Сесилия Ахерн - Девушка в зеркале [сборник]

Девушка в зеркале [сборник] (пер. Головина, ...) (Сесилия Ахерн)   (скачать) - Сесилия Ахерн

Сесилия Ахерн
Девушка в зеркале


Герман Бэнкс и писатель-невидимка


Его звали Герман Бэнкс. Он унаследовал шесть тысяч долларов от богатой старой тетки по имени Барбе-релла Вейсман, которую знал лишь по рассказам родителей; пять его сестер и брат и четырнадцать кузенов и кузин тоже никогда в жизни не видели дорогую тетю Эллу, их таинственную молчаливую благодетельницу.

Едва старшему брату Германа, Хэнку — урожденному Генри Бэнксу, — стукнуло восемнадцать, он мигом истратил свою долю, купив подержанный «шевроле», и остался без гроша, поскольку все сбережения и текущие заработки уходили на ремонт. Не таков был Герман. Тремя годами моложе брата, он не сразу получил деньги и свободу — то есть возможность вырваться с фермы в Миссури, где летом собирал кукурузу, зимой ворошил сено, стараясь между делом выкроить время для учебы. В семье за образованием не гнались, но Герман отчаянно стремился в школу, его привлекали не столько знания, сколько долгие поездки на автобусе, особенно когда за окном заканчивались тошнотворные поля, которые он видел даже во сне. Школа означала свободу, а знания были для него лишь побочным продуктом. В отличие от Хэнка, вечера напролет катавшего девчонок в своей колымаге, Герман даром времени не терял — он наблюдал, ждал, строил планы.

И в восемнадцать лет, получив наконец наследство, он открыл два киоска и принялся торговать свежим апельсиновым соком и сандвичами. А еще — к невыразимому ужасу отца — купил землю под разведение соевых бобов, чтобы полученную прибыль вкладывать в новую перспективную отрасль — компьютерные технологии. Так, шаг за шагом, расчетливый Герман заработал состояние в несколько миллиардов. Даже когда начался экономический спад, его компания «Герман Бэнкс организейшн» приносила годовой доход в два миллиарда по операциям как внутри страны, так и за рубежом. Он занимался торговлей недвижимостью, розничной торговлей, рекламой, владел гостиницами и гольф-клубом и до сих пор не уставал поражаться тому, как элементарное стремление к свободе открывает в человеке скрытые возможности, о которых никто и не догадывался.

Герман был хорошим человеком, его считали честным и справедливым. Младший ребенок в семье, он с детства вынужден был научиться выживать, отражая бесконечные атаки и поучения пяти сестер. Герман был уверен, что именно в те годы набрался умений, позволивших ему в дальнейшем находить подход к людям — а также и к их имуществу. К пятидесяти четырем годам Герман приобрел статус легенды делового мира, жилье в Верхнем Ист-Сайде, остров в Карибском море, особняки в пяти странах. И все же, будучи бизнес-медиамагнатом на пике карьеры и возможным кандидатом в президенты, он не мог отделаться от грызущего его недовольства.

Это чувство не имело ничего общего с беспокойством по поводу сорвавшихся сделок или нестабильности рынка, и даже его брат-неудачник, который вдруг перестал ему докучать и пустился, вероятно, в скитания по улицам Нью-Йорка, продавая душу за дозу героина, был тут ни при чем. Конечно, все это тревожило Германа, но не было главным, равно как и недавнее признание жены, что она вот уже четыре месяца изменяет ему с личным тренером, смазливым потным волосатиком, который приезжал к ним каждое утро и сразу отчего-то не понравился Герману. Герман не хотел знать имени негодяя, вообще не желал думать о нем и боялся даже представить, что он с ним сделает, если тот явится еще раз. Герман терпеть не мог чувствовать себя глупцом, а его обманули как последнего дурака. Или он и вправду свалял дурака? Он любил жену до умопомрачения. Все вышло как в книгах. Ей было двадцать шесть, и он знал, что его ровесники обыкновенно увлекаются женщинами намного младше себя — это признак кризиса среднего возраста. Даже если Герман и жил в придуманном мире, любовь к жене была совершенно реальная и клятва, что он дал в церкви два года тому назад, была произнесена им от чистого сердца. Ему казалось, что и она его любит. Она говорила об этом прошлой ночью, во время очередного скандала со слезами и взрывами ненависти, терзающими их с тех пор, как открылась ее измена. Жена оправдывалась, что из-за его вечной занятости, увлеченности работой, страсти к обогащению она чувствует себя одинокой, уязвимой и нелюбимой. Он не видит ее, не слушает, думает только о работе. И все в таком духе.

Однако не личные неурядицы лишали его сна, не давали сосредоточиться и отвлекали во время рабочих собраний, а горевшая в нем с юных лет неутолимая страсть. Эта страсть зародилась на сеновале их семейной фермы, где Герман, бывало, лежал, когда, сбежав с ненавистной крестьянской каторги, умудрялся урвать минутку на отдых и погрузиться в мир Хемингуэя, Джойса, Диккенса или Стейнбека. Книги всегда были его отрадой. Он пристрастился к чтению благодаря одному автостопщику, которого отец подобрал по дороге из города и предложил пожить летом у них на ферме, потому что в поле требовались рабочие руки. Это был молодой человек, длинноволосый и бородатый. Борода начиналась у самых глаз и покрывала все лицо, а волосы он заплетал в косу. На вопрос, как его зовут, он, подумав, ответил: «Зовите меня Габриель».

Кроткий Габриель говорил еле слышным голосом, зато в поле работал за двоих, а пронзительный взгляд его голубых глаз заставлял мать заливаться краской, когда она кормила его на кухне. Сестры его очень полюбили, особенно Аннабел, о которой, впрочем, говорили, что она любит всех мужчин в округе. Как-то раз Герман смог лично убедиться, что это не просто сплетни, застав их вдвоем в амбаре: голый зад Габриеля сверкал меж задранных ног Аннабел.

Но не этот случай изменил жизнь Германа. В один из редких свободных дней Габриель отрешенно сидел под яблоней с книгой в руках, взгляд его был устремлен в такие дали, которые трудно было даже вообразить. Он либо не слышал, как подошел Герман, либо слышал, но не отреагировал, поскольку то, что происходило на страницах, было несравнимо важнее. Он не пошевелился, даже не поднял головы, и Герману оставалось лишь сидеть и ждать, пока на него обратят внимание. Прошло не менее получаса, прежде чем Габриель закончил читать и посмотрел на мальчика — всё тем же рассеянным и мечтательным взглядом, будто и не видел его вовсе, отчего Герману страшно захотелось самому прочитать эту книгу. Ах, если б он только умел переноситься куда-нибудь подальше не сходя с места, тогда его проблемы были бы решены. Книга называлась «Гроздья гнева».

Герман принялся читать, пользуясь любой возможностью уединиться с книгой. Отец был очень недоволен, сестры изводили его насмешками, полагая, что он просто обезьянничает, подражает Габриелю. Мать, его молчаливый союзник, не то чтобы поощряла его увлечение, но, натыкаясь на него в укромном месте, куда он забивался с книгой — здесь присутствовало только его тело, мысли витали в другом месте и уже исчезнувшем времени, — всегда предупреждала сына, если кто-нибудь приближался. Большего ему и не требовалось. Хэнк, вернувшись ночью с очередной гулянки, расталкивал его и заставлял читать вслух. Впрочем, одного запаха перегара было достаточно, чтобы Герман проснулся. Если во время чтения младший брат начинал клевать носом, Хэнк выдергивал из-под него матрац и Герман падал на пол с верха двухъярусной кровати, взбирался обратно и продолжал читать, недоумевая, что это — такая изощренная пытка или брату действительно нравится слушать, как он читает. Теперь, когда им обоим было за пятьдесят, Герман был уверен, что Хэнк не менее чем он любит уноситься в иные миры. Поразительно, насколько они схожи, только Герман выбрал книги, а Хэнк — наркотики и алкоголь.

А тогда ему было только десять. Дойдя до последней страницы, он еще дважды перечитал «Гроздья гнева». Внутри разгорался неутолимый голод, заставлявший его искать книги повсюду. Он рыскал по распродажам, магазинам подержанных товаров, подбирал книги, забытые другими пассажирами в автобусе. Герман читал все подряд. В начале карьеры он даже задумывался, не открыть ли книжный магазин, чтобы без помех читать дни напролет, но потом решил, что это не поможет ему разбогатеть — а именно богатство было его целью. Вряд ли книги могли приносить стабильный доход. Именно тогда он впервые осознал, что хочет не только читать, но и писать.

Частенько ему поступали предложения от издательств, готовых выпустить книгу о его жизни, созданную литературным негром, или писателем-невидимкой. Герман не соглашался. Если уж появится такая книга, то напишет ее он сам, только нужно выбрать время, а его, конечно, всегда не хватает. Кроме того, история его жизни пока не завершена, а уж когда это случится, писать ее станет слишком поздно.

Да и вообще корпеть над автобиографией казалось Герману занятием недостойным. На прилавках магазинов уже лежали книги с его фотографией и именем на обложке, причем авторы сих произведений утверждали, что биографии созданы с ведома Германа и имеют к нему самое прямое отношение. Издатели также не раз обращались к Бэнксу с просьбой написать книгу о том, как добиться успеха в бизнесе, а он отказывался, зная, что совет доверять интуиции и шевелить мозгами не растянешь до требуемого объема.

В глубине души Герман был уверен, что ко-гда-нибудь он напишет книгу, которую действительно хочет написать, создаст произведение высокой литературы с захватывающим сюжетом, что так любит современная молодежь. Они будут читать, затаив дыхание и позабыв обо всем на свете, чтобы, добравшись до конца, начать сначала. Он заставит их задуматься о своей жизни, увидеть пороки среди, казалось бы, безмятежного счастья и наоборот. Книга произведет незабываемое впечатление, она будет пленять и — что важнее — волновать. Читатели полюбят его героев, узнавая в них себя, станут учиться у них, брать с них пример. Словом, он напишет потрясающую, превосходную книгу, подлинный шедевр.

Вот только он не знал, как выкроить время для работы, и справедливо опасался, как бы его, пусть и уважаемого в деловом мире человека, не осмеяли литераторы. И потому требовалось работать тихо, скрытно, секретно.

Казалось бы, все проще простого: Герман хотел писать, Герману необходимо было писать, Герман Бэнкс должен написать гениальный роман.

Дорога петляла среди деревьев, гулко стучал по днищу автомобиля вылетающий из-под колес гравий. Они давно миновали приветственную надпись меж двумя каменными столбами на въезде в поместье Бернса, а дом все не показывался. Стоял январь — голые деревья, серые тучи на низком небе, и, если бы не яркая зелень травы, в этой части света было бы совсем уныло. Герман улыбнулся своим мыслям с давно забытым чувством удовлетворения. Идеальная обстановка, лучше не придумаешь.

Грегори Берне был одним из любимых писателей Германа, но не из классиков, читанных на сеновале, а тех авторов, с которыми он познакомился позднее, когда пришло время покинуть ферму. Роман Грегори Бернса «Спаситель» сопровождал его в Чикаго, где поначалу обосновался Герман. Это была первая книга его взрослой жизни, по которой он учился быть отважным, уметь рисковать. Герман прочел все книги Грегори Бернса, уроженца Чикаго, вдохновленные Великой депрессией, которая не пощадила и самого автора. Германа интересовало не только творчество Бернса, но и его личная жизнь, сложная и запутанная по вине злой судьбы и собственной глупости. Незадолго до смерти писатель перебрался на юго-запад Англии, в Бат, где и был создан его последний роман «Спаситель». Десять лет назад в одной из лондонских букинистических лавок Герману посчастливилось за десять тысяч фунтов купить экземпляр первого издания. Эту книгу да еще рукопись, напечатанную на «Ундервуде» 1932 года, он считал самыми ценными из своих приобретений. А теперь он ехал в дом, где появился «Спаситель», чтобы приступить там к работе над своей первой книгой, поскольку с недавних пор дом Грегори Бернса принадлежал Герману Бэнксу.

Эмбер сидела рядом, кутаясь в меховое пальто, прекрасная и изысканная — как всегда. В воздухе витал сладковатый аромат духов «Шанель № 5». Они почти не разговаривали с того времени, как приземлились в Хитроу и направились в деревушку Литерли, что на юго-западе Англии. К его удивлению, жена горячо поддержала его идею написать роман, обрадовавшись, что он с таким воодушевлением говорит о чем-то, кроме денег. Но, когда Герман сообщил Эмбер, что купил дом в Англии, и велел готовиться к переезду, радости у нее поубавилось. Покупка дома оказалась для нее неприятным сюрпризом.

— У меня тоже есть свои секреты! — Герман понимал, как по-детски звучат его язвительные замечания, но не мог сдержаться — слова сами собой срывались с языка и, надо сказать, производили ожидаемый эффект. Всякий раз ее задевала, оскорбляла сквозящая в них неприкрытая обида. Герман понятия не имел, когда эта обида пройдет, но надеялся, что скоро.

Да, новость о покупке дома была для Эмбер не из приятных, однако ей так хотелось сохранить их брак и наладить отношения, что она и не подумала возражать, когда он объявил, что они уезжают на неопределенное время. Герман знал, что она любит его, и это, с одной стороны, придавало ему сил, а с другой — отягчало ее преступление. Будь она из тех жен, что неприязненно относятся к мужьям и любят только их деньги, он мог бы ожидать с ее стороны измены, возможно, сумел бы даже как-то подготовиться, но Эмбер была совсем другая. Она была дипломатична, нежна, очень заботлива, порой наивна. Эмбер, если хотите, была целомудренна и берегла свое целомудрие вопреки всему, что ей доводилось видеть и слышать в их кругу.

Они познакомились в гостях, на званом рождественском ужине у директора банка, делового партнера Германа. Эмбер была подругой его дочери, ее пригласили на ужин в последний момент веселья ради и посадили рядом с Германом. Никто не ожидал, что они понравятся друг другу. На первый взгляд, у них не было ничего общего, но, когда Герман повернулся, чтобы пожать руку соседке, его будто током пронзило. Весь вечер он был рассеян и почти не следил за ведущейся за столом беседой, ожидая удобного момента, чтобы вернуться к разговору с Эмбер. Понятно, что она немного робела, оказавшись в компании столь солидных людей, а что касается Германа, то его эта устрашающая компания совершенно не интересовала, если бы не ссуда в миллион долларов, которую банк собирался выдать ему под новое строительство в Нижнем Манхэттене. Она сумела рассмешить его, она будто светилась — как ни одна женщина за столом, во всем зале, во всей его жизни. Никто еще не вызывал у него подобных чувств. Герману нравилась ее свежесть, оригинальность взглядов и суждений, а красота девушки завораживала его. Целый день он занимался делами, был собран и напряжен, точно бульдог, готовый к нападению, но рядом с ней развеселился, как щенок. Он расслабился, чего ему так недоставало в жизни. Когда шесть месяцев спустя они объявили о своей помолвке, Герману говорили, что он старый безмозглый дурак, угодивший в силки охотницы за чужим богатством. По настоянию Эмбер они заключили брачный контракт, хотя он и не думал давить на нее или выказывать недоверие. Это положило конец сплетням, а также смутным сомнениям, каковые, признаться, порой все же его посещали.

Прошло немногим более года, и Эмбер изменила ему — совершила поступок, на который он считал ее неспособной. Неприятнее всего был не сам факт измены, а то, что Герман даже представить ее не мог в роли неверной жены. Нет, он был далек от уверенности, что им дано читать мысли друг друга, но раньше ему никогда и в голову не приходило ожидать от нее подобного подвоха. Он не знал, что Эмбер способна на ложь, ухищрения, физическую близость с другим мужчиной, ведь ее всегда возмущали чужие заигрывания в то время, когда его не было рядом. Бывало, вернувшись вечером, она виновато рассказывала ему обо всем, будто извинялась. Поделившись с ним, она чувствовала облегчение. Она не умела ничего скрывать, страдала, если ей случалось резко ответить ему или заговорить повышенным тоном. И уж никак нельзя было причислить Эмбер к нимфоманкам: до замужества у нее было двое мужчин — первая школьная любовь и сокурсник в колледже, потому перемена в ее поведении беспокоила Германа сильнее, чем боль, причиненная изменой. Выходило, что он совсем не знает ее: та ли это женщина, которую он полюбил? И поскольку его обманул самый близкий человек, он засомневался в надежности всех остальных в своем окружении, а сомнения, как известно, губительны равно для бизнеса и брака. Словом, основы его жизни пошатнулись.

Он, конечно, простит ее, но не сразу. Им предстоит еще многому научиться, но они, разумеется, все преодолеют и снова заживут душа в душу. Так подсказывал ему опыт многих знакомых, которые переживали подобные неприятности. Оказывается, женщины изменяют гораздо чаще, чем принято полагать. Впрочем, для него это служило слабым утешением.

Пока Герман не был готов извинить ее. Он ощущал злость, обиду, ему даже доставляло удовольствие такое состояние. Он был в своем праве. Герман полагал, что сначала он залижет раны, напишет гениальный роман, наладит свой давший трещину брак, а вот потом сможет заниматься любовью с женой, не чувствуя отвращения к воображаемому вкусу другого мужчины на ее коже. Все еще можно вернуть, исправить.

Объявление о продаже поместья Бернса, случайно попавшееся ему на глаза, он воспринял как знак свыше. Это подтолкнуло его заняться осуществлением своей давней мечты. Примечательно, что объявление было напечатано не в рекламной газете, которую Герман скрупулезно изучал каждое воскресное утро, сидя на балконе за кофе с круассанами, а в каком-то музейном журнале, распространяемом по подписке. В поместье Грегори Бернса некогда располагался музей, где демонстрировали его знаменитую коллекцию печатных машинок, которыми он был буквально одержим и скупал их где только можно. Многие годы его поместье оставалось открытым для посетителей, но двадцать лет назад наследники решили сдавать его в аренду, а затем и вовсе выставили на продажу. Благодарение Богу, наследники Грегори Бернса оказались жадными и несентиментальными. За три тысячи квадратных футов надежды в Глостершире, на юго-западе Англии, близ маленькой деревни под названием Литерли, они просили два миллиона фунтов. Герман совершил самую разорительную покупку в своей жизни, заплатив без торга назначенную цену и — отдельно — за обстановку. Еще два миллиона были потрачены на то, чтобы отремонтировать дом по их с Эмбер вкусу, причем ей он предоставил право выбирать дизайн интерьеров, подумав, что если он собрался поселить ее в такой дыре, то пусть хотя бы устраивается с комфортом. Он считал дни в ожидании переезда, как в детстве ждут каникул или поездки в летний лагерь, а Эмбер, хотя и не жаловалась, но выглядела все более растерянной.

Когда дом внезапно вынырнул из-за следующего поворота, Герман в восторге схватил Эм-бер за руку. Ее лицо смягчилось, она вспомнила, зачем едет сюда — чтобы он мог осуществить свою мечту, чтобы он был с ней, чтобы они были вместе. А он вспомнил о том, что она сделала, и, быстро убрав руку, отвернулся и уставился в окно.

Перед самым домом стоял «рэнджровер» цвета зеленого бутылочного стекла, густо забрызганный грязью. В доме горел свет. Когда они подъехали, открылась ярко-синяя входная дверь и вышла сухощавая женщина с рыжевато-пепель-ными волосами, в костюме из серого твида. На ее лице было радостное и вместе с тем смущенное выражение. Она явно не знала, куда деть руки — то всплескивала ими, то почесывала нос, приглаживала волосы, одергивала юбку и пиджак, сжимала их, разжимала.

— Хэрриет, Хэрриет, Хэрриет, — пробормотал Герман себе под нос, будто стараясь запомнить имя. Его жена уже выходила из машины, желая поскорее осмотреть свой новый дом, где ей предстояло прожить неопределенно долгое время.

— Хэрриет! — Эмбер тепло пожала руку женщине в твидовом костюме. — Я Эмбер Бэнкс. Очень рада наконец-то лично с вами познакомиться.

— И я очень рада, миссис Бэнкс, — просияла Хэрриет, воодушевленная ее приветствием.

— Пожалуйста, зовите меня Эмбер.

На лошадином лице Хэрриет не было никакой косметики; россыпь веснушек и яркий румянец говорили о том, что она много времени проводит на воздухе. Над верхней губой пристроилась крупная родинка, из нее топорщились длинные черные волоски, резво подпрыгивавшие, когда Хэрриет разговаривала, будто родинка жила своей собственной жизнью.

— А вы зовите меня Хэтти. Мистер Бэнкс, добро пожаловать! — Она схватила его ладонь обеими руками, чуть не кланяясь.

— Спасибо. — Герман жадно вглядывался в приоткрытую дверь у нее за спиной.

— Я передать не могу, как мы счастливы, что именно вы купили этот дом. Мы так надеялись, что он попадет в заботливые руки, к людям, которые понимают его ценность.

Герман неотрывно смотрел в дверной проем. После долгого перелета и поездки из аэропорта на машине ему хотелось быстрее войти и расположиться, а светские беседы оставить на потом.

— Да, Герман — большой поклонник мистера Бернса, — вежливо ответила Эмбер — она сама не так давно об этом узнала.

— Если вам что-то понадобится, сразу обращайтесь ко мне. Вдруг вы захотите познакомиться с окрестностями или у вас возникнут какие-ни-будь вопросы, связанные с домом, — я всегда к вашим услугам. Что ж, не стану больше вас задерживать, вам, наверное, не терпится войти, чтобы согреться и отдохнуть. Вот ключи… — Ее рука неопределенно замерла в воздухе: она не знала, кому их лучше вручить.

Ключи взял Герман.

— Только один комплект? — удивилась Эм-бер, и ухо Германа уловило в ее тоне знакомые нотки паники.

— В деревне, я думаю, есть слесарь, — сказал Герман, поднимаясь на крыльцо. — Он сделает нам второй.

— Конечно, конечно! До Литерли отсюда двадцать минут езды. Вы, наверное, проезжали мимо.

— Что-то не припомню, — отозвалась Эм~ бер.

— Вы просто не заметили, — тепло улыбнулась Хэтти, — там всего несколько домов, деревушка маленькая, но прелестная: старые коттеджи и церковь девятнадцатого века, а посередине лужайка. Там есть лавка и паб, и как раз в лавке вам могут изготовить ключи. Оттуда можно за час добраться до Бата, если хотите. Только будьте осторожнее на дороге, пока не освоитесь: она довольно коварна.

Эмбер закивала, нервно сглатывая от волнения, но, когда они вошли в холл и она принялась осматривать свое имущество — обивку стульев, шторы, ей полегчало. Герман шел впереди, открывая двери, заглядывая в комнаты, ведущие в другие комнаты. Хэтти и Эмбер безуспешно старались поспеть за ним, отстали и остановились в гостиной.

— Сколько же лет этому дому? — спросила Эмбер, оглядываясь по сторонам. Она все куталась в пальто, ее голос звучал в этих старых стенах по-девичьи робко.

— В восемьсот двадцать первом году он уже существовал. До тысяча пятьсот тридцать девятого года, когда закрыли монастыри, дом принадлежал аббатству, потом долго переходил из рук в руки, каждый хозяин что-то пристраивал. Старейшая из существующих ныне частей — северное крыло — до сих пор сохраняет средневековую планировку. В тысяча шестисотом году дом расширили и перестроили, а в начале восемнадцатого века снова подновили в геор-гианском стиле. — Хэтти взглянула на Эмбер, почувствовала ее беспокойство и смягчила деловой тон экскурсовода. — Вы здесь не заскучаете, здесь много интересного. Садовые террасы были устроены по проекту Роберта Ладлоу Кодринг-тона. За ними тщательно ухаживают, но в это бесцветное время года, конечно, они не столь привлекательны, как летом. Да, у вас есть голубятня.

— Голубятня? — переспросила Эмбер с улыбкой.

— Ну да, такая круглая беседка в поле к западу от дома. Знаете, раньше голубей разводили ради мяса, яиц и помета.

Увидев, как Эмбер морщит нос, Хэтти рассмеялась:

— Но это было раньше! С тех пор многое изменилось. Теперь люди предпочитают фазанов. — От смеха ее родинка заходила вверх-вниз, точно в знак согласия.

— А где все имущество прежних хозяев? — С этими словами в комнату грозно ворвался Герман.

— Все вывезли в дом священника по соседству, мистер Бэнкс. Ваш дизайнер настоял, чтобы все старые вещи отправили туда, раз вы не хотите с ними расставаться. Я вовсе не эксперт в этом деле, но, по-моему, обстановка после ремонта изменилась к лучшему благодаря вашему удивительному вкусу.

— А где находится дом священника?

— Это небольшой домик поблизости, с восточной стороны. Когда в доме работал музей, там был чайный павильон. Однако в последние годы он, конечно, пустовал. Позвольте, я провожу вас туда, чтобы вы могли убедиться, что все в целости и сохранности.

— Нет, спасибо. Я наведаюсь туда позже. Но я ведь просил, чтобы печатные машинки и рабочий стол оставили на прежнем месте.

— Они стоят в кабинете Грегори Бернса — согласно вашему пожеланию.

Герман, казалось, немного успокоился, даже обрадовался. Эмбер просияла, видя, что он счастлив.

— Разрешите поинтересоваться, мистер Бэнкс, вы пишете книгу?

Герман не знал, что ответить. Эти слова, впервые произнесенные вслух, смутили его, но и заставили почувствовать гордость.

— Вообще-то… — замялся он и беспомощно посмотрел на Эмбер, немало удивленную его замешательством: такого с ним на ее памяти еще не бывало. — Да, пишу, — признался Герман.

— Как чудесно! — прошептала Хэтти, глядя на него круглыми глазами. — Обещаю никому не говорить, мистер Бэнкс. Ах, как я рада, что в этих стенах снова начнут писать. — Она огляделась. — Думаю, дом будет счастлив.

Это было странное утверждение, однако Герману понравилось: он делает дому подарок — забавно.

— Давно уже никто не писал ничего хорошего. — Хэтти махнула рукой. — Хотя некоторые пытались. У вас, я уверена, получится, мистер Бэнкс.

— Что вы имеете в виду? Что значит «некоторые пытались»? — спросил Герман тоном избалованного ребенка, только что услышавшего, что скоро он перестанет быть единственным в семье.

— Видите ли, популярность человека-ле-генды — мистера Бернса привлекала сюда литераторов, которые снимали дом на несколько месяцев, пытаясь создать нечто гениальное. Но, думаю, у них не было вашей целеустремленности и таланта, — сказала Хэтти, желая польстить его самолюбию.

Эмбер оставила Германа переваривать информацию, а сама пошла проводить Хэтти. У дверей Эмбер спросила:

— Значит, никто так ничего и не написал?

— Что, простите?

— Литераторы — те, что приезжали с целью написать здесь книгу? Никто из них не окончил работу?

Хэтти догадывалась, насколько это больной вопрос, и потому постаралась смягчить ответ:

— Нет, хотя… один почти закончил. — Она оглянулась, изменившись в лице, будто боялась, что кто-то подслушивает. — Он просто уехал, не дописав. Может быть, он сделал это в другом месте, но… сомневаюсь. Впрочем, это было в первый год, что я здесь провела, и я почти не помню подробностей. — Хэтти нервно улыбнулась и вынула из сумки визитную карточку. — Если вам захочется позвонить мне, то вот, пожалуйста, мой номер. Это мобильный, я всегда на связи. Звоните в любое время. — Она вдруг оживилась. — Я вернусь в понедельник с бригадой сантехников. Они сломали что-то в системе отопления и должны исправить, хоть и клянутся, что не виноваты. Если вам нужно что-нибудь привезти или возникнут какие-либо вопросы, вы не стесняйтесь, звоните без колебаний. И мистеру Бэнксу передайте. Желаю вам удачи. — Еще раз оглядевшись, Хэтти вышла и закрыла за собой дверь.

— Спасибо, — прошептала Эмбер. Она долго стояла, прижимая визитку к груди — как единственную связь с людьми за стенами этого дома.

чем вы там говорили? Герман, задумавшись, не слышал, как Эмбер поднялась по лестнице, и обернулся, лишь когда она встала у него за спиной. Он сидел в кабинете Грегори Бернса за его письменным столом из красного дерева. Стол был изготовлен в 30-х годах прошлого века, на потрескавшейся и сморщенной кожаной вставке столешницы стоял «Ундервуд» — одна из сотен печатных машинок, расставленных на полках вдоль стен комнаты и призванных создать идеальную творческую атмосферу для Германа. Он специально попросил, чтобы старый «Ундервуд» вынули из-под стекла и поставили на стол, зная, что именно на этой машинке Грегори Берне печатал свой последний роман «Спаситель». И пусть у него не было намерения пользоваться печатной машинкой, он хотел иметь ее перед глазами как источник вдохновения.

Обстановка в комнате была скромная, на вкус Германа, даже бедная. Его кабинеты по всему миру были забиты кожаной мебелью, книжными полками от пола до потолка, на стенах висели дипломы, сертификаты и фотографии, запечатлевшие Германа с известными политиками и звездами спорта. Он велел дизайнерам в этой комнате ничего не менять, желая сохранить подлинную атмосферу, окружавшую гениального хозяина, и надеясь, что это поможет ему в создании своего шедевра.

У стола приткнулся простой деревянный стул с подлокотниками, обозначенный в каталоге имущества как «капитанский». Герман еле втиснул свою крепкую корму на сиденье. Стул, похоже, был изготовлен для женщины, либо Грегори Берне не отличался мощным телосложением. Герману нравилось лучше узнавать его, просто находясь в его доме, сидя на его стуле. Кабинет располагался на третьем этаже, и рабочий стол стоял у окна с видом на парадный подъезд. Неплохо. Значит, Грегори, как и Герман, ощущал необходимость знать, кто входит к нему в дом и кто выходит. В пустом поле с западной стороны одиноко торчала голубятня. Наверное, весной и летом ее не видно за высокими деревьями, растущими по краю поля, которые уж который месяц стоят сбросив листву. Впереди тоже простиралась зеленая равнина, и где-то вдали скрывалась от его глаз деревня Литерли. Человеческого жилья поблизости вообще не было видно. Так Герман сидел, глядя в окно, пока на стол ему не поставили большую чашку кофе. Тогда вернулся мыслями в комнату.

Эмбер вдруг охнула и убрала чашку со стола:

— Подставка нужна: за этим столом, наверное, сам Генрих Восьмой сиживал. — Она оглянулась, выискивая, на что можно поставить кофе. — Хм… Ладно, я постою тут в уголке, подержу твой кофе в руках.

Герман не выдержал и рассмеялся. Вырвал страницу из своей тетради и сунул ее под чашку.

— Спасибо. Ты хорошо спала?

— Не очень. — Эмбер вздрогнула. — А ты? Хотя я и так знаю: ты храпел полночи. А мне все чудились шорохи.

— Старый дом, ничего не поделаешь.

— Старый дом с привидениями. Ты не почувствовал, что в нем есть что-то жуткое?

— Нет, — отрезал Герман.

— И холодно было.

А вот с этим трудно поспорить.

— Она сказала, в понедельник приедут рабочие и включат отопление.

— Ее зовут Хэтти. — Эмбер взглянула на тетрадь, лежавшую на столе, которую Герман, просидев в кабинете часа три, так и не открыл. Свой ноутбук он убрал в ящик стола, решив писать от руки, так ему было привычнее. Он обшарил все ящики и полки, но все впустую — от прежних хозяев давно ничего не осталось. Правда, у него был экземпляр первого издания «Спасителя» и рукопись, которую нашли на столе утром, после смерти Грегори Бернса. Двадцать лет назад он купил ее у внучатого племянника писателя, на счастье Германа любившего азартные игры. За это племянника изгнали из семьи, а прочие рукописи мистера Бернса убрали под замок от греха подальше.

Отпечатанная рукопись с чернильными пометками автора осталась на столе, а тело Грегори Бернса обнаружили в чулане. Он застрелился. Якобы он долгое время страдал от депрессии, вызванной творческим кризисом, последовавшим за огромным успехом его книги «Откровенно говоря», отмеченной многими наградами. И вот, завершив свой последний и самый великий роман, он умер в одиночестве, в нищете, не догадываясь, может быть, какой шедевр создал, или, наоборот, очень хорошо понимая, что не сможет написать ничего лучше.

— Ты уже придумал название? — спросила Эмбер, снова пытаясь пробиться к мужу, привлечь его мысли, что ускользали и цеплялись за окружающие предметы, дабы утащить его в другое время и место.

— Придумал. Книга будет называться «Искупитель», — не сразу ответил Герман, теребя уголки тетрадных страниц. Вот и все. Он проговорился. Хотя, как ни странно, он ощущал удовольствие и даже гордость.

— Хорошее название. И о чем же ты будешь писать?

Герман задумался. Сложный вопрос. Она, наверное, даже не догадывается насколько. О чем? О многом: о любви и утратах, о месте человека в обществе, о хрупкости любви и силе духа — обо всем, что есть в его любимых книгах. Хотя Эмбер, надо полагать, интересует не это, а форма воплощения, сюжет.

Герман прочистил горло и заговорил:

— О человеке, живущем в Англии Викторианской эпохи, который провел десять лет на каторге и вышел на свободу. О том, как за это время изменился мир.

— В чем он провинился?

— Совершил убийство.

— Почему?

— Пока не знаю.

— А кого он убил?

— Тоже пока не знаю.

Поджав губы, она кивнула, ожидая продолжения.

— И вот после освобождения от него остается лишь тень прежнего человека. Он пытается вернуться к прежней жизни, но у него ничего не выходит. Он хочет найти тюремного капеллана, навещавшего его в заключении, и покаяться, дабы быть достойным любви и преданности тех, кому он причинил боль.

Вдруг Герман отвлекся, представив себе сцену, которая могла происходить в реальности: сплетенные горячие потные тела, в его доме, под его крышей, у него за спиной. Они издеваются над ним. И после этого у нее хватает наглости делить с ним постель! Ему стало нехорошо, он не мог смотреть на жену.

— И что дальше? — спросила Эмбер дрожащим голосом, словно догадывалась, о чем он думает.

— В каком смысле? — отрывисто переспросил Герман, с досадой вспомнив о ее присутствии.

— Стал ли он снова достоин их любви и преданности?

Герман глубоко задумался, перебрал в голове идеи, сюжетные ходы, но ничего не нашел и обратился к сердцу.

— Поживем — увидим, — буркнул он и уставился в окно.

Она всхлипнула и вышла из комнаты — так же молчаливо и тихо, как и вошла.

Змбер стояла в гостиной с чашкой кофе в руках и глядела в окно. Когда вошел Герман, она не повернулась.

— С кем ты разговаривала по телефону? — спросил он.

— С мамой.

— Она не спит?

— Не может уснуть, — отвечала Эмбер, по-прежнему стоя к нему спиной.

Она лгала. Герман почувствовал, как закипает кровь.

— Джип приехал, — заметила Эмбер.

— Я слышал. Эта женщина говорила что-нибудь про вай-фай?

— Ее зовут Хэтти… Ей должен позвонить провайдер.

— Интересно, надолго это у них тут затянется?

При этих словах она обернулась, глядя, как Герман туже затягивает пояс халата. Время близилось к полудню, а он до сих пор не удосужился одеться. Вчера он тоже весь день проходил в халате. Ему казалось лишним мыться и одеваться, поскольку, проснувшись, он желал только одного — удалиться в кабинет. Эмбер не знала, что он там делает, продвинулась ли его книга (а Герман просто сидел за столом и наблюдал в окно, как быстро спускаются сумерки), но она не решалась спросить, понимая, что упреки только разозлят его, а он и без того зол как никогда.

— Почему бы нам не съездить в город в библиотеку? Ты мог бы взять там книги, какие-нибудь исследования. Да и вообще полезно прокатиться по окрестностям, чтобы знать, где мы находимся. А то, может быть, нас уже и нет на этом свете? — робко пошутила Эмбер, тщетно пытаясь улыбнуться.

Герман сделал вид, что обдумывает ее предложение, хотя сегодня не собирался никуда выезжать. Ему казалось: вот еще чуть-чуть — и книга сдвинется с мертвой точки. Пробормотав, что хочет кофе, он отправился на кухню.

— А ты можешь и сама съездить проветриться, — крикнул он на ходу и тотчас пожалел о сказанном. При мысли, что она поедет одна, его охватило бешенство, и он язвительно прибавил: — Заодно и познакомишься с кем-ни-будь.

— Твоя мать звонила вчера вечером, — проговорила Эмбер, вдруг оказавшись у него за спиной.

— М-м?

— Отца пока не выписывают. Врачи говорят, необходимо дополнительное обследование.

— Сейчас у них поздно. — Герман посмотрел на часы. — Потом позвоню.

Он сел за стол. Эмбер, глядя на него, спросила:

— Как ты думаешь, не нужна ли нам вторая машина?

— Зачем?

— На всякий случай.

— «Мерседес» — очень надежная машина.

— Я не о том. Вдруг я поеду куда-нибудь, а тебе понадобится машина, или наоборот.

— Вряд ли я стану отлучаться надолго. Ты вполне можешь подождать.

— До Бата отсюда час езды, даже до калитки двадцать минут пешком, не говоря уж о ближайших соседях.

— Значит, надо запастись молоком и сахаром, — в шутку ответил Герман, но вышло так, будто он пожалел денег на второй автомобиль.

— А если мне срочно куда-нибудь надо будет съездить, пока тебя нет?

— Куда? — прищурился Герман, вспомнив, как она недавно полушепотом говорила внизу по телефону и сразу повесила трубку, едва он спустился.

— Не все ли равно? Мне здесь так одиноко. Поэтому хочется быть уверенной, что я могу выбраться отсюда, когда понадобится или просто когда захочется. — Эмбер обхватила плечи руками, будто защищаясь от холода.

— Да, понятное желание, — согласился Герман и понес кофе в кабинет. — Нам с тобой хорошо известно, что ты ненавидишь одиночество.

Потом он наблюдал в окно, как открылась и закрылась входная дверь и Эмбер в большом, не по росту, плаще и резиновых сапогах побрела в поле к голубятне, где провела около получаса. Наверное, она плакала. Однако у Германа не дрогнуло сердце, сейчас он не испытывал никаких чувств к женщине, которую совсем недавно искренне любил.

Первую неделю жизнь в доме протекала однообразно. Герман вставал около полудня и сразу отправлялся в кабинет, прихватив кофе. Там он сидел почти до вечера, затем мылся и одевался, а иногда и нет. В сумерках он выходил прогуляться вокруг дома, а когда возвращался, было уже темно и он снова исчезал в кабинете.

С Эмбер они почти не разговаривали. Порой она предпринимала попытки наладить отношения и, хотя ее усилия были шиты белыми нитками, не отступала. В иные дни она почти не беспокоила его, лишь готовила еду и оставляла подогреваться в специальной чугунной печи «Ага», пользоваться которой так и не научилась, или приносила в кабинет — смотря на что хватало ее рвения.

В начале второй недели Герман как-то раз спустился вниз выпить кофе и обнаружил Эмбер, одетую для выхода, хотя в последние дни она, глядя на него, тоже не очень-то наряжалась.

— Куда собралась?

— Поеду в деревню, а возможно, и дальше — это как пойдет езда по левой стороне. У нас продукты заканчиваются, так что меня, наверное, не будет целый день.

— Ты едешь одна?

— Я бы хотела поехать вместе, но как ты расстанешься с халатом? — Она думала сказать это в шутку, но вышло как обычно — сухо и натянуто.

Взглянув в зеркало, Герман ужаснулся: отросшие густые волосы всклокочены, щеки и подбородок покрыты щетиной, грязный халат давно нуждается в стирке. Но дело было не только в этом. Ему не хотелось никуда ехать, не хотелось ничего делать, потому что его мысли, поглощенные книгой, застряли в придуманном запутанном мире, который никак не хотел оживать на бумаге.

— Какой ужас! — вздохнул Герман и сел за стол. — К твоему возвращению я приведу себя в порядок, — пообещал он, прекращая пристрастный допрос.

— Хорошо, — улыбнулась Эмбер, подошла, положила руки ему на плечи и поцеловала в затылок. Даже через халат ее руки обжигали холодом. — Вот каково быть женой художника, — не без ехидства пожаловалась она и начала осторожно массировать ему плечи, пока он не расслабился и не ощутил знакомое томление.

Эмбер, должно быть, почувствовала это и остановилась:

— Как дела у тебя в офисе?

— Я разрешил им звонить только в случае крайней необходимости — например, если наступит конец света. Так что пока новостей никаких. — Всю переписку и телефонные звонки он поручил Флорри, своему верному секретарю. Она проработала у него двадцать лет, хотя порой ей приходилось нелегко. Герман не скучал по работе и не испытывал желания выходить на связь — к своему удивлению и удовлетворению. Это означало, что его решение уехать в отпуск было верным.

— Их послушать, так конец света уже наступил. — Эмбер кивнула на маленький телевизор, включенный на канале Си-эн-эн. — Может быть, стоит все-таки позвонить и убедиться, что все в порядке.

— Сами позвонят в случае чего. Пока меня не будет, Джеффри отлично со всем справится.

— У Джеффри нет твоих способностей. Ему нужны твои решения, твой разум.

— Вряд ли мне приятно слышать подобные отзывы о человеке, в чьих руках я оставил мою компанию, дорогая. — Слово «дорогая» наждачной бумагой заскребло во рту, и Герман поскорее глотнул кофе.

Эмбер пожала плечами:

— За все время, что мы здесь, ты ни разу не включал телефон и не проверял электронную почту. Своего адреса ты не оставил. Как они должны с тобой связаться, если вдруг понадобится твоя помощь? — Она стала собирать сумку.

Герман щелкнул пультом и выключил телевизор. Наступила полная тишина.

— Ты позвонил своей матери?

— Нет.

— Почему?

— Забыл.

— Позвони.

— Зачем? Что случилось?

Эмбер пододвинула стул и села напротив:

— Дела там неважные.

— Дела уже несколько дней как неважные, что могло измениться?

— Рак добрался до поджелудочной железы.

Герман задумался. Представил себе отца,

сельского нелюдима, которого заперли в частной городской больнице, отдали на милость толпы образованных всезнаек, которые мнут его, колют иглами и говорят на непонятном языке.

— Твоя мать жалуется, что плохо разбирается в том, что ей говорят врачи. Она в панике.

Мать, поистине жертвенная натура, дает, дает и никогда ничего не берет — и даже не хочет — взамен, смущаясь от самой мысли о такой возможности.

— Но с ней же девочки, — сказал Герман, хотя понятия не имел, кто с ней, и это скорее был вопрос, чем утверждение.

— Да, там Аннабел.

— Ну эта отпугнет любой рак!

— Она говорит, что по нескольку раз в день пытается до тебя дозвониться, — серьезно отвечала Эмбер.

— Я не включаю телефон, как ты сама сказала. И пусть, наконец, усвоит, что такое разница во времени. Нет смысла звонить мне, когда здесь четыре утра. Да и чем я могу помочь? Ты же ее знаешь. Она считает, что весь мир — это Америка.

— Мне кажется, они просто хотят, чтобы ты вернулся, только и всего. Они не просят тебя о чуде.

— Но я не могу, мы всего неделю как приехали.

Эмбер встала, аккуратно отодвинув стул. Ее движения были настолько точны, что порой это раздражало. Вот как сейчас.

— Тебе купить что-нибудь?

— Нет, — буркнул Герман, однако, когда она была уже на пороге, спохватился. — Кофе и бумагу!

— Это хороший знак, — обрадовалась она. — А тетрадь уже закончилась?

Герман кивнул. Эмбер, подмигнув ему, вышла и захлопнула за собой дверь.

Еще бы ей не закончиться — корзина у стола была полна чистых скомканных листов, а он между тем не написал ни строчки.

В тот день Эмбер домой вернулась поздно, часов около восьми, влетела, блестя глазами. Герман слышал, как она напевает, разбирая сумки с продуктами. В девять часов она поднялась наверх и вошла к нему — он сразу почувствовал запах свежего кофе и «Шанель № 5».

— Так и думала, что ты здесь. — Она поставила кружку с кофе на новую подставку и села в кресло.

— Насколько я понимаю, ты нашла деревню.

— И не только. Я поехала дальше, потому что в деревне нет ничего, кроме почты, церкви и пивной. И приехала в Бат. Шикарное место! Ты должен там побывать. Я даже купила пару туфель.

— Рад, что ты снова становишься самой собой, — улыбнулся Герман.

— Я? — удивилась Эмбер. — Ты думаешь, что я… ладно, не обращай внимания. Как продвигается рукопись?

— Хм…

— Дашь почитать?

— Нет. Пока нет. Я не закончил.

— А когда ты мне позволишь прочитать? Обещаю, что не буду говорить гадостей или критиковать — если ты сам не попросишь. Я не стану навязывать тебе свои идеи и все в таком роде, но я могла бы сказать, что мне нравится, а что нет. На твое усмотрение, в общем. Мне просто хочется прочитать. Я хочу, чтобы ты впустил меня в свой мир, а то у меня чувство, словно я тут лишняя.

Ну вот, опять… Лишняя, одинокая, несчастная — вся эта психологическая чушь.

Не дождавшись ответа, она прервала паузу следующим вопросом:

— Ты много успел написать?

— М-м… — замялся Герман, потому что не написал пока ни слова.

— Не подумай, что я тебя тороплю, хотя и не терпится узнать, когда мы поедем домой… Ты пока не решил? — Эмбер старалась говорить весело и непринужденно, будто из желания поддержать, помочь, но Герман понимал, что она имеет в виду.

— Поедем, когда закончу, — только и ответил он.

Она слабо улыбнулась:

— Спасибо. А ты… — Ее пальцы вдруг сосредоточенно затеребили юбку, нащупав торчащую нить. — Когда ты закончишь, мы ведь вернемся в Нью-Йорк? Мне казалось, таков был изначальный план, но теперь… я вижу, что ты привязался к этому месту…

— Мне тут нравится, — отрезал Герман. Здесь, на этом стуле, в кабинете с видом на зеленые поля, куда он никогда не ходит и даже не собирается. — Вот и все.

— Хорошо, — улыбнулась Эмбер, но ее улыбка не коснулась глаз, отчего Герман одновременно с ненавистью к себе ощутил желание остаться тут навеки. — Я купила тебе тетрадь. — Она полезла в сумку. — Даже две тетради: они у тебя быстро заканчиваются.

— Спасибо.

— И еще кое-что. Вообще-то я купила это в Нью-Йорке, хотела, чтобы сделали гравировку, но времени не хватило, поэтому поручила это Хэтти. Утром позвонили: все готово, можно приезжать. Не понимаю, как я ездила по этим узеньким дорожкам. Ну да ладно, смотри.

Герман никак не мог сосредоточиться на подарке, все вспоминал утренний телефонный звонок, когда он слышал ее голос и знал, что она лжет. Напрасно это она, пусть даже ради него. Он же сказал: больше никаких секретов.

Эмбер положила перед ним черный подарочный футляр и, поскольку он лишь тупо таращил глаза, сама открыла крышку и достала часы. «Ро-лекс». Такие он рассматривал недавно в журнале. На обратной стороне была надпись: «Г., моему художнику. Твоя навсегда, Э.».

Вдруг его захлестнули эмоции, горло сжалось, он боялся заговорить, чтобы не выдать себя. И потому лишь молча кивнул, положил часы в футляр, защелкнул замок. Ошеломленная и оскорбленная его реакцией, Эмбер так и примерзла к стулу, затем встала и в неловкой тишине вышла из кабинета. Едва дверь за ней закрылась, Герман мысленно обругал себя за холодность. Виной всему был гнев, с которым чем дальше, тем хуже удавалось справляться. Он ни за что не наденет эти часы, потому что всякий раз будет вспоминать, что она наделала и почему преподнесен этот подарок, а еще ему была невыносима мысль, что ее «художник» не написал ни строчки.

Пытаясь побороть в себе злость и горькое чувство никчемности, которое вызвала у него надпись на часах, Герман записал всю информацию, факты, которые имели отношение к его будущей книге. Главный герой — Эдвин Грей, тридцать шесть лет, родился в состоятельной семье. Герман сформулировал вопросы относительно жертвы и причины преступления, с чем пока не определился. Он хотел изобразить своего героя злодеем поневоле, который понес наказание и раскаялся. Герман Бэнкс мечтал, чтобы читатели сопереживали главному действующему лицу и, возможно, в глубине души спрашивали себя, хватило бы у них духу на такой шаг. В общем, Эдвин должен быть человеком, а не чудовищем, хотя и совершившим страшное преступление. Изложив все это на бумаге, Герман наконец ощутил, что дело сдвинулось с мертвой точки. К полуночи он написал все, что знал и — что более важно — чего до сих пор не знал, отложил ручку и выключил лампу, впервые со дня приезда испытывая удовлетворение.

Герман забрался в постель рядом с Эмбер, совершенно забыв об их размолвке, обнял ее сзади и крепко прижался, чтобы она почувствовала, как он хочет ее. Эмбер, потревоженная, зашевелилась, повернулась и спросила сонным голосом:

— Который час?

— Двенадцать. — Он стаскивал с нее футболку — она спала в белье, несмотря на электроодеяло и работающий обогреватель.

— Ты позвонил матери?

Он целовал ее в шею, возясь с трусиками.

— Нет, — промычал он.

— А сестре?

Он не ответил.

— Герман?

На миг остановившись, он пробормотал:

— Нет. Какая разница? — И продолжал раздевать ее.

— Герман! — Она отстранилась и натянула трусики, которые он успел стянуть до колен.

Он со стоном разочарования повернулся на спину:

— Я потом им позвоню, хорошо?

— Ничего хорошего. Ты каждый день находишь отговорки, а сегодня, между прочим, были готовы результаты исследований. Сегодня важный день. Я обещала, что ты позвонишь.

Герман снова застонал, откинул одеяло и пошлепал вниз к телефону, потому что включать свой айфон ему не хотелось еще больше. Трубку взяла его сестра Аннабел, хозяйка дома, хранительница семейного очага, надежда и опора всего семейства Бэнксов. Она рыдала. Герман вздохнул и сел на диван.

— Ну, что она сказала? — Эмбер сидела в кровати. Пока его не было, она расчесала волосы и смазала лицо увлажняющим кремом — он уловил запах. В ванной горел свет.

Герман забрался в кровать и лег на взбитую женой подушку:

— Врачи говорят, они сделали все, что могли. Его готовят к выписке, отправляют домой.

Глаза Эмбер наполнились слезами.

— Ах, Герман! Какой ужас!

Он молчал.

— Сколько ему осталось?

Он пожал плечами:

— Несколько недель — в лучшем случае.

— А твоя мать? — Эмбер вытерла глаза. — Как она?

— Я с ней не разговаривал. Аннабел вне себя от горя, остальные тоже. До Хэнка не могут дозвониться. Все как обычно.

— А он знает?

— Хэнк?

— Отец.

— Наверное.

Она была так красива, и Герман так хотел ее. Хотел, чтобы все было как раньше. Он взял ее за руку. Но она лишь сочувственно сжала его ладонь, сразу отпустила и встала с кровати:

— Я сейчас забронирую авиабилеты.

— Куда?

— Домой.

— Я не говорил, что собираюсь домой.

— Но Герман… твой отец умирает! Ты не можешь здесь оставаться.

— А что я должен делать? Примчаться и сотворить чудо? Я ничем не смогу помочь. Я там не нужен. Он ненавидит, когда вокруг него разводят суету. Ты, возможно, считаешь, что это ерунда, но я все бросил, чтобы писать книгу…

— Ты ничего не пишешь! — не выдержала она. — Я видела твою тетрадь — там пусто, Герман, пусто!

— Как ты смеешь трогать мои вещи без разрешения! — крикнул он и вскочил с кровати.

— Разве это сейчас важно! — закричала она, всплеснув руками. — Ты бросил все, чтобы уехать к черту на кулички и жить как маньяк: не одеваться, не мыться, не выходить из дома. Твой отец при смерти, Герман, он хочет тебя видеть. Твоя компания, твоя жизнь — все без тебя рушится!

— Моя компания — одна из немногих прибыльных в настоящее время… — начал он было заученным тоном, но быстро опомнился.

— А я? Как же я?! Ты говорил, что эта поездка пойдет нам на пользу. А я целый день скучаю одна, без дела, а ты даже не взглянешь на меня! Ты вспоминаешь обо мне только ночью, в постели, когда лезешь ко мне, точно грязный, назойливый… слизняк! — Она пронзительно выкрикнула последнее слово, грудь ее вздымалась, как после марафона. Когда сердце застучало ровнее, она поняла, что наделала, ее глаза медленно округлились. — Герман, я…

Он бросился вон из спальни и захлопнул дверь. Всю ночь в другой комнате он не сомкнул глаз, но не из-за слов жены, а потому, что его роман вдруг ожил у него в мыслях. Главный герой, Эдвин, возвращается из тюрьмы домой и узнает, что его отец умер. И он не успел искупить свою вину перед ним.

Герман, должно быть, ненадолго уснул, потому что в памяти сохранился момент пробуждения и перемещения из сна в реальность. Обстановка показалась ему незнакомой: он не сразу вспомнил, где находится. Герман пренебрег обычным утренним походом на кухню за кофе и сразу отправился на третий этаж в кабинет. Голову распирало от идей, умножившихся за ночь, слова готовы были взорвать мозг, требуя выхода на бумагу. Он слышал, как внизу хлопочет Эмбер — с необыкновенным усердием, и по стуку каблуков догадался, что она сменила домашние шлепанцы на туфли или ботинки — наверное, собралась куда-то. Может быть, в аэропорт. Представив, что она будет в Нью-Йорке одна, поблизости от этого паразита, он вошел в кабинет, полный решимости вышвырнуть в окно ее подарок. Но часы исчезли. Тогда он выскочил на лестницу и крикнул вниз:

— Как предусмотрительно с твоей стороны, Эмбер, чрезвычайно предусмотрительно!

Шаги приблизились к лестнице, и раздался тихий голос:

— Что «предусмотрительно»?

Увидев ее сверху, Герман убедился, что догадка его верна: она оделась для выхода, причесалась и накрасилась.

— Значит, уезжаем? — с ненавистью выговорил он. — Не зря меня, наверное, предупреждали. Что ж, уезжай и прихвати с собой побольше, потому что дома ты ни гроша не получишь, это я тебе обещаю.

— Герман, о чем ты?

— О часах, черт побери, Эмбер! О подарке, который ты вчера мне так мило преподнесла, чтобы сегодня забрать обратно. Совсем как клятвы верности! — Он горько рассмеялся.

— Я не брала часы, — спокойно отвечала она, начиная подниматься. На мгновение она скрылась из виду, и он решил, что она снова лжет, и его глаза заметались по широким лестничным пролетам. Эмбер дошла до второго этажа и остановилась — она явно не желала подходить ближе. На ее запрокинутом красивом лице было такое испуганное и озабоченное выражение, что гнев его сразу испарился, уступив место ненависти к себе.

— Я не брала часы, Герман. Я бы ни за что не взяла их. Ведь это подарок.

— Что ж, тогда извини, — произнес он после долгой паузы.

— Мне ничего от тебя не нужно, ты ведь знаешь, и никогда не нужно было. Мне нужен только ты. — Ее голос сорвался, и ему захотелось подойти, обнять ее, но внезапно охватившее его отвращение к собственному запаху, к липким подмышкам, немытым волосам и зудящей под ними кожей удержало его на месте.

— Мы знаем, что это неправда, не так ли?

Эмбер вздохнула, ожидая нового скандала,

но она напрасно беспокоилась, потому что Герман продолжал:

— Думаю, надо позвонить этой женщине. У тебя есть ее номер?

— Хэтти… Да, есть. А зачем?

— Потому что у нас явно побывал вор, а она знает, с кем необходимо связаться в таком случае. Напрасно мы не расспросили ее обо всем заранее. Как я раньше не сообразил? — Он с досадой взглянул в окно кабинета, на зеленые холмы.

Если часы забрала Эмбер, то таким образом он уличит ее, если окажется, что не она, значит, им необходимо установить сигнализацию. Эмбер нерешительно посмотрела на него, не стала спорить — по-видимому, была не в настроении, сухо кивнула и пошла вниз, чтобы поискать номер, а Герман снова проверил ящики стола — часы исчезли, словно их и не было.

Он принял душ, но бриться не стал. Ему всегда хотелось отпустить бороду, однако положение в бизнесе не позволяло, зато вот теперь появилась возможность. Спустившись на первый этаж, он услышал, что Эмбер опять вполголоса говорит по телефону. Затылок у него ощетинился, как в прошлый раз, когда она солгала, сказав, будто разговаривала с матерью. И пусть это звонил мастер, сообщавший, что гравировка на часах готова, от этой лжи Герману было не легче. Она понизила голос до шепота, не желая, чтобы он услышал, — другой причины быть не могло. Он подкрался сзади и схватил ее за руку. От испуга она выронила трубку, которую он подхватил и поднес к уху, а другой рукой крепко сжал запястье Эмбер. Очень крепко — судя по ее искаженному от боли лицу и попыткам вырваться.

— Алло, — произнес он на удивление ровным, угрожающим тоном, хотя сердце бешено стучало, голова пылала, а его жена изо всех сил пыталась освободиться.

На том конце молчали.

— Застукал я вас, — пропел Герман.

— Алло? — произнес в ответ женский голос — Кто это? У нас, наверное, стороннее подключение? С кем я говорю? — спрашивала Хэтти.

Герман оторопел, ослабил хватку, и Эмбер удалось вырваться. Она тотчас принялась растирать руку. Слова не шли ему на ум, ведь он был так уверен!

— Это Герман Бэнкс, — наконец проговорил он с непонятно откуда взявшейся твердостью. — Я решил, что Эмбер разговаривает с кем-то из родственников, и решил пошутить. Приношу свои извинения. Насколько я понимаю, она рассказала вам о неприятности, случившейся сегодня утром?

— Вы имеете в виду часы?

— Да.

— Конечно. Мы как раз это и обсуждали.

— С кем вы порекомендовали бы нам связаться?

— Я немедленно сообщу представителям местной власти. Я их знаю, они живут неподалеку.

— Хорошо. Благодарю вас.

Когда он положил трубку, Эмбер как раз выходила из ванной на первом этаже. Она выглядела подавленной, украдкой потирала запястье, глаза у нее покраснели.

Герман хотел извиниться, только не знал, как это сделать, и вспомнил о своей ревности, о приступах гнева и о причинах. Она сама виновата — вывела его из себя, спровоцировала, он не мог вести себя иначе, и пусть теперь привыкает к последствиям своей измены.

— Она обещала кого-то прислать, — коротко пояснил он и положил трубку.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — хриплым шепотом спросила она.

— А почему нет? — удивился Герман.

— Тебя не удивляет, что вор проник в наш дом, чтобы взять только часы? Не телевизоры, не картины, не бриллианты… Ведь ему понадобилось подниматься на третий этаж, чтобы украсть эти часы, которые я только что тебе подарила, а ты, едва взглянув, засунул в ящик стола. Неужели ты не понимаешь, что здесь нечисто, Герман?

Ему не понравилось, как она на него смотрит и как с ним разговаривает.

— Смени тон, — тихо и угрожающе велел он. — На что, черт побери, ты намекаешь?

— Да ни на что я не намекаю! — воскликнула Эмбер. — И не больше тебя понимаю, что происходит! — крикнула она еще громче.

Длинный пронзительный звонок прервал их спор, и лишь тогда до Германа дошло, что они кричат. Эмбер бросилась обратно в ванную, а Герман открыл дверь. В лицо ему ударил злой ветер. На пороге стояла женщина лет сорока, под пуховиком «Норд фейс» круглился большой живот.

— Чем могу помочь?

— Надеюсь, что это я могу вам помочь, — сказала она с улыбкой, вынимая руки из карманов и согревая их дыханием.

— Я ничего не покупаю, — отрезал он и собрался закрыть дверь.

— А я ничего и не продаю. Нельзя повесить ценник на охрану законности, мистер Бэнкс, — весело возразила она, и он снова распахнул дверь.

— Простите?

Она протянула руку:

— Старший инспектор уголовного розыска Барри. Мне позвонила Хэтти Браун и сообщила о краже в вашем доме. Мой сержант там паркуется. Он пока не вполне освоил парковку задним ходом. — Она указала большим пальцем себе за плечо, и только теперь он заметил молодого человека в костюме, выбиравшегося из машины.

— Проходите. — Он пожал ей руку и сделал шаг назад, пропуская ее и сержанта, который бегом догнал Барри и переступил порог, едва кивнув Герману.

— Какой у вас красивый дом! — заметила инспектор Барри, оглядываясь. — Я никогда здесь не бывала, даже в музее. Я не большой любитель чтения, ничего длиннее сводки преступлений мне, пожалуй, не осилить. Добрый доклад судмедэксперта на сон грядущий — что может быть лучше, а, Максвелл? — Она прищелкнула языком и обернулась к сержанту. — И все-таки мне кажется, здесь стало гораздо приятнее, чем раньше. Ой, извините, я вас не представила. Мистер Бэнкс, это Максвелл, наш стажер. Он целый день ездит со мной, чтобы понять, хочется ему стать полицейским или нет.

— Я сержант Джонс, — сказал Максвелл, протягивая руку Герману и стараясь не обращать внимания на колкости коллеги.

— Пожалуйста, идите за мной, — пригласил Герман, все еще слегка ошеломленный неожиданным появлением полицейских. Интересно, слышала ли Барри, как они с Эмбер ссорятся? Наверное — ведь она стояла за дверью. Но если даже и так, виду она не подала.

Он провел их в гостиную и знаком пригласил садиться, но инспектор Барри принялась шагать по комнате, трогая вещи, нахваливая его вкус и высказывая предположения относительно их цены.

Когда вошла Эмбер, Герман заметил, что она изо всех сил старается держать себя в руках, хотя только что плакала.

— Здравствуйте, — тихо поздоровалась она, взглянув поочередно на каждого из гостей.

— Вы, должно быть, хозяйка дома. А я инспектор Барри. — Они обменялись рукопожатием, но Эмбер, поморщившись, быстро опустила руку и снова потерла запястье. — А это Максвелл, мой оруженосец.

— Сержант Джонс, — сухо представился тот и тоже пожал руку Эмбер, не вставая с дивана.

— Вы инспектор уголовного розыска? — переспросила Эмбер удивленно.

— Не ожидали увидеть женщину, да? Нас в уголовном розыске всего несколько человек, и мы страшно гордимся, глядя на Хелен Миррен, которая представляет нас в «Главном подозреваемом». Хотя, конечно, действительность в фильме сильно приукрашена. Такие стройные бедра, как у нее, у меня были разве что в школе… А вот этот парень, — взъерошила она Максвеллу волосы, — когда-нибудь сменит меня. Однажды все это будет твое, Макс. — Инспектор Барри устроилась рядом с ним на диване.

— А вам разве… положено выезжать на такие вызовы? Может, к нам и забрался вор, но вы ведь обычно расследуете другие преступления..

— Убийства? Верно, — вздохнула она. — Просто представился случай познакомиться с новыми соседями, оставить вам свою визитку. — Вот, пожалуйста. — Перебрав визитные карточки, она вытащила одну вместе с палочкой от леденца и вручила ее Эмбер.

— Мы были в этом районе, — объяснил Максвелл, — потому что сегодня утром ей надо было к гинекологу, и я ее повез.

Инспектор Барри поджала губы и стянула пуховик. Эмбер заметила ее большой живот и в замешательстве произнесла:

— Поздравляю.

— А! — отмахнулась та, — после третьего не поздравляют.

— А у вас трое?

— Пятеро.

— Боже, как вы все успеваете?

— Очень просто. Я отличный сыщик, но ужасная мать, — сказала инспектор с улыбкой. — К несчастью для моих детей и к счастью для вас. Итак, чем мы можем вам помочь? — Она взглянула на Германа. — Ваша жена сказала, что у вас, возможно, побывал вор.

Герман с раздражением покосился на Эмбер, которая все массировала запястье.

— Моя жена ошибается. У нас точно побывал вор, потому что исчезли часы.

— Понятно. — Инспектор Барри взглянула на Эмбер, а Герман молился про себя, чтобы жена прекратила растирать руку и подняла голову. — И где находились часы?

— На третьем этаже в моем кабинете, где я пишу.

— Вот как? — просияла она. — Я и не знала, что вы писатель, мистер Бэнкс. Это ценная информация. Максвелл, запиши.

Максвелл равнодушно кивнул.

— Ну да, я переехал сюда, то есть мы переехали сюда, чтобы я мог в спокойной обстановке написать роман, о чем долго мечтал, — не без смущения пояснил Герман.

— Чудесно, — заметила инспектор Барри. — Жаль, что у моего мужа нет времени на то, о чем он всегда мечтал. Хотя, может быть, это и к лучшему, а то он бы меня бросил. И что это были за часы?

— «Ролекс». Подарок жены, в черном кожаном футляре с замком. Ценой более сотни тысяч долларов.

Инспектор Барри присвистнула:

— Вот это да! Ты слышал, Максвелл? Это сколько же будет в фунтах стерлингов? — Она возвела глаза к потолку и стала подсчитывать.

— Примерно шестьдесят тысяч, — ответил Максвелл, глядя в блокнот.

— Где-то шестьдесят одна — шестьдесят две?

— Примерно шестьдесят, — со скукой повторил Максвелл.

— Я не знаю курс обмена, возможно, вы знаете, мистер Бэнкс? Ну да ладно, продолжайте, пожалуйста.

Герман взглянул на полицейских, думая, уж не шутят ли они, но у них были серьезные лица.

— А на задней крышке выгравировано посвящение от жены. Что там было написано, дорогая? — обратился он к Эмбер.

Она посмотрела на него и ответила, судорожно сглотнув:

— «Г., моему художнику. Навеки твоя, Э.».

— «Г» — это, значит, вы, — указала на него инспектор Барри.

— Да.

— А вы — «Э».

— Да, — едва слышно прошелестела Эмбер.

— А вы художник, потому что…

— Потому что я пишу книгу, — отвечал он, все больше смущаясь.

— Прекрасно, — улыбнулась инспектор Барри, переводя взгляд с лица Германа на лицо его жены. — У вас в доме установлены видеокамеры?

— Нет. — Герман покачал головой.

— В таком случае неплохо было бы установить. Литерли — спокойное место, но такой дом привлекает внимание, особенно если люди узнают, что вы тут живете. Знаменитости — это всегда объект повышенного внимания. Не беспокойтесь, от нас они ничего не узнают. Обещаю держать рот на замке, не уверена, правда, насчет Максвелла. Ему хватает пары порций виски, чтобы запеть. Поет, правда, плохо. — Она поднялась, опираясь на колено Максвелла. — Можно осмотреть кабинет?

На лестнице инспектор три раза останавливалась, чтобы перевести дух. Наверху она прошла в кабинет, молча обошла его и остановилась у окна.

— Сюда не так-то просто влезть. Если они залезли через это окно, то их интересовала именно эта комната. Здесь есть другие ценности?

— Мой ноутбук. А еще первое издание и рукопись романа «Спаситель» Грегори Бернса.

Она равнодушно кивнула:

— Ты читал, Максвелл?

— В школе.

— О чем там?

Тот посмотрел на нее с выражением бесконечной усталости на лице:

— Не помню.

— Значит, не читал. Мистер Бэнкс, знает ли кто-нибудь, что у вас имеется рукопись?

Герман покачал головой:

— Человек, который мне ее продал, не знал, кто покупатель.

Она помолчала.

— Почему вы не уверены, что у вас побывал вор, миссис Бэнкс? — спросила Барри, рассматривая печатные машинки, а затем начала стучать по клавишам, что раздражало Германа, но он промолчал.

— Потому что ничего другого не тронули.

— Точно! — Инспектор обернулась, сияя как начищенная пуговица, будто это было величайшее открытие. — В том-то и дело! А внизу вроде у вас коллекция ценной живописи?

— Пикассо, несколько работ Дэмьена Хёрста.

— Очень мило. И плазменный телевизор на стене. Такой, наверное, у вас не один?

— Почти во всех комнатах и в нашей ванной.

Инспектор Барри шумно присвистнула.

— А люстры? Настоящий хрусталь? — допытывалась она.

— Да, — рассмеялась Эмбер.

— Так я и думала. И, вероятно, драгоценности, миссис Бэнкс? Вижу, у вас прелестный камень на пальце. Как из киндер-сюрприза. Но ваш, конечно, настоящий.

— Герман очень добр ко мне.

— Почему же вор больше ничего не взял? Может быть, дело в этой комнате? — Она открыла ящик стола. — Вы позволите?..

— Да, пожалуйста. — Герман со стороны наблюдал, как она осматривает ящик за ящиком, в раздражении от стиля и бесполезности ее работы. — Можно одно предположение?

— Я вас слушаю. — Она остановилась.

— Мне кажется, мою жену выследили, когда она вышла из ювелирного магазина с часами и поехала домой. Это было только вчера.

— Так это недавний подарок? — Инспектор Барри повернулась к Эмбер.

— Да. Для удачи в работе. — Эмбер обхватила себя руками. — Я купила эти часы в Нью-Йорке, а гравировку заказала здесь.

Инспектор Барри переваривала информацию.

— И вчера же вы привезли их домой.

— Вечером, примерно в восемь. Но я не заметила, чтобы меня кто-то преследовал. Хотя я смотрела только на дорогу — я ведь привыкла водить по другой стороне. Извините, что не могу вам помочь. — И Эмбер бросила виноватый взгляд на Германа.

— Знаешь, если ты вспомнишь все места, где вчера побывала, то инспектор могла бы отсмотреть записи с камер наблюдения или поспрашивать, не видел ли кто чего, — предложил Герман.

Эмбер посмотрела на него, прищурившись, а инспектор Барри так и зашныряла глазами.

— Сейчас? Ты хочешь, чтобы я сейчас все перечислила?

— Да. А почему бы и нет?

— По-моему, в этом нет необходимости, мистер Бэнкс. Возможно, за миссис Бэнкс кто-то и ехал, как вы говорите, но сейчас это уже не докажешь, да и людей спрашивать бесполезно. А кстати, куда вы ездили, миссис Бэнкс?

— В Бат.

— В Бат, — повторила инспектор Барри с улыбкой. — Проводить подобные опросы в Бате возможно, конечно, но это все равно что искать иголку в стоге сена. Бат очень большой город, и я уверена, что миссис Бэнкс, как бы ни старалась, не вспомнит всех мест, где побывала вчера, поскольку наверняка была в первую очередь озабочена тем, как бы не заблудиться в незнакомом месте. Верно я говорю, миссис Бэнкс?

Эмбер с заметным облегчением кивнула:

— Мы с Германом долго не ложились спать. Его отец болен, и мы разговаривали по телефону с родственниками. Мы легли не раньше часу ночи. Я встала в шесть, мне не спалось.

— То есть вы полагаете, что кража была совершена между часом ночи и шестью часами утра?

Эмбер кивнула и посмотрела на Германа, который кивнул в ответ.

— Разумное предположение.

— А где находится ваша спальня?

— На втором этаже, прямо под кабинетом. Хотя… — Эмбер вопросительно взглянула на мужа: нужно ли упоминать подробности, но он не понял ее и никак не отреагировал. Тогда она неловко кашлянула и сказала, смущаясь: — Герман прошлой ночью спал в другой комнате, ее окно выходит на задний двор.

— Хорошо, мы примем это к сведению. — Инспектор Барри внимательно посмотрела на них. — Нам нужно проверить, не было ли вчера в округе других происшествий и нет ли связи между ними и пропажей часов. А вам я советую установить сигнализацию, чтобы предотвратить или по крайней мере затруднить проникновение в дом преступников. У Хэтти наверняка есть телефон надежной охранной компании: она часто к ним обращается. Если в вашем деле появится что-то новенькое, я дам вам знать. Идет?

Герман разочарованно пожал ее протянутую руку.

— Можно мне напоследок сходить у вас в туалет? Не удивлюсь, если врачи потом скажут, что ребенок пророс у меня в мочевой пузырь.

Эмбер усмехнулась.

— Ой, что я вижу! — воскликнула инспектор Барри, снова меняя тему. — А вы консерватор, мистер Бэнкс. Прямо не верится, что старый «Ундервуд» еще работает.

— Что, простите? — Герман взглянул, и волосы у него на затылке зашевелились.

Возле «Ундервуда» лежала тонкая стопка отпечатанных листов. Герман взял первый и стал читать.

ИСКУПИТЕЛЬ

Глава первая

Эдвин Грей ступил на топчак в лондонской тюрьме «Бедфорд» — начинался первый день трехмесячной каторги.

Ему дали десять лет заключения и поначалу бросили в одиночку, где он ежедневно должен был крутить барабан. Это была сокрушающая душу пытка, тяжкий труд, не приносящий удовлетворения. Он должен был произвести десять тысяч оборотов в день, вращая большой металлический стержень под скрежет гравия в барабане. На одном конце рычага имелся счетчик, на другом — зубчатая шестерня и лопасти, мелящие гравий. Тюремщики нарочно так закрепляли рычаг, чтобы Эдвину было как можно тяжелее работать. На счетчике должно было набежать две тысячи оборотов перед завтраком, три тысячи перед обедом, три тысячи перед ужином, и еще две тысячи раз он должен был повернуть барабан, чтобы заслужить разрешение на сон. Не то чтобы еда и постель стоили таких мучений, но, откажись он от работы, он просто не выжил бы. Ладони горели, сознание мутилось от голода, жажды и одиночества — компанию ему ненадолго составляли лишь грубые тюремщики, которые всякий раз изводили его насмешками, закрепляя рычаг. Когда Эдвин выполнил это бессмысленное и мучительное задание, ему назначили следующее.

И вот он стоял в маленькой камере, на топчаке, готовясь пережить еще три месяца истязаний. Из соседних камер порой доносились стоны и чье-то тяжелое дыхание, но общение между заключенными было запрещено, хотя со временем он все-таки научился переговариваться с соседями и узнавать новости из мира за тюремной стеной.

Теперь Эдвин должен был вращать другое колесо — большой деревянный цилиндр, обитый железом, со ступенями через каждые семь дюймов. Держась руками за поручни, он шагал по ступеням, вращая своим весом колесо. Сил хватало только на десять минут, затем он делал пятиминутный перерыв, чтобы поработать еще десять минут, и так не менее десяти часов в день в течение трех месяцев. Это было крайне изнурительно, он спотыкался, ноги разъезжались на ступенях, однако со временем он втянулся, нашел определенный ритм, позволявший выжить в таких невыносимых условиях. И пусть Эдвин был заперт в одиночной камере, грязный, полуголодный, с болью во всем теле, он ни разу не пожалел о поступке, что привел его в тюрьму: он убил любимую жену, которая предала его, изменив с другим.

Пораженный прочитанным, Герман опустил страницу.

— Что с вами, мистер Бэнкс?

Он в смущении поднял глаза:

— Это вы принесли?

— Что, простите? Нет. Когда мы вошли, стопка лежала на столе. Сама я не читатель и уж тем более не писатель. А это разве не ваше?

Герман вновь взглянул на страницу, пытаясь в подробностях вспомнить, что он делал прошлым вечером. Записал в тетрадь кое-какие идеи и вопросы, но не печатал на машинке.

— Точно не ваше, мистер Бэнкс? — настойчиво повторила инспектор Барри.

— Ну как же! Мое, конечно! Это моя идея, но… — Герман перевел взгляд на Эмбер: не она ли подложила страницы ему на стол, однако она была явно смущена и встревожена. Он покрылся потом, в голове стало горячо и мутно. — Простите, я никак не пойму… Это не вы… — обратился он к Максвеллу и не договорил, потому что по красноречивому взгляду сержанта понял, что продолжать не стоит.

— Если это не ваша работа, мистер Бэнкс, то так и говорите. Я отвезу написанное в участок. Можно мне взглянуть? Там содержатся угрозы? Требование выкупа? Что там такое?

— Нет, это роман… мой роман. — Он взял листы и крепко прижал к груди, чтобы никто не мог прочитать. — Извините, мне что-то нехорошо…

— Ты сегодня ничего не ел, Герман. — Эмбер взяла его за руку. — Идем вниз. Ты приляжешь, а я приготовлю тебе поесть. Простите нас, пожалуйста, — обратилась она к инспектору Барри и сержанту Джонсу.

— Ничего страшного, мы все равно уходим. Надеюсь, мистеру Бэнксу вскоре станет лучше.

— Напрасно только время потратили, — вздохнул Максвелл, когда они помахали Эмбер. Инспектор Барри, кряхтя, устраивалась на сиденье. — Какого черта мы тут так долго торчали?

— Точно не знаю. Что до меня, то мне нравится отираться возле богачей. Они забавные, и у них всегда вкусный кофе.

— Так что ты думаешь? — Максвелл включил двигатель.

— Я думаю, что она очень мила, — ответила инспектор Барри, оглядываясь на Эмбер, фигурка которой все уменьшалась в размерах по мере их отдаления.

— Да нет, что ты думаешь о часах?

— Думаю, что она купила их ему, потому что чувствует себя виноватой. У нее, наверное, роман на стороне. Впрочем, я ее не осуждаю. Я сама способна на многое, особенно когда ты рядом. — Максвелл улыбнулся и покачал головой. — В общем, она подарила ему часы, вечером они из-за чего-то повздорили — вплоть до рукоприкладства, и он ушел спать в другую комнату. Он ее подозревает, потому сам спрятал часы и вызвал нас, чтобы с нашей помощью допытаться, где она провела вчера целый день.

Максвелл расплылся еще шире:

— Ты читаешь мои мысли. А печатная машинка? Что там вообще произошло?

— Не знаю, не знаю.

— Думаешь, они еще позвонят?

— Разве только она…

— Запястье-то у нее здорово опухло, — соглашаясь, кивнул Максвелл. — Богачи они или нет, их нужно арестовать, потому что они напрасно потратили время полицейских.

— Вот это действительно будет напрасной тратой нашего рабочего времени. А теперь о более важном: останови, пожалуйста, у ближайшего паба, — попросила она, ерзая на сиденье, — у меня сейчас мочевой пузырь лопнет.

— О господи! — простонал он.

Герман лежал на диване в гостиной, пока Эмбер готовила на кухне еду. Он еще раз перечитал первую главу, и у него так разболелась голова, что ему пришлось принять таблетки, которые он всегда держал в кармане с тех пор, как его посетило сомнение, что ему удастся перевернуть мир литературы. Герман закрыл глаза и принялся убеждать себя, что ничего особенного не случилось. Очнулся он, когда вошла Эмбер и поставила на стол тарелку, но лежал, не открывая глаз, и пытался сообразить, не она ли подшутила над ним. Они спали в разных комнатах, она высмеяла его несостоятельность в писательском ремесле, она только что подарила ему часы, которые он принял без ожидаемой благодарности. Неужели все-таки Эмбер? Он открыл глаза. Она смотрела на него.

— Я ненадолго уеду.

— Куда?

Она помолчала и ответила:

— Мне нужно встретиться с Хэтти, договориться насчет установки камер наблюдения.

Она снова лгала.

Герман проснулся на диване. За окном и в доме было темно и тихо. Он сел, и страницы рукописи, шелестя, посыпались на пол. Он на ощупь нашел выключатель в незнакомой еще комнате — выключатель на стене не работал, тогда он догадался включить лампу на ночном столике, и она осветила небольшое пространство вокруг. Герман подобрал с пола листы и подошел к окну. Машина была на месте — значит, Эмбер, куда бы она ни ездила, успела вернуться. И, наверное, давно — часы на каминной полке показывали 3.25 утра.

После ее отъезда он несколько часов просидел в кабинете, ломая голову над случившимся. По совпадению шрифтов он точно определил, что страницы отпечатаны на «Ундервуде». Пусть старый «Ундервуд» давно не работал, но ведь у него была рукопись Грегори Бернса. Все в точности совпадало, форма каждой буквы, буква «t» располагалась чуть ниже строки, «s» слегка клонилась вправо. Точно зная, что текст был напечатан на «Ундервуде», он все же попробовал каждую машинку в кабинете, изорвал кучу бумаги, точно безумный, стремясь еще раз убедиться: начало романа было создано именно в этой комнате. После этого неистовства способность сосредоточиться и стремление самому засесть за роман сошли на нет. Решив, что утро вечера мудренее, Герман отправился спать.

Эмбер не проснулась, когда он улегся рядом с ней. Впрочем, стоило ему очутиться в постели, усталость как рукой сняло. Глядя в потолок, он стал вспоминать конкурирующие компании, людей, которым он перешел дорогу в бизнесе, людей, которые хотели насолить ему по другим причинам, но правдоподобного объяснения не получалось — никто, кроме Эмбер, не мог этого сделать. Он на самом деле ее совсем не знал. Она изменила ему, разбив ему сердце, а теперь посягает на его разум, заставляя сходить с ума от тревоги. Герман долго смотрел на нее, спящую, пока в половине шестого утра она не зашевелилась. Откинув одеяло, Эмбер тихо встала с кровати. Он закрыл глаза, притворившись спящим, и с колотящимся сердцем ждал, что она пойдет в ванную, молил, чтобы в ванную или куда угодно, только не наверх, не в кабинет, не продолжать жестокую игру, отнимающую у него разум, будто сердца ей недостаточно.

Но она не пошла в ванную. Герман открыл глаза. Она вышла на площадку и закрыла за собой дверь. Подождав несколько минут, он вскочил с кровати и бросился следом. Когда он распахнул дверь, они оказались лицом к лицу и она в страхе вскрикнула.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Боже, Герман! — Она, тяжело дыша, прижала руку к груди. — Ты испугал меня.

— Куда ты собралась?

— Вниз, попить. — Ее глаза были полны страха.

— А что ты выглядывала наверху?

— Хотела убедиться, что там никого нет. Почему ты так на меня смотришь, Герман? Мне не нравится твой взгляд.

Медленно попятившись, он вернулся в постель, принял таблетку от головной боли и закрыл глаза, почувствовав наконец, как усталость вновь овладевает телом, но тут пронзительный крик Эмбер заставил его встрепенуться и вскочить. Герман схватил халат и бросился вниз, прыгая через ступени и рискуя свернуть себе шею.

— Герман! Иди сюда! Скорее!

Он вбежал в кухню на крик жены, но там ее уже не было. Услышав приглушенный стон из гостиной, он ринулся следом и нагнал ее в столовой. Она стонала и причитала, точно от боли, оглядываясь по сторонам.

— О боже, Герман!

— Да что случилось?

— Ты разве не видишь?

Он осмотрелся: все вроде бы как обычно.

— Люстры, Герман! Они забрали наши люстры!

Он поднял голову и только тогда заметил, что сверкающие люстры из хрусталя, которые висели на потолке в каждой комнате посреди лепных розеток, исчезли. Остались лишь голые провода, причем ни на полу, ни на мебели не было видно осыпавшейся штукатурки или пыли. Он прошел по всем комнатам вслед за Эмбер, невольно вскрикивая при каждом новом открытии.

— Как они могли это сделать, когда мы были дома, Герман? Я не понимаю. Как им это удалось? Их, должно быть, несколько человек, одному не справиться… Сначала часы, теперь это…

Он никогда не видел Эмбер, от природы не склонную к драматизму, такой бледной и дрожащей. «Значит, она не виновата», — подумал Герман, чувствуя, как волна облегчения смывает его тревогу.

Неожиданно пришедшая в голову мысль заставила его броситься вверх по лестнице в кабинет. Не обращая внимания на испуганные вопли зовущей его Эмбер, он толкнул дверь с надеждой, да, с надеждой, и с такой силой, что она с грохотом врезалась в полки, уставленные старинными пишущими машинками. Герман, задыхаясь и ощущая головокружение, ввалился в кабинет — и увидел на столе толстую стопку отпечатанных страниц. Тогда он рассмеялся.

— Какого черта?.. Что ты делаешь? — спросила появившаяся в дверях запыхавшаяся Эмбер.

— Да я… — Он сидел за столом и читал, забыв о времени.

— Нас ограбили, пока мы спали, а ты… ты читаешь свою рукопись?

Он хотел ответить, но лишь открыл и закрыл рот, не издав ни звука.

— Нужно вызвать полицию. — Эмбер шагнула к двери. — Позвонить этой беременной сыщице. Она знает, что делать.

— Нет! — Герман бросился за ней и удержал за руку на лестнице. В спешке он грубо рванул ее к себе, и она едва успела схватиться за перила, чтобы не упасть со ступеней.

— Герман! — вскрикнула Эмбер.

— Извини, — попросил он, крепко обнимая ее, — не надо вызывать полицию. Не сейчас.

— Почему?

— Потому что все в порядке. Я уверен, что все в порядке. Нам ничто не угрожает. Просто кто-то… не знаю кто, но он ведет со мной какую-то игру. И помогает, как мне кажется. Если мы вызовем полицию, то я не смогу дописать книгу, это совершенно точно. А написать роман я должен обязательно. Это просто игра. Когда все закончится, мы получим все пропавшее обратно.

Наутро явилась Хэтти с бригадой рабочих, вооруженных инструментами для установки сигнализации и камер видеонаблюдения. Пока они сверлили и стучали, Герман испытывал единственное желание — укрыться в кабинете и читать продолжение своего романа. Но рядом вертелась Хэтти, сыпала вопросами и вела себя по обыкновению чересчур свободно, потому он не мог позволить себе оставить их вдвоем с Эмбер, боясь, как бы жена не проговорилась о люстрах. Он не доверял ей и не верил, что она приняла его объяснение. Он и сам не до конца поверил себе, но с каждым часом его теория нравилась ему все больше и больше, и ему казалось, что другого объяснения и быть не может. Пусть не он печатал книгу, но это была его книга, его идеи и его герои, перенесенные на бумагу. Герман ощущал себя законным собственником этого текста и беспокоился лишь о том, как бы кто другой не прославился в качестве автора этой работы. Впрочем, он не думал, что это ему всерьез угрожает. Так он размышлял, сидя на диване рядом с Эмбер, а заодно обдумывал следующий сюжетный ход романа.

Конечно, Хэтти не могла не увидеть, что люстры исчезли. От внимания этой женщины не укрывалось ничто, не замечала она разве что огромную родинку, грозившую захватить всю ее верхнюю губу. Герман спокойно сообщил, что люстры он снял, чтобы они не пострадали во время монтажных работ.

— Да я вас уверяю, это очень аккуратные ребята. Я знаю их уже пятнадцать лет и, где бы ни работала, всегда приглашаю их ставить охранные системы. Они ни за что не повредили бы ваши люстры, им вообще нет нужды к ним приближаться.

— Все равно.

— Позвольте спросить, а как вам удалось в одиночку спустить люстры? И куда вы их отнесли? Мне чрезвычайно интересно.

Эмбер сидела, уставившись в одну точку и будто не слыша вопросов Хэтти. Это беспокоило Германа: он боялся, что она все испортит.

— Дорогая, почему бы тебе не угостить миссис Браун чаем?

— Спасибо, не стоит беспокоиться…

— А я бы выпил эспрессо, — перебил Герман. — Люстры я отнес в домик священника. Скажите, скоро ли они закончат? Понимаете, для работы мне нужны тишина и покой.

Хэтти была не дура и сразу догадалась, что вопрос следует считать закрытым.

— Они говорят, что закончат к вечеру, но я подозреваю, кое-что останется и на завтра.

Она оказалась права, к концу дня рабочие всего не успели, а когда явились на следующий день, то не увидели кричащих, на их вкус, картин, висевших раньше на стенах, но, конечно, промолчали.

— Готов поспорить, что он проиграл их в карты, — заметил один из них, когда они подкреплялись принесенными с собой сандвичами и кофе, хотя миссис Бэнкс все время пыталась их накормить. Они сидели в доме священника, отряхнув от пыли стулья и столы, которые стояли там без дела со времен закрытия музея.

— Да он миллионер, — сказал второй.

— Миллиардер, — поправил третий, откусывая сандвич с джемом и размышляя, когда же его молодая жена научится готовить что-то другое.

— Миллиардами ворочает его компания, а не он сам, — сказал четвертый, кусая сандвич с фаршированной индейкой, так что клюквенный соус стекал по подбородку — к черной зависти обладателя сандвича с джемом.

— Теперь уже нет, дела у них плохи, — сообщил доселе молчавший пятый, и все с удивлением уставились на него.

— С каких это пор ты стал следить за рынками?

— С тех самых, когда мой зять уговорил меня прикупить золотишка. Я потратил почти все деньги, что остались от матери, а ведь хотел устроить себе игровую комнату. Теперь я смотрю деловые каналы и скажу вам, что золото скорее вырастет в цене, чем моя игровая комната. Так или иначе, Си-эн-эн часто упоминает Германа Бэнкса. Говорят, он исчез и у его компании большие неприятности.

— И что он тут делает?

— Пишет книгу.

Один из них фыркнул:

— Как же! Зачем ему? Он может нанять кого-нибудь, чтобы написали за него.

— Пишет-пишет. Когда я тянул провод по верхнему окну, я видел, что он сидит за столом со старой пишущей машинкой и черкает страницы красной ручкой. Там вся комната полна этих машинок, и этот писатель Грегори Берне на всех стенах.

Раздался общий стон:

— Еще один!

— Но у этого, похоже, получится, в отличие от остальных.

— Сегодня по Си-эн-эн была передача «Где Герман Бэнкс?», — сообщил самый молчаливый.

— Наверное, они были бы рады узнать, что он в Литерли, — предположил тот, что ел сандвич с джемом. — И заплатили бы на радостях столько, что хватило бы на игровую комнату.

Все притихли.

— Нет, ребята, не стоит. Мы до сих пор не закладывали клиентов, давайте не будем портить себе репутацию.

Все согласились.

У бригадира зазвонил телефон. Наверное, Хэтти Браун — торопит их с работой.

— Мы только что пообедали, — объяснил он, стряхивая крошки с груди, — в старом домике священника. А то мы ему там надоели. — Она что-то сказала, и он огляделся по сторонам. — Люстры? Ни одной люстры здесь нет.

Герман сидел в кабинете и смотрел на маленький монитор, благодаря новой системе безопасности отображавший все закоулки дома. Ночью в инфракрасном освещении изображение на экране приобретало зеленоватый оттенок. С утра он спешил просмотреть ночную запись, вглядывался в каждый дюйм на экране, но ни разу не обнаружил вора, входящего в дом среди ночи или ранним утром и выносящего их столовые приборы, картины, драгоценности или плазменные телевизоры.

Никто не входил и не выходил, а рукопись между тем росла, и вещи продолжали исчезать. Несмотря на эти загадочные явления, Герман странным образом чувствовал себя в полной безопасности. Ему ничто не угрожало, работа над книгой продвигалась: он перевалил за половину и готовился вскоре перейти к завершению — сочинить чудесный, восхитительный финал. Все оказалось гораздо лучше, чем он ожидал. Они с писателем-невидимкой находились на одной волне, плавно сменяя друг друга, и тот порой удивлял его, добавляя неожиданные детали и повороты сюжета, которые даже Герману не приходили в голову. Невидимка был наделен чувством юмора и знанием подробностей жизни, и пусть всякий раз при виде новых страниц по спине у Германа пробегал холодок, вскоре он, увлекшись, уже довольно прищелкивал языком.

Герман взял одну из ранних глав и вновь погрузился в чтение. Англия начала девятнадцатого века: грязь, жестокость, грубые нравы. Маленькие люди, такие как его герой, борются за выживание. Эдвин Грей выходит из тюрьмы после десяти лет заключения, превратившись в тень прежнего человека. Согбенный, изнуренный тяжелой работой и истощенный постоянным недоеданием, он выглядит гораздо старше своих тридцати шести лет и ходит с палкой, прихрамывая. Таким он возвращается домой, туда, где живет его семья и двенадцатилетняя дочь, которую он совсем не знает.

Когда он проходил по Сэвил-роу, ему издали бросилось в глаза, что вывеска над их семейным ателье лишилась слова «сын». Сердце тяжело заныло. Но, подойдя поближе, он увидел, что «е» в фамилии «Грей» отвалилось, да и само ателье закрыто, окна заколочены. Сбитый с толку, он решил, что наследственный семейный бизнес, гордость и радость отца, переехал в другое место, и под взглядами смотревших на него с недоверием соседей, знакомых и незнакомых, Эдвин заковылял дальше. На душе была необыкновенная легкость — впервые за десять лет. Когда показался их дом, он прибавил шагу, почти побежал на своих больных ногах. В темноте сырой камеры он представлял его большим, чем оказалось на самом деле. Мысли о доме были его спасением, может, потому с каждой ночью дом в его воспоминаниях становился все больше, величественнее, еда — вкуснее, а мебель — богаче. Он вспоминал вечеринки, заново переживал детские годы, проведенные в этих комнатах. Да, дом был не такой большой и ухоженный, как ему запомнилось. Эдвин подумал, что надо не забыть поговорить об этом с Генри, их управляющим. Прежде он отчитал бы его прилюдно, дабы тот, устыдившись, бросился выполнять свои обязанности; прежде — но не теперь, после десяти лет в тюрьме, где с ним обращались хуже, чем с собакой. Достаточно будет нескольких слов с глазу на глаз.

Эдвин стоял у двери с полными слез глазами и комком в горле и представлял, как его примут. От близости этой долгожданной минуты кружилась голова. Не успел он позвонить, как дверь распахнулась, и ему пришлось шагнуть в сторону, чтобы не снесло голову роялем — его как раз выносили. Вдогонку неслись громкие возмущенные крики — он узнал голос их младшей горничной Эбигейл, которая колотила дюжих носильщиков метелкой для смахивания пыли. Она выбежала вслед за ними, даже не взглянув на Эдвина. На попытки Эбигейл остановить их носильщики обращали столько же внимания, сколько обратили бы на жужжавшую у них над головами муху; ее суета вызывала у них всего лишь легкое раздражение.

— Что здесь происходит? — не выдержав, возмутился Эдвин.

Носильщики, остановившись, повернулись к нему, а Эбигейл тихо вскрикнула и перекрестилась.

— Выполняем судебное предписание, сэр, — ответил один, а другие рассмеялись, и они потащили рояль дальше.

— Какое предписание? Какого суда? Отвечайте немедленно!

— Кто этот старик? — спросила девушка в пурпурном платье, появляясь в дверях.

Эдвин взглянул на нее, и ему почудилось, что он видит свою жену.

— Маргарет, — пораженно прошептал он.

— Кто это? Откуда он меня знает? — строгим голосом поинтересовалась девушка.

— Нам лучше вернуться в дом, — сказала Эби-гейл, нервно оглядываясь на Эдвина, чье появление явно тревожило ее сильнее, чем утрата рояля.

— А как же рояль? — спросила Маргарет, печально глядя большими голубыми глазами.

— Мы вернем его. Можете так и передать вашему суду! — Горничная решительно двинулась в дом, подталкивая впереди себя Маргарет.

Ни одна из них не сказала Эдвину ни слова. Он глубоко вздохнул, перешагнул порог — и при виде пустого холла едва не лишился дара речи.

— Что это? Где все наше имущество?

— Тс-с, — зашипела Эбигейл, подталкивая Маргарет подальше.

Эдвин, рассерженный подобным обращением, стал обходить комнаты на первом этаже. Высокие потолки, голые стены — ни картин, ни подсвечников, ни серебряных безделушек, ни позолоты. Мебель осталась лишь кое-где, да и то самая дешевая.

Эбигейл нашла Эдвина в гостиной. Сложив руки на груди, она смерила его неприязненным взглядом и заявила:

— В присутствии леди Маргарет лучше не задавать лишних вопросов.

Он внимательно взглянул на Эбигейл. Она поступила к ним на службу, когда была ненамного старше теперешней Маргарет, так что сейчас ей, наверно, лет двадцать пять. Красавицей ее не назовешь, но выглядит весьма женственно — такая мягкая и округлая. Вот только смотрит на него неприятным тяжелым взглядом.

— Она меня не узнала.

— Она считает, что вы умерли.

— Это возмутительно! Кто ей такое наплел?

— Ваша матушка.

— Зачем?

— А что, по-вашему, она должна была сказать, сэр?

Эдвин ушам своим не верил. Ему не нравился ее тон, ее взгляд, ее манеры. Он не для того сносил десять лет скотского обращения, чтобы ему дерзила служанка в его собственном доме. Однако возразить было нечего. По глупости он решил, что его дочь знает правду, принимает ее и после возвращения ему придется только осторожно объяснить свои мотивы, ведь виноват не он один, это его жена нарушила священную клятву перед Богом и законом, изменив мужу с самым подлым из людей, которого Эдвин убил бы в ту же ночь, не помешай ему случайный прохожий.

— Ваша дочь считает, что вы и… — Она судорожно сглотнула. — …Маргарет… погибли в результате трагической случайности. Якобы лошадь шарахнулась, ваш экипаж столкнулся с другим экипажем…

— Она считает, что я умер, — прошептал Эдвин, близкий к обмороку. — А я-то каждый день думал о ней, гадал, вспоминает ли она меня, а у нее и мысли не было! Ни единого раза… — Эдвин вытянул руку в поисках опоры, однако вокруг были лишь голые стены.

Эбигейл смягчилась:

— Но ваша матушка хотела как лучше.

— А что она собиралась сказать девочке, когда я вернусь? Что я восстал из мертвых?

— Никто не ожидал вашего возвращения. — Эбигейл потупила глаза. — Мы слышали о том, в каких условиях находятся заключенные в тюрьмах, и полагали, что выжить там равносильно чуду. И все же вы здесь. — Она взглянула на него с нерешительной улыбкой, отчего он и впрямь почувствовал себя восставшим из мертвых.

— Где отец? Почему ателье закрыто?

— Вам, вероятно, лучше пройти в малую гостиную.

— В малую гостиную? Да я только что оттуда — там пусто.

— Идемте со мной, сэр.

— Я и сам дорогу знаю, — нетерпеливо воскликнул Эдвин, но последовал за ней, так как ничего другого не оставалось. — Где отец?

Когда они вошли в гостиную, Эбигейл сказала, покосившись на кресла у камина:

— Ваш отец на Кенсал-Грин, — и повернулась уходить.

— Кенсал-Грин? — переспросил он. — А что это? Когда он вернется? Мы должны немедленно сообщить ему о том, что происходит.

— Я принесу вам чаю. — Она так поспешно захлопнула двойные двери, что едва не прищемила Эдвину нос.

Взбешенный, он хотел броситься следом, но услышал позади чей-то тихий смех и остановился. Незнакомый грудной смех, еле слышный за треском огня. Он резко обернулся: в комнате стояли лишь два кресла, которые, как ему показалось ранее, пустовали.

— Кенсал-Грин — это кладбище, и мистер Грин оттуда не вернется, — сообщил женский голос из кресла, стоявшего спинкой вперед.

Эдвин медленно приблизился и увидел старуху с седой, как у него самого, головой, одетую в траур. Колени ее окутывал плед. Он хотел было спросить, кто она такая, но она подняла пронзительно-голубые глаза, и он узнал ее.

— Матушка. — Он упал перед ней на колени, невзирая на жгучую боль в ногах, и поцеловал ее руку, чувствуя, как другой она поглаживает его по голове — первое утешение, что выпало ему за долгое время. Она невероятно изменилась. Пусть и он изменился, но у него хотя бы имелись на то причины, тогда как она жила, не ведая его тягот.

Эбигейл принесла на подносе чай в фарфоровых чашках, лепешки с джемом и взбитые сливки.

Все десять лет Эдвин мечтал о таком угощении, а сейчас вдруг лишился аппетита.

— Фарфор они не нашли, — усмехнулась его мать. — Я становлюсь мастерицей прятать вещи.

Она посмотрела на Эбигейл, будто ожидая ответа, но та лишь склонила голову, произнесла:

— Да, мэм, — ив неловкой тишине быстро вышла из комнаты.

— Мой сын вернулся, — размешивая сахар, произнесла старуха неожиданно хриплым голосом. — Побывал в аду и вернулся. — Она без тени сочувствия взглянула на него поверх чашки.

— Простите, матушка. Я говорил с капелланом, который навещал меня в заключении, и я буду ходить к нему постоянно, чтобы стать ближе к Богу и людям. Я искуплю свою вину перед вами и батюшкой. И перед Маргарет. Обещаю заслужить ваши прощение и любовь.

Эдвин ожидал, что это произведет впечатление, репетировал эти слова много раз, с каждым разом все больше и больше проникаясь их смыслом, но того, что произошло в действительности, он никак предугадать не мог.

Мать с досадой фыркнула, и на лице ее отразилось нескрываемое отвращение.

— Не вовремя ты собрался каяться, сынок. Мне нужен не святой, восставший из ада, а убийца.

— Что? —ужаснулся Эдвин. Она схватила его руки и злобно зашипела: — Я хочу, чтобы ты снова согрешил. Убей! Убей его! Пусть тебя снова отправят в ад, ибо только так я буду уверена, что дело сделано. И видит Бог, без этого не обойтись.

В окне блеснули фары, и Герман отвлекся. Взглянув на монитор, он увидел на извилистой подъездной дороге арендованный им автомобиль. Это Эмбер возвращалась домой. Она опять уезжала на целый день. Завтра он выследит ее и узнает, с кем она вполголоса беседует по телефону. Он не настолько глуп, чтобы поверить, будто ей каждый день звонит мать. В этом случае она давно вернулась бы в Нью-Йорк, и они оба знали об этом. В последнюю неделю Эмбер почти ни с кем не общалась, потому что Герман боялся, что стоит ей заговорить, как правда выплывет наружу, и тогда им конец. Его рукопись достигла уже внушительных размеров, наполняя его гордостью и волнением. Эмбер он книгу читать не давал — и не дал бы, даже будь их отношения совершенно безоблачны. Из суеверия он предпочитал держать рукопись в секрете до тех пор, пока она не будет дописана, да и до окончания работы уже было не за горами.

Неизвестно, сколько еще времени ему понадобится. Нервы у Эмбер были на пределе, что ставило под угрозу весь его труд. Уговоры Германа не помогали ей побороть страх перед ворами или сверхъестественными силами, орудующими в доме, а лишь вызывали новые вопросы, которые он старался пропускать мимо ушей, думая лишь о завершении книги. Потом они соберутся и улетят обратно в Нью-Йорк, чтобы продолжить трудиться над восстановлением мира в семье. Вот тогда он и сможет окружить ее необходимым вниманием, чего оба они ждут не дождутся. Но это будет позже…

Беспокоясь о нем, Эмбер как-то раз отважилась на решительные действия, нарушив его творческое уединение, и, если задуматься, это было весьма мило и романтично, но в результате вылилось в безобразный скандал, и он, зная, как она боится находиться в доме ночью и даже днем, все-таки ушел спать в другую комнату.

Имущество между тем продолжало исчезать, а рукопись каждое утро пополнялась новыми страницами, и пусть Герман по-прежнему ничего не понимал, его тревога уступила место чувству радостного возбуждения. Его не пугало потустороннее вмешательство, он жил будто в адреналиновом экстазе, предвкушая скорое завершение трудов. Он не выходил на воздух, не видел солнца, почти не двигался, не общался с людьми — за исключением Эмбер, с которой они только ссорились, и подозрительной Хэтти — и ощущал себя оторванным от реальности. В душе он полагал, что между ним и Грегори Бернсом существует некая связь, а потому, живя в его доме, занимая его кабинет и питая огромное уважение к его творчеству и его личности, он в виде благодарности получает от него поддержку. Конечно, он никогда не решился бы заговорить об этом, хотя именно таково было его убеждение. На самом деле эта удивительная и невероятная связь помогала ему укрыться от преследований Эмбер, от мыслей об их браке и от оставшихся за океаном деловых обязанностей.

Эмбер сидела на кухне, где было теплее, чем в других помещениях. Кухня к тому же была обставлена самой современной мебелью и оборудованием — как в любом «нормальном» доме где-нибудь в Нью-Йорке. Эмбер нарочно устроила все так, чтобы ничто, ни один предмет, не напоминал ей о прежнем хозяине и страшном самоубийстве в кладовой для продуктов. Кухня меньше других помещений подверглась грабежу. Исчезли столовые приборы, фарфоровая посуда и телевизор, но к микроволновым печам и духовым шкафам вор, кажется, не испытывал интереса.

Мало ей было этой чертовщины, так еще муж вел себя, точно одержимый. Он превратился в параноика, злобного лунатика — хотя, признаться, не без ее помощи. Он ходил с грязной бородой, в ужасном халате, порой надевая его наизнанку, который ей хотелось посыпать дустом, а лучше сжечь. Эмбер надеялась, что их семейная жизнь наладится, когда они уединятся на природе вдали от остального мира, но муж и не думал становиться внимательным и заботливым. Жизнь вдвоем напоминала смерть. Искры любви, что остались тлеть после нью-йоркского кризиса, никак не разгорались. Однако уехать она не могла, поскольку отъезд был равнозначен поражению. Хотя Эмбер мучилась своим проступком, она не хотела отступать — вопреки равнодушию и странностям Германа, отчетливо проступившим в последнее время. Что бы он ни делал и чем бы ни увлекался, она любила его и подумать не могла о том, чтобы прожить без него хотя бы день. Нет, она во что бы то ни стало попытается все исправить.

Услышав звонок в дверь, Эмбер невольно подскочила. Гостей она не ждала, а отдаленное местоположение поместья вряд ли могло привлечь к ним в дом случайных проезжающих. Она с грустью вспоминала рабочих, которые устанавливали им камеры наблюдения, как они разговаривали, присвистывая, помогали друг другу, и от тоски решила было нанять экономку, чтобы можно было хоть с кем-то перекинуться словечком и не чувствовать себя запертой в одиночной камере. Но пришлось бы объяснять, куда деваются вещи, а значит, экономки у нее не будет.

Взглянув на монитор, Эмбер увидела за дверью Хэтти и запаниковала. Герман настоятельно просил ее не разговаривать именно с Хэтти: боялся, что если она войдет и увидит опустевшие комнаты, то Эмбер не в силах будет отстаивать ту нелепую ложь, которую он ей навязывал. Приотворив дверь, она улыбнулась в щелку.

— Здравствуйте, Хэтти.

— Миссис Бэнкс! — обрадовалась та.

— Пожалуйста, зовите меня Эмбер.

— У вас все в порядке?

— Конечно! — заставила себя улыбнуться Эмбер. — Я просто неодета для приема гостей. Надеюсь, вы не обидитесь, если мы поговорим через порог.

— Что за глупости, мне все равно, как вы одеты, — удивилась Хэтти, но Эмбер не двинулась с места. — Дело в том, что я взяла для вас в прокат новый автомобиль.

— Новый автомобиль?.. — Эмбер шире приоткрыла дверь и увидела за спиной у Хэтти черный «джип-мерседес» и рядом — незнакомого мужчину.

— Это Алан. Когда мы оформим документы, я подброшу его домой, — объяснила Хэтти, пытаясь заглянуть в расширившийся проем, но Эмбер успела закрыть ей обзор.

— Мистер Бэнкс позвонил мне сегодня утром и просил срочно доставить еще одну машину

Эмбер судорожно сглотнула. Значит, она все-таки была права, одной машины им мало. Возможно, Герман тоже так считает, лишь виду не подает, а сам собирается отлучиться куда-то надолго.

— Отлично! — произнесла Эмбер с натянутой улыбкой. — Давайте ключи, я ему передам. — Она высунула руку в щель. — Спасибо вам большое. И Алана от меня поблагодарите.

— Простите, но придется подписать кое-ка-кие бумаги, миссис Бэнкс, — не отступала Хэтти, изо всех сил стараясь сохранить дружелюбный тон и одновременно дать понять, что предпочла бы зайти в дом. Она была одета в твидовый костюм, отнюдь не защищавший ее от пронизывающего холода.

Эмбер чувствовала себя ужасно, удерживая ее на пороге, но запрет Германа нарушить не могла.

— Подождите, я только наброшу пальто, — сказала она и захлопнула дверь перед носом Хэтти.

Эмбер вернулась, неся в руках второе пальто — для Хэтти, надеясь, что та прочтет сожаление, написанное у нее на лице. Неизвестно, поняла ли Хэтти чувства Эмбер, но пальто надела. При свете фар «мерседеса» они разложили документы на капоте машины и Эмбер поставила там, где требовалось, свою подпись.

— Алан, садись-ка в машину, я довезу тебя до гаража, — вежливо, но твердо сказала Хэтти, намекая, чтобы он оставил их наедине.

Эмбер занервничала.

— Дорогая. — Хэтти вдруг взяла ее руки в свои, ледяные. — Отсюда он нас не услышит, скажите мне, это опять произошло?

— Произошло что? — переспросила Эмбер, искренне не понимая, какое происшествие Хэтти имеет в виду. Не завела ли она новый роман? Может быть, они с мужем опять подрались? Или он вывихнул ей руку? Или ключ застрял в замке? Мало ли что могло случиться.

— Я про ваше имущество, — произнесла Хэтти шепотом, от которого у Эмбер по спине побежали мурашки. — Еще что-нибудь пропало?

Откуда она могла узнать? Ведь ей было известно только о пропаже часов! Впрочем, исчезнувшие люстры тоже насторожили Хэтти, неудивительно, что она ожидает очередных пропаж. В то мгновение Эмбер испытала облегчение, почувствовала, что держит руку человека, который ее понимает, хочет помочь, с кем можно поделиться своими тревогами. Ей показалось, что недалек конец ее ужасной пытки.

Стук по стеклу заставил их похолодеть. Они обернулись, оглядывая десятки окон.

— Вверху, — тихо подсказала Хэтти.

Над входом, в окне третьего этажа, маячила, пряча лицо в тени, темная фигура.

— Мне нужно возвращаться, — заторопилась Эмбер.

— Подождите, документы! — Хэтти быстро нацарапала что-то на клочке бумаги, сунула записку в карман пальто и вручила Эмбер конверт с документами на машину. Затем она сняла пальто и протянула его Эмбер, заговорщически глядя ей в глаза и произнося при этом деловым тоном:

— Это адрес человека, который жил здесь раньше. — Хэтти протянула ей ключи от машины. — Навестите его, он сможет вам помочь. Благодарю вас, миссис Бэнкс. — Она мимолетно улыбнулась.

— Спасибо, Хэтти. — Эмбер пожала ей руку. — Пожалуйста, зовите меня Эмбер.

— Желаю удачи, Эмбер, — шепнула Хэтти и села в машину.

Проснувшись на следующее утро, Эмбер обнаружила, что камин в спальне исчез. Нетрудно было догадаться, что и прочие комнаты остались без каминов…

Герман услышал, что Эмбер поднялась раньше, чем обычно, спустилась вниз и вышла из дома. Когда ее шаги простучали по ступеням, он метнулся из комнаты, где теперь спал, в их спальню и быстро оделся. За несколько недель он так привык к пижаме и халату, что другая одежда казалась ему тесной и неудобной. Одеваясь, Герман со страхом и восторгом всматривался в пустоту на месте кованого камина. Времени проверять, что еще пропало и пополнилась ли рукопись, не было, но он решил, что за такую ценную вещь полагается компенсация в виде нескольких глав. И как Герман ни радовался неуклонному росту рукописи, он все же опасался, что к концу романа они останутся вообще без обстановки. Хорошо еще, что, имея в запасе несколько миллионов, он мог быстро восстановить все потери.

Садиться за руль в последние годы Герману приходилось лишь на поле для гольфа, по которому он передвигался в спортивном авто-мобильчике-багги, и на своем личном острове в Карибском море. Словом, он давно уже отвык управлять машиной, а по трассе с левосторонним движением ездить никогда даже не пробовал. Он постоянно напоминал себе о разделительной линии, однако ее почти нигде не было, а была узкая проселочная дорога, извилистая и коварная, поглощавшая все внимание. В поездках по США и всему миру Герман заказывал автомобиль с водителем, а в Нью-Йорке его возил личный шофер. К счастью, дорога была абсолютно свободна, что позволяло, сосредоточившись, успешно вписываться в крутые повороты.

К его удивлению, Эмбер, обычно не без страха садившаяся за руль, вполне освоилась на незнакомой дороге. Порою ему казалось, что он потерял ее, но чуть позже на ровном участке дороги впереди выныривали стоп-сигналы ее джипа.

Герман предполагал, что ему предстоит без малого полуторачасовая поездка в ближайший город Бат, как вдруг тормозные огни «мерседеса» зажглись при подъезде к деревне

Литерли. Герман тоже притормозил, не желая слишком приближаться, чтобы не быть замеченным. В деревне Эмбер внезапно свернула налево и далее поехала по новой узкой дороге с односторонним движением — из тех, что, петляя, терялись где-то вдали. Десять минут беспрерывных виражей убедили его, что она тут не впервые. Она сбросила скорость и остановилась у очаровательного особняка в тюдоровском стиле: с фахверковым фасадом, массивными дымовыми трубами с металлическими колпаками и высокими узкими окнами, разделенными на секции.

Герман встал поодаль, чтобы не попасться жене на глаза. Дверь в доме отворилась, и он увидел привлекательного, как ему показалось, и подтянутого мужчину примерно своего возраста, явно ожидавшего Эмбер. Мужчина тепло улыбнулся ей и даже поддержал за талию, провожая в дом. Дверь закрылась. Разъяренный Герман выскочил из машины, собираясь колотить в дверь, пока не откроют, ворваться, поймать их с поличным на месте преступления, но передумал. Пусть кровь бурлит, надо подождать, узнать, как долго они пробудут вместе, и, если поедут потом куда-нибудь, выследить ради более веских обвинений. Герман сидел в машине, утирая глаза и тоскуя оттого, что его опять одурачили, что именно в тот момент, когда он был готов простить ее, она снова ему изменила.

Через час Эмбер вышла, опустив голову, и сразу села в джип. Пока ее не было, Герман переставил машину, чтобы им не столкнуться, и приготовился следовать за ней. Когда они добрались до деревни, он был уверен, что с главной и единственной улицы она повернет направо, к дому, но она повернула налево. Остановившись на перекрестке, Герман смотрел, как ее машина исчезает вдали, и гадал, куда ему податься. Что ж, жена налево, его роман направо. Он повернул направо. Поместье Бернса звало его.

Проезжая с навигатором оживленные улицы Бата, Эмбер радовалась при виде людей, которые шли по своим будничным делам. Это служило ей напоминанием о том, что жизнь не стоит на месте, пусть она и не принимает в ней участия. Иной раз после утреннего сеанса у Фреда она выбирала самое многолюдное кафе в Бате и садилась в центре зала, желая почувствовать себя частью «нормальной» жизни.

— Вы достигли конечной точки вашего маршрута, — неожиданно сообщил женским голосом навигатор.

«Не может быть! — подумала Эмбер, глядя в окно. — Черт знает что такое!» Она сбросила последний запрос и снова ввела адрес, который ей дала Хэтти.

— Вы достигли конечной точки вашего маршрута, — выдал навигатор, едва она нажала «ввод».

Эмбер с досадой оглянулась, достала мобильник и набрала номер Хэтти, чтобы уточнить адрес. Однако телефон не отвечал.

Телефон в машине Хэтти зазвонил, когда она уже вышла и захлопнула дверь. Она сразу обратила внимание на то, что оба автомобиля — небывалый случай! — отсутствуют, а значит, хозяева уехали. Раз уж представилась такая возможность, Хэтти подошла поближе к дому и бросила опасливый взгляд на окна. Шторы везде задернуты. Она оглянулась, нет ли кого на дороге, и рискнула зайти сбоку, но и тут, увы, все окна оказались плотно зашторены. Тогда Хэтти выбралась на задворки огромного дома и здесь была, наконец, вознаграждена. Из ящиков, что валялись там, она соорудила пирамиду и взгромоздилась на нее в надежде заглянуть в окно первого этажа. Прижав нос к стеклу и отгородившись ладонями от света, Хэтти пригляделась и ахнула: прежде элегантная, со вкусом обставленная гостиная — с шикарным обеденным и приставными столами, картинами, люстрами, коврами — совершенно опустела, лишь несколько ламп осталось на столиках между окнами. Нужно срочно звонить Эмбер, убедить переехать к ней или в гостиницу. Она придумает что-нибудь, скажет, что в доме обнаружили асбестовую пыль, как-нибудь заставит их переехать, она и так слишком долго не вмешивалась.

Хэтти спустила одну ногу на землю и в следующую минуту так и обмерла от ужаса: рядом стоял Герман Бэнкс. Она вскрикнула и выронила ключи.

— Здравствуйте, — тихо произнес он.

— Мистер Бэнкс, — залепетала Хэтти, слезая с ящиков, одергивая юбку и поправляя пальто. Она наклонилась к его ногам и подобрала ключи. — Извините, я не знала, есть ли кто дома, я звонила в дверь, а потом решила зайти с обратной стороны, чтобы убедиться, что никого нет. Иногда, знаете, звонок не срабатывает. — Ее голос дрогнул. — Я-то заскочила, чтобы отдать вам этот ключ. — Ключ упал из ее дрожащей руки в его раскрытую ладонь.

Герман с изумлением, чуть ли не с удовольствием наблюдал ее конфуз.

— Это ключ к черному ходу. Миссис Бэнкс жаловалась, что он все время заедает в замке, вот я и сделала дубликат. Теперь все должно быть в порядке. — Хэтти нервно улыбнулась.

Она хотела сообщить Бэнксу об асбестовой пыли, предложить прислать бригаду грузчиков, которые помогли бы им переехать, но, взглянув в его холодные глаза, светившиеся на обросшем бородой и потому сильно изменившемся лице, передумала. Лучше поговорить об этом с Эмбер.

— Мне пора, мистер Бэнкс. — Прошмыгнув мимо него, Хэтти тотчас почувствовала, что его взгляд уперся ей в спину, и, не успела она свернуть за угол, он ее окликнул. — Да? — обернулась Хэтти.

— Не вздумайте снова тут шпионить, — тихим голосом предостерег Герман.

— А я и не… Хорошо, мистер Бэнкс. — И она со всех ног бросилась к машине.

— Извините, пожалуйста! — Эмбер постучала в окно сторожевой будки у здания, куда ее по ошибке привел навигатор. Показался приветливый охранник лет шестидесяти.

— Я ищу один адрес, но навигатор почему-то сообщает, что это здесь, — объяснила Эмбер, которая полчаса кружила по окрестностям и уже начинала нервничать. — Есть тут что-нибудь другое?

Охранник надел очки и взял у нее записку с адресом.

— Артур Уиллис, — прочитал он вслух.

— Вы его знаете? Он здесь живет?

— Знаю. Вы не ошиблись, он и вправду здесь живет, — подтвердил охранник.

Эмбер окинула взглядом здание, у которого они стояли, и охнула, прочитав: «Психиатрическая больница Святой Димфны».

Эмбер нерешительно направилась к регистрационной стойке, на каждом шагу готовая повернуться и убежать, но мысли о возвращении в опустевший дом, о безумных глазах Германа, об их разбитом браке толкали ее вперед.

— Если можно, мне хотелось бы увидеть Артура Уиллиса, — волнуясь, попросила она.

— Артур Уиллис… — Женщина за стойкой набрала имя на компьютере.

Медсестра, перебиравшая рядом какие-то бумаги, посмотрела на посетительницу, но Эмбер отвела глаза.

— Я сама, Элла, — сказала медсестра женщине за компьютером. — Я ее провожу. Он вас ждет?

Эмбер покачала головой, ощущая дрожь в коленях, и уже повернулась, чтобы уйти:

— Ладно, я как-нибудь в другой раз.

— Подождите, — удержала ее за руку медсестра.

Прочие сотрудники, находившиеся в приемной, делали вид, что заняты своими делами.

— Мистер Уиллис очень милый человек, и мне жаль, что его почти никто не навещает, — сообщила она.

Ее слова заставили Эмбер остаться. Медсестру звали Хелен, лет ей было уже за тридцать. Она работала в больнице девятый год. За это время Артур Уиллис несколько раз попадал в больницу и выписывался из нее; впервые он оказался здесь лет двадцать назад. Хелен и Эмбер долго шли по коридорам, поднимались по лестницам и разговаривали.

— Чем же он болен? — спросила Эмбер, почти боясь услышать ответ.

— У него тяжелая паранойя, синдром навязчивых состояний, шизофрения — всё вследствие серьезной психической травмы.

— А что с ним случилось?

— У него пропали жена и дети.

Эмбер судорожно сглотнула:

— Пропали?

— Да, исчезли как-то ночью из собственного дома. Это произошло в часе езды отсюда, близ Литерли. Так, кажется, называется деревня. А вы с ним хорошо знакомы?

Эмбер покачала головой:

— Нет… Один общий друг, зная, что я буду в городе, попросил его навестить.

— Не сомневаюсь, что он обрадуется.

— Вы сказали, он часто попадает к вам. Почему?

— Мистер Уиллис приезжает добровольно, потому что сознает свои проблемы. Мы хоть и поощряем наших пациентов к адаптации в обществе, но его нам бывает сложно куда-нибудь определить. Он… несколько необычно себя ведет.

— Необычно?

— Ну, вам это ничем не грозит. К примеру, недавно он вынес всю мебель из дома, где жил, в сад, пока никого не было, а потом заявил, что в комнатах должно быть пусто. И проделывал это не один раз.

У Эмбер закружилась голова, и она, боясь упасть, схватилась за перила:

— Почему его не навещают родные?

— Они бы, может, и не прочь, но он не хочет их видеть.

— А меня, по-вашему, захочет?

— Не знаю. Но попытаться стоит. Вы подождите здесь, я скажу ему, что вы пришли.

Эмбер осталась ждать в комнате для свиданий. Вскоре медсестра вернулась, и, прежде чем успела заговорить, Эмбер обо всем догадалась по ее лицу.

— Извините, — сказала медсестра с искренним сожалением.

— Ничего страшного. — Эмбер взяла сумку, собираясь уходить. — Но, может быть, если вы сообщите ему, что я живу в поместье Бернса, он изменит свое решение?

Хелен заколебалась:

— Я знаю мистера Уиллиса, если он отказал, то уж не отступится. Не хочу, чтобы он вас обидел.

— Да я не обижусь, — улыбнулась Эмбер, — но, может быть, он сменит гнев на милость.

Хелен снова ушла.

Старуха в купальном халате, с жестяной банкой в руке, которая все это время стояла у окна, вдруг начала колотить ладонью по стеклу. Эмбер вздрогнула от неожиданности, растерялась, не зная, как поступить. Вокруг никого не было, а старуха все стучала, потом стала биться головой о стекло. Эмбер испугалась, в который раз пожалев, что приехала сюда, и встала, намереваясь уйти. Незнакомая медсестра, спешащая на помощь больной, едва не сбила ее с ног. В дверном проеме Эмбер увидела Хелен, та радостно показывала ей два поднятых вверх больших пальца.

Эмбер вошла в маленькую палату, где помещались только кровать, гардероб и кресло у окна, в котором расположился Артур Уиллис. Он смотрел в окно и, когда она вошла, даже не обернулся. Эмбер села у двери на принесенный Хелен стул:

— Здравствуйте.

Он взглянул на нее и снова отвернулся, причем на его лице не отразилось ни интереса, ни неудовольствия. Эмбер внутренне съежилась, но затем собралась с духом и начала:

— Я признательна вам за то, что вы согласились встретиться со мной, хотя мы и незнакомы. Меня зовут Эмбер Бэнкс. Я и мой муж Герман Бэнкс живем в поместье Бернса в Литерли.

Артур Уиллис повернул голову, среагировав не то на упомянутое ею имя Германа, не то на место их проживания.

— Я знаю, что некоторое время назад и вы там жили вместе с вашей… семьей. И мне было очень печально услышать о том, что случилось.

Он отвернулся к окну.

— Я надеялась побеседовать о вашей жизни в поместье Бернса. Если вы замечали что-либо необычное или…

Артур Уиллис вдруг стукнул кулаком о ручку кресла и закричал так громко, что Эмбер вздрогнула от страха.

— Журналистка! Вон! Вон! Грязь! Мразь! Пошла вон! — вопил он, даже не глядя на нее и с каждым словом все больше краснея.

— Пожалуйста, не надо… — Эмбер поднялась и произнесла громко, надеясь, что он расслышит сквозь крик: — Я не журналистка! — Она приоткрыла дверь и выглянула в коридор: встревоженная Хелен уже торопилась в палату. Захлопнув дверь, Эмбер навалилась на нее всем телом, чтобы помешать войти медсестре. — Я не журналистка! — закричала она громче прежнего, и это подействовало: Уиллис вдруг замолчал. — Я просто женщина, которая живет в поместье Бернса, — понизила голос Эмбер, — я не знаю, что мне делать, и нуждаюсь в вашей помощи. Все из-за моего мужа: он купил этот дом, чтобы написать книгу; за время, пока мы там живем, он очень изменился, точно сошел с ума. А наше имущество: картины, драгоценности, мебель, даже камины — все исчезло. Я не знаю, кто все это взял. — Тут Эмбер расплакалась, но все же сумела удержать дверь, в которую билась Хелен.

— Эмбер, впустите меня! Мистер Уиллис, с вами все в порядке? Эмбер! Что вы там делаете? Боже, Джимми, помоги мне!

— С домом происходит что-то странное, — продолжала Эмбер. — Мы ссоримся из-за него, мы сходим с ума, хотя в этом есть и моя вина. — Она еле сдерживала напор превосходящих сил противника за дверью. — Но я не нарочно. Я хотела, чтобы муж просто посмотрел на меня. Нет, чтобы увидел, когда смотрит. — Силы ее иссякли, она разрыдалась, в ту же секунду была с силой отброшена от двери и в палату ввалились Джимми и Хелен. Медсестра окинула взглядом палату, увидела плачущую Эмбер и молчаливого Артура Уиллиса, по-прежнему сидящего в кресле у окна, и с возмущением спросила:

— Что здесь происходит? Мистер Уиллис, как вы себя чувствуете?

Хелен направилась к больному, а Джимми крепко взял Эмбер за руку и приказал:

— Свидание закончено, идите со мной.

— Уезжайте! — вдруг обратился к ней мистер Уиллис тихим, унылым, осипшим от крика голосом.

Джимми потянул Эмбер за руку.

— Да, да, сейчас, я ухожу.

— Уезжайте! Уезжайте! Уезжайте! — опять раскричался пациент.

— Уезжаю. — Эмбер вытерла глаза, собирая остатки гордости.

— Прочь! — угрожающе вскрикнул он и вскочил.

Не обращая внимания на уговоры Хелен, которая пыталась усадить его обратно в кресло, он обогнул кровать, шагнул к Эмбер, схватил ее за свободную руку и задержал, не давая уйти.

— Уезжайте! — тихо повторил Артур Уиллис.

— Я пытаюсь, — всхлипнула Эмбер, готовая снова разрыдаться.

Джимми хотел высвободить руку Эмбер, но Артур остановил его — уперся ладонью ему в грудь и проговорил:

— Немедленно уезжайте из этого дома. Ему нельзя заканчивать книгу.

Здвин опустился на колени у могилы отца и заплакал. Дела расстроились вскоре после его заключения в тюрьму. Никто не хотел связываться с отцом убийцы. Пять лет семейство продержалось на своих довольно значительных сбережениях, а затем Бертрам, отец Эдвина, занял денег у местного ростовщика, который, как, впрочем, и все представители этой профессии, никогда благотворительностью не занимался.

Воспользовавшись бедственным положением Бертрама, тот составил договор на крупный заём, и заемщик не сразу обнаружил, что вернуть долг вовремя представляется задачей практически неосуществимой, поскольку пошатнувшееся здоровье не позволяло ему больше работать. И вот фамильный дом постепенно пустел, лишаясь семейных ценностей — их забирали за долги, — а Бертраму становилось все хуже и хуже, пока он не умер, говорили, что с горя. Это случилось за два года до освобождения Эдвина.

— В конце жизни он поддался слабости. — Мать произнесла это с таким презрением по отношению к человеку, женой которого была более тридцати лет, что Эдвин испугался. Он не знал, что тяжелые времена сделали ее суровее, строже, она стала толстокожей и жестокой — только так она смогла выжить. Теперь мать совсем не была похожа на ту изнеженную даму, что каждый день рыдала на заседаниях суда. Впервые Эдвин осознал, что в нем больше сходства с матерью, чем с отцом.

— Он не должен был просить помощи у этого человека, не должен был открывать ему двери, но твоему отцу так хотелось расплатиться с долгами! А по мне так лучше долги, чем дьявол в собственном доме. Он отнял у нас все.

— Матушка, но ведь у нас больше нечего взять? Теперь он оставит нас в покое.

— Он — сам дьявол, сын мой. Он похитил душу твоего отца.

— Может, я смогу упросить его дать мне работу и отработаю долг? Он согласится, ведь нам нечем ему платить.

— Вряд ли. Он намерен забрать твою дочь.

— Маргарет? Но она же ничего не умеет делать..

Мать перебила, невесело усмехнувшись:

— Ты совсем отупел на каторге, как я посмотрю. Не работница ему понадобилась, а жена.

— Но она ведь ребенок!

— Ей двенадцать лет, она уже достигла брачного возраста. Он ни перед чем не остановится, чтобы, заполучить ее. Он давно этого хотел.

Эдвина охватил гнев такой силы, какой он испытывал лишь однажды — в ночь, когда убил жену.

— Кто этот человек? — сквозь зубы спросил он.

Его мать почувствовала исходящее от него бешенство и с надеждой выпрямилась:

— Его зовут Руфус Сойер. Бывший любовник твоей жены, если ты еще не забыл.

Услышав, как в замке поворачивается ключ, Герман перестал читать. Он с самого утра был зол, однако теперь его вены налились безумным бешенством, подобным тому, что бурлило в крови Эдвина Грея. Он чувствовал себя точно дикий зверь в клетке, и, пока он дожидался Эмбер, гнев его рос, готовясь вырваться наружу. Давно стемнело, а ее все не было, ее телефон не отвечал, а гнев тем временем копился и закипал. Герман был взбешен вдвойне — из-за сочувствия к Эдвину Грею, он негодовал за двоих, потому что негодяй, укравший у Эдвина жену, теперь покушался и на его дочь, невинное дитя. Пусть не Герман придумал этот сюжетный ход, а его соавтор, но Герману понравилось. Отличная находка — вызывает бурные эмоции, заставляет сопереживать герою. Герману больше всего хотелось, чтобы читатели отождествляли себя с персонажами романа. И сейчас, по возвращении Эмбер, он обрушит на нее двойную порцию ярости — свою и Эдвина, своего протагониста.

— Как прошел день? — спросил Герман, приближаясь к жене сзади.

Она со вздохом обернулась, и он увидел ее заплаканное лицо, красные глаза и распухший нос. Это немного сбило его с толку, но он тут же мысленно одернул себя.

— Ужасно, — всхлипнула Эмбер. Она даже не пыталась утирать капающие слезы. — Ужасный день, Герман.

— Что ж твой любовник тебя не развеселил?

— Какой любовник? Герман, я же тебе говорила, что больше с ним не встречаюсь. Уже три месяца. Я устала повторять: все кончилось.

— Да не тот, Эмбер. Я выследил тебя.

— Ты выследил меня? — Эмбер хотела было что-то добавить, но не смогла, повернулась и направилась к лестнице.

Герман заставил ее остановиться, грубо схватив за руку, так что она вскрикнула от боли.

— Куда ты идешь?

— Сказать тебе куда? Я иду наверх, чтобы собрать вещи. Я уезжаю домой, потому что не могу больше тут оставаться, мне надоели твои чудовищные выходки. Я хочу домой. Хочу, чтобы все было как прежде…

— Прежнего не вернешь! — закричал он. — Ты все испортила!

— Так позволь мне исправить! Однако здесь, в этом доме, это невозможно. Я должна ехать домой, Герман. Я люблю тебя и хочу быть с тобой, но оставаться здесь я не в силах. Прошу тебя, уедем отсюда.

— Чтобы ты снова могла меня обманывать? — Герман схватил лампу и швырнул ее через всю комнату.

Лампа разбилась, и в комнате стало темно. Эмбер вскрикнула, будто от удара, и бросилась вверх по лестнице. Герман побежал следом, выкрикивая:

— Кто он, Эмбер? Кто он? Скажи мне. Он лучше меня? Богаче? Он лучше в постели? Чем он лучше, ты, глупая шлюха?

Он кричал и ругал ее последними словами, а когда она захлопнула и заперла дверь спальни, он принялся колотить в дверь кулаками, пинать ее и бегать по площадке, выкрикивая ругательства и оскорбления. В минуты затишья Герман слышал, как жена плачет за дверью, и с каждым ее всхлипом распалялся еще сильнее. Ему хотелось побольнее ранить ее, чтобы она ощутила себя жалкой, нелюбимой, ненужной — каким он ощущал себя, просыпаясь утром и даже во сне.

Наконец Эмбер затихла, пылающее горло Германа устало от брани, и он ушел в свободную спальню, где плакал, пока не уснул.

Хэтти у входной двери слышала, что в доме бушует скандал: раздаются крики, оскорбления, и не решалась позвонить. Может быть, лучше вызвать полицию? Она привезла поддельное заключение, где говорилось, что во время установки охранной системы в доме была обнаружена асбестовая пыль, что требует немедленного выселения жильцов для предотвращения угрозы их здоровью. Но, представив злющие глаза Германа, Хэтти посмотрела на лист дешевой бумаги, который держала в руке, с текстом, напечатанным на домашнем компьютере, и подумала, что он не такой дурак, чтобы ей поверить. Вон как он взбешен, куда лучше, да и безопаснее, приехать в другой раз, и не одной. Может быть, стоит взять с собой племянника, будет изображать представителя властей. Правда, ему только пятнадцать, но он высокий — сойдет за взрослого.

Возвращаясь к машине, Хэтти горячо воззвала к Господу: пусть миссис Бэнкс останется живой и невредимой… и хорошо бы Герман не расслышал шум двигателя.

Когда на следующий день Герман Бэнкс проснулся, его жена исчезла.

В полдень Германа разбудил звонок. Под утро усталость взяла над ним верх, и он провалился в тревожный, прерывистый сон. Природа, словно позаимствовав его настроение, разразилась чудовищной бурей, и не раз в течение ночи он опасался, как бы порыв ветра не снес крышу. Днем буря продолжила бушевать, проверяя на прочность деревья вокруг дома. В окна бились тяжелые потоки дождя, меняя направление и цели для удара внезапно и дружно, точно птичья стая.

Телефон затрезвонил второй раз, и Герман понял, что это в спальне напротив звонит мобильник Эмбер. Замолчал на миг и снова залился — громко и противно. Она нарочно установила такой сигнал, хотела слышать звонок сквозь толстые стены из любой комнаты.

Решив, что Эмбер, как обычно, хлопочет внизу на кухне, хотя с каждым днем хлопот становилось все меньше, Герман вышел на площадку и позвал жену. Ответом ему служила мертвая тишина. Он вздохнул, предчувствуя новый день бойкота, и прислушался. Снизу не доносилось ни звука: не работали ни радио, ни телевизор, хотя Эмбер обычно громко включала Си-эн-эн, надеясь привлечь его внимание к происходящему в мире. Либо у них забрали последний телевизор, либо ее нет дома. Герман выглянул в окно: обе машины на месте. Он испугался, подумав, что она улетела в Нью-Йорк, как обещала вчера. Хотя вряд ли она уехала без телефона, а к прогулкам не располагала погода. Она, наверное, еще спит, успокоил он себя. Надо думать, она тоже всю ночь промучилась без сна, так что ей вряд ли захочется вылезать из постели до вечера. Тем более что в доме холодно, словно на улице.

Не успел Герман спуститься вниз, как вновь раздалась телефонная трель. Он прислушался: не шумит ли вода в душе? Нет, тихо. Он попробовал ручку — дверь заперта, значит, жена в комнате. Он заглянул в замочную скважину — с той стороны торчал ключ, не позволяя ничего рассмотреть.

— Эмбер? — Герман тихонько постучал. — С тобой все хорошо? — Глупый вопрос, но он не сообразил, о чем еще можно спросить. Все было плохо, хуже некуда, и, даже если она снова стала похаживать налево, вчера он наговорил ей столько ужасных слов, что теперь, остыв и успокоившись, испытывал стыд. — Почему ты не отвечаешь на звонок?

Тишина.

— Не хочешь со мной разговаривать? — Еще одна глупость. Если не хочет, то и не будет.

Герман вздохнул и отправился на кухню, радуясь, что его невидимый соавтор пока не прельстился их кофеваркой. В ожидании, пока закипит молоко, он бродил по комнатам, где с прошлого вечера ничего не изменилось. На полу валялась разбитая лампа, стояло две пары резиновых сапог, в кладовой висело два пальто. В раковине со вчерашнего дня все еще стояла его чашка из-под кофе. Он проверил шкафы, ящики и убедился, что те немногие вещи, что у них остались, пока на месте. Это обеспокоило его по нескольким причинам, но сильнее прочего он боялся, что, если ничего не пропало, значит, ничего и не написано. Германа охватила паника: ведь он был так близок к завершению романа! Это было делом нескольких дней, он почти ощущал вкус финала у себя на губах, уже представлял, как привозит свою книгу в Нью-Йорк и вызывает всеобщее восхищение: всего за месяц он сумел создать шедевр. Забыв о кофе, Герман бросился вверх по лестнице в кабинет. Увидел новую стопку аккуратно отпечатанных страниц и испытал чувство громадного облегчения. Схватил страницы и, сияя от счастья, прижал их к груди.

У Эмбер снова зазвонил телефон.

При этом звуке сердце Германа тяжело застучало. Тревога, что спряталась было глубоко внутри, вновь дала о себе знать.

— Эмбер, — прошептал он.

Сбежав по лестнице, Герман принялся колотить в дверь спальни все громче и громче. Он стучал, колотил в дверь ногами и под конец попытался с разбегу выбить ее плечом. Тут он вспомнил хитрость, не раз помогавшую его брату Хэнку выбраться ночью с фермы, когда тот был еще подростком. Герман вернулся в кабинет, взял лист бумаги, сентиментально отметив про себя, что бумагу купила ему Эмбер, и дрожащими руками сунул его под дверь. Ручкой вытолкнул ключ из замочной скважины и услышал, как тот шлепнулся на пол. Герман осторожно вытащил бумагу, а с ней, слава богу, и старый ключ.

Он с волнением отпер дверь, надеясь увидеть жену в постели. Пусть закричит на него, швырнет чем угодно, только бы она была там. Герман увидел примятую постель, на полу, у исчезнувшего камина, — два собранных в дорогу чемодана. Из гардероба исчезла вся ее одежда. Чувствуя дурноту, он рывком распахнул дверь в ванную, уже мечтая, чтобы его обругали, потому что он вломился без стука. Там Эмбер тоже не было.

— Эмбер! — закричал он, заполняя звуками ее имени весь пустой молчаливый дом. — Ты нарочно прячешься? Я прошу прощения. Я усвоил урок! Пожалуйста! Пожалуйста, выходи! Прости меня, поехали домой. Вернемся в Нью-Йорк, я закончу книгу там! Эмбер!!! — Его голос осип от отчаяния и страха.

Внезапно его осенила догадка: она на улице. Он сбежал по ступеням, распахнул дверь и выскочил под сильный дождь и холодный ветер. Непогода ударила в лицо, распахнула пижаму, дохнула холодом в грудь, вздувая тонкую пижамную ткань. Шлепанцы тут же увязли в грязи, он сбросил их и босиком побежал в поле к голубятне, у которой Эмбер, как он знал, любила проводить время. Пусто, ни души. Щурясь от ветра и дождя, изнемогая от боли в груди, он громко плакал и кричал, но крики уносило ветром, а слезы смывало дождем. Измученный, насквозь промокший, весь заляпанный грязью — пока бежал сюда, он споткнулся и упал, — дрожа, Герман поплелся обратно в дом. Стоя у двери, он окинул взглядом пустоту — такую же он ощущал внутри, будто у него вырвали сердце.

Зазвонил телефон.

Герман бросился наверх, схватил трубку телефона, стоящего на тумбочке у кровати и, задыхаясь, проговорил:

— Алло?

На том конце долго молчали.

— Могу ли я поговорить с Эмбер Бэнкс?

— Кто ее спрашивает? — прохрипел он и упал на кровать в облепившей тело мокрой пижаме.

Наступила вторая долгая пауза, и Герман насторожился. Английский акцент, повелительный тон, не тот ли это тип, с которым он застукал ее вчера?

— Я вас знаю! — Герман вдруг разозлился. — Я видел вас вчера вместе. Будьте уверены, я в курсе, — сообщил он с угрозой.

Не сразу прозвучал вопрос:

— Мистер Бэнкс, я полагаю?

— Да, — ответил Герман сквозь сжатые зубы. — И не смейте больше прикасаться к ней, а не то, клянусь, вы сильно пожалеете!

— Мистер Бэнкс, наверное, произошла какая-то ошибка, — помедлив, ответил мужчина. — Я доктор Барнсли. Не знаю, за кого вы меня принимаете, но уверен, вы ошибаетесь. Попросите, пожалуйста, Эмбер, перезвонить мне при первой возможности, чтобы мы могли перенести ее прием на другое время.

— Какой еще прием?

— Я назначил ей прием на утро, но она не приехала. Она поймет, в чем дело. Передайте ей, что я звонил. — И он повесил трубку.

Герман потрясенно смотрел на телефон, пока в голове роились десятки различных предположений. Мужчина, к дому которого он приехал за женой, — врач? Зачем ей понадобился врач? Она спит с ним? Она заболела? Может быть, у нее и нет никакого любовника? Когда телефон в руке опять зазвонил, Герман вздрогнул и механически нажал кнопку ответа:

— Эмбер!

— Ой, мистер Бэнкс? Это Хэтти, Хэтти Браун.

— Хэтти, — повторил он, потирая лицо. — Здравствуйте.

— Позовите, пожалуйста, Эмбер на минуточку.

— Не могу, она… — Голос его дрогнул. — Ее нет.

После паузы Хэтти заговорила медленно и задумчиво:

— Вы не знаете, она скоро вернется?

— Не знаю. — Герман кашлянул, прочищая горло. — Надеюсь, что скоро. Как только вернется, я сразу передам ей, чтобы она вам перезвонила.

И не успел он дать отбой, как вскочил и побежал в туалет, где его вырвало.

В сумерках Герман спустился в гостиную, которая некогда была яркой, шикарной, теплой и уютной, а теперь опустела — остался только диван да несколько голых приставных столиков. По причине непогоды стемнело раньше обычного. Он переоделся и сидел, просматривая оставленные в его мобильном телефоне сообщения. Телефон пришлось включить, потому что могла — как он надеялся — позвонить Эмбер или, что вполне вероятно, ее похитители. Герман подумывал связаться с полицией и рассказать об исчезновении жены, но не знал, с чего начать. Как он объяснит им происходящее? Как признается, что она исчезла из запертой комнаты, в то время как он находился дома и других людей поблизости не было? Камеры слежения ничего не зафиксировали. Ну уж нет: они сразу обвинят его. Он подождет, пока вернется Эмбер. Он закончит книгу и получит все обратно. Должен будет получить. Иначе все теряет смысл.

Оказалось, что телефон он включил напрасно. На него хлынули сотни сообщений электронной почты и эсэмэс, которые он невольно прочитал, с каждой минутой все глубже погружаясь в отчаяние. Родные писали ему вначале спокойные, выдержанные послания, затем нетерпеливые, злые, печальные и, наконец, истерические. Дурное настроение позволяли себе только сестры, мать — никогда. «Он занятой человек», — бывало говаривала она в его оправдание. Так было и теперь. В письмах она лишь благодарила за цветы, деньги, подарки, что он посылал им с отцом, — о чем сам Герман понятия не имел. Наверное, этим занималась Эмбер. «Спасибо, что ты не забываешь нас даже на другом конце света», — с болью в сердце прочитал он в ее последнем письме, ведь он почти не вспоминал о них.

Затем настала очередь рабочей почты. В каждом сообщении содержались настойчивые просьбы перезвонить. Об этом просил его бессменный секретарь Флорри, а также молодой сотрудник Джеффри Монтгомери, восемь лет тому назад никому не известный клерк, которого он принял на работу в компанию и который стал его правой рукой. Джеффри отвечал за расширение компании, а сейчас замещал Германа на время отпуска. Герман ценил его солидное образование, острое деловое чутье и способность к нестандартному мышлению. Джеффри детально и глубоко прорабатывал менеджмент текущих и будущих проектов Германа, выводя их на новый уровень. Однако при всех своих способностях Джеффри отправил Герману целую кучу отчаянных сообщений, много раз звонил по телефону, порой длинно, а порой кратко умоляя его перезвонить.

Герман пока не мог перезвонить, особенно теперь, когда исчезла Эмбер. Осталось всего несколько дней — и его роман будет готов, он найдет Эмбер и вернется в Нью-Йорк, чтобы выполнить все их требования. Эту ночь он провел в их общей спальне. Он лежал в постели на стороне Эмбер, уткнувшись лицом в ее футболку, вдыхая ее запах, плакал и молился.

Германа разбудил телефонный звонок. Звонок то умолкал, то заливался вновь, тревожный и настойчивый. Вчера он уснул с телефоном в руке, надеясь, что позвонит Эмбер, но во сне выронил аппарат, и, пока нащупывал его в складках одеяла, телефон умолк. Герман выругался, вскочил с кровати и побежал проверить, не вернулась ли Эмбер. Заглянул во все комнаты, выглянул в окно, — на месте ли машины? — оглядел окрестности.

Телефон опять зазвонил.

— Да? — нетерпеливо ответил Герман.

— Герман? — удивился Джеффри. — Герман, это ты?

— Да. Да, Джеффри, это я. Зачем ты звонишь?

— Зачем? Герман, я звонил тебе целый месяц! Куда ты, черт подери, пропал?

— Я в Англии по личному делу, ты же знаешь. Я просил Флорри всем передать, чтобы меня не беспокоили. — Герман старался говорить подчеркнуто деловым тоном и не смотреть в зеркало, где отражался крайне нездоровый на вид человек с налитыми кровью глазами и спутанной бородой.

— Я знаю, но, Герман, наши дела ни к черту. Без тебя я не справляюсь. Сложные решения, совет директоров…

— Не обращай на них внимания, у них всегда проблемы. Делай свое дело, и все, Джеффри, — перебил его Герман.

— Делай свое дело, — дрожащим голосом повторил Джеффри. — У меня не получается, ты разве не понял? Совет тобой недоволен, Герман. Они срочно требуют собрания с твоим участием.

— Это невозможно: я в Англии.

— Я договорился провести его по скайпу, — твердо возразил Джеффри. — У нас сегодня собрание, Герман. Через два часа они соберутся в конференц-зале, совет хочет тебя увидеть и услышать, что все в порядке. Договорились?

Герман взглянул на часы: десять утра здесь, значит, в Нью-Йорке четыре.

— Ты в курсе последних событий? Я отправил тебе всё, абсолютно всё по электронной почте. И еще, Герман, я не хочу знать, почему и зачем ты это сделал, но я должен располагать информацией, куда ты вложил деньги.

— Какие деньги?

— Те самые, что ты перевел куда-то примерно три часа назад.

— Я ничего не переводил.

— Как не переводил? Женевский банк HSBC зафиксировал трансфер.

Сердце в груди Германа болезненно сжалось. Он машинально взглянул наверх, где был его кабинет.

— О какой сумме идет речь?

— Боже, Герман, ты даже не помнишь, сколько ты перевел? Да все! Все, что было!

— Не совершал я никаких переводов, Джеффри! — закричал Герман. — Я ничего не трогал!.. Неужели все деньги? Это же больше двухсот миллионов! Почему банк позволил осуществить операцию без моего присутствия? Это какое-то недоразумение. — Он забегал по комнате. — Чьи это проделки? Это мошенничество! Все подстроили конкуренты. Черт! Теперь-то я понимаю, как я раньше не догадался?

— Герман, что происходит? — тихо спросил Джеффри. — Что ты задумал? Если это мошенничество, ты только скажи, и я сообщу в полицию, потому что это огромная сумма… — Он нервно рассмеялся.

— Нет, обойдемся без полиции, — решил Герман. — Я сам разберусь. Я вернусь, и через два дня деньги снова будут на наших счетах.

— Хорошо, — нерешительно согласился Джеффри. — Значит, увидимся на собрании через два часа. Они просто хотят убедиться, что ты в порядке и отдаешь отчет в своих действиях. Успокой их, пожалуйста, ладно?

— Ладно. — Герман почти не слушал, он медленно шагал по лестнице, поднимаясь на третий этаж.

Открыв дверь, он увидел новую пачку отпечатанных страниц.

— Да, Герман, — напоследок вспомнил Джеффри, — очень жаль твоего отца.

Аннабел, — залепетал он в телефон, — это я, Герман.

Она не ответила, лишь шумно задышала.

— Дай ему трубку, а? Мне нужно с ним поговорить.

Тишина.

По щекам потекли слезы.

— Я просто хочу услышать его голос. Пожалуйста, дай ему трубку.

— Скотина ты эгоистичная! — вскрикнула Аннабел и тоже заплакала. — Слишком поздно. Ты опоздал! Он умер! — И она бросила трубку.

Герман схватился руками за голову и, раскачиваясь из стороны в сторону, зарыдал.

Он очнулся, только когда телефон зазвонил в очередной раз. Он понятия не имел, долго ли сидит, скрючившись, на капитанском стуле у стола. Под ложечкой сосало от голода,

но мысль о еде вызывала тошноту. Когда радость после прочтения долгожданных страниц прошла, он понял, что его больше не интересует судьба Эдвина Грея. Поглощенный собственными неприятностями, Герман помнил только, что книгу необходимо завершить, потому что переезд был затеян именно с этой целью. Теперь он уже не был уверен, а нужно ли? Герман пребывал в полной растерянности. Он потерял отца, у него отнимают бизнес, жена пропала, все вещи из дома исчезли. Осталось несколько кресел и кое-какие продукты в холодильнике, вот и все. Телефон не умолкал, и он подумал, уж не Эмбер ли это.

— Да, — прохрипел он.

— Мистер Бэнкс, они собрались и ждут вас.

— Что? Кто это?

— Это Флорри. Герман, вы в порядке?

— Да. Нет. Я… мой отец умер, — снова заплакал он.

— Я слышала, мне очень жаль. Я бы отменила собрание, но понимаете, Герман, они так ждут вас… После вашего отъезда тут очень нервная обстановка… Они уже двадцать минут как собрались и… ну, вы представляете. — Она вдруг заговорила шепотом. — Они жаждут вашей крови, Герман, будьте готовы.

— Собрание. Да, конечно, — пробормотал он, вытирая глаза и садясь прямо. — Флорри, Эмбер вам не звонила?

— Эмбер? Нет, но ее мать звонит всю неделю, не может ее найти. У нее все нормально?

— Да, да. — Он сосредоточился. — Соедините меня с конференц-залом.

— Они хотят, чтобы вы появились на экране. Хотят вас видеть. Вы приготовили ноутбук?

— Ноутбук? Нет, я же пишу на… подождите… — Он достал ноутбук из ящика, где тот хранился с самого первого дня, и положил на стол.

Флорри продиктовала ему настройки, и Герман машинально уставился в маленькую камеру над экраном. Он думал об Эмбер, об отце, о том, как ему хочется быть в Нью-Йорке вместе с ними, а не в этом холодном и пустом доме, где так одиноко и страшно.

— А вот и Герман, — услышал он голос Джеффри и увидел группу мужчин, сидящих за столом и глядящих на него. — Извини, это ты, Герман? Может быть, у нас стороннее подключение? — Джеффри закрыл спиной монитор.

— В скайпе не бывает сторонних подключений, — рявкнул один из собравшихся. Герман узнал Стэнли Манчини.

— Я не знаю, ребята, но это все, что мы имеем, — тянул время Джеффри.

— Да Герман это, — сказал другой, — отойди, дай нам на него взглянуть. Герман, это правда ты? Боже, вы только посмотрите на него!

Герман взглянул на экран, но тут услышал шум за окном, скосил глаза и увидел, что к дому подъезжает знакомая машина. Сердце ухнуло вниз. Он встал и вышел из комнаты под шум совета директоров, которые спорили с Джеффри и засыпали его вопросами.

Пока инспектор Барри и сержант Джонс названивали в дверь, он в панике бегал из угла в угол, не зная, как поступить. Еще одна ночь. Последняя. И книга, без сомнения, будет готова. Все станет как прежде. А если Эмбер не вернется, он сообщит в полицию. Скажет, посчитал, что она сбежала с любовником — такое уже бывало. Словом, прецедент имеется. Прямо так и скажет. Ему нужна всего одна ночь. Но они уже здесь, у порога.

Сполоснув лицо, Герман отпер дверь.

Инспектор Барри в изумлении переглянулась с сержантом Джонсом.

— Мистер Бэнкс, — заговорила она, пока сержант молча его рассматривал, — вы нас, наверное, помните. Я инспектор Барри, а этой мой сержант Пятница. Мы были у вас несколько недель тому назад по делу о пропаже часов. — Она усмехнулась. — Они не нашлись?

— Нет, не нашлись, но спасибо вам за помощь. На всякий случай мы установили камеры по всему дому.

— Можно нам войти на минутку? Погода сегодня не очень, а к вечеру, похоже, будет еще хуже, — поежилась она.

Не зная, как отказать, Герман распахнул дверь и пошел на кухню — единственное помещение в доме, где сохранилась кое-какая мебель.

Инспектор Барри и сержант Джонс, следуя за ним по коридору, потрясенные, глазели по сторонам.

— Господи! — ахнула инспектор Барри, — вы что, обстановку решили поменять?

Он покачал головой.

— Но раньше у вас было не так, стало совсем пусто.

— И правда. — Он с грустью огляделся.

— Миссис Бэнкс дома? — Инспектор осторожно опустилась на стул.

— Нет.

— А где она?

— Поехала в город за покупками.

— Когда же она уехала?

— Утром.

— Вы уверены, что это было сегодня?

Герман задумчиво ущипнул себя за кончик носа:

— Нет. Вы правы, вчера.

— С тех пор она не возвращалась?

— Нет. Пока не возвращалась. — Герман хотел посмотреть на часы, но часов на руке не оказалось. Он со вздохом подумал, что и не заметил даже, как и эти исчезли. — Надеюсь, она скоро вернется.

— А на чем она поехала в город? Обе машины на месте.

— Я… я не знаю.

— Все понятно.

Герман покосился на окно и сказал:

— Не знаю, с кем она уехала, инспектор Барри. Догадываюсь, что с мужчиной. Одного я видел вчера. Или позавчера? — Он смущенно потер глаза.

— Наверное, это был доктор Барнсли?

— Да, — удивился Герман. — Вы его знаете?

— Мы разговаривали с ним. Она не явилась вчера к нему на прием. Он рассказал нам… что вы приняли его за другого человека. Он-то нам и позвонил, он очень встревожен. Кроме того, Эмбер должна была встретиться с некоей Хелен Джонс — нет, она не имеет отношения к Максвеллу — в больнице Святой Димфны, в Бате. Они договаривались выпить кофе. Она не приехала и не позвонила.

— Откуда вам все это известно?

— Ее нет уже два дня, мистер Бэнкс. Ее родные чрезвычайно обеспокоены. Они не могут с ней связаться целую неделю.

Герман забегал по кухне.

— Почему вы не вызвали нас? Почему не сообщили в полицию об исчезновении вашей жены, мистер Бэнкс?

— Потому что я подумал… — Он снова едва не расплакался. — Я подумал, что она меня бросила. Теперь вы довольны? Я подумал, что она уехала с любовником.

— У вас были основания полагать, что она с кем-то встречается? — спросила инспектор Барри, смягчаясь.

— Ей это не впервой. Несколько месяцев назад в Нью-Йорке у нее была связь с этим отвратительным тренером, не помню, как его зовут. А потом еще мужчина в городе, с которым я ее видел.

— Доктор Барнсли.

— Да, он.

— Он врач, психотерапевт. Она ездила к нему на прием дважды в неделю.

— Психотерапевт? — Герман остановился.

— Да. Миссис Бэнкс, похоже, была весьма подавлена тем, что происходит в ее жизни. — Инспектор Барри окинула взглядом голые стены. — Вы ссорились два дня назад?

Он оторопел:

— Что, простите? Нет. А почему вы спрашиваете?

— У нас есть свидетель шумной ссоры, произошедшей между вами и вашей женой.

— Да, но… мы просто повздорили.

— Почему?

— Обычное дело, все супруги ссорятся, — неуверенно проговорил он. — Ей было немного… скучно, вот и все.

— Но вы только что сказали, что подозревали ее в измене. Вы об этом говорили в тот вечер?

— Нет, — ответил он, однако, столкнувшись с ее твердым взглядом, передумал. — Да, но…

— Вы применяли физическую силу в отношении вашей жены, мистер Бэнкс?

— Нет, я разбил лампу. Может быть, ее стеклом задело… Как бы я ни был зол, я ни за что бы ее не ударил. Я никогда и пальцем ее не трогал.

Инспектор Барри скептически поджала губы. Ясно, что он лжет. Они с сержантом хорошо разглядели запястье Эмбер, когда приезжали в прошлый раз.

Герман сказал, глядя в сторону:

— Знаете, мне не нравится наш разговор. Если вы хотите продолжать, то я настаиваю на присутствии адвоката. Я не позволю вам допрашивать меня в собственном доме.

Инспектор с напарником встали.

— Мы всего лишь пытаемся помочь вам определить местонахождение вашей жены, мистер Бэнкс. Прошло уже сорок восемь часов с того момента, как она бесследно исчезла. На случай, если вы вспомните что-нибудь важное, вот вам еще одна моя визитная карточка. И советую вам нанять адвоката, мистер Бэнкс. — Вручив ему визитку, она вперевалочку направилась к двери.

Когда сержант Джонс помог ей забраться в машину и они отъехали от дома, инспектор повернулась к нему и сказала:

— Мы должны немедленно запросить постановление на обыск.

— Уже звоню. — Сержант вынул телефон.

Инспектор Барри поморщилась и схватилась за живот.

— Что, пора? — встревожился он и прервал вызов. — Сумка у тебя с собой?

— Ребенок пинается, трус ты этакий! — сердито ответила она. — Звони насчет постановления.

На дворе опять неистовствовала буря. В доме было холодно, электричество отключилось. Герман, напуганный тем, что произошло, что еще произойдет, и тем, во что он превратился, забился в кровать с футболкой Эмбер и молил Бога, чтобы этот ужас кончился, чтобы она вернулась. Пусть полиция убедится, что он не трогал ее, даже не помышлял. Он обожает ее и ценит, он просто запутался, забыл, в каком мире живет. Пусть они приедут завтра — а они точно приедут — и увидят, что все в порядке, что все их вещи на месте и Эмбер вернулась. Внезапно в голову Герману пришла одна идея. Он никогда не бывал в кабинете ночью, пока печатался роман. Может быть, ему удастся уговорить их — кто бы они ни были — вернуть ему жену, а о деньгах он даже не просит. Ветер выл, и хлопали двери.

Он отпер дверь спальни и стал подниматься по лестнице в кабинет.

Герману показалось, что в такт его шагам стучит печатная машинка: тук-тук-тук. Он обмер и остановился. Тук-тук-тук. Там кто-то есть. Чувствуя, как засквозило из всех щелей, он поежился от страха и холода. Очутившись на площадке, он увидел, что дверь приоткрыта, и толкнул ее, но дверь с грохотом захлопнулась. Он в ужасе отпрыгнул и закричал:

— Кто там? Кто ты?

Ему не ответили, только машинка продолжала печатать: тук-тук-тук.

— Я хочу тебя видеть! — крикнул Герман.

Машинка работала все быстрее и быстрее.

Герман снова попробовал открыть дверь — задул жуткий ветер, будто окно в кабинете оставили нараспашку. Он изо всех сил толкал дверь, сражаясь с ветром, но тот пока побеждал. Герману была видна только часть капитанского стула. Еще усилие — и он увидел бы того, кто сидит на его месте. Он нажал изо всех сил — ради Эмбер, ради любви к отцу, — и дверь поддалась. Герман увидел пустой стул и на столе печатную машинку, клавиши которой опускались сами по себе: тук-тук-тук. Он вошел, и стук внезапно достиг такой силы, что он вынужден был закрыть уши руками. Все печатные машинки на полках вдруг заработали, клавиши заскакали вверх-вниз с бешеной скоростью, шум стал невыносимым.

Снова налетел ужасный порыв ветра, и Германа пронзил холод, но не такой, что пробирает до костей, а тот, что вымораживает самую душу. Герман почувствовал удар по голове, чьи-то пальцы схватили его за горло, оплели лицо, тело, все крепче и крепче, так что ни вздохнуть, ни пошевелиться. Дверь позади захлопнулась, и он рухнул на пол.

На следующее утро инспектор Барри и сержант Джонс снова ехали в поместье Бернса. Инспектор Барри сжимала в руке постановление. Их сопровождали два полицейских наряда на патрульных машинах, дабы охранять их и оказывать помощь при обыске.

Когда вдали показался дом, инспектор Барри вздохнула.

— Рожаешь? — покосился на нее сержант. — Только не надо опять в машине, ладно?

— Тебе же потом дали новую, — огрызнулась она.

Он обиженно надулся.

— Ах, эти богачи, Макс, — снова вздохнула она.

— А что такое?

— Меня почему-то к ним так и тянет.

— А меня нет.

— Наверное, потому что они непритягательные люди.

Максвелл закатил глаза.

— Считается, что раз у них есть все, то и притягательностью они не обделены. Но это не так, что меня и беспокоит. Впрочем, если бы у меня была куча денег, я бы ни о чем не беспокоилась. — Она потерла живот. — И они не знают цены своему богатству.

— Ну не все они такие, — возразил Максвелл. — Вот у меня дядька богатый, но добрый.

— Он хорошие подарки дарит на Рождество?

— В этом году подарил мне айпад.

На инспектора Барри это произвело впечатление.

— Значит, я ошибаюсь. Надеюсь, мы ее не найдем, и ее муж прав в своих подозрениях.

— Ты ведь не поверила ни единому его слову.

— Нет, конечно. Мне просто хочется, чтобы она убежала. Надеюсь, она отправилась далеко в теплые страны и занимается любовью с каким-нибудь красавцем, своим ровесником.

Максвелл улыбнулся:

— Кто бы сомневался! Тебе обязательно нужен счастливый конец.

— Жаль только, что я в них не верю. — Она поморщилась и неловко заерзала на сиденье.

Когда инспектор Барри и сержант Джонс позвонили, им никто не открыл. Недолго думая, они велели полицейским, сопровождавшим их, выломать дверь. Они ожидали найти в доме Германа Бэнкса, но дом был абсолютно пуст. Единственным свидетельством того, что здесь когда-то жили Герман и Эмбер Бэнкс, служила рукопись, лежавшая на столе в кабинете. «Искупитель» Германа Бэнкса — его первый и единственный роман, предшествовавший трагическому исчезновению автора и его жены.

Эдвин Грей держал в руке окровавленный нож. Кровь была на одежде, капала на землю, он шел, оставляя кровавый след, который отметил его путь из переулка до самого дома. Он шел домой средь бела дня, и женщины, увидев его, в ужасе вскрикивали, а мужчины оттесняли их в сторону, давая ему дорогу. Он был счастлив как никогда. Он был всесилен, он был мужчина, отец, защитник и — странным образом — искупитель. Эбигейл открыла ему дверь и остолбенела, увидев его лицо и окровавленную одежду. Его мать и дочь ждали Эдвина в гостиной. Мать с улыбкой смотрела на него:

— Это и вправду мой сын.

— Твой сын? — удивилась Маргарет, глядя на бабушку.

— И твой отец. Он совершил ужасный поступок и был наказан, но он вернулся, чтобы спасти тебя.

— Это тот самый человек, о котором ты мне говорила?

Старая женщина медленно кивнула, и Маргарет обернулась к нему с благодарностью и страхом, застывшими в больших голубых глазах.

— Благодарю тебя, отец. Эдвин упал на колени, она бросилась к нему, и они обнялись.

А потом за ним пришли.


Девушка в зеркале

— Это не поможет, — сказала Алиса. — Нельзя поверить в невозможное.

— Просто у тебя мало опыта, — заметила Королева. — В твоем возрасте я уделяла этому полчаса каждый день. В иные дни я успевала поверить в десяток невозможностей до завтрака[1].

Л. Кэрролл. Алиса в Зазеркалье

Июль 1992-го

— Бабэлла! Бабэлла, это я! — нетерпеливо колотила в дверь Лила.

Она скакала на одной ножке, и белый хлопковый гольф щекотно сползал от коленки вниз. На лодыжке он унялся и осел, обессилев, точно поддатый пожарный, с трудом соскользнувший по столбу. Она поправила трусы, а то попа их совсем зажевала, смахнула с влажных губ легкую прядку прилипших волос и снова принялась колотить в дверь, хотя костяшки пальцев уже покраснели.

— Почему ты зовешь ее Бабэлла? — наконец не выдержала подружка.

Голосок девочки показался совсем тоненьким рядом с толстенной дубовой дверью. Она это заметила и придвинулась поближе к Лиле в поисках защиты. От чего нужно защищаться, она и сама толком не понимала.

Сад, по которому они шли к дому, казался таким диким и неухоженным, настоящие джунгли. Сара привыкла, что их садовник приходит раз в две недели, потому что должен быть уверен: все в идеальном порядке, безупречно и симметрично. И каждый раз, завидев ее в окошке, он весело ей подмигивает. Будь она повзрослее, обязательно вышла бы за него замуж. Здесь сад совсем другой. Она не сомневалась: если пойти по любой мощеной дорожке, что расходятся от крыльца неведомо куда, потеряешься навеки. Буйные цветы одуряюще пахли и нависали над ней, стремясь заглянуть в дом. Видно, в саду им уже не хватало места. А ветки деревьев угрожающе торчали вкривь и вкось, так что Сара опасливо ежилась.

— Бабэлла! — настойчиво стучала Лила.

— Перестань ее так называть, — нервно сказала Сара. — Зачем ты ее все время так называешь?

Лила наконец сообразила что к чему, перестала подпрыгивать и с удивлением поглядела на подружку Сузила глаза и запальчиво объяснила:

— Она моя бабушка, Элла. Я зову ее Бабэлла.

— А-а. Так, может, ее нету дома. Может, нам лучше уйти.

Сообразив, что представился удобный случай, Сара быстро повернулась и приготовилась уж было зашагать по ближайшей замшелой дорожке, но тут сердце ее снова бешено забилось: она услышала, как отодвинулся на огромной двери засов, заскрипев так громко, словно они потревожили здоровенного великана, сто лет спавшего беспробудным сном.

— Бабэлла! — восторженно завизжала Лила, и Сара послала мысленное «прощай» входным воротам.

Седовласая женщина заключила Лилу в ласковые объятия. Ее волосы, собранные на затылке в пучок, спереди уже совершенно побелели. В руке она держала трость, которую теперь старалась отвести подальше от внучки, неистово припавшей к ее груди. Нежные, теплые объятия. Сердечные. Беспокойство Сары слегка улеглось.

— Ну и что же это здесь за ребенок такой очумелый, спрашивается? — засмеялась Элла, высвобождаясь из внучкиного плена. — Я в оранжерее сорняки полола и, пока шла к двери, слышала, как ты колотишься.

— Я думала, тебя дома нет, думала, ты забыла, — единым духом выпалила Лила.

— Конечно, не забыла. Как я могла забыть, что сегодня у нас в гостях твоя самая лучшая подруга. Я весь день предвкушала эту встречу.

Сара улыбнулась, щеки ее порозовели.

Элла говорила тяжело, с усилием, будто ей в горло что-то попало и застряло там.

Сара все вслушивалась, пытаясь понять, что там — попалось и застряло. И невольно откашлялась.

Тогда лицо Эллы обратилось к ней. Сара приготовилась.

— Это Сара, — с гордостью объявила Лила. — Сара, это Бабэлла.

Сара не знала, улыбнуться или нет. И улыбнулась.

— Здрасьте. — Голос снова сделался тонюсеньким.

— Ну, вот и познакомились. Привет, Сара, очень-очень рада. Что ж мы тут стоим, заходите скорей, посмотрите, что я вам приготовила. — Она повернулась и первой вошла в дом.

Следом за ней ринулась Лила, высоко подпрыгивая на ходу от радостного возбуждения.

— А ты сделала свои чудесные пирожные? С розовой глазурью? Положила в них суфле? Положила? И клубничное варенье сварила? Я сказала Саре, что ты сама варишь варенье, а она не верит. Ой, а лепешки? Ты испекла лепешки? И сверху фруктики порезала, да? Обожаю лепешки со взбитыми сливками, м-м, вкус-нотень!

Лила трещала, не закрывая рта, а Сара все еще стояла на пороге, прислушиваясь к шуму прибоя: волны с грохотом разбивались внизу о крутые прибрежные скалы. Был прекрасный солнечный день. Июль, занятия в школе кончились, и все радовались наступлению каникул. Последний урок провели на природе, да и то просто читали вслух рассказ, а потом устроили пикник. Всю дорогу к дому Эллы окна в машине были открыты, и Саре казалось, что музыка вместе с веселой болтовней улетает прямо в небо, к удивлению окрестных птиц.

Но здесь было не так. Здесь веяло холодом.

Сара снова поглядела на ворота: она не до конца притворила их за собой. Щелки оказалось достаточно, чтобы в сад смог протиснуться рыжий кот. Словно почуяв на себе взгляд, он остановился, выгнул спину и тоже посмотрел на нее. Так они оба и стояли, замерев.

— Сара, ты где?

Та встрепенулась.

— А, ты тут. — В дверях возникла Лила. — Ты чего здесь?

— Я просто… Скажи ей, что ты хочешь уехать.

— Ой, это же Колобок. Бабэлла! — во все горло завопила Лила.

— Я не глухая, дорогая моя, — отозвалась Элла.

— Колобок вернулся!

Сара услышала, как Бабэлла ответила, но слов не разобрала. Все же в горле у нее точно что-то застряло. И Сара опять непроизвольно откашлялась.

— Пошли, ты сейчас такое увидишь! — Глаза у Лилы сияли.

Она схватила подружку и потащила в дом, обе засмеялись, и Сара позволила тянуть себя за руку. Прихожая оказалась немаленькая — целый зал. Размеры этого зала ошеломили Сару, смех замер у нее на губах, и она резко затормозила, а следом остановилась и Лила. Сара огляделась вокруг. Увидела большой камин. Канделябр. Пыльный, покрытый паутиной. Нити паутины посверкивали, когда на них падал солнечный луч. Истоптанные деревянные половицы потускнели, кое-где потрескались и громко скрипели от каждого шага. Но по краям, возле стены, было видно, как они выглядели раньше.

Изысканные деревянные панели. На каминной полке из темного дерева два одиноких подсвечника без свечей. А над ними черное покрывало, которым что-то задрапировано, так что видна лишь бронзовая рама.

— А что там, на картине? — смутившись, спросила Сара.

— Какой картине? — не поняла Лила.

— Вон той, над камином.

— Это не картина, это черное покрывало, — сообщила Лила, как будто Сара ненормальная.

— Ну а под покрывалом — что?

Лила опять схватила ее за руку и потащила за собой:

— Зеркало. Бабэлла не любит зеркала. Пошли, я тебе все покажу. Здесь полно потрясающих вещей.

Лила таскала Сару по дому, распахивала двери и разъясняла с неописуемым восторгом, что это за комната и для каких надобностей она годится, потом быстро закрывала дверь и мчалась дальше, волоча Сару на буксире.

Дом и вправду оказался грандиозный, как Лила и обещала. Потолки высокие, окна от самого пола, куча всяких безделушек, куча укромных мест. Тайных и темных. Лила, похоже, этого не замечала. Для нее этот дом был полон красок, радости, волнующих открытий и воспоминаний. Но там, где Лила видела свет, Сара видела тени, а где Лиле было тепло, Сару пробирал холодок. И каждая следующая комната казалась ей холоднее предыдущей. И в каждой были стена или кусок стены, занавешенные черными покрывалами. Они хищно поглядывали на Сару, точно костлявая с косой из-под мрачного балахона. Девочки промчались мимо еще одной двери, и Лила, как ни странно, не стала ее распахивать.

— А там что? — спросила Сара.

Лила резко остановилась:

— Ох! — Она перегнулась через перила поглядеть, нет ли поблизости Эллы. Они услышали, как та звякает на кухне посудой. — Мне туда не разрешают ходить, но я тебе покажу.

— Да ладно. Я не хочу туда, раз тебе не разрешают. — Сара поскорей дала задний ход.

— Покажу-покажу, — улыбнулась Лила. — Там вообще-то нет ничего особенного. Просто запасная комната.

— Почему же тебе туда нельзя?

Лила пожала плечами:

— Не знаю, никогда не спрашивала почему, но я уже сто раз там была.

Она встала на цыпочки и достала ключ, спрятанный на притолоке, вставила в замочную скважину и повернула на два оборота. У Сары бешено колотилось сердце, она испуганно озиралась, каждую секунду ожидая, что позади них появится Элла, хоть они и слышали, как она возится внизу на кухне.

— Нет, Лила, не надо! Я не хочу, чтоб были неприятности.

— И не будет, — шепнула Лила.

Она толкнула дверь, и Сара замерла, уверенная, что сейчас из комнаты что-нибудь на них набросится, но нет, не набросилось. Ничего не случилось. Обычная скучная комната. Широкая кровать с кремовым покрывалом, с двух сторон тумбочки, камин. Но главным предметом здесь, безусловно, было зеркало — большое, во весь рост, отдельно стоящее зеркало, полностью задрапированное черной тканью.

Сара сглотнула. В нем было что-то подавляющее, оно подчиняло себе всю комнату.

— Давай зайдем, — шепотом предложила Лила.

— Нет! — Сара потянула ее назад. Она старалась скрыть обуревающий ее ужас и даже попыталась улыбнуться, но не смогла: так сильно дрожали губы. — Хочу увидеть те замечательные пирожные, про которые ты рассказывала.

Лила радостно вспыхнула — она совсем про них забыла. Заперла дверь, и они побежали вниз, пронеслись мимо десятка разных комнат и добрались до зимнего сада. Лила с гордостью продемонстрировала стол с угощением. Она не обманывала. Стол буквально ломился: пирожные, бисквиты, лепешки и пироги — все домашнего приготовления, так что, видимо, ни одна кастрюля и сковорода в доме не остались незадей-ствованными. Фрукты красиво уложены в вазах, а в маленьких розетках, расставленных там и сям, — желе, варенье, взбитые сливки и муссы. Кувшины с соком и лимонадом — тоже наверняка домашними. А вокруг всего этого великолепия стеной встали растения, готовые перейти в наступление и захватить его. Деревья тянули загребущие ветки, каждый сучок — как коготь, сейчас что-нибудь сцапает. Цветы с яркими головками алчно разевали рты, источая злой, враждебный аромат, следили за Сарой, за всеми ними, выжидали, когда что-то произойдет. Что уж выпалывала Элла в этом саду, Сара уразуметь не могла. Она не понимала, как ей выбраться отсюда, как не пропасть здесь навсегда.

— Ну? Что скажешь? — спросила Лила.

Элла стояла у стола, палка у нее в руке воткнулась в трещину между керамическими, цвета терракоты, плитками на полу.

В этой комнате Сарин голосок прозвучал со-всем-совсем тоненько:

— Я бы хотела поехать сейчас домой.

— Что? — поразилась Лила. — Почему?

Сара ничего ей не ответила и смотрела

на Эллу.

— Я бы хотела, если можно, поехать домой, сейчас, — очень вежливо повторила она.

— Я позвоню твоей маме, — невозмутимо отозвалась Элла, словно именно этого и ожидала.

— Но почему? — Лила переводила взгляд с Эллы на Сару, охваченная подозрением, что они обе что-то знают, а ей не говорят. — Ты заболела? Не любишь пирожные? Но ты можешь не есть их.

— Погоди, Лила, — мягко остановила ее Элла, — не наседай на Сару. — Я полагаю, ты хочешь подождать маму у ворот?

Ворота. Они по-прежнему слегка открыты, там есть маленький просвет. Сара так мечтала поскорее протиснуться в него.

Она кивнула, потом вспомнила про хорошие манеры:

— Да, большое спасибо.

Лила с Сарой сидели рядышком на ограде, болтали ногами, так что каблуки ударяли по растрескавшейся кирпичной кладке, и молчали. До тех пор, пока не показалась машина Сариной мамы.

— Спасибо, что пригласила меня, — вежливо произнесла Сара, ощутив себя свободной.

— Да не за что. Ты у нас так мало побыла. Я не успела даже показать тебе свое секретное место на заднем дворе.

Сара поежилась. Спрыгнула со стены, когда машина притормозила рядом с ними, и ласково обняла Лилу.

— Летом еще увидимся? — спросила Лила.

Сара кивнула.

Но летом они не увиделись.

Сара помахала подруге с переднего сиденья, стараясь не оборачиваться на дом. Оборачиваться — плохая примета, она об этом помнила.

— Что случилось, солнышко, вы поругались? — спросила ее мать.

Сара потрясла головой.

— Ты плохо себя чувствуешь?

Она снова потрясла головой.

Мать протянула руку и потрогала ей лоб:

— Вроде негорячий.

— Нет.

— Так что же все-таки случилось? — настойчиво повторила мать.

Сара поняла, что придется объяснить, иначе мама ни за что не отстанет. Да еще и отца подошлет к ней в комнату, когда тот вернется с работы, чтобы задавал окольные вопросы с тайной подоплекой, которая всегда была Саре совершенно очевидна, хотя родители почему-то считали, что она не подозревает об их истинном смысле.

Пришлось сказать.

— Все зеркала у них закрыты черными покрывалами. Все до единого, в каждой комнате. Все — только черными.

Мать помолчала. Задумалась.

— Они декоративные?

Сара потрясла головой:

— Лила сказала, что ее бабушка не любит зеркала.

Мать ответила нарочито спокойно, с фальшивой бодрой убежденностью:

— Ну вот, значит, все дело в этом, ее бабушка просто не любит зеркала. У людей бывают разные предубеждения, Сара, одному не нравится одно, другому — другое. Ты поймешь это со временем, когда немножко подрастешь. Порой трудно понять смысл чужого поведения, но тут ничего не попишешь.

— Ас чего бы ей их не любить?

— Возможно, бабушке не нравится ее отражение, солнышко. Так бывает.

— Нет, мама, это не тот случай.

— Почему, детка?

— Потому что ее бабушка слепая. — Сара понизила голос и тихо-тихо, хоть они были уже далеко оттуда, добавила: — У нее вообще нет глаз.

Лила никогда не задумывалась, почему ее Бабэлла не любит зеркала, — она выросла, твердо об этом зная. Точно так же она знала, просто знала, и все, что отцу не надо класть сахар в чай, а мама никогда не садится в кино посредине ряда и в ресторане в центре зала. Она не задавалась вопросом, почему отец не любит сладкий чай и почему мама страдает клаустрофобией в легкой форме, ей достаточно было и того, что это — так.

Все, что Бабэлла когда-либо говорила о своей странности, была загадочная фраза «Такова цена свободы», которую никто не понимал и которая ничего не объясняла. Впрочем, Лила бабушкино отвращение странностью не считала. Ну завешаны они черным — и завешаны. Ну темнее у нее дома в комнатах, чем у других. Лилу не смущало ни это, ни то, что отец пьет чай без сахара, ни то, что маме кажется, будто вокруг нее смыкаются стены, если она садится в центре. И, хотя Сара в панике покинула дом в саду, а потом по школе ходили смутные толки про слепую бабушку, которая боится зеркал и живет одна в огромном доме на скале, Лила могла б до конца жизни ничего не узнать и нимало бы об этом не тревожилась.

А следовало бы спросить…

Июль 2010-го

— Перестань мне названивать, — со смехом сказала Лила в мобильный телефон. — Не знаешь разве, разговаривать до — дурная примета. Можно спугнуть удачу.

— Дурная примета — видеть друг друга до. И вообще, все полная чушь, — заявил Джереми. — Я уже начал дергаться, что ты передумала и не придешь. Ты не отвечаешь на мои звонки.

— Не отвечаю, потому что знаю: это ты звонишь, а разговаривать до — дурная примета. Не сомневайся: я не передумаю и я приду. А ты перестанешь, наконец, дергаться?

— Да ничего это не дурная примета, и я не дергался, пока ты не перестала отвечать на звонки.

Они оба захохотали.

— Подожди минуту, я уже сворачиваю к Ба-бэлле, мне нужно смотреть на дорогу, так что переключаю тебя на громкую связь.

— С тобой кто-то есть в машине?

— Здесь только я и платье.

— Привет, платье, жду не дождусь, когда увижу тебя вечером на полу в спальне отеля.

Лила засмеялась:

— Учитывая, сколько оно стоит, я вообще буду его носить не снимая. Ладно, я с тобой прощаюсь, а то впереди уже развилка перед Чертовым провалом.

— Тебе решать, куда свернуть, — пошутил Джереми, как всякий раз делал каждый, кто проезжал этот крутой поворот. — Погоди, еще кое-что хотел сказать. Только сначала соберись с духом.

В ответ Лила нарочито застонала.

— Звонил управляющий отеля. Он считает, что бальный зал будет выглядеть более «эксклюзивно» — это, как ты понимаешь, его словечко, не мое, — если зеркала оставить как есть.

— Нет. Я не для того потратила кучу денег на черную ткань, чтобы ее не использовать. А в спальне Бабэллы он что, тоже хочет оставить зеркала открытыми?

— Нет, насчет спальни он не против, только насчет зала. Ему бы хотелось, чтобы гости в полной мере могли его оценить.

— Да черт подери, это моя свадьба, а не его!

Молчание. А затем:

— Солнышко… она ведь даже не узнает.

— Джереми!

— Прости.

— Мне не верится, что ты мог такое сказать.

— Я дурак, беру свои слова обратно. Прости меня.

— А то, знаешь ли, я ведь могу возвернуть обратно в меню козий сыр! Чтобы твоя мать наконец излечилась от своей мнимой аллергии на него, — выпалила Лила.

— Лила, угомонись. Я же сказал — прости меня. Я все знаю. Все понимаю. И обожаю Ба-бэллу не меньше твоего. Просто стараюсь воспринимать трудности оптимистически.

— Нету никаких трудностей. Позвони ему и скажи, чтобы закрыл шторы и занавесил зеркала, иначе я сама это сделаю.

— О'кей, договорились, я позвоню. А ты успокойся и следи за дорогой.

Лила принялась успокаиваться и подождала, пока кровь перестала стучать в голове.

— Главное, что через два часа ты станешь моей женой, — проговорил он, и она услышала улыбку в его голосе.

— Вот тогда-то я и обнаружу свою истинную суть и перестану вести себя как святая, попадись только в мои сети, бедолага! — зловеще захохотала она.

Джереми радостно осведомился:

— Это ты сейчас, значит, как святая?

Лила улыбнулась. Посмотрела в зеркальце. Вид совершенно счастливый. Счастлива, счастлива как никогда в жизни!

— Люблю тебя, Мартышка, — сказал он.

— Люблю тебя, Гиппопо, — отозвалась она, улыбаясь в зеркальце.

Она нажала отбой, когда вдалеке показался дом Бабэллы, и тут же ее охватило радостное волнение. Кому, как не Бабэлле, быть с ней рядом в это единственное утро, кому, как не ей, проводить Лилу к алтарю.

Ворота открылись еще до того, как машина успела притормозить, и, даже не видя Бабэллу за буйной садовой зеленью, Лила уже чувствовала ее приподнятый настрой. Им было пронизано все: и черно-белый дверной навес, слегка потрепанный непогодой, и голубые колокольчики, и крапива, и гортензии с одуванчиками. Светлая, радостная волна пронеслась ей навстречу по рас-тресканным плитам садовой дорожки, шмыгнула в траву у ворот и широко улыбнулась, весело заскрипев несмазанными петлями.

Лила вытащила из машины платье, бережно, как ребенка, которого по пути домой сморил сон. Увидела Бабэллу и протянула ей платье. Старческие пальцы осторожно, самыми кончиками, словно танцор на пуантах, прошлись по гладкому шелку.

— Цвета слоновой кости, — тихонько шепнула Лила, опасаясь спугнуть ее ощущения.

Бабэлла молча изучала платье, и Лила закрыла глаза, прислушиваясь к волнам, бившимся внизу о скалы, к ветру, шелестевшему над землей, и, если бы впереди не ждала свадьба с тем, кого она так любит, она пожелала бы, чтобы это мгновение длилось вечно.

Бабэлла перебирала ткань, как искусный музыкант перебирает струны, а когда каждый кусочек платья был изучен, пальцы замерли, она поднесла их к лицу и улыбнулась.

— Оно прекрасно, — сказала Бабэлла.

Лила отнесла платье в бабушкину спальню,

а потом спустилась к ней на кухню. Верная своим привычкам, Элла испекла несметное количество пирожков и пирожных.

— Бабэлла, — рассмеялась Лила, — ну я ж тебе говорила, не делай этого. Если я их съем, моя дорогая, то ни за что не влезу в свое платье.

— Ох, солнышко, я понимаю, — сокрушенно кивнула Элла, — я просто не знала, чем себя занять. Вот, вскочила в три утра и принялась печь.

— В три утра}

— Не могла спать. — Бабушка засмеялась. — Ой, Лила, я так за тебя рада! — Она взяла внучкину ладонь и крепко сжала обеими руками. Руки еще хранили тепло от возни у плиты. — Мама с папой страшно бы тобой гордились.

— Ну прошу тебя… — Лила осторожно высвободила руку и промокнула уголок глаза. — Не надо, у меня тушь потечет.

— Ты уже накрасилась?

— Луиза сделала мне с утра прическу и заодно макияж. У меня так руки трясутся, что я себе не доверяю, — на ходу солгала Лила.

Элла замерла на мгновение, обдумывая, почему внучка лжет. Да, разумеется, ведь ей же понадобилось бы зеркало, чтобы самой причесаться и накраситься.

— А ты как себя ощущаешь перед предстоящим выходом в свет?

Элла никуда не выходила за пределы домашних владений последние пятьдесят лет. С тех пор, как что-то случилось.

— Как я себя ощущаю? Да превосходно! — весело хмыкнула Элла.

— Вот бы мама с папой были сегодня с нами.

— И будут. И усядутся в первом ряду, я уверена. Папа никогда не пропускал ни одного твоего праздника. Всегда был в первом ряду — на всех торжествах и концертах своей дорогой девочки.

— Третьей из лучших в Европе, — кивнула Лила, и они прыснули.

Речь шла о том, что Лила заняла третье место на соревнованиях по ирландскому степу и ее отец хвастался всем подряд, что его дочка «третья из лучших в Европе». Суть, однако, заключалась в том, что Лила заняла последнее место — участниц было всего три.

— Что бы он сказал про меня сегодня? — Лила всхлипнула, смеясь и печалясь разом.

— Лучшая невеста в церкви, — глубоким баритоном произнесла Элла. — Несомненно, несомненно — лучшая невеста в церкви.

Они расхохотались.

— Ох, Бабэлла, что бы я без тебя делала? Ты моя спасительница.

— А я — без тебя, любимая моя девочка.

Они обнялись.

— Так, хватит заниматься ерундой, — заявила Элла, взяв себя в руки. — Давай-ка, иди надевай свое чудесное платье, пока Джереми не решил, что ты передумала.

— О-о! — восторженно воскликнула Лила. — Я вернусь через три минуты!

Она помчалась наверх по деревянной лестнице, задыхаясь от нетерпения, как бегала здесь девчонкой, и ноги ее ступали на те же истертые доски, что и тогда. Вошла в спальню Бабэллы и улыбнулась, увидев платье, висящее на двери гардероба. Занавески раздвинуты, но, несмотря на это, в комнате темновато. Трюмо завешано черным покрывалом, стенное зеркало — в полный рост — закрыто деревянными панелями. Лиле стало грустно, что она не сможет на себя полюбоваться — в платье, с красивой прической и макияжем. Первые, подумала она, кто меня увидят, будут наши гости, уже в церкви. А я даже не узнаю, вдруг губная помада смазалась.

Нет, так не годится. Не сегодня, не в день ее свадьбы.

Она вышла из спальни и остановилась у соседней двери, перед той комнатой, куда Бабэлла всегда запрещала ей заходить. Там самое лучшее в доме зеркало. Отдельно стоящее, высокое зеркало. Лила много раз бывала здесь, в запасной спальне, но никогда не смотрелась в него. Она с уважением относилась к бабушкиным запретам. Но сегодня у нее свадьба, и впервые за двадцать восемь лет она собиралась ослушаться Бабэллу. Если та когда-нибудь об этом узнает, что маловероятно, ну что ж, Лила ей все объяснит. Ведь это самый важный день в ее жизни. Бабэлла поймет. Даже если не поймет, все равно простит.

В запасной спальне стоял затхлый дух — здесь никогда не проветривали, всюду поселилась пыль — здесь никогда не прибирались, и было холодно — не топили ни разу за долгие годы.

Потянув за край черного покрывала, Лила ощутила себя непослушной школьницей. Ей вдруг представилось, что из зеркала сейчас выскочит страшное чудище. Сердце ушло в пятки, но, окончательно сдернув ткань, она замерла в восхищении. Там была она. Очень хорошенькая. Прекрасная. Такая взрослая в этом платье. На глаза набежали слезы, и она удивилась, что способна на этакое самолюбование. Отступила назад, чтобы увидеть себя с головы до ног. Превосходное, превосходное чувство! Она подумала о своем детстве, которое безвозвратно ушло в прошлое, о родителях, о том, что утрачено навек, и о той радости, которая ждет ее впереди. Чудно. Неужели это все из-за платья?

И снова Лила едва не расплакалась, но тут же посмеялась над собой и помахала перед лицом руками, чтобы слезы не хлынули из глаз и не испортили макияж. Слишком поздно. Одна слезинка все же покатилась по щеке.

— Ох ты, черт!

Она подошла поближе к зеркалу посмотреть, не потекла ли тушь.

Да, чуть-чуть смазалась.

Лила попыталась привести все в порядок: поглядеть на себя она сможет только после венчания.

Стоя близко к зеркалу, заметила морщинку на лбу. И какое-то легкое движение. Странно, она вроде бы не морщила лоб. В день свадьбы обнаружить неожиданные морщинки — просто замечательно!

Поднесла руку ко лбу, чтобы разгладить складочку, но — удивительно! — отражение не повторило ее жест. В голове прозвучал тревожный сигнал, и она услышала, как ее зовет Бабэлла:

— Лила! Ты где?

Но Лила не могла ответить, ей не хотелось, чтобы Бабэлла поняла, что она в запасной спальне. Неожиданно у нее пропало желание что бы то ни было выяснять. Она совершила ошибку, это ясно. Бабэлла — здравомыслящий человек и не станет бояться попусту. Для страхов была причина. Лила всегда с уважением и полным доверием относилась ко всем словам бабушки, а теперь осознала, что поступала очень правильно.

Глубоко изумленная, Лила отступила назад. На сей раз отражение действовало в полном согласии с ней. Она рассмеялась: надо же, какие шутки порой выкидывает разыгравшаяся фантазия. Протянула руку, чтобы дотронуться до зеркала.

— Лила, у тебя все в порядке?

И вдруг зазеркальная рука вытянулась и схватила ее. Лила ощутила холодную, очень холодную плоть — и ее втянуло в зеркальную гладь, обдав ледяным ветром. Она смотрела на себя — на себя в подвенечном платье. Взглянула направо, и комната качнулась, точно камеру повернули. Пустая кровать с медной спинкой, темные, нехоженые половицы. Белые стены, пыльные скатерти на столиках, стул возле стены. И — никого, там, где должна быть она. Пусто. Дверь закрыта.

— Так-так-так, наконец-то мы встретились, — сказала девушка, стоящая напротив нее.

Голос не такой, как у Лилы, да и выглядит она при ближайшем рассмотрении несколько иначе. Чего-то недостает во взгляде.

Глаза пустые, мертвые.

Лила огляделась вокруг. Комната, где она очутилась, была точным отражением спальни. Все ровно так же, только наоборот. Картина на стене, тумбочки, дверь.

— Лила! — снова позвала Бабэлла.

— Я здесь! — закричала она. Отчаянно. С ужасом.

— Она тебя не слышит, — насмешливо протянул чужой голос.

Лила повернулась и попыталась выйти через зеркало, но наткнулась на что-то холодное. На холодное ничто. На стену холода.

— А тебе отсюда не выйти, — продолжал тянуть свое насмешливый голос.

— Кто ты? — наконец сумела выговорить Лила. Голос ее дрожал от гнева и страха.

— Похоже на то, что сегодня я невеста. Да-да-да-да, — пропела девушка и рассмеялась.

— Кто ты такая, черт возьми?

— Ты меня огорчаешь. Смотришь на меня каждый день и даже не узнаешь?

Лила открыла было рот, чтобы ответить, но промолчала: просто не знала, что сказать, мысли проносились в голове со скоростью света. Она тщетно пыталась сообразить, что происходит. Это розыгрыш? Жестокая шутка, которую друзья решили сыграть с ней утром накануне свадьбы? Нет, она понимала, что это не шутка. Все происходит на самом деле, это не ее фантазия. Ясно, что ей угрожает серьезная опасность.

— Я тоже смотрю на тебя каждый день, — продолжала девушка. — И ты не так беспримерно хороша, как тебе хотелось бы, верно? — Она ехидно усмехнулась.

— Я хочу немедленно отсюда уйти. — Лила сумела овладеть собой, и голос ее звучал уверенно. — К чертовой матери убраться отсюда прочь. А не то…

— А не то что? — Девушка улыбалась, с явным наслаждением принимая вызов. — Ты меня ударишь?

Лила оглядела отраженную комнату в поисках какого-нибудь оружия. Она вполне сумеет себя защитить. Коль скоро живешь с бабушкой без глаз, которая боится зеркал и годами не выходит из дома — заброшенного дома на вершине скалы, — поневоле научишься защищаться. Она еще покажет этой наглой девчонке!..

Лила шарила глазами по комнате.

Взгляд ее упал на тумбочку возле кровати, и она вспомнила, что в ящичке спрятан нож для открывания писем, еще с тех пор как она сунула его туда, играя с кем-то из друзей. Тогда она побоялась отнести его вниз: Бабэлла не должна была знать, что Лила позаимствовала нож для игры. Стало быть, все эти годы он там и пролежал. Она решительно направилась к тумбочке, метя подолом отраженную пыль, но ни одна пылинка на полу не шелохнулась. Рывком выдвинула ящик.

Девушка откинула голову и громко расхохоталась:

— Да что ты там ищешь, скажи на милость?

Ящик был пуст. Даже дна нет, вместо него черная дыра.

— Ты что, еще не поняла? Это же бутафория. Здесь все ненастоящее, нереальное. Всего-на-всего отражение.

— Тогда и ты ненастоящая! — взорвалась Лила. — Ты тоже только отражение, пустышка, нереальное ничтожество!

— Лила, я — самое реальное, что сейчас здесь есть. И только я могу отсюда выбраться.

Лила нервно сглотнула.

— Лила! — звала Бабэлла.

Голос ее звучал громче, и не только потому, что она тревожилась, просто она подходила все ближе. Лила слышала ее шаги на лестнице. Вдруг бабушка ей поможет?.. Нет, нельзя, чтобы Бабэлла входила в комнату. Ведь она не знает, что зеркало открыто. Придется выбираться отсюда самой, нельзя позволить Бабэлле дотронуться до ледяного стекла.

— А вот и она, — произнесла девушка и только что не облизнулась, будто увидела стол, ломящийся от блюд, а до того всю жизнь голодала. — Давненько я не видела старую сволочь. Впрочем, она меня, надо полагать, тоже. — Мерзко хихикнула. — Знаешь, ты правильно делала, что слушалась старую клячу. И никогда не смотрелась в здешние зеркала. Двадцать восемь лет, Лила. Что так? Страшно было? — И продолжала, не давая Лиле ответить: —

Но зато какой день ты выбрала, чтобы ее ослушаться! — Она поцокала языком, словно Лила была расшалившейся девчонкой. — Самый важный день в жизни, не так ли? Похоже, сегодня ночью с Джереми буду спать я. Надеюсь, мне понравится.

Этого Лила стерпеть не могла. Она бросилась вперед и с размаху влепила обидчице пощечину. Ладонь обожгло ледяным холодом. Голова девушки дернулась, она шатнулась, но тут же выпрямилась, прижала руку к щеке и принялась хохотать.

— Прелестно! Мне все больше и больше это нравится, — веселилась она. — Мы можем заняться с ним любовью прямо перед зеркалом, чтобы ты все видела. Джереми одобрит эту идею, как думаешь? Согласись, это будет здорово… Как его звали, Винсент, кажется? И дело было в ванной? Честно говоря, Лила, я не ожидала, что ты на такое способна. Интересно, а Джереми про него знает? Что ж, первая брачная ночь прекрасно подходит для откровенных признаний. — Девушка подмигнула.

— Ты очень ошибаешься, если думаешь, что я позволю тебе вот так просто завладеть моей жизнью.

— А я и не думаю. Неужели ты считаешь, что я заберу ее у тебя без спроса? Это было бы как-то грубо.

— В таком случае мой ответ «нет».

— А я еще ни о чем не спрашивала. Ты не знаешь условия. У тебя будет три возможности сказать «да». Выбор за тобой.

— Выбор один: я вернусь обратно по ту сторону зеркала, — заявила Лила со стальной решимостью в голосе.

— Ты можешь отдать мне свои глаза. — Теперь девушка была убийственно серьезна.

— Что? Нет! — Лила отступила от нее подальше.

— Лила! — В голосе Бабэллы звучал гнев. — Иди сюда немедленно! Где ты?

Лила услышала, как открылась дверь в бабушкину спальню. Бабэлле понадобится время, чтобы обшарить комнату и понять, что Лилы там нет.

— Я здесь! Здесь! Здесь! — завопила Лила.

— Да не слышит она тебя! — издевательски произнесла девушка. — Ну, давай мне свои глаза.

— Нет! — вскрикнула Лила. — Это не смешно. Я хочу уйти отсюда. Выпусти меня!

Девушка нарочито вздохнула и продолжила:

— Ты не слишком внимательно меня слушаешь, Лила. У тебя остался еще один шанс.

— Ты ненормальная? Почему я должна отдать тебе свои глаза?

— Такова цена свободы, — прозвучал простой ответ.

— О господи! — прошептала Лила. Сердце у нее, казалось, сейчас выскочит из груди. — Ты забрала ее глаза!

— Да, это грязная работенка. — Девушка наморщила нос. — Не из приятных. Поэтому я и отказалась, когда была на твоем месте, но твоя бабка, она оказалась умнее. И выбрала свободу. Насчет тебя я пока не уверена. Ты… Ты же тщеславна. Можешь и не захотеть. Но ты — мой единственный шанс. Я очень долго ждала. Она уж постаралась затруднить мне задачу!

— Ты давно здесь? — спросила Лила.

— Я не собираюсь вести с тобой светскую беседу. Уж поверь, я провела здесь достаточно времени. Итак, у тебя остался один шанс. — Девушка выжидающе затаила дыхание, точно от ответа зависела ее жизнь.

— Ты изувечила мою бабушку! — в ярости произнесла Лила. — И я ни за что не дам тебе сделать то же самое со мной.

— Каков же будет ответ? Да или нет?

— Нет! — с вызовом заявила Лила.

Лицо девушки смягчилось, она улыбнулась и выдохнула с видимым облегчением, словно что-то годами теснило ей грудь.

— Благодарю тебя, — искренно сказала она, даже голос ее смягчился и потеплел.

— Что?!

— Береги себя. Здесь весьма прохладно. Увидимся.

Девушка шагнула к зеркалу, и холодный ветер перенес ее на другую сторону. Лила бросилась следом, но вновь наткнулась на мерзлое, ледяное ничто. Она смотрела, как девушка разглядывает себя в зеркале. Почувствовала, что невольно повторяет все ее движения. Вместе с ней поправила волосы, стерла потекшую тушь. Глубоко вздохнула. Подмигнула.

— Я уже иду, бабушка! — отозвалась ласково.

«Бабушка» — вот оно! Бабэлла поймет. Она непременно поймет. Затем девушка набросила на зеркало черное покрывало. Стул, кровать, дверь, картина, прикроватные тумбочки — все исчезло. Абсолютно. И воцарились чернота и полная тишина, в которой слышно было только собственное дыхание Лилы. Стало холодно.

Элла пребывала в полном недоумении: она ощупала стены и пол, обшарила свою спальню до мельчайшего закуточка, на случай если Лила вдруг упала, потеряв сознание. Она уж было собралась звонить Джереми, как вдруг в голову ей пришла мысль. Ужасная мысль. Нет, Лила этого не сделала! Боже всемогущий, прошу тебя, ты не мог этого допустить!

Еле передвигая ноги, ведя рукой по стене, она пошла к запасной спальне.

С тех пор как она последний раз открывала эту дверь, прошло очень много времени. Целая жизнь миновала с того дня, как она переступала этот порог. То была совсем другая женщина. Дом достался им в наследство от свекрови, и она увлеченно его исследовала. Они только что приехали, радостные и очень счастливые. Их первый день в собственном доме. Они разделились и носились по всему дому поодиночке, заглядывая в каждый закоулок, и то и дело с хохотом сталкивались нос к носу.

Она выбрала себе эту комнату.

Потом он ее бросил. Вместе с новорожденной дочкой. Не мог общаться с ней после того, что произошло. Говорили, у нее был нервный срыв. И она сама нанесла себе увечья.

Постояв перед дверью, Элла дотронулась дрожащими пальцами до ручки. К горлу подступила тошнота. Колени тряслись так сильно, что она едва не падала.

И тут она услышала голос:

— Я уже иду, бабушка!

Она поняла. Сразу же поняла. Накатила страшная слабость.

Дверь открылась.

Наваждение постояло, выжидательно глядя на нее, она шатнулась назад, попыталась найти какую-нибудь опору. Волны ледяного воздуха уносили остатки сил. И наконец услышала:

— Тебе нехорошо?

Элла, привыкшая бороться за жизнь, сумела взять себя в руки.

— Лила, дорогая, — задыхаясь, выговорила она. — Мои таблетки от сердца! Принеси мне таблетки!

— Что с тобой? Где они лежат? Я забыла.

— Помнишь, что говорил врач? — продолжала Элла.

— Знаю, знаю, тебе надо беречь себя. Где таблетки?

У Бабэллы никогда не было проблем с сердцем.

— У меня в ванной.

Девушка направилась к спальне Эллы, безошибочно определив, куда идти. Элла бы услышала, если б наваждение прошло в ванную: в спальне на полу ковер, а там — плитка, но нет, судя по звукам, нет.

— Не могу найти.

— Ты в ванной?

— Естественно.

Проверка окончательно подтвердила: девушка хочет, чтобы Элла умерла, это ясно. Ну что ж, пятьдесят лет назад Элла не сдалась, не собирается и теперь. Она торопливо устремилась по лестнице вниз.

— Ты куда? — спросила Лила, выйдя из спальни.

Элла была в ужасе, но всячески старалась это скрыть. Открыла входную дверь — машина стоит в саду, у самых ворот, она точно это знала.

— Водитель уже ждет, нам пора идти.

— О! — Голос расслабился. — Пора выходить замуж!

— Ты иди к машине, а мне надо быстренько сделать один звонок, — непринужденно заявила Элла.

— И кому ты будешь звонить? — Лила тут же оказалась рядом с ней. Повеяло ледяным холодом.

— Джереми. Просто скажу ему, что мы выезжаем.

— Я пойду с тобой.

Она знала. Она знала, что Элла знает.

— Джереми, — безжизненно произнесла Элла, — мы уже выходим из дома.

— У вас все в порядке? — встревоженно спросил он.

— А что?

— Вы какая-то… невеселая.

Элла не ответила, она хотела, чтобы он понял: у них не все в порядке — Лила не будет стоять рядом с ним у алтаря.

— Бабэлла?

— Да?

— Не тревожьтесь, все будет хорошо. Мы о вас позаботимся. О'кей?

Элла с трудом выдохнула:

— Скоро увидимся.

Они не разговаривали в машине, не разговаривали, когда вышли из машины. А потом, когда уже подошли к церкви и широко распахнулись тяжелые двери, девушка шепнула Ба-бэлле на ухо:

— Подумать только, а бедная Лила одна-оди-нешенька накрепко завязла в черной пустоте. Зато поглядите-ка на нас!

Заиграл свадебный марш.

Элла прошептала в ответ:

— Да, но она там ненадолго, так что пользуйся случаем, прогуляйся к алтарю в одиночестве.

Элла почувствовала, что девушка удивилась. Возможно, она думала, что Элла будет ее сопровождать. Ну уж нет, ни за что. Элла отошла в сторону, совершенно не представляя, где она и что творится вокруг, но как бы то ни было, наваждение отдалилось. Она поняла, что девушка вошла в церковь и направилась к алтарю.

Кто-то взял Эллу под руку и подвел ее к скамье, она села и, с трудом преодолевая дурноту, прослушала всю церемонию. Слышала Джереми — он говорил так взволнованно — и девушку, ронявшую ледяные, пустые слова.

После венчания Джереми подошел к Элле.

— Элла, вы как? Лила сказала, вам стало нехорошо, поэтому вы не проводили ее к алтарю.

Элла схватила его за руку, приблизила губы к самому уху, чувствуя, что ее ногти больно вонзились в его ладонь, пусть, главное — попытаться сделать так, чтобы он понял.

— Джереми, я знаю, ты думаешь, я сумасшедшая..

— Разумеется, нет. Ни секунды я так не думал, — перебил он.

— Послушай. — Она еще сильнее сжала его руку. — Пятьдесят два года назад я посмотрела в зеркало… — И она рассказала ему все. Когда умолкла, в ответ ей повисло тяжелое молчание. — Испытай ее, Джереми. Прошу тебя, испытай ее, хотя бы ради меня.

— Ладно. Ладно, Элла.

Он не поверил ей, это понятно, да она заранее знала, что не поверит, но она заронила сомнение в его душу, и не важно, сколько лет он проведет с этой девушкой, слова Эллы засели у него в голове навсегда. Возможно, когда-нибудь он все же убедится в ее правоте.

Вдруг густая тьма сменилась ярким светом, и Лиле потребовалось время, чтобы глаза привыкли к нему. Она очутилась словно бы посредине огромного футбольного стадиона — ее окружала толпа народу, множество людей, которых она знала и любила. Она улыбалась им, но лицо оставалось недвижным. В руках они держали камеры и фотоаппараты и тоже улыбались ей с искренней симпатией. Но они не смотрели на нее, они смотрели на другую Лилу, на девушку, которая была ее отражением. Она стояла посреди бального зала, и Джереми нежно обнимал ее.

Вокруг густой тьмы ее заточения блистал праздник, который она сама готовила несколько месяцев подряд. Белые розы на столах сияли свежестью, кресла были изящно декорированы черными бантами. Черно-белая тема, призванная оправдать темные покрывала на зеркалах. Лила специально покупала благородную ткань, которой следовало их завесить. Но почему-то зеркала открыты, а покрывала лежат на полу. И посреди, в центре черно-белого, роскошно убранного зала, стоит она — в платье Лилы, обвив руками плечи ее возлюбленного, теперь уже мужа. Вид у него чуть-чуть смущенный. А Элла… бедная Элла выглядит такой потерянной в толпе гостей.

— Зачем ты это сделала, Лила? — тихо, сквозь зубы спросил Джереми.

— Давай не будем сейчас ссориться, ведь все только начинается, — улыбнулась в ответ девушка.

— Ты только объясни мне, зачем ты велела снять драпировку?

— Какой смысл арендовать прекрасный зал, если все его великолепные зеркала закрыты? Я хочу видеть себя.

— Но это же для Бабэллы, а не для тебя, ты сама знаешь.

— Для кого?

Джереми застыл.

Тогда она рассмеялась.

— О, ну конечно, конечно. Как я могла забыть про Бабэллу, — хмыкнула она. — Бабэлла, Бабэлла, Бабэлла — Элла. Ничего, переживет. Она какая-то странная сегодня. Думаю, надо будет показать ее врачу. Говорит какие-то несуразные вещи. Наверно, тебе тоже пыталась рассказать..

— О чем?

— Ну, историю о зеркале?

Джереми пристально смотрел на нее. Почувствовал исходящий от нее холод. Понял, что-то не так, решил испытать:

— Люблю тебя, Мартышка.

Девушка засмеялась, потом замешкалась ненадолго, вспомнила, как с утра Лила смотрелась в зеркальце в машине, и отозвалась:

— Люблю тебя, Гиппопо.

Джереми улыбнулся. И оттаял:

— Пошли танцевать.

За стеной зеркала Лила поняла вдруг, что ее руки обвились вокруг шеи Джереми, хоть ничего и не ощутила. А затем ее закружило. Быстрее, еще быстрее, пока все не поплыло у нее перед глазами. Со всех сторон ей улыбались приветливые лица, она хотела позвать на помощь, попросить, чтобы ее спасли, вызволили отсюда, но никто не смотрел на нее. Никто не смотрел в зеркало. Все глядели на девушку в центре зала.

Едва добравшись до дома, Элла встала перед зеркалом:

— Прости меня, девочка моя любимая. Я бесконечно сожалею. Мне бы поменяться с тобой местами, но это не поможет: не смогу забрать твои глаза. Ты бы стала моим отражением и выглядела как я. Я все тщательно обдумала. Нет, это не сработает. Я уже сто раз звонила Джереми, но он не отвечает. Они уехали в свадебное путешествие… Ох, милая, прости меня.

Элла продумала, как сделать комнату поуютнее. Она убрала с зеркала черную ткань. Поставила в вазы цветы, раздвинула занавески, прибралась, затопила камин, пытаясь согреть холодное обиталище Лилы. Знала, что толку не будет, но все же предпринимала безнадежные попытки. Шел месяц за месяцем, Элла ни с кем не виделась, отказывалась принимать гостей, наотрез отказалась общаться с Джереми. Она боялась, что ее опять отправят туда, где держали взаперти в первое время после того, как… И жила совсем одна.

Но однажды в голову Элле пришла идея. Она решила перекрасить стены в запасной спальне, а для этого нанять кого-то из местных. Побеседовала с подрядчиком. Она хотела найти подходящего человека.

И нашла. Молодого, лет двадцати пяти. Поляк, никого из близких в этой стране.

— Ваш чай, прошу вас. — Элла поставила кружку на столик.

— Спасибо.

— Пейте, пейте. Хотите еще бутербродов? Или пирожков?

— Нет, спасибо вам. Я уж и так наелся до отвала. Все очень вкусно. — Юноша улыбнулся и потер живот.

— Ну и хорошо. Могу я вас кое о чем попросить? — вежливо осведомилась Элла.

Он перестал красить и опустил кисть.

— Не поможете мне протереть зеркало? Вы слегка заляпали его краской.

Юноша наклонился над стеклом и потер его пальцем, пытаясь отскрести пятно.

— Вот, любимая, это твой шанс, — сказала Элла.

Лила обнаружила, что стоит лицом к лицу с незнакомым молодым человеком. Лет двадцати пяти, не больше.

— Что это такое? — оглядывался он, совершенно ошарашенный.

Глаза у Лилы широко распахнулись.

— Я намерена задать вам вопрос, — холодно сказала она, — и у вас есть три возможности ответить «да»…

Сплетня, как и все тайное на свете, пошла гулять по окрестностям, легкая, словно перышко на ветру. От дома к дому, над одуванчиками, чертополохом и фуксиями, от скрипучих ворот, вдоль линии прибоя она добралась до деревни — сплетня про Эллу и ее нового сожителя. Поначалу думали, что слепая старуха пустила молодого квартиранта, который помогает ей по дому, поскольку внучка покинула родное гнездо и, как ни странно, ни разу там не объявилась. Деревенские были заинтригованы таинственной семейной распрей и втихомолку строили всевозможные догадки — без малейших к тому оснований, — нисколько не приближаясь к истинной сути. Откуда им было знать, что связывает двадцатипятилетнего поляка с семидесятилетней женщиной. Но он, похоже, сумел вернуть ее к жизни, а она, судя по всему, тоже придала его жизни новый смысл. Потому что они жили счастливо до самой ее кончины в огромном заброшенном доме на скале.


Машина воспоминаний


Какой чудесный сегодня день, сказала она. Он шел рядом и свистел, а она ему беспечно подпевала — именно эту песню они услышали вчера вечером в баре и все никак не могли забыть. Мелодия не шла у них из головы и трепыхалась, словно бабочка, пойманная в банку из-под варенья.

Он держал ее за руку. Изящная ручка тонула в его широкой ладони, из-за чего она казалась самой себе маленькой девочкой. Но она вовсе не девочка. Она — самая прекрасная женщина на свете. Он еще никогда не видел, не трогал и не нюхал такой прекрасной девушки. Именно так он ей и сказал. А она улыбнулась — этим утром он говорил ей это уже раз десять, не меньше. И что с того? С каждым разом, выслушивая необычный комплимент, она сияла все ярче. В свете солнечных лучей ее волосы блестели золотом, и ему показалось, будто рядом с ним парит настоящий ангел.

Держась за руки, они перешли Меррион-сквер. Ветерок доносил до них радостные вопли детворы с соседней игровой площадки.

Вдруг перед ее ногами упала палка. Она легонько взвизгнула, но тут же рассмеялась, потешаясь над своим детским испугом. Он тоже отпустил шуточку. Смутившись, она приклонила голову к его плечу, и он почуял аромат ее шампуня. Лилии. Какая я дурочка, сказала она. А он начал возражать: вовсе она не дурочка. Он еще никогда не видел, не трогал и не нюхал такой умной девушки. Она не стала спорить. Промчался мимо них по дорожке золотистый Лабрадор, большой и неуклюжий. Можно подумать, будто лапы у него не свои, а чужие, а на них — ботинки на пару размеров больше, чем нужно, заметила она. Он рассмеялся. Пес бросился к палке, схватил ее ненасытной пастью и побежал обратно. Обернувшись, они смотрели, как Лабрадор бежит, спеша отдать палочку своему хозяину. Спеша ему услужить. Мужчина помахал им рукой — мол, извините, что я вас напугал. Ничего, все в порядке, ответила она. И добавила: какой чудесный сегодня день, и хозяин Лабрадора согласился. Они все с ней согласились. Прогулка продолжилась. На дворе стоял конец июля, деревья застыли, усыпанные цветами, и в воздухе разносился их терпкий аромат. В носу у него защекотало — сенная лихорадка. Он еще не чихнул, а она уже протягивала ему носовой платок. Она хорошо его изучила.

Он взял платок — белоснежный, с ее инициалами, вышитыми в углу розовыми нитками. Джей-Джей. Подарок ее матери. Высморкавшись, он галантно протянул ей платок, и она рассмеялась. Вокруг ее рта нарисовались морщинки, как будто кто-то кинул камешек в пруд. Легкие, едва заметные. Прекрасные.

Он и не врач, и не ученый. Некоторые называли его психологом, но сам он так не считал. Он — человек, который когда-то любил. Вот и все. Именно любовь одарила его богатым опытом, а вовсе не то, чем он занимается и благодаря чему стал известен во всем мире.

В подвале живописного георгианского особняка на Фитцвильям-сквер скрывалось хитроумное устройство. В комнатах, несмотря на большие окна, было темно, и даже постоянно включенное отопление не могло просушить насквозь отсыревшую, ледяную мебель. Клиенты при виде его дома обычно удивлялись. Они и сами не знали, что рассчитывали увидеть, но точно не это. Некоторые из них его боготворили, но большинство недолюбливали: боялись, что он оскверняет саму натуру, саму суть человека — его разум и память. Что же вызывало споры и дебаты по всему миру? Отчего же столь многие ненавидели его, а другие обожествляли?

Все дело было в устройстве, которое все называли машиной воспоминаний. Все, кроме него. Воспоминания создает не машина, а человеческий разум, к тому же важную роль играет и сердце, но в эти тонкости он никогда не вдавался. Как только разум порождает воспоминание, машина загружает его в память, словно оно такое же правдивое, честное и незабываемое, как и настоящие воспоминания. Новые воспоминания — те, о которых люди всегда мечтали или которые забыли и хотели бы освежить. Правда, как бы они ни старались, подлинно оригинального воспоминания придумать еще никому не удалось. Разум переизобретал обновленные воспоминания — просто чтобы выжить и не сойти с ума. А машина помогала выжить своему создателю. Вернее, не помогала выжить, а поддерживала в нем жизнь. Придавала его существованию смысл — то, чего ему так сильно не хватало.

Изобрел он ее совершенно случайно. Вопреки расхожим слухам, он вовсе не угробил на разработку устройства полжизни. Нет, тогда он попросту пытался сбежать от реальной действительности. Забыть о том, что с ним произошло. Он никогда ни с кем не обсуждал свое горе. И не считал, что оказался в своем нынешнем положении по вине злого рока. Да он и не верил в судьбу. Так уж повелось — иногда случаются совпадения. Обычные совпадения, и ничего больше. Вот и он однажды, копаясь в схемах и проводах, случайно понял, как сделать так, чтобы машина велела мозгу создать воспоминание, а тот бы ее послушался. Обычное совпадение. На редкость удачное, что случается нечасто.

Он уже давно довел машину до совершенства, и теперь к нему валом валили клиенты со всего мира — измученные, отчаявшиеся души — в поисках успокоения.

Если к нему приходил журналист, он мгновенно это понимал. Что-то было у них во взгляде… Страстное желание, как и у нормальных клиентов, но не совсем правильное. Они терзались голодом. Конечно, некоторые относились к нему и его изобретению весьма доброжелательно, но большинство все же мечтало разрушить его жизнь до основания. Они не понимали, как работает его машина. Боялись ее. Такие циники не могли открыть сердце и понять всю красоту его изобретения. Впрочем, плевать. Он распознавал журналистов еще до того, как те переступали порог, по рыскающим глазкам, с въедливостью пожарного инспектора впивающимся в него, его дом и машину. Журналисты никогда не приходили, чтобы сделать свою жизнь немножко лучше, хотя каждому из них машина пошла бы на пользу — может, поняли бы, почему так ненавидят то, что не имеет к ним ни малейшего отношения.

Он славился своей придирчивостью в вопросе выбора клиентов. Иногда отменял за час назначенные встречи, иногда захлопывал дверь прямо перед лицом нетерпеливых посетителей. Мигом чуял неискренних людей, тех, что пришли из одного лишь любопытства, и тех, что пришли побольше разнюхать, украсть его идеи и разработки. А он ими делиться не собирался. Не хотел, чтобы машину использовали не по назначению.

Но люди несчастные, потерянные, страждущие встречали у него теплый прием — их он привечал.

Несколько лет назад он вдруг понял, что заработал определенную репутацию. О его устройстве постоянно писали, об изобретателе ходили самые разные слухи. Его имя часто мелькало в газетах — о нем писали якобы бывшие клиенты, которые на самом деле никогда с ним даже не встречались. Придя к выводу, что в определенных кругах становится модно использовать его машину, он рассердился и прекратил принимать посетителей. Машиной должны пользоваться люди, которым это необходимо, а не те, кому этого вдруг захотелось. Одного желания недостаточно. Но, закрыв двери для клиентов, он лишь подстегнул интерес к своему изобретению. Теперь лист ожидания у него был длиннее, чем у врачей с Гриффит-авеню. Каждый день почтальон приносил десятки новых писем, куда больше, чем он мог прочесть. Тогда он решил завязать с одинокой жизнью и нанял помощницу. Девушку звали

Джудит, хотя он почему-то сомневался, что это ее настоящее имя. Джудит. Конечно, всего лишь совпадение. Что же еще? Не могла же она знать… И все же…

Он встретил ее на Парламент-стрит, миновав здание Городского совета с его величественным фасадом из портлендского камня. Впереди его ждала река Лиффи и здание Четырех Судов. Опираясь на трость, он шел на очередное судебное заседание. Ничего не понимающие власти пытались запретить ему вести практику. Он защищался сам — помогали познания, приобретенные на предыдущем месте службы.

Джудит он заметил на улице. Сначала ему в глаза бросился маленький коричневый холмик, и лишь потом он понял, что это девушка — сидит прямо на асфальте, плотно завернувшись в одеяло. Каштановые волосы слиплись от грязи, лицо покрывал плотный слой веснушек — как будто каждый проходящий мимо брызгал на нее слякотью из-под ботинок. У нее даже не было зонтика, холодное месиво скользило под ногами, но она не сходила с места. Сидела на каком-то более-менее сухом клочке земли — и где только нашла такой во всем Дублине?

Он остановился.

Она подняла на него взгляд.

— Сэр? — вопросительно произнесла она.

— Хотите, отдам вам зонтик?

— Вы ведь тогда промокнете.

— А вы уже до ниточки промокли.

— Но это же ваш зонтик, не мой.

— А я его вам подарю.

— И промокнете.

— Себе я куплю другой.

Забежав в магазин, он вышел оттуда с новым зонтиком. Дешевый, в унылую коричнево-зеле-ную клеточку, тот выглядел так, будто при малейшем порыве ветра тут же вывернется наизнанку.

— Вот, видите? — сказал он и протянул ей свой старый зонт — большой, из черного шелка, с блестящей серебряной ручкой в форме головы орла.

Этот зонт ему подарил человек, о котором он не мог говорить. О котором он не мог даже думать. Но, отдавая его продрогшей девушке, он не сомневался ни секунды. Он не сомневался, что не будет сомневаться в этом поступке. Собственная реакция его очень удивила: неужели после всех этих лет он наконец исцелился? А потом вспомнил ее лицо, ее запах и прикосновения, и сердце мучительно сжалось. Рана оставалась все такой же свежей и совсем не затянулась. Она — не зонтик. С ней он никогда не расстанется.

— Это же ваш зонтик.

— Строго говоря, они оба мои.

— Так почему вы не отдадите мне новый?

— А зачем?

— Затем, что этот для меня слишком хороший.

— Но я подарил вам именно его.

— Да меня и дешевый устроит.

— Это очень мило с вашей стороны, но я — человек слова.

Она погладила рукой блестящую голову орла. В ее крошечной ладошке ручка казалась особенно массивной.

— Как вас зовут?

Долгая, долгая пауза.

— Джудит.

Совпадение. Просто совпадение. Никакой не знак свыше. Ничего подобного.

— Ну что же… Хорошего вам дня… — Он не смог заставить себя произнести это имя вслух.

В тот день в суде он доказывал, что если уж прикрывать его практику по причине «воздействия на разум» клиентов, то тогда следует запретить и психологов, и гипнотизеров, и прочих не совсем традиционных врачевателей. Он рассуждал об учении Фрейда о бессознательном, о защитном механизме вытеснения и перенесения, о своем клиническом опыте психоаналитика, пока судья чуть не заснул от скуки. В общем, он воздействует на умы людей не больше, чем обычный психолог. В конце концов он выиграл дело, хотя узнал об этом лишь несколько недель спустя.

На следующий день он вновь пришел на то же самое место. Не из-за девушки, нет. Просто так сложился маршрут. Правда, надо признать, она всю ночь никак не шла у него из головы. Он остановился возле нее, и она подняла голову.

— А где ваш зонтик? — спросил он.

— То есть ваш?

— Я его подарил, так что он уже не мой.

— Ну и не мой тоже. Я его продала, — совершенно равнодушно ответила девушка. Впрочем, он и сам считал, что переживать тут не из-за чего. — Вас это очень огорчило?

— Это же был ваш зонтик, и вы вольны были делать с ним все, что угодно. И почем вы его продали?

— Полпенни.

Он покачал головой.

— Эй, вы же сами сказали, что я могла делать с ним все, что пожелаю, — заметила девушка.

— Конечно. Просто вы могли выручить за него куда больше.

— Ну, — пожала она плечами, — мне тогда эти деньги были очень нужны.

Он вдруг подумал, что на самом деле ей нужно куда больше, чем жалкие полпенни.

— У вас ведь даже чашки нет.

— Какой еще чашки?

— Обычной. Чтобы подаяние просить.

— Я не попрошайка.

— А что же вы тогда тут делаете?

— Просто сижу.

— А люди дают вам деньги, да?

— Иногда. А иногда — зонтики.

Он улыбнулся:

— Хотите, возьму вас на работу?

— Кем?

— Администратором. Будете разбирать мою почту, читать письма, назначать встречи.

— Почему?

— Что «почему»? — не понял он.

— Почему вы меня хотите нанять?

— А почему бы и нет?

Она пожала плечами.

— Если вы считаете, что я не должен этого делать, объясните мне, по какой причине, — попросил он. — Это будет очень любезно с вашей стороны.

Она ненадолго задумалась. Затем оглядела его с ног до головы, и он понял, какую жизнь она вела раньше, до того как встретила его.

— А чего вы взамен-то хотите? — осторожно спросила она.

— Ничего такого. Просто делать все то, что я перечислил.

Она посмотрела на него долгим-долгим взглядом, мысленно перебирая разные случаи из своей жизни, пытаясь принять правильное решение. Да ведь она вовсе не так молода, как ему показалось сначала, сообразил он.

— Ладно, — согласилась наконец она.

Вот так Джудит и начала на него работать. Кое-кто из посетителей принимал ее за экономку. Появление в доме другого человека, пу-екай всего лишь наемного работника, ознаменовало конец одиночного заключения, к которому добровольно приговорил себя изобретатель. Впрочем, вскоре девушка поняла, что жизнь ее начальника не так уж пуста и бессмысленна, наоборот, все его мысли, весь его дом занимали призраки прошлого, и она привыкла работать с ними бок о бок.

Поначалу она не знала, что случилось с изобретателем в прошлом, но со временем все поняла, так и не задав ни одного вопроса. Она никогда не просила устроить ей сеанс с машиной, и он ее за это очень уважал. Ведь у кого-кого, а у нее наверняка было полно воспоминаний, которые ей хотелось бы переписать. Он тоже не задавал ей вопросов. Работали они тихо и спокойно, почти не разговаривая друг с другом. Она вскрывала его почту и — это вскоре выяснилось — с первого дня поняла, как он предпочитает вести дела. Однажды вечером, когда она уже ушла домой, он сел за стол и просмотрел те письма, что она отложила. На следующий день он подошел к ней, держа в руке пачку конвертов.

— Почему вы не назначили время этому мужчине? — спросил он.

Он не злился, нет. Собственно говоря, он никогда не злился. Ему было интересно понять, каким образом девушка пришла к такому решению. На обделенного клиента ему было наплевать.

Не глядя на него, она повесила длинный плащ на крючок, прибитый к кухонной двери, и поставила сумку — совсем новую — на пол.

Теперь она уже ничем не напоминала ту замухрышку, скорчившуюся у здания суда.

— Я ему не поверила.

— Да вы ведь даже не знаете, кого я имею в виду!

— Знаю. Того мужчину, у которого жена погибла в автокатастрофе.

— Верно, — удивился он.

— Ну так вот, я ему не поверила.

Девушка внимательно посмотрела на него, и

он занервничал. Не сильно, слегка, но он и к такому не привык. Растерявшись, отвел глаза, но она, кажется, ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Раскрыв толстый ежедневник, купленный специально для нее, она принялась изучать расписание на сегодня. Изобретатель, пытаясь скрыть смущение, ткнул в первое попавшееся письмо на столе:

— А вот эта женщина? Что вы думаете о ней? — Рука у него слегка дрожала.

Она вздохнула:

— Вы что, собираетесь просматривать каждое отложенное мною письмо? Если да, то давайте я прямо сейчас уйду, и вы опять будете сами принимать решения по всем этим запросам.

Кивнув, он встал и занялся чаем. Чаепитие перед первым клиентом вошло у них в традицию. Он поставил перед ней чай — с тремя ложками сахара и щедрой порцией молока. Джудит предпочитала мешать все ингредиенты сразу в кружке, а не подливать молоко из молочника, как он. Ему даже пришлось купить кружку, специально для нее: у него водились только тонкие фарфоровые чашечки.

— Она журналистка. Специализируется на сплетнях, — сделав глоток, сказала вдруг Джудит.

— Правда?

— Я сама ее колонку не читала, но встречала ее имя в газетах. Этакая дама из высшего общества. Обо всем говорит с величайшим презрением. — Джудит изобразила великосветский прононс. — Пишет, кто и с кем пил чай и все в таком духе. Не думаю, чтобы вы очень обрадовались ее визиту.

Он кивнул.

— Знаете, — заговорил он, — пожалуй, больше я в ваших решениях сомневаться не стану.

Офис они устроили на кухне. Там Джудит проводила каждый день, с восьми до четырех. Она почти не вставала из-за стола, никогда не глядела по сторонам, не рылась в ящиках и вообще практически не отрывала глаз от ежедневника. Она внимательно изучала письма, удобно устроившись в кресле, как будто наконец-то нашла самое сухое место во всем Дублине.

Раздался звонок в дверь. Пришел молодой мужчина — в строгом костюме, с темными кругами под глазами, аккуратно подстриженный и чисто выбритый. От него приятно пахло средством после бритья. Судя по виду, он работал то ли бухгалтером, то ли банковским служащим. В общем, что-то связанное с числами. Прежде чем войти в дом, он стянул фетровую шляпу и неуверенно огляделся: видимо, боялся, что его увидит тут кто-нибудь из знакомых.

Хозяин отступил в сторону, пропуская молодого человека.

— Здравствуйте, меня зовут Джек Коллинз, — представился тот.

— Да-да, — ответил старик и, оставив дверь открытой, повернулся и прошел в холл. Джек на секунду задержался, не зная, как ему поступить. Может, зря он вообще сюда приехал? Он оглядел пустой коридор: голые стены, на полу красивая, но выцветшая и потрескавшаяся плитка. До его носа донесся запах плесени, с которым не могли справиться ни хлорка, ни специальные дезодоранты и антисептики. Помедлив, он решился и шагнул вперед.

Вслед за стариком Джек прошел в небольшую комнату. А там… Машина. Машина! Два старых кресла. Потухший камин. И запах сырости. Холод.

— Садитесь, — велел ему старик, устраиваясь в кресле.

Джек вновь замялся, взвешивая все «за» и «против», однако вскоре сел и он.

Поставив портфель на тонкий ковер, он огляделся, раздумывая, куда можно положить шляпу Изобретатель безучастно наблюдал за его мучениями. Наконец юноша пристроил шляпу поверх портфеля. Расстегнув пуговицу пиджака, он наклонился вперед и оперся локтями о колени, словно собирался обсудить важную сделку и не хотел, чтобы камин его подслушал. Видимо, коммивояжер, подумал старик.

— Итак… — заговорил Джек.

— Я собираюсь присоединить вот эти провода. — Изобретатель перешел прямо к делу и прикрепил три провода к вискам и лбу молодого человека. Прямо на мысленное око.

— Приступайте, — сказал он, не глядя на Джека. И умолк.

— А что мне надо делать?

— Подробно опишите нужное воспоминание: вспомните цвета, запахи, звуки, выражения лиц. И постарайтесь поконкретнее, пожалуйста.

— А как это работает? — Юноша, кажется, растерял остатки своей уверенности. Он не сомневался в себе, но сомневался в машине. Уж слишком о ней много говорили.

А важно ли, как она работает? Старик и сам не раз задавал себе этот вопрос, особенно сразу после ее изобретения. Как если бы перед тем, как подключиться к беспроводному Интернету, он потребовал объяснить ему принцип его действия. Или, садясь в автомобиль, попросил рассказать, как работает каждая деталь двигателя. Все это не имеет значения.

— Вы хотите, чтобы я рассказал вам, как функционирует механизм, или все же чтобы машина выполнила свою работу?

Джек в нерешительности взглянул на изобретателя. Ему не нравился его тон. Он представлял себе процедуру совсем иначе. Джек никогда бы не подумал, что окажется в сырой обветшалой комнате в компании заносчивого старика. Да и машина выглядела дряхлой, кое-где была тронута ржавчиной. Никаким волшебством тут и не пахло. Джек еще раз хорошенько все обдумал, но все же сдался.

Он прочистил горло:

— В те выходные я уехал. Вернее, сказал жене, что уеду… — Он умолк, вопросительно глянув на старика.

Тот никак не прореагировал на его заявление, равнодушно глядел куда-то мимо Джека.

— На самом деле я остался в городе, — продолжил молодой человек. И вновь никакой реакции. Он вздохнул. — Я познакомился с одной женщиной… Раньше я ничего подобного не делал, и… — Голос у него дрогнул. — Я не мог спать, не мог есть. Понимал, что совершил ужасную ошибку. Но я не могу врать жене, просто не умею! Каждый раз, когда она смотрела на меня, я понимал: она все знает. Она спрашивала, как прошла моя командировка, и я замирал от ужаса, не находя ответа. Я мечтал: вот бы закрыть глаза — и пусть все, случившееся в эти выходные, исчезнет, провалится! А я буду помнить те выходные, какими они должны были быть.

Клиенты постоянно путали его с психоаналитиком. Но он находился тут совсем не для этого.

— Вам нужно все это знать? — спросил Джек, чуть не плача.

— Нет, — ответил изобретатель.

— А что же вы меня не остановили?

— Думал, вы вот-вот перейдете к делу. Вы просто расскажите, какие воспоминания вам нужны.

— Какие нужны?

— Да, — кивнул он. — И учтите, старые при этом никуда не денутся. Я умею создавать новые воспоминания, но удалять старые — не мое дело.

— Понимаю.

Джек переложил шляпу на подлокотник кресла и, порывшись в портфеле, выудил оттуда брошюру.

— Вот где я должен был оказаться. На конференции коммивояжеров в Керри. Вот отель. Вот мой номер. У отеля большая территория, отличный вид на залив Кенмар. Я бы обязательно отправился гулять. Обожаю пешие прогулки. Климат там мягкий, растет много субтропических растений. Даже эвкалипты встречаются. А воздух свежий и чуть сладковатый. — Джек нервно сглотнул. — Это мне все коллега рассказал.

Старик махнул рукой — мол, продолжайте. — Конференция проходила в отеле. Тут мне никаких воспоминаний не нужно, я и так все прекрасно представляю: очередная конференция в очередном отеле. Но участникам устроили еще и тур по кольцу Керри[2]. Жена всегда мечтала побывать в тех местах. А уж теперь я никак не могу спланировать туда совместную поездку. Она сразу поймет, что я никогда в этих местах не был. Но, может, после вашей машины… — Джек с мольбой взглянул на старика, явно нуждаясь в поощрении.

Тот помог ему уточнить некоторые детали: как облака бросали тень на верхушки гор; каким свежим, сладким и чуть солоноватым казался воздух, наполненный ароматами эвкалипта, ревеня и близкого моря; как солнце согревало его своими лучами; как выглядел номер; как у него не оказалось мелочи, чтобы дать чаевые посыльному, поднявшему в номер багаж; какой мятой оказалась рубашка, когда он вытащил ее из чемодана; как он жалел, что не послушался совета жены и не убрал ее в специальный чехол. Они обсудили, как он покупал ей и детям подарки — не на дублинской Графтон-стрит, возвращаясь из гостиницы в центре города, а на железнодорожной станции, пока ждал там задержавшийся поезд. Как звонил жене — не после того, как испарилась дама, с которой он веселился, а из бассейна, куда сбежал во время перерыва в выступлениях.

Когда Джек закончил, старик снял с его висков и лба присоски. Джек раза два мигнул и перевел взгляд на изобретателя.

— Господи боже! — пробормотал он.

Старик выключил машину. У Джека словно

гора с плеч свалилась. Он явно приободрился. Даже развеселился.

— Ну, можно сказать, кучу денег сэкономил на поездке, — заявил он. — Надо было сказать, что летал на Фиджи.

Старик поднялся на ноги и, прощаясь, протянул Джеку руку:

— Да, похоже, поездка и впрямь выдалась удачная. Жаль, вас там не было.

Улыбка Джека несколько поблекла.

Они уже подходили к выходу из парка. Покидали зеленый оазис, вновь возвращаясь в асфальтовую пустыню. Впрочем, его это не очень расстраивало. Стоял прекрасный день. Наверное, лучший день в году, решили они. Они шли по аллее, и густая листва скрывала от них солнце. Она поежилась, и он крепче сжал ее руку, как будто это могло ее согреть. Ему хотелось, чтобы ей всегда, все время было хорошо. Даже тогда, когда это невозможно. До него донесся болотистый запах мха, и в носу защекотало. Воздух наполнял аромат влажной земли, до которой никак не могли дотянуться солнечные лучи. Оба решили, что это весьма освежает. Он отступил в сторону, чтобы она первой прошла через ворота. Она поблагодарила и остановилась, дожидаясь, когда он к ней присоединится. Они смотрели друг на друга, понимая, что пришло время прощаться, и при этой мысли у него даже живот болезненно скрутило. Пора прервать этот прекрасный сон и возвращаться к обычной работе.

Спасибо за вчерашнюю ночь, сказала она немного застенчиво, хотя ночью вела себя восхитительно бесстыдно. Ему очень нравилась в ней эта черта, но он об этом никогда не говорил — боялся смутить. Они договорились о следующей встрече. Может, поужинаем в «Шелбурне»? Хорошая мысль. Там здорово. Только не очень поздно, ладно? Она снова рассмеялась, теперь уж без капли смущения. Разумеется, мой дорогой. Разумеется.

— Неверный муж? — спросил он у Джудит, как только Джек Коллинз ушел.

Она не подняла глаз.

— Он любит жену, — скучающим голосом отозвалась она. Однако тон показался ему наигранным. Ее на самом деле затронула эта история.

— Это он так говорит, — вздохнул он.

— Вы ему не поверили?

— Поверил.

— Но вы его не одобряете, верно?

Ему не хотелось отвечать на этот вопрос. Он не должен был осуждать своих клиентов и никогда этого не делал.

— Каждый заслуживает второй шанс, — настойчиво сказала она.

— Я не хочу помогать людям врать.

Вот тогда она взглянула на него. И он увидел в ее глазах сомнение.

— Создавать новые воспоминания вовсе не то же самое, что врать, — пояснил он, понемногу раздражаясь. И уже мягче добавил: — Не надо было приглашать его на прием.

— Хорошо, — пожала плечами Джудит.

Изобретатель сел рядом с ней, и вместе они

принялись за бутерброды с сыром. Во время еды она продолжала одним глазом изучать письма. Он следил за ней, надеясь, что она этого не замечает. Выражение ее лица оставалось неизменным, и непонятно было, какое впечатление произвело на нее то или иное послание. Все письма она раскладывала на две кучки, и он никак не мог понять, по какому принципу она их отбирает. Прочитав очередное письмо, Джудит откусила кусочек бутерброда, после чего отложила конверт влево. Он так ничего и не понял.

Ни он, ни она не произнесли ни слова, но молчание их не смущало. Пожалуй, беседа о Джеке и его отношении к жене стала чуть ли не самой длинной и бурной за все время их совместной работы. Изобретатель внезапно осознал, что ему приятно проводить время с Джудит. Ему, кто последние сорок лет провел в полном одиночестве! Он ждал, когда она придет утром, а вечером, после ее ухода… Вечером он скучал. Дом начинал казаться ему пустым, словно дупло в дереве. И он вновь научился ждать, вновь что-то предвкушал: вот скоро придет Джудит… она скажет то-то, сделает то-то… Такого с ним давно не бывало. Он отложил бутерброд в сторону.

— Что? — спросила она, не глядя на него.

Он промолчал, и она вскрыла очередной конверт.

Кажется, он ее смутил.

— Пытаюсь понять, в какую кучку вы кладете письма, потрясшие вас до глубины души, — сказал он.

Джудит взглянула на него, поняла, что он шутит, и ткнула пальцем в письма, что лежали слева от нее.

— Вот в эту.

Изобретатель улыбнулся: вот уж не думал, что так обрадуется. Оказывается, она не считает его самым ужасным на свете занудой. Он взглянул на карманные часы — как всегда, между визитами клиентов у него был часовой перерыв. Обычно за день он принимал всего двух посетителей. Иногда одного — в зависимости от рода воспоминаний. Он вернулся к машине.

— Он умер двадцать пять лет назад, — говорила миссис Делэйси, высоко держа голову на лебединой шее. На груди блестело жемчужное ожерелье.

На первый взгляд она казалась сильной, волевой женщиной, но он вдруг понял, что на самом деле она держится из последних сил.

— Я хорошо его помню. Помню, чем мы вместе занимались, помню многие его слова, фразы. Но… — Ее броня вдруг дала трещину. Она опустила голову — кожа на шее тут же обвисла. Плечи бессильно упали, и она тихо заплакала.

— Мамочка, — беспомощно проговорила ее дочь, дотронувшись до руки матери. Она явно удивилась и смутилась при виде такого открытого проявления эмоций.

Изобретатель промолчал.

Дочь неуверенно на него взглянула, словно прося остановить этот поток слез.

— Но его лицо, — всхлипывая, продолжила старушка, явно вознамерившись высказать все, что хотела, и наплевать, что об этом подумают другие. — Когда я закрываю глаза, я… — Она сомкнула веки. — Я его не вижу! Вот не вижу, и все!

— Мама! — возмущенно сказала покрасневшая от смущения дочь. — Прекрати. О чем ты вообще говоришь? Помолчи минутку и успокойся.

— Все так размыто, — продолжала плакать женщина. — Я его вижу, но как бы издалека, расплывчато. И он все время меняется: то выражение лица становится другим, то возраст. Я никак не могу задержать какое-то одно воспоминание, запечатлеть один, самый лучший образ.

Схватив сумку, дочь принялась в ней рыться.

— Вот, возьми, — ткнула она платком в крепко сжатые ладони матери. — У тебя из носа течет, — не скрывая отвращения, буркнула она.

— Я знаю, какие у него были глаза, какие губы… — Пожилая дама притронулась к своим губам, вспоминая. Дочь отвела взгляд, покраснев еще сильнее. — Но я никак не увижу его всего, целиком. Как будто смотрю со слишком близкого расстояния. Мне нужно отойти в сторонку, чтобы разглядеть его получше. — Она закрыла глаза, вокруг которых тут же сплелись морщинки.

Когда она их открыла, в ее взгляде читалось разочарование: она так и не увидела своего мужа. Старушка впервые посмотрела на изобретателя:

— Я должна научиться вызывать в памяти его облик в любой момент, тогда, когда мне захочется. Он — все, что у меня есть.

— Мама! — Дочкино лицо вытянулось. — А как же мы?

— Ох, Лиззи, не говори глупостей. Вы, конечно, спорите, чья очередь идти со мной в ресторан обедать, но не потому, что только и мечтаете, как бы меня развлечь. А он… Он всегда со мной. Вот тут, — сказала она и сильно постучала себя по виску, словно тушила сигару. — А теперь я чувствую, что теряю его.

Лиззи прокашлялась:

— Я захватила с собой его фотографию.

Изобретатель взял протянутый черно-белый

снимок. На нем был запечатлен полный импозантный мужчина с моноклем. Он сидел, сложив руки на коленях, и холодно глядел в объектив. На стене за ним виднелось чучело оленьей головы.

— Это наш охотничий домик, — с гордостью поведала дочь.

— Нет-нет! — Миссис Делэйси отмахнулась от фотографии, словно от назойливой мухи. — Это не мой муж.

— Мам, да это же сняли сразу после того, как он стал президентом крикетного клуба. Я в этом уверена. Посмотри на лацкан пиджака…

— Я не хочу помнить ни проклятый крикетный клуб, ни фотографию из охотничьего домика, — отрезала старушка, вновь изрядно шокировав и обидев дочь. — Я хочу помнить его таким, каким он был по утрам, когда я только просыпалась и бросала на него первый взгляд. Хочу помнить его таким, каким он был, когда мы занимались любовью. — Она закрыла глаза, наслаждаясь воспоминанием.

— Мама! — воскликнула ее дочь, впрочем, куда спокойнее. Видимо, она наконец увидела в собственной матери обычную женщину.

— Или когда он впервые взял на руки маленькую Эллис. Когда играл в саду с детьми. Как раздувал ноздри, когда сердился. — Она улыбнулась. — Я все это помню, но закрываю глаза — и ничего не вижу.

Изобретатель прикрепил ей на виски и лоб присоски, подсоединил провода к машине. Щелкнул выключателем.

— Опишите мне нужную картинку, и именно ее вы и будете видеть, — сказал он.

Он легонько пробежался пальцами по ее волосам, волнистым и мягким, словно бархат. Вдруг его кто-то окликнул — справа к ним подходил его коллега. Они поздоровались.

До свидания, скоро увидимся, сказала она. Он рассеянно кивнул и быстро прижался губами к ее нежным пальцам. Ее кожа всегда была такой теплой, такой мягкой. Она быстро отдернула руку, чтобы не скомпрометировать его в присутствии коллеги, и ушла. Он вновь повернулся к знакомому, и они принялись обсуждать дело, долгие месяцы не дававшее им обоим покоя. Он слышал, как она еще раз крикнула ему «пока», но был так увлечен разговором, что не ответил. Она поймет. Они ведь еще увидятся. А потом он услышал шум. Страшный, ужасный звук, который ему не суждено забыть. Коллега схватил его за руку, так сильно, что он почувствовал, как ногти впиваются ему в кожу. И все понял. Но так и не смог оглянуться. Он не хотел, чтобы до скончания веков перед его глазами стояла эта кошмарная картина, потому что знал: каждый день он будет переживать этот ужас снова и снова. И во сне, и наяву. Каждый божий день.

Когда следующим утром Джудит пришла на работу, голова ее была низко опущена, лицо скрывала волна каштановых волос. Она не смела встретиться взглядом с изобретателем. Не поднимая глаз, прошла мимо него по коридору и направилась в кухню. Открыв дверь и увидев стол, она замерла. Он приготовил ей завтрак — впервые. Горячие сосиски, яйца, помидоры, черно-бе-лый пудинг, грибы. Посреди стола красовалась тарелка поджаристых тостов в окружении самых разных джемов и соусов. Он хотел предугадать любое ее желание.

Она покачнулась, и он бросился вперед, чтобы поддержать ее, но в этом не было необходимости: из-под длинного, слишком большого для нее пальто показалась маленькая ручка и крепко ухватилась за дверной косяк. Джудит повернулась к нему лицом, и тогда-то он все увидел. Ее левый глаз, под которым чернел синяк, так опух, что едва просматривался зрачок. Кожа вокруг глазницы цветом напоминала гнилой персик. Заметив выражение его лица, Джудит быстро отвернулась. Его заколотило от злости. Давненько он так не кипятился, не бурлил от злобы. Со времен Джудит. Его Джудит. А теперь эта Джудит. Тоже его, понял вдруг он и так сильно сжал трость, что у него побелели костяшки пальцев.

Ему так много хотелось ей сказать — и закричать, и потребовать, чтобы она рассказала, кто с ней так поступил. Его переполняли эмоции и вопросы, но с чего начать, что говорить? Ошибешься — и все, она тут же уйдет. Она казалась такой хрупкой, такой зыбкой. Как перышко — легчайший ветерок, и она в то же мгновение от него улетит.

Наконец старик немного успокоился. Бешеная ярость ушла, и его стала бить дрожь — реакция на произошедшее. Он прокашлялся, собираясь заговорить, но она его остановила — замахала рукой, словно регулировщик на перекрестке. Рукав пальто сполз, обнажив предплечье, и он увидел желто-черные, уродливые синяки, обвивавшие ее руку до локтя.

— Не надо, — твердо сказала она.

И он не стал.

Потому что знал: он не сможет.

Не сможет жить, потеряв ее.

— Ни о чем не спрашивайте, — продолжила она, — а я не буду спрашивать, зачем вы сделали все это… — Она махнула рукой в сторону накрытого стола.

Он смутился, но прекрасно ее понял. Кивнул, хотя она стояла к нему спиной, потому ее замечание не требовало никакой реакции.

Они сели за стол. Радостное возбуждение, охватившее его утром, испарилось без следа. Они ели в тишине. Она клевала, как птичка. Да и он ел без аппетита.

Пришло время первого посетителя — парня лет восемнадцати, которого, по его словам, презирал собственный отец. Он хотел создать себе новые воспоминания о том, как они с отцом проводят время, тогда, глядя на него, он бы не расстраивался, понимая, сколь многого лишился. Никакого драматизма и экзотики, никаких недостоверных разговоров — совершенно обычные воспоминания: отец на стадионе смотрит, как он играет в футбол; отец радуется, когда он забивает гол. Смеется над его шутками. Просто находится рядом. Внимательный. Неравнодушный.

Изобретатель зря боялся, что Джудит на следующий день не придет. Как всегда, она надела платье, но на этот раз — с длинными рукавами и высоким воротником, скрывающим то, что он увидел вчера. Но было слишком поздно. Теперь эта картина до скончания века будет стоять у него перед глазами, стоит ему только прикрыть веки. Синяк на лице Джудит потемнел, потом пожелтел. Через несколько недель все стало как прежде. Нет, неправда! Как прежде уже не стало. Этот яд отравил все. Он исковеркал, изувечил их чудесный, гармоничный союз. Так продолжалось до тех пор, пока однажды она не постучала к нему поздно вечером. Сложившись пополам, она кашляла, заливая крыльцо кровью. Он никак не мог понять, откуда же берется вся эта кровь. Она не позволила ему вызвать полицию и «скорую». Даже не разрешила промыть раны — она и сама справится. Ей надо было где-то спрятаться.

Закрывшись в ванной, она просидела там целый час. Лишь по доносившимся звукам льющейся воды и редким всплескам он понимал, что Джудит еще жива.

Она вышла, одетая в его рубашку. Казалось, перед ним маленькая девочка, стянувшая у мамы полосатую блузку. Она спала в его кровати, он спал — вернее, лежал с закрытыми глазами — на диване. О том, что случилось, не было сказано ни слова, хотя он с трудом удержался от того, чтобы не засыпать ее вопросами.

Спустя несколько дней она подошла к нему:

— Может, поговорим?

— Разумеется. Ко мне сейчас придет клиент, но, может, вы подождете на кухне?

— Я и есть ваш клиент. — Джудит уселась в кресло напротив.

От удивления изобретатель потерял дар речи.

— Но я не буду вам ничего рассказывать, — сказала она.

Он коротко кивнул и промолчал: боялся, что голос его выдаст.

— Я знаю, вы никакой не психиатр. И терпеть не можете, когда люди вдруг начинают изливать вам душу.

— С вами все по-другому.

Она грустно улыбнулась:

— Вот мое воспоминание. То, что я хочу себе придумать. Это тот день, когда я сюда пришла.

Он сразу понял, что она имела в виду.

— Вы открыли мне дверь. Таким счастливым я вас еще не видела. Заинтригованная, я промолчала, но улыбнулась. У вас была такая обаятельная, такая заразительная улыбка. И вы были рады, что я улыбнулась вам в ответ. «Доброе утро, Джудит», — сказали вы. «Но меня зовут Мэри», — ответила я. — Она не отрывала от него глаз, блестящих от слез.

Какое красивое имя — Мэри, подумал он.

— А вы сказали: «Какое красивое имя, Мэри», — продолжила девушка. — «Спасибо», — ответила я. Вы провели меня в коридор, помогли снять пальто — вы ведь настоящий джентльмен. Показали мне кухню. Как только вы открыли дверь, я почуяла прекрасный аромат. Никогда еще не видела я такого чудесного, такого аппетитного завтрака. Никто и никогда ничего подобного для меня не делал.

Тогда я повернулась к вам и сказала: «Большое спасибо». А еще сказала, что еда пахнет совершенно изумительно и тостов аппетитнее я не видывала. «Никто и никогда ничего подобного для меня не делал», — добавила я.

А вы прямо расцвели от счастья.

Мы сели за стол, и я все съела. Все до кусочка, ведь все было так вкусно, а мне так хотелось показать, как я ценю ваши усилия. И я сказала вам, что ничего вкуснее в жизни своей не ела.

И вы расцвели еще больше.

Потом вы принялись за газету, и мы стали обсуждать всякие новости. Я спрашивала вашего мнения — не потому, что меня так уж интересовали статьи, а потому, что хотела услышать ваш голос. Потому что я люблю ваш голос. Потому что никогда прежде я не слышала голоса, от звуков которого мне становилось бы так спокойно и хорошо. Так спокойно, как не было еще никогда.

Его глаза заволокли слезы.

— Я так вам и сказала, и вы чуть не расплакались, — продолжила она. — А потом я спросила вас о машине: как вы до нее додумались. Я не стала спрашивать, почему вы решили ее изобрести, хотя мне всегда хотелось это узнать. Но я догадываюсь почему. До меня доходили всякие слухи о том, что тогда произошло, но я им совсем не верю. Но я не стану спрашивать вас о машине: теперь я и так знаю, что побудило вас ее создать. Да, теперь я знаю, каково это, когда слово уже вертится на кончике языка, но проходит мгновение — и момент упущен, и ты уже ничего не скажешь. А потом мечтаешь вырвать себе сердце из-за того, что так ничего и не сказала и не сделала. Я знаю, как вас раздражает, когда посетители требуют поселить в их память всякие дурацкие воспоминания — как будто они становятся спортивными звездами или изменяют женам с роковыми красотками. Потому что машина — совсем не для этого. Она нужна, чтобы исправить какое-то одно-единственное мгновение, чтобы все стало так, как было бы, если б ты не отвлеклась, или не была такой трусихой, или просто знала, что этот утерянный миг — единственный, когда ты обязана была сказать или сделать то, что хотела.

Но тогда я всего этого вам не сказала. Потому что вы знали, что я знаю. И мы обсудили расписание посещений, а затем съели бутерброды с сыром. И прежде чем уйти, я поблагодарила вас за все то, что вы для меня сделали. И обняла вас. И это объятие стало самым теплым, самым чудесным, самым уютным за всю мою жизнь, и я поняла, что вы защитите меня от всего плохого, что может со мной произойти.

Он кивнул.

— А потом я пошла домой. Совершенно счастливая. А вы смотрели, как я ухожу. Совершенно счастливый. И мы оба знали, что все будет хорошо.

Она умолкла. Слезы текли по их лицам. Сняв провода, она встала, взяла сумку, пальто и ушла. Закрываясь, щелкнула входная дверь. Изобретатель смотрел, как она поднимается по ступенькам на тротуар. Он ничего не слышал, кроме мерного жужжания машины. Больше он никогда не видел Джудит.

Он прикрепил присоски к вискам и лбу.

Он легонько пробежался пальцами по ее волосам, волнистым и мягким, словно бархат. Вдруг его кто-то окликнул — справа к ним подходил его коллега. Они поздоровались.

До свидания, скоро увидимся, сказала она. Он рассеянно кивнул и быстро прижался губами к ее нежным пальцам. Ее кожа всегда была такой теплой, такой мягкой. Она быстро отдернула руку, чтобы не скомпрометировать его в присутствии коллеги, и ушла. Он вновь повернулся к знакомому, и они принялись обсуждать дело, долгие месяцы не дававшее им обоим покоя. Он слышал, как она еще раз крикнула ему «пока», но был так увлечен разговором, что не ответил сразу. Он извинился перед коллегой — надо все-таки как следует с ней попрощаться. Тот немного обиделся, но остался ждать его на месте. Он взглянул на нее, и она обернулась. Их глаза встретились, и она улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Последнее подтверждение их любви.

А потом он услышал шум. Страшный, ужасный звук, который ему не суждено забыть. Коллега схватил его за руку, так сильно, что он почувствовал, как ногти впиваются ему в кожу. Он все понял. Но так и не смог оглянуться. Он не хотел, чтобы до скончания века перед его глазами стояла эта кошмарная картина, потому что знал — каждый день он будет переживать этот ужас снова и снова. И во сне, и наяву. Каждый божий день.

Не воспоминание ему следовало изменить — оно было практически идеальным. Сам день был почти идеальным, вот до этого самого момента. Мэри права: вот о чем он жалеет, вот что гложет его изнутри, заставляя переживать одно и то же раз за разом, по тысяче раз за день. Если бы тогда он поднял глаза, когда она его позвала. Они улыбнулись бы друг другу, и она в самый последний раз увидела, что он ее любит. Лошадь с повозкой все равно бы ее сбила. Лошадь что-то напугало, и она понесла. Не может же он изменить все воспоминания у всех людей, что находились тогда на площади. Он не может воскресить ее силой мысли. Это бесполезно. Однако тот последний взгляд… Если бы он мог это изменить! Это была их единственная ошибка в тот день. Сама авария — это чья-то еще ошибка, чья-то чужая вина. Если б исправить все с этой улыбкой!.. Да, тогда весь день до аварии был бы просто идеальным.

Он выключил машину. Жужжание стихло.

В комнату прокралась тишина.


Благодарности


Спасибо моей семье, Мэриэн Ганн О'Коннор и чудесным ребятам из издательства «Харпер Коллинз», особенно моим редакторам — Линн Дрю и Кейт Берк.


Примечания


1

Перевод Н. Демуровой.

(обратно)


2

Кольцо Керри — один из самых известных туристических маршрутов в Ирландии, проходящий по полуострову Айверах на территории графства Керри.

(обратно)

Оглавление

  • Герман Бэнкс и писатель-невидимка
  • Девушка в зеркале
  • Машина воспоминаний
  • Благодарности
  • X