Ян-Филипп Зендкер - Искусство слышать стук сердца [HL]

Искусство слышать стук сердца [HL] [The Art of Hearing Heartbeats ru] (пер. Иванов)   (скачать) - Ян-Филипп Зендкер

Ян-Филипп Зендкер
ИСКУССТВО СЛЫШАТЬ СТУК СЕРДЦА


ЧАСТЬ I


1

Первое, что меня в нем поразило, — глаза. Цепкие, глубоко посаженные, они смотрели в упор. Вообще-то, в мою сторону поглядывали все посетители чайного домика: кто украдкой, кто открыто. Но этот человек пялился так беззастенчиво, словно встретил диковинную зверушку. Я не знала, сколько ему лет; судя по морщинистому лицу — шестьдесят, а то и все семьдесят. Одет он был в пожелтевшую от времени и стирок рубашку, зеленое лонгьи[1] и шлепанцы на каучуковой подошве. Ну и пусть таращится! Я с подчеркнутым равнодушием обвела взглядом деревянную лачугу с несколькими столиками и стульями, стоявшими прямо на сухой пыльной земле. На стенах висели картинки из старых календарей и фотографии молодых женщин. Их юбки до пят, кофты с длинными рукавами, стоячие воротнички и серьезное выражение лиц напомнили мне другие снимки. Те, которые продавались на блошиных рынках Нью-Йорка, — раскрашенные черно-белые фото рубежа девятнадцатого и двадцатого веков, запечатлевшие девушек из состоятельных семей. У дальней стены поблескивала стеклянная витрина, уставленная пирожными и рисовыми кексами — лакомством для десятков мух. Рядом на газовой горелке кипел закопченный чайник. В углу громоздились деревянные ящики с оранжевой газировкой. Более жалкого заведения я еще не видела.

Меня донимала жара. Струйки пота текли по вискам, сползая на шею. Джинсы прилипли к телу. И вдобавок старик вдруг встал и подошел ко мне.

— Тысяча извинений, юная госпожа, за то, что осмелился обратиться к вам, — начал он, усаживаясь за столик. — Знаю, вести себя так — крайне невежливо с моей стороны, особенно учитывая, что мы незнакомы и вы не имеете даже отдаленного представления, кто я такой. Меня зовут У Ба. Я много слышал о вас, хотя это никоим образом не извиняет моей бесцеремонности. Полагаю, вы шокированы. Еще бы! Приехали в чужую страну, оказались в провинциальном городишке, зашли в чайный домик и вдруг стали объектом внимания странного человека. Мне в высшей степени понятно ваше состояние, но все же хочется… нет, я просто испытываю необходимость задать один вопрос. Я так долго дожидался этой возможности, что теперь, когда вы здесь, не мог сидеть и молча наблюдать за вами.

Если быть точным, я ждал вас целых четыре года. Сколько дней выхаживал по пыльной главной улице и вглядывался в лица немногочисленных туристов, забредших в наше захолустье. В те редкие дни, когда прилетал самолет из столицы, я, если не был занят, отправлялся в наш маленький аэропорт в надежде на ваше прибытие.

— Долго же вам пришлось дожидаться, — хмыкнула я.

— Только не подумайте, будто я вас упрекаю. Прошу понять меня правильно. Мне много лет, и я не знаю, сколько еще проживу. В нашей стране люди стареют быстро и умирают молодыми. Вот и конец моей жизни неумолимо приближается, однако я должен был увидеть вас и рассказать одну весьма значимую историю.

Улыбаетесь. Думаете, я выжил из ума? Или считаете меня эксцентричным стариком? У вас есть на это все основания. Только не уходите, прошу! Понимаю: мои слова кажутся в высшей степени странными. Согласен, мой внешний вид не вызывает доверия. Я даже не могу по-настоящему вам улыбнуться. Для этого нужны белые, сверкающие зубы, а не жалкие почерневшие огрызки, которые даже жевать не способны. Это лишь руины прежней улыбки. Окружающим не нравится мое несвежее дыхание. Моя кожа обвисла — болтается на руках, словно белье на веревках. Ноги грязные, все в мозолях от дешевых сандалий. Мою, с позволения сказать, белую рубашку давным-давно пора выбросить на помойку. Поверьте, я весьма щепетилен в подобных вопросах, однако вы видите, в каком положении пребывает наша страна. Поистине в удручающем! Меня никоим образом не устраивает нынешний упадок, но, увы, избавить родину от сей горькой участи я не способен. Я долго учился принимать как данность то, что не в силах изменить. Да не собьет вас с толку мое жалкое обличье! Не путайте стоицизм с утратой интереса к жизни или тем паче с капитуляцией перед ее ударами. Нет, моя дорогая, столь предосудительному малодушию нет места в моем сердце.

Его произношение оставляло желать лучшего, но говорил он на достаточно правильном английском. Вот только слова и обороты… Такие фразы я слышала лишь в старых английских фильмах.

— Но я отвлекся, по глазам вижу, что испытываю ваше терпение. Сделайте одолжение, не отворачивайтесь. Я правильно угадал, вас никто не ждет? Вы приехали одна. Посидите со мной еще немного, Джулия, не пожалейте нескольких минут для старика.

Вы изумлены? О, как округлились ваши прекрасные карие глаза. Впервые за все это время вы смотрите на меня. Спрашиваете себя: «Откуда, черт побери, он знает мое имя, если прежде мы никогда не встречались и здесь я впервые?» Вы теряетесь в догадках: может, я случайно увидел наклейку на вашей куртке или рюкзачке? Уверяю, мне это ни к чему. Я знаю не только имя, но и день и час вашего рождения. Мне известно очень многое о малышке Джул, которая больше всего обожала вечерами слушать отца. Я хоть сейчас могу рассказать вашу самую любимую историю — «Сказку о принце, принцессе и крокодиле». Вы часто слушали ее перед сном.

Я замерла, а он продолжил:

— Итак, вас зовут Джулия Вин. Вы родились двадцать восьмого августа тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года в Нью-Йорке. Ваша мать американка, а отец — бирманец. Ваша фамилия стала частью моей истории и моей жизни в тот самый момент, когда я пятьдесят пять лет назад покинул материнскую утробу. А в последние четыре года не было и дня, чтобы я не думал о вас. Потерпите немного: я все объясню. Но вначале позвольте спросить, верите ли вы в любовь?

В устах этого старика вопрос звучал до такой степени нелепо, что я невольно рассмеялась.

— Смеетесь. Какая же вы красивая. Однако я вполне серьезен. Джулия, вы верите в любовь?

Я молчала.

— Конечно же, я спрашиваю не о всплесках страсти, которые побуждают нас говорить и делать то, о чем впоследствии придется жалеть. Речь не о глупых заблуждениях, будто нам не прожить без какого-то человека. Мы дрожим от страха, едва подумав, что можем потерять предмет нашей страсти. На самом деле такие чувства скорее обедняют, нежели обогащают, ибо мы жаждем безраздельного обладания тем, что нам не принадлежит, и цепляемся за то, на что не имеем права. Я имею в виду не плотские желания и не любовь к себе — эту паразитку, рядящуюся в одежды бескорыстности.

Нет, Джулия, я говорю о любви, дарующей зрение слепым. О любви, что сильнее страха. Я говорю о любви, которая наполняет жизнь смыслом, противостоит природным законам угасания. Я говорю о любви, не знающей границ, о любви, заставляющей нас расцветать. Я говорю о торжестве человеческого духа над эгоизмом и смертью.

Его монолог начал меня утомлять.

— Качаете головой? Не верите ни во что такое? Не знаете, о чем я говорю? Что ж, ничего удивительного. Я и сам думал по-иному, пока не встретил вашего отца. Не торопитесь забрасывать меня вопросами. Вы все уразумеете, когда услышите мою историю. Четыре года я хранил ее в своем сердце. И сейчас прошу лишь чуточку терпения. Уже поздно, и вы наверняка устали в долгой дороге. Мне же, старику, нужно беречь силы. Надеюсь, вы правильно поймете, если я вас покину. Завтра мы могли бы встретиться снова в это же время, за этим столиком. Кстати, здесь я познакомился с вашим отцом. Он сидел на стуле, где сидите вы, и рассказывал. Должен признаться, я был ошеломлен еще сильнее, чем вы, и недоверчиво качал головой. Никогда и ни от кого я не слышал таких историй. Могут ли у слов вырасти крылья? Способны ли фразы порхать, как бабочки? Разве им под силу пленять нас и уносить в другие миры? Мыслимо ли, чтобы человек содрогнулся от слов, аки земля — от природного катаклизма? Неужто в их власти открывать потаенные уголки наших душ? Не знаю, умеют ли все это делать сами слова, но вместе с голосом — еще как! А голос вашего отца, Джулия, в тот день был настолько необыкновенный… Такой голос бывает у человека лишь раз в жизни. Пожалуй, он не столько говорил, сколько пел — совсем тихо, но не нашлось в чайном домике посетителя, которого бы его речь не тронула до слез. Фразы сплетались в историю, а из нее рождалась жизнь, являя свою силу и магию. Услышанное в тот день сделало из меня такого же убежденного верующего, как и ваш отец. Он сказал: «Знаешь, У Ба, я — человек нерелигиозный, и любовь — единственная сила, в которую верю». Эти слова я запомнил на всю жизнь.

У Ба посмотрел на меня и встал. Сложил ладони перед грудью, поклонился и вышел из чайного домика быстрой и легкой походкой.

Я провожала его взглядом, пока он не скрылся в уличной толпе.

Хотелось крикнуть ему вслед, что я не верю в силу, способную даровать зрение слепым, не верю в чудеса и магию. Жизнь слишком коротка, чтобы растрачивать ее на тщетные надежды. Уж лучше наслаждаться тем, что есть, чем залезать в дебри самообмана. Верю ли я в любовь? Ну и вопрос! Любовь — не религия. В восемнадцать лет я мечтала о принце, который избавит меня от всех проблем. А когда появился тот, кого я приняла за венценосного суженого, жизнь преподнесла мне жестокий урок. Я на собственной шкуре убедилась, что королевские сыны обитают только в сказках и что любовь делает человека слепым. Хотелось крикнуть этому старику, что мне неведома более могущественная сила, чем страх. И в торжество над смертью тоже не верю. Нет и нет!

Но я промолчала, ссутулившись на низком табурете. В ушах звучал голос У Ба. Спокойный, мелодичный и по мягкости своей очень напоминающий отцовский. Он, словно эхо, снова и снова повторял слова:

«Посидите со мной еще немного, Джулия, Джулия, Джулия…»

«Вы верите в любовь, в любовь…»

«Ваш отец, отец…»


Я была измотана. Болела голова. Казалось, я наконец-то проснулась, вырвалась из цепких лап кошмара. Вокруг жужжали мухи, садились на волосы, лоб и руки. У меня не хватало сил их отогнать. Передо мной на тарелке лежали три засохших пирожных. Стол был усеян липкими крошками тростникового сахара. Хотела отхлебнуть остывшего чая, но, как ни сжимала стакан, он все равно выскользнул из трясущихся рук. Я наблюдала за его падением — медленным, но не настолько, чтобы поймать беглеца. Посетители удивленно обернулись на звон стекла. Можно подумать, я опрокинула сервант, полный посуды! И зачем я столько времени слушала этого старика? Ведь в любой момент могла его прервать. Нужно было вежливо, но твердо попросить: «Оставьте меня в покое». Или просто встать и уйти. И я уже собиралась это сделать, когда он вдруг сказал: «Джулия, Джулия Вин». Никогда бы не подумала, что собственное имя так меня взбудоражит. Бешено колотилось сердце. Откуда он знает отца? Когда в последний раз его видел? Может, этому У Ба известно, жив ли папа и где скрывается?


2

Официант отказался брать деньги.

— Вы — друг У Ба. Его друзья — наши гости, — сказал он и поклонился.

Но я все же вытащила из кармана джинсов купюру — засаленную и рваную. Брезгливо поморщившись, запихнула ее под тарелку с пирожными. Официант убрал посуду, но на чаевые не взглянул. А когда я жестом на них указала, лишь улыбнулся.

Может, я слишком мало предложила? Или ему не понравилась заляпанная бумажка? Я выложила на стол более чистую и крупную купюру. Официант поклонился, снова улыбнулся и отошел, не дотронувшись до денег.


На улице было жарче, чем в чайном домике. Жара парализовывала. Я стояла перед кафе, не в силах сделать ни шагу. Солнце жгло кожу, перед воспаленными глазами плясали разноцветные круги. Я надела бейсбольную кепку, стараясь прикрыть лицо козырьком.

Людная улица поразила меня странной тишиной. Чего-то не хватало, и я не сразу поняла, чего именно. Автомобилей. Люди либо шли пешком, либо ехали на велосипедах. На перекрестке я увидела три конные повозки и еще одну, запряженную волами. Изредка все же встречались автомобили — старые, помятые и заржавленные японские пикапы, забитые плетеными корзинами и мешками. Тут же, в кузове, сидели молодые люди и держались за свои пожитки так, будто в них заключалась вся их жизнь.

По обе стороны улицы тянулись приземистые, одноэтажные деревянные лачуги с ржавыми металлическими крышами. Подобные строения я видела в телепередачах о жизни африканских или южноамериканских трущоб. В здешних «бараках» помещались бизнес-конторы и универсамы площадью в сто квадратных футов, где торговали всем: от риса, арахиса и муки до шампуня, кока-колы и пива. Товары лежали совершенно хаотично. Если и существовал какой-то порядок, я его не заметила.

Едва ли не каждое второе строение оказывалось чайным домиком, посетители которого сидели на низеньких деревянных табуретках. Их головы были повязаны зелеными полотенцами. Похоже, для местных жителей такие уборы были столь же привычными, как для меня кепка с эмблемой «Нью-Йорк янкиз». Брюки мужчинам заменяли куски ткани, обернутые вокруг пояса на манер юбок. Почти все курили длинные темно-зеленые сигариллы.

Мне встретились две женщины. Их щеки, лбы и носы покрывали желтые узоры, похожие на боевую раскраску индейцев. Женщины тоже курили вонючие зеленые сигариллы.

Я была на целую голову выше местных жителей, даже мужчин. Зато все они отличались худощавостью, но не сухопаростью и двигались с легкостью и изяществом. Вспомнилась отцовская походка — такая же легкая и изящная. Я восхищалась ею и безуспешно пыталась ей подражать. По нью-йоркским меркам я считалась вполне худенькой. Но здесь, при росте в пять футов девять дюймов и ста тридцати фунтах веса, ощущала себя долговязой, неуклюжей толстухой.

Однако неприятнее всего были пристальные взгляды. Никто из местных и не думал отводить глаза. Наоборот, они разглядывали меня и улыбались. Что вызывало такую реакцию, я не понимала.

Каким пугающим бывает смех!

Некоторые кивали мне. Они что, меня знают? Или, подобно У Ба, ждали моего приезда? Я старалась не смотреть на них, поскольку понятия не имела, как надлежит отвечать на такие приветствия. А потому просто смотрела вдаль, сосредоточившись на воображаемой точке, и пыталась как можно быстрее добраться до гостиницы.

Я вдруг затосковала по Нью-Йорку с его шумом, грохотом и нескончаемым потоком машин, по серьезным, непроницаемым лицам пешеходов, безразличных ко всему вокруг. Я даже скучала по переполненным мусорным бакам и зловонию, которое они источают душными и влажными летними вечерами. Безумно хотелось встретить что-то знакомое, за что можно ухватиться и почувствовать себя в безопасности. Хотелось вернуться в привычный мир, в котором я ориентировалась и знала, как себя вести.

Пройдя сотню ярдов, я оказалась на развилке и вдруг поняла, что не помню, в какой стороне мой отель. Я вертела головой в надежде найти ориентир — дорожный указатель или знакомую деталь ландшафта: куст, дерево, дом, которые я запомнила, выходя из гостиницы на прогулку. Однако мой взгляд натыкался лишь на высоченные бугенвиллеи (они полностью заслоняли лачуги, возле которых росли), выжженные солнцем поля и дорожные рытвины, способные вместить в себя несколько баскетбольных мячей. Словом, куда бы я ни повернулась, везде был чужой, пугающий мир.

Как могло случиться, что я, Джулия Вин, уроженка Нью-Йорка, знающая едва ли не все улицы и улочки Манхэттена, потерялась в жалком городишке, который всего-то три квартала в длину и два в ширину? Куда девались мои память, находчивость и боевой дух, никогда не оставлявшие меня в прогулках по Сан-Франциско, Парижу и Лондону? Как я позволила себе заблудиться? Я вдруг почувствовала себя одинокой и обескураженной.

— Мисс Вин! Мисс Вин! — окликнул меня чей-то голос.

Я не решилась обернуться, лишь глянула через плечо. Позади стоял незнакомый молодой человек. Он мог быть кем угодно: посыльным гостиницы, официантом чайного домика, носильщиком рангунского аэропорта или столичным таксистом. Лица всех были совершенно одинаковыми: черные волосы, темно-карие глаза, смуглая кожа и непонятная, пугающая улыбка.

— Вы что-то ищете, мисс Вин? Вам помочь?

— Нет, спасибо.

Не доверяю незнакомцам и не желаю зависеть от этого человека. Но оставаться одной в чужом городе тоже не хочется…

— Простите… я… заблудилась. Гостиница… она в какой стороне? — спросила я, мечтая поскорее оказаться в номере, в который вселилась утром.

— Сверните вправо и идите вверх. Минут через пять увидите гостиницу.

— Благодарю вас.

— Надеюсь, вам у нас понравится. Добро пожаловать в Кало, — сказал он и пошел дальше.


В отеле я молча прошла мимо улыбающегося портье, поднялась по массивной деревянной лестнице на второй этаж, толкнула дверь своего номера и плюхнулась на кровать. Давно я так не выматывалась.

Перелет из Нью-Йорка в Рангун занял более трех суток. Потом еще ночь и полдня я тряслась в древнем автобусе, битком набитом людьми, от которых воняло, как от сточной канавы. Вся их одежда состояла из замызганных юбок, ветхих футболок и стоптанных синтетических сандалий. С собой они волокли цыплят и визжащих поросят. Двадцать часов пути по дорогам, которые и дорогами-то назвать нельзя. На что они похожи? По-моему, на русла пересохших рек. Целью моего путешествия был заштатный городишко в отдаленной горной провинции. Зачем я ехала в это бирманское захолустье? Что я тут потеряла? Ничего, но надеялась кое-что найти. Смешно. Я отправилась на поиски, не имея ни малейшего представления о том, чего же я ищу.


Должно быть, я уснула. Солнце успело скрыться, и гостиничный номер тонул в полумраке. На второй кровати лежал чемодан, который я так и не удосужилась открыть. Я озиралась по сторонам, напоминая себе, где нахожусь. Надо мной крутились деревянные лопасти старого потолочного вентилятора. Номер был просторным, однако спартанская меблировка делала его похожим на монашескую келью. Возле двери стоял платяной шкаф, у окна — стол со стулом, а между кроватями — ночной столик. На белых стенах ни зеркала, ни картин. Под ногами поскрипывали старые гладкие половицы. Единственным предметом роскоши был маленький корейский холодильник, да и тот не работал. В открытые окна неторопливо вливался прохладный вечерний воздух, шелестя желтыми портьерами и навевая сон.

Неожиданная встреча со стариком казалась еще абсурднее и загадочнее, чем несколько часов назад. Возможно, из-за сумерек. Память об этой встрече успела размыться и потерять последовательность. Откуда-то выплывали призрачные образы, которые я не могла объяснить, бессмысленные картины. Я попыталась вспомнить лицо У Ба, но в памяти остались лишь густые, седые, коротко стриженные волосы. И странная, совершенно непонятная мне улыбка. Была ли это насмешка? Издевка? Или, наоборот, сочувствие?

Чего он хотел от меня?

Денег! Чего же еще? Он не просил напрямую, однако все его замечания о зубах и рубашке недвусмысленно намекали. Как же я раньше не догадалась? Мое имя он легко мог узнать в гостинице. Возможно, даже сговорился с портье. Старый мошенник хотел разжечь мое любопытство, произвести впечатление, а затем предложить свои услуги предсказателя, астролога или хироманта. Но я не попалась на его удочку. Знал бы он, что напрасно расточал красноречие!

И вообще, какие слова из речи У Ба позволяли предположить, что он действительно знаком с отцом? Тот якобы ему сказал: «Знаешь, У Ба, я — человек нерелигиозный, и любовь — единственная сила, в которую верю». Мой папа никогда бы не додумался до такой фразы и уж тем более не стал бы произносить ее вслух, да еще в разговоре с незнакомцем. А может, я сама себя дурачу? Вообразила, будто понимаю мысли и чувства отца! Насколько хорошо я была с ним знакома?

Мог ли папа, которого, как мне казалось, я знаю, внезапно исчезнуть, не оставив даже коротенькой записки? Мог ли бросить жену, сына и дочь, ничего не объяснив и не дав о себе знать?

В полиции нам сообщили, что в Бангкоке его след оборвался. Возможно, в Таиланде отца ограбили и убили.

А может, он стал жертвой несчастного случая на берегу Сиамского залива? Вдруг ему захотелось сменить обстановку и отдохнуть пару недель в тишине? Прилетел в Таиланд, приехал на побережье, пошел купаться и утонул. Эту версию наша семья приводила, отвечая на многочисленные расспросы, и она считалась как бы официальной.

Полицейский отдел, занимающийся расследованием смертей при невыясненных обстоятельствах, подозревал, что отец вел двойную жизнь. Копы с недоверием отнеслись к утверждениям матери, будто ей ничего не известно о первых двадцати годах жизни ее мужа. Само это утверждение показалось им абсурдным. На первых порах полицейские даже заподозрили мать в причастности к исчезновению мужа, посчитав ее либо сообщницей, либо организатором. Только потом, когда выяснилось, что жизнь папы не была застрахована и что заказное убийство не принесло бы его жене баснословных денег, с матери сняли все подозрения. Следствие пошло по другому руслу. Вдруг потому и окутаны тайной первые двадцать лет жизни отца, что в ней имелась некая скрытая сторона, о которой близкие даже не догадывались? Вдруг он был тайным гомосексуалистом? Или педофилом, решившим удовлетворить порочную страсть в притонах Бангкока?

Хотела ли я узнать всю правду? Хотела ли, чтобы неожиданное открытие очернило его образ — образ верного мужа, успешного юриста, прекрасного и сильного отца, всегда готового помочь своим детям? Не сотвори себе кумира. Не создавай идеалов. Но разве в жизни можно без них обойтись? Если не всю правду, то какую ее часть я способна принять, не разрушив своего мира?

Так что же погнало меня на другой конец света? Я уже не скорбела по отцу. Стадия горя миновала. Четыре года — срок немалый. Поначалу я сильно убивалась, но быстро убедилась в правильности расхожего выражения: «Жизнь продолжается». Даже без горячо любимого отца. Мои друзья утверждали, что я довольно быстро справилась со «всей этой историей».

И не забота о его благополучии вынудила меня отправиться на поиски. Честно говоря, я сомневалась, что папа до сих пор жив. Но если и так, он вряд ли нуждался в моей помощи. Да и чем я могла ему помочь?

Меня мучила неопределенность. Хотелось узнать, почему отец столь внезапно пропал и может ли его исчезновение пролить свет на темные стороны его жизни. Действительно ли я хорошо понимала его, или мне это только казалось? Были наши близкие отношения настоящими или иллюзорными? Подозрения терзали сильнее, чем страх узнать правду. Они омрачали память детства и вообще все воспоминания об отце. Я начинала сомневаться в них, и это было ужасно. Воспоминания — это все, что у меня осталось. Так кем же был человек, давший мне жизнь? С кем я прожила под одной крышей более двадцати лет? Кем в действительности был мой отец?


3

Моему последнему воспоминанию об отце уже четыре года.

Помню утро после выпускной церемонии в колледже. Я осталась ночевать в родительской квартире, в доме на Шестьдесят четвертой улице манхэттенского Ист-Сайда. Мне постелили в моей бывшей комнате, превращенной в гостевую. Окончание колледжа праздновали в узком семейном кругу. Я могла бы и не оставаться ночевать — до своей квартиры на Второй авеню менее десяти минут ходьбы. Но был почти час ночи. В голове шумело от шампанского и красного вина, и я решила не испытывать судьбу. Брат на тот момент уже давно жил в Сан-Франциско и специально прилетел на мой праздник. Мы провели удивительно прекрасный вечер. Отец безостановочно смеялся и шутил, что случалось с ним крайне редко. Он терпеть не мог вечеринок и практически не пил. Меня охватила ностальгическая грусть по семье, по детству с его звуками и запахами. Как здорово снова проснуться под звон посуды, которую отец вынимал из посудомоечной машины, чтобы накрыть стол к завтраку! Снова вдохнуть аромат свежесваренного кофе и теплых булочек с корицей — любимого детского лакомства. Как приятно снова услышать отцовские шаги, когда он, еще полусонный, идет за газетой. Мягко открывалась массивная старая дверь, папа забирал из ящика пухлый выпуск «Нью-Йорк таймс», уносил на кухню и звучно бросал на кухонный стол. Вместе с окончанием колледжа безвозвратно закончилась замечательная студенческая пора. Мне захотелось продлить ее хотя бы на одну ночь и утро. Начать новый день с привычных ритуалов детства, еще раз окунувшись в безмятежность той поры.

Я словно что-то предчувствовала.

В то утро отец обошелся без кофе и булочек с корицей. Он разбудил меня рано. Сквозь тонкие деревянные жалюзи пробивался серый утренний свет. Должно быть, солнце еще не взошло. Папа стоял у моей кровати, одетый в старомодный серый плащ и коричневую итальянскую шляпу «борсалино». Этот его наряд я помнила с детства, со времен, когда по утрам провожала отца на работу. Я вставала у окна и махала ему рукой. Иногда даже плакала, не желая отпускать. Спустя несколько лет за папой начал приезжать большой черный лимузин с шофером, от порога до машины нужно было пройти каких-нибудь три шага, но отец все равно облачался в привычный наряд. Он никогда не менял стиль, регулярно покупая себе новые плащи и новые «борсалино». Шляп у него было полдюжины: две черные, две коричневые и две темно-синие. Когда плащи такого фасона перестали продавать даже в самых консервативных нью-йоркских магазинах, папа шил их на заказ.

«Борсалино» были его талисманом. Первую итальянскую шляпу отец купил, собираясь на первое собеседование по поводу работы. Его приняли. В те далекие времена шляпа говорила об умении одеваться со вкусом. Но мода не стояла на месте; постепенно «борсалино» перекочевали в разряд старомодных, а затем и эксцентричных головных уборов. Дошло до того, что отца стали воспринимать как сошедшего с экрана героя фильма пятидесятых годов. Мне, тринадцатилетнему подростку, нередко приходилось краснеть из-за отцовского консерватизма, огрызаясь на шуточки сверстников. Ну почему, почему он застрял в моде своей юности? Не менее нелепой выглядела и его привычка кланяться, здороваясь с матерями моих подруг. Иногда папа заезжал в школу. Видя его, ребята откровенно смеялись. Я жалела отца и не могла даже представить, что подростковые насмешки задевают его гораздо меньше, чем меня. Он не носил ни джинсов, ни слаксов, ни толстовок и не одобрял манеру американцев одеваться небрежно. По мнению отца, такая одежда потворствовала низшим человеческим инстинктам, среди которых было и настойчивое стремление к телесному комфорту.

Разбудив меня, папа шепотом сообщил, что летит в Бостон на деловую встречу. Возможно, ему придется там задержаться на пару дней, а то и больше. Одно это уже должно было насторожить. Что значит «возможно»? Деловой календарь отца по точности мог соперничать с его наручными часами. Он постоянно летал в Бостон и всегда возвращался в тот же день… Но я слишком хотела спать и не придала особого значения отцовским словам. Он поцеловал меня в лоб и сказал:

— Малышка, я люблю тебя. Всегда помни об этом. Слышишь?

Я сонно кивнула и пробормотала:

— Я тоже тебя люблю. Береги себя.

Потом повернулась на другой бок, уткнулась в подушку и сразу же заснула. Я не знала, что вижу отца в последний раз.


Впервые мы заподозрили неладное в одиннадцатом часу утра. До этого все складывалось просто замечательно. Я выспалась и вышла на кухню. Брат не захотел будить меня и улетел в Сан-Франциско, не простившись. Мама сидела в нише кухонного эркера с чашкой кофе в руках, листала «Вог» и ждала, когда я проснусь, чтобы вместе позавтракать. С блюда на меня призывно поглядывали теплые булочки с корицей и рогалики, ломтики копченой лососины, творожный сыр и клубничный джем. Я сидела на своем прежнем месте, забравшись на стул с ногами и подтянув колени к подбородку, ждала, пока сварится кофе, потягивала апельсиновый сок и рассказывала матери о планах на лето. И тут раздался телефонный звонок. Сьюзен, секретарша отца, интересовалась, не заболел ли мистер Вин. В десять часов у него должна была начаться важная встреча. Секретарша, привыкшая к пунктуальности шефа, поразилась его отсутствию. Она изумилась еще сильнее, узнав, что мистер Вин улетел в Бостон. По ее словам, он в ближайшее время туда не собирался.

Внезапное изменение отцовских планов удивило маму, но не столь сильно, как Сьюзен. Возможно, потому, что ей не нужно было отбиваться от рассерженного голливудского магната и его адвокатов. Поговорив еще пару минут, обе женщины выразили уверенность, что вскоре все должно проясниться. Возможно, отцу не удалось вовремя позвонить Сьюзен, а сейчас он находится на важном совещании. В ближайший час или два он обязательно выйдет на связь и объяснит причину столь спешной поездки в Бостон.

Сегодня наше поведение кажется мне странным, но тогда звонок Сьюзен нас ни капельки не насторожил. Мы продолжали завтракать. Об отце не было сказано ни слова. После завтрака мы отправились в косметический салон, затем пошли через Центральный парк в роскошный универмаг «Бергдорф Гудмэн». Лето только начиналось, и дни еще не успели наполниться влажной духотой. Я очень люблю Нью-Йорк в эту пору. В парке пахло свежескошенной травой. На Овечьем лужке сидели и лежали люди, наслаждаясь нежарким солнцем. Двое подростков, скинув рубашки, бросали друг другу пластиковый диск «летающей тарелки». Перед нами, держась за руки, неспешно катились на роликовых коньках двое мужчин лет тридцати. Мне захотелось остановиться, закрыть глаза и обнять окружающий мир. В такие дни я всегда ощущала, что жизнь полна самых разнообразных возможностей и они ждут, когда я ими воспользуюсь.

Но мама упорно тащила меня в универмаг. Там она купила мне желтое летнее платье с цветочным орнаментом, а затем пригласила перекусить в ресторане отеля «Плаза». Не могу сказать, что мне нравился этот отель. Кому сейчас нужны претенциозные интерьеры в духе французского ренессанса? К чему это нагромождение украшений, от которого так и веет подражательством и дешевкой? Однако я давно убедилась: пытаться зазвать маму в другой ресторан — дело, обреченное на провал. Она обожала гостиничный вестибюль с позолотой на стенах и высоких потолках. Ей нравились перенасыщенные изысканностью колонны. И конечно же, она любила подчеркнутое внимание персонала, включая французское приветствие метрдотеля: «Bonjour, Madame Win». Мы расположились между двумя пальмами, вблизи небольшого шведского стола, предлагавшего пирожные, сласти и мороженое. Вокруг столиков фланировали двое скрипачей, игравших венские вальсы.

Мама заказала русские блины с икрой и два бокала шампанского.

— Мы опять что-то празднуем? — спросила я.

— Твое окончание колледжа, дорогая.

Блины оказались пересоленными, а шампанское — чересчур теплым. Мама подозвала официанта.

— Да брось ты, мам, — запротестовала я. — Все вполне приемлемо.

— Сомневаюсь, — возразила она, давая понять, что я ничего не смыслю в подобных вещах. — Это и близко не стояло с «приемлемым».

Она отчитала официанта. Тот, рассыпаясь в извинениях, забрал тарелки и бокалы. Мама говорила спокойно, но каждое ее слово било наотмашь. В детстве эта манера общения меня пугала. Сейчас было просто неприятно выслушивать ее нотации официанту.

— Когда я заказываю блины с икрой, я рассчитываю, что они будут отменного качества, а не «вполне приемлемо». А тепленькое шампанское — это просто издевательство. — Она посмотрела на меня. — А ты бы, наверное, все молча съела и выпила. Да?

Я кивнула.

— Вот и твой отец такой же. Просто поразительно, как много ты унаследовала от него.

— В каком смысле? — спросила я, поскольку мамины слова отнюдь не звучали комплиментом.

— А в таком! Это твое смирение, пассивность, страх пойти на конфликт! Если меня скверно обслужили, почему я должна молчать?

— Препираться из-за пересоленных блинов? Какая скука.

— Это что, трусость или высокомерие? — продолжала распаляться мама, будто не слыша моих слов.

— При чем тут высокомерие?

— Вы оба не желаете снизойти до того, чтобы поставить официанта на место.

Я не понимала истинной причины разгоравшегося гнева. Вряд ли пересоленные блины и теплое шампанское могли так сильно ее разозлить.

— Как же! Ваши головы заняты рассуждениями о высоких материях. Это и есть высокомерие.

— Просто мне не хочется заострять внимание на пустяках.

Я чуяла опасность затяжной дискуссии и потому отговорилась полуправдой. С одной стороны, я действительно терпеть не могу все эти конфликты в ресторанах, отелях или магазинах. Но с другой стороны, я не могу похвастаться унаследованным от отца спокойствием. Если я молчу и выгляжу хладнокровной, то внутри у меня все клокочет. Я ощущаю себя слабачкой, и это меня злит. Отцовская невозмутимость всегда была настоящей, а не наигранной. Его и в самом деле мало что задевало. Если кто-то грубил или скверно его обслуживал, он никогда не принимал это на свой счет. Если кто-то нагло вклинивался в очередь, отец лишь улыбался. Он никогда не считал сдачу, зато мама пересчитывала каждый цент. Я завидовала папиному самообладанию, мама его просто не понимала. Она была в равной степени требовательной к себе и окружающим. Отец же предъявлял строгие требования только к себе.

— Хорошенькие пустяки! — воскликнула мама. — Тебе что, наплевать, как тебя обслуживают за твои же деньги? Это немыслимо.

— Мама, можно мы закроем тему? — попросила я и задала более важный для меня вопрос: — Скажи, а ты не беспокоишься за папу?

Она улыбнулась и покачала головой:

— Нет. А с чего мне беспокоиться?

Оглядываясь назад, я пытаюсь понять, было ли тогдашнее материнское хладнокровие искренним или напускным. Мы обе и словом не обмолвились о сорванной встрече с голливудским магнатом. Мама даже не позвонила в офис и не спросила, есть ли новости от отца. Откуда такая уверенность, что с ним не случилось ничего страшного? Неужели ей было все равно? Или она уже давно подозревала, что подобное рано или поздно произойдет? Она вела себя спокойно и местами беспечно. Казалось, даже испытывала что-то вроде облегчения и радости, поскольку неминуемая катастрофа, которую давно предчувствовала и уже устала ждать, наконец-то разразилась.


Прошло несколько недель. У нас на кухне в который раз сидел Франческо Лауриа, глава специальной группы по розыску моего отца. Шеф нью-йоркской полиции лично представил его матери, охарактеризовав как одного из лучших следователей. С того момента Лауриа стал регулярно к нам наведываться. Стройный, мускулистый и очень тщеславный. Он выглядел лет на тридцать пять, носил элегантные костюмы с итальянскими галстуками, а его черные волосы всегда были идеально подстрижены, словно следователь каждое утро начинал с парикмахерской. Но более всего меня впечатляла его речь. Лауриа отличался красноречием, умел заворожить словами, однако выбирал их с тщательностью первоклассного адвоката. В первые дни после исчезновения отца, когда мы с мамой и братом жаждали новостей, Лауриа звонил нам круглосуточно. Он утешал нас, вдохновенно болтая о высоком проценте раскрываемости преступлений, связанных с похищениями людей, и о том, что нередки случаи, когда через две-три недели исчезнувшие вдруг объявлялись, целые и невредимые. Чувствовалось, розыски моего отца стали для Лауриа возможностью прославиться и подняться по карьерной лестнице сразу на несколько ступенек, и поначалу он не жалел времени и сил. «Нью-Йорк таймс» несколько раз цитировала его слова, на страницах хроники происшествий появлялись статьи под броскими заголовками вроде «Бесследное исчезновение известного нью-йоркского юриста». В первые дни газеты пестрели предположениями. Что это? Убийство? Месть недовольного клиента? Дерзкое похищение? А может, адвокат Вин рассердил кого-то из столпов Голливуда?

Однако все сведения, которые полиции удалось получить за две недели, сделали исчезновение моего отца еще более таинственным. Выяснилось: в то утро папа действительно поехал в аэропорт имени Кеннеди, но вместо Бостона вылетел в Лос-Анджелес. Билет купил прямо в аэропорту. Досмотр багажа не проходил за неимением оного. Из Лос-Анджелеса отправился в Гонконг рейсом 888 авиакомпании «Юнайтед эйрлайнз», взяв билет первого класса. Стюардесса вспомнила его. Мой отец отличился тем, что в полете отказывался от спиртного, а вместо газет читал сборник стихов Пабло Неруды. На вопрос, не заметила ли она странностей в его поведении, женщина ответила, что, наоборот, ее поразило спокойствие и исключительная вежливость. Ел он мало, почти не спал, не смотрел фильмы, предпочитая им стихи Неруды.

Прилетев в Гонконг, отец остановился на ночь в отеле «Пенинсьюла», в номере двести восемнадцать, из которого не выходил до самого отъезда. На ужин заказал курицу с карри и минеральную воду. На следующий день сел в самолет гонконгской компании «Катай Пасифик» и рейсом 615 вылетел в Бангкок. Там он поселился в отеле «Мандарин Ориентэл». Отец не таился и не пытался замести следы. Он всегда, будучи в командировках, останавливался в этих отелях. Повсюду расплачивался кредитной карточкой. Служащие отеля были последними, кто видел моего отца. Дальше его след резко обрывался, во всяком случае для полиции.

Спустя месяц после папиного исчезновения нашелся его паспорт. Документ подобрал вблизи бангкокского аэропорта местный строитель.

Ряд фактов говорил о том, что отец не выезжал за пределы Таиланда. Полиция проверила списки пассажиров, вылетавших из Бангкока, и ни в одном из них не обнаружила его фамилии. Лауриа выдвинул версию, что в Таиланде мой отец мог обзавестись фальшивым паспортом и покинуть страну под чужим именем. Несколько стюардесс компании «Тай Эйр» утверждали, что видели похожего человека. Одна уверяла, что он летел в Лондон, другая якобы заметила его на парижском рейсе, а третья — на пномпеньском. Ни одно из этих заявлений не подтвердилось.

А отношения между Лауриа и моей матерью зримо ухудшались. В первые недели следователь не скупился на слова сочувствия родным жертвы и в особенности — его жене. «Горе запечатлелось на ее лице», — уверял он газетчиков. Поначалу его голос в телефонной трубке был полон дружеской заботы и участия, словно и не полицейский звонит, а семейный доктор. Но постепенно в этом голосе появились нотки недоверия. Он забрасывал нас вопросами о прошлом отца и удивлялся нашей неспособности на них ответить. По его мнению, мы тормозили следствие. Разве может жена не знать, где родился муж? А дату и даже год его рождения? Имя родителей мужа? Братьев и сестер? Друзей детства? Мама лишь качала головой.

Согласно архивам Службы иммиграции и натурализации мой отец приехал в Соединенные Штаты в 1942 году из Бирмы[2] по студенческой визе. В 1959 году он получил американское гражданство. Местом своего рождения указал Рангун — столицу тогдашней британской колонии. Запросы по линии ФБР и американского посольства в Рангуне ничего не дали. Вин — слишком распространенная бирманская фамилия, чтобы рассчитывать на успех поисков.

Чувствовалось, что сегодня Лауриа вовсе не настроен пить кофе. Сделав пару глотков, он отодвинул чашку.

— Как ни печально, миссис Вин, но мы зашли в тупик, — сказал следователь, и в его тоне я уловила упрек, адресованный нам с мамой. — Я бы хотел задать вам несколько вопросов. Любая мелочь, какой бы тривиальной она ни казалась, может вывести следствие из упомянутого тупика. — Лауриа достал блокнот и ручку. — Скажите, в последние недели перед исчезновением вашего мужа вы не заметили каких-либо странностей в его поведении? Например, привычек, которых раньше не было. Может, в разговорах проскальзывали незнакомые имена?

— Вы меня уже спрашивали, — с нескрываемым раздражением ответила мама.

— Да. Но возможно, за это время вам удалось что-то припомнить. Так бывает. Повторяю, любая мелочь может оказаться очень важной для нас.

— Я говорила: муж стал чаще медитировать. Обычно он уделял медитации сорок пять минут по утрам. Но с какого-то времени стал медитировать и вечером, после ужина.

— Вы не замечали в его поведении повышенной напряженности или нервозности?

— Скорее наоборот.

— Он что же, стал более беззаботным? — изумился Лауриа.

— Мой отец не был беззаботным, — вмешалась я. — Он был спокойным, нередко совсем тихим. В последние дни перед исчезновением мне казалось, что отец чаще уходил в себя.

— В последние недели он беспрестанно слушал музыку, — добавила мама. — Особенно перед сном. По нескольку часов кряду. Я уже говорила вам, он очень мало спал. Ему хватало четырех-пяти часов.

— А какую именно музыку он слушал?

— Преимущественно свою любимую: Баха, Моцарта, Бетховена, оперы Пуччини. В особенности — «Богему».

Лауриа что-то черканул у себя в блокноте:

— Знаете, что меня особенно поразило? Сверхъестественная приверженность к порядку. Я это подметил не только в его офисе, но и здесь, когда осматривал кабинет и спальню. На столах чисто, вся корреспонденция рассортирована. Даже тумбочка возле кровати совершенно пуста. Никаких журналов или недочитанных книг.

Мама кивнула:

— Он всегда был таким.

— Каким?

— Аккуратным до педантизма, в высшей степени организованным, привыкшим все планировать заранее. Но чем это вам поможет?

Лауриа выдержал долгую паузу, затем сказал:

— Мы предполагаем, что причину загадочного исчезновения мистера Вина нужно искать в первых двадцати годах его жизни. Но нам нужна ваша поддержка, иначе мы и дальше будем ходить по кругу.

— Я рассказала вам все, что знаю, — перебила мама. — О том времени муж никогда не говорил ни со мной, ни с детьми, ни с кем-либо еще.

— Получается, что вы вышли замуж за человека, о котором ровным счетом ничего не знали?

Тон Лауриа изменился, став холодным и циничным.

— Я знала то, что мне нужно знать! — резко ответила мама. Чувствовалось, она хотела поскорее прекратить этот разговор. — Я любила мужа, и это было для меня главным.

Лауриа встал, убрал блокнот и ручку. Слова моей матери остались для него тайной за семью печатями. Он из тех людей, которым нужна предельная ясность во всем, будь то карьера или брак. И в этом они с мамой очень похожи. Но «проницательный» следователь так и не понял, до чего тяжело ей жилось со столь молчаливым человеком, как мой отец.

Лауриа хотел что-то сказать, затем передумал и направился к двери.

— Если будут новости, я вам позвоню, — пробормотал он.

— Благодарю, — холодно ответила мама.

Когда Лауриа ушел, мать опустилась на его стул, сидела молча. С каждой минутой тишина становилась все более гнетущей. Что мешало нам поговорить откровенно? Мама лгала следователю? Может, она все знала и была сообщницей отца? Молчание давило мне на плечи, опустошало. Руки начало покалывать, будто кто-то воткнул в них множество иголок, которых с каждой секундой становилось все больше, они поднимались к груди и плечам. Вот-вот доберутся до головы, и я потеряю сознание. Я хотела заговорить сама, но не смогла выдавить из себя ни звука.

Мама уберегла меня от обморока. Она встала, подошла и обняла за плечи. Ее глаза были полны слез.

— Твой отец бросил меня задолго до своего исчезновения.


4

Бывают ли в нашей жизни катастрофические поворотные моменты, способные в один миг уничтожить привычный мир и изменить нас самих до неузнаваемости? Что происходит с нами, когда любимый человек вдруг объявляет об уходе к другой женщине? Когда мы хороним кого-то из родителей или лучшего друга? Когда врач сообщает о злокачественной опухоли у нас в мозгу?

Но может, эти моменты всего лишь драматическое завершение процессов, начавшихся гораздо раньше, и мы могли бы предвидеть исход, если бы не отмахивались от знаков судьбы, а умели их читать? И действительно ли эти моменты кардинальным образом меняют нашу жизнь, или они всего лишь «черные полосы», временные периоды горя и потрясений? А потом мы возвращаемся к прежним привычкам, симпатиям и антипатиям, заботам и тревогам, наряжая часть из них в новые одежды.

Наконец, если эти поворотные моменты реальны, распознаем ли мы их сразу или замечаем только по прошествии времени?

Прежде я никогда не забивала себе голову подобными вопросами, считая их умозрительной чепухой. И исчезновение отца не стало для меня катастрофическим поворотным моментом. Я любила папу, скучала по нему, но вряд ли моя жизнь в эти четыре года сложилась бы по-иному, будь отец по-прежнему с нами. Его присутствие никак не повлияло бы ни на одно из моих серьезных решений. Возможно, я обращалась бы к нему за советом, но не более того.

Так мне казалось еще неделю назад…

В тот вечер я вернулась домой в девятом часу вечера. Попала под сильный ливень, насквозь промочила ноги и вдобавок промерзла, а потому единственным моим желанием было поскорее оказаться у себя в квартире. Я уже подходила к лифту, когда меня окликнул консьерж.

— Что еще? — недовольно спросила я.

— Вам пакет, — ответил он. — Сейчас принесу. — И скрылся в кладовой, а я осталась ждать.

Дождь хлестал по огромным окнам вестибюля. По мокрому асфальту скользили красные и оранжевые огни машин. Мне безумно хотелось встать под горячий душ, а затем выпить чашку обжигающего чая. Вернулся консьерж и подал мне пластиковый мешок, внутри которого лежал пакет, завернутый в коричневую бумагу и видом своим напоминающий обувную коробку. Я даже не спросила: от кого? Поблагодарив консьержа, прыгнула в лифт и понеслась на тридцать пятый этаж.

Квартира у меня небольшая: спальня, ванная и гостиная с открытой кухней. Мебели немного, зато подобрана со вкусом. В гостиной стоит длинный деревянный стол с четырьмя металлическими стульями. У окна — кресло, на полу — музыкальный центр. Белые стены украшают две картины моего любимого художника Баския.[3] Но главное достоинство квартиры — вид из больших, от пола до потолка, окон. В ясные дни я наслаждаюсь панорамой Манхэттена. Это настоящее произведение искусства, живописное полотно, постоянно меняющее цвета и формы.

Вечерами я любила выходить на балкон. Стояла и мечтала, глядя на Манхэттен и воображая себя его создательницей. Простирала руки, словно готовилась взмыть в небо, и чувствовала себя частью Нью-Йорка. Это был мой город.

Войдя к себе, я привычно проверила сообщения на автоответчике. Все восемь звонков были деловыми. На столе валялась пачка счетов и рекламной мешанины. В гостиной пахло чистящими средствами — домработница опять забыла открыть форточку. Чтобы побыстрее выветрить неприятный запах, я открыла дверь на балкон. Дождь продолжался. Облака висели так низко, что я почти не видела противоположного берега Ист-ривер. Внизу, по Второй авеню и мосту Квинсборо, тек бесконечный поток машин. Какофония из гудков, визга шин и рева моторов долетала и до тридцать пятого этажа.

Приняв душ, я достала пакет и развернула бумагу. Внутри действительно была старая коробка из-под обуви. На ней лежала записка, написанная маминой рукой. Иногда мама посылала мне поздравительные открытки и подборки газетных вырезок, которые, как ей казалось, могут меня заинтересовать. Она ненавидела автоответчики и, когда не могла дозвониться, оставляла записки. Но вот посылок я от нее не получала очень давно. Это было тем более странно, что мы договорились встретиться завтра за ланчем. Пожав плечами, я открыла коробку. Внутри лежали старые фотографии, документы и бумаги отца. Надеясь на разъяснения, я принялась читать мамину записку.

Джулия!

Эту коробку я обнаружила, когда наводила порядок на чердаке. Она завалилась за старый китайский шкаф. Возможно, ее содержимое тебя заинтересует. От себя я добавила снимок нас четверых. Мне все это больше не нужно. До скорой встречи в субботу.

Твоя мать Джудит

Поверх старых снимков лежала наша семейная фотография, сделанная в день окончания колледжа. Я сияла, держа родителей за руки. Брат стоял позади и обнимал меня за плечи. Мама гордо улыбалась, глядя в объектив. Отец тоже улыбался, хотя и сдержаннее. Как здорово умеют лгать снимки! Посмотришь на нас четверых — идеальная, счастливая семья. Никаких признаков того, что это наша последняя совместная фотография и, что еще хуже, один из нас вот-вот осуществит тайный замысел и исчезнет. Не знаю, зачем мама прислала мне еще один экземпляр этой фотографии. У меня был свой, и в первые недели после отцовской лжепоездки в Бостон я подолгу разглядывала снимок, надеясь получить ответы на лавину вопросов. Я искала хоть какой-то намек, способный послужить разгадкой папиной тайны. Изучала его лицо под лупой, особенно глаза. Сравнивала выражение отцовских глаз с другими снимками. Раньше они светились радостью. На последнем снимке были безучастными. Отцу удалось «сделать лицо» перед фотокамерой, но он не смог «сделать глаза». Совершенно отсутствующий взгляд, словно папа уже нас покинул.

Кроме снимков, в коробке лежали два отцовских паспорта с истекшим сроком годности, свидетельство о натурализации и несколько старых блокнотов, испещренных его пометками. Бостон, Вашингтон, Лос-Анджелес, Майами, Лондон, Гонконг, Париж. Иногда отец за год огибал земной шар по нескольку раз. Он был одним из восьми партнеров юридической фирмы и одним из тех, кто своевременно избрал своей специализацией индустрию развлечений. Отец помогал голливудским студиям заключать выгодные контракты, давал советы по выкупу контрольных пакетов акций убыточных компаний и находил взаимоприемлемые условия слияния студий. В списке его клиентов значились как простые деятели кинобизнеса, так и звезды мировой величины.

Я совершенно не понимала, в чем секрет его профессионального успеха. Да, он работал как вол, но при этом был совершенно лишен личных амбиций. Он не болел тщеславием и никогда не пытался погреться в лучах славы знаменитых клиентов. Его имя не мелькало в колонках сплетен из жизни звезд. Он сторонился приемов и вечеринок, игнорируя даже роскошные благотворительные балы, которые вместе с приятельницами устраивала мама. Стремление любой ценой вписаться в жизнь новой родины, столь типичное для иммигрантов, было ему чуждо. Отец жил одиночкой, отшельником, начисто перечеркивая расхожий образ преуспевающего юриста, нарисованный массовым сознанием. Возможно, именно это и вызывало доверие, потому и поручали ему самые сложные и запутанные дела. Отцовским клиентам нравилось его спокойствие и собранность, отсутствие всякого притворства, бесхитростность и даже какая-то наивность в общении, а также полное безразличие к богатству и славе тех, кто находился перед ним. Но отец обладал еще двумя талантами, которые изумляли клиентов, а коллег и немногочисленных друзей порою откровенно пугали. У него была почти фотографическая память, а также умение безошибочно судить о характере человека. Бегло просмотрев финансовый отчет или контракт, отец запоминал его наизусть. Он дословно цитировал письма и деловые записки, составленные несколько лет назад. Начиная разговор с незнакомым человеком, отец закрывал глаза и сосредотачивался на голосе собеседника, словно находился не в офисе, а в оперном театре. Выслушав несколько фраз, он уже знал, в каком настроении посетитель, насколько этот человек уверен в себе, говорит ли правду или блефует. Иногда отец ошибался, но в основном попадал в «десятку». По его словам, было время, когда он не допускал ни одной ошибки. Став старше, я начала понимать: отец блестяще развил свои природные задатки. Но где и когда? У кого учился? Сколько я ни приставала с расспросами, сколько ни умоляла рассказать, он лишь улыбался и молчал.

Мне ни разу не удалось его обмануть. Ни в детстве, ни потом.

Самый старый из отцовских блокнотов был датирован 1960 годом. Я перелистала страницы. Ничего примечательного: места и даты деловых встреч, незнакомые имена. И вдруг где-то посредине я наткнулась на стихотворные строчки, выведенные отцовской рукой.

Скажите, а долго ль живет человек?
Живет ли он тысячу дней или только один?
Неделю или несколько сотен лет?
А долго ли человек умирает?
И что это значит — сказать «навсегда»?
Пабло Неруда

На самом дне коробки я обнаружила тонкий голубой конверт авиапочты, аккуратно сложенный в маленький прямоугольник. Я развернула его и прочла адрес:

Ми Ми

Круговая дорога, 38, Кало, провинция Шан,

Бирма

Я колебалась. Вдруг в этом тоненьком конвертике — ключ к отцовской тайне? Что, если у меня впервые появилась возможность по-настоящему продвинуться к разгадке?

Но я не была уверена, что она мне интересна. Нужна ли всем нам эта правда сейчас, спустя четыре года? Мама примирилась с исчезновением мужа. Мне кажется, она даже стала счастливей, чем когда он был рядом. Мой брат жил в Калифорнии и больше думал о создании собственной семьи, чем о пропавшем отце. Между ними никогда не было особо теплых отношений. Последние два года брат вообще не вспоминал о папе. Я полностью ушла в карьеру, мечтая об адвокатской практике. Мои дела были расписаны на несколько месяцев вперед, я участвовала в двух крупных процессах. Смешно сказать, но у меня даже не было бойфренда за неимением времени на личную жизнь. Словом, мы все трое вполне сжились со случившимся и не хотели, чтобы оно снова вмешивалось в нашу жизнь. В тот вечер у меня не было ни сил, ни желания ворошить прошлое. Да и зачем, с какой целью? Я и так вполне счастлива.

Я взяла письмо и подошла к плите. Сжечь — проще простого. За несколько секунд огонь превратит ключ к разгадке в горстку пепла. Я повернула кран. Газ зашипел, автоматическая зажигалка выбросила сиреневую искорку, из которой вспыхнул голубой венчик. Я держала конверт у самой горелки, чувствуя ее жар. Стоит поднести письмо ближе, и покой в нашей семье будет восстановлен.

Не знаю, сколько я вот так простояла у плиты. Опомнилась, почувствовав, что плачу. По щекам катились слезы, все сильней и сильней, а я не понимала их причину. Не помню, как швырнула конверт на стол и погасила газ. И как очутилась на кровати — понятия не имею. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и плакала навзрыд, громко всхлипывая, как маленькая.

Проснулась в шестом часу утра, чувствуя себя полностью разбитой. Не сразу вспомнила, что довело меня до такого состояния, а потому списала все на приснившийся кошмар. Встала, прошлепала босыми ногами в гостиную и увидела стол, пустую коробку из-под обуви и голубой конверт…

Приняв душ, я бросила в микроволновку замороженный круассан, приготовила кофе с молоком и, наспех проглотив завтрак, вернулась к письму. Осторожно взяла конверт и достала оттуда такой же тонкий лист бумаги. Я боялась, как бы отцовское послание не рассыпалось у меня в руках.

24 апреля 1955 г.

Нью-Йорк


Моя любимая Ми Ми!

С того момента, когда я в последний раз слышал биение твоего сердца, прошло уже пять тысяч восемьсот шестьдесят четыре дня. Можешь себе представить это время, выраженное в часах? А в минутах? Знаешь ли ты, как несчастна птица, лишенная возможности петь, и цветок, которому не дают раскрыть бутон? А как страдает рыба, выброшенная из воды? Мне трудно тебе писать, Ми Ми. Я сочинил такое множество писем, но ни одно не отправил. Разве я могу рассказать что-то, чего бы ты уже не знала? И потом, разве нам для общения нужна бумага, чернила, буквы и слова? Ты была рядом все эти 140 736 часов. Много, правда? И ты останешься со мной, пока мы не встретимся снова. (Прости, что пишу столь очевидные вещи.) Наступит время, и я вернусь. Какими пустыми и плоскими бывают самые прекрасные фразы! Какой скучной и утомительной должна казаться жизнь тем, кто нуждается в словах и прикосновениях, кому для близости необходимо видеть и слышать другого! А все эти несчастные, которым требуются постоянные подтверждения любви! Чувствую, что и это мое письмо не попадет к тебе. Ты давным-давно поняла все, что я мог бы тебе сказать. По правде говоря, я пишу не столько тебе, сколько себе самому, делая жалкие попытки утихомирить мою страсть.

На этом письмо обрывалось. Я прочитала его второй и третий раз, после чего убрала в конверт. Посмотрела на часы: был восьмой час субботнего утра. Дождь прекратился, облака развеялись, и над медленно пробуждающимся Манхэттеном синело небо. За Ист-ривер взошло солнце, наполнив гостиную и весь окружающий мир теплым красноватым светом. Утро предвещало ясный, хотя и холодный день.

Следуя офисной привычке, я взяла лист бумаги, чтобы проанализировать случившееся и выработать стратегию дальнейших действий. Лист так и остался чистым.

Я уже прошла критическую точку и не могла повернуть назад. Я подчинилась решению, принятому за меня, но не знала, кто именно его принял. Номер «Юнайтед эйрлайнз» я помнила наизусть. Прямых рейсов на Рангун не было, и мне предложили вылететь послезавтра утром рейсом на Бангкок с остановкой в Гонконге. В Бангкоке я должна была обзавестись бирманской визой, чтобы в среду лететь в Рангун рейсом компании «Тай Эйр».

— На какую дату будете заказывать обратный билет? — спросил оператор.

Я задумалась.

— Еще не решила.


5

Мама уже ждала меня. Мы договорились встретиться в половине второго в ресторане «Сан-Амбреус» на Мэдисон-авеню. Я пришла на десять минут раньше и застала маму на ее обычном субботнем месте. С красного плюшевого диванчика просматривался весь небольшой зал ресторана, включая капучино-бар. В ожидании меня она заказала бокал белого вина и успела почти весь его выпить. Мама и ее подруги обожали этот ресторан, открывшийся двенадцать лет назад. Им нравились щеголеватые официанты в черных смокингах и подчеркнутое внимание владельца. Паоло (так его звали) приветствовал дам поистине королевским жестом, после чего каждой целовал руку, словно они бывали у него раз в несколько лет. На самом деле мама с приятельницами собирались здесь два-три раза в неделю. Зимой они обсуждали устройство благотворительных балов, а летом ругали автомобильные пробки на Лонг-Айленде, мешавшие добираться до их любимых мест отдыха.

В «Сан-Амбреусе» мама всегда сама выбирала блюда для меня. Это был ритуал. Себе она заказала помидоры с моцареллой, а мне — тарелку салата.

Мама рассказывала о предстоящем благотворительном бале, устраиваемом Обществом защиты животных, попечительницей которого она была. Потом заговорила о выставке картин Фрэнсиса Бэкона[4] в Музее современного искусства. Картины ей жутко не понравились. Я рассеянно кивала, почти не слушая.

Я нервничала. Как она отнесется к моему замыслу?

— Да, мама. В понедельник утром я уезжаю.

Сколько трусости было в моем голосе!

— И куда? — спросила она.

— В Бирму.

— Не смеши меня, — сказала мама, не поднимая головы от тарелки.

Я поморщилась и напомнила себе, что давно уже сама распоряжаюсь своей жизнью. Но прежний стереотип не исчез. Одной такой фразой она могла подрезать любое мое начинание. Я глотнула минеральной воды и заставила себя взглянуть на мать глазами взрослого человека. Она снова стала носить стрижки, а седину красила в темный блонд. Короткие волосы молодили ее, одновременно добавляя жесткости лицу. Острый нос с годами стал еще острее. Верхняя губа почти исчезла, а уголки рта клонились книзу, добавляя выражению лица оттенок горечи. Синие глаза утратили былой блеск, который мне так нравился в детстве. Но была ли вся причина в возрасте, или передо мной сидела женщина, которую не любили? По крайней мере, любили не так, как ей хотелось.

Неужели мама знала о Ми Ми и скрывала это от нас с братом? Должна ли я сейчас рассказать ей о найденном письме? Она дожевывала ломтик помидора с сыром и буравила меня взглядом, который мог означать что угодно, и я, как в детстве, съежилась.

— Надолго едешь? — спросила она.

— Пока не знаю.

— А твоя работа? Ты же говорила, что у тебя в Вашингтоне дел невпроворот.

— Думаю, за две недели ничего страшного не случится.

— Ты никак спятила? Рискуешь карьерой — и, спрашивается, ради чего?

Я ждала этого вопроса и боялась его, поскольку не знала, что ответить. Неотправленное письмо к Ми Ми было написано сорок лет назад. Вряд ли оно имело отношение к исчезновению отца. Я понятия не имела, кто эта женщина, откуда она и какую роль играла в его жизни. Наконец, я не знала, жива ли Ми Ми. Всего-навсего имя и старый адрес бирманской деревушки, местонахождение которой тоже было для меня загадкой. Я не считала себя импульсивным человеком и доверяла интеллекту больше, чем душевным порывам.

И все же я должна была отправиться в Бирму и разыскать это место. Меня влекла неведомая сила, сопротивляться которой я не могла. Мое рациональное мышление капитулировало перед нею. Впервые в жизни я перестала уповать на один лишь разум.

— И что же ты рассчитываешь там найти? — послышался голос матери.

— Правду.

Мой ответ должен был прозвучать утверждением, но он сам больше напоминал вопрос.

— Значит, правду. Правду, — повторила она. — Чью? Его? Твою? Свою я могу высказать в трех фразах, если тебе будет угодно меня выслушать.

Сколько горечи в ее голосе. Услышь я подобную речь в телефонной трубке, решила бы, что со мной говорит старуха. Я даже не представляла, какую боль она годами носила в себе. Мы ни разу не обсуждали ни ее брак с папой, ни ту знаменательную фразу: «Твой отец бросил меня задолго до своего исчезновения».

— Я хочу узнать, что же произошло с моим отцом. Понимаешь?

— А что тебе это даст четыре года спустя?

— Быть может, он до сих пор жив.

— И что? Неужели ты думаешь, что если бы он хотел связаться с нами, то не нашел бы возможности позвонить или написать?

Увидев, что я застигнута врасплох, мама продолжила наступление:

— Никак тебе в детектива поиграть захотелось? Оставь это полицейским. Если ты что-то нашла в отцовском хламе, почему бы тебе не передать находку Лауриа? Позвони ему. Представляю, как он обрадуется.

Я уже думала об этом сегодня. Заказав билет, часа два просидела в кресле, разглядывая город. И вдруг весь мой замысел показался мне верхом нелепости. В какую авантюру я собираюсь впутаться? Я что, девчонка-подросток, потерявшая голову от любви и готовая отправиться за ней на край света? Если я в восемнадцать не страдала порывистостью, почему должна терять рассудок в двадцать семь? Достаточно было пролистать мой блокнот, чтобы убедиться в абсурдности «бирманской авантюры». Фирма, в которой я работала, выстраивала солидный фундамент для слияния двух крупных телекоммуникационных корпораций. Нам предстояли весьма серьезные переговоры с чиновниками Федеральной комиссии по торговле в Вашингтоне, а еще через несколько недель — в Финиксе и Остине.

Каким боком вписывалась неведомая Ми Ми в мой плотный деловой график?

Я решила позвонить Лауриа, рассказать о находке и спросить совета.

— Лауриа слушает, — раздался в трубке знакомый голос.

Этого хватило. Оценивающий тон, фальшивая сердечность, показной интерес. Подобных уловок мне хватало на работе. Я тоже ими грешила, когда нужно было чего-то добиться от других. Но сейчас речь шла не о слиянии корпораций. Услышав голос Лауриа, я сразу поняла, что ничего не расскажу ему о Ми Ми. Я представила, как лощеный следователь будет вертеть в руках отцовское письмо, вчитываясь в каждое слово, и поморщилась. Какие бы загадки ни скрывались в том послании, Лауриа они не касаются. Это недоступно его пониманию. Он все бесповоротно разрушит и даже не заметит.

Я вдруг поняла: отец доверил мне тайну, сокровище, кусочек своего сердца, раскрыл передо мной душу. Все это предназначалось только для меня, и я не вправе предавать отца.

— Здравствуйте. Это Джулия Вин. Решила позвонить вам и узнать, нет ли каких-нибудь новостей, — соврала я, злясь на себя.

— Новостей? Разве что вы мне о них расскажете.

— Я? Откуда у меня могут быть новости?

— Тогда зачем вы звоните? Мы, кажется, договорились: если появится что-то новое, я сам вам позвоню.

Я попрощалась и повесила трубку.


— Так что ты хочешь знать? — спросила мама.

— Правду.

Она медленно положила нож и вилку, обтерла салфеткой губы и глотнула вина.

— Вот тебе правда: твой отец предал меня. Не один раз и не два. Он предавал меня каждый час, каждый день. Это продолжалось все тридцать пять лет нашей совместной жизни. Ты, наверное, подумала о любовницах, которые тайно сопровождали отца в поездках и с которыми он проводил вечера, якобы задерживаясь на работе. По правде говоря, я даже не знаю, были ли у него такие интрижки. Меня волновало не это. Он предавал меня лживыми обещаниями. Он обещал мне себя — ведь это и есть основа брака. Ради меня он принял католичество. На брачной церемонии вслед за священником повторял слова клятвы, обещая быть со мной «в радости и в горе». Но это были только слова, в которые он не вкладывал душу. Его вера была притворством и любовь ко мне — тоже. Поверь, Джулия: твой отец никогда не отдавал мне всего себя. Даже в лучшие времена.

Она сделала еще несколько глотков.

— Думаешь, я действительно никогда не расспрашивала его о прошлом? Считаешь, меня не интересовали пресловутые двадцать лет его жизни? Когда я спросила в первый раз, он наградил меня кротким, понимающим взглядом… тогда я еще не научилась противиться этому взгляду. Он пообещал, что однажды расскажет мне все. Это было еще до нашей свадьбы, и я поверила ему. Потом мы поженились. Я несколько раз спрашивала, когда же настанет это «однажды». И больше не верила его обещаниям, плакала, устраивала сцены и угрожала разводом. Говорила, что уеду к родителям и не вернусь до тех пор, пока он не перестанет делать тайну из своего прошлого. А он лишь повторял, что любит меня, и невинным тоном спрашивал: «Разве тебе этого недостаточно?» Но как можно говорить о любви и одновременно что-то таить от того, кого любишь?

Вскоре после твоего рождения я нашла в одной из его книг старое письмо. Твой отец написал его сразу после нашей свадьбы, любовное послание к какой-то бирманке. Он хотел все мне объяснить, но я уже не желала слушать. Может, тебя удивит, но для исповеди надо точно выбирать время, иначе она теряет всякую ценность. Если признание обрушивается на нас слишком рано, оно выбивает из колеи, подминает под себя. Мы еще не созрели, чтобы выслушать это откровение. А если оно запаздывает, нам становится все равно. Недоверие и разочарование возвели крепкую стену, и признанию уже ее не разрушить. Слова, сказанные не вовремя, не сближают, а еще больше отдаляют супругов. В моем случае было слишком поздно. Меня уже не интересовали рассказы твоего отца о его прежних возлюбленных. Его откровения лишь углубили бы мои душевные раны. Близости, о которой я мечтала, не было и уже не могло быть. На этот раз я не плакала и не устраивала сцен. Просто сказала: «Если я найду хотя бы еще одно такое письмо, то не стану разбираться, какой оно давности. Просто уйду от тебя, и ты никогда не увидишь ни меня, ни детей…» Угроза подействовала. Больше я не находила никаких писем, хотя раз в две недели внимательно просматривала его вещи.

Мама допила вино и заказала еще. Я попыталась взять ее за руку, но она выдернула ладонь и покачала головой. Похоже, и мой жест сочувствия намного запоздал.

Официант принес новый бокал. Мама отхлебнула и продолжила грустный рассказ:

— Я напряженно думала: как мне защититься? Как заставить его заплатить за боль, которую он мне причинил? И тогда я решила: раз у него есть тайны, у меня они тоже появятся. Я все меньше и меньше делилась с ним, держа мысли и чувства при себе. А он и не спрашивал. Считал: если мне захочется поговорить по душам, я это сделаю без лишних просьб. Иногда я все же рассказывала ему о чем-то важном, но не о самом главном. Так мы и жили в параллельных мирах, пока он не исчез.

У меня на языке давно вертелся вопрос:

— Мама, но, если ты еще до свадьбы столкнулась с отцовской скрытностью, стоило ли выходить за него замуж?

— Он меня очаровал. Когда мы встретились, я была молоденькой наивной дурехой, которой не исполнилось и двадцати двух лет. Мы познакомились на дне рождения у моей подруги. Я и сейчас помню, как он вошел: высокий, худощавый. Мне понравились его полные губы, которые всегда слегка улыбались. Он был таким обаятельным! Женщины его просто обожали, хотя он и держался на вежливой дистанции. Возможно, твой отец не понимал силы своего очарования. Все мои подруги мечтали закрутить с ним роман. Сильный нос, высокий лоб, узкие скулы. Красавец-отшельник. Меня тянуло к нему как магнитом. Он тогда носил круглые очки в черной оправе, и они лишь подчеркивали его красивые глаза. Каждое его движение дышало легкостью и изяществом. Прибавь к этому красивый голос. Как сейчас говорят, его аура располагала к себе людей. Даже на моих родителей он произвел благоприятное впечатление. О таком зяте можно было только мечтать: умный, образованный, с безукоризненными манерами, уверен в себе, но без малейших следов тщеславия и заносчивости. Тем не менее существовала одна причина, заставлявшая их рьяно противиться моему браку. Думаю, даже на смертном одре твои дедушка и бабушка не простят мне, что я вышла замуж за «цветного». Я тогда в первый и последний раз по-настоящему взбунтовалась против их воли. Всего однажды «выбилась из рамок» и теперь всю жизнь расплачиваюсь.

Она глубоко вздохнула. В это время официант принес тарелку с дымящимся ризотто, но мама даже не притронулась к любимому блюду.

— Конечно, если тебе так хочется, лети в Бирму, — уставшим голосом сказала она. — Когда вернешься, я не задам ни одного вопроса. И твоих рассказов не стану слушать. Что бы ты там ни нашла, меня это уже не интересует.


У подъезда стояло такси, готовое отвезти меня в аэропорт. Утро вновь было холодным и ясным. Водитель прохаживался около машины и курил. Консьерж вынес мой чемодан и засунул его в багажник, а когда я уже собиралась сесть в машину, он подал мне письмо. Оно пришло не по почте. Консьерж сказал, что полчаса назад его принесла пожилая дама и попросила отдать мне. Я взглянула на конверт, подписанный маминой рукой. Почему она не поднялась наверх или не подождала меня внизу?

Такси тронулось. Когда водитель свернул со Второй авеню в туннель Мидтаун, я вскрыла конверт.

Моя дорогая Джулия!

Ты прочтешь эти строки на пути в Бирму — родину твоего отца. Что бы ты ни искала там, надеюсь, поиски будут успешными.

Я решила написать, поскольку у меня не шел из головы наш разговор в «Сан-Амбреусе». Я могла бы сказать тебе все это еще вчера, когда ты мне позвонила, чтобы попрощаться. Но о таких вещах трудно говорить по телефону.

Помнишь, как я отнеслась к твоему намерению отправиться в Бирму? Сама не знаю, почему меня это так задело. Возможно, во мне поднялась вся горечь, вся обида на неудачный брак, который тем не менее длился почти тридцать пять лет. Да, брак с твоим отцом был громадной ошибкой для нас обоих, хотя мы ни разу не при знали это вслух. Может, я испугалась, что ты встанешь на его сторону и начнешь во всем винить меня? Прости меня за эти мысли.

Дома я снова и снова возвращалась к нашему разговору и к твоему желанию узнать правду. Помнишь, ты спросила, зачем я вышла за твоего отца замуж, если мне не нравилась его скрытность? Я отговорилась молодостью и глупостью. В тот момент у меня просто не было сил сказать тебе то, что ты имеешь право знать. Пусть и с опозданием, но я делаю это сейчас.

Твой отец не хотел на мне жениться. Между днем, когда я впервые завела разговор о свадьбе, и собственно церемонией прошло два года. Я делала все, чтобы завоевать его сердце. Поначалу он говорил, что мы мало знакомы и нам нужно получше узнать друг друга. Потом появилась другая отговорка: мы еще слишком молоды и незачем торопиться. Незадолго до свадьбы он предупредил меня, что, скорее всего, не сможет оправдать моих ожиданий и любить меня так, как бы мне хотелось. Я считала его слова обычными мужскими глупостями и не прислушивалась к ним. Я не верила ему. Все это лишь подхлестывало и укрепляло мою решимость выйти за него. Я хотела видеть своим мужем только его и никого другого. В первые месяцы нашего знакомства у меня закралось подозрение: не осталась ли у него в Бирме жена? Но он клялся, что холост, не вдаваясь, однако, ни в какие подробности своего прошлого. Впрочем, меня они тогда и не волновали. Я была уверена: в конце концов он не сможет сопротивляться моей любви. Бирма — она далеко, а я — рядом. Даже если у него там кто-то и остался, он засыпал и просыпался рядом со мной. Я хотела завоевать его. Что двигало мною? Тщеславное желание во что бы то ни стало добиться своего? Или это был бунт благовоспитанной девочки из обеспеченной семьи? Я восставала против мира моего отца, а лучшего вызова, чем брак с «цветным», невозможно придумать.

Много лет я искала ответ, но так и не нашла. Возможно, мною двигало сразу несколько причин. Потом, я поняла, что мечтала о невозможном. Мне никогда не изменить этого человека и не сделать его тем, о ком я мечтала. Но, увы, было слишком поздно. Поначалу мы оставались вместе ради тебя с братом. Потом… потом у нас не хватило мужества расстаться. Во всяком случае, у меня. Что удерживало твоего отца, я не знаю.

Наверное, теперь уже и не узнаю.

Мне хотелось сообщить тебе все это в самом начале твоих поисков.

Береги себя, и да хранит тебя Бог.

Твоя мать Джудит


6

Я безумно устала. Не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, но и сон не шел. Я просыпалась, едва задремав, и на меня тут же набрасывался ворох вопросов. Казалось, кто-то безостановочно выкрикивает их мне в уши. Так продолжалось всю ночь. Я резко вскакивала и смотрела на зеленые цифры дорожного будильника. Половина третьего… Десять минут четвертого… Без двадцати четыре.

Утро желанного облегчения не принесло. Я ворочалась с боку на бок или лежала на спине, уставившись в потолок. Меня мутило. Отчаянно болела голова, а сердце колотилось так, будто кто-то давил мне на грудь. В подобное состояние я впадала накануне важных совещаний или переговоров в Нью-Йорке.

В открытое окно дул легкий ветер, принося с собой утреннюю прохладу и совершенно незнакомые запахи.

Рассвело. Я встала, подошла к окну. Небо было синим, без единого облачка. Солнце пока еще пряталось за горами. На лужайке перед гостиницей росли деревья, цветы и цветущие кустарники. Открывшийся пейзаж вполне мог сойти за иллюстрацию к книжке сказок. Здешние краски были сильнее и первозданнее, в Америке я подобных не видела. Мне сразу вспомнились фантасмагорические картины Баския. Даже обычные маки поражали насыщенностью красного. Они словно светились изнутри.

Увы, красоты за окном не компенсировали отсутствия горячей воды в душе.

Ресторана в привычном понимании тоже не обнаружилось. Помещение, куда я отправилась завтракать, так и называлось — комната для завтраков. Ее стены и потолок были обшиты темным деревом. Из всех столиков накрытым оказался лишь один, у окна. Остальные пустовали. Ничего удивительного: я была единственной гостьей здешнего отеля.

Официант приветствовал меня глубоким поклоном. Меню не баловало разнообразием: глазунья и омлет, из напитков — кофе и чай. О сухих завтраках и рогаликах официант даже понятия не имел. Не водилось здесь и жареных колбасок с сыром.

— Вам глазунью или омлет? — повторил вопрос официант.

— Омлет, — ответила я, и он уважительно кивнул.

Комната для завтраков была довольно просторной. Официант бесшумно, словно по воздуху, прошел в дальний конец и скрылся за вращающейся дверью.

Мне было одиноко и неуютно. Казалось, у всех столиков и стульев есть глаза, напряженно следящие за каждым моим движением. Сколько же времени нужно повару, чтобы приготовить порцию омлета и чашку кофе? И почему из кухни не слышно голосов? Уж не сам ли официант стоит у плиты? Тишина подавляла, в ней нарастало что-то зловещее. Интересно, а у безмолвия есть свой «регулятор громкости»? Еще через пару минут мне захотелось орать во все горло. Я демонстративно кашлянула и постучала ножом по тарелке, чтобы услышать хоть что-то. Чертова тишина! Она поглощала все звуки и лишь жирела на моем беспокойстве.

Тогда я встала и вышла в сад. Дул ветер. Никогда еще шелест листвы, жужжание пчел и стрекотание кузнечиков не были таким бальзамом для моих ушей.

Долгожданный омлет подгорел, а кофе заметно подостыл. Официант стоял в углу, улыбался и кивал, глядя, как я жую пережаренный омлет, запивая его теплым пойлом. Я тоже улыбалась и кивала. (А что еще мне оставалось?) Потом заказала вторую чашку кофе и достала путеводитель. Городишке, в который я так долго добиралась, «гид путешественника» отводил одну жалкую страничку.


«Кало расположен на западном склоне плато Шан, в годы колониального владычества был горным курортом, популярным среди англичан. Сегодня это тихий, сонный городок, в котором еще сохранились приметы колониальной эпохи. Кало находится на высоте 4300 футов (около 1300 м) над уровнем моря. Воздух отличается приятной прохладой, что делает окрестности городка идеальным местом для прогулок по сосновым и бамбуковым лесам. Гуляя, вы можете любоваться захватывающими видами на горы и долины провинции Шан.

Население Кало представляет собой уникальное смешение шанцев, бирманцев, жителей различных горных племен, индийских и бирманских мусульман, также непальских гуркхов. (Гуркхи, отличавшиеся большой выносливостью, одно время служили в британской армии.) Многие местные жители обучались в миссионерских школах, поэтому вполне сносно говорят по-английски, особенно старшее поколение. Вначале преподавателями там были англичане, а затем американцы, работавшие в Кало вплоть до 70-х гг.».


В числе достопримечательностей упоминались три пагоды и рынок. В Кало имелись бирманский, китайский и непальский ресторанчики, кинотеатр и несколько чайных домиков. Гостиница, где я остановилась, была выстроена англичанином. Тюдоровский стиль добрался и сюда. С колониальных времен отель оставался самым внушительным зданием Кало. Путеводитель вскользь упоминал еще о нескольких маленьких гостиницах и гостевых домиках, «удовлетворяющих самые скромные потребности».

Допив вторую чашку все такого же теплого кофе, я отправилась в сад и уселась на скамейку под сосной. От утреннего холодка не осталось и следа. Вместе с солнцем явилась жара. Воздух был густо наполнен сладковатыми запахами.

Откуда же мне начать поиски Ми Ми? Единственной зацепкой был старый адрес:

Круговая дорога, 38,

Кало, провинция Шан,

Бирма.

Но этому адресу почти сорок лет. Мне обязательно нужна машина и туземец, хорошо знающий окрестности городишки. Что еще? В записной книжке я набросала план действий:

1. Нанять автомобиль с водителем.

2. Найти местного гида (должен же кто-то обслуживать туристов).

3. Просмотреть местную телефонную книгу.

4. Купить карту (Кало и окрестности).

5. Искать адрес Ми Ми.

6. Если она переехала, расспросить соседей и навести справки в полиции.

7. Расспросить полицейских об отце.

8. Встретиться с местным мэром и / или городскими властями.

9. Попытаться найти других англичан и американцев, находящихся сейчас в Кало.

10. Показывать фото отца в чайных домиках, гостиницах и ресторанах.

11. Самой проверить все гостиницы, клубы и т. д.

Готовясь к встречам или совещаниям, я всегда намечала общую стратегию и собирала необходимые сведения. Привычное занятие подействовало на меня успокаивающе.

В гостинице мне порекомендовали водителя, который по совместительству выполнял обязанности гида. Сейчас он куда-то повез двух датских туристов и должен вернуться вечером, часам к восьми. Имело смысл его дождаться, хотя это и означало, что поиски откладываются до завтра. А почему бы не расспросить У Ба? Пусть он и обманщик, но вдруг что-то знает о Ми Ми? Он всю жизнь безвылазно просидел в Кало, да и по возрасту они с Ми Ми, похоже, ровесники. Возможно, он ее знает.

Был первый час дня, и я решила устроить себе пробежку. После долгого пути тело требовало физической нагрузки. Да, стояла жара, но горный воздух и ветер делали ее вполне сносной. Выносливости мне не занимать; даже в самые знойные и душные летние вечера я могла накрутить несколько миль, гоняя по Центральному парку.

Бег мне помог, освободил меня. Я перестала обращать внимание на глазеющих туземцев, не закрывалась от их взглядов, полностью сосредоточившись на своем дыхании. Казалось, что я могу убежать от всего странного и пугающего. Бег давал возможность наблюдать за окружающим миром, не позволяя ему следить за мной. Я мчалась по главной улице, мимо мечети и пагоды, потом обогнула рынок, пробираясь среди конных и воловьих повозок. В одном месте протиснулась сквозь группку молодых монахов. До чего же здесь все медлительны! Идут, еле переставляя ноги. Единственное их достоинство — легкая, бесшумная походка. Но этому можно научиться, а вот пусть они попробуют двигаться в моем темпе. Приспосабливаться к их ритму я не собиралась. Мне нравилось ощущать силу в ногах. Полчаса бега меня ничуть не утомили. Я вернулась в гостиницу и, подражая местным жителям, почти неслышно поднялась по лестнице.

Приняв холодный душ, я растянулась на кровати, отдохнувшая и довольная.

Усталость подстерегла меня на пути к чайному домику. Ноги вдруг стали тяжелыми, навалилось беспокойство. Предстоящий разговор с У Ба пугал. Я не знала, что услышу, а сюрпризы никогда не любила. Что он сейчас мне расскажет и какой процент его слов окажется правдой? Я намеревалась подробно расспросить его о Ми Ми. Если начнет увиливать и путаться, сразу же уйду.

У Ба ждал меня. Он встал, поклонился и взял мои ладони в свои. Его кожа была мягкой, а руки — приятно теплыми. Мы сели. Он заказал два стакана чая, пару пирожных и молча взглянул на меня. Потом закрыл глаза, глубоко вздохнул и начал рассказывать.


7

Декабрь в Кало — месяц холодный. Небо голубое, безоблачное. Солнце перекатывается с одного края горизонта на другой, но уже не поднимается высоко и совсем не греет. Воздух чист и свеж, и только очень чувствительные носы способны уловить остатки сладкого тяжелого запаха сезона тропических дождей. Тогда облака нависали над городком и долиной, едва не задевая крыш и верхушек деревьев, а бесконечные ливни, казалось, решили досыта напоить вечно жаждущую, растрескавшуюся от зноя землю. Духота в сезон дождей была густо насыщена влагой. На рынке стоял смрад от гниющего мяса. По грудам кишок, по осклизлым коровьим и овечьим черепам ползали осоловевшие мухи, слишком ленивые, чтобы кусаться. Казалось, что сама земля вспотела. Из всех ее щелей выползали черви и насекомые. Безобидные ручейки превращались в стремительные потоки, способные поглотить беспечных поросят, ягнят и маленьких детей, чтобы потом выплюнуть где-то в долине их безжизненные, обезображенные тела.

Декабрь совсем не такой. Декабрь обещает жителям Кало отдых от буйства природы. Сулит холодные ночи и щадяще прохладные дни.

Мья Мья считала декабрь лжецом. Она сидела на деревянном стульчике напротив своего дома и смотрела вдаль — туда, где до самых холмов тянулась долина, расчерченная прямоугольниками полей. Воздух был настолько прозрачным, что женщине казалось, будто она смотрит в увеличительное стекло. Или даже в особую трубу белых людей, приближающую предметы. За всю свою жизнь Мья Мья не могла припомнить ни одного облачка на декабрьском небе. И все равно не доверяла природе, считала ее коварной. За несколько минут самое чистое небо могут затянуть тучи, и тогда вновь начнется ливень. А ветерок способен превратиться в ураган, хотя на пути бурь, прилетавших с Бенгальского залива, надежными стражами стояли горы, окружавшие Кало. Мья Мья упорно твердила, что природа — обманщица. Если в мире существуют ураганы, какой-нибудь из них однажды прорвется и к их городку. Или начнется землетрясение. Даже в такой день. Особенно в такой, когда внешне ничто не предвещает беды. Благодушие по отношению к природе всегда чревато предательством оной. Подобной роскоши Мья Мья не могла себе позволить, понимание этого шло из глубины сердца, не знавшего покоя. И вообще, если последний где-то и существовал, то не в этом мире. И не в ее жизни.

Нет, Мья Мья не родилась с таким мировоззрением. Когда-то она рассуждала иначе. Но семнадцать лет назад, в знойный августовский день, жизнь преподала ей суровый урок. Они с братом-близнецом играли у реки, а тот вдруг поскользнулся на мокрых прибрежных камнях и упал в воду. Он кричал и отчаянно махал руками, словно муха, оказавшаяся под стаканом. А потом река подхватила его и понесла. Брат Мья Мья отправился в путешествие. В вечное странствие. А она могла лишь беспомощно стоять на берегу и смотреть, как бурное течение уносит его прочь. Голова мальчика несколько раз исчезала под водой и появлялась снова. Мья Мья надеялась, что он выберется на мель, вырвется из потока… Потом его лицо в последний раз мелькнуло над водой, и больше она брата не видела.

Священник назвал бы случившееся проявлением Божьей воли. Испытанием, через которое Господь в своей бесконечной мудрости возжелал провести семью Мья Мья. И добавил бы слова о неисповедимости путей Господних.

Буддистские монахи связали происшествие на реке с прежними жизнями мальчика. Должно быть, в одной из них он сделал что-то ужасное. Возможно, кого-то убил. Его ранняя смерть стала наказанием за дурные поступки прошлого.

На другой день после трагедии местный астролог предложил свое объяснение. Дети отправились играть, пойдя в северном направлении, что было абсолютно недопустимо. Учитывая день их рождения, им ни в коем случае нельзя по субботам в сторону севера. Неудивительно, что один из них попал в беду. Обратись семья к астрологу раньше, он бы их предостерег. И пятилетняя Мья Мья впервые задумалась о том, насколько проста и в то же время сложна жизнь.

Частичка ее самой погибла вместе с братом. Но по ней никто не устраивал траурных церемоний. Да и брата не оплакивали. В семье даже не заметили, что его не стало. Родители Мья Мья были крестьянами, и все их заботы сводились к тому, чтобы вовремя посеять и убрать урожай и накормить оставшихся детей. Было пять голодных ртов, стало четыре. Взрослые и так гнули спину от зари до зари, силясь обеспечить каждого миской риса с овощами.

До внутренних переживаний Мья Мья никому не было дела. Родители и не подозревали, что дочь ощущает себя полумертвой. Все последующие годы она отчаянно старалась склеить разбитый вдребезги мир. Каждый день ходила к реке, садилась у того места, где в последний раз видела брата, и ждала, что произойдет чудо и он вынырнет из воды. Но та, забрав добычу, никогда ее не возвращала. Вечером, перед сном, Мья Мья разговаривала с братом, зная, что он ее слышит. Она рассказывала ему, как прошел день, спала на его половине циновки, укрывалась его одеялом и даже спустя несколько лет ощущала его запах.

Мья Мья отнюдь не была лентяйкой, но наотрез отказывалась полоскать в реке белье. И вообще сторонилась воды, мылась только в присутствии родителей, словно могла утонуть в ведре. Она надевала определенную одежду в строго определенные дни и до пятнадцати лет все субботы проводила в полном молчании, а по воскресеньям постилась. Мья Мья создала себе целое нагромождение ритуалов, внутри которого и жила.

Это дарило иллюзию защиты.

После гибели брата Мья Мья ее родители стали навещать астролога не раз в год, а чуть ли не каждую неделю. Потом начали приводить с собой детей. Все садились перед звездочетом на корточки и ловили каждое слово. Любые его наставления неукоснительно выполнялись. Семья верила: этот человек способен уберечь их от всех жизненных напастей. Если он не советовал по каким-то дням ходить в соседнюю деревню, все оставались дома. Ни одно семя не ложилось в землю без его одобрения. Когда старшая сестра Мья Мья собралась выходить замуж, астролог отговорил, сообщив, что между ее звездами и звездами жениха нет благоприятных сочетаний.

Мья Мья относилась к словам астролога даже серьезнее родителей. Она боготворила старика, выполняла все его предписания и благодаря им чувствовала себя защищенной. Поскольку она родилась в четверг, субботние дни таили для нее опасности, особенно субботы апреля, августа и декабря. Астролог неустанно твердил ей об этом. Несколько лет Мья Мья старалась в эти дни вообще не выходить из дому. Так длилось, пока в одну из суббот (дело было в апреле!) не вспыхнуло одеяло, висевшее рядом с очагом. Мья Мья едва успела выскочить. Разбушевавшийся пожар за считаные минуты уничтожил хлипкую хижину, а заодно лишил Мья Мья последних крупиц уверенности, что в мире есть место, где она может чувствовать себя в безопасности.


Треск полена в очаге вывел Мья Мья из воспоминаний. Она зябко поежилась, встала и подошла к очагу. Вода в кадке успела покрыться хрупкой корочкой льда. Мья Мья поворошила дрова и проломила ледяной покров. Его сразу же поглотила вода.

Мья Мья глубоко вздохнула, обхватила руками живот и оглядела свое тело. Она была миловидной молодой женщиной, хотя сама о себе так не думала, и никто ей этого не говорил. Ее толстая черная коса доставала до пояса. Большие темные и почти круглые глаза и пухлые губы придавали лицу чувственное выражение. У Мья Мья были длинные тонкие пальцы, а руки и ноги при всем изяществе отличались мускулистостью. Она не сильно располнела. Вода в теле тоже не скапливалась. Только живот был круглым, полным и большим настолько, что даже сейчас, почти в конце срока, казался ей чем-то чужеродным, существующим вне ее.

Удар изнутри живота был похож на легкий пинок. Вот опять.

Схватки начались вчера вечером, повторяясь каждый час. Теперь малыш давал о себе знать раз в несколько минут. Волны боли стремились сокрушить ее крепость, делаясь все сильнее и настойчивее. Мья Мья вдруг осознала: у нее начинаются роды. Она попыталась хоть за что-то ухватиться, но рядом ничего не оказалось. Как же не хотелось рожать сегодня, в субботу, да еще и декабрьскую.

Соседка, мать четверых детей, сказала, что у Мья Мья легкие роды, в особенности для первенца. Сама Мья Мья ничего не помнила. Несколько часов она провела в ином измерении, где руки и ноги подчинялись ей совсем не так, как обычно. Изменились все телесные ощущения. Она воспринимала себя как одну громадную рану. Перед глазами стояли густые дождевые тучи, а потом прилетела бабочка и опустилась ей на лоб. Она увидела брата в потоке воды; совсем как в тот, последний, раз. Легким перышком пронеслась мысль: ребенок, родившийся в субботу. Это знамение? Новое воплощение брата?

Она услышала плач младенца. Не хныканье, а сердитый, недовольный крик. Кто-то сказал, что у нее мальчик. Мья Мья открыла глаза. Неужели это и есть воплощение брата? Уродливый, сморщенный, перепачканный кровью комочек? Беспомощный сверток со сплющенной головой и сморщенным личиком?

Мья Мья понятия не имела, что делать с новорожденным. Она пришла к материнству полностью опустошенной. Вся любовь, которая жила в ней, исчезла. Утонула в реке в тот знойный августовский день.


8

Трудно упрекнуть Мья Мья в том, что она не старалась стать своему первенцу хорошей матерью. Поначалу она тщательно выполняла все советы соседки. Прикладывала младенца к полной, сочащейся молоком груди. Укачивала, чтобы заснул, а если сыну не спалось, носила на руках. Отправляясь за покупками, Мья Мья привязывала сына к своему телу. По ночам она лежала, слушая ровное дыхание мужа и сопение ребенка. Тот дышал часто-часто, словно торопился наполнить маленькое тельце воздухом. Мья Мья смотрела на него и пыталась хоть что-то почувствовать. Она ждала, когда в ней проснутся настоящие материнские чувства. Смотрела на все еще сморщенное личико сына, протягивала ему ладонь, чтобы он схватился своей ручонкой за ее палец, и… ничего не ощущала. Пустота в ее душе не желала заполняться.

Мья Мья перевернулась на бок, прижала к себе младенца. Вначале осторожно, потом сильнее, еще сильнее. Объятие было судорожным, граничащее с ненавистью. На Мья Мья смотрели два больших карих глаза. В них застыло изумление. Мья Мья ничего не чувствовала. Мать и сын казались двумя однополюсными магнитами, которые будут отталкиваться, сколько ни пытайся их сблизить.

Наверное, ей требуется время, чтобы привыкнуть к ребенку. Однажды в ней проснется материнский инстинкт и постепенно превратится в привязанность, а из нее родится чудо любви. Возможно, так и случилось бы, если бы не история с курами.

Это произошло ровно через две недели после рождения сына. В очередную субботу. Солнце только что взошло. Мья Мья вышла во двор за дровами. Утро было холодным, и она торопилась поскорее вернуться в хижину. Набрав хворосту, решила взять несколько полешек потолще, хранившихся с другой стороны дома. Завернув за угол, Мья Мья наткнулась на мертвую курицу, та лежала рядом с поленницей, и Мья Мья чуть на нее не наступила. Птичий труп не слишком напугал молодую мать, но около полудня она нашла второй. Полдень был временем рождения ее сына. Вскоре обнаружились еще две мертвые несушки и один петух. Муж Мья Мья смотрел на несчастных кур и лишь качал головой. Еще вчера они, деловито кудахтая, разгуливали по двору, а сегодня… Что же случилось? На птицах не было следов собачьих или кошачьих зубов. Не тигр же их убил ударом лапы! Но Мья Мья не столько занимала причина куриных смертей, сколько сам факт. Мертвые тушки подтвердили худшие страхи, став тем внезапным ливнем, ураганом и даже землетрясением, которого она всегда страшилась и втайне желала. Мья Мья поняла: на сыне лежит проклятие. Он — вестник бед. Астролог это предсказывал. Ей ни в коем случае нельзя было рожать в субботу, да еще в декабре.

Даже то, что в последующие дни с десяток соседских кур померли столь же загадочным образом, никак не успокоило Мья Мья. Наоборот, укрепило худшие опасения. Она знала: это лишь начало и беды, принесенные ее сыном в мир, обрушатся не только на их семью.

Ночами она лежала без сна, в ожидании новых напастей. А в том, что они произойдут, Мья Мья не сомневалась. Это было вопросом времени. Любой младенческий вздох и шорох, покашливание и храп звучали для нее раскатами грома. Боясь пошевелиться, Мья Мья напряженно вслушивалась в каждое движение ребенка. Даже его дыхание представлялось ей тропкой, по которой крадется беда.

Через неделю у Мья Мья пропало молоко. Груди повисли спущенными воздушными шариками. К счастью, у соседской подруги тоже был грудной малыш, и молока хватало на двоих. Когда сына уносили кормить, Мья Мья искренне радовалась. Она хотела поговорить с мужем, объяснить, что дальше так продолжаться не может. Нужно действовать.


9

Кхин Маунг считал страхи жены преувеличением. Конечно, сам он тоже верил в силу звезд. Каждому известно, что день, час и даже минута рождения определяют весь дальнейший ход нашей жизни. Тут сомнений быть не могло. Кхин Маунг соглашался с женой и в том, что человек мудрый постарается избегать несчастий, а потому будет прислушиваться к советам астролога. Например, в определенные дни не работать, а проводить время в созерцании. Да и ритуалами не стоит пренебрегать, если хочешь, чтобы звезды были к тебе благосклонны. Разумеется, Кхина, как и Мья Мья, не радовало, что сын родился в субботу декабря. Опять-таки всем известно, что звезды не благоволят к таким детям, наделяют трудной судьбой, из-за чего их душам редко удается расправить крылья. В любой семье найдется родственник, или сосед, или брат соседа… словом, везде знали историю бедолаги, родившегося в неблагоприятный день. Всю жизнь такой человек влачил участь побитой собаки или чахлого растения, выросшего в тени. Будущее сына не вызывало у Кхина Маунга иллюзий. Но признать, что на мальчике лежит проклятие… на это смелости не хватало. (История с мертвыми курами обеспокоила и его, хоть он и не сознавался жене.) Когда Мья Мья предложила сходить к астрологу, Кхин Маунг с готовностью согласился, и не только потому, что не умел отказывать людям. Он и сам надеялся, что старик утешит жену своей мудростью, а если звезды подтвердят ее страхи — посоветует, как можно уменьшить или даже избегнуть несчастий, грозящих их сыну.

Астролог жил на окраине города, в простой деревянной хижине. Внешне ничто не говорило о громадном уважении, каким он пользовался у жителей Кало. Никто из них не начинал строить дом, не уточнив у астролога, хорошо ли выбрано место для будущего жилья. Фундамент закладывался только при благоприятном расположении звезд. Прежде чем устраивать свадьбу, жених с невестой или их родители приходили к звездочету и просили проверить на совместимость гороскопы нареченных. Астролог советовался со звездами о лучших днях охоты или поездки в столицу. Предсказания были настолько точны, что слава о нем разнеслась далеко за пределы Кало. К нему приезжали и приходили из окрестных деревень и даже из отдаленных уголков провинции. Поговаривали, что многие англичане, жившие в Кало и открыто насмехавшиеся над бирманской астрологией, называя ее вместилищем суеверий, тайком обращались к нему за советом. Правда, доказательств этому не было, и слухи оставались слухами.

Когда супруги пришли, астролог, скрестив ноги, сидел посреди комнатки, в которой обычно принимал посетителей. Кхину Маунгу подумалось, что круглая голова предсказателя похожа на полную луну. Глаза, нос и рот старика были идеально правильными, картину искажали лишь большие торчащие уши. Никто не знал, сколько ему лет. Даже глубокие старики не помнили его молодым, поэтому все считали, что астрологу больше восьмидесяти. Спрашивать звездочета о возрасте никто не осмеливался, а сам он о себе никогда не говорил. Мудрыми чертами лица и рассудительностью он резко отличался от многих здешних стариков, сморщенных и слабоумных. Никто не помнил, чтобы астролог на кого-то рассердился, повысил голос. Нет, его речь всегда была негромкой и мягкой, а зрение и слух оставались на уровне двадцатилетнего юноши. Годы испещрили морщинами лицо, однако кожа не висела безобразными складками, как у большинства стариков.

Поклонившись, Кхин Маунг и Мья Мья остановились на пороге, не решаясь войти. Для молодой матери это было тем более странно: она приходила сюда столько раз, что давно сбилась со счета. Но каждый визит к астрологу вызывал дрожь в коленках. Приходя сюда, она неизменно испытывала глубокое почтение к старику и благоговейный трепет перед его мудростью. Кхин Маунг был здесь впервые, и к чувству почтения примешивалось обыкновенное любопытство. Родители Кхина постоянно навещали астролога, но его с собой не брали. Даже когда он собрался жениться на Мья Мья, пошли к старику одни и лишь потом объявили сыну, что звезды благоприятствуют такому союзу.

Прежде чем поклониться вторично, Кхин Маунг огляделся по сторонам. Стены и пол хижины были из темного тика. Из двух открытых окон лился солнечный свет, в его лучах кружились пылинки. Половицы истерты ногами многочисленных посетителей, что особенно бросалось в глаза там, где солнце начертило два ярких прямоугольника. Почему-то это сияние вызвало у Кхина Маунга дрожь во всем геле. Потом его взгляд упал на сверкающую золотую фигурку Будды, обрамленную деревом. Такую красоту Кхин Маунг видел впервые. Он опустился на одно колено и коснулся лбом пыльного пола. Перед Буддой висели две гирлянды, сплетенные из живых цветов, и стояло блюдо с приношениями. Кто-то любовно выложил на нем пирамиду из четырех апельсинов. Рядом лежали два банана, плод папайи и горка чая. На стенах висели белые бумажные листы, исписанные множеством мелких букв и цифр. По углам, в особых вазах с песком, курились благовония.

Старик кивнул. Кхин Маунг и Мья Мья приблизились к нему и опустились на соломенные циновки, встав на колени. Мья Мья слышала только бешеные удары своего сердца. Весь разговор, все вопросы она поручила мужу. Об этом они условились еще дома. Так было положено, хотя за неполный год совместной жизни Мья Мья убедилась, что ее супруг предпочитает молчать. Две-три фразы за вечер — и никаких тебе душевных разговоров. Зато она никогда не видела мужа раздраженным, взбудораженным или сердитым. Радость его тоже была тихой, почти незаметной. Легкая улыбка на губах — вот и все проявление чувств. Но Кхин Маунг вовсе не был отрешенным созерцателем. Наоборот, он считался одним из самых работящих крестьян. День его начинался с рассветом, и на поле он появлялся гораздо раньше других. Жизнь представлялась ему спокойной рекой, чье течение раз и навсегда предрешено судьбой. Любая попытка серьезного вмешательства в предначертанное была обречена на провал и грозила бедами. Он был трудолюбив, но не тщеславен, любознателен, но не назойлив, а его счастье не выражалось в бурной радости.

Стоя на коленях перед астрологом, Кхин Маунг заговорил не сразу.

— Досточтимый мудрец, — услышала Мья Мья тихий голос мужа, — мы пришли спросить вашего совета.

Старик кивнул.

— Три недели назад, в субботу, у нас родился сын, и мы хотим знать, грозят ли ему беды.

Астролог взял кусок мела, грифельную доску и попросил назвать день и точное время рождения ребенка.

— Третье декабря, одиннадцать часов сорок минут утра, — сказал Кхин.

Астролог записал данные в маленькие квадратики и начал вычисления. Вскоре на доске появились новые цифры и непонятные молодым родителям знаки. Часть из них он зачеркивал. Затем провел несколько параллельных линий и нарисовал на них круги и полукруги. Если бы молодые родители знали о существовании нотной записи, подумали бы, что астролог пишет симфонию жизни их сына.

Спустя несколько минут старик отложил доску и поднял взгляд. Он больше не улыбался.

— Этот ребенок принесет несчастья своим родителям, — сказал он. — Большие несчастья.

Мья Мья вдруг почувствовала себя на краю пропасти, и не было рядом ни дружеской руки, ни даже ветки, за которую можно ухватиться.

Старик говорил еще что-то. Муж задавал вопросы, но Мья Мья не прислушивалась к разговору. Голоса обоих звучали приглушенно, издалека, словно из другой хижины. Из другой жизни. «Большие несчастья».

— Какие именно беды, досточтимый мудрец? — спросил Кхин Маунг.

— Разные. Особенно по части его здоровья, — ответил старик.

Он взял доску и продолжил вычисления.

— Эти напасти будут связаны с его головой, — наконец объявил астролог.

— С какой ее частью? — спросил Кхин Маунг, с трудом произнося каждый звук.

Впоследствии он удивлялся собственному любопытству и непривычной для него напористости.

Старик взглянул на грифельную доску, открывавшую ему все тайны вселенной. Это была книга жизни и смерти, книга любви. С ее помощью он мог бы рассказать родителем о многом. Об удивительных способностях, которые пробудятся в их мальчике. О силе и магии, дремлющих в маленькой душе, и о даре любви. Но астролог не стал тратить слов. Зачем? Оцепеневшая Мья Мья его не услышит, а ее простодушный муж не поймет.

— С глазами, — только и сказал старик.

Эта фраза тоже прошла мимо Мья Мья, не отложившись в памяти. На обратном пути муж был непривычно разговорчивым и все пытался растолковать ей предсказания астролога. Она слушала — и не слышала. В голове эхом отдавались два страшных слова: «Большие несчастья».

Прошло несколько месяцев. Кхин Маунг неоднократно пытался разъяснить жене главное. Да, астролог говорил о неприятностях и даже о трагедиях, однако все они касались лишь здоровья малыша. Их сын не несет на себе проклятия и не является вестником бед. Мья Мья не слышала его. Кхин Маунг понимал это по ее глазам. Видел, как она обращается с ребенком. Отстраненно. Ухаживая за сыном, Мья Мья старалась не дотрагиваться до него. Казалось, она не хочет даже лишний раз смотреть на мальчика.

Тину Вину не исполнилось и трех недель, а вся его дальнейшая судьба, но мнению матери, была предрешена. Более того, она воспринимала жизнь Тина как уже прожитую, причем напрасно. Ей оставалось лишь достойно справиться со всем этим.

Достойно справиться… Такая ноша оказалась для Мья Мья непомерной.


10

Теперь, когда устами астролога звезды высказались о судьбе сына, Мья Мья стала крепче спать. Она знала, чего ждать. К несчастьям и ударам судьбы Мья Мья привыкла, в то время как радость и счастье пугали неизвестностью. Она не терзала себе душу лживыми надеждами, не тешилась иллюзиями и несбыточными мечтами. Словом, успокоилась.

Чего не скажешь о Кхине Маунге. Он подолгу не мог заснуть. Лежал, прислушиваясь к дыханию жены и сына, а невеселые мысли тем временем делали свое черное дело. Предсказания астролога заставили задуматься о вещах, которые прежде он считал очевидными. Да и можно ли так слепо верить старику? Вдруг тот ошибся? Действительно ли существует судьба, которой не избежать? Если не люди хозяева своей жизни, то кто? Где находится этот таинственный властелин? Кхин Маунг не желал прислушиваться к звездам.

Он вспомнил первую ночь после визита к астрологу. Сон не шел к нему, а вот Мья Мья, освобожденная от неизвестности, крепко спала.

Кхин Маунг сел на постели.

— Мья Мья, Мья Мья… — позвал он.

Она не просыпалась.

— Мья Мья… — продолжал повторять он имя жены, словно заклинание.

Она открыла глаза.

Ночь была ясная. В окошко хижины светила полная луна, и в ее неярком голубоватом свете Кхин Маунг впервые увидел, насколько прекрасна Мья Мья. Ее ресницы, глаза, изящный нос. Почему-то до сих пор он не задумывался о красоте супруги. Женился на ней, потому что таков был выбор родителей. Они сказали: «Любовь придет потом», и Кхин Маунг им поверил. Он всегда делал то, что велели мама с папой, полностью полагаясь на их опыт. И потом, его собственные представления о любви были весьма туманными. Кхин Маунг считал ее подарком. Но не все получали от жизни такой дар: кто-то удостаивался милости, а кто-то нет.

— Мья Мья, мы должны… нам надо… нам нельзя…

Ему столько хотелось сказать!

— Я знаю, Кхин. Знаю.

Она села рядом с мужем, обхватила его голову и прижала к своей груди. Для Мья Мья это было редким жестом нежности, непозволительной роскошью вроде горячей воды по утрам или улыбки при прощании. Такие жесты годились для мечтателей или для тех, у кого в избытке времени, силы и чувств. У нее не было ни того, ни другого, ни третьего.

Мья Мья знала, какая буря бушует сейчас у мужа в душе. По биению сердца, но судорогам, сотрясавшим его тело, по тому, как порывисто он ее обнимал, она чувствовала: Кхину нужно время. Он все еще верил, что они смогут защититься, что есть шанс изменить приговор судьбы.

Кхин Маунг лежал в объятиях жены и говорил. Негромко, обращаясь не к ней. Мья Мья не понимала ни слова. Он говорил с собой, быстро и безостановочно. Требовал, не желал подчиняться, даже угрожал судьбе, а потом вдруг начинал просить, умолять, сомневаться. Это был неиссякаемый поток слов. Казалось, муж сидит у постели умирающего и своим голосом поддерживает в нем жизнь.

Кхин Маунг хотел бороться за сына. Подарив ребенку жизнь, родители по умолчанию обязуются сделать все, чтобы ему в этом мире было хорошо. А потому он готов сражаться за маленького Тина, используя любую возможность. Если жена не поддержит его, что ж, будет биться с судьбой один. Об этом он скажет Мья Мья утром, перед завтраком. Так подумал Кхин Маунг и заснул.

Но возможность поговорить с женой не представилась ни утром, перед завтраком, ни вечером, когда он вернулся с поля.

На следующую ночь Кхин Маунг снова не мог заснуть. Вспоминал все подробности визита к астрологу. Перед глазами возникла хижина, затем комната. Картина была размытой, но постепенно становилась все яснее, как местность, над которой рассеивается туман. Комната, свечи, дымящиеся курительные палочки, грифельная доска, раскрывающая тайны жизни. Великая книга любви. Кхин Маунг слышал предсказания старика, слово за словом пропуская их через свой разум. Астролог ни разу не упомянул о проклятии. Надо обязательно поговорить с женой. Завтра же, на рассвете… Но и завтра возможности для разговора не представилось.

Так проходили ночи и дни. Будь Кхин Маунг другим человеком, он не стал бы дожидаться, пока не подвернется возможность, а ближайшим утром разбудил бы жену и высказал все, что накипело на душе. Но такое не было свойственно его натуре. Для этого ему понадобилось бы преодолеть ограничения, им же самим установленные, а он не относился к числу героев. Его смелость не простиралась дальше мыслей, и очень скоро стремление спасти сына начало иссякать. Вернулись сомнения и накинулись на него, словно хищники на ослабленное животное. Наверное, астролог все-таки прав. Со звездами не поспоришь. Ребенок, родившийся в декабрьскую субботу, обречен пожинать несчастья. Что тут непонятного?

Через два месяца после рождения Тина умерла двоюродная бабушка Мья Мья. Внучка сразу же усмотрела в этой смерти знак. Кхин Маунг хотел разубедить жену, сказать, что ее родственница дожила до очень почтенного возраста и в последние годы вообще не вставала с постели. Но его решимости хватило ненадолго. Она мелькнула молнией, на мгновение позволив увидеть истинное положение вещей, а уже в следующую секунду мир снова принял привычные очертания. Да, Мья Мья права: смерть старухи — это знак.

Постепенно Кхин Маунг и вовсе отстранился от жизни сына. Утешал себя мыслью, что у них с Мья Мья будет еще много детей. Им повезет больше, они не родятся в субботний день декабря, апреля или августа. Свой надел земли Кхин Маунг отдал внаем и пошел работать в английский гольф-клуб садовником и подавальщиком клюшек. За эту работу платили больше, чем за крестьянский труд. К тому же теперь Кхин был избавлен от необходимости сидеть дома в сухой сезон, когда крестьяне почти не покидали своих жилищ. Англичане играли в гольф круглый год.

Мья Мья с головой погрузилась в домашнее хозяйство. Они жили в деревянной, обмазанной глиной хижине, а та стояла позади роскошной двухэтажной виллы, принадлежавшей дальнему родственнику Кхина Маунга. Особняк разместился на вершине холма и возвышался над городом, подобно другим зданиям колониальных властей в Кало. И, как и те, был выстроен в тюдоровском стиле. В сухой сезон этот городок пользовался у англичан особой популярностью. Когда температура в Рангуне и Мандалае доходила до сорока градусов по Цельсию, Кало дарил желанную прохладу. Некоторым англичанам так нравилось в Бирме, что, выйдя на пенсию, они оседали здесь, в горных курортах вроде Кало. Вот и эти хоромы выстроил для себя один британский офицер и собирался в них поселиться, выйдя в отставку. Но, увы, спустя две недели после окончания службы в армии ее величества он отправился охотиться на тигра и трагически погиб.

Вдова офицера продала особняк родственнику Кхина Маунга (кажется, двоюродному дяде) — богатому рангунскому коммерсанту, торговцу рисом. В этом деле традиционно доминировали выходцы из Индии, и родственник Кхина был едва ли не единственным бирманцем, сумевшим туда пробиться. Он сколотил изрядное состояние и считался одним из самых богатых бирманцев. Практического смысла покупка виллы для него не имела. За шесть лет владения ею он ни разу не приехал в Кало. Она служила символом его богатства и положения. Одно упоминание о вилле в Кало производило должное впечатление на столичных деловых партнеров. В обязанность Мья Мья и Кхина Маунга входило присматривать за особняком и постоянно поддерживать в нем образцовый порядок, словно хозяин мог приехать в любой день и час. После рождения сына Мья Мья самозабвенно занялась поддержанием порядка в чужом доме. Она ежедневно натирала паркетные полы, доводя их до зеркального блеска. Вытерев утром пыль со всей мебели и полок, вечером снова бралась за тряпку, хотя нигде не было ни пылинки. Каждую неделю мыла окна и подстригала лужайку садовыми ножницами, с которыми управлялась проворнее, чем с английской газонокосилкой. Вдобавок Мья Мья не давала разрастаться бугенвиллеям и ухаживала за цветочными клумбами.


Мья Мья чистила морковку на кухне своей хижины, когда заметила двоих полицейских, идущих в сторону холма. Был ясный, холодный декабрьский день, но Мья Мья не ощущала прохлады. Сегодня она больше обычного провозилась с натиркой полов на втором этаже особняка. Теперь нужно готовить ужин. От горящего очага не отойдешь, а у нее еще не все прибрано в хозяйском доме. Если вдруг завтра пожалует господин, он сразу же поймет, что вилла не содержится в идеальном порядке, и все ее многолетние старания пойдут насмарку. Хозяин наверняка подумает, что Кхин Маунг взял себе в жены лентяйку. Недаром говорят: «Один день хаоса перечеркивает тысячу дней порядка». Эти мысли бродили в голове Мья Мья, пока она скребла тощие морковины, время от времени поглядывая на долину.

Между тем полицейские, одетые в щеголеватую синюю форму, не пошли по дороге, где ездили воловьи упряжки, а порой и автомобили. Они свернули на узкую пешеходную тропку, которая сначала змеилась по сосновому лесу, потом петляла между полями и тянулась до самой вершины холма. Полицейские приближались. Мья Мья уже видела их лица. Ее охватила паника. Сегодня Тину Вину исполнилось шесть лет. Дней рождения сына она боялась как огня и в каждый из них готовилась к беде.

Душой, разумом и телом Мья Мья овладел ужас. Казалось, чьи-то гигантские руки сжали ее тело, сдавливая все сильнее и сильнее. Перехватило дыхание. С удивлением женщина услышала собственные всхлипы и слова мольбы, обращенные к звездам. Сейчас Мья Мья отдала бы что угодно, лишь бы ее страхи оказались напрасными.

Полицейские вошли во двор, закрыв за собой калитку. Мья Мья вышла из хижины. Правоохранители надвигались медленно, с неохотой. Каждый их шаг был для нее как удар. Тот, кто помоложе, шел не поднимая головы. Второй, постарше, смотрел ей в лицо. Мья Мья немного знала этого человека, встречала несколько раз в городе. Их глаза встретились, и Мья Мья мгновенно все поняла. Одного взгляда оказалось достаточно. Ужас, терзавший ее, пока полицейские приближались, исчез с той же скоростью, с какой появился. Мья Мья знала: случилась большая беда. Непоправимая. Ее жизнь уже не будет такой, как прежде. Это третье крупное потрясение в ее судьбе. Четвертого она не вынесет.

Полицейский постарше встал напротив. Его коллега так и не поднял головы.

— С вашим мужем произошел несчастный случай, — сказал старший.

— Знаю, — бесцветным голосом отозвалась Мья Мья.

— Он мертв.

Мья Мья ничего не сказала. У нее не подкосились ноги. Она не зарыдала и не бросилась причитать. Просто молчала. (Вечером старший коп рассказывал жене: «Она превратилась в камень».)

Краем уха Мья Мья слушала полицейских, которые объясняли, как все произошло. Англичане играли в гольф. Один из них ударил клюшкой по мячу, но порыв ветра изменил траекторию полета, и шар угодил в стоявшего неподалеку Кхина Маунга. Удар пришелся прямо в висок, и ее муж умер на месте. Англичанин возьмет все похоронные расходы на себя. Нет, это не признание вины, обвинять можно лишь ветер. Просто небольшая помощь семье погибшего. Проявление сочувствия, и не более того.

Мья Мья кивала.

Когда полицейские удалились, она пошла искать сына и обнаружила его позади хижины. Тин Вин сидел рядом с большой горкой шишек и бросал их, стараясь попасть в лунку, которую выкопал в земле. Почти все шишки летели мимо.

Мья Мья хотела позвать его, рассказать о смерти отца. Но зачем? Наверное, он и сам уже знал о случившемся. Ведь это с его рождением в их жизнь пришли несчастья. Мья Мья поймала себя на том, что впервые возлагает вину на сына. Причина была не только в неблагоприятном расположении звезд. Все дело в нем — неприметном черноволосом мальчишке с загадочным взглядом. Мья Мья никогда не знала, смотрит ли он на нее или сквозь нее. В этих глазах невозможно было что-либо прочесть. Но Мья Мья и так знала: это он — Тин Вин — принес с собой горе. Породил хаос. Для него сотворение беды было такой же игрой, как прятки или лепка домиков из песка.

Мья Мья вдруг отчаянно захотела подвести черту под своим прошлым и больше никогда не видеть этого ребенка.

В течение следующих тридцати шести часов она вела себя как человек, у которого все подчинено одной цели. Эта цель стала ее движущей силой, затмив прочие дела. Мья Мья добросовестно играла роль убитой горем вдовы, принимая соболезнования соседей и друзей. Похороны Кхина Маунга состоялись на следующий день. Мья Мья неподвижно стояла над вырытой могилой и смотрела, как опускают гроб.

На следующее утро она достала старую сумку для мячей, которую муж однажды принес из клуба, и сложила туда немногочисленные пожитки: две кофты, лонгьи, пару сандалий, гребень и заколку для волос. Тин Вин молча стоял рядом и следил за матерью.

— Мне нужно уехать на несколько дней, — не глядя на сына, сказала она.

Мальчик молчал.

Мья Мья вышла из дому. Сын побежал следом. Тогда она обернулась, и он застыл на месте.

— Тебе нельзя ехать со мной.

— А когда ты вернешься?

— Скоро.

Мья Мья повернулась и пошла к садовой калитке. Тин Вин устремился за ней. Она слышала его легкие шаги. Пришлось снова остановиться.

— Ты слышал, что я сказала? — спросила она, теперь уже громко и резко.

Сын кивнул.

— Оставайся здесь. — Она указала на сосновый пень. — Садись сюда и жди меня.

Тин Вин побежал к старому пню и вскарабкался на него. Оттуда просматривалась тропа, ведущая к их дому. Мья Мья дошла до калитки, открыла ее и, больше не оборачиваясь, зашагала вниз по тропе.

Тин Вин провожал мать глазами. Смотрел, как она миновала поля и вошла в лес. Наблюдательный пункт ему понравился. Отсюда он сразу увидит маму, когда она вернется.


11

Тин Вин ждал.

Весь день и целую ночь сидел на корточках на плоском сосновом пне, не чувствуя ни голода, ни жажды. Он не ощущал даже холода, опустившегося вечером на горы и долины. Стужа пролетела над ним, словно птица над поляной, даже не задев крылом.

На следующий день ожидание продолжилось. Тин Вин следил за тропой, пока та не исчезла в темноте. Вместе с ней скрылась изгородь и поля. Через какое-то время они появились снова, в утренних сумерках. Тин Вин вглядывался в частокол деревьев на рубеже полей и леса. Это была и граница его наблюдений. Место, где он снова увидит маму. Заметит издалека ее ярко-красную куртку, спрыгнет с пня, перелезет через забор и побежит ей навстречу. Он будет громко кричать от радости, а когда они встретятся, мама прижмет его к себе. Крепко-крепко.

Эту картину Тин Вин часто рисовал себе, играя или мечтая. Хотя отец и мать никогда не наклонялись к нему, не обнимали и не брали на руки, даже когда он упрямо хватал их за ноги. Он чувствовал: родители не хотят даже прикасаться к нему. Конечно же, он сам виноват. Тин Вин в этом не сомневался. Родители его наказывали. Вот только за что? Этого он при всем желании не мог понять. Лишь надеялся, что наказание скоро закончится. Надежда в душе Тина Вина не ослабевала. Наоборот, она становилась все крепче, невзирая на то что папу положили в деревянный ящик и зарыли глубоко в землю, а мама куда-то уехала. Но ведь она жива! И вернется, обязательно вернется. Любовь к матери заставляла Тина Вина стойко переносить ожидание и еще пристальнее вглядываться в кромку леса — не мелькнет ли там красная куртка?

На третий день соседка принесла ему воды и миску риса с овощами. Женщина спросила, не согласится ли он ждать маму у них в доме. Тин Вин упрямо замотал головой, словно боялся, что, уйдя с пня, пропустит долгожданное возвращение. К еде он не притронулся, решив ждать, пока не вернется мама. Она, конечно же, проголодается после долгой дороги. Вот тогда вместе и поедят.

На четвертый день он выпил немного воды.

На пятый к нему пришла Су Кьи, сестра соседки. Она принесла большую чашку чая, рис и бананы. Тин Вин не принял и этого угощения. Ведь мама должна вот-вот появиться. Ее поездка не может затянуться надолго. Она же сама говорила, что вернется скоро.

На шестой день Тин Вин перестал различать отдельные деревья. Лес превратился в размытое пятно. Так бывает, когда плеснешь воды на лицо. Но обычно достаточно было хорошенько поморгать, и мир возвращал привычную резкость. Однако, сколько Тин Вин ни моргал, лес четче не становился. Его как будто заслонила огромная тряпка, развевающаяся на ветру. Потом на этой тряпке появилось множество красных точек. Они приближались, становясь крупнее, но, увы, не имели ничего общего с красной маминой курткой. Вскоре точки выросли в красные шары и помчались к его пню. Они со свистом проносились слева и справа от Тина Вина. Некоторые едва не задевали его голову, обдувая холодным ветром. Ни один не причинил ему вреда. Не долетев нескольких ярдов до пня, шары падали на землю и исчезали.

Седьмой день Тин Вин также встретил на наблюдательном пункте, озябший и окоченевший. Увидев его, Су Кьи подумала, что мальчик умер. Его тело было холодным и совсем белым, словно иней, покрывший траву в этот особенно холодный декабрьский день. Лицо Тина Вина сморщилось, а сам он напоминал пустую раковину или безжизненный кокон. Только подойдя ближе, Су Кьи увидела, что мальчик дышит. Тщедушная грудь слегка вздымалась, словно жабры рыбы, принесенной с базара.

Тин Вин не слышал и не видел подошедшую женщину. Окружающий мир подернулся молочно-белым туманом, в который погружался и он медленно и неумолимо. Сердце продолжало биться. В теле оставалось еще достаточно энергии. Но надежда потускнела, отчего пропало желание жить. Он лишь почувствовал, как две сильные руки подняли его и унесли.

Если бы не Су Кьи, мальчик, скорее всего, так и умер бы на том пне. Су Кьи была немолодой, но очень деятельной женщиной с низким голосом и громким смехом, под напором которого рассыпались все превратности судьбы. А оных в ее жизни хватало. Единственный ребенок Су Кьи родился мертвым. На следующий год от малярии умер муж, после чего ей пришлось продать недавно построенный дом. С тех пор она жила у родственников, которые по большей части ее просто терпели. Она не была ленивой и не отличалась сварливым характером. Наверное, родня скорее простила бы ей и то и то другое, чем независимые взгляды на жизнь, резко отличавшиеся от общепринятых. Например, в своих бедах она не видела никакого «глубокого смысла». В равной степени не верила она и в неблагоприятное расположение звезд, ставшее причиной смертей ее ребенка и мужа. Наоборот, эти потери лишь подтверждали уверенность Су Кьи, что у судьбы дрянной характер. Такова данность, с которой нужно считаться, если любишь жизнь. А Су Кьи любила. По-настоящему. Слыша слова «предначертано свыше», она громко хохотала. Счастье может поселиться везде, и плевать ему на «предначертания». Правда, говорить такое вслух Су Кьи все же не решалась, но родня и соседи и так знали о ее убеждениях. Неудивительно, что в ее лице Тин Вин обрел первого друга.

Она давно приглядывалась к этому ребенку. Первое, что привлекло ее внимание: мальчик казался гораздо светлее родителей. Кожа маленького Тина была светло-коричневой, цвета опавшей сосновой хвои или эвкалиптовых листьев. На глазах у Су Кьи малыш превратился в высокого, долговязого мальчишку. Но соседку удивляло не это, а необычайная застенчивость Тина. Он не был ни больным, ни слабым, однако Су Кьи никогда не видела его играющим с другими детьми.

Однажды она шла в город и в лесу встретила Тина Вина. Мальчик сидел под сосной и сосредоточенно наблюдал за маленькой зеленой гусеницей, ползущей у него по руке.

— Тин Вин, что ты тут делаешь? — спросила Су Кьи.

— Играю, — не поднимая головы, ответил он.

— А почему один?

— Я не один.

— Где же твои друзья?

— Вокруг. Разве ты их не видишь?

Су Кьи оглянулась по сторонам, но никого не заметила.

— Ты пошутил? — спросила она.

— Нет. Жуки, гусеницы и бабочки — это мои друзья. А еще деревья. Это — лучшие друзья.

— Деревья? — удивилась Су Кьи.

— Да. Они никогда не убегают. Всегда на месте и рассказывают разные истории. А у тебя есть друзья?

— Конечно, — соврала Су Кьи и для убедительности добавила: — Моя сестра.

— Я не про таких спрашиваю. А про настоящих.

— Если настоящими ты называешь деревья и жуков, то таких у меня нет.

Тин Вин поднял голову, и его взгляд испугал Су Кьи. Может, раньше она не слишком всматривалась в его лицо? Или это лесной свет так изменил черты лица Тина? Су Кьи показалось, что она смотрит на лик каменной статуи, прекрасной, но совершенно безжизненной. Потом их глаза встретились. У Тина Вина был серьезный, совсем недетский взгляд. И тогда Су Кьи снова испугалась. Она почувствовала: этот ребенок не по годам много знает о жизни. Каменное лицо тронула грустная, нежная улыбка. Су Кьи не видела таких и у взрослых, не говоря уже о детях. Улыбка Тина Вина потрясла ее и несколько дней подряд не отпускала. Она являлась Су Кьи во сне и оставалась с ней после пробуждения.

— А правда, что гусеницы превращаются в бабочек? — вдруг спросил мальчик.

— Да.

— Тогда в кого превращаемся мы?

Она задумалась, затем честно сказала:

— Не знаю.

Тин Вин умолк. Су Кьи, немного постояв, собралась идти дальше, когда он ошеломил ее новым вопросом:

— А ты видела, как животные плачут?

— Нет.

— А как плачут деревья и цветы?

— Тоже нет, — сказала Су Кьи.

— Я видел. Они плачут без слез.

— А откуда ты узнал, что они плачут?

— У них был печальный вид. Если присмотришься, сама увидишь. — Он встал и показал Су Кьи гусеницу на своей руке. — Как по-твоему, она плачет?

Су Кьи присмотрелась.

— Нет, — наконец решила она.

— Правильно. Но ты это угадала.

— Откуда ты знаешь? — изумилась Су Кьи.

Мальчик снова улыбнулся и промолчал, как будто ответ был слишком очевиден.


Все дни и недели Су Кьи заботливо ухаживала за Тином Вином, и он начал поправляться. Прошел месяц. От Мья Мья не было вестей. Поначалу Су Кьи думала, что та отправилась в Рангун искать помощи у богатого родственника мужа. Теперь же не знала, что и думать. Сестра Су Кьи уже несколько раз намекала на тесноту в доме. Кончилось тем, что Су Кьи вместе с Тином перебралась в его хижину. Пока Мья Мья не вернется, она будет поддерживать порядок в богатом доме. Тин Вин не возражал. Он все больше уходил в свой внутренний мир, и даже Су Кьи, с ее задором и жизнелюбием, не могла туда проникнуть. Настроение мальчика постоянно менялось, иногда ежечасно. Бывало, он целыми днями безмолвствовал, играя в саду, или уходил в ближайший лес. Даже за ужином сидел понурившись. Су Кьи пыталась его разговорить, спрашивала, в какие игры он сегодня играл. Тогда он поднимал голову и молча смотрел на нее, будто не понимал языка.

Ночью все менялось. Тин крепко прижимался к полному, мягкому телу Су Кьи, сворачиваясь калачиком. Иногда он обнимал ее за шею так крепко, что она невольно просыпалась.

Порой Тин Вин становился общительным. Тогда он звал Су Кьи с собой в сад или в лес и рассказывал обо всем, что поведали друзья-деревья, или же приносил ей удивительных жуков, улиток и на редкость красивых бабочек. Крылатые красавицы не боялись его и послушно сидели на ладони, взмывая вверх, едва он поднимал руку.

Перед сном мальчик просил Су Кьи рассказать какую-нибудь историю, которую слушал очень внимательно, а в конце говорил:

— Спой мне другую.

— Но я ведь не пою, а говорю, — улыбаясь, возражала Су Кьи.

— Нет, поешь, — настаивал Тин Вин. — Это звучит как песня. Спой еще одну.

И Су Кьи «пела» ему историю за историей, пока он не засыпал.

Почему он называл ее бесхитростные истории песнями? Су Кьи часто думала об этом. Должно быть, в таком виде они проникали в особый, закрытый для других мир Тина Вина. Мир, к которому нужно относиться с осторожностью и уважением. Что происходило в нем? Жизненные невзгоды и людское непонимание научили Су Кьи уважительно относиться к чужим тайнам и ничего не выпытывать. Но у отстраненности была и опасная сторона. Су Кьи видела тех, кто стал узником собственных страданий, построив из них неприступную крепость. Некоторые проводили в таких цитаделях всю жизнь. Она надеялась, что Тин Вин усвоит урок, который когда-то заучила и она. Время — лучший лекарь, но не каждую душевную рану оно способно исцелить. Время может лишь уменьшить боль, сделав ее переносимой.


12

Су Кьи не помнила, когда впервые заметила странности в поведении своего подопечного. Может, в то утро, когда она вышла из дому и окликнула Тина Вина. Он стоял у забора. Услышав ее голос, почему-то стал озираться по сторонам. Или это случилось несколькими днями позже, за обедом? Они сидели на корточках на плоском бревне около кухни и ели рис. Су Кьи увидела красивую птицу, опустившуюся на лужайку:

— Смотри, какая птичка.

— Где? — спросил мальчик.

— Рядом с камнем.

— Ах там, — сказал он, глядя совсем не туда.

Су Кьи не раз удивлялась странной привычке Тина Вина везде ходить по одним и тем же направлениям. Это касалось не только соседних полей и лугов. Он так передвигался по двору и даже по дому. Стоило отклониться от привычного курса, как он начинал спотыкаться о камни, цепляться за ветки. Когда Су Кьи протягивала ему чашку или миску, мальчик вначале шарил рукой в воздухе. Длилось это доли секунды, но ей они казались вечностью. Глядя на что-либо в нескольких ярдах от него, Тин Вин слегка щурился, будто ему мешала густая пелена утреннего тумана, часто повисавшего над долиной.

Сам Тин Вин не знал, когда начал слепнуть. Горы и облака на горизонте он всегда видел нечетко, но не придавал этому значения. Думал, что у всех так.

Зрение заметно ухудшилось в первые дни после исчезновения матери. Глядя со двора на лес, мальчик вдруг перестал различать отдельные деревья. Они утратили очертания, слившись в зелено-коричневое море. В школе лицо учителя окружал серый туман. Тин Вин хорошо слышал голоса ребят, но не понимал, из какой части класса они раздаются. Углов классной комнаты тоже не видел.

Вслед за очертаниями предметов из поля зрения стали исчезать и сами предметы. Окружающий мир все больше превращался в цветовые пятна. Зеленые — это лес, красное — хижина. Большое синее пятно над головой было небом, коричневое — землей. Бугенвиллеи превратились в розовые кляксы. Черная полоса вокруг них означала забор. Но и пятна стремительно теряли свою яркость. Дальние заволокло белесым туманом. Остались лишь ближайшие.

Разноцветный мир все больше делался сумеречным, похожим на догорающий огонь, который не дает ни тепла, ни света.

Размышляя над происходящим, Тин Вин признавался себе, что оно не слишком его огорчает. Сын Мья Мья не боялся надвигавшейся темноты или чего-то еще, что придет на смену слабеющему зрению. Родись он слепым, потерял бы не так уж много. Но ему повезло больше. Когда наступит полная слепота, он все равно будет помнить, как выглядел окружающий мир.

И полная слепота действительно наступила. Мальчику только-только исполнилось десять лет, а через три дня белый туман окутал все вокруг.

Тин Вин тихо лежал на циновке, прислушиваясь к своему дыханию. Он открывал и закрывал глаза, но это ничего не меняло. Посмотрел туда, где до недавнего времени находился потолок, но увидел лишь белую дыру. Тогда он сел и завертел головой. Куда подевалась деревянная стена со ржавыми гвоздями? Где окно? Где старый стол и ящик с тигровой костью, которую отец много лет назад нашел в лесу? В какую сторону он бы ни поворачивался, везде встречал белизну. Безграничную, не имеющую ни конца, ни начала. Такие понятия, как «ближе» и «дальше», тоже исчезли, словно ему открылась бесконечность.

Рядом лежала Су Кьи. Пока она спит, но скоро проснется. Тин Вин слышал это по ее дыханию.

На дворе уже рассвело. Он понял это по щебетанию птиц. Тин Вин осторожно встал, исследовал пальцами ног край циновки. Почувствовал ноги Су Кьи и переступил через них. Теперь нужно определить, где кухня. Пройдя несколько шагов, Тин Вин безошибочно нашел дверь, избежав столкновения со стеной. Вошел в кухню, обогнул очаг, прошел мимо шкафа с жестяными мисками и оказался во дворе. Он двигался, ни на что не натыкаясь и не ощупывая протянутыми руками пространство. За дверью Тин Вин остановился. Лицо ощутило тепло солнца, а сам он удивился, с какой уверенностью движется в этом туманном, ничейном мире.

Тин Вин совсем забыл о табуретке, оставленной вчера Су Кьи почти на самой дорожке. Он споткнулся, упал ничком и ударился о твердую землю. Боль в ушибленной лодыжке заставила его вскрикнуть. И кажется, он разбил лицо. К слюне во рту примешался солоноватый привкус крови.

Он лежал не шевелясь.

Что-то проползло по щеке, перевалило через нос, пересекло лоб и скрылось в волосах. Гусеница? Нет, они ползают медленнее. Муравей? Или жук? Тин Вин понял, что больше не способен отличить муравья от жука, и заплакал. Тихо, без слез, как животные. Он не хотел, чтобы его увидели плачущим.

Потом он стал водить ладонью по земле. Пальцы ощущали холмики и ложбинки. Поверхность, которую мальчик привык считать ровной, вовсе таковой не являлась. Сколько тут мелких камешков и бороздок! Как же раньше он не обращал на них внимание? Ему попался прутик. Тин Вин зажал находку между большим и указательным пальцем и почувствовал, что видит ее. Не глазами. Картина была мысленной, сотканной из множества других прутиков, встречавшихся ему прежде. Интересно, сохранится ли эта способность видеть мир через окно прошлых воспоминаний? Он подумал о Су Кьи и тоже увидел ее лицо. Мысленно.

Тин Вин стал прислушиваться к земле. Она жужжала и тихо, едва слышно, пела. Источников звуков мальчик не знал и даже не догадывался, кому они могут принадлежать. И тогда Тин Вин понял: отныне и до конца жизни его проводниками станут руки, уши и нос. Научится ли он им доверять? Ведь до сих пор не верил никому и ничему.

Подошла Су Кьи и усадила его на землю.

— А табуретка-то была прямо перед тобой, — без тени упрека сказала она.

Подумала, наверное, что мальчик засмотрелся на небо, на птиц.

Су Кьи сходила в дом, принесла миску с водой и тряпку. Тин Вин прополоскал рот, а она промыла ему лицо. По тяжелому дыханию мальчик догадался, что Су Кьи сильно перепугалась.

— Очень болит? — спросила она.

Тин Вин кивнул. Во рту снова появился привкус крови.

— Идем в дом, — сказала Су Кьи и встала.

Тин неподвижно сидел на земле. Он потерял ориентацию и теперь не знал, в каком направлении идти.

— Ты почему не идешь? — послышался голос вернувшейся Су Кьи.

— Я… я ничего не вижу.

Су Кьи не заплакала, не запричитала. Она протяжно завыла, да так, что вой этот был слышен по всему Кало и многих перепугал. Даже годы спустя люди вздрагивали, вспоминая то декабрьское утро.


Окулиста в Кало не оказалось, а доктор, к которому Су Кьи на другой день привела Тина Вина, лечил все подряд. Осмотрев мальчика, он весьма изумился. Слепота в раннем возрасте? Без повреждения глаз? Такого в своей практике он припомнить не мог. По мнению врача, причиной слепоты никак не могла стать опухоль мозга — тогда бы у Тина Вина кружилась и болела голова. Возможно, нервное расстройство или что-то наследственное. Лечения он назначить не мог. Для этого нужно знать причины. Конечно, в Рангуне, где есть окулисты, мальчику сумели бы поставить точный диагноз. А так… остается лишь надеяться, что зрение вернется столь же загадочным образом, как и исчезло.


13

В первые месяцы слепоты Тин Вин изо всех сил пытался вернуть себе знакомый мир: дом, двор, окрестные поля. Он часами просиживал во дворе, у забора, на сосновом пне, под деревом авокадо или перед цветущими маками, пытаясь узнать, есть ли у каждого из них особый запах. Например, у сада за домом. Как там пахнет теперь? Как раньше или иначе?

Мальчик ходил по своим тропкам, подсчитывая расстояния и вычерчивая в уме карту всего, чего касались его руки и ноги. Важен каждый куст, дерево и камень. Тин хотел сохранить их в памяти, ведь они должны заменить ему глаза. С помощью этих ориентиров он внесет порядок в мир молочно-белого тумана.

Ничего не получалось.

Наступал новый день, и все куда-то перемещалось, как по мановению палочки злого волшебника. Мир вокруг ослепшего Тина был подвижным, своевольным, подчиняющимся каким-то неведомым капризам.

Врач успокаивал Су Кьи, говоря, что постепенно у мальчика разовьются другие чувства и восполнят потерю зрения. По его словам, слепые привыкают доверять своим ушам, носу и рукам и через какое-то время начинают достаточно уверенно ориентироваться в окружающем мире.

У Тина Вина все происходило наоборот. Он натыкался на давно знакомые камни. Ударялся о деревья, по которым когда-то лазал. Даже в своей хижине умудрялся стукаться лбом о дверные косяки и стены. Дважды чуть не угодил в горящий очаг. Хорошо, что оба раза Су Кьи была дома и ее крик предотвратил беду.

Еще через несколько недель Тин пошел в город и едва не попал под автомобиль. Он стоял на дороге, пытаясь уловить звук приближающейся машины. Он слышал голоса, шаги прохожих, лошадиное фырканье. Где-то щебетали птицы, кудахтали куры и шумно испражнялся вол. Звуки неслись со всех сторон, и Тин Вин не знал, каким из них уделить главное внимание. Но хуже всего то, что он не понимал, в каком направлении идти дальше. От его ушей было не больше пользы, чем от носа, дважды не учуявшего горящий очаг, или от рук, не распознававших препятствий.

Дня не проходило, чтобы он не ушибся или не поранился. Синяки, шишки, порезы и царапины на руках и ногах, содранные коленки. Тин Вин стойко выносил эти удары судьбы.

Тяжелее было в школе, где преподавали монахини и католический священник из Италии. Тину позволили сидеть в первом ряду. Учительницы постоянно спрашивали, уясняет ли он урок. Увы, здесь слух не мог заменить ему глаза, и Тин Вин понимал все меньше и меньше из того, о чем рассказывали на занятиях. В классе ему было очень одиноко. Он слышал голоса, дыхание взрослых и детей, но никого не видел. Люди стояли рядом, на расстоянии вытянутой руки, и в то же время были для него недосягаемы. Они жили в другом мире — мире зрячих.

Детские голоса для ослепшего Тина были еще тягостнее, чем речь взрослых. Их крики и смех продолжали звенеть в ушах и вечерами, мешая заснуть. На перемене дети носились по двору, примыкавшему к церкви, или затевали веселую возню. Тин Вин как привязанный сидел на скамейке под вишней, и каждый всплеск веселья, каждый топот пробегающих мимо ног лишь затягивали мнимые веревки.

Су Кьи не раз задумывалась о причинах слепоты своего подопечного. Была ли болезнь телесным недугом, или же Тин Вин сам навлек на себя потерю зрения, желая отгородиться от мира? Допустим, верно второе, и как далеко это желание заведет мальчишку? Вдруг, следом за глазами, уши тоже откажутся ему служить? Что, если он перестанет различать запахи? Или его красивые длинные пальцы потеряют чувствительность и превратятся в застывшие палочки?

А ведь он был сильным — гораздо сильнее, чем думал или чем могли помыслить другие, глядя на его худощавое тело. С годами Су Кьи очень хорошо это поняла. С таким потенциалом Тин мог наглухо закрыть за собой все двери во внешний мир. Стоит ему пожелать, и сердце прекратит биться, так же как глаза перестали видеть. В глубине души Су Кьи чувствовала: однажды именно так и случится. Но по ее разумению, сейчас для ухода за черту было слишком рано. Вначале Тин Вин должен научиться жить.


14

У Ба смолк.

Сколько же времени длился его рассказ? Три часа? Четыре? Пять? Я смотрела только на него и лишь сейчас заметила, что соседние столики пусты. В зале было тихо, если не считать похрапывания владельца, дремавшего за витриной с пирожными. Его храп напоминал стоны чайника, кипящего на медленном огне. Электрический свет погас. На нашем столе горели две свечи.

Меня бил озноб. Должно быть, простыла под холодным душем.

— Джулия, вы мне не верите? — спросил У Ба.

— Я не верю в сказки.

— Считаете, что все это время слушали небылицу?

— Если ваши утверждения взяты не с потолка и вы действительно хорошо меня знаете, тогда вас не должно удивлять, что я не верю ни в магические, ни в сверхъестественные силы. Я не верю даже в Бога или иную высшую силу. И уж меньше всего я склонна признавать власть каких-то созвездий над нашими судьбами. У женщины, способной бросить ребенка только потому, что в момент его рождения расположение звезд было неблагоприятным… по-моему, у нее с головой проблемы.

Я глубоко вдохнула. Что-то меня цепляло, но я не понимала, что именно: невозмутимость У Ба или эта бессмысленная история? Надо успокоиться. Не хватало только, чтобы он увидел меня рассерженной.

У Ба понимающе кивнул:

— Вы, Джулия, поколесили по миру. Я почти безвылазно живу в этом городке. Дальше Таунгьи не ездил. Это столица нашей провинции. В повозке до нее можно добраться за день. Последний раз я был там очень, очень давно. А вы, Джулия, повидали мир. Кто я такой, чтобы вам возражать?

Его смирение разозлило меня еще сильнее.

— По вашему мнению, только ненормальная мать способна покинуть своего ребенка. Хорошо, я с готовностью поверю, что в вашем мире все обстоит именно так. Там нет отцов и матерей, которые бы не любили своих детей. Наверное, исключительно глупые и необразованные люди могут бросить ребенка, как Мья Мья. Что ж, это еще одно доказательство нашей отсталости, и мне остается лишь снова просить вас быть к нам снисходительной.

— Я не утверждала, что в моей стране нет плохих родителей, но у нас отношение к детям хотя бы не зависит от гороскопа.

— Разве это что-то меняет? — спросил У Ба, но, взглянув на меня, замолчал. Должно быть, почувствовал мой гнев и решил не доводить разговор до ссоры.

— Я не ради сказок ехала за шесть тысяч миль. Я пытаюсь разыскать отца.

— Пожалуйста, потерпите еще немного.

— С какой стати? Чтобы и дальше слушать нелепые истории о событиях далекого прошлого?

— История всего одна, и она — о вашем отце.

— Это вы так говорите. А где доказательства? Если когда-то мой отец на время ослеп, почему мы, его семья, не знали об этом? Он бы обязательно рассказал и маме, и мне, и моему брату.

— Джулия, вы в этом уверены?

Нет. И У Ба это понимал. Какую цель он преследовал? Хотел, чтобы я согласилась с ним? Сказала: «Оказывается, я совсем не знала своего отца». Он этого добивался? Или пытался внушить, что отец двадцать три года умело меня обманывал? В любом случае моя неуверенность была единственной причиной, по которой я продолжала слушать странного беззубого старика. Но мне отнюдь не хотелось признаваться в этом ни ему, ни себе.

— Слепота — не что-то постыдное, о ней не стоит молчать. Повторяю: отец не стал бы скрывать ее от нас. Возможно, несчастный мальчик, брошенный матерью, действительно существовал, но к моему отцу эта история отношения не имеет.

Я сказала У Ба, что самокопание и разного рода медитации с созерцанием собственного пупка — не мое. Возможно, я одна из немногих жительниц Нью-Йорка, которая никогда не ходила к психоаналитику. Я не верю, что причины всех моих проблем растут из детства, и скептически отношусь ко всем, кто так считает. Я сыпала контраргументами, пытаясь разбить утверждения У Ба. Нет, мой отец никогда не терял зрения. Чем больше я об этом говорила, тем острее осознавала, что веду разговор не со стариком, а с собой. Правда была шире моих представлений о жизни, и я отчаянно старалась загнать ее в привычные для меня рамки.

У Ба внимательно слушал и кивал. Кажется, все понимал и соглашался со мной. Когда я закончила монолог, он вежливо спросил, кто такой психоаналитик. Потом глотнул давно остывший чай и сказал:

— Джулия, боюсь, что сегодня я уже ничего не смогу вам рассказать. Я давно отвык от долгих разговоров. Целые дни провожу в молчании. В моем возрасте круг тем резко сужается. Знаю, вы ждали от меня рассказов не о слепом мальчике, а о Ми Ми. Вас интересует, кто она, и откуда, и какую роль сыграла в жизни вашего отца и — в определенной степени — в вашей. Я вновь смею просить вас уделить мне немного вашего времени и еще чуть-чуть потерпеть. Ми Ми обязательно появится в этой истории. Гарантирую, вы не пожалеете о потраченном времени. — Он встал и поклонился. — Я вас провожу.

Мы прошли к двери. Я была на целую голову выше У Ба, однако старик вовсе не выглядел низкорослым. Наоборот, это я казалась себе долговязой. Его быстрые, легкие шаги лишь подчеркивали мою неуклюжесть.

— Вы найдете дорогу к гостинице?

Я кивнула.

— Если желаете, завтра утром я могу зайти за вами и пригласить в свое жилище. Там разговаривать удобнее. И потом, я хочу показать вам несколько фотографий.

Не дожидаясь ответа, он поклонился и ушел.

Я медленно брела по улице. И вдруг у меня за спиной снова раздался голос У Ба. Почти шепот.

— Джулия, а ведь ваш отец здесь, совсем близко. Вы его видите?

Я резко обернулась:

— Это вопрос или… вызов?

Ответа не последовало. У Ба скрылся в темноте.


15

Был поздний вечер. Я лежала на кровати гостиничного номера, закрыв глаза, и представляла, будто мне года четыре или пять и я нахожусь в своей старой комнате, в детской кровати, на краешке которой сидит отец. Стены выкрашены в светло-розовый цвет. К высокому потолку подвешены фигурки пчел. Они больше настоящих, и у них черные и белые полосы на брюшке. Возле кровати — два ящика, полные книжек, мозаики и игр. В другом конце комнаты в игрушечной коляске спят три куклы. Я лежу, окруженная целой компанией мягких зверушек. Вот желтый кролик Хопси, он раз в год дарит мне шоколадные яйца. А вот жираф Додо, чьей длинной шее я завидую. Будь у меня такая, я бы легко дотянулась до верхних полок, где мама прячет коробки с печеньем. Рядом с жирафом пристроилась обезьянка Арика. Я верю, что она умеет ходить, только мне этого не показывает. В ногах дремлют два далматинца, кот, слоненок, три обычных медведя и Винни-Пух.

Я баюкаю свою любимую куклу Долорес. Ее черные волосы всклокочены. У бедняжки недостает руки — месть брата за какую-то мою проделку. За окнами — теплый летний нью-йоркский вечер. Отец приоткрыл окно, и в комнату струится приятный ветерок, заставляя кружиться полосатых пчел.

Я смотрю на отца. На черные волосы, темные глаза, светло-коричневые скулы и длинный нос, на котором застыли очки с толстыми круглыми стеклами. Оправа у них тоже черная. Повзрослев, я увидела фотографию Ганди и поразилась его сходству с моим отцом.

Папа склоняется надо мной, улыбается и почти бесшумно втягивает в себя воздух. Я слышу его голос. Это больше чем голос. Он звучит, как скрипка, нет, пожалуй, как арфа; и при всем желании не может быть громким. Я никогда не слышала, чтобы отец кричал. Он был не из тех, кто способен «брать горлом». Отцовская речь всегда оставалась мягкой, нежной и очень мелодичной. Что бы папа ни говорил, мои уши воспринимали его слова как песню. Отцовский голос баюкал и оберегал меня, отправлял ко сну и будил. Я всегда просыпалась с улыбкой. В жизни я слышала разные голоса. Были среди них и достаточно красивые, но ни один не нес такого покоя, как папин.

Помню, мне купили двухколесный велосипед и я, катаясь по дорожкам Центрального парка, потеряла равновесие и упала. Да еще и ударилась о камень головой, поранилась в двух местах, и кровь хлестала, как вода из крана. Машина «скорой помощи» отвезла меня в больницу на Семнадцатой улице. Медсестра перевязала раны, но кровь продолжала течь сквозь бинты, пачкая лицо и шею. Помню вой сирены, испуганное мамино лицо и кустистые брови молодого врача. Он наложил мне швы, однако кровь не желала останавливаться.

А потом в больницу приехал отец. Я услышала его голос в приемной. Он вошел, взял меня за руку, погладил по волосам и стал рассказывать какую-то историю. Вскоре красный ручеек иссяк. Мне показалось, что это отцовский голос остановил кровь.

У папиных историй редко был счастливый конец. Мама терпеть их не могла, считая ужасными и жестокими. Отец возражал, говорил, что далеко не все сказки кончаются хорошо. Мама нехотя соглашалась, но тут же заявляла, что отцовские выдумки не имеют ничего общего со сказками и не годятся для детских ушей.

А я любила их за непохожесть на традиционные сказки. Все отцовские истории были из бирманской жизни, приоткрывающие маленькую щелочку в его прошлое. Наверное, потому и завораживали.

Моей самой любимой была «Сказка о принце, принцессе и крокодиле». Я постоянно требовала, чтобы отец рассказывал ее мне, и вскоре выучила наизусть. Я помнила каждое слово, паузу, интонацию и даже поправляла отца, если он отступал от изначального варианта. Даже сейчас могу пересказать эту сказку…

Жила-была прекрасная принцесса… «Жила-была», «давным-давно» — эти волшебные слова меняли окружающий мир. Светло-розовые стены моей комнаты исчезали, и я видела только принца с принцессой.

Та принцесса росла на берегу большой реки, в старом дворце. Она жила с отцом и матерью, которые, естественно, были королем и королевой. Внутри массивных стен дворца, в его просторных залах и комнатах с высокими потолками, всегда царил холод, полумрак и вязкая тишина. У принцессы не было ни братьев, ни сестер, и оттого она чувствовала себя очень одинокой. Родители, занятые государственными делами, почти не разговаривали с ней, а слуги на все вопросы отвечали: «Да, ваше высочество» или «Нет, ваше высочество». Во всем дворце не находилось никого, с кем бы принцесса могла поговорить или поиграть. Она невероятно скучала. А годы шли, и королевская дочь превратилась в такую одинокую и печальную девушку, что никто уже и не помнил, когда ее высочество последний раз веселилась. Иногда принцесса проверяла, не разучилась ли она смеяться: подходила к зеркалу и старалась улыбнуться, однако лицо лишь морщилось в гримасе. Это было даже не смешно. Принцесса вздыхала и потом долго избегала зеркал. Когда же ей делалось совсем-совсем грустно, она шла на берег реки, садилась в тени фиговой пальмы и слушала шум воды, стрекотание цикад и птичьи трели. Ей нравилось следить за тысячами звездочек, которые солнце зажигало в речных волнах. Грусть немного утихала, и она начинала мечтать о друге, который бы ее рассмешил.

А на противоположном берегу находились владения чужого короля, известного суровым нравом. Никто из его подданных не осмеливался бездельничать или работать спустя рукава. Крестьяне не разгибали спин на полях, ремесленники усердно трудились в мастерских. Но и этого королю было мало. Он содержал целую армию надсмотрщиков, в обязанность которых вменялось ходить и проверять, все ли заняты делом. И горе тому, кто задумался или засмотрелся на небо. Подкравшийся надсмотрщик тут же обрушивал на мечтателя десять ударов бамбуковой палкой. Король не щадил даже собственного сына. С раннего утра и до позднего вечера тот был обязан учиться. Король вознамерился сделать наследника умнейшим из принцев. С юношей занимались лучшие ученые и знаменитые мудрецы той страны.

Но однажды его высочеству удалось на время сбежать из дворца. Он прыгнул на своего скакуна и помчался к реке. И увидел, что на другом берегу сидит редкой красоты девушка, а в ее длинных черных волосах желтеет цветок. Он позабыл про учебу и отцовский гнев. Сейчас принцем владело только одно желание — перебраться через реку.

Но, увы, не было ни моста, ни перевозчика. Короли давно враждовали, и каждый под страхом смерти запретил своим подданным ступать на чужую землю. В довершение к королевским запретам в реке водились прожорливые крокодилы, которые только и ждали зазевавшегося крестьянина или рыбака.

Принц решил переплыть реку, но едва вошел в воду по колено, как навстречу высунулись широко раскрытые крокодильи пасти. К счастью, королевич сумел вовремя выскочить на берег. Вздыхая, сел на камень. Что ж, если нельзя поговорить с принцессой, он станет хотя бы смотреть на нее.

С того дня он постоянно отлучался из дворца, приезжал на берег, садился на камень и с тоской глядел на прекрасную принцессу. Шли дни, недели, месяцы. И в один из дней к сидящему в тоске юноше подплыл крокодил.

— Дорогой принц, я давно за тобой наблюдаю, — сказал он. — И вижу, как тебе хочется попасть на другой берег. Мне стало жаль тебя, и я готов тебе помочь.

— Но чем же? — спросил изумленный королевич.

— Садись ко мне на спину, и я перевезу тебя на тот берег.

Его высочество с опаской покосился на крокодила.

— Ты просто заманиваешь меня в воду, — сказал он. — Вы, крокодилы, хитры и коварны. Тому, кто попал к вам, живым не уйти.

— Поверь, не все крокодилы хитры и коварны.

Принц не знал, как ему быть.

— Поверь мне, — повторил крокодил.

Выбора у принца не было. Если он хочет оказаться рядом с прекрасной принцессой, ему придется поверить хищной рептилии. Юноша влез на зеленую мокрую спину. Крокодил сдержал обещание и перевез его на другой берег.

Принцесса не верила своим глазам: рядом с ней стоял принц. Она тоже давно заприметила его и втайне надеялась, что однажды он сумеет перебраться через реку. Принц был очень смущен и не знал, о чем говорить. Он запинался, заикался, произносил слова невпопад. Кончилось тем, что оба засмеялись. Принцесса хохотала громко и весело, она не веселилась так с самого детства. Когда принцу подошло время возвращаться, она снова опечалилась и стала умолять его остаться.

— Я не могу, — вздыхая, ответил ей принц. — Ты даже не представляешь, как разгневается мой отец, если узнает, что я побывал на вашем берегу. Он посадит меня под замок и приставит надсмотрщиков. Тогда мне уже будет не выбраться сюда. Сейчас я вынужден проститься, но я обещаю вернуться.

Добрый крокодил вновь перевез принца через реку.

На другой день принцесса пришла пораньше и села под фиговой пальмой. Она не сводила глаз с противоположного берега. Друга все не было. Она почти потеряла надежду, когда увидела, как к реке во весь опор скачет принц на белом коне. Крокодил уже ждал и быстро доставил его к любимой. С того дня принц и принцесса встречались ежедневно.

Однако доброта крокодила начала злить его сородичей, и однажды они не выдержали. На самой середине реки крокодилы окружили перевозчика.

— Отдай нам его, — потребовали они, разевая пасть и норовя дотянуться до юноши.

— Оставьте нас в покое! — прорычал в ответ большой крокодил. — Принц не сделал вам ничего дурного.

Крокодил поплыл дальше, но вскоре сородичи опять окружили его, требуя отдать им принца.

— Заползай ко мне в пасть! — крикнул он юноше. — Там ты будешь в безопасности.

Королевскому сыну не оставалось ничего иного, как залезть в широко раскрытую крокодилью пасть.

Но этим дело не кончилось. Другие крокодилы не желали отставать. Они плыли следом и требовали отдать им принца. Большой крокодил молчал. Он был терпелив и знал, что побеждает тот, кто умеет ждать. Так и случилось. Спустя несколько часов рептилиям надоело преследовать сородича, и они уплыли. Тогда большой добрый крокодил вылез на берег и разинул пасть. Но юноша не спешил выбираться наружу.

— Эй, друг, ты никак заснул? — удивился его зеленый спаситель. — Выходи. Мои глупые сородичи помешали вашему свиданию, и тебе пора возвращаться во дворец.

Принц не шевелился.

— Дорогой принц! — кричала ему с другого берега принцесса. — Выходи. Тебе пора домой.

Но принц не открывал глаза. Он был мертв. Задохнулся, сидя в крокодильей пасти.

Когда принцесса это поняла, она упала на песок и умерла от разрыва сердца.

Оба короля, независимо друг от друга, решили не хоронить своих детей, а сжечь их тела на берегу. Так случилось, что траурные церемонии состоялись в один день и в один час. Каждый король поносил другого, угрожал ему и обвинял в смерти единственного ребенка.

Очень скоро языки пламени охватили оба трупа. И вдруг огонь начал слабеть и гаснуть. День был безветренным. В небо поднялись два больших столба дыма, устремляясь прямо к солнцу. Потом стало очень, очень тихо. Огонь еще продолжал гореть, но беззвучно. Смолк шум реки. Даже короли и те замолчали.

И тогда животные запели. Первыми начали крокодилы.

Здесь я каждый вечер перебивала отца, говоря, что крокодилы не умеют петь.

Отец терпеливо улыбался и отвечал, что умеют, если им не мешать. И нужно самой не шуметь, иначе не услышишь их.

— И слоны тоже пели? — спрашиваю я.

— И слоны.

— А кто еще?

Вслед за слонами запели змеи и ящерицы. Потом мотив подхватили собаки, кошки, львы и леопарды.

К ним присоединились лошади и обезьяны. И конечно же, заливались все птицы. Животные пели хором. Это было удивительное пение, какого еще никто никогда не слышал. И вдруг столбы дыма начали медленно сближаться. Чем громче звучали голоса зверей и птиц, тем быстрее сближались столбы. Наконец они обнялись, как умеют обниматься только влюбленные, и слились в единое целое.

Отец выключает свет, но продолжает сидеть на краешке моей кровати. Я закрываю глаза, слушаю песню животных и думаю: «Отец прав. Животные умеют петь, если только ты им не мешаешь. Нужно самой не шуметь, иначе их не услышишь». Под их тихий напев я засыпаю.

Мама не любила эту историю, ведь у нее был печальный финал. Отец же, наоборот, считал, что сказка закончилась очень хорошо. Такова была пропасть между моими родителями.

А я… я никогда толком не знала, считать ли конец истории счастливым или нет.


ЧАСТЬ II


1

Ночная тишина стала настоящей пыткой. Я ворочалась на гостиничной кровати, тоскуя по знакомым звукам. По гудкам машин. По пожарным сиренам. Рэп, лившийся из телевизора соседней квартиры, был бы сейчас очень кстати. Колокольчик лифта — тоже.

Ничего.

Ни шагов на лестнице, ни скрипа ступенек. Комнату оккупировала абсолютная тишина. Через какое-то время мне послышался голос У Ба. Казалось, старик невидимкой проник в номер и ходил по комнате и его речь звучала то со стороны стола, то из шкафа, а потом раздалась совсем рядом. Словно чудаковатый рассказчик стоял возле самого изголовья. Мне никак не удавалось выбросить из головы его историю. Я думала о Тине Вине, но даже сейчас, когда прошло немного времени, не видела в этом ослепшем мальчике отца. Но даже если так… насколько этот факт меня волновал и задевал? Что нам известно о родителях и что им — о нас? Если мы ничего не знаем о своих родных, с которыми живем под одной крышей, что же говорить о доверии к людям малознакомым? Теоретически мне известно: каждый человек способен на любой поступок, в том числе и на самое отвратительное преступление. Тогда на что нам рассчитывать? На кого? На чью правду? Есть ли люди, на которых я могу полностью положиться? Найдется ли во всем мире хоть один такой человек?

Сон освободил меня от раздумий.

Мне снился Тин Вин в то утро, когда он, ослепший, вышел во двор и упал. Он лежал на земле и плакал. Я решила помочь, наклонилась над ним. Мне казалось, что мальчик совсем легкий, но я ошиблась. Ребенок был тяжелый, как взрослый. Я взяла его за руки, попыталась приподнять. Не получилось. Тогда я обхватила его за талию. Тин Вин вцепился в меня. С таким же успехом можно тащить булыжник. Я опустилась перед ним на колени. Чувства были не совсем моими; я вдруг поняла, что веду себя как случайная свидетельница дорожного происшествия, жертва которого лежит на обочине, истекая кровью. Я пыталась успокоить Тина, говорила, что сейчас подоспеет помощь. Он просил меня не уходить, не оставлять его одного. И вдруг перед нами возник мой отец. Папа поднял мальчика, крепко прижал к себе и что-то прошептал. На его руках Тин Вин успокоился. Опустил голову отцу на плечо, несколько раз всхлипнул и уснул. Не сказав мне ни слова, папа повернулся и ушел, унося Тина.

Когда я проснулась, утренняя прохлада успела смениться теплом. За окнами жужжали насекомые. Внизу разговаривали двое бирманцев. В воздухе ощущался сладковатый привкус, и мне сразу вспомнилась сахарная вата — любимое лакомство детства. Встав, я ощутила легкую боль в икрах, но в целом чувствовала себя намного лучше, чем вчера. Долгий сон пошел мне на пользу. С каждой минутой становилось все жарче, и холодный душ оказался даже приятным. И сегодняшний кофе был вкуснее вчерашнего. Я подумала, что напрасно потеряла целый день. Нужно было начинать поиски Ми Ми, но что-то меня удерживало. Неужели, вопреки рациональному уму, в глубине души я все-таки поверила У Ба? Естественно, я не забыла, как вчера противилась рассказу и даже рассердилась на старика. Но все-таки его история завораживала. А поскольку, кроме адреса сорокалетней давности, у меня не было никаких зацепок, я решила дождаться прихода У Ба.

Он пришел в начале одиннадцатого.

Я сидела на скамейке перед гостиницей и следила за садовником. Тот подстригал лужайку большими старыми ножницами. В прилегающем к гостинице саду было свое очарование, замеченное (и отмеченное) мною лишь сегодня. Пожалуй, я еще не видела такого разнообразия цветов, кустарников и деревьев. На клумбах буйствовали маки, соседствуя с фрезиями, гладиолусами и ярко-желтыми орхидеями. Изогнутые ветви гибискуса покрывали сотни красных, белых и розовых цветков. Посредине лужайки росла груша, и вся трава под ней была усыпана белыми лепестками. Чуть дальше стояли две пальмы и дерево авокадо, увешанное плодами. К саду примыкал огород. При своих скромных ботанических познаниях я все же поняла, что на грядках растут бобы, горох, редис, морковка, клубника. Дальше тянулись кусты малины.

У Ба я заметила издалека. Он шел по улице, поздоровался с проезжавшим велосипедистом, затем свернул на дорожку к дверям гостиницы. Чтобы шагалось быстрее, приподнял лонгьи. Совсем как женщина в длинной юбке, перебирающаяся через лужу.

Увидев меня, он улыбнулся и заговорщически подмигнул. Казалось, мы знакомы много лет, а не слишком учтивый финал вчерашней встречи был моей выдумкой.

— Доброе утро, Джулия. Смею выразить уверенность, что вы вполне насладились ночным отдыхом, — произнес он.

Я улыбнулась, слыша столь архаичные слова приветствия.

— Как красиво сегодня лучатся ваши глаза! Совсем как у отца! Не ошибусь, если полные губы и белые зубы вы тоже унаследовали от него. Простите, что повторяюсь. Причиной тому не мое простодушие, а ваша красота.

Вот уж не ожидала услышать от него комплимент! Я встала, убрав в рюкзачок блокнот и ручку.

Мы прошли по улице, затем свернули на тропу и спустились к реке. Растительность здесь была такой же густой и буйной, как в гостиничном саду. Вдоль тропы горделиво стояли пальмы и деревья манго. С веток свисали небольшие желтые бананы. Теплый воздух пах жасмином и зрелыми фруктами. Солнце, проникавшее сквозь листву, было вполне щадящим, и мои голые руки и ноги не страдали.

На реке несколько женщин стояли по колено в воде и полоскали белье, сопровождая работу пением. Тут же, на камнях, сушились рубашки, штаны и лонгьи. Две или три прачки поздоровались с У Ба, вопросительно скользнув глазами по мне. Мы пересекли деревянный мостик, выбрались на набережную, а затем стали подниматься по крутому склону. Пение женщин сопровождало нас до самой вершины. Чем выше мы поднимались, тем более захватывающий вид открывался на долину и далекие горы. Пейзаж был почти идеальным, но чего-то не хватало. Вскоре я догадалась чего. На склоне росли редкие молодые сосны. Между ними виднелись пятна бурой, сожженной травы.

— А когда-то здесь были густые сосновые леса, — сказал У Ба, словно прочитав мои мысли. — Они загораживали обзор. В семидесятые годы японцы, можно сказать, исправили эту «оплошность» и вырубили весь лес.

Мне хотелось спросить, почему местные жители не протестовали и позволили иностранной компании хозяйничать на их земле, но потом решила промолчать. Я слишком мало знала об этом месте и плохо понимала особенности здешних людей. Вдруг мои вопросы обидят У Ба? Я же не ребенок, чтобы говорить все, что придет в голову.

Мы прошли мимо старых, обветшавших английских особняков и грязных хижин почти без окон. Их кривые стены были сплетены из сухой травы и листьев. Остановились мы напротив деревянного домика на сваях. Таких строений здесь было немного. Высота свай — футов пять. Стены из темного, почти черного, тика, ржавая металлическая крыша и узкое крыльцо. Под домом, похрюкивая, гуляла свинья. По двору бродили куры.

Мы поднялись по лесенке на крыльцо. У Ба ввел меня в большую комнату с четырьмя незастекленными окнами и мебелью времен английского колониального владычества. Громоздкое коричневое кресло, чьим пружинам не терпелось прорвать старую кожу. Две кушетки с ободранной обивкой, кофейный столик и темный шкаф. На стене висела картина, написанная маслом и изображавшая лондонский Тауэр.

— Чувствуйте себя как дома. Сейчас я приготовлю чай, — сказал У Ба, выйдя из комнаты.

Я уже собиралась присесть на кушетку, когда услышала монотонное жужжание. Под потолком кружился небольшой пчелиный рой, курсируя между открытым окном и шкафом, в котором насекомые свили гнездо размером с футбольный мяч. Я осторожно переместилась в дальний угол комнаты, села и замерла.

— Надеюсь, вы не боитесь пчел? — спросил У Ба, вернувшись с чайником и двумя чашками.

— Нет. Только ос, — соврала я.

— Мои пчелы не жалят.

— Вы хотите сказать, что до сих пор они никого не ужалили?

— А это что-то меняет?

— Интересно, что вы делаете с медом?

— С каким?

— С тем, что собирают ваши любимицы.

У Ба странно посмотрел на меня, будто впервые услышал о том, что пчелы собирают мед.

— Я к нему не притрагиваюсь. Он принадлежит пчелам.

Я опасливо следила за полетом полосатых жужжалок и не знала, говорит ли старик правду или шутит.

— Тогда почему вы не уберете из шкафа гнездо? — все-таки спросила я.

— А зачем? — удивленно засмеялся У Ба. — Пчелы не причиняют мне вреда. Наоборот, они оказали честь, выбрав мой дом. Живут со мной уже пять лет. Бирманцы верят, что эти насекомые приносят удачу.

— Правда?

— Через год после того, как у меня поселились пчелы, вернулся ваш отец. А теперь и вы, Джулия, сидите в моем доме. Смею ли я сомневаться в удаче?

Он снова улыбнулся и разлил чай по чашкам.

— Так на чем мы вчера остановились? Ах да, на том, что Тин Вин ослеп и Су Кьи пыталась ему помочь. Верно?

Я кивнула. У Ба продолжил рассказ.


2

По ржавой жестяной крыше стучал дождь. Казалось, это не струи воды, а настоящий град камней, способный обрушить непрочную хижину. Тин Вин забился в дальний угол кухни. Он не любил ливни. Стук воды по крыше был для его ушей чересчур громким. Не в пример другим детям, он и раньше не любил тропические дожди. Что в них хорошего, если под бешеными потоками с небес человек за считаные секунды промокает насквозь? Тин Вин слышал голос Су Кьи, однако ее слова тонули в шуме воды.

— Да чего ты испугался? — крикнула она, заглянув в кухню. — Вылезай наружу. Сейчас дождь кончится.

Су Кьи оказалась права. Она почти всегда была права, когда дело касалось погоды. Безошибочно определяла приближение грозы и предсказывала продолжительность тропических ливней. Су Кьи утверждала, что чует их нутром, но особенно — ушами. Перед самым началом дождя они теплели, потом начинали слегка чесаться. Когда зуд становился нестерпимым, на землю падали первые капли. Тин Вин уже давно убедился в ее способности предсказывать погоду. И в самом деле, ливень прекратился. Теперь вода стекала лишь с крыши и капала с листьев. Напротив хижины шумела переполненная сточная канава.

Су Кьи взяла мальчика за руку. Земля была скользкой. Пахло прелью, грязью и навозом. Тин Вин представил, какие у него сейчас грязные ноги. Потом он прикинул время. Наверное, часов семь, не больше. Его кожа ощутила солнечные лучи, пока еще теплые и приятные. Скоро станет жарко, солнце начнет нещадно палить, а из земли будут густо подниматься испарения. Земля тоже умеет потеть, как человек.

Су Кьи повела его мимо просыпающихся хижин, где плакали дети, лаяли собаки и гремели жестяные миски. Она сказала Тину, что ведет его в городской монастырь к монаху по имени У Май. Су Кьи много лет с ним знакома и верила, что он поможет мальчику. По правде говоря, У Май был единственным человеком, которому Су Кьи доверяла, чувствуя в нем родственную душу. Если бы не его слова ободрения, она бы, пожалуй, не пережила смерть дочери и мужа. Монах выглядел очень старым, — наверное, ему перевалило за восемьдесят. Точного возраста Су Кьи не знала. В монастыре он был самым главным. Зрение потерял несколько лет назад и с тех пор занимался обучением местных мальчишек, принимая их в послушники. Су Кьи очень надеялась, что У Май возьмет Тина Вина под крыло и мудрыми словами разгонит тьму, окутавшую душу ее подопечного. Старик отыщет для него нужные фразы, как давным-давно нашел для нее. Тин Вин узнает, что в каждую жизнь, даже самую счастливую, вплетены нити страданий. Болезни, старость, смерть — этого всего не избежать ни бедняку, ни богачу. Так говорил ей У Май. Еще он утверждал, что эти законы одинаковы для всех уголков мира и всех времен. Нет силы, способной избавить человека от боли или грусти, сопровождающих его судьбу. Это может сделать только сам человек. Но какой бы тяжелой ни была жизнь, сама по себе она — редкий дар. Эти слова Су Кьи слышала от У Мая постоянно. Редкий дар, полный тайн и загадок, где счастье и страдания переплетаются самым причудливым образом. Любые попытки выдернуть нити страданий из канвы своей жизни обречены на провал.


Монастырь находился чуть в стороне от главной улицы. Его окружала невысокая каменная ограда. За ней расположились шесть небольших белых пагод, украшенные разноцветными лентами и золотыми колокольчиками. Словно часовые, оберегающие здание от наводнений, стояли десятифутовые сваи. Монастырь был возведен давно и за годы оброс множеством прилегающих строений. В самом центре его территории высилась четырехугольная семиэтажная башенка, сужавшаяся кверху, ее золотая верхушка виднелась издалека. От нещадного солнца сосновые стены монастыря давно уже сделались темно-коричневыми, а крыша, крытая дранкой, и вовсе почернела. Но строилось здание не только из сосны; его полы и опорные балки были из тикового дерева. Две широкие лестницы вели к просторной веранде. За ней начинался громадный зал длиною более сотни футов. Путь в него открывали три двери, и, через какую ни войди, обязательно увидишь массивную деревянную статую Будды, покрытую листовым золотом. На солнце она бы ослепительно сияла, а здесь, в сумраке, лишь таинственно мерцала. Статуя была высокой, почти под потолок. У ног Будды, на низеньких столиках, прихожане оставляли свои дары: чай, цветы, бананы, манго и апельсины. За статуей, возле стены, на подвесных полках стояли десятки маленьких будд, тускло поблескивая золотом. Некоторые из них были наряжены в желтые одежды, иные держали в руках красные, белые и золотистые бумажные зонтики.

Су Кьи провела Тина Вина по широкому двору, где двое монахов подметали влажную землю. Рядом на веревке сушились темно-красные монашеские одежды. В воздухе пахло дымом. До ушей Тина донеслось потрескивание дров в горящем очаге.

Помост, на котором сидел У Май, находился в самом конце зала, у стены с окнами без стекол. Старый монах сидел неподвижно, скрестив ноги и положив на колени жилистые руки. Перед ним на столике стояли чашка, чайник и тарелка с жареными семечками.

У Май сидел, прикрыв невидящие глаза. Встречаясь с монахом, Су Кьи всегда испытывала легкое замешательство. В отличие от прочих людей он казался ей прозрачным и очень понятным. Худощав, но не до изможденности; голова гладко выбрита, лицо морщинистое, но не сморщенное и в полной мере отражает его душу. Ничего лишнего.

Су Кьи вспомнилась ее первая встреча с У Маем. Было это более четверти века назад. Он прибыл из Рангуна и стоял на маленьком местном вокзале, не зная, куда податься. Первой, у кого он спросил дорогу к монастырю, оказалась Су Кьи, шедшая на рынок. Ее удивило, что человек приехал из столицы босым. А еще Су Кьи поразило его лицо. Просто из любопытства она взялась проводить У Мая до монастыря. По дороге они разговорились — так и началась их дружба. Постепенно, без каких-либо расспросов со стороны Су Кьи, У Май рассказал ей о своем детстве, юности и жизни, какую вел, пока не стал монахом. А первая половина его жизни отнюдь не отличалась праведностью. Поначалу Су Кьи даже считала, что друг специально на себя наговаривает. Но нет, он говорил только правду, ничуть не боясь испортить впечатление о себе.

У Май родился в богатой рангунской семье, владевшей несколькими рисовыми мельницами. Его предки принадлежали к индийскому меньшинству, переселившемуся в Бирму в тысяча восемьсот пятьдесят втором году, когда англичане захватили эти земли. Вместе с индийцами пришла торговля рисом, обеспечившая процветание быстро растущему Рангуну. Отец У Мая был человеком крутого нрава, считал, что его слово в семье — закон. Любой пустяк мог вывести его из себя и обрушить на голову домашних лавину яростного гнева. Дети старались не попадаться отцу на глаза, а жена заболела странной болезнью, определить которую не могли даже английские врачи. После рождения третьего ребенка отец У Мая, устав от вечно больной супруги, отправил ее вместе с младшими детьми к родственникам в Калькутту. Он утверждал, что тамошние врачи способны творить чудеса. У Май, будучи старшим, остался с отцом, тот видел в нем преемника, которому со временем намеревался передать все дела. О жене и младших детях он бы и не вспоминал, если бы не редкие письма из Калькутты. Мать сообщала, что тамошние врачи и впрямь кудесники. Ее состояние значительно улучшилось, и она подумывает о возвращении в Рангун. У Май скучал по матери, брату и сестре и радовался, что вскоре вновь их увидит. Но затем письма стали приходить все реже, и повзрослевший У Май понял, что семья не воссоединится. На робкие просьбы позволить ему съездить в Калькутту отец отвечал категорическим отказом.

Уехавшую мать мальчику отчасти заменили няньки. Но сильнее всего он привязался к садовнику и поварихе, дружбу с которыми водил с тех самых пор, как научился ходить. У Май рос тихим, замкнутым ребенком и всегда старался выполнять просьбы других.

Больше всего У Май любил проводить время в саду. Там он играл. Выделил себе в дальнем уголке сада клочок земли и возделывал его с усердием и любовью. Все кончилось, когда отец случайно узнал об увлечении сына. Разгневавшись, он приказал вырвать каждое растение с корнем, а землю — тщательно перекопать. Отпрыску заявил, что возня с садом — занятие для слуг. Или для девчонок, но никак не для старшего сына, готовящегося унаследовать отцовское дело.

У Май молча выслушал распоряжение отца, не возразив ни единым словом. Он был образцом послушания, и продолжалось так до тех пор, пока папа не объявил, что намерен женить У Мая на дочери богатого судовладельца. Этот брак обещал большие выгоды обеим семьям. У Маю шел двадцатый год.

Через пару дней отец узнал о близких отношениях сына с Ма Му — дочерью поварихи. Нельзя сказать, что это его сильно расстроило. Подумаешь, природа взяла свое. И с шестнадцатилетней беременной девчонкой можно было что-нибудь придумать. Но заверения сына, что он любит эту девчонку и хочет на ней жениться, не лезли ни в какие ворота. Выслушав У Мая, отец громко расхохотался и несколько минут не мог остановиться. От его смеха сотрясался весь дом. Садовник и через несколько лет вздрагивал, вспоминая приступ хозяйского веселья. По его словам, тогда в саду засохли сотни цветов.

У Маю стоило немалых сил выдержать и этот смех, и отцовский взгляд. Потом юноша сказал, что совершенно не готов жениться на дочери судовладельца. В тот же день отец велел поварихе и ее дочке отправляться в Бомбей, заявив, что отныне они будут работать в доме его бомбейского компаньона. Естественно, сыну о своем решении не сказал ни слова и на все расспросы о том, куда исчезли повариха и Ма Му, лишь пожимал плечами… Ночью У Май покинул отчий дом и отправился на поиски возлюбленной. Несколько лет он без устали странствовал по английским колониям Юго-Восточной Азии. Однажды ему показалось, что он услышал Ма Му. Это было в Бомбейской гавани, незадолго до посадки на пароход, идущий в Рангун. Знакомый голос позвал его по имени. Обернувшись, У Май увидел лишь незнакомые лица. Поодаль собралась небольшая толпа. Люди о чем-то возбужденно переговаривались, размахивая руками. У Май спросил у матроса, чем взбудоражены люди. Оказалось, в воду упал ребенок.

Каждый месяц безуспешных поисков Ма Му и ее матери повергал У Мая во все большее отчаяние и гнев. Но ярость его не выплескивалась во внешний мир, как у отца. Гнев У Мая — безликий и безымянный — был направлен в основном против самого себя. Он пристрастился к выпивке и стал завсегдатаем борделей на всем пространстве между Калькуттой и Сингапуром. На жизнь У Май зарабатывал торговлей опиумом, и немало в этом преуспел. За месяц он получал больше, чем его отец — за год. Но деньги у него не задерживались: почти все У Май просаживал в азартных играх.

Однажды на пароходе, идущем из Коломбо в Рангун, У Май встретился со словоохотливым бомбейским торговцем рисом. Они сдружились и через несколько дней, сидя на палубе и любуясь звездами, разговорились о превратностях жизни. И тогда новый знакомец рассказал У Маю о том, как у его поварихи-бирманки погибла дочь и маленький внук. Они упали с причала и утонули. У Май изменившимся голосом спросил об обстоятельствах гибели. Очевидцы рассказывали, что среди пассажиров парохода, готовящегося отплыть в Рангун, дочь поварихи увидела мужчину, похожего на ее давнего друга. Матрос пытался задержать ее, но она, с малышом на руках, во что бы то ни стало пыталась подняться на борт. Матросу нужно было убирать трап, и он оттолкнул женщину, никак не думая, что та потеряет равновесие и вместе с ребенком упадет в воду.

Позже выяснилось, что тот пассажир никогда не жил в Рангуне и впервые плыл в столицу по делам.

На вопрос У Мая, жива ли та повариха, торговец пожал плечами. После случившегося она словно разучилась готовить. Ее стряпню стало невозможно есть, и ему пришлось ее уволить.

У Май никогда не рассказывал Су Кьи, как он провел ту страшную ночь. Когда пароход бросил якорь в Рангунском порту, весь свой багаж У Май оставил на борту, а сам отправился в Швегьинский монастырь, что рядом со Шведагонской пагодой. Там провел несколько лет, после чего странствовал по Сиккиму, Непалу и Тибету, ища наставников среди признанных мудрецов. Он более двадцати лет прожил в небольшом монастыре индийской провинции Дарджилинг, после чего решил поехать в Кало, где родились Ма Му и ее мать. Во время тайных свиданий в погребе отцовского дома, в саду или на половине слуг юные влюбленные мечтали о Кало и мечтали сбежать туда вместе с их ребенком. Позже мысль перебраться в Кало не раз приходила в голову и У Маю, но он все не решался ее осуществить. Однако недавно почувствовал: пора. Ему перевалило за пятьдесят, и он хотел умереть в Кало.

Тин Вин не выпускал руки Су Кьи, пока они оба не подошли к помосту и не опустились на колени. Там обоим надлежало руками и лбом коснуться пола.

Старик попросил Су Кьи рассказать историю мальчика. Его туловище слегка покачивалось в такт рассказу. Иногда У Май зачем-то повторял отдельные слова. Внимательно выслушав Су Кьи, монах надолго умолк. Наконец он обратился к замершему Тину Вину, который и здесь старался прижаться к Су Кьи.

У Май говорил медленно, короткими фразами. Рассказывал о жизни монахов, у которых нет ни дома, ни имущества, кроме одежды и табеик — чаши для сбора подаяний. Рано утром, едва взойдет солнце, послушники отправляются собирать милостыню. Они молча и терпеливо стоят на пороге дома. Что бы им ни подали, все принимают с благодарностью. Потом У Май рассказал, что с помощью своего собрата помоложе обучает ребят чтению, письму и арифметике. Однако прежде всего он стремится передать ученикам уроки, преподанные ему жизнью. И еще У Май сказал будущему послушнику, что величайшее сокровище каждого человека — мысли, рожденные в его сердце.

Застыв на коленях, Тин Вин внимательно слушал старика. Его поразили не слова и не фразы. Голос У Мая — вот что заворожило мальчика с самого начала. Негромкий, мелодичный, с удивительной гармонией слов и пауз между ними. Речь У Мая напомнила колокольчики на монастырской башне. Достаточно легкого ветерка, чтобы они запели. Слова У Мая будили воспоминания о птицах, щебечущих на заре, и даже о ровном дыхании спящей Су Кьи. Тин Вин не просто слушал монаха. Ему казалось, что чьи-то нежные руки касаются его кожи. Мальчику вдруг отчаянно захотелось доверить этому человеку свое тело и душу. Чем дольше говорил с ним У Май, тем отчетливее голос почтенного старца рисовал картину окружающего мира. И случилось то, что потом очень часто происходило с Тином. Фразы становились зримыми, превращаясь в образы. Он видел дым, который поднимался от очага и расплывался по залу. И не просто поднимался. Казалось, невидимая рука играет с его струями, заставляя их кружиться, изгибаться и только потом разрешая медленно таять в воздухе.

На обратном пути Тин Вин и Су Кьи молчали. Мальчик держался за ее руку. Ладонь была мягкой и теплой.


На следующее утро они снова пошли в монастырь. Солнце еще не всходило. Эту ночь Тин Вин спал плохо, а проснувшись, сразу вспомнил вчерашние слова Су Кьи, и ему стало тревожно. Он узнал, что на несколько недель останется в монастыре. Ему дадут соответствующую одежду, и по утрам он вместе с другими мальчиками будет ходить по улицам, собирая подаяние. Сама мысль об этом повергла его в смятение, и с каждым шагом оно только нарастало. Ходить по улицам, когда даже на дворе и внутри дома он не может пройти, чтобы за что-то не задеть или обо что-то не удариться! А если ребята забудут про его слепоту и уйдут, как он найдет дорогу к монастырю? Тин стал умолять Су Кьи вернуться домой. Там у него было два места, где он чувствовал себя в относительной безопасности: спальная циновка и табуретка в углу кухни.

Но Су Кьи была непреклонной и не поддавалась уговорам. Тин Вин еле переставлял ноги, и ей казалось, что она ведет не ребенка, а упрямого мула. Однако все изменилось, когда на подходе к монастырю Тин Вин услышал голоса поющих мальчиков. От них исходил странный покой, будто песня ласково гладила его по лицу и животу. Тин Вин остановился и стал слушать. В хор послушников вплетался шелест листьев. Мальчик впервые понял: это не просто шум деревьев. Как и голоса людей, он имел свои особые оттенки. Вот ветер соединил две веточки, и листья на них соприкоснулись. Каждый звучал по-своему. Совсем непохожий звук был у листьев, падающих на землю, и даже их кружение в воздухе не было одинаковым. Все пространство вокруг Тина Вина звучало на разные голоса: дуновение ветра, стрекот кузнечиков, глухой удар камешка, задетого ногой. Он вдруг подумал, что при зрячих глазах даже не обратил бы внимания на эти звуки. Наверное, таращился бы сейчас по сторонам. А ведь мир звуков такой волнующий и загадочный! Может, даже таинственнее видимого мира?

Тин Вин открыл для себя искусство слышания.

Много лет спустя, уже в Нью-Йорке, он вновь пережил эти ликующие моменты — когда впервые пришел в концертный зал и услышал игру оркестра. Тин Вин был почти пьян от счастья. Симфония начиналась едва уловимыми ударами барабана. Потом вступили скрипки, альты, виолончели, гобои и флейты. Их голоса слились в единую песню, как тогда, летним утром в Кало, сплелись голоса листьев. Поначалу каждый инструмент выделялся своей мелодией, но потом произошло что-то непонятное, и от хора звуков его прошиб пот и стало трудно дышать.

Су Кьи подтолкнула воспитанника, и Тин Вин, спотыкаясь, побрел дальше, пьяный от новых ощущений. Через несколько ярдов они покинули его столь же быстро, как и появились. Теперь Тин Вин слышал лишь собственные шаги, натужное дыхание Су Кьи, мальчишечий хор и перекликающихся петухов. Но он впервые вкусил от жизни ее чудес, и богатство мира звуков ошеломило его. Наверное, даже хорошо, что слух вернулся к обыденности, иначе все это многообразие ранило бы его.

Так Тин Вин открыл свой дар, хотя еще и не понимал ни его смысла, ни значения.


3

День в монастыре только начинался. В зале в окружении соратников медитировал У Май. Внизу, под кухней, молодой монах сидел на табуретке и ломал хворост. Вокруг него, весело тявкая, бегали две собаки. Возле лестницы стояла дюжина послушников в красных одеждах. Все они поздоровались с Тином Вином, а один протянул Су Кьи одежду для новичка. Су Кьи тут же обернула худощавую фигуру Тина куском красной материи. Голову ему она обрила еще вчера вечером'. Его поставили в общий ряд, и Су Кьи невольно залюбовалась своим подопечным. Какой же он рослый и красивый! Сбритые волосы сделали затылок еще рельефнее. Шея Тина Вина была длинной и изящной, нос — в меру большим, а зубы — белыми, как лепестки цветущего грушевого дерева перед ее домом. Су Кьи очень нравился светло-коричневый оттенок его кожи. Следы от многочисленных падений и ушибов прошли почти бесследно, если не считать двух крупных шрамов на коленках. А какие у него красивые ладони: узкие, с длинными пальцами! И трудно поверить, что ноги Тина Вина отродясь не знали башмаков.

Но сейчас все эти достоинства ничуть не помогали мальчику. Он был похож на цыпленка, который недавно вылупился и теперь растерянно носится по двору. Су Кьи почувствовала, как у нее защипало в носу и к горлу начали подступать слезы. Она уйдет, а он останется здесь, одинокий, беспомощный Су Кьи ненавидела эти вспышки сентиментальности. Она не желала жалеть Тина. Ей хотелось по-настоящему помочь ему, а жалость в таких делах никудышная советчица.

Су Кьи вдруг стало тяжело оставлять мальчика в монастыре даже на несколько недель. Правда, У Май обещал заботься о новом послушнике, особенно в первые дни. Старик говорил, что общение со сверстниками пойдет Тину Вину на пользу. Совместные медитации, уроки, покой и повседневные монастырские дела сделают его увереннее, и он перестанет бояться окружающего мира.


Послушники окружили Тина Вина. Кто-то вложил ему в одну руку миску для сбора пожертвований, а в другую — бамбуковый посох, второй конец которого послушник взял себе под мышку. Тин понял, что за руку никто водить его не будет. Однако собратья считались с его слепотой и потому двинулись медленными, осторожными шагами. Процессия вышла за ворота, потом повернула вправо, к главной улице. Тин Вин и не подозревал, что все двенадцать стараются под него подстроиться. Когда он попадал в общий ритм, послушники двигались быстрее, а если его шаги становились неуверенными, процессия тут же сбавляла скорость. Возле каждого дома кто-нибудь уже стоял, держа котелок риса или миску овощей. Процессия останавливалась. Жертвователи наполняли миски послушников и смиренно кланялись.

Тин Вин крепко сжимал в руках табеик и посох. Он и дома пробовал гулять с длинной палкой, размахивая ею перед собой, словно та была продолжением рук. И палка помогала ему не спотыкаться о корни и камни. Но бамбуковый посох — это нечто иное. Он не дарил освобождение, а делал Тина зависимым от послушника, державшего второй конец. Тин вдруг остро затосковал по Су Кьи. Как ему не хватало ее рук, голоса, смеха! Послушники двигались молча. Когда кто-то наполнял их миски, тихо благодарили. Никаких посторонних слов и уж тем более шуток. Тишина, когда-то столь желанная, сейчас лишь раздражала. Но странное дело — постепенно ноги Тина Вина все увереннее ступали по песчаной и каменистой земле. За час хождений с послушниками он ни разу не споткнулся и не упал. Ни рытвины, ни бугры не лишили его равновесия. Он уже не так крепко сжимал миску и посох. Шагал шире и быстрее.

Когда процессия вернулась в монастырь, послушники помогли Тину взойти на веранду. Лестница была узкая и крутая, без перил. Тин Вин порывался подняться сам, однако двое послушников взяли его за руки, а третий подстраховывал сзади. Здесь его шаги опять стали медленными и неуверенными. Он словно заново учился ходить.

Завтракали на кухне, расположившись прямо на полу. Ели то, что получили от жителей. Над очагом кипел мятый, закопченный чайник. Тин Вин сидел в центре кружка послушников. Есть не хотелось. Он выбился из сил, будто не по улицам ходил, а поднимался на вершину горы. Усталость настолько одолела его, что, когда начался урок, он едва слышал слова У Мая. Во время полуденной медитации он заснул. Разбудил его смех послушников и монахов.

Зато вечером Тин Вин долго лежал без сна. И вдруг ему вспомнились удивительные звуки раннего утра. Но действительно ли он все это слышал, или ему пригрезилось? Если уши не обманули, то где эти звуки сейчас? Тин Вин сосредоточился. Ничего, кроме дыхания спящих монахов и разноголосого храпа. Тину страстно захотелось вернуть тот необыкновенный слух, проявившийся утром. Но теперь уши из лучших его друзей начали превращаться в противников. Чем больше он напрягал слух, тем меньше слышал. Даже храп соседей стал значительно тише, словно доносился издалека.


Шли недели. Тин Вин усердно старался делать то же, что и монахи. С каждым днем он все больше уповал на бамбуковый посох и радовался, что может ходить по улицам, не боясь оступиться и упасть. Он научился подметать двор и стирать белье. Тин немало времени проводил за корытом и стиральной доской, отвлекаясь лишь ненадолго, чтобы согреть озябшие от холодной воды руки. Он помогал убирать в кухне и стал настоящим знатоком хвороста. Слегка коснувшись прута, безошибочно определял, какой легко переломить о колено, а для какого понадобится камень. Вскоре Тин Вин научился узнавать монахов не только по голосам, но и по чмоканью губ, кашлю, отрыжке и, конечно же, по шагам.

Но самыми счастливыми были для него часы, проводимые с У Маем. Юные монахи рассаживались полукругом. Тин Вин всегда садился в первый ряд, поближе к учителю. Голос старика сохранил для него силу и магию, столь поразившие в первую встречу. И даже когда У Май молчал, поручая вести урок помощнику, Тин Вин все равно чувствовал его присутствие. Близость У Мая успокаивала, принося ни с чем не сравнимое чувство покоя и защищенности. Часто Тин оставался после урока. Он особенно ценил эти беседы наедине и забрасывал У Мая вопросами. Больше всего его интересовало, как старик переживает свою слепоту.

— Как случилось, что вы перестали видеть? — однажды спросил Тин Вин.

— А кто такое сказал?

— Су Кьи. Она говорила, вы слепой.

— Я? Слепой? Да, вот уже много лет, как мои глаза не видят. Но это не значит, что я слеп. Просто у меня поменялось зрение. — У Май помолчал, затем спросил: — А ты? Ты слеп?

Тин Вин задумался.

— Я различаю лишь свет и тьму.

— А твой нос ощущает запахи?

— Конечно.

— Руки позволяют тебе чувствовать разные предметы?

— Да.

— Наконец, у тебя есть уши. Согласен?

— Да, учитель.

Тин Вин замешкался. Может, рассказать старику, как тем утром у него внезапно обострился слух? Но прошло уже несколько недель, и Тин засомневался, было ли это. А если ему только показалось? Лучше смолчать.

— Так что же еще тебе нужно? — спросил У Май. — Глаза дают поверхностное зрение. Истинная суть вещей скрыта от них.

Старый монах надолго умолк. Тин Вин терпеливо ждал, когда У Май заговорит снова.

— Наши органы чувств обожают сбивать нас с толку и заводить в тупик. И самые большие обманщики — это глаза. Они искушают нас, заставляют полагаться исключительно на них. И мы уверены, что видим окружающий мир, хотя на самом деле это лишь его внешняя сторона. Поверхностная картинка. Мы не должны обманываться. Нужно проникнуть в истинную природу вещей, в их сердцевину. И здесь глаза нам только мешают. Отвлекают, завораживают ложным блеском. И нам это даже нравится. Мы привыкаем везде и всюду полагаться на одно лишь зрение. Забываем, что у нас есть и другие чувства. Я говорю не о слухе или обонянии. Я говорю о некоем внутреннем органе, у которого нет имени. Давай назовем его компасом сердца.

Тин Вин не понял слов У Мая и хотел попросить старика объяснить их. Но У Май его опередил. Протянул к мальчику руки. Они были удивительно теплыми.

— Всегда помни о том, что я тебе сейчас сказал, — продолжал У Май. — Незрячему человеку нужно быть внимательным к каждому своему движению и даже к каждому вздоху. Стоит проявить беспечность или позволить разуму витать в облаках, и чувства тут же увлекут меня неведомо куда. Они как проказливые дети, жаждущие внимания взрослых. Например, мне хочется, чтобы все делалось быстрее, чем обычно. Я начинаю беспокоиться, и это сразу отражается на моих движениях. Могу пролить чай или опрокинуть миску с супом. Из-за блуждания мыслей я невнимательно слушаю других людей. А иногда во мне поднимается гнев. Поверь, это самое опасное состояние. Однажды я рассердился на молодого монаха и вскоре был наказан. Вступил в пламя кухонного очага и обжегся. Тебя удивляет, как такое могло случиться? Очень просто: в тот момент я не слышал треска горящих дров и не чуял запаха дыма. Гнев притупил все чувства. То-то и оно, Тин Вин, дело не в глазах и не в ушах. Ярость — вот что делает нас слепыми и глухими. А еще страх, зависть, недоверие. Когда ты взбешен или напуган, мир сжимается и все в нем летит кувырком. То же самое происходит и со зрячими людьми. Просто для них это менее заметно.

У Май захотел встать. Тин Вин подскочил к нему, чтобы помочь. Старик оперся о плечо послушника, и они медленно побрели через зал к веранде. Начался дождь. Не бурный тропический ливень, а легкий, приятный летний дождик. Вода с крыши капала им на ноги. У Май наклонился вперед, подставляя под струи бритую голову, шею и спину. Потом притянул к себе Тина Вина. Вода потекла по лбу, щекам и носу мальчика. Тин высунул язык, ловя дождевые капли. Они были теплыми и солоноватыми.

— Чего ты боишься? — вдруг спросил У Май.

— Почему вы думаете, что я боюсь?

— Тебя выдает голос.

А Тин Вин так надеялся скрыть от У Мая свои чувства! Не хотелось рассказывать наставнику о днях, когда все валилось из рук и он совершал оплошность за оплошностью, словно становясь жертвой чьего-то заклинания. Тин Вин понятия не имел, кто насылает на него злые чары и сколько продлится их действие. Может, он просто был невнимателен? Или позволял мыслям разбредаться? Нет. Все начиналось внезапно. Его будто накрывало облаком, и тогда каждый шаг давался с трудом. Уши отказывались ему служить. Он переставал ориентироваться в пространстве. На уроках не понимал ни слова, да и сами слова звучали приглушенно, словно он сидел под водой. В такие дни Тин Вин натыкался на кучи хвороста и стены, опрокидывал кувшины и чайники. Белье соскальзывало с веревок в пыль двора. Ему становилось невыразимо грустно и одиноко, и не было сил прогнать тоску. И что еще хуже, им овладевал страх. Тин Вин не знал, чего именно он боится, но испуг был. Он преследовал его, как облако, стремящееся накрыть солнце. Напор страха отличался разнообразием. Иногда он держался поодаль, почти не мешая Тину. Но случались дни, когда ужас наваливался на него со всех сторон, и тогда ладони покрывались холодным потом, а все тело охватывала дрожь, как у больного малярией.

Тин Вин многое бы отдал за обстоятельный и точный ответ, который удовлетворил бы У Мая. Но в голове вертелись лишь обрывки мыслей; даже если сложить их вместе, картина четкой не станет.

Старик и мальчик молча стояли под карнизом крыши, слушая воркование голубей.

— Так чего же ты боишься? — повторил вопрос У Май.

— Сам не знаю, — тихо ответил Тин Вин. — Иногда — ночной тишины. Или дневных голосов. Толстого жука, который может заползти в мой сон и грызть мне руку, пока я не проснусь. И пней, с которых могу свалиться. И еще я боюсь страха. Он меня пугает, и я не могу от него защититься. Он сильнее меня.

У Май ласково потрепал его по щекам:

— Страх знаком всем. Каждому живому существу. Он похож на рой мух, кружащих над навозной кучей. Животные спасаются бегством, птицы торопятся улететь, а рыбы — уплыть. Все они стремятся в безопасные места. Кто-то добирается до них. Кто-то падает замертво от переутомления. Мы, люди, ведем себя ничуть не мудрее. Умом понимаем: нет таких уголков, где можно спрятаться от собственных кошмаров. И все равно отчаянно бросаемся на их поиски. Стремимся к богатству и власти. Тешим себя иллюзиями, будто мы сильнее любой опасности. Пытаемся управлять другими. Детьми, женами, соседями, друзьями. Амбиции и страх роднит незнание личных пределов. Власть и богатство напоминают опиум. В молодости мне довелось познакомиться с этим зельем, и я знаю о нем не с чужих слов. Наркотик, коварный обманщик, не дал мне вечного блаженства. Он только требовал жертв, и с каждым разом все больших и больших. То же происходит с властью и богатством. Они не способны победить страх. Есть лишь одна сила, которая его превосходит. Любовь.


В тот вечер сон долго не шел к Тину Вину. Мальчик замер на циновке, прислушиваясь к дыханию и храпу монахов. Отдельная келья была только у У Мая. Остальные спали в большой общей комнате рядом с кухней, укутавшись в шерстяные одеяла. Из щелей в половицах тянуло прохладой. Мальчик прислушивался к дальним звукам. Где-то залаяла собака. Ей ответила другая, потом третья. Негромко потрескивая, в кухонном очаге догорал огонь. От легкого дуновения ветра приятно звенели колокольчики на крыше. Потом ветер стих, и они послушно умолкли. Дыхание собратьев подсказывало Тину Вину, кто из них спит, а кто лишь засыпает. И вдруг наступила полная тишина, и в ней растаяли все ближние и дальние звуки. Тин Вин летел в пропасть. Кувыркался, протягивал руки, надеясь хоть за что-то зацепиться: за ветку, камень или чью-то руку. За что угодно, только бы остановиться. Но рядом ничего не было, а он падал все глубже и глубже… пока вновь не услышал дыхания соседа. Потом собачий лай и тарахтение мотоцикла. Что это было? Короткий сон? Или он на миг лишился слуха? Неужели вслед за глазами его подвели и уши?

Он смирился с потерей зрения. Но выдержать еще и это? Тину стало тревожно, и тогда он начал думать об У Мае. Вспомнил слова старика о страхе: «Есть лишь одна сила, которая его превосходит. Любовь». Слова успокаивали. Вот только как обрести любовь? Если искать ее намеренно, ни за что не найдешь. Так сказал У Май.


4

Су Кьи шла по монастырскому двору. Шестеро монахов отдыхали в тени фигового дерева, увидев ее, поклонились в знак приветствия. Тина Вина она заметила чуть поодаль. Он сидел на верхней ступеньке веранды с толстой книгой на коленях. Его голова была слегка запрокинута, пальцы проворно бегали по строчкам, а губы шевелились, словно мальчик говорил сам с собой. Вот уже четыре года подряд, когда бы Су Кьи ни пришла за Тином, каждый раз заставала воспитанника за чтением. А как сильно он изменился! На прошлой неделе У Май вновь хвалил его, говоря, что Тин Вин обладает редкостными способностями. Он давно уже считался самым лучшим и сообразительным учеником. А какой усидчивый! У Май был просто ошеломлен его памятью, даром воображения и логикой рассуждений. Редко кто в неполные пятнадцать лет умеет так последовательно и убедительно рассуждать, делая безупречные выводы. Тин Вин помнил содержание всех уроков и спустя несколько дней легко мог повторить их слово в слово. За считаные минуты он в уме решал арифметическую задачу, на которую зрячие ученики тратили полчаса, склоняясь над грифельными досками. Старик так высоко ценил успехи Тина Вина, что начал заниматься с ним дополнительно. Мальчик узнал о существовании книг для слепых. За несколько месяцев Тин Вин освоил шрифт Брайля и пристрастился к чтению. Правда, библиотека У Мая невелика — всего один ящик книг для слепых, подаренных каким-то англичанином. Вскоре все тома оказались прочитаны по нескольку раз. К счастью для Тина, У Май дружил с отставным английским офицером, обосновавшимся в Кало. Его сын был слепым от рождения, и отец не жалел денег на книги, напечатанные шрифтом Брайля. Тин Вин стал постоянным читателем офицерской библиотеки. Он с интересом проглатывал все, что ему приносили: сказки, жизнеописания великих людей, путевые заметки, приключенческие романы, пьесы и даже философские трактаты. Каждый день шел домой с новым томом и часто читал по ночам, крадя время у сна. Не далее как прошлой ночью Су Кьи опять проснулась от его бормотания. Тин Вин сидел в темноте. Пальцы скользили по страницам, будто гладя их, а губы шептали каждую «прочитанную» фразу.

— Что ты делаешь? — спросила Су Кьи.

— Путешествую.

Су Кьи сонно улыбнулась, зевнула и перевернулась на другой бок. Несколько дней назад Тин Вин признался ей, что не просто читает книги, а путешествует вместе с ними. Напечатанные истории переносят его в другие страны, на иные континенты. Он постоянно знакомится с новыми людьми, и многие становятся его друзьями.

Су Кьи лишь качала головой. Пусть будут хоть книжные приятели, ибо в реальном мире Тин Вин так ни с кем и не подружился. Обучение у старого монаха не сделало его общительнее. Он по-прежнему держался замкнуто. Когда сверстники просили помочь с уроками, Тин Вин охотно соглашался, однако в общих разговорах не участвовал. С монахами держался учтиво, сохраняя при этом дистанцию. Эта замкнутость все сильнее тревожила Су Кьи. Ведь, кроме нее и У Мая, Тин никого не пускал в свой мир, но и они не имели доступа к его «внутренним покоям». А вдруг ему вполне хватает общества самого себя? Су Кьи не раз думала об этом.


Подойдя к лестнице, Су Кьи цокнула языком. Тин Вин по-прежнему упоенно читал. Су Кьи глядела на него и думала, как незаметно вырос ее подопечный. Уже не ребенок. Вон как вымахал — на целую голову выше не только мальчишек, но и взрослых. Широкие, сильные плечи крестьянина и при этом — изящные руки ювелира. Еще немного, и он превратится в юношу.

— Тин Вин, — позвала она.

Мальчик отвлекся от книги и повернул голову.

— Мне еще нужно сходить на рынок. Пойдешь со мной или обождешь здесь?

— Здесь, — лаконично ответил Тин Вин.

Рынок его пугал обилием людей, звуков и запахов.

— Я быстро, — пообещала Су Кьи и ушла.

Тин Вин встал, поправил свое новое зеленое лонгьи и потуже затянул веревку на поясе. Он пошел в монастырский зал и где-то возле кухонного очага услышал незнакомый звук. Поначалу ему показалось, что кто-то странным образом ломает хворост, подражая тиканью часов. Но нет, Тин Вин знал, как хрустит хворост, — совсем по-иному, с равными промежутками между ударами. К тому же любой прут, ломаясь, звучит резче, с характерным треском. А этот звук был сглаженным. Тин Вин замер, прислушиваясь. В монастыре он изучил каждое помещение, каждый угол и балку. Он знал, как скрипят половицы и как поет крыша, по которой барабанит дождь. Но то, что он слышал сейчас, было для него совершенно новым. Непонятно, откуда вообще доносились эти приглушенные удары. Может, из середины зала?

Тин Вин вслушался. Сделал шаг и вновь застыл, обратившись в слух. Звук стал громче и отчетливее. Чем-то он напоминал стук в дверь или осторожную ходьбу. Вскоре к странным ударам примешалось знакомое шарканье монашеских ног. Тин Вин слышал, как монахи зашли в кухню, порыгивая и пуская газы. Заскрипели половицы, хлопнули створки ставен. Под крышей ворковали голуби. Над головой Тина что-то шуршало. Должно быть, таракан или жук. А там, у стены? Мухи. Наверное, потирают лапки. Что-то проплыло в воздухе. Птичье перо. В потолочных балках черви неутомимо прогрызали туннели. Во дворе ветер поднимал песчинки, чтобы тут же бросить их обратно. Он слышал фырканье волов на полях и гул толпы, заполняющей рынок. Так уже было однажды. Тогда ему на несколько минут открылось все многоголосие окружающего мира. Потом завеса опустилась. Неужели она приподнимается вновь? Медленно, добавляя к гигантскому хору все новые и новые звуки. Как ему не хватало этого! Как он мечтал снова обрести искусство слышания! Похоже, оно к нему возвращалось.

И сквозь ручейки и реки звуков, сквозь шуршание, жужжание, потрескивание, поскрипывание, стрекотание и воркование до ушей Тина Вина долетало незнакомое постукивание. Медленное, ровное, спокойное. Сильное и в то же время нежное, оно, казалось, было источником всех остальных голосов мира. Тин Вин повернулся, чтобы пойти на звук, затем остановился. А вдруг, приблизившись, он его спугнет? Тин осторожно приподнял ногу. Затаил дыхание. Прислушался. Звук не исчез. Шаг. Еще шаг. Тин Вин двигался очень осторожно, боясь наступить на источник стука. После каждого шага он замирал, убеждаясь, что ничего не нарушил. Звук становился все громче и отчетливее. Тин остановился как вкопанный. Теперь он был совсем рядом.

— Здесь кто-то есть?

— Да. У самых твоих ног, — ответил девчоночий голос. — Ты едва не налетел на меня.

Этот голос Тин Вин слышал впервые. Он попытался представить, как выглядит незнакомая девочка.

— Кто ты? Как тебя зовут?

— Ми Ми.

— Ты слышишь звук, похожий на приглушенные шаги?

— Нет.

— Странно. Он где-то совсем рядом.

Тин Вин опустился на колени. Звук раздавался почти под самым его ухом.

— Я слышу все отчетливее. Он такой мягкий. Немножко похож на стук часов. Ты и сейчас его не слышишь?

— Нет.

— Закрой глаза.

Ми Ми подчинилась.

— Ничего не слышу, — со смехом призналась она.

Тин Вин нагнулся к ней, чувствуя на лице ее дыхание.

— Этот звук исходит от тебя.

Он подполз ближе, держа голову у самой груди Ми Ми.

Вот он, странный звук! Это стучало ее сердце.

Сердце самого Тина тоже забилось, но не от радости открытия. От стыда. То, что он сделал, похоже на подслушивание. Вторгся в чужую жизнь, а его ведь туда никто не приглашал, а значит, входить он не имел права. Он испугался, но страх утих, едва Ми Ми коснулась рукой его груди. По телу разлилось приятное тепло, и юному монаху захотелось, чтобы незнакомка не отводила руки.

— Твое сердце, — сказал Тин Вин, садясь рядом с ней на пол. — Все это время я слышал, как оно бьется.

— Ты что, умеешь слышать издали? — засмеялась Ми Ми.

Это был просто смех, без тени насмешки. Тину Вину стало спокойнее.

— Ты мне не веришь? — спросил он.

— Не знаю. Может, и верю. И как тебе звук моего сердца?

— Удивительный. Ничего красивее я не слышал. Он похож на… — Тин Вин замялся, подыскивая слова. — Даже не могу сказать на что. Он… необыкновенный.

— Должно быть, у тебя хорошие уши.

И вновь Тин Вин насторожился, не насмешка ли это? Но нет, незнакомка была искрения, это подтверждала каждая нотка в ее голосе.

— Мне многие так говорят. Но я думаю, мы слышим не только ушами.

Разговор оборвался. Задать ей вопрос? Любой, только бы снова ее услышать.

— Ты уже бывала в монастыре? — спросил он.

— Нет.

Тин не знал, о чем еще можно пообщаться. Он боялся, что Ми Ми сейчас вскочит и убежит. Надо говорить — говорить что угодно, лишь бы удержать ее. Пока он болтает, Ми Ми будет слушать.

— Прежде я ни разу… ни разу… — Он снова искал подходящее слово. — Ни разу не замечал тебя в нашем монастыре.

— Конечно, ведь меня здесь не было. А я тебя часто видела.

В едва начавшийся разговор вклинился громкий женский голос:

— Ми Ми, где ты прячешься?

— Мама, я в зале.

— Нам пора домой.

— Иду.

Тин Вин слышал, что девочка приподнялась, но не встала. Она протянула руку, быстро коснувшись его щеки.

— Мне надо идти. До встречи, — сказала Ми Ми.

Она так и не встала. Он не услышал ее шагов. Ми Ми поползла на четвереньках.


5

Тин Вин сидел на полу, подтянув ноги к груди и уперев голову в колени. Он был готов провести так остаток дня, ночь и весь следующий день — боялся, что любое движение разрушит удивительное состояние, которое его охватило. Ми Ми рядом уже не было, но Тин по-прежнему слышал биение ее сердца. Вспоминал нежные удары, и ему казалось, будто девочка сидит рядом. А остальные звуки? Тин Вин поднял голову, повернулся в одну сторону, в другую, прислушался. С крыши доносилось тихое шуршание. Все так же кто-то жужжал и стрекотал, а черви неутомимо вгрызались в дерево. На полях пофыркивали буйволы, из чайных домиков слышался смех посетителей. Тин Вин знал: все эти звуки — не выдумка. Он действительно их слышал. Тогда мальчик осторожно встал и… Чудо не исчезло. Все звуки — знакомые и незнакомые — были с ним. Громкие и тихие — они оставались рядом! Может, они помогут ему найти свой путь в жизни?

Тин Вин вернулся на веранду, спустился вниз, пересек двор и вышел на главную улицу. Он ходил взад-вперед. Ему хотелось познавать город. Но теперь звуки неслись со всех сторон и почти все были непривычными. Окружающий мир шагал, топал, трещал, хрустел, шипел и булькал, пищал, визжал и скрипел. Лавина впечатлений испугала Тина. Он понял, что уши действуют почти как глаза. Когда-то он смотрел на лес и видел десятки деревьев с сотнями листьев и тысячами хвоинок. И все это наблюдал одновременно, не говоря уже о луге, усыпанном цветами. Но тогда это многообразие ничуть его не пугало. Он сосредотачивался на одной картинке, а остальные тускнели. Нечто похожее Тин Вин испытывал и сейчас. Звуков было столько, что он сбился бы со счета, возникни у него желание их пересчитать. Но они не превращались в какофонию. Раньше он сосредотачивался на травинке, цветке или птице. Сейчас мог настроить уши на отдельную мелодию мира и слушать только ее, наслаждаясь оттенками звучания.

Он шел вдоль монастырской стены, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Наверное, зрячие пропускают все это мимо ушей. Им невдомек, что в доме на другой стороне улицы разожжен очаг и оттуда доносится треск горящего хвороста. Кто-то маленькими кусочками нарезает чеснок и имбирь, лук-порей, помидоры. Кто-то всыпает в кипящую воду рис. Знакомые звуки; Тин Вин часто слышал их, когда Су Кьи готовила еду. Но тогда все было рядом, а этот дом находился ярдах в пятидесяти от монастырской стены. Потом он увидел мысленную картину, и она оказалась ярче и подробнее всего, что можно рассмотреть глазами. Возле очага стояла молодая женщина с раскрасневшимся лицом и капельками пота на лбу. Неподалеку фыркала лошадь. Кто-то жевал бетель, а затем выплюнул комок листьев. Тин Вин стал прислушиваться к другим звукам. Сумеет ли угадать, откуда они? Например, вот это приятное стрекотание, резкий скрежет, недовольное урчание? Определив звук, Тин не знал, кому или чему тот принадлежит. Хрустнула ветка, но какого дерева? Сосны, фиговой пальмы, авокадо или, может, бугенвиллеи? А что шуршит у самых его ног? Змея, мышь, жук или вообще кто-то ему незнакомый?

Первый восторг прошел. Тин Вин вдруг понял: каким бы удивительным ни был пробудившийся в нем слух, сам по себе он значил не так уж много. Ему требовалась помощь. Звуки напоминали словарь нового языка; не зная его, невозможно понять, о чем тебе рассказывает мир. Тину требовался переводчик, который ходил бы с ним, называл источники новых звуков и помогал познавать мир. Но такой человек должен быть терпеливым. Ему нужен тот, кто не станет смеяться, узнав, что Тин слышит биение сердец других людей. Тот, кто не воспользуется преимуществом зрячего, не обманет и не собьет с толку. Пока что единственным человеком, к кому Тин Вин мог обратиться с подобной просьбой, была Су Кьи.

Поглощенный новой способностью, Тин вышел на главную улицу и остолбенел. Он слышал сердца всех прохожих! Что еще удивительнее, каждое звучало по-своему. Их биение разнилось так же, как голоса. Одни сердца стучали легко и четко и были похожи на смех детей. Иные колотились торопливо, будто дятел в лесу. Встречались и беспокойные, словно бегающие по двору цыплята. А чей-то размеренный стук напоминал ему стенные часы в доме богатого родственника, которые Су Кьи каждый вечер заводила большим ключом.

— Тин Вин, ты зачем один вышел на улицу?

По голосу покровительницы он сразу почувствовал, что она взволнована и даже напугана.

— Просто я решил не ждать тебя в монастыре, а выйти навстречу.

Су Кьи взяла его за руку и повела домой. Они прошли мимо чайных домиков и мечети, а за маленькой пагодой свернули в сторону холма, где стояла вилла и их хижина. Су Кьи о чем-то говорила, но Тин пропускал все мимо ушей. Он вслушивался в стук ее сердца. Поначалу тот его удивил. Сердце Су Кьи билось неровно; за легким ударом следовал тяжелый. Это совсем не вязалось с голосом Су Кьи. Постепенно Тин Вин привык к ее ритму. Учитывая характер Су Кьи и внезапные смены настроения, ее сердце только так и могло биться.


Дома Тину Вину не терпелось попросить Су Кьи о помощи. Он сидел на кухонной табуретке и слушал мир. Во дворе Су Кьи колола дрова. Рядом с кудахтаньем носились куры. Ветер раскачивал ветви сосен. Щебетали птицы. Все звуки были знакомыми — трудно перепутать птичье щебетание с кудахтаньем вечно голодных кур. Затем уши Тина уловили негромкий шелест. Или все-таки жужжание? Кто его издает: жук или пчела? Если Су Кьи подскажет, в его словаре появится первое слово.

— Су Кьи, прошу, подойди сюда! — крикнул он.

Су Кьи нехотя отложила топор.

— Чего тебе? — спросила она, входя в кухню.

— Слышишь жужжание?

Оба прислушались. Сейчас сердце Су Кьи билось так же, как при подъеме на вершину холма. Чувствовалось, она очень внимательно отнеслась к его просьбе.

— Не слышу я ничего, — наконец призналась Су Кьи.

— Оно доносится вон оттуда. Посмотри над дверью. Ничего не видишь?

Су Кьи подошла к двери и уставилась в потолок:

— Ничего там нет.

— А ты посмотри внимательнее. Что там?

— Доски да пыль между щелями. Нечему там жужжать.

— Понимаешь, звук шел из того угла. Скорее всего, оттуда, где стена примыкает к крыше.

Су Кьи пригляделась к стене. Все как обычно. Ни одной букашки, способной жужжать.

— Пожалуйста, встань на табуретку. Может, тогда тебе будет легче увидеть, — не унимался Тин Вин.

Су Кьи встала. Конечно, глаза у нее не те, что прежде. Сейчас и ближние предметы потеряли ясность очертаний, но уж стык стены и потолка она видела достаточно хорошо. Грязный угол, потемневшие доски, которые не мешало бы заново проконопатить. И никакого жука или сверчка. Только толстый паук, плетущий паутину. Но пауки не жужжат.

— Все я там проглядела. Ничего нет. С какой стати мне тебя обманывать?

Обескураженный Тин Вин встал. Чему же верить: словам Су Кьи или собственным ушам?

— Пойдем во двор. Там послушаем, — попросил он.

Они вышли, встали у двери. Тин Вин держал Су Кьи за руку, а сам пытался сосредоточиться на незнакомом звуке. Казалось, рядом кто-то пьет, причмокивая. Тин осторожно спросил Су Кьи, не слышит ли и она подобного. Женщина понимала, насколько ему важна ее поддержка… Однако грех обманывать слепого. Вокруг Су Кьи раздавалось множество других звуков, но тех, о которых спрашивал Тин Вин, она не слышала.

— Тин, мы тут одни. У нас нет ни кошки, ни собаки. И скотины домашней нет. Некому пить с причмокиванием.

— Я не утверждаю, что именно пьет. Просто по звучанию похоже, будто кто-то, слегка причмокивая, высасывает сок. Это совсем недалеко от нас.

Су Кьи отошла на несколько шагов.

— Здесь? — спросила она.

— Нет, чуть дальше, — сказал Тин Вин.

Су Кьи дошла почти до самой ограды, встала на колени, прислушалась.

— Теперь слышишь?

Это был не вопрос. Просьба, отчаянная мольба. Су Кьи охотно отдала бы жизнь, только бы эти звуки действительно существовали.

— Ничего не слышу.

— А что ты видишь?

— Нашу ограду. Траву. Землю. Цветы. И никто не пьет с причмокиванием.

Прежде чем встать, Су Кьи еще раз взглянула на желтые орхидеи. Из цветка неторопливо выползла мохнатая пчела.


6

В песке было все лицо. Он скрипел на губах, забивался между зубами. Тин Вин лежал в дорожной пыли, ощущая себя жуком, опрокинувшимся на спину. Он едва сдерживал слезы. Нет, он почти не поранился. Просто было стыдно, и гнев душил. Утром он попросил Су Кьи не заходить за ним, решив, что из монастыря вернется один. И добавил, что сумеет найти дорогу, и вообще — пора учиться ходить без провожатых.

Тин не знал, что послужило причиной внезапного падения. Возможно, камень или корень. А может, борозда, проделанная в земле дождем. Зато точно понимал, что стал жертвой самого опасного заблуждения, именуемого чрезмерной самоуверенностью. Он потерял бдительность, позволил себе думать о посторонних вещах, а не о том, как и куда поставить ногу для очередного шага. Зрячие утверждали, что могут держать в поле внимания сразу несколько вещей или дел. Но правда ли это, или они лишь думают, что могут? Как бы там ни было, он на такое не способен, и это главное. Мало того что из-за собственной беспечности грохнулся — ему еще и не хватило смирения спокойно принять падение. Позволил себе рассердиться, а гнев — лучшее топливо для пламени хаоса. У Май был прав: злость делает человека слепым и глухим. Тин Вин не раз убеждался в справедливости слов старого монаха. Стоило ему поддаться даже обычному раздражению, как он спотыкался или налетал на стены и деревья.

Тин Вин встал, обтер лицо подолом лонгьи и пошел дальше. Его движения сделались робкими и неуверенными. После каждого шага он останавливался и ощупывал путь бамбуковым посохом, словно везде поджидала опасность.

Поскорее бы добраться домой. А ведь сегодня он собирался погрузиться в мелодии города, впитать их в себя и запомнить. Была даже мысль забрести на рынок, куда постоянно ходила Су Кьи. Но теперь многообразие звуков пугало. От каждого шуршания и шипения, шелеста и свиста исходила угроза. Гнев лишил его сил. Собачье тявканье повергало в ужас. Даже обрывки чужих разговоров не будили в нем прежнего любопытства.

Тину Вину хотелось бежать домой со всех ног, но вместо этого он шел еле-еле, ощупывая путь. Все казалось незнакомым, и он, словно утопающий за соломинку, цеплялся за посох — единственный знакомый предмет во враждебном мире.

Повернув направо, Тин Вин почувствовал, что дорога начинает подниматься. Вдруг кто-то дважды окликнул его по имени.

Он остановился, глубоко вздохнул и постарался сосредоточиться.

— Тин Вин! — послышалось в третий раз.

Теперь он узнал голос:

— Ми Ми, это ты?

— Я.

— Что ты здесь делаешь?

— Сижу возле маленькой белой пагоды и жду своего брата.

— А где он?

— Мы каждую неделю ходим на рынок продавать картошку. А сегодня мама попросила брата проведать нашу заболевшую тетку. Она живет вон там. Брат понес ей рис и курицу, а на обратном пути меня заберет.

Тин Вин осторожно пробирался к пагоде. На каждом шагу спотыкался, будто кто-то нарочно набросал под ноги камни и прутья. Больше всего он боялся растянуться прямо перед Ми Ми и услышать ее смех. Наконец его посох чиркнул по стене пагоды. Тин Вин сел рядом с Ми Ми. И услышал биение ее сердца, оно несло успокоение. Как и в прошлый раз, он был заворожен этими звуками, красивее которых ничего не слышал. Ее сердце стучало не просто мелодичнее многих других. Оно пело.

— У тебя вся рубашка и лонгьи в песке. Ты падал? — спросила Ми Ми.

— Да. Ничего страшного.

— Ты поранился?

— Нет.

К Тину Вину возвращалась уверенность. Каждый камень медленно занимал свое место. Шум обретал прежнюю громкость. Ми Ми придвинулась к нему. От нее пахло соснами, омытыми первым ливнем сезона дождей. Запах был сладковатым, но не густым. Наоборот — очень нежным, состоящим из множества тончайших слоев. В прошлом Тин любил ходить в лес после первого ливня. Он ложился на траву и медленно, с наслаждением, вдыхал лесные ароматы, пока не начинала кружиться голова.

Не зная, о чем говорить, Тин Вин опять стал вслушиваться в звуки окружающего мира. Его внимание привлек негромкий звук, похожий на барабанную дробь или капель. Звук слышался с другой стороны пагоды. Может, попросить Ми Ми послушать вместе с ним? Или, еще лучше, уговорить ее сходить туда и взглянуть на источник звука? Ему это очень важно. Но поймет ли она? Тин Вин колебался. А если она ничего не услышит и не увидит? Тогда ему станет еще более одиноко, чем вчера, когда Су Кьи не смогла определить происхождение странного звука над дверью. Нет, не к чему позориться перед Ми Ми.

Но жажда знаний пересилила страх. Тин Вин решил для начала задать один вопрос, а дальше все будет зависеть от ее ответа.

— Слышишь звук, похожий на капанье воды? — осторожно спросил он.

— Нет.

— Возможно, это и не вода. Это больше похоже на удары маленького молоточка. Вот так. — Он слегка постучал ногтем по посоху.

— Ничего не слышу.

— Может, сходишь за пагоду и взглянешь?

— Там одни кусты и больше ничего.

— А в кустах?

Тин Вин с трудом скрывал волнение. Только бы Ми Ми согласилась помочь. Тогда одной загадкой станет меньше.

Ми Ми обогнула пагоду. Жесткие, колючие кустарники, которые росли позади храма, оцарапали ей лицо. Она добросовестно пыталась найти источник звука, о котором говорил Тин Вин, но безуспешно. Птичье гнездо, да и то, наверное, пустое.

— Здесь ничего нет, — крикнула она Тину.

— Расскажи подробно, что ты видишь, — попросил он.

— Ветки. Листья. Старое гнездо.

— А в нем что?

— Не знаю. Оно заброшенное.

— Но звук идет из того гнезда. Можешь осмотреть его повнимательнее?

— Нет. Оно слишком высоко. Мне не дотянуться.

Слова Ми Ми удивили Тина. Как это? Гнездо должно находиться вровень с ее лицом. Достаточно лишь заглянуть туда. А ему это очень важно. Ведь если уши его обманывают…

— Думаешь, в гнезде кто-то есть? — спросила вернувшаяся Ми Ми.

Тин Вин молчал. Поверит ли она его словам? А вдруг поднимет на смех? Но выбора не было.

— Там лежит яйцо. А звук, который я слышу, — удары сердца невылупившегося птенца.

— Ты шутишь? — засмеялась Ми Ми. — Такое невозможно услышать.

Тин Вин молчал. Она ему не поверила.

— А хочешь, я проверю? — вдруг предложила Ми Ми. — Ты можешь посадить меня на спину и отнести к гнезду?

Тин Вин пригнулся. Ми Ми заползла на него и обвила руками шею. Тин Вин осторожно выпрямился. Он стоял, неуверенно покачиваясь.

— Я что, такая тяжелая? — спросила Ми Ми.

— Нет. Ты совсем легкая.

Тин Вин еще никогда никого не носил на спине. Ми Ми обвила ногами его бедра, а он отвел руки назад, поддерживая ее. Но теперь он остался без посоха и растерялся. У него подгибались колени.

— Не бойся. Я буду тебя направлять, — сказала Ми Ми, почувствовав его волнение.

Тин Вин сделал шажок вперед.

— Хорошо. Теперь еще шаг. Но осторожно: впереди камень. Не наступи.

Тин Вин почувствовал препятствие ногой и ступил левее. Так они обогнули маленькую пагоду и оказались в кустах. Одной рукой Ми Ми отводила ветки, чтобы они не ударяли ее носильщика по лицу.

— Сюда. Еще шаг. Еще.

Руки Ми Ми уперлись ему в плечи. Она вытянулась и наклонилась над гнездом. Сердце Тина Вина бешено колотилось, а сам он с большим трудом сохранял равновесие.

— Ты был прав. Яйцо. Маленькое.

— Ты уверена? — зачем-то спросил он.

Они вернулись к стене пагоды. Тин не скрывал ликования. Ему не сиделось на месте. Сегодня Ми Ми приоткрыла щелочку, и в мир темноты прорвался лучик света. Тину хотелось снова посадить ее на спину и броситься навстречу миру, проверяя каждый звук, шум и шорох. Он узнал первое слово. И теперь ему известно, как под скорлупой бьется сердечко невылупившегося птенца. Со временем он научится опознавать взмахи крыльев бабочек, порхающих вокруг, и поймет, почему даже в мертвой тишине он слышит шелест. С помощью Ми Ми он постепенно разгадает все загадки и тогда, быть может, найдет свой путь в мире. Путь, на котором мир его не отринет.

Но как и чем ему отблагодарить Ми Ми? Она не стала насмехаться. Наоборот, поверила и доверилась ему. Вот только почему ей понадобилась его помощь? Может, захотела прокатиться на его спине?

— Ми Ми, а почему ты сама не заглянула в гнездо, когда ходила туда?

Вместо ответа, она взяла его руки и опустила на свои икры. У Ми Ми была удивительно мягкая, бархатистая кожа. Даже мягче, чем лесной мох, к которому Тин Вин любил прижиматься щекой. Его пальцы медленно спустились ниже, к ступням. И тогда Тин Вин все понял. Искривленные, повернутые внутрь ступни Ми Ми не держали тело. Ходить на таких ногах невозможно.


7

Ядана помнила рождение дочери так ясно, словно это было вчера. Она часто говорила, что появление Ми Ми на свет — самое прекрасное событие в ее жизни, хотя на тот момент уже была матерью пятерых сыновей. Она всегда мечтала о дочери, но рождались только мальчики. Забеременев снова, Ядана очень удивилась: возраст ведь уже не тот. Ей было тридцать восемь, и ребенок, которого она ждала, воспринимался ею совсем иначе, нежели в юности. Для нее это был редкий и удивительный подарок. Беременность приносила только счастье и никаких страданий. Каждый день, закончив работу на поле, Ядана разгибала спину, закрывала глаза, гладила растущий живот и радовалась. Ночью, когда не спалось, она наслаждалась ощущениями, которые ей дарил растущий в чреве младенец. Ей нравилось чувствовать, как дитя ворочается и стучит ручками и ножками в стенки ее живота. Это были самые прекрасные минуты ее жизни. Другая, более сентиментальная женщина, наверное, плакала бы от радости. Ядана радовалась тихо, без слов и слез.

Она и сейчас помнила, как крохотная дочка впервые взглянула на нее большими темно-карими, почти черными, глазами. Разве такое забудешь? А какой красивой родилась маленькая Ми Ми! Ее смуглая кожа была намного мягче, чем у других детей Яданы. Круглая головка ничуть не пострадала, проходя через узкий таз матери. Девочка с такими правильными чертами лица, конечно же, была подарком небес. Даже повитуха призналась, что еще не держала на руках более прекрасного ребенка. Едва открыв глазки, Ми Ми сразу же улыбнулась матери. Такой улыбки Ядана не видела ни у своих детей, ни у чужих.

Ядана словно не замечала, что дочь родилась с повернутыми внутрь ступнями. Зато Моэ, ее муж, сразу это увидел и даже вскрикнул от ужаса.

— У каждого ребенка — свои особенности, — невозмутимо ответила Ядана.

Врожденное уродство ног Ми Ми ее ничуть не испугало и не огорчило. Да и что значат искривленные ступни по сравнению с чудом, которое она сейчас держала у своей груди?

Не поколебали спокойствие Яданы и слухи, что поползли по окрестным дворам и за несколько недель захватили весь город. Поговаривали, будто ее дочка — воплощение… осла одного шотландца. За два или три месяца до рождения Ми Ми осел сломал передние ноги, и хозяин его пристрелил. Говорили также, что Ми Ми — не жилица на этом свете. Кое-кто из соседей считал рождение увечной девочки платой за обильные урожаи, которые несколько лет подряд собирала семья Ми Ми. Ишь как разбогатели! Дом построили на сваях, деревянный и с металлической крышей. А ведь всякому известно: большое богатство обязательно притянет беду. Находились и те, кто в рождении Ми Ми видел знак грядущих несчастий. Ядане даже советовали не гневить судьбу, а отнести новорожденную в лес, и пусть небеса решают ее дальнейшую участь. Родные мужа требовали, чтобы она сходила к астрологу. Тот наверняка расскажет, какой будет жизнь увечного ребенка; а если Ми Ми впереди ждут сплошные страдания, может, и впрямь избавиться от нее пораньше. Ядана не желала слушать ничьих советов. Она всегда больше полагалась на интуицию, чем на звезды, и материнское чутье безошибочно говорило, что она родила удивительного ребенка, наделенного необыкновенными способностями.

Зато Моэ далеко не сразу согласился с женой. Поначалу он старался не прикасаться к дочери, а если и приходилось, то держал ее на вытянутых руках, подальше от себя. Сыновьям запретил подходить к сестре. Как-то вечером, не выдержав, Ядана резко бросила мужу:

— Увечные ноги не заразны!

— Знаю, — буркнул он, не желая затевать неприятный разговор.

— Она не только моя дочь, но и твоя. Ей скоро год, а ты даже не смотришь на нее. Почему? — сердито крикнула Ядана, порывисто развернув одеяльце, в которое была завернута Ми Ми.

— Почему? — переспросил Моэ.

Он глядел то на жену, то на голенькое тельце Ми Ми. Малышка дрожала от холода, но не плакала. Она смотрела на отца и, казалось, задавала тот же вопрос.

— Да, почему? — повторила Ядана.

Моэ протянул руки и робко дотронулся до животика Ми Ми. Затем провел пальцами по маленьким бедрам, коленкам и так — пока не коснулся увечных ступней. Ми Ми весело улыбалась отцу.

Взгляд дочери напомнил ему глаза жены, когда они с Яданой впервые встретились. И улыбка несла в себе такое же волшебство, как губы Яданы. Моэ до сих пор не мог противиться чарам этой улыбки. Ему вдруг стало по-настоящему стыдно.

Ядана молча запеленала дочь, обнажила грудь и принялась кормить Ми Ми.

Вскоре Моэ убедился: его дочь унаследовала от матери не только красивые глаза, но и спокойный, неунывающий характер. Ми Ми никогда не плакала, редко кричала и спала всю ночь напролет. Словом, находилась в полном ладу с собой и окружающим миром.

Ничего не изменилось в характере девочки и когда она впервые попыталась встать на ножки. Ей шел второй год, и она бойко ползала по дому. В тот день Ми Ми выбралась на крылечко и подползла к перилам. Ядана и Моэ во дворе кормили кур и свиней. Оба следили, как Ми Ми вцепилась ручонками в столбики перил. Видно, она решила, что и ей пора ходить, как другие. Но искривленным ступням не под силу удержать тело, и Ми Ми, испуганно взглянув на родителей, рухнула на пол. Неудача не обескуражила ее. Ми Ми снова потянулась вверх и снова упала. Моэ хотел броситься на выручку, хотя и не понимал, как и чем помочь дочери. Ядана крепко схватила его за руку.

— Не надо. Ми Ми должна сама убедиться, что ноги ее не держат и ходить она не сможет.

Ми Ми не плакала. Она терла глаза и разглядывала перила, словно причина была не в ногах, а в столбиках и досках. Потом девочка утроила усилия… Но после шестой неудачи бросила это занятие, села на пол и улыбнулась родителям. С тех пор она больше не предпринимала попыток вставать и ходить. Поняв, что ей суждено только ползать, Ми Ми прекрасно освоила этот способ передвижения по дому и двору. Она так проворно взбиралась на крыльцо и скатывалась вниз, что родители едва поспевали за ней. Она гонялась за цыплятами, а в жаркие летние дни, после дождя, когда жесткая земля становилась мягкой и податливой, обожала барахтаться в грязи. Ми Ми играла с братьями в прятки и забиралась в такие укромные уголки, что ее не могли найти.

Не изменился характер девчушки и потом, когда она подросла и стала лучше понимать важность здоровых ног. Ми Ми жадно следила за беготней соседских ребят и их лазаньем по ветвям высоких эвкалиптов — границам дворов. Ядана чувствовала: дочь завидует ребятне, но не настолько, чтобы позволить зависти омрачить жизнь. Ей не суждено бегать и лазить по деревьям, но в жизни есть немало других сторон, где ничто не сдерживает ее свободу. Любознательность Ми Ми не знала границ.

Из всех даров, которыми судьба наделила девочку, самым удивительным был ее голос. В раннем детстве Ми Ми немало времени проводила на спине Яданы, пока та работала в поле. Желая развлечь дочку, Ядана пела. Вскоре Ми Ми выучила почти весь репертуар наизусть и подпевала матери. С каждым годом голос Ми Ми становился все красивее. Ей уже исполнилось семь лет. Вечерами, помогая матери готовить ужин, она пела на кухне. Привлеченные вокалом соседи собирались перед домом, ловя каждый звук маленькой певуньи. Двор не вмещал всех желающих; часть слушателей стояли на дороге, а иные влезали на эвкалипты. Неужели эти люди когда-то видели в рождении Ми Ми предзнаменование беды? Теперь они шепотом рассказывали, что голос девочки обладает волшебной силой. Более того, исцеляет больных. Соседи охотно рассказывали про старую вдову, которая несколько лет не покидала хижины из-за больных ног. Но однажды, услышав пение Ми Ми, вышла к слушателям и вдруг начала плясать. Ее танец становился все неистовее, и, если бы не вмешательство Моэ, старуха сбросила бы с себя одежду. Рассказывали и о мальчике по прозвищу Рыба. Его кожа была покрыта коркой, напоминающей чешую. Снадобья английских врачей не действовали. А пение Ми Ми помогло. Через полгода мальчишка полностью избавился от болезни.

Ми Ми любила бывать на рынке и всегда просила мать взять ее с собой. Однажды, пока Ядана покупала картошку и рис, Ми Ми запела. Вокруг нее стала собираться толпа. Казалось, люди забыли, зачем пришли на базар. Они завороженно стояли, слушая девочку. Кончилось тем, что к Ми Ми подошли двое полицейских и попросили петь где-нибудь в другом месте, где ее голос не будет мешать общественному порядку. Один ирландец, осевший в Кало, — отставной майор английской армии и горький пьяница — пожелал, чтобы Ми Ми пела у его смертного одра.

Ее стали приглашать на свадьбы и празднества по случаю рождения детей, щедро платя чаем, рисом и курами. Моэ уже начал подумывать, не отдать ли ему землю внаем. И вдруг Ми Ми объявила родителям, что больше петь не будет.

Все трое сидели на дворе. Сумерки еще не спустились, но в воздухе чувствовалась приятная вечерняя прохлада. Ядана теплой курткой укутала плечи дочери. Ми Ми толкла в ступе кору дерева танака, а мать мыла помидоры и лук-порей. Под домом хрюкала свинья, а почти у самых ворот пристроился буйвол, вдохновенно сооружая навозную лепешку. Двор наполнился резким характерным запахом.

— Не будешь петь? — переспросил Моэ, решив, что дочь шутит.

— Да. Больше не буду.

— Но почему?

— Пение меня больше не радует.

— Как это? Что случилось? — насторожился Моэ.

— Ничего. Я и так много пела. В пении не осталось ничего особенного. Оно мне разонравилось.

— Но ведь твой голос с каждым днем становится все сильнее и красивее.

— Может, и так, но мне он больше не нравится. Слышать его не могу.

— Ты что же, совсем прекратишь петь?

— Я хочу сберечь свой голос. Сохранить его. Когда-нибудь снова запою.

— Сохранить? Для чего? — недоумевал Моэ.

— Пока не знаю. Но когда время настанет, пойму.

Спорить с дочерью было бесполезно, и Моэ это знал. Ми Ми унаследовала материнское упрямство. Она редко на чем-либо настаивала, но, уж если принимала решение, никакие уговоры не действовали. Втайне Моэ восхищался характером Ми Ми.

Родители с тоской глядели на дочь. Ядана острее понимала, как сильно та изменилась. Ми Ми исполнилось четырнадцать, и ее тело постепенно приобретало женские формы. Теперь сама девочка, а не только ее голос день ото дня становилась все прекраснее. Глаза уже не казались огромными, как в раннем детстве, но по-прежнему оставались лучистыми. Кожа Ми Ми приобрела оттенок тамаринда. Руки, во многом заменявшие ей ноги, не огрубели от ползания, не растрескались и не покрылись мозолями. Наоборот, стали длиннее и изящнее. А какие проворные пальцы были у Ми Ми! Ядана давно уже не пыталась угнаться за дочерью, когда та чистила и крошила корень имбиря. Два года назад она научила Ми Ми ткать. Вскоре девочка и в этом ремесле ее превзошла. Но более всего Ядану восхищала уверенность, с какой Ми Ми двигалась по жизни. В прошлом мать одолевали кошмарные сны. Ядане снилось, как Ми Ми, словно зверек, ползет через грязь. Иногда она видела дочь ковыляющей по рынку, где зеваки хохотали во все горло, тыча пальцами. Но еще хуже был сон о железной дороге. Ми Ми опаздывала на поезд до Тази. Состав трогался, а она пресмыкалась по платформе, все быстрее и быстрее… и останавливалась у края, провожая глазами удаляющийся поезд.

Опасения не оставляли Ядану и днем. Ми Ми вырастет, станет взрослой женщиной. Но как она будет встречать гостей? Выползать к ним на четвереньках? Это ведь так унизительно!

Теперь Ядана понимала: опасения напрасны. Ми Ми держалась уверенно и с большим достоинством. И в ее манере двигаться не было ничего унизительного, ничего животного. Ми Ми носила только самые красивые лонгьи, которые сама же и ткала. Что еще удивительнее, она умудрялась не запачкать одежду ни на грязном полу, ни тем более на дворе. Ми Ми не стыдилась того, что не ходит, а ползает. Она делала это с таким благородством, что народ на рынке почтительно расступался, освобождая ей дорогу.


8

Здесь у той Джулии, которой я всегда была и которую знала до мелочей, кончилось бы терпение. Она бы вскочила со стула, недовольно поджав губы. Потом наградила бы У Ба сердитым взглядом, молча схватила бы рюкзачок и немедленно покинула это убогое жилище. Или рассмеялась бы старику в лицо, объявив его рассказ набором сентиментальной чепухи. А потом та Джулия, конечно же, ушла бы, ругая себя за никчемно потраченное время.

Я сидела неподвижно. Да, мелькало желание встать и удалиться, но оно было лишь слабым отголоском прошлого. Думать связно я не могла, тем более — анализировать историю У Ба. Но я чувствовала: это вовсе не сказка, если только не считать выдумкой саму любовь. Всего несколько часов назад я бы так и сказала, назвала бы любовь мифом, живущим лишь в романах и фильмах. Сейчас я уже не была столь уверенной и не знала, как относиться к услышанному. По-моему, это слишком. Неужели я должна поверить, что в детстве и юности мой отец был слепым, да еще и до беспамятства влюбился в девочку-калеку? Это из-за нее он бросил меня и маму, с которой прожил почти тридцать пять лет? Разве существует любовь, способная выдержать полвека разлуки? Вспомнились отцовские слова: «Нет такого поступка, которого бы человек не мог совершить себе во благо или во зло». Эти слова он произнес, когда стало известно о романе маминого двоюродного брата с шестнадцатилетней девушкой-бебиситтером. Мама не желала верить в случившееся. «Это совершенно не похоже на Уолтера, — без конца повторяла она. — Прекрасный семьянин, набожный католик. Зачем ему какая-то девчонка?» Отец считал поступок Уолтера ошибкой. Любой человек способен на любую глупость. Мы придумываем себе некий портрет наших друзей и знакомых, а затем упорно за него цепляемся, не допуская даже мысли, что в какой-то ситуации люди вполне могут поступать вопреки нашим о них представлениям. Мама заявила, что так рассуждать способен лишь завзятый пессимист. Отец не согласился. По его мнению, гораздо хуже предъявлять к людям завышенные требования и потом злиться на очередного приятеля, не оправдавшего твоих ожиданий. Помнится, отец еще говорил, что чрезмерный оптимизм зачастую превращается в ненависть и презрение к людям.

Как бы там ни было, но мне уже было сложно отрицать правдивость рассказа У Ба. Мой отец действительно обладал феноменальной памятью, не ослабевшей и в пожилом возрасте. И конечно же, я знала о его «шестом чувстве» — умении по голосу определять характер человека. В поведении юноши, о котором рассказывал У Ба, я начинала узнавать черты моего отца. Во мне спорили два внутренних голоса. Один принадлежал юристу Джулии Вин. Она сохраняла скептический настрой. Ее не так-то просто пронять красивой историей. Ей требовались факты. Она привычно искала истцов и ответчиков, а также судью, способного вынести приговор и данной ему властью положить конец этой шараде. Другой голос я слышала впервые. «Погоди, не убегай! — кричал он. — У Ба говорит правду, даже если тебе нелегко ее принять, а вся история кажется более чем странной. Не бойся, У Ба тебя не обманывает».

— Должно быть, вы проголодались, — спохватился У Ба. — Я взял на себя смелость и попросил приготовить нам скромное угощение. Сейчас его принесут.

Он кликнул кого-то, и почти сразу же из кухни вышла молодая женщина с подносом. Она слегка поклонилась. У Ба встал и подал мне две щербатые тарелки. На одной лежали три тонкие круглые лепешки. На другой — рис и кусочки мяса, политые соевым соусом. Вместе с тарелками он вручил мне потертую белую салфетку и погнутую алюминиевую ложку.

— Бирманское карри из курицы. Очень щадящее по части пряностей. Мы будем есть это блюдо с индийскими пресными лепешками. Надеюсь, вам понравится.

Должно быть, мой вид утверждал обратное. У Ба засмеялся и решил меня подбодрить:

— Эту еду готовила моя соседка. Я попросил, чтобы карри она делала с особой тщательностью. Наша пища не всегда нравится желудкам иностранных гостей. Но даже мы не застрахованы. Знали бы вы, сколько бесценных часов я бездарно растратил, будучи прикованным к туалету.

— Звучит не слишком утешительно, — заметила я, откусывая от лепешки.

В путеводителе я вычитала о необходимости проявлять особую осторожность к местным салатам, свежим фруктам, сырой воде и мороженому. Зато хлеб и злаки считались менее опасными продуктами. Я рискнула попробовать рис, политый соусом. У него был горьковатый привкус. Мне показалось, что он не совсем проварен, но есть можно. А вот курица оказалась неимоверно жесткой. Я едва прожевала маленький кусочек.

— Так где же мой отец? — спросила я в конце трапезы.

Вопрос прозвучал суровее, чем хотелось бы. Это был голос юриста.

У Ба поднял голову и долго глядел на меня. Затем последним ломтиком лепешки обтер свою тарелку.

— Вы все ближе и ближе к нему. Неужели не чувствуете? — спросил он, вытирая рот застиранной салфеткой.

Потом У Ба сделал несколько глотков чая и откинулся на спинку кресла.

— Я мог бы ответить на ваш вопрос одной фразой. Но ведь вы долго, более четырех лет, ждали разгадки. Так неужели несколько часов сделают погоду? У вас не будет другого шанса столько всего узнать об отце. Разве вам не интересно, как развивались его отношения с Ми Ми? Как она изменила его жизнь? Почему Ми Ми так много значила для него? Наконец, почему она изменит и вашу жизнь?

У Ба не ждал моего ответа. Он откашлялся и продолжил рассказ.


9

Должно быть, с Тином Вином приключилось что-то необычное. Су Кьи сразу это почувствовала. Она ждала его, сидя у садовой калитки, и уже начала волноваться. Дожди, беспрерывно лившие два дня подряд, совсем размыли дорогу. Колеса повозок проделали в ней глубокие колеи. Потом солнце высушило землю, и она вновь покрылась твердой коркой. На каждом шагу — ложбинки и овражки. Зрячему и то недолго оступиться. Может, она напрасно позволила Тину возвращаться одному? И тут Су Кьи увидела, как воспитанник поднимается по склону. Сомнений не было: это Тин Вин. Она сразу узнала его красно-зеленое лонгьи и белую рубашку. Но вот походка… Куда делась робость и неуверенность шагов? Так мог идти только человек с хорошим зрением. Может, она ошиблась и это вовсе не Тин? Нет, он. И бамбуковый посох проворно танцует у его ног. Су Кьи не помнила, чтобы Тин Вин ходил так быстро и пружинисто.


Вечером Тин Вин был непривычно разговорчив. Сначала подробно рассказал, о чем У Май говорил сегодня на уроке. Потом признался в своей невнимательности. Выйдя за стены монастыря, он позволил мыслям отвлечь себя и упал. Это его сильно разозлило, но Тин вспомнил слова учителя о гневе, который делает людей слепыми и глухими. И решил победить свой страх и больше не позволять ему руководить собой. Отныне он будет ходить в монастырь и возвращаться домой сам, без помощи Су Кьи. Потом он принялся рассказывать о множестве звуков, услышанных за день. О мягком шелесте бамбуковых листьев, падающих на землю. О том, как поет птичье перо, скользя по воздуху. О стуке человеческих сердец, похожем на мелодичные голоса. Су Кьи очень обрадовалась его разговорчивости. Может, Тину Вину надоела отрешенность и он больше не хочет заслоняться от мира? Но слышать звук парящего в воздухе пера и уж тем более — стук чужих сердец? Это Су Кьи отнесла на счет необычайно богатого воображения Тина.

О встрече с Ми Ми он не сказал ни слова, и потому бедная Су Кьи терялась в догадках, наблюдая странную перемену в поведении воспитанника. Тина будто подменили. Раньше он усаживался на свое место в кухонном углу и часами сидел неподвижно. Теперь же был весь как на иголках. Вскакивал с табуретки, бродил по дому и по двору. Его вдруг заинтересовал рынок, и он стал расспрашивать, почему там торгуют не ежедневно, а раз в пять дней. Затем спросил, когда ближайший базарный день. С каждым днем он ел все меньше и меньше, утверждая, что кусок не лезет ему в горло. Потом и вовсе перестал есть, ограничиваясь одним чаем. Су Кьи встревожилась: не заболел ли? Но Тин ни на что не жаловался и продолжал рассказывать о необыкновенных звуках. Эти истории поначалу забавляли Су Кьи, теперь пугали. Что, если парень сходит с ума?

А Тин Вин считал дни до очередного торгового дня. Да что там дни! Он отмерял часы. Надо же, как тянется время. Почему планете требуется целая вечность, чтобы один раз повернуться вокруг своей оси? Минуты ползли не быстрее улитки. Неужели нет способов их подхлестнуть? Тин даже спросил об этом У Мая. Монах весело рассмеялся.

— Садись и медитируй, — посоветовал наставник. — Тогда время потеряет для тебя значение.

В медитации Тин Вин достиг больших успехов, опередив не только сверстников, но и взрослых монахов. Вот уже три года она оставалась самой надежной его союзницей, помогала отражать атаки страха. Учитель прав: медитация выручит и сейчас. Тин Вин норовил уйти в транс в монастыре, сидя рядом с собратьями, на лугу, на сосновом пне возле дома, где когда-то безуспешно ждал мать. Пытаясь сосредоточиться и успокоиться, он перепробовал все известные ему способы дыхания. Ничто не помогало. Где бы он ни находился и что бы ни предпринимал, мысли возвращались к Ми Ми. Тин Вин слышал биение ее сердца и ее голос. Чувствовал нежность кожи, легкое тело у себя на спине. Ее запах преследовал Тина — мягкий, сладостный аромат, который не спутаешь ни с чем.

Накануне торгового дня заснуть не удалось. Су Кьи грузно улеглась на циновку рядом с ним, повернулась на бок, почти с головой укрывшись одеялом. Вскоре удары ее сердца стали спокойнее и ровнее, словно и оно готовилось к ночному отдыху. А его сердце никак не могло успокоиться. Тин Вин не понимал, чем же он так взбудоражен. Казалось, он вступает в новый, незнакомый мир. Мир, где для зрения не требовались глаза, а движение не зависело от ног.

Но как ему завтра найти Ми Ми среди нагромождения прилавков и снующих людей? И на что похож рынок? Тин Вин еще раз вспомнил все, что слышал от Су Кьи. Получалось, базар — что-то вроде стаи птиц, опустившейся на поле. Гомон голосов и множество других звуков и запахов. Завтра туда придут толпы покупателей и продавцов, и все они будут толкаться. Никто не посторонится, чтобы его пропустить. И это ничуть не пугало. Тин Вин удивился собственной смелости; ведь до сих пор он боялся скопления народа. Он был уверен, что быстро отыщет Ми Ми. Узнает, где она, по ударам ее сердца. Пойдет на запах. Услышит ее голос, даже если это будет всего лишь шепот.


Тин Вин замер на обочине дороги и вслушался в звуки рынка. Потом потуже завязал пояс на лонгьи. Лицо было мокрым от капелек пота. Действительность внесла коррективы в его вчерашние планы. Рынок шумел и пугал намного сильнее, чем он мог представить. Слушая людское многоголосие, Тин вспоминал сезон дождей. Все окрестные ручьи превращались в грохочущие бурные потоки, способные сбить с ног. Нет, он не должен поддаваться страху. Страх делает людей слепыми и глухими. Но ведь ему нужно как-то пробраться между лотками… А вокруг — ни одного дружеского голоса, ни единого знакомого предмета. Пусть так. Главное — не бояться, иначе он вообще не сдвинется с места. Если хочет найти Ми Ми, нужно доверять своим ушам, носу и интуиции. И верить в себя.

Тин Вин сделал шаг, потом другой. Двигался медленно, но без робости. В людской толпе нет ничего враждебного. Ободренный этой мыслью, он сделал еще шаг и… Его толкнули в спину. Кто-то пихнул локтем в бок.

— Смотри, куда прешь! — раздался сердитый мужской голос.

Рядом несколько человек жевали бетель, сплевывая красный сок себе под ноги. Где-то хныкал ребенок. Вокруг фыркали и сморкались. Гул голосов не заглушал удары множества сердец. Кто-то надсадно кашлял. Гремел пустым ведром. У кого-то урчало в животе. Изобилие звуков и их громкость мешали Тину вычленить какой-то один. Задача была столь же непосильной, как для зрячего — увидеть в луже отдельные капли. Но отступить, уйти с рынка означало признать поражение. Тин Вин сосредоточился на своих ногах. Это его успокоило. Шаг за шагом, не отвлекаясь на окружающие звуки и посторонние мысли, он пробирался через людской муравейник. Он обязательно разыщет Ми Ми. Сейчас главной помехой для него была жара. В монастыре он выпил всего одну неполную кружку воды, но все равно потел сильнее обычного. Белая рубашка промокла насквозь, зато во рту пересохло. Постепенно Тин Вин заметил, что толпа разделяется на два больших потока, движущихся в противоположных направлениях. Нужно было вливаться либо в один, либо в другой. Тин решил идти с теми, кто поворачивал вправо.

— Смотреть надо! — крикнула ему какая-то женщина.

Под ногами хрустнуло. Ступни ощутили влагу. Он раздавил яйца.

— Ты что, ослеп? — спросила хозяйка яиц.

Тин Вин повернулся к ней. Увидев глаза, подернутые белесой пеленой, женщина смущенно пробормотала извинения. Тин Вин побрел дальше. Должно быть, в этом месте торговали морепродуктами. Нос уловил солоноватый запах сушеной рыбы. Через пару шагов ему на смену пришел горьковатый аромат кориандра, а потом — кисловатый, жгучий запах желтого корня. У Тина защипало в носу. Он узнавал знакомые специи: корица, карри, красный перец, лимонное сорго, имбирь. Вскоре аромат пряностей перебили тяжелые, обволакивающие запахи спелых фруктов.

И вдруг Тин Вин почувствовал, что его перестали толкать. Теперь его просто обходили стороной. Он продолжал вслушиваться и наконец узнал биение ее сердца. Нежное, хрупкое и в то же время очень сильное. Никакой гомон не способен заглушить этот прекрасный звук. Как же он скучал по нему! Тин Вин сразу ощутил прикосновение нежных рук, обвивших его шею.

Он шел на голос сердца Ми Ми, пока не оказался в дальнем конце рынка.


10

Ми Ми сидела рядом с грудой картошки. В левой руке держала небольшой круглый зонтик — защиту от жгучего солнца. Зонтик был темно-красный, почти того же цвета, что и монашеские одеяния. Только вчера Ми Ми закончила ткать удивительно красивое лонгьи: алое, с зеленым узором. Сегодня уже надела его. Черные волосы она заплела в косу, а еще попросила мать нарисовать ей на щеках по желтому кружку. Такие были у всех женщин и девушек, но Ми Ми словно не торопилась взрослеть. Услышав просьбу дочери, Ядана лишь улыбнулась и не стала ни о чем расспрашивать. Потом Ми Ми уселась на спину брата. Ядана коснулась губами ее лба. Ритуал был привычным; она всегда целовала дочь перед дорогой, даже если это всего лишь недолгий путь до рынка и обратно. Однако сегодня материнский поцелуй был каким-то другим. Ми Ми это сразу почувствовала, но промолчала.

Ми Ми сидела на подстилке, вытканной собственноручно, и ждала. Все минувшие четыре дня она провела в ожидании. Оно не мешало ей ползать по двору, собирая куриные яйца, рвать землянику за домом, помогать матери готовить еду и ткать. Но ожидание было главным ее занятием. Ми Ми предвкушала торговый день и встречу с Тином Вином.

Ждала спокойно, без волнения. С раннего возраста Ми Ми усвоила: терпение — неотъемлемая часть того, кто не может ходить и зависит от помощи других. Возможно, ей помогала прирожденная неспешность. Ми Ми удивлялась, как люди вечно торопят время. Она настолько привыкла ждать, что удивлялась и даже тревожилась, если какое-то событие происходило немедленно. Ожидание дарило ей минуты, а иногда даже часы покоя, когда можно было остаться наедине с собой. Ми Ми нуждалась в таких паузах — они помогали подготовиться к любому мероприятию, будь то встреча с теткой, живущей неподалеку, или день, проведенный на поле. Готовилась она и к каждому торговому дню. Ее всегда удивляло, что братьям не сидится на месте. Им без конца нужно куда-то ходить, с кем-то встречаться. Если бы у нее вдруг чудесным образом выправились ступни и она смогла бы без посторонней помощи навестить друзей, живущих на соседнем холме, все равно бы не торопилась поскорее добраться до их дома. Да и придя туда, первые минуты сидела бы молча, привыкая к чужому помещению и словно дожидаясь свою душу, которая отстала, любуясь красотами долины. По убеждению Ми Ми, каждое действие, каждое событие требовало своего отрезка времени. Ведь и Земля целых двадцать четыре часа совершает оборот вокруг своей оси, а на путь вокруг Солнца тратит триста шестьдесят пять дней.

Братья еще в детстве прозвали Ми Ми Улиточкой.

Но хуже всего в движущемся мире были поезда и автомобили, на которых англичане приезжали в Кало чуть ли не из самого Рангуна. Ми Ми не пугалась шума и грохота, с которыми эти странные повозки белых людей проносились по улицам, заставляя очумелых кур спасаться бегством, а лошадей и волов — ржать и фыркать. Она спокойно относилась даже к зловонию, вечному спутнику автомобилей, хотя оно было гораздо отвратительнее запаха конского или воловьего навоза. Ми Ми пугала скорость поездов и машин. Неужели белые люди и впрямь научились сокращать время путешествий?

Ми Ми была бы счастлива увидеться с Тином на следующий же день, но вместе с тем радовалась, что их встреча состоится только через четверо суток. Эти дни она будет спокойно думать о нем, вспоминать каждую мелочь их прошлого свидания. Время ожидания — вовсе не повод для досады. Наоборот, оно позволяет очистить ум. Стоило Ми Ми дать свободу мыслям, и те уносились вдаль, посылая ей с дороги множество ярких картинок. К каждой она относилась с вниманием, будто эти образы были драгоценными камнями и ей требовалось убедиться в их подлинности. В мыслях она уже видела, как Тин Вин подойдет к ней и как она взберется ему на спину. А потом они сядут рядом, дрожа от радости и возбуждения. Тин Вин был готов к удивительному путешествию, сулившему ему свободу передвижения и много новых звуков и ощущений.

Ми Ми долго сидела на крыльце дома, закрыв глаза и пытаясь вслушиваться в окружающий мир, как это делал друг. Под домом хрюкала свинья. Возле конуры спал, похрапывая, старый пес. Пели птицы, о чем-то переговаривались соседи. Ми Ми слышала множество самых разных звуков, но среди них — ни одного бьющегося сердца. Может, Тин Вин пошутил? А если нет, пусть и ее научит искусству слышания. Хотя бы чуть-чуть.

Ми Ми решилась поделиться с самым младшим братом историей с птичьим гнездом. Юноша поднял ее на смех. Разве бывают люди с таким острым слухом? Должно быть, кто-то рассказал Тину про яйцо, а все остальное он придумал, желая покрасоваться перед девчонкой.

Ми Ми рассердилась, но не столько на брата, сколько на саму себя. Зачем она ему открылась? Есть вещи, недоступные тому, кто абсолютно здоров. Такие люди доверяют лишь собственным глазам и считают, что преодолеть расстояние можно, только пройдя его ногами.


11

Солнце стояло в зените. Тин Вин и Ми Ми спасались от жары, прикрываясь зонтиком. Это невольно заставляло их сидеть почти вплотную. Торговый день заканчивался. Брат Ми Ми сложил непроданную картошку в мешок и сказал сестре, что вначале отнесет домой мешок, а потом вернется за ней.

— Зачем тебе ходить туда-сюда? Я могу отнести Ми Ми домой, — предложил Тин Вин.

Брат выразительно поглядел на сестру. «Ты веришь, что этот слепец поднимется с тобой по склону и нигде тебя не уронит?» — спрашивали глаза.

— Иди домой, — сказала ему Ми Ми. — Меня Тин Вин донесет.

Брат взвалил на плечи мешок, пробурчал что-то невразумительное и ушел.

— Ты не против, если мы немного погуляем по городу? — спросил Тин Вин.

— Конечно нет, — ответила Ми Ми. — Ведь это ты меня понесешь, а не наоборот.

Она засмеялась и обвила руками его шею. Тин Вин медленно встал. Они вышли на боковую улицу, где стояли телеги и воловьи повозки. Вспотевшие мужчины и женщины грузили мешки с рисом и картошкой и корзины, наполненные фруктами. Животные вели себя беспокойно. Лошади ржали и били копытами, вздымая пыль. Волы фыркали и вертели головой, скрипя ярмами. Те и другие устали стоять на полуденном солнце и проголодались до громкого урчания в животе. Тин Вин чувствовал, что в любой момент может налететь на стену из повозок и уронить Ми Ми. Где его бамбуковый посох, верный помощник в разноголосом мире? Достаточно быть внимательным, чтобы не упасть ни в яму, ни в канаву, не зацепиться за корень, не споткнуться о камень и не врезаться в стену дома. Но сейчас Тину казалось, что он попал в лабиринт с высокими стенами, множеством острых углов и прочих препятствий. А вдруг они отсюда не выберутся и он не сумеет отнести Ми Ми домой?

Никогда еще слепота не была для него столь тягостной. Колени Тина подгибались. Его шатало из стороны в сторону. Он потерял ориентацию. Где он сейчас? Может, ходит по кругу или шагает прямо в пропасть? Не станет ли следующий шаг последним? Еще немного, и земля уйдет из-под ног и он рухнет в пропасть. Тин всегда боялся упасть в бездну, поскольку у той не было дна.

— Осторожно. Ты можешь споткнуться о корзину с помидорами, — прошептала ему Ми Ми. — А теперь возьми немного влево. Так. Сейчас прямо… Остановись.

Она слегка сжала плечо Тина, и он понял, что нужно повернуть вправо. Поблизости стоял большой вол. Сердце животного громко колотилось, напоминая барабан, в который иногда били монахи. Тин почувствовал у себя на лице влажное воловье дыхание.

— А теперь прямо? — спросил Тин Вин.

— Да.

Он шаркал ногами, словно боялся поднять их. Еще через несколько шагов Ми Ми слегка нажала на левое плечо, и Тин Вин послушно повернул. Но не успел обрадоваться возвращающейся легкости движения, как наткнулся на что-то деревянное и ушиб ногу.

— Ой, прости, — спохватилась Ми Ми. — Я думала, ты обогнешь повозку чуть правее. Сильно ушибся?

Тин покачал головой и медленно пошел дальше, пока новый сигнал Ми Ми не заставил его изменить направление.

— У нас на пути мешок риса. Подними ногу повыше.

Пальцы ноги ощутили грубую ткань. Тин переступил через мешок.

— Молодец, — похвалила Ми Ми, сжав ему оба плеча.

Они выбрались на главную улицу. Ми Ми направляла его, как гребец — лодку. С каждым шагом, поворотом и обойденным препятствием Тин Вин чувствовал себя все увереннее. Голос Ми Ми звучал возле его ушей, успокаивал. Тин, который не доверял даже собственным чувствам, теперь учился полагаться на ее глаза.

Полой своего лонгьи Ми Ми вытерла его потную шею.

— Я очень тяжелая? — как в тот раз, спросила она.

— Что ты! Совсем легкая.

Как объяснить ей, что, неся ее на спине, он чувствует не тяжесть, а облегчение?

— Пить хочешь? — спросила Ми Ми.

Он кивнул.

— Можем зайти в чайный домик и выпить по стакану тростникового сока.

Этот напиток стоил недешево, но мать разрешала Ми Ми раз в месяц лакомиться им. Вряд ли Ядана будет возражать, если она угостит Тина.

Стало прохладнее. Значит, они вошли под тень большого дерева.

— Мы пришли. Опусти меня на землю, — попросила Ми Ми.

Тин Вин нагнулся. Ми Ми осторожно сползла с его спины и уселась на низкую табуретку возле столика. Вторую подвинула к Тину. Он тоже сел.

Дерево, под которым они расположились, оказалось старым баньяном. Ми Ми заказала два стакана тростникового сока. Тин слышал, как поскрипывает пресс, как хрустит сплющиваемый тростник и глухо падает в стакан тоненькая струйка сока. Почти так же звучали панцири тараканов, которых он случайно давил ногами в кухне. Интересно, Ми Ми заметила его страх, когда они пробирались между повозками? Тин Вин вдруг понял, что это его не волнует. Главное — они выбрались из лабиринта, не налетев на стену и не свалившись в пропасть. Ми Ми сокрушала препятствия и строила мосты. Она была настоящей волшебницей.

Ми Ми медленно глотнула напиток. Для нее не существовало лакомства вкуснее. Должно быть, Тин Вин впервые пил тростниковый сок. Удивительно, сколько радости может отражаться на лице незрячего человека. Она улыбнулась, и Тин ответил тем же. Как странно. Неужели он почувствовал ее улыбку? Или услышал?

— Тин Вин, а что ты слышишь сейчас? — спросила она.

— Очень много разных звуков.

— А мое сердце?

— И его.

— Ты можешь меня научить?

— Чему?

— Слышать биение сердец.

— Сомневаюсь.

— Пожалуйста, попробуй.

— Я даже не знаю, с чего начать.

— Но ты же сам умеешь слышать сердце. Значит, и меня можешь научить.

Тин Вин задумался.

— Закрой глаза, — сказал он.

Ми Ми подчинилась.

— Что ты слышишь?

— Голоса. Шаги. Мимо повозка едет, у нее колокольчик позвякивает.

— И это все?

— Нет, конечно. Птицы поют. Кто-то кашляет. Ребенок плачет. А как бьется мое сердце — не слышу.

— Тебе надо сосредоточиться.

Ми Ми обратилась в слух. Через несколько минут звуки стали размытыми. Она различила шум крови, несущейся по ее телу, но по-прежнему не слышала ударов своего сердца, не говоря уже о сердце Тина или других людей.

— Здесь очень шумно, и это тебе мешает, — нарушил молчание Тин Вин. — Нужно найти тихое место. Давай поищем такое, где будут только птицы, ветер и звук нашего дыхания.

Тин Вин встал на колени. Ми Ми взобралась на спину, крепко обвила ногами его талию. Они ушли с главной улицы, найдя переулок потише. Затылком Тин ощущал легкое дыхание Ми Ми. Доверившись глазам спутницы, он не следил за дорогой и едва не наступил на спящую собаку, разлегшуюся в тени дома.

— Прости, пожалуйста, я не увидела пса, — виновато сказала Ми Ми.

— И я тоже, — ответил Тин, и оба засмеялись.

Они пошли дальше. Ми Ми сказала, что знает короткий путь. Они свернули вправо и вскоре оказались на вершине невысокого холма, поросшего кустами гибискуса. Тин Вин узнал их сладковатый, пряный запах. Ощупав ногой пространство, понял: дальше начинается спуск. Холм не был крутым, но споткнуться и упасть можно и с такого.

— Может, тебе легче спускаться спиной вперед? — спросила Ми Ми.

Ее братья в мгновение ока поднимались на такой холм и так же быстро сбегали с него, и она привыкла, сидя у них за спиной, беспечно глазеть по сторонам.

Тин Вин молча повернулся и осторожно начал спускаться. Ми Ми цеплялась за ветви гибискуса, создавая дополнительную опору. Так они и шли — медленно, шажок за шажком. Вскоре ноги Тина почувствовали ровную поверхность, усеянную мелкими гладкими камешками.

— Где мы? — спросил он.

— На железной дороге. Эти камешки насыпаны вдоль рельсов. А идти ты можешь прямо по шпалам. Мои братья постоянно по ним ходят.

Тин Вин замер. С таким же успехом Ми Ми могла бы сказать, что ее братья постоянно катаются в Рангун, Мандалай или даже Лондон. До этого дня железная дорога была для него недосягаемой. О ней он знал лишь по рассказам монастырских мальчишек. Те часто хвастались, как сбегали из монастыря, чтобы дождаться, когда вдали покажется черный паровоз. Они любили подкладывать на рельсы сосновые шишки, а то и металлические пробки от бутылок и смотреть, как паровозные колеса подминают все под себя. Мальчишки спорили, кто из них ближе подберется к проходящему поезду. Это считалось испытанием смелости. Тин Вин даже хотел попросить взять и его с собой, но потом передумал. Железная дорога не была частью его мира. Она принадлежала зрячим.

И вот теперь он шел вдоль рельсов. Вскоре Тин уловил ритм движения и зашагал быстрее. Его ноги уверенно находили шпалы. Идти по полотну железной дороги было намного легче. Здесь он не опасался удариться о дерево, зацепиться за куст или споткнуться. Шпалы представлялись ему ступенями лестницы, выводящей из холодной, сырой пещеры. С каждым шагом вокруг становилось светлее и теплее. Тин пошел быстрее, а вскоре побежал, перепрыгивая через шпалы. Ми Ми не возражала. Она закрыла глаза и крепко держала Тина за шею, покачиваясь на его спине, словно скакала верхом. Тин Вин бежал быстро, едва ли не на предельной скорости. Он больше не думал о расстоянии между шпалами. Он слушал биение своего сердца. Громкое, словно удары большого барабана, оно билось, заставляя Тина бежать дальше, не думая ни о каких опасностях. Его сердце звучало на всю долину, и звуки неслись к горам, чтобы перевалить через них и умчаться дальше. Оно стучало громче любого паровоза. Так думал Тин Вин.

Когда наконец он остановился, то почувствовал, будто проснулся после удивительного сна.

— Прости меня, — едва дыша, прошептал Тин.

— За что? — удивилась Ми Ми.

— Разве ты не боялась?

— Чего мне было бояться?


Они лежали на траве. Ми Ми глядела в небо. День как-то незаметно кончился. Солнце готовилось опуститься за горы. Ми Ми обожала предзакатную пору (хотя раннее утро любила больше). Мир переставал плавать в знойном мареве и обретал ясность очертаний. Она любила слушать звуки вечера и вдыхать горьковатый дым очагов, где готовился ужин.

— Ты когда-нибудь слышала, как звучит сердце? — спросил Тин Вин.

Ми Ми задумалась.

— Однажды, когда была совсем маленькой. Я прижалась к маминой груди и услышала, что внутри у нее что-то стучит. Тогда я думала, что там сидит какой-то зверек и ему очень нужно выбраться наружу. Больше ничего не помню.


12

После такого дня заснуть невозможно. Тин Вин до утра не сомкнул глаз. Сон не пришел к нему ни на вторую, ни на третью ночь. Он лежал рядом со спящей Су Кьи и думал о Ми Ми. Трое суток бессонницы ничуть не утомили Тина. Наоборот, он чувствовал себя бодрее, чем когда-либо. Чувства, мысли и память стали яснее, чем прежде. Они с Ми Ми провели вместе почти целый день. Для Тина он стал драгоценным камнем. Талисманом, способным защитить от бед. Тин помнил каждое слово, каждую интонацию и каждый удар ее сердца.

В тот день, неся на себе Ми Ми, ощущая ее тело и слыша голос, Тин Вин впервые испытал странное облегчение. Почувствовал прикосновение радости. Чувство это было совершенно ему незнакомым. В его словаре не существовало таких слов. Конечно, он слышал о таких понятиях, как «счастье», «беззаботность», «веселье», но до сих пор они оставались просто словами, отвлеченными, словно цифры в арифметических примерах. Только сейчас Тин Вин понял, каких усилий стоил ему каждый прожитый день. Молочно-белый туман вместо ярких красок. Как он устал пробираться на ощупь в мире, повернувшемся к нему спиной. Одиночество, в каком он жил до сих пор, сделалось невыносимым. Но ведь Тин не был совсем одинок. А Су Кьи? А У Май? Тин Вин уважал обоих и доверял им. Он был бесконечно благодарен за все, что они делали для него, за их терпение и заботу. И тем не менее чувствовал расстояние, отделявшее его и от Су Кьи, и от У Мая. Конечно, оба были гораздо ближе к нему, чем все остальные, но все равно существовала некая преграда. Наверное, такие же препоны есть и между зрячими, хотя Тину от этой мысли легче не становилось.

Часто, сидя у монастырского очага рядом с учениками и взрослыми монахами, Тин Вин думал, что хорошо бы почувствовать свою принадлежность к их миру. Мечтал стать частью хоть какого-то сообщества, большого или малого. Как и другие, он хотел на кого-то сердиться, кем-то восхищаться, наконец, испытывать обыкновенное любопытство или любое иное чувство. Однако единственным его ощущением была пустота, и почему это так, Тин не знал. Даже когда другие заговаривали с ним или хлопали по плечу, он оставался равнодушным. Казалось, молочно-белый туман заволок не только глаза, но и чувства.

С появлением Ми Ми все изменилось. Внутреннее оцепенение начало таять. Ее присутствие придавало уверенности. Ее глаза смотрели за них обоих. Тин Вин ни разу не усомнился в искренности Ми Ми, когда она говорила, куда нужно свернуть, или объясняла, как выглядит место, в котором они находятся. С ее помощью он перестал ощущать себя чужаком в собственной жизни. Эта девочка делала его частью улицы, рынка, окрестных холмов или любого другого уголка. Благодаря Ми Ми Тин Вин перестал воспринимать мир как нечто враждебное ему. Он впервые повернулся к жизни лицом.


В последующие месяцы Ми Ми и Тин Вин встречались каждый торговый день. Друзья исследовали Кало и окрестности, словно это был остров, который они открыли, но еще не успели нанести на карту. Все изучалось с тщательностью и педантизмом ученых: улица за улицей, дом за домом. Иногда они часами просиживали на обочине дороги. Им некуда было торопиться, и потому каждая экспедиция охватывала сравнительно небольшой кусочек пространства — например, одну улицу или уголок луга.

Со временем они создали незыблемый ритуал для раскрытия секретов нового мира. Сделав несколько шагов, Тин Вин и Ми Ми замирали и начинали вслушиваться. Их молчание длилось то несколько минут, то полчаса, а иногда и дольше. В течение этой паузы Тин впитывал в себя все окружающие звуки, не упуская ни малейшего оттенка. Затем он подробно рассказывал Ми Ми обо всем, что слышал, а она столь же подробно описывала увиденное. Будто художник, она вначале делала общий набросок, который затем методично обрастал деталями. Если образы и звуки не совпадали, Тин Вин и Ми Ми отправлялись на поиски источников неизвестных голосов природы. Ми Ми неутомимо искала в кустах, вокруг цветов, заползала под дома. Иногда даже вынимала камни из стен. Она искала причины звуков в поленницах дров. В полях и на лугах принималась разгребать землю. Не было случая, чтобы услышанное Тином не имело источника. Он распознавал дыхание спящих змей, ползущих улиток и червей, порхание мотыльков и даже шелест комариных крыльев. Мечта Тина Вина сбывалась. У Ми Ми хватало терпения подробно рассказывать ему о каждой мелочи, а он, как настоящий ученый, классифицировал звуки, связывая каждый из них с растением или животным. Теперь он знал: бабочка ласточкин хвост шелестит крылышками несколько тише, чем бабочка-монарх, а листья тутового дерева шумят на ветру совсем не так, как листья гуайявы. И червь-древоточец ползет иначе, чем гусеница, а разные породы мух по-своему трут задние лапки. Тин Вин изучал алфавит жизни, чтобы потом составлять слова и фразы.

Сложнее было разбираться в звуках, производимых людьми. Утратив зрение, Тин Вин почти сразу же начал внимательно вслушиваться в человеческую речь, учась различать интонации и по ним угадывать характер и настроение. Голоса сделались для него подобием компаса, помогая ориентироваться в мире эмоций. Когда Су Кьи была утомлена или чем-то рассержена, Тин узнавал об этом по ее тону. По голосам сверстников он безошибочно определял, завидуют ли его успехам, раздражены ли его промахами. Тину было достаточно немного послушать человека, и он уже знал, как тот к нему относится.

Каждый голос имел уникальные оттенки. Биение сердец — тоже. Встретившись с человеком два или три раза, Тин потом легко узнавал его по звучанию сердца. Однако и оно никогда не билось одинаково и многое рассказывало о теле и душе хозяина, а также о его настроении в данную минуту. По звуку сердца Тин Вин научился определять возраст. Иное биение поражало своей скукой. Намного реже встречались люди, которые звучали таинственно. Однако сложнее всего было Тину, когда голос и сердце одного человека рассказывали совершенно разные истории, противореча друг другу. Взять того же У Мая. Учитель обладал сильным, звонким голосом, неподвластным времени. Тин Вин представлял У Мая могучей старой сосной с крепким стволом, способным выдержать даже ураганы, иногда бушевавшие над Шанским плато. Когда Тин еще видел, он любил играть под такими деревьями. Они наполняли его чувством покоя, давали защиту. Но сердце У Мая не было ни сильным, ни звонким. Оно представлялось Тину слабым и хрупким, уставшим биться десятилетие за десятилетием. Он вспомнил, как в раннем детстве видел старых, изможденных волов, тащивших повозки с рисом и бобами. Животные еле переставляли ноги, и Тин боялся, что волы замертво падут где-нибудь на дороге, так и не достигнув вершины холма. Но почему У Май звучит так противоречиво? Чему верить: голосу или мелодии сердца? Тин Вин так и не выяснил этого. Но с появлением в его жизни Ми Ми все изменилось. Он уже нашел ответы на многие вопросы, мучившие его. Возможно, ему удастся разгадать и эту загадку.


13

Ми хорошо помнила день, когда она впервые услышала про Тина Вина. Это было два года назад. Один из ее братьев стал послушником в монастыре. Через некоторое время они с матерью пришли его навестить. Брат рассказал о слепом собрате и печальном событии, случившемся с ним утром. Когда послушники возвращались после сбора подаяний, слепой мальчик за что-то зацепился и упал. Боясь уронить табеик с рисом, он не выпустил миску из рук, и та до крови поранила ему нос и губу. Но что еще хуже, несчастный остался без ужина, поскольку весь рис, что был в миске, выпал в уличную грязь. Брат признался, что в деле сбора подаяний этот слепец никуда не годится. Да и на других работах толку от него мало. А вот на уроках он всегда первый. Соображает быстрее и отвечает так, что учитель всегда его хвалит за сметливость и умение рассуждать.

Рассказ брата опечалил Ми Ми. Почему — она и сама не знала. Может, ей вспомнились свои неудачные попытки встать и удержаться на уродливых ступнях? Боль, испытанная от двух неуклюжих шагов? Но ее позор видели лишь задняя стена дома и кусты. А каково этому Тину, который не знает, к чему приведет его следующее движение? Неужели он каждый день падает? Что он испытывал тогда, лежа в пыли, чувствуя кровь на губах и зная, что остался без еды?

Вспомнился случай из собственной жизни. Она перед домом играла с соседскими детьми в стеклянные шарики. У Ми Ми был целый набор — подарок англичанина. Она показывала, как надо катать шарики, чтобы они попадали в вырытые лунки. Ребята с интересом слушали. Ми Ми нравилось, что она умеет объяснять просто и понятно. Гордилась собой. А потом одна девочка вдруг вскочила и сказала, что эта игра ей наскучила. Почему бы не побегать наперегонки? Кто первым добежит до эвкалипта, тот победитель. И все убежали. Ми Ми собрала шарики, даже не подав виду, что ей горько и обидно. Она никогда не подавала виду. Лишь однажды спросила у матери: «Почему?» — но вскоре поняла, что ответа не существует. Ее ноги — ошибка природы. Глупо докапываться до причин или бунтовать против судьбы. Ее не переборешь. А горечь осталась.

Но хуже телесной и душевной боли была отчужденность, которую в такие моменты чувствовала Ми Ми. Отстраненность от семьи. Ми Ми очень любила родителей и братьев, но никто из них не понимал, что творится у нее душе. Конечно, братья очень заботились о ней. По очереди носили ее и на поля, и к озерам, брали с собой на рынок, в гости к родне и в другие места. Братья не считали, что жертвуют своим временем и силами. Для них это было обычной работой наравне с колкой дров по утрам, походом за водой и сбором урожая. Разумеется, они не ждали благодарности в ответ. И все же, если Ми Ми начинала грустить или беспричинно плакала (такое очень редко, но бывало), недоуменно разводили руками. На смущенных лицах Ми Ми ясно читала их мысли: «Мы же делаем все, чтобы тебе было хорошо. Неужели мало?» Ми Ми не хотелось выглядеть неблагодарной, и она старалась не показывать братьям своих слез. И матери тоже. Ядана восхищалась дочерью, и Ми Ми это знала. Мать гордилась тем, с какой силой и даже грациозностью ее Улиточка преодолевает свое увечье. Ми Ми мечтала быть сильной, хотя бы ради матери. Но в то же время ей хотелось иногда побыть слабой и никому ничего не доказывать: ни родителям, ни братьям, ни самой себе.

Когда Ми Ми с матерью вновь пришли навестить брата, тот показал ей Тина Вина, подметавшего двор. Ми Ми уселась на крыльце и стала наблюдать за слепым послушником. Она не могла отвести от него глаз. Время от времени Тин прерывал работу и поднимал голову. Казалось, он услышал или почувствовал что-то необычное.

Несколько дней слепой парень занимал все мысли Ми Ми. Ей очень хотелось снова увидеть его, и она упросила Ядану взять ее с собой. Ми Ми осталась на крыльце и вскоре заметила Тина Вина. Он поднимался по второй лестнице, неся охапку хвороста. Присутствия Ми Ми не заметил и отправился в кухню. Там он сломал несколько прутьев и бросил в огонь. Ми Ми подползла ближе. Тин наполнил водой чайник и подвесил над очагом. Его движения были легкими и уверенными, как у зрячего. Ми Ми призналась себе, что еще не встречала такого ладного парня. Ей понравилось худощавое лицо Тина, полные губы и красивый лоб. Но больше всего ее восхищали уверенные, продуманные движения. От парня веяло спокойным достоинством. Казалось, он благодарен судьбе за каждый шаг, не окончившийся падением, за каждое удачное движение. Неужели потеря зрения его ничуть не тяготила? Или он тоже умело скрывал от мира все печали? Сумел бы он понять, каково ей было, когда соседские дети вскочили и понеслись к эвкалипту, а она осталась сидеть на земле? Каково ей оправдывать материнские ожидания? Ведь Ядана считает ее сильной и всем с гордостью говорит об этом. А кому расскажешь, что творится в душе, когда брат несет тебя по улице и ты видишь повзрослевших соседских девчонок? Они сидят у дороги с парнями, держась за руки и распевая песенки.

Может, они с Тином Вином — родственные души? Ми Ми несколько раз хотела заговорить с ним или встать на его пути, чтобы он наткнулся на нее и они наконец познакомились. Желание было настойчивым, но Ми Ми подавляла его. Не из скромности или застенчивости, а потому что знала: незачем торопить события. В нужное время они все равно встретятся. Каждая жизнь движется своим путем и со своей скоростью, и попытки повлиять на ход событий бессмысленны. Так думала Ми Ми.

И действительно, они столкнулись в тот день, когда Тин Вин шел в кухню, но что-то заставило его изменить направление и едва не упасть на Ми Ми. В глазах, затянутых молочно-белой пеленой, она прочла больше, чем в глазах родителей и братьев. Этому парню тоже знакомо одиночество. Он понимал, что даже в самые солнечные дни в чьей-то душе может идти дождь и что для грусти не обязательно иметь причину. Ми Ми не удивило, когда Тин Вин рассказал, что шел на звук ее сердца. Она поверила каждому его слову.

Теперь жизнь Ми Ми измерялась временем, остававшимся до очередного торгового дня. Никогда раньше она не считала часы и минуты и не мечтала их подхлестнуть. Сейчас же не могла дождаться очередной встречи с Тином. Ми Ми хотелось бывать с ним как можно чаще, и через несколько месяцев у нее появилась мысль: а почему бы не прийти в монастырь к моменту, когда у Тина заканчиваются уроки? Но обрадуется ли он или расценит ее появление как вторжение в его жизнь? Можно все обставить так, будто она оказалась здесь по чистой случайности. Допустим, кто-то из братьев собирался в город и взял ее с собой.

Услышав, что Ми Ми дожидается на веранде, Тин Вин сразу же вышел к ней. Его улыбка мгновенно рассеяла все сомнения. Он был рад встрече ничуть не меньше, чем сама Ми Ми. Сев рядом, молча взял ее за руку. С того времени они виделись каждый день.

Тин Вин без устали носил Ми Ми по городу, уходил с ней в поля, поднимался в горы. Они гуляли и под раскаленным солнцем, и под проливным дождем. Границы маленького мира, в котором до сих пор жила Ми Ми, стремительно раздвигались. Не привыкшая торопиться, теперь она спешила взять реванш за все годы, когда горизонтом ей служила садовая изгородь.

Начался сезон дождей, и их прогулки значительно сократились. Появилась опасность провалиться в вязкую глину или упасть в разлившийся ручей. В это время прибежищем им служили монастырские стены. Тин читал Ми Ми книги. Его пальцы летали по страницам, и теперь уже он рисовал ей удивительные картины. Ми Ми лежала рядом и слушала, целиком отдаваясь во власть его голоса. Вместе с Тином Ми Ми путешествовала по странам и континентам. Она, способная доползти разве что до конца улицы, огибала земной шар. Тин Вин поднимал ее на борт больших океанских пароходов, переносил с палубы на палубу и дальше — на капитанский мостик. А когда пароход бросал якорь где-нибудь в Коломбо, Порт-Саиде или Марселе, на главной палубе играл корабельный оркестр и пассажиры весело смеялись сыпавшемуся на них конфетти. В Лондоне Тин показывал ей Гайд-парк — диковинное место, где каждый человек мог говорить о чем угодно. В Нью-Йорке они чуть не попали под автомобиль, и Тин даже выговаривал ей, что нужно не задирать голову, рассматривая высоченные дома, а следить за потоками машин. Воображение Ми Ми обрело крылья, и его уже не загонишь в тесную клетку двора. Ее одиночество кончилось. А главное — она перестала быть обузой. Тин Вин нуждался в ее обществе.

С величайшим терпением он учил ее слушать. Уши Ми Ми не были столь восприимчивы, как его собственные. Почувствовать биение его сердца она могла, лишь положив голову ему на грудь. Она так и не научилась распознавать стрекоз по шуму их крыльев и лягушек — по оттенкам кваканья. Однако Тину удалось научить Ми Ми не только прислушиваться к звукам и голосам, но и вслушиваться в них.

Теперь, когда кто-то говорил с ней, Ми Ми сразу же сосредотачивалась на интонации голоса, которую она называла цветом. А та зачастую раскрывала больше, чем слова. На рынке она заранее знала, будут ли покупатели торговаться или заплатят за картошку столько, сколько с них спрашивают. Вечерами Ми Ми изрядно удивляла братьев. Ей было достаточно выслушать несколько фраз, и она в точности рассказывала, как прошел день у каждого из них. Ее стали называть «наша ясновидящая Улиточка».


Не найдя Ми Ми на ступенях монастыря, Тин Вин встревожился. Вот уже больше года они встречались каждый день. Прощаясь вчера вечером, Ми Ми, как всегда, пообещала, что завтра будет в монастыре. Может, она заболела? Тогда почему никто из братьев не пришел и не сообщил ему об этом? Из монастыря Тин Вин отправился не к себе, а к дому Ми Ми. Ночью прошел сильный дождь. Земля была мокрой и скользкой. Тин Вин не пытался заранее услышать лужи и топал прямо по ним, поднимая фонтаны брызг. Он пересек пустую рыночную площадь и стал подниматься в гору. Несколько раз спотыкался, вставал и шел дальше. Его ничуть не волновало, что одежда насквозь промокла и обросла глинистой коркой. По дороге он едва не сшиб старуху-крестьянку. Волнение сделало его глухим, и он не услышал ни биение ее сердца, ни ее голоса.

Дом Ми Ми был пуст. Даже собака пропала. Соседи ничего не знали.

Тин Вин попытался успокоиться. Возможно, семья отправилась работать в поле и уже скоро все придут домой. Но никто не возвращался. День сменился сумерками, и Тином вновь овладела тревога. Словно издалека он слышал собственный голос, зовущий Ми Ми. Схватившись за перила лестницы, Тин тряс их, пока не сломал. Ему казалось, что больше он никогда не встретится с Ми Ми. С неба упала громадная бабочка величиной с хищную птицу. Она опустилась на лужайку и поползла к нему. От страха Тин Вин попытался влезть на дерево. И тут его начали атаковать красные шары. Они вылетали из белого тумана, и каждый их удар сопровождался обжигающей болью. Спасаясь от них, Тин метался по двору, расшибая лоб и царапая ноги… Он напрочь утратил способность ориентироваться в пространстве. Домой его привели трое парней — соседи Ми Ми.


14

Такого воя Су Кьи еще не слышала. Она не испугалась, поскольку ничего тревожного или пугающего в нем не было. Воющий голос не жаловался. Он бунтовал, выплескивая ярость и сомнение. Минуя уши, вой проникал глубже, в самую Душу.

Су Кьи проснулась и увидела сидящего Тина Вина. Он громко выл, широко открыв рот. Су Кьи позвала его по имени, но Тин не откликнулся. Может, кошмар приснился? Женщина взяла его за плечи и встряхнула. Тело парня было прямым и жестким, как палка.

— Тин Вин, Тин Вин, успокойся! — несколько раз крикнула она, обхватив руками его голову.

Это подействовало. Тин повалился на циновку и свернулся калачиком, подтянув ноги к груди. Су Кьи баюкала его, как младенца. Вскоре он заснул.

Проснувшись, как всегда, на рассвете, Су Кьи почувствовала, что воспитанник не спит. Тин всхлипывал. Она шепотом окликнула его, но Тин не отзывался. Тогда Су Кьи быстро встала, завернулась в лонгьи, натянула кофту и свитер. Тина прикрыла одеялом. Наверное, мальчишка простудился. Вчера он вернулся позже обычного. Что еще более странно, его привели трое незнакомых парней. Вид у него был жуткий: весь в грязи, лоб разбит. Не сказав ни слова, улегся на циновку.

Су Кьи разожгла огонь в очаге, чтобы покормить Тина. Горячий куриный суп и рис с карри пойдут ему на пользу.

Тин Вин отстраненно съел то, что она ему принесла, и вновь лег. Су Кьи ушла на кухню и не сразу услышала надрывные звуки, доносящиеся из комнаты. Вбежав туда, она увидела Тина у открытого окна. Он стоял на коленях и исторгал в окно все, что недавно съел. Его тело отчаянно сотрясалось от спазм. Казалось, он готовится перейти в вечность и потому торопится выбросить из себя все бренное. Тина рвало до тех пор, пока изо рта не пошла зеленоватая, отвратительно пахнущая слизь. Су Кьи силой оторвала его от окна и уложила на циновку. Тин беспомощно шарил в поисках ее руки. Су Кьи села рядом, положив его голову себе на колени. У Тина тряслись губы. Дышал он с трудом.

Тин Вин не знал, спит он или бодрствует. Он утратил всякое представление о пространстве и времени. Его чувства обратились внутрь. Белый туман перед глазами сменился зловещей тьмой. В носу оставался зловонный запах исторгнутой пищи. Уши воспринимали лишь телесные звуки: шум крови, урчание в животе. И конечно же, удары сердца. Но всем сейчас правил страх. Его кошмар не имел ни имени, ни голоса. Он просто был, пронизывал каждую клетку тела. Страх правил и мыслями и снами. В бреду Тин слышал биение сердца Ми Ми. Он звал ее, но она не отвечала. Тогда Тин бросился на звук сердца и никак не мог ее догнать. Он бежал все быстрее, а Ми Ми куда-то ускользала. Он мчался, пока не свалился от изнеможения. В другом кошмаре Тин видел Ми Ми сидящей на табуретке. Шел к ней обрадованный, и вдруг земля разверзалась, и он проваливался в бездну. Тин падал в темноте и тщетно пытался хоть за что-то уцепиться. Становилось все жарче, и наконец он проваливался в огненное болото. Потом кошмар повторялся с самого начала. Но что мешало ему до конца увидеть сон, в котором он умирал?

Тин вовсе не боялся смерти. Он страшился всего остального. Каждого прикосновения, слова, мысли. Каждого удара сердца и даже очередного вдоха.

Ему было трудно шевелиться. Он не мог есть. Чай, который Су Кьи насильно вливала ему в глотку, он тут же выплевывал. Слышал голос Су Кьи, но откуда-то издалека. Чувствовал прикосновение ее руки, но сомневался, она ли это или его воображение.

А в голове снова и снова звучали слова У Мая: «Запомни, Тин Вин: есть лишь одна сила, превосходящая страх. Любовь». Но знал ли учитель, какая сила способна одолеть страх любви?

Так прошло два дня. Видя, что воспитаннику не становится лучше, Су Кьи принялась его лечить. Несколько часов подряд она натирала его снадобьями из целебных трав. Су Кьи почти не спала. Она забыла о домашних делах и об уборке богатой виллы, стараясь не отходить от Тина. Он не жаловался на боль, не кашлял. У него не было жара. Наоборот, его тело казалось Су Кьи чересчур холодным. Добрая женщина не знала, какой недуг снедает ее подопечного, однако догадывалась: это не просто телесное заболевание. Это вопрос жизни и смерти. У кого спросить совета? Су Кьи с одинаковым недоверием относилась и к врачам маленькой местной больницы, и к знаменитым астрологам, жившим в Кало и в окрестных деревнях. Если кто и способен помочь, то это У Май. Скорее всего, происходящее с Тином — даже не болезнь. Вдруг мальчишка случайно пробудил духов и демонов, которые обитают в каждом человеке и ищут удобный повод, чтобы вырваться наружу?

Поставив рядом с Тином большую кружку чая, Су Кьи поспешила в монастырь.

Вернувшись, она застала подопечного в той же позе. У Май ничего ей толком не посоветовал. Су Кьи подробно объяснила, как Тин провел все эти три дня и три ночи, однако ее рассказ ничуть не взволновал старого монаха. Он произнес лишь туманные слова о «вирусе любви». Если она правильно поняла, такой вирус живет в каждом человеке, но поражает очень и очень немногих. Когда «вирус любви» пробуждается, душа и тело человека оказываются во власти страха и смятения. Да, он не может ни есть, ни спать, ни двигаться, ни говорить. Однако смертельные исходы крайне редки. В большинстве случаев со временем хватка вируса слабеет и человек выздоравливает.

В большинстве случаев. Но не во всех. Су Кьи вспомнился ее двоюродный дед, пораженный «вирусом любви». Целых тридцать семь лет он лежал не вставая. Не разговаривал и не ел. Возможно, он бы умер от голода, если бы родные с ангельским терпением не кормили его насильно трижды в день. (С таким же ангельским смирением они убирали из-под него все, что выбрасывало живущее по своим законам тело.) Еще юношей этот человек полюбил дочь своих соседей и мечтал на ней жениться, однако родители отдали ее за другого. Вот тогда он и слег.

Или взять ее племянника. Парень влюбился в местную девчонку. После заката он приходил к ее дому и распевал романсы. В этом не было ничего удивительного — так издревле повелось в здешних местах. Странно другое. Девушка не отвечала ему взаимностью, да и ее родителям он не нравился. Но племянник Су Кьи не останавливался. Теперь он пел не только на закате, но и днем, забывая о работе. Потом стал исполнять серенады ночи напролет. Братья были вынуждены силой уводить его домой. Семья девушки пригрозила, что пожалуется властям. Тогда несчастный влюбленный забрался на дерево авокадо, что росло во дворе родного дома, и пел, сидя на ветке. Где-то через месяц (к немалому облегчению родных и соседей) он потерял голос. И мог лишь шептать слова песни, повествующей о вечной любви.

Память услужливо подбрасывала Су Кьи все новые и новые истории о крестьянах и монахах, торговцах, ремесленниках, погонщиках, потерявших голову от любви. Более того, среди безнадежно влюбленных было даже несколько англичан.

«Может, это связано с нашими местами?» — думала Су Кьи. Недаром белые люди так ценят Кало за чистый воздух и красивую природу. Но ведь за блага нужно платить. Вот кто-то и расплачивается. Может, в других странах такого вируса нет.

Она и об этом спросила у старого монаха. У Май лишь усмехнулся и ответил, что «вирус любви» живет во всех местах и у всех людей и особенности Кало тут ни при чем.

Су Кьи растерла в ступке листья эвкалипта и держала их возле носа Тина, чтобы у него проснулось обоняние. Напрасно. Тогда она попробовала размятые цветы гибискуса и жасмина. Снова безуспешно. Она растирала ему голову и ноги. Тин Вин не отвечал. Его сердце продолжало биться. Он дышал, но иных признаков жизни не подавал. Спрятался в мир, куда Су Кьи не было доступа.

Утром седьмого дня в дверь постучали. Открыв, Су Кьи увидела незнакомого парня, на спине которого сидела Ми Ми. Эту девочку она видела на рынке и по скупым рассказам Тина знала, что он проводит с Ми Ми все свободное время.

— Здравствуйте, тетушка Су Кьи, — сказала Ми Ми. — Дома ли Тин Вин?

— Дома. Только болеет он.

— А что с ним?

— Сама не знаю. Не говорит. Не ест. Хорошо еще, что дышит.

— Мне можно его увидеть?

Су Кьи открыла дверь в единственную комнату их хижины. Тин Вин лежал неподвижно. Его лицо исхудало, отчего нос стал казаться больше. Кожа приобрела пепельный оттенок и выглядела безжизненной. Он не притрагивался ни к рису, ни к чаю. Ми Ми слезла со спины брата и подползла к Тину. Су Кьи залюбовалась изяществом, с каким двигалась увечная девочка. У нее язык не повернулся бы назвать Ми Ми калекой.

Ми Ми осторожно приподняла Тина, положив его голову себе на колени. Потом склонилась над ним, заслонив лицо водопадом длинных черных волос. Она что-то шептала ему на ухо. Брат Ми Ми вышел из комнаты, Су Кьи — тоже. Она заварила гостям чай и на старой сковороде поджарила подсолнечные и дынные семечки.

Потом Су Кьи вышла в сад и уселась в тени дерева авокадо. Она смотрела на поленницу дров, аккуратно сложенных у боковой стены дома, на пень, где время от времени рубила курам головы. Взгляд Су Кьи скользил по огороду и разваливающейся скамейке, которую, должно быть, делал еще отец Тина. Во дворе кудахтали полдюжины прожорливых несушек. Су Кьи чувствовала, как в душе нарастает волна печали. Знакомое состояние. Су Кьи его ненавидела и отчаянно с ним сражалась. Чаще всего ей удавалось погасить грусть в самом зародыше. Однако сейчас это чувство разрасталось и набирало силу. Причин печалиться не было. Неужто опять жалость к самой себе? С ней Су Кьи сражалась еще яростнее, чем с тоской, ведя многолетние бои. Может, это из-за таинственной болезни Тина? Из-за страха его потерять? А может, на нее опять накатило ощущение беспросветного одиночества? Да разве мало на свете одиноких людей? Тин Вин, например. И ее сестра. По сути, каждый человек одинок, только некоторые это чувствуют, а другие нет.

И вдруг Су Кьи услышала песню. Она раздавалась из дома, но была настолько тихой, словно доносилась с противоположного конца долины. Красивый девичий голос выводил мелодию, которую Су Кьи прежде никогда не слышала. Ей удавалось разобрать лишь отдельные слова. Но сколько в них было любви и страсти!

Су Кьи вдруг подумалось, что такая песня способна усмирить духов и демонов. Ее печаль тоже слабела. Су Кьи как зачарованная сидела под деревом. Боялась пошевелиться, словно малейшее движение могло нарушить волшебство. Голос Ми Ми наполнял дом и сад, проникая повсюду. Под его нежным напором отступали все привычные звуки: щебетание птиц, стрекот цикад и лягушачье кваканье. Оставалась только песня, обладавшая силой целебного снадобья. Су Кьи казалось, что в ее немолодом теле открываются все поры и клеточки. Она подумала о Тине и поняла: больше не надо за него бояться. Сила пения Ми Ми проникнет через все барьеры, которые он возвел вокруг своей жизни. Тину нигде не спрятаться от удивительной мелодии. Песня была лучшим лекарством от «вируса любви», о котором говорил У Май.

Су Кьи неподвижно сидела под деревом, пока глаза не начали слипаться.

Ее разбудила прохлада наступившего вечера. Стемнело. Проснувшись, Су Кьи зябко поежилась от холода. А пение продолжалось, такое же нежное и прекрасное. Су Кьи встала и пошла в дом. На кухне горела свеча. Вторая была зажжена в комнате. Ми Ми все так же сидела рядом с Тином, держа его голову у себя на коленях. Парень оживал, становясь прежним Тином. Брата Ми Ми в доме не было. Су Кьи тихо спросила, не хочет ли гостья подкрепиться или отдохнуть. Ми Ми покачала головой и продолжила петь.

Су Кьи прошла на кухню, съела немного холодного риса с авокадо. Она устала и чувствовала, что ее помощь Ми Ми не требуется. Вернувшись в комнату, Су Кьи достала для гостьи циновку и одеяло и легла спать.

Утром, когда она проснулась, в доме было тихо. Су Кьи огляделась. Рядом спали Тин Вин и Ми Ми. Су Кьи встала и удивилась: она очень давно не поднималась с такой легкостью. У нее ничего не болело. Даже тело стало заметно легче. Продолжая изумляться, она пошла в кухню, приготовила себе чай, а потом занялась завтраком.

Тин Вин и Ми Ми проснулись около полудня. День был теплым, но не жарким. Су Кьи работала на огороде и краешком глаза увидела, как из дому вышел Тин, неся на спине Ми Ми. Су Кьи показалось, будто за эти дни он стал старше. А может, это просто следы страданий. Ми Ми говорила ему, куда идти. Тин прошел вдоль поленницы, не задев ни табуретку, ни колоду, на которой Су Кьи колола дрова. Потом они сели на скамейку возле стены. Тогда Су Кьи бросила мотыгу и пошла к ним.

— Проголодались? — спросила она.

— Кажется, да, — ответил Тин Вин.

А вот голос у него изменился, стал ниже.

— И пить очень хочется, — добавил он.

Су Кьи приготовила рис с карри и чай. Оба ели медленно. Су Кьи казалось, что с каждым проглоченным куском Тин становится живее и сильнее.

После еды Тин объявил, что они с Ми Ми пойдут прогуляться, а потом он отнесет ее домой. Су Кьи может не беспокоиться: он прекрасно себя чувствует и крепко стоит на ногах. Тин обещал вернуться до темноты.


По крутой тропе они поднялись на гребень горы и пошли по нему. Внимание Тина было поглощено дорогой. Интересно, сможет ли он снова целиком довериться глазам Ми Ми и с ее помощью искусно обходить все препятствия?

— Ты помнишь прошедшие дни? — спросила Ми Ми, когда они устроили привал.

— Почти нет, — ответил Тин. — Кажется, я все время спал. Не мог понять, сплю я или нет. И звуков никаких не слышал — только странное бульканье.

— А что случилось с тобой?

— Сам не знаю. Был одержим.

— Чем?

— Страхом.

— И чего же ты боялся?

— Потерять тебя. Я пришел к твоему дому, а там пусто. Расспросил соседей, но они не знали, куда вы исчезли. Мне стало страшно. Я успокаивал себя как мог, но ужас нарастал. Я боялся, что мы больше никогда не встретимся. Где ты была?

— Мы ходили в горную деревню. Там умерла наша родственница, и ее младший сын позвал нас на похороны. Путь туда неблизкий. Мы вышли еще затемно. — Ми Ми прильнула к самому его уху и прошептала: — Тебе не нужно бояться. Ты не можешь меня потерять. Я — часть тебя, как ты — часть меня. Ну что, идем дальше?

Тин Вин встал. Эти прекрасные слова еще звенели у него в ушах. Он шагал легко и весело, как вдруг левая нога ступила в пустоту. Яма! Наверное, заросла травой, и Ми Ми ее не увидела. Тин замер, затем начал пятиться, нащупывая землю. Он качнулся вбок и, не удержавшись, покатился по склону. Падая, подавил желание прикрыть руками лицо. Вместо этого еще крепче держал Ми Ми. Он не знал, сколько продлится их кувыркание и где они окажутся в итоге. Их с одинаковой вероятностью могло вынести в траву, на камни или в гущу колючих кустарников. Тин повернул голову вбок, прижавшись подбородком к груди. Ми Ми крепко цеплялась за него. Теперь они скользили по травянистому склону, а затем покатились, будто связанные бревна.

Да, они упали, но не в пропасть и не на камни. Вокруг была мягкая, шелковистая трава.

Они находились в ложбине. Только сейчас Тин Вин почувствовал, как крепко они держались друг за друга. Когда кувыркание закончилось, Ми Ми оказалась верхом на нем, и ему не хотелось отпускать девушку. Ее сердце билось учащенно. Тин не только слышал его, но и чувствовал. Ми Ми была совсем легкой, даже легче, чем когда сидела у него за спиной. Сейчас Тин ощущал не только ее руки. Грудь Ми Ми прижималась к его груди, а ее живот — к его животу. Их лонгьи распахнулись, а голые ноги тесно сплелись. Тином овладело незнакомое чувство. Ему вдруг захотелось большего, чем вот так просто лежать, слушая дыхание. Он хотел обладать Ми Ми и отдать ей всего себя. Стать с ней одним целым, принадлежать ей.

Стыдясь этого желания, Тин отвернулся.

— Не поранился? — спросила Ми Ми.

— Легкие царапины. А ты?

— Даже не поцарапалась.

Ми Ми смахнула землю с его лица, вытерла лоб и пыль в уголках рта. Всего на мгновение их губы соприкоснулись. Тин Вин вздрогнул.

— Сможешь идти? — спросила она. — А то дождь собирается.

Тин встал, и Ми Ми привычно уселась ему на спину. Они пошли по полю. Вскоре Тин услышал шум реки. Точнее, рев. За недели дождей мелкая речушка превратилась в неистовый поток. Вода успела проделать небольшой овраг. Вниз по течению был мост, но до него долго идти. По шуму воды Тин попытался определить глубину. Наверное, никак не меньше десяти футов.

— Какая ширина речки в этом месте? — спросил он у Ми Ми.

— Футов шесть или семь. Может, и шире.

— Как же нам перебраться на другой берег?

Ми Ми посмотрела по сторонам:

— Тут неподалеку бревно переброшено. Идем. Только валун не задень.

Бревно было сосновым и довольно узким. Его окорили и старательно обрубили ветки. Но наспех сделанный мост, как и многое в мире, предназначался для зрячих людей.

— Куда теперь? — спросил Тин Вин.

— По этому бревну страшно идти, — задумчиво ответила она.

— Страшно, если смотришь. Особенно вниз. Мне отвлекаться не на что.

Тин осторожно ступил на бревно, ощупывая его пальцами ног. Ми Ми попробовала направлять его, но он покачал головой:

— Доверься мне.

Он шел слегка боком, вынося вперед то одну, то другую ногу. Даже не столько шел, сколько скользил по бревну, исследуя ступнями шершавую поверхность. Сердце Ми Ми настороженно билось. Снизу и с боков шумела вода. Наверное, они были почти на середине речки. Бревно угрожающе поскрипывало и прогибалось под тяжестью двух тел.

Тин двигался медленно. Ни разу не поскользнулся и не споткнулся. У Ми Ми закружилась голова, и она закрыла глаза. Да, Тин был прав: когда не видишь воду, становится легче. Нужно только забыть, где находишься.

Шажки Тина были совсем черепашьими, пока он не услышал, что шум воды зазвучал глуше. Они перебрались на другой берег! Обрадованная Ми Ми запрыгала на спине, а потом поцеловала Тина в щеки и в шею. У него от возбуждения подогнулись колени. Тин оступился и с большим трудом удержался на ногах. Совсем рядом загрохотал гром. Тин испуганно замер. Он даже зрячим боялся гроз.

— Я вспомнила: тут недалеко есть пустая хижина, — сказала Ми Ми. — Может, успеем до грозы?

Тин Вин побежал вдоль берега. Ми Ми направляла его, нажимая то на левое, то на правое плечо. Начался дождь, теплый и даже приятный. Вода стекала с их носов и подбородков. Ми Ми настолько тесно прижалась к его спине, что Тин чувствовал, как подрагивают ее мягкие груди с двумя острыми сосками.


Хижина оказалась маленькой, деревянной и без окон. На ее полу едва умещались две циновки. Но, помня о дождях, неизвестный строитель покрыл крышу жестью. Сейчас ливень барабанил по ней тысячами сердитых кулачков. Дождевая стена почти целиком скрыла реку, противоположного берега уже не было видно. Гроза бушевала у них над головой. Каждый раскат грома заставлял Тина вздрагивать, но скорее по привычке. В первый раз он был даже рад грозе. Ми Ми заткнула уши и закрыла глаза, чтобы не видеть слепящих молний.

В хижине было душно, и очень скоро их тела, мокрые от дождевой воды, начали покрываться потом. Ми Ми вытянулась на травяной подстилке. Сегодня Тин Вин не положил ей голову на колени, как делал всегда, а сел, скрестив ноги, у нее в изголовье. Его руки гладили черные волосы, лоб, брови, нос и губы. С особой нежностью Тин ласкал ее щеки.

Пальцы Тина не успокаивали Ми Ми, а как-то непривычно будоражили. Каждое прикосновение заставляло сердце биться все быстрее. Тин нагнулся, поцеловал ее лоб, потом нос. Его язык коснулся ушей и горла. Ми Ми замирала от наслаждения. Тин дарил ей незнакомые, но такие приятные ощущения. Его руки гладили ей виски и кончик носа, ласкали глаза и губы. Ми Ми приоткрыла рот от удовольствия, ей казалось, что Тин впервые до нее дотрагивался.

А потом Тин снял с себя мокрую рубашку. Ми Ми закрыла глаза. Ее дыхание стало медленным и глубоким. Тин ласкал ее ноги. Каждый палец и ноготь, потом выше, до лодыжечных косточек. Его рука доходила до края лонгьи и опускалась вниз. Один раз. Второй. Ми Ми задрожала. Она слегка задрала рубашку, обхватила голову Тина и уложила себе на голый живот. И слушала удары его сердца, неторопливые, но громкие и сильные.

Тин почувствовал, как участилось дыхание Ми Ми. Его затылок утыкался в ее пупок. Его пальцы скользили над ее телом, почти не дотрагиваясь до кожи. Напряжение, возникавшее между кончиками пальцев и телом, будоражило сильнее прикосновения. Потом рука Тина осторожно скользнула под лонгьи и стала опускаться ниже, пока не уткнулась в волосы на лобке. Тогда Тин встал на колени. Ми Ми видела, как натянулась ткань его лонгьи и под ней проступили очертания остроконечного шатра. Ее смутило не само это зрелище и не пальцы Тина, а собственное желание. Дыхание Ми Ми становилось все чаще и громче. Тин осторожно убрал руку. Ми Ми хотела продолжения, но он положил голову ей на грудь и замер. Тин Вин ждал, пока не успокоится сердце любимой. И ждать пришлось довольно долго.

Мелодия сердца — звук, который Тин всегда воспринимал с величайшим почтением. Особенно когда речь шла о Ми Ми. Сейчас сердце девушки билось всего в нескольких дюймах от его уха. Тину казалось, что он смотрит сквозь щелочку в глубины ее мира, где главным звуком были эти удары. Удивительно красивые и ни с чем не сравнимые.


15

Ветер рябил воду и поднимал маленькие волны, бившиеся о прибрежные камни. Ми Ми лежала почти на самом берегу и следила за резвящимся в озерце Тином. У него отлично получалось. Тин придумал собственный стиль плавания — на боку, чтобы одна рука постоянно находилась впереди и могла почувствовать неожиданное препятствие. Зная, что с водой шутки плохи, Тин старался держаться вблизи берега, где его ноги ощущали дно. Однако осторожность не мешала ему превосходно нырять.

Ми Ми очень любила воду. В детстве она просила братьев брать ее на озера. Каждое из них находилось примерно в часе ходьбы от Кало. Братья никогда не отказывали. С их помощью Ми Ми быстро научилась плавать. Эти походы и плавание были самыми дорогими ее воспоминаниями. В воде она могла на равных резвиться с другими детьми. Ми Ми плавала быстро и считалась искусной ныряльщицей. Она даже мечтала жить в воде, где увечные ступни ничуть не мешали.

Потом братья выросли, и им стало не до походов на озера. Но прошлым летом Ми Ми впервые отправилась туда с Тином. Ему понравилось. Их излюбленным местом стало самое маленькое озерцо, находившееся в стороне от разъезженной дороги, за сосновой рощицей. Местная молодежь не любила здесь купаться. Говорили, что озеро кишит водяными змеями. Ми Ми сама дважды видела их. Она спросила Тина, боится ли он плавучих гадюк, но тот лишь засмеялся и ответил, что пока не видел ни одной.

Он доплыл до середины озерца, где из воды торчал плоский валун. Вылез на камень и сел, предоставив солнцу и ветру высушивать его кожу. Ми Ми отчаянно захотелось незаметно подплыть к нему. Почти четыре года прошло с тех пор, как она встретила Тина в монастыре. Спустя несколько недель знакомства они стали встречаться каждый день. Ми Ми ожидала его на ступеньках монастырской веранды. В торговые дни Тин шел на рынок, где она с братом продавала картошку. В выходные дни первой мыслью Тина было пойти и взять Ми Ми на прогулку. Как-то Ядана почти в шутку назвала их неразделимыми. Услышав это слово, Ми Ми по обыкновению принялась рассуждать над его смыслом. Со скрупулезностью ученого она проверяла, правильно ли оно передает суть их отношений с Тином и нравится ли ей его звучание. Вскоре Ми Ми убедилась: слово, выбранное матерью, удачно во всех отношениях. Да, они были неразделимы. Стоило ей увидеть приближающегося Тина, и сердце начинало радостно биться. Когда его не было рядом, Ми Ми скучала. Она занимала себя работой, но ей все равно было тоскливо. Казалось, что в его отсутствие замирает весь мир. Разлука с Тином ощущалась не только душой, но и телом. У Ми Ми вдруг начинала болеть голова, тяжелели руки и ноги, сдавливало грудь и живот. Ей становилось трудно дышать. Но стоило вновь оказаться у Тина на спине, как боли мгновенно прекращались и не было места прекраснее и безопаснее.

Ми Ми часто вспоминала ненастный день, когда гроза загнала их в маленькую хижину у реки. Там Тин Вин впервые коснулся ее тела и пробудил в ней сильную страсть, о которой Ми Ми даже не подозревала. Она была сильнее всех прочих ее желаний, вместе взятых. Откуда она появилась? Или всегда жила в ней, просто дремала, а Тину удалось ее пробудить? Или же страсть возникла из ниоткуда? Может, своими поцелуями Тин заколдовал ее? Всякий раз, когда его пальцы касались ее шеи, груди, живота и бедер, Ми Ми чувствовала, будто впервые отдает себя его ласкам. Но такое же волшебство творили и с ним ее губы и руки. Стоило Ми Ми увлечься с поцелуями, и тело Тина начинало извиваться от безудержного желания. В такие моменты она чувствовала себя переполненной жизнью и не знала, где хранить свое счастье. Ми Ми обретала легкость. Она плыла в пространстве, как перышко, несомое ветром. В реальном мире такие ощущения ей дарила лишь вода. Ми Ми чувствовала в себе силу, о существовании которой даже не подозревала. Но только Тин Вин умел пробудить эту силу.

Он научил Ми Ми доверять жизни, подарил ей уголок, где она могла быть слабой. Ему не надо было ничего доказывать. Тин Вин — единственный, кому она призналась, сколь унизительно ей ползать на четвереньках. Только ему Ми Ми поведала, как мечтала гулять по Кало на крепких, здоровых ногах, бегать и прыгать высоко-высоко. Зачем прыгать? А просто так. Тин не пытался ее утешить. Он обнимал молча. Ми Ми знала: ему понятно и ее состояние, и ее чувства. Чем чаще она говорила о желании ходить на своих ногах, тем меньше ее терзала неосуществимость этого желания. А когда Тин сказал, что ее тело — самое красивое в мире, она поверила.

Вместе с Тином она была готова на любой шаг, и ничто ее не пугало.

Он сидел на камне в каких-то пятнадцати ярдах от нее. Ми Ми знала, что он обязательно приплывет обратно, но даже короткая разлука была невыносима. Ми Ми сняла рубашку, развязала лонгьи, вползла в озеро и поплыла к камню. Солнце нагрело воду, и все же в ней еще оставалась приятная прохлада. Кожу Ми Ми слегка покалывало. Конечно, для двоих камень узковат, но они вполне поместятся, если она сядет между ногами Тина и прижмется к нему. Услышав, как она подплывает, Тин протянул руку и помог ей выбраться. Ми Ми прильнула к нему, а он крепко обнял ее за талию.

— Мне было очень одиноко без тебя, — прошептала Ми Ми.

— Но я же никуда не исчезал. Просто решил немного посидеть на камне.

— Мне вдруг стало грустно. Захотелось, чтобы ты был рядом.

— Но почему тебе стало грустно?

— Потому что я не могла дотянуться до тебя, — ответила Ми Ми, изумляясь своим словам. — Меня печалит каждый час, который мы проводим порознь. Каждое место, где я бываю без тебя. Каждый шаг, который ты делаешь, не неся меня на спине. Мне тяжело пережить ночь, если мы не засыпаем в объятиях друг друга, и утро, если я просыпаюсь одна.

Ми Ми повернулась и встала на колени. Она обхватила его голову. Тин Вин слышал слезы, катящиеся у нее по щекам. Он целовал ей глаза и лоб. Ми Ми — его лицо и шею. Ее губы были мягкими и влажными. Ми Ми покрывала поцелуями все тело любимого. Тин привлек ее к себе, а она обвила ноги вокруг его бедер. Тин держал ее крепко, очень крепко, словно она могла взмыть в воздух и улететь.


16

Удары сердца напоминали стук капель, вылетавших из водосточной трубы. Кап… кап… кап… кап… За минувшие дни промежутки между ударами становились все больше. Словно колодец, в котором неумолимо иссякала вода.

Тин Вин предчувствовал это еще несколько недель назад. Он привык к усталому биению У Мая, но с недавних пор сердце наставника начало стучать слабее. Вот уже две недели, как с учениками занимался другой монах. У Май слег, и у него не было сил подняться. Он ничего не ел и очень мало пил, хотя в Кало стояла невыносимая жара.

Тин вместе с Ми Ми несколько суток провели у постели У Мая. Тин читал ему, пока пальцы не вспухли от движения по страницам. Ми Ми хотела спеть для У Мая, но старик отказался. Он знал о магических свойствах ее голоса, но не желал искусственно продлевать свою жизнь. Говоря это, он слегка улыбнулся.

Воспользовавшись тем, что У Май заснул, Тин и Ми Ми решили сходить в чайный домик и выпить свежего тростникового сока. Даже старый баньян не спасал от жары, вот уже вторую неделю не оставлявшей Кало. Воздух застыл. Тин с Ми Ми молча уселись за столик. Тин отметил, что мухи и те страдают от жары и жужжат ленивее обычного. Все разговоры посетителей были только о несносной погоде и о том, когда в Кало вернется долгожданная прохлада. Тин в замешательстве прислушивался к обрывкам разговоров. В двухстах ярдах отсюда лежал умирающий У Май, а эти люди попивали чай, ругали погоду и говорили о каких-то мелких делах.

Потом Тин Вин услышал, что к домику приближается монах. Он сразу же узнал неровную походку Жо, у которого левая нога была короче правой. Наверное, зрячие не слишком замечали его хромоту, но для ушей Тина она была достаточно ощутимой. Жо шел с плохой вестью. Это Тин понял по ударам его сердца. У них был странный, всхлипывающий звук. Почти так же билось сердце покалеченного теленка, которого недавно нашла Ми Ми и который умер у нее на руках.

— У Май потерял сознание, — едва слышно произнес Жо.

Тин Вин встал, нагнулся, чтобы Ми Ми взобралась ему на спину, и поспешил в монастырь. Он бежал со всех ног. Ми Ми направляла его, помогая не столкнуться с пешеходами и повозками. Вскоре они уже были на монастырской дорожке. Тин быстро миновал двор и взлетел по ступенькам.

Вокруг постели У Мая собрались все монахи и немало горожан. Они сидели на полу, занимая половину просторного зала. Увидев Тина и Ми Ми, все расступились, давая им проход.

За какой-то час лицо У Мая сильно изменилось. Щеки стали еще более впалыми, а глаза совсем ушли вглубь. Нос, наоборот, вытянулся, а губы почти исчезли. Кожа напоминала измятый лист рисовой бумаги. У Май лежал, скрестив руки на животе.

Они опустились возле постели, которую теперь можно было смело назвать смертным одром. Ми Ми и сейчас не разжимала своих рук, сомкнув их на груди Тина.

Скоро жизнь уйдет из старого тела. Тин Вин это знал. Сейчас сердце У Мая звучало не громче шелеста крыльев бабочки. Тин всегда боялся этого момента. Он не представлял себе жизни без У Мая. Неужели он больше не услышит голоса учителя? Теперь никто не даст ему совета и не ободрит словом, как это умел делать У Май. Старый монах стал первым, кому Тин в свое время решился открыть душу. У Май пытался освободить его от страха. В первые годы их дружбы старик часто повторял: «В каждой жизни есть семена смерти». Смерть, как и рождение, — часть великого круговорота, из которого невозможно выйти. Бороться против законов природы глупо. Лучше принять их как данность, нежели страшиться.

Тину нравилась логика рассуждений, однако слова учителя не убеждали его. Он все равно боялся: и смерти У Мая, и своей собственной. Нельзя сказать, чтобы Тин Вин цеплялся за жизнь и считал ее чем-то особо ценным. И все равно страх его не оставлял, порою превращаясь в настоящую панику. Умом Тин понимал: у его кошмаров — животная природа. Но времена, когда Тин ощущал себя маленьким поросенком, которого вот-вот зарежут, прошли. В детстве Тин видел это своими, тогда еще зрячими глазами. Хрюшку резал отец. Несчастное животное отчаянно визжало, пытаясь выскользнуть из цепких рук. В поросячьих глазах не было ничего, кроме неописуемого ужаса. Свинка не хотела умирать, дергалась всем телом. Страшное зрелище запомнилось Тину на всю жизнь.

Потом он узнал об инстинкте самосохранения, присущем каждому живому существу. Но человек тем и отличается от животных, что должен силой разума преодолеть страх смерти и покинуть этот мир в спокойствии. На самом деле люди редко умирали в безмятежности. В вопросах жизни и смерти полно противоречий.

В течение последних двух лет Тин Вин часто думал о них, но только сейчас почувствовал, что смерть из предмета размышления становится реальностью. Как ни странно, ему стало спокойнее. Теперь, когда было кого терять, Тин Вин перестал бояться. Он хотел бы спросить наставника о причинах своего спокойствия, но старый монах стал недосягаем для вопросов.

Неожиданно губы У Мая зашевелились.

— Тин Вин, Ми Ми, вы здесь?

Он не произносил, а выдыхал слова.

— Мы оба здесь, — ответил Тин.

— Ты помнишь, каким образом я хотел умереть?

— Свободным от страха и с улыбкой на губах, — ответил Тин.

— У меня нет страха, — прошептал У Май. — Ми Ми тебе подтвердит: я даже улыбаюсь.

Тин Вин взял руку У Мая и умолял больше не говорить:

— Поберегите себя.

— Ради чего?

Неужели этот вопрос станет последними словами У Мая? Тин Вин искренне надеялся, что старик успеет сказать еще что-нибудь. Жизнь не должна заканчиваться вопросом. Особенно таким, как: «Ради чего?»

Казалось, У Май сознавал, насколько тщетно продолжать цепляться за жизнь. И в то же время в вопросе ощущалось сомнение и ощущение незавершенности.

Тин Вин считал удары сердца У Мая. Они стали еще тише, и паузы между ними удлинились.

Но У Май вновь открыл рот. Тин Вин подался вперед.

— Любовь, — прошептал старик. — Любовь.

Больше он ничего не сказал. Тин Вин был уверен: это слово У Май произнес с улыбкой на устах.

Старый монах затих. Тин Вин напряженно ждал. Молчание. Бесконечная тишина, окутавшая все и потопившая в себе все звуки.

Тин слышал удары своего сердца и сердца Ми Ми. Ритм их биений соединился, и вдруг две жизни зазвучали как одна. Это длилось недолго, всего несколько секунд, но Тину они показались вечностью. Он слышал единое биение их сердец!


17

В жизни Яданы были моменты, которые врезались ей в память, оставаясь там навечно. Их она называла волшебными. Одним из таких мгновений была ее первая встреча с Тином Вином. Встреча эта накрепко запомнилась Ядане. Она и сейчас могла вызвать яркую мысленную картину.

В тот день она сидела на крыльце, разложив пучки сухой травы и собираясь плести из них корзину. Близился вечер. В соседнем доме уже разожгли очаг. Оттуда тянуло дымом и слышался стук посуды. Ядана была одна. Муж с сыновьями задержались на поле. Вот тогда-то она впервые и увидела Тина. Он вошел во двор, неся на спине Ми Ми. Ядана и сейчас не могла выразить словами, что именно ее поразило. Может, юное лицо Тина? Даже незрячие глаза не могли притушить исходившее от него сияние. Ядане редко встречались взрослые с такими лицами. А может, ее покорил его смех, зазвеневший, когда Ми Ми что-то прошептала ему на ухо? Ядана с изумлением следила, как он осторожно поднялся по ступеням крыльца, затем присел на корточки, позволяя Ми Ми сползти со спины. Или ее изумило лицо дочери, лучащееся радостью и счастьем? Глаза Ми Ми сверкали, словно две яркие звездочки в ночном небе. Ядана сразу поняла, кто является причиной этой радости.

С тех пор Тин Вин каждый вечер приносил Ми Ми домой. Поначалу он держался настороженно: опускал Ми Ми на крыльцо, вежливо прощался и быстро уходил. Однако через несколько недель стал помогать Ми Ми готовить еду и оставался поужинать.

Ядана быстро привыкла мысленно называть его «младшеньким сыном». Чем лучше она узнавала Тина, тем больше он ей нравился. Вежливый, рассудительный. А с какой нежной заботой относился к Ми Ми! Многое нравилось Ядане в этом парне. Его чувство юмора. Скромность. Интуиция. Он с поразительной точностью мог рассказать, как сегодня прошел день в их семье. У Яданы сложилось ощущение, что Тин Вин не слишком горюет об утрате зрения, особенно с Ми Ми за спиной. Ядана смотрела, как они вдвоем отправляются в горы, и не могла удержаться от слез. Тин шел бодрой, уверенной походкой, выпрямив спину. Он не «тащил ношу», он нес Ми Ми, как дар, — гордо и счастливо. А она, сидя у него за плечами, пела или что-то шептала ему. Нередко Ядана узнавала об их возвращении по веселому смеху, звучавшему издали. Казалось, им вдвоем вполне хватало одной пары ног и одной пары глаз.


После нескольких недель знакомства дочери с Тином Моэ прозвал их «братик и сестричка». Он упорно продолжал называть их так даже сейчас, почти четыре года спустя. Ядану это удивляло. Неужели муж столь рассеян и не замечает очевидных вещей? Чем больше она думала о его невнимательности, тем больше убеждалась: Моэ не лукавил. Как и многие мужчины, он не умел подмечать мелочи, хотя такая способность здорово бы ему пригодилась.

Ми Ми и Тин Вин давно уже не «братик и сестричка». Ми Ми стала женщиной, и ее тело приобрело женские очертания. Радость, какую излучали ее глаза, была отнюдь не детской. Это была радость женщины, которую любят и желают. Тин Вин по-прежнему оставался очень спокойным, вежливым и уважительным, но в его голосе и движениях появилось больше внимания и нежности. Желание и страсть тоже относились к составным частям этого уравнения. Ядана даже слегка завидовала близости дочери со слепым парнем. У нее с мужем таких отношений никогда не наблюдалось. По правде говоря, она не знала ни одной пары, которые были бы так близки друг другу.

А ведь ее дочери и Тину уже исполнилось восемнадцать. Наверное, пора бы подумать и о свадьбе. Ядану останавливало лишь то, что Тин — сирота, и потому неизвестно, у кого спрашивать согласия на брак. Несколько раз она пыталась заговорить об этом с мужем, но тот лишь усмехался и неизменно произносил: «Рано им еще жениться. Они же как братик с сестричкой».

Ядана решила, что лучше всего дождаться, пока молодые сами не заговорят о свадьбе. Не все ли равно, когда это случится: через несколько месяцев или даже через год? Ей незачем беспокоиться о судьбе дочери и Тина. Они открыли для себя великий секрет, недоступный Ядане, хотя она всегда знала о существовании этой тайны.


18

Когда Тин Вин вернулся домой, уже стемнело. Сегодня они с Ми Ми замечательно провели время на озере. После плавания и долгой ходьбы в теле ощущалась приятная усталость. Жаркий день сменился вечерней прохладой. Воздух был сухим и теплым. С ближнего пруда доносилось вдохновенное кваканье лягушек, заглушая все прочие звуки. Наверное, Су Кьи уже приготовила ужин и ждет его. Открыв калитку, Тин услышал два незнакомых мужских голоса. Какие-то люди говорили с Су Кьи, сидя во дворе возле огня. Потом Су Кьи встала и пошла ему навстречу. Она взяла Тина за руку и повела к незнакомцам. Те без обиняков рассказали о цели визита. Они ждали Тина весь день. Су Кьи очень тепло встретила их, угостила чаем и орехами. Но, невзирая на теплый прием, они очень устали от длительной поездки и торопятся поскорее добраться до гостиницы. Тем более что завтра им предстоит такое же долгое путешествие.

Незнакомцы приехали из Рангуна. Их послал сюда досточтимый У Со, двоюродный дядя его покойного отца. У Со приказал им как можно быстрее привезти Тина в столицу. Зачем? Все подробности он узнает на месте, из уст досточтимого У Со. Завтра рано утром они отправятся поездом до Тази, где обождут несколько часов и пересядут на ночной мандалайский экспресс, чтобы уже на следующее утро быть в Рангуне. Билеты купили заранее. Поезд отходит из Кало в семь часов утра. Незнакомцы сказали, что зайдут за ним, и попросили ждать их к шести, со всеми вещами, которые Тин пожелает взять с собой.

Поначалу Тин Вин не понял, о чем они говорят. Встретившись с незнакомыми людьми, он, как всегда, стал вслушиваться в их сердца, а не в слова. Но стук сердец обоих посланцев У Со почти ничего ему не говорил. Они звучали совсем бесстрастно. Задание У Со и сама поездка в Кало была для них не более чем очередным поручением.

Потом Тин услышал, как тяжело вздохнула Су Кьи, и это его насторожило. Он прислушался к ее сердцу. Оно билось учащенно, как будто Су Кьи только что поднялась на высокий холм. Но Тин давно знал, что учащенное сердцебиение далеко не всегда вызвано телесным напряжением. Можно сидеть совершенно спокойно, а твое сердце будет колотиться, как хвост восторженной собаки. Им с Ми Ми это хорошо знакомо. По собственному опыту Тин знал, что сны и фантазии способны взбудоражить и испугать сильнее всякой реальности, а мысли могут заставить сердце колотиться еще напряженнее, нежели самая тяжелая работа.

Но почему Су Кьи так взволнована? Теперь, когда незнакомцы ушли, она, фраза за фразой, повторяла их слова. Не сразу, но Тин понял. Значит, поездом. В столицу. Он поедет один, с незнакомыми людьми.

— Зачем? Что мне там делать? Этот У Со никогда не вспоминал обо мне. Почему теперь я ему понадобился?

— Не знаю, — отвечала Су Кьи. — Господа рассказывали мне, что твой родственник — человек очень богатый, со связями. У него много друзей среди англичан. Вроде он с самим губернатором дружен. У Со тебе поможет.

— Не надо мне никакой помощи! — огрызнулся Тин.

Ему была противна мысль, что кто-то из жалости взялся ему помочь.

— Мне от него ничего не надо! У меня прекрасная жизнь. Намного лучше, чем была.

— Быть может, У Со узнал про твои глаза и решил показать тебя английским докторам. Вдруг они смогут вернуть зрение? Да что напрасно гадать? Давай-ка лучше решим, что ты возьмешь с собой.

Она повернулась, собираясь уйти в дом.

— Су Кьи, постой. Ты сама что об этом думаешь?

По биению ее сердца он понимал: добрая женщина не говорит ему всей правды. Слова способны обмануть, но сердце — никогда.

— Да что тут думать… Скучно мне будет без тебя… Понимаю, так нельзя говорить. Я рассуждаю, будто капризная одинокая старуха. Подумай, разве каждому выпадает счастье побывать в столице? Я вон всю жизнь мечтала съездить в Таунгьи. Ну и что? Так мечта мечтой и осталась. А тут — прямо в Рангун. Это же сказочное путешествие. Ты столько всего узнаешь! Мне нужно лишь радоваться за тебя.

— Су Кьи! — почти крикнул он, и в его мягком голосе зазвучал упрек.

По ударам ее сердца он знал, что истинные мысли Су Кьи от него скрывает.

— И потом, чего ты волнуешься? Съездишь на несколько недель и вернешься, — как ни в чем не бывало продолжала Су Кьи.

Тин Вин вдруг почувствовал, что его загнали в угол. До этого вечера сама мысль о дальних поездках была чем-то далеким и отвлеченным. Его вполне удовлетворяли книжные путешествия, с помощью которых можно странствовать где угодно, не покидая знакомых стен. Теперь же ему предстояло самому уехать из Кало. Он окажется в громадном городе, незнакомом и пугающем, и рядом не будет ни одного близкого человека. Ему придется жить без Су Кьи, без монастыря и монахов, без привычных стен, звуков и запахов. И без Ми Ми.

Возможно, не будь в его жизни Ми Ми, путешествие показалось бы совсем иным. Но теперь… Ми Ми настолько прочно вошла в его жизнь, что даже один день без нее был пустым и никчемным. Да что там день? Он с трудом выдерживал несколько часов и давно мечтал, чтобы Ми Ми поселилась в их хижине. И вдруг кто-то решил, что завтра утром он, Тин Вин, должен отправиться в далекий Рангун. На какой срок он туда поедет? На несколько недель? На пару месяцев? Или… навсегда?

Призраки и демоны, усмиренные Ми Ми, вновь зашевелились в груди.

— Мне нужно к Ми Ми, — торопливо произнес Тин и зашагал к калитке.


Путь через горный хребет был извилистым и каменистым. Не каждый зрячий решился бы идти по нему в темноте. Но сейчас слепота на стороне Тина. На этой дороге он знал каждый камень и каждую яму. Он шел все быстрее, а потом побежал. Тин не боялся упасть. Он чувствовал, что какая-то сила ведет его и свой страх он может отдать ветру.

Миновав пруд, Тин свернул к бамбуковой роще, спустился на луг и стал взбираться по склону. Он ни разу не споткнулся. Ноги сами несли его, и он почти не чувствовал земли. Что двигало им? Память? Инстинкт? Или неукротимое желание поскорее встретиться с Ми Ми?

Возле кустов гибискуса, отделявших дом Ми Ми от дороги, Тин остановился и подождал, пока не успокоится дыхание. Потом прошел во двор. Залаяла собака, но, узнав гостя, стала прыгать вокруг. Тин погладил ее по лохматой голове. Под крыльцом звучно храпела свинья. В доме все спали. Тин медленно поднялся на крыльцо. Незапертая дверь открылась с легким скрипом. По биению сердца Ми Ми он сразу понял, где она спит, и осторожно пошел в тот угол. Все его мысли были поглощены Ми Ми, и он едва не налетел на металлический горшок, стоявший посреди комнаты. Подойдя к циновке, на которой спала девушка, он опустился на колени и осторожно провел рукой по ее лицу.

Ми Ми проснулась и сразу же узнала, кто ее разбудил.

— Тин Вин? Что заставило тебя прийти ночью?

— Мне нужно тебе кое-что сообщить, — прошептал он, беря ее на руки.

Он впервые нес Ми Ми на руках, удивляясь непривычности ощущений.

— Ты весь вспотел, — сказала она, гладя ему лицо и шею.

— Я сюда не шел, а бежал. Мне нужно было встретиться с тобой.

— И куда же мы пойдем?

— Не знаю. Нужно найти место, где мы никому не помешаем и никто не будет мешать нам.

Ми Ми задумалась. За домами начинались поля, и на одном из них крестьяне поставили шалаш, чтобы прятаться от дождя. Через несколько минут они добрались до убежища и заползли внутрь. Стены были сплетены из травы. Травяной оказалась и крыша. В нескольких местах она прохудилась. Сквозь дыры светили звезды. Ночь была непривычно теплой. Сердце Ми Ми билось в ожидании причины, по которой Тин явился среди ночи. Ми Ми взяла его руку и положила себе на голую талию.

— Ми Ми, завтра утром я должен уехать в Рангун. Там у меня живет дальний родственник, двоюродный дядя моего отца. Он прислал за мной людей.

Эти слова навсегда врезались ей память и звучали в ушах даже спустя десятки лет. Ми Ми слышала их и видела его лицо… Уехать? Вчера, на озере, она мечтала об их будущем, о свадьбе. Ми Ми рисовала картины совместной жизни с Тином. Они построят свой дом, а по двору станут бегать дети со здоровыми ногами и зоркими глазами. Лежа в его объятиях, Ми Ми рассказывала, какой будет их жизнь. Да, им пора пожениться и жить своей семьей. Об этом они в самое ближайшее время намеревались сообщить родителям Ми Ми.

Рангун. Для Ми Ми это был другой край света. Редко кто из жителей Кало уезжал туда, и почти никто не возвращался. В голове Ми Ми вспыхивали те же вопросы, что несколько часов назад задавал себе Тин Вин. С чего это вдруг дальний родственник вспомнил о его существовании? Надолго ли он едет и когда вернется? Наконец, почему они должны расставаться, особенно сейчас?

Но Ми Ми не произнесла ни слова. Что слова, когда ее тело жаждало Тина? Она взяла его за руки и притянула к себе. Их губы встретились. Ми Ми сбросила рубашку. Тин стал целовать ей грудь. Ее кожа чувствовала его дыхание, такое знакомое и желанное. Его губы двигались, целуя каждый уголок ее тела. Тин осторожно развязал ее лонгьи, потом разделся сам. Одежда больше не мешала. Он целовал ей ноги и бедра, дразнил ее прикосновением языка. Такого Тина она еще не знала. И такая Ми Ми ей тоже была неизвестна. Каждым своим движением Тин дарил ей новое тело. Никакая сила не могла удержать Ми Ми. Мысленно она взмывала в воздух и парила над Кало, над лесами, долинами и горами, перепархивая с вершины на вершину. Потом земной шар стал удаляться, и все города и страны превратились в подобие карты, которую она однажды видела в английской книжке. Они с Тином находились в совершенно ином мире, где не существовало ни призраков, ни демонов. Ми Ми утратила всякую власть над своим телом. Ей казалось, что все чувства, теснившиеся в душе, разом взорвались. Гнев, страх, сомнение, тоска, нежность, желание. За короткое мгновение, длившееся один или два удара сердца, Ми Ми постигла смысл всей своей жизни.


19

Сборы не были долгими. Несколько пар нижнего белья, три лонгьи, четыре рубашки и пуловер — вот и вся одежда Тина Вина. Да и то Су Кьи решила, что пуловер в Рангуне не понадобится. В столице круглый год стоит влажная жара. Все вещи Су Кьи сложила в старый холщовый мешок, который давным-давно подобрала возле английского клуба. В дорогу она приготовила Тину рис и его любимое карри из сушеной рыбы. Еду Су Кьи сложила в жестяную банку с плотной крышкой, которую запихнула между лонгьи. На дно мешка уложила тигровую кость, когда-то найденную отцом Тина, а также раковину улитки и перышко, подаренные ему Ми Ми.

Закончив сборы, Су Кьи выглянула в окно. Похоже, время приближалось к шести. Тьма еще не рассеялась, но птичье щебетание предвещало неспешный рассвет. Тин вернулся всего несколько минут назад и теперь сидел на дворе, возле кухни.

Всю ночь Су Кьи не могла заснуть, ворочаясь с боку на бок. Давно уже она так не волновалась за воспитанника. Встреча с Ми Ми изменила его до неузнаваемости. Утром, когда они завтракали, ей часто казалось, что она сидит с ребенком, переполненным радостью и восторгом. Тин словно наверстывал все напрасно растраченные годы. Су Кьи боялась даже подумать, как он будет один в громадном чужом городе, без помощи и поддержки Ми Ми. Для нее они давно превратились в одно целое. Глядя на них, Су Кьи начинала сомневаться в своих убеждениях. Возможно, не каждый человек одинок. Два — более счастливое число, нежели единица. Потом мысли Су Кьи возвращались к разлуке Тина с Ми Ми. Почему судьбе понадобилось разводить их именно сейчас? Су Кьи пыталась себя успокоить, повторяя, что богатый родственник Тина действовал из лучших побуждений. Кто знает, вдруг английские врачи сумеют вернуть Тину зрение? Может, она вообще напрасно тревожится и через несколько месяцев ее подопечный вернется?

Су Кьи вышла на двор. Ей доводилось видеть умирающих. Она видела лица родных, потемневшие от сознания невосполнимой потери. Но лицо Тина заставило ее оцепенеть — столько горя, боли и сомнений на нем отпечаталось. Она взяла воспитанника за руку. Тин плакал. Беззвучно и безутешно. Рыдал, пока возле садовой калитки не появились люди У Со. Су Кьи спешно вытерла ему слезы и спросила, можно ли ей проводить Тина до поезда. «Конечно», — ответил посланец. Его коллега молча взял мешок Тина.

Весь путь до станции они молчали. Су Кьи вела Тина за руку. Его походка неузнаваемо изменилась. Трудно поверить, что минувшей ночью он бежал по горной тропе. Сейчас Тин Вин спотыкался на каждом шагу, совсем как много лет назад, когда только что ослеп. А ноги самой Су Кьи с каждым шагом тяжелели. Она находилась в каком-то ступоре, и ее сознание отмечало лишь отдельные моменты происходящего. Состав уже был подан. Су Кьи слышала шипение паровоза, из черной трубы которого поднимались белые облачка. Потом на нее обрушилось целое море звуков. Где-то надсадно плакал ребенок. Какая-то женщина зацепилась и упала, уронив корзинку с помидорами, и те покатились на рельсы. Еще через мгновение рука Су Кьи перестала ощущать пальцы Тина. Провожатые увели его в вагон.

Через минуту Су Кьи вновь увидела Тина, но слезы мешали как следует его рассмотреть. Он сидел возле открытого окна, обхватив голову руками. Су Кьи окликнула его, но он даже не шевельнулся. Раздался свисток. Паровоз пронзительно загудел, и состав медленно тронулся. Су Кьи пошла рядом с окошком. Поезд набирал скорость. Тогда Су Кьи побежала. Она очень давно не бегала и едва не опрокинула чью-то корзину с фруктами. И вдруг платформа оборвалась. Поезд удалялся в утренний сумрак, и хвостовые огни последнего вагона блестели, словно глаза тигра. Вскоре исчезли и они. Поезд скрылся за поворотом. Су Кьи побрела по опустевшему вокзалу.


20

У Ба безостановочно говорил несколько часов подряд. Его рот был полуоткрыт, а глаза смотрели прямо на меня. Он сидел почти неподвижно и дышал бесшумно. И вообще было подозрительно тихо. Все, что я слышала, — собственное дыхание и жужжание пчел. Мои руки судорожно цеплялись за подлокотники стула. Что со мной? Так я вела себя лишь в самолетах, и то когда они попадали в воздушные ямы или шли на посадку. Усилием воли я заставила себя разжать пальцы и откинуться на спинку.

Постепенно дом наполнился звуками, и все они мешали. Скрип дерева. Какой-то хруст возле моих ног. Голубиное воркование под крышей. Постукивание ставен. Вода, капающая из крана на кухне. Мне только показалось или я слышала биение сердца У Ба?

Я пробовала представить своего отца в детстве и юности. Одиночество и отчужденность, темноту, окружавшую его, пока он не встретил Ми Ми. Я старалась хоть немного прочувствовать отчаяние и ужас, охватившие папу, когда он понял, что может потерять все, достигнутое им с помощью Ми Ми. Я плакала так, будто не Су Кьи, а я сама провожала его тем утром в Рангун. У Ба встал, подошел ко мне и стал тихо гладить по голове. Я не могла успокоиться. Наверное, я впервые по-настоящему оплакивала своего отца. Конечно, и раньше бывали дни, когда мне его особенно не хватало. Я чувствовала опустошенность и потерянность. Кажется, даже плакала, хотя утверждать не стану. Но по кому я лила слезы? По папе? Или по себе, потерявшей отца? А может, это были гнев и досада на человека, сбежавшего от нас?

Возможно, ему было бы легче, расскажи он маме, а затем и нам с братом о первых двадцати годах своей жизни. Но захотела бы прежняя Джулия Вин услышать его историю? Была ли она способна сопереживать отцу? И вообще, хочется ли детям знать, какими были их родители, прежде чем соединились и произвели их на свет? Готовы ли мы признать, что наше появление когда-то вовсе не было для них главной жизненной целью? Или эгоизм детей требует, чтобы родители с пеленок были идеальны во всем?

Я достала из рюкзачка платок и вытерла слезы.

— Есть хотите? — тихо спросил У Ба.

Я покачала головой.

— А пить?

— Немного.

У Ба на миг скрылся на кухне и вернулся с кувшином холодного чая с имбирем и лаймом. Как ни странно, напиток помог мне успокоиться.

— Вы утомились? Хотите, провожу вас в гостиницу?

Я действительно устала, но вовсе не желала остаться одна в гостиничном номере. Сама мысль о нем приводила меня в ужас. Что мне делать в громадной пустой комнате с кроватью, которая размерами не уступала лужайке перед отелем? Я буду ворочаться с боку на бок, одинокая и потерянная.

— Я хочу немного отдохнуть. Вы не рассердитесь, если я… всего несколько минут… если я…

— Я ни в коем случае не рассержусь. Ложитесь на кушетку. Сейчас принесу одеяло.

Я настолько ослабела, что едва встала с кресла. Неказистая с виду кушетка оказалась довольно удобной. Я свернулась калачиком. Кажется, успела почувствовать, как У Ба заботливо укрывает меня. Под монотонное жужжание пчел я проваливалась в сон. Этот звук стал для меня чем-то вроде колыбельной песни. Я слышала шаги У Ба. Во дворе лаяла собака. Несколько раз прокукарекал петух. Деловито похрюкивали свиньи. Из уголка моего рта сочилась слюна.

Я проснулась в темноте и не сразу сообразила, где нахожусь. В комнате стало прохладно. У Ба прикрыл меня вторым, более плотным одеялом и подсунул под голову подушку в ветхой наволочке. На столике я увидела стакан чая, тарелку с сухими пирожными и вазочку со свежими лепестками жасмина. Все это почему-то пахло кофе и булочками с корицей. До меня донесся скрип закрываемой двери. Потом я повернулась на бок, подтянула колени к подбородку, укрылась почти с головой и вновь провалилась в сон.


21

Я провела в доме У Ба не «несколько минут», а всю ночь, проспав до утра. На столике дымился стакан с кипятком. Рядом лежал пакетик растворимого кофе, кусочки сахара, баночка сгущенного молока и свежие пирожные. В окно пробивалось солнце, виделся кусочек неба. По сравнению с Нью-Йорком здешнее небо было темнее и сочнее. Мне вспомнились летние уик-энды в Хэмптонсе. В детстве я любила просыпаться ранним утром и лежать, слушая рокот моря, доносившийся из открытых окон. Мне нравился прохладный солоноватый воздух, в котором уже ощущалось скорое наступление полуденной жары.

Я встала и потянулась. Как ни странно, после ночи, проведенной на чужой кушетке, у меня совершенно не болела спина. Я еще раз оглядела свое ложе с вытертой кожаной обивкой. Пожалуй, за несколько ночей можно было к нему привыкнуть. Потом я подошла к окну. Дом окружала живая изгородь из бугенвиллей. Двор был чисто выметен. Между деревьями высилась аккуратная поленница дров и охапка лучинок для растопки. Рядом лениво бродила собака непонятной породы. Под самым окном в пыли барахталась свинья. Но где же У Ба?

Я прошла в кухню. В углу был устроен небольшой очаг, над которым кипел подвешенный чайник. Струйка дыма уходила в дыру, проделанную в потолке, но все же чад успел разъесть мне глаза. У стены стоял открытый шкаф с парой белых эмалированных мисок, щербатыми тарелками, стаканами и закопченными кастрюлями. На нижней полке лежали яйца, помидоры, пучки лука-порея, корень имбиря и зеленовато-желтые лаймы.

— Джулия, вы проснулись? — послышалось из соседней комнаты.

У Ба сидел за столом, заваленным книгами. Книги царили повсюду. Это чем-то напоминало библиотеку в стадии инвентаризации. Все стены от пола до потолка занимали потемневшие книжные полки. Стопки томов лежали на полу, в кресле и на втором столе. Некоторые были тоненькими, другие — размером со словарь. Мягких обложек я заметила немного. Библиотека У Ба в основном состояла из «настоящих» книг, в твердом переплете. Попадались даже кожаные раритеты.

У Ба склонился над раскрытым томом, чьи пожелтевшие страницы напоминали перфокарту. Рядом лежала небольшая коллекция пинцетов и щипчиков, ножницы и банка с белым вязким клеем. Мне казалось, что в комнате и так довольно светло, но У Ба требовалось дополнительное освещение, и он зажег две масляные лампы.

Когда я вошла, У Ба сдвинул на лоб старомодные очки с толстыми стеклами.

— Чем вы занимаетесь? — спросила я.

— Коротаю время.

— Каким образом?

— Реставрирую книги. Если вам угодно, это мое хобби.

У Ба взял длинный пинцет, зажал в нем крошечный кусочек бумаги, слегка окунул в клей, затем наложил поверх одной из многочисленных дырочек на книжной странице. После этого шариковой ручкой с тонким черным стержнем искусно подрисовал верхнюю недостающую половинку буквы «о». Я попыталась прочитать «перфорированные» строчки.

Мы не ста ны в и ыск ьях,
Но под к не всех эспе ций н ши
Мы в звр емся к на а ьн й точ е
Е вид лов о бы вне в е.

У Ба посмотрел на меня и слегка улыбнулся:

— Сейчас я разгадаю вам эту головоломку.

Мы неустанны в изысканьях,
Но под конец всех экспедиций наших
Мы возвращаемся к начальной точке,
Ее увидев словно бы впервые.

Он прочитал по памяти, затем пояснил:

— Это строки из стихотворения «Литтл Гиддинг». Его написал Элиот. Томас Стернз Элиот. Я очень высоко ценю его стихи.

У Ба снова улыбнулся и с гордостью показал первые отреставрированные им страницы сборника. Они были усеяны бумажными кусочками с дописанными черной пастой буквами или частями букв.

— Конечно, это хуже, чем цельная страница, но вполне читабельно.

Я еще раз взглянула на «заштопанную» страницу, потом на У Ба. Может, он шутит? В книжке не менее двухсот страниц, каждая из которых напоминала решето.

— И сколько времени займет восстановление этой книги?

— Теперь у меня на это уходит несколько месяцев. Раньше работал быстрее. Сейчас глаза капризничают, да и спине не нравится горбиться часами. Ничего не поделаешь, Джулия. Старость. — Он провел рукой по дырчатым страницам и вздохнул. — Этой книге особенно досталось. Наверное, даже черви оценили красоту стихов Элиота.

— Но ведь наверняка существуют более эффективные методы реставрации. И не такие трудоемкие, как ваш.

— Боюсь, этот способ — единственный, который мне доступен.

— Я могу прислать вам из Нью-Йорка все ваши любимые книги. Новые либо купленные у букинистов, но в приличном состоянии, — предложила я.

— Не надо тратить на меня время и деньги. К счастью, самые любимые свои книги я прочитал, когда они еще были в полном здравии.

— Тогда зачем вы их реставрируете?

— Ради забавы, — улыбнулся У Ба. — Меня это развлекает. И отвлекает.

— От чего?

У Ба задумался.

— Хороший вопрос. Ответ вы узнаете, как только я расскажу вам оставшуюся часть истории.

Мы замолчали. Я стояла и смотрела на книжные полки. Я находилась в деревянной хижине, где не было электричества. Водопровода, впрочем, тоже (уж не знаю, какой звук я вчера приняла за капающий кран). Зато в этом жилище обитали тысячи книг.

— Откуда у вас такая библиотека? — спросила я.

— От англичан. Читать я обожаю с детства. После войны англичан в Бирме значительно поубавилось. Кто-то погиб на фронте, кто-то не захотел возвращаться. Когда страна получила независимость, начался новый исход иностранцев и продлился несколько лет. Все книги, которые здешние англичане не хотели брать с собой, они отдавали мне.

Он встал, снял с полки увесистый том в кожаном переплете, раскрыл и перелистал страницы. Как и сборник Элиота, они были изъедены червями.

— Увы, в Бирме у книг есть не только поклонники, но и враги. Главный враг — климат. Затем идут черви и насекомые.

Позади стола, за которым работал У Ба, стоял небольшой шкаф. Хозяин открыл дверцу. Внутри лежало два или три десятка книг.

— Здесь я храню уже восстановленные.

У Ба подал мне одну. Она была в крепком кожаном переплете. Пролистав томик, я увидела многочисленные следы реставрации. Книга называлась «ДУША НАРОДА» и была издана в Лондоне в 1902 году.

— Если вам вдруг захочется побольше узнать о нашей стране, я бы рекомендовал начать с этой книги.

— Но с момента ее издания прошло почти сто лет! — с легким раздражением заметила я.

— Душа народа не столь изменчива, как мода на одежду или автомобили, — возразил У Ба.

Он подергал себя за мочки ушей и стал вглядываться в книги на нижних полках, словно что-то искал. Потом хлопнул себя по лбу и улыбнулся:

— Совсем забыл. Я ведь убрал ее в другое место.

У Ба откинул крышку красной лакированной шкатулки, стоявшей на рабочем столе, достал потемневший ключ и открыл второй шкаф.

— Вот эта книга. Она напечатана шрифтом Брайля. Ее мне отдала Су Кьи незадолго до своей смерти. Одна из любимых книг Тина Вина. Су Кьи забыла положить ее в мешок, когда он уезжал в Рангун.

Я привыкла к тяжелым книгам: энциклопедиям, справочникам, словарям. Но в этой, помимо тяжести, было что-то еще. Если честно, что-то ущербное. Книга практически развалилась. Переплет еле-еле держался на кусочках липкой ленты.

— Ее лучше разглядывать сидя, — подсказал У Ба. — Идемте в другую комнату. Выпьем по чашке кофе, и вы спокойно посмотрите любимую книгу вашего отца.

Мы перешли в комнату, где я спала. У Ба называл ее гостиной. Он принес термос с горячей водой и сделал нам по чашке растворимого кофе. Я положила книгу на колени и раскрыла ее. Страницы были толще обычных, но черви не пощадили и их. Я провела указательным пальцем по многочисленным бугоркам, обозначающим буквы. Почему-то мне стало не по себе. Я шумно закрыла книгу и переложила ее на стол, отодвинув подальше. Стыдно признаваться, но в тот момент меня охватил необъяснимый, абсурдный страх. Вдруг показалось, что на страницах книги и по сей день живет опасный «вирус слепоты» и я могу заразиться. У Ба этого не заметил или сделал вид.

А потом откуда-то издалека донеслось пение. Совсем тихое, на пределе слышимости. Оно было настолько нежным и хрупким, что могло оборваться в любую секунду. Я представила волну, которую впитывает песок, не дав ей омыть мои ноги.

Я вслушалась. Мелодия то исчезала, то появлялась снова. Я затаила дыхание. Потом, не знаю почему, песня зазвучала немного громче. Голоса были детскими, без устали повторявшими одну и ту же мантру.

— Это дети из монастыря? — спросила я.

— Да, но не городского. В горах есть еще один, и, когда дует ветер, мы наслаждаемся пением маленьких послушников. Вы сейчас слышите то же, что когда-то слышали Тин Вин и Ми Ми. За пятьдесят лет ничего не изменилось.

Я закрыла глаза и вдруг содрогнулась всем телом. Достигнув моих ушей, детские голоса проникали вглубь души и будоражили так, как не могло взволновать никакое слово, мысль или человек.

Откуда бралась эта магия? Я не понимала фраз. Тогда что столь глубоко трогало меня? Можно ли современную, рациональную женщину, какой я себя считала, довести до слез чем-то невидимым, непонятным и неосязаемым? Слабыми звуками, которые угасают, едва успев донестись с гор?

Отец часто говорил, что музыка была единственным, что заставляло его иногда верить в существование Бога или сверхъестественной силы.

Каждый вечер, прежде чем лечь спать, папа садился в гостиной, надевал стереонаушники и слушал музыку. Помнится, я как-то спросила, почему он это делает непременно перед сном? «А как еще моя душа сможет обрести ночной покой?» — вопросом ответил он.

Я не могу припомнить ни одного концерта, ни одной оперы, слушая которые отец бы не плакал. Слезы текли беззвучно, как озерная вода, но были они от радости, поскольку с папиного лица не сходила улыбка. Теперь я понимаю: в оперных театрах и концертных залах он был по-настоящему счастлив.

Я как-то спросила его: что бы он взял с собой на необитаемый остров — книги или музыкальные записи? Отец не раздумывая ответил, что записи. Тогда я искренне удивилась его ответу. Сейчас начинаю понимать, почему он предпочел музыку.

Мне захотелось, чтобы это пение никогда не прерывалось и сопровождало меня на протяжении всей жизни.

Чувствовала ли я, что мой отец находится совсем близко? Возможно, У Ба был прав. Оставалось лишь спросить дорогу к старой хижине.


ЧАСТЬ III


1

Я напала на их след. Я ощущала дыхание отца. Он был совсем рядом. Нас разделяли считаные ярды. Папа тяжело дышал, неся Ми Ми вверх по горной тропе. Его любимая стала тяжелее, к тому же им обоим уже за семьдесят. Чувствовалось, отец очень устал. Я слышала их голоса. Они о чем-то шептались. Еще немного, и я их догоню.

Мне захотелось увидеть хижину, где отец провел детство и юность. Может, они оба скрываются там?

Осталось сделать всего несколько шагов.

Когда я попросила У Ба отвести меня в то место, он лишь посмотрел растерянно и ничего не сказал. Может, отец ему запретил?

Я повторила просьбу.

— Все дома сейчас в поистине удручающем состоянии, — предостерег меня У Ба. — Вам понадобится изрядная доля воображения, чтобы найти следы его детства.

— Меня это не волнует, — не слишком вежливо ответила я.

— Су Кьи давным-давно умерла.

— Догадываюсь. И все равно хочу туда пойти.

— Мне нужно ненадолго задержаться. Вы не откажетесь сходить туда одна?

— Надеюсь, я не собьюсь с дороги.

У Ба подробно описал мне путь и добавил, что подойдет позже.

Он ничуть не преувеличил: тропа на вершину холма изобиловала ямами и рытвинами. А еще меня преследовало странное ощущение: дорога казалась очень знакомой. Я закрыла глаза и представила, как отец ходил здесь каждый день, ориентируясь только по звукам и запахам. Удивительно, сколько голосов вокруг. Птицы. Кузнечики. Цикады. Мухи с их отвратительно громким жужжанием. Где-то вдалеке лаяла собака. Мои ноги шлепали по лужицам невысохшей глины, проваливались в рытвины. Я спотыкалась, но не падала. Воздух пах эвкалиптами и жасмином. Меня обогнала повозка. Вид у запряженных волов был довольно жалкий. Тощие, с выпирающими ребрами и выпученными от напряжения глазами.

Из-за деревьев показалась вилла. Хотела ли я до нее дойти? Я замедлила шаг. У садовых ворот остановилась. Весь задор куда-то пропал, сменившись растерянностью и испугом. Сама не знаю, почему я боялась войти на территорию участка.

Левой створки ворот не было. Правая болталась на верхней петле. Из трещин в каменных столбах торчали зеленые стебельки травы. Деревянный забор скрылся под буйно разросшимися кустарниками. Больше половины плит, которыми когда-то была замощена дорожка, исчезли, а оставшиеся потрескались. Я подошла к желтым стенам виллы, выстроенной в тюдоровском стиле. На втором этаже был громадный балкон, откуда, наверное, открывался захватывающий вид на город и окрестности. Опорные балки, карнизы и наличники окон украшала резьба. Видимо, в годы детства отца здесь все блестело и сверкало. У Ба не преувеличил: нынешнее состояние виллы действительно удручающе. На крыше, прямо в трубе, росло дерево. Часть черепицы раскрошилась, обнажив ржавое железо. Балкон лишился половины столбиков ограждения. Краска стен потускнела, не выдержав напора тропических ливней. Стеклянный купол оранжереи накренился. В нем, а также во многих окнах недоставало стекол.

Вид брошенных жилищ меня всегда угнетал. Даже в Нью-Йорке. В детстве я всегда обходила стороной пустые дома, называла их «заколдованными» и верила, что внутри прячутся злые духи, которые обязательно набросятся на меня, стоит только приблизиться. Если же мы шли с отцом, я старалась держаться проезжей части.

Схожие чувства вызвала у меня и эта вилла. Какой-то «запашок жути». Судя по пустующей гостинице, Кало утратил былую славу горного курорта. А ведь особняк еще сохранил прежнее великолепие. Кто-нибудь мог бы весьма недорого его купить и восстановить. Мог бы.

И все-таки почему он пустует? Что притаилось внутри? Призраки? А может, две непрожитые жизни?

За виллой стояла хижина, где, если верить рассказу У Ба, жили мой отец и Су Кьи. Домишко оказался меньше нашей нью-йоркской гостиной. Об окнах его строитель позабыл напрочь, хорошо хоть дверной проем предусмотрел, но и тот сейчас уже остался без двери. Крыша почти насквозь проржавела, а из стен выкрошилась глина. Рядом с хижиной был небольшой земляной очаг с охапкой дров и деревянная скамейка, на которой сидели две молодые женщины, и у каждой на руках дремал малыш. Увидев меня, они улыбнулись так, словно давным-давно ждали и теперь очень обрадовались моему появлению. В Америке меня всегда бесила фальшь подобных улыбок. Здешние я отнесла на счет местных обычаев. По двору бродили двое щенков-подростков. Третий, выгнув спину, вдохновенно гадил на землю. Закончив, даже не стал закапывать кучку, а тоскливо поглядел на меня. Тут же на веревке сохли четыре лонгьи.

Я глубоко вдохнула, потом еще раз и миновала развалившиеся ворота. На лужайке возвышался пень. Должно быть, когда-то здесь росла здоровенная развесистая сосна. Сейчас по смолистой коре деловито сновали муравьи. В нескольких местах пень подгнил, однако сердцевина оставалась крепкой. Я вскарабкалась на него. Дерево было влажным и на удивление твердым. Десятки лет назад, когда кусты еще не разрослись, с этого пня открывался вид почти на всю долину. Теперь я поняла, почему так стремилась во что бы то ни стало увидеть это место и одновременно боялась его. Здесь таился ключ к рассказу У Ба. С того самого момента, как я услышала детское пение, долетавшее из горного монастыря, вся история перестала казаться складной выдумкой. В моих ушах и сейчас звучали слова У Ба. Я могла потрогать их, вдохнуть их запах. Я сидела на том самом пне, где мой отец напрасно ждал возвращения матери, моей бабушки. Он провел неподвижно несколько дней и едва не умер от голода. На этом дворе, который, как и весь городишко, почти не изменился за полвека, прошли первые восемнадцать лет его жизни. Здесь он встретил Ми Ми. У Ба все ближе подводил меня к ним. Я слышала их шепот. Голоса. Оставалось сделать несколько последних шагов.

Что, если от встречи нас отделяют считаные минуты? При этой мысли меня охватила паника. Возможно, отец и Ми Ми спрятались на заброшенной вилле? Вдруг они следили за мной из окна? Может, не захотев видеться со мной, отец подхватил Ми Ми и через боковую дверь ушел в лес? А если нет? Если он выйдет мне навстречу, неся на руках свою первую и единственную любовь? Что я ему скажу? «Привет, папа. Рада, что ты жив и здоров». А потом? Спрошу, почему он бросил нас и никогда не рассказывал о Ми Ми?

А как поведет себя отец? Рассердится, что я все-таки разыскала его, хотя он хотел исчезнуть бесследно? Сочтет, что я должна была уважать его желание и не лететь в Бирму? Или, наоборот, очень обрадуется и обнимет меня? Увижу ли я блеск его глаз, которого мне так не хватало все эти годы? Меня удивило то, что я совершенно не представляла возможной реакции отца на мое внезапное появление. Но ведь он искренне меня любил. Неужели не будет рад встрече?

— Не тревожьтесь, Джулия. Ваш отец и Ми Ми здесь не живут, — послышалось за спиной.

У Ба возник так неожиданно, что я невольно вздрогнула.

— Как вы меня напугали!

— Простите. Я вовсе этого не хотел.

— Откуда вы узнали, о чем я думала?

— А о чем еще вы могли думать, сидя на этом пне?

— Но если бы мой отец и Ми Ми жили на заброшенной вилле? Как по-вашему, у меня была причина волноваться?

У Ба улыбнулся и наклонил голову. В его глазах читалось искреннее сочувствие. Мне захотелось протянуть ему руку и попросить увести отсюда. В гостиницу, к нему домой. В любое безопасное место.

— Джулия, чего вы боитесь?

— Сама не знаю.

— У вас нет причин волноваться. Вы же его дочь. Почему сомневаетесь в его любви к вам?

— Он нас бросил.

— Разве этот поступок перечеркивает его любовь?

— Да! — почти крикнула я.

Сейчас во мне проснулась юрист Джулия Вин, готовая обвинять и требовать наказания.

— В вас говорит обида. Вы похожи на маленькую девочку, сердитую на родителей за то, что те ушли и не сказали куда. Если папа, как вы говорите, «внезапно исчез», «бросил» вас, это еще не значит, что он перестал любить. Или вы до сих пор по-детски считаете, что вся отцовская любовь должна распространяться исключительно на вас?

Он попал в самую точку. Я действительно чувствовала себя маленькой девчонкой, которую взрослые обманули.

— У любви много нарядов. Чаще всего неброских. Главное — узнать ее, в каком бы облике она ни предстала, а это часто бывает ой как трудно.

— Но почему все так сложно?

— Даже имея зоркие глаза, мы видим лишь то, что уже знаем. Других людей воспринимаем не такими, какие они есть, а такими, какими нам хочется их видеть. Заслоняем настоящего человека нарисованной картинкой. И любовью называем лишь те проявления, которые соответствуют нашим о ней представлениям. Мы стремимся установить правила и требуем, чтобы нас любили в соответствии с ними. Словом, признаем любовь только в том наряде, который сшили ей сами. Все прочие отвергаем. Они вызывают у нас сомнения и подозрения. Мы превратно понимаем чью-то искренность, в самых простых словах ищем скрытый смысл. Неудивительно, что мы начинаем упрекать другого человека. Утверждаем, что он вовсе нас не любит. А он любит, только по-своему, но мы этого не замечаем и не пытаемся узреть. Наверное, сейчас мои слова кажутся вам отвлеченной философией. Но прошу, потерпите до конца рассказа. Надеюсь, тогда эти слова станут вам предельно ясны.

Он был прав: я ничего не поняла из его тирады. Но я ему поверила.

— Я купил фруктов. Если хотите, можем сесть под деревом авокадо, и я продолжу историю.

У Ба поспешил к сидящим женщинам и что-то им сказал. Судя по всему, те хорошо его знали. Они перебросились несколькими фразами, посмеялись. Потом встали со скамейки и ушли, унося детей. У Ба взял скамейку и понес к дереву, под которым я стояла.

— Если не ошибаюсь, эту скамейку сделал ваш дед, — сказал он. — Тиковое дерево прочно. Она еще сто лет простоит. Нам лишь пришлось немного ее починить.

Он поставил скамейку, развязал мешок и достал оттуда термос с горячим чаем и два стаканчика.

Я закрыла глаза. Мой отец ехал в Рангун. Я чувствовала, какой невыносимо мучительной была для него эта поездка.


2

Замереть. Притвориться мертвым. Надеяться, что все это кошмарный сон и он вот-вот проснется.

Не шевелиться. Не издавать никаких звуков. Отказываться от пищи и воды. Дышать едва заметно. Возможно, галлюцинация скоро кончится.

В таком состоянии и с таким настроением Тин Вин ехал в Рангун. Сидел, привалившись к вагонной стенке, ни на что не реагируя, будто находился без сознания. Посланцы У Со о чем-то спрашивали его, но ответа не дождались и прекратили расспросы. Разговоры, биение сердец других пассажиров — все это пролетало мимо него незамеченным, как проносится ночной пейзаж за окнами поезда.

В тишине рангунского дома Тину стало легче. Кончились пересадки с поезда на поезд и вопросы сопровождающих. Его оставили в покое. Он лежал на настоящей кровати, раскинув руки и ноги.

Замереть. Притвориться мертвым. Это удавалось не всегда.

К горлу подступали слезы, тело забилось в конвульсиях. Так продолжалось несколько минут. Постепенно судороги начали слабеть, уходя, словно вода в песок.

— Прошу вас, выпустите меня из этого сна, — шептал Тин, обращаясь неведомо к кому. — Умоляю, позвольте проснуться.

Тин старался представить, что он по-прежнему находится в Кало, в своей хижине, и сейчас лежит на циновке. Рядом храпит Су Кьи. Потом она поднялась, а он остался. Из кухни донесся привычный стук посуды. Нос Тина уловил сладкий, с горчинкой, аромат свежей папайи. Возле его циновки сидела Ми Ми и с аппетитом ела манго. Рангун был всего-навсего дурным сном. Недоразумением. Или грозой, которая грохочет на горизонте, но пройдет стороной.

Тину стало намного легче. Он уже был готов поверить, что ему действительно приснился кошмар, и вдруг блаженное состояние исчезло, растворившись, словно дым на ветру.

В дверь постучали. Тин не отвечал. Стук повторился, затем дверь тихо открылась. В комнату кто-то вошел. Судя по походке, мальчик-подросток. Мужчины и женщины двигались по-разному. У первых звук шагов был более грубым и неуклюжим. Женщины ходили тише и изящнее, будто лаская пол ступнями. Вошедший был моложе Тина, ниже ростом и, скорее всего, щуплым. Он двигался мелкими шажками. Мальчик осторожно поставил на прикроватный столик поднос с горячим рисом и овощами. Потом взял кувшин и налил воду в стакан. Негромким голосом сказал, что господину Тину Вину нужно много пить, поскольку он приехал из горной местности и не привык к рангунской жаре. Но через несколько недель ему станет легче и местный климат уже не будет таким мучительным, как сейчас. Господин Тин Вин может отдыхать столько, сколько пожелает, а если ему что-то понадобится, пусть позовет. Досточтимого У Со сейчас нет дома, но к ужину хозяин обещал вернуться.

Слуга ушел. Тин сел на кровати, подвинул к себе поднос и попробовал еду. Вкусно, но есть ему не хотелось. Воду он выпил, и это немного освежило.

Он вспомнил слова слуги о нескольких неделях, которые ему придется здесь провести. Наверное, мальчишка хотел его подбодрить. Знал бы он, что Тину даже один день без Ми Ми казался пыткой.

Над головой что-то негромко жужжало. Тин Вин вслушался в звук, монотонный и безжизненный. Он не нарастал и не слабел. Вместе с ним дул легкий ветерок. Только сейчас Тин почувствовал, как здесь жарко. Ветер не давал прохлады. Как люди могут здесь жить? Как не обжигаются?

Он встал, чтобы исследовать новое жилище. Затаил дыхание, прислушался. По стене ползли два муравья. Под кроватью притаился паук, в чьи сети совсем недавно попала муха. Она еще билась всеми лапками, отчаянно стараясь вырваться. Паук медленно приближался к жертве. На потолке пристроились две ящерицы. Они поочередно цокали язычком. Все эти звуки были знакомы Тину и не сообщали ничего нового. Он раскинул руки и шагнул.

Здешние стулья не скрипели и ничем не пахли. Он сделал еще несколько шагов, и вдруг его ладонь ударилась обо что-то твердое. Боль обожгла руку, добралась до плеча. Тогда Тин решил исследовать комнату, ползая на четвереньках.

Он обнаружил несколько столов разной величины. Все они, как и стулья, не скрипели и не имели запаха. В одном месте Тин вновь обо что-то ударился, теперь уже лбом. Наверное, останется ссадина.

Столкновение не обескуражило Тина. Он решил методично исследовать всю комнату, чтобы впредь ни на что не натыкаться. Помимо всего прочего, возле стены обнаружился большой шкаф. По обеим сторонам от кровати стояли небольшие, но высокие столики, и на каждом — электрическая лампа. Над большим столом висела картина. В комнате было два больших, чуть ли не во всю стену, окна. Сейчас они полуоткрыты, но заслонены ставнями. Тин постучал по доскам пола. Старая крепкая тиковая древесина. Тину захотелось исследовать и весь остальной дом, но он не знал, как к этому отнесутся. А потому вернулся на кровать и стал ждать вечера и возвращения У Со.


Тин задремал и проснулся от стука в дверь. Пришел все тот же мальчик-слуга и сообщил, что хозяин вернулся и ждет господина Тина Вина к ужину.

Они вышли в коридор, подошли к лестнице, только не ровной, как те, что вели к монастырской веранде и крыльцу дома Ми Ми, а круговой. Тин опасливо поставил ногу на ступеньку и, держась за стену, начал спускаться. Его шаги отдавались эхом. Тин понял, что находится не только в просторном, но и высоком помещении, протянувшемся на два этажа. Слуга не торопил его, а тихо шел следом. На последней ступеньке мальчик подхватил Тина под руку. Они прошли еще через две большие комнаты и оказались в столовой.

Дожидаясь Тина, У Со пил газированную воду с лаймовым сиропом и расхаживал взад-вперед по террасе, проверяя состояние сада. На пальме он заметил бурый лист. Как его можно было не увидеть? А садовники проворонили. Значит, проявили небрежность, а этого У Со не терпел. Похоже, настало время с треском выгнать кого-то из слуг. Это заставит остальных внимательнее относиться к своим обязанностям. Конечно, потом лень снова возьмет свое, но на несколько месяцев острастки хватит. У Со спустился к лужайке и стал смотреть, аккуратно ли скошена трава. И тут непорядок! Как можно ровнять лужайку и при этом оставлять торчащие травинки? Открытие рассердило У Со. Завтра же он разберется с бездельниками.

У Со был одним из немногих бирманцев, которым британское владычество не помешало разбогатеть. Он владел различными предприятиями. У него было несколько домов, в том числе и за границей, а также солидные счета в банках. Все это позволяло назвать У Со одним из богатейших граждан Бирмы. Естественно, он не мог соперничать с некоторыми англичанами и другими европейцами. Но те жили совсем в ином мире, почти целиком отделенном от Бирмы, и потому У Со себя с ними не сравнивал. Зато его особняк на Хальпин-роуд мог соперничать с самыми богатыми домами колониальных правителей. В жилище У Со было почти три десятка комнат, бассейн и роскошный сад с теннисным кортом. О таком доме многие англичане из колониальной администрации только мечтали. Сам У Со теннисом не увлекался, но заставлял играть слуг. По утрам, едва всходило солнце, двое из пяти садовников целый час усердно махали ракетками, создавая видимость, что хозяин регулярно упражняется. Соседи и гости считали У Со заядлым спортсменом. Помимо садовников, У Со держал двух поваров, двух водителей, несколько уборщиц, трех ночных сторожей, мальчика-слугу, дворецкого и финансового распорядителя, ведавшего всеми расходами и покупками.

В прошлом ходило немало слухов об источнике его богатства, но У Со становился все состоятельнее, и сплетни вымерли сами собой. Он достиг социального статуса, и домыслы ему нипочем.

Теперь о нем говорили как о целеустремленном человеке, который вышел из низов, но усердием, трудолюбием и предпринимательской хваткой добился богатства и уважения. Все знали, что в начале двадцатого века еще совсем юный У Со сблизился с немецкими промышленниками, осевшими в Рангуне. Он свободно говорил по-немецки и довольно рано стал управляющим на крупной рисовой мельнице, принадлежащей одному германцу. Первая мировая война заставила владельца мельницы и большинство рангунских немцев спешно улепетывать из английской колонии. Мельницу он передал во временное владение У Со, оговорив, что после войны тот вернет предприятие прежнему владельцу. По схожим причинам еще двое «рисовых баронов» продали ему свое дело за символическую плату в несколько рупий. Война окончилась, но никто из них в Рангун не вернулся. У Со нигде и никогда не заикался о столь счастливом повороте судьбы.

Двадцатые годы принесли ему новые богатства и упрочили влияние. А потом разразилась Великая депрессия, последствия которой затронули и Юго-Восточную Азию. Но фортуна снова улыбнулась У Со. Он скупал рисовые плантации и мельницы мелких разорившихся владельцев, затем прибрал к рукам «империю» индийского «рисового барона». Вскоре У Со управлял всеми стадиями торговли рисом: от выращивания до экспорта. Он водил дружбу не только с индийскими конкурентами, но и с англичанами, а также с китайской диаспорой. У Со с ранних лет усвоил простую истину: хорошие отношения могут повредить лишь тому, кто их не имеет. Чтобы злые языки не упрекнули его в том, что он забыл интересы родной страны, У Со делал щедрые пожертвования двум крупнейшим рангунским монастырям. На свои деньги построил три пагоды, а у себя в особняке поставил буддистский алтарь, видимый каждому, кто приходил в гости.

Короче говоря, в свои пятьдесят У Со имел все основания благодарить судьбу за редкую к нему благосклонность. Даже трагическая смерть жены, случившаяся два года назад, не поколебала в нем этой уверенности. Брак был бездетным, и У Со относился к нему как к невыгодному партнерству, сохраняемому ради общей выгоды. Супруга была дочерью богатого судовладельца. У Со женился на ней с расчетом снизить затраты на перевозку риса. Увы, он не знал, что в тот момент отец невесты находился на грани банкротства. У Со все же вступил в официальный брак, но они с женой так и не стали близкими людьми.

Нельзя сказать, чтобы У Со тяжело переживал смерть благоверной. Куда серьезнее его тревожили обстоятельства, при которых она умерла. Возможно, ее смерть можно было предотвратить, прислушайся он к совету астролога. Тот настоятельно отговаривал У Со от поездки в Калькутту, уверял, что в противном случае на его семью обрушится большая беда. Но поездка сулила заключение выгодной сделки, и У Со сел на пароход. Через два дня слуги нашли его жену бездыханной. Она лежала в постели, не подавая признаков жизни. Рядом спала кобра. Должно быть, змея вползла в спальню через открытое окно.

С тех пор У Со не принимал никаких важных решений, не посоветовавшись с астрологами. Две недели назад один из них предсказал ему крупную катастрофу в жизни и в делах. Для У Со это было одно и то же, и он не стал расспрашивать астролога о различиях. Поинтересовался лишь, можно ли избежать бедствия. Астролог посмотрел свои расчеты и ответил, что да, если У Со поможет родственнику, претерпевающему большие страдания.

Предсказание стоило У Со нескольких бессонных ночей. Он ломал голову, вспоминая, кто же из его родни сильно страдает. Если это касалось денег, получалось, что практически все. Родня была бедной и постоянно клянчила деньги. По этой причине У Со давно разорвал с ней отношения. Нет, наверное, речь шла о чем-то более серьезном и трагическом, нежели хроническое безденежье.

И тут он вспомнил о дальнем родственнике из захолустного городишки Кало. У Со владел там двухэтажной виллой, которую видел только на фотографиях. Помнится, его двоюродный… нет, кажется, троюродный племянник вместе с женой присматривали за этой виллой. А потом родич нелепо погиб на поле для гольфа. Обо всем этом У Со узнал намного позже. Вдова исчезла в неизвестном направлении, бросив малолетнего сына. Это так сильно подействовало на ребенка, что он потерял зрение. К счастью, нашлась заботливая одинокая соседка, которая поселилась в их хижине и стала ухаживать за сиротой и за особняком. Пожалуй, он сумеет умилостивить звезды, если поможет мальчишке, который за это время уже превратился во взрослого парня. Однако все это довольно хлопотно.

У Со вновь навестил астролога и осторожно спросил, нет ли иного способа отвести беду. Может, звезды удовлетворятся, если он сделает щедрое пожертвование монастырю? (У Со весьма прозрачно намекнул, что его щедрость распространится и на астролога.) Звездочет покачал головой. А если он даст деньги на строительство нескольких пагод? Предсказатель деликатно заметил, что звезды очень не любят, когда с ними торгуются.

На следующий же день У Со отправил в Кало двух самых толковых своих управляющих.


Услышав голоса в столовой, У Со поспешил в дом… Но что это? У Со смотрел на Тина и ничего не мог понять. Он ожидал увидеть несчастного, увечного парня, тщедушного и, возможно, умственно отсталого. Но перед ним стоял сильный, крепкий и совершенно здоровый юноша с красивым, умным лицом. Он был чуть ли не на две головы выше У Со, и от него исходило странное ощущение спокойствия и уверенности. Этот Тин Вин вовсе не выглядел оборванцем. Белая рубашка, безупречно чистое зеленое лонгьи. Разве это нищий, нуждающийся в помощи? У Со был сильно разочарован, но умел скрывать истинные чувства и улыбаться даже в тех случаях, когда хотелось стукнуть кулаком по столу.

— Добро пожаловать в Рангун, мой дорогой племянник… Конечно, если быть точным, то племянником мне доводился твой отец. И то не прямым. Но я не силен в этой… родственной терминологии. Будем для простоты считать, что ты — мой племянник, а я — твой дядя. Договорились? Прекрасно. Как я рад, что наконец-то тебя увидел.

Первая же фраза У Со подняла внутри Тина волну непонятного раздражения. Слова не затронули ни одну струну его души. Внешне они были дружелюбными, но в них недоставало чего-то очень важного. Тин силился понять, чего именно. Они напоминали ровное жужжание на потолке его комнаты. Еще более странным было биение дядиного сердца — безучастное и монотонное, похожее на тиканье стенных часов в коридоре.

— Надеюсь, длинная дорога не слишком тебя утомила, — продолжал У Со.

— Нет, — тихо ответил Тин Вин.

— А как твои глаза?

— С ними все в порядке.

— Да? Я думал, ты слепой.

В дядином голосе появилось недоумение и даже недоверие. Наверное, сейчас не самое подходящее время, чтобы затевать разговор о слепоте и способности видеть.

— Вы правы, я слеп. Но я хотел сказать, что мне это не мешает.

— Приятно слышать. Обычно слепые только и делают, что жалуются на тяготы жизни. А я ведь совсем недавно узнал о твоем… несчастье. Мой знакомый был в Кало и рассказал мне. Иначе я бы уже давно попытался тебе помочь. Теперь хочу наверстать упущенное. Я очень дружен с английским доктором Стюартом Маккреем. Он главный врач самой крупной больницы Рангуна. Руководит отделением офтальмологии. Я договорился, что в ближайшие недели он осмотрит твои глаза.

— Вы просто поражаете меня своей щедростью, дядя У Со, — сказал Тин. — Даже не знаю, как вас благодарить.

— Пока что благодарить не за что. Кстати, а в Кало тебя показывали врачам?

— Да. Су Кьи меня водила. Но наша больница совсем маленькая, и глазных врачей там нет. Меня смотрел другой доктор.

— И что сказал?

— Я уже не помню. Вроде он говорил, что зрение может неожиданно вернуться.

— Доктор Маккрей не провинциальный врач. К тому же медицина сейчас стремительно развивается. Возможно, тебе понадобится операция. Не исключено, что потом придется носить очки. Но думаю, это не самое большое неудобство. Я вот тоже вынужден пользоваться очками.

Настроение У Со заметно улучшилось. Ему понравилось, с каким достоинством держится Тин Вин. Ни о чем не просит. Умеет быть благодарным. Обычно родня У Со, переступив порог его дома, сразу же начинала сетовать на тяжелую жизнь и клянчить денег.

— Желаешь чего-нибудь выпить? — спросил У Со.

— Воды, если можно.

У Со налил воды в хрустальный бокал и нарочито громко поставил его перед Тином. Тин безошибочно протянул руку, взял бокал и отхлебнул несколько глотков.

— Я велел повару приготовить для тебя куриный бульон и рыбное карри с рисом. Надеюсь, тебе понравится.

— Наверняка понравится.

— Тебе нужна помощь при еде?

— Нет, благодарю вас. Я умею есть самостоятельно.

У Со хлопнул в ладоши и выкрикнул чье-то имя. В столовую вошел мальчик-слуга, он подвел Тина к стулу и усадил. Тин исследовал предметы, находившиеся перед ним: плоскую тарелку, на которой стояла глубокая миска, салфетку, ложку, нож и вилку. В монастыре У Май давал ему ощупать эти предметы и рассказывал, что у англичан не принято есть руками. Помнится, испытав ложку в действии, Тин сразу понял, что это намного удобнее, чем запускать в миску с рисом свою пятерню.

У Со облегченно вздыхал, убеждаясь, что Тин Вин умеет пользоваться столовыми приборами и что слепота не мешает ему есть аккуратно и даже красиво. Суп и тот не вызывал у племянника затруднений. До сих пор У Со с ужасом представлял, что Тина придется кормить с ложки и утирать слюни.

Ели молча. Тин Вин думал о Ми Ми. Интересно, как бы она обрисовала ему дядю? Возможно, у него толстые пальцы. Наверное, и сам толстоват. Может, у него двойной подбородок, как у того торговца сахарным тростником? Они с дядей похожи по стуку сердца — одинаково равнодушные. А глаза? В них есть блеск? Или его взгляд такой же тусклый, как и звук сердца? Кто теперь расскажет Тину о новом мире, в который он попал? Дяде, скорее всего, некогда. Возможно, мальчик-слуга.

Потом его мысли перекинулись на английского врача. Сумеет ли этот доктор Маккрей помочь? А если нет, разрешат ли ему вернуться в Кало? Наверное. Зачем дяде с ним возиться? Тогда уже к концу следующей недели он вновь будет рядом с Ми Ми.

А если врачи вернут зрение? До сих пор Тин об этом не задумывался. Ни дома, ни в поезде, когда ехал сюда. Он не соврал дяде: слепота действительно ничуть не тяготила его. У него и так есть все, что нужно.

Тин Вин попытался вообразить последствия успешной операции. Он снова будет видеть. Вернутся резкие очертания предметов. Лица. Но сохранит ли он искусство слышания? Тин представил себя глядящим на Ми Ми. Она лежала перед ним. Он представлял, как выглядит ее худощавое тело, маленькие упругие груди. Потом он представил ее плоский живот и волосы на лобке, нежные бедра, лоно. Как ни странно, мысленные картины его совсем не возбудили. Видеть любимую — может, это и здорово. Но для него не было выше наслаждения, чем языком ласкать ее кожу, губами касаться грудей и слышать учащающееся биение сердца.

Дядин голос прервал его мысли.

— В ближайшие дни я буду очень занят и вряд ли у меня найдется время посидеть и побеседовать с тобой, — сказал У Со, заканчивая ужин. — Но Хла То — он вел тебя сюда — будет в полном твоем распоряжении. Он поводит тебя по саду. Если хочешь, проведет по городу. Спрашивай обо всем, что тебе нужно. Возможно, в воскресенье я выкрою время и мы с тобой пообедаем. Осмотр у доктора Маккрея назначен на вторник.

Произнеся эти слова, У Со почувствовал некоторое замешательство. Говорил ли астролог, сколько времени он должен проводить с несчастным родственником, которому взялся помогать? У Со напряг память, но так ничего и не вспомнил. Придется завтра снова заехать к звездочету и расспросить поподробнее.

— Благодарю вас, досточтимый У Со, — сказал Тин. — Я не заслуживаю вашей щедрости.

У Со встал. Он был более чем доволен. Его племянник обладал не только тактом, но и настоящим, не наигранным чувством благодарности. У Со очень грела мысль, что с его помощью Тину, возможно, вернут зрение. От предвкушения этого по всему телу разливалась приятная теплая волна. Звезды непременно заметят его великодушие и не оставят без награды. В этом У Со был уверен.


3

Тин Вин уже третью ночь не мог заснуть. Спал он только днем, и то урывками. Причиной бессонницы были не душевные переживания, а обыкновенный понос. Позывы следовали один за другим, а туалетная комната казалась все дальше. Из страха, что не успеет добежать до туалета, Тин оставался в коридоре и сидел на плитках пола, ожидая очередного бунта желудка.

Повсюду его подстерегали странные звуки. Одни пугали, другие откровенно над ним насмехались. Что-то гремело и булькало за стенами и под полом туалетной комнаты. Паук под кроватью превратился в прожорливое чудовище. Мухи одна за другой бились в предсмертных судорогах, а их палач с наслаждением откусывал лапки и высасывал внутренности. Тин и раньше знал, что пауки едят мух, но сейчас их обжорство стало ему особенно противно. Однажды утром он услышал змею, скользившую по полу. Ее выдавало биение сердца. Змея вползла на кровать, прошуршала по его ногам. Даже через простыню он чувствовал холодное, влажное тело. Ползучая тварючка шипела рядом с его головой, будто хотела рассказать историю. Спустя несколько часов она удалилась через полуоткрытое окно. Ящерицы на стенах без конца потешались над ним.

Когда становилось совсем невыносимо, Тин затыкал уши и звал на помощь.

Хла То утверждал, что всему виной жара и непривычная пища. Тин Вин с ним не спорил, но знал: причина совсем в другом. Он снова сидел на пне и ждал. Она сказала, что скоро придет.

Тин сделал глубокий вдох. Задержал дыхание. Он считал секунды. Сорок. Шестьдесят. Давление в груди нарастало. Девяносто. Сто двадцать. У него закружилась голова. Тело требовало воздуха. Тин Вин не отвечал на его просьбу. Удары сердца замедлились и потеряли ритмичность. Если он захочет, сердце полностью остановится. Тин об этом знал.

К нему широкими шагами приближалась смерть. Она увеличивалась в размерах, пока не заняла собой все пространство.

— Ты позвал меня. Зачем?

Тин испугался. Не близости смерти и не своего голоса — самого себя. Вызвал смерть, но умирать ему не хотелось. Не сейчас. И не здесь. Он уже не тот маленький мальчик, который был готов погибнуть от страха и мечтал раствориться в пространстве, превратиться в ничто. Он хотел жить. Вновь оказаться рядом с Ми Ми, почувствовать ее дыхание, тепло губ, прильнувших к его уху.

Услышать песню ее сердца.

Тин сделал глубокий вдох.

Он узнает, зачем понадобился дяде. Сделает то, о чем его попросят, а потом как можно скорее возвратится в Кало.


Прошло четыре дня. Тин Вин стоял возле двери террасы и вслушивался. Начался дождь. Не ливень, а ровный, размеренный дождь, с легким шелестом падающий на землю. Тину он нравился. Капли были его союзницами. В струящейся с неба воде ему слышался нежный шепот Ми Ми. Она придавала очертания саду и дому, приподнимая завесу неизвестности над дядиным особняком. Дождевые струи рисовали картины. В каждом уголке двора они звучали по-своему. По металлической крыше кухни — громко и резко. Но те же капли достаточно мягко шлепались на камни террасы, помогая Тину определить размеры этих камней. Еще мягче дождь звучал на траве. С его помощью Тин слышал дорожку, что тянулась между цветочных клумб, чуял кусты и лужайку. Песчаная дорожка впитывала воду почти беззвучно. Вода ударяла по широким листьям пальм, затем сбегала по стволам, выливалась на цветы, кое-где сминая нежные лепестки. Дождь помог Тину узнать, что двор вовсе не плоский, а имеет уклон в сторону улицы. Слушая музыку капель, Тин по-настоящему видел место, куда он попал.

Дождь усилился. Стук по крыше сделался невыносимым. Тин вышел на террасу. Рангунская непогода теплее, чем в Кало. Капли стали крупнее и тяжелее. Они приятно гладили ему спину. Тин вдруг почувствовал Ми Ми, привычно сидящую у него за спиной. Ему захотелось показать ей сад. Он сделал несколько шагов и побежал. С террасы выскочил на лужайку, обогнул пальму, обежал вокруг теннисного корта, перепрыгнул через два кустика, затем свернул к живой изгороди, окаймлявшей границы дядиных владений. Тин вернулся к террасе, сделал второй круг, потом третий. Бег дарил свободу, возвращая силы.

Дождь вымывал из Тина тревоги былых дней. С каждой каплей у него прибавлялось жизненной энергии. Ми Ми была рядом. Она открыла ему глаза в жизнь и уже никогда его не оставит. Сейчас она ждет возвращения Тина. Единственными препятствиями, мешавшими им, были его боязнь и печаль. Тин вспоминал слова У Мая: «Страх, гнев, зависть, подозрение — вот что делает людей слепыми и глухими». И во всем мире существует только одна сила, превосходящая страх.

Тин вернулся на террасу. Он тяжело дышал и сиял от радости.

— Тин Вин, я тебя жду, — услышал он дядин голос.

Почему У Со вернулся раньше обычного? Ведь у него столько дел!

— Мне позвонил доктор Маккрей. У него изменилось расписание. Он перенес осмотр на сегодня. Пусть Хла То поможет тебе одеться, и мы поедем в больницу. — У Со оглядел промокшего племянника. — Я видел, как ты бегаешь. Так слеп ты или нет?

Его вопрос был очень близок к правде и одновременно очень далек.


Осмотр занял считаные минуты. Медсестра придерживала Тину голову. Сильные руки доктора Маккрея оттягивали кожу вокруг глаз. Лицо англичанина было совсем рядом. От него пахло табаком.

За все время осмотра Стюарт Маккрей не произнес ни слова. Тин сосредоточился на ритме его сердца, надеясь, что оно подскажет диагноз. Но нет. Сердце глазного врача билось спокойно, не меняя ритма. Ровного, надежного, но чужого. Ритм вполне соответствовал голосу англичанина. Маккрей говорил короткими, отрывистыми фразами, начиная и обрывая их на полуслове. Возможно, он был очень хорошим доктором. Просто его голос и сердце не ведали чувств.

Диагноз оказался простым и понятным. (К радости У Со, слепота Тина поддавалась излечению.) Катаракта обоих глаз. Явление редкое, учитывая возраст. Возможно, причина кроется в наследственных факторах. Состояние поправимое, и операцию, если никто не возражает, можно сделать прямо завтра.


Самыми неприятными были уколы. Длинными толстыми иглами ему вводили лекарство в места под и над глазами, а также возле ушей. Холодный металл все глубже и глубже проникал в лицо, как будто доктор Маккрей пытался проткнуть Тина насквозь. Потом его избавили от пленок, что мешали видеть. Тин ощущал надрезы на глазах, однако не испытывал боли. Затем врач потребовал хирургическую иглу и нить и сшил надрезанную кожу. Совсем как кусочки тряпок. Тину забинтовали глаза, обещая через пару дней снять повязку.

Делая операцию, врачи гремели ножницами и щипцами, успевая переговариваться. Часть английских слов Тин не понимал. Наверное, это были сугубо медицинские термины. Ему же доктор Маккрей сказал, что операция прошла успешно. Глаза у него здоровые, как у новорожденного. Через два дня, когда снимут повязку, он увидит свет, краски, очертания предметов. Однако четкого зрения можно добиться только с помощью очков. Иначе вернуть зоркость, увы, невозможно.

Тин не знал, верить ли услышанному. Нет, он не сомневался в словах врачей и не считал, что те намеренно его обманывают. Врачи говорили правду, вот только звучала она по-иному.

— Что может быть драгоценнее зрения? — риторически спросил перед операцией доктор Маккрей и сам себе ответил: — Ничего. Увидеть — значит поверить.

Англичане действовали так, будто освобождали его из тюрьмы и словно их мнение было единственно правильным. Интересно, они когда-нибудь слышали песню сердца? Сумели бы понять, о чем рассказывают сердца разных людей? А известно ли им, что дождь может говорить не только о необходимости поскорее раскрыть зонтики?

Тин ерзал на операционном столе. Медсестры пытались его успокоить, говоря, что все уже позади и теперь нужно немного полежать. Он хотел объяснить им, что вполне спокоен, а то, что им кажется волнением, на самом деле желание поскорее вернуться к любимой, оставшейся в далеком Кало. Судьба обрекла ее передвигаться на четвереньках, но зато она знает: видеть можно не только глазами, а расстояния не всегда измеряются пройденными шагами. Но смогут ли эти люди понять его слова? Вряд ли. Лучше промолчать.


— Осталось потерпеть совсем немножко, — сказал доктор Маккрей, осторожно разматывая бинты.

Англичанин не торопился. Обстановка в кабинете становилась все напряженнее. Даже сердце бесстрастного доктора билось чуточку быстрее.

— Вот и все, Тин Вин. Можешь открыть глаза.

Тин открыл… Это было потрясение. Удар светом. Ярким. Ослепительным. Молочная пелена исчезла. В лицо Тину бил слепящий белый свет.

Вместо радости пришла боль. Свет жег глаза, голова разболелась. Не выдержав, Тин зажмурился, отступив в привычную темноту.

— Ты видишь меня? — громко спросил У Со. — Видишь?

Нет, Тин его не видел и не нуждался в этом. Ему было достаточно услышать биение дядиного сердца, и он понял, в каком настроении сейчас находится У Со. Дядя словно рукоплескал самому себе. Тин ясно представлял довольную улыбку на его лице.

— Тин Вин, я тебя спрашиваю. Ты меня видишь? — допытывался У Со.

Тин прищурил глаза, как будто это могло уменьшить боль, вызванную светом.

Как будто он мог вернуться назад.


4

Доктор Маккрей сам надел ему очки и сказал, что теперь Тин Вин может смело открывать глаза и наслаждаться четким зрением. Словно это было так просто после восьми лет слепоты…

Тин не торопился. Он был бы согласен вернуться в Кало с завязанными глазами и распахнуть их только рядом с Ми Ми. Ему хотелось, чтобы новое зрение началось с нее.

— ОТКРОЙ ГЛАЗА! — на английском и бирманском требовали нетерпеливые голоса.

Нет, при всем желании он не сможет сразу исполнить их просьбу. Глаза боялись смотреть. Нужно действовать постепенно. Сначала приоткрыть совсем чуть-чуть. Маленькую щелочку, как будто он спрятался и глядит на мир через дырочку в стене.

Белый туман исчез навсегда. Мир вокруг Тина был ослепительным и пугающе четким. Яркость и резкость отозвались острой болью в глазных яблоках, потом во лбу и в затылке. Перед Тином стояли доктор Маккрей и У Со. Они пристально смотрели на него. На лицах читалось такое волнение, словно они специально для Тина создали весь этот мир.

Дядино лицо. Да, Тин его видел. Очень четко.

Тин вновь закрыл глаза. Звуки сразу стали более привычными. В темноте ему было легче.

Его забрасывали вопросами. Нет, у него ничего не болит. Голова не кружится. И прилечь он не хочет. Просто это… слишком для первого раза. Чересчур много света.

Тин не сказал, что и вопросов к нему тоже было слишком много. И глаз, внимательно на него глядящих. Врачи считали, что сотворили чудо, и теперь ждали, когда Тин это подтвердит.

Изобилие красок и оттенков почему-то не манило, а раздражало Тина. Нервировала кремовая белизна дядиных зубов и их коричневые кромки. Бесил серебристый блеск колпака настольной лампы на столе доктора Маккрея, его рыжеватые волосы и брови. Даже темно-красные губы медсестер были неприятны Тину. Он привык жить в черно-белом мире. Краски не имели звуков. Они не бурлили, не стрекотали, не шелестели и не скрипели. Прежняя память о разноцветном мире давным-давно потускнела. Даже названия цветов превратились в абстракцию.

Его снова просили открыть глаза. Тин мотал головой. Ни за что.

— Может, с ним что-то не так? — тихо спросил у доктора У Со.

— Едва ли. Я таких случаев насмотрелся достаточно. Обыкновенный шок, — ответил Маккрей. — Не беспокойтесь, он привыкнет.

Оба даже не подозревали, насколько они правы.


Тин Вин сидел на невысокой стене из красного кирпича. Рядом текла река Рангун и грохотал порт.

Он постоянно напоминал себе о необходимости держать глаза открытыми. Прошло десять дней после операции. Восемь — с того момента, когда вернулось зрение. Краски, образы становились предельно четкими, стоило ему надеть очки. Разноцветье мира. Тин с трудом привыкал к нему.

Он оглядывался, вертел головой вправо и влево. На берегу стояли высоченные металлические деревья без листьев, с одной-единственной веткой, которая умела поворачиваться в разные стороны, а сами деревья катались взад-вперед по рельсам. Подъемные краны. Их тросы с тяжелыми черными крюками опускались, цепляли груз и, почти играючи, переносили его на корабли и баржи. Вчера Тин видел, как поднимали слона. Его целиком обмотали красным брезентом и веревками. Великан беспомощно шевелил ногами, напоминая большого жука, опрокинутого на спину. Перед складскими помещениями громоздились штабеля ящиков и бочек. На многих черными буквами был написан порт назначения. Калькутта. Коломбо, Ливерпуль, Марсель. Порт-Саид. Нью-Йорк.

Порт кишел лодками: парусными, моторными и гребными. Некоторые были настолько перегружены людьми, корзинами и велосипедами, что черпали воду то одним, то другим бортом. Оказалось, что многие живут на воде, в плавучих домах. Между мачтами сушилось белье. На палубах играли дети. Мимо Тина проплыла длинная лодка, где в гамаке спал старик.

Тин завороженно следил за скольжением чаек. Он читал о них, но и представить не мог, насколько изящны их движения. С реки дул легкий ветер, ничуть не разгоняя влажную дневную духоту.

Зрение и слух не уживались между собой. Чтобы слышать, как раньше, Тин закрывал глаза. И возвращался в привычный мир… Надсадно стучал поршень в моторе проплывающей лодки. Древоточцы неутомимо буравили проходы в стене склада. Угасало сердце рыбы в корзине торговца. Волны бились о борта лодок, и по звуку Тин безошибочно определял, какая из них деревянная, а какая — металлическая. Разные породы дерева звучали по-разному, и он это тоже слышал. Звуки давали ему более полную и красочную картину порта, нежели глаза, которые отмечали лишь образы, точнее, безостановочный яркий поток. Ежесекундно, с каждым морганием, они торопились передать Тину очередную порцию картинок. Образы занимали его, развлекали, вызывали любопытство, но не более. Они не втягивали его в окружающую жизнь. Тин оставался сторонним наблюдателем.

Он пробовал упорядочить образы, сгруппировать их, как когда-то с помощью Ми Ми классифицировал звуки. Заставлял себя сосредотачиваться на чем-то одном. Минутами смотрел на парус, якорь, лодку или цветок в дядином саду. Стремился глазами прочувствовать все очертания, оттенки, малейшие детали, чтобы потом проникнуть глубже. Оживить видимое. Это не помогало. Как бы пристально он ни вглядывался в птицу, человека или рыбачью лодку, это не делало их живее или ближе. Картины оставались картинами. Тин не становился частью того, на что смотрел. Очки давали четкое зрение, но не могли заменить ему глаза Ми Ми. С ее помощью он видел не только красивые картинки.

Тин слез со стены и пошел дальше. Неужели он такой неблагодарный? Разве не чувствует, насколько легче и проще стала его жизнь? Теперь он мог не опасаться, что налетит на стул или стену, споткнется о спящую собаку или древесные корни. Глаза — очень полезные инструменты. Вскоре он научится ими пользоваться и оценит по достоинству.

Он ведь не помнит свою прежнюю зрячую жизнь. Возможно, то, что он считает отчужденностью зримого мира, — это побочный эффект зрения. Плата за возможность видеть. Ему вспомнились слова У Мая, не раз предостерегавшего Тина: «Истинная суть вещей скрыта от глаз». А ведь покойный учитель не был слепым от рождения. Он на себе испытал разницу в восприятии. Только сейчас Тин понял, насколько был прав наставник. Глаза не помогают постичь суть вещей. Они даже мешают. Отвлекают, а наш ум обожает попадать в разные ловушки. Тин помнил каждое слово наставлений У Мая.

Он побрел дальше по берегу реки Рангун, мимо кораблей и кранов. У причала разгружался пароход, и портовые грузчики переносили мешки с рисом к складу. Они сгибались под тяжестью мешков. Их лонгьи были подвернуты до колен, чтобы не мешать ходьбе. Спины блестели от пота. Пот застилал и жег им глаза. Их ноги были тонкими, как прутья, а руки — непропорционально мускулистыми. Обычная картина: кули за тяжелой работой. Когда Тин смотрел на них, они казались ему иллюстрацией из книжки для зрячих. Только закрыв глаза, начинал ощущать их живыми людьми. Он слышал жалобы тел. Урчание голодных желудков. Стоны легких, которым не хватало воздуха. У этих сильных людей были слабые, изношенные сердца. Тин слушал их неровное, прерывистое биение и знал, кого из грузчиков ждет скорый конец.

Его способность к слышанию не исчезла. Стоило закрыть глаза, и она возвращалась. А чем же тогда будет для него зрение? Вспомогательным инструментом. Если помнить предостережения У Мая, глаза ему не помешают.

Потом ему надоело идти вдоль реки, и он свернул в первую же улочку. Его встретила плотная стена духоты. Прибрежный ветер сюда не проникал. Здесь не было простора, как на проспектах, где жили европейцы. Домишки стояли впритык, с широко открытыми окнами. Они были построены из всего, что оказалось под рукой у строителя. Тину подумалось, что он спустился в подвал Рангуна: узкий, грязный и шумный. На такой жаре запах пота и мочи становился особенно зловонным. В сточных канавах валялись сгнившие фрукты, объедки, обрывки бумаги и куски тряпок. Возле домов на скамейках и табуретках сидели их жители, загораживая и без того узкий тротуар. Одноэтажные магазинчики ломились от всевозможных товаров: рулонов тканей, чая, трав, овощей, лапши и, конечно же, риса. Тин совсем недавно узнал от дяди о существовании множества сортов риса, каждый из которых имел свой оттенок вкуса. Прохожие смеялись и говорили на непонятном языке. Многие смотрели на него как на чужака, которому нечего здесь делать.

Может, не сердить их и уйти? Тин закрыл глаза. В окружающих звуках не было угрозы. В тесных кухнях шипел жир на разогретых сковородках. Женщины месили тесто, резали мясо и овощи. С верхних этажей доносились детские крики и смех. Голоса на улице не казались враждебными. Как и сердца.

Тин шел дальше, то закрывая глаза, то открывая их снова. Ему хотелось впитать все картины, все звуки и ощущения, чтобы сохранить их для Ми Ми. Она ведь наверняка станет расспрашивать его про жизнь в столице.

Вскоре китайский квартал сменился индийским. Здешние жители были выше ростом и заметно смуглее. Однако воздух не стал свежее, а уличная толчея — меньше. Просто из одного подвального помещения он перешел в другое. Но запахи здешней еды оказались более знакомыми. Пахло карри и имбирем, лимонной травой, красным перцем. Прохожие не обращали на него внимания, зато Тин заметил, что по звукам сердца невозможно определить, находится ли он в китайском или индийском квартале. Точно так же сердца англичан и бирманцев бились одинаково. Различия были лишь в возрасте, здоровье и настроении человека.

Ранним вечером Тин подошел к пагоде Суле, где его ждал дядин водитель. Они поехали мимо озер. В надвигавшихся сумерках водная гладь была розоватой, отражая последние краски темнеющего неба.


А дома его уже ждал У Со. После операции дядя и племянник обедали вместе. В свой первый зрячий день Тин Вин не притронулся к еде, сославшись на жару и отсутствие аппетита. На самом деле он был настолько взбудоражен, что не думал ни о каком рисе и карри. У Со не настаивал. Его больше интересовало, как племянник провел первый день без слепоты: куда ходил, что видел. За этими вопросами ясно читался главный: «Как тебе мой подарок?»

Вопросы лишь усилили замешательство Тина. Ему не хотелось делиться с У Со наблюдениями, ощущениями и мыслями. Все это он берег для Ми Ми. И в то же время Тин опасался показаться дяде неблагодарным и невежливым. Он нашел компромисс, рассказав лишь малую часть своих впечатлений. Дядя кивал и улыбался.

Вскоре Тин почувствовал, что У Со не очень-то и слушает его рассказы. Дядя рассеянно кивал, а сам, похоже, думал о своем. В пятый вечер Тин решил это проверить и повторил вчерашний рассказ. Дядя ничего не заметил. Он не слушал Тина и не интересовался его жизнью. Тина это вполне устраивало. Он выслушивал повторяющиеся вопросы и давал на них повторяющиеся ответы. Так продолжалось из вечера в вечер. К счастью, рассказы Тина длились не дольше двадцати минут. Столько, сколько требовалось У Со, чтобы поесть. Дожевав последний кусок, дядя обрывал Тина на полуслове и говорил, что у него еще есть дела. Пожелав племяннику доброй ночи и удачного дня, У Со покидал столовую.

Сегодня привычный ритуал был нарушен. У Со стоял в коридоре вместе с гостем — невысоким коренастым мужчиной. Оба постоянно кланялись друг другу и говорили на непонятном языке. Увидев Тина, дядя кивком указал ему на дверь своего кабинета. Тин послушно направился туда, уселся в массивное кожаное кресло и стал ждать. В кабинете было сумрачно. По стенам, от пола до потолка, тянулись книжные полки. На столе вентилятор гнал струю горячего воздуха. Через несколько минут вошел У Со, сел за обитый кожей стол и внимательно посмотрел на Тина.

— Помнится, в Кало ты посещал монастырскую школу.

— Да.

— Считать умеешь?

— Да.

— А читать?

— Да. Книги для слепых. Я их…

— А писать? — новым вопросом перебил его У Со.

— До того, как ослеп, умел.

— Навыки быстро восстановятся. Что ж, значит, ты грамотный. Это упрощает дело. Я собираюсь отправить тебя учиться.

Тин Вин надеялся, что дядя заговорит о возвращении в Кало. Пусть не завтра. В ближайшие дни. Мысль о том, что он скоро вернется домой, давала ему силы и наполняла смыслом его прогулки по городу. И вдруг — идти в школу. Это значило остаться в Рангуне. Тин закусил губы, чтобы не закричать. Он понимал: У Со не спрашивал его мнения. Этот человек не делал предложений. У Со объявил свою волю, и Тин обязан ей подчиниться. Тин привык уважать старших. Единственными чувствами, которые он сейчас имел право выразить, были смирение и благодарность. И никаких вопросов. Их в этом доме задавал только У Со.

— Дядя, я вновь чувствую себя недостойным вашей щедрости.

— Не будем об этом. Я знаком с директором средней школы имени Святого Павла. Завтра утром ты встретишься с ним. Мой водитель тебя отвезет. Вообще-то, ты уже не подходишь им по возрасту, но директор согласился проверить твои знания. Уверен, он нам поможет. — У Со встал. — Мне пора вернуться к гостю. Завтра вечером жду от тебя рассказ о школе.

У Со вышел в коридор, где его ждал японский консул. На какое-то мгновение он усомнился в искренности слов Тина. Увидел, какая гримаса пробежала по лицу племянника, когда тот услышал о школе. Впрочем, так ли это важно? Астролог не оставил ему выбора. У Со предлагал сделать щедрое пожертвование больнице, где Тину вернули зрение, но звездочет покачал головой. Отношения между У Со и его родственником должны быть длительными. Иными словами, он должен взять племянника под крыло. У Со не имел оснований сомневаться в словах астролога. Разве щедрость, проявленная им по отношению к Тину, не принесла первых плодов? Всего через два дня после операции У Со подписал долгожданный контракт о государственных поставках риса. Вскоре все английские войска, расквартированные в столице, будут есть рис от У Со. Даже затяжные переговоры о покупке хлопковых полей на берегах Иравади сдвинулись с мертвой точки, когда в его доме появился Тин Вин.

Возможно, судьба послала ему живой талисман. Пусть парень забудет про свой Кало. На ближайшие два года он останется в Рангуне. А может, и насовсем. Деловые интересы У Со постоянно расширялись. Ему очень нужен толковый помощник, и лучше всего из родни. Пусть и дальней. В уме Тину не откажешь. А как увлекательно он умеет рассказывать! Каждый раз что-то новое.


5

Моя возлюбленная Ми Ми!

Слышала ли ты, как сегодня утром пели птицы? Громче или тише обычного? Изменилось ли что-то в их щебетании? И главное, передали ли они тебе мое послание? Вчера вечером, гуляя по саду, я шепотом рассказывал им, как сильно тебя люблю. Они обещали, что всю ночь будут передавать мои слова своим собратьям в разных частях страны, чтобы к рассвету признание достигло Кало. Здешние пернатые обещали, что утром птицы возле твоего дома его получат и расскажут тебе о моей любви и о том, до чего оке я по тебе скучаю.

А ты, моя любимая? Самое страстное желание — узнать, что с тобой все благополучно. Я часто представляю, как ты занимаешься повседневными делами. Вот ты на рынке, вот — путешествуешь по улицам на спине брата или готовишь еду на вашей кухне. Я слышу твой смех и биение сердца — прекраснейший звук в мире. Я чувствую, что ты грустишь, однако не падаешь духом. Ты печальна, но тоска не лишает тебя радости и счастья. Надеюсь, я не тешу себя обманом. Что-то внутри меня подсказывает: наши чувства совпадают.

Не сердись на меня за краткость письма. Хла То уже ждет. По утрам он относит мои письма на почту. Я хочу, чтобы ты каждый день получала от меня хотя бы краткую весточку. Пожалуйста, передавай приветы Су Кьи, а также твоим родителям и братьям. Я часто думаю о них.

Обнимаю и целую тебя.

Любящий тебя сильнее всего на свете, Тин Вин

Моя возлюбленная Ми Ми!

Когда я смотрю в вечернее небо над Рангуном, то вижу тысячи звезд. Меня утешает мысль, что мы с тобой можем наслаждаться этим зрелищем одновременно. Мы видим одно и то же небо. Я представляю, что все наши поцелуи превратились в звезды. И теперь они смотрят на нас с вышины. Во тьме они освещают мне путь. А ты — ярчайшая из всех планет. Мое солнце…

Не дочитав письмо, У Со покачал головой, отбросил его в сторону и наугад взял еще несколько конвертов из внушительной стопки, что лежала перед ним на столе.

Моя возлюбленная Ми Ми!

Почему, когда тебя нет рядом, время останавливается? Дни тянутся бесконечно. Даже ночи сговорились против меня. Я не могу спать. Лежу с открытыми глазами и считаю часы. Мне кажется, я постепенно теряю искусство слышания. Теперь, когда я снова вижу, уши утрачивают прежнюю чуткость.

Неужели, чтобы обрести зрение, я должен расстаться с тем слухом, какой у меня был? Это пугает меня. Я и сейчас доверяю ушам сильнее всего. Глаза по-прежнему остаются мне чужими. Они приносят больше досады, нежели пользы. Не позволяют увидеть мир столь же ясно и живо, как я видел его с тобой. Когда смотрю сам, он теряет красоту и яркость. Для моих глаз полумесяц — всего лишь полумесяц, а не дыня, половину которой съела ты. И камень — всего лишь камень, а не заколдованная рыба. В небе я уже не вижу ни буйволов, ни сердец, ни цветов. Только облака.

Но не думай, будто я жалуюсь. У Со добр ко мне. Я старательно учусь и надеюсь к концу учебного года вернуться к тебе.

Не забудь передать мой самый нежный и искренний привет Су Кьи и поблагодарить ее за доброту. Крепко обнимаю и целую тебя.

Твой навеки, Тин Вин

Моя возлюбленная Ми Ми!

Вот уже семь месяцев прошло с тех пор, как У Со отправил меня учиться. Вчера меня в третий раз перевели в старший класс. Учителя говорят, что скоро я догоню своих сверстников. Никто из них не понимает, как слепой парень, учась в захолустной монастырской школе, мог так много узнать. К сожалению, им не довелось познакомиться с У Маем…


Моя возлюбленная Ми Ми!

Прости, если в письмах за последние недели ты почувствовала много тоски. Мне бы вовсе не хотелось обрушивать на твои плечи мою тоску по тебе. Пожалуйста, не тревожься. Если бы я точно знал, когда снова тебя увижу, — был бы образцом спокойствия. Но мне это неизвестно, и временами неопределенность становится тягостной. Однако, когда я думаю о тебе, мною движут не тоска и не страх. Вовсе нет! Только бесконечная благодарность. Ты открыла мне мир, стала частью меня. Я и сейчас вижу мир твоими глазами. Ты помогла победить страх. С твоей помощью я научился поворачиваться к нему лицом. Мои призраки более не властны надо мной. С каждым твоим прикосновением их становилось все меньше. Для них был губителен каждый час, в который я имел редкое счастье ощущать, как ты прижимаешься к моей спине, как упираются в нее твои прекрасные груди, а мой затылок согревает твое дыхание. И демонам не оставалось иного, как уменьшиться до размеров безобидных, дрессированных зверюшек. Я без страха смотрю им в глаза. Ты освободила меня. Я — твой.

С любовью и благодарностью, Тин Вин

У Со сложил письма. С него довольно. «Где начинается любовь, а где — безумие?» — спрашивал он себя, засовывая листки обратно в конверты. Да и есть ли между ними различие?

Почему Тин Вин до сих пор испытывает к этой женщине благодарность и восхищение и не устает об этом писать? У Со вдруг задумался: а есть ли хоть один человек, которым бы восхищался он сам? Да, несколько «рисовых баронов» вызывают у него уважение. Особенно те, кто богаче и успешнее. Уважает он и некоторых англичан, хотя в последнее время почтение к ним пошло на убыль. А благодарность? У Со не знал никого, к кому бы испытывал это чувство. Разве что к покойной жене, когда за обедом она не молола языком и не мешала ему спокойно поесть.

На столе перед У Со высилась внушительная кипа конвертов. Весь минувший год его племянник писал письма своей Ми Ми. Целый год! Каждый день! Ни одного не пропустил. А ведь Тин Вин не получил ни одного ответа. У Со обвел глазами нагромождение конвертов. Хорошо, что в нынешние трудные времена у него есть слуги, на которых можно положиться. Каждый вечер верный Хла То подавал ему письмо, которое он якобы отнес на почту и отправил в Кало.

С такой же регулярностью дневная почта приносила письма от Ми Ми. У Со аккуратно складывал их. Что же получалось? Эта парочка, ничего не зная друг о друге, упорно продолжала слать письма. Оставалось лишь похихикать над таким помрачением рассудка. У Со засмеялся, но вдруг поперхнулся слюной, закашлялся и некоторое время ловил воздух ртом, восстанавливая дыхание. Успокоившись, он убрал письма Тина в верхний ящик стола, затем открыл нижний, где лежали послания Ми Ми. У Со наугад взял несколько конвертов.

Мой малыш, мой возлюбленный Тин Вин!

Надеюсь, в доме твоего дяди найдется кто-нибудь, кто прочтет тебе мои письма. Вчера, когда я отдыхала на крыльце, мама села со мной рядом. Она взяла меня за руки и спросила, хорошо ли я себя чувствую. Вид у нее был такой, словно она пришла сообщить мне, что скоро умрет. Я успокоила ее, сказав, что чувствую себя превосходно. Она хотела знать, каково мне живется без тебя. Вот уже больше месяца, как ты уехал. Я пыталась ей объяснить, что вовсе не расставалась с тобой, что ты со мной постоянно — с той самой минуты, когда утром я открываю глаза, и до вечера, пока не наступает время ложиться спать. Когда дуновение ветра, ласкает мою кожу, я знаю, что это ты. В тишине слышу твой голос. Стоит закрыть глаза — и сразу же вижу тебя. А когда рядом никого нет, твое незримое присутствие заставляет меня петь и смеяться. Но мать и братья жалеют меня, хотя вслух и не говорят. Им не понять, насколько я счастлива. Я не пытаюсь их разубеждать, понимая всю бесполезность слов.

Но меня безмерно радует, с какой заботой они все ко мне относятся. Братья постоянно спрашивают, не хочу ли я где-нибудь побывать, и беспрекословно выполняют все мои просьбы. Сидя у них на спине, я думаю о тебе и тихонечко напеваю. Моя радость озадачивает их, а иногда и раздражает. Но как объяснить им простую вещь? Ведь то, что ты значишь для меня, любовь, которую даришь, не зависят от того, в каком уголке мира сейчас находишься. Чтобы чувствовать тебя, вовсе не обязательно держаться за руку.

Вчера мы ходили к Су Кьи. У нее все хорошо. Она была бы очень рада получить от тебя хотя бы короткую весточку. Я пообещала ей: как только получу твое письмо, обязательно сообщу. Но ты же знаешь Су Кьи: она вечно из-за чего-то волнуется.

Прости, дорогой. Я могла бы еще много тебе написать, но вынуждена заканчивать. Сейчас брат понесет письмо на почту. Большой привет тебе от Су Кьи, от моей мамы и братьев. И конечно же, от меня.

Скучающая по тебе и с каждым днем любящая тебя все сильнее,
Ми Ми

Мой малыш, мой большой и сильный возлюбленный Тин Вин!

Вот уже почти месяц, как я занимаюсь скручиванием сигар. Мама решила, что мне нужно научиться какому-нибудь ремеслу, чтобы в дальнейшем было чем заработать себе на жизнь. Чувствую, она не верит, что ты вернешься. Правда, вслух об этом не говорит. Ее здоровье, да и здоровье отца, увы, становится хуже. У них обоих начали болеть ноги и спина. Вдобавок у папы обострилась болезнь легких. И слышит он теперь намного хуже. На поле почти не работает. Грустно видеть, как родители стареют. Ведь им обоим почти шестьдесят. В Кало мало кто доживает до такого возраста. Но моим родителям повезло: они даже старятся вместе. Какой это дар судьбы! Если у меня и есть желание, так только это — чтобы наша жизнь была такой же. Я хочу взрослеть и стариться вместе с тобой. Я мечтаю об этом, когда сижу и скручиваю сигары. О тебе и о нашей жизни.

Работа оказалась намного легче, чем я думала. Два-три раза в неделю из города приходит человек. Приносит мне высушенные листья таната, старые газеты, сухие кукурузные стебли (их я использую в качестве мундштуков для сигар), а также мешок со смесью табака разных сортов. Каждый день, обычно в полуденное время, сажусь на крыльце и часа два скручиваю сигары. Расскажу тебе, как это делается. Я беру лист, таната, насыпаю на него горстку табака, слегка уплотняю, а потом начинаю катать между ладонями, пока будущая сигара не станет твердой, но не слишком. Потом я приделываю мундштук, складываю лист и обрезаю конец. Этот человек говорит, что еще не видел женщины, которая бы с такой быстротой и легкостью скручивала сигары. Его покупатели очень довольны. Они утверждают, что мои сигары имеют особый аромат и отличаются от скрученных другими женщинами. Если продажа и дальше будет такой же успешной, как сейчас, мы можем быть спокойны за наше будущее.

Пока тебе писала, начался дождь. У меня от него теперь все тело почему-то покрывается гусиной кожей.

С любовью, Ми Ми.

Мой любимый маленький тигр!

Эту бабочку я нашла мертвой на крыльце нашего дома и решила засушить, чтобы послать тебе. Я помню, как тебе нравились мотыльки. Однажды ты сказал, что шелест их крыльев похож на биение моего сердца. Ничто не звучит сладостнее…

У Со швырнул письмо на стол. Встал, подошел к окну. Шел дождь. В лужах вздувались и лопались крупные пузыри.

Тин Вин и эта Ми Ми определенно выжили из ума. Какой еще вывод можно сделать из их переписки? Ни одного упрека, ни одного горького слова — и это после годичного молчания! Ни тени осуждения. Нормальный человек написал бы по-другому. Например: «Почему ты молчишь? Где ответы на мои письма? Я пишу тебе каждый день, а ты? Наверное, у тебя появилась другая и ты меня разлюбил».

Как хорошо, что любовь не относится к числу заразных болезней. В противном случае У Со пришлось бы уволить всех слуг и выскрести каждый уголок дома и сада. Возможно, он бы и сам заразился, влюбившись в служанку. Мысль была настолько абсурдна, что У Со тут же выкинул ее из головы.

Следом явилась еще одна, более нелепая: может, стоит изменить планы насчет Тина? У Со прогнал и ее. Ни в коем случае. Эта одержимость обязательно пройдет. Никакое чувство, даже самое сильное, не выдержит разрушительной силы времени. А если ко времени добавляется еще и приличное расстояние — пиши пропало. Тин Вин не первый и не последний, кто теряет голову от любви.

Если не брать во внимание помешанность парня на своей Ми Ми, во всем остальном он не вызывал ни единого нарекания. На редкость смышленый, усердный, исполнительный. Его появление отвело от У Со все беды, предсказанные астрологом. Дела шли все успешнее даже сейчас, когда политическая обстановка не очень-то этому благоприятствовала. Учителя школы Святого Павла считали Тина исключительно одаренным, а это учебное заведение было лучшим из привилегированных школ Бирмы. Тину прочили блестящее будущее. Директор говорил, что после окончания учебы парня обязательно нужно отправить в Англию, где любой университет примет его с распростертыми объятиями. Тин непременно получит государственную стипендию. В ближайшем будущем Бирме очень понадобятся талантливые люди.

Эти слова льстили У Со, однако директор школы был идеалистом, а он привык смотреть на вещи трезво. Его тревожила война, вспыхнувшая в Европе. У Со понимал: в ближайшем времени нужно ждать расширения военных действий. Японцы уже хозяйничали во многих азиатских странах. Через считаные месяцы, если не недели, они явятся в Бирму и сбросят английское колониальное правительство. А долго ли сама Англия сможет противостоять немцам в Европе? У Со не сомневался: победа Германии — лишь вопрос времени. Мысленно он уже видел флаг со свастикой, развевающийся над Биг-Беном. Эпоха, когда Лондон считался столицей мира, близилась к неминуемому концу.

Тин Вин поедет учиться. Только в другое место. У Со уже все спланировал.


6

Тин Вин представлял себе отплытие пассажирского судна как праздник. Матросы в белой, безупречно отглаженной форме. Оркестр. В воздухе реют флаги и знамена. Капитан произносит короткую прощальную речь.

Реальность оказалась куда более прозаичной. Матросы, сновавшие мимо Тина, были в повседневных, промасленных робах. Никакого оркестра. Ни флагов, ни конфетти. Тин оперся о перила и стал глядеть на причал. В тени ближайшего пакгауза стояла лошадь с телегой. Рядом дремали несколько рикш. Корабельный трап давным-давно убрали. На причале стояло несколько служащих портовой администрации, выделяясь из толпы своей формой. Родственники и друзья пассажиров смотрели на черный корпус парохода и махали руками, шляпами и платочками. Задирали шею совсем как птенцы. Тин хоть сейчас мог уйти к себе в каюту. Его никто не провожал. Даже Хла То по распоряжению дяди остался дома. Водитель отвез Тина в порт. Двое носильщиков подхватили его чемодан и подняли на борт. Но это было почти час назад.

Своего дядю Тин Вин в последний раз видел вчера вечером. Они вместе пообедали, после чего У Со вручил ему необходимые документы: паспорт с въездной визой в Соединенные Штаты Америки, пароходный билет на рейс до Ливерпуля и второй — на рейс оттуда до Нью-Йорка. Рекомендательное письмо к нью-йоркскому деловому партнеру — индийцу, занимающемуся поставками азиатского риса. Конверт с деньгами. После этого дядя еще раз повторил, чего он ждет от Тина. Не менее шести писем в год с подробным описанием того, как он учится и что делает в свободное время. Диплом об окончании колледжа, желательно с отличием. Затем У Со напомнил племяннику, какое будущее ожидает его после возвращения в Бирму. Он сделает Тина управляющим, а затем и партнером. Постепенно Тин войдет в число самых влиятельных деловых людей Рангуна. Ему уготована богатая, обеспеченная жизнь.

У Со пожелал счастливого пути и больших успехов, после чего удалился к себе в кабинет. Никаких рукопожатий, не говоря уже об объятиях и поцелуях.

Тин Вин проводил его взглядом. Интересно, сколько времени понадобится молодому деревцу, чтобы пустить корни на новом месте? Несколько месяцев? Год? Два? Три? Он прожил в Рангуне два года, но так и не прижился здесь. Иногда казался себе деревом, которое ураган вырвал с корнем и унес, чтобы швырнуть далеко от родных мест.

Учителя школы Святого Павла уважали Тина за успехи и усердие в учебе. Соученики ценили в нем готовность помочь. Друзей у него так и не появилось. По сути, никто и ничто не удерживало его в Рангуне.

С высокой корабельной палубы открывался вид на город. В предзакатном солнце сверкал золотой шпиль Шведагонской пагоды. Небо было синим, безоблачным. Рангун в декабре — приятный город. Дни стояли теплые, но не слишком жаркие, а ночи несли приятную прохладу. Декабрь дарил рангунцам несколько недель передышки между влажной духотой сезона дождей и наступлением весны. Вот тогда солнце с новой силой примется прожаривать столицу, не щадя ни людей, ни животных. На узких улочках и задних дворах вновь остро запахнет потом и экскрементами, температура неумолимо поползет к сорока градусам по Цельсию, а знойный воздух с каждым вдохом будет обжигать легкие. Только в декабре жители и могли насладиться прогулками по городу или возможностью просто посидеть у своих домов.

В недели, предшествующие отъезду, Тин Вин часто бродил по городу. Особенно вечерами. Рангун был переполнен слухами. Они атаковали город, как стаи саранчи — рисовое поле. У каждого лотка, в каждой лавчонке люди шепотом спрашивали: «А вы слышали?» — и начинали пересказывать очередную сплетню. Казалось, большой город забыл про все прочие занятия и развлечения и жил исключительно слухами. Кто-то утверждал, что в Бенгальском заливе зародился тайфун — самый крупный и разрушительный за всю историю двадцатого века. Кто-то рассказывал о тигре, который приплыл с другого берега реки Рангун и сожрал семью из пяти человек, а также гулявшую во дворе свинью. Полосатый хищник несомненно был предвестником грядущего землетрясения, что подтвердит любой, даже тот, кто не особо верит предсказаниям.

Фантастические слухи перемежались с более реальными. Говорили, что немецкие корабли блокируют английские порты, а японцы готовятся напасть на Бирму. Звезды более не благоволили англичанам ни в Европе, ни в Азии. Успех вражеского вторжения зависел от дня недели. Если японцы ступят на их землю в среду или воскресенье — Бирмы им не удержать.

Тин Вин спокойно, без споров, впитывал эти сплетни и иногда даже пересказывал их в других местах. Делал это не потому, что верил в них, а скорее из чувства гражданского долга. Людская болтовня со всеми ее домыслами его ничуть не волновала. Ему придется пересечь Бенгальский залив. Корабль, на котором он поплывет, бросит якорь в нескольких английских портах. Это его не пугало. Тин не боялся ни землетрясений, ни тайфунов, ни японцев, ни немецких подводных лодок.

Когда же он избавился от страха? Может, тем вечером, когда дядя объявил, что после окончания средней школы Тин поедет учиться за границу? Или через несколько дней, когда У Со обрисовал ему будущее после возвращения? Все было решено за него, в том числе и предстоящая женитьба на дочери богатого владельца хлопковой плантации. А может, страх оставил его в примерочной английского магазина, когда он нарядился в белый костюм, а двое улыбчивых приказчиков держали перед ним большое зеркало? Костюм был с жилеткой. Прежде всего Тин надел белую рубашку из тончайшего хлопка, а Хла То прицепил к ней манжеты и повязал галстук. Тин даже обернулся — не стоит ли кто рядом. Ему не верилось, что в зеркале отражается он, Тин Вин, привыкший носить лонгьи и ходить босиком. По распоряжению дяди Тину купили три костюма, рубашки, галстуки, ботинки и нижнее белье. Теперь все это лежало в большом чемодане. Тин был вполне экипирован, чтобы ступить на Американский континент.

Нет, страх покидал его постепенно. Тин Вин не знал, как и когда это началось. Боязни тоже требовалось время, чтобы уйти. Плод манго не созревает за один день.

Но Тин помнил, когда впервые почувствовал перемены в себе. Стоял знойный июльский день, однако жара не сильно ему досаждала. Обливаясь потом, он сидел в парке на берегу Королевского озера. Рядом опустилась пара голубей. Им тоже было очень жарко. Птицы даже ворковать не могли. Тин смотрел на воду и представлял себе Ми Ми. Тогда он впервые ощутил, что мысли о ней уже не будоражат, не пробуждают ни желания, ни всепоглощающей тоски, которая прежде лишала сил. Не было ни страха, ни печали. Он знал, что любит Ми Ми больше всех на свете, однако страсть перестала его снедать, связывая по рукам и ногам. Времена, когда он в оцепенении сидел на сосновом пне или, обессиленный, лежал на циновке, безвозвратно прошли. Любовь больше не разрушала его.

Потом пошел дождь. Тин закрыл глаза. Ливень был сильным, но быстро кончился. Когда Тин вновь открыл глаза, уже наступили сумерки. Он встал, прошел несколько шагов и всем телом почувствовал: что-то изменилось. Он словно вырос. С плеч свалилась тяжелая ноша. Он был свободен. Больше ничего не ждал от жизни, и не потому, что разочаровался в ней. Причина была иной. Все важное в его судьбе уже произошло. Он познал счастье, какое суждено познать человеку. Он любил и был любимым. Безраздельно.

Тин произнес эти слова вслух, но тихо, едва шевеля губами: «Я люблю, и я любим».

Это было так просто и в то же время так сложно.

Тин не сомневался в своей любви к Ми Ми и в ее чувствах к нему, как не сомневался в собственном теле. Никто и никогда не сможет отобрать у него это счастье. Пока он дышит, он будет ее любить и будет любим ею. То, что Ми Ми живет в двух днях пути отсюда, значения не имело. Не важно и то, что она не ответила ни на одно письмо. Даже если им не суждено в ближайшие годы увидеться, это пустяки. Чтобы любить, не обязательно жить под одной крышей и просыпаться в одной постели. За несколько лет судьба подарила ему столько радости, сколько большинству людей не удается получить за всю жизнь. Нужно лишь перестать желать большего. Он не имеет права жадничать. Ненасытность ослепляет и оглушает. Тин устыдился, осознав, насколько он был слеп к своему счастью.

После длительных размышлений Тин пришел к выводу, что ему не о чем горевать. Судьба изобильно его вознаградила. Он больше не жил ни в прошлом, ни в будущем. Наслаждался каждым днем так, будто засыпал и просыпался рядом с Ми Ми.

— Отдать швартовы! — послышалось с капитанского мостика.

Команда молодого офицера вытолкнула Тина из оцепенения.

— Есть отдать швартовы! — отозвались двое матросов на пристани.

Канаты шумно плюхнулись в воду. Из пароходных труб повалил черный дым. Корабль вздрогнул. Потом раздался низкий протяжный гудок, от которого Тина передернуло.

Старик, который стоял рядом с ним и смотрел на панораму Рангуна, приподнял шляпу. В глазах его была непонятная Тину грусть. Казалось, этот человек покидал не только шумный, многолюдный город. За спиной старика две молодые англичанки с заплаканными глазами махали белыми платочками.

Тин провел рукой по лицу. Его щеки были сухими. Даже не вспотели.


7

Рассказ сильно утомил У Ба. У него заметно прибавилось морщин на лбу и вокруг рта, а щеки стали еще более впалыми. Он сидел, не шевелясь, и смотрел словно сквозь меня.

Я ждала.

Прошло несколько минут. Потом У Ба полез в карман и молча вытащил старый конверт, весь измятый и кое-где порванный. Чувствовалось, его очень часто держали в руках. На конверте чернел рангунский штемпель. Письмо было адресовано Ми Ми. Адрес немного выцвел, но крупные, несколько вычурные буквы, выведенные синими чернилами, оставались вполне разборчивыми. На оборотной стороне конверта значился адрес отправителя: Хальпин-роуд, 7, Рангун.

Размашистый почерк на конверте не был отцовским. Он принадлежал другому человеку: амбициозному, с завышенным мнением о своей персоне. Я открыла конверт и достала пожелтевший лист.

Рангун, 14 декабря 1941 г.


Дорогая Ми Ми!

Мой племянник Тин Вин просил меня известить Вас о том, что несколько дней назад он покинул нашу страну. Сейчас, когда я пишу эти строки, он находится на пути в Америку, где по прибытии в Нью-Йорк будет учиться в юридическом колледже.

Приготовления к отъезду отбирали все его время; неудивительно, что он не сумел вырваться в Кало, чтобы повидаться с Вами. Он даже не смог выкроить минутку для краткого письма Вам. Уверен, Вы это поймете. Тин Вин просил меня от его имени поблагодарить Вас за многочисленные письма, которые Вы написали ему за минувшие два года. В Рангуне он был настолько загружен учебой и другими обязанностями, что совершенно не имел возможности отвечать Вам.

Поскольку он вернется в Бирму только через несколько лет, по завершении своей учебы, он просил Вас более сюда не писать.

Примите его наилучшие пожелания.

С уважением, У Со

Я перечитала письмо во второй и в третий раз. У Ба внимательно смотрел на меня. Он снова был спокоен, словно прогнал тяжкие воспоминания.

Я не знала, о чем говорить. Не надо обладать богатым воображением, чтобы представить, как глубоко ударило по ней это безупречно вежливое, но беззастенчиво лживое письмо! Что она могла чувствовать, прочитав послание У Со? Только то, что ее бросили и предали. Написала сотни писем, а в ответ… Скручивая сигары, она мечтала о моем отце, об их совместной жизни, хотя и не знала, увидит ли его снова. Она делала все, чтобы не быть обузой для братьев, которые ее не понимали… Письмо У Со разрушило все надежды. Жизнь со стареющими, больными родителями, а затем — полное одиночество. У меня сжалось сердце.

Когда я летела в Бирму и даже когда только-только приехала в Кало, Ми Ми была для меня не более чем именем. Первым пунктом в плане действий. Потом она стала обретать черты живой женщины. Но сочувствия к ней я не испытывала. Ревновала эту калеку к отцу, считая, что она отняла его у нас. Слушая рассказ У Ба, я постепенно превращалась из обиженной девочки-подростка во взрослую женщину, избавляясь от максималистских суждений. Письмо У Со откровенно взбесило меня. То, что он написал, могло бы подкосить и совершенно здоровую женщину. Но так жестоко обмануть увечную Ми Ми!

Я больше не видела в ней угрозу. Ми Ми перестала быть средством моих поисков. Наравне с отцом она стала их целью.

— Как Ми Ми восприняла это письмо? — решилась спросить я.

У Ба вынул второй конверт, еще более помятый и потертый, чем первый. На нем был штемпель Кало и дата отправления: 26 декабря 1941 года. Адресатом значился У Со, а отправительницей — Ми Ми.

Досточтимый У Со!

Как мне благодарить Вас за то, что взяли на себя труд написать мне? Я смиренно склоняю голову перед Вашей заботой. Честно говоря, мне хватило бы и двух фраз.

Ваше письмо наполнило меня такой глубочайшей радостью, что для, описания ее не найдется слов. Итак, Тин Вин едет в Америку. С ним все в порядке, и он будет учиться дальше. Едва ли Вы смогли прислать мне более радостное известие. Меня особенно порадовало, что, несмотря на все хлопоты, связанные с предстоящим отъездом, он все же нашел время попросить Вас написать мне. Если бы Вы знали, каким, счастьем наполнило меня это письмо! Я безмерно благодарна Вам за то, что исполнили его желание.

Можете не сомневаться, я непременно исполню его просьбу.

С неизменным уважением, Ми Ми

У Ба сложил письмо и убрал в конверт. Мы улыбнулись друг другу. Выходит, я недооценивала Ми Ми. Мне она виделась беспомощной жертвой, бессильной противостоять обману У Со. А она оказалась мудрее и сильнее, чем я думала. И все равно мне было жаль эту женщину. Я представила, насколько одинокой она себя ощущала. Как жила столько лет в разлуке с моим отцом, ничего не зная о нем?

— Поначалу ей было нелегко, — заговорил У Ба, словно угадав мои вопросы. — На следующий год умерли родители: вначале отец, а через два месяца и мать. Самый младший брат ушел к партизанам, боролся за независимость Бирмы и пропал в джунглях. Ходили слухи, что его схватили японцы и замучили до смерти. Погиб и самый старший брат. Это случилось в сорок пятом, во время налета английской авиации. Времена были очень тяжелые. Но знаете, Джулия, тяготы и горести словно не имели власти над Ми Ми. С каждым годом она становилась все красивее. Конечно же, она скорбела по умершим родителям и погибшим братьям. И очень тосковала по Тину Вину, но ее нельзя было назвать женщиной, у которой разбито сердце. Горе и страдания оставляют отметины на лицах многих людей. Лицо Ми Ми — счастливое исключение. Оно не стало жестче, даже в старости. Наверное, вам это трудно понять, но для нее совершенно не играло роли, рядом ли с ней любимый или за многие тысячи миль.

У Ба глотнул остывшего чая.

— Я часто задавался вопросом: что было источником ее лучезарной красоты? Ведь не величина носа, не оттенок кожи и не форма губ и глаз делают человека красивым или уродливым. Тогда что? Может, вы, как женщина, ответите мне?

Я покачала головой.

— Тогда я сам скажу. Я нашел ответ: любовь. Это она преображает нас. Видели ли вы хоть одного человека, который любит и любим по-настоящему и при этом уродлив? Не ломайте голову над ответом. Таких людей попросту нет.

У Ба сделал еще несколько глотков.

— В те дни многие мужчины Кало с радостью взяли бы Ми Ми в жены. Я не преувеличиваю. А после войны число желающих возросло в разы. Женихи приезжали со всех концов провинции Шан. Даже из Мандалая и Рангуна. Весть о ее красоте распространилась повсюду. Ей привозили щедрые подарки: золотые и серебряные украшения, драгоценные камни, отрезы всевозможных тканей. Чтобы не обижать никого, Ми Ми принимала подарки, но затем раздавала их местным женщинам. А женихам отказывала. Всем без исключения. Так было вначале, так оставалось и потом, когда с момента отъезда Тина Вина прошло десять, двадцать и даже тридцать лет. Скажу вам больше: некоторые безнадежно влюбленные в Ми Ми мужчины мечтали умереть и воплотиться в облике ее свиньи, курицы или собаки.

Пару дней назад я бы хохотала над последней фразой, но сейчас не находила в ней ничего смешного.

— Значит, Ми Ми так и прожила одна? Но ведь она нуждалась в помощи.

— Она осталась в родительском доме. Вы правы, ей была необходима поддержка. За ней присматривали родные. Но не думайте, что Ми Ми стала для них обузой. У нее даже имелось небольшое хозяйство: куры, собака, две свиньи и тощий старый водяной буйвол. Она редко покидала двор. Каждый день садилась на крыльцо и скручивала сигары. Работая, закрывала глаза и слегка раскачивалась взад-вперед. Ее губы шевелились, словно она рассказывала историю. Каждый, кому посчастливилось видеть ее за работой, навсегда запомнил это удивительное зрелище.

— А что, ее сигары действительно так отличались?

— Не сомневайтесь, Джулия. Их выделял особый аромат. Они были слаще и оставляли во рту привкус ванили. Уже потом, когда Бирма стала независимой, распространился слух, что сигары Ми Ми не только радуют исключительным вкусом, но еще и обладают сверхъестественными силами. Пусть вас это не удивляет. Лишнее подтверждение того, насколько мы, бирманцы, суеверны. Если хотите, расскажу вам одну историю, связанную с ее сигарами.

Я кивнула.

— Один вдовец купил на пробу несколько штук. Перед сном он выкурил первую сигару. В ту же ночь ему приснилась покойная жена и сказала, что дает согласие на его брак с дочерью соседа, то, о чем он давно мечтал. До сих пор эта девушка отвергала его ухаживания. Когда же наутро вдовец пришел к ее дому и запел любовную песню, она впервые вышла к нему и провела с ним весь день и вечер. Сам не свой от радости, вдовец выкурил вторую сигару Ми Ми и во сне снова увидел улыбающееся лицо жены. Соседская дочь больше не отвергала его, а через неделю согласилась на предложение руки и сердца. Такую неожиданную перемену вдовец объяснял благотворным влиянием сигар Ми Ми. У женихов Кало даже появился обычай: перед тем как свататься к своей возлюбленной, обязательно выкуривать хотя бы одну сигару, скрученную руками Ми Ми. Но чудесные свойства оказались гораздо шире. Говорили, что они излечивают множество болезней и прежде всего — облысение, запоры, поносы, головные и желудочные боли, а также многие душевные недуги.

У Ба хитро прищурился:

— Надеюсь, вы не думаете, что я рассказываю вам бирманскую сказку? Мне незачем обманывать вас, Джулия. Ми Ми прославилась не только как мастерица чудодейственных сигар. С годами она стала кем-то вроде местного оракула. И превзошла всех астрологов, вместе взятых. Разочарованные советами других предсказателей, люди шли к ней за советом, когда дело касалось раздоров в семье или между соседями.

У Ба встал, разгладил конверты и осторожно сунул их за широкий пояс лонгьи. В моей голове завертелись вопросы. Как эти письма оказались у него? И какую роль он сам играл в этой истории? Откуда вообще ему известно о переписке между моим отцом и Ми Ми? Уж никак не от папы, ничего не знавшего о ее письмах. И вообще, в рассказе У Ба мелькали такие подробности, которых отец не мог ни знать, ни предвидеть.

— Позвольте вас спросить, — осторожно начала я. — Кто столь подробно рассказал вам историю Ми Ми и Тина Вина?

— Ваш отец.

— Допустим. Но он не мог быть единственным источником. Ваш рассказ изобилует множеством таких подробностей, о которых моему отцу было просто неоткуда узнать. Я могу поверить, что папа рассказал свою часть истории. А где вы узнали про все остальное?

— Вы задали существенный вопрос. Я понимаю ваше любопытство. Пожалуйста, дайте мне еще немного времени. Я ведь не закончил. Когда вы узнаете всю историю, ваши вопросы исчезнут сами собой.

— Тогда скажите, откуда у вас два этих письма?

— Мне их дала Су Кьи. У Со все-таки приезжал в Кало. В начале пятидесятых годов. После войны судьба повернулась к нему спиной. Можно сказать, что источник его удачи иссяк, хотя это не совсем одно и то же. Во время войны он сотрудничал с японцами, а коллаборационисты были одинаково ненавистны и англичанам, и движению за независимость Бирмы. После войны англичане еще несколько лет правили нашей страной. Вскоре после их возвращения У Со лишился двух крупных рисовых мельниц. Обе сгорели. Причины пожаров так и не были установлены. С независимостью пришло обострение политической борьбы. В ход шли все методы, включая убийство соперников. У Со пытался войти в политику, но все его попытки заканчивались неудачей. Он оказался замешан в скандале, из которого выбрался с трудом, лишившись изрядной доли своих богатств. Говорили, что с помощью подкупа и шантажа он пытался добиться назначения на министерский пост. Он дважды приезжал в Кало на несколько дней. Мы подозревали, что в эти моменты Рангун становился для него жарким во всех смыслах. Оба раза привозил с собой объемистые багажи. В основном документы, которые, как он считал, безопаснее оставить здесь. Он собирался приехать и в третий раз, но не дожил. Эти письма Су Кьи нашла среди его вещей.

— А от чего он умер? Его убили?

— Те, кто знал У Со, говорили, что это была кара судьбы. Он играл в гольф, когда внезапно началась гроза. Его убило молнией.

— Вы встречались с ним?

— Всего один раз, в Рангуне. Встреча была короткой.

— Значит, вы бывали в Рангуне?

— Я там учился и считался очень хорошим учеником. Друг нашей семьи проявил щедрость и оплатил несколько лет моей учебы в школе Святого Павла. Мне даже назначили стипендию, чтобы я мог поехать в Англию и продолжать обучение. У меня были способности к естественным наукам. Я мечтал стать физиком.

— И где потом учились?

— Нигде. Пришлось вернуться в Кало.

— Почему?

— Из-за болезни матери.

— Она серьезно заболела?

— Нет. Есть такой недуг, называемый старостью. Она не жаловалась на боль, но повседневная жизнь становилась для нее все труднее.

— А ваши братья-сестры?

— Я единственный сын своей матери.

— Но наверное, у вас были родственники?

— Да.

— Так почему же они не позаботились б вашей маме? — спросила я, искренне недоумевая.

— Если у женщины есть дети, то все заботы о ней ложатся на их плечи. У нас так принято.

— Но ведь ваша мать не была серьезно больна. Что мешало взять ее с собой в Англию?

— Боюсь, она бы не выдержала длительного путешествия и жизни в чужой стране.

— Может, вы чего-то недоговариваете? Например, не хотите сказать, что ваша мать была инвалидом.

— Почему вы так думаете? Вовсе нет.

Наш разговор напоминал хождение вокруг да около. Каждый новый ответ лишь множил мою досаду. И в то же время я понимала, что привычная логика заведет меня в еще больший тупик.

— И долго вы ухаживали за матерью?

— Тридцать лет.

— Простите?

— Тридцать лет, — повторил У Ба. — По бирманским меркам она считалась долгожительницей. Достигла золотой старости.

— Получается, с двадцати до пятидесяти лет вы только и делали, что сидели с матерью?

— Поверьте, этих забот мне вполне хватало.

— Я вовсе не хочу упрекнуть вас в лености. Но… возможность учиться в Англии. Перед вами открывались такие блестящие перспективы.

Теперь уже не я, а У Ба недоуменно глядел на меня.

— Вы ведь могли стать физиком. Возможно, потом вам бы удалось найти работу в крупном американском университете.

Я чувствовала, что начинаю заводиться, и спросила себя — почему? Что меня так задело? То, что У Ба, подчинившись интересам семьи и местным традициям, похоронил талант в горном захолустье? Или отсутствие в его голосе даже намека на сожаление о бездарно растраченных годах?

— Поймите, Джулия, я доволен жизнью. Я был женат и очень любил свою супругу. К сожалению, она умерла слишком рано. Но такое могло случиться в любом уголке мира.

Мы говорили на одном языке, но не понимали друг друга. Неужели я задавала такие уж странные вопросы? Получалось, я опять лезла в незнакомую жизнь с американскими мерками. Странные или нет, но мои вопросы не сближали нас, а лишь отдаляли. У Ба сохранял спокойствие, тогда как я все больше распалялась:

— И что же, вы ни разу не пожалели о возвращении в Кало?

— Жалеть можно только о решении, принятом сознательно и по доброй воле. Например, вы жалеете, что пишете левой рукой? Для меня даже не стоял вопрос, возвращаться или нет. Я был нужен матери. Любой бирманец на моем месте поступил бы так же.

— А почему после смерти матери не вернулись в Рангун? Наверное, и тогда еще оставалась возможность уехать в Англию.

— Зачем? Так ли уж важно повидать мир? В каждом городе и деревне, в каждом особняке и лачуге вы найдете весь спектр человеческих эмоций: любовь и ненависть, страх и ревность, зависть и радость. Их не надо искать далеко. Достаточно оглянуться вокруг.

Я смотрела на него, поражаясь несоответствию его облика и слов. Передо мной был невысокий, щуплый человек, одетый в старье, со сгнившими корнями вместо зубов. Повернись его судьба чуть-чуть удачливее, и он стал бы профессором физики, имел бы роскошную квартиру на Манхэттене или дом в лондонском пригороде. Но кто из нас смотрел на жизнь под неправильным углом зрения? Я со своими завышенными требованиями или он, научившийся довольствоваться малым? Я толком не понимала, какие чувства у меня вызывает У Ба. Нет, не жалость. У меня возникло странное желание позаботиться о нем. Хотелось… защитить его, хотя я прекрасно понимала, что он не нуждается в моей опеке. И в то же время рядом с ним я сама чувствовала себя в безопасности. Мне было почти уютно в его обществе. Это не я его, а он меня от чего-то оберегал. Я больше не сомневалась в его словах. Верила У Ба. А ведь до встречи с ним считала, что сблизиться с человеком можно лишь после того, как хорошенько его узнаешь.


8

Вспомнился эпизод из детства… Мне лет восемь или девять. Мы с отцом стоим на Бруклинском мосту. Осень. Дует холодный ветер, в котором ощущается дыхание скорой зимы. Я оделась слишком легко и потому замерзла. Отец набрасывает мне на плечи свой пиджак. Я тону в длинных рукавах, но быстро согреваюсь. Сквозь щели в досках пешеходного настила видны солнечные лучики, играющие на воде Ист-ривер. Река где-то внизу, далеко от нас. А если мост рухнет, сумеет ли отец меня спасти? Я прикидываю расстояние до берега. Отец хорошо плавает, я знаю.

Мы с ним часто вот так стояли на мосту. В основном молча.

Отец любил те части Нью-Йорка, которые нравятся туристам. Паромы Кольцевой линии, неспешно огибающие Манхэттен. Эмпайр-стейт-билдинг. Статую Свободы. Мосты. Может, и он чувствовал себя в этом городе туристом, временным жителем? Особой симпатией у него пользовались паромы, курсирующие между Манхэттеном и Стейтен-Айлендом. Иногда после работы он шел на причал, чтобы прокатиться туда и обратно. Помню, мы стояли с ним на верхней палубе парома. Нижняя была занята автомобилями. Отец признался, что его удивляет, насколько изменились очертания Манхэттена. Стоило ему закрыть глаза, и перед ним вставал Манхэттен холодного январского утра 1942 года. Дул пронзительный ледяной ветер, и, кроме отца, никто не отваживался стоять на палубе.

В детстве я не понимала, что он находит в подобных местах. Ньюйоркцы их сторонятся и снисходят до них, лишь когда хотят показать город гостям. Потом эти экскурсии стали навевать на меня скуку. Подростком вообще называла их «жутью» и «мраком» и уже не гуляла с отцом. Теперь я понимаю, зачем папа ходил по мостам и катался на паромах. Среди туристов он лучше ощущал дистанцию между собой и городом, который так и не стал для него родным. Подозреваю, эти места служили ему временным прибежищем, когда его захлестывала невыносимая тоска. Может, мосты и паромы помогали почувствовать близость к Ми Ми? Наверное, он представлял, как уплывает или улетает из Нью-Йорка. Что, если все годы своей нью-йоркской жизни он мечтал вернуться в Бирму?

По узкой дороге, разбитой колесами повозок, мы поднялись на вершину холма. День медленно клонился к закату. Перед домами зажигались очаги, и ветер приносил запах дыма. За эти дни я успела к нему привыкнуть, он уже не разъедал мне ноздри.

Я была вся на нервах. Куда мы идем и кто нас ждет? Может, У Ба ведет меня к отцу и Ми Ми?

— Мне осталось рассказать вам совсем немного, — сказал, останавливаясь, У Ба. — О жизни вашего отца в Америке вы знаете куда больше, чем я.

Вот уже два дня подряд я гнала от себя вопрос: а что я в действительности знаю о папе и его жизни с нами?

У меня полно воспоминаний. Ярких, красочных, полных нежной отцовской любви, и я очень благодарна ему за эти воспоминания. Но помогут ли они, когда я захочу по-настоящему понять, что же за человек был мой отец? И потом, мои воспоминания — это мир, увиденный глазами ребенка. Воспоминания детства не в силах ответить на мучившие меня вопросы.

Почему отец после войны не вернулся в Кало? Зачем женился на моей матери? Любил ли он ее? Можно ли сказать, что он изменил ей с Ми Ми? Или, наоборот, изменил Ми Ми с моей матерью?

— Скажите, У Ба, а почему после окончания колледжа мой отец остался в Нью-Йорке?

Меня поразила и даже насторожила интонация собственного голоса. Таким тоном говорила моя мать, пытаясь сдержать рвущийся наружу гнев.

— А каковы ваши предположения? — в свою очередь спросил У Ба.

У меня не было версий. Я хотела услышать ответ. Выяснить правду.

— Не знаю, — сказала я.

— Разве у вашего отца был выбор? Вернись он в Бирму, ему бы снова пришлось полностью подчиниться воле У Со. Ведь учился он на дядины деньги. У Со взял на себя роль его отца, а сын не смеет противиться родительской воле. В Рангуне его ждала отнюдь не Ми Ми, а жизнь, спланированная за него У Со. Дочь владельца хлопковой плантации, на которой он должен был жениться, и работа в дядиной компании. Нью-Йорк был для него единственной возможностью выскользнуть из-под власти своего покровителя.

У Ба внимательно посмотрел на меня — видимо, пытался по глазам понять, убедил ли меня его ответ.

— Не забывайте, это случилось полвека назад. В том, что касается сыновних и дочерних обязательств, мы, бирманцы, остаемся весьма консервативными.

У Ба был живым примером заботливого сына, безропотно отказавшегося ради матери от учебы в Англии. Могла ли я судить о его поступке или о решении моего отца по привычным мне меркам? Да и кто я такая, чтобы выносить приговор? Зачем я ехала сюда? Чтобы найти отца и понять его? Или чтобы устраивать суд над ним?

— Но он мог бы вернуться после смерти У Со.

Теперь в моем тоне не было упрека. Только вопрос.

— У Со не стало в мае пятьдесят восьмого.

Через три месяца родился мой брат. Может, из-за этого у отца не сложилось теплых отношений с сыном? Он остался с моей матерью только из-за ребенка?

— Почему он женился на моей матери? — все-таки спросила я. — Почему не дождался смерти У Со и не вернулся к Ми Ми?

— Боюсь, я не смогу вам ответить на этот вопрос.

Впервые я уловила в голосе У Ба раздражение. Скорее даже изумление. Я вспомнила письмо, написанное матерью накануне моего отъезда. Отец ведь отказывался жениться на ней. Предупреждал, что не сможет полюбить ее так, как ей хотелось бы. Но почему в конце концов уступил? Устал от семнадцати лет одиночества? Искал утешения? Надеялся, что американская жена поможет ему забыть Ми Ми? В свете того, что я узнала, последнее предположение показалось нелепым. Любил ли он вообще мою мать? Пожалуй, нет. Во всяком случае, с ее точки зрения. Может, надеялся, что со временем полюбит? Неужели ему так сильно хотелось иметь семью, что он пошел на компромисс с собой?

Возможно, у него и были чувства к моей матери, только она их не видела и не верила им, поскольку его любовь не соответствовала ее представлениям.

Мне стало жаль маму. Я вспомнила ее суровое лицо и горестное выражение глаз накануне моего отъезда. Она общалась со мной холодным, почти металлическим тоном. Таким же тоном говорила с отцом, когда он поздно являлся домой после плавания на Стейтен-Айленд. Мне вспомнились дни, когда мать запиралась в своей комнате. Нам с братом говорили, что ей нездоровится, но никогда не называли болезнь. В такие дни к ней допускался только семейный врач. Отец, насколько помню, не делал попыток зайти в комнату жены. Теперь-то я понимаю: мамина таинственная хворь была приступами депрессии. Моим родителям друг без друга жилось бы гораздо лучше. Увы, они поняли это слишком поздно.

Сейчас мне было жалко обоих. Какие бы чувства отец ни испытывал к жене, как бы ни наслаждался, проводя время с нами, его детьми, он все равно жил в чужом мире. Не был рядом с Ми Ми.

Можно ли упрекать отца за то, что поддался на уговоры моей матери? Или это она виновата, ожидая от него того, чего он был не в состоянии ей дать? Что вообще сыграло главную роль? Несчастливое стечение обстоятельств, неправильно истолкованное впечатление, уязвленная гордость? А может, всему виной была неспособность простить и забыть? Я привычно искала однозначный ответ на вопрос, не имевший конкретного ответа.


Мы молча шли по пологому склону. Возле буйно разросшейся живой изгороди дорога резко сворачивала. У Ба повел меня через кусты, по едва заметной тропке. Мы пересекли железнодорожные пути, прошли по лугу, а затем повернули и оказались на дороге, которая привела нас в дальнюю часть Кало. Та была похожа на горную деревушку. У Ба провел меня мимо нескольких дворов с играющими детьми. Мы остановились возле садовой калитки. Изгородь и двор сияли чистотой. Чувствовалось, здесь совсем недавно подметали. В корыто был насыпан свежий корм для кур. Под крыльцом хранилась небольшая поленница дров и кучка лучинок для растопки. Сам дом не отличался большими размерами, но тоже содержался в идеальном порядке. На крыльце стояли кастрюли, миски и прочая утварь. Мы сели на последней ступеньке. Чего или кого мы ждали? У Ба молчал, а я не решалась его спрашивать.

Я обвела глазами двор. К нему примыкал соседский. Границей служил старый эвкалипт. Перед курятником стояла скамеечка, а чуть поодаль — каменная ступа. Я перевела взгляд на столбики перил крыльца. Сами перила были невысокими. Ребенок с легкостью мог бы ухватиться за них и встать.

Через миг куски головоломки сложились в картину. Я поняла, где мы. Это открытие заставило меня вскочить на ноги.

Я слышала отцовское дыхание, доносившееся из дома. Слышала, как Ми Ми ползет по полу. До меня донесся их шепот. Их голоса. Я их нашла!

У Ба продолжил рассказ.


9

Когда незнакомец закончил историю, в чайном домике стало тихо. Только свечи потрескивали и слышалось ровное дыхание собравшихся. Никто не шевелился. Даже мухи, восседавшие на липких пирожных, перестали жужжать.

Тин Вин сказал все, что хотел. Его голос смолк. Губы еще двигались, произнося какие-то слова, но их никто не слышал. Все ждали: может, он продолжит рассказ? Но он встал, глотнул холодного чая, слегка потянулся и направился к двери. Пора. Возле двери повернулся и на прощание помахал своим слушателям. Последнее, что они видели, была его улыбка.

На улице стоял грузовик, полный солдат — совсем еще мальчишек в зеленой форме. Прохожие не обращали на них внимания, однако старались обойти стороной. Приближался вечер.

Тин Вин подтянул лонгьи и медленно пошел по главной улице. Справа от него показался монастырь. Доски забора в нескольких местах были выломаны, а проржавевшая крыша наверняка протекала. Только колокольчики пагоды звенели, как прежде. Навстречу шли два босоногих молодых монаха. Их красно-коричневые одеяния посерели от пыли. Тин Вин улыбнулся монахам, они ответили тем же.

Он прошел мимо пустой рыночной площади. Возле маленькой станции пересек железнодорожные пути и стал медленно подниматься по холму. Туда, где стоял дом Ми Ми. Тин не сомневался, что она живет в родительском доме. Он часто останавливался и оглядывался по сторонам. Не торопился. К чему спешить, если прошло уже пятьдесят лет? Даже волнения не было. Стоило самолету компании «Тай Эйр» приземлиться в аэропорту Рангуна, как вся тревога исчезла. Осталась только радость. Безграничное счастье, к которому уже не примешивались сомнения и страхи. С каждым часом оно становилось все сильнее и крепче. Он целиком погрузился в него. Радость была настолько огромной, что Тин не мог удержаться от слез. Прошло полвека. И он вернулся.

Панорама Кало изумила его. В ней перемешалось знакомое и не очень. Он помнил запахи и знал, как город пах зимой и летом, в торговые дни и по праздникам, когда аромат благовоний наполнял все дома, улицы и переулки. Он помнил звуки этого города. Его Кало скрипел, гремел, грохотал, пищал, кричал, лаял. Пел и плакал. Но он не знал, как выглядит город. Впечатления зрячего детства давно изгладились из памяти. К тому же зрение тогда у него было неважным, и окружающий мир виделся размытым. Он подошел к английскому клубу. В бассейне давно не было воды, зато вокруг росли молодые деревца. Позади виднелись заброшенные теннисные корты, а еще дальше — красная крыша гостиницы, выстроенной в тюдоровском стиле. Все было так, как ему рассказывала Ми Ми. Вон за тем холмом, должно быть, стояла вилла У Со и хижина, где они жили с Су Кьи.

Он подошел к развилке дороги, не зная, куда свернуть. Идти прямо или влево, где подъем круче? Четыре года он носил здесь Ми Ми, и она всегда говорила, где надо повернуть. Он закрыл глаза. Они сейчас бесполезны. Нужно довериться ногам, носу, ушам. Его тело должно вспомнить. Какая-то сила повлекла его прямо. Он пошел, не открывая глаз. Пахло спелыми плодами манго и жасмином. Тин Вин узнал эти запахи. Должно быть, где-то рядом плоская скала, на которой они отдыхали. Он нашел ее без труда.

Тин слышал детский смех и крики, долетавшие из дворов. Ребятня, игравшая здесь в годы его юности, давно выросла и состарилась. Но звук голосов остался прежним. Его удивляло, до чего уверенно он идет с закрытыми глазами. Несколько раз пробовал ходить так по Нью-Йорку и всегда натыкался на прохожих, фонарные столбы и деревья. Однажды едва не угодил под такси.

Здесь он ни разу не оступился.

Вот и садовая калитка.

В ноздри ударил аромат эвкалиптовых листьев. Как часто он думал об этом дереве! Сколько бессонных часов провел в нью-йоркской квартире, представляя себе запах эвкалипта в ее дворе!

Он открыл калитку. Сколько раз в мыслях видел этот момент!

Тин вошел. Две собаки бросились под ноги, но тут же отошли, для порядка тявкнув. Ноги ощущали мягкую, теплую землю. Он без труда добрался до лесенки. Оставалось лишь взойти на крыльцо. Тин положил ладонь на перила. Его руки помнили и эти ощущения. Ничего не изменилось.

Ступенька за ступенькой, он медленно поднялся. Он не спешил. Какая может быть спешка спустя пятьдесят лет?

Тин стоял на крыльце. Все окружающие звуки стали стихать, а у двери смолкли полностью.

Мимо прошли какие-то люди. Прошли и исчезли. Даже мотыльки, кружившиеся возле электрической лампочки, выпорхнули в раскрытое окно, растворившись в сумерках. Жуки и тараканы торопились скрыться в щели и норки.

Стало совсем тихо.

Он подошел к ней, не открывая глаз. Глаза ему больше не нужны.

Она лежала не на циновке, а на кровати.

Тин Вин опустился на колени. Ее голос. Ее шепот. Его уши это помнили.

Ее руки у него на лице. Его кожа это помнила.

И его рот ничего не забыл, и губы. Помнили пальцы и нос. Сколько лет он жаждал вдохнуть этот запах! Как ему удавалось жить без нее? Где он черпал силы, чтобы провести вдали от любимой всего один день?

Кровать была просторной, им обоим хватило места.

До чего легкой она стала!

Ее волосы у него на лице. Ее слезы.

Им нужно было так много рассказать друг другу, столько друг другу подарить! А времени так мало…

К утру силы оставили их. Ми Ми заснула в его объятиях.

Скоро взойдет солнце. Тин Вин знал об этом по пению птиц. Он положил голову ей на грудь. Нет, он не ошибся. Ее сердце стучало слабо и устало, готовое вот-вот остановиться.

Он вовремя вернулся. Очень вовремя.


10

Ближе к полудню их обнаружил родственник Ми Ми. Утром он уже заходил в ее дом и решил, что они еще спят.

Голова Тина Вина лежала у нее на груди. Ее руки обнимали его шею. Спустя несколько часов, когда мужчина вернулся, оба были бледными и холодными.

Родственник Ми Ми поспешил в город за врачом.

Кончина Ми Ми не удивила врача. Вот уже более двух лет она не покидала дом, а последний год не вставала с постели. Ее смерть могла наступить в любой день. Когда врач слушал ее сердце через стетоскоп, всегда удивлялся, почему эта женщина еще жива. Как она могла продолжать жить с таким слабым сердцем и воспалением легких? Несколько раз он предлагал отвезти Ми Ми в Рангун. Уровень столичной медицины оставлял желать лучшего, но все же был выше, чем у них в глуши. Ми Ми отказывалась. Когда врач спрашивал, каким образом ей удается жить, имея несколько серьезных заболеваний, она только улыбалась. Всего несколько дней назад врач навещал ее, принес лекарства. Его удивил необычайно бодрый вид Ми Ми. Она выглядела значительно лучше, чем за все предыдущие месяцы. Сидела на кровати и что-то напевала себе под нос. В волосах у нее был приколот желтый цветок. Казалось, она ждет гостей.

Мужчину, что умер в ее постели, врач не знал. Судя по внешнему виду, он был ровесником Ми Ми. Похоже, что бирманцем. Только вряд ли этот человек родился в Кало или окрестных деревнях. Несмотря на почтенный возраст, у покойного были отличные зубы. Ни у кого из стариков врач не видел столь ухоженных ног. Такие не могли принадлежать человеку, большую часть жизни проходившему босиком. Да и руки его не знали крестьянского труда. Судя по контактным линзам, умерший был человеком не бедным. Скорее всего, приехал в Кало из Рангуна.

Незнакомец внешне выглядел здоровым, и врач мог только гадать о причинах его смерти. Наверное, сердечный приступ. Такой вывод он и написал в заключении: «Внезапный сердечный приступ».

Весть о кончине Ми Ми разнеслась по Кало и окрестностям столь же быстро, как вчерашний слух о возвращении Тина Вина. Днем во дворе дома Ми Ми уже начали собираться люди. Они приносили цветы — жасмин, орхидеи, фрезии, гладиолусы и герань. Вначале цветы складывали на крыльце, а когда там закончилось место, устлали ими ступеньки, землю у входа и наконец весь двор. Несли не только цветы, но и фрукты: манго, папайю, бананы и яблоки. Из них складывали пирамидки. Ми Ми и ее возлюбленный не должны ни в чем нуждаться. Их ноздри должны ублажать лучшие ароматы. Вазочки с благовонными палочками, воткнутыми в песок, стояли по всему двору.

Проститься с Ми Ми и Тином Вином шли крестьяне, монахи, люди иных занятий. Родители приводили с собой детей. Тех, кому по слабости здоровья или возрасту было не подняться по склону холма, приносили на руках. К вечеру двор заполнился людьми, цветами и фруктами. Вечер выдался тихий и ясный. Взошла луна, а желающие проститься все прибывали. Они зажигали свечи, карманные фонарики и газовые светильники. Стоящие на крыльце видели целое море огней. Все разговоры велись только шепотом. Если находился кто-то, кто не знал историю Ми Ми и Тина Вина, ему рассказывали. Несколько стариков утверждали, будто они с юности знакомы с Тином Вином и не сомневались в том, что рано или поздно он вернется.

На следующее утро школы, чайные домики и даже монастырь пустовали, и не было в Кало человека, который бы не слышал о случившемся. Люди искренне горевали о кончине Ми Ми, особенно в первые часы. Но постепенно их горе стало вытесняться чувством облегчения и даже радости. Ми Ми умерла не в одиночестве. Ее терпение было вознаграждено. Она не ошиблась в своем возлюбленном. Он вернулся, пусть и через полвека. Значит, есть сила, превосходящая пространство и время. Есть сила, соединяющая сердца, и она могущественнее, чем страх или недоверие. Эта сила возвращает зрение слепым и уберегает тела от разложения. В тот день жители Кало еще раз убедились в великой силе любви.

В похоронной процессии было все: плач, пение, танцы и смех. Люди потеряли Ми Ми, но взамен получили нечто удивительное. Надежду, которую они сохранят и будут передавать из поколения в поколение. И этого никто и никогда у них не отнимет.

Посоветовавшись с местными властями, настоятелем монастыря и другими важными лицами города, мэр разрешил оказать Ми Ми и Тину Вину высочайшие почести и кремировать их тела прямо на кладбище.

С первыми лучами солнца молодые люди принялись собирать дрова и хворост. Поскольку кладбище находится в другом конце города, похоронная процессия двигалась туда почти три часа.

Не было ни особой погребальной службы, ни речей. Люди не нуждались в утешении.

Костры быстро вспыхнули. Через несколько минут пламя охватило оба тела.

Ветра в тот день не было. Столбы дыма тянулись вверх, белые, как цветы жасмина. Они устремлялись прямо в синее небо.

Все, кто был на похоронах, никогда не забудут этого величественного зрелища.


11

Известие о смерти отца застало меня врасплох. Но почему? Ведь прошло уже четыре года. Я почти смирилась с мыслью, что больше никогда его не увижу. И все же где-то глубоко в душе оставалась надежда, что мы еще встретимся.

За все время, пока У Ба говорил, я проникалась все большим доверием к его словам. Его рассказ был живее моих воспоминаний об отце. С каждым его словом папа становился все ближе и ближе. Мне было невозможно представить, что отец умер и я его не увижу. Для меня он все еще жив. Я сидела рядом с У Ба в полной уверенности: они оба там, внутри дома. Я слышала их шепот. Их голоса.

Когда У Ба кончил говорить, я встала, готовая войти в дом. Хотела поздороваться с ними и обнять отца. Смысл последних фраз У Ба дошел до меня не сразу, как будто я пропустила их мимо ушей.

В дом не пошла. Не хотела видеть мир, в котором жила Ми Ми. Не сейчас.

У Ба повел меня к себе домой, где я в изнеможении повалилась на кушетку и уснула.

Я прожила у него два дня, сидела в кресле и наблюдала за тем, как он реставрирует старые книги. Мы почти не разговаривали. У Ба склонялся над столом, погрузившись в работу. Просматривал страницы, ставил на них крошечные бумажные заплатки, а потом ручкой дорисовывал недостающие фрагменты букв. Ученые-реставраторы нашли бы его способ варварским, но ему было все равно.

Спокойствие его движений, их монотонность успокоили и меня. У Ба не задавал вопросов, ни о чем меня не просил. Время от времени он поглядывал на меня из-под очков и улыбался. Мне и не требовались слова. Рядом с этим человеком было легко и спокойно.

Утром третьего дня мы пошли на рынок. Я сказала У Ба, что угощу его едой собственного приготовления. Я умею готовить, хотя и не особо люблю это занятие. Мое предложение удивило У Ба, но возражать он не стал. Кажется, оно ему даже понравилось. Мы купили рис, овощи, зелень и специи. Я хотела приготовить вегетарианское карри. В Нью-Йорке у меня есть подруга-индуска, и мы с ней иногда готовим это блюдо. Я попросила дать мне картофелечистку. У Ба удивленно посмотрел на меня, не поняв, о чем я. В его хозяйстве был всего один нож, и тот тупой.

Я впервые готовила на открытом огне. Рис подгорел. Овощи выкипели, загасив огонь. У Ба лишь улыбнулся и снова разжег очаг.

Он был доволен моей стряпней, сказал, что ему понравилось. Мы ели, сидя, скрестив ноги, на кушетке. Приготовление еды отвлекло меня от горестных мыслей. Теперь они вернулись, и У Ба это почувствовал.

— Вы надеялись вновь увидеть отца? — спросил он.

Я кивнула.

— Простите, Джулия. Это я виноват. Я должен был по-иному выстроить рассказ.

— Нет, — замотала головой я. — Вы замечательно рассказывали. Ваши слова делали отца настолько живым, что мне казалось: еще немного, и я его увижу… Я ведь так и не попрощалась с ним. Ни в Нью-Йорке, ни в Кало. От этого мне больно. Я и не подозревала о существовании такой боли.

У Ба молчал.

— А ваш отец жив? — спросила я его.

— Нет. Покинул этот мир несколько лет назад.

— Он болел?

— Мои родители умерли от старости. По бирманским меркам оба были глубокими стариками.

— Ваша жизнь сильно изменилась после их кончины?

У Ба задумался.

— Я привык проводить много времени, общаясь с матерью. Естественно, одиночество дает о себе знать. А в остальном… моя жизнь почти не изменилась.

— Простите за бестактный вопрос: сколько времени вам понадобилось, чтобы прийти в себя?

— Прийти в себя? Я бы поставил вопрос по-другому. Прийти в себя означает преодолеть, оставить позади и идти дальше. Как вы думаете: мы оставляем наших умерших позади? Я думаю, мы берем их с собой. Они сопровождают нас, оставаясь рядом, хотя и в другой форме. Нам нужно принять их смерть и смириться с их новым обликом. Мне на это понадобилось два дня.

— Всего?

— Как только я понял, что не потерял родителей безвозвратно, мои душевные силы восстановились. Я каждый день думаю о них. Представляю, что сказали бы они по тому или иному поводу. Спрашиваю совета даже сейчас, когда мне самому достаточно лет и вскоре пора будет думать о собственной смерти.

Он зачерпнул новую порцию подгорелого риса.

— У меня не было особых причин оплакивать родителей. Они оба были старыми, уставшими от жизни и готовыми умереть. Оба прожили полноценную жизнь. Смерть не вызывала у них ни страха, ни душевных страданий. Они не мучились от боли. Уверен: в тот момент, когда их сердца перестали биться, они были счастливы. Что может быть прекраснее такой смерти?

— Может, я слишком молода, чтобы считать смерть прекрасной. Наверное, в пятьдесят пять у меня будут другие мысли на этот счет.

— Возможно. В молодости смерть других воспринимается гораздо тяжелее. Я очень долго не мог принять смерти жены. Она умерла, не достигнув и тридцати лет. Мы только-только построили этот дом. И были очень счастливы вместе.

— От чего она умерла?

У Ба задумался.

— Обычно мы не задаем себе такого вопроса, поскольку очень редко получаем на него ответ. Вы видите, в какой бедности мы живем. Смерть для нас — часть повседневной жизни. Люди в Бирме умирают раньше, чем в Соединенных Штатах или Англии. На прошлой неделе восьмилетний сын моих соседей простудился. У него поднялся сильный жар. Через два дня мальчика не стало. У нас нет лекарств для лечения даже самых простых болезней, которые в вашей стране и за болезни не считаются. Так какой смысл доискиваться причин смерти? Как будто это что-то изменит. Моя драгоценная супруга покинула меня ночью. Утром я проснулся и увидел, что она мертва. Это все, что я знаю.

— Простите, — виновато пробормотала я.

Мы снова надолго умолкли. Я стала думать о смертях своих близких. Получалось, что, кроме отца, я никого не теряла. Дед и бабушка со стороны матери живы и неплохо себя чувствуют. Правда, в кругу моих друзей и знакомых было несколько смертей. В прошлом году брат подруги утонул в Атлантическом океане. Мы иногда ездили с ним на выходные в Сэг-Харбор и Саутгемптон. Мне он нравился, но особо близки мы не были. Я не попала на его похороны, поскольку они совпали с важной деловой встречей в Вашингтоне. Мать моей партнерши по теннису недавно умерла от рака. В детстве она учила меня играть на пианино. Болезнь была тяжелой и долгой. Я обещала навестить ее в больнице, но откладывала визит, пока не оказалось, что навещать уже некого. Смерть не была частью моей повседневной жизни. Теоретически я знала, что люди болеют и умирают, но их мир не соприкасался с моим — миром здоровых, энергичных людей. И потом, здоровые и энергичные не хотят знать о больных и умирающих, словно оба мира не имеют точек пересечения. А точки существуют и подстерегают нас в самых неожиданных местах. Можно провалиться в полынью, припорошенную снегом. Или забыть задуть свечу перед сном и сгореть в собственной квартире. Или врач, вертя в руках рентгеновский снимок, вдруг скажет, что у тебя в груди обнаружен белый узелок.

У Ба тихо встал и понес пустые тарелки на кухню. Там он раздул угли, подбросил в очаг полено и подвесил чайник.

— Я не буду пить чай! — крикнула я. — Я хочу пойти на кладбище и увидеть место, где их кремировали. Вы пойдете со мной?

— Обязательно, — ответил У Ба.


Мы замедлили шаг. У меня перехватило дыхание, но причиной был вовсе не подъем по крутому склону. Склон был совсем пологим. Я приближалась к финалу своих поисков. Увидела дом, где умер отец. Ела фрукты в саду, где он провел детство и юность. Теперь мне хотелось посмотреть на место, где окончилось его жизненное путешествие.

— Джулия, должен вас предупредить заранее. Там нет ни могилы, ни даже памятного камня. Ветер разнес его пепел во все стороны.

Почему-то я боялась увидеть кладбище. Страх был необъяснимым; мне казалось, что приход туда обозначит конец и моего жизненного пути.

Скверно вымощенная улица сменилась песчаной дорогой, уступившей место другой, глинистой и грязной. Вскоре я увидела первые могилы, едва различимые среди кустов и пожухлой травы. Надгробными плитами здесь служили серовато-коричневые бетонные прямоугольники. Некоторые были украшены нарисованным орнаментом и затейливой бирманской письменностью. Попадались и безымянные, сплошь покрытые пылью и мусором. Чем-то это напоминало заброшенную стройплощадку. Кое-где бетон растрескался, из трещин пробивалась трава. Иные плиты густо заросли папоротником. Скорее всего, за кладбищем вообще никто не ухаживал.

Мы поднялись на вершину холма и сели. Какое пустынное место! Если бы не тонкие нити троп, вьющихся по склону, можно было бы подумать, что человеческая нога сюда не ступала. И еще меня удивила полная тишина. Даже ветер не шелестел в траве и кустах.

Я вспоминала прогулки с отцом. Бруклинский мост. Паром до Стейтен-Айленда. Наш дом и теплые булочки с корицей по утрам.

Никогда еще я не находилась в такой дали от Манхэттена. Но я не скучала по Нью-Йорку. Наоборот, ощущала почти мистический покой. В памяти мелькали вечера, когда отец перед сном рассказывал мне сказки. Оперные спектакли в Центральном парке, под открытым небом. Складные стулья и тяжеленная корзинка для пикника. Мой отец не признавал одноразовых пластиковых ножей и вилок и бумажных стаканчиков. Он надевал строгий черный костюм, будто мы шли не в Центральный парк, а в Метрополитен-оперу… Теплый летний вечер. Огоньки свечей. Опера всякий раз усыпляла меня, и я дремала у отца на коленях. Я вспоминала его негромкий голос, смех, взгляд. Его сильные руки, подбрасывавшие меня в воздух. У меня и мысли не было, что эти руки ошибутся и я упаду на землю.

Теперь я понимала, почему отец жил с нами, но через полвека вернулся к Ми Ми. В Нью-Йорке его удерживало нечто большее, чем чувство долга. Я уверена: отец по-своему любил всех нас — маму, меня, моего брата. Но это не мешало ему любить Ми Ми. Он оставался верным всем, и сейчас я была ему за это очень благодарна.

— Возможно, вас заинтересуют некоторые подробности, — сказал У Ба.

Я вопросительно на него посмотрела.

— Погребальный костер Ми Ми находился вон там. А костер вашего отца — ярдах в двадцати от ее. Их зажгли одновременно. Дрова были сухими и быстро загорелись. День выдался на редкость тихим. Ветра не было, и оба столба дыма поднимались прямо к небу.

У Ба и так рассказал мне очень много, и сейчас я не понимала, куда он клонит.

— И что было потом?

— Воцарилась полная тишина. Людей было множество, но никто не произносил ни слова. Не было ни покашливаний, ни вздохов. Даже огонь перестал трещать и горел молча.

Я вновь мысленно увидела отца сидящим на краю моей кровати. Вокруг — светло-розовые стены. К потолку подвешены фигурки громадных полосатых пчел.

— И тогда животные начали петь? — спросила я.

У Ба кивнул.

— Несколько человек потом говорили, что слышали пение животных.

— А потом оба столба стали сближаться?

— Я сам тому свидетель.

— И хотя не было ветра, они двигались навстречу друг другу, пока…

— Не все истины поддаются объяснению, — перебил меня У Ба. — И не все, что поддается объяснению, является истиной.

Я смотрела на траву, которой давно заросли оба костра. Потом подняла глаза к небу. Оно было голубым и безоблачным.


12

Я проснулась в темноте и вспомнила, что лежу в гостиничном номере. Мне приснился кошмар. Во сне мне было лет двенадцать или тринадцать. Я спала в нашей нью-йоркской квартире, но меня разбудили странные звуки. Они доносились из комнаты отца. Я слышала голоса матери и брата. А отец… он шумно дышал, и каждое дыхание сопровождалось звуком, которому я не могла подобрать определение. Что-то вроде стона. Страшный, нечеловеческий, он наполнял всю квартиру. Я вскочила и прямо в ночной рубашке бросилась туда. Бежала босиком по холодному полу. Дверь отцовской комнаты была открыта. Мать стояла на коленях перед его кроватью.

— Нет! — исступленно повторяла она. — Ради бога, нет! Нет, нет, нет!

Брат тряс отца за плечи:

— Очнись, отец! Очнись!

Потом брат тоже встал на колени и принялся растирать отцу грудь и делать искусственное дыхание. Отец взмахивал руками. Его глаза были неестественно выпучены. Лоб и волосы блестели от пота. Он стискивал пальцы в кулаки. Боролся, не желая умирать.

Он снова застонал, и я вся сжалась. Отцовские руки двигались все медленнее. Потом они упали на постель, пальцы разжались. Еще через мгновение его руки безжизненно свесились.

Я проснулась и обрадовалась, что в реальной жизни не переживала ничего подобного.

Снова закрыла глаза и попыталась представить отца рядом с Ми Ми в их последние часы жизни. У меня ничего не получалось. Эта сторона отцовской жизни была от меня закрыта и теперь уже никогда не откроется. Но чем больше я думала о его смерти, тем лучше понимала: у меня нет причин скорбеть по отцу. Он и сейчас был рядом со мной. Каким образом, я объяснить не могла. Даже не могла оформить свои эмоции в слова. Чем-то они похожи на чувства маленького ребенка: ощущение безраздельной близости со своими родителями. Смерть отца не воспринималась мною как невосполнимая утрата. Уверена, она и его не пугала. Папа не противился смерти. Просто знал: настал час уйти из этого мира. Время и место он выбрал сам. И ту, с кем покидал этот мир, — тоже. Пусть я не находилась рядом с ним в его последние минуты. Это ничего не меняло и ничуть не уменьшало его любовь ко мне… С этими мыслями я снова уснула.

Вторично проснулась поздно, ближе к полудню. В номере было жарко, и я с удовольствием встала под холодный душ.

В углу столовой, на стуле, дремал официант. Наверное, сидит здесь с семи утра. Сейчас проснется и задаст привычный вопрос: «Яичница или омлет? Чай или кофе?»

Я едва успела усесться за столик, как увидела дежурного администратора. Женщина направлялась ко мне. Церемонно поклонившись, она подала мне коричневый конверт и сказала, что это от У Ба. Он заходил рано утром и просил передать.

Конверт был слишком толстым для одного лишь письма. Я вскрыла его. Внутри лежало пять старых черно-белых раскрашенных фотографий. Мне сразу вспомнились открытки двадцатых годов. На обороте каждого снимка карандашом была проставлена дата. Самый ранний датирован 1949 годом. Женщина на фоне легкой стены, сидящая в позе лотоса. На ней была красная кофта и лонгьи. Черные волосы стянуты в пучок и украшены желтым цветком. Женщина слегка улыбалась. Должно быть, это и есть Ми Ми. У Ба ничуть не преувеличил. Меня поразила ее красота и изящество. От Ми Ми исходило странное, почти сверхъестественное спокойствие, и оно-то поразило меня еще сильнее. Взгляд ее был пристальным, словно она смотрела исключительно на меня. Рядом сидел мальчик лет восьми или девяти, одетый в белую рубашку. Может, племянник, сын кого-то из братьев? Мальчик доверчиво смотрел в объектив фотоаппарата.

Все снимки были сделаны с промежутком в десять лет, и на каждом Ми Ми сидела в одинаковой позе. На втором фото она практически не изменилась. Рядом, положив руки ей на плечи, стоял молодой человек. Оба открыто и дружелюбно улыбались, но в их улыбках виделся оттенок грусти.

Еще через десять лет годы начали брать свое, но время ничуть не уменьшило обаяния Ми Ми. Наоборот, она стала еще красивее. Любая американка в ее возрасте стремится активно замаскировать признаки старения — если не с помощью хирурга, то хотя бы посредством косметики. Зачастую такие попытки оказываются тщетны, а то и вовсе производят обратный эффект. Ми Ми старела с достоинством.

И вновь рядом с ней стоял мужчина.

Последний снимок сделан в 1989 году, за два года до возвращения моего отца в Кало. Ми Ми сильно исхудала, выглядела ослабевшей и больной. Рядом с ней сидел… У Ба. Я узнала его не сразу, лишь приглядевшись. На снимке он был моложе, чем сейчас. Я разложила все фотографии в ряд и снова принялась внимательно разглядывать каждую.

Первым сходство почуяло мое сердце. Оно вдруг сильно забилось, и мне даже стало больно. Потом мелькнувшая мысль оформилась в слова. Я перебегала глазами от снимка к снимку. Мужчина на фото 1969 года весьма напоминал У Ба. Снятый десятью годами раньше — тоже. Я двигалась в обратную сторону. Вскоре различила черты У Ба и в мальчике, сидящем рядом с Ми Ми. Произвела в уме нехитрые подсчеты. Затем представила себе нынешнего У Ба. Сильный нос. Смех и мягкий голос. Привычку почесывать в затылке. Я поняла, кого он мне напоминает. Почему же он сразу ничего не сказал? Боялся, что не поверю? А может, я просто обманывала себя и лишь воображала сходство У Ба с моим отцом?

Забыв про завтрак, я отправилась к У Ба. Дома его не оказалось. Соседка сообщила, что он ушел в город. Меж тем стрелки часов показывали начало пятого дня. Я вернулась на главную улицу, расспрашивая, не видел ли кто У Ба. Люди качали головой.

Отчаявшись его найти, я зашла в чайный домик, где мы сидели несколько дней назад. Официант меня узнал и сказал, что У Ба бывает у них дважды в день. Утром уже заходил, но второй раз не придет. Ведь сегодня — пятнадцатое число. Тин Вин и Ми Ми умерли пятнадцатого числа. С тех пор, вот уже более четырех лет, каждый месяц жители Кало собираются и устраивают поминальный вечер в честь этих великих влюбленных. У Ба наверняка сейчас в доме Ми Ми либо направляется туда. Официант добавил, что я легко найду дорогу и одна. Достаточно перейти железнодорожные пути, и я увижу процессию.

Он оказался прав. Уже на подходе к станции я заметила вереницу людей, они поднимались по склону холма. Женщины несли на голове миски и корзины, наполненные бананами, манго и папайей. Мужчины держали в руках свечи, благовония и цветы. Все были нарядно одеты в яркие лонгьи красного, синего и зеленого цвета, дополненные белыми рубашками и кофтами. Зрелище очень впечатляло.

На полпути к дому Ми Ми я услышала детские голоса. Их сопровождало мелодичное позвякивание колокольчиков, раскачиваемых ветром. Я узнала мелодию. Та же песня, что я слышала в доме У Ба. Тогда она доносилась из горного монастыря.

Дом Ми Ми было не узнать. Его украшали разноцветные ленты. Под карнизом висели колокольчики. Двор и крыльцо плотно заполнились людьми. Увидев меня, они приветственно улыбались. Я стала пробираться к крыльцу. Возле него сидели поющие дети, которым тихо подпевали взрослые. Часть пришедших поднимались по ступенькам и входили в дом, другие возвращались из дома во двор. Но где же У Ба?

Людской поток подхватил меня, и вскоре я оказалась внутри.

Весь дом — одна большая комната. Из мебели — только кровать. Ставни на окнах были закрыты. На полу горели десятки свечей, заливая комнату теплым красновато-желтым светом. На полке, почти у самого потолка, стояла большая статуя Будды. На кровати чьи-то заботливые руки разложили цветы, тарелки с фруктами, листья чая, сигары и рис. Само ложе было покрыто золотистой фольгой: обе спинки, столбики и даже рейки, на которых когда-то лежал матрас. Все это сверкало, придавая комнате ореол сказочности. На полу стояли вазочки с благовониями и множество подносов, куда гости складывали приношения. В воздухе пахло курительными палочками и сигарами. Женщины заменяли цветы и фрукты, потерявшие свежесть, на новые, только что принесенные.

Это был целый ритуал. Люди кланялись статуе Будды, затем подходили к кровати, закрывали глаза, поднимали руки и проводили пальцами по деревянным поверхностям. Казалось, они пытаются пробудить некий могущественный вирус, притаившийся в каждом из нас.

«Смерть — это не конец жизни, а одно из ее состояний», — говорил мне У Ба.

Думаю, его здесь знали все.

Я застыла в углу. На дворе стемнело. Сквозь щель в стене я видела двор, залитый светом множества маленьких свечей.

Я не знала, когда рядом со мной появился У Ба. Он улыбался так, словно ничего не случилось. Я хотела ему что-то сказать, но он приложил палец к губам.

Я смотрела на подрагивающее пламя свечей, на охапки цветов, на лица людей. Я достигла конца своего путешествия. Нашла то, что искала. Мне хотелось схватить свою находку и не выпускать из рук, но я знала: этот дар невозможно положить в чемодан и увезти домой. Он предназначался не мне одной. Он принадлежал всем нам, а иначе переставал быть даром. Я знала: отныне он будет давать мне силу до конца моих дней.

Вместе со всеми я получила его в наследство от отца и Ми Ми.

Дар любви.


Выражение авторской признательности

Я хочу поблагодарить всех своих бирманских друзей (в особенности Уинстона и Томи) за их щедрую и неустанную помощь с поиском материалов о Кало и Рангуне.

Особая благодарность — моей жене Анне. Без ее советов, терпения и любви эта книга никогда не увидела бы свет.


Примечания


1

Традиционная бирманская одежда, напоминающая индийское сари. Как и сари, лонгьи состоит из одного куска материи, оборачиваемого вокруг бедер. — Здесь и далее примеч. перев.

(обратно)


2

Сейчас в русском языке закрепилось историческое название этого государства — Мьянма.

(обратно)


3

Жан-Мишель Баския (1960–1988) — американский художник, известный своими граффити и работами в жанре неоэкспрессионизма. Ранняя смерть была вызвана отравлением наркотиками.

(обратно)


4

Фрэнсис Бэкон (1909–1992) — современный британский художник-фигуративист.

(обратно)

Оглавление

  • ЧАСТЬ I
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  • ЧАСТЬ II
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  •   16
  •   17
  •   18
  •   19
  •   20
  •   21
  • ЧАСТЬ III
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  • Выражение авторской признательности
  • X