Ян Валетов - Ничья земля

Ничья земля 923K, 216 с. (Ничья земля-1)   (скачать) - Ян Валетов

Ян Валетов
Ничья земля

Делай, что должен, свершится, что суждено.

Марк Аврелий

Выбрав из двух зол меньшее, не забывай, что ты выбрал зло.

Абу Шломо

Жук ел траву, жука клевала птица,

Хорек пил мозг из птичьей головы,

И страхом перекошенные лица

Ночных существ

Смотрели из травы.

Николай Заболоцкий


Часть 1


Глава 1

К запаху пожухшей травы отчетливо примешивался запах солярки. Осенний, уже слегка подмороженный утренними холодами, лес давал ему возможность отделить один запах от другого. Летом это было бы невозможно.

На несколько мгновений Михаил замер и сделал знак Молчуну — не двигаться. Малец, даром, что действительно малец — только пятнадцать исполнилось, отреагировал, как положено. Его, уже поднятая для следующего шага нога, зависла в воздухе и медленно, осторожно опустилась на плотный, коричнево-желтый ковер из палых, мокрых листьев — ни шороха, ни хруста.

Да, точно… Солярка. С дуновением ветерка, пробежавшего промеж осин, Михаил услышал и третий резкий запах — запах смерти. Пахло горелым. Нехорошо пахло. Еще несколько секунд он раздумывал — идти ли вперед, к прогалине, уже видимой впереди, или все-таки свернуть, обойти опасное место, но, почти сразу, решил идти. Больно уж не хотелось спускаться в овраг, раскинувшийся слева. Глубокий, кстати, овраг, заболоченный и, явно, с сюрпризами. А справа эту опушку не обойдешь никак.

Он прислушался.

Только ветер. Даже галки не кричат.

По прямой, до точки рандеву — километра четыре. От силы — четыре с половиной. Можно, конечно, свериться по GPS, но он не хотел окончательно посадить батарейки. В запасе оставался только один комплект, а дорогу он, в общем-то, знал, как свои пять пальцев.

Молчун замер рядом, как охотничий пес в стойке. Настороженный, взъерошенный, готовый броситься вперед по команде. Хороший парень. Правильный. Со всеми шансами выжить. Если Бог поможет, конечно. Пока помогал, а дальше — видно будет.

Михаил привычным движением поправил лямки рюкзака, снял автомат с плеча и жестом обозначил направление движения. Бегом они пересекли лощину, взбежали на пагорб и залегли в редком орешнике, огораживающем опушку, словно палисад.

Нюх или, вернее сказать, чутье его не подвели.

Вчера вечером здесь было жарко.

Одна БМП стояла, задрав к небу тупую морду, опираясь на корму — передние колеса зависли в воздухе. Вторая почти успела доехать до леса — метров двадцать не хватило, перевалила через небольшой пригорок и схлопотала ракету в двигательный отсек. По желтой траве разбегались чернильными пятнами черные следы сгоревшей дизельки.

Со своей точки, Михаил видел отчетливо четыре тела.

Первый покойник лежал совсем недалеко — метров тридцать, тридцать пять, показывая им стоптанные подошвы армейских полусапог. Рядом с ним валялся автомат — приклад виднелся возле локтя лежащего. Он и после смерти не выпустил ремень АК.

— Значит, кончала их не пехота, — подумал Михаил. — Иначе бы снаряжение собрали. Конфедератам оно и так нужно позарез, а у ООНовцев приказ такой есть — ничего на поле боя не оставлять, дабы не вооружать конфедератов и незаконные формирования в «ничейке». Вертолеты?

Он достал бинокль и, через несколько секунд, убедился, что был прав в своих предположениях. Следы, похожие на змеиные, были видны и без бинокля — если знать, что и где искать.

Две тяжелые бронированные машины, свернув с дороги, мчались, виляя, через поле, пытаясь достичь леса, на ходу отстреливаясь от атакующих с минимальной высоты вертолетов. Но не успели.

Он явственно представил себе момент атаки — шум дизелей, свист турбин, монотонное чавканье винтов «чопперов», автоматную трескотню и, сливающийся в сплошной надсадный грохот, рев навесных вертолетных «шестистволок». Потом воздух разорвали ракеты.

Разбегающихся весело расстреливали из станковых пулеметов через проемы дверей. Повисели, разгоняя винтами, холодный воздух и водяную пыль, над чадящими жирным черным дымом машинами для верности минут пять и ушли к реке — довольные проведенной операцией. Пить пиво, трахать боевых подруг и наслаждаться жизнью. Обычная боевая операция на «ничейной» полосе. В «буферной зоне». В «карантине». В «полосе отчуждения». Кто как называл. И с какой целью называл.

Конфедераты любили нейтрально-стыдливое — «карантин». ООНовцы без стеснения называли эту почти стокилометровую в ширину и семисоткилометровую в длину, полосу, протянувшуюся от Киева до Одессы, «буферной зоной». Россияне — «нейтралкой», «зелёнкой» или «ничейной землей».

Это первый год после потопа журналисты придумывали красивые названия — «зона смерти», «адская кухня» и еще чего покруче. А потом…

К любой новости привыкают. Привыкли и к этой. Хотя, как можно привыкнуть к тому, что на месте городов и сел теперь могильник, Михаил слабо себе представлял.

Никто не знал, сколько людей погибло во время потопа. В любом случае — пятнадцать миллионов, как объявило ООН, или семнадцать миллионов человек, как говорили некоторые специалисты — цифра была одинаково страшной. Одно время, число погибших пытались подсчитать, но из этого ничего не получилось. А когда начались основные события — стало просто не до того.

Зона совместного влияния — выдумали же названьице! Когда на второй месяц после событий прекратили прием беженцев и начали городить «колючку» и пропускные пункты на востоке, никто не мог сообразить, что, собственно говоря, произошло. Коммуникации не работали — связь, телевидение и радио никто и не налаживал. У военных была своя, а всем остальным, если честно, было не до связи. Жара стояла страшная, трупы животных и людей гнили, буквально, повсюду. Ядерное заражение от шести блоков Запорожской АЭС, химическое заражение от химкомбинатов и металлургических заводов, вспышки инфекций, вплоть до чумы и холеры — забот, мягко говоря, хватало. А тут — конфедераты, с их дохлым тезисом, что сам Господь поделил Украину на Левобережную и Правобережную, Львовский путч ОУНовцев, Полонянский кризис…

Вдоль нефте и газопроводов стали стеной российские войска — какое уж тут международное сообщество и его бесполезное мнение, когда речь идет о собственных интересах? Да и мировое сообщество не сильно сопротивлялось, разве что особо оголтелые правозащитные организации — российские ресурсы шли в Европу, а своя рубашка, все же, ближе к телу, чем чья-то «вышиванка». Тем более что восточные области заявили о создании независимой республики и мгновенно присоединились к России, войдя в состав Федерации, как единый член.

— Лихое было времечко, нечего сказать. — Михаил невесело усмехнулся в усы. Он до сих пор помнил те страшные дни безвластья и безвременья. Безвременье кончилось, а вот безвластье…

Безвластье оставалось и поныне, правя бал на просторах Зоны совместного влияния, на двенадцатый год после потопа. Все привыкли. Никому не было дела до того, что творится в Карантине — лишь бы не дул оттуда ветер и не шли дожди, приносящие радиоактивную воду или кислоту. И не лезли через «колючку» и минные заграждения аборигены — покрытые язвами, заразные и опасные. Потом, потихоньку, сюда, в карантин, начали сливать свои человеческие «отбросы», что с востока, что с запада — больно уж удобно было избавляться от недовольных и преступников таким дешевым и доступным способом — и Карантин стал тем, чем был сейчас. Ничьей землей, где действовал один закон — закон силы. И цель, у живущих здесь, была одна — выжить.

У тех, кого сейчас в бинокль рассматривал Михаил Сергеев, выжить не получилось. Сложно выжить на открытой местности, когда в атаку на тебя заходят бронированные туши боевых вертолетов. Такие операции называют зачисткой Зоны совместного влияния от незаконных бандитских формирований. Как будто бы бандитские формирования бывают законными, ей Богу! На деле же — «чистили» все, что попадалась под руку. Рисковать никому не хотелось, да и развлечение при нудной охранной службе, какое-никакое. Безнаказанность развращает, что ни говори. Рубежи, особенно последние два года, охранялись из рук вон плохо, несмотря на изобилие электронных систем. Сергеев, который минимум раз в два месяца переходил нелегально то восточную, то западную границу, знал это наверняка. Зато стрелять по движущимся мишеням местный контингент научился здорово.

Кто «порезвился» здесь вчера, можно было только догадываться. БМП были без опознавательных знаков. Расстрелять их могли и ООНовцы, и россияне, и конфедераты. Потенциально, он мог назвать еще, как минимум, десяток вероятных виновников вчерашних событий, но, для начала, им надо было где-то раздобыть вертолеты.

Михаил был далек от того, чтобы жалеть погибших — на невинных овечек они не смахивали. Скорее всего, ребятки были из банды атамана Супруна — гулял здесь такой уже года три и весело гулял, надо сказать, с размахом и молодецкой удалью. Лил кровушку, жировал на военных складах, вешал мародеров и философствовал, что твой батька Махно. Не далее, как пару недель назад, именно его ребятки обложили Сергеева и Молчуна в Кременчуге, плотно так обложили, умеючи. Но не знали на кого нарвались. Там и полегли, все пятеро — они, кажется, называют такую пятерку в свободном поиске — «гуртом». А пятый, как оказалось, сам «пан гуртовой» — долго рассказывал все, что знал и не знал, с ужасом глядя в спокойное лицо Молчуна, сидевшего перед ним на корточках. Не зря боялся. У Молчуна к ним особый счет. Какой — Молчун не говорил. Он, вообще, ничего не говорил. Слышать — слышал, и неплохо слышал, как летучая мышь. А говорить — не говорил. Никогда.

Сначала, Михаил думал, что парень просто не хочет этого делать. Были такие секты на Севере — там давали обеты молчания, а нарушившим обет, для острастки, отрезали языки. Но язык у Молчуна был на месте, на фанатика, выращенного истинной Церковью или Капищем, он не походил, а вот говорить — отказывался.

За прошедшие полгода Сергеев привык к парню, как к родному, привязался к нему, и надеялся, что Молчун платит ему тем же. Тем более что платить было за что — не подоспей тогда вовремя Сергеев — и следа бы не осталось от мальчишки. Трясина была серьезная — что из того, что с виду — просто большая лужа на окраине Борисполя.

Молчуна загнала туда стая бродячих собак. Они стали настоящим бедствием для путников, путешествующих в одиночку или небольшими компаниями. Людей они не боялись совсем, а свирепостью и кровожадностью не уступали волкам. Только вот умом, хитростью и численностью их многократно превосходили.

Проходя мимо разрушенной церкви, с единственным уцелевшим куполом, торчавшим над полуразваленными стенами гнилой луковицей, Сергеев услышал выстрелы — стреляли экономно, короткими очередями и одиночными. Потом стрелявший дал очередь длинную, на полрожка, и замолк. Опыт — сын ошибок трудных, говорил Сергееву о том, что соваться туда, где стреляют, не следует. Но, опыт опытом, а ноги сами понесли Михаила по тропке, между двумя обветшалыми складами, ощетинившимися ржавой гнутой арматурой — там, где стреляли, находился человек. И, скорее всего, этот человек был в беде.

Потом он услышал собачий визг, даже не визг — скулёж и многоголосое рычание. Впереди была стая и, если судить по звукам — немалая. Благоразумнее было бы остановиться, не лезть в неизвестность, через разросшиеся в два человеческих роста заросли амброзии и пыльного лопуха. Стая — это стая. Коллективный разум — кровожадный, безжалостный, хорошо организованный. Собачий спецназ в мундирах из свалявшейся шерсти. Автомат против них — не лучший вариант защиты. На такие случаи у Сергеева был припасён обрез охотничьего ружья — видавшей виды тульской «вертикалки», снаряженный картечью. Страшное оружие ближнего боя, которое Сергеев таскал в самодельной кобуре на левом боку уже три с лишним года после того, как его едва не загрызли такие вот «спецназовцы», в брошенном селе, на подходе к «колючке». На память об этом остался шрам от рваной раны на ноге и длинный белёсый шрам на предплечье, там, где клыки вожака, одичавшего ротвейлера, вспороли кожу. И страх тоже остался.

То, что он увидел на прогалине, за которой открывалась бывшая проселочная дорога, теперь напоминавшая замусоренное русло полупересохшей реки, заросшее по обочинам сочной и крепкой камышовой порослью, неожиданностью не было.

Стая, голов в двадцать, доедала собственных раненых. Тот, кто отстреливался, а Сергеев его пока не видел, стрелять умел. Собаки, рыча и огрызаясь друг на друга, рвали на части огромного, все еще живого, дога — настоящего богатыря серо-стального цвета. Дог пытался приподняться, но, раненый и истерзанный клыками бывших сотоварищей, падал. Неуклюже падал, на бок, как загнанная лошадь, давя стокилограммовой тушей мелких шавок, висевших на нем гроздьями и тут же опять пытался подняться, с упорством заводной механической игрушки. Но в его плечо вгрызся похожий на медведя кавказец, напиравший грудью и мотавший в исступлении большой круглой головой, а брюхо рвали несколько особей среднего размера. Дог выл, протяжно и жалобно, со смертной тоской — в горле его, пока еще нетронутом клыками, клокотала кровь.

Судя по кровавым ошметкам, разбросанным там и тут, дог был не первой жертвой. Прямо на Сергеева, волоча за собой перебитые ноги, по глинистой рыжеватой земле, полз грязный до неузнаваемости спаниель, бывший домашний любимец. Глаза его были выпучены от страха — он не то, чтобы догадывался, он точно знал, что ожидает его ближайшие несколько минут. Шансов у него не было.

Сергеев осмотрелся, но стрелявшего не увидел, значит, скорее всего, он успел бежать, или забрался куда-нибудь, в относительно безопасное место. Вон, метрах в тридцати-сорока, огромный полусухой каштан — чем не убежище, если успеть добежать. Справа от Михаила возвышался наполовину вросший в грунт, проржавевший до дыр, кузов микроавтобуса, похожий на металлический скелет, который тоже мог сойти за место спасения, но в нем явно было пусто. И, только сместившись ближе к разрушенной стене, окончательно потерявшей первоначальный кирпичный цвет под густыми наростами мягкого ползучего мха и пятен склизкой плесени, Сергеев заметил посреди дороги блестящую плешь лужи, обложенную, похожими на наваленные в беспорядке ржаные сухари, пластами сухой грязи, и какое-то шевеление в ней. Он даже не понял вначале, что за существо копошится в вязкой, как нефть, жиже и, скорее, догадался, что это не собака, а человек, погруженный в трясину по самую макушку. Человек, угодивший в коварную ловушку, так называемую «бульку», рядом с которым любое болото казалось безобидным.

«Булькой» окрестили промоины в грунте, заполненные жидкой, сметанной консистенции, грязью, покрытые сверху подсохшей коркой — ненадежной и коварной, лопающейся внезапно, без предварительного потрескивания. Обычно промоины были глубокими — под ними медленно текли ледяные потоки подземных рек, бесстрастно принимавшие в себя тела угодивших в грязевой мешок людей или животных. День или два — тело жертвы медленно погружалось в земляную пасту, чтобы выпасть падалью в глубинный поток — а уж там было кому полакомиться подразложившейся плотью. Таких ловушек становилось все больше и больше. Если раньше они встречались лишь в поймах рек и там, где во время Потопа воды прокладывали себе путь в глубину, то в последние годы в «бульку» можно было угодить и в безопасных прежде местах.

Башковитый, почесывая покрытую шелушащимися шрамами лучевых ожогов голову, разводил руками и плёл что-то про просадку грунтов, жидкий мел в районах русел и перераспределение водяных горизонтов. Но его никто не слушал. В прошлой жизни Башковитый был профессором геологии, а ныне прихлебателем, мелким воришкой и наркоманом. И калекой к тому же — он был одним из тех, кто вышел из зоны радиоактивного заражения, после взрыва Запорожской АЭС, а таких было немного, очень немного. Но его уникальная способность выживать, а Сергеев был уверен, что это дается человеку на генетическом уровне, авторитета профессору не добавляла. Никто не слушал покрытого язвами и чирьями полоумного старика, вечно болтающего черт знает что под кайфом. А старику было чуть за пятьдесят — сам Сергеев через пару лет готовился разменять шестой десяток и старым себя не считал. Скорее всего, дело было в том, что никого не интересовало научное объяснение природы «булек». Это никак не могло помочь выжить тому, кто в них попадал.

И тому существу, которое на глазах у Сергеева исчезало в глянцево поблескивающей жиже, было в высшей степени наплевать, что оно проваливается в верхнюю открытую полость карстовой пещеры наполненной глиняно-меловой суспензией. И самому Михаилу тоже было на это наплевать. Тем более что времени на размышления почти не осталось. Минута, может быть — полторы, не больше. Он решительно расстегнул замок станкового рюкзака и осторожно опустил его на землю, привычно выскользнув из лямок. Все. Поехали.

Сергеев перехватил автомат левой рукой, взял в правую тяжелый огрызок обреза и быстрым шагом вышел из зарослей лопуха, перепрыгнув через ополоумевшего от боли спаниеля.

Десять метров, три секунды до того, как собаки среагируют на опасность. Уложиться надо в две, чтобы не дать им разбежаться.

Не замедляя шага, он поднял обрез и выстрелил в копошащийся косматый клубок с одного ствола. Патрон был снаряжен тяжелой омедненной картечью и накрыл собак смертоносным потоком, убив наповал трех и ранив всех остальных, включая кавказца. Одна картечина, угодив прямо в глаз догу, прервала его мучения, и Сергеев успел подумать, что бедной животине повезло, как никогда не везло в последние годы жизни.

Но раненый кавказец показал, что он настоящий вожак. Михаил никогда не видел, чтобы сотня килограммов живого веса, мышцы-кости-шерсть — ни грамма лишнего жира, взлетала в воздух, разворачиваясь на 180 градусов с грацией падающей кошки. Мгновение — и взгляд Сергеева встретился с взглядом прыгающего пса. Глаза у кавказца были, как у вампира из фильма ужасов — черные, гладкие как испанские маслины, окруженные красным вислым беспорядком набрякших век. Он не рычал и не лаял, он летел убивать — из распахнутой, залитой кровью растерзанного дога, пасти торчали алые клыки.

Уворачиваясь от огромной туши, Сергеев сделал неуклюжее па, и с полуоборота, почти в упор, разрядил второй ствол обреза в мохнатый серо-черный бок, усеянный десятками запутавшихся в шерсти репейников. Выстрел почти разорвал кавказца напополам, наполнив воздух омерзительно пахнущей взвесью крови и содержимого собачьего желудка, но у Михаила не было времени праздновать победу. Оставшиеся в живых псы не бросились наутек после смерти вожака, а ринулись в атаку со смертоносной решительностью камикадзе.

Двух рослых дворняг Сергеев скосил одной короткой очередью, но на этом успехи кончились. Небольшая беспородная шавка, похожая на болонку-переростка, с разбегу ударила его сзади под колени, и он, теряя равновесие, упал, перехватывая автомат второй рукой. Падать пришлось спиной вперед, и Сергеев мысленно взмолился, чтобы на земле не оказалось торчащего куска арматуры или еще чего похуже. Но руки он все-таки оставил свободными, чтобы не дать следующему другу человека достать до горла. Он с силой выбросил автомат вперед, навстречу летящему псу. Удар пришелся по оскаленной моде — хрустнули зубы, и противник кеглей улетел в сторону — оглушенный и обезоруженный.

Сергеев попытался встать, шипя от боли в ушибленной спине, и, к собственному удивлению, это ему удалось. Он выстрелил в шарахнувшуюся от него с поджатым хвостом рыжую суку, но промазал и резко развернулся вокруг своей оси, разыскивая взглядом следующую цель. На него, стуча мощными короткими лапами по подсохшей глине, как призовой скакун, несся разъяренный скотч-терьер — черный кудлатый бесстрашный шар. За ним пристроился сбивший его с ног пес. Последние в стае. Испуганная рыжая сука улепетывала прочь, приседая на задние ноги — ее можно было списать со счетов.

Сергеев чуть присел, выставляя ствол впереди себя, и, когда терьер прыгнул, метя в грудь, спустил курок. Пуля ударила собаку в голову, остановив её на лету. Он поймал на мушку болонкоподобного пса и снова выстрелил два раза подряд.

На все, про все — ушло не более минуты. Сергеев бросил взгляд на поверхность «бульки» и, бросаясь к своему рюкзаку, к карману которого был приторочен моток альпинистского троса, понял, что минута эта может оказаться роковой. На гладкой глине можно было с трудом угадать легкое шевеление, скорее всего последние попытки умирающего набрать глоток воздуха. Двигаясь со всей возможной прытью, он закрепил конец троса вокруг стойки разбитого микроавтобуса и, бросился обратно, к «бульке» на бегу разматывая веревку. Только бы хватило длины троса! Михаил успел сделать петлю вокруг пояса и, швырнув автомат на край лужи, прыгнул, распластавшись, по направлению к неприметным бугоркам, стараясь заскользить по плотной грязи, не особенно в нее погружаясь.

Он почти долетел до цели, шлепнулся животом в пахнущую гнилостной прелью жижу, проехался по ней, чувствуя, как влага проникает под одежду, противно прилипающую к коже, и принялся двумя руками разгребать взвесь, на том месте, где несколько секунд назад видел шевеление.

Человек не успел уйти в глубь — почти сразу Сергеев наткнулся на залепленные грязью волосы и, не церемонясь, вцепился в них мертвой хваткой, стараясь вытащить голову тонущего на поверхность. Слипшиеся пряди земляными червями заскользили между пальцами. Он с усилием погрузил вниз вторую руку, задирая изо всех сил подбородок, чтобы не хлебнуть жижи, нащупал воротник и рывком приподнял лицо человека над грязью, начав погружаться сам. От усилия заболела спина и ушибленный только что копчик. Радовало одно — человек захлебнулся не до конца. Из забитых ноздрей вылетели похожие на колбаски пробки, открылся рот — красный провал на сплошной глиняной маске.

— Не ори и не дергайся, — сказал Сергеев задыхаясь, — как скомандую, будешь пытаться всплыть. Понял?

Человек ничего не говорил, только разевал рот, словно в крике и отплевывался земляными сгустками.

Не выпуская воротник из рук, Сергеев попробовал перевернуться. Грязь чавкнула, но отпустила. Тогда он, быстро перебирая ногами, развернул корпус на 180 градусов и замер. Теперь надо было выбрать слабину троса и начать движение к краю «бульки».

— Попробуй высвободить одну руку, — сказал Михаил, чувствуя, как тело человека опять начинает уходить вглубь. — Аккуратно, подними одно плечо и попытайся просунуть кисть наверх, поближе к туловищу.

Человек закопошился, пытаясь выполнить команду.

— Только ногами не дергай. Засосет еще больше. Аккуратно.

Михал несколькими сильными рывками за воротник попытался помочь тонущему выбраться, и, погрузившись от этого в грязь на несколько сантиметров, опять повернулся, не давая «бульке» себя притопить.

С третьей попытки на поверхности появилась кисть руки, за которую Сергеев ухватился, как утопающий за соломинку и тут же обалдел, хотя было не до того — кисть была не мужская. Или женская или детская — слишком хрупкими были пальцы. Потом разберемся!

— За шею, за шею хватай, — сказал Сергеев.

Тонущий так рьяно выполнил просьбу, что у Михаила перехватило дыхание.

— Да не так же! — прохрипел он. — На горло не дави!

Хватка ослабла. Теперь надо было начинать движение к берегу. Сергеев потянул за трос, но с места не сдвинулся, зато его зад затонул в грязи, как торпедированный линкор. Тот или та, кого Сергеев решил спасти, сидел в ловушке крепко — в пору было вспоминать сказку про репку. Вот только сказочных персонажей не было видно в округе, и, наверное, слава Богу, что не было. Разные бывают нынче персонажи. И сказки тоже бывают разные.

Чувствуя себя червяком-переростком, Сергеев, почти став на «мостик», выиграл у трясины несколько сантиметров, но в сравнении с оставшимися до твердой земли двумя метрами — достижение не впечатляло. Веревка, соединявшая его с остовом микроавтобуса, натянулась, как струна. В спину стреляло до потемнения в глазах, но Михаил, понимая, что, ослабив напор, потеряет свой эфемерный выигрыш, тянул так, что щелкали суставы.

От грязи тошнотворно пахло задохнувшимся творогом и тлением, и от этого сбивалось и без того неровное дыхание. День был, мягко говоря, не жаркий — конец апреля не баловал особо высокой температурой, а по ночам на почве хозяйничали заморозки, но Сергеев чувствовал, что взмок, как мышь, под плотной коркой покрывшей тело. Со лба пот лился сплошным потоком, попадая в глаза. Канат резал ладони, а вырваться из смертоносных объятий «бульки» не удавалось.

— Помоги! — прохрипел он, не узнавая собственного голоса. — Двигайся, как змея! Как будто ты ползешь! Ну же! Давай!

Он понял, что уже борется за обе жизни, а не за чужую. А если быть до конца честным — то больше за собственную.

И в этот момент трясина чуть поддалась. Грязь зачавкала, Сергеев судорожно перебирал руками, подтягивая их обоих с одной мыслью — не останавливаться! Не останавливаться, выскочить на край до того момента, как они начнут погружаться снова и «булька» сомкнет челюсти. Он смотрел на трос, связывающий их со стойкой того, что когда-то, в прошлой жизни, было микроавтобусом, натянутый, словно тетива лука. Смотрел на узел, обвивший стойку, на узел, затянутый им в спешке. Смотрел с ужасом, потому, что видел, как начал укорачиваться свободный конец троса. Потому, что понимал, как мало времени осталось до того момента, как конец веревки, скользнув вовнутрь хитросплетений узла, вырвется на свободу с другой стороны, и она красно-белой змеей упадет на поросшую клочковатой, пыльной травой землю. И это будет конец. Даже если до твердой земли останется полметра — их не преодолеть никогда.

Быстрее. Еще быстрее. Он тянул так, что слышал, как рвутся мышечные волокна в перенапряженных руках. «Булька» не отпускала, стараясь схватить за ноги, придержать за талию, обсосать своим слюнявым коричневым ртом, проглотить. Только бы успеть! Свободный конец каната скрылся в узле. Сергеев рванулся вперед, на изломанный край провала, сухие пласты захрустели под ними, как снежный наст под тяжестью саней. С низким, тихим звуком, похожим на звук басовой гитарной струны, узел развязался, и веревка хлестнула по земле. Но было уже поздно.

«Булька» осталась ни с чем. Сергеев со спасенным незнакомцем на спине, полз по твердой почве, беззвучно крича и срывая ногти о землю. Он рухнул без сил и почти без сознания только тогда, когда между ним и ловушкой было почти два метра. Но, даже падая, нашел глазами место, где бросил автомат. Это был рефлекс. Одна опасность отступила. Но это не значило, что где-то рядом не ждет своего часа другая. Еще более страшная и неотвратимая.

Тогда они долго лежали возле лужи, на окраине еще недавно многолюдного города Борисполя, среди зарослей сорняка и жалких развалин, под низким, облачным небом. Таким же, как сейчас. Тяжелым, мутным, выкрашенным садящимся за облачной пеленой солнцем в цвет созревших нарывов.

Тогда вокруг них были трупы собак, а сегодня — в нескольких десятках метров лежали трупы людей. Но и в тот день, и сейчас — вокруг пахло смертью. Как ни кощунственно это звучит — привычно пахло смертью. Это был аромат времени. Самый стойкий запах в коллекции запахов последних лет.

В первые месяцы после Потопа запах разложения был так силен, что, казалось, весь мир состоит из гниющей плоти животных и людей. Похоронные команды — вначале были и такие, заливали рвы с телами раствором хлорки, но и эта резкая химическая вонь не могла заглушить сладкий запах тлена.

Сергеев потряс головой, стараясь отогнать воспоминания, и посмотрел на Молчуна искоса. Молчун великодушно сделал вид, что не заметил затянувшейся паузы.

— Он считаем меня стариком, — подумал Михаил. — В его глазах я стар, как Моисей. Как Великая Китайская стена. Что я сам думал в свои пятнадцать о людях, которым скоро пятьдесят? Я думал, что так долго не живут.

Он опять поднес бинокль к глазам и тщательно осмотрел окрестности еще раз, уделив особое внимание дальнему лесу — вдоль него проходила дорога, с которой свернули бронемашины. Если опасность где-то и притаилась, то лучшего места для засады в округе не было. Сергеев перевел взгляд на сгоревшие машины и подумал, что есть-таки в жизни счастье. Патроны, батарейки, оружие, консервы и, не исключено, спиртное лежало рядом. Иди и бери. И никто не разграбил место боя, ни одного следа человеческого присутствия — присутствия живых людей. С мертвыми, наоборот, обстояло благополучно. Они присутствовали в изобилии и уже никуда не спешили.

— Спускаемся к машинам, — сказал Сергеев негромко, — я — первым, ты — вторым. Сначала — дальняя БМП. Ты не входишь. Прикроешь меня и обыщешь тех двоих, которые слева. Патроны, спички зажигалки, батарейки — все, что найдешь. И бумаги посмотри, если есть бумаги. Ботинки тоже… Тебе нужны ботинки.

Он посмотрел через плечо на свои ноги, обутые в десантные полусапоги не первой свежести, прикинул, когда они попадут к схрону, который уже привык считать домом, и добавил:

— И мне нужны ботинки.

Молчун кивнул и начал отстегивать пряжку рюкзака.

— Не снимай, — попросил Сергеев. — Не надо.

Рюкзак, конечно, был обузой, но содержал в себе множество полезных вещей. Оставлять его здесь, на пригорке, было неразумно — кто знал, что случиться через десять минут? Не всегда можно вернуться той же дорогой.

Молчун поправил лямки и вопросительно посмотрел на Михаила.

— Давай, — скомандовал Сергеев, — только осторожно и они побежали к машинам.

Все-таки за этот год Молчун многому научился. Он и был неплох, когда они встретились, но это были только инстинкты и опыт. Несомненно, важные — Сергеев был далек от того, чтобы превозносить теорию. В свое время покойный Мангуст, светлая ему память, говаривал: «Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет!», но, несмотря на склонность к этой сентенции, гонял всю группу до седьмого пота. До тех пор, пока теория не становилась рефлексом.

Золотое было время — в стране бушевала перестройка, но порядок еще был, какой-никакой. И Советский Союз еще был, и достаточно свободно себя чувствовал на чужих территориях. И спецы были нужны — назывались они консультанты, и, по идее, были никем — так, «штафирки» в форме. Но это по идее. А если без нее — достаточно специфические консультации и советы давали Сергеевские однокашники по всему миру. Дельные, можно сказать, советы. Без лишнего теоретизирования.

Но парня он все-таки подучил. Вот, как грамотно идет в двойке. Просто красавец! Мангуст, был бы живой, обязательно похвалил бы.

Возле воняющей горелым туши БМП они разделились. Сергеев скользнул к полуоткрытому люку и прижался боком к холодной броне, прислушиваясь. А Молчун, пригнувшись, заскользил по высокой, полусухой траве и залег возле первого тела, будто бы припал к нему в скорбном порыве. Сергеев увидел, что Молчун сразу покойника не обыскивает — внимательно осматриваясь на предмет растяжек возле тела, успокоился и, проделав ту же процедуру с люком, нырнул внутрь БМП.

Он еще раз порадовался тому, что ночи стоят холодные — внутри была та еще каша. Кумулятивный заряд прожег броню и все, кто был в машине погиб мгновенно. Те двое, кого сейчас обыскивал Молчун, были на броне или успели выскочить — люк был приоткрыт, все-таки. Во всяком случае, в момент, когда раскаленный поток газов ворвался в кокон брони, внутри их не было.

Кровь запеклась на полу во время пожара бурой чешуёй. Внутри машины пахло жареным мясом, как в шашлычной. Сергееву стало муторошно от такого сравнения, но пахло именно так. Пригоревшим жиром, кусками холодного, оставшегося на ночь на мангале, мяса, старыми углями. И порохом. Именно по этому запаху Сергеев понял, что ловить тут нечего.

Боеприпасы рвались внутри этой жестяной коробки, пока она горела, и рвали в клочья трупы, оставшиеся в ней. Ничего ценного. На всякий случай он осмотрелся, подсвечивая себе фонариком. В принципе, он мог этого и не делать. Спокойнее бы спал в следующую ночь, хотя был уже привычен к разным зрелищам. Желчь подступила к горлу, и Сергеев вылетел наружу пробкой, жадно глотая воздух ртом. Отдышавшись, он сплюнул, и с трудом избавился от тягучей, как паутина, нити слюны, приклеившейся к нижней губе.

Будет плохо, если и во второй машине обнаружится такая же каша. Сергеев опять огляделся и понял, что во второй машине должно быть лучше, если, конечно, можно так сказать. Именно ее разбегающихся пассажиров расстреливали веселые вертолетчики — значит после попадания в отсек ракет, кто-то остался жив. Иначе бегущим просто не откуда было взяться.

Значит, надо помочь Молчуну и двигаться туда. Желательно быстро — Михаилу сильно не нравилась та самая опушка за проселком. Какая-то невидимая сила все время заставляла его посматривать в сторону леса и, Сергеев подозревал, что Мангуст назвал бы эту силу интуицией — производной от суммы опыта и разумной трусости. Любил Мангуст выявлять жизненные парадоксы.

Он подал знак Молчуну, и, коротким рывком преодолев открытое пространство, упал в траву рядом со вторым телом.

Все займет минимум часа два, а то и больше. Но время есть. Пусть небольшой запас, но все-таки есть. Даже если и опоздать часов на десять-двенадцать, все равно — дождутся. Никуда не денутся. Им нужно то, что несут с собой Сергеев и Молчун. И у них есть новый заказ. Это, как пить дать — всегда было так. Значит, можно не спешить особо. Спешка, как известно, нужна при ловле блох.

Сергеев внимательно осмотрел землю возле лежащего ниц тела. Растяжек не было. Он осторожно просунул руку под труп, пытаясь нащупать тонкую проволоку или торчащие из мягкой земли «усики», но и там мина-ловушка не обнаружилась. Тогда он медленно перевернул покойного на спину.

— Совсем молодой, — подумал он, равнодушно разглядывая мертвое лицо с застывшим на нем выражением удивления, говорящим о том, что парень был убит наповал и умер мгновенно, без мучений. — Впрочем, они сейчас все молодые. Живи быстро, умри молодым, как говорили когда-то.

К поясу покойного были пристегнуты две гранаты. Из нагрудного кармана куртки маскировочной расцветки выглядывала пачка сигарет.

— Вот и отлично, — подумал Сергеев, обшаривая карманы трупа и стараясь не испачкаться о загустевшую кровь, обильно пропитавшую одежду парня на груди и животе. — Как это кстати получилось! Просто редкая удача!

Слева от него тенью проскочил Молчун, направлявшийся к следующему телу. Выражение лица у него было спокойным и деловитым.


— Боже мой, — сказала Вика, — если бы ты знал, как ты мне надоел! Как мне надоело то, что ты суешь свой нос туда, куда тебя не просят. Как мне надоело твое неумение молчать, когда надо! Как меня раздражает твоя работа на этого дегенерата! Честное слово, все, что в тебе есть хорошего — у тебя между ног. А я, дура, вначале только туда и смотрела. Сама виновата!

Она выглядела огорченной и усталой. Она даже оскорбления говорила с усталостью в голосе, словно выдавливая их из себя. В ее интонациях не было ненависти, только грусть от обыденности ссор и констатации общеизвестных фактов.

Ее муж — идиот. Шеф ее мужа — выскочка и идиот, не достойный даже бороться за президентский пост. Она — страдающая сторона. Ее шеф — принципиальный противник шефа супруга, умнейший человек и благороднейшая личность! Ангел, пока без крыльев, и то — только по недосмотру небесной канцелярии. Крепкий хозяйственник, превосходный организатор и порядочнейший человек.

Спорить было бесполезно. Не о чем было спорить. Факты были известны ей так же, как Сергееву. Как и всей стране. Но… При чем тут факты? Стране надо было показать, какой матерый человечище берет в свои руки вожжи. Явить народу лик лидера, красавца, прекрасного семьянина и оратора. С последним пунктом было совсем тяжело. С предыдущими — тоже. Уж слишком необходимый портрет отличался от оригинала. Для успеха дела нужно было не врать, а искренне верить. И она не врала. То есть, врала конечно, но с ее точки зрения говорила чистую правду. Умение войти в роль, убедить себя в собственной непогрешимости и отстаивать собственную, выстраданную и тщательно проработанную в воображении, точку зрения всегда было ее сильной стороной. Она умела убеждать окружающих, и, прежде всего, себя саму.

Сергеев молча слушал жену, изредка поглядывая на ее ухоженное лицо, все еще красивое, с не по-женски густыми, не знавшими пинцета, бровями и желтыми, как у камышовой кошки, глазами. И недоумевал, как он мог полюбить такую женщину. Ладно, уж, полюбить, объективно любить как раз было за что, а вот как он мог связать с ней жизнь, он уж точно не понимал. И ведь встретились они уже далеко не в нежном возрасте — обоим было под тридцать.

Сергеев только закончил карьеру консультанта-советника и еще не залечил раны после семи месяцев проведенных в кубинской тюрьме. Тогда считалось, что этот этап в его жизни закончен, жирная точка поставлена в конце досье и теплое место в МЧС плюс немаленькая компенсация за все лишения и трудности консультантской жизни, должны были помочь ему адаптироваться в изменившемся мире.

Из всех предложенных ему на выбор городов он выбрал Киев, может быть потому, что Москву не любил, климат Питера был для него мучителен, а о Киеве он сохранил теплые воспоминания с юношеской поры. И еще потому, что в Киеве, в двухкомнатной квартирке на Троещине, жила единственная оставшаяся в живых родственница, сестра отца — тетя Клара. Начальство, услышав о выборе, поморщилось, привычно выругало хохлов с их «незалэжнистью», но обещанное — выполнило. Квартира, машина, украинский паспорт, данное, скрипя зубы, обещание не обращаться к Сергееву без особой надобности — и дверь Конторы закрылась, выпустив Михаила в обычный мир. Но даже тогда, испытывая вполне понятное облегчение, в купе с болями в изуродованной пытками ноге, Сергеев понимал, что двери эти захлопнулись не навсегда.

Оболочка, называемая экс-СССР, конечно, к тому времени распалась, и отношения между бывшими братьями и сестрами в официозе были ни к черту, но Контора оставалась Конторой. Старые связи между однокашниками никуда не девались, взаимные обязательства — тоже. Это тебе не форма головных уборов или цвета нашивок. В Конторе настолько привыкли ходить в чужой форме без знаков отличия, что к атрибутике оставались совершенно равнодушными — общие воспоминания цементировали симпатии и антипатии, а работа, чего уж тут скрывать, осталась. Пусть на коммерческой основе, но осталась и до тех пор, пока в мире вспыхивали локальные конфликты, создавались новые режимы и боевые части формировались из разного сброда, никто из старых кадров безработицы не боялся. Боялись, только, встретится по разные стороны баррикад, что иногда случалось, и небезосновательно боялись, как показала дальнейшая жизнь. Но тогда до этого было далеко, как до Луны. Жизнь начиналась с нуля в тридцать лет с небольшим, и запах цветущих на берегах Днепра каштанов волновал сердце больше, чем приторный, похожий на животный, аромат орхидей, знакомый Сергееву не понаслышке.

Был он тогда весь из себя мужественный и загадочный, растерявший в гостях у Кастро лишний вес, который, кстати, больше к нему и не вернулся никогда. Этакий таинственный красавец без прошлого, а, вернее, с выдуманным прошлым, полиглот, рослый, сухопарый, почти полностью седой, сероглазый, с небольшим шрамом на верхней губе и, совершенно не портящей его, почти жоффреевской хромотой, которая по обещанию врачей должна была пройти через несколько месяцев.

И Вика была хороша, настолько хороша, что показалась ему ослепительной красавицей. Очень необычная была девица — независимая, едкая в суждениях, с копной черных жестких волос, увязанных в «конский хвост», смуглой, удивительно нежной кожей, раскосыми кошачьими глазами желто-медового цвета и миниатюрной фигурой, в которой хрупкость соседствовала с достаточно выразительными женскими формами. Работала она тогда журналисткой в достаточно модном и влиятельном ежемесячнике «Киевский коммерсант» и в киевской дирекции «Радио Свобода», на котором вела передачу три раза в неделю. А еще имела за плечами два высших образования и два неудачных брака, одного ребенка восьми лет, с пяток шумных журналистских расследований, одно из которых едва не закончилось для нее трагически и репутацию, о которой могли только мечтать большинство ее коллег-мужчин.

Плюс ко всему, в силу особенностей характера, Вика Плотникова была сердцеедкой в самом худшем смысле этого слова. Мужчин она не уважала, но любила просто пользоваться ими в виду физиологической необходимости, тогда, когда сама того желала, выбирая себе жертву на ночь из многочисленного списка своих побед. Так паучиха выбирает в дальнем углу своей норы плотно упакованное в паутину и предварительно надкушенное для удобства употребления, полупереваренное тело давно пойманной и оставленной на черный день, мухи.

Они познакомились, когда Вика мертвой хваткой вцепилась в расследование махинаций с земельными участками, принадлежащими МЧС и идущими под строительство коттеджных городков. Тема, действительно, была скользкая, с запахом больших денег и откровенного криминала.

Тогда еще госпожа Плотникова имела идеалы, считая себя неким Робин Гудом от журналистики — теперь это все прошло, но в то время…

Генерал Косоротов, неплохой, в сущности, просто жадноватый и не очень далекий мужик, глотал валидол тюбиками, пил корвалол и пумпан стаканами и бледнел при одном упоминании о Вике, которая шла по его следу, как кровавая гончая за раненым оленем. Но брать взятки не переставал. Он хапал деньги за переоформление земли с такой скоростью и рвением, что было впору давать либо 10 лет строгого режима, либо героя капиталистического труда. Он даже не хапал — он их косил широкими, лихими взмахами, как косарь подрезает с уханьем высокую сочную траву на покрытом утренней росой лугу.

Никто не носил ему деньги в конвертах, нет, никогда! Такие суммы просто бы не влезли ни в один конверт — только атташе-кейс, причем достаточно объемный мог вместить ту огромную благодарность, которая переполняла сердца заинтересованных лиц.

Плотникова кружила над генералом, как оголодавший стервятник над умирающим львом. Кто-то из генеральских недругов, а таковых было немало, сливал Вике конфиденциальную информацию и кое-что из документов, явно лелея надежду занять косоротовскую синекуру.

В скандальных интернет-изданиях и в самом «Киевском коммерсанте» уже вышли несколько статей, содержащие факты близкие к тем, что имели место быть в действительности, а Косоротов чуть не поимел инфаркт на рабочем месте в разгар трудового дня во время чтения прессы. Старика откачали реаниматоры из «Медикома», в редакцию «Коммерсанта» от лица сотрудников направили возмущенное письмо, оставленное, кстати, без внимания, а через день — Плотникова сама подошла к Сергееву в ресторане, когда он ужинал. И просто, без затей и приглашений, уселась за его столик, уперев Михаилу в переносицу, взгляд своих умело подведенных, нагловатых глаз. Для акулы пера она выглядела чертовски привлекательно.

Сергеев продолжал есть, изредка недружелюбно поглядывая на Вику, которую он сразу узнал по фотографиям. Оба молчали. Держали паузу, если так можно сказать. Докурив длинную коричневую сигарету, дым которой остро пах гвоздикой, Плотникова затушила ее в пепельнице и, наконец-то, произнесла, не спрашивая, а утверждая:

— Ты — Сергеев.

— Точно, — сказал Михаил чуть погодя. — Он самый.

Она опять замолчала, глядя на него в упор. Сергеев, не отводя от нее взгляда, медленно отрезал от сочной говяжьей вырезки очередной кусок и принялся его жевать, отхлебнув из бокала глоток красного сухого вина.

Потом начал отрезать следующий ломтик, в душе наслаждаясь ситуацией. Ни одну паузу нельзя держать вечно, но если делать это умело…

На четвертом кусочке она не выдержала.

— Плохое воспитание, — сказала она, прикуривая следующую, приторно пахнущую сигарету, — ваша контора всегда была не комильфо.

Сергеев кивнул, соглашаясь. Обе его конторы, и прошлая, и нынешняя, действительно, зачастую, были не комильфо. Это был факт, но вдаваться в подробности или начинать диспут Михаил не хотел.

— Я — Виктория Плотникова. Слышал, наверное?

Сергеев опять кивнул, в очередной раз вонзая нож в вырезку.

— Ты — Сергеев. — Повторила она спокойно. — Ты работаешь у Косоротова. И нам надо поговорить. Тебе кто-нибудь говорил, что когда разговариваешь с человеком надо смотреть ему в глаза?

Он положил приборы рядом с тарелкой, тщательно промокнул губы салфеткой и сказал, почти идеально подстроившись под ее интонацию:

— Кроме того, что я — это я, все не так. Я не работаю у Косоротова. Я работаю в Министерстве по чрезвычайным ситуациям. Второе — это тебе надо со мной поговорить. Мне это совершенно ни к чему. Третье — когда я говорю с человеком, я всегда смотрю ему в глаза. С тобой я пока не говорю. Доходчиво объяснил?

Теперь настала ее очередь кивнуть.

Он опять взял в руки нож и вилку и продолжил трапезу, как ни в чем не бывало.

— А ведь я не уйду, — сказала Вика, на удивление беззлобно, даже посмеиваясь, то ли над собой, то ли над ситуацией. — И не жди.

— А я и не жду, — сказал он, делая глоток вина. — Ты сиди, ради Бога. Ты красивая. На тебя приятно смотреть. Сигареты, правда, у тебя каким-то дерьмом набиты, но это ничего, потерплю.

Она, не сдержавшись, фыркнула, став еще больше похожей на кошку.

— Тебе что-нибудь заказать? — спросил Сергеев. — Поесть? Выпить? Я искренне. Без подвоха. Раз уж мы тут сидим.

Плотникова не выдержала и рассмеялась. Смех у нее был хороший. Не воронье карканье, не жеманное хихиканье, не пейзанский регот, а красивый, грудной смех, сразу вызывающий у любого нормального мужчины вполне объяснимое желание услышать его интимную модификацию в совершенно другой обстановке.

— Закажи. То же, что и себе. Хорошо прожаренный стейк.

— Вино?

Она повернула стоящую перед ним бутылку этикеткой к себе и мизинцем руки, в которой она держала сигарету, слегка пригладила бровь.

Это был только ее жест. Жест, по которому Сергеев потом бы узнал ее из тысячи других женщин. Она вся состояла из таких вот особенных деталей — только ее жестов, только ее запахов, только ее словечек.

Она отличалась от всех женщин случавшихся в его жизни, как отличается итальянский автомобиль ручной сборки от стандартного творения советского автопрома. Или, если это кажется слишком приземленным сравнением, как картина великого мастера от литографии, отпечатанной тысячами экземпляров.

Это сейчас она говорит о ненависти — теперь она почти чужая женщина, пресс-секретарь Премьера, дама при власти. Раньше она говорила о любви. О взаимопонимании. Хочется думать, что искренне говорила. Сейчас она врет — еще несколько лет назад вспыхнувшие на уровне химии тел чувства волновали ее больше работы, больше карьеры, больше, чем имидж «охотницы» и уж наверняка больше, чем содержимое его штанов. Это прекрасно дополняло взаимный интерес — им было очень хорошо в постели, но не было главным в отношениях.

Пока ее не купили. Пока она не изменила. Интересно, что случилось первым? Он никогда не задавал лишних вопросов. Подозрения? Подозрения, наверное, были. Уж слишком вызывающе хороша и сексуальна она была. Но он не хотел об этом думать. Их роман изменил его настолько, что Сергеев, любивший женщин и любимец женщин, все время их брака и не помышлял о случайных связях. И, по наивности или слепоте, свойственной всем влюбленным мужчинам, переносил собственные соображения и мироощущения на жену.

Что было в действительности? Зачем теперь об этом думать? Все закончилось. Они почти чужие люди. Все, что объединяло их — в прошлом. Будущего нет, и не будет. И нечего удивляться, что в словах ее не слыхать даже тени приязни. Теперь он, создающий ее шефу проблемы, для нее помеха. Обуза. Раздражающий фактор. Заноза в заднице. Разве можно с любовью говорить о занозе в заднице?

Жаль, но у всех есть своя цена. Ценой Вики оказалась власть. Не самый худший вариант, если посмотреть объективно. Не деньги — она зарабатывала достаточно и будучи Робин Гудом. Не молодые мальчики с крепкими телами — она всегда считала их вибраторами на ножках и чисто прикладным предметом. Ни шмотки, ни камни, ни дорогие авто, ни меха…

Лысенко купил ее легко и просто, сделав старшей над коллегами, дав ей возможность «рулить», выбирать, кого допустить, а кого не допустить к телу, кого принять, а кого не принять в кортеж, сопровождающий Лысого на политически важное мероприятие. Он купил ее, сделал полностью безопасной для себя, дав Вике возможность рассылать «темники» от его имени, наказывать тех, кто пытался писать «мимо кассы», тех, кто отзывался плохо о ней самой и методах ее общения с бывшими, теперь уже бывшими, коллегами. Она перестала быть Викой. Она стала Викторией Андроновной. Бывшая фам-фаталь, звезда журналистских расследований, хрипловатый голос свободы — стала голосом власти, получившим право карать и миловать недрогнувшей рукой. Ни один чиновник не мог бы делать это эффективней, чем она, знавшая в тонкостях повадки и хитрости своих бывших товарищей. Ее не мог обмануть эзопов язык, не вводили в заблуждение тонко завуалированные намеки — это было ее оружие, ее территория, ее приемы. И она не знала жалости при достижении поставленной задачи. Как, впрочем, и не знала ее, находясь на другой стороне баррикад. Как вообще ее не знала, наверное.

Она брезгливо топырит губу, морщит лоб, и лицо ее становится неприятно знакомым, словно это Лысенко сделал операцию по изменению пола и напялил на себя парик из ее волос. А тогда…

Тогда она посмотрела на этикетку, приглаживая бровь, выпустила тонкую струйку гвоздичного дыма и сказала:

— Чилийское красное? Годится. Просто попроси принести второй бокал.

Из угла доносилась посвистывание окарины и гитарный перезвон — трио музыкантов наряженных в пончо и сомбреро, кутаясь в табачный дым, добросовестно отрабатывало свою зарплату, оправдывая аргентинское название заведения.

Официант, лысоватый мужичок, лет этак сорока, с вороватыми бесстыжими глазами, явно не мог оторвать от нее взгляда, разве что не облизывался, но исполнил требуемое быстро и аккуратно. Вика пригубила вино и, поставив бокал на стол, закурила следующую сигарету от окурка старой.

— Волнуешься? — спросил Сергеев.

Она пожала плечами.

— Нет. С чего бы… Просто хочу курить.

— Потому, что мне не нравится дым?

— Потому, что мне он нравится.

— Принято.

— Кто ты, Сергеев? — спросила Плотникова, разглядывая его сквозь голубоватую, пахнущую сладковато-удушливо, завесу. — Почему я тебя не знаю? А ведь в твоей конторе я знаю всех. Я копаю вас уже полгода. Почему о тебе никто не знает никаких подробностей? Никто не говорит плохо, никто не говорит хорошо. Почему, Сергеев?

— Я человек непубличный.

— Ах, да… Совершенно непубличный. Но свято блюдущий корпоративную этику.

— А что такое корпоративная этика?

Она не отвела взгляда, только глубоко затянулась и как-то неловко, словно сова, повернула голову в его сторону.

— Неужели я так похожа на дуру? — спросила она. — Даже обидно. Как ты думаешь, кто мне сливает информацию о твоем шефе? Да твои сослуживцы в очередь ко мне стоят — рассказать о делишках Косоротова.

— Верю, — сказал Михаил спокойно, тоже не отводя взгляда. — Но это не вся правда. Рассказывать-то тебе рассказывают, но этим не удивишь ни читателя, ни прокурора. Важно другое — источник-то у тебя не один. Часть тебе сливают твои друзья из СБУ, у них свои интересы. Дозировано сливают, грамотно, без лишних подробностей. Чтобы ты видела картину, как нужно им — с одной стороны. Часть тебе сообщает Крыс, на то он и первый зам, чтобы метить на место шефа. А еще кое-что — ты выдумываешь. Ты не волнуйся, у тебя хорошо получается, почти правдоподобно.

Она даже опешила на миг, но очень быстро, почти привычно, взяла себя в руки — так поступает человек привыкший держать удар на уровне рефлексов, а не усилий.

— Вот даже как? — сказала она с удивлением в голосе. — А я думала, что хитрее всех. То есть, надо понимать, ты мне без надобности?

— Я тебе без надобности.

— На место Косоротова ты не метишь?

— Зачем мне его место? У меня есть мое.

Была когда-то такая игра — «гляделки». Глупая, если рассуждать, игра. Бессмысленная. Двое смотрят не мигая друг другу в глаза, до тех пор, пока один не моргнет или не отведет взгляд — в этот момент он проиграл.

На мгновение Сергееву показалось, что он с Плотниковой играет в эту игру. Ставка неизвестна, но очень высока. Чрезвычайно высока. Жизненно важна — иначе зачем с такой силой уперлась ему в глаза взглядом эта странная, похожая то ли на кошку, то ли на хищную птицу, женщина.

В этом взгляде было все — злость, заинтересованность, раздражение, банальное любопытство, настороженность, но без страха, и, как ни странно, влечение. От ее взгляда отчетливо пахло мускусом. Настолько отчетливо, что Михаил ощутил холодок, пробежавший вдоль позвоночника, к крестцу. И именно это ощущение взаимности, резонанса ощущений, было самым неожиданным для привыкшего к женским приемам Сергеева.

Внезапно, она моргнула и протянувшаяся между ними нить лопнула, оставив чувство неловкости и странное послевкусие в беседе.

Когда-то, в другой жизни, грузный седой мужчина называвшийся Леонидом Сергеевичем, любивший носить слаксы и очки в массивной роговой оправе на пористом, угреватом носу, учил их создавать в разговоре настроение. Определенное настроение для достижения определенных целей. Учил подробно, с душой, щедро делясь приемами создания атмосферы, приемами использования особенностей психофизического и физиологического строения объекта интереса и прочим премудростям. Именно он, шмыгая своим вечно сопливым носом, впервые рассказал им об этой ниточке, протянуть которую между собой и объектом интереса без мордобоя, химикатов, электротока и прочих пошлостей, необходимых в профессии, есть высший пилотаж ведения допроса, ох, простите, беседы.

И совершенно неважна причина, по которой эта ниточка образуется — страх ли, нежность ли, боль ли или простое любопытство. Главное — сам факт ее возникновения. Пусть на короткий миг, на секунду — и дело сделано.

В первое мгновение Сергеев обрадовался успеху, скорее по привычке, по инерции, согласно рефлексу прошлых лет, но тут же остыл, сообразив, что не может понять точно, с какой стороны искомая ниточка протянулась: то ли от него к Вике, то ли от нее — к нему.

И чувство радости сменилось неуверенностью, положившей руки к нему на плечи со спокойствием старого близкого друга. Словно из жаркого торжества победы он нырнул в ледяную прорубь поражения и с разгону ушел под черный лед, в безвоздушное пространство, так хорошо ему известное по прошлым годам.

Как тогда, в обшарпанном номере гаванского «Хилтона», когда он глядел в глаза Рауля, казавшиеся ему испуганными. В карие, с зелеными точечками, глаза, с расширенными во всю «радужку» от принятого кокаина, зрачками. И все было один к одному — просто, понятно и совершенно. И связи, и пункты передачи товара, и деньги в объемных бронированных кейсах, наличными. Рауль любил наличные.

Очоа, героя — барбудос и друга Че, они уже прихватили до этого. Он был раздавлен и не мог понять, что же все-таки случилось, а вот Ла Гуардиа — нет, держался молодцом. И Рауль, уже далеко не молодой, жалок не был. В глазах его, на первый взгляд, был животный страх, он поминутно облизывал пересыхающие губы и вытирал нос рукой. Он, казалось, знал, что сейчас в номер войдут сотрудники Безопасности, и никакой статус не спасет его от ареста. И Сергеев это тоже знал. И внутренне торжествовал, наслаждаясь финалом многомесячной и многоходовой комбинации.

А потом, когда в номер ломились остро пахнущие потом и табаком автоматчики, он вдруг увидел в глазах Рауля нечто, и, почему-то, сразу понял, что на сей раз — их обманули, разыграли, как детей на халтурном новогоднем утреннике с пьяным Дедом Морозом и сильно немолодой Снегурочкой. Что ничего не кончилось, а, наоборот, все только начинается. И вместе с этим пониманием к нему пришло чувство разочарования, ощущение, что их использовали. В очередной раз использовали. И он оказался прав.

Арестовали не Рауля, арестовывал Рауль. И в Трибунале чести Раулю досталась роль обличителя. Он оказался героем на белом коне. Очоа и Ла Гуардию расстреляли второпях, не особо заботясь о внешних приличиях. А с ними…

С ними случилось то, что должно было случиться в такой ситуации.

Сергеев почувствовал, как от воспоминаний у него заныло колено. В ноздри шибануло вонью немытого тела, припаленного электродами мяса и гнилых зубов. Когда Чичо орал, изо рта у него летела брызгами слюна, обдавая Сергеева запахом тления. Это было страшнее боли. Если бы Чичо мог ощутить хотя бы на миг то, что испытывал в этот момент Михаил, он бы отложил в сторону и аккумулятор, и киянку, превратившую колено Сергеева в сплошной пульсирующий в ритме самбы, шар огня. Он бы плевал на него с особым цинизмом, а Сергеев умирал бы от отвращения в прямом смысле слова. И поэтому было особенно важно, не показать этому рослому гнилозубому мулату, как ему плохо — надо было смотреть, не мигая, чтобы ни гримасой, ни дрожью не выдать истинных чувств.

А капитан Чичо был хорош в своем ремесле — крепкий малый, с горящими, в свете тысячеваттной лампы, мертвыми глазами стервятника, черными курчавыми волосами и рябым от оспин лицом шоколадного цвета…

Она еще раз моргнула, и все вернулось на круги своя. Воспоминания поблекли. Гитарный перезвон, жалобный свист окарины, табачный дым и аппетитный запах жаренного на углях мяса. Как и не было никогда ничего.

— Ну, что ж, — сказала Виктория, — тогда просто будем знакомы?

— Мне это больше нравится.

— Если быть до конца честной — мне тоже. Было бы обидно, если бы ты начал петь соловьем.

Она улыбнулась.

Официант поставил перед ней тарелку с дымящимся телячьим стейком, четвертиной лимона, зеленью и исчез из виду с явной тоской во взгляде.

Она выдавила на мясо брызжущий соком лимон, ловко орудуя ножом, отрезала кусок и, жуя, сказала:

— Вкусно. Просто великолепно.

Улыбка ей шла. У нее были крепкие белые, чуть крупноватые зубы и яркий рот, который слегка портила привычка брезгливо поджимать губы. Но когда она улыбалась, то была почти совершенством.

— Когда ешь такую вкуснятину, так и тянет спросить о том, что будет на десерт.

— А что будет на десерт? — спросил Сергеев, не скрывая заинтересованности.

— Еще не знаю, — сказала она, подняв бровь, — но мы можем это обсудить.

— Без дополнительных условий?

— Без дополнительных условий.

Он посмотрел на нее и улыбнулся в ответ.

Все великие разочарования начинаются с триумфа. Их роман не был исключением.


Вертолеты вынырнули из-за придорожного леска, как раз оттуда, откуда их Сергеев и ожидал. Две современные, малошумные машины, выкрашенные в цвет хаки, с беспорядочной россыпью камуфляжных пятен на фюзеляжах.

Перевалив через поникшие, рано облетевшие от нынешних осенних ветров, деревья, две хищных винтокрылых птицы заскользили над полем — наверное, и вчера они двигались так же — неторопливо, но в то же время стремительно — так атакует, не делая ни одного лишнего движения, опытный, хладнокровный боец. Утробно ухали винты — сам звук еще не был слышен в полной мере, но он его низкочастотной составляющей кожу на затылке морщило, как старый пергамент на солнце.

Самое время было выругаться, но времени на ругань не было. Его, вообще, ни на что не было. Оставалось буквально несколько секунд для того, чтобы исчезнуть из виду, испариться, нырнуть под землю или взлететь в небеса. Летать никто из них не умел, испаряться тоже. Но тот овраг, который Михаил еще полчаса назад так хотел обойти стороной, на счастье — на превеликое счастье, был рядом — метров шестьдесят. Один шанс, но он все-таки был. И Сергеев заорал так, что сам не узнал звук своего голоса:

— В овраг! Быстро!

За то время, что крик вырывался из его напряженного горла, вертолеты, которые только что казались раскормленными голубями, сократив расстояние, выросли до размеров двух крупных гусей.

Улов, ради которого они рисковали, шаря по расстрелянным машинам, был хорош, но, похоже, трофеи могли дорого обойтись — пленных тут не брали. Эх, «муху» бы.… А еще лучше две. Но не было, не было «мухи»! И «стингера» не было, и «стрелы». Сергеев точно знал где, совсем недалеко, километрах в тридцати, лежат несколько таких необходимых им сейчас комплексов, но это знание помочь не могло. Их засекли, поймали на живца и мчались сюда, чтобы заполучить добычу — вот почему все здесь оставили, как было! Они ждали, что кто-то придет — уж, конечно, не Сергеева с Молчуном, а кого поаппетитней, но ждали, это точно!

Сенсор где-то тут был, это, как пить дать. Или, скорее уж — видеокамера, оставленная на всякий случай — датчик движения был бы просто не эффективен. За ночь зверье еще не подошло к телам: стрельба, коптящий дым пожара, после которого слишком долго воняло горелым…

А вот сегодня гости ожидались.

Лисы, расплодившиеся сверх всякой меры, волки, собаки, еноты и даже медведи, появившиеся в изобилии на Ничьей Земле последние лет пять — всяк не прочь откушать человечинки. Сенсор орал бы как заведенный, и те, кто устроил ловушку, не могли этого не учесть. Значит, оставили камеру и ждали, что кто-то появится возле бронемашин. И дождались.

Молчун несся к краю оврага, резво, что твой рысак — собранный, без лишних взглядов через плечо, заметно опережая Сергеева, который стартовал первым. Все-таки годы давали о себе знать, и тут ничего не поделаешь.

Гул турбин нарастал. Сергеев спиной ощущал, как поворачиваются под шелест сервоприводов на турелях пулеметы, как примериваются к прицельной стрельбе через дверные проемы сержанты в легких бронежилетах, и мысленно попросил Бога о том, чтобы смерть, если она будет, была мгновенной. Но на этот раз Господь решил по-другому. Они все-таки успели.

Молчун прыгнул в овраг ногами вперед — словно в речку с «тарзанки», и с треском врезался в заросли орешника, густо покрывавшего весь склон, почти до самого низа. Сергеев, отстававший на добрый десяток метров, достиг края в тот момент, когда с ближней «вертушки» застрочил пулемет, но тяжелые пули ударили в пустоту — он уже летел вниз, ломая ветки, стараясь прикрыть лицо локтями. На полпути его развернуло в воздухе от удара о тонкий пружинистый ствол, швырнуло спиной вперед обо что-то твердое, да так, что в рюкзаке захрустело.

— Только бы не контейнер! — с ужасом подумал Сергеев, но испугаться по-настоящему не успел.

Ноги обогнали голову, и он кувыркнулся в воздухе, словно парашютист в свободном полете. Тонкая, как хлыст, ореховая ветвь рассекла ему губу и обожгла щеку болью, а в следующий момент Сергеев, получил сильный удар в промежность, и, взвыв, шлепнулся в неглубокую лужу, на укрытое слоем подопревших листьев дно оврага, подняв в воздух тучу брызг.

Рядом, по мертвой и мокрой листве, хлестнули очереди пулеметов, прочертив фонтанчиками, выбитыми из воды и земли, четыре смертоносных трассы, и ушли дальше, миновав, на этот раз, облюбованные цели.

И тут же над оврагом, придавив беглецов к земле яростным ревом двигателей, промчались вертолеты. Рукоять автомата больно давила Сергееву на ребра, дыхание забило при падении так, что не было сил подняться, а Молчун, вцепившись клещом, уже волок его к поваленным, подгнившим стволам, глубоко вросшим в почву метрах в пятнадцати от места их падения. Откуда только силы у пацана взялись? Ослабевший на секунды гул турбин опять начал нарастать — «вертушки» зашли на боевой разворот и вновь устремились к оврагу, стараясь успеть накрыть бегущих огнем — лезть за ними в глубокий лог никто не хотел. Да и сам Сергеев в жизни добровольно в него б не полез — слишком хорошо он знал, какие сюрпризы могут скрываться на дне. Им повезло, что до вечера было далеко. Если бы на лес опустились сумерки, их бы расстреляли, как куропаток с помощью приборов ночного видения, не спускаясь вниз, словно в тире. А так — если пережить барражирование — есть шанс спастись, уйдя по оврагу из зоны обстрела.

Поливая землю свинцом, две боевые машины пронеслись над ними. Что-то застучало по ветвям, значительно тише и медленнее, чем стучат летящие пули, и чавкнуло, падая в грязь. Потом справа хлопнуло, и воздух вокруг наполнился свистом и шелестом — осколки прошили лесок, чудом не зацепив никого из них. Потом рвануло слева и сзади, но Михаил, прикрывая собой Молчуна, прижимался к обомшелому стволу рухнувшего давным-давно вяза. Осколки впились в трухлявую кору и увязли в пропитанной влагой древесине.

На третий заход они вышли еще быстрее, предварительно сбросив скорость, и зависли над оврагом, всматриваясь в переплетение ветвей. Снизу Сергеев видел стрелков, выглядывающих из дверных проемов, видел их темные кевларовые шлемы с зеркальными забралами. Не униаты, не ООНовцы, не россияне. Неужели — Охотники?

Сергеев слышал о таких рейдах, устроенных неизвестно кем, но известно зачем и за большие деньги. Ему рассказывали в Москве — Оленин, до своей смерти рассказывал, но за бутылкой, с хиханьками-хаханьками. Колычев обмолвился пару раз — в виде анекдота. И в Интернете, бывало, всплывала реклама, но без прямых описаний кто и за кем собирается охотиться — туры на Ничью Землю. А сейчас Михаил воочию видел их — новые вертолеты, таких нет ни у ООН, ни у россиян, ни у многочисленных формирований на территории Зоны Совместного влияния. Современное оружие, амуниция, оборудование. Может быть, это не армейская засада. Армия расстреляла бронемашины, а эти, вовремя получив информацию от своего источника, устроились у еще теплых трупов, чтобы насладиться сравнительно безопасной охотой на мародеров.

Еще заход. На этот раз гранат вниз полетело больше — почти десяток. Захлопали взрывы. Благо легли «лимонки» правее, метров на пятнадцать — двадцать: пилот ошибся с ориентирами и от густо летящих осколков беглецов прикрывал ствол, под которым они прятались. Сергеев видел перепачканное лицо Молчуна, со злыми, похожими на тлеющие угли, глазами.

Дать бы ему волю — он бы устроил им бой с перебежками. Меняя позицию, можно было бы поймать на мушку дверной проем — тридцать метров для АК не дистанция, и устроить стрелкам вестсайдскую историю с простреленными конечностями и смертельными рикошетами внутри коробчонки. Чем черт не шутит — в четыре ствола можно было бы и потягаться, если уж совсем крыша от злобы съехала. Ракет, кроме ПТУРСов, у них, кажись, нет, напалмовых бомб тоже. Но вдвоем — избавь, Господи, от соблазна. Нечего в партизанщину играть. Сядут, спустятся в овраг, возьмут в клещи и благополучно загонят, как кабанов, под пулеметный огонь зависших с двух сторон вертолетов. Не надо их злить. Пусть кидают «лимонки», стреляют наугад и делают прочие непрофессиональные глупости. У вас шоу, господа?! Развлекайтесь! Мы не гордые, мы полежим пока мордой в грязь. Эх, сообщить бы ооновцам, вот была бы потеха! Но об этом можно только мечтать…

Граната ударила о ствол над их головами и улетела в сторону, подпрыгивая, словно теннисный мячик. Сергеев машинально прикрыл плечом голову Молчуна, а корпусом его тело, но граната рванула в глубокой промоине, которую вода проложила себе еще весной, во время схода снега, если судить по заросшим травой краям, всего лишь осыпав их землей и палой листвой.

— Сейчас они уйдут, — почему-то прошептал Сергеев в перепачканное ухо Молчуна. Говорить в полный голос ему не хотелось, хотя никто услышать их не мог. — Надолго их не хватит.

Вертолет завис прямо над ними, словно огромный вентилятор, гонящий вниз поток воздуха, от которого дрожали ветки и вверх взлетала мелкая водяная взвесь. Лопасти вспарывали воздух, свистели на басовой ноте турбины. Потом уханье лопастей перешло в непрерывный вой — один вертолет начал подниматься, волоча за собой вторую машину, словно привязанную к нему стальным канатом. Вниз, уже не прицельно, полетела еще пара гранат. Кто-то из стрелков выпустил по зарослям полрожка — так, наугад, для проформы. Отлетев на сотню метров от края оврага, что говорило о предусмотрительности и военном опыте пилота, машины сели.

Вот теперь время терять было никак нельзя.

Вниз они сразу не пойдут, но залягут с двух сторон лога, и будут стрелять на каждый шорох и на малейшее движение. А там и ночь не за горами, а что из приборов ночного видения у них там, в рундучках, припасено никто не знает. Прикидываться хладным трупом Сергеев не хотел, хотя теоретически знал, как это делать. Но в условиях тропиков, а не поздней осенью на родной Украине, когда все вокруг холодное, сырое и мокрое, и на экране прибора он на таком фоне будет просто сиять, как фазан на снегу: стреляй — не хочу.

— Пошли, — сказал Сергеев Молчуну хрипло, и вскочил на ноги.

Вскочил — это только так сказано. Ставший внезапно неподъемным рюкзак потащил его в сторону, и если бы малец не вцепился в рукав куртки, Сергеев бы рухнул на землю, как выпивший свои пол-литра забулдыга. Плюс ко всему, от удара в паху болело так, что Михаил заковылял прочь походкой кавалериста, совершившего трехдневный переход по пересеченной местности не сходя с седла ни на минуту. Каждый шаг отдавался внизу живота мучительным тянущим ощущением, хотелось немедленно лечь на землю, прямо на скользкие от влаги листья, и лежать, свернувшись в клубок, подтянув ноги к груди, и, по возможности, даже не дышать. Но кто мог дать ему такую возможность?

Дно оврага было усеяно мусором, сгнившими остатками поваленных когда-то деревьев. Слева от них торчал из земли смятый кузов допотопного «жигуленка», чуть впереди виднелся перекрученный в штопор остов металлической осветительной фермы, на которой висели ржавые лохмотья, бывшие некогда колючей проволокой. Земля, по мере того, как они, под жалобное оханье Сергеева, максимально быстро продвигались вперед, прорастала осколками битого стекла, какими-то железяками, кусками осклизлого картона, рваными тряпками. Сергеев, крутя головой по сторонам, мысленно поблагодарил судьбу, что они не прыгали в овраг в этом месте — здесь бы их путешествие окончилось при приземлении и без помощи охотников.

Овраг был природным мусоросборником еще во время Волны. Позже, ливни сносили в него мусор — откосы то и дело прорезались глубокими рывчаками — похожими на следы сабельных ударов, в которых, словно змеиные тела в кубле, переплетались грязные корни деревьев и кустарников.

— Быстрее, — сказал Сергеев, и затвердил, как молитву:

— Быстрее, давай быстрее, быстрее…

Со стороны они, наверное, смотрелись комично. Мужчина и мальчик, который его поддерживал. Оба грязные, мокрые, с громоздкими рюкзаками, увешанные оружием. Многоногое, многорукое существо, неровно ковыляющее по земле, с кряхтением и стонами перебирающееся через поваленные деревья, продирающееся сквозь кусты, разрывая одежду о ветви. Но, на их счастье, со стороны их никто не видел, а сами они оценить комизм ситуации не могли — не до того было, да и с их точки зрения ничего смешного в этом не было. Было больно, холодно и страшно. И не хотелось умирать. Совсем не хотелось.

Они ломились через заросли орешника напрямик, шумно, но даже через треск ломающихся веток Михаил слышал мерные звуки лопастей, вращающихся на холостом ходу и громкие голоса высаживающихся из вертолетов охотников. Задача была одна — уйти, как можно дальше от места падения. Овраг, расширяясь, продолжался на север, туда, где, если Сергеев точно помнил карту, протекала река. Доходил ли овраг до реки или не доходил — карта об этом не говорила. Рельеф в этих местах менялся от сезона к сезону.

Было бы здорово, если бы овраг вывел их к руслу.

Река, текущая неподалеку, петляла среди подлеска, потом ныряла в глубь лесного массива и вновь вырывалась к полям, очерчивая заболоченную пойму черной лентой воды, прихваченной у заросших густым камышом берегов, тонким и прозрачным, как пластинки слюды, ледком.

Выйдя к реке можно было нырнуть в чащу, можно было бы просто схорониться в одном из многочисленных буреломов. И, что важно, а мысль об этом не оставляла Сергеева ни на секунду, оттуда было достаточно близко до места встречи с Али-Бабой и его разбойниками.

Конечно, шанс на то, что Али-Баба их дождется, несмотря на опоздание, был, но.…

Сколько он будет ждать? Сколько еще продлится игра в прятки с этими орлами на новейших вертушках? И продлится ли она вообще? Договаривались о люфте в двенадцать часов. Человеку непривычному к атмосфере Зоны Совместного Влияния, высидеть эти часы в месте рандеву, в полуразрушенном дебаркадере, который Волной зашвырнуло Бог знает куда, посреди Ничьей Земли — было не легко. Даже справить нужду, отойдя на несколько шагов в сторону, шарахаясь от каждого звука — от хруста ветки, звериного или птичьего крика — требовало выдержки и умения держать себя в руках. Всегда существовал риск закончить сей естественный процесс или в качестве чьей-то мишени, либо, что было еще неприятнее — в виде чьего-нибудь обеда. Али, конечно, парень непростой, но все же — не железный. Будем надеяться, что дождется. А то ищи его потом по миру…

Они продолжали двигаться на север — стены оврага почти сомкнулись впереди, но проход был. Молчун, а за ним Михаил, протиснулись в узкую щель между склонами, перелезли через несколько лежавших поперек лога бетонных столбов, частично раскрошившихся от удара о землю, сырости и времени. И зашлепали дальше — уже по колено в ледяной воде.

Сзади затрещали выстрелы — одиночные и очередями, несколько шальных пуль просвистело высоко над головами.

Охотники вышли на исходные позиции, и сейчас очень многое зависело от того, кто и как ими будет руководить. Беглецов и преследователей разделяло не более трехсот метров — ерундовое расстояние для умелого человека. Выручало то, что уж кто-кто, а эти охотнички под пули лезть не будут — не тот кураж и мотивация не та.

Если было правдой то, что рассказывал Оленин, а теперь Михаил имел причины ему безоговорочно поверить, их преследователи — это представители золотой молодежи и раскормленных нуворишей поздней формации. Те, кто уже не помнит российские мафиозные войны конца прошлого века, кто до сих пор считает Чечню мятежной провинцией, а Ничью Землю — заповедником для диких хохлов, попавших в экологический переплет. И они платят свои деньги за то, чтобы просто пощекотать нервы, и при этом не остаться лежать в неглубокой могиле, где-нибудь под Запорожьем.

В овраг они не полезут, это точно. Если инструктор грамотный, то он разделит их на две группы, каждая из которых пойдет со своей стороны, держа под прицелом нижнюю тропу. Возьмут в клещи, прижмут огнем ко дну, если, конечно, догонят и обнаружат.

Сергеев почувствовал, что боль в паху слабеет, а вот дышать становится все труднее и труднее. Лямки рюкзака резали плечи, во рту было солоно от крови, сочившейся из рассеченной губы. Он посмотрел на спутника.

Молчун весь взмок, на скуле у него красовался синяк размером со сливу, глаза были испуганные, но выражение лица сосредоточенное, злое. Сдаваться он не собирался, бросать Михаила на произвол судьбы — тоже.

Бросив взгляд на странный прямоугольный предмет, выросший перед ними, Сергеев едва не расхохотался — посреди зарослей стояла телефонная будка. Без стекол, искореженная и измятая, будто ее пыталась прожевать Годзилла, но с сохранившимся на внутренней стенке телефонным аппаратом, правда без трубки — только оборванный провод торчал наружу. Эмаль, которой была выкрашена внутренняя панель, местами облезла, полопавшись, обнажая ржавое железо и разводы облюбовавшего будку грибка. Но глубоко процарапанную надпись «Люба сука! Мне не дала!» время затереть не сумело.

— Ни театров, ни телевидения. Книги идут на растопку, — подумал Сергеев, цепляясь за бывший таксофон глазами. — Еще десять лет — и грамотных в Зоне Совместного влияния не будет. Что тут читать, кроме инструкции к переносной ракетнице? А надпись останется. Будет видна, пока будка не врастет в землю по крышу. Единственное свидетельство того, что существа, жившие здесь, когда-то умели читать и писать. След культуры.

Еще десять шагов и памятник давно сгинувшей Любе и ее стойкости остался позади, а еще через пятьдесят шагов овраг кончился, и они с разбегу выскочили прямо в речку. Благо, здесь было мелко — река делала поворот, отмель, на которой они стояли, намывало годами. Под противоположным берегом было глубже, хотя он был низким, почти вровень с водой. Сосняк, густо росший на нем, казался непроходимым.

Сергеев оглянулся и узнал место. Правда с этой точки он видел его впервые, обычно вот эту, поваленную молнией сосну, он осматривал находясь выше и левее, вот с того места — с вершины склона над оврагом, там где над рекой нависала кривая, изогнутая береза. Кто бы мог подумать, что они выйдут сюда так быстро — путь поверху был раза в два длиннее. Если погоня за ними пошла сразу же после посадки вертолетов, то, все равно, минимум десять минут у них есть. Шлепая застывшими от ледяной воды ногами по мелководью, они выскочили на пологий песчаный берег.

— Туда, — скомандовал Михаил, махнув рукой в сторону сосняка.

Молчун кивнул.

На берегу они подобрали кусок бревна, и Сергеев в спешке примотал к нему оба рюкзака тем самым, хорошо знакомым Молчуну, красным капроновым шнуром. Проплыть с таким грузом на спине даже эти двадцать пять метров нечего было и думать. Поверх рюкзаков он привязал автоматы — свой и Молчуна, завернув их в куртки, и свою кобуру из грубой кожи, с обрезом «тулки» внутри. Потом оба быстро разделись догола, и Сергеев быстро запихнул одежду и обувь в плотный пластиковый мешок, который всегда лежал, на всякий пожарный, во внешнем кармане его «станка».

— С Богом! — сказал он Молчуну.

И они вошли в воду.

Она обжигала, как пламя. Молчун и Сергеев переплыли речку, толкая бревно перед собой, и судорога, к счастью, не схватила никого из них. Берег был покрыт хвоей, но они так закоченели, что уколов игл, вонзавшихся в ступни, не ощущали. Сергеев в очередной раз подумал, что со стороны они выглядят, как комические персонажи: Пат и Паташон, например, и от этой мысли ему стало совсем грустно.

Спрятавшись в чаще, Михаил достал из рюкзака пару кусков полотна, служивших полотенцами, а, по случаю, и перевязочным материалом. Они принялись вытираться с ожесточением, до красноты растирая кожу. Сергеев посмотрел на свою промежность и увидел на внутренней стороне бедра лиловый кровоподтек, накрывший и мошонку. На пару сантиметров левее — и все — отбегался бы наверняка. Болело ребро слева, плечо и губа, распухшая до размеров крупного киви. А так — просто молодец. Почти цел.

Потом, одевшись, с трудом сдерживая стук зубов, они пили вонючий самогон из фляжки, найденной на одном из трупов у бронемашин. И от этого стало немного теплее и, самое главное, ушел страх, гладивший Сергеева по спине когтистой, шершавой лапой.

Они выскочили. В очередной раз выскочили. И тут Михаил вспомнил хруст в рюкзаке и даже не испугался — помертвел. Если лопнул контейнер, хоть он и из сверхпрочной керамики с оболочкой из армированного кевларовой нитью мягкого полимера, но лопнуть, все же, мог, то они с Молчуном уже покойники, пусть сами они этого еще не почувствовали.

Но контейнер был цел. И его содержимое — тоже. Двести грамм чистого бериллиевого порошка. Очень дорогой груз, бизнес с большими перспективами на будущее. Контейнеры с лекарствами, полевые госпитали, дизель-электростанции и еще много чего. Это обещал Али-Баба. Говорил уверенно, но обещать — не значит жениться. Это Сергеев знал, даже не из прошлой — из позапрошлой жизни. Твердо знал. Наверняка. По собственному, очень печальному опыту. По наглядным примерам.

Что хрустело — он выяснил сразу. Удар пришелся на термос из нержавейки и смял его как картонный стаканчик. В одном месте тонкая сталь даже лопнула. То, что после такого удара у Сергеева просто болело ребро, можно было считать чудом — оно должно было просто разлететься на части. А вот с термосом чуда не произошло. Термос было жаль. Такой еще поискать надо. Молчун, любивший хлебнуть в дороге горячего чаю или бульона из кубиков и кипятка, с сожалением покачал головой.

— Не боись, — сказал Сергеев, улыбаясь. — Другой найдем. Есть, браток, один хороший магазин, с надежно заваленным входом, который я держу на черный день. Там этого добра…

Молчун едва заметно улыбнулся в ответ. Одними кончиками губ, словно мим, только обозначивший, сыгравший эмоцию. Черная бандана, закрывавшая лоб, синяк на скуле и покрасневший от холода и сивухи нос, делали его похожим на заблудившегося в лесу, окоченевшего скаута.

— Ошибочное, между прочим, мнение, — подумал Сергеев, крепя на бедре кобуру с «тулкой». — Какой он скаут? Он в свои годы — коммандос. Он знает не то, как костры надо с одной спички разводить, а как танки жечь, да людей, если сильно припрет, тоже. Я ничего о нем не знаю, и, скорее всего, ничего и не узнаю никогда. Но, какая, в сущности, разница? Он подставил мне плечо сегодня, я закрывал его своим телом сегодня. А завтра? Что будет завтра, если завтра, все-таки, будет?

Сергеев пожал плечами. С противоположного берега, приглушенные расстоянием и стволами деревьев, донеслись голоса.

— Ну, вот, — сказал Михаил, — вот и гости дорогие пожаловали. К реке они, конечно, спустятся. Там бы их и встретить — радушно и по-свойски. Но мы их трогать не будем, да, Молчун? Нам время терять нельзя. Нам идти надо.

Молчун двинул бровью, показывая, что лучше бы гостей все-таки встретить, пусть порадуются приему, но раз надо идти, то он, в принципе, согласен.

Замурзанная мордаха, спутанные, грязные волосы, торчащие из-под банданы. Его б под душ, под горячий, а не в ледяную реку. Не мужика здоровущего на себе тащить, под пулями да осколками, а в школу, на дискотеку с девчонками. Хотя — где теперь те дискотеки? Девчонки-то есть, а вот дискотеки — это теперь из зарубежной жизни. Вывести бы его к цивилизации — в Москву, Львов или, на худой конец, в Донецк. Справить документы — это не проблема при старых контактах, и при новых, кстати, тоже. И ведь спрашивал его неоднократно, предлагал, а Молчун только хмурился и мотал головой. Да и сам Михаил понимал, что Маугли в сравнении с Молчуном — просто легкий случай. Что такое человеческий детеныш, воспитанный волчьей стаей, в сравнении с мальчиком, который, родившись в обычной семье, лишился не только родителей, но и мира, в котором начал жить, и попавшем в мир, где даже волчьи законы были верхом гуманности? В мир, где слабого надо пристрелить? Где убивать — не грешно, а необходимо, как дышать? Где за проволочными границами, за минными полями и сенсорными датчиками, за хитроумными системами защиты, живут миллионы благополучных людей, которые и думать забыли о тех, кто остались бедовать за оградой? Что же необычного было в том, что Молчун не хотел отсюда уходить? Или не представлял, как это сделать?

— Кто бы мог подумать, — Сергеев потер ладонью саднящий бок, — что в какой-то момент у меня не будет никого более близкого, чем этот паренёк?

Ему хотелось обнять Молчуна, прижать его к себе, сказать ему, что у него никогда не было сына, но он бы так хотел, что бы его сын был таким же самоотверженным и смелым парнем…

Но в очередной раз застеснялся своих чувств. Прошедшие годы научили его быть сдержанным, хотя Сергеев понимал, что это, скорее, не сдержанность, а наступающая бездуховность. О какой духовности можно говорить в мире вседозволенности? Но ведь Молчун — тоже дитя этого мира.

Он так много хотел бы сказать, а в слух сказал только:

— Спасибо тебе, Молчун.

Мальчишка посмотрел на него, махнул рукой, мол — о чем тут говорить, и на секунду прижался к плечу Сергеева, совершенно по-детски. И тут же выпрямился, словно ничего и не было.

Они встали, поправили амуницию, чтобы не гремела, затянули лямки рюкзаков, попрыгали на месте для проверки и пошли скорым, походным шагом по заросшей жухлой осенней травой тропинке, углубляющейся в сосняк.


Глава 2

— Почему ты никогда не спрашиваешь меня о прошлом? — спросила Вика, потягиваясь.

Она лежала на диване, в гостиной, прямо на пледе, которым он был застелен. Как ни странно, она любила лежать на шерстяном покрывале, которое любая женщина посчитала бы колючим.

Плед был настоящим, шотландским, в сложную зелено-красно-черную клетку. И она смотрелась на нем, как рисунок на гобелене: голая, тонкая, очень грациозная, с торчащими грудями, тонкими лодыжками, пышной копной волос и неизменной дымящейся гвоздичной сигаретой, зажатой в изящной руке.

Сергееву иногда казалось, что этот запах гвоздики никогда не выветривается из его квартиры. Наоборот, становится только сильнее после ее ухода. Пряный, сильный, запоминающийся запах. Он даже начал нравиться ему — словно в квартире курили не сигареты, а жгли благовонные палочки. Но эти симпатии зависели от настроения и фазы их взаимоотношений. Когда они ссорились, он ненавидел эту гвоздичную вонь — до тошноты, до аллергии, до слезящихся глаз. Когда же она вот так возлежала на диване или на кровати в спальне, бесстыдная и целомудренная одновременно, как языческая богиня, запах ее индонезийских сигарет казался ему фимиамом.

— О чьем прошлом я должен спрашивать?

— Ну, о моем, например.

— Не хочу.

Он варил кофе, стоя на кухне, с полотенцем, обмотанным вокруг бедер, и мог видеть ее через отражение в зеркале стенного шкафа.

— Я тебе не интересна?

— Ты? Интересна.

— Я интересна, а то, что меня касается — нет?

Шипел газ в конфорке. От турки поднимался чудесный аромат свежемолотого кофе — коричневая пенка уже начала расти, готовясь рывком выплеснуться на плиту, и испортить Сергееву удовольствие от приготовления и потребления любимого напитка. Он ненавидел чистить плиту после того, как кофе сбегал, но и терпеть коричневые пятна, похожие на коросту, на белоснежной эмали до прихода домработницы — тоже было выше его сил. Кофе, обыкновенно, сбегал два раза из пяти, доказывая Михаилу, что жизнь — беспрерывная цепочка компромиссов и с этим пора смириться.

Сегодня ему не хотелось ссориться.

— Мне интересно то, что касается нас.

— Я знаю, почему ты никогда не задаешь вопросов. Для того чтобы самому не давать ответов.

Пенка подошла к верху джезвы, и в тот момент, когда Сергеев, наконец-то, погасил газ, Вика вошла в кухню, не потрудившись набросить на себя хоть что-то.

Без каблуков, босая, она была Михаилу чуть выше плеча. Беспричинно разгневанная. Выплескивающая наружу желание поскандалить. И удивительно красивая.

Сергеев, глядя на нее, удивлялся — как совокупность, в общем-то, далеких от совершенства черт, даёт столь впечатляющий результат? Чуть длинноватый нос, выделяющиеся скулы, не самая совершенная по форме грудь, не самые длинные в мире ноги… Список несовершенств можно было бы продолжать, если бы не результат, который, как убедился Сергеев, опустив взгляд на полотенце, которым были обмотаны его бедра, был, что называется, налицо.

— Ты разберись, что для тебя проще — отвечать на вопросы или выслушивать ответы? — сказал он с примиряющей интонацией.

— Лживые ответы?

— Ну, зачем же так?

— Хорошо. Не до конца правдивые?

— Я бы предпочел другую формулировку — не до конца откровенные.

— Послушай, Сергеев, — сказала она, наблюдая, как он разливает по керамическим чашечкам густой, сладкий кофе. — Я всегда думала, что в этой стране могу узнать все и обо всех. Включая детские симпатии, сексуальные пристрастия и гастрономические выверты.

— У меня нет гастрономических вывертов, и ты все знаешь о моих сексуальных пристрастиях.

— А детские симпатии?

— Если сказать честно, то в детском саду мне нравилась девочка по имени Галя. Мы с ней спали.

— Что? — она удивленно подняла брови.

— Наши кровати стояли рядом. И во время дневного сна она трогательно держала меня за руку.

— Очаровательная деталь.

— Но это еще не все.

— Да?

— Да. Еще мне нравился мальчик Сережа…

Она засмеялась своим бархатным смехом, от которого у Михаила по спине бежала теплая волна.

— Ты меня пугаешь!

— С Сережей было интересней играть, но Галя так держала меня за руку во сне, что я просто не мог ей изменить.

— Ты меня разыгрываешь?

— Нет, просто рассказываю о своих детских симпатиях. Ты же просила.

— О детских симпатиях ты готов со мной говорить?

— Да. Пей кофе — остынет.

— А о своем недавнем прошлом.

— Нет.

— Сергеев, — она подошла к нему вплотную, прижалась всем телом и пристально посмотрела ему в глаза снизу вверх.

Она почему-то редко называла его по имени, даже в интимные моменты.

— Я тебе обещаю, что когда-нибудь, рано или поздно, я расскажу тебе твою биографию. От и до. За исключением детского сада. Хочешь ты того или не хочешь — я узнаю о тебе все. Ты мне веришь?

Он поцеловал ее в губы, пахнущие гвоздикой, но она не ответила на ласку, только прищурилась, вглядываясь в его лицо.

— Ты мне веришь? — повторила она настойчиво.

Сергеев не хотел врать. Поэтому всего лишь отрицательно качнул головой.

— Зря, — сказала Вика зло, высвободилась, взяла чашку с кофе и подошла к окну. На фоне светлых занавесок, выбеленных ртутным светом уличного фонаря, она смотрелась, как статуэтка — Сергеев невольно залюбовался.

За окном шел дождь. Плотный летний ливень, полоскавший запылившиеся за день киевские мостовые, умывающий каштаны и липы бульваров прохладной чистой водой. Он превращал огни мостов, переброшенных через Днепр, в нерезкие мазки на огромной палитре темной, глубокой и могучей реки.

Грозы не было. Не сверкали молнии. Не гремел гром. В этой стихии, в воде падающей с небес, не было ровным счетом ничего демонического. Просто шел дождь.

Автомобили прятались во дворах. Опоздавшие занять места на своих стоянках, вместе с пешеходами, шлепали по теплым лужам. Город не собирался засыпать — он ждал ночной прохлады и свежих запахов зелени из скверов и парков.

— Ты не задумывался, почему мы вместе?

— Потому, что нравимся друг другу.

Она хмыкнула, и даже в движении ее чуть угловатых плеч сквозила ирония.

— Нравимся. Превосходно сказано. Мне, Сергеев, нравились многие. Сегодня — один, завтра — второй. Послезавтра — мог быть и третий.

— Назови другую причину.

— Не назову. Ты ни разу не сказал, что меня любишь. Я ни разу не сказала, что люблю тебя. У нас нет общего прошлого. Я не вижу общего будущего. Знаешь, что нас держит вместе?

— То, что нам хорошо вдвоем.

— О, Боже, — она резко развернулась к нему лицом, — до чего же вы, мужики примитивны! Ну, это-то причем? Почему вы полагаете, что ваш член может быть осью чьего-то мира? Ты же неглупый человек, Сергеев, чтобы всерьез говорить о своей мужской исключительности! То, что у нас с тобой сейчас — это даже не связь — так, случайные встречи. Я не знаю, что ты там надумал, какую драму, но о себе я знаю точно. Я с тобой только потому, что не могу тебя понять. Я каждый раз даю себе слово, что это будет в последний раз! Я не хочу к тебе привязываться! Я сама по себе! Но потом, потом я вдруг понимаю, что вот уже полгода мы вместе, а я все еще не знаю твою тайну. Все остальное — только приправа. Ты хороший человек, Сергеев. Я так искренне о тебе думаю. Но я не знаю, какой ты в действительности. Я чувствую, что ты способен на очень разные поступки. Я не шучу. Может быть, ты их уже совершал, а, может быть, просто готов совершить. И эти разные поступки могут быть такими, что и представить себе трудно. И я ловлю себя на мысли, Сергеев, что из-за этой недосказанности, из-за того, что ты первый из мужиков, которого я не прочла вдоль и поперек после нескольких ночей, мне с тобой интересно. А это плохо, Сергеев, очень плохо! Время, проведенное вместе — это привязанность. Привычка, мать бы ее так. К теплу чужого тела. К чужому дыханию. К тяжести чужой руки на бедре. А привычка — это зависимость. А я ненавижу зависимость! Настолько сильно ненавижу, что слово любить, считаю синонимом слова рабство.

Михаил кожей ощутил, что она говорит правду. Может быть под влиянием момента, а, может быть, расчетливо и осознанно, что было гораздо вероятнее, если учитывать ее характер.

— Это и есть причина, мистер Икс. Твоя тайна. Мне интересно ее разгадать. Настолько интересно, что для этого я готова полюбить тебя. Ты понимаешь — о чем я говорю?

— Нельзя любить человека только за то, что не можешь его понять.

— Да? — сказала она, ухмыльнувшись. — А я-то думала, что человека нельзя любить, если сразу понимаешь его полностью. Такой человек банально не интересен. Если бы ты был раскрытой книгой, пусть даже с темными пятнами в биографии, если бы я не чувствовала в тебе готовность к поступкам — все бы ограничилось тем нашим десертом после хорошего стейка. Один раз, — она подняла указательный палец вверх, словно грозила кому-то. — Не более. Мы бы даже друзьями не остались.

— Значит, мне повезло.

— Значит, тебе повезло. Или не повезло. Это как посмотреть.

— Я не такой меркантильный. И не такой расчетливый. И совсем не такой любопытный.

— Дело в том, что я не могу понять — какой ты.

— А если обычный? — сказал Сергеев, подходя к ней вплотную. — Можешь ты себе представить, что я самый обычный человек? Просто человек, без второго или третьего дна, который влюбился? Не в журналистку, не в местную знаменитость, а в красивую женщину? Шел себе, шел по жизни и вдруг — раз! Так случилось!

Он взял ее за плечи и притянул к себе, не отрывая взгляда от ее лица. Они снова играли в гляделки, как несколько месяцев назад, во время их первой встречи.

— Почему нужна тайна? Почему мы просто не можем любить друг друга? На что надо оглядываться? На биографию? На национальность? На профессию? Мы начались друг для друга в тот день, когда встретились — не было нас до этого! Ты можешь это понять? Или я говорю о чем-то необычном?

— Нет, — проговорила она, не отводя взгляда.

— Любовь — не всегда борьба, и не всегда рабство, — сказал Сергеев тихо, стараясь не вспугнуть то чувство, что возникло между ними в этот момент. Очень хрупкое чувство, хрупкое, как крыло бабочки. И такое же легкое и нежное — тронь неосторожно, и радужная пыльца осыплется, обнажая бесцветный остов. Или же крылья были другие? Перепончатые и черные, похожие на паруса джонки, разворачивающиеся с вкрадчивым кожаным шорохом?

— Мужчина — не всегда враг, не всегда завоеватель или жертва. Иногда он, как ни странно, бывает другом. Даже если у него нет талантов, образования, денег, способностей. Даже если у него нет тайны, которой ты хочешь владеть. Даже если у него ничего нет, кроме любви к тебе. Возможно, ты никогда не встречалась с таким, но у тебя же есть воображение? Ты можешь поверить в это?

— Нет, — повторила она, и взгляд ее на мгновение потеплел. — Но я могу попытаться…

В какой-то момент Михаилу даже показалось, что ее глаза увлажнились, но она уже положила голову ему на грудь, спрятав лицо в тени собственной челки, и он не мог с уверенностью сказать были ли это слезы. Может быть, ему просто хотелось, что бы это было так.

Некоторое время они так и стояли у стола на кухне, молча, обнявшись.

Сергеев и сейчас не мог сказать определенно — врала ли она в тот вечер или нет? О себе он мог сказать однозначно — на тот момент, в ту минуту — он говорил правду. Было ли это действительно большим чувством, хотя бы с одной стороны? Как можно определить это теперь? После всего, что они сказали и сделали друг другу за последний год? Что осталось от любви к ней после того разочарования, что он испытал?

Если быть честным до конца, она предупреждала его.

И тогда, и потом, он чувствовал, что их отношения хрупки, как скорлупа воробьиного яйца, но хотел надеяться на лучшее. Он продолжал надеяться на лучшее и тогда, когда столкнулся с ней в подъезде их дома и увидел, что она смотрит на него насмешливым, чужим взглядом. Когда она, стоя на ступеньку выше, приблизила свое лицо к его лицу, упершись лбом в его лоб, и выдохнула жарко, почти касаясь его губ своими губами, тихо, с такой знакомой хрипотцой:

— Вот и все. У тебя больше нет тайн, Сергеев. Эта была последней.

И пошла прочь, вниз по лестнице. Ее каблучки застучали по старым, истертым тысячами ног, ступенькам. Застучали звонко, рождая эхо. Так могут звучать каблуки только в старых подъездах. В подъездах, где лестницы бродят по кругу, обнимая гулкую пустоту, которая тянется от кафельных плиток площадки на первом этаже, до стропил под коньком крытой кровельным железом крыши.

А в квартире, в их бывшей квартире, в ее любимом кресле обтянутом толстой кожей цвета какао, сидел и дожидался его прихода давно уже покойный, оплаканный, и неоднократно помянутый в застольях добрым словом Мангуст. Сутулый, постаревший, полысевший — этакий дядечка, давно перешагнувший за пятьдесят, но с прежним металлическим блеском во взгляде, и, как и раньше, смертельно опасный.


— Умка!

Сергеев в начале даже не отреагировал на мужской голос, раздавшийся за спиной. Голос был моложавый, звонкий. По такому голосу сложно определить возраст говорящего. Бывает, что такой тембр человек сохраняет от семнадцати и до семидесяти лет, и, если по каким-то внутренним причинам, голос не бросается догонять хозяина, то, даже не видя человека пару десятков лет, можно узнать его по нескольким фразам, не заглядывая в лицо.

Этот голос, произнесший его интернатскую кличку, которую Михаил успел давно забыть, был ему определенно знаком. Голос из прошлого — далекого прошлого.

— Умка, — повторил за спиной мужчина, — это ты?

А он уже почти представил себе говорившего. Был он небольшого роста, светло-русый, веснушчатый, круглолицый и толстоногий. Волосы на макушке всегда стояли торчком — словно хохолок у волнистого попугайчика. Носом, правда, он на попугайчика похож не был — нос был воронежский, средне-русский — картошечкой. Летом, в пионерлагере, в Евпатории, эта картошечка облезала, веки припухали от солнца и краснели, а веснушки покрывали и лицо, и спину, и грудь сплошным слоем — словно наглые, рыжие лесные муравьи. Звали это четырнадцатилетнее чудо природы Вова Блинов, но так официально его никто не называл. Все воспитанники Московского интерната № 15 (специального интерната, для детей сотрудников МИДа и советских специалистов, находящихся в длительных командировках за рубежом), звали его не иначе, как Блинчик.

Последний раз Блинчика Сергеев видел более двадцати лет назад — было это уже после смерти родителей Сергеева. Родители Блинчика успели вернуться из Пакистана, когда советских специалистов — строителей начали находить в колодцах, с перерезанными шеями, а вот чета Сергеевых не успела, и в одном из таких колодцев осталась навсегда.

Михаил помнил день, когда узнал об этом. Тогда в интернат приехал его дед, отец матери, полковник Рысин — седой, сухой старик с вечно недовольным выражением лица, мохнатыми, как у тогдашнего генсека, бровями и гладко выбритым, вздернутым подбородком.

Дед внука Мишу визитами не баловал и с двумя своими дочками особо не родичался. Со своей первой женой, родной бабушкой Сергеева он расстался, давным давно, лет за десять до ее смерти. Вторая его жена — дама без возраста и без других особых примет, кроме острого, как клюв вороны, носа, была сильно пьющей заведующей общим отделом одного из столичных райкомов КПСС, тоже долго не продержалась. И в настоящий момент был он женат на женщине лет на тридцать его младше — пухлой блондинке, с короткими, похожими на куриные окорочка, ногами и влажным взглядом туповатых блекло-голубых глаз навыкате. Означенная дама никем не работала и по дедову замыслу должна была создавать ему семейный уют.

Новая дедова жена его прежнюю семью не жаловала, а дед — Александр Трофимович делами прежних родственников старался не интересоваться, так как в жизни своей, наверное, никого не любил — по полной своей неспособности к данному процессу. Ни старую жену, ни новую, ни детей своих, ни внуков — единственное существо, к которому он питал трогательную привязанность — был он сам — великолепный и неповторимый. Даже новая, сравнительно молодая жена, нужна ему была только для того, чтобы в очередной раз восхититься самим собой — вот, оказывается, как мы еще можем!

Миша деда не то, что не любил — просто не знал. Не выдавалась такая возможность — узнать. Пока родители были то в Индии, то в Пакистане, то в Иордании, то в Египте — дед навещал Сергеева — четко по графику: один час, третье воскресенье месяца, с 16 до 17 часов. Раз в три месяца — семейный обед. Второе воскресенье месяца. Три часа, с дорогой — с 14-ти до 17-ти часов. Прикосновение сухих дедовых губ ко лбу, три десятки красные купюры с профилем вождя, вложенные дедом в карман внука. Влажные, как плохо прожаренные оладьи, вытянутые в трубочку, губы дедушкиной пассии, после поцелуя которых до смерти хотелось вытереть щеку, но было нельзя. Никак нельзя — дед мог обидеться, а он был единственным связующим звеном между Сергеевым и миром за стенами интерната.

Тетка, сестра матери, живущая в Киеве, была не в счет — хоть и писала она племяннику регулярно, и в гости к ней он ездил не одно лето подряд, и отношения между ними были по-настоящему хорошими — родственными.

Родители отца во Владивостоке — тоже во внимание не принимались. Миша и видел их всего раза три-четыре — просто знал, что они есть. А дед, какой он там ни был — находился рядом, в Москве и хоть и поддерживал связь с внуком по расписанию, но все-таки.… Все-таки…

В тот день, неурочный день, Сергеев точно помнил — была среда, середина апреля месяца, дед внезапно появился в интернате — Мишу вызвали к директору прямо с урока химии. В конце урока планировалась самостоятельная, ни Сергеев, ни Блинчик к ней готовы не были. Но Сергеев, который не зря имел прозвище Умка, химию, все же, знал и Блинов надеялся на его помощь, как на помощь существа высшего порядка. И когда Сергеева вызвали в директорский кабинет, Блинчик, понимая, что надеждам на благополучный исход урока пришел конец, смотрел ему в след тоскливо, как брошенный на произвол судьбы щенок.

В кабинете директора Мишу ждало вовсе не спасение от тройки, а бледный, разом постаревший, но не утративший лоска, дед, завуч с испуганными выцветшими глазами снулой рыбы, взволнованная классная дама Маргарита Тихоновна, постоянно хлюпающая носом. И страшная весть тоже ждала, притаившись в складках дедова рта.

Сергеев шел к выходу, еще не зная, что уходит не на последние пятнадцать минут урока химии, а навсегда. Что его родителей уже нет в живых, что дед его, действующий полковник ГРУ, уже решил внести коррективы в его дальнейшую судьбу по собственному разумению — да и советоваться, собственно говоря, ему было не с кем и незачем.

Часы бесстрастно отсчитывали последние минуты детской жизни, а Миша думал о том, как ему повезло с самостоятельной, которую теперь не придется писать, как не повезло Блинчику, которому светит четвертная «тройка» и, как следствие, «тройка» за год. А родители Блинова, которые в июле приедут в отпуск, таким его успехам точно рады не будут.

И вот, через несколько десятков лет, Сергеев услышал голос за спиной, и за те секунды, что понадобились ему для того, чтобы поставить бокал на столик и обернуться, успел вспомнить и тот апрельский день, и затрепанный томик «Страны багровых туч», и холодок майского моря, и даже мелких евпаторийских песчаных крабов, которых Блинчик додумался варить в стакане при помощи кипятильника.

— Привет, Блинчик, — сказал он. — Давно не виделись!

Владимир Анатольевич Блинов выглядел импозантно, но школьному своему прозвищу соответствовал даже более чем много лет назад. Лицо его с годами сделалось еще более широким и круглым, волосы на голове остались только в «ленинском» варианте, веснушки стали грубее и заметнее. Рост его превышал габариты по ширине едва на треть — круглый, тугой живот выпирал из дорогого однобортного пиджака, лацкан которого был украшен депутатским значком, словно груди из тесного корсета. Импозантность импозантностью, а время явно не добавило Блинчику внешнего шарма, но голос изменить не смогло и это, почему-то, было Михаилу очень приятно.

Блинчик улыбнулся безупречной фарфоровой улыбкой, но при этом так искренне и тепло, что Сергеев совершенно непроизвольно широко улыбнулся в ответ.

— Умка! Чертяка! Сколько лет прошло? Господи!

Блинов попытался прижать его к груди, но в результате получилось совершенно наоборот — Блинчик, охватив рослого Сергеева коротенькими ручками, трогательно положил ему голову на грудь, повторив мизансцену возвращения блудного сына, только на колени ему становиться для этого не пришлось.

— Как я рад тебя видеть!

— И я тебя, Володя, — сказал Сергеев, не кривя душой. — Тесен мир, Блинчик, ох, как тесен!

Встретить человека, с которым расстался двадцать лет назад в московском интернате, в холле киевского Дома Кино на национальной премьере фильма «Гетьман», приглашение на которую прислали Криворотову, а пошел, чтобы не обижать пригласивших, его зам — пусть фраза звучит банально, но что тут можно сказать, кроме того, что мир действительно тесен.

— Как ты, Миша? Где?

Главный вопрос был — откуда, но всему свое время.

— Я в порядке, как видишь. В МЧС, зам Криворотова по общим вопросам. Я почти год в Киеве.

— С ума сойти! — удивился Блинов. — Ты — и чиновник! А до этого? Я тебя искал пару раз, через ребят интернатских. Колюню спрашивал, Тараса и даже Рашида. Ты, как сквозь землю провалился! Никто и ничего! Ты, Сергеев — летучий голландец! Марго сказала, что тебя забрал дед — и все! Слушай, хрен с ним, с фильмом! Я тебя из рук не выпущу, и не мечтай! Ты один?

Сергеев ждал Вику, которая, против обыкновения, опаздывала — вообще-то, она была по-мужски пунктуальна.

— Да нет, я с подругой, — сказал он, — она будет с минуты на минуту.

— Кто у нас подруга? — спросил Блинчик.

— Ты ее, скорее всего, не знаешь, — на всякий случай сказал Сергеев.

— Ой, ли? Ох, Умка, я в этом городе, пожалуй, знаю всех симпатичных женщин.

Физиономия у Владимира Анатольевича стала самодовольная. Михаил невольно вспомнил, как краснел юный Блинчик в далеком детстве, когда речь заходила о девочках. Слово секс тогда было не в ходу — существовало множество эвфемизмов, которыми они тогда пользовались. И любой из них вызывал у Блинчика исчезновение веснушек на фоне общего изменения цвета кожи. А нынче.… Неужели Блинов стал бонвиваном? Верилось, если говорить честно, с трудом, но время меняет людей.

— А я не симпатичная, я красивая, — сказала Вика, выныривая из-за спины Блинова, — или ты, Володенька, в этом сомневаешься?

— Вот это номер! — Блинчик, похоже, действительно удивился. — Вика?! Умка, так это твоя подруга? Офигеть! Какой маленький город — Киев! Все друг друга знают!

— Умка? — сказала Плотникова удивленно. — Это ты, что ли Умка, Сергеев? Это партийная кличка?

— Это детская кличка, — сказал Блинчик. — Он тебе не говорил?

— Он у меня не разговорчивый. А, собственно, откуда ты, партайгеноссе, знаешь его детскую кличку? Вы что — друзья детства? Вот так сюрприз! Слушай, Сергеев, мне уже начало казаться, что в Киеве тебя никто не знает — ан нет! Нет, я серьезно, Блинов, вы что, учились вместе? Так ты, вроде, москвичом когда-то был?

— Мы учились вместе, — сказал Сергеев без особого желания. — И не виделись очень много лет.

— У нас даже кровати рядом стояли, — Блинчик с широкой улыбкой приобнял Плотникову за плечи. — Слушай, акула пера, как же это ты еще не разнюхала ничего о наших общих делах? Просто непохоже на тебя!

— Интригуете, мальчики! Чувствую, чувствую запах жареных фактов! О стоящих рядом кроватях прошу поподробнее!

— Слушайте, ребята, — сказал Блинов, — ну, не задалось у нас сегодня с искусством! Поехали куда-нибудь! Выпьем, посидим, по вспоминаем. Сергеев, я тебя из клыков не выпущу, сразу говорю — готовься! Мне Ступка все равно по секрету сказал, что фильм — редкое говно!

— Я не против, — согласилась Вика без жеманства, — не каждый день третий номер в списке национал-демократов приглашает выпить и поговорить. Соглашайся, Миша, соглашайся!

— Ты третий номер в НДПУ? — ошеломленно спросил Сергеев Блинчика.

— Точно, — ответила Вика за него.

Сам Блинов с виноватым лицом развел руками.

— Есть такая партия!

— Не просто третий номер в списках — партийный лидер. Теневой, правда, да, Володенька?

— Клевета, — сказал Блинов, не краснея. — Журналистские домыслы, грязные слухи. Я — простой партийный функционер, бедный депутат, член фракции.

Любители киноискусства, заполнявшие холл Дома кино, потянулись к входу в зал. У стойки буфета быстро доходили до кондиции несколько хорошо одетых мужчин с печальными лицами. Жены, топтавшиеся рядом с ними, тянули мужей приобщаться к прекрасному.

— Врет, — сказала Вика, обращаясь к Сергееву, — врет наглым образом. Как ты называл его в детстве, а, Миша?

— Я сам могу сказать, — вмешался Владимир Анатольевич. — Сугубо по фамилии — Блинчик! Я был маленький и толстенький.

Вика посмотрела на Блинова так, что Сергеев, неплохо изучивший ее мимику, мог с точностью сказать, о чем она подумала:

— С тех пор ты не вырос и не похудел!

И, если не кривить душой, это было чистой правдой.

Но в слух Плотникова сказала:

— А теперь, Миша, его называют Советник. А кто поначитанней — Кардинал. А был просто Блинчик. Как растут люди! Превосходно! Я могу об этом написать?

— А вот это мы обсудим в процессе, — заявил Блинчик со смехом. — И решим за рюмкой чая. Миша, ты не против, если место для посиделок выберет Вика? Только одна просьба, без официоза, по-домашнему!

— Поехали к «Тарасу» — сказала Вика, — там столы точно не прослушивают. И обстановочка — как в «потемкинской» деревне. Не в казино же, в самом деле, ехать? Там не поговоришь.

Сергееву было все рано, куда ехать. Он был рад встрече с Блиновым, и несколько удивлен фамильярной легкости, с которой Плотникова и партайгеноссе НДПУ общались между собой.

За тот год, что Сергеев прожил и проработал в Киеве, он старался быть подальше от политики, зная, что она не только квинтэссенция экономики, но и довольно паршивая и опасная штука. К тому же, очень часто приводящая к летальным исходам тех, кто полагает, что в нее можно играть на среднем уровне.

Как всякий живущий в стране, он знал о НДПУ, много раз видел по телевидению лидера партии — господина Титаренко и даже слышал фамилию Блинова. Но мало ли на Украине Блиновых? Их тут, как в Бразилии Педро — не сосчитать! То, что его соученик и товарищ по детским играм оказался одним из лидеров партии имевшей в Раде большинство — было не просто удивительно — невероятно, но Сергеев мог, не напрягаясь, вспомнить столько совершенно невероятных вещей, которые становились реальностью в мгновение ока, что еще один свершившийся факт в изумление его не ввергал.

— Годится, — сказал Блинчик. — Миша, ты на машине?

— Да.

— Давай ключи. Охранник поведет, а после ресторации отвезет вас домой. Сядем ко мне. Так удобнее.

Действительно, в блинчиковом лимузине было удобнее.

Охранник рысью побежал к сергеевской «тойоте» и, пока лимузин разворачивался на Саксаганского, успел сесть им на хвост.

Блинчик, предоставив гостям заднее сидение, демократично уселся рядом с водителем, вызвав предынфарктное состояние у своего начальника охраны. Джип сопровождения возглавил кортеж. На Подол все три машины приехали одновременно. Время в пути было заполнено легким, ничего незначащим трепом, в котором Сергеев принимал чисто номинальное участие: какими-то киевскими анекдотами, упоминаниями общих знакомых, намеками, шутками о политическом бомонде. И Блинов, и Вика чувствовали себя, как рыба в воде — одна терминология, одни приемы, одна среда. Сергеева ни на секунду не оставляла мысль, что Вика «работает» Блинчика. Впрочем, Блинчик в равной степени «работал» Вику. Тут у Михаила глаз был наметан — взаимность у дамы его сердца и друга его детства была полная.

«У Тараса» дама-распорядительница, на лице которой было написано высшее образование и глубокая радость оттого, что столь важная персона посетила их заведение, одетая в псевдо-национальный костюм, провела их в один из боковых кабинетов — охрана немедленно заняла середину зала. Грамотно, как заметил Сергеев, заняла. Толково. Зонировано, с перекрытием секторов. И снаружи кто-то остался. Хлеб свой перепуганный начальник безопасности ел не зря.

Слуга часто говорит о хозяине больше, чем сам хозяин скажет о себе. Охрана у Блинчика была не для «понта» — серьезные ребята для решения серьезных проблем. А, значит, и это тоже было очевидно, хозяин предполагал, что проблемы могут и появиться, если уже не появлялись в прошлом. Просто так, без потерь и опасностей, на политический Олимп никто не взбирается — это тебе не по бульвару пройтись. И Блинчик, хоть и выглядел милым плюшевым мишкой, уж никак таким мишкой не был. И сколько народа поминало его без особой любви — Сергеев мог только догадываться.

— Значит так, — сказал Блинов, потирая руки, — нам, хозяюшка, водочки! Да, Миша? И сальца нарежьте, с прожилочкой! И огурчиков ваших, бочковых! Вика, мы-то по-мужски, по-простому, а ты что будешь? Может вина?

— Ага, — сказала Плотникова, закуривая свою гвоздичную сигарету, — к салу — и вина! Я уж сегодня с вами, тоже, по-простому — по водочке.

— Ну, — обрадовался Блинчик, — вот и ладушки! Отлично! Тогда нам всем — одинаково! Весь набор, хозяюшка! Холодец, смалец с чесночком, колбаску домашнюю горячую. Картошечку в мундирах — обязательно!

— Может водочки — две? — осторожно спросила распорядитель.

Вика хохотнула.

— Ну, все! Встреча старых друзей! В живых никто не останется!

— Да, нет, девушка, — смутилась распорядитель, — просто под закуску, которую Владимир Анатольевич заказал…

Стол накрыли обильно и быстро. Так же быстро выпили по первой — из запотевших граненых рюмочек. Водка была холодной, огурчики хрустящими, сало мягким и вкусным.

— Ну, — сказал Блинов, закусывая — рассказывай, где ты столько лет пропадал?

— Да что рассказывать — Россия — большая страна. Мой дед — военный строитель. Где я только не был…

Он щекой чувствовал на себе взгляд Вики — он просто давил ему на кожу скулы.

И еще он чувствовал, что ни она, ни Блинов не верят ни единому слову. Но говорить хоть что-то надо было. И он знал, что говорить.

Легенды для всех них придумывали не самые глупые люди. Но было одно «но»… В легенду надо было верить. И для каждого случая была своя легенда. А случай сейчас был особый.

Почему ему не верила Вика — он понимал, а вот Блинчик… Блинчик должен был внимать. У него просто не было оснований сомневаться! Дед Сергеева, которого Блинов видел несколько раз, действительно носил в петлицах значки инженерных войск, и если Блинов помнил, а он, в принципе, помнить не мог, не должен был, то…

Но все рассуждения были лишними — Блинчик смотрел на Сергеева хитрыми щелочками глаз, хрустел квашеной капустой, наливал водочку в маленькие стопочки — «гранчаки», причмокивал губами и внутренне хохотал — тут Михаил мог дать голову на отсечение.

В принципе, все это не имело ровным счетом никакого значения. В конце концов, проверить сказанное было очень трудно, но если бы Блинов и задался такой целью, то был бы сильно разочарован.

Фамилия Сергеева действительно числилась в списках личного состава всех тех частей, которые он упоминал. Механизм работал. Страны и конторы, на которую они трудились — не существовало уже больше шести лет, но то, что было нужно — делалось. Инерция — очень серьезный фактор. Бумаги, личные дела, частные определения, выговоры, приказы — все это дожидалось нужного момента. И в тот момент, когда запрос начинал свой путь по коридорам архивов, можно было сказать точно — на выходе, на стол лягут те самые бумаги, которые были сфальсифицированы добрый десяток лет назад. Как будто бы те, кто тогда стоял у руля, предвидели и путч 91-го, и Беловежские соглашения и тот развал, который постиг налаженный аппарат, бывший и благословлением и проклятием исчезнувшей страны.

— Ах, какой контрразведчик из тебя бы получился, дружище, — подумал Михаил, в очередной раз поднимая стопку, чтобы чокнуться с Блинчиком и Викой, — ведь никак ты не можешь знать наверняка говорю я неправду или нет. Неоткуда тебе знать. Но интуиция подсказывает тебе верно. А интуиция в нашем деле — первая вещь.

И продолжал вдохновенно врать про Алтай, Камчатку и Мангышлак, Кубу и прочие места, где тянулись к небу возведенные не им объекты, но к которым он, по неоспоримым документам, имел непосредственное отношение.

— С ума сойти! — восторженно сказал Блинов. — Вот это да! И как после такого променада тебя потянуло в родные пенаты? И дым отечества нам сладок и приятен? Ну, чего ты, дурилка, не остался там, в далеких странах? С твоей профессией и навыками — какая разница, где и что строить? Ты сколько языков знаешь?

— Четыре, — сказал наконец-то правду Сергеев. — Это свободно. Но дело не в языках. Домой хотелось. Очень.

— Слушай, Володя, — Вика чуть выпила, раскраснелась и стала еще привлекательней, — а почему ты называешь его Умкой?

Блинчик хмыкнул.

— Мультик помнишь? Про медвежонка Умку? Тот, который белый медведь?

Плотникова кивнула.

— А твой суженый — был у нас умник, и звали его — Миша. Прямой ассоциативный ряд.

— У нас тогда в моде было придумывать друг другу клички, — сказал Сергеев.

— Как у бандитов? — спросила она с ехидцей.

— Господь с тобой, Вика! — рассмеялся Блинчик. — Тогда были в моде не бандиты, а революционеры. Это у них были партийные клички.

— А мы еще не понимали, — добавил Михаил, — что, в сущности — это одно и тоже.

— Меняются времена — меняются герои, — сказал Блинов, скромно потупив глаза.

— Ну, а ты, Вова? — спросил Сергеев. — Как ты здесь очутился? Ты ведь у нас имел пропуск в московский бомонд. Причем тут Украина? Причем тут национал-демократы? Я и подумать не мог, что тот Блинов и ты — одно и то же лицо.

— А у нас Владимир Анатольевич лицо не показывает, он политик не публичный, — Вика выпустила в воздух тонкую струйку дыма и улыбнулась. — Телекамеры не любит, фотографов не допускает, журналистов не приемлет на молекулярном уровне. Да, Володя?

— Тебе-то грех жаловаться, Виктория, — возразил Блинчик, намазывая на маленькую гренку черного хлеба смалец, — от тебя не отобьешься. Ты у нас не журналист, ты у нас — голос свободы! Попробуй тебе отказать — ты сразу к Сидорчуку звонить. Тебе я интервью даю. Так?

— Так, — согласилась Плотникова. Но при этом глядела насмешливо, щуря свои желтые глаза.

— И не от дыма, — подумал совершенно не хмелеющий Сергеев, — совсем не от дыма. Просто интересно, откуда они так хорошо друг друга знают. И не очень любят. И совсем-совсем друг другу не доверяют.

— За что и предлагаю выпить, — провозгласил очередной тост Блинов. — Я встретил старого друга, а он оказался другом той самой Виктории Плотниковой. И это приятно вдвойне. Я даже тебе чуток завидую, Миша. Давайте, друзья, по семь грамм! За встречу и за красоту!

За встречу и красоту было выпито незамедлительно.

Сергеев отметил про себя, что все он не единственный, кто умеет пить за эти столом. Блинчик, скорее всего, был еще тот боец — с луженым желудком и печенью пропускной способностью три литра водки в час. При его работе иначе нельзя. И положение, и традиции обязывают.

Вика, как он уже имел возможность наблюдать за год их знакомства (связи, дружбы, любовных отношений, он еще сам не знал, как называть то, что было между ними) — тоже была не подарок, правда до определенного момента. Перевалив через разрешенную дозу, она становилась лицом страдательным, как в прямом, так и переносном смысле, но до этого было еще, ой, как далеко. Впрочем, все зависело от темпа. А стартовали они резво.

— А на Украину я попал давно, — сказал Блинчик, аппетитно хрустя соленым огурчиком, — когда родители вернулись. У отца что-то там, в столицах, не задалось. То ли он кого послал подальше, то ли его кто послал… В общем, закрыли выезд, потом выперли из Главка и если бы не его связи, поехали бы мы всей семьей на твой любимый Мангышлак или еще в какой Перезвездянск Иркутской губернии. А так — почетная ссылка. Сначала в Днепр, потом в Харьков, потом в Киев. В Киеве, на наше счастье, у отца был друг в ЦК, он папу и пригрел. Я перевелся из Харьковского Универа в Киевский на экономику. Успел поработать в КМО, у Чижа, и, когда мы вдруг осознали себя независимыми, я, слава Богу, не успел рвануть в Москву, как собирался. Знаешь, столичный синдром, рубиновые звезды и прочее… А потом мы с Петькой решили, что и Киев — тоже столица, не хуже некоторых. Нечего дурью маяться.

— Петя — это Сидорчук, — пояснила Вика, скрывая усмешку. — Петр Виленович. Его то ты знаешь. Слышал. Второй после Титаренко.

— Ага, — ухмыльнулся Блинчик благожелательно, — С Сидорчуком мы еще в Универе дружили, так и пошли дальше по жизни.

— И неплохо пошли, надо сказать, — прокомментировала Плотникова, — далеко. Они у нас были, как Чук и Гек. Как Атос и Портос. Как там у О’Генри — как мясо и картошка!

— Вика, — укоризненно заметил Блинчик, — ну, чего ты, мать, ехидничаешь? Ты сама Петю лет десять знаешь, не меньше. Он у нас мужик достойный, во всех смыслах. Причем тут Чук и Гек? Ну, дружим мы. Ну, бизнес у нас общий…

— Ты мне скажи, Блинов, — сказала Вика весело, — какой у депутата может быть бизнес? И у государственного чиновника? Ну, какой? Ты что — законы не читаешь?

— Не поверишь, мать, не поверишь! Не читаю! На хрена мне это все читать — я их пишу!

И Блинов расхохотался. Искренне, заразительно. Почти, как в детстве, когда кто-то рассказывал что-то веселое. Но это был смех сильного — очень сильного, уверенного в себе человека.

— Смех победителя, — подумал Сергеев, выискивая в лице Блинчика знакомые черты.

Они были, конечно, но, чтобы их увидеть — надо было присматриваться — словно через толщу чуть замутненной воды пытаться разглядеть что-то на дне реки.

— Учись, — сказала Вика, обращаясь к Михаилу. — Вот как надо рассуждать! Здоровый цинизм современного политика. А ты — носишься со своими принципами.

— Я не политик, — сказал Сергеев. — Я чиновник.

— Ну, это ты, Умка, загибаешь, — пророкотал Блинчик вальяжно, нагнувшись над столом, чтобы в очередной раз наполнить рюмки. — Хороший чиновник — всегда политик. Он готов к этому шагу — готов стать политиком. Он умеет ждать, анализировать, лавировать…

— И предавать, — вставила Плотникова.

— И предавать, — согласился Блинов. — Куда ж без этого? Это уже на инстинкте — как дышать. Но…

Он предостерегающе поднял палец.

— Только до определенного уровня. Нужно вовремя понимать, когда пора остановиться. А то, не успеешь оглянуться, а тебя уже нет. Есть и в этом деле свои тонкости. Но не будем о грустном. По семь грамм! За преданность идеалам!

— За чью? Твою, мою или Сергеева?

— Какая разница, Вика? За нашу преданность разным идеалам — они ведь у каждого свои!

— Мудрый ты мужик, Блинов, — сказала Вика, гладя пальцем насмешливо приподнятую бровь, — просто кладезь мудрости. За это грех не выпить!

И они выпили ещё.


Настроение, если честно сказать, было — никуда. Болело бедро, болело в паху, болел левый локоть, саднила губа. И щеку пекло огнем. Не человек — а сплошной синяк, покрытый ссадинами. Пока уровень адреналина в крови не упал, Сергеев шел по тропе, как молодой шерп по горам, чуть ли не подталкивая в спину шедшего впереди Молчуна.

Но время шло, стало понятно, что никто ни за кем не гонится, адреналин в крови начал распадаться под действием молочной кислоты и тут-то Михаил и почувствовал, что ему не тридцать. И не сорок. И даже не сорок пять.

Молчун, наверное, тоже зашибся при падении, но и вес, все-таки, не тот, и года другие — он шагал, может быть не так энергично и легко, как обычно, но в темпе, который для Сергеева стал физически невозможен.

Когда сердце уже прыгало в горле, словно накачанный водой мяч, и его стук отдавался в барабанных перепонках тревожным набатом, Сергеев сдался и прохрипел в узкую мальчишескую спину:

— Стой. Привал.

И, не успев договорить, рухнул полубоком на прелую пахучую хвою у подножия старой сосны.

Он лежал на животе, придавленный к земле тяжестью сползшего на сторону рюкзака, приклад обреза давил ему на ребра, но все это было ничто в сравнении с чувством облегчения, которое он испытал. Больше не нужно было идти. Никуда.

Он с трудом выпростал правую руку из лямок и перекатился на спину. Над ним, высоко, метрах в пятнадцати, ветер играл с кроной сосны, качались бугристые, светло-коричневые ветви, и шуршание иголок было похоже на шелест волн.

Морских волн.

Когда он последний раз был у моря? Год назад? Или полтора? Надежда умирает последней — ему так хотелось услышать, как кричат чайки, скользя над белыми барашками волн. Хотя он наверняка знал — чайки там больше не кричат.

Волна превратила море в радиоактивную помойную яму — и на украинском, и на турецком побережье. И на российском, румынском, абхазском, грузинском и болгарском тоже. Не было больше Черного моря. Древний Понт Эвксинский умер, приняв в свою утробу миллионы тонн отравленной воды, миллионы трупов, миллионы тонн мусора и тысячи тонн изотопов и химических веществ.

Когда Волна, со скоростью более 500 километров в час, прошла семидесятиметровой стеной через устье Днепра и обрушилась в соленые воды, сметя туда заодно и Одессу, старое море содрогнулось в агонии. Казалось, чаша, заполненная им, качнулась, и тяжелый удар выплеснувшихся через край вод, стер с лица земли прибрежные города, не делая различий ни по национальному, ни по географическому признаку. Это был конец пути. Дальше Волне было идти некуда.

Сергеев впервые вышел к морю весной, и было это спустя три года после Потопа. Открывшаяся перед ним картина чуть не заставила его, много повидавшего и много потерявшего, разрыдаться.

Крымский перешеек тогда еще охранялся из рук вон плохо. Татары и остальные обитатели полуострова уже договорились между собой и вместо того, чтобы гоняться друг за другом по горам с автоматами и лозунгами, принялись строить в горах дождесборники и системы очистки воды. Было не до амбиций, надо было выживать.

Сергеев легко перешел границу полуострова и только за Симферополем едва не нарвался на летучий отряд крымчаков. Отряд был конным, что удивляло несказанно. Ладно, что лошадей надо было кормить — их надо было поить, а с водой на полуострове было плохо. Очень плохо.

От всадников Михаил благополучно спрятался в развалинах безымянного села, и через сутки вышел к перевалу. Через несколько километров пути открывался вид на Алушту, когда-то осыпавшую белыми зданиями побережье, и на синеву моря, простиравшегося до горизонта.

Издалека, море оставалось синим. А вот Алушта, закопченная, потемневшая от пожаров после уличных боев, полуразрушенная, лежала внизу неузнаваемой. На обочине замер сгоревший троллейбус, простреленный до полупрозрачности. Деревья вдоль дороги поредели — надо было как-то топить эти три зимы.

Навстречу, по направлению к перевалу, шла женщина с ребенком — молодая еще, но совершенно лысая под сбившимся платком. Девочка лет семи, в ситцевом платье, одетом поверх клетчатой рубашонки и джинс, вела на мохнатой веревке тощую измученную козу, волочившую, чуть ли не по асфальту, полупустое, похожее на старую перчатку, вымя.

Рядом шел, зыркая настороженно из-под бровей, щуплый мужичок в милицейских штанах, «вышиванке» и оранжевых «вьетнамках». На руках у мужика примостился турецкий «волк», а тридцатизарядные «рожки» к нему были вполне профессионально сдвоены с помощью синей изоленты. У Сергеева сложилось впечатление, что охранял мужичок, в большей степени, козу, а не женщин.

На спуске он встретил еще несколько человек — все были вооружены и смотрели недоверчиво. Перед самой Алуштой Михаил обогнал старика, толкавшего перед собой искореженную детскую коляску, на которой стоял рассохшийся улей.

Он шел к морю, которое не пахло морем. Стоял апрель, солнце уже начинало припекать по настоящему. А чайки не кричали и не вились над водой. Их не было. Море было мертвым.

Галька, на которую накатывалась мертвая вода, покрывалась коричневой пеной, которая быстро съеживалась и исчезала под солнцем. У кромки берега не было ничего, кроме гор мусора, выброшенного морем. Весенние шторма не принесли ни пучка водорослей — только пластиковые бутылки, целлофан, тысячи разных предметов — начиная от сгнивших сидений от стула и заканчивая смятым, но вполне годным, оцинкованным ведром.

Среди мусорных куч бродили местные жители, промышлявшие переборкой даров моря, но к воде они старались не прикасаться.

Сергеев прошел по некогда многолюдной набережной до самого Рабочего уголка, и там, поднявшись в гору над обрушившимся яхт-клубом, чтобы не маячить на открытом месте, съел два армейских сухаря, запивая их теплой, невкусной водой из фляги. Потом он лег отдохнуть, подложив под голову рюкзак, с АК-74 у правой руки. И над ним, так же как сегодня, шуршала иглами сосна. А внизу плескалось то, что раньше было морем.

Посмотрев на сидящего с закрытыми глазами Молчуна, Сергеев приподнялся, достал из кармана рюкзака GPS и сориентировался с точностью до 5 метров. Они отклонились от точки встречи на северо-восток и теперь были в шести километрах от дебаркадера — и ко всем неприятностям — еще и на другой стороне реки.

Михаил сверился с картой. Этот берег, конечно, не сахар, но ни болот, ни крутояров на нем нет. Ровненько. Вот тут можно срезать чуток — метров с восемьсот, если бурелом не попадется. А вот русло, если верить карте — дальше расширялось, и существенно. Он прикинул масштаб и определился — метров сорок, сорок пять от берега до берега. Летом — никаких проблем, но при сегодняшней температуре воды… М-да… Он провел пальцем по пластику карты, следуя течению реки. Мост. До него чуть более десяти километров. Дальше по дороге, если получится, здесь через лог, нормальный такой лог, вполне проходимый и схорониться есть где, но крюк получается километров под двадцать. Он усмехнулся про себя и почесал подбородок. Бородка, стала шелковистой после невольного купания.

Как говорил незабвенный Рэдрик Шухарт: «Кривой дорожкой — ближе». Если бы по прямику идти — часа четыре — вразвалочку. А так — до темноты осталось часа полтора. Придется рискнуть и продолжать двигаться. За полтора, ну, от силы, два часа, можно выйти к мосту. Вот одно только — есть ли он еще, этот самый мост. Там ночевать все равно придется, хочешь, не хочешь. А на утро… На утро, если моста нет, надо переправляться и идти назад, к дебаркадеру, со всем возможным усердием. И надеяться на то, что Али-Баба останется ждать еще сутки. Что с ним ничего не случилось, что он не ввязался в перестрелку, не нарвался на патрули или, вот еще — напасть, на охотников, которых еще утром Сергеев считал мнимой величиной. Михаил потрогал напухшую, что твоя оладья, губу и покачал головой. Ничего себе, мнимая величина, едва ноги унесли. Если унесли, в самом деле.

В любом случае — лежать и прохлаждаться времени нет. Надо идти. «I am too old for this shit». Но кого это волнует?

Сергеев закряхтел и с трудом поднялся на ноги. Сидящий Молчун смотрел на него снизу вверх, оценивающе, с сочувствием. Бог с ней, с оценкой, а вот сочувствия, чтобы не сказать, жалости, в его взгляде видеть не хотелось бы.

В пояснице стрельнуло в тот момент, когда Сергеев забрасывал на плечи рюкзак. Он опять застонал и закряхтел одновременно, и тут же ощутил, как «станок», подхваченный жилистыми руками юноши, легко и удобно лег на плечи.

— Дожился, — подумал он зло.

С одетой сбруей оглянуться через плечо не получалось, и Сергеев повернулся всем корпусом, ожидая встретить тот же полный сочувствия взгляд. Но Молчун на него уже не смотрел — подтягивал пряжку ремня, крепящего к рюкзаку спальник, всем своим видом давая понять, что ничего не произошло.

— Корректный мальчик. Понимающий. — Сергеев сам не понял, чего было больше в этой мысли — иронии или самоиронии. Если судить по болевым ощущениям и той усталости, которая навалилась на него, как тяжелая смердящая туша — самоирония была более уместна. А вот испытанная злость — не уместна вовсе. На кого и за что было злиться? На возраст? На ушибы? На то, что Молчун, видя как ему тяжело, помог набросить груз на плечи? Так давно пора понять, что ты не супермен, не Бэтмен, мать бы его так, а усталый мужик на пороге пятидесятилетия. Ломаный, стрелянный, жизнью побитый. Тебе не в мешке на болотах ночевать надо — в теплой постели, с любимой женой и слабительным перед сном.

Идя размеренным шагом по заросшей сухой травой тропинке, Сергеев усмехнулся в усы, вспомнив давно забытое чувство утренней неги — теплого прикосновения простыней, шелковистой кожи, запаха сонного тела. Слабительного, правда, не было, а вот жена рядом была, и постель была теплой.

Самое удивительное было в том, что стоило Сергееву захотеть, и этот экстрим навсегда бы остался в воспоминаниях.

Он мог бы безо всяких усилий осесть в Москве, где нынче стал частым гостем.

Раньше он думал, что после 1993-го бывшая столица бывшей Родины закрыта для него навсегда. Все они думали так с того самого момента, как Шаман сказал «нет», и не повел их на штурм Белого Дома, прекрасно понимая, что своим «нет» ставит подпись Президента на приказе о роспуске их подразделения.

С того момента, как их Контору расформировали, а остатки личного состава — его друзья, те, кого начитанный сверх всякой меры Дайвер называл Веселой Компанией, еще несколько лет работали неизвестно на кого, но уж точно не на бывшее родное государство.

Ему сейчас было бы даже уютно в российской столице, уже ставшей на девять десятых столицей Империи, а не Федерации. Он знал там многих, и многие (кто на счастье Сергеева, кто на его несчастье) знали его. Костя Истомин, например, решил бы вопрос о легализации Сергеева в момент.

Он мог бы податься во Львов, к Конфедератам, его приняли бы и там — Богдасик не последнее лицо в Львовской Раде. И, опять же, Роман Шалай — начальником Службы безопасности у гетмана Конфедерации Стецкива.

Варшава, Минск, Будапешт, Мадрид, Берлин и Лондон — любая из европейских столиц приняла бы его без труда, в любом из этих городов Сергеев бы растворился, превратившись в полноценного гражданина, мирно сидящего в кафе на тихой пешеходной улочке и попивающего пиво из высокого запотевшего бокала простого стекла.

При мысли о вкусе ледяного пива, Сергеев споткнулся и сбился с шага. Не то, что он хотел бы пива немедленно — было холодно, но уж больно хороша была картинка.

Теплый осенний вечер. Тени на брусчатке, маленький столик с кругом из толстого стекла поверх белой, накрахмаленной скатерти. Сигарилла, дымящая в черной пепельнице. Стук каблучков. Запах крепкого кофе. Пряный, горячий и сладкий запах пота, обещающий бессонную ночь, хриплые стоны…

Э, нет, это не Прага, не Брюссель. Путаешь мой друг. Тут могло бы пахнуть уткой с кнедликами, тушеной капустой, но не таким кофе. Это совсем другое. Это океан, это растрепанные бризом пальмы, это дома в колониальном стиле, обшарпанные и запущенные. Это Гавана. Удушливо жаркая, нищая и невыразимо прекрасная.

Ах, как пах кофе, который варили в ресторанчике на набережной в Гаване! Там было грязно и темно, и кофе могли подать в чашке с отбитой ручкой, или на небрежно склеенном блюдце. Но какой это был кофе!

Черт с ней, с той Европой, пресной и правильной! Есть еще, слава Богу, страны, в которых у людей в жилах течет настоящая кровь! Он мог махнуть на Пиренейский полуостров — в Испанию, Португалию. Или в Южную Америку.

Для Михаила, с его знанием чужих языков и обычаев, ассимиляция там не заняла бы и месяца. Навыки никуда не ушли, они спали до времени. Но это время все не наступало и не наступало. И деньги на все это были — даже больше, чем надо. До конца жизни хватило бы наверняка. И желание иногда возникало — особенно в такие моменты, как сейчас, когда Сергеев особенно остро начинал чувствовать возраст. Но, даже приняв, в сердцах, решение уйти, он всегда оставался. На неделю. На месяц. И это длилось годы.

Сергеев и сам уже не помнил, как у него возникла идея стать «мостом» между Ничьей Землей и остальными мирами, окружавшими ее. Мирами, сохранившими привилегии жить спокойно и в разной степени благополучно, отгородившись от чужого горя контрольно-следовыми полосами, колючей проволокой, датчиками и специальными отрядами.

Особого альтруизма он за собой не замечал, жертвенность не считал человеческим достоинством, и то, что выжил во время Потопа, вовсе не считал чудом, которое должен перед Богом отработать.

Так уж случилось. Оказался в нужное время, в нужном месте. В конце концов — не один он выжил, таких набралось много. А то, что сумел остаться в живых уже после, когда выживших косили чума и холера, пули, радиация, химикаты и прочие прелести — так его учили выживать. Учили, кстати, профессионалы и жестко учили, без сантиментов, с расчетом на максимальный результат.

Это была не его заслуга — он просто умел оставаться в живых. Впрочем, еще и везло изрядно — какое уж там умение, когда вокруг все излучает рентген этак 300 в час, а ты об этом и не подозреваешь. Фарт, везение, судьба. Как говорили в его молодости, в другой стране, в другом измерении, в другой жизни — против «прухи» интеллект бессилен. Против «непрухи» — тоже. Конечно же, ему везло все эти годы, но, Сергеев был готов поклясться, что он приложил к тому, чтобы выжить максимум усилий.

Бизнес Сергеева был рискован, прост и прибылен. Он вполне бы мог составить не просто большое, а очень большое состояние и навсегда забыть, как пахнут гниющие на солнце трупы, и каково это — есть зажаренных на костре крыс, пойманных в силки на развалинах некогда живых городов.

Сергеев был мародером. Не просто мародером — таких было — пруд пруди, да и можно ли считать мародерами тех, кто добывал себе одежду и пропитание в развалинах? На Ничьей Земле деньги не стоили ничего, а банка тушенки — была целым состоянием. За пределами Ничьей Земли — тушенка была просто тушенкой, а деньги — просто деньгами. Сергеев грабил банки. Вернее, не банки, а то, что от них осталось, после прохода Волны.

Началось все с того, что в Запорожье Сергеев набрел на сейф персонального депозитария, лежащий на улице. Сейф был измят, полураздавлен и покрыт толстой коркой подсохшего ила. От финального удара о бетонный угол разрушенного Волной здания, сейф почти лопнул, стенка, в которую входили ригели замков, отогнулась так, что часть ячеек раскрылась. По воле случая — лежащие там вещи не вылетели наружу, не намокли и не попались никому на глаза. Сергеев был единственным, кого заинтересовало содержимое тяжеленного шкафа, лежащего на улице мертвого города. В трех ячейках лежали почти семьдесят тысяч долларов. В двух других — более пятидесяти тысяч евро. И драгоценности — пугливая, и, почти наверняка, нынче покойная, хозяйка которых не доверяла домашнему сейфу. Вначале они показались Михаилу стекляшками, кучкой бесполезной бижутерии. Он и положил их в рюкзак так, на всякий случай. Как выяснилось потом, стоили они куда больше, чем мог себе представить Сергеев. Даже больше, чем содержимое всех остальных ячеек того, самого первого шкафа.

Ни деньги, ни драгоценности съесть было нельзя, но мысль, пришедшая в голову Михаила, была проста. Ведь нормальная жизнь была совсем рядом — пара сотен километров на восток или на запад.

Граница тогда охранялась плоховато — Сергеев с его подготовкой перешел ее, как разогретый нож проходит сквозь кусок подтаявшего сливочного масла. Никого не убил, и не покалечил — словно по бульвару прогулялся. Задержался чуток в Донецке, прикупив одежду сначала по дороге, а потом уже в дорогом бутике, в цокольном этаже «Президент отеля».

По улицам Донецка сновали автомобили, пылали неоновым светом рекламы, из распахнутых навстречу летней ночи окон звучала музыка. У идущего по улице Ленина Сергеева то и дело возникало желание перебросить автомат с плеча на грудь и дать очередь, патронов на десять. По этим шикарным лимузинам, по зеркальным витринам, по счастливым улыбающимся лицам, по смеху из окон и дверей. По всему, что его окружало. Он зверел от такой несправедливости — в двух шагах от Ничьей Земли протекала своим чередом нормальная человеческая жизнь. В двух шагах от чужого несчастья люди предпочитали делать вид, что ничего не произошло, что они ничего не знают.

Но не было у него на плече автомата. И, слава Богу, что не было.

Ночью, лежа, впервые за два года, на белых чистых пахнущих ароматизаторами и чистотой, простынях, он не спал и слезы, горячие от ненависти, жгли ему щеки и, скатываясь, впитывались в подушку. Работающий телевизор бросал в гостиничный номер блики, тихонько, на одной ноте, гудел холодильник минибара. И, лишь когда беспокойная ночь канула в рассвет, Сергеев уснул.

Потом был куплен паспорт — наиболее доступный, но нерешающий всех проблем, паспорт вновь образованной Восточной республики. Красный, в лучших традициях отечественной истории, с двуглавым орлом, сидящим сверху на тризубе.

Имя мудреца придумавшего Восточной республике такой герб — история не сохранила. Его, скорее всего, расстреляли на скорую руку, чтобы не позориться, а те, кто утвердил эскизы, ссылались на занятость и напряженность момента. Но что сделано, то сделано — паспорта Восточников еще долго называли «вилкой в жопе», даже после того, как смешные бланки сменили на новые.

Российский паспорт, более приемлемый для дальних путешествий, он купил в Москве, уже по своим каналам. Паспорт был «правильный», не «покойницкий», не на ворованном бланке — и денег, соответственно, стоил немалых.

На обложке красовался двуглавый орел, на этот раз без вилки в заднице, и надпись «паспорт», а внутренний форзац метил стилизованный профиль Крутова — вполне узнаваемый, как ранее был узнаваем профиль Ленина, украшавший все купюры. Преемственность поколений, как потом выяснилось, была отличительной чертой российской власти, вот только второй Фанни Каплан пока не нашлось.

Несовершенная Федерация стремительно скатывалась в совершенную монархию. ГУЛАГ, под другим названием — был, террор — под видом борьбы с организованной преступностью — тоже был, даже тройки, вершившие правосудие в скоростном режиме — были. А вот вторую Фанни Каплан российская земля не родила — повывел Александр Александрович вражеское семя недрогнувшей чистой рукой, под удары горячего сердца, с холодной, как всегда, головой.

Но и в Москве, в этой столице регенерировавшей из состояния демократии Империи, Сергеев бы прижился без труда. Для него это было бы просто возвратом на исходные позиции — он застал последние годы могущества СССР и хорошо помнил основные правила. Но план состоял в другом — он должен был вернуться.

Он купил услуги пилота в Белгороде и, как выяснилось потом, купил и самого пилота, который летал с ним почти четыре года, до самой своей глупой смерти. Он разбился при посадке, на обратном пути, пьяный, так и не успев получить гонорар за последний вылет. В общем-то, не задорого купил — в комплекте с летным опытом и бесстрашием шли: нежданная преданность, настоящая дружба и профессионализм.

За пару дней Сергеев загрузил допотопный У-2 медикаментами, медицинским оборудованием, оружием, снаряжением. И вылетел в сторону Ничьей Земли, где и приземлился благополучно, несмотря на обстрел из стрелкового оружия и одну сумасшедшую зенитку, на которую они нарвались на самой границе.

Теперь все было проще. На каждой из границ существовали свои группы, зарабатывавшие на жизнь нелегальной переброской людей за пределы резервации. Работали группы, в целом и общем, аккуратно, хотя гарантий успешной переброски никто не давал, и, бывало, вместо удачного побега, все заканчивалось стрельбой и смертью. Появившиеся на некоторых участках обширные минные поля нарушителей границ не останавливали — те, кто решался на побег, были людьми отважными и смерти не боялись. То, что каждый день происходило в Зоне Совместного Влияния, зачастую, было гораздо хуже смерти.

Сам Сергеев уже многие годы пользовался услугами группы «Вампиров» — молодых харьковских пацанов, фанатов парапланеризма и дельтапланеризма. Кому-то из них пришла в голову светлая идея — и вот через контрольно-следовые полосы, минные поля, над головами пограничных дозоров, сопровождаемых служебными церберами, засновали черные, как ночь, дельтапланы — «двойки». Невидимые для радаров, бесшумно скользящие на фоне черного ночного неба. Тяжелые грузы ребятам были не по зубам, ими занимались другие спецы. Нужно было только указать квадрат, и в нужное время, за очень редким исключением, шелестя парашютным шелком, с неба опускались крепко сколоченные деревянные ящики. Там где был спрос, немедленно возникало предложение — и вопросы риска для чьей-то жизни в сравнении с деньгами не значили ровным счетом ничего.

«Вампиров» искали все — не было еще силовой структуры, которая не заявила о свой заинтересованности в прекращении их деятельности: их ловили, в них стреляли, но они, назло всем, продолжали работать и слабый ручеек людей, просачивающихся наружу без санкций властей, не иссякал.

Вовнутрь же людской поток вливался постоянно. Это были изгои, заключенные, диссиденты, бандиты и просто беглецы от всего и от всех. Их привозили и сбрасывали в Зону, как мусор — человеческий мусор на свалку. Это было дешевле и надежней, чем строить новые тюрьмы и ремонтировать старые. Это было дешевле, чем расстреливать и перевоспитывать. Это было удобно.

Конфедераты делали это тайком от западных союзников, а россияне и белорусы особо не стеснялись, с лихвой восполняя убыль среди жителей Зоны.

Все шло своим чередом, невероятное становилось привычным. Человек, вообще, удивительное существо, он привыкает ко всему.

Сергеев посмотрел на часы. Сумерки начали сгущаться, а до моста, по прибору, оставалось более часа ходу, если не менять размеренного темпа ходьбы. Задумавшись, он автоматически передал Молчуну функции ведущего и подстроился под его ритм шага. Мысли и воспоминания приглушили боль ушибов и заставили забыть об усталости, пусть на время.

Мягкий, подгнивший лист шуршал под ногами — других звуков не было слышно. Михаил принялся считать шаги, запоминая сотни. Когда он дошел до двух тысяч — стемнело окончательно. Влажный сумрак навалился на лес мгновенно, превратив испарения от пропитанной водой земли в фантасмагорические завитки жидковатого тумана.

Дальше идти без света было невозможно. Скрепя сердце, Сергеев надел налобный фонарик о пяти голубых светодиодах — мечта одинокого снайпера, а не фонарь — пошел первым, тщательно выбирая дорогу и поминутно сверяя с GPS направление. Заблудиться или дать кругаля на пару километров в условиях такой видимости было минутным делом.

К мосту они вышли на сорок минут позже расчетного времени, но ученый походной жизнью Сергеев, ночью к переправе не пошел, а, выбрав место для ночевки у корней старого, шишковатого вяза, решил дождаться утра. Они перекусили на скорую руку — вяленым мясом, сухарями и запили ужин пахнущей дезинфикатом водой. Молчун жестом показал, что он дежурит первым, и Сергеев без лишних возражений лег, свернувшись клубком, как еж, в ложбинке у корней, и тут же провалился в глубокий, как обморок, сон. До рассвета они по разу сменили друг друга, а когда утренний ветерок развеял низкий туман, подползли поближе, чтобы рассмотреть мост и его окрестности в бинокль.

Мост действительно был, карта не врала. Когда-то через него проходило шоссе — обычная однорядка с твердым покрытием. Теперь, конечно, дороги не было. На ее месте просматривались остатки пережеванного временем и дождями асфальта, вдавленный в почву щебень. И сам мост обрывался на второй опоре и снова возникал на противоположном берегу. Вместо среднего пролета зияла пустота. Из темной, медленной воды поломанными зубами торчали полуразрушенные сваи.

Но переправа, все-таки, была. Справа от моста, прямо на воде примостился дощатый понтон, обвешанный ржавыми двухсотлитровыми бочками из-под горючки. Понтон, конечно, так себе — даже пару тонн не выдержит, но пешком перейти можно.

Сергеев повел биноклем еще правее и замер от неожиданности. На полянке, возле моста, рядом с непонятной покосившейся конструкцией из досок, веток и проржавевших кусков металла, стояли три армейские палатки. А рядом, почти касаясь заиндевевшей травы лопастями несущего винта, приник к земле пузатый и уродливый вертолет охотников.


Глава 3

Что может быть хуже, чем телефонный звонок в полтретьего ночи? Только телефонный звонок без четверти три. Трель мобильника вырвала Сергеева из сладкого предутреннего сна, безжалостно, как рука хирурга-дантиста вырывает из десны больной зуб. И так же быстро.

Он оставил мобильный в кармане пиджака, в прихожей, но, хотя квартира была немаленькой, приглушенный тканью звонок, разорвавший ночную тишину Печерска, достиг его ушей мгновенно.

Вика, спавшая рядом, уткнувшись носом в его плечо, не проснулась, только застонала во сне, когда он осторожно отодвинулся, стараясь ее не побеспокоить.

Тревожная телефонная трель. Михаил терпеть не мог такие звонки. Они всегда предвещали плохие вести, или, по крайней мере, головную боль и проблемы.

На прежней работе — это означало бы, что где-то там, за тридевять земель или где-то тут, совсем рядом, срочно нужно вмешательство. И нет уже времени на сборы или сон, есть пять минут на умывание и одевание, и на то, чтобы ухватить спортивную сумку, а внизу уже урчит мотором микроавтобус «каравелла» с тонированными стеклами. И из ангара выкатывается толстобрюхий, заправленный по самые «помидоры» транспортник, в который сонная и злая дежурная команда таскает тяжелые деревянные ящики темно-зеленого цвета.

Сегодня уже никто никого в дорогу не позовет, кончилось время, но ощущение того, что ничего хорошего это пробуждение не сулит, было прописано в памяти на уровне рефлекса.

Он осторожно встал, ощутив ступнями прохладу паркета, и прошел в прихожую в полной темноте, не зажигая света, двигаясь уверенно и бесшумно, как кот. Выходя из спальни, он плотно прикрыл за собой дверь — пусть спит.

Тот, кто звонил, трубку вешать не собирался, наверное, считал гудки и ждал, пока Сергеев ответит на вызов.

— Алло, — сказал он в полголоса, проскальзывая на кухню и закрывая еще одну дверь, для лучшей звукоизоляции. — Слушаю.

— Алло, Миша, это ты? — сказал Блинчик, — Прости, что поздно.

— Не поздно, — сказал Сергеев, — рано.

— Прости, что рано, — согласился Блинов. — Тут такое дело, брат, — что поздно, что рано, все равно звонить надо. Ты с Викой?

— Да.

— Она спит?

— Нет, танцует.

— Я серьезно.

— Володя, — сказал Сергеев, — сейчас полтретьего ночи. Спит, конечно. И я спал.

— Прости, дружище, — сказал Блинов с извиняющейся интонацией, — прости. Просто, тут один человек хотел бы тебя видеть. Хороший человек.

— А утром нельзя, Блинчик? — сказал Сергеев, заранее зная, что услышит в ответ.

— Не получится, Умка. Я машину послал. Пока ты спустишься — она уже будет у подъезда.

— Я и сам мог. Моя машина внизу.

— Просто времени мало, а с мигалками — домчишься за полчаса.

— Ты хоть скажи — куда.

— В Борисполь, дружище, в аэропорт. Увидишь, будет сюрприз.

— Ох, Блинов, ты же знаешь, я не люблю сюрпризы.

— Такие — любишь. Только просьба — давай-ка без Вики, уж кто тут будет лишний, так это она!

— Хорошо, — согласился Михаил, — приеду один. Я и так не собирался ее будить. Ты бы хоть с вечера предупредил, что ли? Откуда у тебя такая страсть к ночным встречам?

— Се ля ви, — сказал Блинчик весело, с прононсом истинного парижанина, — я и сам люблю поспать, но, увы, увы… Приезжай, Умка, не пожалеешь!

Сергеев подошел к окну. Во двор, не торопясь, въезжал «шестисотый» Блинова, черный, похожий на глубоководную рыбу, скользящую между припаркованными автомобилями, как между камнями.

— Машина уже внизу, — сказал Сергеев, — через минуты три — выхожу.

— Давай, давай, — одобрительно хохотнул Блинов. — Что — любопытно? То-то же!

Блинчик с детства был бесцеремонным и не признавал отказов. Об этом Сергеев вспомнил, спускаясь по лестнице.

Перед выходом он наскоро умылся, одел тонкую «водолазку», джинсы и спортивный пиджак — ночи были, все же, прохладные, такой уж удался май. Потом, не обуваясь, ужом скользнул в спальню, и поцеловал сладко спящую Плотникову — от нее пахло теплом тела, чуть духами и совсем чуть-чуть — сексом. В прихожей он оставил записку, надел черные мокасины и вышел в подъезд, придержав осторожно язычок замка.

— Доброй ночи, Михаил Владимирович, — поздоровался с ним водитель, моложавый, коротко стриженый мужчина лет под сорок, с по-военному ровной спиной, и распахнул заднюю дверь «Мерседеса».

— Доброй ночи, — отозвался Сергеев, опускаясь на заботливо подогретую кожу подушек.

Едва слышно урча двигателем «шестисотый» вырулил с тесно заставленного машинами двора и набрал скорость почти мгновенно. Несколько минут — и за окнами замелькал бульвар Леси Украинки, потом — залитый ярким светом ртутных фонарей мост.

Машина вылетела на пустой в этот предрассветный час проспект Бажана, и рванулась к Бориспольской трассе на скорости под двести. Один раз из темноты вынырнул ГАИшный патруль, но водитель протянул руку под приборную доску и «Мерседес» замигал, как новогодняя елка проблесковыми маяками. Фигура со светящимся жезлом в руках шарахнулась обратно, от проезжей части к припаркованной на тротуаре машине.

На круге развязки водитель притормозил, заранее включил мигалки перед будкой поста, и полетел птицей по ухоженной трехрядке, вдавив педаль в пол до срабатывания ограничителя. Ночная дорога стелилась под капот, словно серое одеяло, простроченное белым пунктиром разметки. Водитель безжалостно сгонял дальним светом замешкавшиеся в третьем ряду одинокие машины.

Тяжелый, как старый утюг «мерс» нырнул с шоссе в поворот на аэропорт, чуть приседая на нагруженной подвеске. Через несколько минут, он плавно затормозил справа от международного терминала — перед воротами, ведущими в закрытую VIP зону. Шлагбаум тут же поднялся, и машина вкатилась вовнутрь. Водитель, не сгибая спины, видать прошлое не позволяло, открыл перед Сергеевым дверцу раньше, чем он успел сделать это сам.

— Прошу вас, Михаил Владимирович. Вам сюда.

В VIP-зале было накурено и душновато. После ночного воздуха, пахнущего весной и недавним дождем, это чувствовалось особенно остро.

Блинчик уже шел к нему, широко раскинув руки для объятий, словно парящий над вершинами Анд кондор.

Сам он, правда, несмотря на впечатляющий размах крыльев, кондора напоминал мало. Какой уж тут горный орел — полный, низкорослый и сильно пьяный мужчина средних лет. Но до пике Владимиру Анатольевичу было еще далеко, ох, как далеко. Сказывался опыт организационной работы и комсомольское прошлое.

За время их возобновленного знакомства и общения, которое строилось на опрятных руинах детской дружбы, Сергеев видел Блинова выпившим столько раз, что начал считать это нормой. Блинчик никогда не напивался до положения риз, никогда не болтал лишнего «под мухой» — он пил весело и много, оставаясь в состоянии «смертельно пьян», как угодно долго и при этом, не теряя человеческого лица. Выпивка была для него работой. Иногда — неприятной, чаще — просто привычной, но, всегда, неотъемлемой и необходимой частью жизни.

Они обнялись. От Блинчика вкусно пахло сигарным дымом (о, сладкий аромат «кохитос»!), коньяком и копченостями. Верхняя пуговица на рубашке, под узлом приспущенного галстука, была расстегнута, влажные завитки волос, все еще прораставших за ушами, прилипли к розовой коже. Блинчик расслаблялся и работал одновременно.

— Умка! — почти проворковал он, — слушай, брат, какой это будет для всех нас сюрприз. Давай, к нам! Что тебе налить?

Пить в полчетвертого утра хотелось, как умереть.

— Коньяку, — сказал Сергеев громко, внутренне смирившись с тем, как начнет утро. — С лимоном. И большую чашку кофе.

Вьюнош с лицом услужливым до тошноты, расслышал заказ и рванул от столика, к которому они только подходили, как спринтер.

За столом сидел мрачный усатый тип, показавшийся Сергееву очень высоким — в сером, отливающем блеском, костюме, ярком, совершенно неподходящем, галстуке.

Мужчина был изрядно горбонос, но не по-еврейски и не по-грузински, совершенно иначе. На носу, цепляясь за излом переносицы, словно прилепившийся к скале альпинист, находились очки — узкие, в металлической оправе, совершенно чужеродные на этом смугло-оливковом лице бедуина. Перед ним на столике стоял стакан с водой, блюдечко с фисташками и недопитая чашка заварного кофе.

— Разреши представить, — английский у Блинова был совершенно школьный, — мой друг — Хасан. Хасан — это Майкл.

Рукопожатие у бедуина было твердым, несмотря на изящную кисть.

— Nice no meet you, — голос низкий, что-то среднее между басом и баритоном, с присвистом. Присвист был странный, немного неестественный, словно механический.

— Me too. — Ответил Сергеев, изобразив радушную улыбку со всем возможным рвением.

Если это и был обещанный Блинчиком сюрприз, то Михаил что-то недопонимал.

От араба, несмотря на цивильный костюм и манеры выпускника Университета Лиги Плюща, исходило ощущение опасности. Или, может быть, недружелюбия и настороженности. На интуитивном уровне Сергеев улавливал такие подробности сразу же — было бы желание прислушиваться к внутреннему голосу.

— Мы Хасана провожаем, — пояснил Блинов, усаживаясь в широкое кресло с огромными подлокотниками и низкой спинкой. — Ага! А вот и сюрприз!

Сергеев оглянулся.

Со стороны туалетных комнат к ним шел, а, скорее, катился, низкорослый, похожий на колобок, мужчина, одетый в дорогой летний костюм из серого тончайшего кашемира, сидящий на нем туго, как презерватив на определенном месте.

Казалось, что весь он состоит из сопряженных овалов и окружностей, выпиравших из одежды наружу. А вот лицо, несмотря на тугие щеки, было неожиданно выразительным, не заплывшим. Особенно выразительно смотрелись на этом лице глаза — раскосые, большие таджикские глаза, по которым Сергеев и узнал вошедшего в первую же секунду.

— Рашид! — сказал он с неподдельной радостью, поднимаясь. — Вот это да! Рашид, чертяка!

Они обнялись. На самом деле, Рашид оказался не так низкоросл, как виделось на первый взгляд. Просто — был толст чрезмерно, из-за чего и казался приземистым.

В те годы, когда Сергеев видел его в последний раз, он был худ и изящен, как девочка, с шапкой жестких черных волос, и белозубой улыбкой, похожей на оскал.

Рашид не умел улыбаться ртом — только обнажал зубы, обозначая веселье или гнев. Смешно ему или он злиться — можно было разобрать только по глазам — они смеяться умели.

И сегодня Рашид показывал зубы, но к вискам бежали морщинки, и, ко всему, он квохтал, как курица — это было нечто новое. Раздавшееся «кхе-кхе-кхе» — должно было означать радушный смех.

— А ты все такой же, Умка, только возмужал чуть-чуть.

— Заматерел, — подсказал Блинчик.

— Зачем человека обижаешь? Разве мужчина может заматереть? Возмужал!

— Не придумывай, — возразил Сергеев. — Какое там — возмужал? Мы уже не в том возрасте, что бы мужать!

— Кхе-кхе, — сказал Рашид, прищурясь. — Какой-такой возраст? Что ты такое говоришь? Мы молодые совсем. Можно сказать — мальчики!

Михаил невольно улыбнулся. В «мальчике» Рашиде было килограмм сто шестьдесят, а вдвоем с Блиновым они легко бы завесили три центнера. Упитанная такая молодежь получалась.

Бедуин смотрел на сцену встречи без эмоций, переводя взгляд своих черных, как смола, глаз с одного объекта на другой. Мысли у него были заняты совсем другим и, Сергеев, почему-то, подумал, что самым большим желанием Хасана сейчас было побыстрее оказаться в воздухе.

— Рашид, как узнал, что ты здесь, — сказал Блинов, ухватив с полупустой тарелки кусок бастурмы, — так сразу и попросил — звони, говорит, вызывай.

— Я понимаешь, на пару часов, — Рашид устроился в кресле поудобнее, — можно сказать в Киеве пролетом, но не увидеть тебя… Уж прости за ночные вызовы!

— Брось, Раш, — сказал Михаил, — я рад, что вы позвонили. Ночью, утром — какая разница? Ты сейчас где? Москва?

Рашид махнул рукой.

— Какая Москва? А национальное самосознание?

Блинов рассмеялся.

— У всех с девяносто первого национальное самосознание. Только Умка у нас космополит. Господин Рахметуллоев Рашид Мамедович у нас теперь коренной таджик, советник господина Рахмонова по проблемам Ближнего Востока.

— С ума сойти, — сказал Сергеев, — официальный советник Рахмонова?

— Ну, не совсем официальный, — скромно ответил Рашид, — для всех — я просто сотрудник аппарата. А если неофициально — то Блинчик прав.

Хасан, сидевший молча и прямо, как статуя, услышал в незнакомой речи знакомые имена и спросил что-то на гортанном языке. Это был фарси — Сергеев сразу узнал фонетику. Говорить на нем свободно Михаил не мог, и если честно, понимал тоже не очень, особенно технические или научные термины, но на разговорно-бытовом уровне разобрать фразу, произнесенную на фарси, ему было вполне по силам.

— Этот неверный — твой друг?

— Не волнуйся, Хасан, — ответил Рахметуллоев, не стирая с лица радушной улыбки, — это мой друг. Мы не виделись много лет. Он может быть нам полезен. Не волнуйся — он ничего не знает.

— Пока не знает, — сказал бедуин с застывшим выражением лица. — Смотри — это твой друг. Я не люблю, когда рядом чужие.

Радость встречи, бурлившая в груди Михаила, разом рассыпалась и закружилась хлопьями теплого полупрозрачного пепла. И из этого пепла вдруг возникло лицо Мангуста, и его хрипловатый голос произнес: «Вера в случай, курсант, последнее прибежище идиота. Случайностей бывает только две: глупая и хорошо подготовленная».

Рашид, говорящий на фарси с этим арабом, выглядящим, как ассасин. Слегка пьяный Блинов, зыркающий из-под бровей настороженно и опасливо. И, в самом низу пищевой пирамиды — встречайте аплодисментами, наивный глупец с диссонирующей кличкой — Умка, которого, похоже, привели, как барана на заклание. Или, как лоха — на развод. Всего лишь несколько фраз — и конец иллюзиям. Что не делается — то к лучшему.

— Какой странный язык? Это туркменский? — спросил Сергеев у Рашида.

— Почти, — сказал тот, и, потирая руки, предложил. — Выпьем? За встречу?

— Ты ж мусульманин, — сказал Блинчик, морща нос, — это мы выпьем за встречу, а ты — так, вприглядку.

— Эх, — сказал Рахметуллоев, — не было бы здесь моего восточного партнера, я бы тебе показал, как пьют настоящие мусульмане. Под сальцо с горчичкой!

Выражение его пухлой физиономии стало настолько хитрым, что Сергеев, несмотря на далеко непраздничное настроение, с трудом удержался от смеха.

Хотелось бы не слышать предыдущей фразы, про собственную полезность в каком-то неизвестном деле, а просто поверить в искреннюю случайность этой встречи. В то, что во всех этих улыбках и не обязывающем ни к чему трепе бывших соучеников не было второго дна. Но слово было сказано.

Неверный. Чужой. Полезный.

Коньяк, принесенный услужливым юношей тридцати с лишним лет, оказался на удивление неплох. Рашид отхлебнул из стакана глоток «Эвиан» и поморщился.

Хасан смотрел в глаза Сергеева без малейшего намека на дружелюбие и изображал улыбку одним углом рта. Присутствие Михаила его явно нервировало и Сергееву до смерти захотелось узнать — почему? Ни потом — через час, день или неделю, а прямо сейчас и узнать. Эта криворотая улыбка пробудила в нем забытый, а, вернее, крепко уснувший охотничий инстинкт.

— Хорошая у Раша идея. Вот бы сейчас сала на стол, — подумал Сергеев с неожиданным для самого себя злорадством, — с прорезью и чесночком. Чтобы тебя, красавец, перекосило натурально. Что ж ты смотришь так недобро, я ж тебе ничего еще не сделал?

Бедуин смотрел, не отрывая взгляда, чуть нагнув голову, так что его глаза находились над стеклами очков — черные, влажные, похожие на крупные маслины, которые только что достали из банки с рассолом.

— Чем ты занимаешься у Рахмонова? — спросил Михаил Рашида, закусывая ломтиком лимона. — Уж не сельским хозяйством, как я понимаю?

— Правильно, — ответил за него Блинов. И подмигнул.

— Вопросы интеграции и военного сотрудничества, — пояснил Рахметуллоев, — соседи у нас с вами с имперскими замашками. Надо думать о безопасности государства. О сильных союзниках.

— Большая политика, — сказал Сергеев. — Понимаю.

— Да уж, и не сомневаюсь, — сказал Владимир Анатольевич, вытирая платком розовый, потный затылок, — у самого место такое, что в пору о политике думать.

— Мне Блинчик рассказывал, что ты в МЧС большая шишка? — поинтересовался Рашид.

— Не такая и большая.

— Ты, братец, не прибедняйся, — хохотнул Блинов, наливая еще по одной из хрустального графинчика, — в первую пятерку министерства ты входишь? Входишь! Вопросы решаешь? Решаешь!

— Какие вопросы? — сказал Сергеев грустно, понимая, что момент разговора, ради которого встреча и организовывалась, близится необратимо. Или — не близится.

Основная ошибка непрофессионалов, пришедших в этот бизнес после того, как школа исчезла в небытие — спешка с вербовкой. Это просто недомыслие, дурной тон — брать быка за рога, еще до того, как бык, пройдясь по тучному пастбищу, отведает сочной травки, успокоится и осоловеет до наступления полной доверчивости.

Если его будут брать за рога сейчас — это будет смешно. Детский сад на прогулке. А вот если выдержат паузу — это будет поступок не мальчика, но мужа. Он бы быка не трогал — ни за рога, ни за колокольчики. Пока.

А ведь оба они знают обо мне все, что смогли раскопать. Вернее, думают, что знают все. Официальную биографию, официальный послужной список — что там еще доступно? Сведения о родителях, файлы Министерства Обороны?

Они знали меня двадцать лет назад и думают, что знают сейчас. Старая дружба — валюта бесценная. Неразменный пятак. Старых друзей не предают. Так? Но, кто сказал, что старых друзей не используют? Что же объединяет вас, мальчики? Что роднит вас в ваших интересах? Что у вас общего с этим сыном пустыни, который одним взором может сглазить до полного бесплодия стадо верблюдов?

Интеграция? Темна вода в облацях. Военное сотрудничество? Более прозрачно, хотя и не очевидно. Оружие. Технологии. Оборудование. Ремонтная база. Запчасти.

Интеграцией можно назвать что угодно: наркотики, контрабандную нефть, коридоры для нелегальной переброски любых грузов, запрещенные технологии — ядерные, например.

Только на кой хрен, Сергеев, тебе это нужно? Ты же простой, хоть и высокопоставленный чиновник почти мирного министерства. Ты — герой — спасатель, слуга царю, тьфу ты, Президенту, отец пожарным и прочим службам. Может у тебя паранойя? Может тебе, по привычке, везде чудятся коварные враги?

Ну, торгует твой старый друг Блинчик на пару с не менее старым другом Рашидом, чем-то запрещенным? И что? Пусть себе торгуют, чем хотят! Спрячь ты свои инстинкты охотничьей собаки куда подальше! Давно нет страны, которой ты присягал, давно нет дела, ради которого ты рисковал. Ты на пенсии. В отставке — не на запасном пути — в отставке! А, может быть, и не торгуют они ничем! Просто вызвали тебя, шизофреника, на рюмку чая, не корысти ради, а чтобы пообщаться. А ты — развел теории заговора. Самому-то не противно?

Но противно не было. Было любопытно. Сергеев даже ощутил давно забытый холод в затылке — верный признак заработавшей на всю катушку интуиции, чего не случалось давно. Эта пара фраз на фарси запустила в действие бездействовавший несколько лет механизм. Что поделаешь, ну, нравился ему Фирдоуси.

— Прибедняется, — заметил Блинчик, — земельные вопросы его шеф решает так, что весь Киев тихо млеет!

— Шеф и я — не одно и то же! — возразил Сергеев. — И ты, Вова, об этом знаешь. Я землей не торгую.

— И генерал не торгует. Он ее отчуждает и выделяет.

— Ладно, — согласился Михаил, — согласен. Считай, что договорились. Для друга — все что угодно! Тебе земля нужна, Рашид?

— Мне? — удивился Рахметуллоев. — Земля? Где? В Киеве?

— Хочешь в Киеве?

— Слушай, Умка, на кой мне земля в Киеве? Мне и в Душанбе она ни к чему? Если тебе надо — хочешь, я тебе колхоз подарю? Или два? Вместе с дехканами? Будешь баем!

— Вот что мне нравится, — заявил Блинчик гордо, — это то, что если закрыть глаза, то будто бы нет этих двадцати лет. А сидим мы с вами на интернатской даче, под Москвой, пьем чай с плюшками и болтаем ни о чем. За что предлагаю по семь грамм и употребить! Слушай-ка, дружище, принеси-ка еще коньячку. Видишь — заканчивается.

Официант расплылся в улыбке и исчез.

— Интересы в Украине у меня есть, — сказал Рашид, пригубив воды, — я этого не скрываю. Мы с Володей плодотворно работаем. И еще люди есть.

Блинчик поднял брови вверх, изобразив полное непонимание по поводу сказанного.

— Есть, есть еще партнеры… Но это разговор не на пять минут, — продолжил Рахметуллоев. — Я так дела не делаю. С друзьями о бизнесе надо говорить неспешно, за хорошим столом. Слушай, Блинчик, давайте встретимся у меня, сядем, поговорим. С кем еще делать деньги, как не со старыми друзьями. Я накрою достархан! Ты просто не понимаешь, Умка, что такое настоящий туркменский плов!

— А что такое настоящие туркменские женщины! — вмешался Блинчик. — Тысяча и одна ночь! Шехрезады!

— Не слушай ты этого развратника! — отмахнулся Рашид, улыбаясь с некоторым оттенком смущения, — Нет, я серьезно, ребята! Давайте ко мне гости, хоть на пару дней! Не пожалеете! Умка, ты как?

— Врасплох застал, — Сергеев развел руками. — А обязательно решать прямо сейчас?

— Давайте так, — предложил обильно потеющий Блинов, разливая по рюмкам принесенный официантом коньяк, — ты же все равно неделю будешь в разъездах? Так?

— Так, — подтвердил Рахметуллоев, — но это не вопрос!

— Через десять дней ты в Киев собирался прилететь?

— Собирался.

— Не вопрос. Прилетай. Посидим у меня, в Конче. Плов не обещаю, но если очень надо, будет такой, что все туркмены мира слюной захлебнуться. А вот хорошее застолье, водочку под шашлычок и вакханок в веночках под пиво, — тут Блинчик причмокнул полными губами, — за милую душу обеспечим.

Глаза его на доли секунды подернулись влажной поволокой, и Сергеев подумал, что если бы он взял Блинова в работу, то искать слабые места долго бы не пришлось. Женский вопрос у Владимира Анатольевича был одним большим слабым местом — на все тело. Или на всю голову, это как посмотреть.

— Там и о делах поговорим. Домовылысь? — закончил Блинчик.

Сергеев кивнул. Рашид тоже.

— Ну, вот и отлично! — сказал Блинчик. — Ну, что еще по семь грамм, чтобы ребятам летелось хорошо?

— Лучше за посадку, — попросил Рахметуллоев жалобно, — я каждый раз, как лечу, прошу Аллаха о милости. Не люблю самолеты, а летаю по пять раз в неделю! Работа — ничего не поделаешь! Слушай, Блинов! Может у тебя на примете какой-никакой приличный самолет есть? Что я летаю на разном дерьме? Упаду еще, не дай, Аллах, пропасть ни за что! Умка, погляди у себя, может, что в загашниках наскребешь? Пожалей друга!

В этот момент Хасан повернулся в пол-оборота, чтобы подняться, и Сергеев увидел, наконец, причину странного звучания его голоса. Когда-то, если судить по шраму, достаточно давно, бедуин получил пулю в шею. Причем, небольшого калибра, скорее всего, пистолетную. Пуля прошла навылет — правее кадыка, зацепив по дороге трахею и голосовые связки, но, на счастье араба, миновав артерию. Хреновое было ранение, если говорить честно. Миллиметр вправо, миллиметр влево — и все, пишите письма. Но повезло, только осип, а от этого не умирают. Интересный ты, Хасан, парень, с историей. И не всем, видать, ты нравился в живом состоянии.

Пока Хасан ходил в туалет успели выпить еще по одной, причем Рашид, пользуясь отсутствием своего восточного партнера, успел отметиться тоже, и тут же заел коньяк бутербродом из лимона и бастурмы.

— Кто он такой? — спросил Сергеев. Не то, чтобы он ожидал услышать правдивый ответ, но спросить, просто по логике событий, был обязан.

Рашид махнул рукой.

— Представитель фирмы из Ирана. Очень металлом интересуются. Покупают в Украине много. Большая торговая фирма. Он там шишка — то ли главный менеджер, то ли директор по закупкам. Володя нам помог с контрактом. С иранцами хорошо работать — много платят наличными. Мы в Днепропетровске были, в Кривом Рогу были — очень хорошие контракты.

В кармане у Рахметуллоева зазвонил мобильный, он извинился и вытащил трубку.

— Да, — сказал он в микрофон. — Да. Очень хорошо. Оба? Часа три, три с половиной? Будут встречать, конечно! Нет, нет… Сразу же и обратно. Все договорено — встреча, выгрузка. Проблем не будет. Да. Как договаривались.

Сергеев невольно отметил, что в телефонном разговоре из речи Рашида исчез куда-то напевный восточный говорок, придававший ему этакий оттенок сказочной провинциальности. Вместо мягких фраз с «раскачкой» голоса — жесткие интонации делового человека. Ничего лишнего. Маска «человека востока» — удобная, расслабляющая противника и максимально эффективная для нанесения coup de grace. Где вы, бесценный наш товарищ Сухов?

— Ну, вот, — сказал Рашид, вешая трубку. — Нам пора. Все хорошее быстро кончается.

И обратился на фарси к подошедшему арабу:

— Груз вылетел. Дело сделано.

В руках у Хасана тут же возник мобильник — он нажал кнопку набора, приложил телефон к уху и, через несколько секунд, кивнул головой в подтверждение, не произнеся в телефон ни слова.

— Что ж, — сказал Блинчик, — давай прощаться.

Попытка обняться в исполнении Блинова и Рахметуллоева могла бы смотреться, как отдельное шоу толстяков — Бенни Хилл просто отдыхал. Сергеев тоже был обласкан — теперь от Рашида пахло не только сладким одеколоном с ароматом кориандра и сандала, а еще и коньяком, но совсем слабенько.

— Ты не представляешь, как я рад видеть тебя, Умка, — выдохнул Рахметуллоев ему в ухо еле слышно. — Вставайте, граф, нас ждут великие дела!

— Кто знает, где кончается искренность и начинается игра? — подумал Михаил с неожиданной грустью. — Во всяком случае — не я.

— I’ll glad to see you again.

Хасан снова сжал ему ладонь, как тисками, но на этот раз Сергеев ответил. Хват у него был не такой, как лет пять назад, но в глазах бедуина мелькнуло удивление.

Have a nice flight, Khasan! Be carefully!

— А вы друг другу понравились, — сказал Рашид, скаля белые, как сахар, зубы и заквохтал, — ничего, если договоримся и начнем работать — будете видеться часто.

Мужчина в форме таможенника вывел их на летное поле. Возле терминала стояла видавшая виды «Ауди» с надписью VIP. Хасан, изобразив улыбку, больше похожую на судорогу лицевых мышц, залез на переднее сидение, Рашид, кряхтя и ругаясь в полголоса, на заднее. Дверной проем был ему явно тесноват.

Блинов наклонился к приоткрытому окну и сказал Рашиду:

— Паспорта проштампуют у самолета, не волнуйся, дружище!

— Спасибо, Володя!

— Не проблема. Ждем через десять дней.

— Пока, Умка, — Рашид подмигнул, и «Ауди», оставив за собой облачко выхлопа, растворилось в мешанине огней аэропорта. Дорогу ей показывал желтый кар с надписью «follow me» и оранжевой мигалкой на крыше.

— Ну, с Богом, — выдохнул Блинчик, поеживаясь. После коньяка и душного бара утро казалось не на шутку свежим. — Летите, голуби, летите! Поехали, отвезу.

Сразу за шлагбаумом к широкой корме «Мерседеса» пристроился джип сопровождения — массивная черная туша повисла прямо на бампере. Водитель форсил — такую дистанцию не держат даже в правительственных колоннах.

Они снова вылетели на пустую этот в предрассветный час Бориспольскую трассу. Небо только начало сереть, фонари на разделительной горели через один — в целях экономии, хотя энергетический кризис, бушевавший в стране всю зиму, уже закончился. По крайней мере, до следующей зимы, которая, как всегда, наступит совершенно внезапно.

Блинчик жаловался на жизнь, зевал непрестанно, ныл, что вымотался с этой проклятой политикой, тратит остатки нервов на неусыпную заботу о государстве, и явно старался не ввязываться в разговор о своей совместной работе с Рашидом. Как догадывался Сергеев, разговор такой Блинов считал несвоевременным. Опасения Михаила не оправдались — брать быка за рога «однокашники» не спешили. Ну, что ж, это и к лучшему. Они действовали, как профессионалы, хотя, вполне возможно, ими и не были. Самое опасное — иметь дело с дилетантом. Непредсказуемость страшнее любого профессионализма.

Впереди замигали аварийные огни. «Мерс» плавно сбавил скорость. Авариями на этом участке никого удивить было нельзя — на единственном в стране кусочке шоссе, отдаленно напоминающем автобан, каждый водитель, даже за рулем тридцатилетнего «москвича», ощущал себя Шумахером.

Водитель этого длинномера, наверное, переоценил свои возможности. Теперь грузовик лежал поперек дороги, оставив свободной одну полосу — крайнюю справа. Вокруг похожего на жеваный кубик кузова валялись десятки картонных ящиков. Метрах в тридцати от перевернутой машины мигали «аварийками» две ГАИшные «девятки». Даже пластиковые конусы, разукрашенные, как колпак Буратино, ГАИшники не поленились выставить — молодой сержант замахал светящимся жезлом: «Проезжай!» и «Мерседес», с висящим у него на закорках джипом, втиснулись в проем между разбитым грузовиком и обочиной.

Цепочка случайностей рождает случайный результат, который, по идее (и по уверениям Мангуста) уже случайностью не является, а является закономерностью, проистекающей из произошедших до того событий.

Вот такой парадокс и случился на этот раз. Будь Сергеев расслаблен — он никогда бы не успел среагировать на происходящее. Свирепый Хасан, фразы Рашида, загадочные ухмылки Блинова разбудили дремавшие еще вчера, за ненужностью, инстинкты.

Полулежащий в мягком заднем кресле Михаил, краем зрения заметил фигуру, выступившую из тени, отброшенной козырьком автобусной остановки. Будь в эту секунду небо не серым, а темным, как двадцать минут назад — заметить человека было бы просто физически невозможно. Но рассвет неукротимо накатывался на спящий город, растворяя тени, словно кусочки сахара в кипятке. Сергеев прекрасно рассмотрел и человека в черной «омоновке», и короткую металлическую трубу РПГ, которую он вскинул на плечо. Деваться, особо, было некуда — кювет справа был достаточно глубок, и сразу за ним, вдоль дороги, тянулась плотная сетка ограждения, натянутая между массивных металлических столбиков. Свернуть вправо — означало стать неподвижной мишенью, застрявшей в кювете. А слева… Слева была кабина грузовика. Вообще, обстановочка сложилась — сразу в гроб ложись! Впереди, в двадцати пяти метрах по дороге — стрелок-гранатометчик с ухватками профессионала, ловко склонивший голову к прицельной рамке. В салоне роскошного, но совершенно беззащитного и небронированного авто — беспечный водитель, зевающий Блинчик и он, Сергеев, понимающий, что на принятие решения и на само действие у него осталось около секунды. Как раз достаточно, чтобы быстро сказать слово «пи…дец»!

И тогда Сергеев заорал так, что сам испугался крика: «Влево! Влево!». Водитель, тот самый, стриженый, с прямой спиной отставного капитана, рванул руль в нужную сторону, потому, что на уровне подкорки привык исполнять приказы. Михаилу казалось, что машина отклоняется от первоначальной траектории целую вечность — вот полыхнуло пламя на срезе трубы гранатомета, вот стрелок окутался облаком дыма, вот пошел на них «выстрел», разрывая перед собой воздух, а тяжелая туша «мерса» только вывернула капот, оставив корму на прежнем месте. Визжала сгорающая от «юза» резина, ревел могучий двенадцатицилиндровый мотор, автоматика изо всех сил пыталась выровнять «Мерседес», которому, для того, чтобы уцелеть, вовсе не надо было выравниваться.

Граната только скользнула по задней стойке крыши, а может быть, Михаилу это показалось, потому что, миновав кузов «сто сорокового», снаряд, рассчитанный на уничтожение бронетехники, попал прямо в радиаторную решетку следовавшего вплотную джипа с охраной.

Джип рванул, как китайский фейерверк на складе — мгновенно и с грохотом. «Мерс» швырнуло вперед, словно выпущенный из пращи камень — с задранным к небу багажником и бешено крутящимися в воздухе задними колесами — вылитая цирковая собачка, бегущая на передних лапах по арене.

Сергеева и Блинчика ударило о спинки передних кресел, потом машина рухнула задом на асфальт, колеса схватили покрытие, и они полетели обратно на задний диван. Михаил краем глаза успел заметить, как гранатометчик, не успевший отойти с дороги, встретился с правой стойкой лобового стекла, при этом звук был такой, будто бы в салоне разбился вдребезги арбуз. Кровь и мозг выплеснулись на стекло, как поток рвоты.

Машину неудержимо влекло вперед — водитель давил на газ так, словно хотел протоптать пол. Что-то темной птицей рухнуло на дорогу перед ними — Сергеев, скорее догадался, чем понял, что это крышка их багажника, сорванная взрывом. Они подмяли ее под колеса. Машину подбросило, и в этот момент по ним открыли огонь с эстакады над шоссе.

Первая очередь простучала по капоту и снесла правое зеркало заднего вида — словно молотом, вторая, ударившая одновременно с ней, продырявила стекло — дырки легли наискось, пули вспороли сидения. Что-то лопнуло с неприятным звуком, и салон автомобиля наполнился розовой липкой взвесью. Скорее на рефлексе, чем по расчету, Сергеев бросился вперед, сообразив, что пуля снесла водителю часть головы и машина сейчас уйдет в кювет. Он застрял между сидениями пробкой, но до руля все же дотянулся, удерживая рыскавшую машину на прямой.

«Мерс» скользнул под эстакаду, вырвавшись из зоны обстрела, но тут же выскочил из-под нее, подставив под пули полыхающую, искореженную корму. Для того чтобы стрелять вслед, надо было перебежать через пролет моста, к противоположным перилам — это давало время на отрыв.

Уши, забитые грохотом первого взрыва, отложило, и он понял, что все это время Блинов беспрерывно кричал, как раненый заяц — на одной высокой ноте.

Главное было удержать траекторию — мертвый отставной капитан продолжал давить на газ. Кровь из его размозженной головы лилась Михаилу на шею и плечо, горячая и терпко пахнущая. Стрелка спидометра перевалила за полторы сотни в час, и Сергеев подумал, что они, пожалуй, оторвались, но в это время, прочертив в полумраке огненную прямую, под наполовину оторванным багажником, разорвался второй заряд РПГ, пущенный вдогонку, с моста, оставшегося позади.

Если бы Михаилу кто-нибудь до того рассказал, что двухтонный автомобиль умеет летать так высоко и далеко — он бы никогда не поверил.

«Сто сороковой» вспорхнул в небо, как птичка, в облаке разлетающихся в пыль стекол и искр, сделал «бочку» на триста шестьдесят градусов, перелетая забор, и, упав, как кот, на все четыре, влетел в редкий пролесок за ограждением, чудом миновав толстые сосны, росшие по краю.

От удара выстрелили все подушки безопасности, лишенный стекол салон мгновенно заполнился вонью сработавших пиропатронов. Машину ударило боком о молодую поросль осин, несколько деревьев рухнуло, но груда металла, еще недавно бывшая шикарным автомобилем, уже остановилась, зарывшись в лесной мусор по арки колес.

Ослепленный и полузадушенный Сергеев понял, что он все-таки жив, когда услышал, как где-то в салоне тихо скулит Блинов. Корма автомобиля горела, а бензобак находился под задним сидением.

Михаил попробовал разобраться, где у него руки, а где ноги, и, к собственному удивлению, разобрался. Правое плечо было вывихнуто или сломано — сразу не поймешь, лоб разбит и кровоточил, болела лодыжка на левой ноге, и любимое колено Чичо — на правой. Радовало, что осталось целой шея — головой Сергеев крутить мог.

Он нашел, на ощупь, разбитое окно, потом, лежащего ниц Блинова, а, вернее, его неестественно вывернутую руку и голый бок. Бок двигался, а, значит, Блинчик дышал и был жив, что само по себе было хорошо. Плохо было другое — рвануть могло с секунды на секунду. И еще — Михаил чувствовал, что может потерять сознание, а вытащить Блинчика через проем окна было задачей не решаемой. Нужно было открывать дверцу и выбираться наружу.

Он потянул ручку и надавил на искореженную дверь плечом, как и ожидалось, без особого успеха. Картинка перед глазами плыла — то ли от сотрясения мозга при ударе, то ли от потери крови, заливавшей глаза из раны у корней волос. Сколько времени у них еще осталось? Жар от пылающего багажника становился сильнее с каждой секундой, вонь горелой обшивки била в ноздри — Блинов заворочался между сидениями, как жук, угодивший на горячую сковородку.

Сергеев откинулся назад, с усилием поднял обе ноги и с размаху пнул заклинившую дверь. Боль взорвалась в колене и лодыжке с такой силой, что Михаил взвыл благим матом. Превзнемогая накатывающуюся слабость он ударил еще раз, и еще, и еще… А потом — дверца внезапно вылетела из рамки, полностью открыв проем.

Жар становился нестерпимым, как на горевшем в Красном море сухогрузе, который до сих пор снился Сергееву по ночам.

Сергеев ухватил Блинчика за что попало, а попалась ему под руку Блинчикова нога в разорванных брюках, и поволок его из машины, более полагаясь не на силу, а на собственную массу и гравитационную постоянную.

Блинов вытаскивался наружу плохо, но усилия Сергеева увенчались малым, промежуточным успехом. Задняя часть господина депутата из «Мерседеса» таки вышла, оставалось вытащить переднюю.

Владимир Анатольевич, несмотря на контузию, тоже сообразил, что выбираться надо, и принялся активно выпихивать из проема между сидениями застрявший торс. Михаилу оставалось только помогать и координировать совместные усилия — на большее он был уже не способен.

Огонь явно подобрался к бензобаку, весело трещал, облизывая смятые крылья машины. Пылало полуоторванное заднее колесо. Блинов, наконец-то, выпал из салона — окровавленный и задыхающийся. Его одежда была разорвана в клочья, и был он до смерти испуган, но, к бесконечному удивлению Сергеева, не деморализован, а зол, как черт.

— Отползай! — просипел Сергеев, но, похоже, что Блинчик и сам знал, что делать.

В левой руке у него был небольшой металлический чемоданчик «дипломат» стального цвета, который он держал мертвой хваткой, правая, скорее всего, была сломана или вывихнута, но он пополз прочь от пылающего автомобиля, извиваясь всем телом, словно огромный толстый червяк.

Сергеев двинулся за ним, даже не пытаясь встать на ноги.

Они удалились от разбитой машины метров на десять, когда бак, наконец-то, взорвался. Горячая кувалда взрывной волны пнула их с Блинчиком, словно великан ногой. Сергеев взлетел вверх, краем глаза увидел парящего рядом, в обнимку с чемоданчиком, Блинова, а потом земля вдруг приблизилась, закрыла горизонт и тот, кто сидит наверху, погасил свет.


Если бы не назначенная встреча, опаздывать на которую было нежелательно, то Сергеев бы предпочел тихо уйти — благо их никто не видел. Подошли они ночью, скрытно, отойти можно было и сейчас, уже при свете дня.

Осторожно отойти, конечно. В темноте они могли проскочить какой-нибудь пост наблюдения и нарваться на него утром, имея за спиной это летающее страшилище, было бы очень плохо для здоровья. Хотя эти пижоны вряд ли выставили охранение — датчиков навесили, это возможно, это они могут. А вот организовать патрулирование и скрытое наблюдение — лень не даст. Это же как? Водку не жрать, ночью не спать, мерзнуть, опять таки, надо. А вдруг кто из-за дерева пальнет? За что деньги плачены? Это тебе не с бронированного вертолета по бегущим стрелять, тут так накостылять могут — не возрадуешься!

Если честно, без хвастовства, организовать этой банде Варфоломеевскую ночь было задачей вполне осуществимой. Рискованной, но возможной. Но было не до того.

Первым делом, Михаил показал Молчуну жестом, чтобы держал ушки на макушке. Потом прикинул их шансы проскочить через мост незамеченными, и оценил, как близкие к нулю. Надо было уходить, а не мнить себя Терминаторами. Найти переправу (черт с ним, поплаваем, не впервой!) и унести ноги от этих мест.

Сергеев тщательно зачехлил бинокль, кивнул Молчуну и начал отползать с пагорба задом вперед. Спустившись на пару метров ниже гребня, они встали на ноги и отряхнули одежду от прилипших листьев и комочков земли. Надо было упаковаться и выступать, а настроение было — просто никуда. С рассветом начало ощутимо холодать и мысль о предстоящей переправе радовала чрезвычайно.

Приторочив спальник к верхнему клапану «станка», Сергеев разогнулся, похрустывая затекшими за ночь позвонками, и увидел, что Молчун стоит с поднятыми руками — автомат лежал рядом с рюкзаком. Выражение лица у Молчуна было не то, чтобы испуганное, скорее, озабоченное — глядя на него, не хотелось прыгать в сторону, как Тарзан, и устраивать пальбу по кустам. Молчун легко отличал смертельную опасность от любой другой, и если бы их жизни что-то реально угрожало, уж, будьте уверены, здесь бы кипел бой местного значения.

Сергеев медленно, не трогая оружие, повернулся в ту сторону, куда смотрел Молчун, и увидел бородатого мужчину своих лет, одетого в черный десантный комбинезон и короткие сапоги с подвернутыми голенищами. В руках у мужчины был «калаш», нос украшали очки с перевязанной синей изолентой переносицей, а на голове красовалась черная «кипа». В купе с грозным выражением вполне русского лица, эффект создавался слегка комический, но шутить, почему-то, не хотелось. Автомат мужчина держал профессионально, а промазать с расстояния в десяток метров было задачей трудной — не той толщины были стекла очков.

Рассмотрев обернувшегося к нему Сергеева, мужчина заулыбался, показав зубы, сохранившиеся в шахматном порядке, опустил автомат и сказал тихонько:

— Шалом!

Молчун посмотрел на Сергеева недоуменно, и медленно опустил руки.

— Шалом! — отозвался Сергеев. — Ты не шуми, Мартын, там…

— Знаю, — отмахнулся бородач, — видел. Хватайте шмотки и дуйте за мной.

Уговаривать не пришлось — почти перейдя с шага на бег, они удалились от места встречи метров на триста и, по широкому полуосыпавшемуся рывчаку, спустились в овражек. Еще через сто метров дно овражка начало плавно подниматься и тропа вывела их на большую поляну, окруженную густым сосняком.

На поляне был разбит передвижной лагерь, разбит грамотно, по всем правилам фортификационного искусства, унаследованного Общиной от переселенцев, немало натерпевшихся от краснокожих аборигенов три с лишним века назад, под совершенно другим небом.

Телеги на резиновом ходу (благо колес с покрышками в разрушенных городах хватало с избытком — только успевай таскать) с полотняными навесами, делавшими их похожими на древние фургоны, были составлены в круг, внутри которого находились лошади и палатки. Под некоторыми фургонами виднелись стволы пулеметов, торчащие из-под брустверов, сложенных из набитых землей мешков.

Сергеев хорошо знал, что Равви, бывший выпускник Харьковского гвардейского танкового училища, бывший полковник Советской Армии и член КПСС, бывший полковник армии украинской, блестящий демагог, воинствующий атеист и стопроцентно, до двадцать второго колена, русский, он же предводитель иудеев Ничьей Земли, командующий Свободной Еврейской Армией — умеет организовать оборону. Ему б еще пару танковых рот, тысячи полторы пехоты — и порядок в Зоне Совместного Влияния был бы восстановлен на веки вечные. Правда — огнем и мечом, но кто сказал, что такой порядок будет хуже существующего?

Было Равви, которого когда-то в миру, звали Александром Ивановичем Бондаревым, лет семьдесят с хвостиком и, более всего, он напоминал внешним видом сказочного Кощея Бессмертного. Высушенного, словно мощи, лысого, как биллиардный шар, крючконосого, со ртом, похожим на прорезь в почтовом ящике, но не высокого, как сказочный персонаж, а, наоборот, малого ростом.

Сходство с Кощеем усугублялось тем, что вместо правой ноги, до колена, и левой руки, до локтя, Равви носил протезы. Руку Равви потерял в Афгане, в восемьдесят пятом, когда душманы расстреляли танковую колону под Кандагаром, а ноги лишился уже здесь, лет пять назад, во время боя с бандой Губернатора. Губернатор, правда, при этом остался без головы, а из его отряда, тогда самого многочисленного и жестокого в ЗСВ, уцелело едва ли с десяток человек, разбежавшихся в ужасе по медвежьим углам.

Сергеев Равви знал хорошо. Друзьями они не были, таковых у Равви, вообще, не водилось, но добрые отношения поддерживали.

Несколько раз Михаил выполнял некоторые достаточно деликатные поручения Бондарева, в основном курьерского свойства — Равви поддерживал связь и с Россией, и с Конфедерацией. Один раз вывел Равви на военный склад, расположение которого выведал чисто случайно. Это было не столько услугой, сколь совместным проектом — без Равви и его гвардейцев, добраться до места и захватить все армейское добро, возможным не представлялось. Благодаря этой наводке отряд Бондарева вооружился, как войсковое соединение, да и сам Сергеев — тоже обижен не был.

А один раз Равви и его бойцы по-крупному выручили Сергеева, которого обложили, как волка в дюнах, возле Комсомольска. Михаил держался на разбитом дебаркадере почти сутки, и, когда у него осталось полтора рожка для «калаша» и два десятка патронов для обреза, со стороны городских развалин выскочила боевая группа Равви. Бой был коротким. Пленных не брали.

После этого случая Сергеев даже отлеживался в лагере Еврейской Армии почти две недели — пощипали его основательно. За время вынужденного безделья он вдоволь пообщался с Бондаревым, используя возможность узнать его поближе, и даже имел роман с одной девушкой из Общины, выполнявшей при нем обязанности медсестры. Правда, кто и с кем имел роман — определилось позже, уже перед уходом. Девица была возраста самого, что ни на есть детородного, Общине нужна была свежая кровь, а рожденный иудейкой ребенок, в любом случае был иудеем. В концепцию религиозного боевого формирования, созданную Бондаревым, это прекрасно укладывалось. Так что, чем черт не шутит, в лагере, к которому они приближались, у Сергеева вполне мог подрастать сын.

При этой мысли Сергеев невольно улыбнулся. С детьми у него в жизни не задалось. Вначале — круг обязанностей такого развития событий не предполагал. Вообще. Отсутствие родителей и близких родственников считалось положительным дополнительным фактором для быстрого карьерного роста.

Какой отец, какая мать, когда есть Родина, ее передовой отряд и их политические и материальные интересы? Потом, когда Родина кончилась, политические интересы диаметрально поменялись, а материальные интересы, как-то сразу, без прелюдий, стали иметь вполне определенных собственников — он, наслаждаясь свалившейся с неба свободой, не задумывался ни о семье, ни о наследниках. А когда встретил Вику — у нее уже была Маринка, и вопрос о совместных детях даже не обсуждался.

Маринку Вика долго от него скрывала — не показывала фотографий, почти не говорила о ней и отказывалась знакомить. Первое время, пока их связь носила оттенок непостоянной, почти случайной, во всяком случае, с ее стороны, Сергеев и не знал, что у Плотниковой есть дочь. Вика приходила и уходила, отгородившись от него стеной, заглядывать за которую Сергееву, ну, не то, чтобы запрещалось, но, во всяком случае, было крайне нежелательно.

Ужин, разговоры о прочитанных книгах (грех безудержного книгочейства Сергеев сохранил с младых ногтей, и отказываться от него не собирался), совместные просмотры новинок кино. Театры, в которых Плотникова неизменно производила впечатление на всех пришедших на встречу с Мельпоменой мужчин, своей манерой держаться даже более чем своей внешностью. Потом они ехали в его квартиру и занимались любовью. Литература, кино, театр, секс. Порядок мог меняться — суть никогда. Ничего личного. Стерильность, лишенная запахов, кроме запахов разгоряченной плоти и ее гвоздичных сигарет.

Никаких разговоров о работе. Вика продолжала травить Криворотова, лезла в какие-то расследования бензинового бизнеса, писала ряд статей цензуре в Украине для польского «WPROST», но не посвящала Михаила ни в какие подробности своей журналисткой деятельности. Семья Плотниковой тоже оставалась «за бортом». Она была, но где-то там, за пределами отношений. Михаил был вынужден признать, что этот предел, обозначал не он — она.

Сергеев понимал, что такие отношения являются пределом мечтаний большинства мужчин. Красивая женщина, необременительный роман. За свою жизнь он неоднократно строил все именно по этой схеме. Но всегда инициатором, автором такого сценария, был он сам.

Когда он задавал вопросы, Плотникова отшучивалась или прямо говорила:

— Оно тебе надо, Сергеев? Тебе чего-то не хватает?

В сущности — ему всего хватало. А вот в целом — нет. В их связи было что-то пергидролевое, ненатуральное, как в зимней клубнике, появившейся пару лет назад в киевских дорогих супермаркетах — соблазнительной, алой, глянцевой на вид, а укусишь — трава травой.

Но однажды, уже после того, как их отношениям исполнилось полгода, он случайно встретил Вику с дочкой на Крещатике, возле Бессарабского рынка. Михаил любил заехать сюда на выходные, чтобы выбрать зелень (вах, какой базилик, слююююшай!) у колоритных грузин, взять любимую телячью вырезку или кусок свежайшей свинины, и розового, с темно-красной прожилкой, свежего сала у родных, украинских торговок.

Высокий, стеклянный потолок, ломящиеся от изобилия еды прилавки, сумасшедшие, даже по киевским меркам цены и неповторимый колорит Бессарабки, с ее терпким букетом запахов. Смеси цветочного аромата от роз и лилий, продающихся у входа, легкого кровавого «мясного» запашка, острых, как специи, запахов корейских солений, свежей колкости листьев кинзы и перечной мяты, растертых между пальцами. И этот гул голосов под сводом. И первый осенний мед в баночках из-под майонеза провансаль — прозрачный и тягучий. И глянец натертых краснобоких яблок, и кисло-сладкая матовость боков зеленых «семиренко»…

Сергеев поставил машину на стоянку и пошел к рынку, с ленцой, чуть вразвалочку. Светило мягкое сентябрьское солнышко — осень начиналась неторопливо. Просто лето сбросило обороты, и августовский жар сошел на нет, без долгих, как ночи в декабре, дождей и слякоти, смывающей с Киева краски.

На выходные город пустел: кто победнее — ехал на «фазенды», готовить дачки к зиме, кто побогаче — выезжали в загородные имения, ловить последние лучи теплого солнца. Почти на перекрестке Креста и Шевченко скучал в стеклянной будке дежурный гаишник — машин было мало. С деревьев опадали «обугленные» по краям до рыжего цвета листья, и шлепались оземь, выбрасывая коричневые ядра, зрелые каштаны.

Возле кинотеатра, переживающего не лучшие времена, Сергеев приостановился — между колонами размещался книжный лоток, где иногда в горах книжного мусора удавалось откопать что-нибудь интересное. Он уже сделал шаг к лотку — и тут же столкнулся нос к носу с Плотниковой, держащей за руку симпатичную, такую же черноволосую, как она девочку лет восьми-девяти. Девочка была удивительно похожа на маму, хрупкая, тоненькая — только волосы были коротко стрижены и глаза другого цвета — черные, блестящие, как агаты, зато такие же миндалевидные, с необычным разрезом — к вискам.

— Привет, — сказал Сергеев, улыбаясь. Он был действительно рад встрече.

— Привет, — сказала Вика не очень дружелюбно.

Сергеев сел на корточки, аккуратно поддернув брюки на коленях, и оказался с маминой копией лицом к лицу.

— Привет, — повторил он. — Я — дядя Миша, друг твоей мамы. А ты кто?

— Я? — спросила копия, слегка растерявшись. — Я — Мариша, ой, Марина! — поправилась она.

— Очень приятно, — сказал он серьезно.

— И мне, — сказала Плотникова-младшая, но по ее лицу было видно, что она не до конца уверена, приятно ей новое знакомство, или нет. Для подтверждения, она подняла глаза на маму, но мама, склонив голову набок, с укоризной смотрела в глаза Сергееву.

— Ну, — спросила она, — познакомились? И почему Киев такой маленький город?

— Давай потом, — произнес Сергеев негромко. — Встретились, так случилось. Не всю же жизнь ты от меня ее прятала бы? Так?

И обратился к Марине.

— Как ты смотришь на то, чтобы пойти пообедать вместе?

— Может быть, ты спросишь у меня? — Плотникова насмешливо подняла бровь.

— А, что если я спрошу у вас? У обеих?

Плотникова-младшая растерянно переводила взгляд с Сергеева на мать, явно не понимая, как вести себя дальше.

— Принимаем приглашение? — спросила Вика у дочери.

Та несмело кивнула и улыбнулась, показав зубы, закованные в металлические брекеты — этакий маленький черноглазый вампиренок.

— Пошли, — сказала Плотникова. — Или поехали?

— Наверное — поехали. День хороший, посидим на воздухе. Тебе, красавица-девица, мороженое можно?

— Можно, наверное. Если мама не против.

— Мама не против, — ответила Вика.

Плотникова-младшая с удовольствием забралась на заднее сидение «Тойоты» и, поглядывая на нее в зеркало заднего вида, Михаил заметил, что девочка рассматривает его настороженно, как ему показалось, с недоверием.

Плотникова-старшая уселась впереди, рядом с ним, сдвинула красивые колени, оправила, в меру короткую, белую юбку и, скрестив руки на своей ярко-красной сумке от Валентино, вопросительно посмотрела на Сергеева. Можно сказать, даже с вызовом посмотрела. Мол, да, у меня дочь, взрослая девочка! Ну, и что?

— Кто ж тебя так обидел? — подумал Михаил, заводя машину. — Почему ты выставляешь иголки, ожидая нападения, подвоха там, где его не следует ожидать? Зачем ты прилагаешь столько усилий, чтобы держать дистанцию? Какая история стоит за всем этим? Что научило тебя так «не любить»? Даже испуганный еж разворачивается со временем, а ты, похоже, лишена умения раскрыться. Так и катишься по жизни колючим шаром, поверив, что иначе нельзя.

— Предлагаю целую программу, — сказал он, выворачивая на Крещатик, — обед — это раз. Парк — это два. Кино — это три.

— Мы с мамой хотели пойти на Сенку, — сказала Марина.

— Почему нет? — легко согласился Сергеев, — едем? Твоя машина где? — спросил он Вику.

— Оставила у дома. Надо хоть иногда ходить пешком.

— Тоже правильно. Можем оставить возле Сенного мою и пройтись немного.

— Давай не превращать все в спектакль, — сказала Вика сдержанно. — Делай, как тебе удобно. Мы ведь сломали твои планы?

— Если честно, — сказал Сергеев, — то все планов и было, что пройтись по Бессарабке и набить холодильник. Ты, как думаешь, что мне приятнее?

Она пожала плечами.

— Ну, так что, на Сенку?

Машину действительно удалось припарковать с трудом — в воскресные дни припарковаться рядом с блошиным рынком было проблемно.

Маринка шла впереди, рассматривая вещи, выставленные на тротуаре, заглядывая на лотки с разложенным по ним хламом, среди которого, еще несколько лет назад можно было найти поистине бесценные вещи. Судя по всему, это доставляло ей истинное удовольствие.

Михаил с Плотниковой шли сзади, не под руку, а просто рядом, как малознакомые люди.

— Она рисует? — спросил Сергеев.

— Да.

— Хорошо?

— Для ее девяти — прилично. Ее хвалят.

Она изо всех сил старалась не показать, что гордится талантом дочери — говорила со всем возможным равнодушием.

— Прекрасное увлечение для девочки. Покажешь, как-нибудь?

— Послушай, Сергеев, давай не будем…

— Что — не будем?

— У нее уже был один отец, зачем повторять?

— Родной отец?

Вика рассмеялась, то ли с горечью, то ли иронично — не разберешь.

— Нет, дополнительный. Родного, на ее счастье, она не знала.

— Так плохо?

— Гораздо хуже, чем ты можешь себе представить.

— Если мне позволено будет спросить…

— Зачем? Ты же бережешь свои тайны, Сергеев? Дай мне хранить мои.

— Представь на секунду, что я берегу не свои тайны?

— Чужие и опасные? — спросила она с издевкой.

— Гораздо более опасные, чем ты можешь себе представить. И уж точно — чужие.

— Ах, какие мы загадочные!

— Ты зря смеешься, — сказал он, — совершенно несмешная вещь хранить чужие секреты…

— Знаешь, Миша, — Вика поправила соскользнувший, было, с плеча ремешок сумки, — более всего в жизни не люблю чего-то не понимать. И позеров не люблю. До дрожи. Знаешь, тех, кто дует вокруг себя радужный шар — мыльный такой пузырь, весь в разводах. Они всем его демонстрируют, врут, что это размер их личности, а это, на самом деле, махонький кусочек мыла. Тоненькая такая плёночка вокруг абсолютной пустоты. Коснешься его, хлоп, а личности-то и нет, и пальцы в чем-то скользком. Так вот, с тобой у меня постоянное ощущение, что меня обводят вокруг пальца. Такое неприятное двойственное чувство. Знаешь, я ведь впервые в жизни сплю с мужчиной, которого не понимаю. Я не знаю, действительно ли ты хранитель чужих тайн, настолько порядочный, что трудно себе и представить в наше-то время. Или, все-таки, ты — тот самый мыльный пузырь?

— Попробуй, дотронься!

— А толку?

— Тогда поверь на слово.

— Вот уж чего делать не собираюсь.

— Иногда я думаю, чего в наших отношениях больше — любви или ненависти?

— Влечения.

— И все?

— Пока — все. И у меня нет желания превращать это во что-то большее. Мы оба получаем то, чего хотим. Причем тут любовь? Причем тут ненависть? Мы встречаемся, когда хотим, общаемся, когда хотим, занимаемся любовью, когда хотим. А не хотим — ничего этого не делаем. Все прекрасно, господин Хранитель! Зачем нам усложнять? Дети, семьи, родственники, проблемы. Потом — недовольства, ссоры и прочие радости.

— Знаешь, Вика, я думал, что все и так сложно.

— Ага, сейчас ты скажешь, что у тебя такое в первый раз! Сергеев, я очень удобная! Мне не надо врать. Меня не интересует, спишь ты с кем-то, кроме меня. Меня не интересует, какой у тебя бизнес. Меня не интересует, откуда ты. Если ты когда-нибудь исчезнешь из моей жизни, честное слово, я не буду интересоваться, куда ты пропал. Видишь, как все просто?

Сергеев посмотрел на нее с неподдельным удивлением.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты, все-таки, стерва?

Вика расхохоталась, и, ухватив Михаила под руку, прижалась к его плечу, сверкнув из-под ресниц своими медовыми глазами.

— Да, я стерва, дорогой, — произнесла она вкрадчиво, — еще и какая! Но я очень удобная стерва! Без претензий на твою свободу и личность. И очень мало прошу взамен? Догадался, чего прошу?

— Что бы я не претендовал на твою свободу и личность?

— Угадал, умничка! Я не очень многого прошу?

Сергеев покачал головой.

— И еще — я не хочу, чтобы Маришка мне задавала вопросы потом. Поэтому я не хотела вас знакомить. И сейчас не хочу, чтобы вы общались. Ты, наверное, хороший, но ребенок не должен пострадать, если вдруг я ошибусь.

— И это только потому, что в свое время ты один раз ошиблась? — спросил он.

Она молча подняла два пальца — словно сделала жест «victory» и сказала:

— Два! Это уже слишком много.

Она посмотрела на дочь, рассматривавшую коллекцию фарфоровых статуэток вековой давности с серьезностью и вниманием взрослого человека, потом подняла глаза на Сергеева.

— Я даю ей все, что могу. Думаю, что больше, чем могла бы дать, останься я, в свое время, с ее отцом. И не хочу, чтобы в один прекрасный день она ощутила чувство потери, только потому, что у меня и у тебя все кончилось.

— Ты хочешь, чтобы между нами всегда была стена?

Вика пожала плечами, словно поежилась.

— Что ты хочешь от меня?

— Я? — удивился Сергеев. — Вика, я хочу, чтобы ты не считала меня чужаком.

— Значит надо придумать определение. Временно родной. Устраивает?

— Ты хочешь, чтобы я разозлился, повернулся и ушел?

— А ты разозлишься, повернешься и уйдешь?

— Нет, — сказал Михаил, — но ты, кажется, ведешь к этому.

— Перестань, — сказала Плотникова, устало. — Хороший день, давай не будем его портить. Я такая, какая есть. Могу нравиться, могу не нравиться. Другой я уже не буду. Смотри, — она снова взяла его под руку, — светит солнышко. Мы гуляем. Маринке хорошо. Нам хорошо. Что нам будущее? Что будет, то будет! Есть сегодня. Может быть — будет завтра. Я не себя защищаю — её. Это ты можешь понять?

— От меня? — спросил Михаил, мягко.

— От всех, — сказала Вика. — Вы приходите и уходите. Я остаюсь. Мы остаемся, — поправилась она.

— И ты не хочешь ничего менять?

Она покачала головой.

— Пусть все идет, как идет, Сергеев. Пока нам хорошо вместе — все останется, как есть. Может быть, я даже люблю тебя. Пока не знаю. Я уже говорила тебе — ты мне интересен. Но говорить, что так будет всегда, я не буду, потому, что это не так. Я — кошка, которая гуляет сама по себе. Могу пообещать тебе одно — если я тебя разлюблю, ты узнаешь об этом первым.

— За это — спасибо, — сказал Сергеев.

— Да не за что, — Плотникова внимательно посмотрела на него и улыбнулась, чуть натянуто.

— И, все-таки, ответь, — спросил он, заранее догадываясь, каким будет ответ, — ты действительно не хочешь ничего менять?

— Там видно будет, — сказала Вика. — Жизнь — она длинная.


Глава 4

Внутри лагеря было тихо. Большинство обитателей все еще спало. Бодрствовала охрана внешняя и внутренняя, дежурные по лагерю суетились у походной кухни, готовя завтрак. Походные кухни были результатом того самого памятного Сергееву рейда на армейские склады, и он удовлетворенно улыбнулся. И палатки у Еврейской армии были — хоть куда, почти новые, маскировочных расцветок, с тамбурами, клапанами и противомоскитными сетками на молниях.

Их сопровождающий, Мартын, провел их через часовых, смотревших на пришельцев с подозрительностью — только один из них, узнавший Михаила в лицо, приветливо кивнул и улыбнулся. При взгляде на бойцов охранения вспоминались старые фильмы про мормонов. Те же глухие черные костюмы, правда, не сюртучные пары, а комбинезоны спецназа, те же широкополые черные шляпы — только пейсы и короткоствольные автоматы нарушали общую картину.

У двоих из часовых Сергеев увидел в руках «галилы» и даже опешил слегка. Неужели Бондарев добился поставок оружия с исторической родины? Хотя какая это для него историческая родина? Воронеж с Курском для него историческая родина. Не Мелитополь даже, если, конечно, по физиономии судить. Израильские автоматы, новенькие, в руках военизированного отряда посреди Зоны Совместного Внимания. С ума сойти можно! Кафка и Ионеско — отдыхают. Но Равви-то, каков, жучара!

Сергеев замер перед входом в большую палатку — настоящий шатер, а не палатка, на откидном клапане которого, через трафарет, аккуратно, была изображена белой краской Звезда Давида.

Просто и со вкусом. Никакого тебе шитья, никакого злата и пошлой роскоши. Равви с выбором не ошибся. Он всегда был точен в расчетах — религия изгоев и прагматиков подходила для его целей больше всего. Да и цели были просты и прозрачны — выжить и доминировать.

Христианство Равви отверг по причине того, что те, кого уничтожила катастрофа, в абсолютной своей массе, были христианами. И в свой последний миг они молили Иисуса о спасении, но тщетно. Аргументы Сергеева, о том, что в этот самый момент о спасении с тем же результатом молили своих богов и евреи, и мусульмане, Равви отвергал, как несущественные. Десятки тысяч против миллионов — процент, который можно не учитывать при выборе пути к спасению. Особого выбора не было — из основных мировых религий Бондарев решил стать апологетом одной из самых древних — иудаизма. Тем более что к мусульманам после Афганистана Равви испытывал сложные чувства.

Иудаизм — суровая религия с историей в пять тысяч лет, религия воинов, религия, имеющая столько ограничений и запретов, как ни одна другая в мире. И, наконец, просто сложная для соблюдения традиций из-за всех этих суббот, кошерности и прочих особенностей — была выбрана Равви, который, по его собственному признанию, в синагоге до этого был один раз лет пятьдесят назад, совершенно случайно. Кроме звезд, нарисованных на потолке и резной балюстрады на втором этаже залы, Бондарев ничего не помнил — был он не совсем трезв, и, что за надобность привела его вместе с друзьями лейтенантами в синагогу закарпатского города Виноградово, осталось тайной за семью печатями.

Как и где Равви нашел себе в советники Матвея, тоже было тайной. Матвей, до катастрофы был бизнесменом, но, на свое счастье (или беду) вырос в достаточно религиозной еврейской семье. Не ортодоксальной, но верующей, и представление об иудаизме, его традициях и особенностях имел. С языком, правда, не заладилось. Ни иврита, ни идиша Матвей не знал (несколько слов от бабушки — все), Тору никогда не читал, только слышал, как читают. Но личностью Матвей Подольский был творческой, и их тандем с полковником Бондаревым оказался почище тандема Ильфа и Петрова. За кратчайшие сроки чистокровным русаком и светски воспитанным евреем, была создана разновидность религиозной общины, как нельзя лучше подходящая к нечеловеческим условиям жития человеков в Зоне Совместного Влияния.

В этой религии свинья не была нечистым животным (когда есть нечего — особо не повыбираешь), в субботу можно было воевать, мясное смешивать с молочным, а младенцев не обрезали, из-за недостатка лекарств и без того высокой детской смертности. Но красивые традиции, праздники, мифологию и железную вертикаль общинной власти Равви с Матвеем оставили в неприкосновенности. И еще было сохранено — резкое деление мира на своих и чужих.

Члены общины были друг для друга, как братья или сестры, как кровные родственники. Пришлый человек — всегда оставался гоем, чужаком, если не проходил посвящения или не становился мужем одной из женщин общины. Родившиеся дети считались евреями, даже если отец был гой — материнской крови было достаточно. Так было всегда, и эту особенность иудаизма Бондарев и Подольский оставили без изменений.

В результате последовательной политики отбора кадров, критериям которой позавидовал бы любой политотдел, через несколько лет, Еврейская Армия стала сильным формированием, с которым считались и в ЗСВ и, что уж скрывать, за ее пределами. Равви и его отряд уважали все — те, кто делал на Ничьей Земле бизнес, те, кто использовал ее в политических целях. И даже те, кто просто наблюдал за событиями в ней с неизвестными намерениями.

На руках у Равви была боеспособная единица, зародыш или, если быть точным, спора нации — превосходно обученный отряд, два жизнеспособных, хорошо укрепленных кибуца на Плодородных Землях, и еще один кибуц — под Киевом, где его люди занимались земледелием. И если у кого-нибудь в Ничьей Земле были шансы в обозримом будущем стать ее хозяином — так это у Равви.

Перед входом в палатку Мартын предложил им оставить оружие в «пирамиде». Сергеев сделал знак Молчуну, снял рюкзак, уложил его на землю и аккуратно поставил в стойку свой автомат. Кобуру с обрезом пришлось повесить на край «пирамиды». Молчун скривился недовольно, но сделал то же самое.

Пройдя мимо двух охранников, они вошли в палатку.

— Сергеев, — вкусно пробасил Равви, идя к ним на встречу, — Сергеев, как я рад тебя видеть!

Как это сухое тело могло издавать такие могучие звуки, для Михаила всегда было загадкой. Но факт оставался фактом — голос у полковника был, как у Иерихонской трубы.

— Шалом, Равви! Шалом Мотл! — Матвей шел в шаге за Бондаревым, чуть позади, как всегда.

— Шалом! — отозвался Подольский.

Если Бондарев почти не изменился, то Матвей за тот год, что они не виделись, сильно постарел. Было ему лет на семь меньше, чем Михаилу, но лицо его прорезали глубокие морщины, почти все волосы выпали, остатки, покрывавшие шишковатый череп легким пухом, были белы, как снег. Выглядел он едва ли не старше Равви, которому годился в сыновья.

— Присаживайтесь!

Хоть мебель в палатке была раскладная, походная, сидеть на ней было в удовольствие. Все же не на сырой земле.

— Это Молчун, Равви! Знакомься, Матвей! Мой постоянный спутник и друг. Он не говорит, но слышит нормально — так что, просто — познакомьтесь.

— Хороший мальчик, — сказал Подольский приглядываясь. — Было бы здорово, чтобы он у нас остался.

— Сомневаюсь, Мотл, — сказал Михаил, — не думаю, что Молчун этого захочет. Но если захочет — дело его. Я не хозяин ему.

— Да, слышали, слышали, — махнул рукой Равви, — Естественно, не хозяин — друг! Не беспокойся, ты же знаешь, к нам приходят только добровольно.

Он зычно рассмеялся.

— Иначе я бы тебя уже прихватил. Мне бы полдюжины таких, как ты…

— И ты бы взял Дамаск!

Теперь расхохотались трое мужчин. Молчун, не поняв сути шутки, недоуменно крутил заросшей головой.

— Мой дозор наткнулся на вас ночью, у моста, Мартын тебя узнал, доложил, и я решил пригласить вас к себе. — Могу я предложить вам поесть?

— Можешь, — с удовольствием сказал Сергеев. — Еще как можешь!

— Мотл, распорядись, — приказал Равви. — И выпить.

Матвей вышел и снаружи раздался его голос. Равви вздохнул.

— Эх, давно я не пил! Спирт, представляешь! Я в развалинах завода нашел два десятка бочек спирта! А выпить, по-настоящему — не с кем! Матвей не пьет, его желудок долбит и, вообще, ты же видишь, со здоровьем у него проблемы. Для остальных — я ребе, Учитель. Я с ними пить не могу, авторитет потеряю. Скажи честно, ты спешишь?

— Спешу, — признал Михаил с сожалением. — Я действительно спешу, Равви. Даже опаздываю. Мост перекрыт, а мне надо на ту сторону. И быстро надо.

— Жаль, — сказал Равви, — в прошлый раз, когда тебе чуть не оторвало задницу, мы здорово провели время. Ты — хороший собеседник, Миша, хоть и молод еще.

Матвей снова вошел в палатку. За ним двигался Мартын с двумя мисками, полными кукурузной кашей с кусочками сала и мяса, и еще один боец, высокий, сухопарый и подвижный, нес походный набор — графинчик и рюмки на стальном подносе.

Сергеев увидел парок, поднимающийся над кашей, уловил ее запах и шумно сглотнул, не сдержавшись.

— Вы поешьте чуть-чуть, — сказал Подольский, разливая прозрачную жидкость по рюмкам, — а то спиртягу, на голодный желудок… Равви может, он такой, а вам бы поесть…

Ни Молчуну, ни Сергееву дважды повторять не пришлось. Каша, заправленная салом, была превосходна.

— Тут кабанов — тьма, — пояснил Бондарев, наблюдая, как гости уминают угощение за обе щеки. — Места-то сравнительно чистые, леса кислотой не выело. Так, что скотина есть. С голоду умереть трудно. Ну, что? Давайте по одной?

Выпили все, и Матвей с Молчуном тоже. Спирт был крепок и чист, после жирной каши скользнул внутрь незаметно, не пьяня, а только согревая.

— Я после того, — сказал Равви, — еще два склада нашел. И продовольствие, и техника, и оружие. Даже приборы ночного видения есть. Хочешь один? Могу подарить.

— Не откажусь, — сказал Сергеев. — Равви, нам на ту сторону нужно. Как быть?

Бондарев недовольно цыкнул зубом.

— Как быть?! Они на переправе уже третий день сидят! Мы в начале хоронились, даже кухни не разжигали. А потом сообразили, что они нас не видят из-за леса. Вертолет раньше десяти утра не взлетает, а у нас к этому времени — все погашено. И вечером — они там пьянствуют, никуда не смотрят.

— Не пойму, — сказал Сергеев, — почему они еще живы? Теряешь хватку, Равви?

За Бондарева ответил Матвей, раскрасневшийся от рюмки, что твоя девица. Правда, румянец был нездоровый, пятнами по щекам.

— Мы решили их не трогать. Это не вояки. Не ООНовцы. Не бандиты — откуда у бандитов вертолет? Зачем трогать тех, о ком ничего не знаешь?

— Ну, почему же — не знаешь? — спросил Сергеев, прищурясь. — Ты налей, Матвей, а я вам расскажу, кто эти ребята, по моему разумению.

Услышав рассказ Михаила, Равви вскочил, и зашагал по палатке, заложив здоровую руку за спину и припадая на протез — для полноты картины не хватало попугая на плече, повязки на глазу и пятидесяти килограмм веса на талии. Сильвер, да и только!

Лексикон у него был еще тот, и пират бы покраснел. Религиозный лидер новой формации исчез — по палатке вышагивал полковник Бондарев по кличке Говорящая Голова, только, почему-то в кипе и с бородой.

Смысл речи, если отбросить цветистые выражения, сводился к тому, что если бы он догадывался о том, кто расположился лагерем в паре километров от них, то не то, что Сабра и Шатила, а даже деревня Сонгми оказались бы санаторием, в сравнении с тем, что ожидало охотничков.

Зная таланты Равви и его опыт проведения зачисток, Сергеев был склонен ему верить.

— Значит так, — приказал Равви, выговорившись, — штурмовую группу — ко мне! Сколько снайперов у нас там в охранении?

— Трое, — ответил Матвей.

— Связь с ними есть?

— Есть. Пока приказано соблюдать радиомолчание.

В палатку влетел молодой, лет двадцати пяти, парень, небольшого роста, хрупкий, стриженный коротко, почти налысо и лопоухий до смешного. Но с таким взглядом глубоко посаженных карих глаз, что желание смеяться отпадало немедленно.

— Командир штурмовой группы…

Начал, было, он, но Равви махнул рукой и сказал:

— Вижу, что прибыл! Вот что, Вадюша, бери своих архаровцев и дуй к вертолету. Занимайте позицию и ждите вот их, двоих — он указал на Сергеева и Молчуна. — Как подойдут — атакуйте. Пленных не брать. Будут живые — допросить и в расход. Дальше сопроводишь через мост, если надо — дашь, кого из своих, до места довести. Ты Сергеева знаешь?

Вадим бросил на Михаила быстрый взгляд и кивнул.

— Помню. Виделись.

— Ну и отлично! Там, на позиции в гнездах — три снайпера. Они помогут. Используй.

— Хорошо, командир. — Сказал парень чуть не по-уставному. — Разрешите исполнять?

— Давай, работай!

— Равви, — сказал Матвей, вполголоса, когда командир штурмовиков выскочил вон, — может быть не надо? Пусть себе… Что мы, Мишу в другом месте не переправим, конце концов… Ребят же положим.

Равви глянул на него так, что будь Мотл попугливее, точно бы попытался убежать.

— Отдохнуть сейчас не приглашаю, — обратился Равви к Сергееву и Молчуну, — как я понял, времени у вас нет. А вот, если будет у вас на то желание — погостить попозже, так это в любой момент. Милости просим! Ты проводишь, Мотл?

— Провожу, — сказал Матвей.

— И в дорогу пусть соберут ребятам.

— Хорошо, Равви.

— И ночного видения прибор пусть положат, я обещал.

— Хорошо, Равви.

— Рад был видеть тебя, Миша. Предложение мое остается в силе.

— Спасибо, полковник, я подумаю.

— Ты всегда так говоришь.

— Дамаск далеко, — сказал Сергеев, — и ты, пока, обойдешься и без меня. Но за приглашение — спасибо.

Равви улыбнулся. С одной стороны у него во рту были стальные коронки, отчего улыбка получалась несильно приветливой.

— Пошли, — сказал Матвей от входа, — скоро девять. В десять они обычно взлетают.

На улице стало еще холодней. Изо рта шел пар, трава быстро покрывалась инеем. Судя по всему, к ночи могло быть намного ниже ноля. Хоть зимы после Потопа были теплыми, но климат был неровным, и временами становилось так холодно, что столбик термометра опускался до минус двадцати, двадцати пяти, чтобы через несколько дней опять взлететь на плюсовые отметки.

— Есть что-то, что тебе конкретно нужно, — спросил Матвей, пока они шли к фургону с продовольствием. — Ну, там — патроны, гранаты.

Сергеев покачал головой.

— Лекарства?

— Спасибо, Матвей, все есть. Еды немного возьму, и таблеток обеззараживающих для воды — у нас кончаются. А прибор, что полковник говорил — не надо. Зачем он мне?

— Если я не выполню приказ — старик огорчится.

— А кто ему скажет?

— Я. Я ему никогда не вру.

— Договор у вас такой?

— Религия не позволяет.

— Слушай, Матвей, ты хоть мне не заливай, на счет религии. Я же тебя не первый год знаю. Прямо уж, если соврешь — у тебя язык отсохнет.

— Тогда зачем глупые вопросы задаешь? Не вру я ему — и все.

— А мне — соврешь?

— И не сомневайся. Кто ты мне? — Матвей невесело улыбнулся. — Гой. Хоть и наш, но, все равно, гой.

Они остановились возле фургона, и Матвей постучал костяшками пальцев по крашенному зеленой краской борту. В ответ на стук, из-под полога высунулась заспанная женщина, с волосами, прикрытыми черной косынкой, завязанной на манер банданы. Из-под банданы лезли на лоб рыжие непокорные пряди. Увидев Мотла, она улыбнулась, сразу сделавшись моложе и привлекательнее, и, через минуту, перед Молчуном и Михаилом лежали несколько упаковок армейских сухарей, банки с тушенкой, пакет с вяленым мясом, соль в белой тряпице и десяток бульонных кубиков.

Матвей нетерпеливо переступал с ноги на ногу, пока они паковались и, дождавшись, наконец, быстрым шагом отвел их к палатке с оборудованием, где вручил Михаилу таблетки и тяжелую коробку с прибором.

— Ты уверен, что патронов не надо? — спросил он еще раз.

— Хватит, — сказал Михаил. — Нести тяжело. Но за заботу — спасибо.

Подольский насмешливо фыркнул.

Лагерь, почти проснулся, наполнился голосами, в том числе детскими. У рукомойников, которые вешались на стойки у задних стенок палаток, появились люди.

— Слушай, Матвей, — спросил Сергеев, — помнишь, когда я раненый лежал, сестричка за мной ухаживала? Ириной звали.

Матвей оглянулся через плечо, сверкнул черными глазами, и снова ссутулился.

— Помню, конечно. Ты ребенком интересуешься? Или ей?

— Считай, что всеми сразу, — сказал Сергеев не очень дружелюбно. Тон, которым Подольский задал вопрос, ему откровенно не понравился. — А что — есть ребенок.

— Нет, — отрезал Матвей, не оборачиваясь. — Ты пустышкой оказался. Или Бог не дал. А она — в кибуце под Киевом. Жива — здорова.

— Что-то я тебя не пойму, Матвей. Обидел я тебя чем?

— Ты тут не причем. Не бери в голову. — Сказал Подольский. — Зачем тебе лишнее?

— Лишнее? — подумал Сергеев, глядя на узкую спину Мотла, маячившую перед глазами. — Судя по твоему тону, дружище, совсем не лишнее. Чем-то я тебя зацепил. Может быть, вопросом своим сейчас — как по живой ране, подернутой корочкой. Значит, есть что-то, что я не знаю, а ты мне, как мужик мужику, ни за какие коврижки не скажешь. Гордость не позволит.

При отходе Сергеев еще раз восхитился местом, выбранным для лагеря. Стоило сделать полсотни шагов — и он исчезал, словно его и не было. Еще через полсотни шагов, лес прятал звуки и запахи.

По овражку, ведущему к тропе, он шли быстро, но на бег не переходили. Матвей бежать не мог, он даже от быстрого шага задыхался, и они были вынуждены делать остановки каждые двести метров, чтобы дать ему отдышаться.

— Не лети, — попросил Сергеев, — успеем. Чего ты с нами пошел? Мы и сами дорогу знаем.

— Не обращай внимания. — Дышал Матвей тяжело, как ныряльщик. Глаза у него были, как у больного пса — слезящиеся и красные. — Я в порядке.

— Что с тобой? — спросил Сергеев. — Не бережешь ты себя, Матвей. На кого Равви хозяйство оставит?

Подольский засмеялся, с присвистом втягивая воздух.

— Так он тебя звал. Ты же не идешь.

Между деревьями пронеслась целая стая крупных галок, оглашая лес хриплыми криками. Трава под ногами была скользкая, словно масло разлили. На подъеме Матвей даже упал.

— Я — то тут причем? — спросил Сергеев, помогая Матвею встать. — Это твое детище, тебе и распоряжаться. Со временем, конечно, дай, Бог, Равви долгих-долгих лет.

— Никак я не пойму, Миша, — сказал Подольский и сплюнул густую, тягучую слюну, — ты ж вроде парень опытный. Не новичок. Равви, слава Богу, жив и здоров, о нем не беспокойся. Его года не берут. А мне не о наследстве, мне о наследниках думать надо. А их нет.

— Шутишь, наверное. Ты же на добрый десяток лет меня моложе. Успеется еще о наследниках подумать.

Сергеев почувствовал, как Молчун тронул его за плечо. Он оглянулся и увидел, как парнишка отрицательно качает головой.

— Да, нет, — сказал Матвей, — тут уж разницы нет — моложе или старше. Я сам с Каховки, если помнишь. Я тебе рассказывал. А что после того, как смыло Запорожье, к нам вниз пошло, ты знаешь. Я и сам видел, как люди, попав на пару секунд в воду, сгнивали заживо. Кто за день, кто за неделю. И те, кто умирали за неделю, завидовали тем, кто умер за день.

Он опять споткнулся, почти потерял равновесие и сел, привалившись спиной к серому и мокрому стволу осины.

Сергеев оказался чуть ниже его по склону, как раз лицом к лицу, и натолкнулся взглядом на взгляд Подольского. И был этот взгляд полон такой беспросветной тоски, такой боли, что Сергеева сразу же бросило в холод. Словно кто-то невидимый задул ему под одежду снежной пыли — мелкой, с колючей ледяной крошкой.

— Там я чего-то и хватанул, — продолжил Матвей, глядя на спутников, но, если приглядеться, то скорее, мимо них, туда, где в низине уже начал скапливаться туман. — Что именно — я не знаю. Никто не знает. Что живой — это повезло. А вот с детьми… С детьми — определенность полная. Не будет у меня детей. Это я Ирину попросил, чтобы она с тобой спала. Ты — пришлый. Пришел, ушел — кто тебя помнит? А это был бы наш сын. И никто бы не знал, что он еще и твой.

— Я не знал, — сказал Сергеев растерянно, испытывая, почему-то, острое чувство вины, за те события двухлетней давности. За хриплые стоны, за жаркое белое тело на черной ткани расстеленного спальника, за легкий, сладковатый запах пота и женщины, который еще долго держался в его палатке, когда она уходила. Хотя чего тут было виниться? Он вспомнил ее торопливые, короткие поцелуи, как дрожали ее колени и губы. Каждый должен был получить то, что хотел. Только Матвей остался ни с чем, а, может быть, даже в минусе.

— Она от тебя ушла, — спросил Сергеев. — И за того случая? Из-за нас?

Подольский замолчал, несколько раз подряд моргнул, напомнив Михаилу сову, а потом сказал тихо:

— Нет. Я ее отослал.

— Не смог простить?

Матвей рассмеялся, словно закаркал.

— Не глупи, Сергеев. Ты-то тут причем? Это не мне ее, тут ей меня прощать надо!

У Сергеева на этот счет имелись свои воспоминания и соображения, но он решил не перечить.

— Зачем отослал?

— Чтобы она не видела, как я дохну! — просвистел посаженными легкими Подольский. — Чтобы я не имел причин для слабости!

— Брось, Матвей, — сказал прозревший за доли секунды Михаил, — чего б это тебе дохнуть?

Все стало на место. Отдышка, белый пух, покрывающий его голову, словно тело новорожденного птенца, красные пятна на щеках, морщины, изменившие лицо до неузнаваемости.

Сергеев развернулся и тяжело уселся рядом с Подольским. По другую сторону от Матвея сел Молчун. Вода на палой листве превращалась в ледяную пленку. Капли, стекавшие по стволу осины — в ледяные шарики. Их дыхание — в белые струи пара, выпадавшие влагой на одежду за доли секунды.

Не задумываясь, видит ли их кто-нибудь, Сергеев потащил из кармана сигареты и закурил. Влажный табак трещал от огня, дым был горек.

— И мне, — попросил Матвей.

Молчун ничего не просил, просто взял сигарету сам.

— У тебя рак? — спросил Сергеев.

— Хер его знает, — Подольский потер лицо ладонью, словно пытался разгладить сетку морщин, превращавших его в старика день ото дня. — Наш лекарь обстучал, обнюхал, но что он может? Оборудования нет, лекарств — нет. Ничего нет. Рак, конечно. Я десять килограмм за три месяца потерял. Волосы выпали.

— Ну, волосы от рака не выпадают…

— Брось, Миша, они у меня по всему телу выпали. Ты еще скажи, что это от неправильно питания.

— Боли есть? — спросил Сергеев, догадываясь, что услышит.

— Я второй месяц на морфии.

Матвей докурил, и отбросил окурок в сторону залихватски, щелчком.

— Знаешь, — сказал он почти весело, — я после того, как в Потоп выжил, даже курить бросил. В один день. Думал, вот теперь буду жить долго и счастливо. Чего ж здоровье гробить? Ладно. Это я разнюнился. Все, закончили сопли и слезы. Вместо меня, скорее всего, будет Вадик. А к лету — из Израиля обещали прислать настоящего раввина. Будет у нашего Полковника свой политрук. Только как он тут питаться собирается — лично для меня — загадка. Разве, что есть какие-то послабления на случай войны и прочего. Ты случайно не знаешь?

— Что я могу об этом знать? — спросил Сергеев, и добавил. — Вот, значит, откуда «галилы»?

— Оттуда, оттуда, — подтвердил Подольский. — Нас на Ничьей Земле больше двух тысяч человек. Армия. Пошли, Вадик заждался.

Он, кряхтя, поднялся на ноги и потрогал руками покрасневшие уши.

— Холодно, — пожаловался он, — надо было шапку одевать.

Вадик действительно заждался. Он лежал почти в том же месте, где на рассвете лежали Молчун и Сергеев, и рассматривал ожившие с наступлением утра позиции охотников в бинокль. Перед ним лежал «уоки-токи» и укороченный «Калашников» со сдвоенным магазином. Заметив, что они подошли, Вадим соскользнул с пагорба и оказался рядом с ними.

— Что так долго?

— Так получилось, — сказал Матвей, — что тут у тебя?

Вадим осклабился и сказал, смешно морща веснушчатый нос:

— Группа на позиции. Снайперы цели определили. Гранатометчики готовы. Можно начинать?

Парень так задорно рвался в бой, что было невооруженным глазом заметно — он получает удовольствие от самого процесса боевых действий. Хорошего преемника имеет Равви в перспективе. Гуманиста.

— Сколько там народа?

Вадим пожал плечами.

— Если мы правильно посчитали — двадцать человек. Но еще могут быть люди в палатках.

— Готовятся к вылету? — спросил Сергеев.

— Есть такое дело.

— Хреново будет, если взлетят, — сказал Матвей и покачал головой.

— Не взлетят, Мотл!

— Если поднимутся, — подтвердил Сергеев, — тогда — туши свет! У них по шесть ракет на вертушку. Мало не покажется. Ты, кстати, учти, РПГ эту тушу не берет.

— Знаю.

Улыбка у Вадика была, что ни на есть людоедская.

— Бить, в случае чего, будем в десантный отсек, там двери сняты, чтоб с пулеметами легче было управляться. В палатку слева не стрелять — наблюдатели говорят, там склад боеприпасов.

И обратился к Матвею:

— Разрешите начинать?

Подольский махнул рукой.

— Слушаюсь, — весело выдохнул Вадик и трусцой побежал в обход, к дороге, на ходу бубня что-то в передатчик.

С пригорка было прекрасно видно лагерь охотников. Нельзя сказать, что все было, как на ладони — кое-что выпадало из поля зрения. Было видно людей, собравшихся в палатке-столовой. Трое стояли у костра. Еще пятеро возле газового баллона с горелкой, на котором кипятилась вода для чая и кофе — большого переносного бака из нержавейки, литров на десять. Что творилось в двух палатках, установленных входами к стоянке вертолета, было не видно вовсе.

Сергеев улегся поудобнее, разложил перед собой три запасных рожка-двойника, осколочные гранаты, навел на столовую автомат, и стал ждать.

Справа замер в позиции «к бою» Молчун, слева прижимался щекой к ложу АКМа Матвей, перед которым лежала еще и рация, мигавшая красным светодиодом декодера, с частотой раз в секунду.

Сергеев насчитал девяносто миганий, до того момента, как на несущей зашуршало, и голос Вадика сказал:

— Начали.

Снайпер, который выстрелил первым, находился в «гнезде», на одной из сосен, чуть правее и сзади них. Пуля в медной оболочке со стальным сердечником, калибра 7.62, вылетев из ствола СВД со скоростью почти в три раза выше скорости звука, попала в газовый баллон, на котором грели воду, и прошила стальной корпус навылет, как алюминиевую кастрюлю. Снайпер, сделавший этот выстрел с расстояния в восемьдесят метров, был человеком с чувством юмора. На гильзе патрона, который он отстрелял, был красный ободок — пуля была трассирующей и всегда использовалась снайпером только для пристрелки. В другой ситуации, след оставленный ей в воздухе соединил бы мишень и стрелка тонким светящимся пунктиром, но не теперь. Горящий белый фосфор, оседлавший медно-стальной конус пули, влетел внутрь полного смесью пропана и бутана баллона и, перед тем, как вырваться наружу, воспламенил газ.

Баллон взорвался, как огромная граната. Трое любителей кофе умерли почти мгновенно. Один из них вспыхнул факелом и сделал еще несколько шагов, перед тем, как рухнуть наземь от очереди Молчуна. Пятого швырнуло взрывной волной так, что он, пролетев, больше десятка метров, ударился о бронированный колпак кабины вертолета, и мешком с костями соскользнул на землю, испачкав стекла темно-красным.

Осколочный заряд, выпущенный из «мухи», влетел в палатку-столовую и взорвался внутри, превращая в мясной фарш находившихся там людей в защитной форме. Но убило не всех. Из клубов кисло пахнущего дыма выскочили несколько человек и, невидимый пулеметчик, залегший афронт, ударил по ним и по тем, кто еще метался или ползал внутри палатки.

В поле зрения Сергеева оставались трое у костра. Один из них присел от испуга, закрывая голову руками, другой бежал к лесу, прямо на их позицию. Третий начал движение в сторону вертолета. Расстояние было метров в сорок — не дистанция для АКМ. Взяв упреждение на полметра по ходу, Сергеев срезал возможного пилота одним движением ствола, как кочан капусты, под корень.

Рядом плюнул огнем автомат Матвея — даром, что ослаб — все три пули попали в цель. Ударил одиночным Молчун, словно кнутом щелкнул. Оставшийся у костра, мелькнул в воздухе подошвами новеньких сапог и упал головой в угли.

В три ствола они ударили по не просматриваемой палатке, но из нее уже никто не выбегал. Еще несколько секунд грохот не умолкал — пятнадцать автоматов и пулемет поливали лагерь свинцом, а потом — будто бы дирижер махнул палочкой — все смолкло. Стало слышно тишину. Внутри палатки закричал раненый. Он даже не кричал — он выл.

На поляне появились три человека в черном, двигающихся быстро и плавно, перебежками, прикрывая друг друга. Один из них махнул рукой, внутри палатки что-то лопнуло с резким звуком, и раненый замолк.

— Чисто, — сказало радио. — Птицы, что видно?

— Все, пиз…ц всем! — отозвался незнакомый голос. — Вадик, мы спускаемся?

— Давай, Генчик! Только осторожно.

— Пошли вниз, — предложил Сергеев, вставая, и посмотрел на часы.

Бой продолжался полторы минуты.

— Кажется, ни одного ответного выстрела. Неужели они совсем дилетанты?

Верилось в это с трудом. Не могли здесь быть одни дилетанты. Пусть те, кто платит деньги за развлечение — непрофессионалы. Но те, кто это развлечение организует, просто обязаны быть людьми сведущими, в противном случае, первый же тур окажется и последним.

Здесь же, все напоминало лагерь новобранцев. Или даже скаутов.

И еще — одно правило, вынесенное из прошлой жизни, написанное кровью, как устав караульной службы: если все идет слишком хорошо, значит, через минуту все будет очень плохо. Бывали, конечно, счастливые исключения, но ведь исключения почему-то и называют исключениями.

Спускался к лагерю он осторожно, не выпуская автомата из рук. Рядом с ним, так же напряженно, передвигался Молчун. Матвей, измотанный пробежкой, шел сзади, но свой АКМ, по примеру Сергеева, держал у груди.

Штурмовая группа в полном составе вошла в разгромленный лагерь. Сергеев наблюдал, как веером разбегаются между палатками автоматчики в черном, услышал, как захлопали пистолетные выстрелы — это достреливали тех, кто еще подавал признаки жизни. Приказ был ясен — пленных не брать. А допрашивать было некого. И, если честно — незачем.

Михаил на ходу внимательнейшим образом осматривал местность, отыскивая несоответствия — именно это могло спасти их, если предчувствия его не обманывали. Несоответствий не было. Пока не было. Были трупы, искореженная амуниция, запахи взрывчатки, крови, оплавленной пластмассы и кордита. Еще воняло паленым мясом — в костре тлело тело.

В палатке-столовой погибших было много. В палатке, которую они расстреляли — только двое, лежавшие навзничь. Они не успели добежать до входа. В третьей — действительно были ящики с боеприпасами. Штук десять полных и много пустых, из чего Михаил сделал вывод, что пушки и пулеметы вертолета уже зарядили. Пилоны с ракетами были видны и так, без аналитических выводов. Полный комплект.

Довольный Вадим давал бойцам распоряжения. Вокруг сновали озабоченные люди: кто-то тащил амуницию и оружие, кто-то — спальники и провиант, кто-то стаскивал в кучу трупы, а Сергеев с Молчуном стояли среди всей этой суеты, как две сторожевые собаки, учуявшие чужого.

Клубился дым, смешиваясь у земли с туманом. Было шумно. Шумно. Сергеев поймал за рукав пробегающего мимо Вадима и сказал, не повышая голоса:

— Прикажи всем замолчать!

— Замолчать? — переспросил Вадим, но пожал плечами, и гаркнул так, что перекрыл гвалт. — Тихо! Минутное молчание!

Бойцы были вышколены по высшему разряду — в наступившей тишине было слышно, как трещат сучья в костре и шипит поджариваемая на них плоть. Кто-то неосторожно брякнул железом, хрустнула ветка, под сапогом.

Сергеев вслушивался в лес, зная, как предательски вязнут звуки в чаще. Над рекой заметалась ошалевшая ворона, закричала пронзительно, и в этот момент Сергеев услышал то, чего боялся больше всего.

Низкочастотное уханье вертолетных винтов. Звук принесла вода — иначе они бы не услышали ничего, до того момента, как боевые машины, выскочив из-за изгиба русла, открыли бы огонь по лагерю.

Все стало на свои места. Был второй лагерь — кто же кладет все яйца в одну корзину? Этот — лагерь обслуги. Бесценные клиенты содержатся отдельно. Это не база — промежуточная остановка. Здесь снаряжают боезапас, здесь готовят еду. Здесь те, кем в случае неприятностей можно пожертвовать. Носильщики, повара и техперсонал — как на сафари. А белые господа, получив сигнал о нападении, скорее всего от камер слежения — их здесь понатыкано всюду, сейчас летят, чтобы свершить праведную месть и получить оплаченное удовольствие.

— В укрытие, — выдохнул Михаил в ухо Вадику. — Всех своих в укрытие. Готовь пулеметы и гранатометы.

Тот покрутил головой, непонимающе захлопал глазами, и в этот момент услышал тот же звук, сделавшийся более отчетливым.

— К бою! — заорал он, своим поставленным командирским голосом. — Воздух! В укрытия!

Сергеев оглянулся, увидел валяющийся у костра летный шлем и скомандовал в полголоса:

— Молчун, Матвей! За мной, к вертолету!

Шлем Михаил подхватил на бегу. Он был цел, только на черном стекле забрала серебром сверкала царапина от осколка.

Интересно, сколько времени у них есть — минута, две?

В пассажирском отсеке, у дверей, стояли две турели с пулеметами — справа и слева. Над ними болтались ремни подвеса.

— Пристегнитесь, — крикнул Сергеев и полез в кабину, зацепившись кобурой обреза за узкий проем.

Такую штуку он, конечно, еще не водил. Он, вообще, летал на вертолете много лет назад, и была это легкая разведывательная модель, а не этот беременный таракан-ракетоносец. Но летал тогда Сергеев хорошо, с удовольствием, ему нравилось пилотировать все, что летало, нравилось и ощущение самого полета, и ощущение скорости. Инструктора старались не научить водить конкретную модель, а привить навыки и это было правильно.

Опускаясь, а вернее, плюхаясь в кресло, Сергеев зашарил глазами по приборной панели, разыскивая знакомые названия на шильдиках, чувствуя, как стремительно уходят в ничто секунды, отпущенные судьбой на спасение. Сообразив, что к чему, он защелкал тумблерами, пристегиваясь одной рукой, и с облегчением услышал гул запускающихся турбин.

Холодно. Сразу поднять машину конечно рискованно, нужно прогреть двигатели, а времени на это не было. Помолясь о том, чтобы масло в редукторах было чуть пожиже солидола, Сергеев увеличил обороты. Если шестерни все же хрустнут — тогда главное успеть выскочить. Иначе накроют первым же залпом. Видно через стекла было плоховато: мешала, не успевшая засохнуть кровь того парня, которого размазало взрывом о колпак.

Из подобранного шлема несло потом и лосьоном для волос. Сергеев, борясь с тошнотой, нахлобучил его на голову и подключил штекер радиосвязи.

— На подлете! — заорал ему в ухо незнакомый голос. — Еще поворот и все! За этим поворотом!

— Гриша! Я первый! Я первый иду, держись надо мной!

Сергеев понял, что в его распоряжении меньше 30 секунд.

— Хер с ним, с редуктором! — неожиданно спокойно подумал он и толкнул ручку вправо и на себя, одновременно увеличивая обороты до разумного предела.

Тяжелую машину поволокло по земле, по направлению к мосту, разворачивая вокруг оси.

— Взлететь не взлечу, — подумал Сергеев, не давая вертолету закрутиться, — но вас, бляди, встречу со всем гостеприимством. Только бы не въехать ни во что хвостом!

Колеса шасси скребли по асфальту, винт молотил воздух — Сергеев успел развернуть пушки по направлению к повороту реки в тот момент, когда из-за него выскочила первая машина.

— Держитесь, — заорал Михаил, и, не целясь, выстрелил из пушки и двух носовых пулеметов.

— Твою мать! — заорал голос в наушниках. — Вверх, блядь, вверх!

У парня, пилотировавшего первый вертолет, реакция была превосходной — вертушка взмыла вверх, как воздушный шар, показав брюхо, в которое Сергеев таки попал из пулемета. Брызнули искры — пули отрикошетировали от брони. Вторая машина, уходя от столкновения, едва не влетела в росший на берегу сосняк, но, взвыв турбинами, выровнялась, стала к Сергееву боком, и он выстрелил и по ней, задирая нос своего вертолета. Со стороны, наверное, казалось, что у его вертушки пляска Святого Витта, но это было единственным возможным способом не дать охотникам выйти на боевой курс.

Мат из наушников несся такой, что Сергеев на мгновение подумал, что может и покраснеть ненароком. Машину бросало — очередь вышла совершенно неприцельной — в белый свет, как в копеечку, что называется «в направлении» противника.

Он, естественно, промахнулся, но страху нагнал, и второй вертолет прыгнул вверх, вслед за товарищем, не сделав по ним ни одного выстрела.

Винт уже вращался с рабочей частотой — редуктор выдержал. Выли турбины. Сергеев пытался предугадать действия противника, но, кроме того, что на их месте он бы попытался атаковать с малой высоты, выйдя на обратный курс — ничего достойного не надумал. Оставалось надеяться, что и у охотников на большее воображения не хватит.

Он добавил обороты и с натугой поднял еще неразогретую машину над площадкой — хвост выписал в воздухе несколько восьмерок, но Сергеев уже чувствовал, что вертушка слушается. Теперь — дело за рефлексами, если они еще остались. А если нет — по крайней мере, смерть они встретят достойно.

Выводя машину над руслом, Сергеев посмотрел на лагерь — ветер, поднятый лопастями, рвал материю палаток, и раздул костер, в котором весело пылало тело убитого пилота.

Бойцов штурмового отряда Равви не было видно, но Михаил оценил их выучку и понимал, что может рассчитывать на огневую поддержку.

— У них вертолет! — истерично заверещал кто-то по радио.

— Ну и хули? — другой голос, более спокойный. Тот, кто матерился, похоже. — Чего орешь!? Сейчас завалим, как миленького! Пошел! Пошел!

Эфир опять наполнился матом.

Пилотам было страшно, и Михаил их понимал. Встретить вооруженного противника лицом к лицу и стрелять по практически беззащитным людям, прячась за броней — совершенно разные вещи. Ну, ничего, внесем в вашу жизнь разнообразие.

Кнопка ведения ракетного огня была расположена на торце рукояти управления — Сергеев откинул предохранительную планку и положил палец на красную клавишу.

Его вертолет висел над мостом, вода под ним разбегалась в стороны и мутнела.

На пилонах были не ЗУРы, а ПТУРСы, но в данный момент, особой разницы не было — лишь бы произошел захват.

Сергеев с удовлетворением отметил, что его машина хорошо стабилизирована, высота зависания не плавает, дыхание, было сбившееся, выровнялось, и улыбнулся сам себе за темным стеклом летного шлема. В прицелах он видел сосняк, густо облепивший поворот, маленький песчаный пляж на излучине. А потом — в сетку лазерного дальномера влетел вертолет противника, и расцвел вспышками пулеметного огня. Стараясь не думать о потянувшихся к нему трассерах, Сергеев увидел вспыхнувшую надпись «Locked», и плавно, задержав выдох, как на стрельбище, нажал, на пусковую кнопку.

Ракеты сорвались с направляющих, распустив огненные хвосты. Расстояние было метров 400 — для захвата, тем более на встречных курсах, маловато. Вертолет — не тихоходный танк, но современная автоматика сработала образцово. Обе ракеты пошли на цель по лазерной подсветке, компьютер успел зафиксировать информацию о захвате и включить инфракрасные датчики, обычно выводящие ракеты на удар в двигательный отсек танка, который имеет более высокую температуру, чем остальные его части.

У вертолета тоже было такое горячее место — его моторы были хорошо прогреты, турбины вращались, масло в редукторе было горячим и жидким. На фоне холодного воздуха, для боевого компьютера ракеты, он пылал, как факел, наполняя пространство вокруг себя красным свечением.

Ракета рванулась на поток инфракрасного излучения, как легавая за зайцем. Будь расстояние побольше — вертолет еще мог бы уйти от атаки или отстрелить тепловые ловушки, и ракеты, не успев сманеврировать, разорвались бы в лесу, но в момент переключения датчиков дистанция была уже менее 140 метров.

Пилот попробовал увернуться. Одна ракета проскочила мимо, а вторая ударила в кожух двигателя и разорвалась уже внутри. Вертолет полыхнул белым огнем и врезался в стволы сосен, круша их как соломинки.

Зрелище огненного шара вломившегося в лес, как Тунгусский метеорит, завораживало. Сергеев невольно отвлекся и едва не поплатился за это, вторая машина вышла из поворота в скольжении и дала залп с правого и левого пилона. Ему ничего не оставалось, как бросить вертолет назад и вниз, за уцелевшие опоры разрушенного моста. Вертушка грузно просела, едва не коснувшись рулевым винтом воды, словно отпрянувший человек, потерявший равновесие, потом тяжело клюнула носом — лопасти винтов просвистели в считанных сантиметрах от старой кирпичной кладки, и, в следующий момент, окунув шасси в воду, машина все же удержалась от падения.

Обе ракеты угодили в мост — одна в плиты перекрытия, образовывавшие настил, вторая в саму опору. Взрыв не сорвал плиту, только приподнял, зато кусок парапета — пятиметровая конструкция из ржавой арматуры, облепленная полутонной бетона, полетела, как легкий листок, гонимый ветром. В облаке из осколков кирпича и бетонной пыли она плыла прямо на Сергеева, на фонарь кабины, на сверкающий круг несущего винта — плыла медленно и неотвратимо, извиваясь своим нескладным телом, напоминая изуродованную модель ДНК из школьного учебника по биологии.

Михаил даже не испугался. Он знал, что умрет в тот момент, когда бетонно-стальной хлыст ударит по кабине — бронированный колпак разлетится вдребезги, осколки пластика, стекла и металла смешаются с кусками его тела. А вертолет просто вгонит ил на дне реки, за один миг. Как там в былинах: «Размахнулся Илюша, и вогнал ворожину в сыру землю по самую макушку!». Деваться было некуда — не нырнешь, не взлетишь — ни времени, ни места. Сергеев закрыл глаза, подумал «Господи, прости меня!» и понял, что на самом деле никогда атеистом не был.

Те, кто строил этот мост почти восемьдесят лет назад, работали на совесть. Арматура, составляющая каркас для парапета была перевязана и обварена добротно, без халтуры — страной правил Усатый вождь и за халтуру вполне могли и лоб зеленкой намазать. Там, где парапет кончался, переходя в лишенные архитектурных излишеств столбики, напоминающие стелы на братских могилах, только, почему-то с лавровыми веночками на вершинках, безымянный сварщик постарался на славу. Сварка выдержала полсекунды — ровно столько, чтобы хватило времени погасить чудовищную энергию инерционного движения.

До смерти Сергееву не хватило метра полтора, а, может и меньше. Парапет застыл в воздухе, как на стоп-кадре, раздался хруст, и вся конструкция рухнула вниз, миновав колпак кабины и винты.

— Вот я тебя, суку! — подумал Сергеев, и бросил вертолет вверх, одновременно скользя вправо, чтобы, вынырнув из пылевого облака, с превеликим удовольствием надрать противнику задницу.

Ми-8МТ не был похож на ту скорлупку, на которой он учился пилотировать, но на подобной машине, правда более старой и легкой, Михаил когда-то летал в Африке. Тяжелый «Хайнд» никогда бы не смог спасти их в такой ситуации — Ми, на пределе возможностей, но мог!

Вертолет взмыл над оседающими развалинами, прикрывшими его от смертельного удара — темная туша в вихрях кирпичной пыли. Рука Сергеева лежала на пусковой кнопке, но противника не было.

Ярко пылала сбитая машина, валились в реку две полувековые сосны. Покрытые белым инеем берега оттеняли черную ленту реки. Стрелять было не в кого.

— Неплохо, дружище! — голос был громкий, звучал отчетливо. Сергеев даже вздрогнул в первый момент. — Хочешь, угадаю, где воевал?

Спокойный такой голос, настолько спокойный, что Михаилу стало неуютно.

— Вряд ли, браток! — он постарался, чтобы его голос прозвучал так же уверенно. — Попробовать можешь, но угадать — тут уж прости!

— Чего уж там, прощаю! Лет тебе сколько?

— Мне? Сорок семь.

— А, почти погодки, значит? Анголу ты не застал. Сомали? Ливан?

— А же говорю, не угадаешь.

— Ладно, коллега, ладно. Не хочешь говорить — не надо. Просто хотел узнать с кем буду танго танцевать. Ну, дело твое — вечерком помяну безымянного.

— Что-то ты рано меня поминать начал. Не изловивши.

Собеседник рассмеялся негромко.

— Чего уж там, изловлю. Не боись, не в первой.

Сергеев держал машину в десятке метров над водой — от напора воздуха гладь реки разбегалась рябью. Противник был где-то впереди. Или справа. Или слева. Даже сзади. Он мог быть где угодно — взмыть и рухнуть камнем в любую из сторон, чтобы исчезнуть из вида.

— Что же ты прячешься, браток? — спросил Сергеев.

— У Андрюхи спроси, видишь — догорает.

— А ты, значит, Григорий?

— Точно, ушастый! А ты кто?

— А я — Михаил!

— Выпил бы я с тобой, Миша, за знакомство, да обстоятельства мешают!

— А я бы с тобой пить не стал…Что ж ты, коллега, на людей охотишься? Нужда заела? Работы в Москве нет?

— В Москве она, наверное, есть, да я не с Москвы. А что на людей охочусь — так я всю жизнь только это и делаю. На то и учили.

Сергеев осторожно двинул вертолет вперед, над водой, между деревьями, словно крался на цыпочках по коридору, если такое сравнение было уместно для двенадцатитонной машины, от низкого басового звука винтов которой с деревьев сыпались мелкие засохшие ветки.

— На борту пассажиры есть?

— Да, есть тут несколько. Обосрамшись! А что — дашь высадить? Для них-то все — пи…ц сафари! Но впечатлений — на всю жизнь! Отпустишь?

— Заказчиков-то? Нет, скорее, тебя бы отпустил!

— Так я бы не ушел, — сказал Григорий. — Они мне тут бабки предлагают — чумовые, чтобы я тебя уговорил их отпустить. Отпусти их, а я вернусь. Это, как бы сказать, дело принципа.

— Хорошо, что про офицерскую честь не сказал!

— А честь тут причем? Честь с хлебом не кушают.

— Эт-точно! — отозвался Михаил. — Её не кушают, её берегут.

— Не повезло тебе, Миш, — сказал Григорий насмешливо. — Если бы ты меня первого завалил, то уже б праздновал победу без помех. Не стал бы Андрей с тобой связываться, удрал бы — зуб даю. А так… Только один останется. У тебя пассажиры есть?

— А как же! Есть, и им памперсы менять не надо.

— Значит, обмен не состоится! Ну и отлично! Потанцуем?

Слушаясь своей интуиции, которая не раз и не два выручала его в самые тяжелые моменты, Сергеев добавил газу, посылая машину вперед, над самой водой, как камень, выпущенный из пращи.

Вертолет противника взмыл над руслом справа и чуть сзади, наклонив к земле тупое рыло и поливая то место, на котором только что была вертушка Сергеева, огнем из пушки и пулеметов.

Вправо, вверх и в боковое скольжение — Михаил лихорадочно крутил головой, стараясь прицелится. Но противник явно был опытен и хитер — вертолет Григория тоже пошел по кругу.

Вправо, влево, на месте. Влево. Очередь. Вверх и влево. Вниз и влево. Так двигаются петухи, во время петушиного боя — кружатся по площадке, подпрыгивая и хлопая крыльями, оценивая противника перед тем, как стремглав броситься на него.

— Хорошо танцуешь, коллега. Учили, видать, — сказал Григорий. — Только ты не пилот.

Они опять перестроились в воздухе. Высота росла, лес внизу уже выглядел зеленым ковром, заляпанным кусками грязи.

— Если бы я сразу понял, что ты не пилот, я б тебя давно завалил.

— Чего ж не завалил до сих пор?

— Да, бздел я, Миша! — пояснил Григорий серьезно. — Х. й тебя знает, кто ты такой! Держишься уверенно. Ты христианин?

— Крестили в детстве.

— Тогда молись!

Сергеев не сразу понял замысел противника. Вертолет Григория начал одновременно двигаться в трех плоскостях — вперед, вверх — еще больше набирая высоту, вправо и одновременно разворачиваться вокруг горизонтальной оси, направляя оружие вниз, в сторону вертушки Михаила.

Путаясь в сторонах света, Сергеев попытался «отзеркалить» прием, но в результате — просто взмыл вверх, разворачиваясь вокруг своей оси. А вражеская машина внезапно пошла вниз и влево, под него, нос задрался, и в борт сергеевской вертушки, прошивая его, ударила очередь.

И тут из открытого фюзеляжа, за спиной Михаила, зычно и убедительно застрочил ПКТ. И что особо порадовало, то ли Молчун, то ли Матвей целился точно! Минимум с десяток тяжелых бронебойных пуль хлестнуло по вертолету противника. Красивый и манерный полет прервался — Григорий рванул в сторону, как облитый водой кот. Его вертолет влетел в мертвую для пулеметов и пушек зону — почти под шасси вертушки Сергеева и Михаил, не задумываясь, бросил свой Ми вертикально вниз.

Разница высот была не более 40 метров. Сергеев падал на вертолет врага, как коршун на сурка — со стороны не убираемое мощное шасси казалось когтистыми лапами, готовыми вцепиться в жертву. На секунду — другую, не более, он выпал из поля зрения противника, находясь строго над ним — и этого времени хватило.

От удара об металлические стойки, винты вражеского Ми разлетелись, как стеклянные, при этом, срубив напрочь колеса и ракетные пилоны с сергеевской машины. Звук был ужасен, казалось, что вертолеты развалятся в воздухе. Обе вертушки рухнули вниз, к земле, но вертушка Григория шла камнем, а Сергеев, потянув рукоять на себя, добавил тяги так, что турбины завизжали на предельных оборотах, и затормозил падение.

В уши бил вопль летящего навстречу лесу и гибели Григория. Он не матерился, как за минуту до того — он кричал «Мама!», протяжно и тоскливо, на одной ноте. И этот крик подействовал на Михаила, как звук металла, скребущего по стеклу — у него свело судорогой плечи.

В наушниках лязгнуло, и крик оборвался.

Вертолет немилосердно швыряло и закручивало вокруг оси — скорее всего, при таране повредился рулевой винт, весь корпус вибрировал, да так, что у Михаила стучали зубы. Он посмотрел на альтиметр — высота падала. Это нельзя было назвать свободным падением — лопасти рубили воздух, оба двигателя работали, но машина неуклонно летела вниз с нарастающей скоростью, вращаясь и заваливаясь на хвост.

На высоте сорок метров они задели верхушки сосен, ударом оторвало остатки пилона слева, и это, как ни странно, помогло стабилизировать машину. Припадая на одну сторону, вздрагивая, словно эпилептик в припадке, вертолет поковылял к близкой уже реке — Сергеев ориентировался на дым пожара — выбросив на песчаный пляж искореженный хвост, на излучине пылал сбитый им вертолет.

Особого выбора не было — аварийная посадка была неизбежна. И думать было нечего доползти в таком состоянии до лагеря и сесть там, где взлетали. «Ми» мотало в стороны и вверх-вниз, как студента после пьянки. Спасением была вода, но до нее надо было еще долететь. Сергеев почувствовал, что покрывается холодным потом — волосы на голове стали мокрыми, как после купания.

До реки оставалось сто пятьдесят метров, сто метров, пятьдесят. Оставалось развернуть машину, чтобы не влететь в деревья на противоположном берегу, но легче было сказать, чем сделать. Скорость Михаил сбросил до минимума, обороты тоже — лопасти уже не образовывали сверкающий круг, а с глухим звуком «чанг-чанг» месили, ставший густым, воздух.

Он таки ввел машину в поворот, едва не закрыв глаза от страха — стволы деревьев, казалось, были на расстоянии вытянутой руки. Впереди показался разрушенный мост. Сергеев всматривался в темную прозрачную воду, разыскивая отмель. Очень не хотелось утонуть, если уж удалось не разбиться вдребезги. А такие речки могли быть очень и очень глубокими. Есть! Справа! Михаил бросил совершенно непослушный уже вертолет по направлению к тому месту, где узрел дно, одновременно глуша двигатели в аварийном режиме — автоматика должна была перекрыть трубопроводы подачи горючего. Все бортовые сети были под напряжением, а, значит, вода должна была вызвать короткие замыкания, тонуть и одновременно получать электрошок Сергееву не улыбалось.

Чанг! Лопасти врезались в осиновый редкостой у берега, скосили камышовый лес, вспороли воду. Вертолет сделал стойку на фонаре, крутнулся на месте, занося хвост, и тяжело рухнул в реку, взметнув облако брызг и погнав во все стороны волну. Остатки винта последний раз сказали «чанг» и машина осела на бок, погрузившись в воду более чем на половину.

Туча пара, треск, шипение…

Сергеев швырнул в сторону шлем, рванул замок привязных ремней и полез из кабины наружу. Когда он с усилием открыл дверь в салон, навстречу хлынула вода, заполнившая пространство внутри вертолета. Она была обжигающе ледяной, Михаил чуть не задохнулся от сковавшего дыхание холода. Внутри фюзеляжа, как раздавленные жуки копошились Матвей и Молчун — их спасли ремни подвеса. Теперь от них надо было освободиться — и Молчун ожесточенно кромсал мокрую брезентовую стропу своим десантным ножом. Михаил ухватил Подольского поперек корпуса, приподнял, облегчая работу Молчуну. Матвея основательно потрепало при посадке, он пытался помогать Сергееву, но выглядели эти усилия достаточно жалко. Под ногами был не твердый грунт, а вязкий ил речного дна, полный крупных раковин беззубок, мелких веточек и прочего мусора. В больное колено упиралась станина второго ПКТ — первый же нависал над головой, опустив похожий на хобот кожух ствола вертикально вниз.

Молчун перепилил последний ремень, сунул тесак в ножны и ловко, как обезьяна, используя станину, полез наверх. Вертолет внезапно начал двигаться, скользя по илу на глубину. Дно ушло у Михаила из-под ног, и они с Матвеем погрузились в воду с головой. Не выпуская Подольского, он вынырнул, отплевываясь, ощутил, как деревенеет тело, наливается тяжестью промокшая одежда, почувствовал руку Молчуна, ухватившую его за воротник куртки.

И в ту же секунду вертолет полностью ушел под воду.


Часть 2


Глава 5

Все это время Сергеев чувствовал, что его куда-то несут, везут, что к нему прикасаются чьи-то руки, то есть, сказать, что все это время находился без сознания, он не мог. Он даже понимал, что такое состояние называется контузией: кто-то несколько раз громко произнес это слово рядом с ним. Он слышал запахи — острый йодовый, холодок спирта, и только что распечатанных, стерильных бинтов, который он так хорошо знал.

Был укол в предплечье, в живот, потом холодом наполнилась вена на правой руке, и Сергеев провалился в сон — не в беспамятство, а именно в сон. И как-то сразу проснулся: открыл глаза безо всякой фазы пробуждения, уперся взглядом в белый потолок и ощутил далекую (значит, кололи наркотик) боль во всем теле.

Первым ощущением было, что по нему пробежался табун лошадей, голов, этак, в двадцать. Несмотря на укол, делавший состояние терпимым, болела каждая клеточка тела, каждая косточка, каждый сустав и каждая мышца. Болели даже глаза изнутри и явно прокушенный язык. Ныли, как от ледяной воды, зубы.

Сергеев скосил глаза — повернуть голову было выше его сил, и понял, что он в больнице. В хорошей больнице — кровать была широкой, современной, похожая на огромное кресло — «ленивку», с откидным ограждением из тонких никелированных трубок и съемной стойкой капельницы в изголовье. В общем — кровать, а не то железное убожество, на которое кладут простых смертных в госпиталях. На стойке капельницы висел пластиковый мешок, полный какой-то прозрачной жидкости, от мешка отходила трубка, второй конец которой, вместе с иглой, как догадался Сергеев, был в какой-то из его вен.

Он пошевелил пальцами ног, потом рук. Все работало, хотя малейшее усилие было неприятным и требовало основательной психологической подготовки. Дышал он самостоятельно, но тяжело, скорее всего, грудь была плотно забинтована. Значит, пострадали ребра.

— Однако, — подумал Сергеев, — жевали меня, жевали!

Голову удалось повернуть в два приема.

Рядом с ним, точно на такой же кровати, лежал, демонстрируя далеко нечеканный профиль, друг детства, мать бы его, Вова Блинчик.

Ближний к Михаилу глаз Владимира Анатольевича, затек от удара, остальная, видимая часть физиономии была исцарапана или посечена осколками стекла так, что создавалось полное впечатление, что Блинова сунули головой в ящик с бешеными кошками. Нога господина депутата, была в гипсе, и болталась на системе растяжек, удерживающих ее в приподнятом состоянии. На левой руке, подвязанной к шее, тоже был лангет — до локтя. В общем, Блинчик представлял собой безрадостное зрелище, и оптимизма по отношению к самому себе Михаилу не добавлял. Этакое наглядное пособие для студентов-травматологов, а не политический деятель.

Сергеев с испугом еще раз проверил шевелятся ли пальцы на ногах, и попытался определить нет ли на нем самом гипсовых повязок, но не определил. Хотелось вспомнить, чем и обо что он бился во время покушения на Бориспольском шоссе, но список получился настолько обширным, что Михаил решил не забивать себе голову глупостями. Главное он жив, более-менее цел, обошлось без ампутаций и тяжелых переломов, остальное — заживет, как на собаке. Не впервой. Человек, вообще, очень живучее существо. Могло получиться значительно хуже. Сергеев вспомнил уходящую из-под ног землю, жар взрывной волны, порхающего рядом Блинчика, прижимающего к себе металлический кейс, и мысленно перекрестился.

Цепочку событий Михаил мог вспомнить «от и до», вроде бы выпадений не было. Но после того как их подняло взрывом — была темнота, полная звуками, шорохами и прикосновениями. Достаточно болезненная темнота, надо заметить. А вот воспоминаний не было.

Сергеев не сомневался, что лежащий поперек шоссе камеон, парень в «омоновке» с трубой гранатомета на плече, автоматчики на виадуке и даже ГАИшники на месте аварии — звенья одной цепи. Он и сам умел организовать такой «теплый» прием, да, и что греха таить, один раз даже организовывал, правда, было это очень далеко от этих мест, и получилось, не в пример, лучше и чище. То есть, кого планировали, того и…

Но в последние годы вспоминать об этом он не любил, и не хотел. Сменились приоритеты, симпатии и понимание ситуации. Не только общественные, но и личные, Сергеевские. Человеку тому, безвременно погибшему в результате несчастного случая, поставили памятник прямо в столице — только почетный караул не стоит.

А его другу, политическому оппоненту и заказчику «роковой случайности», повезло меньше — его памятники, которые ставились повсеместно, на советские деньги, еще при жизни «великого деятеля современности», прозревший народ валил помощью канатов и грузовиков уже в 1991 году. Правда, тогда прозревший народ еще много чего делал, а потом выяснилось, что народ-то вовсе и не прозревший, и делал что-то совсем не то, и в народ даже пришлось стрелять. Так уж вышло, и ничего удивительного в этом не было.

Тогда — был приказ, совершенно не было подробностей — в таких случаях никто и никогда ничего не объясняет. «Не надо думать — с нами тот, кто все за нас решит!», как пел Владимир Семенович. Но Сергеев очень хорошо помнил чувство жгучего стыда, совершенно неуставное, запретное чувство, которое он испытал, когда сидя в какой-то безымянной пивной, на варшавской Пражке, увидел по телевизору репортаж о похоронах того, кого они с сотоварищами и убили.

Был гроб накрытый знаменем, почетный караул, залп в небо и скорбные лица друзей и соратников, среди которых Михаил силился рассмотреть, угадать, узнать того, кто обратился с «просьбой» к Большому Брату. Но не рассмотрел — так глубоко и искренне все скорбели.

Если руководствоваться собственным опытом — не должен он был сейчас лежать, пусть и перебинтованный, на чистых простынях в больнице. И Блинов — не должен был. По всему выходило, что лежать им должно в холодной прозекторской морга областной больницы — на каталках и с номерками на ногах. И кто-то в это время должен был бы уже скорбеть, кто-то писать некрологи, а кто-то готовить места на кладбище. А так, как ничего из этого (в результате то ли счастливой случайности, то ли роковой ошибки, тут уж как посмотреть!) не делалось, то надо было ожидать попыток исправить допущенную оплошность.

Ну, не принято бросать такие дела на полпути.

— Умка…

Голос у Блинова был такой жалобный, что хотелось пустить слезу и погладить его по голове.

Сергеев медленно повернул голову в сторону Блинчика и сказал:

— Я тут…

Судя по тому, как это прозвучало и по выражению исцарапанного Блинчикова лица, его собственный голос был не лучше.

— Ты как? — спросил Блинчик, глядя на Михаила заплывшим оком.

— Плохо, — ответил он. — Но в сравнении с Бубликовым…

Блинов попытался рассмеяться и заперхал — подвеска, на которой висела загипсованная нога, зазвенела, как сбруя идущей рысью лошади.

— Покатались, — прохрипел Блинчик. И опять закашлялся. — Вот, черт… Больно. Руки-ноги, хоть, целы?

— Не уверен. Кажется — да.

— Везучие мы с тобой.

— Ну, это как сказать… — возразил Сергеев.

— А, как не говори, — сказал Блинчик. — Если не в морге, то уже везучие.

— Слушай, Блинов, тебе не кажется, что ты должен мне кое-что объяснить?

— Давай потом, Умка… — протянул Блинов умирающим голосом.

— Когда — потом? Когда нас добьют?

— Не станут нас тут добивать.

— Мне бы твою уверенность…

— Остынь, Миша…Мы в Феофании, тут только моей охраны на этаже сейчас — человек десять.

— А в джипе сколько было?

— В джипе, — повторил Блинчик, эхом. — Ох, блядь… Ребят-то как жалко.

— У пчелки — жалко, — сказал Сергеев, — ты мне лучше скажи, кому ты поперек горла стал, Блинов, что на тебя так наехали? У нас что — на всех депутатов сезон охоты? Или на некоторых? Особо шустрых? Обычного киллера послать не могли? Устроили, твою мать, войсковую операцию в столице?

Блинчик молчал.

Михаил присмотрелся и увидел, как из уголка заплывшего глаза собеседника выползает большая слеза.

Не то, чтобы Сергеев разучился жалеть или сопереживать, нет! Это свойство остается в любой, даже самой зачерствевшей душе, просто человек учится не обращать внимания на эмоции. И рассматривать погибших бодигардов Блинова, как неизбежные потери он не мог — слишком долго он сам относился к той прослойке, для которой английское выражение «collateral damage» обозначало, на самом деле, собственную жизнь или смерть.

В случае гибели Сергеева или кого-нибудь из его коллег, в случае их пленения и прочих, неизбежных для такой деятельности, неприятностей, никто бы не стал посылать на их выручку флот или группу коммандос, даже завалящей канонерки бы не послали — тут можно было не сомневаться. Может быть — помянули бы в узком кругу.

Михаил привык к тому, что неизбежность смерти никого не удивляла. Но то, что Блинчик пролил слезу — это было, действительно, достойно удивления.

— Ты чего, Володя? — спросил ошарашенный Сергеев.

— Ничего, — отозвался Блинов, — я со своим водителем с девяностого года. Хороший был мужик, светлая ему память. Я их, педерастов, порву, на хер!

— Ты хоть знаешь, кого рвать?

— Разберемся, — сказал Блинчик.

В голосе его, под хрипотцой и слабостью, вдруг проступила такая сталь, что Михаил в очередной раз убедился — его старый знакомец, вовсе не веселый толстяк и балагур, каким хочет выглядеть на людях. И те, с кем он пообещал разобраться, допустили на Бориспольском шоссе большую ошибку. Можно сказать, даже роковую, если он еще не разучился разбираться в людях. И еще понял Сергеев, что вовсе не от жалости к погибшим пустил слезу Блинов, а от испытываемого им сейчас чувства острого бессилия — хорошо знакомого Михаилу чувства.

У разных людей оно вызывает разную реакцию: кто-то впадает в ступор, кто-то в истерику, кто-то начинает паниковать, принимая временное ограничение свободы действий за поражение. Кто-то начать плакать в голос, заранее отпевая себя и загубленные возможности.

А кое-кто, в ком есть то, что Мангуст называл «внутренней яростью», могут и разрыдаться от бессилия, но эти слезы — всего лишь еще один инструмент для усыпления бдительности врага. На самом деле — это не проявление слабости, а внешний признак того, что внутри человека уже начала сворачиваться в тугую пружину стальная лента ненависти, чтобы со звоном распрямиться в тот момент, когда появится малейшая возможность действовать. Слово «действие», в этом случае, имело только один синоним — «месть». И лишь один результат для противника — смерть! От бессилия плачут очень опасные люди. И горе тому, кто обознавшись, примет слезы такого человека за проявление слабости.

Сергеев был далек от того, чтобы принимать маску Блинчика, которую он демонстрировал направо и налево, за его настоящее лицо. За десять месяцев, прошедшие со дня их случайной встречи, на протяжении которых они регулярно общались, пусть кратко, пусть без прежних детских доверительных отношений, Блинов показался ему человеком жестким, даже жестоким, волевым, умным и, как ни печально, совершенно беспринципным.

Сергеев чувствовал, что Володя его «прощупывает», но не делал из этого трагедии, не столько по привычке к разного рода скрытым проверкам, каких на своем веку повидал великое множество, а потому, что и сам по отношению к Блинову занимался тем же.

Еще одной загадкой оставался источник Блинчикова благосостояния — по этому поводу много и не без иронии высказывалась Вика, но подробностей не сообщала, так всё исключительно намеками, в общем и целом.

— Устрица, твой Блинов! — сказала она, выслушав по телефону очередное пространное приглашение Блинчика, поужинать вместе. — Я, глядя на тебя, Сергеев, не перестаю удивляться.

— Разве это плохо? — примирительно спросил Михаил, завязывая галстук.

— Смотря в чем. Мне сложно представить человека, которому от Блинова ничего не надо. Вокруг него только равные ему, слуги, прихлебатели и враги. Причем я не поручусь, что равные ему и враги — это не одни и те же люди. Обрати внимание — друзей в списке нет!

— Неужели ты так хорошо знаешь его окружение?

Плотникова фыркнула, как недовольная кошка. Вставать ей не хотелось. Она лежала в кровати, на боку, забросив одну руку за голову, среди смятых простынь, демонстрируя Сергееву крутое бедро, крепкую круглую грудь, гладко бритую подмышку и дурной характер.

К характеру Сергеев уже привык, а вот остальные прелести его по-прежнему волновали, и он уже подумывал о том, что запланированную встречу можно и отложить. Блинчик обидится, конечно, будет названивать на мобилку, уговаривать, шипеть, ругаться, но, в результате можно отлично провести вечер дома и вдвоем. В холодильнике есть ветчина, есть балык, есть маслины, а в буфете стоит бутылка настоящего «кьянти». И сыр, не ахти какой, но есть…

— Его окружение? — переспросила она, и перевернулась на спину с совершенно великолепным бесстыдством. Сергеев даже галстук завязывать перестал. — А его окружение оно всем известно. Петя Сидорчук. Если Блинов у нас Кардинал и Советник, то Петя — Шелленберг и Мюллер в одном флаконе. Причем если до Шелленберга он не дотягивает по изысканности, тот, знаешь ли, был достаточно хорошо воспитан, то до папаши Мюллера Сидорчук недотягивает по уму. Но для решения сиюминутных проблем — парень, хоть куда. Ты с ним лично знаком?

Сергеев молча кивнул. С Сидорчуком он познакомился без помощи Блинова, судьба столкнула в одном из комитетов Верховной Рады, куда Сергеева вызвали по МЧСовским делам — как обычно — неприятным. Где-то сгорело то, что не должно было сгореть, при этом взорвалось то, что не должно было взрываться, а виноватым во всем было не уследившее за всем МЧС. Вздуть его, собравшийся специально по поводу катастроф комитетский народ, мог под первое число, Сергеев морально подготовился к трепке которую иногда (и достаточно часто!) принимал не по заслугам, а по долгу службы. Но Сидорчук его выручил. По каким-то собственным внутренним причинам, смерил Михаила взглядом холодных, как декабрьская шуга, глаз и увел разговор в другую сторону.

Был Петр Виленович в минуты их краткого знакомства напряжен, насторожен, недружелюбен и совершенно несимпатичен, но глупым Сергееву не показался ни на секунду — умный, сдержанный и опасный человек. Иметь такого обиженного за спиной Сергееву не хотелось интуитивно, а интуиции он привык доверять.

Казалось, личное знакомство многое проясняло, но Михаил не мог поручиться, что характеристика, данная Сидорчуку Викой, была достаточно объективна. Но то, что она не была исчерпывающей, он знал наверняка. Уж больно сложен и многослоен оказался Петр Виленович, даже при первом рассмотрении.

— Их номер первый — Александр Леонидович Титаренко. На родной сестре которого — Маргарите, и женат твой закадычный дружок. Типчик ещё тот… Его даже я побаиваюсь.

— Ты? Вот уж не думал, что ты кого-то боишься!

— Представь себе, хотя он мне никогда дурного слова не сказал. Вернее, не то, что побаиваюсь, рядом с ним мне становится не по себе. Я у него три раза брала интервью — галантный, прекрасно себя держит, неплохо говорит. Руку целовал, до дверей провожал. Но… Знаешь, словно змею в руках держишь. Очень плохое ощущение. Неприятное. У него рот постоянно сжат в куриную попку.

Сергеев рассмеялся.

— Ну, и портрет! Змея, у которой рот сжат в куриную попку!

— Хочешь — верь, хочешь — не верь. Людям с таким ртом нельзя доверять. И глаза холодные.

— То есть, самый симпатичный из них — Блинчик? Рот — нормальный? Глаза — на месте? — спросил Сергеев.

— Не уверена, — сказала Вика серьезно, — насчет глаз — не уверена, а то, что мозги на месте — гарантирую. Общепризнанно, он — номер три, но поговаривают, что счет должен быть обратным. Самым богатым в партии называют Титаренко. Есть еще Соломин, Гладкий и прочие, но это дальний круг. Если говорить о тройке лидеров — Титаренко, называют однозначно. А я почти уверена, что это не так. Блинов богаче, но не хочет, чтобы об этом знали. Самым умным и жестоким называют Сидорчука. Он, действительно, начальник партийной контрразведки, он курирует силовиков, он объявлен мозгом партии. А я голову даю на отсечение, что за ним стоит твой мутный Блинчик, и делает вид, что он у нас мать Тереза, приглашенная на празднование Нового Года в борделе, и ко всему этому празднику отношения не имеет.

— Это только твои предположения? Так?

— Послушай, Сергеев, — с обидой сказала Вика, — у каждого свой кусок хлеба. У меня, если ты до сих пор не понял, родной, кусок хлеба — информация. Я, мать твою, в этом деле — профессионал. Мне, иногда, знать не надо, достаточно чувствовать. Я в этот гадюшник, в эти авгиевы конюшни, которые ты называешь красивым словом — парламент, хожу, как на работу уже который год!

Михаил поднял руки вверх.

— Все. Сдаюсь! Не злись, ради Бога!

— А ты глупости не говори! Предположения… Стала бы я тебе предположения подсовывать!

Она вскочила с кровати, ловко подобрала с пола белье и, проскользнув мимо него в ванную, попросила:

— Кофе свари. Я быстро.

Он только успел сварить кофе, как Вика вышла из ванной — свежая, красивая, с чуть влажноватой кожей и пахнущая мылом. Она чмокнула его в щеку, чтобы загладить неловкость оставшуюся от предыдущих фраз и, уселась напротив, за обеденным столом, перед своей любимой чашкой из черной глины, которую Сергеев несколько секунд назад наполнил горячей, ароматной жидкостью.

— Прости за резкость, — она отхлебнула кофе и зажмурилась от удовольствия. — Я знаю, почему я на тебя запала! Сергеев, ты единственный мужик в моей жизни, который варит кофе, а не полову! Кто тебя научил?

— Да, так было дело, — сказал Сергеев, неохотно.

Честно говоря, несмотря на то, что Плотникова никогда не интересовалась женщинами из прошлой жизни Михаила, говорить ей о той, которая учила его варить кофе, вовсе и не следовало.

В другое время Вика, услышав такой ответ, сощурилась бы, без особой доброжелательности и сказала бы что-нибудь ехидно-обидное, но в настоящий момент мысли ее были заняты другим и, клевать Сергеева за скрытность, в ее планы не входило.

Она закурила, наполнив воздух экзотическим ароматом гвоздики, отхлебнула из чашки и уставилась на Михаила своими кошачьими глазами. Ему показалось, что мысли Вики где-то далеко, и, скорее всего, так и было. Когда Плотникова включала то, что сама метко окрестила «search machine», все остальное переставало существовать в реальности. Сейчас она рисовала «картинку» — Сергеев подозревал, что вовсе не для чтобы порадовать его новыми подробностями деятельности украинского политикума, сейчас проводился этот экскурс в прошлое. Просто Виктории так было проще обобщать — из разрозненных кусков информации ее мозг начал собирать вполне пристойный «паззл», а беседа служила лишь стимулятором, допингом, заточным камнем, на котором Плотникова доводила до бритвенной кондиции клинок своей логики, которым владела в совершенстве.

— Сколько у нас времени? — спросила она.

— На три чашки кофе.

— Отлично, — она пригладила бровь мизинцем и сказала, сморщив лоб. — Тебе интересно? Продолжать?

Сергеев кивнул.

— Смотри. У партии твоего школьного дружка разнообразнейшие интересы. Заводы и фабрики, гостиницы и дома отдыха, газовые и нефтяные скважины на Севере, доли в крупнейших портах, несколько своих кораблей, ходящих под оффшорными флагами. В общем, не счесть алмазов пламенных что спят в пещерах каменных… Помимо этого — существуют еще десятки малых и больших дел и делишек, каждое из которых составляет основу благосостояния партии. Легальных и полулегальных. О нелегальных я пока молчу! Так вот… То, с чем сталкивалась лично я сама! Ты же знаешь, что их группа контролирует часть энергорынка?

Михаил кивнул.

— Эксперты оценивают эту часть, как одну четвертую, но я думаю, что она больше. Пять генераций купленных в течение пары лет через оффшоры за смешные деньги. Сейчас готовят пакет на приватизацию Облэнерго, и они, через восточноевропейские компании с оффшорными владельцами, прикупят еще. На сегодня — они единственный противовес Кононенко. Не враги, обрати внимание — противовес. У них масса общих интересов и даже общий партнер — Дима Гришин. Но они участвуют в сборе средств — тут Иван Палыч с ними ничего поделать не смог. А смог бы — не сомневайся — сделал бы непременно! Это его вотчина, а они туда своим национал-демократическим рылом! А сейчас, когда на Кононенко объявлен сезон охоты, их акции должны взлететь до небес. Они попытаются съесть и его схемы, а он держал лучшее — Днепр, Запорожье. Туда никто и сунуться без Ваниного соизволения не мог — только приближенные к телу лица. А ставки там разыгрывались — мама, не горюй! Ты в курсе, что живые деньги в этой системе ходят мало?

— Вика, я, конечно, кое-что понимаю в экономике, но в сравнении с тобой — я полный профан.

— Льстишь?

— Если и льщу, то совсем чуть-чуть. Из вежливости, чтобы не впасть в самоуничижение.

— Ладно, — сказала она. — Поверь на слово — там есть три инструмента для обогащения — бартер, вексель и зачет. И это такие, родной ты мой, инструменты, что у господина Бендера, со всеми его сравнительно честными способами отъема денег, от зависти должна кровь из зубов пойти.

И она начала говорить.

То, что в Плотниковой умер классный преподаватель высшей школы, для Сергеева было очевидно уже давно. Она, когда хотела, могла объяснить затруднительный для понимания момент в две-три метких, емких фразы. Слушая ее тогда, Михаил понял, что в лице Виктории финансовая разведка потеряла, как минимум, начальника управления.

Каждый из описанных ей механизмов был основан на тщательно запланированных «дырках» в законодательстве. Скорее всего, эти «дыры» и закладывались в постановления и указы, для функционирования именно таких схем.

Фирма «Пупкин» заключала договор с генерацией о поставке невероятно нужного для нее товара. Цена на товар, указанная в договоре, превышала реальную цену в несколько раз, но это никого не смущало. И дело было не только в том, что ответственные за поставку чиновники получали от щедрых коммерсантов ощутимую дотацию к зарплате. Генерация, а это могла быть Атомная станция, Облэнерго, ТЭЦ и прочие субъекты хозяйствования, которые так или иначе принимали участие в выработке, доставке или реализации электроэнергии, не могла купить этот товар дешевле, так как не обладала для этого необходимыми денежными ресурсами. Деньги за электроэнергию ей почти не платили. В системе бродили денежные суррогаты — от примитивных, вроде зачетных писем и договоров уступки права требования, до мощных инструментов — векселей и сложных юридических схем, которые завязывали в цепочки десятки предприятий.

Но суть процесса, вне зависимости от инструментария, была такой — за поставленный товар генерация рассчитывалась электроэнергией. Электроэнергия доставалась поставщику товара во столько раз дешевле тарифа, во сколько его стоимость продажи его товара превосходила его реальную стоимость. Но электричество, даже дешёвое, это еще не деньги. От того, что сунешь пальцы в розетку — деньги в карманах не появляются. Но в промышленно развитых областях есть предприятия, которые даже за праздничные дни, потребляют этой самой электроэнергии, как все Черновцы — за год. И этим предприятиям электроэнергия нужна позарез. Но у них тоже нет денег и они готовы рассчитаться товаром — естественно, речь идет о ликвидном товаре: пластмассовые тазики никого не интересуют. Металл, химия, ферросплавы — вот киты, загарпунить которых хочет любой коммерсант. Если это залетный коммерсант, а не посланец высших сил — он предлагает свою электроэнергию со скидкой. Когда-то это была небольшая скидка, пусть пять — десять процентов. Но на миллионных долгах, возникающих за потребленную энергию ежемесячно, это давало предприятиям существенную выгоду, по сравнению с оплатой тех же долгов, но по тарифу. Для коммерсанта же, поставившего генерации товар по цене в четыре раза выше его реальной стоимости — такая скидка несущественна.

И так, фирма «Пупкин», купившая на сто тысяч гривен переключателей для высоковольтных линий для одного из подразделений облэнерго, в результате получает металлопродукцию на сумму четыреста пятьдесят тысяч гривен, которую тут же, на месте и продает за четыреста или экспортирует за рубеж по ценам рынка. Прибыль, возникающая при такой операции, топится на фирмах «однодневках» или в оффшорах, быстро и безболезненно, как Муму Герасимом — только круги по воде.

Но это бизнес для бедных и почти честных. С ним много возни — надо, все-таки, покупать товар, завозить его, чего доброго, растаможивать, и самое главное, товар стоит денег. А без денег и без товара — слабо? Для лиц «приближенных к императору» это было не слабо!

Тут Сергеев подал Вике вторую чашку кофе и мысленно рассыпался в аплодисментах. Вопрос она, действительно, изучила досконально.

Некое предприятие, в городе Кагарлык, заключает с генерацией договор на поставку электроэнергии. Генерацию нагибают, в конце-концов, неужели в этой стране кого-нибудь нельзя нагнуть с помощью кнута или пряника?

Это некое предприятие, получив электроэнергию, выписывает вексель в адрес генерации, о том, что оно, якобы, потребит за квартал электроэнергии на десять миллионов долларов и рассчитается за это не далее, как в конце текущего года, по предъявлению того самого векселя и подтверждающего обязательства.

Вексель благополучно ложится в бухгалтерию генерации, а электроэнергия, в самых разных формах, распродается желающим. Фишка в том, что вексель, которым произошел расчет — «бронзовый» и оплачивать его никто и не собирался. Есть предприятие в городе Кагарлык, есть поставленная электроэнергия на миллионы долларов, проданная добросовестным покупателям — фирмам и предприятиям, а вот денег — нет, и не будет. Стоимость этих миллионов долларов была равна стоимости бланка векселя и размеру взяток, которые надо было раздать нескольким ключевым фигурам.

— Стоп, — сказал Сергеев, — а потом? Когда год кончится? Что никто никого искать не будет?

Плотникова рассмеялась.

— Наивный ты мужик, Мишенька! Конечно, будут! Только кого? Я сама видела векселя на сумму поболе той, о которой я говорю, выписанные от лица Кагарлыкской птицефабрики! Ты представляешь себе — два сарая с инкубаторами потребили электричества, как «Криворожсталь» за год работы? Да всех курей мира можно было обогреть и зажарить этими киловаттами! И в этом курятнике тоже лежат векселя, полученные от фирмы «Тяпкин» на сумму в те же миллионы, а у «Тяпкина» купленные у торговца ценными бумагами веселя от фирмы «Ляпкин», а самого «Ляпкина» и нет давно. Еще раз объяснить? Доказать нельзя ничего! Разве, что халатность, но это еще надо захотеть сделать. А такой бизнес — бизнес сильных мира сего.

— Сидорчук?

— И он. И Титаренко. И Блинов. И еще десяток фамилий. Сотни фирм, каждая со своим лобби, крышей и схемами. Все партии. Все фракции. Кушать-то надо!

— Слава Богу! — сказал Сергеев. — Я-то думал, только Блинов у нас грабитель!

— Остальные тоже с голода не помирают, — ухмыльнулась Плотникова. — Это я так, по верхушкам. Если же лезть во внутрь — волосы станут дыбом по всему телу. «Объединенные энергосистемы», за которыми стоят вчерашний премьер и Регина Сергиенко, а она и без поддержки любому матку вывернет наизнанку. «Станк — Энерго», работающий под крышей силовиков. Государственное предприятие «Атом — Энерго», которое такое же государственное, как я — девочка, созданное специально под личные нужды одним из депутатов с мощным лобби в Раде. Это, Мишенька, называется — дерибан. И только такие «лошки», как ты — чужие на этой пьянке. А Блинов — он там свой. Он — один из тех, кто этот стол накрывает!

— Я за этот стол и не просился…

— Так и я о том же! Из всего окружения Блинова ты один, которому от нашего вельможи ничего не нужно. Вот я и задаю себе вопрос — что ему нужно от тебя?

— Допусти, на минуточку, что ему от меня ничего не надо. Просто старые дружеские отношения, память детства, сентиментальность, в конце концов.

Вика рассмеялась, откидывая голову назад.

— Ты-то сам веришь в то, что говоришь? Блинов и сантименты! Never! Этого не может быть, потому, что этого не может быть никогда! Скажи честно, Сергеев, он к тебе с какими-то предложениями подъезжал?

— С непристойными?

— Тьфу, на тебя! Чего ты юродствуешь?

— Варвара ты любопытная! Ну, поверь, не было никаких предложений! Так, туманно, он говорил, что можем горы свернуть вместе… Но, ни слова конкретно! Ты удовлетворена, госпожа следователь?

— Я не для себя спрашиваю.

— Да, я догадываюсь… Как всегда, силишься понять и разобраться.

— Угадал. Кстати, где третья чашка кофе? Обещанная?

— Уже готова.

Михаил снял джезву с огня — густая пенка шапочкой накрывала узкое горло медного сосуда.

— Но и ты скажи мне, в благодарность за кофе, как тебя заставили молчать?

Вика посмотрела на него невинными глазами. Настолько невинными, что поверить в такую невинность было просто невозможно. Особенно, если хоть немного знать хозяйку взгляда.

— Меня? Молчать? О чем ты?

Сергеев посмотрел на нее с укоризной.

— Вика, неужели я так похож на наивного?

— Миша, а причем тут наивность?

Тут уже рассмеялся Сергеев. Это действительно было забавно. Неожиданный вопрос пробил самоуверенность Плотниковой, как тяжелая арбалетная стрела пробивает кольчугу: навылет и со звоном. Растерявшаяся Плотникова — м-да, это зрелище. Интересно, как она развяжет ситуацию: лгать — глупо, говорить правду — не входит в планы. Надо помочь слабой женщине…

— Не хочешь говорить, не говори, — сказал он мягко, — я настаивать не буду. Хочешь, я расскажу тебе свою версию событий?

— Мы не опоздаем?

— Мы не опоздаем. А если опоздаем — Блинчик подождет. Он сейчас икает, бедолага. Ну, так что? Послушаешь?

— Ты, — сказала она, щурясь, — что собираешься делать? Демонстрировать свою проницательность?

— А что — не надо?

— Интересный ты тип, Сергеев. Не надо. Спрашивай.

— Ты тоже, моя милая, женщина небезынтересная. Долго занималась этим делом?

— С девяносто четвертого. Готовила серию статей и передачу для телевидения.

— Что-нибудь вышло?

— Не-а. Две статьи в урезанном виде. Ну, что-то вроде: если кто-то кое-где у нас порой…

— И все?

— И все, — сказала она, глядя на него поверх края чашки все с той же невинностью, — а что могло быть еще?

— Никто ничего тебе говорил? Ничего не обещал? Ничем не грозил? Никто не предлагал выкупить материалы?

— Ну, предлагали, — неохотно сказала она.

— Блинов?

— Ты что? — удивилась Плотникова, — Разве мы будем ручки пачкать? Этим есть кому заняться.

— Но ты уверена…

— Да, я уверена.

— Ты взяла деньги?

— Нет, я не взяла денег.

— Что ты взяла?

— Я взяла, — сказала Плотникова зло, — нормальную жизнь, отличную, хорошо оплачиваемую работу, отдельную квартиру, машину…

— Значит, ты взяла деньги.

— Нет, я взяла возможность все это заработать. Своей головой, пером, не задницей, заметь и не передком, хотя были предложения, а пером. Мне дали возможность работать, а это круче чем деньги. Кстати, почему ты не спрашиваешь об альтернативном предложении?

— Я спрашиваю. Каким оно было?

— Я люблю свою дочь, Сергеев.

— Вот даже как?

— Да, вот так. Я не брала денег, Сергеев. И не брала щенков.

— Материалы отдала?

— Конечно. Все, что было. И копии, и оригиналы.

— Зачем говоришь неправду сейчас?

— Ты и сам прекрасно знаешь, что если бы я отдала все, то с тобой бы не разговаривала. Некому было бы разговаривать.

— Не факт. Только мертвые гарантировано молчат. Вероятно, ты заранее запаслась страховкой.

— Не сомневайся, страховка превосходная. И еще — теперь я могу пастись где угодно, а если забредаю не на свою полянку, кое-кто, например наш друг Блинчик, при встрече намекает мне кого трогать не надо. Или мой главный редактор объясняет. Или просто звонят. А при случае и подбрасывают материальчик о тех, кого трогать можно и нужно. Факты — просто неубиенные. Выгодная сделка? А я-то и сделала — всего ничего! Только лишь закрыла рот, когда убедительно попросили. Ну, где осуждающий взгляд? Где презрительное похмыкивание?

— Да не будет презрительного похмыкивания, — сказал Сергеев, — и осуждающего взгляда не будет. Не уверен, что поступил бы иначе, в твоем случае, естественно. На твоем месте.

Потом подумал и добавил:

— Я и на своем месте, в общем-то, поступаю почти так же. Хороший дом, красивая жена, что еще надо человеку… Помнишь?

— Помню, — сказала Вика. — Только у тебя и жены-то нет.

— Дом есть.

— Да, дом есть.

— И ты есть.

— Ты уверен, что я есть?

— Уверен. Только не уверен, что у меня.

Она посмотрела не Сергеева, по-птичьи склонив голову набок, уже открыла рот, чтобы ответить, но передумала.

— Для всех, — сказал Михаил, — ты была и остаешься независимой журналисткой, человеком у которого нет хозяев. Для меня тоже. Считай, что ты мне ничего не говорила.

— Спасибо за сочувствие, но хозяева у меня, получается, есть.

— Я бы не назвал это сочувствием. Скорее — пониманием.

— Ох, Сергеев, что может в этом понимать человек, у которого нет хозяина?

— Я не уверен, что у меня его нет, — сказал он. — Может быть, я просто об этом еще ничего не знаю?


Температура падала так стремительно, словно где-то там, за облаками, в верхних слоях атмосферы, открылось окно, и вниз хлынул космический холод.

Когда подоспевшие Вадиковы гвардейцы выволокли их из прибрежных зарослей, одежда моментально схватилась ледяной коркой и стала колом, царапая немеющую кожу. Сводило мышцы — от ног и до лица, нос и кончики пальцев начали белеть. Повернув негнущуюся шею, Сергеев посмотрел на то место, куда пять минут назад рухнул вертолет. Даже масляных пятен было не видать на черной и блестящей, как тушь, водной глади — лопнуло несколько пузырей и из-под воды с уханьем вырвались остатки воздуха.

Река на глазах схватывалась льдом — поражала нереальность происходящего. По воде разбегались слюдяные пластинки, потом, с тихим похрустыванием, превращались в ледяное поле, ползущее от берегов к середине реки. От рассыпанных то тут, то там полыньей валил густой пар. Воздух, пронизанный неземным холодом, сгустился до плотности глицерина, трещали ветки деревьев, у земли клубился, похожий на трубочный дым, сизый туман.

— В палатки! — заорал Вадим, и в это время от холода у него лопнула нижняя губа, и по подбородку потекла густая, почти черная кровь. — Там печки — и топить, топить!

Он сообразил, что возле палаток остались часовые, и проорал то же самое в уоки-токи — до палаток надо было еще добежать.

Сергеева, Молчуна и Матвея несли через заросли, как бревна на субботнике — с той же целеустремленностью и осторожностью. Благо, ударов хлещущих по телам веток они не чувствовали из-за окоченения.

Непорядки с климатом начались в первый же год после Потопа, не только на Ничьей Земле, а на всем континенте. Ученые связывали это и с изменениями геофизических условий на огромных территориях, и с чудовищными по интенсивности выбросами химических веществ: углеводородов, фенолов, фреонов и прочих радостей с разрушенных химзаводов. Озоновый щит над местом катастрофы превратился в решето. Летом, в ясные дни, которые, слава Богу, случались не так часто, можно было запросто пойти пузырями от попадания прямых солнечных лучей. За сорокоградусной жарой, вместе с ночной тьмой, на землю падал холод, и температура июльским вечером снижалась до нуля. Шквальный ветер мог налететь средь бела дня, сокрушить вековой лес, и тут же затихнуть, превратившись в подобие прохладного бриза.

Но такого холода, буквально рухнувшего на землю, Сергеев не помнил. Будь до палаток на километр больше — все они бы замерзли в пути.

В разгромленном лагере охотников пылал двухметровый костер — тело из него вытащили, и оно дымилось в стороне, распространяя вокруг себя запах пригоревшего бифштекса, особенно хорошо ощущаемый в ледяном воздухе. В палатке растопили буржуйки — металл печек начал медленно багроветь. Весь отряд сбился в одном месте, как отара овец в загоне. Вместе было теплее. О боевом охранении никто и не подумал — металл автоматов от мороза прикипал к рукам намертво, на оружии оставались куски кожи — нескольким бойцам уже оказывали первую помощь.

Сергеев чувствовал, как их раздевают, как растирают спиртом, как льют его же в горло, слышал, как трещит раскаленный металл буржуек, но все еще не мог произнести ни слова. Потом, внезапно, словно повернули выключатель, его, завернутого в шерстяные одеяла, начало бить крупной дрожью. Настолько крупной и неудержимой, что стало трудно навести резкость — Михаил словно ослеп, только бился всем телом, как в судорогах. Рядом дрожал и трясся Молчун, за спиной подвывал пришедший в себя Матвей. Три богатыря на привале. От жара пылающих дров сосульки на волосах растаяли и по лицу, как слезы, потекла вода.

К конечностям возвратилась чувствительность и вместе с ней пришла боль. Больно было очень, но то, что болит — не отморожено.

Рядом, на набросанные на дощатый настил матрасы, опустился Вадик, с подбородком густо покрытым кровью, что делало его похожим на лопоухого графа Дракулу после плотного обеда, и, нагнувшись, заглянул Сергееву в глаза.

— Что, дружище, трясет?

Вопрос был по сути дурацким — попробуйте в таком состоянии кивнуть, или сказать что-то.

— Ну, — сообщил Вадик, — жить будете!

И это радовало.

— Ты, Сергеев, вообще, молоток! Я такого в жизни не видал. Только в кино, в детстве. Как фильм назывался — не помню, я тогда маленьким был. Но точно, как там. Равви говорил, что ты крутой, но чтоб такое!

В палатке было шумно от голосов и сравнительно тепло, даже в нескольких метрах от разогретых печей. Кто-то уже нашел ящики с продуктами и, получив разрешение, вскрыл несколько банок с тушенкой. В воздухе запахло едой, потом, порохом и кровью. Трупы из палатки выбросили, но доски пола были залиты основательно.

— Настоящий запах войны, — подумал, приходящий в себя Михаил. — Жратва, выделения и смерть.

— Спасибо.

Сергеев обернулся уже бодрее — все-таки отогрелся. Это был Подольский — лысый, синегубый и синеносый, страшный, как сама смерть.

Михаил попытался улыбнуться в ответ, но только скорчил рожу.

— Интересно, — сказал Вадик, — этот зусман — надолго? Если на день-два, то перекантуемся, не баре. А ежели на пару месяцев — тогда — все. Пиз…ц! Причем всем.

Сергеев помотал головой и промычал что-то невнятно.

— Что, Миша? — переспросил Вадик.

— Не будет, — выдавил из себя Сергеев. Получилось «нэ уде», но понять, все-таки, можно было.

— Что — не будет?

И тут Сергеева, как прорвало — подвижность разом вернулась к губам и языку.

— Долго это не будет.

— Почему?

— Мне объясняли — это как труба длиной в десять километров. Как глаз бури — знаешь, что это такое? Ни ветерка. Холодный воздух падает вниз, теплый — летит вверх. Теплообмен, только с верхними слоями атмосферы. Если тебе от этого легче — там наверху сейчас тепло и сыро. А здесь, кажется, птицы позамерзали. Я никогда о таком холоде не слышал. Я слышал о перепадах в пятнадцать градусов. Сколько там было снаружи?

— Хер его знает, — беззаботно сказал командир штурмовой группы, — ну, не меньше минус сорока, сорока пяти. У меня термометра нет. Блин, я думал — мы в землю вмерзнем. Так сколько это будет длиться?

— До первого порыва ветра.

— Ну? — удивился Вадик. — А если его не будет?

— Будет, — сказал Сергеев, — куда он денется?

— Курить будешь, — простучал зубами Подольский. — Тут ребята ящик сигарет нашли. Хорошо жили, бляди!

Табачный дым наполнил легкие и, в первый момент, подействовал на Сергеева, как стакан водки, выпитый на голодный желудок.

Сигареты были свежие, крепкие, не отдавали складской затхлостью — такие на Ничью Землю попадали редко. То, что лежало на складах с допотопных времен давно перестало пахнуть настоящим табаком, но пользовалось сумасшедшим спросом. Махра — махорка, которую выращивали на юге ЗСВ, могла свалить мамонта, не только человека. Ее Сергеев никогда не курил, он предпочитал воздерживаться от табака неделями, чем давиться этой дрянью.

Заверещала рация.

— Равви, — сказал Вадим, — тебя.

Сергеев взял уоки-токи.

— Был бы ты моим бойцом — уже б представил бы к ордену Красного Знамени, — пробасил Равви в динамике. Голос доносился почти без искажений.

— Ну, полковник, у тебя память хорошая. Кто еще помнит этот орден?

— Кому надо — те помнят. Героя Союза бы дал. Героя Украины.

— Не, горячись, Равви! Не горячись!

— Да не горячусь я! Если бы не ты — они бы моих ребят набили, как уток по осени. С двух вертушек, да с налету!

— Положим, твоих ребят так просто не набьешь, — возразил Михаил, — тут, все же, лес, а не поле. И мальчики у тебя сами кого угодно уронят.

— Ладно, — сказал Равви, — чего спорить? Все равно у меня никакой другой звезды, кроме звезды Давида нет. Если возьмешь — награжу ей! Спасибо, Миша!

— У вас холодно?

— Как в жопе у белого медведя!

— Не шути, Равви! Там, как раз, тепло!

— Да холодно, холодно! Жаровни в палатках. Вкатили полевую кухню в столовую. Обморожений нет. Лошадей прикрыли, чем могли и в палатки, с людьми вместе. Крысы, мыши, вся живность на тепло бежит. Так, что я теперь не Равви, а Ной! Слушай, Миша, а это надолго?

— Может час, может день, может минута.

— А неделя?

— Может, но маловероятно!

— Ну, тебя на хрен, с твоими вероятностями, Сергеев! Скажи по-человечески! У меня аллергия на лошадиную шерсть!

— Пока не дунет ветер, полковник.

— Шутишь? — спросил Равви с недоверием.

— Да нет, не до шуток.

— Ну, что это за хрень, — жалобно сказал Говорящая Голова, — раньше было сто египетских казней — и все, а теперь, каждый день что-то новое. Сергеев, тут на улицу поссать не выйдешь — струя замерзает, не в палатке же это делать, между бабами и лошадьми?

— Приспособишься, как-нибудь, — сказал Михаил. — Не ной, старый Ной!

Равви басовито хохотнул.

— Видишь, меня уже повысили! Ладно, держитесь, до связи. Смотри там за Мотлом! Мне он нужен!

И Равви отключился.

— И этот человек, — вздохнул Подольский, слушавший разговор, — наш старейшина. Богохульство на богохульстве. Сейчас он в хорошем настроении. Все целы. Все живы. Ты бы послушал, что он говорит, когда дела плохи…

— Догадываюсь, — сказал Сергеев. — Ты, кстати, тоже не институтка, когда тебя зацепишь.

Матвей печально кивнул и шмыгнул носом.

— Просто, я думаю, что скажет настоящий раввин, когда его пришлют сюда.

— Не бери в голову, — сказал Сергеев, чувствуя, как от тепла печей, его начинает обволакивать сон. Молчун уже клевал носом, привалившись к его плечу. — Настоящий раввин оглянется вокруг, сдвинет набекрень кипу, расправит бороду веником, и скажет:

— Это что тут у вас за фигня! Ну-ка, дайте-ка мне автомат!


Сначала вереницей пошли врачи. Разговаривать при них было неудобно — Блинчик охал, когда его осматривали, косил подбитым глазом в сторону Михаила и шепотом матерился, когда кто-то из эскулапов нажимал на больные места.

Потом, дав минут пять передышки, косяком пошли сестры — утки, уколы, анализ крови, тонометры и термометры.

Потом гоголем вошел сам главврач, за которым осторожно, и не убирая с лиц озабоченное выражение, шли заведующий отделением, лечащий врач и старшая сестра. Все четверо так преданно смотрели на Блинова, что Сергеев почувствовал себя сиротой и симулянтом. Ему, обладателю двух треснувших, одного сломанного ребра, многочисленных ушибов и легкого сотрясения мозга, было просто нечего делать рядом с Владимиром Анатольевичем, имеющим в активе два перелома, трещину и сотрясение мозга средней тяжести. Вместе с депутатским статусом и партийным билетом это делало Блинчика просто неотразимым.

Когда весь свет медицины правительственной больницы исполнил над загипсованным лидером национал-демократии все запланированные па, и, как минимум, полтора десятка фуэте и, с чувством выполненного долга, удалился, в палату заглянул невысокий, средних лет мужчина, стриженый «ежиком» и ужасно похожий на Дональда Дака.

— Владимир Анатольевич, — сказал он, улыбаясь с такой радостью, будто бы не видел Блинчика лет, этак, десять, — к вам можно?

— Заходи, Васильевич, — сказал Блинов, устало. — Что, шефа привез?

— Да, нет, — ответил улыбчивый Васильевич, заходя, — шеф будет через полчасика. Я вам еще три человека охраны привез. И, вот, зашел поздороваться. Посмотреть, значит, как вы…

— Пока жив, — произнес Блинов с трагической, но очень выверенной, интонацией. — Жене сообщили?

— Маргарита Леонидовна приедет вместе с Александром Леонидовичем и Петром Виленовичем. Вы не волнуйтесь, они знают, что вы не при смерти. Слава Богу, что все так обошлось, Владимир Анатольевич. Ребят ваших, конечно жалко.

Он повернулся к Сергееву, посмотрел на него уже без служебного выражения лица, но с явным уважением.

— Вы Анатольевича из тачки вытащили?

— Было дело, — сказал Сергеев. — Откуда знаешь?

— ГАИшники прояснили — они около забора прыгали, пока «мерс» разгорался. Вас видели, как вы шефа из салона выдираете. А потом, когда ё… — он покосился на Блинова, словно тот был институткой или барышней на выданье и материться при нем было грешно, и поправился. — Ну, когда тачка рванула, они увидели, как вы летите в обнимку и подумали, что все — конец.

— Он, Васильевич, не только меня из салона вытащил, — вмешался Блинчик, — если бы не он, гореть бы мне от первого выстрела. Он сообразил, что будут стрелять и успел скомандовать. И руль, когда Сашу убило, он перехватил. Если бы не он, меня бы с вами уже не было.

Может быть, Сергееву показалось, а, вполне возможно, и нет, но мысль о том, что Владимир Анатольевич мог покинуть этот прекрасный мир, не вызвала у Васильевича должного приступа ужаса и неконтролируемой скорби. Вполне объяснимая реакция профессионала, который служит другому хозяину, но знает правила игры. И эта сдержанность реакций внушала Михаилу уважение к гостю: быть слугой и быть слугой двух господ — разные вещи.

— Счастлив ваш Бог, Владимир Анатольевич! — он еще раз внимательно посмотрел на Сергеева, и едва заметно кивнул, как свой — своему. — Ребят я отдал в распоряжение Толику. Хорошие ребята. Потом, как ряды пополните, отдать не забудьте. На счет Саши, и Рубена с командой — мои соболезнования, еще раз.

— Спасибо тебе, Васильевич, — сказал Блинов. — И за ребят, и за заботу.

Искренне так сказал, веско — так отец-генерал говорит уцелевшим солдатам после тяжкого боя слова благодарности. Сказал, заставив одной интонацией вытянуться во фрунт Васильевича, и очередной раз поразив Сергеева неожиданностью реакций и многогранностью натуры. Блинчик был действительно, лидером, человеком, умеющим и любящим управлять — это был дар природы. Казалось, еще секунда — и склонятся знамена, взорвутся грохотом полковые барабаны, и, на легкий пиджак Васильевича, сухая, изящная рука, навесит орденскую ленту — и грянет в тысячу глоток троекратное «ура».

— Хорош, — подумал Михаил, — ох, как хорош. Вот теперь понятно, что сделало тебя, выпивоху и женолюба, величиной на политическом небосводе. Не ум, не обаяние, не внешность — вот это умение сказать то, что нужно, и так, как нужно, и в нужный момент, заставив окружающих думать и чувствовать в унисон. То, что называется новомодным словом харизма. Редкое явление во все времена, так как осмыслению и пониманию сути не подвержено.

Из коридора послышался шум, загудели несколько встревоженных мужских голосов. Приглушенный дверью до полной невнятности, стал слышен голос женский — раздраженный и резкий по тону. За стеной что-то с грохотом упало. Шум голосов перешел в разговор на сильно повышенных тонах. Васильевич, подняв брови, выпал из-под очарования Блинчиковых обертонов, и пробкой вылетел в коридор.

Дверь палаты распахнулась, пропуская Васильевича наружу, а звуки — во внутрь, и Сергеев услышал родной женский голос, посылавший кого-то к бениной матери.

— Вика, — подумал Сергеев, ласково.

— Руки убрал, на фиг! — раздалось со знакомой хрипотцой. — А не уберешь, тебе их лично Блинов и выдернет!

— Да, нельзя туда, — бубнил кто-то из бодигардов, — не положено!

— Руки убрал, я сказала! Телок в хлеву будешь за вымя тягать! Кому не положено!? Мне не положено?!

— Да, я не тягал! Не трогал я! Чего вы наезжаете!?

И с огромной радостью:

— Валерий Васильевич, ну, хоть вы объясните женщине, что сюда нельзя!

— Руки убрал! Слава Богу! Валера! Они вдвоем там?

— Доброго дня, Виктория Андроновна!

— Какая баба! — сказал Блинчик с неподдельным восторгом в слабом голосе. — За что тебе Умка, так везет? И коня, и в избу, и на охраняемый объект! Сергеев, ну, поделись, как тебе это удалось?

Вика в палату не вошла, а вбежала: встрепанная, почти без косметики, в синих джинсах и трикотажном свитерке. Похожая больше на старшекурсницу, чем на акулу пера.

Васильевич только заглянул в дверь, оценил обстановку, правильность принятого решения, и тут же ретировался.

Увидев распятого на вытяжках Блинова, и лежащего на соседней кровати в позе Тутанхамона Михаила, Плотникова нащупала стул, стоящий у стены, и уселась на него, чуть сгорбившись, опустив сумку между широко расставленных коленей.

Взгляд у нее был не самый дружелюбный.

— Сукин ты сын, — сказала она устало. — Негодный сукин сын!

Было неясно, к кому, собственно, она обращается — мужчины переглянулись.

— Весь Киев гудит — на Бориспольском перестрелка. Куча погибших. Кто говорит — пять человек, кто говорит — десять. Но все говорят, что живых нет.

Она подняла глаза на Блинчика.

— На тебя все газетчики уже некролог готовят.

— А ты, — сказала Вика Сергееву, — ты, позвонить мог? Ты что — не понимаешь — я думала, что тебя уже нет!? Почему? Почему тебе и в голову не пришло позвонить?

— Вика, — произнес Сергеев, примирительно, — да как бы я тебе позвонил? Я полчаса назад еще был без сознания!

— Виктория, — вмешался Блинов, — Умка правду говорит! Я понимаю, что ты волновалась. Тебе от Сидорчука позвонили? Ты, вообще, откуда знаешь, что мы здесь?

Плотникова посмотрела на него, как на предмет обстановки и опять перевела взгляд на Михаила.

— Ты хоть цел?

— Относительно. Могло быть хуже.

— Да, цел он, цел, — опять встрял в разговор Блинов со своим страдающим голосом, — успокойся.

Но на него не обратили внимания.

— Я думала, что ты погиб.

Она встала, и, подойдя к его кровати, склонилась над Сергеевым так, что ее челка почти касалась его лица.

— Я живой, — сказал Сергеев.

— Я вижу. Я испугалась. Я испугалась, что ты ушел не попрощавшись.

— Я не хотел тебя будить.

— Глупый, я не то имела в виду.

Она прикоснулась губами к его лбу. Дыхание было теплым, словно дуновение летнего ветра.

— Мог бы выйти, вышел бы, — проворчал Блинчик со своей кровати и грозно загремел растяжками. — Устроили тут нежности! Я вам что — статуя Командора?

— Если честно, — сказала Плотникова, не поворачивая головы, — ты сейчас больше похож на гипсовую статую девушки с веслом, из парка культуры и отдыха.

Блинов засмеялся и зашипел от боли одновременно.

— Это по твоим делам? — спросила Вика тихо, почти на ухо Сергееву. — Или по его?

— Не по моим, — ответил Сергеев так же тихо.

Вика еле заметно кивнула.

— Откуда ты узнала, что мы здесь? — переспросил Блинов. — Слушай, Плотникова, я же не из праздного интереса спрашиваю! Если ты узнала — много кто еще может узнать.

— Мне сказал Сидорчук, когда я его за хобот ухватила. Сергеева он не знает, но сказал, что привезли в Феофанию тебя и твоего друга из МЧС. Видать, врачи удостоверение Мишино видели. А, вообще, чтобы у тебя, Владимир Анатольевич, не было иллюзий — под воротами дежурят группы с пяти телевизионных каналов и человек двадцать газетчиков. Так что, о том, что ты здесь, не знают только те, кто о тебе никогда не слышал. Даже о Сергееве уже заговорили коллеги — моего друга генерала Косоротова пытались расспросить по телефону. Кто знал, что с тобой, Володенька, именно Сергеев в аэропорту был — с того и спрашивай. Или с докторов местных. Или с сестриц. С тех, кто документы видел.

— Хреново, — сказал Блинов серьезно, глядя на Сергеева. — Я-то думал, что о нас почти никто не знает. Маловато будет подарка Валериного. Три человека — это хорошо, но мало. Сколько там моих, интересно?

— Знаешь, Блинчик, — сказал Сергеев, — не суетись. Днем тебе ничего не грозит, а к вечеру — ты и роту здесь расположить можешь. Только учти — когда надо было и президентов валили. Вся эта буза с охраной — для того, чтобы тебя, не дай Бог, хулиганы не обидели.

— Слушай, Умка, — разозлился Блинов, — оставил бы ты свой казенный юмор! Фельдфебельский! Остряк нашелся. Мало мне того, что лежу весь в гипсе, болит все, а тут уже и ты голову клюешь! Сам знаю, что если захотят шлепнуть — шлепнут, так что — мне самому застрелиться, не дожидаясь? Так, что ли?

— Спокойней, — Вика встала, подошла к окну, — Вы хоть можете мне объяснить, что произошло утром? Что там были за бои местного значения?

— Его спрашивай, — сказал Сергеев, указывая на Владимира Анатольевича, — кто, что и зачем. Я понятия не имею!

— Интереснее всего, дамы и господа, — сказал Блинчик серьезно, — что я при всем желании сказать кто и зачем не смогу. Не потому, что не хочу — потому, что не знаю!

— Просто здорово, Володенька, — язвительно улыбнулась Плотникова. — А позволь полюбопытствовать — не знаешь, потому, что не за что? Или потому, что список такой, что и не знаешь на чем остановиться? Разное незнание получается!

— Умная она у тебя, — сказал Блинчик Сергееву, — такая умная, что сам не пойму, как до сих пор с таким счастьем и на свободе! Догадайся, звезда украинской журналистики! Я честно говорю — не знаю. Я же не сказал — не за что.

— Значит, — сказала Плотникова, — пока ты не поймешь, за что вас хотели убить ты смертник. Нельзя предупредить удар, не зная откуда его будут наносить. Плохо то, что врагов у тебя, как мух в сортире, а ты тут лежать будешь — весь из себя неподвижный и беззащитный, как монашка в ночном клубе.

— Сюда не войдут, — быстро сказал Блинов, — хрена им.

И посмотрел на Сергеева, явно ища поддержки.

И Сергеев с удовольствием бы ее оказал, но опыт говорил ему, что Вика совершенно права.

— Силой не войдут, Володя, — ответил он, — тут действительно шансы минимальны. Остаются — еда, уколы, процедуры и прочие больничные радости. Нянечки, сестрички, врачи, санитарки. Граната в окно — тоже остается. Есть разные способы. Можно и не входить.

— Седьмой этаж, — сказала Плотникова.

— Гранатомет, — возразил Михаил.

— Спасибо, — простонал Блинчик, — успокоил. Внушил уверенность в завтрашнем дне. Что теперь делать? Лежать и ждать?

— Вывозить тебя отсюда нужно.

— Не дадут, — Вика посмотрела на Сергеева и покачала головой. — Никак не дадут. И незаметно это не сделаешь. Тем более — он ранен, ему уход нужен.

— Предположим, — протянул Михаил, — это не проблема. Уход организовать можно. Разве это ранения — так, ерунда, пара переломов.

— Для того чтобы ты начал мне сочувствовать, — сказал Блинчик, — мне должно было оторвать задницу. Или полголовы. Меньшее тебя не растрогает.

— Прежде всего, надо понять — кто за всем этим стоит, — повторила Вика. — Если мы этого не сделаем, все остальное становится бессмысленным.

— Вариантов слишком много, — Сергеев попытался приподняться на подушках, но ничего из этого не получилось. Он только зашипел от боли, как обозленный кот, и вынужден был обратиться за помощью. — Вика помоги, сам не сяду!

Плотникова приподняла подушки, чуть изменила угол наклона кровати, и Сергеев смог видеть палату, не выкручивая себе шею. Сама процедура перекладывания была Сергееву по вкусу — Вика делала все очень нежно, явно опасаясь сделать ему больно, но, несмотря на это, ребра заныли с новой силой.

— Пока я здесь, — продолжил Михаил, стараясь успокоить явно разнервничавшегося Блинова. — есть шанс, что активных действий проводить не будут.

— Ага. Два раза. Сильно на тебя смотрели, когда стреляли утром?

— Да, — сказала Вика, — тут господин Блинов прав, как никогда. И если утром твое присутствие на результат повлияло и значительно, то симпатии к тебе, со стороны нападавших, явно не добавило.

— Что, вообще, известно, кроме слухов? — спросил Сергеев.

— Кроме слухов? Так, ничего. Утечка есть, конечно, но она не моя, могу только облизнуться. Прокуратура, СБУ, твоя собственная безопасность, Володя, «шестерка» — все там. Звонил Митя, говорит — звезд на погонах, как на крымском небе южной ночью — не счесть, да и не надо — помощи от них, все равно, никакой, только ходят туда-сюда, перед камерами себя демонстрируют.

— Там я одного, гм, стрелка, — проговорил Сергеев осторожно, — зацепил чуток. Ты не могла бы Митю попросить…

— Кто ему что скажет? — сказал Блинов. — Викуля, ты лучше попроси у кого-нибудь из ребят мобилку! Я за пять минут узнаю все, что этим мудакам известно! Утечка, утечка… Надо будет — приедут и доложат.

— Погоди, Блинчик! Надо понять, считают ли кого-то из нас мертвым!

— То, что вы живы — знает каждый сержант. ГАИшники расстарались. То, что вы в Феофании — долго выяснять нечего! Куда вас еще могли повезти? Понятно, что не в детскую стоматологическую. Держи мою трубку, Владимир Анатольевич, скрываться нечего.

— Легче сказать — держи, — произнес Блинчик задумчиво. — Как? Одна рука в гипсе, вторая под капельницей. Прям анекдот: красавица, а чем я, по-твоему, номер набираю?

— Диктуй, — сказала Плотникова, развеселившись, — всех проблем-то!

Блинчик продиктовал номер, и Вика поднесла мобильный к его уху.


Если не знать, что дебаркадер стоит именно здесь, то можно было пройти в двадцати метрах от него — и ничего не заметить. Как его забросило настолько далеко от реки, и при этом не размолотило на мелкие части, было загадкой. Сложно представить, как могли остаться в целости и сохранности внутренние перегородки и большая часть обстановки, но факт оставался фактом: заплетенный плющом и диким хмелем до полной неузнаваемости, на границе леса и поля стоял огромный дебаркадер. По прихоти судьбы эту махину пронесло неизвестно сколько километров, между зданиями, столбами, деревьями или, может быть, над ними, чтобы ласково, словно материнской рукой, опустить на это забытое богом место, чуть примяв дно при падении.

Когда-то он служил плавучим домом для кого-то из новых украинцев — была такая мода — и отделывали его с византийской роскошью, превратив утилитарное сооружение в превосходный образчик того, что могут сделать деньги из подобия баржи. В нем было все, что нужно для приятного времяпровождения: несколько спален, мебель в которых только слегка сдвинулась за время перемещения, кухни, гостиную, туалетные комнаты, сауну и функционирующий по сию пору камин. Сохранились стеклянные вещи, картины подпортило сыростью, но то, что изображено на них оставалось вполне различимым. Осталось целым даже кое-что из электроники, но толку от нее, естественно, не было — только приемник на батарейках года три прослужил Михаилу верой и правдой, пока не утонул при очередной переправе.

О дебаркадере мало кто знал — Сергеев натолкнулся на него случайно, почти пять лет назад. Места эти из-за повышенного фона радиации, были не слишком популярны, хотя настоящий кошмар — счетчик Гейгера там трещал не умолкая — начинался только в тридцати километрах отсюда. Здесь, правда, хватало другого, но радиация калечила и убивала быстрее, посему и боялись ее больше, хоть, может быть, оно того и не стоило.

Косвенным доказательством того, что в этом районе начались мутации, по крайней мере у растений, был необычайно бурный рост всего, что растет из земли. Сергеев помнил подсолнухи головкой размером с хороший таз, кукурузу со стеблями толщиной в руку взрослого мужчины и чудовищного размера кочанами, арбузы и дыни весом по тридцать килограмм с фиолетовой и сиренево-желтой мякотью, пахнущей горячим шлаком. И дебаркадер был заплетен снизу до верху непроходимой стеной зеленых мутантов, словно паутиной.

Сейчас, когда с ползучих растений облетела листва, и густой лес, на который опирался дебаркадер одним из бортов, тоже стоял голый — плавучий дом можно было увидеть от поворота дороги, метров этак с четырехсот — огромная бесформенная масса на фоне стволов, закутанная, как вуалью, высохшими стеблями вьющихся растений.

Сергеев посмотрел на часы. Опоздание было солидным. Более чем на пятьдесят шесть часов, мягко говоря, не джентльменское опоздание. Если Али-Баба дождался — это счастье. Сам Сергеев при таких обстоятельствах столько бы ждать не стал.

Вадик с группой сопровождения довел их с Молчуном до развалин поселка, до его северной границы — там они распрощались.

От разрушенной стихией и временем грузовой железнодорожной станции, надо было забирать вправо, по щербатой ленте бетонки, из которой иглами торчали прутья ржавой арматуры. Сразу за мешаниной изогнутых рельсов и ферм водонапорной башни, из небольшого, похожего на курган, холма, торчал тендер и половина корпуса древнего паровоза. Когда-то он стоял неподалеку на постаменте, как памятник — отреставрированный, с бело-красными колесами и красной звездой на выпуклом лбу, а сейчас угрюмо спрятал голову в землю — словно фрагмент с картины Сальвадора Дали. Совершенно сюрреалистичный, дважды брошенный на произвол судьбы осколок прошлого.

Дальше дорога была без сюрпризов — полтора часа условно быстрой ходьбы до нужного места, как по бульвару. Благо, Равви укомплектовал их, как надо: теплой одеждой, обувью, едой и питьем. Даже литр спирта плескался во фляге.

Мороз в этих местах был терпимым, градусов шесть — семь, только начавшийся снег слегка портил им настроение — следы на пока еще тонком белом покрове четко, как на схеме, рисовали траекторию их движения. Но, посмотрев на низкое, серо-стальное небо, Михаил перестал волноваться — снег падал все сильнее, превратившись из мелкой крупы в пушистые крупные хлопья, и темные отпечатки их ботинок исчезали уже через несколько минут. Еще пара часов и лес будет завален толстым мягким ковром, скроются из виду дороги, лягут на ветви деревьев, пригибая их к земле, снежные шапки и звуки будут тонуть в белой пене. В ней же канут и следы.

— Нужно идти в город, — подумал Сергеев, еще раз оглядывая в бинокль темную тушу дебаркадера. — Потом оставлю Молчуна зимовать — и в Москву, делать все заново. Искать Али-Бабу, ждать решения по образцам и, если оно будет положительным, а другим оно быть не может, договариваться о плате и схеме вывоза с «Вампирами». Но плату с Али-Бабы надо взять вперед: знаю я этих восточных людей!

Молчун слегка тронул его за плечо и показал глазами чуть левее того места, куда смотрел Михаил. Из-под снега была видна разорванная красная пластиковая упаковка. Ну, и глаз у парня, просто Зоркий Сокол! Люди здесь были. Али-Баба приходил на свидание. Но, похоже, если снегопад ещё не засыпал следы, что никто не выходил из дебаркадера и не входил в него последние несколько часов.

— Пошли, — сказал Сергеев Молчуну и они, выбравшись из своего укрытия, состоявшего из поваленных телеграфных столбов, двинулись напрямик к цели своего путешествия.

Внутри дебаркадера было значительно теплее. Не Ташкент, конечно, но градуса на два выше ноля.

В бывшей гостиной олигарха, в черном зеве камина, пушилась перегоревшая в белое зола — тут жгли дрова для обогрева, но с того момента прошло уже более суток.

Повсюду — и в спальнях, и в бывшей ванной комнате, и в кабинете, были видны следы пребывания людей. Трое. Были здесь долго. Более суток, так точно — это Сергеев определил по пустым консервным банкам, оберткам от субпродуктов, кофейным пакетикам и израсходованным баллонам для газовой мини-горелки. Люди бывалые, кроме того, который бросил упаковку от шоколадки снаружи, возле входа. И то, вполне вероятно, что сделано это было с умыслом — мол, смотрите, были мы здесь, были…

Исходя из этой логики, можно было и записку поискать. Вполне мог оставить записку Али-Баба — зря, что ли топал сюда почти сотню километров и сидел в ожидании пару суток. Он со злости и растяжку мог оставить, не только записку. Хоть и понимал, наверное, что могут быть у Михаила проблемы — не мальчик уже.

И записка все-таки нашлась. Хитрый восточный человек Али-Баба оставил ее там, где случайный посторонний ее искать бы не стал — на обратной стороне дверцы алюминиевого ящика под умывальником — в бывшей роскошной ванной канувшего в небытие олигарха.

В ней все еще пахло мочой — дыру в мраморном полу, оставшуюся после разбитого давным-давно унитаза, гости использовали как туалет. Осуждать их за это свинство Сергеев не стал — тоже мне, удовольствие, ночью выходить оправиться на свежий воздух. Для людей непривычных за каждым кустом может мерещиться такое… И, что интересно, может и не померещиться. Плавали, знаем. Вышел, значит, зайчик в лес пописать, встретил волка — заодно и покакал…

На дверце умывальника маркером было написано на английском: «До 14-го, там, где мы виделись. В то же время».

— Ничего ж себе, — подумал Михаил, — назначил свидание. Семьдесят километров к северу. У них там точка эвакуации, как пить дать! Времени, правда, двое суток, но пешком, по такой погоде — просто не реально! По реке? Какая река — лед стал! Эх, жаль, вертолетов нет теперь!

Молчун присел рядом с ним на корточки и посмотрел вопросительно.

— Не успеть, — сказал Сергеев грустно. — Тут написано, где нас ждут, но толку никакого. Семьдесят с лишком километров — отсюда до Днепропетровска. Не дойдем. Времени мало.

Молчун, видимо, прикинул что-то в уме и кивнул головой.

— В старое время — машиной, мы бы с тобой минут за сорок добрались. За час — от силы.

Сергеев даже вставать перестал, от мысли, которая его посетила. Стоп! Он потер больное колено и осторожно распрямился.

Собственно говоря — почему нет. Если какие-то отморозки болтаются по лесам и весям на БМП, так что — нам, порядочным людям, ногами шлепать?

Тут до военных складов — рукой подать. Там и мотоцикл наблюдался, и бензинчик есть! Тут его много и не надо. И, главное — все это охраняется ребятами Равви. После вчерашних событий у полковника можно и танк попросить — он даст, жаль, только танка у него нет. Много чего есть, а вот танка нет, и с аккумуляторами проблемы.

Ну, ничего, мотоциклу аккумулятор ни к чему, а то, что скользко — так это ерунда. И не по такой погоде ездили. Шумно, правда, и в каком состоянии трасса неизвестно, но тащить то, что лежит в рюкзаке через границу, ох, как не хочется, лучше уж с мотоциклетным треском и по гололеду!

В прошлый свой приезд в Москву Сергеев три раза попал под облавы: два раза под милициантов, а один раз, на Охотном Ряду, угодил под Черную Сотню — те чуть наизнанку не вывернули, даже конец проверяли — обрезан или нет. Искали мусульман и евреев: мусульман после чеченского теракта в Большом, а евреев — по привычке, и еще потому, что власть на это смотрит положительно, особенно после большой войны с олигархами, которую власть, конечно, выиграла, но не без труда.

Олигархи, в большинстве своем, сели, кто не сел — попал в изгнание, а, самые упорные, глупые и невезучие, решили пободаться с государством и легли на два метра под землю.

Самые дальновидные отдали все, до чего власть могла дотянуться, а то, до чего не могла — оставили себе на черный день, и стали служить возрожденному российскому самодержавию так рьяно, как не служили ни при коммунистах, ни при демократах, ни при либерал-демократах.

Собственно говоря, именно короткий приход к власти в стране либерал-демократов и реанимировал монархию, гальванизировал идею, как удар тока отрезанную лягушачью ногу. Страна, заболтанная до смерти господином Жировым, на тот момент стремительно катилась в кровавую баню гражданских столкновений, голода и окончательного развала.

Почти двадцать лет войны в Чечне, ежедневные теракты по всей России, постоянные свары разных политических сил — все показалось сущей ерундой, когда над некогда великой Державой, нависла угроза народных волнений и военной хунты. Когда на улицы вышли испуганные инфляцией и ростом цен российские граждане. Когда стало понятно, что не будет каждой женщине по мужчине, а каждому мужчине по бутылке водки, а будет голодный бунт, бессмысленный и беспощадный, как все предшествующие бунты — потому, что в стране бардак, во главе которого гордо вышагивает, рубая воздух рукой, брезгливо выпятив мясистые губы, умный шут и беспутный политик господин Жиров — новый, всенародно избранный Президент.

И тогда, внезапно прозревшие с большого перепуга, народные массы вспомнили об Александре Александровиче Крутове, правившем ими много-много лет практически недрогнувшей рукой — три полных срока и еще один год, будучи и. о… Вспомнили, сравнили и содрогнулись. Хоть и крут был Крутов, и к бедным, и к богатым, но помнили ему в основном «раскулаченных» богатых, может быть потому, что быть бедным плохо при любой власти, а быть богатым и независимым было особенно плохо при Крутове. Да, фальсифицировал! Да, менял под себя законы и Конституцию! Да, сажал направо и налево, бездарно просрал несколько военных компаний в Чечне, залил кровью Грузию, но ведь был справедлив! И пусть зарплата при нем не росла, но за державу гордость была, и мировые цены на нефть взлетали, как испуганные птицы, создавая фундамент будущего народного благосостояния и настоящей любви к Президенту.

Сопоставив видимые величины, народ разом простил Александру Александровичу все — министров ФСБэшников, цензуру, тлеющую в российском подбрюшье войну, политические просчеты, экономические ошибки и все невыполненные за четыре срока обещания. А, простив — призвал на царствие: на веки вечные. Александр Александрович, несмотря на достаточно преклонные года, ломаться не стал и долго упрашивать себя не заставлял — взял предложенное.

Господин Жиров и группа особо приближенных к нему лиц, была казнена на Лобном месте, перед бронзовыми ликами Минина и Пожарского, при большом стечении празднично настроенного народа, представителей прессы и зарубежных гостей, с помпой, но без лишней жестокости — прямо в день восшествия на престол Александра Четвертого, Александра Александровича Крутова — основателя новой российской династии. Несмотря на громкие протесты возмущенных произволом прямых наследников Романовых, нового российского монарха почти сразу признал весь цивилизованный мир — чему очень способствовали действующие газонефтепроводы и большой ядерный потенциал.

Для простых россиян, пожалуй, ничего не изменилось. Словно время отмотали на два года назад — на рекламных щитах снова появились изображения всенародно избранного президента, ставшего именоваться Самодержцем вся Руси, Его Императорским Величеством, Государем Александром Четвертым.

Зато наводить порядок на просторах возрожденной Империи стало не в пример легче — монархия, конечно, не чужда демократии, но и церемониться особо не привыкла, даром, что конституционная.

Сергеев даже не подозревал, что в России осталось так много монархистов — после переворота, хотя и переворота-то, по сути, не было никакого: ни одна, даже самая банальная пьянка, не обходилась без тоста «за Великую Россию и Государя Императора». И пили с душой, надо сказать, опрокидывали стопки всей страной, в едином порыве, кроме совсем узенькой прослойки интеллигенции, которая к любой власти была в оппозиции, да и пить, как подобает, не умела никогда.

Александр Александрович с ролью самодержца свыкся быстро — чего уж тут привыкать, все как было. Подтянул свои старые кадры, запретил несколько партий, (но не коммунистов, оставив их на тех же «вечно вторых» позициях), реорганизовал Думу, переименовал огромное количество учреждений и смирил свой реформаторский раж. Система функционировала, народ трудился, как мог, управленцы — управляли, монарх и его двор — правили и наслаждались жизнью, но скромно, в пределах бюджета выделенного Александром Александровичем на нужды самому себе. На фоне вернувшегося спокойствия, стали возможны неконкретные обещания лучшей жизни в будущем — что обнадеживало и внушало уверенность в завтрашнем дне.

Решение об изоляции, решение об охране нефте и газопроводов российскими вооруженными силами, решение о приеме восточных областей в Федерацию принимались Крутовым в его бытность Президентом. С его приходом в новом качестве принципиально ничего не изменилось. Разве что из «столыпинских» вагонов, заходивших под охраной мотопехоты на Ничью Землю, все чаще и чаще выгружали сотни людей. А потом вагоны уходили обратно, за стены колючей проволоки, за массивные ворота пропускных пунктов, оставляя ссыльных на произвол судьбы. Дешево и сердито получалось у Александра Четвертого — прямая экономия для бюджета.

Разные, ох, разные люди попадали в ЗСВ с этими эшелонами. Были тут и уголовники, и маньяки, были авантюристы и мошенники, но все больше и больше становилось среди невольных гостей других: врагов общества, врагов политических.

Расстреливать их было как-то не гуманно, а вот избавиться, чтоб не чирикали — можно. И избавлялись, не мудрствуя лукаво: всего и делов-то — поймать, загрузить в вагон и перевезти через границу. А что будет со ссыльным здесь, где и опытные люди, живущие на Ничьей Земле с первых дней Потопа, бывает, гибнут в секунду и ни за грош — это уже его личное дело. Нечего было даром языком болтать, когда все остальные — довольны и счастливы, кроме террористов, разумеется. А с ними, как известно, разговор короткий.

И со стороны Конфедерации, от гетмана Романа Стецкива и незабвенного сергеевского коллеги Богдана Ващука — Богдасика успешно возглавляющего гетманскую службу Беспеки, в ЗСВ тоже поступали новые жители.

Причины были те же, и метод похожий — только тут ссыльных везли грузовиками. Была бы власть, а недовольные — всегда найдутся. И место для их содержания — тоже. Тем более, что Правительство Конфедерации было далеко небезгрешным и своей невероятной русофобией могло заставить даже потомственного запорожского казака, звереющего при слове «москаль», заговорить с приволжским оканьем на клятой мове.

Естественно, будут недовольные, когда русский язык объявлен вне закона, когда наличие в доме книг на языке захватчика приравнивается к политической неблагонадежности, когда неприятие чужой культуры ценится больше, чем знание своей собственной. Даже поляки, курировавшие от Европейского Союза Конфедерацию, несмотря на свою историческую неприязнь к России, недоуменно качали головами.

В этой взаимной неприязни было нечто патологическое — словно в отношениях мужа и жены, проживших вместе долгие годы и знающих друг друга в тонкостях, которые вдруг оказались в состоянии развода. Причем не просто развода, а развода грязного — с выворачиванием несвежего белья, интимных подробностей и колоссальным желанием сделать друг другу как можно больнее любым способом.

И причина развода давным давно забыта, и вышеупомянутые интимные подробности, выложенные на всеобщее обозрение, свидетельствуют о не угасшем интересе друг к другу — ан-нет! Пути назад не будет — все мосты сожжены и единственная цель встреч теперь — поддержать в душе костер ненависти, не дать ему превратиться в угли.

Так не жалеть друг друга могут только очень близкие люди.

У приехавшего, в первый раз после Потопа, в Москву Сергеева с собой были: почти «правый» паспорт Восточной республики, пара телефонов, в правильность которых верилось с трудом, адрес кафе на Сретенке, где когда-то был «почтовый ящик» для работников конторы. И, естественно, адрес жены покойного деда, той самой блондинки с глазами навыкате — последней, как оказалось, любви бывшего лже — строителя с генеральскими погонами. Проживала сия светская львица в квартире, знакомой Сергееву с детства, но изуродованной до неузнаваемости произведенным ремонтом, превратившим строгое пристанище разведчика, пахнущее старыми книгами, трубочным табаком и сандаловым деревом, в подобие дорогого домика для ручных бенгальских хомячков. Только колеса для бега не хватало.

Российские деньги у Михаила были. В метро, хоть это было быстрее и удобнее, он решил не спускаться, чтобы не нарваться на патрули. Такси продвигалось по Садовому кольцу со скоростью черепахи. С раннего утра и до поздней ночи Садовое было одной сплошной пробкой, чадящей, стонущей клаксонами, бесконечно усталой от собственного существования. Путь до проспекта Мира занял больше полутора часов. Такси ушло в боковые улочки, загрохотало подвеской по разбитому за зиму асфальту вдоль трамвайных путей — водитель, пожилой уже мужчина, заматерился в полголоса, упоминая недобро дороги, дураков ремонтников и их родителей женского рода.

Дом сталинской постройки, где располагалась дедова квартира, прятался за старым сквером — запущенным, не по-настоящему, а продуманно, декоративно. Квартиры в нем были не те, что раньше — теперь, после полной реконструкции, на каждом этаже была только одна дверь, за которой находились настоящие хоромы. И сами подъезды, пахнущие чистотой и мрамором, были совсем не такими, какими их помнил Сергеев.

Но в подъезд, к «бабушке», Михаил попал далеко не сразу — территория бывшего генеральского дома хорошо охранялась молодцеватыми ребятишками в пятнистой форме без знаков различия. Сергеева ненавязчиво попросили представиться, проверили паспорт, спросили к кому он и тут же позвонили по телефону. Разговор Михаил не слышал — охранник предусмотрительно вышел в соседнюю комнату.

— Вас не ждут, — сказал он, вернувшись, и посмотрел настороженно, оценивая Сергеева на случай возможного непонимания.

— Естественно, — ответил Сергеев, — Елена Александровна не слышала обо мне никогда. Я всего-навсего знакомый ее внука, он просил зайти, беспокоится о бабушке.

— Внук? — переспросил охранник с недоверием. — У Елены Александровны? Вы ничего не напутали? Я здесь уже два года работаю, сразу после ремонта и до этого не заборы красил, слушать умею. У нее и детей-то не было никогда. Да и возраст… Могу ли я еще раз глянуть ваши документы?

Сергеев молча протянул паспорт. При виде изображенной на обложке «вилки в жопе» охранник невольно улыбнулся.

— Вы ее мужа не помните? И помнить не можете, его уже много лет, как нет. Александр Трофимович Рысин, генерал — лейтенант. Это его внук, — пояснил он. — Вы скажите, что я от Миши Сергеева, внука Александра Трофимовича.

— Что ж ты, Петр Константинович, — спросил охранник, еще раз заглядывая в красную книжечку поддельного паспорта, — сразу не объяснил кто и откуда? Сиди, жди, я еще раз звякну.

— Кто ж знал, что тут, как на военном заводе? — развел руками Сергеев. — Не зайти, не выйти. В новых домах — я понимаю, а этому — сто лет в обед.

— Так тут же все жильцы новые. Твоего друга бабушка, — охранник ехидно улыбнулся, — да еще один генерал ФСБшный — и все, от прежних жильцов никого и не осталось. Тут теперь модный район, квартиры, знаешь, сколько стоят?

Он исчез в соседней комнате, держа в руках радиотрубку, и через минуту вновь возник на пороге, улыбаясь уже более дружелюбно.

— Не соврал. Помнит друга твоего. Это надо же, а? Я думал — ей лет 40, не более…

— Ну, чуток ты ошибся, брат! — сказал Сергеев. — Лет на двадцать — двадцать пять.

Охранник присвистнул и протянул паспорт обратно.

— Вот, черт! Что медицина-то делает? Ладно, проходи. Третий подъезд, третий этаж.

— Спасибо, — поблагодарил его Михаил, и прошел через вертушку на территорию жилого комплекса.

Елена Александровна Рысина открыла ему дверь сама, предварительно, как он догадывался, хорошо рассмотрев через дверные телекамеры.

На лице ее (а охранник не соврал, выглядела она на сорок с небольшим, не более) не было ни удивления, ни радости. Особого любопытства тоже не было — пришел, так пришел.

За прошедшие с их последней встречи годы, госпожа Рысина, конечно, изменилась, но не до неузнаваемости. Раздалась в талии до ширины плеч, отчего стала похожа на массивную вазу чешского хрусталя. Веки стали тяжелее, а на гладкой коже хорошо отшлифованных щек, особенно четко выделялись две глубокие вертикальные складки, идущие вниз, от крыльев носа.

Глаза изменились мало — такие же бледно-голубые, навыкате, только глупыми они не казались — смотрела госпожа-генеральша на внука спокойно, без симпатий, с изрядной толикой недоверия, и, заранее прописанной на лице и во взгляде, усталостью от предстоящей беседы — так смотрит мудрый чекист на разоблаченного врага народа.

— Я так и думала, что это ты, — сказала Елена Александровна. — Проходи, Миша, что в дверях стоять?

Скорее всего, он был для «бабушки» ранним гостем. Несмотря на то, что время давно миновало полдень, госпожа Рысина была в шелковом халатике, обнимавшем массивные, как кадка для фикуса, телеса, в расшитых тапочках на слегка подагрических ногах и без украшений. Только прическа у нее была безукоризненной — Сергеев догадался, что на родственнице надет парик.

Квартира была перестроена напрочь — казалось, на месте не осталось ни одной стены. Сразу за прихожей, вместо коридора с бесконечно длинными книжными полками, которые Сергеев так хорошо помнил, ему открылась огромная гостиная, с модерновой красной кожаной мебелью, огромным телевизором и белыми меховыми коврами сложной формы, лежащими на наборном паркете ручной работы.

Представить себе такую комнату в квартире у деда Сергеев не мог, даже напрягая воображение. Не получалось. Дед физически не мог бы существовать в такой обстановке. Впрочем, если все это делалось на его деньги (Михаил, почему-то, думал, что это именно так), то многого о деде он не знал. Квартира, обстановка и, скорее всего, образ жизни Елены Александровны, говорили о том, что генерал — лейтенант Рысин был богатым человеком. А такого, о жившем на одну зарплату военном, не скажешь. Но какое это теперь имело значение? О мертвых или хорошо, или никак.

Вообще, отношение к деду у Сергеева было сложным. Как можно относиться к человеку, который одним махом решил твою судьбу, вовсе с тобой не советуясь? И ведь было тогда Сергееву не пять или десять лет, и был он личностью, а не бессловесным истуканом, которого можно переставлять из угла в угол без какого-нибудь вреда для него. Но дед, хорошо это или плохо, решил все сам и этим определил дальнейший ход жизни Михаила — с того далекого дня и по сегоднешний момент. Сергеев был уверен, что побуждения у Александра Трофимовича были самые лучшие. Внук оказался обут, одет, присмотрен, избавлен от вредных влияний, обучен иностранным языкам и массе разных полезных вещей, которым ни в одном ВУЗе не научишься. И все это без активного участия со стороны родного деда — всего лишь по протекции.

— Садитесь, Миша, — сказала Елена Александровна. — Что будете пить? Чай, кофе? Или предпочитаете что-нибудь покрепче? Могу предложить вино, водку, виски, текилу? Выбирайте. Прислуга придет к двум, так что обед я вам предложу позднее. Ну?

Блеклые глаза из-под щипаных в ниточку бровей смотрели изучающее.

— Только не говорите мне, что днем вы не пьете, не поверю.

— Ну, почему? Пью, наверное, — сказал Сергеев, и улыбнулся — редко получается. Работа такая. Виски я, пожалуй, выпью.

— Со льдом?

— Нет, что вы — чуть-чуть воды. Но льда не надо.

— Ваш дедушка, светлая ему память, любил виски неразбавленным, — сказала Елена Александровна, колдуя над сервировочным столиком. — Считал баловством разбавлять.

— Я, знаете ли, по этому поводу, наверное, не в деда.

— Да, ради Бога! Просто к слову пришлось.

Она поставила перед ним толстостенный стакан и тяжело уселась в кресло напротив, прикрыв полой халата полные, бледные колени.

— Вы сейчас где, Миша? Я слышала что-то про Киев?

— Да, я там жил.

— Ужасная трагедия! Просто кошмар! У меня там было столько знакомых! И одноклассница жила в Черкассах! Послушайте, Миша, так вы были в Киеве во время… Ну, этого… Того, что случилось? Да?

— Мне повезло, — сказал Сергеев сухо, — я был в отъезде. Там, знаете ли, мало кто выжил.

— Я читала, что на правом берегу многие остались в живых.

— Ближе к окраинам.

— Ваша семья? Вы ведь были женаты? Ваша семья спаслась?

— Я не был женат, Елена Александровна. Но семья у меня была. И она не спаслась.

— Мои соболезнования, — сказала Рысина, равнодушным голосом. — Впрочем, какие могут быть соболезнования? Столько лет прошло. С годами на все смотришь спокойнее.

Она закурила и посмотрела на Сергеева сквозь легкую пелену табачного дыма.

— Вы курите, Миша? Курите, если хотите.

Сергеев смотрел на жену своего покойного деда и думал, что только человек никогда не видевший даже документальных съемок с мест катастрофы, мог сказать, что с годами на все смотришь спокойнее.

Пусть пройдет еще пять, десять, пятнадцать лет, а забыть то, что видел в те дни, он не сможет. И по ночам будут сниться, до самого конца жизни, эти залитые селем улицы, развалины, от которых несет гниющей плотью, илом и водорослями, нестерпимо яркое солнце над головой, раздутые трупы. И мухи… Жужжание мух. Копошение белых червей в разжиженном ферментами и разложением мясе, отчего казалось, что тела шевелятся.

Ребенок, так и не выбравшийся из-под тела мертвой матери.

Мужчина и женщина, изломанные сокрушительным ударом о стену, но так и не разжавшие сплетенных пальцев рук, с которых солнце и черви сняли всю плоть.

Детская коляска, висящая на телевизионной антенне, чудом сохранившейся на крыше разрушенного дома. Рядом с коляской, сидел, нахохлившись, огромный, жирный, как индюк перед Рождеством, ворон. И каркал — страшно и уныло. Из коляски свисало что-то, похожее на разорванные бинты. Изредка, между издаваемыми криками, ворон наклонял набок голову, таращил блестящий, как агат, черный глаз, и, неуловимо быстрым движением, клевал это «что-то», отрывая от него куски. И становилось понятно, что это не бинты.

Рука, свисающая из окна похожего на раздавленного черного жука автомобиля. Распухшая, перехваченная в кисти ремешком дорогих часов, как детская кисть с «перевязочкой», но сине-черного цвета.

Сергеев отхлебнул виски, чтобы отбить появившийся во рту сладковатый привкус. Смотреть спокойнее? Дельный совет. Но запоздалый.

— А вы, Миша, сейчас где? Чем занимаетесь?

— Юго-Восточная республика, — сказал Сергеев, стараясь держать на лице доброжелательно-нейтральное выражение. — У меня свой бизнес. Квартира, фирма, магазины в Донецке.

Юго-восточная республика оставалась для большинства «терра инкогнита», и он не очень боялся, что его поймают на слове.

— Торговля?

Сергеев пожал плечами.

— Можно сказать и так. Информация. Антиквариат. В последние годы больше имею дело с антиквариатом.

Бабушка иронически подняла бровь.

— Информация — та, которая по старой памяти?

— Ну, кто на что учился! — отшутился Михаил.

— Что ж в Москву не перебрались?

— Так случилось. Обстоятельства.

— Зря. Я бы вас приютила!

— Не сомневаюсь, Елена Александровна, но я в приймах жить не привык.

— Мы же родственники! — укоризненно сказала госпожа генеральша, отпивая из стакана, наполненного кубиками льда. — Тем более что дед вас так любил!

— Я знаю, — сказал Сергеев, коротко. — Собственно, я не сказал о целях приезда, а следовало бы…

— Ну, что вы! Какие мелочи!

— Видите ли, Елена Александровна, мне нужно было бы встретиться кое с кем из сослуживцев дедушки, а адреса, телефоны и все прочее, осталось, ну, вы сами понимаете, в киевской квартире.

— Это ужасно, — сказала Рысина, — я вас понимаю! Остаться без связей — врагу не пожелаешь.

— Я рад, что вы меня понимаете, — сказал Сергеев.

— Понимаю, но помочь не могу.

Сергеев не стал ничего спрашивать в слух, только смотрел вопросительно.

— Дело в том, Миша, что после того, как Александр Трофимович скончался, у нас в доме три дня работали его сослуживцы. Догадываетесь — почему?

— Вывозили архив?

Елена Александровна кивнула и растянула губы в механической улыбке.

— Угадали, Миша. Все, до последней бумажки. Записные книжки, черновики мемуаров, блокноты, все записи, вплоть до финансовых.

— И личный сейф?

— И личный сейф, — подтвердила она.

— И… Это все?

— Если вы имеете ввиду…

— Да.

— И его тоже. Миша, там же не дилетанты сидят. Коллеги. У меня отношения с друзьями Александра Трофимовича не сложились. Поколения разные. Их почти никого и не осталось. Возраст.

— Значит, я приехал зря.

Она пожала полными плечами.

— Не знаю. Наверное. Но хоть повидались. Знаешь, — неожиданно перейдя на «ты», сказала она, — ты выглядишь неплохо. Похудел. Значительно лучше, чем на похоронах. Мы же последний раз виделись на похоронах?

— Точно, — сказал Михаил. — На похоронах.

— Гораздо лучше, — повторила Рысина. — Свежее. У вас там, в Донецке, наверное, воздух хороший. А тут — Москва! Все засрали своими автомобилями! Дышать нечем.

— Спасибо, — поблагодарил Сергеев. — У меня жизнь такая, что не поправишься. Очень способствует. Диета, знаете ли…

— А по какой схеме? — заинтересовалась госпожа-генеральша, глядя на него в упор скучными рыбьими глазами. — По Федосову? Или протеиновая?

— По Книппе, — соврал Михаил, не отводя взгляда. — Елена Александровна, а что, никто не звонит и не заходит?

— Книппе? Надо будет запомнить, — сказала Рысина. — А кому заходить, Миша? Вы не забыли о том, какая у меня с вашим дедом была разница в возрасте? Он умер одним из последних — остальные вымерли раньше, как бронтозавры. На похоронах даже крышку гроба несли по разнарядке из Конторы. Те, кто присутствовали, из сослуживцев по прежним годам, я имею в виду, и ее поднять бы не смогли!

— Жаль, — сказал Сергеев. — Я на вас очень надеялся.

— Неужели ни одного телефона не помните? — спросила она, с недоверием. — Неужели все пропало?

Естественно, все, что надо Сергеев хранил в памяти, но воспользоваться ящиками и «консервированными» явками — значило затянуть процесс надолго — пока информация докатится до нужного человека, отстоящего в нескольких световых годах от активного конца цепочки, пока человек поймет, кто стучится в притрушенное пылью окошко. Пока проверят, тот ли стучится…

В том, что его никто не ждет — Сергеев отдавал себе отчет целиком и полностью. Через нынешнее начальство, читай — через подчиненных когда-то деду сотрудников, путь был прямее и короче. Сергеев знал, что рано или поздно с ним выйдут на связь, и для того, чтобы это организовать у него все было. Но ускорить события он не мог, а бабушка, имей она контакты — могла. Вот почему Рысиной о наличии у него запасного варианта знать было необязательно.

— Не помню, — он произнес это с грустью в голосе и пожал плечами. — Столько лет прошло.

Генеральская вдова с укоризной покачала головой.

— Ваш дед, Миша, никогда и ничего не забывал. До самой смерти. Да, он всегда говорил, что молодежь пошла не та… Еще выпьете?

— Не откажусь. Давайте я сам налью, Елена Александровна!

— Сделайте милость, Миша!

Он встал с кресла и подошел к сервировочному столу.

В его воспоминаниях госпожа последняя Рысина была дамой недалекой, слегка вульгарной и хорошими манерами не страдала. Неужели память ему изменяет? Или, все-таки, за прошедшие годы «бабушка» пообтесалась? Скажите на милость! И откуда все берется?

Он налил себе еще виски — давно забытый вкус — и вернулся на свое место, напротив хозяйки. Говорить было решительно не о чем. Разве только отвечать на вопросы, если у «бабушки» будет интерес их задавать.

Интерес у Елены Александровны все-таки был.

— Миша, — спросила Рысина осторожно, — а почему у вас паспорт не на ваше имя? Вы скрываетесь от кого-то?

— Маразм далек, — подумал Сергеев, — далек, как никогда. А жаль, мне не повредило бы, если бы «бабушка» была бы чуток «того». Соображает, старушка. Впрочем, какая она старушка? Совсем даже не старушка. Семидесяти еще нет, почти девушка на выданье. А выглядит-то как! Если не присматриваться…

А в слух сказал.

— Получилось так, Елена Александровна. Документы все в Киеве пропали, восстановить не смог — архивы, даже файловые версии, уничтожила вода. Регистрация в Донецке, как в России — строгая. Законы-то одни. А мне личность удостоверить не чем… В общем, — он слегка понурил голову, опасаясь переиграть, — паспорт я купил, да так и прижился под этим именем. Что уж было менять — вопросов не оберешься.

В двери позвонили.

— О! — сказала Елена Александровна с явным облегчением. — Прислуга пришла. Сейчас мы с вами, Миша, и пообедаем.

И она неспешно, как владимирский тяжеловоз, понесла свой гладкий круп в прихожую.

Сергеев подумал, что кушать ему совершенно не хочется. Сама мысль, что ему придется еще час с лишним пробыть в обществе искусственно радушной Рысиной, вызывала потерю аппетита. Он был для нее не просто незваным гостем. Он был тенью прошлого. Того прошлого, которое Елена Александровна похоронила много лет назад и, наверняка, успела хорошо подзабыть. Или не хотела вспоминать, что, в сущности, одно и то же. Сергеев не питал иллюзий по поводу глубоких чувств госпожи-генеральши к деду, расчет был — и тщательный. Но, насколько он мог судить о деде, за будущее благополучие Елена Александровна расплатилась сполна. И это была немаленькая цена. Так что ни зла, ни неприязни к дедовой вдове Михаил не питал, и ее тщательно скрываемая неприветливость воспринималась Сергеевым, как должное. Единственное, что настораживало, вернее, даже не настораживало, а вызывало тот самый ситуативный зуд, была несвойственная «бабушке» культура речи и четкость в выражении мысли. Образы, конечно, могли не совпадать, но не настолько же? Значит, где-то шла игра, вершилась подмена… Попробуйте, будучи человеком недалеким и глупым изобразить умницу. Получится? Сомнительно. А вот наоборот — тут гораздо проще. При наличии актерского таланта, разумеется.

Сергеев покачал головой. Интересная «бабушка» получается — не «бабушка», а Сара Бернар. Или, все-таки, воображение разыгралось?

В прихожей бубнили голоса. Потом мимо прикрытых неплотно дверей по направлению к кухне скользнул силуэт.

Сергеев устроился в кресле поудобнее и с удовольствием закурил. Судя по тому, с каким «вниманием» беседовала с ним Рысина, она в гостиную вернется вряд ли — скорее уж станет в помощь к кухарке картошку чистить или овощи мыть.

Но Сергеев ошибся. «Бабушка» появилась в дверях, уже сменив фривольный халат на достаточно строгий домашний костюм, в чулках и туфлях на удобном низком каблуке.

Она налила себе и Михаилу еще по одной порции выпивки, уселась на прежнее место и, поставив стакан на столик, с ловкостью фокусника извлекла из — под пиджачка плоский никелированный пистолетик.

Сергеев даже обалдел, в первый момент. Удивился настолько, что рефлексы, которые должны были сработать еще до того, как ствол появился на свет божий, до сих пор пораженно хлопали глазами и чесали в затылке.

Ай, да госпожа-генеральша! Ай, да бабушка — жена дедушки! Достойная супруга, нечего сказать.

Госпожа Рысина пистолет на «внука» наставлять не стала — то ли из гуманистических соображений, то ли по глупости, а не исключено, что по двум причинам сразу. А могла, конечно, и не догадываться, насколько Сергеев опасен в такой вот ситуации.

Просто, обозначив движение, выложила старый, почти антикварный «браунинг» на столик, направив пистолет на развалившегося в кресле Михаила. Пистолетик, несмотря на размер, был не игрушечный. С расстояния в пять метров (а пяти метров между ними не было, было меньше) да пулями с мягкой головкой можно было и слона «уделать», не то, что близкого родственника, сидящего напротив, с коленками, задранными выше головы.

Михаил улыбнулся, причем вполне искренне, и вопросительно поднял бровь. Рысина тоже улыбнулась в ответ своей фарфоровой улыбкой, и сказала дружелюбно:

— Вы, Миша, внимания не обращайте, это так, на всякий случай.

— Господь с вами, Елена Александровна, — сказал Сергеев с обидой в голосе, — какой — такой случай? Я что — вас ограбить или убить собирался? Или, не дай Бог — изнасиловать?

Рысина рассмеялась. А вот смех у нее, отметил он, был как в молодости, неприятный, визгливый, с какими-то подхрюкиваниями.

В комнату из прихожей вошли два молодца — одинаковых с лица. Грамотно вошли, можно сказать — материализовались. Хорошие, но не очень дорогие костюмы, черные туфли, каменные выражения на гладко выбритых мордасах. Для профессионалов они были недостаточно дружелюбны — те могли позволить себе улыбку. Но на новичков дилетантов тоже походили мало. То, что ребята не были «бабушкиным» секьюрити Сергеев уловил сразу.

— Спокойно, — сказал он, демонстрируя стакан в одной руке, и пустую ладонь второй, — я без оружия, ребята! Так что не надо резвиться!

Сказать честно, при великой надобности, он бы уделал и этих двух, и старушку с «браунингом» за несколько секунд, даже из этого дурацкого, неудобного кресла, но необходимости в этом не было — чего зря людям жизнь портить?

— Вы, Миша, не обижайтесь, ничего личного, — сказала Рысина, — всего-навсего исполняю инструкции.

— На внука, почти родного, — с упреком проговорил Сергеев, — я ж к вам, бабушка, со всей душой! Что ж вы, совсем стыд потеряли, старая женщина?

В ответ на последний эпитет, Рысина поменялась в лице и явно испытала сильнейшее желание пристрелить родственничка. Или, по крайней мере, прострелить ему какую-то из конечностей.

— Перебор, — подумал Сергеев, наблюдая, как звереет госпожа-генеральша, — как бы морду не исцарапала!

— А вы, что стоите, архаровцы? Мне что — за вами следовать? Или здесь беседовать будем?

— К стене стань, остряк! — отозвался один из молодцев, светловолосый, с поломанными ушами, не вынимая правую руку из-за обшлага. — Ноги на ширине плеч, руки на стену!

Пушки они не доставали — самоуверенные ребята. Мельчает контора. «Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя… Богатыри — не вы!»

Сергеев нехотя встал, поставил стакан на столик, посмотрел на троицу с любопытством и стал у стены, как просили.

— Ноги дальше! — приказал светловолосый.

Михаил подчинился. Не было у него желания и особенного азарта устраивать показательные выступления. Пусть обыщут. Все-таки коллеги, как-никак. С собой ничего такого нет. Деньги, нормальные документы, если не копать глубоко. Оружия никакого — даже пилочки для ногтей нет. И, по впечатлению первому, хоть оно и бывает обманчиво, его обижать пока не собираются. Явно на беседу повезут. Только вот — с кем?

Ах, бабушка, бабушка… Неужели нельзя было мирно, по-родственному? Пистолеты, громилы какие-то неловкие — из России с любовью. Сергеев вспомнил киношную Розу Клебб и невольно расплылся в улыбке.

Знала б Елена Александровна, кто пришел к нему на ум — выстрелила б наверняка. Странная все-таки штука, ассоциации.

Светловолосый обхлопал его по бокам, проверил предплечья и лодыжки, провел между лопаток своей широкой ладонью, как утюгом, и отошел.

— Что в карманах — на стол! — приказал он, нахмурясь еще больше.

— Наверное, для устрашения, — подумал Сергеев, вынимая из пиджака его содержимое.

Паспорт и бумажник перекочевали в руки второму бодигарду: высокому, с бритым черепом и неожиданно маленьким подбородком и носом. Даже не носом, носиком, на массивном, как чугунная сковорода, лице.

— Значит, Касаткин, Петр Константинович, уроженец Сыктывкара. Прописка донецкая, — сказал он с вопросительными интонациями в голосе. — Так?

— Это вы мне? — спросил Сергеев, не оборачиваясь.

— Можешь повернуться, — встрял светловолосый. — Тебе в детстве говорили, что когда разговариваешь с приличными людьми, надо в глаза смотреть?

— С дорогой душой, — сказал Михаил, поворачиваясь, — только сам определись, а то, как-то не очень получается. То стань лицом к стене, то повернись. И с приличными людьми, уж извини, тоже полная неопределенность. Откуда мне знать — приличные вы, неприличные? Я ж вас в первый раз вижу.

— А ты у меня спроси, Миша, — проворковала Елена Александровна, кромсая Сергеева взглядом, как казак янычара, — я тебе расскажу. Мне-то ты веришь?

— Не факт, Елена Александровна, — возразил он, — мне вы сказали, что это домработница пришла. А они на домработницу не похожи, уж извините. И на мажордомов тоже. Таких, знаете ли, в мажордомы не берут.

— Остряк, — сказал бритый, и подергал себя за мочку уха.

— Точно, — сказал светловолосый, и почесал щеку размеренным, неспешным движением. Под ногтями заскрипела модная трехдневная щетина. — Такой острый, что пора тупить. Слышишь, Касаткин, или как тебя там? Ты лучше нас не зли. Зачем тебе проблемы?

По идее, такое звучное почесывание должно было клиента пугать. Сергееву же стало по-настоящему смешно.

— Господи, кому в голову пришло посылать за мной этих двух недоумков? Супермены хреновы! Давайте уж быстрее к шефу ехать, что ли? Ей-богу, не сдержусь и накостыляю!

— Улыбается, — сказал светловолосый, посмотрел на бритого вопросительно и предположил. — Наверное, давно не били?

— Давайте без травм, ребята. Зачем нам друг друга ронять?

Тут уж заулыбались бодигарды — у светловолосого даже стали видны жевательные зубы.

— Шутник, — проговорил он, скалясь. — Тебе кто-нибудь говорил, что тебе на сцену надо? Народ смешить. Ты кого ронять собрался, мечтатель?

— Вы бы хоть корочки показали, красавцы, — укоризненно произнес Сергеев. — Предупредили бы, что так, мол, и так, выполняем волю государеву. Слово и дело!

— Какое слово? Какое дело? — переспросил бритый. — Ты что — с дуба упал? Сейчас как ебну промеж глаз, будет тебе и слово, и дело!

— А ну — без мата, — сказала госпожа-генеральша командным тоном, — не в казарме.

— Без удостоверений не пойду, — спокойно проговорил Сергеев, — кто вы такие — не знаю. А вдруг — извращенцы?

— Удостоверения покажите, — приказала «бабушка», — а то начнете тут махаться, а мебель у меня новая и дорогая.

— А хрен ему … — начал было светловолосый, но Рысина глянула на него так, что фраза осталась незаконченной.

Оба нехотя достали удостоверения, по старой голливудской моде, закрепленные тонкой стальной цепочкой к петле внутреннего кармана.

— Руками не лапай, — пробурчал бритый недовольно, — так смотри.

— Четвертое отделение жандармерии, — прочитал Сергеев про себя, — ротмистр Шечков. Ротмистр Краснощеков.

Удостоверения были красивые, новые. Выданные уже после восшествия на престол Государя. Пластиковые карты с нанесенной под верхний слой голограммой раскинувшего крылья двуглавого орла, принтованной фотографией и защитой от сканирования.

— Четвертое управление? — спросил Сергеев в слух. — Зачем я нужен контрразведке?

— Посмотрел? — спросил бритый, оставляя вопрос Михаила без ответа. — Понравилось? Тогда, пошли.

— Ордера у вас с собой, конечно, нет?

— Миша, — сказала Елена Александровна почти нежно, — ну, что вы спектакли устраиваете? Какой ордер у контрразведки? Говорят вам — идти, значит, надо идти. Начальство приказало.

— У меня, Елена Александровна, в Москве начальства нет.

— Ошибаетесь, Миша, — улыбнулась госпожа-генеральша, — начальство ваше в Москве есть. И никуда не уезжало, надо сказать, последние лет сто. В войну, разве что, в сорок первом, и то — на несколько дней. Не ерепеньтесь. Вам это не к лицу. Инструкции такие, я же говорила.

В руках у светловолосого мелькнул туб разового шприца.

— А вот этого не надо, — сказал Сергеев веско, глядя ему в глаза, — лучше убери сам. Ноги вырву.

— Спокойно, — интонация у бритого стала мертвенной, механической. Он даже руку протянул к своему коллеге, ротмистру, будто хватать его собирался. — Не надо резких движений. Шприц убери, Шечков, не дурей.

— Я жуть, как уколов не люблю, — продолжал Сергеев, не отводя взгляда от лица светловолосого, — с детства. Боюсь — смертельно. А когда я боюсь, я становлюсь невежливым, роняю мебель, людей роняю. Это у меня детские страхи, рефлекторное.

Рысина ухватилась за рукоятку «браунинга». Слова про то, что Сергеев будет ронять мебель, ей явно пришлись не по душе.

Светловолосый демонстративно отставил в сторону руку с тубой, положил шприц на каминную полку и отступил в сторону. Лоб его покрылся крупными каплями пота, глаза выцвели. Талант быть убедительным, когда надо, Сергеев за годы бездействия не потерял.

— Вот так-то лучше, — сказал Сергеев. — И давайте сразу договоримся — наручники, транквилизаторы и прочие средства насилия над личностью исключаются. Только замечу — готовьтесь к худшему, не пожалею, серьезно говорю.

Сергеев сделал полшага от стены. Бритый не шевельнулся, Рысина тоже, а более тупой, чем напарник светловолосый сунул руку за обшлаг, щеря зубы.

— А по мордасам? — осведомился Михаил, не повышая голоса. За доли секунды он очутился рядом с ротмистром Шечковым, и прихватил его за локоть.

— Ой-ей-ей-ей! — запищал тот жалобно. — Ой-ой!

Сергеев тут же отпрянул, как ужалившая грызуна кобра, а ротмистр, покрывшийся испариной за доли секунды, осторожно, при помощи здоровой левой, вытащил из-за обшлага собственного пиджака бессильно висящую правую.

Демонстрация была убедительной. Ротмистр Краснощеков стоял неподвижно, дергая глазом. Рысина смотрела задумчиво, можно даже сказать с тоской, так и не убрав руки с рукояти своего древнего пистолета.

— Вы удивительно похожи на покойного деда, Михаил, — сказала она, приподняв бровь, — просто удивительно!

И хихикнула своим неприятным, визгливым смехом.

— Что делать будем, Краснощеков? — спросил Сергеев бритого. — Ехать или дальше проверять — кто и кого круче?

— У нас инструкция вас не трогать.

— Да? — удивился Михаил. — Инструкция? А твой напарник, вот, за пушку хватался. Или у него там водяной пистолетик?

Бритый промолчал. Доблестному офицеру Охранного отделения, ранее офицеру ФСБ, а еще ранее — он просто не застал, редко приходилось попадать в такие ситуации. Неудобные. Нерегламентированные. Приводящие к непредсказуемым последствиям. В общем, говно, а не ситуация.

Мочить нельзя, бить не рекомендовали. И правильно не рекомендовали. Что он сам себе враг — этого непонятного Касаткина-Сергеева трогать? Приказали привезти, а кто, что — не объяснили. И как такого силой вести — тоже непонятно.

— А ты попробуй, договорись! — сказал вдруг Сергеев-Касаткин, словно читая мысли. — Не всю же жизнь всех за грудки хватать?

Краснощеков посмотрел на белого, как мел, коллегу, прижимающего к телу безжизненную руку, и подумал, что хватать этого неразъясненного господина за грудки он не будет точно.

— Вы им поясните, Елена Александровна, — продолжил Сергеев, — что я с ними сам поеду, если не будут баловаться. Я-то к вам за этим и приехал, кого-нибудь из своих отыскать. А по вашей наколке — прислали каких-то дуболомов, которым только веники вязать, а не живых людей.

Сергеев сел в кресло и, нашарив на столике пачку сигарет, снова закурил.

— У нас инструкции, — повторил бритый, глядя в сверкающий пол.

— Поедет он с вами, — сказала Рысина, ухмыляясь. — Что, Миша? Он уважать себя заставил, и лучше выдумать не мог? Уму разуму учишь?

— А вы бы ещё группу захвата вызвали, — ответил Сергеев, — тогда бы и мебель бы заодно поменяли.

— Заодно с чем? — переспросил непонятливый Краснощеков.

— Заодно с группой захвата, — пояснила Рысина, не глядя на ротмистра. — Это он намекает, что вам бы после этого понадобилась новая группа захвата, а мне — новая мебель. Он с детства мальчик самоуверенный.

— Нехорошо, — сказал Сергеев, — не по-родственному себя ведете, бабушка…

— Еще раз назовешь меня старушкой — отстрелю яйца. Я инструкций тебя не трогать не получала. Попросили позвонить — позвонила. А инструкции … Обычно, я их другим даю.

— Догадался уже. Дедушка хоть знал, Елена Александровна?

— Шутите, Миша?

— Да куда уж шутить? Я серьезно.

— Знал, если это вас утешит.

— Но не все?

— Но не все. Кто, вообще, может сказать, что знает все о другом человеке?

— Хороший был, наверное, брак? — спросил Сергеев, задумчиво.

— Неплохой. Поверьте на слово.

— Ну, да. Верю, конечно. Единство душ. Общность интересов.

— Вам когда-нибудь говорили, что вы на редкость неприятный человек, Сергеев?

— Бывало разное, Елена Александровна.

— Ну, тогда — уже легче, я не одинока. Мы с вашим дедом прожили достаточное количество лет, чтобы не считать наш брак случайностью. Может быть, в этом браке было немного чувств. На мой взгляд — чувства не главное. Но, уж поверьте, взаимопонимания было в избытке.

— Ох, — сказал Сергеев, тоскливо, — ради бога, Елена Александровна, не надо подробностей. Меня сейчас стошнит. Раньше, я считал это просто мезальянсом, а теперь думаю, что деду было бы лучше жениться на собственном ординарце! Краснощеков, бери своего однорукого бандита, и поехали к начальству.

Сергеев встал. Пострадавший Шечков шарахнулся от него в сторону, как черт от ладана.

— Забавно у вас получается, Елена Александровна, — продолжил Михаил, с интересом разглядывая родственницу, — брак по расчету, вся жизнь, как я понял, в погонах, без сердцебиений и эмоций. На смерть смотрите просто и мне советуете. Вам бы эскадроном смерти командовать! А я, знаете ли, не могу проще. Хоть и вырастили из меня людоеда дедовыми стараниями, а не могу.

— Раньше мог?

— Мог. Я и не скрываю. Мог. Родина говорила надо, а я отвечал — есть.

— Вы только посмотрите, — проворковала Рысина, глядя исподлобья тяжело и недобро, — мы рефлексируем. Совесть у нас внезапно обнаружилась, проснулась и мы от этого рефлексируем. Что, Мишенька, расскажешь теперь публике, что людей убивать нехорошо? Про десять заповедей расскажешь? Ты, родственничек, так же похож на белого и пушистого, как я на целку. Ты хоть считал когда-нибудь, сколько народу лежит на твоем, лично твоем, персональном погосте? Ты вспомни, внучек, что ты не зайчик, а волчара, и в какие шкуры тебя не ряди, а волчья из-под них прет! Вспомнил?

— Я и не забывал, — сказал Сергеев, чувствуя себя бесконечно устало от этого бессмысленного, в общем-то, разговора. — Не о том речь. Время меняет людей. Вы правы — я и сейчас убиваю. Но убиваю, чтобы выжить. Не для удовольствия и не по приказу. Разницу ощущаете?

— А она есть — эта разница? — спросила Рысина с нескрываемым сарказмом. — Или само действо от этого становится лучше? Покойникам-то это безразлично — по приказу или нет. Они от этого живее не становятся.

Елена Александровна, скривила накрашенный рот, похожий на освежеванного рапана.

— Я, мальчик мой, видела такое, что тебе и не снилось. Между нами почти четверть века разницы, а ты мне говоришь, что я ничтожество только потому, что полагаешь себя опытнее и умнее? Эх, надо было послушать твоего деда и сдать тебя в «суворовку» — пехота это как раз для тебя!

Я, уважаемый внук, и в Одессе была, через неделю после Потопа, и в крымской комиссии, когда с татарами разбирались. И это передо мной на стол отрезанные головы из мешка высыпали. И в Сумгаите я была, и в Грозном. И много где еще была, хвастать не буду. И ничего, не раскисла, не поплыла. До сих пор для Родины живу. А что возраст у меня немаленький — так это не мешает. Я еще госсекретарям ЦК КПСС служила, и царям послужу, с гордостью и усердием. А то, что ты мне тычешь в нос моими погонами — так мне только приятно. Тем более что и своими погонами ты, в общем-то, обязан мне. Топтал бы ты землю сапогами, кабы не я.

— Век помнить буду, — сказал Сергеев, прочувствовано, — хотите — в ноги упаду?

— Дурак ты, Мишенька, — в голосе Рысиной звучало искреннее сожаление, — был мальчик умный, а вырос — дурак-дураком? Выёживаешься, как институтка на панели. А на самом деле…

— Что на самом деле, Елена Александровна?

— Ты, на досуге, подумай, кем бы ты стал, не будь нас, твоих единственных близких? Кем? И ещё, спроси себя — выжил бы ты, не будь нас? Выжил бы там, где ты сегодня живешь? В Донецке, ты сказал, кажется?

Она улыбнулась одной стороной рта, но на улыбку это было похоже мало. Скорее — на презрительную гримасу.

— Кем бы ты стал, Миша, и был бы ты сейчас вообще?

— Собой, Елена Александровна. Собой.

— Глупец, — отрезала Рысина. — Ты это и есть — ты. И никогда ничего другого из тебя бы не вышло. Или это был бы уже не ты, а что-то другое. Ты можешь сколько угодно ненавидеть нас, проклинать, презирать, но, Мишенька… Кто-то рождается травоядным, а кто-то плотоядным — и это генетика. Сколько корову не корми мясом — она на овец охотиться не начнет, и мясо жрать не будет. Сдохнет, а не будет. А ты — живой, и овечек трескаешь — за милую душу! А это значит, что ты — плотоядный, а мы с дедом просто поставили тебя на нужную дорожку. Нравиться тебе, не нравиться — она твоя, и идти тебе, внучек, по ней до конца твоих дней.

В комнате воцарилась тишина. Оба ротмистра, для которых разговор был совершенно непонятен, были просто статистами, и к тому же, чувствовали себя крайне неуютно — словно случайные гости на чужой свадьбе. И Рысину, и Сергеева — разговор уже даже не тяготил. В нем просто не было никакого смысла.

Ни родственные, ни дружеские чувства никогда их не связывали. Каждый из них был для другого отдаленным воспоминанием, пожелтевшим дагерротипом в альбоме памяти, настолько старым, что на пластине ничего кроме смутных силуэтов и бесформенных пятен не осталось. Сергеев знал, что Елена Александровна забудет о самом факте его существования через час после того, как за ним закроется входная дверь. Он своим приходом, словно тронувшая цветок росянки муха, заставил захлопнуться покрытую иглами пасть. Но через некоторое время, лепестки разомкнутся, и росянка снова застынет в пустоте ожидания, на год, на два или больше. Пока не превратиться в комок гниющей, черно-коричневой плоти. Но до последней минуты, до последней капли жизни в сосудах, она будет оставаться смертельно опасной для всего, что попробует к ней прикоснуться. На уровне генов. Потому, что мир делится на хищников и травоядных, а все остальное рефлексия или легенды — вроде плачущего над жертвой крокодила. И нечего спорить — потому, что не о чем и не с кем.

— Я пойду, — сказал Сергеев. — Удачной охоты.

— И тебе, — серьезно ответила Рысина, не сводя с него взгляда. — Тем более что тебе это нужнее.


Глава 6

Как известно, в нашем самом справедливом обществе на свете все равны между собой. Но, классик прав, некоторые, все-таки, равнее. Конечно, далеко не ради всякого гражданина неизвестные злодеи будут устраивать такое представление, которое было устроено ради господина Блинова на утреннем Бориспольском шоссе. И не ради каждого гражданина Украины станет «на уши» все милицейское начальство, вплоть до самого министра внутренних дел. Исполненный «заказ» или покушение на убийство, пусть неудавшееся, почти всегда верный «глухарь». Даже если крайне редко удается поймать исполнителя, то выйти на заказчика или, что еще невероятнее, доказать, что заказчик именно тот, на кого показывают арестованные исполнители — невозможно.

На месте покушения на народного депутата Блинова — живых не было. Показаний снимать было не с кого. Трупы — присутствовали, это да! Но труп — штука удобная. Он ничего не скажет, его и допросить нельзя, и по почкам бить бесполезно, но для оставшейся в живых фигуры такого калибра, как Блинчик, не показать рвение было просто невозможно! Более того, это было просто губительно для карьеры. И рвение показывали. Еще и как показывали.

«Заказухи» за последние годы стали делом обычным. Бизнесменов, политиков и банкиров отстреливали, как уток осенью — кого влет, кого с подхода — правил не существовало. Гремели взрывы, тявкали пистолеты с глушителями, рассыпали дробь автоматы. В ход шли цепи, биты, ножи, автомобили, яды. В каждом городе, в любой компании — бандитов, коммерсантов или ментов, всегда находилось, как минимум два человека, у которых едва ли не вчера появился покойный друг или знакомый. Народ к такому положению вещей привык, и если сообщение о расстреле Листьева в недавнем прошлом вызвало стон у всего населения бывшего Советского Союза, то самые резонансные преступления спустя четыре года не вызывали никакого ажиотажа.

— Что там? Убили? А… Ну, убили, так убили.

Из визиток убирались ставшие ненужными, а иногда и опасными, карточки, замарывались строчки в еженедельниках, фамилия покойного исчезала из телефонных книжек мобильников и появлялась на дорогой кладбищенской плите, вместе с портретом. Достаточно часто, фамилия и не всегда светлый образ ушедшего, так же быстро исчезал и из памяти тех, кто глушил водку на поминках и клал дорогие цветы на крышку последнего пристанища — полированного, с бронзовыми ручками и длинными бронзовыми винтами вместо гвоздей.

У правоохранителей были свои привычки и инструкции. Убили банкира М — шумим неделю, ищем две, через пару лет — дело закрываем или не закрываем — кто о нем помнит?

Убили гражданина Ж, самого простого гражданина — не шумим — зачем шуметь, невелика птица, делаем вид, что ищем с недельку — остальное так же, как в случае с банкиром М.

Убивают предпринимателя К, он же — преступный авторитет Л — ну, и хрен с ним. Ворон ворону глаз выклевал. Пошумим, для порядка, а дадут денег — поищем для виду. Чего надрываться — сами найдут, у них сыск поставлен — мама, не горюй! Тем более что все обычно знают — кто, кому и на какую мозоль наступил.

И только когда дело касается первых лиц государства, такая тактика не подходит. Не подходит никак! Не потому, что нужен результат. Он нужен всегда, но — увы, необходимое условие далеко не всегда есть условие достаточное. Нужен шум. Нужно обозначить действие. Нужно максимально высунуться, одновременно не проявляя инициативы, что бы не сделали ответственным за результат, а, в последствии, и козлом отпущения.

Пляска с исполнением сложных «па» шла вокруг Сергеева и Блинчика непрерывно. Михаил в этой истории был, как пятая нога у собаки — крайне неудобный тип. И рангом ниже, чем Блинов — но не отмахнешься. Все же чиновник и немаленький, и министерство не сугубо гражданское, а совсем даже наоборот. Высокопоставленные милицианты шли палату стройными рядами — с соболезнованиями, вопросами, негодованием по поводу беспредела и прочими глупостями. Следователи тоже шли — задавали вопросы, что-то писали — Сергеев заранее знал результат и поэтому раздражался.

Следователей врачи гнали поганой метлой — не то у больных было состояние, чтобы показания давать. А вот остановить поток генералов удалось только Плотниковой, и то далеко не сразу. Жестко проинструктированная ею охрана намертво перекрыла вход на этаж и визиты кончились.

Единственный утренний визит, который не выходил из головы Михаила — был визит господина Титаренко. Не выходил он из головы настолько, что даже помогал Сергееву не проваливаться в тяжелый медикаментозный сон, хотя спать хотелось — страшно: болела голова, и ныли разбитые мышцы. Блинчик тоже выглядел — краше в гроб кладут. Бледный, с синяками под глазами он похрапывал на соседней кровати, мгновенно выключившись сразу после того, как Плотникова попрощалась и пообещала, что ни один человек — ни в форме, ни в штатском к их палате и близко не подойдет.

А не спал Сергеев вот почему. Утреннее покушение, несмотря на серьезность и мощную техническую подготовку было все-таки цирком. Не по намерениям, разумеется, тут все было «по-взрослому», а вот по исполнению — балаган первостатейный.

Сергеев, в его прошлой жизни, такой цирк из дела требующего деликатности и точности устраивать явно бы не стал. Зачем стрелять из пушки по воробьям, если можно обойтись более действенными и менее дорогостоящими шагами? Такое полотно можно создать только скупым и расчетливым мазком мастера. Дилетанты, со своей склонностью к внешним эффектам, просто «запарывают» холст.

Те, кто демонстрировал силу сегодняшним утром, дилетантами не были. Но «школы», настоящей «школы», которую давала Контора, у них не было. Одаренных диверсантов, профессиональных убийц, способных, уж простите за цинизм, на творчество в своем крайне специфичном ремесле, на просторах бывшего Союза растили две организации — КГБ и ГРУ. Именно из их учебных классов в мир выходили настоящие мастера своего дела — крутые профессионалы, чистильщики из мира «плащей и кинжалов». Остальные могли быть ремесленниками разного калибра, но всегда оставались на голову ниже. Или на насколько ступеней ниже. А если быть до конца честным — ступенями дело не обходилось, разница была на целый лестничный пролет.

Блинова не собирались пугать. Его собирались убить и подготовились к этому вдумчиво, прилежно, вкатав в подготовку бешеную кучу денег, не пожалев неплохие кадры и технику. И при всем, при этом — сделано все было так неуклюже, что Михаил просто диву давался. Любой «летеха»-диверсант ликвидировал бы прокол мельком взглянув на схему рекогносцировки. Бить машину надо было в самом узком месте, с двух точек — в лоб, как и было сделано, и из кювета, что сделано, на их счастье, не было.

Конечно, даже самый светлый ум из тех, кто планировал операцию по устранению Блинчика, не мог предусмотреть, что в салоне обреченного автомобиля окажется Сергеев. Да и мог же он смотреть в этот момент в другую сторону? Трепаться по телефону? Дремать, в конце-концов? Даже великие планы, бывало, рушились из-за роковой случайности! Как там в песенке? «Враг заходит в город пленных не щадя оттого что в кузнице не было гвоздя»?

Но профессионал старой школы не полагался бы на случай — гранатомётчиков на первой позиции должно было быть двое. Это аксиома. Значит, строил схему не Сергеевский коллега, а просто крепкий ремесленник. С опытом мужик, но с опытом военным. Все предусмотрел — «бутылочное горло» построил, стрелка замаскировал, вторую группу стрелков на мосту расположил. А то, что мишень способна брыкаться — не учел.

Именно в этом Сергеев видел несоответствие, ставшее для него и Блинова подарком судьбы. Ну, не то, чтобы подарком — в руки ничего не падало, но все же — повезло, спасибо Всевышнему, по-крупному. Круче, чем в лотерее миллион выиграть.

Хуже всего было то, что не мог Сергеев понять, как на одной из главных трасс страны можно было выстроить такую ловушку без ведома власть предержащих. За такое короткое время, практически на глазах у настоящих милицейских патрулей. Завалить длинномер — положить его с такой геометрической точностью, само собой разумеется — доступно немногим. И стрелок был — хоть куда, земля ему пухом. Ведь не побежал, не испугался, а это трудно — не побежать, когда на тебя с ревом несется многотонная махина. Кто пережил, тот знает. И выстрел второго гранатометчика был выстрелом мастера — срезал «мерс», как уходящую «тарелочку» на стенде — влёт.

Вроде бы все по отдельности — первый сорт, а в результате — провал. Издержки совершенства, как говаривал Мангуст. Но не просто так произошло всё то, что произошло. Когда не поделили что-либо покрупнее лотка для продажи жвачки на вынос — все сразу становится сложным.

Не теорема Ферма, конечно, но и не арифметический пример в одно действие. Шагу не ступишь, чтобы не угодить в переплетение бизнес-интересов и не отдавить кому-то неизвестному его самую любимую кровавую мозоль. Без бутылки не разобраться, но — голову можно давать на отсечение: есть уже у господина депутата стройная версия случившегося. С фигурантами и прочими персонажами и организаторами утреннего спектакля, у которых, в мечтах Владимира Анатольевича, уже лоб намазан зеленкой и помногу раз.

Ох, не договаривает друг детства, не договаривает. Может быть, и не лжет, но всей правды не говорит, хоть и перепуган. Но вот еще что — перепуган он меньше, чем ожидалось. Видел Сергеев крутых, как горы и яйца мужиков, которые после таких переделок мычали и пускали слюни, бегая глазами из стороны в сторону, как дешевые китайские пупсы. Были такие, кто впадал в ступор, вывалив все мужество и крутизну в штаны, причем в самом прямом смысле слова. Были такие, кто плакал навзрыд и не мог донести стакан до рта, так дрожали руки. А Блинчик… Он испугался так, как будто бы уже делал это когда-то. Привычно, что ли? Ясно, что чувства страха не знают только сумасшедшие и отморозки, но к этому чувству можно привыкнуть, как не бредово это звучит. Этому даже учат, вернее, учили когда-то в спецшколах.

Сергеев с натугой вздохнул, ощущая, как ноют треснувшие ребра.

С этим несоответствием он разобраться успеет — Блинов, если разобраться, мужик умный, лишних секретов городить не будет. Но и лишнего не скажет. Но может случиться так, что и поговорить они между собой не успеют. Это только уставы не велят расстреливать два раза, а те, кто такую крупную политическую мишень как Блинчик, заказал, никаких оправданий выслушивать не будут. Раз уплачено — дострелите, будьте так добры! И в путь двинется вторая команда.

Если будет вторая попытка, а она будет, без балды, и опять наймут ребят с опытом — все может закончиться много хуже. Найдется профессионал, который доработает схему до полного совершенства. С учетом того, что мишень будет шустрить. Сейчас бесхозных бывших коллег, ставших «ронинами» — полный СНГ.

Вся показушная милицейская суета вокруг вельможной особы Блинова могла обмануть только человека, который в жизни видел ментов лишь на экране телевизора, в сериале «Следствие ведут Знатоки».

В результативность объявленного по Киеву и области перехвата, красиво называемого мероприятиями по плану «Трал», мало кто верил и меньше всех милицейское золотопогонное начальство. Даже звонок министра МВД Панченко в больничную палату, где они лежали, доверия ко всей этой метушне не добавил — скорее, стало ясно, что дела не будет и перед Блинчиком заранее извиняются.

Оставался, конечно, вариант со «стрелочниками», которых надо было обнаружить, захватить и застрелить по горячим следам, но его пока в ход не пустили. То ли пожалели кого, толи просто посчитали, что еще не время для спектакля.

Уже были случаи, когда под грохот литавр находили «убийц», бравших на себя резонансные заказы, а потом, пока мнимые преступники давали показания при большом стечении прессы, вдруг выяснялось, что настоящие исполнители гуляют на свободе и снова совершают разные непотребства. Скандальные, надо сказать, были случаи. И летели погоны с плеч у среднего командного звена, как птицы на юг — густо и клином.

Тут же, когда второй заход на Блинчика был не то, чтобы возможен, а очевиден и неизбежен, спешить не следовало. Следовало — сделать паузу, обозначить действие, ничего в реальности не предпринимая, и ждать результата — кто кого. У господина Блинова есть собственная служба безопасности? Есть! Так вот, пусть она и разберется!

В общем, все складывалось плохо. Не смертельно, но плохо. Единственным светлым пятном за прошедшие полдня, был визит к ним господина Титаренко с сестрой, по совместительству — супругой Блинова — Маргаритой Леонидовной, в сопровождении совести партии — Петра Виленовича Сидорчука.

Маргарита Леонидовна была удивительно похожа лицом на печальную английскую лошадь. Сергеев впервые видел ее вблизи: фотографии в газетах, где госпожа Блинова крайне редко маячила на заднем плане, как элемент пейзажа, не давали подробного представления об этой даме средних лет. Если самого Титаренко, несмотря на его поджатый рот и подбородок, похожий на дверцу сейфа, можно было посчитать внешне нормальным мужчиной, то с его сестрой природа обошлась суровее. Высокая, костлявая, угловатая, как кубик Рубика, что не мог скрыть изящно скроенный брючный костюм от Дольче и Габбано, с мочалкой из редковатых рыжих волос на голове — она влетела в палату, смешно семеня ногами по серому линолеуму пола, раньше, чем сидорчуковский ординарец, Лаврик, до конца распахнул перед ней дверь.

Очевидно, что Михаил при виде жены друга детства слегка переменился в лице, во всяком случае, он поймал на себе насмешливый взгляд Вики и спешно принял совершенно индифферентный вид.

— Володя, — воскликнула Маргарита Леонидовна неожиданно густым басом, который просто не мог принадлежать столь худому и неуклюжему существу, но, все-таки, принадлежал. — Володя! Какое счастье, ты жив!

Сделав несколько шагов, она пересекла расстояние, отделявшее ее от распятого на тросах Блинчика, проскользнула в щель, между его задранной загипсованной ногой и приподнятой рукой в лангете, и припала к блинчиковому животу, плавно переходящему в грудь, темпераментно, как княгиня Ольга на могильный холм князя Олега.

Ребра Блинова, крепко схваченные давящей повязкой, похоже, хрустнули вторично. Он закатил глаза и замычал, но этот жалобный звук был заглушен рыданиями счастливой супруги.

Плотникова насмешливо приподняла бровь и, чмокнув Сергеева в перепачканную йодом щеку, шепнула на ухо:

— Я пока выйду.

В дверях Вика столкнулась с входящими в палату столпами украинской национал-демократии. Титаренко вежливо кивнул, попытавшись изобразить улыбку своим подобием рта. Получилось похоже, но, почему-то, угрожающе.

А Сидорчук действительно обрадовался. Расцвел майской розой, чмокнул Плотникову в щеку, аккуратно, держа дистанцию, поддержал за локоток, шепнул что-то на ушко. Вика, скосив на Сергеева хитрый глаз, тихонько рассмеялась, и, шепнув Петру Виленовичу что-то в ответ, выскользнула из палаты в коридор, едва кивнув Лаврику, все еще держащему дверь открытой.

В руках у Лаврика был пакет подозрительной формы, к тому же, позвякивающий. Он, не выпуская ноши из рук, так и остался у входа, а Титаренко с Сидорчуком, пройдя чуть вперед, замерли возле кровати Блинчика, словно почетный караул у мавзолея. Оба в темных официальных костюмах, белых рубашках, однотонных галстуках и черных остроносых туфлях — ни дать, ни взять мафиози, пришедшие проводить друга в последний путь.

Титаренко внимательно посмотрел на Сергеева. Взгляд у него был тяжелый, немигающий, как у ужа, но без враждебности — так рассматривают экспонаты в музее естественных наук — вершину творчества местного таксидермиста побитую раскормленной молью.

Сергеев взгляд выдержал спокойно, улыбнулся в ответ, подумав про себя, за те несколько секунд, что Титаренко сверлил его глазами, что иметь Александра Леонидовича во врагах, роскошь, доступная далеко не всем. Нехороший взгляд был у Александра Леонидовича, тяжелый. Раньше такой взгляд называли «дурным глазом». Может быть, поэтому и не любил партийный лидер появляться на фотокарточках и в телевизионном кадре. В сравнении с ним даже российский коммунистический вождь Зюганов, до того, как имиджмейкеры научили его улыбаться, а не показывать коренные зубы в свирепом оскале, выглядел нежным и пушистым воспитателем младшей группы детского сада.

Для публики у национал-демократов был припасен Петр Сидорчук — воспитанный, вполне европейский, склонный к дискуссиям и, что самое главное, одним своим видом вызывающий желание немедля вступить в ряды движения. Особенно его внешность действовала на женщин в возрасте до пятидесяти лет.

Начальник партийной контрразведки, партийный идеолог, блестящий предприниматель и, как и Титаренко, достаточно известный юрист, Петр Виленович внешне был привлекателен, несмотря на ширившиеся надо лбом залысины, и непропорционально маленький нос. А когда Петр Виленович улыбался, то его верные поклонницы разных возрастных категорий падали штабелями — настолько привлекательным, одухотворенным, да, что говорить, просто красивым становилось его лицо.

Как политик, Сидорчук казался Михаилу гораздо интересней Титаренко. Хотя из рассказов Виктории, Сергеев в целом представлял себе истинную расстановку сил.

Вообще, партия господ Титаренко-Сидорчука-Блинова, скорее была удачным коммерческим предприятием, чем политическим образованием. Политика, естественно, играла в их жизни главную роль, но только потому, что от нее зависели успехи бизнес-деятельности. Эта позиция была выстрадана, вымучена, выношена, но не уникальна. Из всех партий только социалисты старались показать себя бессребрениками, существующими на взносы членов партии и спонсорские деньги. Но социалисты и их бессменный лидер господин Жаркий, были людьми кое в чем уникальными, но, далеко не все — настолько бедными, какими хотели казаться. Остальные, что провластные, что оппозиционные, что условно нейтральные — понимали, что век депутата короток, вопросов, которые надо решать много, а денег всегда не хватает.

Время энтузиастов закончилось давно, ровно в тот момент, когда первый энтузиаст-депутат понял, что сами стены Верховной Рады своими флуктуациями порождают движение денежных потоков. И осознав это — возрадовался. И вместе с ним возрадовались все остальные, ибо поняли, что в этом их счастье!

Но, если без шуток, абсолютное большинство тех, кто шел в Верховную Раду еще в первом созыве, прекрасно понимали, зачем туда идут. Были, конечно, отдельные светлые личности, не лишенные идеализма, но среда меняет человека и через несколько лет эти светлые личности легко сливались с общим фоном. Или исчезали из кулуаров по тем или другим причинам. Причин доставало в избытке.

Вместо тех, кто проиграл в предвыборной гонке, в стены Рады приходили новые депутаты. Люди непростые, с большими состояниями и невнятным прошлым, выигравшие на выборах с помощью каких-то странных приемчиков с английскими малопонятными названиями. А чаще с помощью крепких ребят, огромных бабок, качественных ксероксов и дорогих ризографов. В конце гонки каждого из прорвавшихся к кормилу ждали: депутатская неприкосновенность, привилегии и власть. Пусть и ограниченная, в сравнении с властью Президента или Премьера, но настолько большая, что простым украинским гражданам должна была казаться практически безграничной. И деньги. Конечно же — деньги.

За лоббирование интересов, за противостояние лоббированию, за переход из фракции во фракцию, за поддержку чужого бизнеса, если так корректно можно назвать банальное «крышевание». На глазах у азартно голосующего народа, его избранники, приходившие в Раду в старых чешских костюмах купленных в советское время за сто сорок полновесных рублей, превращались в приверженцев «хай кутюр» и представительских автомобилей ценой в сто с лишним тысяч долларов.

Те же, кто изначально приезжал на работу в Верховную Раду на «Мерседесах» тюнингованных фирмой «Брабус» и в костюмах от Бриони — сразу переходили на качественно другой уровень потребления. Для них, имевших все и до того, как войти в здание на Грушевского, интерес представляла сама власть. Не как абстракция, конечно, а как средство создания монополий и бизнес-конгломератов, не имевших аналогов по степени влияния в Украине.

Цель и у тех и у других была одна — личное обогащение. Ну, как в такой неблагополучной среде выжить идеалисту? За несколько лет количество миллионеров в парламенте фактически сравнялось с количеством избранных в него депутатов. Это было неизбежной исторической закономерностью, не такой надуманной, как знаменитая Ленинская «смычка города с деревней».

Реальность, утратившая всякий романтический флер на пороге наступления двадцать первого века, была значительно смелее самой смелой фантазии, интересней, чем самый замечательный приключенческий роман. Главное было оказаться в нужное время, в нужном месте. Иметь «правильных» и влиятельных друзей, умение носить долю и гнуть выю.

В стране, находящейся по уровню благосостояния в конце списочной сотни, в стране, где уровень инфляции еще недавно достигал тысяч процентов в год, в стране, которую весь остальной мир называл Верхней Вольтой без ядерных ракет, в стране в которой 98 процентов населения жили за чертой бедности — рождался новый класс. Он рождался не в муках. Не в темноте меняльных лавок, не на бойнях, не в цехах металлургических и химических заводов, не в полузатопленных забоях. Он рождался в процессе полукриминального и криминального передела государственной собственности в частную.

Он рождался в коридорах администрации Президента.

В кулуарах и залах Верховной рады.

В помпезном здании Совета Министров.

В стандартных коробках обладминистраций.

В силовых министерствах.

Везде, где хоть чуть-чуть пахло властью — пряно и вкусно.

Рождалась сразу крупная буржуазия. Мелкая, не родившись, становилась жертвой аборта, производимого недрогнувшей рукой власти. И то, правильно! Нечего болтаться под ногами.

Из тех, кто плавал в среднем слое мутной воды, выживали единицы. Остальные заканчивали свое существование в роли планктона.

В фирме Титаренко-Сидорчука-Блинова о выживании речь не шла. Речь не шла даже о развитии — куда уж дальше развиваться? Выше только звезды! Остались задачи накопления, но только безнадежный оптимист мог назвать это накопление первичным. То, что было справедливо и своевременно для общества в целом, для определенной его части давно стало пройденным этапом.

Партия национал-демократов была реальной силой, крупным промышленным и энергетическим предприятием, и, с приходом господина Титаренко на высший пост — в президентскую Администрацию, самой влиятельной силой на украинском политическом Олимпе.

Богатство партии, а еще вернее ее руководства, множилось с каждой минутой, хотя ее лидеры давно занимались бизнесом исключительно из спортивного интереса. На определенном этапе — это даже перестало представлять мало-мальски сложную задачу. Потому, что даже в самой бедной стране нет ничего лучше, чем иметь доступ к бюджетным средствам, к приватизации государственных предприятий и государственным монополиям по торговле нефтью, газом и электроэнергией. Нельзя забывать, что даже бедные страны могут производить хорошее оружие, которое власть имущие могут продавать с выгодой для собственного кармана. Да мало ли еще возможностей можно найти, когда завтракаешь с Президентом, обедаешь с главой Налоговой службы, а ужинаешь — с Председателем таможенного комитета?

Плотникова считала главным в этой тройке Блинова, и сейчас, глядя на Титаренко и Сидорчука, застывших в почетном карауле у кровати Владимира Анатольевича, глядя на самого Блинчика, придавленного к реанимационной кровати чугунными мощами супруги, Сергеев понял, что Вика была недалека от истины. Он не смог бы назвать ни одной видимой причины, позволившей ему сделать подобный вывод. В поведении Александра Леонидовича и Петра Виленовича не было ничего, что могло бы дать возможность даже предположить, что господин Блинов является фигурой более важной, чем они сами. Может быть, даже наоборот, их видимая значимость слишком бросалась в глаза. Но выводы Михаил сделал — так входя в комнату, полную людей, человек опытный мгновенно определяет руководителя и безошибочно обращается именно к нему.

Среди этой троицы руководителем был Блинов, он же — Советник, он же — Кардинал. Это, конечно, было удивительно, но объяснимо — Блинчик всегда, даже в далекие детские годы, был хитрец и умница. То, что он намеренно держался на третьей позиции — всего-навсего подтверждало, что умницей и хитрецом он остался и в зрелые годы. Оставалось выяснить один вопрос, что этот хитрец и умница со своими соратниками учинит, чтобы выкрутиться из сложившейся ситуации? И хватит ли на это у них хитрости, ума и, самое главное, времени.


Мотоцикл, по нынешним временам, был хоть куда.

Это десять лет назад его могли с презрением пнуть ногой, обозвав старой рухлядью. А сейчас Сергеев готов был на него молиться. Не какой-нибудь там «БМВ» или, чего доброго, «Сузуки», на скоростных сликах, высокооктановом бензине и синтетическом масле. А старый добрый «Урал», на зубастых шинах, с сизым от дурного масла и поганой поршневой группы, выхлопом. Весь в ржавых пятнах, с немыслимо обшарпанной и простреленной в нескольких местах, коляской. Чудо, еще советской, мототехники, живой вызов прогрессу и незаменимое средство передвижения.

За три с половиной часа они проехали более двадцати километров, почти треть пути. Кое-где дорога оказалась лучше, чем предполагал Сергеев, кое-где гораздо хуже. Благо, ночным морозом землю основательно прихватило, и при объездах препятствий по полям, мотоцикл не увязал в грязи. Вытолкать его вдвоем было бы трудно — весило сие чудо с коляской минимум килограмм четыреста. Изготовители металла не пожалели.

В двух местах, где объехать не представлялось возможным, пришлось перебираться через завалы. В одном месте Сергеев обнаружил следы минирования — когда-то здесь была установлена растяжка. Теперь же, кроме остатков одежды и нескольких гладко обглоданных костей присыпанных сухой порошей, ничего не говорило о том, что кто-то этой растяжки не заметил.

Упокой, Господи, его душу! Кости были еще розовые, свежие, со следами зубов, не выбеленные водой и солнцем — случилось все сравнительно недавно. Сергеев поискал поклажу погибшего — и нашел. Небольшой современный рюкзак, автомат, хороший и не искореженный, и пропоротая осколком гранаты фляга.

Сергеев на секунду замялся — рыться в вещах покойного не хотелось, но ЗСВ действовали свои законы, и мародерство не считалось грехом. Кто-то умер, остальным надо жить! В рюкзаке оказались две коробки патронов к автомату, кило пластида и радиодетонаторы в стальной коробочке. Небольшой передатчик — скорее всего устройство подрыва, «палм» со свежими батареями и несколько карт памяти. Был когда-то у этого покойника и GPS, но в момент взрыва гранаты он был у него в руках — засмотрелся мужик.

Осколки раздробленного ярко-синего корпуса лежали возле ржавой панцирной кровати, к которой когда-то была привязана проволока «растяжки». Интересный парень гулял по Ничьей Земле. Времени и желания прямо сейчас рыться в «палме» у Михаила не было, Молчун упаковал находки в свой «станок», притороченный к запаске на коляске и помог Сергееву перетащить средство передвижения через вросшую в землю трубу.

«Урал» завелся с пятого удара по педали стартера, выплюнул облако серо-черного дыма и громогласно заперхал двигателем. Голос у мотоцикла был могучий — не рокот «шоссейного призрака», не злобное рычание кроссовой машины, не неторопливое постукивание «чоппера» — так надрывно кашляет туберкулезный больной, задыхаясь, выплевывая наружу остатки сгнивших легких.

— Поехали, — сказал Сергеев, подгазовывая. Обороты двигателя, если не крутить ручку газа, все время падали, мотоцикл начинало бить, как в лихорадке, а запах горелого масла от выхлопа становился нестерпимым, но лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

С непривычки, Сергееву даже казалось, что они летят, как птицы. На самом же деле, сохранившиеся километровые столбы говорили сами за себя — средняя скорость не более 10 километров в час. Но и это было здорово — пешком они бы не преодолели и четверти пройденного. На ходу приходилось объезжать самые разнообразные препятствия, начиная от брошенной много лет назад техники, и заканчивая огромными кучами мусора, принесенными волной, и вставшим на дыбы, как арктические торосы, асфальтом.

Дважды, там, где дорога шла по возвышенности, Молчун заметил вдалеке дымки — там было жилье и люди. Причем одно из поселений расположилось на запад от бывшей трассы, где раньше никто не жил. С радиацией там были проблемы, причем большие. Как во многих местах ниже Запорожского моря. Шесть разрушенных блоков — миллионников Запорожской АЭС плюс затопленное хранилище радиоактивных материалов — это тебе не фунт изюма.

Не селились западнее трассы. А теперь живут. Или время лечит, или эти жильцы поселились не надолго, но сами пока этого не знают.

Молчун, нахохлившись, как продрогший воробей, сидел в коляске, опираясь спиной на собственный рюкзак, и не выпускал из рук автомат. На дороге они были, как на ладони, и Молчуну это сильно не нравилось.

Последний раз Сергеев проезжал этой дорогой за несколько месяцев до Потопа. Тогда еще не было понятно, в какую сторону качнется чаша весов. То, что выборы в парламент были проиграны еще сокрушительнее, чем Президентские, было ясно, а вот, кто сформирует большинство и что это будет за большинство — еще нет.

Сергеев еще не знал, что через несколько часов, когда он будет уже в аэропорту, за паспортным контролем и таможней, ему позвонит Кручинин, и будет долго заикаться в трубку, пока не произнесет то, что по открытой линии говорить, ну, никак нельзя. И смерть у него будет нехорошей, а он был достойный и смелый мужик.

А потом перезвонит Плотникова. В первый раз почти за полгода перезвонит. Он к тому времени уже начал забывать, что с ним делает ее голос. Позвонит, чтобы сказать ему, что в это дело соваться не стоит. Дельный, в общем-то, был совет, если разобраться.

Все равно сделать он ничего не смог, а вот людей положил изрядно — это было. И не случись Потопа, были бы у Сергеева реальные проблемы. Но Потоп все списал. И грехи, и свершения. Все уровнялось: за несколько часов и грешники, и праведники отправились на встречу с кураторами. И те, кто выжил, вскоре позавидовали умершим.

А тогда, когда он последний раз ехал этой дорогой, был теплый, несмотря на то, что весна только началась, день. Снег, выпавший обильно в начале января, уже успел стаять полностью, обнажив прошлогоднюю стерню, похожую на щетину, черные провалы перепаханных осенью полей, оставленных под паром и нестерпимо живые, зеленые квадраты, взошедших бурно и безбоязненно, озимых.

Тогда он также ехал на север. Навстречу летели камеоны. Резало глаза весеннее солнце. Шуршал под покрышками уставший от зимы асфальт. До конца нормальной жизни оставалось всего ничего, но никто не мог и предположить, что такое произойдет.

Сейчас справа и слева тянулся припорошенный снегом однообразный пейзаж. И ощущение сокрушительного одиночества наваливалось на них, заставляя Сергеева горбиться, припадая к рулю, а Молчуна — втягивать голову в плечи.

Над безжизненными пустошами траурной дробью тарахтел измученный, уставший от долгой и бессмысленной жизни, мотор мотоцикла. Несколько раз, от его пугающе громкого треска, взлетали с придорожных деревьев многочисленные стаи воронья, и с криками, перекрывающими любые другие звуки, кружили над их головами. Но стоило им удалиться на пару сотен метров, как звуки вязли в озябшем воздухе, крики смолкали, и птицы, успокоившись, снова опускались на ветви редких крон и замирали в неподвижности.

То, что за эти двадцать километров пути они не видели вблизи ни одного живого существа, Сергеев считал, скорее, везением, чем несчастьем. То, что очень многие их слышали и видели, сами оставаясь невидимками — было очевидно. Мотоциклетный треск разносился на несколько километров. Просто те, кто наблюдал за ними из укрытий, считали себя слабее. Трезвый расчет — ничего более. Но это не означало, что в один из моментов, когда они, объезжая очередной завал не спустятся поближе к посадкам, в упор не хлестнет автоматная очередь или не выкатится под колеса зеленый шарик гранаты. Могли и позвать к костру, накормить, предложить выпить. Смотря, кто встретится и как повезет. Но то, что никто не встретился — было лучшим вариантом.

Сергеев давно усвоил, что там, где нет людей — некому и предать. Одиночество — самый надежный попутчик. Он много лет был один. И сделал исключение только для Молчуна. И ни разу не пожалел об этом.

Сергеев оторвал взгляд от заснеженной ленты дороги и покосился на сидящего в коляске, насупленного, мальчишку. Молчун был мрачнее мрачного. Напряжение и недоверие были просто написаны на его лице. Он, привыкший бесшумно скользить в чаще леса, не задевая ни одной веточки, не наступая на многочисленные сучки, притаившиеся в палой листве, вынужден был ехать на этой, громыхающей на весь мир, дурно пахнущей железной тележке, и представлять собой превосходную мишень для любого нормального стрелка.

Нет, Молчун превосходно понимал, зачем надо ехать, а не идти! Но сам факт такого безрассудного поведения приводил его в дурное расположение духа.

Удивительно, но, будучи самым близким Михаилу человеком, Молчун одновременно оставался для него человеком совершенно неизвестным. Сергеев не знал о своем спутнике ровным счетом ничего. Ни имени, ни фамилии, ни истории. На разговоры Молчун не шел, и, хотя Сергеев давно выяснил, что писать и читать парнишка умеет, но ни в одной из форм, ему доступных, о своей прошлой жизни рассказывать не хотел.

Несколько раз Сергеев пытался затеять разговор, хотя бы на языке жестов, но Молчун мгновенно замыкался, отворачивался, и мог, сгорбившись, просидеть всю ночь в углу палатки или комнаты, не сомкнув глаз ни на минуту.

Отвага, сообразительность, преданность — всего было в нем, как говорили предки «в самую плепорцию». Но, все равно — Молчун оставался человеком без прошлого, возникшим из ниоткуда. И в любой момент имеющим возможность исчезнуть в никуда.

Сергеев очень боялся, что когда-нибудь такое произойдет. И сам удивлялся, что мысль о том, что он может опять остаться один вызывает настолько сильное чувство незащищенности.

Михаил был уверен, что между ним и мальчиком существует определенная связь — то, что психологи называют ментальным контактом. Такая связь, говорят, возникает между родителями и ребенком, между долго живущими вместе супругами, между единоутробными братьями и сестрами. И очень редко — почти никогда, между малознакомыми людьми. Скорее всего, Молчун испытывал те же чувства, но даже это не могло подвигнуть его на откровенность. Это было — табу. Вот и оставались они малознакомыми, будучи, одновременно, ближе чем братья — почти, как отец и сын.

День был тусклый.

После того, как утренний снегопад прекратился, природа никак не могла определить, что ей надо делать дальше. И все так и зависло в этой странной неопределенности — низкие, беременные снегом облака замерли над дорогой — грязно-серые, как небрежно размытый потолок. Краски были стерты, контуры деревьев потеряли четкость. Слой выпавшего снега окончательно смазал палитру осеннего, умершего леса, скрыв прелые листья и притрусив белым гнилые пни, истекающие желтой трухой.

Они миновали наполовину разрушенную стелу, обозначавшую начало области, всю испещренную пулевыми отметинами, и Сергеев, автоматически бросив взгляд на спидометр, отметил, что вот так вот, тихим сапом, они преодолели почти половину дистанции.

Дорога пошла вниз и вправо, и метрах в трехстах, их взглядам открылся полуразрушенный мосток над белой лентой замерзшей речки, развернутый по диагонали, сгоревший остов длинномерного грузовика на этом мостке и завал из разнообразного железного мусора вокруг него, перегораживающий дорожное полотно, плотно и надежно.

Сергеев притормозил — мотоцикл и коляску понесло, как на салазках, стал поперек, заглушил мотор и стал высматривать место для объезда.

Берега речушки, которая на самом деле была раз в пять шире хорошей канавы, заросли высоким камышом. Вода была скована крепким, почти черным льдом, который просматривался из-под снега, там, где ветер слегка нарушил покров. В лед вмерз сгнивший остов УАЗа, выкрашенного в ООНовские цвета.

Чуть дальше на поверхности торчали несколько помятых металлических бочек. Заросли камыша тянулись, насколько было видно — до самого леса, в который речушка ныряла метрах в ста пятидесяти. Картина была одинаковая, что справа, что слева.

Проехать мотоциклом по льду — было делом плевым, а вот продраться через частокол сухих толстых стеблей — задачей невыполнимой, в принципе. Сожженный же грузовик блокировал дорогу намертво, сделав проезд по мосту предприятием безнадежным. Сергеев задумался. Больно уж не хотелось пилить почти сорок километров пешком, особенно после такого комфортного путешествия.

Молчун тронул его за рукав и постучал пальцем по запасной канистре с бензином, лежавшей у него в ногах.

— Молодчина, — сказал Михаил, оценив идею. — Здорово. А дым?

Молчун пожал плечами: мол, что тут поделаешь?

Действительно, делать больше было нечего — только выжигать заросли. Сухой камыш горит, как порох. Дым, конечно, будет, но тут из двух зол надо выбрать меньшее. Как только прогорит хотя бы метров пять в ширину — сходу форсировать речушку и дуть дальше, по шоссе, да так, чтобы пятки сверкали. Мало ли кто прибежит на костерок?

Сергеев кивнул, и, ударом ноги по тугому стартеру, заведя мотоцикл, аккуратно спустился по скользкому, заснеженному склону вниз, к берегу.

Бензина было жалко, поэтому Молчун принялся искать и почти сразу нашел старую и смятую до плоского состояния пластиковую бутылку.

Через пять минут заросли камыша на обоих берегах весело пылали, а Молчун с Сергеевым ждали, пока пламя припадет. На всякий случай не глуша мотор мотоцикла. В небо поднимался густой белый дым, похожий на обрывки облаков, и воздух над замерзшей речкой дрожал от жара.

Приминая колесами еще дымящиеся, недогоревшие стебли, Сергеев вывел «Урал» на покрывшийся водяной пленкой лед. У берегов, там, где температура была наивысшей, снег подтаял особенно сильно, превратившись в ноздреватую жижу синюшного цвета. На одной из вмерзших в лед бочек и на остове УАЗа, стоящих у самого камыша, дымились остатки краски. Омерзительно воняло горелой пластмассой. Отчего именно исходил этот ядовитый запах видно не было, но слева, там, где камыш пылал вовсю, дым из серо-белого вдруг стал иссиня-черным.

Лед под ними был почти прозрачным. Речка оказалась глубокой. Насколько не разберешь, но явно видно, что это не одна из тех луж, которые можно перейти, не намочив брюки на коленках.

Сергеев ждал, пока догорят заросли на противоположном берегу, и не спешил штурмовать стену огня, катившуюся вслед за ветром к недалекому лесу.

Мотоцикл катился по инерции — передачу Михаил выключил, и только подгазовывал ручкой, чтобы движок не захлебнулся на холостых.

И тут Молчун привстал в коляске, вглядываясь во что-то под колесами.

Их было много. Сколько — трудно было сказать. Там, где снег не подтаял, и не обнажил гладкую, словно отполированную, ледяную поверхность, ничего не было видно. Заниматься поисками специально Сергеев не хотел. Ни к чему это не привело бы. Спасать было некого. Даже достоверно определить, когда умерли эти люди, он не мог. Тут, севернее их маршрута, лед мог стать дня три назад. Ну, четыре. До недели, в конце концов. Но не более. Они не утонули, нет! Их убили. И тот, кто их убил — был человеком творческим.

На открытом участке Сергеев насчитал одиннадцать голых тел, аккуратно вмерзших в лед, застывших, словно мухи в янтаре. Мужчины, женщины и трое детей. Их спускали в прорубь, под тонкий тогда еще лед, привязав кусками капронового троса к бочкам, за ноги, одного за другим.

Течение тут было быстрым, вода холодной. Несколько минут они, отнесенные от края полыньи, еще пробовали пробить корку льда снизу, стуча по нему кулаками и коленками, но умирали от холода и удушья, ловя широко открытыми глазами последние отблески дня. Один за другим. У убийц было время и вдохновение.

Сергеев почувствовал, как от ненависти у него сводит мышцы на лице. Он посмотрел на Молчуна, на щеках которого играли желваки, и на мгновение прикрыл глаза.

Еще одно преступление, которое, скорее всего, останется безнаказанным. Кто совершил его? Военные, бандиты? Не слишком ли часто можно поставить знак равенства между этими двумя названиями? Что может быть хуже развращающего всех и вся беззакония? Что может быть страшнее безнаказанности, превращающей в зверье даже набожных отцов семейств? На этой земле было все — и войны, и голодоморы. Неужели Господу было этого недостаточно и, после всех этих мук и испытаний, он сделал ее ничьей?

Холодная вода сохранила тела в целости и, скорее всего, такими они останутся, пока лед не сойдет. Мужчины, женщины и дети. Сергеев отчетливо представил себе, как медленно плыли под водой люди, упираясь ладонями в тонкий, прозрачный и такой прочный лед.

Как хохотали и балагурили те, кто их под воду опускал.

С каким ужасом смотрели на это те, до кого очередь еще не дошла — голые, избитые, стянутые вместе жестким капроновым шнуром. Сбившиеся в кучу, словно отара овец перед забойщиком.

Последнее, что увидел Сергеев, почти достигнув противоположного берега — молодую, лет тридцати, женщину, смотревшую на него из подо льда, черными, глубокими, как омуты, глазами. Волосы её колыхало течением, словно у сказочной русалки. Сходство с живым человеком было такое, что Сергеев невольно содрогнулся. Но самое страшное было то, что она улыбалась. То ли это была судорога лицевых мышц, то ли, действительно, в бреду, перед смертью она увидела что-то, что сделало ее счастливой — но улыбка была.

Смотреть на нее было невозможно — Сергеев отвел глаза и невольно всхлипнул, с шумом втягивая в себя воздух. Он не мог заставить себя оглянуться назад. Рот был полон желчи, и рвота кипела чуть ниже кадыка, густая и горячая, словно разваренный в булькающую, пахучую жижу горох. Что сказала бы Елена Александровна Рысина, глядя на эти белые, как бумага, силиконовые тела? Посоветовала бы быть спокойнее? Не переживать? Не брать дурного в голову? Он вспомнил лоснящуюся, сытую Москву, вельможный, самолюбивый Львов, равнодушный, безразличный Донецк и сцепил зубы так, что заболели челюсти.

Вода, пузырьки воздуха во льду, медленное движение волос на течении, черные, лишенные зрачков глаза. Кто-то, когда-то восхищенно трогал эти волосы рукой, зарывался в них лицом, игрался прядью у виска.

Он вспомнил о контейнере, лежащем в рюкзаке и неожиданно для себя улыбнулся, скаля зубы. Теперь, каждый раз, когда его будут одолевать сомнения, он будет вспоминать детей, застывших в ледяном плену, женщину с распущенными волосами и то, как течение играет этими волосами и голова женщины от этого чуть качается, как будто она говорит «нет». Они, там, за минными полями и колючкой, сыты и благополучны? Так какое мне дело до того, что сделает Али-Баба с содержимым контейнера? Кому и куда продаст или передаст металлический, похожий на пудру порошок? У всего есть цена. Моя цена объявлена. Лекарства, генераторы, оружие, горючее. Плевать на все, если это поможет выжить тем, кто остался на этой земле. На ничьей земле.

Когда мотоцикл выбрался на шоссе, Михаил увидел то, что не было видно из-за застрявшего поперек моста, сожженного длинномера — расстрелянный микроавтобус с приваренными к передку металлическими оглоблями и порванной сбруей возле них.

Такие средства передвижения были популярны — железный остекленный кузов с сидениями, но без двигателя и прочих излишеств, достаточно легкий, чтобы его могла тащить пара лошадей или ослов. Этакий экологически чистый гибрид на конной тяге.

Судя по следам возле микроавтобуса, одна лошадь была убита, освежевана и разделана прямо здесь. Вторую — нападавшие увели с собой. Вряд ли, что на мясо — скорее для езды или перевозки грузов.

Лошадей в ЗСВ было мало, а они стоили много — не в деньгах, естественно. Платили продовольствием. А чаще — не платили. И тогда ценой были человеческие жизни.

Остатки шкуры, часть перепачканной кровью упряжи и трупы людей, доели дикие собаки. Или волки, которых становилось все больше с каждым годом. Доели начисто, обглодав косточки и растащив особо аппетитные по окрестностям.

Как ни странно, на Ничьей Земле волки не объединялись с собаками в стаи, а враждовали, сокращая, как могли, численность друг друга. Здесь они были не дальними родственниками, а соперниками, сражающимися за ареал обитания, тесноватый для двух видов. Но оба вида были одинаково опасны и с удовольствием подкармливались трупами, когда не могли найти свежатину.

Сергеев вспомнил найденные недавно обглоданные кости, оставшиеся от подорвавшегося на мине путешественника, и покачал головой.

Человечина стала привычной едой для зверья. Зачем охотиться, гоняться за оленями или косулями, когда рядом такой источник пищи?

И с каждым годом зверье становится все наглее и наглее. Могилы надо заваливать камнями или хоронить покойников, как северо-американские индейцы — на верхушках деревьев. Зверь, хотя бы раз попробовавший человечины, уже людоед. То, что не успевали сожрать собаки и волки, доедали лисы и еноты. Остатки растаскивали по веткам вороны. В животном мире человек стал аналогом «биг-мака» — сытно и доступно.

Вовнутрь микроавтобуса они заглядывать не стали. Нечего там было рассматривать, и так все ясно.

Нападавшие, прекрасно знающие эти места, ждали в засаде. Те, кто ехал с севера, на микроавтобусе, натолкнулись на препятствие, и охнуть не успели, как оказались под ударом. Они отстреливались — микроавтобус был изрешечен сотнями пуль, но силы были неравны, и позиция у нападающих была более выигрышной.

Всех, кто не был убит в перестрелке и попал в плен — утопили.

Скорее всего, женщин и детей изнасиловали, но Сергеев не хотел об этом думать. Это не было малодушием, скорее уж — защитным рефлексом. Ему казалось, что начни он об этом думать — и сердце внезапно остановится, прервав биение. Мир, в котором скорая смерть была благом, слишком долго был для него родным миром. Но, Боже мой, как иногда было страшно! Страшно настолько, что Сергеев внутренне обмирал от ненависти и бессилия до холода в конечностях, и понимал, что привыкнуть к смерти не означает с ней смириться.

Следы убийц давно занесло снегом. Куда они пошли — на север или на юг — Михаил не определил. Не смог. С таким же успехом они могли просто кануть в соседнем лесу. Он был всего в ста метрах от дороги — и на западе, и на востоке.

Или сидеть сейчас в засаде, вон там, в этом редком, как зубы старца, осиннике, глядя на них через автоматные прицелы. Хотя последнее — вряд ли. Уж больно лакомым куском для любой банды были они двое на мотоцикле. Если бы засада была — она бы уже дала о себе знать. Раз все тихо — значит, им опять повезло.

Но засада, все-таки, была. Правда, не здесь, а через тридцать километров, как раз на въезде в город, километра за два до блокпоста городского ополчения.

И они попали в нее спустя три с половиной часа, когда солнце уже скрылось за горизонтом и на землю, вместе с серым клочковатым туманом, спустились сумерки.


Два молодца — одинаковых с лица, ротмистры Шечков и Краснощеков, естественно, привезли его не на Лубянку.

У Конторы всегда хватало ума хранить свои секреты в отдалении от официального места обитания. Иногда так далеко, что сами отцы-командиры диву давались — куда и зачем они заслали собственных сотрудников.

Если, конечно, речь шла не о лабораториях, вроде 9-ой и прочих небезопасных вещах, которые только откровенный безумец мог бы расположить в таком городе, как Москва, тем более, в его центре. Но и в самом сердце Москвы, Лубянка была далеко не единственным зданием, в котором располагалась Контора. Ее филиалы и филиальчики, ее конспиративные квартиры и почтовые ящики, были рассыпаны по всей столице, как раньше по всему Советскому Союзу. Уж кому-кому, а Конторе жилищный вопрос проблему никогда не составлял.

Место, куда привезли Сергеева, находилось буквально в одном квартале от метро «Китай-город».

На подъезде, в цокольном этаже жилого дома «сталинской» постройки, никакой вывески не было.

Обычно, чтобы у жильцов не возникало вопросов, почему это в подъезд безо всяких опознавательных знаков, шныряют мужчины и женщины в больших количествах, возле дверей вешалась красивая табличка «Институт усовершенствования» или «Курсы повышения квалификации». Или, на крайний случай, «Филиал НИИГРМБТСТУ» — загадочно и вполне респектабельно, годится для любых темных дел.

Иногда, правда, табличек не вешали. Особенно теперь, когда необходимость в маскировке отпала за полной ненадобностью. Крутов правил Россией железной рукой, болтунов и любопытных не любил по старой памяти, и ведомой им стране интересоваться дверями без вывесок стало себе дороже. Если контора не нуждалась в прикрытии и официальной легенде — на маскировку время не тратили.

За дверью, в которую добры молодцы пропустили Михаила впереди себя, был предбанник, с сидевшей в загородке вахтершей цивильной наружности, но одетой в ВОХРовскую, изрядно потертую, шинель.

Потом — казенного вида коридор, с хорошей отделкой по стенам и потолку, современными светильниками, но, все равно, какой-то сиротливый, с дешевыми дерматиновыми диванчиками и арестантским запашком казенного учреждения.

В коридоре никого не было, вытащенные из неизвестно какого запасника красные ковровые дорожки, скрадывали шаги, а за четвертыми, по левой стороне, дверями, в небольшом, метров на двадцать квадратных, кабинете, Сергеева встретил Костя Истомин.

Истомин никогда не был ему близким другом. Нет, конечно, они были хорошо знакомы и даже были на «ты». Истомин был чуть старше, но не критично, во всяком случае, в отрыв не ушел, и Сергеев в те далекие времена, проигрывал ему всего одну звездочку на погонах.

С тех пор Костя прибавил в весе, как минимум, пару пудов, потерял больше половины волос, через редкий пух которых теперь проглядывала, поблескивая, лысина, но сохранил живой взгляд карих, умных глаз, густые, как сапожная щетка, усы и хорошую белозубую улыбку.

Истомин — и тогда, и сейчас, казался этаким душкой — добрым увальнем, но являл собой яркий пример того, насколько бывает обманчива внешность.

Те две операции, в которых Сергеев когда-то участвовал вместе с Константином Олеговичем были не для слабонервных. По слухам, после распада СССР, Костя подался за рубежи Родины: поговаривали, что в ЮАР и вовсе не для борьбы с апартеидом.

— Ну, здравствуй, Миша! — сказал Истомин, вставая из-за стола.

Он не ограничился рукопожатием, а крепко обнял Сергеева, и похлопал по плечам, как старый боевой товарищ.

— А я то думаю, чего вдруг Рысина семафорит? Кто это там на огонек забежал? А это ты! Рад тебя видеть. Несказанно рад, Мишка! Честно!

Сомневаться в искренности слов Истомина у Михаила повода не было. Напротив его фамилии в списках конторы давно стоял прочерк. Списала его контора, окончательно и напрочь. Посему, в добрые чувства Кости верить было можно — он все равно, как пришел на могилу боевого товарища, положить цветы да чарку выпить. Чего в такой момент врать? Незачем.

От плеча Истомина слегка пахло сигарным табаком и канцелярской пылью. По одному этому запаху Сергеев мог определить, что Константин Олегович достаточно высокопоставленный и высокооплачиваемый, чтобы сохранить дорогостоящие привычки, кабинетный работник.

Хотя вывод мог быть и поспешным — в свое время «в поле» Истомин был одним из лучших. Такими кадрами Контора не разбрасывалась.

— Я тоже рад, Костя, — сказал Сергеев, тихо. — Очень рад. Я для того и объявился, чтобы кого-то из вас найти.

Истомин чуть отстранил его от себя, придерживая за плечи.

— Ну, Умка, ты дома! — сказал он и улыбнулся.

Двое из ларца, одинаковых с лица, стояли «во фрунт» у дверей, изображая сдержанную радость по поводу встречи начальника со старым другом.

Истомин бросил на них быстрый взгляд, вероятно, заметил поврежденные конечности, покачал головой и небрежным движением брови отправил обоих за дверь, с максимально возможной скоростью.

— Садись, Мишка! Что будем пить?

— Я — как ты!

— Давай традиций не ломать! За встречу положено по «беленькой»!

— Давай, — легко согласился Сергеев.

Ему, вдруг, ужасно захотелось выпить с Истоминым водки. Не просто выпить, а выпить крепко, до тумана в мыслях.

И вспомнить.

И помянуть.

Через пять минут в кабинете, возле кожаного диванчика, стоял сервировочный столик, с нарезанным балычком, ностальгической «советской», твердым сыром, оливками, ярко-зелеными корнишонами и лимончиком на блюдечке. Раньше в натюрморте обязательно присутствовало бы украинское сало. Теперь, по понятным причинам, сало на столе отсутствовало.

Зато присутствовала минеральная водичка в запотевших бутылках: не какой-нибудь там вражеский, антипатриотический «Боржоми», а вполне приемлемая, освященная Патриархом, «Ессентуки». И водка была с патриотическим акцентом — «Кремлевская», с голографическим двуглавым орлом на этикетке, точно таким же, как и на новых жандармских удостоверениях.

— Ну, — сказал Истомин, поднимая рюмку, — давай-ка первую, по традиции, за встречу! Я тебя, Умка, много лет мертвым считал. Не то, чтобы оплакивал… Сам понимаешь, что тут говорить! Но мы с мужиками, когда виделись, и тебя поминали. Рад я, что ты жив. И не один я буду рад. Мало нас осталось, Миша. Очень мало.

Он помолчал, задумавшись.

— За встречу, Сергеев!

— За встречу! — отозвался Михаил, и выпил ледяную водку в один глоток.

Истомин аппетитно захрустел корнишоном, и тут же потянулся наливать по второй.

— Ты давай, закусывай, — сказал он, — закусывай и можешь рассказывать. Что ты? Где ты? Как ты? Последнее, что я слышал, ты обращался в Центр из Киева. Потом ходили какие-то слухи, про тебя и про Мангуста. Как раз на кануне Потопа.

— От кого слышал-то?

— От Саши, от Кручинина, светлая ему память. Хороший был мужик. Жаль умер плохо.

Умер Кручинин, действительно, плохо. Сергеев знал это не понаслышке. Он сам закрыл Кручинину глаза.

— Что поговаривали?

— Ничего хорошего. Будто схлестнулись вы с Мангустом.

— Что, вот просто так — взяли и схлестнулись?

— Вам виднее, — Истомин пожал плечами. — А, может, хозяева у вас были разные. И задачи тоже. Я даже не знаю, было ли это в действительности. Вы же друзьями были, хоть Мангуст и старше нас лет на пятнадцать.

— Было, — мрачно сказал Сергеев. — Это, действительно было.

Подробности Истомину знать было не обязательно. Дерьмовые, надо сказать были подробности. Тогда они схлестнулись с Мангустом дважды, и второй раз, как надеялся Сергеев, стал последним. Хотя наверняка в этом уверен не был. Он уже один раз справлял по Мангусту тризну, а потом обнаружил его сидящим в кресле в собственной квартире.

Это было за три дня до Потопа. Когда Мангуст убил Сашку Кручинина. Тогда он ушел — как всегда исчез, словно привидение.

А потом, они встретились в последний раз — через день после Потопа, когда мир содрогнулся, и сумасшедшие ливни заливали Москву так, что люди тонули в подземных переходах, и вода плескалась на станциях метро. Шипели и трещали аварийные лампы. Свет мигал. Поднявшаяся почти до середины груди вода мешала бежать. Воняло так, что Сергеев не мог понять — в тоннеле метро он или в канализационном коллекторе. И крысы, крысы, крысы… Скользящие, как водомерки по поверхности смешанной с фекалиями воды. Ползущие по стенам. Цепляющиеся за бронь кабелей.

Рельсы автоматика обесточила, когда вниз хлынула вода, а аварийное питание работало бесперебойно. В мигающем свете тусклых ламп прицелиться было трудно. Ни Мангуст, ни те, кто был с ним, дилетантами не были и после первых очередей, выпущенных в запале, стрелять прекратили. Они гнались за ним молча, тяжело раздвигая плечами грязную воду. И он, еще шальной от привкуса ускользнувшей победы, слабый от кровопотери, полубежал, полуплыл на полсотни метров впереди. Сил не было — оставалась только надежда. Наверное, она и спасла его тогда.

В ту ночь, поднимая с тушинского аэродрома спортивный самолет, Сергеев думал, что покидает Москву навсегда, как думал когда-то, в далеком 1993-ем. Не сложилось. Он еще не понимал, как сказочно ему повезло. Повезло, что он метнулся из Киева в Москву, чтобы спасти Кручинина и помешать новым-старым хозяевам Мангуста и не погиб, когда пришла Волна.

Повезло, что его не завалили в Москве, как мамонта, в первые же минуты. Это уже был недосмотр Мангуста. Его просчет.

Не считал он Сергеева равным противником, и, по-крупному, был прав. Не на пятнадцать лет старше его был Мангуст, почти на двадцать пять. И в этом было большое человеческое счастье Сергеева. Будь Мангуст помоложе — не он, а Сергеев бы остался в том замусоренном тоннеле.

У Сергеева вдруг заныло правое предплечье, вспоротое той ночью кривоватым лезвием японского ножа.

Повезло тогда, что он не застал киллеров у Кручинина — его бы расстреляли заодно. Повезло, что нашел письмо Кручинина, с помощью которого вышел на Мангуста. Повезло, что успел добраться до Тушино и взлететь, прежде чем его вычислили. Повезло, что проскочил ПВОшников. Повезло, что сел благополучно. Вообще, жизнь представлялась бесконечной чередой везений, если не знать, как все было в действительности. Просто не случилось достаточно большого невезения, чтобы эту цепочку оборвать.

Страшные были дни. Неразбериха. Паника. Стихия. Тогда по телевидению и радио говорили такое, что поверить было трудно. А действительность оказалась во сто крат хуже. И этот жуткий ливень… В Украине стояла чудовищная жара, а тут лило, как из брандспойтов.

Это был не ливень — нечто большее. Кара за грехи. О такой погоде говорят — разверзлись хляби небесные. Вся Москва, от Красной площади до третьего транспортного кольца, была одной огромной лужей. Реки грязной коричневой воды, исторгнутые Москвой-рекой и, вынырнувшей из многовекового подземного заточения, Неглинкой, текли по улицам. Гейзеры канализационных стоков выбивали люки, заставляя их взлетать выше пятого этажа. Машины плыли по проспектам и переулкам, тонули, сбивались в стаи, как испуганные рыбы, образовывая завалы в узких местах. Москва смердела, захлебываясь в собственных испражнениях. Но Москва, все-таки, оставалась живой.

Он в ту ночь нашел Мангуста. Без инструкций и материалов Кручинина это было бы невозможно, а так — нашел и думал, что сумел загнать в угол. По большому счету, Мангуст был не виноват в том, что произошло, и демонизировать его было ошибкой. Но тогда Сергеев так не считал. Он жил одной мыслью — убить. Но дичь стала охотником, так быстро, что Михаил даже не успел осознать, кто и на кого охотится. И та безумная ночь едва не стала для него последней.

Прав, прав сейчас Истомин. Они с Мангустом были друзьями. Даже больше, чем друзьями. Так ненавидеть можно только очень близкого человека.

— Давай-ка по второй, Костя, — сказал Сергеев. — Во здравие тех, кто жив. А потом я тебе расскажу то, что смогу.

Они выпили по второй. Скупо закусили. Налили, почти без паузы, третью, поминальную, и выпили и ее.

Водка не брала. Истомин смотрел на него круглыми, как у совы, трезвыми глазами, и Сергеев понимал, что при всей своей дружелюбности и приятности в манерах, не только для совместного пития и воспоминаний о безвозвратно ушедших молодых годах, затеял эти посиделки Константин Олегович. Точнее, уж совсем не за тем.

Особых секретов от Истомина у него не было и Сергеев, устроившись в казенном кресле поудобнее, начал рассказывать. По-хорошему, рассказ надо было начинать от царя Панька, но Сергеев знал, что его личные переживания могут интересовать Истомина разве что, как антураж, не более.

Зона Совместного Влияния, Ничья Земля — вот, что интересовало его старого приятеля. Этот повернутый к Югу широким концом, клин, окончательно разделивший Запад и Восток.

Не на сферы влияния. Окончательно. Территориально.

Процессы, протекающие за «колючкой», становились все менее понятны, и все менее управляемы, особенно отсюда, из-под красных рубиновых звезд Кремля.

Правда, справедливости ради, надо сказать, что и Конфедерация не могла обрести функции контроля над территориями — и Львов заботили те же проблемы, что и Москву.

Третья сила — миротворческие подразделения ООН, призванные уравновешивать интересы Львова и Москвы на Ничьей Земле, к влиянию не стремилась, но, в реальности, его имела — за счет полного равнодушия к происходящему вокруг, дозированной жестокости, столь же дозированной гуманности и хорошей зарплате, которую регулярно выплачивали воякам.

В ЗСВ, как мусульмане в Мекку, стремилась разнообразная мразь со всех сторон. Сергеев знал об эмиссарах южноамериканских наркокартелей, обретающихся в высоких сферах по обе стороны Ничьей Земли, о замаскированных посадочных полосах и вертолетных площадках. Знал о группах афганских бизнесменов, от которых за три версты несло героиновым душком и ружейной смазкой, интересующихся военными картами пострадавших территорий.

Были ребятки и посерьёзнее, совсем уж непонятного происхождения и национальной принадлежности. Ничья Земля, на которой закон никогда не правил бал, была идеальным местом для любых темных дел. А наличие в Зоне войск от всех трех сторон, погоды не портило — нет ничего лучше, чем заниматься собственными темными делишками в такой неразберихе.

Интерес Истомина не был теоретическим. Любая спецслужба, имеющая под боком такое новообразование, как Зона Совместного Влияния, должна была из кожи вон лезть, чтобы обеспечить себе рычаги управления процессами или, по крайней мере, некое подобие службы раннего оповещения. Создать свою агентурную сеть считалось среди спецов делом чести — на это выделялись немаленькие деньги, для этого покупались оружие, продовольствие, медикаменты.

Что интересно, в ЗСВ большая часть из этого действительно попадала. Сергеев лично знал несколько человек из числа аборигенов Ничьей Земли, которые с превеликим удовольствием работали сразу на все три разведки, благополучно получая отовсюду деньги и благодарности. И забавнее всего было то, что донесения от них читали его бывшие коллеги, окопавшиеся в теплых местах по разные стороны границы.

Богдасик и Шалай — во Львове. Истомин — в Москве. И Сергеев не исключал возможности, что и разведки других стран возглавляет кто-нибудь из его сослуживцев. Мир, конечно, тесен, скуп на таланты и богат на неприятности, как сказал когда-то Дайвер, но ребята из Конторы служили талантливо и новым хозяевам. Если те могли удержать их в руках…

Рассказ Сергеева был лишен эмоциональных подробностей и более походил на отчет, каковых он в свою бытность сотрудником Конторы написал бесчисленное множество. Но все это было только преамбулой к основному разговору. Не Истомин слушал его сейчас — ушами Конторы его слушала Империя и, возможно, сам Александр Александрович Крутов. Редко, ох, как редко в Контору приходило настолько доверенное лицо с той стороны «колючки». А, может, и зря считал себя Сергеев «фигурой равной Черчиллю» — и слушали его из вежливости, не более. Но думать об этом никак не хотелось. Не из тщеславия, разумеется. Просто другого плана у него не было.

Важнее всего было сформулировать цель своего появления в Москве. Сформулировать правильно, не дав Истомину почувствовать, что вовсе не для того, чтобы служить Конторе дальше, Сергеев затеял этот разговор.

Еще десять лет назад Сергеев засмеял бы любого, кто предположил бы, что сможет заставить Контору служить своим целям. Сейчас подобная мысль уже не казалась ему абсурдной. Успех такого начинания был сомнителен, но предпринять попытку все же стоило.

У Империи были свои интересы на Ничьей Земле. У Конфедерации были свои интересы на Ничьей Земле. У Сергеева были свои интересы на Ничьей Земле. Михаил был уверен, что этот список далеко не полон — мало ли кто имел в Зоне свои интересы?

А жители Ничьей Земли просто хотели выжить. И нуждались в помощи.

В такой расстановке сил необходимо было использовать любой шанс. Сыграть свою игру, используя то, что буферная зона была интересна каждой из сторон для решения своих задач влияния. И то, что ни одна из сторон не хотела показывать истинной степени своей заинтересованности.

Победа в такой игре тут, в Москве, означала половину успеха. Вторая половина выигрышного билета находилась во Львове, в руках у гетмана Стецькива. И только договорившись там и тут, Сергеев получит свободу для маневра.

Это было очень важно — получить поддержку и возможность договариваться с каждой из сторон. Важно, потому, что позволяло выжить еще кому-нибудь из тех, кто непременно бы умер в Зоне. Важно, потому что заставив двух недругов перетягивать канат, проходящий через его руки, он сможет использовать их в борьбе друг против друга, на благо себе и своим землякам — в этом и заключается суть челночной дипломатии.

И, наконец, это было важно еще и потому, что Сергеев все-таки считал Ничью Землю своей новой родиной.


Глава 7

Вот теперь Блинов испугался. Сергеев его понимал — кто бы не испугался в такой ситуации? Две спокойные ночи, коридоры полные охраны. Заверения милицейских бонз, что след взят и исполнители и организаторы преступления, как испуганные дворняги, поджав хвосты, несутся по направлению к границам независимой Украины и думать забыв о том, что в Феофании лежит неоконченное дело.

Неоконченное же дело, которое откликалось на имя Владимир Анатольевич и лежало на койке все загипсованное и перебинтованное, несмотря на жизненный опыт, в слова милициантов верило. А верить было не надо. Глупо и опасно верить в такие сказки.

Раз в день, обычно к обеду, как часы, появлялась Маргарита Леонидовна Блинова, в сопровождении водителя с сумкой полной разных деликатесов и домашних вкусностей. Когда с почтенной супруги Блинчика слетала спесь она оказывалась отличной бабой — компанейской, шумной, глуповатой, но достаточно непосредственной и не лишенной обаяния. Жаль, спесь слетала редко. Во всяком случае при посторонних.

Безо всякого расписания, пробивая стену секьюрити в любое время — даже после 21.00, в их палату вламывалась бесцеремонная Плотникова, таща с собой ворох свежей сегодняшней прессы и несколько завтрашних газет. Газеты о них писать пока не устали — больно хороша была новость. Тем более, что обошлось без написания некрологов на ответственных лиц — смерть нападавших была не в счет.

Каждый журналист, во всяком случае достигший среднего уровня популярности, считал делом своей чести начать расследование обстоятельств покушения на одного из лидеров НДПУ и высокопоставленного чиновника МЧС.

Теории и версии были разные.

В редакционной статье «Ведомостей» писали об открывшейся внезапно связи между МЧС и НДПУ и давали целый список фирм и компаний, в которых Сергеев с Блиновым предположительно были партнерами. Назывался даже предполагаемый заказчик преступления — выступавший под именем М. Как причину покушения указывали какой-то спорный отвод земли, принадлежащей ранее МЧС в пользу НДПУ. Намеки, вроде, были вполне откровенными, но даже Блинов с Плотниковой недоуменно пожимали плечами — кого имел в виду автор определить было невозможно. Сергеев же предполагал, что никого автор не имел в виду, просто так — туману нагнал, для интриги, но молчал, чтобы не показаться параноиком.

В «Киевском Бульваре» небезызвестный Сидихин, вообще, смешал все в кучу — не разобраться. Он даже намекнул на любовную связь, между Блиновым и Сергеевым, из-за которой, якобы, и состоялось покушение. Тут же в статье, Сергеев в неявной форме изобличался в коррупции, Блинов — в участии в масонском заговоре, а группа убийц оказалась клонированными десантниками ВВС США.

Особенно удачные пассажи Сидихина Плотникова зачитывала вслух, отчего Блинов начинал хохотать, повизгивая от боли в перетянутых бинтами ребрах, а Сергеев укоризненно качал головой.

Бизнес-издания повели себя более сдержанно — версии, если и были, то очень осторожные, биографии — точны (в доступной их части), комментарий лоялен. Писали, в общем-то, такую же чушь, как и в «Киевском Бульваре», но с тактом и деликатностью, что многое делало простительным.

Телевизионщики, которые поняли, что в палату к Блинову и Сергееву им не пробиться, все время показывали на общем плане окна Феофании, в той части, где по их предположениям находились Блинов и Сергеев, давали в эфир комментарии милицейских чинов, аналитику по покушениям начиная с 1991 года. Иногда — баловали зрителя несколькими особо эффектными фотографиями с Бориспольского шоссе.

Каналы, контролируемые национал-демократами, показывали интервью с Сидорчуком, короткий спич гневно заклеймившего с трибуны организованную преступность Титаренко, произнесенный на специальном заседании Верховной Рады и новостную съемку с места события. В их распоряжении были даже архивные планы самого Владимира Анатольевича — остальные телевизионщики моментально растащили их на цитаты. Сергеев в кадре присутствовал в виде фотографии из личного дела («Ничего фотка — заметила Вика, но в жизни ты лучше». Блинов хихикнул и поморщился от боли) и нескольких кадров хроники, где он молча маячил за спиной Криворотова.

Каналы принадлежащие «Рабочей партии» показывали интервью с Левицким, каналы недавно принадлежавшие партии Ивана Павловича Кононенко с посконным названием «Вече», а ныне «Блоку Региональный выбор» — интервью с Региной Сергиенко. Каждый из депутатов спешил высказать свое возмущение произволом и беспределом — то ли обеляя себя, то ли задирая заднюю лапу на вальяжного не в меру министра внутренних дел.

Около полуночи Вика ушла, поцеловав Сергеева в щеку и помахав Блинову ручкой на прощание. В палату, сразу после ее ухода заглянула дежурная сестра и тут же пришла санитарка для выполнения вечерних гигиенических процедур. Сергеев, уже полностью ходячий, удалился в туалет самостоятельно, а Владимир Анатольевич, матерясь в полголоса таки воспользовался уткой и мокрыми салфетками.

Потом в дверях обозначился старший ночной смены охраны — молодой сухощавый парень с круглыми, как у филина, глазами, ощупал все недоверчивым взглядом профессионального милиционера, пожелал спокойной ночи — и исчез.

В больничных коридорах уже царила сонная тишина.

Блинчика, а заодно с ним и Михаила, охраняло семь человек. Пятеро расположенных на этаже — они перекрывали единственный путь к палате от лестницы и лифтов. Еще двое дежурили в нижнем вестибюле.

Помимо партийной Службы Безопасности в здании работала штатная служба и система видеонаблюдения, соединенная с пультом и системой сигнализации. Швейцарский банк, конечно, охранялся надежнее, но на то он и швейцарский банк.

Блинов, убаюканный заботой о своей драгоценной персоне и милицейским пересказом сказок Андерсена о бегущих в панике заказчиках, чувствовал себя в полной безопасности. Сергеев, который, если признаться честно, мог покинуть больничные стены еще вчера, и пролеживал бока, чтобы не оставлять Блинчика одного (ну, и еще потому, конечно, что Плотникова за ним так трогательно ухаживала) не мог заставить себя поверить в то, что все кончилось.

— Так не бывает, — шептала ему на ухо противная тетка-интуиция, — ты же знаешь, Сергеев!

— Они что-нибудь придумают! — вторил ей седой до последнего волоска опыт.

А придумать было что и помимо выстрелов по окнам из гранатомета. Вариантов было пруд пруди — используй, что хочешь. Еда, питье, лекарства и уколы, которыми их пичкали в изобилии, баллон с газом, притаившийся в ведре санитарки, рассыпанный ею же порошок — смерть могла быть везде. Предусмотреть все возможные пути было очень трудно, хотя начальник СБ Титаренко — Васильевич, старался, как мог. Но в таких случаях все решалось или техникой или деньгами. Или тем и другим вместе. Уж кто-кто, а Сергеев о насильственной смерти приходящей на цыпочках знал многое. И эти знания заставляли его печалиться.

Они притушили свет от бра, оставив работать только подвешенный к стенной консоли телевизор, поболтали еще минут десять и Блинчик начал похрапывать прямо во время разговора. Михаил нащупал на столике, стоявшем между ними, пульт управления и отключил приемник. Щелкнуло реле и экран погас, оставляя в комнате легкое, почти на пределе видимости, серебристое свечение.

Сергеев спать не хотел. За эти несколько дней он належался и выспался на многие годы вперед. Он лежал на постели с открытыми глазами и слушал шум города, доносящийся через приоткрытое для проветривания окно. Самого города почти не было видно, он угадывался по электрическим огням и глухому гулу автомобилей где-то за заборами больницы.

Хотелось курить.

Сергеев уже несколько лет ограничивал себя в курении. От разрекламированных сигарет его разбирал кашель. Сказывалась привычка к хорошему табаку. Уж что-что, а табак на Кубе был превосходен. В Киеве такого днем с огнем не сыскать. Очень редко удавалось купить настоящие кубинские сигары, но сигары — удовольствие для сибаритов. Сигару не курят второпях, она не приемлет спешки и метушливости. Сигара требует особого настроения, полумрака курительной или кабинета. Хорошего коньяка оставляющего на стенках пузатого бокала маслянистые следы или выдержанного виски, но ни в коем случае не кукурузного! Вот тогда будет к месту тяжелый и ароматный сигарный дым, такой густой, что хочется ухватить рукой пролетающие мимо кольца, солидное бульканье янтарного напитка, льющегося в тонкостенные, прозрачные бокалы и основательная, неторопливая беседа о политике, искусстве и деньгах.

Здесь, на родине, в основном курили сигареты. И никто, ну, почти никто, не умел вести такие неспешные беседы, закутавшись в сизый и плотный сигарный дым. Не было ни традиций, ни необходимости. Сигары были чем-то из другой жизни, как сальса и сиеста.

Михаил встал, поправил легкое одеяло на похрапывающем Блинчике, нашел в столике вскрытую пачку сигарет, принесенную Викой и гладкий цилиндрик разовой зажигалки.

Через приоткрытое окно с больничного сквера веяло прохладой и запах дождя, пронесшегося по улицам Киева перед закатом, еще наполнял воздух. К пощипывающему озоновому аромату добавлялся слабый запах цветущих кустов сирени и Сергееву, почему-то стало тоскливо.

Он любил Киев и поэтому сам выбрал его из множества вариантов, которые ему предлагались. Он любил широкое течение Днепра, мосты, раскинувшиеся между берегами. Зелень парков на кручах и золото церковных куполов, тонущее в ней. Ему нравилась та смесь цивилизованной Европы и дикой Азии, которая вызвала это город из небытия полторы тысячи лет назад и по-прежнему не давала ему примкнуть ни к одной из сторон. Город, породивший все славянские народы, давший им общий язык и византийскую религию, лежал никому не нужный на краю Европы, бессильно раскинув руки улиц и проспектов на все стороны света. В нем не было холодного, каменного величия надменной Москвы, простоватой ширины проспектов Минска, интимной тесноты маленьких улочек Таллинна и Риги. Он был лишен чеканного Петербургского профиля — и хорошо, что лишен! У этого города был свой образ, который не могли испортить уродливые кубы панельных многоэтажек, огромные массивы «хрущевок», нарывы заводов и фабрик на берегах Днепра, промзоны, разрезающие прибрежные парки.

Город выглядывал из-под рубища, натянутого на него за три четверти столетия, как выглядывает из-под плохого асфальта уложенная на века брусчатка. Он все время норовил показать свое истинное лицо — вот за кованой решеткой и густыми деревьями притаился причудливый особнячок. А здесь, посреди сквера, уткнулась в голубое небо маковкой купола церковь.

Рано или поздно, каждый человек открывает окружающим свое истинное лицо. С городами, как ни странно, случается то же самое. Но пока этого не происходит, настоящее лицо города видят только те, кто его по-настоящему любит.

Михаил видел и любил много городов. Но выбрал, все-таки, именно этот, переливающийся сейчас ночными огнями и пахнущий возможной только в мае смесью запахов: сирень, дождь и цветущие каштаны.

Пока Сергеев курил у приоткрытого окна, к приемному покою, без труда преодолев КПП у въезда, подкатил автомобиль «скорой помощи». Санитар и врач, вышедшие из нее, быстро выкатили из кузова носилки, с лежащим на них человеком. Через несколько секунд они исчезли внутри здания, а «скорая», выехав из-под козырька, замерла в отдалении.

В коридоре их встретил дежурный врач, пожал старшему из приехавших руку и ушел с ним в приемное, быстро глянув на оставшихся в коридоре через плечо.

Лежащий на носилках вскочил, отбросив простыню, оправил оказавшийся на нем белый халат и кивнул санитару. Они надели на себя извлеченные из карманов «бейджи» с именами и фотографиями, достали из-под простыни на носилках короткие автоматы с кургузыми стволами, и мгновенно, как привидения исчезли в боковом проходе, ведущем внутрь здания.

На глазах у многочисленной охраны они пересекли вестибюль, не прерывая чинную беседу, и поднялись на второй этаж. Лестница выше второго этажа охранялась больничной службой безопасности, но эти двое подниматься дальше не стали, а вошли в отделение кардиологии.

Сидящая за столом в коридоре отделения дежурная сестра хотела спать. День выдался неспокойный, зато на дежурстве было тихо, отчего желание положить, наконец-то, тяжелую голову на руки и задремать стало навязчивой идеей. Сестра краем глаза увидела входящих мужчин в белых халатах, глянула на них мутным взглядом и, заметив что они пошли к дверям ординаторской, в которой уже мирно кемарил на диване дежурный врач, отвела взгляд. Когда она опять посмотрела в ту сторону, в коридоре уже никого не было.

Но двое в белых халатах в ординаторскую не заходили. Зашли они в туалетную комнату, расположенную перед ординаторской. Тот, который ехал на носилках — более рослый и угловатый, быстро распахнул настежь окно, выглянул из него, далеко, почти по пояс, высунувшись наружу. Потом мягким кошачьим движением вскочил на подоконник и без паузы перескочил на пожарную лестницу, проходившую в метре от окна. Напарник, крепкий, словно гриб-боровик мужчина ростом ниже среднего, повторил маневр так точно и ловко, как это бы сделал цирковой акробат.

Когда внизу показалась охрана, они уже достигли седьмого этажа. Нужное им окно, примыкающее к пожарной лестнице было приоткрыто. Коренастый посмотрел на высокого, осклабился и в один миг оказался на подоконнике, слегка громыхнувшем под его ногами. Следующее мгновение — и оба оказались внутри здания. Эта комната тоже была туалетом.

Коридор был пуст. Они выскользнули в слабоосвещенный вестибюль, а оттуда на лестничную клетку. Лестница охранялась частной охраной Титаренко и Блинова — этажом выше были слышны их голоса. Высокий и коренастый переглянулись и синхронно двигаясь накрутили на кургузые стволы пистолетов-пулеметов длинные трубы глушителей. И снова спрятали оружие под халаты. Коренастый достал из-за спины небольшой баллон вороненой стали с редуктором странного вида на горле, провернул рубчатый регулятор на одно деление, нажал сверху до щелчка и, воспользовавшись тем, что высокий его «подсадил», просунув руку в узкую щель между пролетами, уложил баллон на одну из верхних ступенек следующего лестничного марша.

Напарник бесшумно опустил его вниз. Переглянувшись, они достали из карманов легкие маски типа «лепесток», разве что немного более массивные, и надели их на лица, став похожими на физиков-ядерщиков из старых советских фильмов. Потом высокий посмотрел на часы и кивнул.

В ту же секунду баллон, лежащий на ступеньках еле слышно щелкнул. Временная задержка кончилась — невидимая струя газа под давлением вырвалась из металлической капсулы. Газ не имел ни запаха, ни цвета, но действовал очень быстро. Двое охранников на площадке этажа не просто почувствовали сонливость, а уснули мгновенно. Один их них, сидящий на стуле, обмяк и сполз на пол, как тряпичная кукла. Второй, ухватился за стену, пытаясь устоять на подламывающихся ногах, но соскользнул по ней и так и остался лежать ничком, с неловко повернутой головой. В углах его рта выступила желтоватая пена.

Высокий и коренастый, двигаясь совершенно бесшумно в своей обуви на резиновых подошвах, взлетели на площадку где лежали тела, держа автоматы на изготовку. Стрелять было не в кого.

У дверей, ведущих в вестибюль, они остановились, прислушиваясь. Потом высокий осторожно приоткрыл дверь и через образовавшуюся щелку оглядел вестибюль. Охранник, стороживший выходы из лифтов, сидел на диване перед телевизором спиной к ним.

Коренастый показал глазами на автомат и покачал головой. Высокий кивнул и извлек из одного из внутренних карманов второй баллон — двойник того, что минутой ранее открыл им путь на лестнице. От дверей до дивана было около пяти метров. Контейнер с нервно-паралитическим газом прокатился по ковровому покрытию совершенно бесшумно и сработал через десять секунд. Любитель вечерних телепрограмм даже позы не поменял, просто поник головой.

Двое в масках продолжили свой путь к дверям в палату, возле которых сидели оставшиеся охранники. Длинный, как кишка, достаточно широкий и очень хорошо освещенный коридор (свет, скорее всего не притушили умышленно) тянулся далеко влево и палата находилась в самом его конце. Пользоваться уже накатанным приемом тут было затруднительно. И расстояние было значительным и просматривался длинный коридор превосходно. Коренастый присел возле угла стены, аккуратно выставил из-за стены руку и осмотрелся с помощью небольшого тонированного зеркальца.

Партийная служба безопасности, несмотря на то, что на этаж высокий и коренастый проникли достаточно легко, тоже не лаптем щи хлебала. Телохранители у дверей палаты расположились таким образом, чтобы и во время разговора не отводить взгляда от выхода в вестибюль. Один из них, сравнительно молодой парень с забранными в «лошадиный хвост» волосами, сидел в торце, спиной к окну. Второй, грузный и лысоватый мужчина похожий на боксера-тяжеловеса, возле самых дверей, за добрых пять метров от напарника.

Рассмотрев все, что нужно, коренастый убрал зеркальце и встал. Высокий вопросительно посмотрел на него и перехватил автомат поудобнее. Коренастый предупреждающе поднял руку и задумался. Расстояние было велико и за спиной молодого бодигарда находилось большое окно. Это сводило на нет преимущество глушителей — одно попадание и звона будет как на рок-концерте. И даже если меньше, то ровно столько, что скрыто проникнуть в палату станет невозможно. Попасть же единственной пулей из короткоствольного оружия так, чтобы уложить хвостатого, наверняка одетого в «броник», наповал — задачка для Робин Гуда.

Стрелять из позиции, в которой они сейчас находились было бы неправильным. Коренастый, который еще десть лет назад был профессиональным диверсантом, майором, выпускником спецшколы КГБ СССР, со скоростью хорошего компьютера просчитывал возможные варианты.

По всему выходило, что охрану надо было выманивать, заставляя поменять диспозицию, а не атаковать в лоб. И времени на все про все было мало — вот только сколько — коренастый не знал. Может быть десять минут, может быть пять. А, может — и того меньше. В любом случае, рассчитывать на то, что кто-то из них захочет в туалет и пройдется по коридору прямо в руки, не приходилось. Исходить следовало из того, что времени нет. Вообще — нет. А если дело повернется так, что зазор будет, что ж, отлично. Это — фора. От Бога, или от дьявола — наплевать. Подарок, который захотел — дал, захотел — забрал. На подарки не уповают — майор знал об этом на собственном опыте. Ну, что ж… Нормальные герои всегда идут в обход. Он подал знак и они с напарником сняли белые халаты, оставшись в темной одежде, как нельзя подходящей для скрытого передвижения.

Они пересекли вестибюль у дальней от коридора стены, там, где была достаточно густая тень. Коренастый подумал, что сам он, организуя охрану этажа, свет бы не экономил, а врубил бы иллюминацию на полную катушку. Так, чтобы таракана на ковровых дорожках было можно рассмотреть с тридцати метров, а не то, что двух здоровых мужиков.

Любитель телевидения лежал на диване раскинув руки и слегка подергивался, как от ударов электрического тока. Глаза у него были не закрыты, а подкачены, так, что между веками виднелись бледные, как бельма, глазные яблоки. Высокий попробовал пульс у него на шее и пожал плечами. Их предупреждали, что в пяти случаях из ста эффект может быть слишком сильным. Вплоть до паралича дыхательного центра, кровоизлияния в мозг или остановки сердца. Судьба сказала «раз». Газ разрабатывался для борьбы с террористами, а не для игры в бирюльки — ну, не повезло парню!

А вот им могло и повезти. Возле умирающего охранника, на диване лежал пульт дистанционного управления телевизором. Коренастый невольно усмехнулся под маской и, подобрав пульт, рукой указал на позицию, которую надлежало занять высокому. Сам он снова пересек вестибюль в неосвещенной зоне и замер в проеме одной из лифтовых ниш. Только бы батареи оказались свежими! Звук телевизора стал ощутимо громче — у элитной правительственной больницы были свои плюсы, техника содержалась в порядке. Теперь не переборщить!

Майор продолжал усиливать звук. Кто пойдет? Коренастый подумал и поспорил сам с собой, что на шум придет тот, более возрастной, а «хвостатый» останется караулить тылы. Это если бы почуяли опасность — молодой бы пошел вперед. Он молодой, наглый и безбашенный, такие на риск идут, как мухи на говно. И погибают, если не хватает времени поумнеть.

Второй, похожий на боксера в отставке, явно мужик с опытом. Лезть вперед не будет. Но сходить проверить, что там так орет в вестибюле не откажется — проявит материнский инстинкт. Особенно, если будет чувствовать себя в безопасности.

Он проиграл сам себе пари — на проверку пришел молодой. Он шел беспечно и расслабленно.

— Оглох, Колюня? — спросил он вполголоса. — Ты чего, спят же!

И потряс коллегу за плечо.

В тот же момент, выступивший у него из-за спины высокий, ударил бодигарда по голове короткой тяжелой дубинкой, облитой каучуком. Звука почти не было. Хвостатый осел, цепляясь за диван и высокий нанес ему еще один точный и страшный удар — за правое ухо. Тело так и осталось лежать — переброшенное, как куль с тряпками, через спинку дивана.

Коренастый не любил неоправданных жертв и подумал, что второй удар мог быть и погуманнее. Но, в любом случае, одной проблемой на настоящий момент стало меньше. Убивать того, оставшегося в одиночестве, возрастного мужика, майор не хотел.

Не то, чтобы было жалко — причем здесь жалость, когда речь идет о выполнении, фактически, профессиональных обязанностей? Просто майор почувствовал в нем своего бывшего коллегу. Спиной почувствовал. Что-то знакомое заметил, что-то, что роднило их… Хотя, возможно, это была блажь. Выдумка. Он и видел-то того мужика всего несколько секунд. Что можно было понять по повороту головы? По скупому жесту? Блажь это. Однозначно. А если и нет? Что, собственно, это меняет? Какая, твою мать, разница — коллега, не коллега?

Он выскользнул из ниши надежно скрывавшей его в тени, и плавно, будто бы не ногами шел, а катился на колесах, переместился к углу коридора. Пистолет-пулемет был в боевой позиции — сантименты излишни, все оплачено.

— Получится — вырублю. — Подумал он холодно. — Не получится — извини, придется помереть!

Выпало второе.

Мужик, все-таки, был профессионалом. Давно, правда, но был. Рефлексы притупились, скорость реакции стала недостаточной. Но если бы он был более неповоротлив, то остался бы жив. Не наверняка, но вполне возможно, что остался бы. По обстоятельствам.

Когда коренастый решил повторить свой трюк с зеркальцем, то вовсе не ожидал увидеть охранника настолько близко. Он, ловко, по-крабьи, держа пистолет двумя руками, двигался к вестибюлю. Двигался быстро, уверенно, безо всякого испуга. Увидев его отражение майор мгновенно понял, что делать дальше. Еще секунда — и кому-то из них не жить. Охранник легко, как ласточка, несмотря на лишний вес, вылетит в холл, в руках у него неслабая пушка и…

Дальше, конечно, бабка надвое гадала, но шума будет много и все пойдет насмарку.

Коренастый не раздумывая кувыркнулся вперед через правое плечо, отметив, что никелированная пушка в руках бодигарда начала движение в его сторону, и с колена всадил две пули в противника, туда, где тело по его расчетам не защищал бронежилет: чуть ниже кадыка — в ложбинку у основания шеи. Третья пуля была пущена в лоб — ровно между глаз. Затвор «инграма» лязгнул громче, чем прозвучали выстрелы. Гильзы беззвучно упали на ковровое покрытие. Он успел подхватить тело раньше, чем оно рухнуло на пол и аккуратно опустил труп на пол. Глаза у охранника оставались открытыми и коренастый быстрым жестом, напомнившим ему совершенно другие ситуации в другое время и иных местах, их закрыл.

Потом автоматически глянул на часы и отметил, что с момента, как они начали подъем вверх по лестнице прошло десять минут без пятнадцати секунд. Четко в графике! Есть еще порох в пороховницах!

Он взмахнул рукой и высокий, выпрыгнув из-за дивана, как чертик из коробочки, возник за его правым плечом. Они двинулись по коридору к дверям в палату в боевом полуприседе, соблюдаю дистанцию и стараясь не перекрывать один другому сектор обстрела. В инструкциях было сказано, что один из тех, кого предстояло ликвидировать, может быть парнем с сюрпризами — именно он, по словам посредника, сорвал акцию на Бориспольском шоссе.

Сам майор, находившийся тогда на виадуке и сделавший тот самый выстрел из гранатомета, едва не запустивший лимузин Блинова на околоземную орбиту, считал, что акция сорвалась по глупости организаторов. Мужика с сюрпризами он воочию не видел и в значимость его роли при спасении объекта не признавал, а вот выполни первый стрелок свою задачу качественно, как учили — ведь все возможности были — и никого бы достреливать не пришлось.

В то же время, как двое убийц отсчитывали последние метры по направлению к дверям в палату, Сергеев, докурив вторую за последние пятнадцать минут сигарету, тихонько закрыл окно. Пошел, было, к кровати, но остановился на полпути. Посмотрел на дверь, открывавшуюся наружу, потом опять на кровать и на стоящий в её изножье больничный стул — мягкий, дерматиновый, на каркасе из хромированных трубок, и ухватив его двумя руками (действовать одной не позволяли ни рука, ни ребра), поставил к входной двери. Поставил так, что прочный каркас спинки намертво блокировал поворотную ручку открывавшую защелку.

Это произошло ровно за миг до того, как с другой стороны двери за изогнутую ручку взялась затянутая в латекс перчатки рука коренастого.


Очередь со звоном отрикошетировала от стоящей рубо бетонной плиты, в которую Сергеев вжался всем телом и ушла в небо.

Те, кто сидел в засаде поторопились. Это обнадеживало. Будь они поспокойнее, ну, хоть чуть-чуть, выжди еще минуту, а то и меньше, и лежали бы они с Молчуном на асфальте рядком, еще теплые, но уже неживые.

Последние дни у них задались, как никогда. А ведь бывали недели, когда Сергеев думал, что ствол его автомата зарастет грибами и мхом — так было тихо и спокойно. Неустроенность, холод, голод — человек привыкает ко всему и рано или поздно начинает считать все, что происходит нормой жизни. Но одно дело — жить с постоянным чувством опасности, а совсем другое дело постоянно выживать. К этому не привыкнешь. Плотность событий за последнюю неделю была такая, что в пору было выдумать какую-нибудь новую единицу для их измерения. Что-то вроде единицы скорострельности — например, выстрелы в минуту. Или пиз…ц в час. Тоже неплохо.

Встретили их радушно, слов не было.

Верхняя часть города, в которую утыкалась трасса, давно съехала вниз, по направлению к Днепру. Еще задолго до потопа в этих местах бывали оползни, да еще и какие. Волна нарушила и без того непрочное сцепление слоев грунта и огромные пласты земли сошли со скальных подушек вместе с уцелевшими после катастрофы зданиями, образовав нагромождение битого камня, бетона, асфальта и стекла.

Пейзаж, особенно там где языки гигантского оползня перекрыли нынешнее русло Днепра, напоминал кадры из старого фильма о ядерной зиме. Сергеев не помнил, как он назывался, то ли «Письма мертвеца», то ли «Письма мертвого человека», смотрел он картину эту в далеком детстве, но из глубин памяти всплыли бредущие во тьме дети, пурга и человек стоящий среди такого же пейзажа.

Трасса, вернее, ее остатки, была срезана, словно бритвой. Часть склона по правую руку — съехала к реке, часть по левую руку — ушла вниз, в огромный овраг. Скальную породу выдавило наружу — от нее по грунту, словно продолжая бывшую дорогу, шел каменный гребень. Со стороны въезда все это было похоже на спинной хребет гигантского динозавра, выбирающегося из-под завалов. Тут не то, чтобы проехать — пройти было невозможно. Сергеев и Молчун это поняли с первого взгляда.

— Есть дорога, — сказал Сергеев, оглядывая склон, ведущий к Днепру. — Вдоль берега. Надо вернуться — это недалеко. И вниз километров пять.

Молчун с сомнением посмотрел на смесь бетона, проржавевших стальных прутьев арматуры, битого кирпича, кусков асфальта и пластикового мусора, покрытую снегом до самого низа, где все терялось в дымке начинающихся сумерек, и покачал головой.

— Я и сам не уверен, — согласился Михаил с готовностью. — Хотя той дорогой ездил. Давно это было. Можем попробовать объехать с другой стороны. Это дальше.

Молчун пожал плечами.

— Здесь не пройдем, — Сергеев заглушил надсадно кашляющий мотор и достал сигареты из нагрудного кармана даренной Равви куртки. — Ты видишь, что творится? Тут танком не проедешь. Ничем не проедешь. Точно говорю. Только пешком. Пешком пойдем?

Молчун подумал и покивал.

— Тогда мотоцикл надо спрятать. Если бросим — украдут или раскурочат. Место поищи, пожалуйста.

Молчун, оседлавший коляску, вскочил, потянулся так, что хрустнули суставы и улыбнулся своей боевой улыбкой-оскалом.

— Я свою карту смотрел, — продолжил Сергеев, закуривая. Трофейные сигареты горели легко, распространяя вокруг запах настоящего табака. — Есть тут где пошарить. После встречи сходим. Это в западной части, почти в бывшем центре. Там и хранилище, вроде, есть. Кстати, карта говорит, что где-то здесь, на въезде, был огромный магазин. Вот там где-то, — он показал рукой направление, — справа.

Молчун посмотрел на него с удивлением.

— Вижу, — сказал Сергеев с грустью и опять окинул взглядом заснеженный склон уходящий вниз, в накатывающуюся белёсую мглу. — Сам вижу, что нечего там ловить. Ладно, ищи место. Будем прятать Росинанта. Ты хоть знаешь, кто такой Росинант, темнота?

Молчун, уже отошедший прочь на несколько шагов, оглянулся и кивнул.

— Ну, да… — сказал Михаил в четверть голоса и потер ладонью лоб, — я же сам тебе и рассказывал. Хочешь, могу еще рассказать?

На этот раз парень улыбнулся более искренне. И кивнул.

— Ладно, сегодня не обещаю, а завтра — обязательно устроим литературные чтения, — пообещал Сергеев, — а пока — давай найдем какое-нибудь место, чтобы спрятать тарантас. Идти в город надо. Время позднее. Скоро стемнеет, а тут и по светлому проводник нужен.

Через десять минут поисков была найдена ниша пробитая в остатке бетонной стены, размерами словно созданная для мотоцикла с коляской. Плита, наполовину растрескавшаяся, закрывала вход в нее и от посторонних глаз, и от сильного дождя или снегопада.

— Бывшая заправка, — сказал Сергеев, рассматривая развалины. — Эх, если бы еще и дозаправиться!

Обычно, заправки расположенные в таких местах потрошили с первой же послепотопной осени. Когда стало ясно, что помощи ждать неоткуда, границы закрывают, и придется зимовать без отопления, без света и без надежды на то, что завтра ситуация исправится. Народ быстро понял, что и горючее завозить в Зону никто не будет и все оставшиеся на виду заправочные станции были разграблены. Но благо, существовало масса станций народу не известных: на предприятиях, базах, в военных частях и других местах, закрытых для доступа либо завалами, либо тоннами речного ила. Либо заранее, еще до Потопа, сокрытых настолько качественно, что постороннему не найти. Для знающих людей, вроде Равви, Сергеева или расстрелянного недавно атамана Кульбаки, или доныне живого, очень хорошо Сергееву и Молчуну известного, атамана Супруна — горючее в Зоне было. И они знали, что хватит его еще на много лет. На Севере, у самой границы, где сегодня безраздельно царило Капище, горючки тоже было хоть завались. Там фронт Волны был узок и высота невелика. Да и на юге, в Крыму, где от отката моря пострадала только прибрежная зона в начале топливо даже не экономили. Но это быстро прошло. После первого татарского бунта и до Примирения немало хранилищ просто сожгли в междоусобной бойне и лафа закончилась. Теперь в мирном объединенном Крыму ослы и лошади составляли самое большое достояние.

Беглый осмотр подтвердил правоту Михаила — емкости были разрыты (и не поленились же!) и пусты. Они втащили мотоцикл в нишу, одели рюкзаки и, выйдя наружу, аккуратно привалили вход плитой. Получилось просто здорово. С десяти шагов тайник не рассмотреть.

Дальше их путь пролегал по той самой «спине бронтозавра», которую Сергеев заметил при въезде. Шагать по засыпанной строительным мусором, стеклом и ржавым железом земле было трудно. Единственно, что радовало: булек здесь быть не могло. Внизу, там где земля наползла на русло, справа, у оврагов — нужно было держать ухо востро, а здесь главным было не покалечиться об острый прут, торчащий из куска бетона, не порвать связки на стыке «сыгравших» под тяжестью тела бетонных плит.

И, как выяснилось, не попасть под автоматную очередь.

Когда осела пыль и бетонная крошка от первого десятка выстрелов, Сергеев, уже лежа в укрытии, высмотрел среди обломков кирпичной стены черную бандану Молчуна, и едва не заорал в голос: «Слава дилетантам!». Зажать-то их зажали — это проще простого, прижать кого-то к земле огнем из автоматического оружия, а вот удержать на этой позиции после того, как ни в кого не попали — тут уж фигушки!

Тут же, словно в ответ на его мысли, черная бандана исчезла и через полминуты возникла десятью метрами левее. Сергеев высунулся из своего убежища и тут же юркнул за спасительный слой бетона, как суслик в нору. Стрелок, месторасположение которого Михаил хотел определить, всадил в плиту короткую очередь. Михаил резко сместился вправо, к противоположному краю плиты, где лежал проржавевший в сито огромный, как спутниковая тарелка, таз, весь покрытый шелушащейся черной эмалью, обрывки какой-то ткани, и снова выглянул, подразнивая противника. Не этот раз он заметил шевеление метрах в тридцати — стрелковое гнездо среди нагромождения асфальтовых глыб. В момент, когда он прянул обратно, в укрытие — там, на позиции стрелка, сверкнуло и пули забарабанили по бетону, с визгом уходя в стремительно темнеющее небо.

Сергеев переполз обратно, на три метра левее и перевел дух. Отсюда он мог видеть Молчуна, который тоже осматривался.

— Интересно, — подумал Михаил, — стрелков два или три? Как бы не прошибить, нехорошо получится, если их три.

Он посмотрел на спокойного, как всегда Молчуна и показал ему три пальца. Молчун покачал головой и тоже поднял руку, сигнализируя Сергееву.

Четверо.

Глазастый малыш. Всех усек, наверное, когда палили в первую минуту, потом только перепроверил. Хладнокровный, как северный олень, нечего сказать.

— Где? — жестом спросил Михаил.

Молчун улыбнулся и ответил, акцентируя каждое движение.

— Двое слева, тридцать пять метров, возле киоска…

Да, киоск Сергеев видел. Раньше в таких продавали газеты или пиво: его сплющенный остов торчал неподалеку, вросший в грунт.

— Один перед тобой. В асфальтовой куче. На восток, на час дня.

Сергеев показал, что об этом знает.

— Последний — на два часа, на север. Метров тридцать. Может быть, сорок.

— Беру тех, кто справа, — ответил Сергеев. — Смотри внимательно, прикроешь.

Молчун кивнул.

Сергеев отстегнул от карабинов две гранаты, потом подумал и положил рядом еще две. Запас, конечно, дело важное, но экономить а такой ситуации было неразумно. Тем более, что Михаил знал, где запасы можно будет восполнить.

Ближе всех к нему был стрелок, укрывшийся за пластами сорванного асфальта. Им Сергеев и решил заняться в первую очередь.

Он дал знак Молчуну и тот выпустил с десяток пуль в направлении противника — не прицельно, рассчитывая на внешний эффект. А сам Сергеев, быстро привстав, привычным движением запустил тяжелое яйцо РГД прямо на позицию стрелка и, что удивительно, попал.

— Раз, — посчитал про себя Сергеев.

Граната, ударившись о край одной их асфальтовых плит, прикрывающих стрелявшего, подпрыгнула и покатилась по наклонной, прямо в импровизированный окоп.

— Два, — продолжил он.

Стрелок оказался парнем шустрым и попытался выскочить наружу одним движением, как пингвин на льдину.

— Три, — сказал Сергеев в слух.

Глухо хлопнуло.

Пингвин не долетел до верхушки айсберга, а громыхая амуницией, рухнул на бетонное крошево, со стоном выпустил воздух и затих. С тихим шуршанием на землю упали мелкие камушки, поднятые взрывом.

Но тишина была недолгой. На этот раз в сергеевскую плиту ударили сразу из трех автоматов. Видимо точный трехочковый бросок произвел на остальных застрельщиков впечатление. Что ж, тем лучше!

Вторую гранату Сергеев метнул наугад — далеко было и саму точку, где засел снайпер он не видел. Когда РГД рванула, он пользуясь мгновением замешательства в стане врага, перебежал метров на пятнадцать вправо и снова залег.

Судя по тому, куда после взрыва стреляли противники, его маневра они не заметили. Используя для прикрытия остатки огромного рекламного щита, торчащего из земли на добрых полметра, Михаил пополз в обход не жалея ни локтей, ни коленей. Когда щит закончился, он перекатился колобком через несколько метров свободного пространства, оцарапав руку о высохший куст какого-то колючего растения, и угодил в длинную, похожую на полузасыпанный окоп, щель в земле.

Молчун периодически постреливал из укрытия, даже не высовываясь, только выставляя из-за сломанного бетонного столба ствол «калаша». Ему отвечали, но достаточно вяло.

Двигаться стало проще. Теперь Сергеев мог не ползти, а бежать пригнувшись, тем более, что эта, больше похожая на ход сообщения траншея поворачивала влево, то есть вела куда надо. Оставалось выйти на дистанцию выстрела или броска гранаты, но судьба решила иначе.

Со стрелком Сергеев столкнулся внезапно — они выскочили друг на друга из-за поворота — нос к носу. Два, от силы — три метра. Во времени — одна секунда, вместе с паузой на замешательство. Сергеев даже не успел испугаться — сработали рефлексы. И он и противник бежали с автоматами в руках. Не у живота, с ремнем через плечо, а в боевой позиции — ствол влево и чуть вниз, палец на спуске. На таком расстоянии речь о точности не идет. Речь идет лишь о том, кто быстрее. И кто везучее, потому, что выстрелить успели оба.

Когда Мангуст тренировал их в тире, на полосе препятствий и на макетных полигонах, где мишени выскакивали из-за угла, вытолкнутые мощными пружинами или внезапно вставали в полный рост за спиной, в распахнутом и только что пустом окне, то жалости или сочувствия от него ждать не приходилось. Он гонял курсантов до зеленых кругов перед глазами, до боли в ушах и временной глухоты, достававшей их вечером. До невероятно болезненных синяков на теле, набитых при отработке стрельбы в падении. Он не оставлял времени на раздумья, он вырабатывал рефлекс.

Мангуст, тогда еще моложавый и мускулистый настолько, что в душе казался ожившей иллюстрацией из анатомического атласа, шел вдоль шеренги, стоящей перед ним «во фрунт», в своей форме без знаков различия и, вообще, неизвестно для какой армии сшитой, и говорил, спокойно и дружелюбно, только от этого спокойствия и дружелюбности мурашки бежали по спине и становилось неуютно.

— Я и слова Вам не скажу, если вы на тренировках в «макетке» будете мочить все живое. Это перед комиссией в нарисованных бабушек, дедушек и мам с колясками попадать не надо. А у вас комиссии не будет…

Он зажмурился на солнце, щурясь, словно кот. Только не жирный и ленивый домашний любимец, а поджарый дворовой котяра-бандит, никогда не страдавший от переедания.

— Я ваша комиссия, — сказал он довольным голосом и аккуратно извлекши из нагрудного кармана черного «комбеза» солнцезащитные очки-«капли», водрузил их на нос. — А председателем у нас сам дьявол, товарищи курсанты, так как в рай никому из нас попасть не светит. И по причинам идеологического несоответствия, и, главное, потому, что если не будете стрелять, как надо, то и всуе Его вспомнить не успеете. Завалят.

Строй молчал. На четвертом часу тренировки под июльским крымским солнцем смеяться не хотелось.

— Запомните, лучше застрелить сотню гражданских, чем умереть самому. Вы должны стрелять раньше, чем подумаете. Тогда есть шанс выжить. Иначе — его нет. А на обучение каждого из вас держава потратила не один десяток тысяч рублей.

Он сделал паузу и обвел строй глазами. Он улыбался, а взгляд оставался холодным.

— Но мне на это насрать. Дело не в том, сколько это стоило. Вы — все вы, мои дети!

Мангуст повысил тон. Голос его разносился над выжженным солнцем плацем, над полосой препятствий, над макетным городком, над замершим строем одетых в черную тропическую форму курсантов.

В раскаленной анилиновой сини над их головами кружили два перепелятника. Ни облачка. Только легкий ветерок трепал целлофановую обертку от сигаретной пачки, зацепившуюся за репейник у самой курилки. И ее шелест был единственным звуком, кроме голоса Мангуста и его шагов, которые гулко разносились над плацем.

— Вы — мои дети и я должен научить вас выживать в любой остановке. На земле, под водой и в воздухе. Если для того, чтобы выжить надо убить — вы должны уметь это делать. Не думать, не распускать сопли, а рвать зубами, душить, стрелять, резать ножом — все равно как. И все равно кого. Ваша задача — выжить и выполнить задание. Нести смерть — это часть вашей профессии. А моя работа — сделать так, чтобы вы умели это делать. Как воевать с природой вас научит ваш преподаватель по выживанию в экстремальных условиях. Я научу вас, как выживать в условиях боевых, воюя с людьми. Не в классических боевых условиях, а именно в тех, в каких вам предстоит работать — где нет диспозиций, правил и артподготовки. Где армия — это только вы, и, если повезет, еще пара ваших друзей. И помощи ждать неоткуда: Родина далеко и поможет только добрым советом перед отъездом, да деньгами на памятник.

Он остановился, развернулся легко, на носках, даже каблуками прищелкнул, отчего в воздух у его ног взвилось облачко рыжеватой пыли, тут же осевшее на начищенные ботинки.

— Итак, товарищи курсанты! Слушай мою команду. Зачетное прохождение комплекса — семь минут. Кто не вложится — пойдет повторно. До победы. В «макетке» — норматив — стопроцентное попадание. В кого — мне похер. Сто процентов! Понятно?

— Так точно, товарищ старший инструктор! — рявкнули пятнадцать молодых, пересохших от жары, глоток.

— Гусь, Кудрявый, Умка! Первая тройка! Остальным готовиться. Отойти в тень!

Строй довольно загудел.

— Кулёк! — приказал Мангуст. — За минеральной водой, бегом. Возьмешь сумку — холодильник. Скажешь, я прислал. Первая тройка — готовы? Время пошло!

Сейчас не было жары — было холодно и промозгло. Не было полосы препятствий, и примитивной, но действенной для выработки навыков «макетки». Гуся и Кудрявого тоже не было.

Гусь остался в сельве, вместе со своим партизанским отрядом и о его судьбе Сергеев узнал только спустя много лет, от Истомина, вместо которого Гусь туда и отправился. Истомин даже хранил вырезку из газеты, сообщающей, что правительственными войсками в ходе операции уничтожена банда, в составе которой были наемники из Иностранного легиона. Хотя какой там Иностранный легион, откуда у Гуантьеса могли быть деньги на наемников? Родина сказала надо, и Гусь остался гнить в джунглях, расстрелянный, с отрезанными ушами. Была у правительственных войск такая добрая привычка — собирать трофеи. За пару ушей давали пятьдесят американских долларов.

А Кудрявый… Кудрявый был вместе с Михаилом на том самом сухогрузе в Красном море. Были на нем бумаги из архивов — очень секретных архивов датированных 1938 годом. Таких секретных, что и видеть-то их живым людям не полагалось, не то, что читать. Как они оказались на корабле — Сергеев не знал. Кто их продал и кому продал — тоже. Достаточно было того, что кто-то, кому было очень надо, об этом узнал. Не было времени искать несколько папок на огромном сухогрузе — на все про все времени было с полуночи до рассвета. Вот и случился пожар. И экипаж погиб. Весь. До единого человека. Погиб, потому, что один человек из этого экипажа знал о грузе, а вот кто именно знал — выяснить не удалось. Никто из двадцати трех человек не спасся. Была в этом, конечно, странность, но чего только не случается в море?

А Кудрявый погиб, сгорел заживо. Свою группу Сергеев вывел и сумел эвакуировать. Брови и ресницы, правда, у всех отрастали очень долго. Но он вывел своих ребят — и слава Богу! А об остальном Сергеев старался не вспоминать.

Сейчас все было проще. Не было пылающего в ночи, как факел, сухогруза, не было прыгающих по волнам резиновых лодчонок и туши субмарины, всплывшей из глубины им навстречу тоже не было.

Зато — был провал в земле, похожий на траншею, несколько метров расстояния до врага и шансы пятьдесят на пятьдесят. Высокие шансы, если рассуждать, как Мангуст. Если работают рефлексы. Только одно «но»: было Михаилу на пару десятков лет больше, чем было тогда.

Сергеев не прекратил двигаться ни на миг, даже с шага не сбился, ныряя вперед и левее, чтобы противник не успел развернуть ствол в его сторону. Уже падая на левое плечо для полукувырка, потянул за спуск автомата. «Калаш» выплюнул струю огня и свинца. Над ухом загрохотало — противник тоже успел выстрелить. Михаил, как еж, свернувшийся в клубок, поменял траекторию движения и вскочил на ноги разыскивая цель стволом автомата.

Боли он не чувствовал — значит пролетело мимо. Но не факт — выброс адреналина был такой, что боли он мог и не почувствовать. А вот он не промазал. Противник лежал ничком. Пули прошли навылет, разорвав в клочья бушлат на его спине. Из отверстий торчали клочья ваты. Но он был еще жив и сучил ногами, обутыми в полусапоги, словно старался убежать.

В один прыжок Сергеев навис над лежащим телом и рывком перевернул его на спину, тыча стволом в простреленную грудь врага.

Это была девушка. Почти подросток. Лет пятнадцати-шестнадцати, не больше. Наверное, ровесница Молчуна. Глаза у нее были открыты и полны такого ужаса, что Сергеев едва не закричал, встретившись с ней взглядом.

Очередь прошила ее снизу вверх, от паха до груди разворотив все, что можно. Крови не было, она еще скапливалась под одеждой, но дымящиеся дырки на ее куртке четко указывали на места ранений. И говорить она уже не могла. Кровь выплескивалась изо рта, едва она приоткрывала губы. Худые, грязные пальцы скребли землю и тело содрогалось в агонии.

Сергеев опустился на землю рядом с ней, словно надувная игрушка из которой выпустили воздух, и сел, положив автомат рядом.

Шапка с девчонки слетела при падении и неровно стриженная, грязная челка упала на глаза из которых внезапно потекли крупные, как горошины слезы, прочерчивающие на перепачканных щеках влажные дорожки.

— Что же ты… — сказал Сергеев севшим голосом. — Как же это так?

Она захрипела, выплевывая кровь и опять забила ногами, косясь на Михаила безумным взглядом, из которого уже начала исчезать жизнь.

И тогда он нашел ее руку и крепко сжал в ладони, ощутив, как сперло дыхание и внезапно стало тяжелым, словно кусок свинца, сердце. Глаза ее, только что казавшиеся черными от боли, вдруг стали мертвыми и голубыми, как льдинки. Рот приоткрылся.

— Будь все проклято, — подумал Сергеев, и закрыл ей глаза. — Будь все проклято! Это же дети. Она, Молчун… Сколько еще таких здесь? Сотни? Тысячи? Сколько их рождается каждый год? Сколько умирает? Ведь здесь тоже идет жизнь, если это можно назвать жизнью. Тут тоже растут дети. Плоды любви, насилия, похоти или простой неосторожности, но они рождаются и начинают жить здесь. Что же вырастет из них? Что видела эта мертвая девчонка за свои шестнадцать лет? Во что играла? Из чего мастерила кукол? Или, может быть, они уже не играют в кукол?

Сергеев откинул голову далеко назад, так, что даже стало больно в затылке и со свистом втянул воздух через плотно сжатые зубы.

— Сколько надо времени, чтобы поколение выросло нелюдями? Неужели так мало? И, самое страшное то, что они считают это жизнью. Нормальной, обыденной жизнью. И не знают другой. Прости меня, Господи! И ее прости. Мангуст был прав — в рай нам не попасть никогда! Отсюда тоже прямая дорога в ад. Без отпущения грехов, без отходной молитвы. И тело никогда не упокоится в освященной земле. Сколько таких неглубоких могил на Ничьей Земле, кто посчитает? Прости ее, Господи! Не надо меня — ее прости! Поверь, Господи, не было у нее другого пути или она не знала о нем. Прояви милосердие, Господи, к детям и зверям, о нас не прошу. Мы не дети, а звери лучше нас. Аминь.

Сергеев, неожиданно для себя самого, неумело перекрестился и встал над телом, держа автомат за ремень.

В укрытии, возле сгнившего ларька, их с Молчуном ждали еще два стрелка. Все было просто. Надо было выжить. Остальное не имело никакого значения. Что толку каяться, если новый грех неизбежен?

Через двадцать пять шагов от места, где упершись лицом в низкое небо лежала девочка, он вышел стрелкам во фланг и накрыл «гнездо» первой же гранатой. Выскочившего из-за ларька раненого, Молчун срезал на бегу короткой очередью. Все четверо убитых были подростками не дожившими до совершеннолетия.

И поделать тут ничего было нельзя.

Стало темно, но они потратили два часа драгоценного времени и комплект батареек для фонаря для того, чтобы похоронить тела, правда в общей могиле.

Молчун пожал плечами в недоумении, но спорить не стал.

Крест Сергеев соорудил из двух кусков арматуры связанных огрызком ржавой проволоки.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Оглавление

  • Часть 1
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  • Часть 2
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  • X