сумку не спрячешь. И вот, когда дивный торт разрезали, из дальней части дома послышалась песня. Разговор стал стихать, вскоре уже можно было расслышать полет мухи. Пели «Дикую розу Ирландии», а певцами оказались два старика, один в красном плаще, в красно-белой полосатой рубашке под ним, другой в таком же наряде, но с желтой полоской. Оба в белых брюках, в соломенных шляпах с ленточками в цвет рубашек. Гости приняли это как элемент свадебных увеселений — прекратили есть и болтать и обернулись послушать, но был среди них один человек, который понял, что происходит на самом деле. Он поднялся со своего места во главе стола и, дрожа всем телом, горящими глазами смотрел на двух еще живых членов своего квартета из местной парикмахерской, своей «Сладостной гармонии», с которой он пятьдесят лет назад объездил всю страну. Этим двоим, как и деду Джорджа, было восемьдесят лет или около того, — четвертый член квартета, сообразила Китти, должно быть, не дожил до этого дня. Убедившись, что все смотрят на них, певцы двинулись к главному столу, лавируя между столами поменьше, — глаза сияют, улыбки во все лицо, радость и дружество переполняли их. Да, голоса уже не так звучны, как в молодости, и вдвоем труднее достичь сладостной гармонии, чем вчетвером, плечи согнуты, руки изуродованы артритом, — но они здесь, они подошли к центральному столу и обратились не к новобрачным, как все ожидали, а к патриарху Шимусу, который так и замер, прижав руку к сердцу, — глаза его блестели от слез, радость и дружба переполняли его. Он подпел последним строкам их песни, а закончив «Дикую розу», двое новых гостей спели имениннику «С днем рожденья тебя».

Когда стихли аплодисменты, все уставились на Шимуса, ожидая объяснений, ожидая чего-то еще. Шимус обнимал обоих стариков, и они обнимали его, сблизили головы, и так крепка была эта прошедшая через всю жизнь дружба, что люди помоложе невольно им позавидовали.

Наконец Шимус поднял голову, оглядел собравшихся:

— Дамы и господа, жених и невеста. — Он особо выделил свою внучку, которая растроганно утирала глаза. — Я знаю, все речи уже произнесены, но сейчас я должен сказать несколько слов, если вы мне позволите, чтобы эта минута не ушла незамеченной.

Жених и невеста горячо просили его продолжать.

— Пятьдесят лет мы не виделись! — сказал он, обеими руками прижимая к себе друзей, и так они замерли, обнявшись. — Мы вместе пели в квартете «Сладостная гармония», мы вместе изъездили страну — всю страну вдоль и поперек, верно, мальчики?

«Мальчики» кивнули, вспоминая вместе с ним.

— Два Бобби, Бобби Оуэнс и Роберт Мэлоун. А Фрэнка уже с нами нет? — Он глянул на друзей, ожидая подтверждения, и те печально закивали. Шимус умолк, оплакивая смерть человека, которого он не видел полвека, потому что в этот миг их дружба ожила, она стала даже сильнее прежнего, ибо ей сопутствовали волнение и радость новой встречи и воспоминания — только добрые воспоминания, все дурное давно забыто, быльем поросло.

— Лишь один человек мог сделать мне такой подарок! — внезапно сказал старик, вознося указательный палец и требуя общего внимания. — Лишь один человек настолько знает меня и думает обо мне — мой внук Джордж. Я прав, Джордж?

Он глянул в сторону внука, тот глянул на Эву, Эва торопливо ему кивнула.

— Иди ко мне, Джордж! — растроганно позвал старик.

Джордж, смущенный и всеобщим вниманием, и тем обстоятельством, что подарок и для него был сюрпризом, нехотя поднялся, и ему вежливо похлопали.

— Сюда иди! — настаивал Шимус.

— Только петь не заставляй! — отшутился Джордж, и все засмеялись. Он был красив — еще лучше, чем в офисном костюме, просто очарователен, голливудская звезда старых времен, да и только.

— Этот человек — настоящий ангел! — дрогнувшим голосом провозгласил Шимус. — Я всех моих внуков люблю, вы это знаете! — Он взглядом охватил их толпу. — Но этот мальчик — мой ангел-хранитель. Он редко у нас бывает, много работает, но я очень его люблю, и мы ценим все, что он для нас делает. — Старик крепко прижал к себе внука, и все собравшиеся одобрительно загудели.

— С днем рождения, дедуля! — сказал Джордж.

— Спасибо, мальчик, спасибо! — повторил Джордж, вновь борясь со слезами.

Даже Найджел, сидевший в глубине зала за столом с какими-то стариками и детьми, был растроган — во всяком случае, так показалось Китти. Она хотела кое о чем расспросить Эву, но тут к их столу подошли обходившие гостей новобрачные.

— Большое тебе спасибо за наш подарок! — поблагодарила Эву Джемма, сестра Джорджа. — Так нас никто не порадовал.

Эва смутилась:

— Я рада, что вам понравилось, но это подарок Джорджа, а не мой.

— Нас не проведешь. Я очень люблю брата, но ему на такое умишка бы не хватило.

— Эва, если ты когда-нибудь наведаешься в Северную Каролину, обязательно побывай у нас. В нашем доме тебе всегда будут рады. Благодаря тебе мы получили лучший свадебный подарок. Вы уж, ребята, не обижайтесь.

Никто и не обижался, поскольку никто из присутствовавших за этим столом не прихватил с собой подарка, — они же не знали, что попадут на свадьбу. Кто-то что-то неловко пробормотал, но жених все равно не слушал, он со слезами на глазах продолжал благодарить.

— Будь мой отец и дед живы, они бы так гордились, — твердил он с сильным американским акцентом, и ноздри его раздувались, губы дрожали, — еще немного, и разрыдается в голос.

Эва покраснела.

— Дорогой мой! — Джемма поцеловала мужа в губы и отвела его от стола.

— Что ты им подарила? — спросила Мэри-Роуз, едва жених удалился, утирая глаза носовым платком.

— Я придумала для них герб. Взяла то, что важно для обоих семейств, и то, что связано с их личной жизнью, и все это соединила виноградной лозой, потому что в Каролине они разводят виноградники, это винодельческий регион. Он хотел побольше узнать о своей семье, найти корни, но тут я ничем не могла помочь и вместо этого придумала герб и заказала вышивку на некоторых вещах — на постельном белье, скатерти и так далее, — смущенно пояснила Эва. — Я рада была бы отыскать его родственников, но ничего не получилось.

— Потому что нет такой фамилии — О’Логан, — прошептала Молли, и Китти впервые увидела, как Эва хохочет, хотя и стесняется своего смеха.

— Молли, перестань!

— Что? Он-то не догадывается, что его прадед был мошенником, скорее всего, бежал от суда и сменил имя, как только высадился в Америке, и выдумал себе новую фамилию для новой жизни.

Эдуард громко подхватил ее смех.

Впервые, подумала Китти, серьезное лицо будущего юриста смягчилось, вспыхнуло таким оживлением.

Джордж подбежал к их столу, схватил Эву за руку и увел ее за собой. Китти успела только увидеть, как вспыхнули щеки дарительницы. Она бы прокралась за ними, но в этот момент экран мобильника загорелся, сигналя о входящем звонке. Она поставила беззвучный режим, но ей показалось, будто телефон орет на весь зал: Ричи Дейли, подонок, чей детектив она собственноручно пристроила в издательство. Придется и эту пилюлю проглотить. Она выскользнула из-за стола, через высокие раздвижные двери — в сад над рекой.

Сердце билось в глотке. Китти нажала зеленую кнопку.

— Китти? — сказал Ричи.

— Да.

— Я уж не надеялся, что ты возьмешь трубку.

— Я и не собиралась.

Пауза.

— Что ж, я хотел тебе сказать… — Он тяжко вздохнул. — Не знаю, с чего начать.

— Переходи сразу к делу, Ричи.

— Хотел сказать тебе спасибо за то, что ты сделала. Послала мою книгу издателям. После того что я тебе причинил… Я не заслужил твоего участия, а если бы ты этого не сделала, сам бы я, наверное, никогда не решился. Я давно уже закончил книгу, но духу не хвата