Иоанна Хмелевская - Жизнь как жизнь

Жизнь как жизнь 1065K, 224 с. (пер. Стоцкая) (Тереска Кемпиньска-1)   (скачать) - Иоанна Хмелевская

Жизнь как жизнь
Иоанна Хмелевская
(Тереска Кемпиньска — 1)

Тихим августовским воскресным днем Тереска Кемпиньская сидела за письменным столом в своей комнате и смотрела в окно взором, исполненным мрачного отчаяния. За окном, на сонной жаре, неподвижно застыли залитые солнцем липы, подсолнухи свешивали свои тяжелые зрелые корзинки, мир, казалось, был напоен летом, спокоен, доволен жизнью, и мрачное отчаяние в Терескиных глазах разительно контрастировало с ленивой солнечной погодой.

Убранство комнаты тоже с ней не гармонировало. На письменном столе, на стульях, на полу царила внушительная помойка, по большей части состоявшая из продукции писчебумажной промышленности. Пустые ящики с одной стороны стола были выдвинуты, с другой — и вовсе вытащены. На тахте у стены бесформенной кучей громоздились снятые с полки книжки и рассыпанные фотографии, с этажерки свисала впечатляющих размеров тряпка для пыли, а посреди комнаты стоял огромный таз с водой, в котором на волнах меланхолически покачивались две губки. Все вместе наводило на мысль, что некто занялся творением мира из хаоса, но на полпути передумал.

Создательница сего натюрморта сидела у стола, подперев руками подбородок, и смотрела в окно. Чувства, которые переполняли ее душу и сердце, не имели ничего общего с начатой еще утром генеральной уборкой. Они явно уборке противоречили. Просто боролись с ней. Генеральную уборку затеяли специально для того, чтобы заглушить чувства и занять мысли, но она не выполнила своей миссии. Потерпела позорное фиаско.

Тереска капитулировала и бросила неблагодарное занятие. Она сидела за столом, который совсем потонул в мусоре, и полным муки взором смотрела в окно. Она ждала. Она ждала так уже третью неделю — стойко, непрерывно, с нетерпением, в надежде и сомнениях, в напряжении и отчаянии.

Тереске Кемпиньской было шестнадцать лет, и она была безнадежно, смертельно и отчаянно влюблена…

Великая любовь поразила ее как гром среди ясного неба в самом начале каникул. Это было первое в ее жизни действительно серьезное чувство, по сравнению с которым померкли все предыдущие. Вроде бы чувство казалось взаимным, только, по ее мнению, выражалось это как-то уж очень слабо. Некоторые симптомы говорили за взаимность, другие — совсем наоборот, все вместе было клубком противоречий и приводило к полному нервному расстройству. Уже три недели она ждала визита, обещанного объектом ее нежных чувств в момент расставания, надеясь, что непосредственный контакт что-нибудь наконец прояснит. Она на две недели сократила свое пребывание в горах, отвоевав себе в кровопролитной семейной войне право вернуться домой и заслужив репутацию особы весьма капризной и плохо воспитанной. С пылающими щеками взволнованная пани Марта Кемпиньская защищала дочь, сама тщетно пытаясь найти какую-нибудь разумную причину нелюбви своей дочери к горному воздуху, но добилась этим только того, что вся семья поставила под вопрос качество ее педагогической деятельности. Некоторые даже пообижались друг на друга.

До Терески дополнительные аспекты вопроса вообще не доходили. Великая любовь была ее великой тайной, она ни в коем случае не призналась бы в ней никому на свете. Она возвращалась домой, охваченная паническим страхом, что ненаглядный уже мог прийти в гости и никого не застать. Мог разочароваться! Не говоря уже о том, сколько бы она в этом случае потеряла…

И теперь, спустя почти три недели с момента возвращения, она все ждала. Считала звонки в дверь и по телефону. Она не срывалась с места, не мчалась открывать, не поднимала трубку, а просто застывала в напряжении, прислушиваясь, не дыша, унимая сердцебиение. И каждый раз за три недели она жестоко разочаровывалась. Нет, это слабо сказано! Каждый раз она с полной и абсолютной уверенностью чувствовала, что это конец, что больше она не вынесет этого ожидания, не выдержит еще одного звонка в дверь. И продолжала ждать.

Тереска Кемпиньская втрескалась по уши…

Генеральную уборку в столе и в комнате она начинала уже четвертый раз. Неумолимо приближалось начало школьного года, и уцелевший чудом кусочек здравого смысла наказывал как-то к нему подготовиться. Тереска при этом надеялась, что тяжелая работа ее займет, поглотит и позволит хотя бы на миг оторваться от мучительного, немилосердного ожидания.

Надежда оказалась напрасной. Каждый раз получалось одно и то же. Тереска приносила таз с водой, тряпки и губки, опустошала ящики и полки с похвальным намерением разобрать их содержимое, выбросить все ненужное и красиво разложить оставшееся. Она принималась за работу, доводила ее до кульминации и тут вдруг осознавала, что приводимые в порядок бумажонки ее не только не трогают, но попросту не доходят до сознания. Тогда она с полнейшим равнодушием оставляла их на произвол судьбы и сидела над последствиями внушительного побоища несколько часов, мрачно глядя в окно. Потом она запихивала все обратно как попало, постепенно превращая письменный стол в подобие заброшенного склада утильсырья. Если бы не то, что на тахте нужно было спать, а возле стола — проходить к двери, она, скорее всего, ничего никуда вовсе бы не запихивала.

Встречу с предметом своих чувств она мысленно вообразила себе уже около пятидесяти тысяч раз. Она необыкновенно старательно выбрала себе одежду и прическу, с какими должна перед ним предстать. Он был старше на целых три года. Там, на турбазе, он относился к ней в какой-то степени как к сопливой девчонке, видел ее растрепанной на морском ветру, в неудачно купленном купальнике, с обгоревшим облупленным носом. Теперь он должен увидеть изысканную молодую даму, великолепно одетую, чарующую своим обаянием, спокойную, холодную и соблазнительную, светскую и опытную. Теперь он должен увидеть широкий спектр ее достоинств, которые до сих пор не имели возможности раскрыться в неблагоприятных обстоятельствах. Теперь он должен…

Ну да, разумеется, теперь он должен все, что угодно, но для этого он прежде всего должен вообще ее увидеть, для чего ему следует прийти и застать ее дома, соответствующим образом подготовленную.

Не оставалось ничего другого, как только ждать. Вот она и ждала — стойко, терпеливо, проводя дома целые дни, взволнованная до потери сил, сердитая и несчастная.

В этот солнечный прекрасный день, в последнее воскресенье августа, она сидела дома одна. Младший брат не вернулся еще из лагеря, бабушка уехала на три дня, а родители отправились к тетке в гости. Тереска с омерзением отказалась участвовать в этом мероприятии. Она осталась дома, превратила свою комнату в своеобразный филиал авгиевых конюшен и, как обычно, застыла возле письменного стола, глядя в окно, не в состоянии продолжать столь неинтересную работу.

Где-то на дне ее существа зарождался бунт. Мука ожидания стала уже немыслимой, невыносимой. Любой ценой, отчаянно и сердито, Тереска пыталась найти что-нибудь, что изменило бы положение, вызвало интерес, заняло бы ум и оторвало бы мысли от кошмарного, неустанного ожидания.

«Если бы я только могла чем-нибудь заняться, — подумала она в неожиданном просветлении ума. — Если бы мне устать до смерти, наработаться, как ишак, чтобы я не могла вообще ни о чем думать…»

Она расставила локти на столе, сталкивая на пол весь мусор, а с ним старый атлас и восемь новых контурных карт без обложки. Она отметила, что у нее что-то упало, но не стала обращать на это ни малейшего внимания. Трагическим неподвижным взором она уставилась на надломленную ветку дерева перед самым окном. Ветка неподвижно висела в солнечном свете, а листья на ней уже стали желтеть.

Долгое время до Терески вообще не доходило, что она видит, и зрелище это ни о чем ей не говорило. А потом ее осенила спасительная мысль:

«Колоть дрова! — сообразила она, срываясь с места и опрокидывая стул. — Господи, ведь я же могу колоть дрова!!»

В довоенном односемейном доме было местное центральное отопление и очень старая допотопная печка весьма оригинальной конструкции, которая требовала больше дров, чем кокса. Всю зиму надо было колоть дрова для этой печи. Тереска всегда любила эту работу, и она даже удивилась, что такая мысль не пришла ей в голову раньше. Теперь, летом, дрова на самом деле нужны не были, но ведь она всегда может наколоть дров про запас. В подвале наверняка остались какие-нибудь прошлогодние поленья, а кроме того, есть еще и эта ветка, отломанная и сохнущая, ее же надо отпилить!

Для того чтобы колоть дрова, нужны были какие-нибудь старые перчатки. Где могут лежать старые перчатки? Поглощенная только этой мыслью, спеша так, словно через минуту дом должен был взорваться, Тереска открыла шкаф и сбросила на пол все содержимое верхней полки. Затем точно так же она опорожнила ящик. Потом минуту подумала и достала перчатки из кармана старого пиджака, висевшего в шкафу на вешалке.

Затем она помчалась вниз. На полпути вернулась назад и из чулана в кухне достала страшных размеров палаческий топор. С топором в руке она сбежала в подвал, поставила топор у стены, вытащила из ящика с инструментами ручную пилку и маленький топорик и снова побежала наверх.

Садовая лестница оказалась чуть короче, чем надо. Тереска влезла на дерево и уселась на соседней ветке, порвав при этом подкладку юбки. Здоровенный кусок, выдранный из подкладки, образовал нечто вроде шлейфа, доходившего до середины икры. Не обращая внимания на несущественные мелочи, Тереска с жаром приступила к работе.

Отпилить отломанную ветку оказалось довольно легко. Ветка упала на землю, а за ней соскользнула по лестнице Тереска, слегка поцарапанная, со следами близкого знакомства с корой дерева, оставшимися на руках и на лице. Она доволокла ветку до сильно изрубленного березового чурбака, снова бросилась в подвал и стала выносить оттуда коротенькие буковые поленца, смутно подумав, что при такой хорошей погоде приятнее будет колоть дрова на свежем воздухе. Вытащив на улицу все поленья, она вернулась еще раз за топором, поставила чурбак поудобнее, на него водрузила первое буковое поленце и остервенело бросилась в атаку.

Буковая древесина — штука твердая, но хрупкая, и рубить ее довольно легко. Ровные гладкие чурочки летели во все стороны. Острие палаческого топора сверкало на солнце, зимние запасы таяли с каждой минутой.

«Не хватит, — с тревогой подумала Тереска. — И что я потом сделаю? Буду пилить этот сучище на кусочки или рубить как есть?»

Она увлеченно рубила с нечеловеческой яростью. День был жаркий, топор жутко тяжелый, некоторые поленья — суковатые, но Тереске всего было мало. Она грязной рукой стерла пот со лба, размазав по нему грязь темной полосой, и решила рубить ветку как она есть, не распиливая. У нее появилось было сомнение, достаточно ли она устала бы, если бы порубила на кусочки весь дом, и ей стало очень жаль, что нельзя порубить хотя бы двери. Ну, если не двери, то хоть паркет.

«Поперек. Все рубить поперек… — думалось ей смутно и неведомо почему мстительно. — Вдоль — не фокус. Только поперек…»

Буковых поленцев уже не хватало. Остановленная на скаку, Тереска оперлась о топорище и мрачно посмотрела на свою последнюю надежду, огромную суковатую ветку, спиленную с дерева. Она снова вытерла пот, откинула спадающие на лоб пряди, отложила топор и отправилась в кухню. Из кухонного шкафчика она вытащила огромный мешок со старыми нейлоновыми чулками, которые у нее дома не выкидывали, а отдавали дальней родственнице: та плела из них половички. Из мешка она вытянула один чулок и подвязала лезущие в глаза волосы как можно выше. После чего с неослабевающей яростью приступила к сражению с веткой.

Побеги поменьше удалось оттяпать без особого труда. Оставшаяся часть была самой здоровенной, длиной в полтора метра и очень толстой. Она была слишком тяжела, чтобы вонзить в нее топор и потом, приподняв, разрубить. Слишком свежа, чтобы ее можно было легко перерубить поперек. Тереска установила ветку одним концом на чурбачке, придержала ногой и изо всех сил рубанула вдоль. Топор прочно завяз в древесине.

«Ну погоди, скотина ты этакая, — вытаскивая топор, подумала Тереска с настоящей ненавистью. — Уж я тебе задам…»

Занятая подавлением в душе мучительных чувств, она не услышала звонка у ворот с другой стороны дома. Калитка была открыта. Молодой человек, который звонил, — светловолосый, голубоглазый, загорелый и невероятно красивый, — подумав, толкнул калитку и вошел в сад. Идя на звук топора, он обошел дом вокруг, вышел во внутренний дворик и в остолбенении замер.

Тереска представляла собою редкостное зрелище: вспотевшая, красная, перемазанная корой с дерева и пылью из подвала, с волосами, подвязанными бантом из драного чулка, в юбке с оригинальным неровным шлейфом, в длинных белых, некогда бальных перчатках и с палаческим топором в руках, стонущая от усилий и бормочущая себе под нос оскорбления в адрес упрямой ветки. От самой толстой части отщепилась длинная лучина. Обрадованная успехом, торжествующая Тереска на миг остановилась, подняла голову и увидела перед собой предмет своих чувств, который она так долго и с такой тоской ждала…

С минуту эта живая картина неподвижно стояла на солнышке. С одной стороны пришедший в гости юноша, безукоризненно элегантный и изысканный, с другой — Тереска, похожая на жертву стихийного бедствия, а между ними — березовый чурбак и огромная куча дров. Юноша пришел в себя первым. С легкой насмешкой в глазах он преодолел разделявшие их препятствия и подошел к онемевшей Тереске.

— Добрый день, — сказал он насмешливо. — Как дела? Ты что, добровольно занимаешься этой гимнастикой?

До сознания Терески медленно и постепенно доходило, что она видит. Услышав голос, она поняла, что это не галлюцинация. Еще секунду она не верила собственным глазам и собственному счастью, а потом почувствовала, что с ней происходит нечто странное с точки зрения физиологии. Кровь отхлынула к ногам, сердце подскочило и остановилось в горле, а потом все стало наоборот. Кровь резко вернулась в голову, сердце же немедленно забилось где-то в коленках. Пытаясь вернуть на место непослушные внутренние органы, Тереска не в состоянии была ответить на несложный вопрос гостя. Она неподвижно стояла, широко открыв глаза, держа в руке палаческий топор и бездумно глядя на собственное счастье.

Молодой человек улыбнулся снисходительно, но насмешливо.

— Скажи хоть что-нибудь, — предложил он ей. — Ты меня не узнала, что ли? Или я не вовремя?

Содержание его слов до Терески, разумеется, не доходило, но это не имело ни малейшего значения. Ей абсолютно хватало одного звука этого голоса. Она с величайшим трудом поймала себя на туманной мысли, что нужно как-то ответить. Да, конечно, она обязательно должна что-то ответить, по мере возможности, умное, иначе он догадается, что происходит, что она переживает…

— Ты откуда тут взялся? — слабо спросила она, смутно понимая, что сказать надо бы что-нибудь совсем другое. — Ты меня нашел?..

— Ну что ты, — иронически ответил юноша, не задумываясь. — Сама видишь: до сих пор ищу.

В этот момент к Тереске снова вернулось ощущение реальности. Она вдруг сообразила, как она выглядит, и ей стало плохо при мысли о том, какое впечатление она должна была произвести на своего долгожданного гостя. Нет, не так она представляла себе момент встречи!

Мысль о том, что она должна теперь сделать, окончательно ее заморочила. Нужно немедленно умыться, одеться, причесаться, пригласить его куда-нибудь, чтобы он переждал все эти процедуры, стереть как-нибудь первое, такое ужасное впечатление, выдавить из себя какие-нибудь умные мысли, вообще принять его как следует, побороть в душе эту нервную дрожь и перестать стучать зубами… От такого количества первоочередных дел Тереска окончательно потеряла голову.

— Пошли, — сказала она поспешно. — Пошли в дом!

Она повернулась, перелезла через дрова и, не выпуская при этом из рук топора, решительно направилась к черному ходу, ведущему в кухню. Ее беспокойное счастье, поколебавшись, последовало за ней, от души протестуя:

— Да зачем же в дом-то, Господи, давай останемся в саду, ведь такая хорошая погода, что ты вытворяешь… Ты же со мной даже не поздоровалась.

До Терески по-прежнему ничего не доходило. Не оглядываясь, она вошла в дом, взбежала по лестнице и открыла дверь в свою комнату. И тут только до нее дошло, что она оставила после себя, когда выбегала рубить дрова.

«Святые угодники!!» — в ужасе подумала Тереска.

На секунду она застыла в полуоткрытых дверях, потом резко попятилась и изо всех сил наступила каблуком на ногу юноше, который оказался в этот момент у нее за спиной. Насмешливая улыбка в мгновение ока пропала с его прекрасного лица. С невнятным хрипом он схватился за поврежденную конечность, собрав всю волю, чтобы не запрыгать на другой ноге. Тереска до смерти перепугалась.

— Боже! — трагически крикнула она. — Ради Бога, извини! Откуда я знала, что ты тут!

— Ничего, ничего, — неразборчиво буркнул юноша. — Ясное дело, ты меня до сих пор не заметила…

Смысл его слов до Терески снова не дошел. У нее не было времени обращать внимания на такие мелочи. Она пыталась немедленно что-то сделать, как-нибудь ему помочь, куда-нибудь его посадить, причем в этих попытках ей страшно мешал судорожно сжатый в руках топор. Молодой человек вырвал у нее руку, за которую она пыталась тащить его по лестнице, и сел на ступеньку.

— Оставь меня в покое, — сказал он довольно невежливым тоном. — Я подожду здесь, пока ты не управишься со своими странными обязанностями и не найдешь для меня свободную минутку. Может быть, мне удастся избежать ампутации ноги этим страшным инструментом. Поторопись, пожалуйста, потому что у меня довольно мало времени.

Тереска, не говоря ни слова, влетела в свою комнату. Топор она положила на стол. «За каким чертом я вообще его сюда принесла?» — мелькнула у нее в голове первая разумная мысль. Не вдаваясь в подробный анализ своих действий, она сорвала с вешалки платье, схватила туфли и выскочила в ванную.

— Сейчас вернусь! — крикнула она на бегу. — Подожди минутку!

В ванной Тереска посмотрела в зеркало и почувствовала, как щеки запылали от стыда. Кроме пятен, потеков и разных мазков по всему лицу, под носом у нее неизвестно почему красовались самые настоящие роскошные усы. Нос светился ослепительным красным светом. Связанные чулком волосы образовали на середине какой-то странный проборчик, который был ей исключительно не к лицу. Преодолевая внезапную слабость в коленках, она отвернула кран над ванной, схватила мыло с маленького неудобного умывальника и резко повернулась к ванне, где свобода движений была больше. Мыло выскользнуло из рук и упало в унитаз.

«Ну все, конец…» — подумала Тереска в отчаянии.

Она мгновенно вспомнила, что во всем доме нет другого мыла, что за вчерашнюю стирку извели весь стиральный порошок и остатки мыльных хлопьев, поэтому все, что ей остается, — это чистящий порошок для кастрюль и щелок для мытья полов в подвале. Кроме того, за порошком и щелоком пришлось бы снова спускаться в кухню и снова в таком виде проходить мимо НЕГО…

Тереска долго стояла на коленях возле унитаза, как воплощение отчаяния, вглядываясь трагическим взором в лежащее глубоко на дне сифона мыло. Потом у нее мелькнуло в голове, что спасения нет, что ей не суждено умыться до завтрашнего дня, что завтра в этом виде ей придется выходить на улицу и идти за мылом в магазин или в киоск… Тогда она со страшной решимостью закрыла глаза, сунула руку в унитаз и выловила мыло.

«Вот невезуха, — думала она в отчаянии, причесываясь и пудря сияющий нос. — Невезуха чертова!! Ну почему все всегда получается, а тут все из рук летит? Господи, что же это за наказание, неужели мне всегда придется перед ним выглядеть такой кретинкой?»

Тереска была в полубреду от волнения: она одновременно была райски счастлива и немыслимо разочарована, сердце у нее билось, она страшно спешила и пыталась преодолеть внезапную слабость в руках и ногах… Она уронила крем для загара, сбросила с полки бутылочку с очищенным бензином, которая разбилась у нее под ногами, скинула в ванну кружки для умывания и зубные щетки. Меняя туфли, она заметила, что ноги у нее постыдно грязные. Пришлось их вымыть. Время неумолимо летело, а вонь разлитого бензина пронизала все вокруг.

— Богусь, я прошу прощения, — сказала она сокрушенно, выходя наконец из ванной. — Наверное, меня очень долго не было, но мне пришлось умыться. Как ты себя чувствуешь?

Богусь сидел на ступеньке, держась за ногу с непроницаемым выражением лица. Он посмотрел на Тереску и потянул носом.

— Духи у тебя, надо признать, оригинальные, — критически заметил он, слегка сморщив нос. — Должен сказать, что в гостях время банально не проведешь. Жаль, что мне пора уже идти.

Нога у него почти перестала болеть, но он был сердит на Тереску. Он зашел к ней только на минутку, так, от нечего делать, воспользовавшись тем, что оказался в этом районе. Ему было все-таки интересно, в какой мере она его помнит. Вся эта кутерьма страшно его разозлила, тем более что вечером он собирался танцевать…

Он встал со ступенек и попробовал ступить на ногу. Вроде бы все в порядке.

— Жаль, что мне пора идти, — повторил он с вежливым сожалением.

Тереска только теперь поняла, что он говорит. У нее перехватило дыхание.

— Как это? Почему? — спросила она сдавленным голосом. — Ведь ты только что пришел! Давай спустимся вниз, я тебе покажу сад. Ты мне еще не рассказал, как там дела с твоей учебой. Тебя приняли?

Богусь стал спускаться с лестницы.

— Еще не знаю, может быть, придется ехать во Вроцлав, потому что в Варшаве с этим сложности — мест не хватает. Я пытаюсь все устроить, но не знаю, смогу ли.

Тереска спускалась за ним следом, и ноги у нее подкашивались.

— Я бензин разлила, — сказала она ни к селу ни к городу. — С полки все попадало. Пойдем в сад. А когда ты узнаешь? — В животе у нее похолодело, и что-то душило за горло. Он только что пришел, а уже уходит… Нет, дело не в этом. Вроцлав… Ему придется уехать во Вроцлав?! Это ужасно!

— Не знаю, на днях, наверное, все решится, — ответил Богусь и посмотрел на часы.

— У меня есть фотографии, — поспешно сказала Тереска. — Те, с турбазы, они уже готовы. Хочешь посмотреть? Я сейчас принесу!

— Не сейчас, — решительно ответил Богусь. — В следующий раз. Я очень спешу, заглянул только на минутку, чтобы тебя найти. Я так и подумал, что ты должна была уже приехать, потому что на носу учебный год.

— А насчет Вроцлава… Ты мне расскажешь? Когда узнаешь?

— Конечно, расскажу. Ну, попрощайся со мной, что ли, раз уж поздороваться не вышло.

Он слегка обнял Тереску и коснулся губами ее щеки, после чего немедленно ее оттолкнул, потому что бензиновая вонь накинулась на него с удвоенной силой. Тереска побледнела от счастья, все мысли разом выветрились у нее из головы, она попыталась что-то сказать, но дар речи у нее надолго пропал. Богусь внимательно ее оглядел.

— А ты неплохо выглядишь, — милостиво признал он. — Хотя я должен сказать, что мне не нравятся женщины au naturel[1]. Мне нравятся женщины хорошо упакованные, со сделанным лицом. Ciao, ragazza[2], я тебя на время покидаю. Есть тут какой-нибудь другой выход или надо пробираться через эту лесопилку?

Еще чуть-чуть — и Тереска в качестве единственного выхода показала бы ему на окно. Она совершила подвиг, достойный Геракла, и открыла ему парадную дверь.

— Когда ты снова придешь? — спросила она голосом, в котором, невзирая на ее старания, звучала страстная мольба. — Чтобы мне не пришлось снова…

Она чуть было не договорила «так безнадежно ждать», но каким-то чудом удержалась.

— … переодеваться в последний момент, — докончила она, чувствуя, что и эти слова тут не к месту. Ей стало не по себе.

— Не знаю, может быть, на следующей неделе, — ответил Богусь рассеянно, идя к калитке. — После первого. Может быть, потом сориентируюсь, как у меня дела, и приглашу тебя куда-нибудь на мороженое. Номер найду в телефонном справочнике.

— Так я же тебе дала мой номер телефона!

— Я где-то потерял записную книжку. Ничего страшного. Ну, до свидания, моя милая!

Он удалился, а Тереска так и застыла у калитки. На углу улицы Богусь обернулся и помахал ей рукой.

«Совершенно зеленая, — думал он снисходительно, идя к автобусной остановке. — Неотесанная соплячка и немного истеричная. Кабы не глаза и такая фигура, ноги бы моей там больше не было…»

«Моя милая… — в упоении думала Тереска, медленно возвращаясь по тропинке от калитки к дому. — Он сказал «моя милая»… До свидания… Моя милая…»

Она вошла в дом, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной.

Он не стал смотреть фотографии. Сказал, что посмотрит в следующий раз. Не приходил, потому что думал, что ее еще нет. А теперь уж обязательно придет, придет, придет! Ведь не обнимает же человек на улице кого попало. Он сказал: «Моя милая».

Тереска стояла, прислонясь к двери, и упивалась своим счастьем. Это продолжалось очень долго, но потом упоение в сердце стало как бы гаснуть. Сперва оно слегка замутилось, потом словно бы лопнуло, а потом превратилось в вулкан беспокойства. Мрак затопил ее душу и залитую заходящим солнцем прихожую, на которую она смотрела невидящим взором. А почему, собственно говоря, он так спешил? Раз уж пришел, раз ее застал, раз все еще тянется тихий воскресный вечер… Почему он не захотел остаться и побыть подольше? Он не выказывал никакого энтузиазма, был прямо-таки недоволен, смотрел на нее как-то критически… Он наверняка разочаровался! Ну да, она же вела себя как законченная кретинка!

Тереска почувствовала, что ей стало попросту плохо, в горле вдруг выросла огромная дыня и принялась ее душить. Ее охватило отвращение к самой себе. Она поняла, что неминуемо задохнется, если не поделится с кем-нибудь этим чудесным, кошмарным, таким сложным переживанием. Она упадет в обморок или начнет биться головой об стенку.

Единственным человеком на свете, с кем можно было бы поделиться и этим, и другими переживаниями, была Шпулька, любимая подружка Терески. Шпулька, наверное, пока не вернулась из деревни…

Разумеется, имя Шпулька было дано не при крещении, это было уменьшительное от Аниты. Все получилось в школе, где естественным путем Анитка превратилась в Нитку, а потом для разнообразия дразнили ее и Катушкой, и Клубком, и Шпулькой. Так и осталось — Шпулька. Это произошло так давно, что сама Шпулька временами забывала, как ее в действительности зовут.

Шпулька собиралась вернуться с каникул в последних числах месяца и на самом деле пока должна была еще сидеть в деревне. Приехать она могла, наверное, послезавтра. Тереска про это знала, знала, что Шпульки нет, что никого она в их доме не застанет, но сила, которая толкала ее излить душу, была столь велика, что, рассудку вопреки, Тереска решила проверить. Слово «решила» тут не очень подходит. Ничего она не решала, просто обыкновенно выбежала из дома, захлопнув за собой парадную дверь.

Шпулька жила на окраине города во временном бараке, вроде двухкомнатных односемейных домиков, предназначенных на слом. Жители барака уже три года со дня на день ждали получения настоящих квартир и уже три года сидели на чемоданах.

Ждать трамвая или автобуса Тереска абсолютно не могла. Она помчалась к подруге прямиком, дворами, через поля, бездорожья и огороды, на задворки железнодорожного вокзала на Служеве. Она была настолько уверена, что Шпулька еще не вернулась и визит к ней совершенно лишен смысла, что при виде открытых дверей и нераспакованного багажа Тереска остолбенела от изумления и едва не забыла, зачем пришла.

— Какое счастье, что ты уже приехала! — воскликнула она с безграничным удивлением. — А я- то думала, что тебя еще нет! Когда ты приехала?

Шпулька, увидев Тереску, невероятно обрадовалась и подумала, что ту привела сюда не иначе как телепатия.

— Минуту назад, — ответила Шпулька. — Видишь, что тут творится… Хорошо, что ты пришла, потому что иначе мне пришлось бы бежать к тебе с кровяной колбасой. Помоги мне!

Из-под ящиков, узлов и чемоданов она с усилием выволокла какой-то громадный мешок. Счастливая и обрадованная неожиданной встречей Тереска, не задумываясь, пришла на помощь подруге, хотя и не поняла смысла ее слов.

— Что это такое? Слушай, мне нужно с тобой немедленно поговорить! Это мягкое? Что ты собираешься с этим делать? Оставь ты все это, обязательно сейчас мучиться? Пошли отсюда!

— Не могу, я должна помочь мамуле. Возьми эту корзинку… Осторожно, это яйца! Погоди, ты мне поможешь все это отнести.

— А что это вообще такое?

— Перо. Для одной пани. Она живет тут недалеко. Я помогу мамуле все распаковать, и потом мы пойдем с этим пером. И с яйцами. И со сметаной. И с маслом.

Тереска с большим сомнением посмотрела на вьюки и узлы, а потом на Шпульку. Проза жизни жестоко и презренно врывалась в поэзию высоких чувств.

— А с чем еще? — спросила она ехидно. — С молоком, с простоквашей, с салом, с колбасой? А целого быка ты для этой пани не привезла?

— С колбасой — обязательно, — рассеянно подтвердила Шпулька, пытаясь развязать толстую веревку. — Дьявол, как же этот дурак Зигмунт все запутал… Дай мне что-нибудь! Я себе ноготь сломала!

— Перережь! — нетерпеливо посоветовала Тереска.

— Исключено, это же бельевая веревка.

— Ну и что? Потом свяжешь узлом.

— Нельзя, я ведь тебе уже сказала: веревка бельевая!

— Ну и что из этого, Господи помилуй?! Что, на бельевой веревке нельзя завязать узел?!

— Нельзя.

— Почему?

— Не знаю. Но нельзя. Дай что-нибудь длинное и твердое. Гвоздь, проволоку, что-нибудь в этом роде.

— Ниточка, переложи сюда наши яйца, — сказала пани Букатова, заглядывая в прихожую с кошелкой в руке. — А, Тереска! Ты откуда взялась? Добрый вечер. Ты прямо как по заказу, я привезла кровяную колбасу из деревни, возьмешь для мамы.

Шпулька вырвала у матери кошелку из рук и сунула ее Тереске, которой наконец удалось распутать бельевую веревку.

— Переложи сюда яйца. Сорок… нет, пятьдесят… нет… Мамуся, сколько тут наших?

— Пятьдесят. Чемодан оставь, я сама распакую.

Тереска начала терять терпение.

— Святая Мадонна, вы что, кулака какого-то ограбили?! За каким чертом столько всего?! Целый «Агропром»! Ты что такая заполошенная, пешком, что ли, шла со всем этим грузом?!

— А ты как думаешь? Ты себе можешь представить такое путешествие? С этими вьюками! С пересадкой! Все люди едут домой в Варшаву, в поезде ад кромешный! Билеты можно было достать только в общий вагон!

— Так зачем было все это везти?

— Потому что все свежее, — наставительно сказала Шпулька. — В городе такого не достать. Такая колбаса бывала только до войны, а яйца — прямо из-под коровы… И перо — настоящее гусиное. Подожди, надо вынуть сметану для этой пани…

Тереска смирилась и капитулировала. Шпулька не придет в себя, пока не закончится эта катавасия с багажом. Тереске ничего другого не оставалось, как принять в этом участие, чтобы все как можно скорее кончилось. Распирающие ее чувства ждать, однако, не хотели и должны были хоть как-нибудь проявиться.

— Богусь приходил, — сказала она с показным равнодушием, придерживая огромную сумку.

Шпулька, которая на турбазе была свидетельницей начала романа, выронила сверток с колбасой.

— Что? Господи, как ты меня напугала! — сказала она нервно. — И что?!

— Вот именно, что не знаю что, — ответила Тереска, на лице которой были написаны сразу и блаженство и отчаяние. — Мне нужно с тобой об этом поговорить. Он сегодня был. Только что ушел.

— Как это только сегодня? Я-то думала, что уже давно! Подожди, тут перо вверх ногами, оно же разлетится…

Даже самые худшие пытки когда-нибудь кончаются. Навьюченные тюками Шпулька и Тереска отправились к соседке, которая жила неподалеку, и отдали продукты. Потом вернулись. Тереска получила здоровенное кольцо колбасы, которое она взяла с абсолютным безразличием, исключительно чтобы от нее отстали. Шпулька решила проводить подругу. Потом Тереска провожала Шпульку. Потом Шпулька — Тереску…

— Ты все-таки как-то странно поглупела, — сказала недовольно Шпулька, услышав отчет о событиях. — Не знаю, в чем тут дело, но, если тебе кто-нибудь страшно не нравится и тебе на него наплевать, ты делаешься такая восхитительная, что прямо плохо делается. Интеллигентная, соблазнительная и Бог знает что еще. А рядом с Богусем ты показательно глупеешь. Я это еще на турбазе заметила, только сказать тебе не успела. Сначала ты была совсем нормальная, а потом явно поглупела.

— И ты думаешь, что он это тоже заметил? — спросила Тереска упавшим голосом.

— Да слепая корова и то заметила бы! Разве что он сам точно так же поглупел; но на это, должна прямо сказать, не похоже, хоть мне и не хочется тебя огорчать… Но, опять же, с другой стороны оно и хорошо, что он застал тебя не в углу с трагической миной, а за колкой дров.

— Может, оно и лучше, — согласилась Тереска, которая только сейчас начала понимать, как ей нужно было бы себя вести, что сделать и что сказать.

— Ну да, не лучшим образом у тебя все это получилось. Но мне кажется, что ты принимаешь все это слишком близко к сердцу. Мне кажется, это он должен волноваться…

— Может быть, но по нему что-то не видно, чтобы он волновался, — буркнула Тереска и вдруг остановилась как вкопанная, мрачно глядя на Шпульку. Она помолчала и решительно добавила: — Мне кажется, что ему на все это абсолютно наплевать!

— Ты преувеличиваешь, — неуверенно сказала Шпулька.

Она тоже остановилась, внимательно глядя на Тереску, и подумала, что подруга действительно переживает чересчур. По ее мнению, Тереска была красивая и страшно привлекательная, и это он должен нервничать, страдать, терзаться от беспокойства и неуверенности, а не она из-за него. Однако Тереска всегда относилась ко всем явлениям эмоционально, результаты чего бывали, как правило, плачевны.

— Я не преувеличиваю! — гневно заявила она. — Надо смотреть правде в глаза. Он мне нужен, а я ему нет!

— Так выбрось его из головы.

— Ты с ума сошла! Теперь, когда он появился?

Не отдавая себе отчета в своих действиях, они повернулись и направились к дому Шпульки. Потом снова повернули и пошли к дому Терески. Солнце уже зашло, и темнота сгущалась все больше.

Семья Кемпиньских вернулись из гостей от тетки Магды довольно рано, около восьми. Не ожидая ничего дурного, они открыли запертую калитку, открыли захлопнутые двери и вошли в дом. Пан Кемпиньский отправился наверх, в ванную, а пани Марта — в кухню. Сразу же на пороге она споткнулась об огромный мешок со старыми чулками, которые частично были рассыпаны по полу. Это ее еще не обеспокоило, но в следующую минуту она заметила, что двери в сад настежь открыты. Она выглянула и увидела кучу расколотых поленьев и веток, но не увидела дочери, которую ожидала именно там и застать. Сверху через перила перегнулся пан Кемпиньский.

— Тереска там? — крикнули они друг другу одновременно.

В такой ситуации ответ был излишним. Пани Марта кинула клич вглубь сада. Пан Кемпиньский был страшно удивлен.

— Что такое там произошло в этой ванной? — спросил он недовольно. — Все разбросано и дико воняет бензином. Ты не знаешь, как это случилось?

Пани Марта забеспокоилась.

— Где Тереска? Она же должна быть здесь! Двери в сад были открыты. Какой бензин?

Она поспешно побежала наверх и заглянула в ванную. Зубная паста, стаканы и щетки валялись в ванне. Пол был усеян осколками стекла. В углу лежало полотенце и какие-то смятые тряпки, в которых она узнала рабочую одежду своей дочери. Все вместе страшно воняло бензином.

— Господи, да что все это означает?! Двери распахнуты, на дворе полно дров, мешок с тряпками разодран посреди квартиры… какая-то катастрофа… Где Тереска?!

Гонимые нарастающей тревогой, супруги Кемпиньские согласно ринулись в комнату дочери. Глазам их предстало кошмарное зрелище. Комната выглядела так, словно по ней пронесся циклон или Мамай. Шкаф и письменный стол были полностью выпотрошены, и, что самое ужасное, поверх всего лежал огромный палаческий топор.

Пани Марта почувствовала, что ей становится плохо. Она по природе была довольно нервным человеком, воображением отличалась живым и всегда предполагала самое худшее.

— Ее похитили, — прошептала пани Марта хрипло. — Звони в милицию!

Пан Кемпиньский не мог представить себе, кому бы это в здравом уме и твердой памяти могли понадобиться его дети, но он был ошеломлен. Дом местами выглядел так, словно он и впрямь был ареной рукопашного боя, а Терески явно не было дома.

— Надо проверить, — сказал он, сбегая по лестнице, — не волнуйся, я посмотрю в подвале…

— Звони в милицию! — отчаянно крикнула его жена.

По счастливому стечению обстоятельств три месяца назад пан Кемпиньский выступал в суде свидетелем по одному мелкому вопросу и лично знал участкового, с которым в то время он поддерживал оживленные дружеские отношения. К счастью же, участковый оказался теперь на дежурстве, где ничего особенного не происходило, поэтому он смог немедленно приехать лично.

— Посмотрите сами, — зараженный поведением жены, трагически сказал пан Кемпиньский, открывая дверь в комнату Терески. — Посмотрите сами, — добавил он, распахивая дверь в ванную, — и понюхайте!

— А двери в сад мы застали настежь открытыми, — прошептала пани Марта сдавленным голосом.

Участковый приехал на патрульной машине в сопровождении водителя и одного милиционера. Он профессиональным оком окинул все улики, осторожно, но очень внимательно осмотрел топор, не нашел на нем следов крови и решил, что концы с концами не сходятся.

— Дилетанты, — с сомнением сказал он. — Действовали все-таки нетипично…

На основании полученных данных за несколько минут были восстановлены события, которые, несомненно, имели место в комнате. Злодеи наверняка что-то искали, скорее всего деньги. Топор они принесли, чтобы отрубить Тереске голову, но, может быть, они хотели ее только попугать. Они, вероятно, собирались также поджечь дом, на что указывают приготовленные во дворике поленья и бензин в ванной, но по неизвестным причинам отказались от своего намерения. Деньги они искали в комнате Терески и в мешке со старыми тряпками…

— Но у меня же нет никаких денег! — запротестовал пан Кемпиньский с отчаянным стоном.

— Может быть, — согласился участковый. — Но они думали, что есть.

Не найдя денег, они похитили Тереску, намереваясь потребовать выкуп. Это было единственное логическое объяснение ситуации.

Пан Кемпиньский схватился за голову. Пани Марта без сил упала в ближайшее кресло, спрятав в ладонях побледневшее лицо. Участковый задумчиво озирался вокруг, раздумывая над тем, вызывать ли ему следственную бригаду и приступать к подробному исследованию следов или пойти путем допросов.

Именно этот момент и застала Тереска, которую Шпулька провожала в самый распоследний раз. Шпулька несла пакет с довоенной кровяной колбасой, которую они в пылу дискуссии друг другу все время передавали, сами не понимая, что делают. Так бы и вернулась Шпулька домой с этой колбасой, если бы не то, что обе вдруг увидели возле дома Терески милицейскую машину. Они слегка удивились.

— Так ведь Янушека еще нет, а? — сказала Тереска, для которой присутствие брата в доме было бы исчерпывающим объяснением визита милиции. — Он же вернется только завтра.

— Может быть, что-нибудь случилось? — забеспокоилась Шпулька, отказавшись от мысли немедленно вернуться домой.

Они вошли на виллу, увидели милицию и страшно заинтересовались. В этот миг пан Кемпиньский заметил дочь.

— Тереска!! — радостно крикнул он с невыразимым облегчением.

Тереска долго не могла взять в толк, почему все присутствующие бросились на нее, почему мама плачет, пошатываясь на пороге комнаты, почему участковый задает ей странные вопросы, и вообще, откуда эта непонятная суматоха. Она же не сделала ничего плохого…

— Тереска… Что это было?.. Почему?.. — шептала пани Марта слабым голосом.

— Деточка, что случилось, что все это значит?! — восклицал пан Кемпиньский.

— Вы убежали от них? — с интересом спрашивал участковый.

— Нет, — ответила Тереска, совершенно игнорируя вопросы родителей. — Пока еще нет. А что, мне уже пора убежать?

Участковый много общался с молодежью по долгу службы, поэтому не удивился и сразу пришел в себя.

— Не знаю, — сказал он. — Это зависит от разных вещей. В школе, по-моему, занятия пока не начались… А где вы были?

— Что творилось в этом доме?! — возопил пан Кемпиньский. — Почему тут все в таком виде? Где ты была?!

— У Шпульки, — ответила Тереска в полном соответствии с правдой, а Шпулька машинально кивнула головой.

— Но почему? Почему?

Тереска смутно припомнила, что из дому она выходила как-то очень поспешно. Может быть, она забыла закрыть двери или что-нибудь в этом роде. Состояние, в каком она пребывала, полностью ее оправдывало, но ведь не станет же она чужим людям, а тем более семье исповедоваться в своих глубоко личных переживаниях! Надо как-нибудь обосновать…

Она почувствовала, что Шпулька впихивает ей в руку пакет с колбасой.

— А-а-а! — оживленно сказала она. — За колбасой ходила. Я принесла свежую кровяную колбасу, как довоенная. Шпулька только что вернулась из деревни.

Превращение разбойного нападения в доставку прямо на дом свежей кровяной колбасы отняло язык у всех присутствующих. Шпулька решила, что следует вмешаться.

— Моя мамуля привезла из деревни, — неуверенно сказала она. — Яйца и колбасу и перо. И все свежее, прямо с… прямо с…

— Прямо с грядки, — невольно вырвалось у Терески.

— С грядки, — согласилась Шпулька.

Довольно долго казалось, что происшедшего вообще никто и никогда не поймет. Пан Кемпиньский почему-то связал топор с пером, и в воображении у него немедленно нарисовались сотни гусей с отрубленными головами. Он подумал, что вроде как девочки в таком возрасте всегда отличались странностями, но эти превзошли все мыслимые границы. К пани Марте вдруг вернулись силы.

— Что там творится в твоей комнате?! — спросила она не столько с укором, сколько с отчаянием в голосе. — Тайфун пронесся или ты что-то искала?

— Я наводила порядок в письменном столе, — неохотно ответила Тереска и вдруг вспомнила, что искала перчатки. — И вообще в комнате. Я еще не закончила.

— Топором наводила порядок? — недоверчиво спросил участковый.

— Что? — удивилась Тереска. — При чем тут топор?

Шпулька тоже удивилась и посмотрела на Тереску с живейшим интересом, потому что все это время о топоре вообще речи не было.

— Тогда что делает в твоей комнате этот топор? — рассердилась пани Марта.

— Какой топор? А-а-а, это я колола дрова.

— Деточка, объясни нам, пожалуйста, все как-нибудь попроще, — попросил пан Кемпиньский, который, правда, сперва решил не вмешиваться, решив, что он отвечает за воспитание сына, а с дочкой общий язык должна находить мать, но не выдержал. — Ты колола дрова у себя в комнате? А что произошло в ванной с бензином? И почему ты оставила двери в сад открытыми? Шпулька убегала, что ли, от тебя с этой колбасой, а ты за ней гналась?

Допрос слегка вывел Тереску из себя. Если бы не присутствие посторонних людей, вдобавок представителей государственной власти, она абсолютно отказалась бы отвечать на нетактичные назойливые вопросы и с презрительным молчанием отправилась бы к себе. Нахальное хождение по душе в сапогах было ей в высшей степени противно.

— Ветка с дерева была отпилена совсем недавно, — сказал участковый. — Это тоже вы сделали?

— Тоже я, — ответила Тереска, одновременно с отвращением и с чувством собственного достоинства. — Я колола дрова во дворе. Топор я, видимо, принесла наверх по ошибке. Бензин пролился в ванной, когда я там умывалась. Двери я просто забыла закрыть, подумаешь, с каждым может случиться. В конце концов, ведь ничего же не случилось, правда?

— Нет, сказала сердито пани Марта. — Действительно, ничего такого. Нас могли только обокрасть до нитки. Нас мог бы хватить инфаркт при виде этого дома. Этого ты, разумеется, в расчет не принимаешь. Неужели я действительно не могу просто выйти из дому на несколько часов?

— Деточка, пойми, — поспешно сказал пан Кемпиньский, видя, что дело идет к конфликту. — Мы подумали, что на тебя кто-то напал, что в дом ворвались бандиты, что тебя, самое меньшее, похитили: двери открыты, все перевернуто вверх дном, а вдобавок этот жуткий топор! Ты можешь себе представить, как испугалась твоя мама! В следующий раз не оставляй на виду таких убийственных орудий…

Тереска почувствовала, что с нее хватит. Какая глупость: постоянно обращать внимание на эти дурацкие мелочи! Однако пережитое сегодня — пусть сомнительное — счастье придало ей больше кротости, чем обычно.

— Ну хорошо, хорошо, — сказала она примирительно. — Один раз у меня так получилось, больше не повторится. Я ведь думала, что сразу же вернусь. Откуда я знала, что у вас такая извращенная фантазия? Я принесла колбасу, сейчас все уберу, и будет полный порядок.

Шпулька смотрела на Тереску с восхищением, но и с некоторой завистью, думая, что вот она, Шпулька, никоим образом не смогла бы устроить такую кутерьму, имея в распоряжении столь ничтожные средства. Пани Марта постепенно приходила в себя. Пан Кемпиньский извинялся перед участковым.

— Ерунда, — сказал участковый. — Хорошо, что ничего не произошло. Нечего вам расстраиваться, есть куда худшие дети. Я сам с ужасом смотрю на то, какими вырастут мои собственные. Только бы девочка не попала в плохую компанию, а так я вижу, что с ней все будет в порядке.

Шпулька начала прощаться, участковый тоже попрощался и, глядя на темноту за окнами, предложил подвезти девочку домой.

При виде дочери, выходящей из милицейской машины, пани Букатова схватилась за сердце. Шпулька считала неподобающим посвящать мать в личные дела подруги, поэтому в ответах на град вопросов ограничилась только тем, что милицию встретила случайно, что было чистой правдой, и что подвезли ее исключительно из заботливости и вежливости, что также соответствовало истине.

— Не знаю, что это такое, — сказала безысходно пани Букатова, — но стоит тебе оказаться вместе с Тереской, как потом случаются всякие странные вещи…

«Я их ненавижу, — думала Тереска. — Видеть их не могу. Боже, как же я их страшно ненавижу…»

Это была единственная мысль, которая приходила ей в голову, единственная, которая занимала сейчас ее душу, сердце и ум. Она пыталась воздвигнуть вокруг себя что-нибудь вроде невидимой стены, звукоизоляции, но и сквозь воображаемую стену все-таки доходили отдельные слова и выражения, которые подливали масла в костер ненависти.

Семья ужинала. За столом сидели родители, бабушка, Янушек и тетка Магда, которая пришла их проведать и узнать, как дела. Тетке Магде, самой младшей в семье, было тридцать два года. Она имела лицо и фигуру кинозвезды, а главным ее занятием в жизни было выходить замуж и разводиться. Ее теперешний муж, четвертый по счету, имел шанс задержаться подольше, учитывая существование Петруся, сына тетки Магды, которому было уже четыре года. Тетка Магда, по мнению Терески, смотрела на девочку с просто-таки болезненным любопытством и проявляла к ней интерес явно нездоровый.

Рассказ о страшном вечере с топором в главной роли привел к тому, что Тереска стала вдруг самой животрепещущей темой разговора. Речь шла о недостатках молодости, о легкомыслии, безответственности и рассеянности, о преступной беспечности и загадочных причинах бессмысленного поведения. Ну что могло привести к тому, что Тереска покинула дом в кошмарном разгроме на произвол судьбы? Господи, о чем она думала?! И вообще, думает ли эта молодежь о чем-нибудь…

С точки зрения Терески, это был шабаш ведьм. Предположение, что ее деятельность наверняка результат влюбленности, свойственной этому возрасту, вызвало с одной стороны глуповатое снисходительное хихиканье с долей укоризны, а с другой — полное негодование. В этом возрасте надо учиться, а не думать о всяких глупостях…

«Ну как же, — в бешенстве думала Тереска, — любить надо под старость, лучше всего после пятидесяти, лучше и вообще в гробу! Стадо кретинов!»

… Поразительное легкомыслие и беззаботность… Что из них вырастет?.. Они только требуют, считают, что у них есть только права и никаких обязанностей! Пиявки, паразиты, высасывают все соки из старшего поколения, эгоисты…

— Гиены кладбищенские… — вырвалось у Янушека.

Младший брат Терески сидел все это время тихо, как мышь под метлой, необыкновенно довольный тем, что на сей раз это не он оставил дом нараспашку и раскидал везде топоры и не его обрабатывает святая инквизиция. Но при этом он сознавал, что не сегодня-завтра вылезет на свет Божий то, что в лагере он взял в долг деньги, которые должен будет вернуть отец. Тогда уж все накинутся на него и придется оттерпеть пытку чудовищных нотаций всего-то за восемьдесят семь злотых и пятьдесят грошей. Восемьдесят семь злотых и пятьдесят грошей — не такая сумма, чтобы за нее вытерпеть столько бессмысленных страданий, но что делать, раз уж так вышло. Он с досадой подумал, что надо было одолжить больше, но тут же вспомнил, что больше уже ни у кого не было.

— Вам кажется, что это все шуточки, — с горечью и обидой сказала пани Марта. — А ведь скоро дойдет до того, что из вас люди вырастут!

— Так в этом, по-моему, ничего страшного нет, — заметила Тереска в минутном приступе здравомыслия.

— Да, вот только это не гарантировано…

Тереска придерживалась другого мнения. Семья, видимо, коллективно спятила и впала в безумные преувеличения. И она сама, и ее брат ходили в школу, учились хорошо, пагубных привычек не имели и вообще ничего плохого не делали. Ну, может быть, по отношению к Янушеку это не так уж верно, но не по отношению к ней! Они просто придираются. Обыкновенно придираются, потому что им делать нечего. У них нет своей увлекательной жизни, самое лучшее доказательство — тетка Магда: одни ошибки и промахи, и потому они лезут в глубоко личные дела ее, Терески, исключительно затем, чтобы высмеять, раскритиковать и переделать на свой устаревший, замшелый, лицемерный манер!

«Ненавижу их, — думала она, — ненавижу. Ну что, никогда они, что ли, не отцепятся? Что за мерзкая семейка…»

Облегчение, с которым она взбежала к себе наверх после ужина, почти не смягчило бушующие в ней чувства и не отразилось на лице. Все еще пылая ненавистью, Тереска вошла в ванную и машинально посмотрела в зеркало.

Зеркало было искренне. Оно немилосердно отразило надутую, набычившуюся физиономию, диковатый взгляд и лоб, наморщенный, как у мартышки. Тереска с минуту не соображала, что видит, а потом ее охватил ужас.

«Только не это! — подумала она в панике. — Это не лицо, а совсем наоборот! И они это видели?! Не хватало еще, чтобы мой Богусь это увидел! Я же хочу ему нравиться!»

Ужасное волнение из-за того, что ее самые глубокие чувства так бессовестно вылезли на физиономию и показались окружающим во всей красе, перехлестнула волна блаженно-сладкого чувства: ее Богусь… Он приходил, он здесь, он еще обязательно придет…

Зеркало справедливо изменило свое мнение. Отразило сияющие глаза и чарующую радостную улыбку. Тереска с подлинным удовольствием смотрела на эту картину. Она одобрительно кивнула головой своему отражению, после чего снова понурилась. Она вспомнила, что для некоторых лица au naturel интереса не представляют, поэтому надо бы продумать какой-нибудь изысканный макияж. В шкафчике над ванной было много всякой разной косметики…

Тетка Магда поднялась наверх, потому что у нее к Тереске был деловой вопрос. Она собиралась сообщить ей, что дочке ее подруги нужен будет репетитор в объеме средней школы уже с самого начала школьного года. Она не нашла племянницы в комнате, увидела, что в ванной горит свет, и заглянула туда.

Занятая своим лицом Тереска забыла закрыть дверь. То, что увидела в зеркале тетка Магда, заставило ее надолго окаменеть. Ее шестнадцатилетняя племянница зачесывала темно-пепельные волосы на одну сторону, а физиономия ее представляла собой невиданное зрелище. Светло-зеленые глаза были подкрашены голубыми тенями и обведены двойной черной чертой. Ресницы и брови покрывал толстый слой черной туши. Впечатление было жуткое. Густые румяна цвета розовой карамельки, наложенные поверх изрядного количества крема и пудры, страшно резали глаз в сочетании с оранжевой помадой, единственной, которую Тереска нашла в ванной. Ее собственная помада гораздо больше подошла бы, но сейчас ей не хотелось выходить и шарить в сумочке. Эффект получился потрясающий.

Тетка Магда подумала, что в такой боевой раскраске Тереска выглядит весьма оригинально, только вот кажется на десять лет старше. Потом у нее мелькнула мысль, что племянница вырастет настоящей красавицей. Затем она ужаснулась, что Тереска уже считает себя взрослой и со дня на день начнет, не дай Бог, бегать по городу с такой физиономией. Потом она заподозрила, что Тереска не различает цветов и, наконец, решила, что сейчас среди молодежи так модно. В итоге она сказала:

— Мариольке в этом году репетитор нужен с первых дней. Ступай туда завтра и договорись. Если не смоешь всего этого как следует, через пару лет будешь выглядеть старше меня. Ни одна физиономия такого обращения долго не выдержит.

Тут она повернулась и пошла вниз.

Все удовольствие от косметических изысков стекло с Терески, как вода с очень жирного гуся. Как она могла забыть закрыть дверь? Как она могла допустить, что войдет эта глупая тетка, и зачем она вообще сюда влезла? А-а-а, насчет репетиторства… Что за кошмарный дом, в котором у человека нет места, где он может остаться один, дом, в котором все всюду тычут свой нос и во все вмешиваются! Неужели она не имеет права на личную жизнь? Неужели эта жизнь должна быть такой сложной и несчастливой?!

С мрачным бешенством чистя зубы, Тереска размышляла, как бы ей найти место для себя, чтобы ее оставили в покое. Откуда также взять деньги на косметику, модную одежду, парикмахерскую, маникюр. Не может же она теперь, когда в ее жизни появился Богусь, выглядеть как жертва потопа! Не пойдет же она на свидание с ним в школьной юбке, в старых туфлях на немодном каблуке, с ненакрашенной физиономией…

На повышенные дотации от семьи рассчитывать было нечего, но к этому Тереска уже привыкла. Уже два года свои личные потребности она удовлетворяла за счет того, что давала уроки, которые ненавидела, хотя они приносили ощутимую материальную пользу. Теперь она вспомнила о том, что первая ученица у нее уже есть, и это ее в некоторой степени утешило. А вспомнив, зачем ей нужно быть красивой, она утешилась того пуще. Замечание тетки Магды относительно выносливости кожи лица ее встревожило, но она тут же нашла выход. Ясное дело, одновременно с макияжем надо применять освежающие и омолаживающие маски. Не ждать же с этим до глубокой старости, лет до тридцати, надо начать уже сейчас. Систематически. Маски, как известно, действуют постепенно. Начать надо сейчас, а потом выхоленной физиономии уже ничто не повредит, и через пять лет Богусь будет смотреть на нее с возрастающим восхищением…

Атмосфера уныния и депрессии развеялась как дым на ветру, и, засыпая, Тереска явно чувствовала, что, вопреки всему, жизнь может оказаться очень даже хороша…

* * *

— Двое новых, а остальные прежние, — шепотом сказала Шпулька, когда запыхавшаяся Тереска в последнюю секунду скользнула за свою парту. — В младших классах полно парней…

Занятия шли уже два дня. Школа постепенно перестраивалась на совместное обучение мальчиков и девочек, что в последних классах было почти незаметно. Младшие классы уже были смешанными, а в старших пока учились только девочки.

Шпулька пришла исключительно рано только потому, что дома у нее часы спешили на полчаса. Теперь она пыталась рассказать Тереске все последние новости одновременно.

— Ивоны вообще нет и не будет, она вроде как школу бросила. Кристина на каникулах обручилась…

Тереска замерла, наполовину открыв портфель.

— Что сделала?! — спросила она, не веря собственным ушам.

— Обручилась.

— Шутишь!

— Ничуть! Она сама сказала.

— Спятила, наверное! С кем?!

— Да с этим своим… прошлогодним воздыхателем. С тем, который так ее ждал у школы. И теперь у нее есть жених.

— Что у нее есть?!

— Жених. Такой, как в книжках, до войны. Ну, чтобы приносил цветы и сидел бы в будуаре.

— Кто-то тут свихнулся: или ты, или она. Откуда она возьмет будуар?

— Ну, не знаю. Может, он у нее в кухне сидит. Или в ванной. Во всяком случае, жених есть…

— Букатувна и Кемпиньская, — ледяным тоном сказала с кафедры Каракатица, — мне что, рассадить вас с первых дней?

Тереска со Шпулькой немедленно смолкли. Рассаживание по разным партам они обе согласно считали самым большим несчастьем, которое могло бы случиться в школе. Они прекратили беседу, рискуя, что вот-вот с треском лопнут, не поделившись новостями и переживаниями.

Тереска обернулась. Кристина, которая сидела за нею, была, несомненно, самой красивой девушкой в школе, а может быть, и во всех школах целого города. Вот так должна была бы выглядеть Хелена Курцевич[3]. Глаза и волосы черные, черты лица выразительные и нежные, несравненная персиковая кожа — все идеально совпадало.

И все-таки, невзирая на ее потрясающую красоту, Кристина пользовалась непропорционально небольшим успехом. Участвуя в уроке математики только крохотным уголком сознания, Тереска раздумывала о причинах этого непонятного явления. Любой парень при виде Кристины сперва немел от восхищения, а потом начинал относиться к ней со своеобразной опаской, оказывая знаки внимания другим, менее красивым. Кристина вела себя нормально, относясь ко всем с одинаковым дружелюбным равнодушием, никого не выделяя и никому не стараясь понравиться.

«Какая собака тут зарыта? — думала Тереска. — Парням же должно нравиться завоевывать недоступных женщин, пусть для разнообразия. Да и разве она недоступная? Ничего подобного, ее можно было бы покорить, если бы только кто-нибудь попробовал. А, ну да, один попробовал… За нее же должны драться! Ей, наверное, просто все безразлично, в ней словно нет жизни, она все-таки перебарщивает с этим своим спокойствием…»

Апатия и равнодушие. Кристина была абсолютно апатична и равнодушна, лишена всякой инициативы, временами казалось, что ей и жить-то не очень хочется. Если ее подбивали на какое-нибудь дело, она пассивно сопротивлялась, а если уж удавалось ее заставить в чем-то участвовать, она делала это абсолютно равнодушно, без малейшего желания, даже не скрывая, насколько ей все это скучно и нудно. Школу она собиралась заканчивать только для того, чтобы ее не трогали, потом выйти замуж, иметь дом и детей, при условии, что это все произойдет само, без особых усилий и стараний с ее стороны. Да, если долго с ней общаться, становилось скучно и муторно…

«Вот, наверное, в чем дело, — подумала Тереска. — Никто же не выдержит такого: жить и за себя, и за нее. Пару дней — это пожалуйста, но ведь не постоянно. Они, наверное, это чувствуют и боятся из-за лени…»

— По-моему, лучше всех с этим справится Кемпиньская, — сказала с кафедры Каракатица ядовито-сладким голоском. — В конце концов, сможете сделать это вдвоем, вместе с Букатувной…

Не имея ни малейшего понятия, о чем идет речь, Тереска при звуке своей фамилии машинально поднялась из-за парты. Она смутно почувствовала, что Каракатица ни о чем не спрашивала, поэтому не пыталась отвечать, глядя на классную руководительницу совершенно бессмысленным взглядом. Сидящая рядом Шпулька застыла как изваяние и не пыталась ничем помочь.

— Ну вот, теперь вы знаете, что вам делать, — сказала Каракатица. — Разумеется, ты согласна. Жертвователей, если они захотят, можете записывать. Сама понимаешь, что от результата твоих стараний зависит все. Можешь сесть.

— Господи, ты что, совсем сдурела?! — отчаянным шепотом прошипела Шпулька. — Ты зачем согласилась?!

— Не знаю, — виновато и тревожно ответила Тереска, тоже шепотом. — Она меня застала врасплох. А чего ей надо? Я ни слова не слышала.

— Кемпиньская, это не значит, что вы с Букатувной должны уговариваться немедленно!

Только после звонка с урока Тереска узнала, на что она выразила молчаливое согласие.

— Ты что, оглохла, что ли? — сказала сердитая Шпулька — Я просто остолбенела! Кто нам даст деревца, люди ведь продают их за большие деньги, и как ты себе это представляешь — носильщика, что ли, наймешь?!

— Я вообще не понимаю, что ты такое говоришь, — сказала не менее сердитая Тереска. — Какие деревца, какого носильщика?! Что нам нужно делать?!

— Посадить сад.

— Нам?

— Всему классу. А мы с тобой должны обеспечить саженцы или что-то там в этом роде, которые надо выпросить. Люди должны нам это подарить. Пожертвовать. Как гуманитарную помощь. А фрукты из этого сада пойдут в детский дом. Не помню который.

— Матерь Божия! Где этот сад?! У школы?

— В Пырах. В рамках движения озеленения страны. О чем ты думала, Господи, что оглохла на уроке до такой степени?!

Тереска была ошарашена.

— О Кристине, — призналась она. — Кто выдумал этот идиотизм?

— Вот уж не думала, что я такая интересная, — с вежливым удивлением вмешалась Кристина. — Только не сваливай вину на меня.

— Педагогический коллектив школы, — мрачно ответила Шпулька. — Долгосрочная общественная работа с долгосрочной пользой. А о чем ты там думала?

— Погоди. Это же глупость. Фрукты из этого сада будут только через пару лет! Мы что, должны будем и после окончания школы возделывать этот садик? Всю жизнь? И кто будет за этим следить?

— Нет, я с тобой больше не могу, — ответила Шпулька. — Сил моих нету. Ты и впрямь ни слова не слышишь! Кристина, скажи ей ты, а я должна прийти в себя.

— Мы будем ухаживать за садом только до окончания школы, — объяснила Кристина. — Потом, после нас, следующий класс и так далее, столько времени, сколько будет существовать эта школа или этот сад. То есть мы будем только помогать, потому что детский дом будет стоять тут же рядом, его только еще собираются строить. Сторожить будет специальный дядька, с псом. Ему кто-то там будет платить. Лучше, чтобы был беспризорный, над ним тоже можно будет взять шефство. Пес… то есть… беспризорный, а не сторож. Ухаживать за садом будет вся школа после уроков и в воскресенье, а мы только посадим. Благодаря этому ученики будут на свежем воздухе.

— Иными словами, двух зайцев сразу? — обрадовалась Тереска, до которой еще не дошло, какие обязанности она на себя взвалила несколько минут назад. — И дети, и пес, и свежий воздух… Одна польза!

— Дура ты, — горько буркнула Шпулька, которая сидела, опустив голову на руки в позе крайнего отчаяния. — Она что-то там болтала насчет помощи и организации работы, чтобы распределить обязанности на все двадцать пять девок, чтобы каждая понемножку… Как же, разбежались! Не верю ни единому слову! А ты согласилась, как не знаю кто! Ни одна даже не шелохнулась, теперь черт с рогами нам поможет, больше никто, можем утереться! Теперь мы ответственные, и конец! И мы обе должны теперь разыскать эти деревца, да еще и постараться, чтобы это были хорошие сорта. Ты понимаешь в деревьях? Я вообще себе не представляю, как мы их будем перетаскивать! На своем горбу? Если вообще хоть что-то достанем. Я так и вовсе не представляю, где надо искать!

Тереске эта идея начала нравиться, главным образом из-за беспризорного пса, который получит в результате стол и кров. Животных она любила.

— Найдутся, — сказала она беззаботно. — Мало, что ли, вокруг садоводов? Мало дачников? От одного деревца никто не обеднеет, можно будет уговорить. Кроме того, ты что, решила, что это будут дубовые коряги? Такое деревце маленькое и легкое, можно за один раз пять штук принести. Ну, подумаешь, пару раз прогуляемся.

— На тебя просто затмение нашло, — с некоторым ужасом убежденно сказала Шпулька и выпрямилась. — Не понимаю, как ты могла согласиться на то, чтобы мы все сделали вдвоем. Она же спрашивала, кто в силах это сделать! Ты понимаешь, сколько этого должно быть?!

— Сколько?

— Тысяча штук!

— Сколько?!

— Тысяча штук. В скобках прописью: ты-ся-ча! Пусть даже каждое весит килограмм, это значит, что мы должны перетаскать тонну! А может быть, и десять тонн!

— О Господи! — сказала Тереска и в шоке умолкла.

Шпулька села спиной к парте, лицом к Кристине, в отчаянии ероша волосы.

— Видишь, каково мне с ней приходится? Ведь от нее рехнуться можно! Скажи хотя бы, о чем ты думала?! — рявкнула она вдруг на Тереску. — О чем таком, Бога ради, можно думать, чтобы согласиться выпросить у людей и притащить десять тонн древесины? Что такого эта Кристина сделала?!

— Ну как это, она же обручилась! — оживилась Тереска. — Ты мне сама сказала. Кристина, это правда?

Кристина подтвердила.

— И что? Ты собираешься за него выйти замуж? А вообще, зачем тебе это? Ты всерьез обручилась? Официально? А что родители?

— На кой леший я сказала ей про это перед чертовой математикой?! — стонала Шпулька. — Надо было подождать…

— Родители ничего, согласны, — спокойно ответила Кристина. — Им это даже нравится. Они его с детства знают. Замуж за него выйти я собираюсь, но не знаю, получится из этого что-нибудь или нет.

— Как это? Раз ты обручилась с ним, раз ты его выбрала, раз он тебя выбрал, раз семья согласна, раз никаких препятствий нет?..

— Но ведь я же не завтра замуж выхожу, верно? Самое раннее — после выпускных экзаменов. Откуда мне знать, что до тех пор может случиться?

— Так какого черта ты обручалась?

— А чтобы родители отвязались. Они такие старомодные…

Тереска сидела, уставясь на прелестное личико, на котором отражалась только равнодушная покорность судьбе. Она остолбенела. Жених… Какая глупость, кто сейчас мучается с помолвками… И вообще, что с таким женихом делать? Эта Кристина какая-то действительно не такая… И одновременно Кристина вдруг показалась ей страшно опытной и взрослой. Каким-то непонятным образом она несла тяготы взрослой жизни и ответственность за нее, хотя и была только на год старше Терески. В семнадцать лет уже конкретные матримониальные планы, стабильные, утвержденные, а она при этом по-взрослому предвидела, что по-всякому бывает, неизвестно, как сложится…

Шпулька перестала причитать над десятью тоннами древесины и тоже уставилась на Кристину.

— Ты преувеличиваешь, — сказала она неуверенно. — Ведь он тебя любит? Ты же ему нужна?

— Боюсь, что я влюблена больше, — призналась со вздохом Кристина. — Но он, конечно, тоже. Только у него это может пройти.

— А у тебя нет?

— У меня нет. Никогда в жизни я ни в кого не была влюблена. Он единственный такой на свете. Он вообще чудесный, совершенно исключительный…

В глазах у нее появилось что-то вроде внутреннего сияния, и Тереска почувствовала в душе укол зависти. Вот, пожалуйста, она свидетельница расцвета великой взаимной любви, а все, что ей остается — смотреть на них со стороны. А сама? Она тоже хотела бы, чтобы ОН был чудесный, исключительный и был бы в нее влюблен…

Ей в голову пришел Богусь, но уколы зависти стали только больнее. Богусь, разумеется, был и чудесным, и исключительным, но вопроса о его влюбленности лучше было не поднимать. Что за такая невезуха! Ведь она могла бы так же, как Кристина, чувствовать себя на седьмом небе от счастья, а вместо этого должна снова в напряжении ждать, изнывая от неуверенности. Может быть, старомодность просто необходима для того, чтобы чувствовать себя такой вот счастливой? Богусь в качестве жениха…

А-а-а, в каком бы то ни было качестве, главное, что он вообще есть, что ей есть чего ждать и есть для кого становиться красивее. Ну как она вообще могла прожить шестнадцать лет без Богуся?

* * *

— Выбей из головы всякую беззаботность, — рассерженно говорила Шпулька, когда они вместе возвращались из школы. — Эти чертовы деревья высаживают, если я не ошибаюсь, весной. Это означает, что собрать их надо заранее. То есть начинать нам придется сейчас. То есть мы теперь влипли на весь год, то есть беги и ищи охотников дарить саженцы. И я тебе сразу скажу, что разговаривать с людьми будешь ты, потому что я не умею.

Тот факт, что они дошли до трамвайной остановки, как-то ускользнул от их внимания, и теперь подруги шли пешком до следующей. С Кристиной они расстались сразу при выходе, потому что ее поджидало существо из книжек: жених.

— Вот мой парень, — сказала она, заметив его издалека. — Он все еще меня любит. Пока!

В ее голосе из-под насмешливого равнодушия пробивалось теплое умиление. Тереску это снова взволновало. Ни ее, ни Шпульку так никто никогда не ждал. Она пыталась понять, как на это реагирует ее лучшая подруга, но Шпульке было не до нежных чувств. Саженцы заняли ее ум основательно, ни на что другое места не осталось.

— И я просто удивляюсь, как это тебе не пришло в голову, что Богусь придет наверняка аккурат тогда, когда ты будешь бегать по садоводам, — зловеще продолжала она. — А еще ты говорила, что будешь давать уроки. Не знаю, как ты собираешься на все это найти время. Ты наверняка сошла с ума, это точно. Никто не ожидал, что ты согласишься, сама Каракатица сомневалась. Надо было слышать, каким тоном она говорила про эти саженцы! Как улещивала!

— А я ничего не слышала — значит, все, конец, — твердо сказала Тереска, которая сразу же опамятовалась, едва речь зашла про все ее обязанности и планы. — Погоди, перестань каркать. Во-первых, если окажется, что мы не справляемся и нам нужна помощь, она нам это устроит. Каракатица. Не бойся, она эту помощь нам обеспечит, если не из нашего класса, так уж из «Б» — точно. Во-вторых, ты права, по садоводам нам придется бегать только сразу же после школы, потому что в такое время Богусь наверняка не придет. В-третьих…

Она осеклась, потому что сообразила, что еще должна проделывать многочисленные косметические процедуры и приводить в порядок гардероб. Дело было срочное. Богусь мог прийти в любой день. И маски…

— Не представляю, когда и как я смогу все это сделать, — самокритично призналась она. — Действительно, я, наверное, сошла с ума.

— Я бы вообще смотреть не стала на это дело, если бы не дети, — мрачно сказала Шпулька. — Кабы не то, что этот паршивый сад мы сажаем для детского дома, и Каракатица даже назвала какого именно. Сад — это для них богатство!

— Не понимаю, какое отношение это имеет к делу. Сейчас в Польше нет уже голодных и покинутых детей.

— Да ты сдурела! — воскликнула изумленная Шпулька, резко остановившись. — Конечно, есть!

Тереска тоже остановилась, потому что страшно удивилась.

— Как это? — спросила она недоверчиво. — Где это они есть?

— Всюду! Хотя бы в нашем доме! Там живет одна такая… У нее трое детей. Может быть, муж у нее когда-то тоже был, не знаю, сейчас нет. И она водит к себе разных типов, а этим детям вообще некуда деваться, они временами ночуют во дворе, случается, что и крадут. Она их по пьянке колошматит. Моя мама иногда дает им что-нибудь поесть, пару раз милиция приходила, и я сама слышала, как люди говорили, что она ненормальная и что детей этих надо у нее забрать или ее саму куда-нибудь забрать. Во всяком случае обязательно надо что-нибудь сделать. Там есть такой маленький мальчонка, самый младший, так он все время такой перепуганный… Я на это смотреть не могу. Только потому и согласилась на этот чертов сад!

Возбужденная и огорченная, Шпулька прошла несколько шагов и снова остановилась. Тереска поспешила за ней.

— Да все потому, что некоторым людям просто нельзя иметь детей… — начала она с отвращением.

— Ага! — сердито перебила ее Шпулька. — Попробуй не иметь! Оглянуться не успеешь, а уже у тебя ребенок! И что? Утопишь? А если уж ты собираешься над ним по пьянке издеваться, так не лучше ли отдать в детский дом? Можешь и не отдавать, Бога ради, только тогда жизни не будет! Ни тебе, ни твоему ребенку!

Тереска остолбенела. Упрек, что она по пьянке измывалась над каким бы то ни было ребенком, не говоря уже о своем собственном, отказываясь отдать его в хорошие руки или под опеку, потряс ее так, что у нее язык отнялся.

— Господи, да у меня же еще нет детей! — попыталась она протестовать, окончательно сбитая с толку. Она смутно чувствовала, что Шпулька высказала ей лишь крохотный кусочек сложных и великих мыслей, разобраться в которых можно будет только после того, как они распутают этот чудовищный клубок проблем.

— Но можешь родить! — сказала Шпулька с мрачным торжеством в голосе. — В любой момент.

Тереска с упреком посмотрела на подругу и стряхнула с себя оторопь.

— К завтрашнему дню у меня это не получится, хоть бы я в лепешку расшиблась, это я тебе гарантирую, — сказала она трезво и пошла дальше. — Кроме того, мы что, должны создавать материальные блага для этого детского дома, имея в виду собственных будущих детей и ужасающее падение наших нравов? А вообще-то я понимаю, что ты имеешь в виду… На здоровье, я согласна. Тогда тем более не придирайся, что я согласилась…

Они пошли дальше, вдоль ограды садов, существование которых просто не доходило до их сознания. На том месте, где они только что взволнованно обменивались мнениями, по другую сторону сетчатой ограды стояла невольная свидетельница их разговора. Эго была некая пани Мендлевская, старая дева, «совесть общества», которая знала Тереску в лицо и по рассказам, как, впрочем, и всю молодежь в этом районе. Она была безгранично потрясена, поэтому подошла к живой изгороди и посмотрела вслед уходящим подругам, а во взгляде ее читались тревога и озабоченность.

— Да мы с тобой ослепли! — вдруг сказала Тереска, остановившись около дальнего угла ограды. — Ты только посмотри, где мы!

Шпулька неуверенно огляделась по сторонам.

— Наверное, нет смысла возвращаться к трамваю? — сказала она. — До дома пешком ближе…

— Господи, ты совсем поглупела, да? Посмотри, что тут есть!

— Сетка.

— А за этой сеткой что?

— Зелень. А-а-а, огороды и сады! Действительно! Как это, ты хочешь прямо сразу?

— Ну, конечно, сразу! Раз уж мы здесь, можем попробовать. По крайней мере, можем узнать, откуда они берут саженцы. Пошли!

Шпулька вцепилась в ячейки сетки всеми десятью пальцами.

— Подожди! — нервно сказала она. — Я так сразу не могу. Ты меня застала врасплох. Мне нужно душевно настроиться.

Тереска решительно потащила ее за собой.

— Ты настроилась уже с утра, с самого первого урока. Надо же когда-то начинать.

Шпулька вцепилась в сетку через пару метров.

— Здесь ничего не видно, — запротестовала она. — Ничего такого тут не растет. Это должен быть питомник… Твой отец… Ты же говорила, что он когда-то привозил…

— Ты рехнулась, какой питомник в огороде! Да отцепись ты от сетки! Мой отец привез, действительно, лет двадцать назад, раз и навеки, от одного знакомого в Блендове, посадил себе сад, и сад растет. Я тебе, уж так и быть, скажу правду. Я знаю, как это сажают и как это все должно выглядеть, я имею в виду молодые деревца, вообще я почти все про это знаю, только понятия не имею, откуда брать этот самый посадочный материал. Эти люди здесь тоже себе доставали и сажали, позже, чем мой отец, они должны знать. Может быть, у них у самих в глубинке есть знакомые…

Шпулька всеми силами старалась навеки прицепиться к сетке.

— Ну тогда не сейчас! Слушай, после обеда… Сейчас же здесь никого нет. Я не могу начинать вот так, сразу, не подумав! И вообще тут калитки нет!

— Ну так она есть где-нибудь. Пошли, черт возьми, ведь хозяева нас не укусят! Мы обойдем вокруг и найдем!

Шпулька позволила протащить себя вдоль всей ограды, в глубине души лелея абсурдную надежду, что калитки вообще не окажется. Нигде. На территорию огородов не удастся войти, снаружи они никого не увидят, и эта страшная, излучающая нечеловеческую энергию Тереска оставит ее в покое по крайней мере на сегодня. Начнут собирать завтра или даже послезавтра, а Шпулька за это время как-нибудь сможет смириться с мыслью, что надо будет приставать к совершенно незнакомым людям с такой дурацкой целью… Шпулька по природе была довольно несмелой, а тут робела больше обычного.

Тереску толкала на немедленные действия мысль о Богусе, которого она должна была ждать. Чем скорее они скинут с плеч эту общественную работу, тем лучше. Она мчалась вдоль сетчатой ограды, таща за собой упиравшуюся Шпульку.

Калитки почему-то нигде не было. За следующим поворотом показались наглухо закрытые ворота, которые, очевидно, очень редко отпирали. Другого входа на всей улице не было видно, вокруг царили тишина, пустота и покой.

— Это никуда не годится, — решительно сказала Тереска, остановившись возле ворот. — Мы так будем бегать до Страшного суда. А у меня нет времени. Перелезаем!

— Совсем ты сдурела?! — запротестовала Шпулька. — А если кто-нибудь нас поймает? Решит, что мы хотим что-нибудь украсть!

— Никто нас не поймает, потому что мы не собираемся убегать. А вообще, кто крадет средь бела дня?! Если кто-нибудь появится, мы объясним, в чем дело. Выглядим мы прилично, а участковый меня знает. И тебя тоже. А вообще-то дай Бог, чтобы кто-нибудь показался, потому что нам ведь с кем-то надо поговорить! Очень удобные ворота. Лезь!

Шпулька прекратила безнадежные протесты. Ни один существенный аргумент не приходил ей в голову. Тереска вскарабкалась на столбик возле ворот, швырнула внутрь портфель, после чего то же самое сделала с портфелем Шпульки.

— Теперь уж конец, мы просто обязаны туда войти, — твердо заявила она, и Шпулька в отчаянии с ней согласилась.

— Того только не хватает, чтобы именно в этот момент нас кто-нибудь прогнал, — сказала она тревожно. — Мы тут, а портфели там…

Через пару минут обе очутились там же, где портфели. Перелезть через ворота, на которых были многочисленные щеколды, замки и засовы, для них оказалось парой пустяков. Сентябрьское солнце освещало роскошный красочный пейзаж, застывший в полном безветрии. Они постояли, осмотрелись вокруг, после чего пошли вперед, невольно ступая на цыпочках и очень осторожно.

— Ни живой души, — разочарованно шепнула Шпулька.

— Тихо, — ответила Тереска, — там кто-то есть…

Через два огорода между кустов что-то зашевелилось, и оттуда раздались неясно слышимые голоса. Царящие кругом тишина и неподвижность заставили девочек воспринять эти голоса как некую бестактность. В то же время этот далекий звук произвел на них такое впечатление, словно там творилось нечто таинственное и загадочное, что требовало осторожности. Воображение Терески нарисовало картину шайки заговорщиков, и у нее перехватило дыхание. Шпулька не видела в воображении ничего и никого, но по спине у нее, неведомо почему, побежал холодок. Обе девочки замедлили шаг, подкрадываясь на цыпочках по травянистой обочине тропинки.

Пройдя несколько метров, они стали красться все медленнее и осторожнее и оказались возле единственного огорода, где были люди. Тут они их и увидели. Троих. Один из них, в шортах без рубашки, копал грядку. Второй сидел спиной к ним на низенькой скамеечке и был одет в нормальные брюки и рубашку-тенниску. На поясе у него был подвязан мешок, куда он лущил горох. Третий, раздетый до пояса, но зато в галстуке на шее, сидел на скамейке у стола под деревцем, перед ним были разложены какие-то бумаги, и он что-то писал. Повсюду были в изобилии расставлены бутылки с пивом.

Голоса донеслись четче:

— …трахнешь его бампером, отлично, переедешь его, но ведь он может и выжить, — с явным неудовольствием говорил тот, кто лущил горох. — Ты выскочишь и добьешь его? Или что?

— Сдам назад и проеду по нему еще раз, — ответил сидевший у стола. — И в третий раз проеду…

— Ага… И долго ты будешь реветь мотором, шуметь и заниматься этой гонкой с препятствиями? Фонари горят, тебя увидят, слишком большой риск.

— А мы можем перенести эту акцию на позднее время. Когда люди спят.

— Кто-нибудь может страдать бессонницей…

— Так что же, мне его в живых, что ли, оставить? — разъярился тот, у стола. — Я должен его шлепнуть! Предположим, что никого не мучает бессонница…

— Предположение совершенно безосновательное. Дело в том, что нужно выработать самый безопасный гарантированный способ. Они не имеют права тебя поймать! Нельзя, чтобы на тебя пала хоть тень подозрения!

— Я вам говорил, — сказал тот, кто копал грядку и до сих пор не встревал в разговор. — Непригодное это место…

Он перестал копать, выпрямился, обернулся и вдруг осекся. Он увидел Тереску и Шпульку, которые застыли по другую сторону низенькой — доходившей всего лишь до колен — сетчатой ограды.

Пару секунд они молча смотрели друг на друга. Двое других мужиков проследили, куда смотрел копавший, и тоже замерли, тупо глядя на своих незваных слушателей.

Тереска и Шпулька словно приросли к земле. Содержание того, что они услышали, доходило до них постепенно, словно нарастающий гром с ясного неба. У Шпульки от изумления отнялись руки-ноги, да и голова тоже. Тереска с большим трудом сообразила, что произошло. Случайно они стали свидетелями того, как планировалось убийство, и эти трое, убийцы, поняли, что слышали девочки. Они должны немедленно удирать, может быть, эти трое их не догонят… хотя все равно — конец, ведь преступники их видели, они же вон сколько уже таращатся на девочек… запомнят и рано или поздно поймают. Надо срочно выдумать какую-нибудь хитрость, тогда еще есть шанс уцелеть.

— Вам что-нибудь нужно? — вдруг спросил тип с лопатой весьма вежливо. Несомненно, вежливость была наигранной и фальшивой.

У Терески в голове была страшная каша. Она решила любой ценой спасать свою жизнь. Единственный выход — притвориться, что они вообще ничего не поняли, не слышали, что они глухие и недоразвитые, заняты собственными проблемами и совершенно ни во что не врубились. А зачем они вообще пришли в это страшное место? Ах да, за саженцами…

— Деревца… — сказала она сдавленным голосом, в котором звучала отчаянная решимость. — Извините, пожалуйста… Нет ли у вас случайно… То есть не могли бы вы… Мы хотели расспросить, а тут никого нет, а нам нужны деревца…

Тип с лопатой смотрел на нее с крайним интересом.

— Какие еще деревца? — подозрительно спросил он.

Вступительная речь исчерпала возможности и силы Терески. Она не в состоянии была сказать что-нибудь еще. У нее перехватило горло, и она не могла выдавить из себя ни словечка.

— Фруктовые, — слабо пискнула Шпулька.

— Фруктовые деревца? Что-то я не очень понял. А вы не могли бы объяснить как-нибудь вразумительно?

Тереска пересилила себя.

— У нас страшные проблемы… — начала она было.

Тут тип с горохом вдруг повернулся к ней спиной, явно потеряв интерес к происходящему.

— Ладно, я согласен, — сказал он, смирившись. — Пусть будет попозже. В полвторого.

— В два, — поправил его тип за столом и что-то записал в своих бумажках. — Кроме того, он прав. Надо поближе к скверу.

— У нас страшные проблемы, — через силу продолжала Тереска. — Мы не знаем, может, надо в питомник… Нам показалось, что вы знаете… Мы для питомцев…

Тип с лопатой задумчиво смотрел на нее.

— Насколько я понимаю, питомцы и водятся в питомнике, — заметил он подозрительно дружелюбно, когда у Терески снова перехватило дыхание. — Вы что конкретно имеете в виду?

В отчаянии Тереска попыталась вести себя беззаботно и весело.

— И то, и другое, — ответила она осипшим голосом. — Саженцы нужны нам для питомцев детдома, нам в школе велели… Такие маленькие деревца. И мы не знаем, откуда их взять. То есть мы должны их достать, то есть получить в дар, бесплатно, в рамках общественной помощи детям, но, наверное, нужно идти в питомник, а тут у всех молодые деревца, и все, наверное, знают, как это делается… и вы тоже. Может быть, вы сразу могли бы дать нам хоть одно, потому что нам нужна тысяча.

На лице типа с лопатой отразилось полное и абсолютное обалдение.

— Но ведь… — сказал он беспомощно и оглянулся. — Но я… А, ладно, — решился он вдруг. — Я смогу вам дать даже два деревца. Тогда вам останется всего лишь девятьсот девяносто восемь. Бумажный ранет и антоновка вам подойдут?

— Разумеется, — с благодарностью ответила Тереска, которая потихоньку приходила в себя и готова была с радостью согласиться хоть на белену и волчью ягоду. — А вы нам сразу их дадите?

— Нет, не сейчас, а недельки через две.

До сознания Шпульки только сейчас дошла страшная цифра 998. До этого весь остальной обмен репликами вызывал в ней только безграничное восхищение Тереской, которая в таких обстоятельствах смогла столь красноречиво, столь убедительно, ясно и четко изложить их просьбу. Только теперь Шпулька сообразила, что в ближайшее время их ждет еще девятьсот девяносто восемь таких переживаний, как сегодня. Если даже в каждом месте они получат по два деревца, то будет четыреста пятьдесят таких встреч. С гаком.

Поделить на два девятьсот девяносто восемь у нее так сразу не получалось. Ей стало плохо, и отчаяние придало ей сил и храбрости.

— Питомник, — простонала она. — Или садовник. Или что-нибудь в этом роде… Там больше саженцев.

— Ага, — поддакнула Тереска, — если вы в курсе, дайте нам, пожалуйста, какие-нибудь адреса…

Тип на лавке оперся локтями о стол и уставился на них недобрым мрачным взглядом. Тот, который лущил горох, снова обернулся, протянул руку за бутылкой с пивом, высосал ее всю, после чего, не оглядываясь, поставил пустую куда-то за спину, все это время не отрывая от девочек напряженного и внимательного взгляда. Тереска ужаснулась.

«Они пытаются нас запомнить! — подумала она — Надо притвориться, что мы их вообще не видим».

Ее терзала мысль, что она не может сказать это Шпульке, которая стояла рядом и явно таращила глаза на подозрительных типов. Сама Тереска старательно избегала на них смотреть и пыталась вызвать на физиономию обаятельную улыбку. Она записала адреса двух садовников и несколько номеров участков, куда владельцы только что привезли всякие саженцы и, возможно, могли уступить им несколько штук. Она спрятала блокнот и закрыла портфель. Потом потащила за руку Шпульку, которая неподвижно стояла рядом как загипнотизированная.

— Большое вам спасибо, мы придем через две недели. До свидания!

Кусты постепенно скрыли от них страшный ого¬род. Первые несколько метров они шли, пятясь за¬дом. Только когда три преступника пропали из поля зрения, они повернулись и пошли нормально, если только можно так назвать короткие перебежки в полусогнутом виде. Шпулька вдруг стряхнула с себя оцепенение.

— Ты что, с ума сошла, почему ты их не спро¬сила, нет ли здесь какой-нибудь калитки? — про¬шипела она испуганно. — Нам что, снова лезть че¬рез ограду или бродить по этим огородам до конца света?!

Мысль Терески работала на всех парах.

— Дурочка, ты что же, считаешь, что они нас так и оставят в покое? Если они за нами пойдут, то именно к калитке, потому что им не придет в голову, что мы не знаем, где калитка! Только через ограду! Прежде чем они сообразят, куда мы делись, нас уже туг не будет!

— Ты думаешь, они пойдут за нами?

— А что им остается делать? Они должны нас убить, чтобы мы им не мешали!

Шпулька споткнулась от ужаса, вытаращив на Тереску глаза.

— Убить?! Ты в своем уме?! Почему?! Они хотят убить какого-то там типа! Почему нас?!

— Потому что мы это слышали. Перелезай скорее, ну, пожалуйста! Шевелись же! Мы должны немедленно от них скрыться, если хотим еще немного пожить на этом свете!

Пройдя половину дороги до дома, Шпулька наконец поняла весь ужас положения. Нечего было лгать самим себе, с ними произошло нечто страшное, нечто совершенно идиотское, настолько непредвиденное, что прямо как в кино. Как из другого мира, чужого и страшного, который, несомненно, где-то существовал, но до сих пор чисто теоретически. Они наткнулись на троицу дебильно неосторожных преступников, замышлявших убийство; услышали их разговор, узнали их планы, и, что самое скверное, убийцы сориентировались, что их разоблачили. Согласно всем законам, которые правят преступным миром, они теперь должны как можно скорее убрать с этого света нежелательных, опасных для себя свидетелей, особенно потому, что одно убийство или два — какая разница! Им обеим, Тереске и Шпульке, угрожает опасность, обе они должны вести себя максимально осторожно, иначе, рано или поздно, они расстанутся с жизнью. Наверняка даже рано. Может быть, следует что-нибудь предпринять…

— Ты уверена, что они нас обязательно должны?.. — спросила Шпулька с отчаянным недоверием и, остановившись, привалилась к сетке. — Какой в этом смысл? Они что, не могут просто оставить нас в покое?

— Думай логически, — мрачно ответила Тереска и тоже привалилась к сетке. — Представь себе нас на их месте. Мы планируем кого-то убить, а нас подслушали. Что мы будем делать?

— Можем отказаться от убийства. Я бы так и поступила.

— Может быть, что ты бы так и сделала, но насчет них я сильно сомневаюсь. У меня такое впечатление, что для них это убийство очень важно. В нем какая-то особенная цель. Никто не откажется от достижения очень важной цели из-за каких-то мелочей.

— Это, по-твоему, мелочь?! — взвилась Шпулька. — Убить нас обеих?!

— Остается надеяться только на то, что они не убьют нас, пока не укокошат того… Если бы то убийство у них не получилось, им незачем стало бы убивать нас.

По другую сторону изгороди, со стороны строительной площадки, к воротам шел некий Кшиштоф Цегна, молодой человек, который совсем недавно начал работать в районном отделении милиции. На стройплощадку его вызвали полчаса назад совершенно напрасно, по случаю внезапной драки двух сторожей, которые при виде его во мгновение ока помирились. На всякий случай он прошелся по разным закоулкам, предложил начальнику стройки срочно заняться пьяным бетонщиком, спавшим в котловане, и как раз собирался уходить. Он подошел к воротам и замер, услышав последние слова Шпульки.

Капрал Кшиштоф Цегна был молод и полон рвения. К своим обязанностям он относился серьезно, заканчивал заочно школу и больше всего в жизни мечтал поступить в школу офицеров милиции. А потом он мечтал распутывать самые сложные дела и совершать нечеловеческие подвиги в Главном управлении милиции. Он считал, что безупречного выполнения своих служебных обязанностей и рвения, которое он выказывал при каждом удобном и неудобном случае, слишком мало, чтобы рассчитывать на быстрое осуществление своих планов. Он мечтал о каком-нибудь случае, который позволил бы ему проявить себя во всей красе, отличиться, доказать, что он целиком и полностью заслуживает и школы милиции, и сложных дел, и Главного управления. Он был готов на любые жертвы. Слова, услышанные с другой стороны ворот, его тут же глубоко заинтересовали. Он осторожно подошел поближе, и в сердце у него тихонько затеплилась надежда.

— Даже если мы на коленях поклянемся, что никому не скажем, это тоже не поможет — не поверят они нам, — загробным голосом продолжала Тереска. — Особенно потом, когда они уже убьют эту свою жертву, а милиция их станет искать: ведь только мы можем их узнать. Да я сама себя убила бы на их месте.

— Боже, Боже, — простонала в отчаянии Шпулька. — Ты уверена? Ведь это же идиотизм! Может быть, они все-таки откажутся от этой затеи?

— Перестань питать наивные иллюзии. Ты же сама слышала, у них все уже продумано: время, место, способ… Они считают, что у них получится все как надо. Преступники всегда считают, что у них все получится. Иначе никто бы не убивал. Надо что-то предпринять.

— А что?

— Не знаю.

— Милиция! — неуверенно вякнула Шпулька, и Кшиштоф Цегна за сеткой нервно вздрогнул. — Может быть, надо пойти в милицию?

— Не знаю, — недовольно и мрачно ответила Тереска. — В милицию как-то глупо. Что чересчур, то слишком. Они ведь пока ничего еще такого не сделали. Только собираются. Я не уверена, нужно ли сразу про это доносить в милицию. Влезем куда не нужно, а потом расхлебывать?

— Ну так что делатъ-то? Ты же сама говоришь, что нас они тоже собираются кончать! Что нам теперь, закрыться в подвале и не высовывать оттуда носа, пока они не совершат этого своего убийства и милиция их не поймает? У меня в подвале страшно сыро!

— У нас зато сухо. Ничего не поделаешь, нам ведь нужно ходить в школу. И еще бегать по этим садоводам. Ну и нарвались же мы, ничего не скажешь! Не знаю, может, лучше сидеть тихо и притвориться, будто мы ни о чем не знаем, ведь никто на свете не сможет доказать, что мы помним, что они там говорили. А они, может быть, и оставят нас в покое, если убедятся, что мы сидим тихо и ничего не происходит?

По другую сторону изгороди Кшиштоф Цегна ломал голову, как ему лучше поступить. В голове у него смутно бродила где-то вычитанная — или, может, услышанная — мысль, что долг милиции — осуществлять профилактику преступлений, а не только гоняться за преступниками, чему их жертвы будут аплодировать с того света. Он увидел перед собой желанную возможность, отличившись похвальным поступком, приблизиться к жизненной цели и категорически постановил себе не совершить в этом вопросе ни одной ошибки. В голосе Терески, которая сомневалась в необходимости обращаться в милицию, он услышал ноту протеста, а ее следующие слова его всерьез обеспокоили. Он понял, что двигаться прямиком тут не следует, поскольку это может плохо кончиться, поэтому надо действовать хитростью.

Тереска глубоко вздохнула, отлепила спину от ворот и пошла дальше по направлению к дому. Шпулька, шаркая ногами, поплелась за ней.

— А какими порядочными они мне в первую секунду показались! — сказала она с сожалением.

— Ну что ты, наоборот! Совсем не порядочными! Очень подозрительно они выглядели! Ты видела, какое выражение лиц у них было? Этот голый был так вежлив, аж плохо становилось! Надо быть начеку! Слушай, они не знают, где мы живем, может быть, они попробуют нас выследить.

— Так они же за нами не пошли?

— А ты откуда знаешь? Черт знает, где там была калитка, они могли выйти через калитку и как раз нас увидеть. На всякий случай надо вернуться домой окольным путем. Я пойду со стороны садов и пролезу через ограду, нет, через две ограды. Войду к Ольшевским, а потом только к нам. А ты… Погоди. Ты скроешься с глаз возле того сада на перекрестке, через дыру влезешь в сад и пройдешь мимо дровяных сараев.

— Они же огорожены.

— Ну и что? Ты не перелезешь через ограду? Там есть деревья, никто тебя не увидит, а ты сразу окажешься в вашем дворе. Нужно так сделать обязательно, зачем нам глупо рисковать.

Шпулька болезненно охнула, тревожно огляделась и вдруг резко притянула Тереску к себе.

— Слушай, за нами кто-то идет! Не оборачивайся! О Господи, бежим!

Тереска оглянулась и успела схватить Шпульку за рукав.

— Крыша у тебя, что ли, поехала? Куда ты, это же милиционер!

— Милиционер?

— Ну да. Погоди… А что, если…

Обе вдруг остановились как вкопанные и обернулись. Кшиштоф Цегна тоже остановился. До этого он твердо решил, что не станет прямо обращаться к этим двум замешанным в преступлении личностям, ведь они могут отпереться от всего, что говорили! А он проверит, где они живут, кто они такие, а потом посоветуется со своим начальником. Может быть, тот их знает. Но ни в коем случае он не может сейчас позволить им сориентироваться, что за ними следят.

Шпулька дернула Тереску за рукав и попыталась подтащить ее к молодому человеку в мундире.

— Его Провидение сюда послало! — горячо шептала она. — Не могу я жить, как дикий зверь в норе! По крайней мере спросим его, это же не какое-нибудь официальное учреждение, спросим его так, по личному вопросу!..

Тереска, наверное, подчинилась бы без особого сопротивления, но вид Кшиштофа Цегны вызвал у нее вполне определенные ассоциации. Именно так, по ее мнению, должен был бы выглядеть молодой Скшетуский[4]. Высокий худощавый брюнет с энергичными, серьезными и благородными чертами лица. Она никогда в жизни не приняла бы к сведению факт существования у Скшетуского бороды, потому что бородатые ей не нравились. Таким образом идеально выбритый Кшиштоф Цегна идеально совпал с образом Скшетуского. Невзирая на переживания и испуг, у нее промелькнула в голове мысль, что Кристина должна была бы обручиться именно с этим милиционером, раз уж ей вообще надо было обручаться… Какая чудесная была бы пара: Хелена и Скшетуский. История повторилась бы…

Ее литературно-исторически-свадебные размышления длились недолго, но этой минуты хватило, чтобы Кшиштоф-Скшетуский принял решение. Не дожидаясь, пока закончится борьба мнений между высокой стройной блондинкой и стройной, чуть поменьше, хрупкой шатенкой с великолепной растрепанной гривой густых волос, он быстро повернулся, поспешно ушел и пропал в закоулках стройки.

Тереска и Шпулька, которые собирались к нему подойти, замерли на месте, сбитые с толку. Милиционер повернулся и пропал с какой-то странной поспешностью, словно сам хотел всеми силами избежать встречи с ними.

— Слушай, он увидел нас и убежал, — подозрительно сказала Тереска. — Почему бы это?

— Почему? — возмущенно сказала Шпулька. — Потому что ты стояла как столб! Мы упустили случай!

— Глупая ты. Что-то тут странное. Слушай, может быть, это вообще был не милиционер?

— А кто?!

— А один из этих бандитов? Переодетый?

Шпульке стало нехорошо. В голове у нее мелькнула было трезвая мысль, что, во-первых, милиционер не был похож ни на кого из бандитов, во-вторых, никто из них не смог бы переодеться, выследить их и догнать, но паника заглушила здравый смысл. Не вдаваясь ни в какие дальнейшие размышления, она повернулась и, преодолевая дрожь в коленках, поросячьей трусцой направилась к дому. Тереска рванула за ней, встревоженная и напуганная всеми событиями.

— Мы так будем носиться туда-сюда до скончания века! — пропыхтела она сердито. — Не беги ты так, надо на что-то решиться.

— Я ни на что решаться не собираюсь, — просипела Шпулька в ответ. — С меня хватит! Я возвращаюсь домой и лезу через сараи. Там собака! Мне все равно!

Кшиштоф Цегна мчался за ними на приличном расстоянии, стараясь не очень попадаться им на глаза, но и не терять их из виду. В какой-то момент он заколебался, видя, что Тереска свернула между заборами садов, а Шпулька помчалась дальше, набирая скорость. Он быстро решил проверить адрес первой, а потом, может быть, погнаться и за второй. Так он стал свидетелем весьма своеобразных действий блондинки. Он увидел, как она пролезла через густые кусты, которыми заросли промежутки между садами, и перелезла через следующую сетку, стараясь не повредить живой изгороди. Он перелез тоже и прокрался за ней, не очень понимая, почему она возвращается домой таким странным образом. Он не все слышал из беседы подружек и заподозрил, что она нелегально забирается в чужой дом, но успокоился, видя, что в последнем саду блондинка вышла из-за кустов смородины и нормальным шагом направилась в дом. Он окончательно убедился, что нашел место жительства одной из выслеживаемых, когда сидевший во дворе и занятый починкой велосипеда подросток выпрямился и обратился к ней со словами: «Привет, сестрица!»

Вторую из выслеживаемых он догнать не успел, поэтому повернул обратно, обошел дом вокруг и проверил его номер.

Чуть позже пани Букатова вышла из барака, чтобы развесить на веревке белье, случайно посмотрела в глубину двора и увидела, как ее дочь ползет на четвереньках среди веток дерева по крыше сарая в соседском саду. Способ возвращения Шпульки из школы показался пани Букатовой весьма оригинальным, она постояла, посмотрела, но ничего не сказала, только подумала про себя, что какое-то отношение к этому должна иметь Тереска. Она ничего не сказала и тогда, когда Шпулька заявила, что у нее страшно болит голова, потому что она отвыкла от школы, что она рано ляжет спать и ни за какие коврижки ни в какой магазин не пойдет…

* * *

— Молодая Кемпиньская, — сказал задумчиво участковый, услышав в тот же вечер рапорт Кшиштофа Цегны.

— Из того, что мне известно, у нее бывают всякие завиральные идеи. Семью эту я знаю, приличные люди.

Он с минуту подумал и кивнул головой.

— Не знаю, сынок, в чем тут дело, но, может быть, ты правильно сделал. Лучше с ними по-дружески поговорить. Надо бы завтра с ними встретиться, как-нибудь ненароком, когда они будут возвращаться из школы, и уговорить их сюда прийти.

— Докладываю, что не знаю, хорошо ли это будет, — озабоченно сказал взволнованный Кшиштоф Цегна. — Из того, что я слышал, получается, что их жизнь в опасности. Какие-то там бандиты могут до них добраться. Может быть, лучше поговорить с ними сегодня?

— Думаешь, в этом что-то есть?

— Они были чертовски перепуганы. И похоже на то, что они знают про запланированное убийство. Я бы не стал мешкать, а предлог всегда найти можно. Может, удастся им все попросту объяснить насчет милиции?

Примерно через полчаса участковый позволил себя уговорить…

Тереска с чувством истинного облегчения закрылась в своей комнате. День был неслыханно утомительный и длинный, и только теперь, пообедав и убравшись подальше от глаз семьи, она смогла спокойно заняться анализом своих переживаний, чувств и впечатлений. С большим удивлением она внезапно обнаружила, что сегодня состояние ее души совершенно не такое, как вчера. Свалившиеся на нее обязанности, только что пережитые эмоции и неприятная необходимость непременно раскрыть дело трех убийц явно уменьшили ее интерес к Богусю. Она как-то лучше себя чувствовала, разумнее глядела на мир, жизнь, как таковая, казалась ей сегодня куда приятнее, и на сердце было легче. Богусь, разумеется, не сделался менее важен, но перестал стоять комом в горле.

Кроме того, насущным и жгучим вопросом перед лицом новых обязанностей стала организация времени. Надо было непременно начать наконец применять маски. Убийцы, саженцы, уроки, косметические процедуры и Богусь противоречили друг другу и требовали изощренного планирования. Неизвестно на основе чего Тереска, видимо, ведомая интуицией, решила, что Богусь сегодня не придет. Из дома ей выходить нельзя, чтобы не подвергать себя без надобности опасностям. Поэтому единственным разумным и правильным образом можно было занять вечер только косметическими процедурами.

С чувством приятного волнения, полная энтузиазма и восторга, она принесла к себе наверх яйцо, лимон и растительное масло. Она собиралась точно выполнить советы, которые содержались в брошюрках по уходу за лицом и многочисленных вырезках из журналов. Ромашка была в аптечке. Из кухни Тереска принесла еще чашку, блюдечко и терку для овощей, все как следует вымыла горячей водой и приступила к составлению бальзама красоты.

Занятая сложными действиями, она не обращала ни малейшего внимания на то, что творилось внизу. Ей показалось, что кто-то пришел, но этим кем-то была особа женского пола, довольно пожилая, поэтому ничего общего с Богусем она иметь не могла. Похоже, гостья завела с мамой в столовой светскую беседу. Тереску это ни в малейшей степени не интересовало.

Вилла была построена еще до войны и когда-то служила домом одной семье. После войны в ней поселились две, хотя и родственные, но дом пришлось поделить на две части. Прежний салон превратился в столовую, то есть общую комнату, где завтракали, обедали, ужинали и принимали гостей. Это помещение находилось в центре дома и соединялось с прихожей. Дом был построен так, что, куда бы человек ни шел, приходилось проходить через эту столовую. Прежняя столовая превратилась в комнату родителей, кабинет — в комнату бабушки, а комната прислуги — в спальню Янушека. Тереска занимала целую комнату наверху исключительно благодаря тому, что вторая семья, а именно младший брат отца с женой и сыном, выехала на четыре года на дипломатическую работу, позволив на это время пользоваться одной из своих комнат. Вот почему Тереска жила у себя наверху в полном покое.

Взволнованно и торжественно она комком ваты наложила кашицу из чашки на распаренное ромашковым паром лицо. Месиво было довольно жидким, часть его стекла на шею, закапала умывальник и забрызгала халат. Оставив уборку на потом, Тереска, согласно рекомендациям брошюрки по косметике, легла и расслабилась на полчаса. Она чувствовала легкую тревогу, поскольку во всех косметических рецептах было ясно написано: МАСКУ СМЫВАЮТ ТЕПЛЫМ МОЛОКОМ. Это замечание она прочитала уже после того, как наложила на физиономию смесь из чашки, и только тогда опомнилась, что не запаслась теплым молоком. Спускаться за ним было уже поздно, потому что в столовой все время кто-то разговаривал.

Внизу пани Мендлевская, полная дружеского беспокойства и сочувствия, осторожно пыталась выспросить пани Марту относительно того, насколько та ориентируется в жизни своей дочери, и не менее осторожно посвятить пани Марту в эту самую дочкину жизнь. Изумленная и потрясенная пани Марта с ужасом узнала, что Тереска прямой дорогой идет к гибели и жизнь ее будет испорчена, что надо тактично, но энергично ею заняться, что ее, может быть, еще удастся как-нибудь спасти, хотя пани Мендлевская в этом сомневается. Судя по тому, что она слышала своими ушами, уже поздно…

Наверху Тереска открыла глаз и посмотрела на часы. Полчаса миновало, маска свое сделала, теперь нужно было ее смыть. Тереска села на тахте и тут вспомнила про теплое молоко.

Она не могла спуститься за ним в кухню, потому что в столовой, через которую ей пришлось бы пройти, все время кто-то по-дурацки трепался. На лице засохла желтая твердая корка, которая стянула кожу и придавала ей вид упыря. На волосах и халате застыли желтые брызги. Показаться кому-нибудь в таком виде было совершенно нельзя. Сидя на тахте и с тупым отчаянием глядя на стену, Тереска думала, что ей теперь, собственно говоря, делать с этой гадостью, и не приведет ли оставленная на лице маска к каким-нибудь необратимым результатам. Если бы только эта мерзкая баба наконец убралась! Мама наверняка тоже ушла бы из столовой, тогда, возможно, удалось бы незаметно пробраться в кухню.

Пани Мендлевская, потрясши пани Марту до глубины души и вырвав у нее обещание рассказывать о результатах серьезных воспитательных мер, принятых к детям, наконец стала прощаться. Тереска, притаившаяся на лестнице, с надеждой слушала прощальные любезности. Еще минутка — и можно будет попробовать…

Пани Марта закрыла двери и постояла в прихожей, полная мрачных мыслей. В двуличие Терески ей было трудно поверить, а симптомов морального разложения как-то за ней до сих пор не замечалось. Однако пани Мендлевская очень точно процитировала кошмарный разговор дочери с подругой, а ведь у нее не было поводов для вранья.

Пани Марта тяжело вздохнула и заколебалась: может быть, ей прямо сейчас поговорить с Тереской?.. Идти наверх? Нет, невозможно, сперва она сама должна все это обдумать.

Она снова вздохнула и направилась в спальню. Тереска на лестнице встала с корточек. В этот момент раздался звонок в дверь.

Пани Марта вернулась, а Тереска снова поднялась на пару ступенек. Корка на лице страшно ей мешала. В дверях показался участковый в компании… о Небеса! Бандита, переодетого Скшетуским!

Одеревенев от волнения и испуга, Тереска ясно услышала, как они очень вежливо и решительно требуют немедленно поговорить с нею, Тереской. Она успела подумать, что оно, может, и к лучшему — сразу решится проблема с бандитами, но тут же вспомнила про треклятую маску. Не спускаться же ей в таком виде.

— Тереска! — позвала пани Марта.

Понятия не имея, что делать, Тереска молчала. Пани Марта подошла к лестнице и увидела за балюстрадой площадки халат дочери.

— Тереска, это к тебе пришли! Спустись же! Почему ты не отвечаешь? Тереска!

Тереска перепугалась, что мама поднимется наверх. Она решила ответить что-нибудь и убедилась, что ей почти невозможно открыть рот. Она сделала отчаянное усилие и ответила, почти не разжимая челюстей:

— Шечас шпушусь, тойко оденушь!

— Что ты говоришь? — спросила пани Марта, не понимая этих странных слов.

Тереска сделала последнее отчаянное усилие и почувствовала, как корка на лице трескается, противно пощипывая кожу.

— Сейчас спущусь, только оденусь, — пробормотала она погромче.

— Поторопись!

Тереска юркнула в свою комнату. В испуге и волнении она сперва заметалась по комнате, но потом кинулась в ванную. Молоко молоком, но, может быть, и водой смоется?

Вода — что холодная, что горячая — скатывалась по засохшей корке, только слегка ее размазывая. Не было никаких шансов, что маска смоется с Терески до конца месяца. Молоко становилось продуктом первой необходимости.

От души проклиная болтливую пани Мендлевскую, милицию и саму себя за дурацкое упущение, Тереска впала в черное отчаяние. Дорогу в кухню через столовую ей отрезали. Она не спустится, пока оттуда не уйдут все остальные, а они не уйдут, пока она не спустится. Судя по голосам, к маме и этим двум типам присоединилась бабушка. Их всех при одном ее виде кондратий хватит…

Она вернулась в свою комнату и решительно выглянула в окно. Решетка от дикого винограда, козырек над черным ходом, карниз… если постараться, так можно бы спуститься, а потом войти в кухню из сада, не проходя через прихожую и столовую. Если в комнате мама и бабушка, кухня совершенно пуста, ведь ни отец, ни Янушек не станут там возиться…

Янушек закончил чинить велосипед, вынес на помойку мусор и разные отходы и, возвращаясь, увидел в темноте свою сестру, которая слезала с козырька над кухонными дверями. Его это зрелище не очень заинтересовало: в конце концов, каждый имеет право выходить из дома, как ему удобнее. С минуту он смотрел, как она с этим справится, после чего вошел в кухню и зажег свет. Тут же в кухню вбежала Тереска. Янушек повернулся к ней, намереваясь спросить, всегда ли теперь она будет выходить из своей комнаты этим путем. Однако у него немедленно перехватило дыхание и пропал голос. Впрочем, голос тут же вернулся.

Собравшиеся в столовой услышали визг, краткий, но такой страшный, что они мгновенно вскочили на ноги. Кшиштоф Цегна оказался быстрее всех. Он выскочил в коридорчик и еще успел увидеть Тереску в дверях кухни.

Он не завизжал столь же пронзительно не потому, что представитель властей не должен реагировать на леденящее душу зрелище, как старая дева-истеричка или малолетний сопляк, и не потому, что Тереска именно в этот миг прошипела: «Молчи, скотина!..», а просто потому, что лишился дара речи. Он был еще очень молод, и такого никогда в жизни не видел.

Видя, что дело плохо, Тереска быстрым движением схватила то, что оказалось под рукой, и закрыла лицо. Ворвавшись в кухню, пани Марта увидела, как ее дочь лихорадочно срывает крышки с кастрюлек, а лицо у нее замотано тряпкой для мытья посуды.

— Тереска, Господь с тобой! — воскликнула пани Марта сдавленно.

Тереска схватила кастрюлю с молоком и без слова выскочила из кухни, диким галопом бросившись наверх. На лестнице она споткнулась, пролила немного молока и скрылась из виду.

Пани Марта пыталась опомниться. Ей было непонятно абсолютно все: и действия собственной дочери, и то, что та оказалась в кухне, хотя по лестнице не спускалась и через столовую не проходила. Пани Марта не знала, что ей делать: мчаться наверх за дочерью или пытаться объяснить этим чужим людям то, чего она и сама не понимает?

— Прошу прощения, — беспомощно сказала она, — не понимаю, что с ней такое… Молодежь нынче…

— Меня, проше пани, ничто теперь не удивляет, — сказал участковый с каменным спокойствием. — Я с ними много общаюсь.

— Не знаю, но она, наверное, сейчас спустится…

— Не спустится она, — ответил с глубоким убеждением Янушек. — Она, наверное, чем-то заболела. У нее кошмарная физиономия. По-моему, это черная оспа.

— Деточка, что ты говоришь! — испугалась бабушка. — Никакая не оспа, а тряпка для посуды. Она ее из раковины с обмылками вытащила. Надо к ней подняться.

— Я бы на вашем месте не стал, — предостерегающе заметил участковый. — Мне кажется, что лучше переждать.

— Ну хорошо, но сколько ждать-то?!

Тереска наверху извела всю кастрюлю молока, пытаясь смыть корку не только с лица, но еще с волос и ушей. Всеми силами, в горячечной спешке, она пыталась убрать следы косметических процедур с умывальника, ванны, халата и пола. Объяснений она категорически решила не давать. Она придирчиво посмотрела на себя в зеркало, ища следов благотворного воздействия маски.

Если бы кожа ее была старая, увядшая и вялая, результаты наверняка не замедлили бы сказаться. Молодую, свежую, к тому же оживленную румянцем волнения кожу ничто не могло сделать еще свежее. Расстроенная, неуверенная в действии маски, рассерженная Тереска спустилась наконец вниз.

Через полчаса патрульная машина милиции подъехала к дому Шпульки, которую затем жестоко разбудили и силой выволокли из кровати. Ссылка на головную боль ей не помогла. Тереска была немилосердна.

— Если из меня сделали идиотку и заставили скомпрометировать себя на глазах целой толпы, ты тоже должна пойти на какие-то жертвы, — категорически и с некоторой обидой заявила Тереска. — Не знаю откуда, но они знают про наших бандитов, а этот Скшетуский — действительно милиционер. Давай сразу все расскажем и с плеч долой.

— Господи, помилуй, какой еще Скшетуский? — спросила остолбеневшая Шпулька, которой померещилась помесь Робина Гуда с Арсеном Люпеном, и она не была уверена, слышит все это наяву или еще во сне.

— Ну тот, на дороге, тот, который от нас убежал. Ты не заметила, что он похож на Скшетуского? Когда тот мучился с пойманным на аркан Хмельницким. Одевайся скорее!

В отделении милиции к ним отнеслись серьезно, и они сразу почувствовали себя очень важными персонами. Участковый, который работал в этом отделении много лет, знал не только свой район, но и прилегающие. Никоим образом ему не удавалось сопоставить с полученными сведениями никого из своих подопечных. Поэтому он пытался раздобыть как можно больше подробностей. Энтузиазм Кшиштофа Цегны был заразителен.

Тереска и Шпулька очень подробно описали три преступные личности, несколько раз процитировав их разговор. Они с сожалением признали, что особых примет, которые бросались бы в глаза и позволили бы узнать злодеев на улице, не было.

— У него была волосатая спина, — сказала после долгого размышления Шпулька.

— У которого?

— У того, с лопатой.

— Не годится. Сквозь одежду этого не видать, а голым он по городу ходить не станет.

— У того, с галстуком, было тупое выражение лица, — неуверенно заметила Тереска.

— Тоже не пойдет. Тогда каждого второго надо было бы арестовывать…

Насчет роста тоже трудно было что-нибудь установить, учитывая, что стоял только один, а двое сидели. То, что они были полураздеты, не позволяло описать их костюмы. Участковый мрачнел все больше.

— И когда, они говорили, это преступление должно состояться?

— В два. Ночью, поскольку был разговор о том, что люди должны спать.

— Ага… А место они называли?

— Около скверика.

— Ну да. И на машине?

— На машине.

— Ну да… Только по огороду и сможем их найти. Иначе не получится.

Вопреки горячему нежеланию Терески и Шпульки было решено, что наутро, до начала школьных уроков, лучше всего в половине седьмого утра, они приведут представителей властей на подозрительный участок, а милиция позднее без труда дознается, кто хозяин и кем были его гости. Надо все устроить очень осторожно, чтобы преждевременно не спугнуть преступников. Поэтому действовать надо рано утром.

Как Тереска, так и Шпулька согласно и категорически заявили, что этот участок они смогут найти только тем путем, каким на него попали. Ни о чем другом не может даже идти речь. В спешке и с испугу они даже не заметили, как выглядит все окружение, поэтому понятия не имеют о том, как расположен этот участок по отношению к нормальному входу. В результате этого заявления на следующий день в половине седьмого утра четыре человека перелезли через наглухо закрытые ворота на тылах садовых участков. Участковый, правда, пытался подобрать к воротам ключ, но замок так заржавел, что ни одна отмычка его не взяла. А спрашивать ключ по соседям участковый опасался, чтобы не расплодились слухи.

— Это тут, — сказала Тереска, остановившись на дорожке.

— Ну что ты! — запротестовала Шпулька, — это там!

— Ты что?! Тут! Вот стол, а тут он копал!

— Ничего подобного. Стол стоит там, ты же видишь! А здесь сидел этот, с горохом.

— Так ведь это было возле дорожки, перпендикулярно к ней!

— Вот именно. Перпендикулярно к этой дорожке!

— Решайтесь на что-нибудь, уважаемые панны, — безнадежно предложил участковый. — Мы же не можем заниматься всеми людьми со всех огородов.

Но с уважаемыми паннами сладу не было. Каждая из них категорически стояла на своем, при этом подозрительные участки, расположенные на расстоянии двух десятков метров друг от друга, выглядели действительно почти одинаково. На каждом из них стоял стол, возле него лавочка, возле лавочки росло большое дерево, а посреди был свежевскопанный кусок земли. Несколько замечаний Кшиштофа Цегны, которые тот высказал во время вчерашнего допроса и сегодняшнего посещения подозрительного места, заставили Тереску и Шпульку почувствовать себя героинями дня. То, что будущую жертву преступления надо спасти, не вызывало у них никакого сомнения. Они пытались помочь этому всеми силами.

В конечном итоге участковый решил проверить оба подозрительных участка и сориентироваться поближе в действиях их хозяев. Все вместе могло оказаться ошибкой, но могло и навести на след серьезной аферы. Участковый любил быть в курсе того, что творится на его территории. Кшиштоф Цегна упорно толкал его на активные действия. В нужный момент они устроили бы очную ставку бандитов со свидетелями.

— Слушай, — задумчиво сказала Шпулька, когда они обе исключительно рано оказались возле школы. — Мы, наверное, безнадежно глупы.

— Может быть, — признала Тереска. — А что?

— Потому что сад у нас под носом. Когда вчера я перелезала через все это, я ясно увидела, как поблизости от меня на участке растет что-то похожее на питомник саженцев. Я запомнила, где это. За каким чертом нам таскаться по незнакомым садоводам, когда этого, что рядом, я, можно сказать, знаю.

— Так ведь его одного нам мало. Нам нужна была тысяча деревьев, да? Даже если бы у него столько было, всех он все равно не отдаст. Сегодня мы к нему пойдем, но потом придется ехать и ко всем остальным. И слушай, может быть, у этого садовника тоже надо будет взять адреса, потому что в тех местах, про которые нам сказали бандиты, они могут на нас устроить засаду.

Шпулька вросла в тротуар.

— Ты с ума сошла? Почему?

— Так ведь они про нас ничего не знают. Они за нами не шли, мы им не сказали, что за школа, вообще ничего им не сказали. Если они соберутся нас убивать, то должны искать нас в каком-нибудь заранее условленном месте. Пошли же, ты что, собралась тут до скончания века стоять?

— Боже, Боже!! — простонала Шпулька. — За какие грехи мне все это приходится терпеть?! Мне на дух не нужны такие сенсации, если бы я знала, что из того выйдет, я бы вчера ногу сломала! Это тебе хочется иметь яркую и богатую жизнь, а не мне!

— Ничего страшного, сломать ногу ты всегда успеешь. Не преувеличивай, пока что ничего особенного не происходит. А этот Скшетуский мне кажется симпатичным, и сама посмотри — он же прав.

— Прав-то он прав, — буркнула Шпулька, с неохотой плетясь к школе, — а вот черной бороды ему не хватает… Но мне в этом принимать участие не обязательно! Я тебя очень прошу, устрой себе эту красочную и насыщенную жизнь без меня!

Действительно, с самых малых лет, с того момента когда она научилась читать, а может быть, и раньше, Тереска горячо мечтала иметь бурную и насыщенную жизнь. Всякая мысль о стабильности, застое, неподвижности была ей противна. Теперь она все же пришла к выводу, что благосклонное Провидение, удовлетворяя ее запросы, немного переборщило, потому что жизнь стала разнообразной до сумасшествия.

Непосредственно после уроков ей надо было наносить визиты различным садовникам и огородникам, которые широко расплодились по окраинам города, и максимально напрягать мозги, чтобы склонить их к благотворительности. Это длилось долго и было весьма мучительно. Затем ей приходилось бежать на свои репетиторские уроки, которых набралось уже шесть в неделю, что давало ослепительные надежды на поправку финансового положения, но катастрофически съедало время. Затем ей надлежало заниматься запланированными косметическими процедурами, масками, гимнастикой, массажем головы, травяными умываниями, наукой стрелять глазками и прочими сложными вещами. Поздно вечером она вместе со Шпулькой отправ¬лялась за выпрошенными саженцами. Вдобавок пришлось начать делать уроки, поскольку школа предъявляла свои неумолимые требования. Все вместе не оставляло ни минуты времени на то, чтобы терзаться из-за Богуся.

Перевозка саженцев была сознательно перенесена на как можно более позднее время, потому что происходила она весьма оригинальным образом и возможность скрыть ее под покровом ночи успокаивала девочек. Кроме того, было известно, что Богусь не придет позже чем в восемь, поэтому позже восьми она могла спокойно выходить из дому, так что все, вместе взятое, получалось весьма неплохо.

Среди обилия различного хлама у Шпульки отыскались антикварные сани, которые ее отец сделал сам после Варшавского восстания, в последнюю военную зиму, чтобы возить на них картошку. Не располагая ничем другим, он использовал для этой цели круглую столешницу от огромного дубового стола, немного отпилив ее с обеих сторон. Благодаря этому размер саней был метр на метр двадцать, а сидели они на полозьях, взятых от какой-то брички или даже кареты. По просьбе Шпульки ее старший брат, Зигмунт, демонтировал полозья и поставил это чудовище на колеса от старого детского велосипедика. Все вместе выглядело весьма необычно: впереди находился ремень, за который можно было тянуть, а сзади торчала железная дуга, для того чтобы держаться и толкать. Нагруженный ворохом привязанных шпагатом саженцев, этот дикий вид транспорта ни на что не был похож и неоднократно вызывал нездоровый, по мнению Терески и Шпульки, интерес прохожих.

— Мы похожи на сборщиков утиля, — с омерзением сказала Шпулька.

То, как они выглядели, в этом случае было Тереске безразлично, однако средь бела дня привлекать к себе внимание не хотелось. Того только не хватало, чтобы случайно наткнуться на Богуся! После первой кошмарной встречи последствия могут быть необратимые…

Прошло три дня. Пани Марта терзалась черными мыслями. До сих пор она была склонна думать, что пани Мендлевская наверняка ошиблась. Тереска не относится к дочерям, из-за которых у родителей бывают неприятности, и у пани Марты не было оснований беспокоиться насчет ее жизни. Однако же теперь Тереска стала с пугающей регулярностью уходить из дому после восьми вечера и возвращаться около одиннадцати, избегая разговоров со своими домашними. При этом она производила впечатление физически вымотанного человека.

На четвертый день пани Марта случайно услышала обрывок разговора между своими детьми, от которого у нее волосы на голове встали дыбом.

— Этот доктор с Жолибожа — человек порядочный, — говорила Тереска Янушеку, который чистил сразу все свои ботинки на ступеньках возле черного хода. — На деньги не жадный, так что я с ним все уладила. Не будь свиньей, одолжи свой велик!

— Повозка рикши вам больше пригодилась бы, — недовольно ответил Януш. — Одна пусть везет другую. А вообще вы обе дуры и в жизни ничего не понимаете. Через неделю вас не станет.

— Сам ты дурак и в жизни не разбираешься. Ты как считаешь, что я рожу, что ли, эту рикшу? Одолжи велик, чужие люди — и тем жалко несчастных детей, обиженных судьбой, а ты такой жадный пень!

— А меня внебрачные подкидыши не касаются. Раз ты сама сделала глупость, сама и выкручивайся — твои проблемы…

Больше ничего окаменевшая от ужаса пани Марта не услышала, потому что разгневанная Тереска сбежала с лестницы, намереваясь врезать Янушеку здоровенный подзатыльник обувной щеткой. Янушеку удалось ловко увернуться от удара, беседа между близкими родственниками приобретала слишком бурный характер, и понять ее было невозможно.

— Дети, не деритесь, — машинально сказала пани Марта и отправилась в кухню с тяжестью на сердце и паникой в душе.

Дело казалось ей весьма деликатным, и она ломала голову, как поступить. Тереска была почти неуловима, она отказывалась давать объяснения, отговариваясь отсутствием времени. Она вообще-то всегда была правдивой, и было известно, что ни от чего она не станет отпираться и не соврет. Однако, если ее прижать, она могла бы замкнуться и ничего не отвечать. В последнее время она казалась какой- то странно рассеянной… Пожалуй, единственный шанс — дознаться от Янушека, что происходит.

Янушек уже лежал в постели, когда пани Марта отправилась в бывшую комнату для прислуги под предлогом проверки количества чистых носков.

— И зачем вам рикша? — спросила она с показным равнодушием, просматривая содержимое полки.

Опираясь на локоть, Янушек с беспокойством следил за действиями матери, опасаясь, не найдет ли она случайно жестяную банку из-под мазута. Отчистить ее он еще не успел, а она была очень нужна ему для изготовления бомбы. Соседство банки с одеждой могло бы вызвать серьезное мамино недовольство.

— Что? — удивился он. — Что за рикша?

— Мне кажется, я слышала, как вы разговаривали про какую-то повозку рикши и велосипед. Ты и Тереска. Зачем она вам?

— А-а-а! Так это не мне, это Тереске. Мне-то она до лампочки.

— А ей зачем?

— Для перевозки.

— Для какой еще перевозки?

Янушек плюхнулся на подушку и подложил руки под голову, на миг забыв о замасленной жести…

— Они сдурели, — презрительно сказал он. — По всей округе возят саженцы.

Пани Марта как раз добралась до жутко грязной, промасленной жести, спрятанной под свитерами и рубашками, но даже не обратила на нее внимания.

— Какие еще саженцы?

— Фруктовые. У них в школе с ума посходили. Велели им из-под земли достать миллионы фруктовых деревьев и посадить сад. Где-то там. И они носятся как ненормальные по разным людям, отрывают у них от сердца эти саженцы и возят в школу, как идиотки, пешком по всему городу. Даже рикшей было бы лучше.

Пани Марта почувствовала, что от невообразимого облегчения на нее накатила волна слабости. Она перестала просматривать одежду на полке и механически принялась снова складывать носки.

— А какое отношение к этому имеют несчастные дети? — спросила она осторожно.

— Этот сад должен быть для детей. Тереска думает, что ко мне на буланой козе подъедет. Размахивает у меня перед носом этими детьми и хочет, чтобы я одолжил ей велосипед. Фигушки, я его сам починил, а они мне его снова испортят. Я ей велосипеда не дам, и говорить не о чем! Пусть грузовик нанимают!

— А ты, случайно, не знаешь, почему они этим занимаются в такую поздноту?

— А когда? Я бы и сам это делал под покровом темноты! Им и нужно, чтобы было темно, потому что с этим столом на колесах они похожи на кретинок. Я прямо дивлюсь, что их пока кинохроника не засняла! Цирк, да и только!

Пани Марта решила, что узнала вполне достаточно. На всякий случай она, конечно, поговорит с Тереской, но теперь ей, по крайней мере, известно, о чем говорить. Она оставила сына в покое и пошла подкарауливать дочь.

Тереска вернулась в четверть двенадцатого, изможденная и страшно сонная. Вид матери, которая ее явно поджидала, ни в малейшей степени девочку не обрадовал. Она с неохотой остановилась в дверях, прежде чем подняться к себе.

— Тобой интересовалась милиция, — сказала пани Марта, одновременно думая, что для холодного зимнего вечера Тереска одета чересчур легко, и теперь непонятно, о чем с ней говорить сначала. — Что это за история с какими-то преступниками, которых вам нужно опознавать?

— А что, их поймали? — поинтересовалась Тереска и сошла на ступеньку ниже.

— Не знаю. В чем тут вообще дело? Почему ты без свитера? Согласись, что я никогда не преувеличиваю насчет одежды, но ведь ты должна мерзнуть в таком наряде!

— Мерзнуть! — фыркнула Тереска в бешенстве, вспоминая дорогу с Жолибожа с грузом, который грозил соскользнуть с повозки на каждом переходе. Вместе с саженцами повозка весила несколько добрых десятков килограммов. — Я вся вспотела, а ты говоришь — мерзнуть! Попробуй протащить через весь город пятьдесят кило, а я посмотрю, как ты замерзнешь!

Пани Марта обрадовалась, что Тереска сама начала этот разговор, но тут же она окончательно запуталась во множестве тем, которые следовало обсудить с дочерью. Таинственность, с которой Кшиштоф Цегна, молодой, красивый парень, неоднократно спрашивал про Тереску, тревожила ее мать. Предостережение пани Мендлевской, саженцы, свитер, преступники, перевозка грузов по городу, — все смешалось в кашу.

— Вот именно, — поспешно сказала пани Марта. — Деточка, разве нельзя все это организовать разумнее? Почему с Жолибожа? То есть я хотела сказать, почему нужно возить через целый город? Я знаю, что вы что-то делаете для школы, но ничего не понимаю, и вообще, будь добра объяснить, в чем дело.

— Сейчас? — спросила Тереска, и в голосе ее послышался бурный протест.

— Да, сейчас, пожалуйста, — решительно ответила пани Марта, которая сама придерживалась мнения, что это не лучшее время для воспитательных бесед. — Ты куда-то пропадаешь на целые дни, а возвращаешься скандально поздно. Что все это значит?

Тереска тяжко вздохнула и сдалась, усевшись на ступеньки. Было совершенно очевидно, что добычу и перевозку саженцев, по мнению окружающих, надлежало организовать рациональнее. Для нее самой ныне применяемый метод был единственной возмож¬ностью, потому что речь шла о Богусе. Никоим образом она не могла признаться, почему поступает именно так, а не иначе, поскольку никто не мог этого понять и никто не должен был об этом узнать.

«К черту, — гневно подумала она, — ну почему кто-то все время должен придираться, цепляться и спрашивать? Почему меня не могут оставить в покое?»

— Один доктор на Жолибоже дал нам пятнадцать штук, — сказала она неохотно, не отдавая себе отчета, какую тяжесть она снимает с плеч своей матери и не задумываясь, откуда мама знает о том, что речь идет о саженцах. — Туда нам иногда удается ездить трамваем, но обратно мы должны идти пешком, а людям всегда удобнее встречаться по всяким деловым вопросам вечером. Мы возим весь груз на Шпулькиных санях, ты знаешь каких. У них есть колеса. Всем удобнее это делать вечером, потому что тогда мы никому не мешаем работать.

— А не разумней было бы заказать какой-нибудь грузовик и перевезти все чохом?

— Как это чохом, если мы достаем каждый день понемножку? В разных местах. Если бы этот идиот, мой братец, одолжил бы нам велосипед, было бы куда лучше, но ведь он же свинья неотесанная. Ты должна им заняться. Не знаю, что из него вырастет…

— А чего хочет милиция?

— Ничего особенного, — буркнула Тереска, обрадованная тем, что ее никто не спрашивает насчет необходимости уходить из дому поздно вечером. Она с кряхтеньем встала со ступеньки. — Мы должны опознать каких-то типов, которые шатаются по садовым участкам. Я иду спать, устала, как вол на пахоте.

— Погоди, — неуверенно сказала пани Марта и рискнула: — А что это за история с каким-то ребенком?

— Что? — удивилась Тереска. — С каким ребенком?

— Судьбой которого мучается Шпулька. Какой-то ребенок, которого не то бьют, не то бросили…

Тереска удивилась еще больше, не выказывая, однако, никакого интереса к теме.

— Не знаю. Она жалеет всех детей коллективно. Мы вообще только потому этим всем и занимаемся, что саженцы пойдут для детдома. Там, где она живет, в этом их бараке, есть какой-то ребенок, у которого мать — алкоголичка или что-то в этом роде. Если тебя это интересует, спроси Шпульку, я ей скажу, чтобы она завтра зашла. А мне можно наконец пойти спать?

— Конечно, разумеется, можно…

Сокрушенная укорами совести, что позволила себе заподозрить собственную дочь, пани Марта, в рамках искупления своей вины, решила как-то помочь Тереске. Она обсудила с мужем этот вопрос, и пан Кемпиньский устроил так, что им разрешили одолжить грузовой фургончик, который за один раз привез триста саженцев, предложенных довоенными знакомыми пана Кемпиньского из Блендова. Кроме того, два раза в неделю фургон обещал помогать перевозить саженцы из других предместий Варшавы.

Триста саженцев несказанно осчастливили Тереску. Однако ее страшный протест против систематического решения вопроса грузоперевозок смертельно удивил обоих родителей. Упрямство, с которым она настаивала на праве заниматься тяжелым физи¬ческим трудом поздними вечерами, казалось совершенно необъяснимым. Когда к разговору привлекли Шпульку, которая во всю эту кутерьму предусмотрительно не вмешивалась, она произвела на Кемпиньских впечатление существа по меньшей мере недоразвитого и совершенно лишенного собственного мнения.

— Ты, наверное, преувеличиваешь, — сказала она осторожно, когда, освободившись от назойливого старшего поколения, они волокли свою повозку в деревню под Вилановом. — Ведь таким способом мы будем возить проклятые саженцы еще долго после Страшного суда. В конце концов, ничего не случится, если он придет и узнает, что тебя нет. Может прийти на следующий день.

Тереска мрачно на нее посмотрела и ничего не ответила, с горечью думая, что даже Шпульке она не в состоянии объяснить такую простую вещь. Богусь вовсе не придет на следующий день. Он вообще не скажет, когда придет, снова пропадет неведомо на сколько времени, а она снова должна будет безнадежно его ждать. Она не изменит ситуацию, не окажет на него никакого влияния, пока его не увидит. А увидеть его наконец она просто обязана, иначе у нее что-нибудь лопнет: сердце, печенка или что там еще. Он не станет стараться, ему это не нужно, это она должна сделать усилие… Она должна что-нибудь выдумать, и все тут!

Одновременно Тереска понимала, что такая позиция выставляет ее не в самом лучшем свете, что для нее это невыгодно и плохо, попросту сказать, позорно, и она абсолютно не должна соглашаться на подобное положение вещей. Она должна этого Богуся выкинуть из головы раз и навсегда и забыть о его существовании, но ведь известно, что этого она не может. А также не хочет. Сладость отчаяния, наслаждение самой муки ожидания, очарование надежды — от этого всего невозможно отказаться, да ей этого и не хочется. Может быть, для других в этом нет никакого смысла, а для неё — есть, и Шпулька, хоть она и относится ко всему этому нечеловечески рационально и не может ничего понять, должна с этим смириться.

— Я тебе вообще удивляюсь, — продолжала Шпулька, поскольку не дождалась ответа. — Я не спрашиваю, что ты в нем видишь, потому что он действительно очень привлекательный, но ведь понятно, что ты, в конце концов, можешь найти себе кого угодно другого. — Она столкнула на обочину свой стол, остановилась и села на него. — Если он так глупо себя ведет, так я на твоем месте давно бы на него плюнула. Где это видано!

Тереска села с ней рядом.

— Нигде не видано. Но он мне нужен, и все тут.

— Так это ты должна быть ему нужна, а не он тебе. Стефан давным-давно на тебя так смотрит, что у него глаза размером с блюдце стали!

— Вот я и жду, чтобы они стали размером с тарелку, да так и остались. Ты же сама говорила, что Стефан похож на голодную козу довоенной поры!

— Ну и что? А если бы ты захотела, он бы тебе ноги целовал! А Данкин брат, по-твоему, почему вокруг школы так носится?

— Не знаю почему, и меня это не касается.

— А этот чернявый Анджей, который на голову готов встать, лишь бы ты пошла на вечеринку к Магде…

— Отстань. Анджей — самый обыкновенный хам, да к тому же еще и косоглазый…

— Неправда, и вовсе он не косоглазый! У него просто глаза так поставлены, близко очень…

— Так пусть они разойдутся пошире. Я это называю косоглазием. Про Данку слова плохого не скажу, но ее брат — весьма малоинтеллигентное существо, с ним вообще нельзя ни о чем разговаривать. И все они могут катиться колбаской и даже сосиской. Ни один из них мне не нравится.

— Ну а Богусь?

Тереска с минуту молчала, потом тяжело вздохнула.

— Я тебе уже говорила, — сказала она измученным голосом. — Я всю жизнь мечтала о парне, который обладал бы тремя достоинствами: был бы ужасно красивым, немыслимо интеллектуальным и очень хорошо воспитанным. Богусь — первый такой, который мне встретился.

— И тебе кажется, что этого достаточно? — спросила с сомнением Шпулька, критически посмотрев на подругу.

Тереска положила подбородок на руки, а локтями уперлась в колени.

— Оказывается, что мало, — сказала она мрачно. — Нужно еще и четвертое достоинство: чтобы я была ему нужна…

Шпулька осуждающе покачала головой.

— Красивый, интеллектуальный и хорошо воспитанный. И чтобы ты была ему нужна. И все? А остальное тебя уже не волнует? Тебе все равно, какой у него будет характер, какая профессия, образование?

Тереска закивала головой так энергично, что стол на колесиках зашатался и частично съехал в канаву.

— И все. Чтобы я была ему нужна. И он мне тоже. Если он будет интеллектуалом, то сумеет получить образование, сумеет и работать, и устроиться в жизни, и вообще будет понимать, что нужно. Если будет хорошо воспитан, будет обращаться со мной как следует и относиться ко мне соответствующим образом. С таким легко обо всем договориться, жить бок о бок и все, что угодно. Так чего еще нужно?

Объединенными усилиями девочки вытащили стол из канавы и тронулись в путь.

Способ использования повозки они рационализировали с первых дней. Повернув это средство передвижения задом наперед и держась за железную дугу, они ехали на нем, отталкиваясь ногой каждая со своей стороны, как на самокате. Метод был просто замечательным, он поразительно ускорял путешествие, но применять его можно было только на ровной дороге и при ограниченном автомобильном движении.

— Красивая женщина может себе позволить быть абсолютно глупой, — ни с того ни с сего сказала Тереска после долгого молчания. — Некрасивая должна быть умной и образованной.

Шпулька минуты две то качала головой, то кивала, полная сомнений и неуверенности.

— Мне сейчас столько разом пришло в голову, что не знаю даже, что говорить в первую очередь, — сказала она недовольно. — Я совсем не представляю, понравился бы мне человек, которому нужно только, чтобы ОНА была красива, и совсем неважно, глупа ли она.

— Много разных типов интересуется женщинами именно так.

— Так это какая-то особенная категория парней. Мне это не нужно.

— Перестань выписывать кренделя, поворот близко… Я говорила не о парнях, а просто о женщинах как таковых. Одни красивы, а другие — нет, и тут ничего не попишешь…

— Тоже мне Америку открыла… Во всяком случае, мне бы такое не понравилось: если бы кто-то предпочел видеть меня дурочкой, — стояла на своем Шпулька, когда за смертельно крутым поворотом они снова стронули с места повозку.

Тереска потеряла терпение.

— Мне тоже не понравилось бы, но, может быть, потому, что мы с тобой недостаточно красивые. У нас другой подход к жизни. По-моему, мы должны быть красивыми интеллектуалками. На поразительную красоту у нас шансов нет, значит, остается развивать мозги и получать образование. Некий шанс у нас есть.

— Ага, — ехидно подтвердила Шпулька, — особенно на примере Богуся это очень даже бросается в глаза…

— Ну вот именно, — вежливо ответила Тереска, — как раз потому мне все это вообще пришло в голову. Не знаю, как сделать, но я обязательно должна быть умной, искушенной и образованной.

Отталкиваясь ногами, одна — правой, вторая — левой, они все больше удалялись в направлении Виланова. Столешница на колесиках трещала, скрипела и визжала.

В машине, которая стояла в зарослях на обочине дороги, скрытая сумраком, надолго воцарилось молчание. Трое мужчин изумленным взглядом следили за тающим во тьме объектом.

— Чтоб я сдох, — сказал один. — Вы, часом, не знаете, что это такое было?

— Гоу-карт с ножным приводом? — неуверенно сказал второй.

— В оккупацию я видывал такие штуки, — сказал задумчиво третий. — Но в наши дни?..

— Это ведь были две девушки, правда? Что у них, черт побери, такое было? На чем они ехали?

— Корыто на колесиках. Какое тебе дело, давай отсюда убираться, и выбрось это, к черту, из головы. У нас есть дела и поважнее…

Не отдавая себе отчета в том, какой интерес они вызвали, Тереска и Шпулька относительно быстро устроили все дела и, прикрепив веревками двадцать два саженца, двинулись в обратный путь. Посапывая от усилий, они волокли стол по неровной дороге, пока не выбрались на шоссе, где снова могли применить свой улучшенный способ передвижения. Теперь они выглядели страннее некуда, потому что двадцать два саженца, корни которых были профессионально замотаны для защиты от вредных воздействий, образовали здоровенный, торчащий во все стороны воз, а они обе, оставив по бокам место только для одной ноги, с огромным трудом удерживали равновесие. На самом верху благодетели положили по доброте душевной еще и смородину с малиной, только закрепили их плоховато.

— За мной, там, сзади, вот-вот упадет, — предупредила Шпулька. — Надо привязать, давай остановимся.

— Так мы уже на повороте, — заволновалась Тереска, — Это наше чудище что-то уж очень разогналось… Тормози!

— Как?

— Не знаю!! Ногой! Господи, что-то едет!!

— Нас сейчас задавят! — отчаянно завопила Шпулька, — Ноги нам переломают! Бежим!

Со стороны Варшавы показалась машина. Тереска и Шпулька со своим грузом находились как раз посреди дороги. Однако минимального уклона шоссе в самом начале поворота оказалось вполне достаточно, чтобы солидно нагруженная повозка замедлила ход, позволяя им соскочить без боязни переломать ноги. Они еще несколько секунд воевали с повозкой, причем в свете фар казалось, что огромный высохший куст сам собой пляшет на дороге, пока им, наконец, не удалось столкнуть ее на обочину.

Мимо проехал «фольксваген», чуть замедлив ход перед поворотом, замел лучами фар окрестности и быстро поехал в сторону Виланова.

— Получилось! — сказала Тереска, еще подрагивая от волнения. — Вот тебе шнурок, а вообще-то мы потеряли смородину.

— Я удивлюсь, если вся эта общественная работа позволит нам остаться в живых, — горестно заметила Шпулька и поплелась на двадцать метров назад — подобрать два куста смородины. — Привяжи ты это по крайней мере как-нибудь поприличнее!

Из машины, которая продолжала стоять в зарослях, за девочками напряженно следили три пары глаз.

— Мусора, — тревожно буркнул один из типов. — Они нас выследили.

— Ты почем знаешь?

— Они ездят на «фольксвагенах». Ты себе можешь представить водителя, который увидел на дороге такое зрелище и не притормозил? Не устроил скандала? Это менты, а те с ними в сговоре…

— Кто знает, может, ты и прав…

— Она специально повернула на середину, чтобы показать, что это здесь. Не нравится мне что-то вся эта вонючая история.

Третий вдруг рассердился.

— А ну-ка попрошу не впадать в панику, — сказал он холодно. — Что значит «здесь», какое там «здесь», мы здесь первый раз договорились встретиться! Никто про нас не знает, так что попрошу без преувеличений!

Двое остальных замолчали.

— А все-таки хорошо было бы понять, что это за штука, — сказал осторожно один, помолчав минутку. — Эти девки и эта… платформа. Куда они с этой штукой едут и что с ней делают.

— Это всегда можно, только не нахально. У нас есть два часа времени.

Машина медленно выехала из кустов и поехала к Варшаве.

— Я боюсь разгоняться, — сказала Шпулька обеспокоенно. — А то этот монстр потом снова не захочет тормозить.

— Толкай, потому что иначе остаток жизни мы проведем на этом шоссе! Нам нужны тормоза, по-моему, Зигмунт должен нам их поставить!

— Зигмунт говорит то же самое, что и все остальные: что у нас в голове не хватает пятой клепки, что надо было сперва уговориться с людьми, а потом взять грузовой фургончик и перевозить все сразу, как полагается, раз в две недели…

Тереска вдруг соскользнула со столешницы, попыталась остановиться как вкопанная, но ремень, за который она держалась, потянул ее за собой, так что ей пришлось пробежать несколько шагов с тележкой вместе. Шпулька тоже соскочила, и обе они наконец остановились.

— Что?

— Раз в две недели! Из-за этого Богуся мы превратились в таких идиоток, каких свет не видел, просто мировой рекорд глупости! Что случилось?

Тереску словно посетило видение.

— Раз в две недели! Ну, знаешь! Почему ты этого раньше не сказала? Ведь это же гениальная мысль! Не каждый день, а раз в две недели!

Шпулька пожала плечами.

— Это Зигмунт так говорит, и очень может быть, что он прав. Но если речь идет о Богусе, — добавила она трезво и немилосердно, — то он придет как раз тогда, в этот единственный день. Он специально так выберет. Всегда так получается, независимо от того, о чем идет речь. Можно год сидеть возле телефона и ждать, а отойдешь на две минуты — он как раз и позвонит, но ты не услышишь.

Тереска смотрела на нее с негодованием.

— А вообще-то и так уже поздно, — сказала она сердито. — Завтра мы поедем в последний раз к тому мужику в деревню. Потом остаются Тарчин и Груец. Вовремя Зитунт выдумал, ничего не скажешь, ложка ведь к обеду дорога…

— Он-то давно уже выдумал, — вступилась за брата Шпулька. — Только ты не хотела слушать. Кроме того, у меня такое впечатление, что и Каракатица говорила что-то в этом роде. Поехали, потому что действительно, того и гляди, заночуем на шоссе.

Через десять минут они поменялись местами, чтобы сменить ноги. Потом Тереска оглянулась несколько раз, а потом наклонилась к Шпульке.

— Послушай, — сказала она зловещим пронзительным шепотом. — Не хочу тебя пугать, но за нами едет какая-то машина.

— Ну и что? — удивилась Шпулька. — Она нас объедет, мы же едем по краю шоссе.

— Но эта машина совсем не приближается. Она все время едет за нами на одном и том же расстоянии.

С минуту казалось, что Шпулька вот-вот задохнется. Глаза у нее вышли из орбит, она посмотрела на Тереску, открыла рот, закрыла его, а потом, не говоря ни слова, стала резко отталкиваться ногой. Тереска, хотя и протестуя, невольно была вынуждена приспособиться к новому темпу.

— Опомнись, ты что, с ума сошла? Что нам это даст, ведь мы не разгоним наше пугало до ста километров в час! Если кто-то захочет, он нас и так догонит! Мы в канаву упадем!

— До Хелмской уже недалеко… — пропыхтела Шпулька.

— До какой Хелмской? На кой тебе Хелмская? К школе!

— Я по насыпи не поеду…

— Дурочка, только по насыпи! На насыпь машина не въедет!

— Они выйдут и догонят нас пешком. Это наверняка они! Убийцы! По Идзиковского я тоже не поеду! Там совершенно темно! Только через город! Лучше всего через площадь Унии!

— Может, еще через Беляны и Ломянки? На Бельведерской тоже темно!

— О Господи! Ну тогда через Дольную, там есть фонари, вчера, по крайней мере, были! Мы, наверное, совсем с ума сошли, в такой ситуации шляться ночами! О чем эта милиция думает!.. Они все еще едут?

— Едут.

— Не буду оглядываться ни за что на свете!

— Милиция нас уже искала, — вдруг вспомнила Тереска. — Они кого-то обнаружили и хотели, чтобы мы на него посмотрели. Но нас не застали.

— Матерь Божия, бандиты сообразили, что милиция за ними ходит, и — все из-за нас! Теперь они нас прикончат! Быстрее!

— В ускоренном темпе, по страшно извилистой дорогой они наконец добрались до школы и сбросили на школьном дворе свой груз. Таинственная машина все время ехала за ними. Возле самой школы она пропала из поля зрения.

— Сидят теперь, притаившись за углом, — сказала Шпулька нервно. — Я не пойду домой. Влезу через окно подвала и переночую в школе. И уж будь уверена, что домой с этим нашим противнем не пойду!

— Повозку-то можно и оставить, заберем ее завтра, — согласилась Тереска. — А домой вернуться мы просто обязаны, иначе семья поднимет скандал. Нужно найти что-то такое, чем можно защититься: палку или что-нибудь в этом роде.

— Можно было бы позвонить из канцелярии, чтобы прислали кого-нибудь нам на помощь.

— Ничего не получится, канцелярия закрыта, мы же не станем вламываться! Пошли, не глупи, еще не так поздно, и фонари горят.

— Возле моего дома не горят!

— Тогда сперва пойдем ко мне и позвоним в милицию. А завтра, когда будешь возвращаться, возьмешь по дороге наше чучело и встретимся у насыпи…

— Если ты думаешь, что тебе удастся меня уговорить, чтобы я еще и завтра по ночам шлялась, то тут ты крепко ошибаешься, — горячо перебила ее Шпулька. — Я могу поехать с тобой после уроков, а иначе вовсе не поеду! Даже Богусь не стоит моей жизни!

Тереска поколебалась, но потом признала, что подруга права. Лучше всего было бы ехать сразу после школы, но у нее с учениками занятия, на которые она в таком случае не успеет. Так что они поедут в половине пятого и все удастся устроить еще при дневном свете.

Пани Марта уже не караулила дочь, и в доме царили тишина и покой. Машина им по дороге не встретилась, но зато за ними явно шел какой-то тип. Шпулька начала со страху стучать зубами.

— Хорошо бы Зигмунт догадался и вышел встретить. Свинья, а не брат!

— Так ведь он не знает, где ты есть, — рассудительно заметила Тереска. — Мы позвоним в отделение, раз участковый хотел с нами поговорить, он, стало быть, что-то знает…

Участкового, правда, в отделении уже не было, но дежурный милиционер знал его домашний телефон, и ему разрешили дать Тереске номер. У себя дома участковый выслушал весьма сбивчивый и запутанный рассказ и велел подождать.

Он появился возле калитки через полчаса в обществе не отходящего от него ни на шаг Кшиштофа Цегны. Оба они были одеты в штатское, подошли пешком, а милицейскую машину оставили на две улицы дальше. Звонить у калитки не понадобилось, потому что Тереска и Шпулька ждали, сидя на ступеньках у дверей, постукивая зубами от холода и волнения. Никогда еще вид представителей власти не доставлял им такого удовольствия!

— …и мне кажется, что в машине были трое, — закончила взволнованная Тереска свой подробный рассказ.

— А один шел за нами до самого дома, — добавила Шпулька.

— Мы проверили эти огороды, — задумчиво сказал участковый. — Один принадлежит медсестре из больницы на Мадальинского, а второй — бывшему главному бухгалтеру конструкторского бюро. Он теперь вышел на пенсию. Ни эта медсестра, ни пенсионер не подходят под ваше описание. Но иногда там копают и родственники хозяев, так что двух человек вы должны увидеть и опознать. Может быть, вам придется отпроситься с уроков на полчасика.

— Зачем же на полчасика? — решительно поправила Шпулька — Лучше на часик. — А еще лучше — на историю.

— Ну, я уж не знаю, как вам удобнее…

— Ну хорошо, а теперь что? — перебила с ноткой обиды Тереска, не решив, обижаться ли ей на Шпульку за преувеличенный страх или на милицию за преувеличенное спокойствие. Участковый и Кшиштоф Цегна вели себя так, словно пришли в гости поболтать. — Те, которые за нами ехали, вас вообще не интересуют?

— Ну как же, очень даже интересуют. Кажется, по дороге мы прошли мимо одного такого. Наши коллеги проверяют, кто он.

— Когда? Ведь они убегут!

— Не убегут, не бойтесь. Этот вот гражданин обо всем наших предупредил.

Кивком подбородка он показал на Кшиштофа Цегну, который все это время спокойно стоял в сторонке и внимательно слушал. Тереска и Шпулька подозрительно посмотрели на него.

— Как это предупредил? — недоверчиво спросила Шпулька. — Ведь он тут стоит. Не кричал, руками не махал…. Вообще ничего не делал.

Что-то в атмосфере заставило участкового от души развеселиться. Афера могла быть очень серьезной, профилактика преступлений оказывалась делом трудным и сложным, отрываться от позднего ужина было очень неприятно, но действия Терески и Шпульки вносили во всю безнадегу элемент радостной и веселой беззаботности.

— У нас есть свои способы, — ответил он смертельно серьезным тоном. — Такой особый вид профессиональной телепатии…

— Коротковолновая рация, — буркнула Тереска, внимательно посмотрев на Скшетуского в штатском. — Не знаю, где он ее держит, потому что не видать. Наверное, миниатюрная. Так что теперь?

— Ничего. Вы и так дома, а барышню мы сейчас подвезем, и все будет в порядке. А уж этих бандитов мы проверим…

* * *

Ни о чем не думая, без малейших предчувствий, в страшной спешке Тереска одевалась во все самое худшее, что у нее было. Она надела прошлогоднюю юбку, вздувшуюся сзади пузырем, очень старые нечищеные ботинки и старый жакет, где все пуговицы были разные. Они со Шпулькой пользовались весьма дипломатическими методами решения вопросов, основанными на очень тщательном подборе гардероба. Заключая сделку, они надевали самые изысканные и элегантные вещи, чтобы произвести самое лучшее впечатление, а за добытыми саженцами отправлялись, одевшись как можно хуже. Они поступали так не только потому, что элегантные одежды могли бы испортиться во время перевозки деревьев, но и потому, что две элегантные молодые дамы, волочащие груженый палками стол на колесиках или катающиеся на нем с горки, несомненно, обратили бы на себя внимание всех встречных. А две оборванные молоденькие девушки, тянущие на лямке черт-те что, не вызывали ничьего интереса, поскольку их принимали за работников коммунального хозяйства.

Тереска как раз торопливо завязывала перед зеркалом старый платок, поскольку близилась половина пятого, а на это время она договорилась со Шпулькой, которая должна была ждать ее вместе со столом у насыпи. Как раз в этот момент прозвенел звонок у входа. Дверь в Терескину комнату была приоткрыта. До нее доходили голоса, которые затем раздались из прихожей, и Тереска замерла перед зеркалом.

Богусь!!!

Она окаменела, на нее накатила слабость, а лицо запылало румянцем. Она неподвижно стояла, зажав в кулаке концы платка, а сердце плясало гопак, гуляя от горла до колен. Все мысли сперва куда-то разбежались, а потом устроили свистопляску. Боже мой, этот пузырь на заднице… Лицо… Всего лишь чуточка пудры, а где изысканный макияж? Ей надо выходить, черт побери, ведь Шпулька там ждет! Она была права, ну конечно, именно сегодня!! Езус-Мария, что делать-то?!!!

Но все мысли затопило чувство блаженного, безграничного, парализующего счастья. Богусь… Богусь пришел… Он тут… Через минуту она его увидит!..

— Тереска! — окликнула снизу пани Марта. — К тебе гость!

Решительным жестом Тереска сорвала с головы платок. Проехалась расческой по волосам. Потоптавшись на месте, рванула молнию на юбке, потом снова застегнула ее, сняла с ноги один ботинок, снова его надела, и, не отдавая себе отчета, что делает, косо застегнула пуговицы жакета. Неизвестно для чего она схватила платок, похожий больше на грязную тряпку, чем на головной убор, и выскочила из комнаты.

Богусь стоял внизу, облокотившись на перила лестницы и насмешливо смотрел вверх. Долгожданное зрелище оказало на Тереску такое сильное впечатление, что ей пришлось ухватиться за перила, чтобы не упасть, и медленно сойти вниз на подкашивающихся ногах.

— Ну и везет же мне на тебя, — сказала она расстроенно, но в голосе звучала пылкая радость. — Ты что, не мог раньше позвонить и предупредить, что придешь?

Богусь с интересом смотрел на платок.

— А что, я снова не вовремя? — спросил он с вежливой иронией. — Эта штука кажется мне не такой опасной, как топор… Позвонить я не мог, потому что совершенно не знал, что приду. Просто был тут поблизости и мне пришло в голову, что я мог бы использовать момент и на секундочку заскочить. А ты что, куда-то отправляешься? Не стесняйся, я зайду в другой раз.

Тереска почувствовала, что ей делается холодно изнутри, а душа как-то странно каменеет. Она мгновенно приняла решение.

— Ну что ты, — уверенно ответила она. — Никуда я не собираюсь. Пошли наверх, поговорим спокойно.

Комната выглядела довольно прилично, туда можно было привести гостя. Наученная страшным опытом, Тереска категорически отреклась от всяких генеральных уборок, пока наконец не установятся вымечтанные контакты. Она быстро кинула в шкаф разбросанные кое-где на стульях детали туалета и положила платок на письменный стол. Богусь с любопытством огляделся вокруг и уселся на тахту.

— Как вижу, тут у тебя вполне сносное жизненное пространство, — заметил он снисходительно. — Ты тут что-нибудь устраиваешь, а?

Комнату родственников Тереска заняла всего лишь несколько месяцев назад, поэтому ничего до сих пор не устраивала, но смысл вопроса, который прозвучал неоднозначно, она поняла правильно.

— Ах, в последнее время почти ничего, — небрежно ответила она — Некогда мне этим заниматься, что-то хлопот прибавилось.

Богусь внимательно посмотрел на этажерку, письменный стол и шкаф.

— А музыка какая-нибудь у тебя есть? Поставила бы что-нибудь…

— Что? Ничего у меня нет. Радио внизу.

— Как это? У тебя нет магнитофона? Или хотя бы проигрывателя?

В голосе у него прозвучало изумление, смешанное с презрением и недовольством. В глубине сердца Тереска почувствовала страшное унижение. У нее не было ни магнитофона, ни проигрывателя, ни даже транзисторного приемника. И до сих пор ей не приходило в голову, что у нее должны быть такие вещи. Семья Кемпиньских не могла вкладывать в детей сказочных сумм, а атмосфера в семье вынуждала мириться с существующим уровнем жизни. Только в этот момент Тереска почувствовала себя хуже, беднее, зауряднее остальных. Богусь привык к определенному уровню жизни, а она что?..

— Я вот как раз и думала что-то купить, — сказала она, пытаясь говорить небрежным тоном и создать впечатление, что отсутствие элементарных предметов культурного быта — всего лишь результат ее рассеянности, а не отсутствия денег.

— Я вижу, что к тебе надо приходить не только готовым к сюрпризам, но и с собственным транзистором, — издевательски сказал Богусь и вынул сигареты. — Закуришь?

Тереска подскочила на стуле.

— Как это, ты куришь?!

— Конечно. А ты нет?

На миг характер Терески взял верх над чувствами.

— То, что все курят и что это модно, на меня не производит впечатления, — презрительно сказала она, — я не курю, потому что мне не хочется, а мода в данной области меня не интересует. Действия стада баранов для меня не аргумент. На турбазе ты не курил…

Богусь пожал плечами.

— Турбаза для меня была последними минутами детства, — снисходительно объяснил он. — В детстве я действительно не курил. Я решил, что не стану начинать ничего, пока из детства не выкарабкаюсь. Теперь я не вижу поводов для ограничений. Пока я был школьником… сама знаешь, как это бывает. Не люблю прятаться по сортирам.

Тереска кивнула головой. Чувства вернулись на свое место. Богусь казался ей невероятно гордым, невероятно мужественным, страшно взрослым и еще более желанным, чем раньше. Что бы он там ни делал, что бы ни говорил, он вызывал только восхищение и уважение.

— Естественно, теперь у тебя нет оснований ограничивать себя, — поддакнула она.

Богусь довольно критически на нее посмотрел.

— Слушай, а ты точно никуда не собиралась? У меня такое впечатление, что я тебе помешал и теперь ты сидишь как на иголках.

— Ну что ты! Почему?

— Ну, разве только, то, что на тебе, — это твоя домашняя одежда. Признаюсь, что в качестве пеньюара она очень оригинальна.

Счастливое чувство, что он рядом, под рукой, что она с ним вместе, что на него можно сколько угодно смотреть, слушать его слова, было так сильно, что все остальные дела отошли на второй и третий планы. Теперь, как гром с ясного неба, на нее свалилась выкинутая из головы противная действительность в виде Шпульки, которая ждала на насыпи со столешницей на колесиках. А также ее собственный внешний вид. Переодеться, снять жакет, сменить эту трижды проклятую юбку, омерзительные чоботы, показаться ему как-нибудь по-человечески… Потом станет страшно поздно, Шпулька по темноте не поедет, а это уже последняя поездка.

Тереска заколебалась.

— Честно говоря… — сказала она мужественно.

Богусь немедленно вскочил на ноги.

— Ну и почему ты сразу не сказала?

Тереска медленно и неохотно встала со стула.

На свете было очень немного дел, которые могли бы оставаться важными в присутствии Богуся. Надо же такому случиться, что он пришел, как раз когда ей надо ехать за саженцами… Надо ему как-то объяснить, рассказать, а то ведь он может обидеться, подумает, что его считают тут назойливым, в конце концов, сколько можно наносить неудачных визитов?! Надо показать ему, что помимо ее воли обстоятельства гнетут и велят свое… Почему-то в глубине души она смутно понимала, что общественная работа и сад для несчастных детей, — не такие вещи, чтобы Богусь мог это понять, наоборот, он скорее высмеет, отнесется к этому издевательски… Да ведь дело даже и не в саженцах, тут другие моменты играют роль…

— Искренне говоря, — сказала она в приливе внезапного вдохновения, — мне действительно нужно выходить, потому что я еду за город, а по темноте мне нельзя возвращаться.

— Тебе предки запрещают?

— Нет, милиция.

Богусь, уже в дверях, изумленно обернулся.

— А что случилось? Ты что-нибудь натворила?

— Дурацкая история, — ответила Тереска, счастливая, что в ее неинтересную серую жизнь впуталась такая восхитительно интригующая история. — Я же тебе говорила, что у меня идиотские проблемы. Пара подозрительных личностей пытается нас укокошить, Шпульку и меня. Помнишь Шпульку? Это бандиты, они замышляют преступление, и так получилось, что только мы можем их опознать. Вчера вечером они следили за нами…

Богусь недоверчиво и с легким любопытством пристально на нее смотрел.

— Вы, случайно, не страдаете манией преследования?

— Если даже и так, то в хорошей компании. Вместе с нами ею страдает все местное отделение милиции. Нам запретили шляться по темным местам. Я не так уж особенно и боюсь, но Шпулька дико перепугана, и мне приходится с этим считаться. Она как раз меня ждет.

— Интересно, — сказал Богусь, спускаясь по лестнице. — Ясное дело, не стану создавать дополнительных проблем. А что это за афера такая?

— Понятия не имею. Мы знаем, что речь идет об убийстве, но точно не знаем о каком. Этим занимается милиция, мы не вмешиваемся.

— И правильно, это их дело. Значит, теперь с наступлением темноты ты под домашним арестом?

— Да нет, конечно, это было бы глупо. По городу мне ходить можно, лишь бы не там, где пусто и темно. Можно, например, пойти в кино, я страшно давно в кино не была.

У нее в горле словно застряла огромная жесткая сырая картофелина. Если он не захочет сейчас условиться пойти с ней в кино… Уйдет, пропадет снова, появится в какой-нибудь дурацкий момент… Нет, это что-то невозможное, ужасное, она этого не вынесет…

— В кино? — сказал Богусь. — А знаешь, неплохая мысль. На какой фильм ты хотела бы пойти?

— Да мне все равно, я никуда сто лет не ходила.

— Похоже, в «Палладиуме» идет что-то интересное. Можно было бы и пойти как-нибудь.

— Может, завтра? — неуверенно предложила Тереска с робкой надеждой. Она затаила дыхание.

— Завтра? Нет, завтра не могу, только послезавтра. На шестичасовой сеанс.

Он умолк, думая, что поход в кино с потенциальной жертвой убийства может оказаться даже очень оригинальным развлечением. При этом его разбирало любопытство, как будет одета Тереска.

— Отлично, пусть будет послезавтра, — согласилась Тереска, пытаясь подавить взрыв счастья. — Так где и как встретимся?

— Где-нибудь в центре. Лучше всего перед «Орбисом» на Братской. В половине шестого. Что ты на это скажешь?

Тереска выразила бы радостное согласие даже на предложение встретиться в полночь в трамвайном депо, не вникая в причины выбора места и времени. Разумеется, она не знала, что Богусь просто должен был улаживать кое-какие свои дела в «Орбисе» и выбрал филиал «Орбиса» поблизости от кино, боясь, что Тереска опозорит его своим внешним видом, если он должен будет ехать с ней через весь город. Однако, если бы она и знала причину, счастье ее от этого меньше бы не стало. Наконец все складывается так, как надо!

Они стояли на улице перед калиткой, и оба были как на угольях. Только сейчас Богусь внимательно осмотрел Тереску и убедился, что эту грязную тряпку она взяла с собой. Ему стало жарко при мысли, что кто-нибудь мог бы увидеть их вместе. Он лихорадочно попытался найти какой-нибудь предлог, чтобы ее не провожать. Тереска, понимая, что сильно опаздывает, больше всего на свете хотела бы, чтобы он ее проводил, но в то же время ни за что на свете не согласилась бы, чтобы он увидел, каким транспортом они пользуются, и понял, чем они занимаются. Шпулька наверняка держит это страшилище на самом виду, может, даже сидит на нем…

Мысль о том, что послезавтра у нее с Богусем свидание, придала ей сил.

— Не провожай меня, — героически сказала она. — И так мне придется мчаться галопом, я и без того довольно глупо выгляжу.

— Действительно, если мы оба помчимся галопом, это будет выглядеть еще глупее, — согласился Богусь, испытывая к ней благодарность за такое решение вопроса. — Ну, чао, держись. Не дай себя удушить по крайней мере до послезавтра. По слухам, фильм хороший…

Взбешенной получасовым ожиданием Шпульке достаточно было одного взгляда. От Терески исходило сияние. Казалось, у нее выросли крылья. Она стала просто другим человеком.

— Я глубоко убеждена, что сижу тут, как корова на лугу, только потому, что ты виделась с Богусем, — с омерзением сказала Шпулька. — Он у меня уже в печенках сидит, все трудности из-за него, ведь темнеет уже!

Тереске сейчас было бы светло даже посреди глубокой ночи.

— Ты что, даже солнце еще не зашло. Конечно, я встретилась с Богусем, он пришел как раз в тот момент, когда я выходила. А ты откуда знаешь?

— Солнце-то как раз уже закатилось. А по тебе издалека видно. Намотай себе на ус, что я не собираюсь быть жертвой твоих любовных проблем. Одно из двух: или Богусь, или преступники!

— Я-то, конечно, предпочитаю Богуся, — сказала радостно Тереска. — Перестань придираться, мы же последний раз едем! Завтра двинемся в Тарчин.

— Это плохо кончится, — мрачно сказала Шпулька, поворачивая повозку задом наперед. — Ты на этом Богусе помешалась так, как никто и никогда в жизни. Я, по крайней мере, такого не видела. А что, он завтра не может прийти?

— Не придет. Но послезавтра мы идем с ним в кино. Жизнь прекрасна!

— Для кого как, — буркнула Шпулька и левой ногой оттолкнулась от тротуара. — Мне она не больно нравится.

Тереска оттолкнулась правой ногой и с трудом отвлеклась от Богуся. Она с тревогой посмотрела на подругу.

— А что случилось?

— Ликвидировали тот буфет, где мама работала через день, — сказала печально Шпулька. — Теперь снова денег не будет. Я уж и сама не знаю, что делать.

— О Господи, не говори ничего на эту тему! — застонала Тереска, тут же помрачнев настолько, насколько это было возможно при ее теперешнем состоянии духа. — Мне от всего этого плохо делается! Пока я не думаю об этом, до тех пор все в порядке, но стоит начать… Радио нет, проигрывателя нет, фотоаппарата, приличных шмоток, модных сапог и зимнего пальто — ничего нет. А мой отец упрямо твердит, что воровать не будет.

— И мой тоже, — вздохнула Шпулька. — Понятия не имею, откуда люди берут деньги для своих детей. У Кристины есть все, и у этого ее… жениха… тоже. Они получают все от родителей.

— Наверное, этим родителям лучше живется. Мне вот пальто купят, может быть, и сапоги тоже, но остальное лучше сразу выбить из головы, потому что растет еще и этот идиот, мой брат. Разве что сама заработаю. Только вот придется давать эти паскудные уроки двадцать четыре часа в сутки…

Мрачные рассуждения на финансовые темы заполнили им по меньшей мере полдороги. Обе они с младых ногтей отдавали себе отчет, что требовать от родителей удовлетворения своих потребностей не имеет ни малейшего смысла. С тем же успехом они могли бы потребовать пятого времени года. У родителей просто не хватало денег — и все тут. При таком положении вещей обе уже очень давно привыкли рассчитывать на собственные силы и приспосабливать свои потребности к возможностям. Мрачная проза жизни врывалась в поэзию чувств с противным нахальством. Финансовые темы неизменно вызывали нервное расстройство и давили гнетом житейских неприятностей.

Ближе к месту назначения чувства взяли верх.

— Условлюсь с ним на воскресенье, — сказала мечтательно Тереска. — Может быть, вытащу его куда-нибудь за город.

— В воскресенье мы должны сажать деревья в Пырах, — напомнила ей Шпулька.

— Еще чего! У меня нет ни малейшего намерения вообще этим интересоваться! Да и тебе не советую. Если ты будешь в этом участвовать, значит, ты глупее табуретки. Хватит, мы так наработались, что теперь пусть другие мучаются.

— Да мне даже нравится сажать деревья… Я бы предпочла в одиночку посадить весь сад, чем стараться насчет этих саженцев. Рискуя к тому же потерять жизнь, когда меня бандиты укокошат!.. Не знаешь, почему сегодня нас не потащили их разглядывать?

— Не знаю. Может быть, их у милиции под рукой не было. Да какое тебе дело…

— Как это, какое мне дело! — возмутилась Шпулька. — Ты что думаешь, я буду стоять и смотреть, как они мне башку откручивают?! Тебя тоже должно интересовать, когда их наконец обезвредят!

— Не знаю, — ответила рассеянно Тереска, явно занятая какой-то страшно интересной мыслью. — Даже не знаю. Может быть, было бы хорошо, если бы они напали на меня, когда Богусь будет рядом, а он должен был бы меня защищать? Говорят, это очень сближает людей.

— Я знаю и другие способы подружиться. Ради Бога, пусть на тебя нападают, раз тебе это так нравится, но меня из этого можешь исключить. Мне не обязательно становиться ближе к Богусю такой ценой.

— Не разгоняйся, тут где-то нам нужно сворачивать…

Последний владелец сада, который обещал им под расписку вручить для благородных целей пятнадцать саженцев, сидел в своей кухне за столом в обществе двух гостей. Эго был здоровенный, похожий на быка жирный мужик, который производил такое впечатление, словно умственная работа не относилась к его любимым занятиям. Его сотоварищи составляли живейший контраст: старший был очень высокий, страшно тощий, такой светлый, словно его дочиста отполоскали, а младший — низенький, надутый и просто неестественно черный. Старший был флегматично сдержан, спокоен, одет изысканно и элегантно, а младший — живой, темпераментный, нервический, одетый в попугайно-пестрые шмотки. Всех троих объединяла тема, которую они с неослабевающим интересом обсуждали.

— Здесь безопасно, — говорил хозяин, хмуря лоб. — Лучшего места не найдешь. Никто нас тут вместе ни разу не видел… Вот черт их принес!

Последние слова он сказал весьма недовольным тоном, случайно посмотрев в окно. Оба гостя последовали его примеру.

— Падла! — сдавленным голосом возопил младший, сорвавшись со стула.

— Спокойно, — сказал холодно старший. — Без паники. Кажется, ты прав. Выходим через черный ход, прямо сейчас. Они не должны нас тут увидеть.

— Говорил я, что это мусора! Говорил?!

Хозяин, который все это время тупо сидел у стола, таращась в окно, с удивлением обернулся.

— Какие мусора? Вы чего, ребята?

— Эти две девки во дворе! Это мусора! Они нас выследили! «Безопасное место»! Нашел себе безопасное место!

— Чего это он?.. Девчонки из какой-то школы, за саженцами приехали, я им вчера обещал. Я совсем про них забыл, хотя, кажется, мы с ними на попозже уговаривались…

— Самое лучшее доказательство! — кипятился тот, что помоложе, лихорадочно бросаясь то к столу, то к двери. — Они нас высмотрели уже вчера! Специально приехали, чтобы проверить!

— Прекрати истерику, — спокойно сказал старший. — Из какой они школы, какие саженцы, откуда они тут взялись, когда и как попали сюда?

Хозяин объяснил, кто и зачем прислал вчера к нему двух учениц средней школы, имеющих общественное поручение. Выполосканный блондин сухо объяснил, что этих двух они вчера встретили на дороге и девчонки показались им подозрительными. Хозяин поддакнул, что вчера они, действительно, были тут у кого-то другого тоже по поводу саженцев, а раньше он их здесь никогда не видел.

— Одна из них идет сюда! — дико просипел нервный брюнет.

Худой блондин посмотрел в окно и неспешно поднялся.

— Мы удаляемся, — решил он. — Прекрати свой спектакль, пока нет никакой ясности. Выпустите-ка нас через черный ход, пан Шимон, а потом проведите их по всему дому, чтобы они ясно увидели, что тут никого нет. На всякий случай. Потом сплавьте их, а там посмотрим, что они сделают. Уберите-ка приборы…

— Закрыто и никого нет, — доложила Тереска, возвратясь к Шпульке, которая поджидала ее, держа повозку за ремень.

— Так куда же делся этот мужик? — расстроилась Шпулька. — Он же должен быть около дома. Вообще кто-то же должен дома быть!

— Может быть, он в саду. Я же говорила, что мы приедем слишком рано. Подождем, может быть, он где-нибудь покажется, а если нет, пойдем его искать.

— Мы даже не знаем, какой сад его…

Они оставили стол посреди двора и заглянули за дом. Там они убедились, что единственные открытые двери находятся под крыльцом и ведут в какую-то каморку в подвале. Тереска присела на корточки и заглянула туда без всякой надежды, потому что в темноте ничего не было видно. Делать им больше было нечего, вокруг не видно было ни одной живой души, и они разочарованно уселись на козлы для пилки дров. В сгущающихся сумерках пустой двор выглядел удивительно мертво и мрачно.

— Даже кур нет, — с претензией в голосе сказала Шпулька.

— Они спать пошли, — буркнула Тереска.

— Так ведь в этом окне горит свет!

— И ты поэтому считаешь, что там должны быть куры?

— Нет, кто-то из людей.

— Не видать, чтобы там кто-то был, а халупа заперта.

Позади них раздался шорох, они обернулись и увидели редкостной красоты черного кота с белой манишкой на груди.

— Ты посмотри, какой красавец! — восхитилась Тереска. — Иди сюда, кис-кис-кис…

Кот остановился, посмотрел на нее, потом отскочил и присел на краю лужайки. Тереска слезла с козел и направилась в его сторону.

— Кис-кис-кис… Иди сюда, хорошая киса, иди сюда… Ну куда же ты, балда!

Кот минутку подождал, потом снова недоверчиво отскочил подальше, подозрительно оглядываясь. Тереска приближалась к нему плавными, незаметными движениями. Наклонившись вперед и вытянув руку, она приманивала его нежно и ласково. Шпулька с интересом смотрела на них.

— Пошурши ему чем-нибудь, — посоветовала она.

— Чем? Кис-кис-кис… Иди сюда, киса, какой ты хорошенький, я же тебя не съем. Кис-кис-кис…

Тереска подняла с земли палочку и поцарапала палочкой по гальке. Кот заинтересовался. Тереска стала водить палочкой по гальке все ближе и ближе к коту. Не отрывая глаз от палочки, кот приготовился прыгнуть, но потом вдруг раздумал, развернулся, скользнул за куст и уселся в двух метрах от девочек.

— Он настолько же глуп, насколько хорош, — разочарованно сказала Тереска и подползла к нему на корточках, царапая палочкой по галечной дорожке. Кот застыл на месте.

Шпулька соскочила с козел и пошла следом, с любопытством наблюдая за ними. Во дворике совершенно ничего не происходило, и Тереска с котом были единственным развлечением. Кот был недоверчивый и совершенно необщительный, шуршанье палочки его очень интересовало, но держаться он предпочитал поодаль. Он снова отпрыгнул на метр и сел.

За котом следом Тереска и Шпулька переместились на другой конец двора. Кот удрал под какой-то сарай, остался там и принялся играть концом веревки, которая свисала между деревьями. Тереска на него не обиделась.

— Обожаю кошек! — сказала она в восторге. — Посмотри, какой он восхитительный.

— Ага, — поддакнула Шпулька. — А ты посмотри, какой идиотский номер. Все цифры разные, невозможно запомнить.

— Где номер?

— А вон там.

В сарае багажником к ним стоял автомобиль, который немного выдавался наружу. Номерной знак был замечательно хорошо вымыт и просто сверкал, напрашиваясь, чтобы его прочитали.

— Действительно, — признала Тереска. — Совершенно дурацкий. «ВГ 5789». Если бы в начале была единица, то была бы Великая французская революция. А эта пятерка только мешает.

— Да уж, двойка была бы уместнее, — со вздохом заметила Шпулька. — За Великую французскую революцию очень легко получить двойку. Пятерку гораздо сложнее.

Кот пропал во мраке, в глубине сада. Обе девочки вернулись к своей повозке, ожидание начинало потихоньку действовать им на нервы. Они уже собирались пойти на поиски хозяина, который не мог уйти далеко, поскольку оставил в окне свет. Они как раз обсуждали, не покричать ли им, когда двери дома вдруг открылись и на пороге появился дружелюбно улыбающийся хозяин.

— Барышни за саженцами, а? Пожалуйста, пожалуйста. А что ж вы так рано приехали?

— Мы уж думали, что вы куда-то ушли и мы вас не дождемся до конца жизни, — с облегчением ответила Тереска. — Вот именно, нам удалось поехать пораньше…

— Пусть скорее дает саженцы — и домой! — сердито зашипела Шпулька. — Совсем темно сделалось!

— Пожалуйста, пожалуйста, — приглашал в дом хозяин. — Я вот мебель наверху переставлял, хотите посмотреть?

Они совершенно не собирались что-либо тут смотреть, но предложение садовника было настолько неожиданным и дурацким, что они даже немного обалдели и не успели отказаться. Невольно они вошли в дом.

Хозяин широким жестом открыл двери соседней комнаты, зажег огонь и оглядел комнату так, словно видел ее в первый раз в жизни. Тереска и Шпулька машинально тоже огляделись. Хозяин попятился и вошел в кухню. Окончательно замороченные девочки вошли туда следом за ним. Их провели через следующую комнату за кухней, потом вывели в коридор, а затем загнали по узким крутым ступенькам наверх.

— Слушай, для чего это мы туда идем, скажи ты мне на милость? — тревожно прошептала Шпулька. — Почему он так носится по всему дому, с ума сошел, что ли?

— Тихо! — прошипела в ответ Тереска. — Давай повежливее, может, тогда нам удастся выцыганить у него еще пару саженцев…

Хозяин носился как угорелый по мансарде с покатой крышей, открывая двери во все комнаты и каморки и показывая ветхую и устаревшую мебель.

— Места тут маловато было, я и переставил шкаф, — оживленно говорил он, с трудом пролезая мимо старинного пузатого комода и настежь распахивая дверцы огромного допотопного шкафа, который занимал всю стену в маленькой комнатенке. — Так-то лучше будет, а? Козетку я в другую комнату выкинул…

Тереска и Шпулька, совершенно не понимая, по какой причине он с восторгом показывает им все помещения и утробу шкафов, неуверенно поддакивали, что так действительно лучше. На всякий случай они предпочитали ничего не критиковать, боясь, что, если им что-то не понравится, он примется переставлять мебель заново.

— Ты, слушай, откуда он переставил этот шкаф? — обалдело шепнула Шпулька. — Где он у него помещался раньше?

— Если сейчас он освободил тут место, я вообще не могу себе представить, как он раньше входил и выходил, — шепнула в ответ столь же ошеломленная Тереска. — И вообще каким чудом…

Она осеклась, потому что хозяин неожиданно решил, что экскурсия по дому окончена. Оставив открытые двери и зажженный всюду свет, он начал спускаться со ступенек.

— Жена в город поехала, так я хочу ей приятное сделать. Вот удивится, когда вернется, а?

— Наверняка. Ужасно удивится, — убежденно поддакнула Шпулька.

— А ванная у вас есть? — спросила Тереска, желая сделать приятное хозяину и выказать хоть какой- то интерес.

Хозяин вдруг остановился как вкопанный и подозрительно на нее посмотрел.

— Ванная? — переспросил он. — А у меня второго выхода в доме нет, — добавил он без всякой связи с предыдущим. — Пожалуйста, барышня, можете посмотреть.

Тереска невольно подумала, что понимает этот странный тип под словом «ванная» и какого рода помещение может называть этим словом? Может быть, веранду? Она не успела больше ничего предположить, потому что колоритный хозяин дома подошел к двери в другом конце сеней.

— Вот, барышня, пожалуйста, если хотите, можете посмотреть ванную, — рявкнул он таким страшным голосом, что в окне задребезжало стекло.

У Шпульки от испуга по спине побежали мурашки. Несомненно, перед ними стоял сумасшедший, у которого внезапно обострилась болезнь. Удастся ли им живыми и невредимыми выйти из этой истории?

Онемев от неожиданности, Тереска, ничего не понимая, смотрела, как хозяин сражается с дверной ручкой, которая явно не оказывала ни малейшего сопротивления. Он несколько раз ее нажал, приоткрыл дверь, снова захлопнул ее, снова приоткрыл и снова захлопнул, и, повторив эту операцию раз десять, наконец широко распахнул дверь.

За дверью находилась обычная, только очень грязная и обшарпанная ванная комната, заставленная всякой дрянью. В противоположной стене было окно, высокое и узкое. Под ним стояли какие-то ящики, доходящие до самого стекла. Замороченная Тереска невольно удивилась, куда это окно выходит, поскольку возникало такое впечатление, что за ним находится еще одно помещение, а не двор. Еще не успев сообразить, что ее ведь это, собственно, не касается, Тереска подошла к окну и выглянула во двор, прижавшись лицом к стеклу.

На черном фоне она увидела светлый прямоугольник, в котором виднелось небо, и немедленно где-то близко, сразу же за стеной, снаружи, раздался страшный грохот, словно обрушилось полдома. И она, и Шпулька резко вздрогнули и отскочили внутрь.

— А, чертов котище, шкодливый такой, что прям не знаю как! — громко рявкнул хозяин дома. — Снова что-то с крыши сбросил!

— Судя по шуму, дымовую трубу, — буркнула Шпулька, с трудом подавляя панику.

— Скорее уж тот шкаф выбросил, — ответила ей вполголоса Тереска, пытаясь прийти в себя. — Или комод…

— Так что, все уже барышни посмотрели? — выкрикнул хозяин с каким-то странным раздражением.

— Абсолютно все, — заверила его Тереска, а Шпулька энергично закивала головой. — Вы очень красиво переставили всю мебель. Жена наверняка очень обрадуется. Так что, может, насчет саженцев?..

— Что? А-а-а, точно, саженцы… Пожалуйста, пожалуйста, пошли за деревцами. Идите, барышни, во двор, я сейчас приду…

Он подождал, пока они не отдалились на безопасное расстояние, приоткрыл заставленные ящиками двери из ванной на веранду и выслушал указания, которые ему лихорадочно шептали из темноты:

— Держи их тут, пока не выйдем. Пошуми чем-нибудь, что ли, чтобы они не слышали машину, машину они просто не имеют права увидеть! Может быть, тогда не сориентируются, откуда мы!

— Да что же вы там делали, мать вашу?! Надо было раньше смываться!

— Мы ждали, чтобы тебе сказать, а эта соплячка башку в окно — выставила, вот Метя и отскочил… Что за дрянь ты тут держишь?!

— Бочки для капусты…

Тереска и Шпулька молчали, пока не оказались во дворе возле своего стола на колесиках.

— Иисусе-Христе! Бежим! — простонала отчаянным шепотом Шпулька, оглянувшись, чтобы на всякий случай проверить, не крадется ли за ними этот чокнутый. — Это какой-то шизик, сейчас начнет показывать нам сад! Плевала я на саженцы, я жить хочу!

— И речи быть не может! — твердо шепнула в ответ Тереска. — Без саженцев я отсюда не тронусь!! Не для того я, как дура, шлялась по этой лавке вторсырья, чтобы отсюда уйти несолоно хлебавши! Не понимаю, каким чудом…

В этот момент в дверях появился хозяин.

— За саженцами, прошу за саженцами! — сделал он приглашающий жест. — Тачечку вашу с собой прихватите! Подъедем поближе, да и погрузим, чего с ними бегать туды-сюды… Вон туда, идите-идите…

Тереска и Шпулька на всякий случай не протестовали и с невероятными усилиями пропихивали повозку сквозь кусты и заросли, понятия не имея, что они в темноте топчут и какую потраву учиняют. Они добрались до питомника, возле которого уже лежала куча приготовленных саженцев.

Хозяин все это время нес что-то в руке — оказалось, транзистор. Вместо того чтобы приступить к погрузке деревьев, он стал ловить какие-то станции.

— Музычку себе заведем — оно, глядишь, веселее будет, — говорил он оживленно. — О, вот это хорошо!

— Господи Иисусе! — тихонько простонала в ужасе Тереска.

Дикий скрежет, вой, писк и визг, которые неслись из приемника, заглушили все вокруг. Вопя полной грудью, чтобы перекричать радио, хозяин стал предлагать различные способы размещения саженцев на повозке. Погрузив на нее обещанные пятнадцать, он впал в неукротимую филантропию и стал выдирать из земли дополнительные деревца. Радио чудовищно орало, куча деревьев на повозке угрожающе росла. Тереска и Шпулька ясно поняли, что сойдут с ума, если не выберутся вовремя из этого необъяснимого кошмара.

— Спасибо, уважаемый пан, уже хватит! — вопила в отчаянии Тереска. — Большое вам спасибо! Мы больше не свезем!

— Что?

— Спасибо, достаточно!!

— Что?!

— Спасибо, нам хватит!!!

— Что?!

— Дово-о-льно! — дико заревела Шпулька. — Веревки не хватает.

Не приглушая невыносимого радио, хозяин двинулся в обратный путь. Сопя и постанывая от усилий, Тереска и Шпулька в поте лица пропихнули нагруженную столешницу на колесиках из сада во двор. Тереска поспешно вытащила из кармана расписку.

— Там было написано, что пятнадцать, а он нам дал гораздо больше, — сказала она уже на шоссе, когда страшная усадьба наконец скрылась из виду, а дикий вой транзистора стих в отдалении. — Понятия не имею, сколько их, и исправлять не стала. Не говоря о том, что ни за какие коврижки я не согласилась бы их пересчитывать там!

— Что это вообще было, просто кошмар какой- то! — простонала Шпулька, глубоко дыша и стараясь более или менее прийти в себя. — Это же сумасшедший, точно, потому что пьян-то он не был! Почему он вытворял эти штуки?!

— А тебе какое дело? Главное, что он нам дал в два раза больше этого добра, чем обещал. Я только не понимаю…

— Погоди. У меня такое впечатление, что ты все время пытаешься что-то сказать. Что такое «каким чудом»?

— Я как раз и собиралась тебе именно это сказать, а ты меня снова перебиваешь. Я уже пару часов не могу закончить начатую фразу! Я не понимаю, каким чудом он мог переставлять мебель в темноте без малейшего шума. Ведь мы стояли во дворе и ничего не слышали.

Шпулька, которой наконец удалось как-то поставить одну ногу на столешницу посреди палок и веток, замерла на месте, готовая оттолкнуться другой ногой.

— А знаешь, действительно… Мне просто в голову не пришло. Ведь это невозможно! Он что, силой воли перемещал тот шкаф?

— Я подозреваю, что он вовсе не переставлял мебель. И вообще, ты веришь, что есть на свете такой кот, который может сбросить чуть ли не полкрыши?

— Ни во что я не верю. Вот именно, что мне все это не нравится. Слава Богу, что это все в последний раз и больше мы туда не поедем! Темно, как у негра во всех местах, поехали! Я до завтра в себя прийти не смогу…

Таинственная машина появилась за ними только за углом. Она ехала точно так же, как в прошлый раз, на том же расстоянии. Полуживая от страха Шпулька толкала повозку в нечеловеческом темпе, среди многочисленных отчаянных клятв никогда не выходить из дома с наступлением темноты и разнообразных ругательств в адрес тех, кто выдумывает такую идиотскую общественную работу. Они точно тем же путем, что и вчера, доехали домой и уже в половине девятого вечера добрались со столом на колесиках до дома Шпульки.

— Завтра мы едем в Тарчин, — твердо сказала Тереска.

— Не завтра! Ради всего святого, только не завтра! — умоляла Шпулька с безумными глазами. — Позволь мне передохнуть! Послезавтра!

— Послезавтра исключено, потому что я иду с Богусем в кино. Снова отложится, а ведь надо свалить всю эту гадость с плеч долой — и конец делу. И нас в покое оставят. Так что завтра, сразу после уроков.

— Я от этого с ума сойду!

— Не сойдешь, ничего не будет. В Тарчине живут нормальные люди, а одного садовника я сама знаю. И вообще до сих пор все были нормальные, за исключением одного этого. И даже хорошо, если в Тарчин они тоже поедут за нами, мы сделаем перерыв и переждем их.

— Давай переждем сейчас!

Тереска была неумолима. Собирание саженцев для будущего сада было необыкновенно тяжелым и занудным занятием, оно отравляло ей жизнь, отнимало время и занимало мысли, которые надо было посвятить более важным и неотложным делам. Она мечтала любой ценой покончить с этим как можно скорее. Особенно потому, что такая внушительная общественная работа давала возможность заслужить в школе право ничем больше не заниматься до конца года. А в школе всегда лучше отличиться в хорошую сторону, чем в плохую. Она не видела другого выхода, кроме как дотянуть количество собранных саженцев до тысячи и вздохнуть с облегчением.

Она уступила мольбам Шпульки только в одном отношении — чтобы они возвращались домой под защитой твердой мужской руки. Зигмунт даже обрадовался возможности проверить, не пригодится ли ему курс дзюдо, который он посещал весь прошлый год. Поотстав от Шпульки, он договорился с Тереской, что пойдет в отдалении, чтобы не отбить у возможных хулиганов охоты нападать, а в нужный момент появится. Домой он вернулся страшно разочарованный, поскольку никто на Тереску не нападал. Шпулька вздохнула с облегчением.

Участковый позвонил в школу перед предпоследним уроком, в результате чего с последнего урока девочек отпустили. После краткого совещания подруги решили не открывать настоящей причины своего ухода, сваливая все на саженцы. Добыча, выпрошенная до сих пор, лежала в углу за старым сараем, прикрытая от глаз возможных похитителей кучей веток.

— Начнут расспрашивать, что да как, какие там преступники, и только голову нам заморочат, — раздраженно говорила Тереска. — Или мы туда опоздаем, или тут придется быть невежливыми. Лучше не нарываться. Мы скажем, что кто-то на огородах нам обещал пару штук и в другое время дать не может. Это же правда, потому что мы и так идем на огороды.

— Но ведь тогда придется что-нибудь принести! — запротестовала Шпулька.

— Да ведь пока никто не видел, как мы носим, не знает, где мы это держим, так что никому и не сообразить, которые саженцы мы вчера принесли, а которые сегодня. В конце концов, что-нибудь там выцыганим…

Участковому неведомо почему не понравилось перелезать через закрытые ворота, и он предпочел открытую калитку. Обе, Тереска и Шпулька, в один голос запротестовали, утверждая, что от калитки они дороги к подозрительному месту не найдут. Однако их уверили, что на нужное место их приведут.

На нужном месте молодой человек мощного сложения с мрачной мордой прибивал какие-то реечки к беседке. Тереска и Шпулька, затаившись в зарослях, смотрели на него с большим интересом.

— Морда у него довольно бандитская, но я его в жизни в глаза не видела, — заявила Тереска, завершив осмотр. — А ты?

— И я тоже нет. Он вообще ни на что не похож.

Участковый явно огорчился. Юноша, судя по внешнему виду, весьма недурно подходил на роль потенциального бандита. Судя по полученным сведениям, он был сыном медсестры, у него имелись дружки-приятели, которых он зачастую приглашал на участок мамуси. Надежда, что именно их и подслушали девочки, оказалась обманчива.

— А вообще-то я даже и не знаю, тот ли это участок, — с упреком сказала Шпулька.

— По-моему, участок тот самый, и я не знаю, откуда этот парень тут взялся, — недовольно откликнулась Тереска. — Хозяйка этого участка тут небось полгорода пахать заставляет. Те были постарше.

— Ну ладно, ничего не поделаешь, — сказал с сожалением участковый. — Раз не тот, надо искать дальше. Пошли!

Они прошли по аллейке несколько метров, и вдруг Тереска остановилась как вкопанная. Идущий следом Кшиштоф Цегна едва не налетел на нее.

— Ой, мамочки мои… — прошептала она в испуге. — Пан сержант!

На участке прямо перед ними какой-то тип в клетчатой рубашке и шортах наводил порядок на грядке. Он был один. Шпулька оглянулась и сдавленно пискнула. Участковый и Кшиштоф Цегна таинственным образом пропали с глаз долой. Тип обернулся, увидел их обеих, и лицо его осветилось дружелюбной улыбкой.

— Приветствую вас, — сказал он вежливо. — Вы, девушки, за саженцами пришли? Они приготовлены.

Как Тереска, так и Шпулька, не сговариваясь, сочли, что нужно вести себя спокойно, сказать «здравствуйте» и ни за что на свете не выказывать своих подозрений. Но в горле встал какой-то ком, а конечности отказывались слушаться.

— Ради Бога! — воскликнул коварный тип и сделал приглашающий жест.

— Если он начнет нас водить по участку… — вдруг оскорбленно шепнула Шпулька зловещим тоном.

Тереска сделала над собой усилие.

— Добрый день, — сказала она мужественно и направилась на грядку. — Если вы так любезны… Мы их возьмем…

— Ну и сколько вам удалось уже набрать? Далеко до тысячи?

— Нет, у нас почти что семьсот штук. Очень красивый у вас участок. Вот ваша жена удивится…

Шпулька за ее спиной тихо пискнула. Тереска опомнилась и прикусила язык. Коварный тип поднял на нее глаза и весело улыбнулся.

— Не женат я. Подожду с этим, пока подрастут такие хорошенькие и обаятельные существа, как вы. Вот, пожалуйста, я приготовил вам четыре саженца. Вы что же, все в руках таскаете? Тяжело ведь…

— Нет, вообще-то на санках возим, — ответила Тереска, не очень понимая, что говорит. — Но теперь унесем так, ничего страшного. Большое вам спасибо. Хотите расписку?

Коварный тип вроде как растерялся.

— Что, простите? Нет, спасибо, зачем мне расписка? Я куда охотнее посмотрел бы на ваши санки…

— Так ведь… — возмущенно сказала Шпулька, но примолкла, почувствовав ощутимый толчок под ребра.

— Большое вам спасибо, до свидания.

— К вашим услугам на будущее, в случае чего…

Участковый и Кшиштоф Цегна материализовались ниоткуда на полдороге к калитке.

— Это тот самый! — закричали обе одновременно. — Тех двоих нет, но там тот самый, который тогда был голый и копал!

На лице у Кшиштофа Цегны застыло странное выражение. Участковый с укоризной поглядел на девочек.

— Это режиссер с телевидения, — задумчиво сказал он. — Ну что ж, все возможно, и не такие вещи случаются в жизни. Вроде как он встречается иногда с такими двумя…

— Если меня спросить, так пусть ждет до морковкина заговенья! — вдруг перебила его Шпулька с омерзением в голосе. — Я за него не выйду, хоть бы он меня озолотил!

— Я тоже, — поддержала ее Тереска. — С ума он спятил… Вообще, — какой-то урожай на сумасшедших в последнее время!

— Уважаемые паненки считают, что у него не все в порядке с головой? — поинтересовался участковый.

— С головой! — возмущенно фыркнула Шпулька. — Он совершенно нормальный! Мерзкий развратник, лицемер, ведь он прекрасно знает, на чем мы возим саженцы, ведь он каждый вечер за нами ездит! Вчера один псих, сегодня другой… Ты же говорила, что больше сумасшедших не будет!

— А что, вчера вы тоже наткнулись на что-то в этом роде? — допытывался участковый, явно заинтересованный разговором.

Тереска и Шпулька, взволнованные последними своими приключениями, довольно сумбурно описали визит к удивительно гостеприимному селянину. Участковый и Кшиштоф Цегна обменялись понимающим взглядом.

— И к тому же машина у него была с дебильным регистрационным номером! — гневно закончила Шпулька, словно пользование автомобилем со сложными номерами относилось к самым извращенным преступлениям.

— Каким?

— Не помню. Никогда не помню даты этой идиотской революции. Но первая цифра — прямая противоположность моей отметки по истории. Вот она знает.

— Пять-семь-восемь-девять, — сказала Тереска. — Даже странно, что ты не помнишь, ведь цифры идут по порядку.

Участковому как-то не поверилось, что пять и семь идут по порядку, но в математические подробности он не вникал.

— А буквы какие? — спросил он. — Букв не помните?

— «В» и что-то там, — ответила Тереска.

— «ВГ», — торжествующе сказала Шпулька. — Я запомнила, потому что это инициалы моей тетки, которая живет в деревне. Она как-то нашла мертвого младенца, и про нее в газете написали сокращенно, одними инициалами.

Участковый подумал, что вдвоем Тереска и Шпулька вполне смогли бы доставить ему работы до конца жизни, но решил сосредоточиться как следует. Младенец из деревни — неважно, живой или мертвый, — наверняка не относился к его участку. У него под носом творится столько, что в ближайшее время не приходится бояться скуки.

Кшиштоф Цегна был очень взволнован.

— Это Черный Метя, — буркнул он. — Что он там делал?

— Никаких связей мы пока не обнаружили, — буркнул в ответ участковый. — А уважаемые паненки теперь куда? Обратно в школу?

— В Тарчин, — отрезала с досадой в голосе Шпулька.

— Сперва в школу, надо же отнести все это, — поправила ее Тереска, — потряхивая пучком саженцев. — А потом действительно в Тарчин. На автобусе.

— Ну и хорошо, мы вас подбросим на автовокзал…

* * *

— Уже и так весь город видел, как эта милиция возит нас на машине, — недовольно заметила Шпулька в автобусе. — Еще немного, и мы для всех станем подозрительными личностями. По-моему, самая пора с этим всем покончить.

— Может быть, мы и живы до сих пор только благодаря милиции, — утешила ее Тереска. — Бандиты тоже это видят и не могут на нас напасть.

— Знаешь, случаев мы им сами предоставляем столько, что хватит выше крыши.

— Но они не уверены, что поблизости нет милиции, и наверняка боятся. Хотя ты права, я тоже считаю, что со всем этим самое время покончить. Посмотрим, что будет в Тарчине, а в случае чего у нас есть еще садовник под Груйцем. Через две недели мы уже от всего этого отделаемся.

— Эх, уговорить бы нам кого-нибудь с машиной! — вздохнула Шпулька. — Пешком под Груец — я себе этого вообще представить не могу!

— У тебя есть знакомые с автомобилем?

— Весек… — сказала Шпулька неуверенно. — Ты же нравишься ему.

Тереска недовольно сморщилась.

— Будет ко мне приставать. Я этого не выношу. Вся их компания мне страшно не нравится, уж очень они зациклены на ухаживании за девочками. Весек считает, что если я с ним заговорила, то уже, значит, влюбилась, потому что с другой целью с ним вообще никто не разговаривает.

Шпулька снисходительно пожала плечами.

— Он уже привык. Эти глупые девчонки то же самое думают, так что на его месте и я привыкла бы. Все они такие: Йолька, Баська, Агнешка, Магда… полкласса! Только ты одна ты такая странная.

— Ага. И ты тоже. И еще пара-тройка девочек.

— Это не считается. Нас вообще не замечают. Мы старомодные и с предрассудками, как до войны. Большинство девчонок нахальные и всеми силами стараются иметь своего мальчика, все равно какого. Ничего другого у них в мыслях нет.

Тереска подумала, что ей тоже хотелось бы иметь своего мальчика, только чтобы им обязательно был не кто иной, как Богусь. Она не хочет никаких суррогатов, никого вместо него. Странная… Разумеется, она странная. Она не желала ходить в джинсах, демонстрируя к ним не просто презрение, а самую настоящую ненависть. Она довольно редко участвовала в домашних вечеринках, а уж если приходила, то к представителям противоположного пола относилась с такой сдержанностью, что на фоне окружения выделялась очень резко. Ее невозможно было «укротить». Ее волновали вопросы, которые не волновали никого больше. Все считали, что Тереска странная.

В глубине сердца и потаенных уголках души она пестовала свой идеал великой любви. Демонстрируя окружающим только скептицизм и некоторый житейский реализм, в самых дальних закоулках своего существа Тереска прятала веру в это сверхчеловеческое чувство. Чувство это должно было быть святым, уникальным, чтобы зиждилось оно на взаимопонимании и родстве душ, но обязательно оставалось при этом земным. Однако сперва духовные материи, потом уже все остальное.

Пока что ей очень и очень не везло. Сколько раз ей уже казалось, что она нашла подходящий объект, достойный того, чтобы одарить его потрясающими чувствами, но оставалась с этими чувствами одна. Объект не обращал на нее ни малейшего внимания. А если чьи-то чувства обращались на нее, неизменно оказывалось, что исходят они от личности очень даже среднего уровня.

Богусь пробудил в ней немыслимую надежду. С первого взгляда видно было, что он подходит по всем статьям, к тому же в самом начале знакомства он явно начинал ухаживать за ней совершенно как полагается. Первое в жизни, настоящее, неописуемо романтическое свидание под луной Тереска постановила запомнить навсегда, не сомневаясь, что таких очаровательных минут будет все больше, а вымечтанный роман из скромного бутона расцветет пышным цветом. Но почему-то все выглядит совсем иначе…

— А ведь сначала он за мной бегал, — сказала она ни с того ни с сего с глубокой обидой, уставясь в окно автобуса.

— А за кем же ему было еще бегать? — трезво ответила Шпулька, без колебаний поняв, о чем Тереска говорит. — Между нами, девочками, на той турбазе ты была самая красивая. Он правильно выбрал.

— Может быть, надо было притвориться, что он мне не нужен?

— Может быть, и так. Откуда мне знать? Ничего страшного, можешь притвориться теперь.

— Теперь у меня меньше возможностей.

— Так ты постарайся, чтобы их было больше.

— Кретинизм, — сказала Тереска, помолчав. — Я должна прилагать все усилия, чтобы с ним встречаться, чтобы притвориться, что он мне не нужен. Глупость какая-то получается.

— Что глупость — это верно, — немилосердно согласилась Шпулька, чувствуя с одной стороны легкую зависть и грусть, что Тереска переживает такие чувства, a c другой — великое облегчение, что у нее пока на этом фронте все спокойно. — Не хочется тебя огорчать, но что-то мне кажется, ничего с этим Богусем у тебя не получится.

— Глупая ты… лучше не серди меня сейчас! А то я ни слова не скажу ни одному садовнику, и тебе придется все самой устраивать!

— О Боже! — простонала Шпулька. — И зачем я дала себя втянуть в эту гадость! Я просто оживу, когда это сумасшествие с саженцами кончится! Пусть милиция… наконец… переловит этих бандитов! Не могу я существовать в таких условиях! Господи, давай кого-нибудь обворуем, убьем, но сделаем так, чтобы получить все остальные саженцы!

Два садовника в Тарчине проявили довольно умеренную благотворительность, отдав для нужд общества весьма ничтожную часть своего сада. Третий жил в отдалении, примерно километрах в двух от областного центра. С определенным трудом, уже в темноте, они нашли его владения. К счастью, владения были освещены, над входом в прекрасную современную виллу горела лампочка, внутри, несомненно, кто-то был.

— Посмотри, — легкомысленно сказала Тереска, остановившись перед калиткой. — Машина этого чокнутого.

— Какого чокнутого?

— Того типа, который вчера гонял нас по всему своему дому. Тот, с датой французской революции. И что он тут делает?

Шпулька, которая уже собиралась войти, попятилась от калитки.

— Если тут этот чокнутый, я сюда не войду, — сказала она твердо. — Лучше я школу брошу!

— Дурочка, не глупи, он же не станет гонять тебя по чужому дому! Тут ведь есть какие-то люди…

— Не хочу и не пойду. Я страшно боюсь сумасшедших, а он может взбеситься, как только нас увидит. Лучше уж в Груец ехать.

— Ты сама спятила, не серди меня! Можно убежать, если его увидим. В такой темноте легко спрятаться. Если у него случится приступ, его легко скрутят. Я пойду первая, и перестань сама себе придумывать трудности!

Все время упираясь и пытаясь вырваться от Терески, Шпулька позволила протащить себя через двор к входу. Эту сцену наблюдали из дома три пары глаз.

— Невозможно, чтобы это было стечение обстоятельств! — прохрипел в бешенстве низенький, очень чернявый тип. — Они ездят специально за нами!

— Я начинаю предполагать, что ты, возможно, прав, — задумчиво ответил высокий, худой, словно выполосканный блондин. — Уж очень много совпадений. Не понимаю только, почему они все это делают так открыто. Они вообще не прячутся. Что это значит? Предупреждение? Камуфляж?

Третья пара глаз принадлежала хозяину дома, который с интересом поглядывал то на своих гостей, то на две фигуры, которые метались по двору.

— Да что такое? — спросил он раздраженно. — О чем вы тут говорите? Кто это такие?

— Две мерзкие девки из милиции, которые за нами следом волочатся, как вонь за армией! — дико заревел чернявый. — Куда мы, туда и они! А за ними мусора! Ну как это получается?

— Мы встречаемся уже третий раз, — спокойно перебил блондин. — Они ездили по Вилановской аллее и остановились как раз там, где у нас было назначено свидание. Они были у Шимона. Они ездят под предлогом, будто собирают саженцы для какой-то школы и поэтому ходят по садовникам. Шимон им дал сколько-то штук и даже получил расписку. Неизвестно, сколько во всем этом правды, с милицией они разговаривали, это факт, но, может быть, они просто испугались Мети, который пытался выследить, где они живут. Может быть, действительно ездят за нами. Мне не нравится, что они добрались и сюда.

— Я садовник, — заметил хозяин. — Надо как-нибудь решить этот вопрос, а то вся наша работа пойдет коту под хвост.

— А с ней и мы! — заскрипел зубами чернявый.

— Только спокойно, — сказал блондин. — У меня есть идея. Эти идиотские саженцы — прекрасный предлог. Если бы его устранить, можно было бы выяснить, предлог это или действительно правда. Если перед нами дурацкое стечение обстоятельств, мы можем выбросить их из головы. Шимон говорил, что им сколько-то штук еще не хватает. У тебя саженцы есть?

— Саженцы чего?

— Вроде бы фруктовых деревьев.

— Разумеется, есть…

— Попробуй дать им столько, чтобы им хватило для выполнения плана. Посмотрим, как они отреагируют и что сделают завтра. Если они снова где-нибудь покажутся, по крайней мере, мы будем знать, о чем это говорит.

— То есть что, дать им эти саженцы?

— Ну да. Столько, сколько им надо. Чтобы им не за чем было ездить.

Хозяин дома выразительно сморщился и недоверчиво посмотрел на гостей.

— Ты что, считаешь, что я их тут выращиваю, чтобы раздавать? Я что, Благодетель, Рука Подающая? Если потом впишете в счет и оплатите, то пожалуйста.

— Впишем. Оплатим.

Шпулька позволила доволочь себя до ступенек крыльца и тут уперлась руками и ногами.

— Дальше не пойду! Внутрь не войду ни за что на свете! Мне от него не паркетины из гостиной нужны, а саженцы! Пусть он выходит во двор!

— Не глупи, что мне ему, письмо написать, чтобы он с нами встретился на свежем воздухе? — убеждала ее разгневанная Тереска. — Надо его найти и объяснить, в чем дело! Ты можешь стоять в дверях!

— Он нас втянет силой!

— Да его, может быть, и вовсе тут нет!

— Как это? Автомобиль сам приехал?

— Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! Какое тебе дело до машины? Он ведь машину нам насильно не показывал!

— Вот именно.

Неизвестно, сколько времени продолжался бы этот обмен противоположными мнениями на первой ступеньке крыльца, если бы двери вдруг не открылись и не появился бы довольно молодой весьма антипатичного вида тип. Лампа под крышей освещала его недоброжелательную рожу, обезьяньи, выдвинутые вперед челюсти, сморщенный, низкий лоб и маленькие блестящие поросячьи глазки.

— Барышни, вы к кому? — спросил он недоверчиво. — В чем дело?

Тереска вздохнула с неописуемым облегчением, хотя вид типа вызвал у нее ощущение, что тут им не повезет. Уж кто-кто, а эта мрачная горилла точно не даст…

— Простите, это вы хозяин? Добрый вечер, извините, что оторвали вас от дел, но нам поручили такую общественную работу…

Освобожденная от необходимости входить в дом и не видя поблизости сумасшедшего селянина, Шпулька пришла в себя и помогла объяснить вопрос. Тип ей не понравился, и она тоже испугалась, что доводы Терески не принесут желаемого результата. Кошмарные усилия никогда не кончатся…

Тип слушал внимательно и молча, странно двигая челюстями. Тереска и Шпулька исчерпали весь запас аргументов, перевели дух и начали по новой. В их тоне ясно слышалось отчаяние.

— Минутку, — невежливо перебил он их. — Ладно, саженцы. Сколько вам еще нужно?

Обе девочки умолкли на полуслове. Тереска лихорадочно выхватила из кармана блокнот.

— Нам не хватает еще двухсот восьмидесяти шести штук, — сказала она неуверенно.

— И столько визгу из-за каких-то там двухсот штук, — презрительно сказал садовник. Девочки несказанно удивились. — Я-то думал, что две тысячи. Ладно, пусть будет двести. Пошли!

Не протестуя, не задавая вопросов, с одной стороны, от неожиданности онемев, с другой — боясь спугнуть появившуюся внезапно надежду, Тереска и Шпулька в изумлении смотрели, как странный тип открывает один из сарайчиков за домом, как оттуда выезжает фургон, подъезжает к саду и паркуется возле питомника, такого огромного, что границы его терялись в темноте. Они шли за ним и не верили собственным глазам.

Тип вышел из кабины.

— Таскать будете сами, — приказал он. — Пусть одна таскает, а вторая складывает в машину.

В душе Шпульки зазвучал ангельский хор. Тереске показалась, что вся округа осветилась небесным светом. На их глазах происходило чудо.

Спотыкаясь в темноте о выбоины и канавы, сопя от усилий и царапая кожу о ветки, Тереска бегом носила огромные связки саженцев, невзирая на то, что земля и торф, облепившие корни, сыплются ей за воротник и скрипят на зубах.

— Быстрее, — бешено шипела Шпулька из фургона. — Быстрее, а то раздумает! Он тоже сумасшедший, но мне все равно! Ой, мамочки, не тычь мне палкой в глаз!

— Не обращай внимания, — сопела Тереска. — Быстрее, бери же! Может быть, он пьяный, а от свежего воздуха протрезвеет!

Неожиданное счастье придало им нечеловеческие силы. Корни деревца, облепленные торфом, с размаху шарахнули Шпульку в глаз. В самом ветвистом саженце она запуталась волосами. Однако все это были такие мелочи в сравнении с тем, что близился конец их мучений!

— Все, вот вам, барышни, двести восемьдесят шесть штук, — сказал невероятный тип. — Поехали, садитесь, гражданки!

— Вы… Вы действительно хотите сами нам все это и отвезти?! — спросила Тереска с радостным выражением на вымазанной землей физиономии.

— А чего ж? Пешком, что ли, вы их в Варшаву потащите?

— Нет, но… Вы просто поразительный, вы восхитительный, вы замечательный!!

Мрачный тип еще раз уныло на них посмотрел, наморщив лоб и явно пытаясь прийти к какому-то решению.

— Вы, уважаемые барышни, чегой-то очень грязные, — сказал он. — Ну, да ладно, в дому умоетесь. Сейчас времени нету!

Он сел в кабину и стал прогревать мотор.

— Я искренне полагаю, что гориллы — самые красивые существа на свете, — сказала Тереска, мечтательно глядя в окошко и пытаясь отвести от себя колючие ветки. Она изо всех сил старалась не колотиться позвоночником о борт фургончика.

Не пытаясь вникать в свои переживания и чувства, Шпулька ясно понимала, что ее мнение насчет горилл полностью совпадает с мнением подруги.

— Ага! — горячо поддакнула она. — Мне тоже так кажется… Я чулок порвала!

— И я тоже. Да черт с ними, с чулками! Тут так жестко… у меня теперь синяки точно будут. Тебе не кажется, что тут трясет с нездешней силой?

— Это самая лучшая поездка в моей жизни! — категорически возразила Шпулька. — По-моему, я сижу на какой-то железяке. Не понимаю, как ты можешь настаивать, чтобы парень непременно был красивый, хорошо воспитанный и большой интеллектуал. Зачем тебе это?

— Не знаю. Посмотри, как легко ошибиться в человеке. Внешность ни о чем не говорит.

— Вот именно…

В жутко трясущемся фургончике, посреди веток, палок, сучьев и облепленных торфом корней воцарилось молчание. Варшава и школа были все ближе и ближе, а вместе с ними близился конец мук и терзаний.

Весьма оригинальная наружность человека, который сидел сейчас в кабине и вел машину, пробудила в Тереске множество сомнений. Она теперь осознала, что из-за его необычайного подарка внешность отошла на второй план. Вместе со своей обезьяньей мордой и весьма соответствующим ей туловищем он стал казаться и Тереске, и Шпульке просто красавцем. В то же самое время Аполлон Бельведерский, который категорически отказался бы помочь им в вопросе саженцев и прогнал бы их от ворот своего сада, сделался бы сразу по крайней мере заурядным. Может быть, даже противным. Стало быть, внешний вид — весьма относительная вещь, недостатки характера и ума подавляют внешнюю красоту, особенно тупость, которая всячески затрудняет общение, отнимает у личности все человеческие черты…

В душе Шпульки разливалось блаженство. Кошмарная деятельность, которой она занималась исключительно из солидарности и лояльности, деятельность, которая ее страшила и причиняла столько неприятностей, теперь должна наконец прекратиться. Благодаря этому очаровательному человеку… Ошеломление, вызванное нежданным счастьем, постепенно проходило, уступая место неописуемому облегчению. Она дала себе торжественную клятву больше не участвовать ни в одной общественной работе…

На Окенче Тереска пересела в кабину шофера, потому что водитель остановился и потребовал, чтобы ему показали дорогу. Всю дорогу, до самого школьного двора, он морщил свой обезьяний лоб, шмыгал носом и время от времени сплевывал в открытое окно. Тереска явственно ощущала происходящую в ее душе жестокую борьбу мнений…

— Гориллы гориллами, — сказала она мрачно Шпульке, когда фургончик, выгрузив саженцы, пропал во мраке. — Могу не настаивать, что они прекрасны, но специально я для себя некрасивых ребят выискивать не стану. А ты делай что хочешь.

Шпулька пожала плечами, заботливо заталкивая саженцы в укрытие под ветки.

— Ничего не буду делать, — твердо сказала она. — Прикрой саженцы как следует, потому что, ежели кто-нибудь у нас это украдет, я упаду хладным трупом. И все тут!

* * *

Заходящее осеннее солнце розовым блеском освещало мир и окрашивало теплыми тонами лица, когда радостная сияющая Тереска приближалась к «Орбису» на Братской. Она опаздывала почти на четверть часа, но даже не замечала этого. Прогуливающегося перед «Орбисом» Богуся она увидела издалека и замедлила шаг, потому что от волнения ноги у нее подогнулись и дыхание перехватило. Богусь посмотрел в ее сторону, остановился, и на лице у него появилось выражение живейшего интереса, в котором сквозило еще и восхищение! В этот миг у Терески было ястребиное зрение.

«Я ему нравлюсь, — подумала она в упоении. — Все-таки…»

Богусь уже начинал беситься, потому что ждать девушку, по его мнению, было безграничным позором. Обычно опаздывал он сам, и молодые дамы покорно его ждали. На сей раз он исключительно рано покончил со всеми делами, гораздо раньше, чем сам ожидал, и уже пятнадцать минут прохаживался по улице, не понимая, что, собственно, эта Тереска о себе воображает. Он посмотрел в ту сторону, откуда она должна была показаться, и увидел НЕЧТО.

Впереди Терески шла девушка, какую редко можно встретить в этом мире, полном несовершенства и недостатков. У нее были замечательные длинные черные волосы, светлые глаза, нежное лицо, старательно накрашенное в фиолетовые тона. Одета она была в обтягивающие черные кожаные брюки и такой же жакет, а в руке держала темно-красную розу на километровом стебле. На нее оборачивались все прохожие обоего пола. Богусь одним взглядом окинул девушку и уже не мог от нее оторваться. Идущую за девушкой Тереску он вообще не заметил.

Совсем не сразу радостно улыбающаяся Тереска сообразила, что Богусь смотрит вовсе не на нее, и выражение его лица должно ее не радовать, а настораживать. Только сейчас она заметила девушку, и, хотя видела ее только со спины, странное леденящее чувство мгновенно охватило Тереску. Она замедлила шаг еще больше, и ей стало словно бы нехорошо.

«Холера чертова, — мрачно подумала она, — неужели жизнь должна постоянно ставить мне палки в колеса? Что он такое в ней узрел? Надо бы ее увидеть спереди…»

Превозмогая странный паралич в ногах, Тереска ускорила шаг. Девушка шла медленно, направляясь к «Орбису». Тереска ускорила шаг еще больше, пробежала мимо нее и галопом влетела в «Орбис». Она столкнулась с каким-то мужчиной, который аж крякнул, и немедленно обернулась.

Богусь заметил Тереску только потому, что она побежала. То, что она явно спешила, немного смягчило его гнев. Однако в то же время его рассердило ее появление именно сейчас, потому что, если бы ее не было, он немедленно постарался бы познакомиться с той девушкой. Это была девушка, которую можно встретить раз в тысячу лет, она была его идеалом. Уверенный, что Тереска спешит к нему, Богусь страшно удивился, видя, что она пробежала мимо и направилась в «Орбис». Следом за Тереской туда вошла и та девушка. Не задумываясь, Богусь через вторые двери тоже вошел внутрь.

Тереске девушка показалась искусственной, кукольной, вызывающей и противной, но одновременно она почувствовала укол зависти. Сама себе в сравнении с ней Тереска показалась неухоженной, бесцветной и непривлекательной. В ней заклубились всякие странные чувства, но они сразу же утихли, как только она вспомнила, что Богусь все-таки ждет ее, а не эту вампиршу. Она вышла на улицу.

На улице Богуся не было. Изумленная Тереска стояла перед выходом и оглядывалась по сторонам, не в состоянии понять, как это так получилось, что Богусь минуту назад был тут, ждал ее, а теперь он куда-то пропал. Она неуверенно прошлась туда-сюда несколько шагов и снова остановилась, как громом, пораженная мыслью, что он ее не заметил, не дождался, потерял терпение и пошел прочь. Она застыла на месте и не могла двинуться.

А Богусь в «Орбисе» как раз поверил в Провидение. Девушка покупала в кассе билет именно на тот самый поезд, которым он завтра собирался ехать в Краков. Он поспешно вынул свой билет, который купил полчаса назад.

— Попрошу вас дать этой пани место номер семьдесят три, будьте так добры, — сказал он кассирше, стоя за спиной у девушки. — Надеюсь, оно еще свободно?

У него самого было семьдесят первое место. Покупая билет, он заметил, что семьдесят третье место находится рядышком. От неожиданности девушка воззрилась на него, а в глазах у нее появилась снисходительная насмешка. Однако прежде чем она успела что-то сказать, кассирша подала девушке билет. Богусь поклонился, поблагодарил и ушел.

Тереска все еще стояла на тротуаре, как памятник себе самой. После такого удачного решения вопроса с билетами настроение у Богуся было просто искрометным.

— Куда ты пропала? — воскликнул он за ее спиной. — Сперва ты скандально опаздываешь, а потом пропадаешь с глаз долой! Вхожу внутрь, там тебя тоже нет, как ты это делаешь? У тебя поразительный талант устраивать людям сюрпризы!

Вокруг помертвевшей от огорчения Терески мир снова засиял яркими красками, пропали люди и предметы, остался только Богусь, который смотрел на нее смеющимися глазами. Счастье заполнило ее от пяток до макушки.

— Я вошла только затем, чтобы посмотреть на это фиолетовое привидение. Пропадаешь как раз ты: был тут и вдруг тебя нету.

Богусь как-то странно застыл на месте.

— Какое фиолетовое привидение? — спросил он враждебно.

— Эта девушка в черном костюме…

Такого унижения своего кумира Богусь вынести не мог.

— Очень красивая девушка, — перебил он холодно и безжалостно добавил: — Именно так женщина и должна выглядеть. Я собираюсь за ней поухаживать.

Счастье Терески погасло, как задутая свеча. Остался пепел. «Я помру от этих потрясений», — подумала она с горечью. Потом категорически решила бросить опасную тему.

— Как насчет кино? — спросила она каким-то чужим голосом. — Мы идем?

— Давай быстрее, а то опоздаем на киножурнал. Если бы я знал, что ты такая пунктуальная, условился бы с тобой на полчаса раньше!

Погасшее счастье снова начинало разгораться. Входя в кино, Богусь обнял ее за плечи властным мужественным жестом, от которого ей сразу стало так хорошо! Несомненно, об этой девушке он говорил просто так, для того чтобы ее подразнить… Ведь он с нею, наконец-то он с нею… Правда, не так она представляла себе взаимность чувств; от Богуся веяло странным холодом, но, когда он был под рукой, она могла как-то влиять на него, могла питать надежду, что надо его просто очаровать, показаться ему интересной, продемонстрировать широкий размах своих достоинств…

Фильм занял Тереску так, что она забыла обо всем другом, даже о том, что Богусь сидит с ней рядом, однако, немедленно после того как показалось слово «конец», к ней вернулось чувство реальности, Зажегся свет, а она не знала, как выглядит, наверняка нос лоснился. Она отчаянно пыталась, скосив глаза, увидеть кончик носа. Отблески света, казалось ей, играли на нем и бросались всем в глаза. Стараясь не поворачиваться к Богусю лицом, она вытащила пудреницу и посмотрела в зеркало, пока толпа выходящих толкала ее со всех сторон. Она убедилась, что проклятый нос какой-то красный. Это ее страшно расстроило. Это был не тот уровень красоты и презентабельности, который можно было показать Богусю. Ведь у Богуся свои требования…

Что самое скверное, все темы, на которые она могла бы с ним поговорить, оказывались какими-то мелкими и детскими. Школа, дом, дурацкие саженцы. Богусь жил совершенно иной жизнью, куда более разнообразной, полной, в которой школьные оценки, достижения в общественной работе, семейные и дружеские отношения были всего лишь незначительным фоном. Если бы в ее семье хоть что-то случилось, если бы родители разводились среди скандалов и ссор, если бы тетка Магда убила своего четвертого мужа, если бы в классе появилась проблема наркомании или хотя бы алкоголизма, если бы она планировала какое-нибудь необыкновенное путешествие, если хоть что-нибудь… А тут — ничего. Все будничное, обыденное, обыкновенное…

Богусь выглядел каким-то рассеянным. Он признался ей, что у него проблемы с жильем: ему подвернулся случай снять однокомнатную квартирку, в которой он мог бы жить отдельно, но не может решить, как ему быть. Он еще не знает, удастся ли ему поступить в институт в Варшаве или придется ехать во Вроцлав, а может быть, еще куда-то. Жить с родителями ему уже окончательно надоело и надо на что-то решаться, потому что его приятель едет на два-три года за границу и хотел бы кому-нибудь сдать эту квартирку. Если же Богусю не удастся устроиться в институт в Варшаве, он все равно будет жить отдельно, только в другом городе. Но вот если он через год переведется обратно в Варшаву, то что тогда? Хорошо было бы иметь в запасе эту квартирку, только неизвестно, согласятся ли родители платить за эту квартиру, если в ней никто не будет жить?

— Плати сам, — сказала Тереска, сбитая с толку его взрослостью и самостоятельностью.

— Ну, ты сказала! — удивился Богусь. — А предки на что?

— Не знаю. Наверное, нельзя от них так много требовать.

— Чем больше требуешь, тем больше получаешь. Они же обязаны своего обожаемого единственного сыночка устроить в жизни, как полагается, а? Как ты себе это представляешь? Это их долг, и они хорошо это знают. Проблема в том, что отец платит взносы мне на кооперативную квартиру и может начать кобениться, что не будет платить за две квартиры.

— Может, — согласилась Тереска. — В результате придется тебе подождать кооперативной квартиры.

— Пять лет? И речи быть не может! Я люблю свободу!

Перед внутренним взором Терески возникло туманное видение какой-нибудь маленькой уютной квартирки, где Богусь был бы полноправным хозяином и куда она могла бы приходить к нему в гости. Сердце ее забилось предчувствием неясного счастья. Она не осмелилась намекнуть ему на это ни единым словом. Богусь был занят собой и своими делами и разговаривал с ней так, словно говорил сам с собой. Словно она сама не шла в счет и была только случайным слушателем. Если бы только она могла бы чем-нибудь произвести на него впечатление, чем-нибудь блеснуть! Ничего интересного в голову ей не приходило, в мыслях была полная пустота, а с переполняющим ее счастьем смешивалась странная внутренняя дрожь. Она с усилием старалась не стучать зубами.

— Тебе, случайно, не холодно? — поинтересовался Богусь, который, все это время говоря о своих делах с таким благодарным слушателем, как Тереска, начинал приходить к выводу, что Тереска гораздо умнее и симпатичнее, чем казалось сначала.

— Нет-нет, — нервно ответила Тереска. — То есть да, немножко…

Заботливым жестом Богусь снял пиджак и накинул ей на плечи. Тереска не протестовала. Этот жест, эта нежность, эта мужественная опека… Тереска не возражала бы против этого, даже если бы царила страшная жара. В ней расцветало счастье. Они вышли из автобуса и медленно шли к дому, занятый каждый своими мыслями.

— Пусть будет сердце, — сказала вдруг Тереска. — Ну, в конце концов, мозг. Легкие и желудок — просто гадость, а против двенадцатиперстной кишки я решительно возражаю.

Богусь застыл на месте.

— Что-что? — спросил он обалдело. — Ты что такое несешь?

Тереска очнулась от своих мыслей. В течение последних трех минут мысли ее проделали удивительный путь. Темнота кругом, отсутствие прохожих и позднее время заставили ее вспомнить о том, что на нее могут напасть, а жертву нападения и защитника всегда многое объединяет. Она подумала, что бандиты могли бы ее без труда убить, если бы она возвращалась одна. Она вспомнила, что Богусь собирается поступать в медицинский, и в воображении представила собственное тело на столе в прозекторской, увидела скальпель в его руке, и мысль, что именно он мог бы окаменеть от отчаяния над ее застывшим навеки сердцем, принесла ей какое-то мазохистское удовлетворение. Да, над сердцем, разумеется, но только не над остальным…

Богусь вопросительно смотрел на нее вытаращенными глазами.

— О Господи, — сказала она смущенно. — Мне представилось, что ты производишь вскрытие моего трупа. Этих бандитов милиция пока еще не поймала, и все еще есть шанс, что они меня пристукнут.

— С этим им придется немного подождать, — сказал Богусь и снова двинулся вперед. — У тебя невероятно оригинальные ассоциации. Сейчас еще было бы рановато: прежде чем я начну делать вскрытия, пройдет еще много времени. Ты могла бы протухнуть. Потерпи годика два.

— Меня можно подержать в формалине, — буркнула Тереска. — Ты дзюдо не занимаешься?

— Не знаю, сколько времени можно держать труп в формалине… А что, ты опасаешься нападения?

В тоне Богуся, кроме удивления, прозвучала и нотка беспокойства. Тереска не обратила на это внимания. Среди скачущих перед глазами картин появилась прекрасная сцена нападения. Три бандита в масках, с ножами в зубах, кинутся на нее, а Богусь встанет на ее защиту. А потом, разогнав бандитов, на руках донесет ее бесчувственное тело до калитки… Бандитов должно быть минимум трое, Богусь один, ножа у него нет, во всяком случае, в зубах он его не держит, значит, он должен владеть какими-нибудь действенными методами обороны…

В последнюю минуту она прикусила язык, чтобы не высказать своих надежд вслух.

— Никогда не знаешь заранее, — ответила она со вздохом. — Жаль, что ты не носишь на боку шпагу. Но мне казалось, ты говорил, что якобы занимаешься дзюдо или чем-то в этом роде…

— А, значит, ты именно поэтому выбрала меня, чтобы я с тобой сходил вечером в кино? — с иронией перебил ее Богусь. — Тебе не хватает телохранителей?

— Не каждого хочется видеть в роли своего защитника, — ответила с достоинством Тереска, и приятно удивленный Богусь подумал, что в ней есть все же нечто большее, чем кажется на первый взгляд… Он, правда, не имел ни малейшей охоты выступать в роли победителя хулиганов, однако оценил тонкость и изысканность комплимента. Именно поэтому он, не задумываясь, принял приглашение Терески на именины.

— Не знаю, правда, буду ли я в Варшаве пятнадцатого ноября, но, если буду, обязательно зайду, — обещал он.

— Я не уверена, что вообще буду к тому времени жива, — меланхолически сказала Тереска, останавливаясь перед калиткой. — Кроме того, тебе не обязательно ждать аж до пятнадцатого ноября, чтобы заскочить в гости.

— Пока что я уезжаю. Сперва в Краков, а потом во Вроцлав. Я не знаю, когда буду в Варшаве.

— Может быть, зайдешь на минутку?

Богусю совсем не хотелось заходить. Он хотел спокойно поразмышлять о девушке из «Орбиса», которую встретит завтра утром в поезде. Он сказал что-то насчет необходимости приготовиться к поездке, потом посмотрел на освещенную уличным фонарем Тереску. Она показалась ему красивее, чем обычно, ее зеленые глаза сверкали в темноте, и он подумал, что не обязательно забывать эти летние романтические свидания; она, конечно, соплячка, но вполне ничего, и поэтому слегка обнял ее и поцеловал. Тереска замерла от восторга. В голове у нее еще мелькнула мысль, что их видно из окон дома, а потом все мысли куда-то исчезли. Осталось только переполняющее ее счастье.

— До свидания, милая моя, — сказал Богусь и ушел.

Тереска долго стояла у калитки, а потом еще столько же — у дверей, пытаясь придать своему лицу обычное выражение, смутно подозревая, что только что пережитое счастье, должно быть, написано у нее на лице. Силы постепенно возвращались к ней вместе со способностью соображать.

«Кажется, у меня на лице выражение идиотского счастья. Все сразу увидят…» — озабоченно подумала она и сделала несколько гримас, которые полностью противоречили состоянию ее души. Благодаря этому собравшаяся в столовой семья увидела, как доченька входит в дом, ощерив зубы, сморщив лоб и глядя исподлобья диким взором.

Довольно долго Тереска убеждала всех, что никто на нее не нападал, что она ни на кого не нападала, что фильм ей очень понравился, что ее не выбросили из кино посреди сеанса, что она не ела и не пила ничего вредного, никого не собиралась напугать и вообще ничего не случилось, а выражение ее лица — это просто так.

Только когда она шла после ужина наверх к себе, пани Марта вспомнила, что она должна была Тереске передать.

— Ой, погоди! Милиция сегодня снова про тебя спрашивала. У них было какое-то срочное дело.

Тереска остановилась на середине лестницы.

— И что?

— Ничего. Они очень огорчились, что тебя нет, и, похоже, поехали к Шпульке.

Тереска кивнула и пошла по лестнице дальше, вяло думая, что в таком случае она завтра все узнает у Шпульки.

* * *

За несколько часов до этого Шпулька раздумывала, как ей отпраздновать такой замечательный, такой великий день. Первый день по окончании кошмарной акции сбора саженцев. Ей больше не нужно таскать за собой проклятущий стол, не нужно во тьме встречаться с Тереской и шляться по чужим сумасшедшим, не надо умолять, выпрашивать и убеждать. Ее оставили в полном и абсолютном покое. Наконец-то у нее есть свобода, и она не позволит лишить себя ни этой свободы, ни покоя. Она должна что-то сделать: что-нибудь такое, что убедило бы ее окончательно, что кошмар закончился и наступил покой.

Она решила пересадить цветы. Самой великой любовью Шпульки были кактусы, у нее собралась уже внушительная коллекция, которую, правда, она в последнее время слегка забросила. Надо было обязательно привести кактусы в порядок. Одни из них должны были расти беспорядочно, могли иметь множество побегов, торчащих в разные стороны, а другие надлежало беречь и растить в горшке по одному. Одни могли расти и образовывать чащи и сплетения, могли расти даже по нескольку видов в одном горшке, а другие не выносили соперничества и должны были иметь собственное пространство для жизни. С весны кактусы росли сами по себе, брошенные на произвол судьбы, и настало время укротить их бурную деятельность.

Приняв такое решение, Шпулька принесла давным-давно приготовленную землю и высыпала ее на газету посреди комнаты. На другую газету рядышком она стала высыпать ненужную уже землю из горшков. Собираясь рассадить кактусы, она принесла новые горшки и расставила вокруг всю свою коллекцию. Комната стала очень похожа на оранжерею в стадии ремонта.

В одном из горшков клубок корней не позволял вынуть растение, не повредив его. К сожалению, это был кактус, который категорически не рекомендовалось трогать руками. Иглы у него росли кучками и были такими крохотными, что невооруженным глазом их было почти не видно, но стоило только коснуться этого кактуса, как они впивались в кожу, а потом кололи месяцами. Избавиться от них было невозможно. Шпулька надела перчатки и ударила по горшку молотком.

Неожиданный стук в дверь потряс ее так, что она уронила все. Кактус разбился на кусочки. Она была дома одна, родители куда-то ушли, брат уехал в свою школу в Гданьске, поэтому ей пришлось идти открывать. Сердито бормоча себе под нос, Шпулька оставила поле боя, перелезла через кучи земли, пирамиды горшков, подставок и осколков и вышла в прихожую.

За дверью стоял участковый с Кшиштофом Цегной.

— Добрый день, — сказал участковый, глядя на Шпульку с удивлением. Она была растрепана, вымазана землей, но зато в перчатках. — Одна из вас должна немедленно с нами поехать. Вашей подруги нет, она вроде бы пошла в кино, поэтому остались только вы. Вы можете прямо сейчас?

— Минутку, — сказала Шпулька. — Добрый день. Господи, неужели меня никогда не оставят в покое? Я только посажу один цветок.

Она сразу страшно расстроилась и подумала с горечью, что вся эта история произошла из-за Терески, а теперь, разумеется, Терески нет, потому что этот паршивый Богусь для Терески всего важнее, что никогда в жизни от нее, Шпульки, теперь не отстанут, что кактус она обязательно должна пересадить, иначе он окончательно поломается. Она вернулась в комнату, а участковый и Кшиштоф Цегна, не совсем понимая, что она говорит, вошли за ней следом.

— О, так вы пересаживали цветы, — сказал участковый встревоженно. — Но мы вас просим очень ненадолго. Может быть, с цветами ничего не случится, если вы их на полчасика так оставите?

— Осторожно! — нервно сказала Шпулька. — Кактусам вообще ничего не сделается. Только не топчите его. Говорю вам: я посажу только этот единственный.

Она встала на колени, протянула руку к горшкам, разделила вынутый из разбитого горшка кактус и поспешно насыпала землю в новый горшок. Кшиштоф Цегна машинально наклонился и подал ей два отломанных куска.

— Осторожно! — завопила Шпулька. — Не касайтесь его!!

— Я осторожненько… — сказал Кшиштоф Цегна, перепуганный криком, и придержал куски кактуса другой рукой.

Шпулька как можно скорее отобрала у него кактус.

— Ну, теперь все, конец, теперь вы от него не избавитесь, — зловеще сказала она. — Теперь они уже в вас сидят. Его же нельзя брать в руки!

Кшиштоф Цегна беспокойно вздрогнул, потому что не знал, что в нем теперь сидит. Ему представились какие-то червяки, паразиты, что-то в этом роде. Он осмотрел руки, по ним ничего не бегало, а участковый с любопытством глядел на него.

— Ничего такого не вижу, — недоверчиво сказал он. — А что на этом кактусе такое? Какие-нибудь паразиты?

— Сейчас сами увидите, — загадочно ответила Шпулька. — Не касайтесь!!! — взвизгнула она, потому что Кшиштоф Цегна потянулся рукой к уху. — Это переносится всюду, едва только коснется! О Боже, вы же остаток жизни проведете, выковыривая их!

Мысленно представляя какую-то чесотку, грибок или что-нибудь из этой области, Кшиштоф Цегна попятился и неподвижно застыл, растопырив пальцы. Шпулька с завидной сноровкой прижала землю в четырех горшках вокруг отростков кошмарного растения и поднялась с колен.

— Поехали, — сказала она кротко, снимая перчатки. — Остальное я доделаю потом.

Кшиштоф Цегна обрел способность двигаться и немедленно почувствовал, как что-то укололо его в ладонь. Тут же он ощутил, как что-то колет его в шею, под воротничком. А также в ухо и в пальцы другой руки. Уколы были щекочущие, мелкие и совершенно невыносимые.

— Так ведь этот кактус колется! — сказал он с возмущением в голосе.

— Я же вам говорила, — сердито ответила Шпулька. — Все кактусы колючие, а уж этот — просто исключительно. Теперь вы будете чесаться две недели. Это невозможно выковырять, разве что под микроскопом, этого вообще не видно, а колется повсюду.

— Ну так что, поехали? — сказал участковый, необыкновенно довольный тем, что он ничего не трогал. — Через полчаса мы вернемся, но квартиру я бы вам советовал закрыть.

Шпулька вернулась с полдороги, чтобы закрыть дом, который она пыталась оставить открытым.

— А в чем дело? — спросила она осторожно, садясь в машину. — А меня одной вам хватит? Может быть, подождать Тереску? Она ведь когда-нибудь из этого кино вернется…

— Мы не можем ждать, надо наконец решить этот вопрос. Тот тип, которого вы узнали, сидит с двумя другими в забегаловке. Нам нужно, чтобы вы посмотрели, это те самые или нет. Вы просто посмотрите — и больше ничего.

Шпулька подумала, что посмотреть-то она может, но за остальное не отвечает. Она замолкла, пытаясь унять волнение. Кшиштоф Цегна всю дорогу пытался вытаскивать из рук невидимые иголки, помогая себе зубами и горько сожалея, что у него нет длинных острых ногтей. Участковый с интересом наблюдал за его попытками.

— Сынок, не надо, а то в язык тоже вопьются, — предостерег он Кшиштофа.

Шпулька поддакнула, зловеще кивнув головой. Кшиштоф Цегна решил вести себя спокойно, насколько сможет. На Шпульку он смотрел с такой обидой и горечью, что ее стала мучить совесть.

В Уяздовских Аллеях, напротив ресторана «Спатиф», к машине, из которой они выходили, подошел какой-то молодой человек.

— Они вышли, — сказал он лаконично. — У них Стась на хвосте.

Кшиштоф Цегна и участковый без слов вернулись к машине. Перепуганная и растерянная Шпулька, ничего не понимая, выслушала весьма своеобразный разговор, который вел участковый с таинственным голосом, который раздавался неведомо откуда.

— Мы на Жолибоже, — сообщал голос, назвав сперва несколько цифр и букв. — Они стоят около почты. Вышли из машины, я иду за ними…

— Поехали на Жолибож, — решил участковый и добавил, обращаясь к Шпульке: — Из-за вас я задал работу почти всей милиции в Варшаве. Хорошо, что ребята нам по-дружески помогают, потому что иначе, кажется, я свалял бы хорошего дурака…

Поблизости от площади Парижской Коммуны таинственный голос снова заговорил.

— Черт, еле успел, — сказал он, запыхавшись. — Они крутятся, как овцы на лугу, сейчас въезжают на Красинского…

— Они вместе? — спросил участковый.

— Вместе, все трое. Возвращаются. Какие несобранные люди! Теперь остановились. Снова стоят около почты. Вышли из машины…

Около почты на Жолибоже никого не было. Не стояла ни одна машина. Участковый, Кшиштоф Цегна и Шпулька вышли и стали оглядываться по сторонам.

— Что это такое? — спросил участковый. — Куда они подевались?

Они подошли к почте, заглянули внутрь и остались стоять на улице.

— Какого черта? — рассердился участковый. — Испарились они или как? Где этот Стась? Иди-ка, Кшись, позови его.

Сам он вместе со Шпулькой перешел на другую сторону улицы, продолжая озираться вокруг. Шпулька понятия не имела, что они ожидали увидеть и чего ищут, но тоже оглядывалась, так сказать, за компанию, в результате чего заметила появившегося вдруг в дверях ближайшего магазина весьма своеобразного молодого человека. Он посмотрел на нее, сделал такое движение, словно хотел попятиться, и на миг замер в дверях. На лице Шпульки расцвела радостная улыбка.

— Добрый день! — приветливо сказала она.

Участковый немедленно обернулся и увидел прыщавое создание с обезьяньими челюстями и низким лбом, которое неуверенно поклонилось в ответ Шпульке. Несказанная красота этого типа в сочетании с явным дружелюбием Шпульки вызвала у него удивление. Он, правда, знал, что женщины в любом возрасте ведут себя необъяснимо, но никогда еще он не встречал такого контраста между людьми.

— Это кто такой? — спросил он подозрительно.

Создание покинуло магазин и направилось в противоположном от них направлении. Фигурой тип очень напоминал гориллу.

— Это один человек, — нежно проговорила Шпулька. — Совершенно исключительный!

Участковый тоже считал, что, судя по фигуре и морде, это человек действительно совершенно исключительный, потому что такого прелестного орангутанга можно встретить только раз в сто лет, но радостный восторг Шпульки показался ему крайне подозрительным.

— А эта его исключительность в чем состоит? — осторожно спросил он.

— Может быть, на первый взгляд он не красавец, — сразу признала Шпулька, — но это ни о чем не говорит. Он необыкновенный человек, такой услужливый и симпатичный, исключительно умный и совершенно чудесный! Это он дал нам вчера все недостающие саженцы и даже отвез нас в Варшаву. А сперва мне тоже он не понравился…

Участковый по профессиональной привычке заинтересовался столь необыкновенным человеком. Не на каждом шагу можно встретить жертвователей таких сумм на общественные нужды, да еще с таким контрастом внешних и внутренних черт. Он потребовал подробно рассказать. Шпулька без малейших колебаний, прямо-таки с восторгом рассказала о вчерашнем походе в Тарчин и ошеломляющей щедрости молодого человека, похожего на гориллу. Тут поспешно подбежал Кшиштоф Цегна.

— Стась тут! — доложил он. — У него передатчик испортился, но все в порядке. Они стоят возле «Европейского».

Участковый со вздохом пошел к автомобилю. Рассказ Шпульки показался ему таким интересным, что, даже занятый совсем другим делом, он попросил ее продолжать. Правда, сперва принял сообщение таинственного голоса.

— Они по-прежнему вместе. Вошли в кафе, — сообщил голос.

— …И все это он нам устроил, хотя у него гость сидел, — продолжала умиленная Шпулька. — Он гостя бросил, выкопал нам деревца, отвез нас в город, до самой школы, даже гостя не предупредил.

— А откуда вы знаете, что у него был гость?

— Даже знаю кто. Тот чокнутый мужик из Виланова. Мы видели его машину.

Оба, и Кшиштоф Цегна, и участковый, выказали самый живой интерес.

— Вы уверены, что именно его? Откуда вы знаете?

— Как это откуда, я же собственными глазами видела. Мы из-за этого дурацкого номера сразу сообразили — это он. Великая Французская революция. Преследует меня эта революция, я ее, наверное, все-таки выучу…

В переполненном кафе отеля «Европейский» только очень немногие гости обратили внимание на весьма оригинальную сценку. Двое милиционеров ввели очень молоденькую перепачканную девушку. Они остановились возле дверей, а девушка пошла дальше, к колоннам, которые отделяли большой зал от меньшего, находившегося в глубине. Там она остановилась и стала осматриваться вокруг.

— Вы получше присмотритесь, там, за столиками у стены, — посоветовал участковый. — Может быть, кого-нибудь узнаете.

Разумеется, он знал, что может вызвать переполох, ведь они оба с Кшиштофом Цегной были в мундирах, а у Шпульки на лице остались следы цветоводческих работ, но тут было не до мелочей. Конспирация ему сейчас была до лампочки, он хотел как можно скорее покончить с этим делом и спокойно жить. Шпулька сделала несколько шагов и вернулась как можно скорее.

— Сидят! Все вместе! — сообщила она испуганным шепотом. — Это те самые трое! Они одеты совсем иначе, но это точно они! Я их узнала!

Трое мужиков у стены тоже ее заметили. Они прервали разговор и долго смотрели на двери, за которыми скрылись милиционеры в компании грязноватой девушки…

Участковый, Кшиштоф Цегна и перепуганная растерянная Шпулька молча сели в машину. Участковый надолго задумался, а потом тяжко вздохнул.

— Ну так оно и есть, — сказал он грустно. — Все сходится. Это режиссер с телевидения и двое сценаристов. Они пишут детективный сценарий. Точнее творя, уже написали, а теперь обсуждают подробности. У них есть там такая сцена, где преступник убивает человека. Давит его машиной.

— Что вы такое говорите?!

Шпулька остолбенело и возмущенно смотрела на участкового, не веря собственным ушам. Участковый снова вздохнул и повторил сказанное. Кшиштоф Цегна с мрачной миной выковыривал из ладоней невидимые кусочки кактуса. Шпулька окаменела.

— Мы уже давно знаем, кто они и что делают, — продолжал участковый, — но нужно было убедиться, что вы слышали именно их разговор. Чтобы они нам не мешали в других делах. А место для своего преступления они выбрали как раз на Жолибоже…

К Шпульке вернулся дар речи.

— Гнусные мошенники! — сказала она с возмущением, обидой и отвращением. — Так пугать людей! Это же обыкновенное мерзкое свинство! И на кой им было в таком случае за нами шастать? Мы им тоже нужны для сценария? С меня хватит, я возвращаюсь домой!

— Минуточку, — ласково сказал участковый. — Вот с этим шастаньем, похоже, не все так просто Хорошо было бы, если бы вы с нами поехали, а по дороге расскажем друг другу все по порядочку, по полочкам все разложим, вплоть до этой вашей Французской революции…

Таким образом пани Букатова, вернувшись вечером домой, не застала дочери, зато застала в комнате нечто, похожее на восстание кактусов против угнетения. Она знала хобби своей ненаглядной дочурки и, перебираясь через кучи земли, черепков и растений, подумала, что Шпулька, должно быть, начала пересаживать цветы, но тут небось вмешалась Тереска…

* * *

— Глупость мы сделали — хоть на конкурс посылай, — сказала Шпулька Тереске сразу после первого урока с огромным омерзением. До уроков она ничего не успела, потому что влетела в класс с опозданием и ее непрерывно вызывали отвечать. — Мы донесли на порядочных людей. Они никакого убийства не замышляют, они сценарий пишут, и напрасно я столько пережила. Милиция хочет, чтобы ты сразу после школы к ним пришла и повторила все то, что я вчера им говорила.

— А откуда, Матерь Божья, я должна знать, что ты им вчера наговорила? — спросила Тереска, совершенно ошеломленная внезапным превращением опасных преступников в почтенных членов общества.

Шпулька нетерпеливо замахала рукой.

— Все равно. Я им рассказала, что было, и ты гоже должна рассказать то же самое, потому что я могла что-нибудь пропустить. Мне не хочется тебе сейчас все это пересказывать, ты же сама знаешь, что было. С чего это Кристина такая надутая?

Тереска оглянулась на Кристину, которая сидела на подоконнике и понуро глядела в окно.

— Да что-то там с этим ее Рысеком. Кажется, она как раз пришла к выводу, что эксперимент провалился и статус жениха не подходит к сегодняшней действительности. Она хочет быть старомодной, но у нее не очень получается.

— У нее такое выражение лица, словно ей хочется прыгнуть в окно.

— Слишком низко, первый этаж. А почему они в таком случае за нами гонялись?

— Кто? Кристина с женихом?

— Нет, эти артисты. Создатели пьесы.

— Не знаю. Милиция вроде как тоже не знает, поэтому так интересуется. Я вообще из всего этого ничего не понимаю и считаю, что тут что-то нечисто. Почему у Кристины ничего не получается? Так красиво все было! Так старомодно и торжественно… Мне нравилось.

— Мне тоже. Ладно, узнаем, когда она разблокируется и начнет говорить.

Глядя на мрачную задумчивость прекрасной Кристины, Тереска просто физически ощутила контраст между ее состоянием души и своим. Богусь… У Кристины проблемы, а у нее Богусь. А раньше было наоборот…

— Сегодня она, завтра я, — сказала Тереска с философской печалью.

Шпулька, которой Богусь становился уже поперек горла, осуждающе пожала плечами. Тереска задумалась, вспоминая вчерашний вечер. Воспоминание о девушке из «Орбиса» укололо ее в сердце, остро и неприятно. На миг ей даже захотелось рассказать об этом Шпульке, но как-то не хватило духу. Она снова почувствовала, что ее мир все-таки беднее в сравнении с теоретически известным, но на деле совершенно недостижимым миром Богуся. Неизвестно почему ей показалось, что та девушка живет в том же самом мире, что и он, в мире более важном, привлекательном, настоящем…

— Почему, черт побери, у нас в классе никто не спивается, никто не колется, даже не нюхает? — спросила она вдруг сердито с претензией в голосе. — Пусть бы хоть по канавам валялись! Какое идиотское благородное собрание добродетельных девиц! Всюду слышишь: бандиты, хулиганы, золотая молодежь, трудное детство, ошибки и извращения, а мы что? Одни только положительные личности!

— У Баськи уже три двойки, — трезво заметила Шпулька. — У меня одна. Тебе еще мало? Магда на прошлой неделе удрала с какой-то разнузданной вечеринки, на лестнице подвернула ногу и хромает до сих пор, а Ханя ей завидует. Чего ты еще хочешь? А вообще, какого рожна тебе все эти гадости?

— Проблемы, — буркнула Тереска. — Мне не хватает серьезных проблем в ближайшем окружении. Жизнь какая-то обыкновенная и неинтересная.

Шпулька подозрительно поглядела на нее и снова пожала плечами.

— Ты, наверное, совсем с ума сбалдела. Наверное, Богусь тебе голову задурил… Мало тебе проблем с деньгами? А уж если тебе нужна аморалка, то весь четвертый класс делает все возможное в этой области[5]. У них там обнаружилось что-то такое страшное, но я еще не знаю точно что.

Тереска оживилась. Четвертый класс может доставить материала для сплетен. Правда, четвертый класс — не третий, это уже преддверие выпуска, но можно и о них поговорить в приличном обществе.

— Если там что-то аморальное, то Ханя наверняка знает. Где она? Надо из нее все выжать.

— Пока что это я хочу выжать из тебя домашнее задание по математике. Я вообще не понимаю, о чем там речь…

На большой перемене Ханя выложила все сведения. Взволнованная, с пылающими щеками, проникнувшись темой до глубины души, она объяснила, что трех девиц из четвертого класса поймали на аморальном поведении. Ханя была маленькая, толстая, надутая девчонка с большой красной физиономией, по сторонам которой висели жирные пряди волос, кои должны были изображать буйные локоны. К тому же она слегка косила. Ее величайшей мечтой было вести себя аморально, но недостаток красоты решительно мешал ей воплотить мечту в жизнь. Она делала что могла, чтобы похудеть, проводила в бассейне бесчисленные часы, занималась всякими видами спорта, но все это принесло только тот результат, что она была лучшей пловчихой и лыжницей школы. Внешний вид Хани по-прежнему оставался в противоречии с мечтами, тем более тема аморалки была для нее самой сладостной на свете.

— Да что это значит, что они вели себя аморально? — недовольно спросила Тереска. — Крали, что ли? Напивались?

— У них были всякие хахали, — возбужденно объяснила Ханя. — Они искали иностранцев. Причем все они из английской группы и у всех пятерки по языку.

— Хорошо, что я занимаюсь французским, — буркнула Тереска.

— А я немецким, — добавила Шпулька.

— Я в английской группе, — сказала слушавшая разговор Кристина. — Вы не знаете, это обязательное поведение для английской группы?

— Ну, если бы ты стремилась к пятеркам, наверняка пригодилось бы…

— Мне кажется, я уж лучше откажусь от пятерок.

— И правильно. Вроде как тех трех девочек исключили из школы.

— Идиотки, — презрительно сказала Кристина. — Перед самым выпуском! Не могли подождать пару месяцев?

На скамейку около них присела высокая костлявая Магда, которая ела чудовищной величины яблоко.

— Я хочу вам заметить, — сообщила она между двумя кусками, — что сейчас будет математика. Точная наука. Если вы не приведете в себя нашу Ханю, чтобы она выкинула из головы аморалку четвертого класса, то Ханя будет на вашей совести, потому как неизвестно, что она напишет или скажет. Каракатица ее спросит как пить дать. Лучше всего плеснуть на Ханку холодной водой, это вроде бы средство радикальное.

Ханя вдруг замолчала, заморгала глазами и немного остыла. Она с упреком посмотрела на Магду.

— Тебе-то хорошо…

— Ага, — кивнула Магда. — Лучше не бывает. Я подложила себе под пятку пробковую стельку и теперь почти не хромаю. И болеть почти перестало.

— Она имеет в виду скорее причину того, почему ты подвернула ногу, — вежливо объяснила Кристина.

— У нее все-таки не все в порядке, что с фигурой, что с головой. Как у вас дела с саженцами? Я-то как раз хромаю, так что могу спокойно спрашивать. Работа меня не касается.

— Работа? — сердито фыркнула Шпулька. — А какая тут еще работа? Мы все отпахали сами, всю тысячу штук, а ей еще работы хочется!

Магда на миг замерла, завязнув зубами в яблоке, посмотрела на Шпульку дикими глазами и рывком вытащила челюсти из яблока.

— Как это… — начала она изумленно, но ее перебила Тереска.

— Каракатица тоже придирается, — сказала Тереска с обидой. — Она уже два раза спрашивала, почему так долго и справимся ли мы сами. Что она думает, так просто все сделать? Что, дескать, свистнул, чихнул — и все бегут с саженцами в руках? Вместо того чтобы похвалить, она еще и погоняет!

Магда тупо моргала глазами.

— Но ведь… — начала она снова.

На сей раз ее перебила сама классная. Она вошла одновременно со звонком. Ее вид не предвещал ничего хорошего. Лицо у нее было странно покрасневшее, глаза тревожные, а движения — резкие и нервные. Шпулька с облегчением подумала, что домашнюю работу она, слава Богу, успела списать.

— Кемпиньская, что ты сказала про саженцы? — спросила Каракатица уже от самых дверей. — Повтори еще раз.

Тереска было села, но тут снова встала.

— Я сказала, что они уже тут, — мрачно ответила ’ она. — Позавчера вечером нам привезли последнюю партию. У нас собрана вся тысяча.

— Как это привезли? Кто привез?

— Один такой. Садовник. Привез, потому что там было довольно много. Когда было поменьше, мы сами возили, но столько разом, да еще из Тарчина, — это уж совсем было невозможно…

Учительница жестом остановила Тереску. Казалось, ее что-то душило.

— И где они? — слабым голосом спросила она.

— На школьном дворе, за сараем. Мы их ветвями заслонили, чтобы никто не украл. Там все и лежат, вся тысяча.

— Вся… тысяча… — повторила классная голосом умирающей. — За сараем…

Она смотрела на Тереску как на страшного упыря, который появился в приличной, нормальной школе. Тереска со своей стороны смотрела на классную с растущим беспокойством, не уверенная в том, что хранение саженцев в сарае не является преступлением. Шпулька, столь же испуганная, смутно подумала, что число «тысяча» не должно производить настолько уж сильного впечатления на преподавательницу математики. Весь класс, сообразив, что происходит нечто необыкновенное, в напряжении затаил дыхание.

Учительница оперлась о стол, чувствуя странную слабость. Чудовищное недоразумение медленно и с некоторым трудом доходило до ее сознания. Тереска и Шпулька одни, без всякой помощи, непонятным образом добыли в отдаленных районах страны и доставили на школьный двор тысячу саженцев, в то время как все мероприятие было запланировано совершенно иначе. Две девочки должны были только заказать саженцы у людей, согласных их пожертвовать, и уточнить срок получения, к тому же не вдвоем, а при помощи всего класса. Девочки должны были только организовать работу двадцати пяти своих соучениц. Все это время наготове была заказанная школой грузовая машина, чтобы перевезти саженцы в Пыры, а не на школьный двор. То, что произошло, было попросту чудовищно.

В остолбенении глядя на эту кошмарную Тереску, классная руководительница чувствовала, как по спине у нее ползут мурашки. Она подумала, что, если ей не удастся очиститься от подозрения, будто она принудила двух учениц совершить нечто подобное, она не только потеряет работу, но еще и угодит под суд. Это же безумие и издевательство!

— Деточка!! — простонала она жалобно. — Что же ты натворила…

Хаос, который воцарился в результате попытки объясниться, сорвал урок математики и половину урока польского языка. Тереску и Шпульку по очереди вызывали в кабинет директора, в учительскую и в класс, и всюду им объясняли, как неправильно они поняли круг своих обязанностей, всюду их встречали одновременно уважение и упрек, восхищение и укоризна, ужас и восторг. Как оказалось, класс ждал, когда они проявят инициативу и внесут какие-нибудь предложения, робко подсовывая им адреса знакомых садовников. Педагогический коллектив ждал известий, куда и за каким количеством саженцев высылать грузовик. Классная с раздражением ждала результатов деятельности двух организаторш общественной работы, не зная про их муки. Ведь Тереска и Шпулька не чувствовали никакой потребности исповедоваться.

Всем участникам передряги удалось в конце концов прийти в себя, и все сошлись на том, что две юные преступницы совершили потрясающий, героический, невероятный подвиг, за который им положены честь и хвала. При переходе в следующий класс они получат особую письменную благодарность, а до конца года их освободят от всех общественных обязанностей.

— Ну вот и на тебе, — сказала сердито Тереска Шпульке на последней перемене. — Эта глупость — целиком твоя работа. В сравнении с ней донос на режиссера вообще в счет не идет. Ты что, оглохла, когда она про все это объясняла?

— Оглохла тогда аккурат ты, — ответила измученная и исстрадавшаяся Шпулька, над головой которой прогремели все громы. — Я слышала, что она говорила, но она вечно о чем-нибудь нудит и нудит. Я думала, она просто нас нарочно заставляет делать такие невозможные вещи: дескать, слабо вам. Ну может быть, я что-то там и прослушала. Я даже удивилась, что это вдруг все наши девчонки такие услужливые стали, все подсовывают нам разные там адреса. Мне и в голову не пришло, что это было так прилично организовано. Ой, мамочки, что же я пережила… и на кой черт я списывала эту домашнюю работу?

— Я так надеялась, что у вас ничего не получится, — призналась Магда, все еще слегка оглушенная событиями. — Вы молчали как рыбы, я и думала, что никто не хочет давать. Не выношу садовых работ! Ну вы и натаскали, лапочки мои, забодай вас комар, закусай вас корова… Оказывается, на Тереску нет управы…

* * *

Участковый ждал Тереску с явным нетерпением. Вместе с ним в комнате сидел Кшиштоф Цегна, который все еще выковыривал из разных частей тела невидимые, но остро ощутимые иголочки. Непрестанные мелкие и щекочущие уколы довели его до кипения, которое странным образом преобразовалось в следственный энтузиазм. С бешеным упрямством он убеждал участкового, что все это странное дело они должны сами до конца распугать и, только узнав, что скрывается за всеми странностями, передать дело следственным органам.

— Это может оказаться то самое, — говорил он напористо. — Я своими глазами видел, как за девочками следили. Никто ни за кем без повода не следит. Ну и что с того, что в Главном управлении все знают про эту контрабанду, раз у них нет доказательств и они никак не выследят малину! Ну да, рулетку и покер они накрыли. Кто же станет хранить контрабанду в таком месте?

— Но никто не говорил, что хранить ее обязательно надо у садовников, — неуверенно ответил участковый. — Ничто о таком не говорит. За этими гадами ездили, проверили их машину, ну и что? Ничего. Черный Метя имеет право на личные связи, знакомства и друзей.

— На всякий случай надо проверить его приятелей. И это мы должны проверить, а не они, потому что все может оказаться ложным следом, а мы им только работы прибавим. А у садовника места — хоть отбавляй! Слона можно спрятать, не то что паршивенькую коробочку с часами или с валютой, да хоть с какой ерундой!

— Совсем избаловался ты, сынок, — со вздохом ответил участковый. — Часы и валюта для тебя уже «какая-то ерунда»…

— Ну потому что и так известно, что это крупная шайка, мало того что они через границу перевозят, так еще и нелегально торгуют! И рулетку эту перенесли неведомо куда, мне все это кажется подозрительным. У нас до сих пор спокойно было, а тут оказывается, что как раз у нас все и творится…

— Тарчин — это не у нас…

— Но Черный Метя у нас! И девчонки эти у нас!

— Сынок, опомнись! Эти девочки не торгуют и не переправляют контрабанду.

— Но от них приходят самые важные сведения!

Тут участковый увидел в окно идущую к ним через двор Тереску и сделал знак прекратить разговор. Кшиштоф Цегна почувствовал укол кактусовых иголочек у основания большого пальца. Выковыривая иголки, он думал, каким образом ему склонить своего начальника на сверхпрограммную деятельность, которая далеко выходила за пределы их служебных обязанностей, но в результате именно им достались бы все лавры за ликвидацию шайки валютчиков и контрабандистов. Не Главному управлению уголовного розыска, а именно им, рядовым сотрудникам районного управления…

— Расскажите-ка вы нам по порядочку, как все было с той машиной, которую вы все время видели на шоссе, когда ездили, — ободряюще начал участковый.

— Да никак с ней не было, — сердито сказала Тереска, все еще кипевшая после объяснений в школе. — У Шпульки мания преследования. Эти садовники, видимо, все между собой знакомы и ездят друг к другу с визитами, из Виланова в Тарчин и обратно. Тоже мне страшные преследователи.

Она чувствовала себя отвратительно еще и потому, что подстерегавшие ее злодеи оказались обыкновенными людьми и романтическое обаяние грозящих на каждом шагу опасностей развеялось как дым. Чем сейчас она сможет заинтриговать Богуся? Что у нее осталось? Жизнь как жизнь, беспроблемная, неинтересная…

— Но ведь за вами ездили, — сказал Кшиштоф Цегна со злостью, потому что его снова уколола иголка, на сей раз в безымянный палец. — И за вами следили. Следили или нет?!

— Может быть, но это наверняка кто-то другой. И я вообще не знаю, что общего между этими двумя случаями!

— Тогда расскажите все по порядку, как что было.

Неохотно, но подробно Тереска рассказала обо всей изматывающей возне со сбором саженцев, старательно обходя вопрос, что возня явилась результатом недоразумения. Участковый и Кшиштоф Цегна слушали так внимательно, что ее наконец проняло. Она умолкла и пристально на них посмотрела.

— Ничего не понимаю, — сказала она подозрительно. — Никаких бандитов не было, а вы ими интересуетесь. Что это значит? Так, в конце концов, преступники это или порядочные люди?

— Это смотря какие, — буркнул Кшиштоф Цегна и втянул сквозь зубы воздух, потому что его укололо в том месте, откуда он вроде бы все иголки повытаскивал.

— По-разному бывает, — сказал участковый. — Если вам когда-нибудь еще попадется эта машина, — вы ведь помните номер? — так вы нам обязательно скажите. Нас она очень и очень интересует.

В сердце Терески снова проснулась слабая надежда. Может быть, какая-то афера все-таки существует, а грозящая отовсюду опасность — не мираж и не иллюзия? Может быть, сотрудничество с милицией наконец сделает жизнь интереснее? Во всяком случае, попробовать стоит.

Возвращаясь домой, она встретила у калитки своего брата.

— Слушай, ты, я такую тачку видел, — сказал Янушек в полном восторге. — Спортивный «ягуар», самая последняя модель, красная, салон отделан черной кожей, модные фары…

— А-а-а, как раз вовремя! — перебила его Тереска, вспомнив, что братец ее помешан на автомобилях, — Бог с ним, с «ягуаром», но ежели ты когда-нибудь увидишь «фиат», у которого номер Великой Французской революции…

— Крыша у тебя поехала? — презрительно перебил Янушек, останавливаясь перед дверями. — Какой еще номер у Великой Французской революции?! Это короли пронумерованы, а не революции!

— Дата. Не будь таким тупым. У него номер как дата Французской революции!

— А какая там у этой революции дата?

Тереска взялась за ручку и возмущенно взглянула на брата:

— У тебя по истории что?

— А тебе какое дело? Мы Польшу проходим.

Тереска пожала плечами и нажала на ручку двери. Дверь не открывалась.

— Тысяча семьсот восемьдесят девятый год. Только вместо единицы — пятерка. Пятьдесят семь восемьдесят девять. Где у тебя ключ?

— В кармане ветровки.

— А ветровка где?

— Дома. А буквы какие?

Тереска оставила в покое ручку и прекратила тщетные попытки открыть дверь.

— Инициалы Шпулькиной тетки: «ВГ». Мой ключ в сумочке, а сумочка лежит у меня на письменном столе. Если бабушки нет, в дом нам не попасть.

— Бабушки нет, она вчера сама говорила, что вернется сегодня попозже. Пошли, попробуем через двор. «ВГ, пятьдесят семь восемьдесят девять»? Темно-синий «фиат», да? Так я его сегодня видел.

— Что ты говоришь? — удивилась Тереска. — И где?

Янушек соскочил со ступенек и стал обходить дом.

— Он стоял возле этого «ягуара». Я запомнил номер, потому что я все номера запоминаю, а этот к тому же был с такими же цифрами, что и у «ягуара», только в обратной последовательности. А что? Зачем тебе этот «фиат»?

— Мне-то он не нужен, милиция им интересуется, — ответила Тереска, идя за ним. — Закрыто? Может, хоть какое окно приоткрыто?

— Ежели бабуля выходила последней, то все окна и двери закрыты, как в подводной лодке, герметически! Только через дымоход и можно войти. А почему милиция интересуется этим «фиатом»?

— Не знаю, неважно. Потому что он за нами ездил. Господи, что же нам теперь делать? Я голодная. Надо быть последним кретином, чтобы держать ключ в кармане одежды, которую не носишь!

— А ты сама? В су-у-умочке! Тоже мне мадам фик-фок на один бок! Я думал, что ключ у тебя и мне придется только подождать тебя!

— А я думала, что у тебя ключ есть и что ты будешь дома, когда я вернусь…

— Ну что, стекло выбьем?

— Ты с ума сошел? Нам велят за него заплатить. Ничего не поделаешь, подождем маму.

— Но я тоже голодный!

— Ну что я могу поделать? Пойдем в магазин, купим себе хлебушка. У меня есть два злотых.

— У меня — злотый и двадцать грошей. А что, совсем никак не получится войти?

Тереска пожала плечами, безнадежно обведя взглядом все окна дома. Янушек почесал в затылке.

— Как минимум полтора часа придется ждать. Так что, пошли в магазин? Но этот кладезь знаний я с собой не потащу!

Он встал на колени и сунул портфель под ступеньки кухонного крыльца. Не долго думая, Тереска последовала его примеру. Продовольственный магазин был недалеко, а денег хватило как раз на четыре булочки и газировку.

— Не понимаю, что ты там такое говорила, — забормотал Янушек, давясь уже черствеющим хлебом. — Насчет того, что эта машина за нами ездила? За мной ничего не ездило.

— За мной и Шпулькой. Не лакай так быстро, половина воды моя!

— Жутко черствые эти булки. А почему она за вами ездила?

— Не знаю. Ты должен пойти в милицию и рассказать, где ты ее видел. А где ты ее видел?

— На Бельгийской. Когда рассматривал тот «ягуар». Из него выносили какие-то свертки.

— Из «ягуара»?

— Нет, из этого «фиата».

— А ты что делал на Бельгийской?

— Не твое свинячье дело. Опускал в ящик купоны «спортлото». Мне что, идти в милицию вот так, ни с того ни с сего, добровольно?

— А тебе больше понравится, если тебя туда под конвоем отведут?

— А что, сама туда сходить не можешь?

— Так ведь это не я ее видела, а ты!

Трапеза из четырех булочек и бутылки лимонада была недолгой. Родимый дом по-прежнему оставался для них неприступной крепостью, когда придет кто-то из родных, было неизвестно. Тереска должна была идти на урок только около пяти, а до тех пор ей было нечего делать. Поэтому они решили идти в милицию вместе и не откладывая.

Участкового временно не было. Кшиштоф Цегна, услышав рассказ Янушека, чуть не расцеловал рассказчика, который вдруг показался ему самым очаровательным подростком всех времен и народов. Оттопыренные уши и веснушчатый нос приобрели вдруг просто райскую привлекательность. Кшиштоф Цегна выпытал у Янушека, какого точно размера и формы были свертки, которые выносили из «фиата», где и когда это происходило, и у него словно крылья выросли. Участковый, который пришел через полчаса, тоже оценил важность сведений.

— Что-то мне кажется, что они здорово влипли, — сказал он с удовлетворением, когда Тереска с Янушеком медленно выходили с милицейского двора. — Невезуха этих парней преследует. Перенесли свою малину с Жолибожа на Мокотов — и мы их накрыли в первый же день. Надо майору сообщить.

— Они испугались и нашли себе вроде как безопасное место, — радостно поддакнул Кшиштоф Цегна. — И Черный Метя! Я пока что не стал бы сообщать майору, может быть, лучше сперва подсмотреть, что и как они там делают…

— Сынок, ты ведь не станешь же стоять там в засаде днем и ночью, на этой Бельгийской. У тебя другие обязанности. Я знаю, тебе хочется их всех самому повыловить и сразу получить за это пару звездочек на погоны, но опомнись! И так очень красиво у нас все получается!

Кшиштофа Цегну это не убедило. Что-то говорило ему, что сведения, полученные благодаря Тереске и Шпульке, таят в себе нечто такое, что нужно использовать. Тайну, над которой безуспешно бьются уже давно специалисты в Главном управлении, он должен раскрыть сам, один, и только тогда у него будут какие-то заслуги. Ничего не говоря, он решил сделать все, что только можно, и немножно больше…

* * *

Время шло, а от Богуся не было ни слуху ни духу. Единственной надеждой для Терески оставались именины, и долгие дни и часы ожидания она решила подсластить мечтами об этом дне. Правда, если сто раз сказать «сахар», слаще не станет… Она предвидела сплошные проблемы. Известно было заранее, что именины будут праздновать традиционно, по-семейному, как каждый год. Будут родители, бабушка, Янушек, тетка Магда, разумеется с Петрусем, жутко толстая и противная тетка Хелена, кузен Казик и в качестве единственного утешения — Шпулька. Если Богусь попадет в такую компанию, он навеки разочаруется в ней. Он будет настроен на молодежный танцевальный вечер с необычными гостями, и торжественная семейная трапеза окажется для него неприятным сюрпризом.

Разумеется, Тереска могла бы настоять, чтобы именины отмечали в два приема: сперва, конечно, семейный обед, а молодежный вечер потом, но ее удерживали от этого две причины. Первое — отсутствие технических средств, то есть музыки и денег, а вторая — страх перед вмешательством высших сил. В этом вопросе Тереска была суеверна. Если она станет упрямиться, все организует ради Богуся, одолжит денег, страшно потратится, пригласит гостей, ясно как день, что она все сглазит. Богусь, разумеется, не придет. Всегда так бывает, судьба — штука вредная, чем больше усилий приложить, тем более бесцельными они окажутся. Из двух зол уж лучше присоединить Богуся ко всей этой семейной компании, чем нарваться на то, что он вообще не придет.

Идя в тот день на свой последний урок на Бельгийскую улицу, Тереска чувствовала, что в ней нарастает бунт. Если бы не то, что ей так по-дурацки всего не хватает, все было бы легко, просто и само устроилось бы. Почему именно у нее должно быть столько трудностей и хлопот? Мало того что школа, так еще и дом… В конце концов, их, детей, только двое, а не шестеро. Почему же жизнь такая паршивая? Почему отец — обыкновенный бухгалтер, а не директор крупного предприятия или, например, посол где-нибудь… Почему у бабушки после двух войн в качестве всего имущества осталось только обручальное кольцо? Другие спасли ценные картины, антиквариат, драгоценности, царские десятки, а бабушка что? Почему при каждом удобном случае именно их дом взрывался под бомбами и становился добычей пожара? Проклятие какое-то, что ли? Ведь если бы не дядя и не его деньги на ремонт виллы, вообще неизвестно, где бы они сейчас жили. Ну почему именно она должна быть членом такой безнадежной семьи?

Где-то между одной и другой бунтарскими мыслями в ней заговорило чувство справедливости, и оно напомнило ей, что Шпульке гораздо хуже, однако ее это не утешило. Другим было лучше, гораздо лучше.

Бунт разросся в ней буйно и неукротимо и превратился в категорическое решение не поддаваться. Проклятие или нет, а она сможет все это преодолеть и как-нибудь из этого выберется. Рано или поздно — лучше, конечно, рано — она сама сделает свою жизнь и легче, и интереснее, и привлекательней… Она справится с этим даже вопреки дурацкой судьбе! А пока что она идет на урок, за который получит деньги, а эти деньги решат часть ее проблем…

В связи с платой за уроки Тереска вела собственную бухгалтерскую книгу, потому что ей платили раз в месяц, после первого числа. Запомнить всего этого она не сумела бы ни в коем случае, поэтому после каждого урока у каждого из своих троих учеников она записывала продолжительность урока в специально предназначенной для этого тетрадке и, для устранения всяческих недоразумений, приказывала своим двоечникам расписываться рядом. Ей самой это, конечно, в голову не пришло бы, но она послушалась отца, который неизвестно почему твердо приказал ей следовать этому правилу. В результате подсчет ее заработка был прост, а родители не желающих нормально учиться детей очень одобряли такой способ выставлять счета.

Ученица на Бельгийской набрала в результате восемнадцать часов. После урока в комнате появилась ее мать.

— Сколько я тебе должна? — спросила она как-то уж очень вежливо.

— Пятьсот сорок злотых, — ответила вежливо Тереска, скрывая удовлетворение.

— Это за что же столько?

Тереска слегка удивилась и открыла свою бухгалтерскую книгу.

— За восемнадцать часов, — ответила она недоуменно. — Тридцать помножить на восемнадцать…

— Какие там восемнадцать часов, — сердито перебила хозяйка дома. — Не может быть, чтобы было столько!

Тереска не поверила собственным ушам. До сих пор никто еще не обвинял ее в ошибках. Она вытаращила глаза на раздраженную даму, после чего заглянула в тетрадь и подсчитала еще раз.

— Ну да, — сказала она, недоумевая еще больше. — Пожалуйста, можете сами проверить. Четыре недели по четыре раза и два дополнительных урока…

— Ничего подобного. Ты совсем даже не занималась с ней два часа за урок, ты раньше уходила, я не знаю, похоже, ты и полутора часов с ней не сидела… А на прошлой неделе вообще уроков не было.

— На прошлой неделе вас не было дома… — начала было Тереска и осеклась. До нее дошло, что она слышит, и все внутри у нее перевернулось вверх ногами, а кровь ударила в голову. Именно эта ученица отчаянно сопротивлялась приобретению любых знаний, и Тереска неоднократно оставалась у нее даже дольше чем на два часа, следя, чтобы все уроки были сделаны до конца. Она хотела достичь хоть каких-то результатов, пусть из самолюбия. Никогда она не уходила раньше времени! В глубине души Тереска похвалила себя за то, что записывала все так тщательно.

— Вот вам самое лучшее доказательство, — сказала она возмущенно, суя тетрадь под нос даме и чувствуя, что не может оставить этот вопрос не выясненным до конца. — К счастью, я записываю время, а Малгося сама под этим подписывалась. Вот, пожалуйста!

Хозяйка дома презрительно оттолкнула тетрадь.

— Написать можно все, что угодно, — сказала она неприятным тоном. — Малгоси это не касается, она и не смотрела, под чем подписывается. Ты насчитала себе слишком много. Я могу заплатить тебе за десять часов и ни гроша больше!

Тереска почувствовала, что ее что-то душит. Она повернулась к своей ученице.

— Малгося!

— Малгося, ты же не обращала внимания на то, что подписывала, правда?

Малгося сидела у стола, глядя на Тереску смущенно, но с каким-то ехидным торжеством.

— Не знаю, — сказала она небрежно. — Я не смотрела, что там написано…

Тереска лишилась речи. Подозревать ее в мошенничестве было настолько безгранично мерзко и глупо, что ей не верилось, что об этом идет речь. Малгося и ее мать показались ей вдруг неописуемо противными. Ее тяжело раненные честь и достоинство отозвались внутри громким голосом. Она едва сдерживалась, чтобы не взорваться. В мыслях царил полный хаос, но омерзение было сильнее остальных чувств.

Хозяйка вынула из кошелька деньги.

— Триста злотых, — сказала она твердо. — За десять часов триста злотых. Больше там и не было.

Тереска окаменела.

— Плевать мне на ваши триста злотых, — ледяным тоном сказала она, прежде чем опомнилась, что говорит. — Я знаю, сколько было, и знаю, что больше уж точно не будет никаких часов. Прошу найти себе кого-нибудь другого для обмана и оскорблений.

Руки у нее тряслись, когда она поспешно собирала свои вещи, решив плюнуть на эти паршивые деньги и на эту мерзкую семейку и как можно скорее покинуть этот зачумленный дом. Пусть подавятся, это какое же свинство, какое же чудовищное свинство…

Малгося по-прежнему сидела у стола, неуверенно глядя на Тереску. Мать подозрительно быстро и с готовностью спрятала деньги в кошелек.

— Как хочешь, — сказала она, не пытаясь скрыть довольной улыбки. — Ты могла бы быть и повежливее.

Тереска уже направилась к дверям. В душе у нее бушевало возмущение. Она собиралась с достоинством покинуть этот дом, не сказав ни слова, но жест хозяйки дома заставил ее переменить решение. Она начала соображать, что ей незаслуженно подложили здесь чудовищную свинью, непонятно почему обманули ее, а теперь радуются. Фигушки, пусть хоть не на всю катушку радуются…

— Отлично, я передумала, — с безграничным презрением отчеканила она, задержавшись в дверях. — Я возьму эти триста злотых. А двести сорок будет моя плата за тот урок, который вы мне преподали.

Дама заколебалась и слегка покраснела. Она снова вытащила деньги из кошелька.

— Возьми…

— Благодарю вас, — произнесла Тереска с тем же ледяным презрением. — Прощайте…

Оставшись одни, мать с дочерью посмотрели ей вслед, а потом друг на друга.

— Ну вот, двести сорок злотых у нас сэкономлено, — проговорила мать с показной беспечностью. — Отец не будет так придираться и скандалить. Я уж надеялась, что она действительно обидится и ничего не возьмет.

— Она больше не придет, — буркнула дочь. — А отец не из-за меня скандалил, а из-за тебя. Он кричал, что ты слишком много тратишь на глупости. А о моих уроках речи не было.

— Какая разница, на что я их трачу. Если бы не твои уроки, деньги бы тратились на что-нибудь другое. Эти деньги мне нужны.

— Ты ее обманула.

— Ничего подобного. Деточка, не морочь мне голову. Вообще неизвестно, может, это она хотела меня обмануть. Самое главное в жизни — не дать себя обмануть.

— Конечно, — буркнула Малгося ехидно, — лучше уж самому…

Тереска вышла на улицу в полном бешенстве. Она давилась стыдом и ненавистью. То, что ей выпало пережить, было сто раз мерзко! Вместе с омерзением в ней бок о бок бушевали ярость и желание отомстить. На миг у нее в голове мелькнула мысль поджечь дом, из которого она только что вышла, или сделать что-нибудь в том же роде. Что- то достаточно мощное, чтобы разрядить бурю внутри и удовлетворить чувство справедливости. Она не в состоянии была спокойно думать и шла дальше, приближаясь к зданию, перед которым ее брат неделю назад любовался машинами.

Разумеется, она не могла знать, что на четвертом этаже этого здания, в двухкомнатной квартире происходило собрание, которое необыкновенно заинтересовало бы как Кшиштофа Цегну, так и многих других его коллег по профессии. В одной комнате за четырьмя столами играли в покер, в другой крутились три рулетки. Тесно было, как в бочке с селедками. В кухне играли в кости те, кому не хватило места в комнатах. На буфете, на комоде и книжных полках были расставлены тарелочки с бутербродами удивительно несвежего вида. Всюду стояли рюмки со всяким спиртным. Возле игроков в покер лежали блокнотики для бриджа, а в комнате с рулеткой магнитофон изрыгал танцевальную музыку.

В прихожей беседовали два человека. В одном из них Тереска со Шпулькой без труда узнали бы того чересчур гостеприимного типа, который, переодевшись в приличный костюм, теперь выглядел не таким тупым и более цивилизованным. Вторым был тощий выполосканный блондин.

— На предыдущей малине нам сделали гадость, — говорил блондин с явным неудовольствием. — Поэтому, пан Салакшак, на этой мы приняли соответствующие меры предосторожности. У нас есть сигнал тревоги, который идет снизу, а наш человек караулит у входа. Прозвенит звонок, пан Салакшак. У окна.

— И тогда что? — спросил пан Салакшак, который слушал затаив дыхание.

— Ничего. Все спокойно. Все прячут деньги и карты и играют в бридж по пятьдесят грошей. На это нет запрета. Рулетки складываются, превращаясь в столики, и на них тоже играют в бридж. Все едят, пьют, а женщины и танцуют. Обычная вечеринка. И что можно с нами сделать?

— Ничего, — признал Салакшак. — Деньги не отберут?

— А это еще почему? Нет такого закона, что нельзя иметь деньги и носить их при себе. Стало быть, пан Шимон, вы можете спокойно прийти с деньгами и развлекаться как вам хочется. Вы сами видите, здесь безопасно и мило.

Пан Шимон Салакшак неспокойно потоптался. Лицо у него покраснело, а в глазах загорелся волчий огонек игрока.

— Ну что ж, я немножко попробую, — буркнул он и направился к рулетке.

К тощему блондину подошел толстый брюнет.

— Ну и как? — спросил он тихо. — Дал башку заморочить?

Блондин кивнул. Они с минуту наблюдали со спины за игроками.

— Загогулина здесь, Лысый здесь, Часовщик здесь, Фриц тут, Черномазый тут, Шимон играет, — шепотом перечислил брюнет. — Редкий случай. Я поставлю цветок, пусть они знают, что можно начинать.

Блондин подумал и снова кивнул головой. Брюнет не спеша подошел к открытому окну и передвинул на подоконнике огромный горшок с фикусом — из угла за шторой на середину подоконника. Горшок, видимо, был очень тяжелый, потому что брюнет не поднимал его, а просто проволок по подоконнику. Он не заметил, что вместе с горшком передвинулась зацепившаяся за него тонкая нейлоновая леска, прикрепленная к висящему под подоконником звонку.

Он вернулся в прихожую к блондину и посмотрел на часы.

— Минут пятнадцать подождем, — сказал он удовлетворенно. — А то и все двадцать. Как раз Шимон разыграется…

В этот самый момент внизу из дверей дома выглянул пожилой мужчина. Он огляделся вокруг и заколебался. Ему следовало по-прежнему занимать свой пост на первом марше лестницы, быстрым взглядом оценивая входящих, но он только что выяснил, что у него кончились спички, а курить хотелось страшно. Он посмотрел вверх, оглянулся назад, убедился, что улица почти пуста и на ней нет никого подозрительного, снова поколебался, после чего быстро побежал к табачному павильону.

В тот момент, когда он вошел туда, к дверям, из которых он вышел, приблизилась Тереска. Она внезапно почувствовала, что сейчас лопнет, настолько в ней разбушевалась ярость. А если не лопнет, то ее хватит удар. В тротуаре была дыра, девочка обогнула ее и оказалась под самой стеной здания. У стены валялась огромная картонная коробка. Раздуваясь от бешенства, не задумываясь над тем, что она делает, Тереска занесла ногу и изо всех сил пнула коробку.

Коробка, словно снаряд, со свистом пронеслась вдоль стены и зацепилась за тоненькую нейлоновую леску, которая уходила куда-то вверх. Внизу леска была привязана к крюку, вбитому глубоко между плитами тротуара. Коробка отскочила, и Тереска мстительно пнула ее еще раз.

Словно в ответ на этот пинок что-то за ее спиной вдруг рухнуло на землю со страшным грохотом. Тереска ахнула, оглянулась и увидела на тротуаре огромный горшок с фикусом.

Девочка постояла, боясь дышать, не понимая, откуда и каким чудом она сбросила этот гигантский горшок. Над головой она услышала какие-то голоса, посмотрела наверх, и ей померещилось, что наверху, на третьем этаже что-то происходит, какой- то скандал, что кто-то кого-то оттаскивает от окна и с треском это окно захлопывает. Тереска испугалась, что к ней сейчас начнут придираться из-за этого горшка, в чем, разумеется, никакого смысла не было. Испугалась она еще и потому, что не в состоянии была бы сейчас объяснять мотивы своего поведения. И вообще, хватит этих оскорбительных подозрений!

«Этого мне еще не хватало! — подумала Тереска сердито. — Эта штука могла меня убить на месте! И говорить не о чем — пусть катятся к черту со своим фикусом…»

Она повернула к Пулавской и увидела, что с той стороны бежит какой-то человек. Еще один шел по противоположной стороне улицы. Категорически решив не давать никаких объяснений, Тереска, не задумываясь, юркнула в ближайшие двери.

За окном, откуда вылетел горшок с фикусом, разбушевался дантов ад. От дребезжания звонка внутри и жуткого грохота снаружи все гости повскакали на ноги. Они лихорадочно рассовывали по карманам деньги и карты, роняя их на пол, забыв, что часть карт вообще-то предназначена для бриджа и нужна как камуфляж. Кто-то пытался поспешно схватить рюмки, которые в результате свалились с грохотом, кто-то наступил на бутерброды, кому-то прищемили палец рулеткой, спешно превращаемой в столик. Если бы в этот момент кто-нибудь заглянул в квартиру, он увидел бы там не вечеринку, а оргию шизофреников.

Через десять минут суматоха немного успокоилась. Никто подозрительный не появился, и причина тревоги оставалась непонятной. Гости в страшном напряжении симулировали игру в бридж и вообще беззаботную вечеринку с танцами, пока наконец низенький чернявый тип не решил сойти вниз.

Внизу он увидел пожилого мужчину, который подметал остатки горшка и фикуса.

— Что здесь такое? — спросил он обеспокоенно. — Что случилось?

— А черт его знает, — ответил мужчина. — Тут ничего подозрительного не было, это у вас что-то не так. На кой ляд вы выкидываете в окно цветочки? Надо было меня предупредить!

— Была тревога. Звонок зазвонил. Никто ничего не выкидывал. Что здесь произошло?!

— Да чтоб я сдох, ничего не произошло, я же говорю! Спокойно было, тихо, и вдруг как шандарахнет! Наверное, от вас кто-то столкнул, правильно?! Сюда ни одна душа не входила!

Голос у мужчины был не очень уверенный. У него не было ни малейшего намерения признаваться, что он на минуточку отошел, тем более что он проверял и на целой улице никого не видел. Может быть, кто-нибудь вошел через двор? Но для того чтобы дернуть за леску с колокольчиком, он должен был бы выйти на улицу… Нет, все вместе казалось совершенно бессмысленным.

— Так что случилось-то? — подозрительно спросил чернявый. — Полтергейст, что ли?

— А черт его знает. Может, какой-нибудь кот?

— Ну да, как раз тогда, когда у нас все на месте… — начал возмущенно говорить брюнет и вдруг осекся. Сердито бормоча что-то себе под нос, он выглянул во двор, выглянул еще раз на улицу, после чего направился по лестнице наверх. К счастью, ему не пришло в голову заглянуть еще и в подвал, где, прижавшись к стене, стояла до смерти перепуганная Тереска.

Она боялась выйти из этого дома через двор, потому что не знала, есть ли оттуда выход. Дорогу на улицу ей преградил тот мужик, что подметал остатки черепков и земли. Она выслушала разговор, не понимая пока его смысла, вздохнула свободнее после того как брюнет вернулся наверх, и дождалась минутки, когда подметавший понес на помойку остатки фикуса. Тогда она быстро юркнула в подъезд, а оттуда на Бельгийскую.

Где-то на пол дороге домой она пришла в себя после потрясающих событий, которые преследовали ее всю вторую половину дня. Тереска шла пешком. Быстрая ходьба успокоила ее после инцидента с фикусом. Уничтожение пышного растения немного разрядило напряженность, в которой она пребывала после мерзкого мошенничества.

«Во всяком случае, я что-то сделала, — подумала она философски. — Не знаю, каким образом, пусть в другом месте, но за себя я отомстила. Пусть хотя бы фикусу…»

Все еще оглушенная разнообразием переживаний, она стала обдумывать все происшедшее и задумалась так отчаянно, что явно, не скрываясь и не спеша, прошла мимо открытых настежь дверей сапожной мастерской.

Это была мастерская ее знакомого сапожника, который взял в починку ее туфли. Зная, что сегодня получит деньги, она умолила его сменить ей каблуки в неслыханно короткий срок и как раз сегодня должна была туфли забрать. Огорчение и потрясение заставили ее совершенно забыть про это.

Сапожник заметил, как она проходила мимо дверей. Туфли, согласно обещанию, были у него уже готовы. Он был человеком услужливым, а задумчивость Терески была видна за километр, поэтому он вскочил со стульчика и выбежал на улицу.

— Проше пани! — закричал он с улыбкой. — Проше пани! Туфельки ваши готовы!

Тереска услышала за спиной крик и обернулась. Она увидела сапожника, который размахивал ее туфлями, и вспомнила про свой заказ. В ее слегка помутившемся разуме словно заноза сидело ощущение какого-то финансового краха, размеров которого она не могла в данный момент оценить. Она помнила только, что вымолила, чтобы ей сегодня сделали обувь, а у нее нет денег, что за эти туфли надо заплатить, а ей нечем. Надо было просто рехнуться, чтобы пойти этой дорогой! Секунду Тереска смотрела на услужливого мастера испуганным и отчаянным взглядом, после чего внезапно обернулась и убежала. Сапожник намертво остолбенел.

— Проше пани… — прошептал он по инерции, невероятно изумленный, глядя вслед Тереске, которая удалялась стремительным галопом. Еще никогда в жизни ни один клиент не реагировал таким образом на весть о готовом заказе. Сапожник секунду постоял, потом стряхнул с себя оцепенение и, качая головой, вернулся в мастерскую.

Совершенно выведенная из равновесия Тереска, запыхавшись, добралась до дома и сразу же за порогом наткнулась на Янушека, который растаскивал по всей прихожей электрические провода.

— Ты чего летишь как на пожар? — поинтересовался Янушек. — Эй, ты, осторожнее, ходить, что ли, не умеешь?

Тереска перевела дыхание, мрачно посмотрела на него и выпутала ногу из клубка проволоки.

— За мной гнался сапожник, — буркнула она.

Янушек скорчил скептическую мину.

— Мания преследования, — произнес он свой приговор. — То машины за тобой ездят, то сапожники гоняются… Тебя надо лечить в закрытом заведении. Я скажу отцу, он тебя запрет в дурдом, а я займу твою комнату.

— Скотина безрогая, — сказала в бешенстве Тереска, остановившись на лестнице. — Только вякни хоть слово, посмотришь, что я с тобой сделаю! У меня одни огорчения, меня встречают одни только подлости и несчастья, сегодня меня могло уже не быть в живых, а ты тут… как паразит последний! В собственном доме — и то враг!

В голосе Терески так явственно прозвучали отчаяние и горечь, взрыв ярости был таким неожиданным и мрачным, что Янушеку, у которого сердце на самом деле было очень добрым, стало не по себе. Он заволновался и почувствовал прилив братских чувств.

— Обед тебе в кухне оставили, — сообщил он. И добавил великодушно: — И кисель с кремом я не слопал. Можешь взять себе.

Истребление фикуса, бегство галопом от сапожника, а затем неожиданное проявление доброжелательности со стороны брата замечательно утихомирили бурю в сердце Терески. Она наконец-то начала думать.

Обедать ей пока не хотелось. Действительность была омерзительна и отбивала всякий аппетит. Жизнь казалась противной, кошмарной и невыносимой, будущее — черным и мрачным, мир как таковой не стоил того, чтобы вообще жить. Все вместе угнетало отчаянно.

«Нет, это невозможно, — подумала она решительно. — Не могу я жить в таком состоянии. Надо все это продумать и как-нибудь распутать, а иначе мне придется утопиться. Или повеситься».

Тереска села возле письменного стола, вытащила кусок бумаги и приступила с составлению списка своих несчастий, решив, что иначе она с ними не справится.

Первым пунктом, разумеется, шел Богусь.

1. Богусь пропал.

Написав печальные эти слова, Тереска на миг меланхолически задумалась. Затем тряхнула головой. «Потом буду себя жалеть», — подумала она и стала писать дальше.

2. У меня нет денег.

3. Мне подложили чудовищную свинью.

4. Я показала себя форменной дурой перед сапожником.

5. У меня нет магнитофона.

6. Я должна устроить именины.

7. Я не понимаю этих бандитов.

8. У меня поехали петли на чулках.

9. У меня мало проблем.

10. Я безнадежно глупая и неинтеллектуальная.

Список несчастий она составляла всякий раз, когда приходила к выводу, что их становится слишком много, и каждый раз неизменно прибавляла последний пункт. Тереска не переставала надеяться, что когда-нибудь наконец сможет без него обойтись, и все-таки он продолжал казаться ей актуальным и справедливым.

Она прочитала свой список два раза и опомнилась. «Действительно, — подумала она саркастически, — девятый пункт с учетом всех предыдущих четко и ясно свидетельствует в пользу десятого…»

Теперь нужно было подробно проанализировать все пункты списка по очереди. Богуся она оставила на потом и занялась деньгами. До нее наконец дошло, что конкретные потери ограничились суммой в двести сорок злотых, а это, в конечном итоге, не такое уж и богатство. Кроме того, ей же полагаются еще деньги: завтра за Мариольку, послезавтра за Тадика… Тереска подумала и решила, что горевать не о чем. Напрасно она сваляла дурака у сапожника, ведь у нее при себе было достаточно денег, чтобы выкупить эти несчастные туфли, ей же до завтрашнего дня нужно не больше ста злотых.

Пункт третий снова вызвал возмущение. Но, вспоминая подробности, она пришла к выводу, что на самом деле с ней не произошло ничего необыкновенного. Общеизвестно, что в этом мире свинство и подлость — штука широко распространенная. Правда, она сама повела себя вроде перепуганного цыпленка, но могло быть и хуже. Кроме того, все, вместе взятое, компрометировало этих людей, а не ее саму, поэтому можно было и успокоиться.

В связи с этим она вспомнила опрокинутый горшок с фикусом, подслушанный странный разговор и типа, который шел по противоположной стороне улицы. Его фигура почему-то показалась ей знакомой… Ну да, разумеется, это же был тот замечательный, обаятельный садовник, похожий на гориллу!

На миг у нее на душе стало тепло при одном воспоминании, после чего Тереска приступила к дальнейшему анализу уже не в таком унылом настроении. С сапожником она устроит все дела завтра и что-нибудь ему соврет. Магнитофон… Ну, тут ничего не поделаешь, с магнитофоном надо будет подождать, пока наберется достаточно денег, потому что всякую дешевку она покупать не станет. О том, чтобы устраивать прием по случаю именин, не может быть и речи, она ведь уже решила, что отдаст себя в руки Провидения. Что касается бандитов, то надо что-нибудь вызнать у этого Скшетуского при первом же удобном случае. Чулки надо просто-напросто отдать в ателье, где поднимут петли.

«Нет проблем… Сдурела я, что ли, — подумала она сердито, — мне их еще мало?!..»

Она трезво оценила ситуацию, поразмышляла еще про четвертый класс, про сегодняшние события и, подумав, поняла, что проблем хватит по уши. Это самые что ни на есть житейские вопросы, которые дадут возможность поговорить при случае на множество тем. Они очень даже подходят, и все в порядке.

Она посмотрела на десятый пункт. «Ну, тут уж как Бог дал, — подумала она кротко. — Интеллект — свойство врожденное, и с этим я ничего не смогу поделать. А раз не могу поделать, не буду и к сердцу принимать!»

Таким образом, она могла вернуться к первому пункту, то есть к Богусю. До именин оставалось еще тринадцать дней. Тереска сразу решила настроиться на то, что раньше она его не увидит. Если он не покажется раньше, значит, наверное, сидит в этом своем Вроцлаве, но ведь на именины обязательно приедет. Они приходятся как раз на субботу.

В воображении она увидела Богуся: вот он входит с букетом красных роз. На семью это произведет потрясающее впечатление. Что там семья… Богусь войдет с улыбкой на устах, сверкая белоснежными зубами, с розами в руках подойдет к ней, встанет на одно колено…

Тут прорвало все плотины, которые пока что сдерживали буйную фантазию. Она слишком долго отказывала себе в чарующих мечтах о Богусе, занятая прозой повседневной жизни! Что-то там в закоулках разума еще укоризненно шептало, что эти мысли совершенно идиотские, кто же сейчас пользуется манерами прошлого века, какие розы, на какое там колено, ни один нормальный человек не решился бы сделать из себя такое посмешище… но обаяние романтической сцены было столь велико, что Тереска уже не успела совладать с ним. Честно говоря, если бы Богусь в самом деле встал на колено, она и сама решила бы, что он свихнулся, но почему бы не пофантазировать? Предположим, что такие манеры до сих пор в порядке вещей, а при этом еще и обаяние Богуся…

Янушек долго вопил внизу на лестнице, чтобы Тереска спустилась вниз на ужин. Он в конце концов решил, что сестра или заснула, или оглохла, или покончила с собой, если принять во внимание состояние, в котором она вернулась домой. Последнее предположение заставило его подняться наверх, потому что доселе ему еще не случалось первым обнаруживать труп. Этот раз мог оказаться первым. Он осторожно приоткрыл дверь, заглянул и застыл на месте.

Его сестра сидела на стуле, повернувшись боком к письменному столу. Глаза у нее были закрыты, на губах замерла блаженная улыбка. Она наклонялась вперед, очень низко, делая руками такие жесты, словно брала что-то, чем хотела вытереть лицо. Она секунду держала это что-то в руках и целовала. Янушек вытаращил глаза в полной уверенности, что предмет прозрачный и потому его не видно, но никак не мог понять, откуда Тереска этот предмет берет. Когда Тереска опустила руки, в которых ничего не было, он понял, что сестра проделывает свои таинственные манипуляции с воздухом.

— Елки-метелки… — прошептал он в ужасе.

Вопли снизу не доходили до ушей Терески, зато тихий шепот от дверей прозвучал как иерихонская труба. Она очнулась, так и не запечатлев поцелуй на устах коленопреклоненного Богуся, и примерно секунду раздумывала, что ей лучше сделать: как-то объяснить свои действия или просто убить младшего брата. Она выбрала первое.

— Что тебе надо? — грозно спросила она.

— Чтоб я сдох, — ответил Янушек. — Ты чего делаешь?

— Тренирую наклоны. Сознательная координация различных групп мышц в произвольно выбранных частях тела. А что?

Янушек потряс головой. Для него эти слова прозвучали столь учено, что на всякий случай он предпочел не вдаваться в подробности. Тереска же была готова немедленно устроить ему целую лекцию и спросить все, что он знает по анатомии.

* * *

Сидя за письменным столом, Тереска в восьмидесятый раз перечитывала две фразы, написанные размашистым почерком на именинной открытке: «СТО ЛЕТ СЧАСТЬЯ И УДАЧИ! ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, ЧТО МЕНЯ ТАМ НЕТ. Б.»

Она до такой степени выучила эти слова, что их смысл перестал до нее доходить. Укоризненно, нежной печально Тереска всматривалась в них, думая с досадой, что кабы открытка пришла в субботу… Ну почему она не пришла в субботу?! Если бы в субботу, Тереске не пришлось бы пережить такие страшные муки. Эти несчастные именины остались бы в ее памяти как обычная симпатичная вечеринка, а не как кошмар, черное отчаяние и катастрофа! Нет, в конце концов, человек не может столько вынести!

«Что выстрадала, то уж не отнять, — стучало в висках, — что выстрадала, то не отнимешь. Я уж свое выстрадала…»

Опоздание в школу в день именин ей простили. Самая суровая учительница не могла бы решиться погасить счастливое сияние, которое исходило от Терески и освещало все вокруг в радиусе полукилометра. Даже если бы ее и не простили, Тереска все равно ни в малейшей степени не огорчилась бы.

Источников счастья было два. Во-первых, совместный подарок от всей семьи, который оказался вымечтанным, желанным, долгожданным магнитофоном вместе с несколькими катушками пленок, а во-вторых, еще один подарок наверняка сейчас ехал из Вроцлава в Варшаву. Магнитофон Тереска обнаружила на столе в кухне, когда утром спустилась вниз, и не было на свете таких сил, которые помешали бы ей его рассмотреть и упиться счастьем. Опоздание в школу не имело ни малейшего значения. Пан Кемпиньский, который должен был объяснить дочери, как обращаться с магнитофоном, опоздал на работу.

— Дарить Тереске подарки — одно удовольствие, — сказал он потом жене. — Она так умеет радоваться…

С упоением слушая первые звуки записей, Тереска подумала, что если она увидит рядом с собой Богуся, то это будет слишком прекрасно, чтобы быть правдой…

Из школы домой она летела как на крыльях. Ей предстояло столько дел! Помочь приготовить праздничный ужин, причесаться, одеться, прослушать пленки, сделать этот неслыханно сложный макияж, который должен быть изысканным и в то же самое время не бросаться в глаза…

Мир был прекрасен. Жизнь была потрясающей. Темные, низко нависшие тучи не имели никакого значения, монотонно капающий дождь вообще не шел в расчет. Для Терески светило солнце, над головой сияла безоблачная голубизна.

На мокром, скользком асфальте машины почти не могли тормозить как следует. Навьюченная свертками старушка, которая переходила дорогу в неположенном месте, испугалась летящих на нее машин, заспешила, рысцой добежала до тротуара, споткнулась о бордюрный камень и упала на колени в лужу, выпустив из рук весь свой багаж. Отношение Терески ко всему миру распространялось и на людей. Полная сочувствия, симпатии и желания помочь, она бросилась к старушке, помогая ей подняться. С другой стороны к ним бежал какой-то молодой человек.

— Яйца! — в отчаянии простонала старушка. — Езус-Мария, пятнадцать яиц! Разбились!

По мокрому тротуару рассыпались лимоны, картошка, свекла и множество предметов, завернутых в бумагу. Старушку поставили на ноги. Тереска и молодой человек собирали продукты, отряхивая их от воды и грязи. Тереска вытащила из ранца пластиковый пакет, в котором носила в школу завтрак, а молодой человек достал из кармана пачку газет.

— Спасибо, спасибо, — говорила взволнованно старушка. — Вы так любезны, это такая редкость в наши дни. Очень вам благодарна.

— Не надо вам было перебегать дорогу в таком месте, — с укоризной говорил молодой человек приятным теплым голосом. — Очень мокро, и машины с трудом тормозят.

— Мчатся как сумасшедшие, — отвечала сердито старушка. — Никакого уважения к человеку! Какая им разница, мокро или нет: у них же над головой крыша! А на людей дождь капает, грязно, скользко, у машины четыре колеса, а у человека-то всего лишь две ноги…

Молодой человек раскрыл рот, словно хотел что- то сказать, но старушка продолжала дальше:

— А все из-за грязи и дождя. Что за мерзкая погода!

— Ну что вы! — невольно возразила Тереска с искренней убежденностью. — Погода просто прекрасная!

Как старушка, так и молодой человек посмотрели на нее с неподдельным изумлением, и на миг им показалось, что в мире и правда посветлело. От Терески словно шло сияние, прозрачные зеленые глаза светились внутренним светом, свежее, молодое, прекрасное личико выглядело воплощением весны, а счастливая улыбка побеждала тучи и ливень. Она была категорически сильнее погоды. Молодой человек залюбовался ею так, что перестал складывать в сумку свеколки.

В этот момент и Тереска в первый раз посмотрела на него внимательно. «Ой, какой же красавец!» — пискнуло что-то у нее внутри. Он был значительно старше, ему было уже около двадцати лет. Волосы у него были темные, лицо загорелое, с правильными, очень мужественными чертами, и на лице сияли прекрасные темно-синие искрящиеся глаза. Таких глаз Тереска не видела никогда в жизни. При этом он был строен, высок, широкоплеч и прекрасно одет. «Если бы не Богусь…» — мелькнуло где-то в мозгу.

«Какая очаровательная девушка», — подумал одновременно молодой человек. Почему-то ему представились солнце и ветер на озере. Не отрывая глаз от Терески, он машинально начал сворачивать газету со свеколкой.

Старушка, несомненно, полная невежда в области автомобилей, в остальных вопросах жизни имела богатый жизненный опыт. Она ласково улыбнулась и вынула сверток у молодого человека из рук.

— Большое спасибо, теперь я прекрасно справлюсь сама, — сказала она тепло. — Желаю вам обоим счастья на новом жизненном пути. Вам наверняка будет хорошо вместе…

Как Тереска, так и молодой человек сразу очнулись. Парень лишился дара речи, а Тереска радостно рассмеялась.

— Большое спасибо от нас обоих! — откликнулась она. — Мы сделаем все, что можно! Это очень любезно с вашей стороны!

Ее радостная беззаботность была заразительна. Молодой человек пришел в себя, тоже рассмеялся и поклонился.

— Наверное, вы правы, — сказал он. — Погода действительно замечательная!

Тереска светилась счастьем и когда бежала домой, перепрыгивая через лужи. Ее смешил даже их вид. Это солнечное счастье росло в ней и при воспоминании о том, как смотрел на нее молодой человек, и от пожеланий старушки.

— Твоя дочка явно хорошеет не по дням, а по часам, — заметила пани Марте ее сестра, которая пришла сразу после обеда.

— Это она радуется, что получила в подарок магнитофон, — ответила с улыбкой пани Марта. — Шпулька нам по секрету сказала, что Тереска мечтала о нем уже очень давно.

К вечеру беззаботное счастье уступило место беспокойству. Собралась уже вся семья, пришла Шпулька, пришел кошмарный кузен Казик: он еще больше отощал, еще больше воображал о себе невесть что, нос у него покраснел, а на физиономии появился новый прыщ. Петрусь тетки Магды успел сунуть обе лапы в салатницу и весьма изрядно вымесить салат. Янушек не выдержал и сожрал половину апельсиновых цукатов с торта, а Богуся все еще не было. Всеми силами Тереска пыталась оттянуть момент начала торжественного ужина, но у нее не хватало причин для промедления.

— Ты Богуся ждешь? — вполголоса спросила Шпулька, отведя ее в сторону, потому что усилия Терески, невидимые для остальных, для Шпульки были ясны, как солнце.

Даже Шпульке Тереска не могла признаться, как сильно она ждала.

— Не знаю, — буркнула она. — Он во Вроцлаве, я сомневаюсь, что он сможет приехать.

— Тогда, Бога ради, давай садиться за стол, иначе ребенок твоей тетки ликвидирует весь ужин! А мне так хочется попробовать фаршированную рыбу!

Петрусь пытался накалывать вилкой яйца в майонезе. Одну половинку ему удалось вытолкнуть с блюда на стол.

— Если я сломаю гаденышу руку, то чего будет? — тихо спросил Янушек.

— Придется ехать с ним в травмпункт и ужина не получится, — быстро ответила Шпулька. — Лучше не обращать внимания.

— Сейчас детям предоставляется полная свобода, — менторским тоном начал кузен Казик. — В свете новейших открытий психоаналитиков…

Когда у калитки позвонили, Тереске едва не стало плохо. В ней что-то взорвалось. Сердце покинуло грудную клетку и обосновалось где-то в горле, ноги приросли к полу, шея окаменела, так что головы было не повернуть, не посмотреть в окно на тропинку.

— Тереска, к тебе гость! — крикнул из прихожей пан Кемпиньский.

Странный паралич сразу же прошел, и Тереска вскочила. Она с великим трудом удержалась, чтобы не метнуться пулей в прихожую. Она была так уверена, что это Богусь, что никто другой уже не может прийти, что разочарование поразило ее, как гром с ясного неба. Ей вдруг захотелось плакать.

Объективно Януш был очень даже недурен как поклонник — не навязчивый, тактичный и милый, но сейчас он показался ей безгранично противным. Она почувствовала, что ненавидит его до безумия только потому, что это не Богусь. Просто смотреть на него не может. Тереска с трудом выдавила из себя какие-то слова благодарности за открытку и конфеты. Да она в рот этих конфет не возьмет!

— Ну что ж, пришел последний, кого мы ждали! — с явным облегчением воскликнула тетка Магда, которая последние десять минут убирала ножи из пределов досягаемости Петруся. — Давайте наконец сядем за стол!

«Черт, черт, черт!» — безнадежно подумала Тереска, потому что ничего другого ей в голову не приходило. С вершин счастья она вдруг упала на дно тупого отчаяния. Богуся нет. И не будет…

Мир потемнел, ее собственное солнце потухло. Надежда, правда, умерла последней. В девять вечера она еще слабо дышала. В десять гости стали расходиться. В одиннадцать наступил конец. Конец именин, конец надежды, конец света…

Тереска до последнего сидела с отчаянием в глазах, сохраняя на губах приветливую улыбку, от которой заболели щеки. Она еще раз улыбнулась, поднимаясь к себе наверх, и только в ванной ей удалось заставить онемевшие мышцы расслабиться.

На следующий день было воскресенье, и надежда снова ожила. Богусь ведь мог приехать накануне очень поздно вечером, и в таком случае он нанес бы визит только сегодня. Моросящий дождь прекрасно оправдывал нежелание выходить из дому, и Тереска могла спокойно ждать…

В понедельник, вернувшись из школы, она нашла поздравительную открытку.

Две фразы, начертанные Богусем, пролили бальзам на тяжко страдающую душу. Тереска вдруг почувствовала, что до сих пор жила в страшном напряжении, сжав зубы, силой удерживая нервную дрожь, которая то и дело возникала где-то внутри. Облегчение, испытанное при виде именинной открытки, подействовало как успокоительное лекарство.

Значит, все-таки! Значит, он не пришел не потому, что не захотел, а потому, что сидит в своем Вроцлаве и не может приехать! И он сам об этом жалел, ведь если бы не жалел, то не написал бы так, его к этому никто не принуждал! Открытку он послал еще в среду. Он во Вроцлаве, он хотел приехать, но не мог, и он помнит ее.

Мысль о том, что и она сможет когда-нибудь ему написать, что пошлет ему летние фотографии, что сможет написать на конверте его имя, стала для нее меланхолическим утешением. Правда, Богусь не написал обратного адреса, но ничего страшного, ведь он обязательно напишет снова. И даст адрес. А может, приедет ко Дню Всех Святых.

Во всяком случае, когда-нибудь да приедет…

* * *

Погода установилась замечательная, золотистая, словно это был не ноябрь, а август. Тереска возвращалась домой, топча последние опавшие листья. Она чувствовала досаду и усталость.

«Ненавижу этих сопляков, — думала она. — Ненавижу уроки. Почему я должна так мучиться? Ненавижу все на свете!»

Богусь на Всех Святых не приехал, до сих пор не написал, и от него не было ни слуху ни духу. Кристина расцветала от счастья, а то, что почти каждый день ее ждал после школы жених, сыпало соль на раны Терески. Ее тоже мог бы кто-нибудь ждать… Нет, не кто-то, а только Богусь! Януш встречал бы ее даже трижды в день, если бы она ему позволила. Этот идиот, кузен Казик, наверняка тоже… Ирония судьбы.

Самым скверным во всем этом было сознание собственного бессилия. Она ничего не могла сделать, ничего не могла разузнать, ни на что не могла повлиять. Тереска ненавидела бессилие. В конце концов, если бы она очень постаралась, она могла бы достать его адрес через общих друзей, каких-нибудь знакомых, даже через родственников! Но ведь не могла же она написать ему письмо, раз он сам не дал ей адреса. Нельзя навязываться так открыто, есть же у нее хоть капля самолюбия…

В нескольких метрах впереди Тереска вдруг заметила свою дальнюю родственницу, Басю, которую не видела очень давно. Бася переходила улицу. Маленькая худенькая брюнетка, очень живая и энергичная, она с усилием толкала перед собой глубокую детскую коляску, и Тереска очень удивилась. Ребенку Баси было уже три года, в такой коляске он не поместился бы, неужели у нее еще один малыш? В семье про это ничего не говорили!

Она догнала Басю в тот момент, когда та остановилась перед ступеньками, которые вели вниз, на Дольную улицу. Бася с сомнением глядела на эти ступеньки и проезжую часть, словно не знала, что делать дальше.

— Как дела? — оживленно спросила Тереска. — У тебя что, еще маленький?

Она заглянула в коляску и раскрыла рот. Внутри лежало нечто, прикрытое одеяльцем, из-под которого торчали черные тряпки. На миг Тереске показалось, что Бася везет трупик младенца, и у нее перехватило горло.

— Тебя просто Бог послал! — воскликнула Бася, явно чем-то взволнованная. — Как у тебя дела? Господи, помоги мне, умоляю, съехать как-нибудь с этих ступенек! А, чтоб все это черти побрали!

— А что это? — спросила перепуганная Тереска, пытаясь немного прийти в себя. — Ребенок?!

— Какой там ребенок! Что же, по-твоему, я стала бы накрывать ребенка масляной ветошью?! У тебя с головой не все в порядке. Песок это.

— Что?

— Песок.

— Какой песок? Почему…

— Ты не знаешь, что такое песок? Обыкновенный песок, со стройки. Потому-то я и прикрыла его. Тяжелый, как сто чертей и одна ведьма. Помоги мне съехать вниз хотя бы с этого ската. Нет, я просто лопну от злости!

Тереска решила, что не понимает слишком уж многого, поэтому от вопросов пока что отказалась и начала действовать.

— Так не туда же, зачем нам эти ступеньки! Мы вместе с коляской упадем, только и всего! Туда, на проезжую часть!

Бася посмотрела на ступеньки, подтянула к себе коляску, передние колеса которой уже стояли на ступеньке, и толкнула ее к дороге.

— Мы ремонт делаем, — сказала Бася. — Стенку переносим, переделываем кухню и ванную. Нам все удалось купить, за исключением песка. Песок надо красть. Раньше я брала со стройки там, внизу, недалеко от нас, но там уже весь израсходовали и теперь мне приходится воровать тут, за Пулавской.

Тереска молчала, потому что лишилась дара речи. В глазах у Баси светилась дикая ярость.

— Я делаю вид, что играю в песочек с Юречком, и сразу высыпаю песок в помойные ведра, они тут, в коляске. Ничего другого у меня нет. Юречка я потом оставляю у одной знакомой бабы. А рабочие там уже вовсю раскрутились и погоняют меня, дескать, скорей-скорей, потому что им песка все время не хватает. Говорю тебе, ад кромешный!

Совместными усилиями они свернули и поставили коляску на проезжую часть поближе к тротуару. Придерживая ее, стали осторожно спускаться вниз.

— Но ведь какая страшная тяжесть! — заметила Тереска. — Наверное, тут не меньше ста кило!

— Как минимум, — мрачно поддакнула Бася. — То есть, если точно, то пятьдесят. Я сама взвешивала.

— И что, ты каждый день так ходишь?

— Два-три раза оборачиваюсь.

Тереска придержала ногой завилявшее колесо.

— Ну ладно, — сказала она неуверенно, — а что твой муж?

— Мой муж! — рявкнула Бася в ярости. — Мой муж — мерзкая подлая свинья!!

Слезы бешенства навернулись ей на глаза, она резко рванула коляску, колесо натолкнулось на выбоину. Бася в ярости изо всех сил пнула коляску. Тяжело нагруженная коляска вырвалась у нее из рук и весело заскакала вниз.

— Осторожно! — крикнула Тереска. — Господи, помилуй!!!

Коляска летела по проезжей части, удивительно быстро набирая скорость.

— Лови ее! — дико завопила Бася.

Не глядя на встречные машины, Тереска метнулась за коляской. У нее еще хватило ума перебежать на противоположную сторону, на тротуар. Коляска оказалась неожиданно хорошо сбалансированной. Прекрасно сохраняя равновесие, она мчалась вниз, словно за ней гнались черти. Едущие сверху машины при виде необыкновенного транспортного средства на самой середине дороги тормозили с натужным скрежетом. Бася, которая не смогла сразу перебежать через дорогу, осталась метрах в двадцати позади.

Снизу по той же стороне улицы шла Шпулька. Она как раз очень удачно купила у огородника корнишоны и тыквы, за которыми ее послали, и возвращалась, сгибаясь под тяжестью покупок. Еще издалека она увидела Тереску в обществе ее родственницы, которые спускались вниз с детской коляской. Родственницу эту Шпулька знала, знала, что у нее есть ребенок, но возраста ребенка не помнила, поэтому коляска ее не удивила. Она страшно обрадовалась, подумав, что Тереска поможет ей тащить эти страшные тяжести, ибо тыква была такой громадной, что не поместилась в сумку. Ее пришлось нести в объятьях, а для корнишонов и прочей зелени очень пригодилась бы третья рука. Шпулька на миг остановилась, чтобы переложить груз поудобнее: ей все казалось, что она вот-вот что-нибудь потеряет. Когда она снова посмотрела наверх, ее глазам предстало ужасающее зрелище.

По самой середине дороги вниз неслась одинокая детская коляска, стремительно набирая скорость. Следом мчалась растрепанная Тереска, а за ней, на приличном расстоянии, Бася. Обе издавали дикие вопли. Немногие прохожие останавливались и тоже кричали, размахивая руками. Шпулька застыла на месте.

Тереска заметила ее в тот момент, когда коляска проезжала рядом.

— Лови ее, ради Бога! — завопила Тереска. — Держи ее! Шевелись!!

«Ребенок! — пронеслось в мыслях у Шпульки. — Господи Иисусе, там же ребенок, он погибнет!!»

Выпустив из рук сумки, тыкву и все на свете, Шпулька метнулась вниз. Зрелище становилось все более красочным. Коляска по непонятным причинам, вместо того чтобы поехать прямо и натолкнуться на тротуар, на повороте свернула и оказалась на левой стороне дороги. Автомобили, которые ехали вверх по улице, тормозили, визжа шинами, и замирали в самых диких положениях. Один из водителей не успел затормозить перед разогнавшейся коляской и слегка толкнул ее. Этого хватило, чтобы коляска резко развернулась влево и с металлическим грохотом налетела на фонарь. Из кучи останков выскочило одно колесо, которое, слегка подскакивая, помчалось дальше.

Шпулька первой оказалась возле побоища, и ей стало плохо. Колени у нее подогнулись, в глазах потемнело, и она прислонилась лбом к фонарю, не в силах посмотреть на результаты страшной катастрофы. Только что улица казалась ей пустынной, но в Варшаве нет настолько пустынных улиц, чтобы при несчастном случае на ней не собралась тут же толпа людей или, по крайней мере, горстка. Из машин повыскакивали водители и пассажиры. Шофер, который толкнул коляску, затормозил чуть дальше, и теперь отбивался изо всех сил, чтобы его не линчевали. Судя по крикам, которые доносились оттуда, было ясно, что живым водитель не уйдет.

Тереска подбежала к Шпульке.

— Господи Иисусе! — выдохнула она тяжело, — теперь коляске каюк!

— И это мать?! — ревел кто-то сзади. — Это не мать, а ехидна! Это она виновата!

— Ой, святые угодники!! — пронзительно голосил кто-то сзади. — Ребеночка задавили!!!

— Где она?!

Другие вопли, все более яростные, ясно указывали на растущую враждебность толпы. Тереска, не знавшая за собой никакой вины, не обращала на это внимания. Она увидела, в каком состоянии Шпулька, и сразу поняла, в чем дело.

— Успокойся, глупенькая! — закричала она поспешно, пытаясь оторвать Шпульку от фонарного столба. — Не было там никакого ребеночка! Там песок!

Шпулька подняла голову и посмотрела на Тереску безумным взором.

— Что?.. Как?..

— Песок! И помойные ведра! Прекрати оплакивать помойные ведра! Опомнись! Рассуждай логически!

Последнее требование отражало все мыслительные процессы, которые Шпулька должна была пройти. Оно означало, что Шпульке надлежало внимательно присмотреться, заметить помятые помойные ведра, рассыпанный песок и разбросанные черные тряпки и сделать логический вывод, что, во-первых, ребенка с чем-нибудь таким в одной коляске не возят, во-вторых, для ребенка попросту не осталось бы места. И понять, что никакого ребеночка тут нет.

Собравшаяся вокруг толпа категорически отказывалась логически мыслить, поскольку возбуждение в ней только нарастало. Выкрики становились все более кровожадными, причем агрессия была направлена на Тереску. Все видели, как она с воплями мчалась за коляской, поэтому за преступно беспечную мать приняли именно ее. Возраст Терески только усиливал возмущение.

Снизу быстрым шагом подошел милиционер. Одновременно с ним через взбешенную толпу наконец прорвалась Бася. Она заметила представителя власти и с первого взгляда оценила ситуацию. Тут же она оторвала Тереску и Шпульку от фонаря.

— Деру! — приказала она шепотом. — Милиция тут! Песок!!

Тереска перестала объяснять Шпульке положение вещей. Слова Баси вдруг довели до ее сознания, что им грозит, если в дело вмешается милиционер и выяснится происхождение песка. Не задумываясь, она схватила Шпульку за руку, силой выволокла из толпы и увлекла за собой.

— Корнишоны!! — завопила Шпулька, вырываясь. — Я оставила корнишоны и тыкву!

— Где?!

— Там!

Автомобили, затормозившие где попало, все еще стояли, загораживая проезд следующим. На проезжей части царило нечто напоминающее о последнем дне Помпеи. Толпа накинулась на милиционера, пытаясь ему объяснить, что случилось, и требуя от него немедленного ареста преступной матери, гадины и мерзавки. Милиционер стал осторожно осматривать останки коляски; вокруг все замерли, затаив дыхание, не отрывая глаз от его рук.

Благодаря этому Шпулька, Тереска и Бася, никем не замеченные, перебрались на другую сторону улицы, пробежали несколько метров и, схватив брошенные Шпулькой сумки и лопнувшую тыкву, побежали в сторону рынка. На ступеньках за рынком они почувствовали себя в безопасности.

— Ну, полный порядок, — сказала Баська с мрачным удовлетворением. — Коляске хана, возить мне больше не в чем, а в руках носить не буду. Пусть Мачек делает что хочет!

Шпулька уже отдышалась и опомнилась, поэтому потребовала объяснений. Выслушав рассказ, она немедленно приняла сторону Баси.

— Разумеется, это был единственный выход. И очень хороший, — похвалила она. — Ведь не объяснишь же толпе, что вместо ребеночка вы катаете в коляске краденый песок. А эти люди не отстали бы, пока не услышали бы всю историю с подробностями! А еще и водители!

Тереска кивнула.

— Так что, собственно, с этим Мачеком? — спросила она. — Ты начала говорить, что он свинья, как раз в тот момент, когда коляска вырвалась из рук и покатила! И ты не сказала ни слова. Все из-за него.

— Естественно, что все из-за него, — согласилась Бася. — Либо я с ним помирюсь, либо не знаю что… Вам в какую сторону? Налево? И мне тоже, мне надо за Юречком идти. Говорю тебе, роднуля, ни в коем случае не стоит лезть в бутылку. От этого человеку только одни неприятности и тяготы жизни. Я с ним поссорилась, он на меня обиделся, ну ладно, может быть, напрасно я отвернула кран в подвале, когда чинили раковину, потому что всю арматуру из стен повырывало и штукатурка осыпалась, но это еще не повод, чтобы сразу устраивать мне скандал! И к тому же при людях!

— Так кто на кого, собственно говоря, обиделся, он на тебя или ты на него?

— Он на меня, разумеется. И только потому, что я швырнула в него куском этого крана и сказала, что он полный ноль. Из-за такой ерунды так на меня накинуться! Ну может быть, я ему еще пару слов сказала, а он мне на это: дескать, если у тебя лучше получается, то сама и крутись… В конце концов, могу с ним и помириться, потому что сейчас это ему придется за песком побегать. Зря я столько мучилась целых два дня!

— А ты не хотела извиниться?

— Еще и извиняться перед ним! Я вообще с ним не желала разговаривать! Ох, и намучилась же я… и все насмарку… А он так ждал, когда я не выдержу и сама приду! Даже огорчался, что у меня все получалось… Теперь и я сама себе удивляюсь. Нет, лапушка, помни, что неведомо зачем лезть в бутылку — глупо!

По Дольной выезжали машины, которые выпутались из транспортной пробки возле остатков коляски. Три юные особы остановились на миг и посмотрели вглубь улицы. *

— Ни за какие коврижки больше на этой улице не покажусь, — решительно сказала Шпулька. — Еще, не дай Бог, кто-нибудь во мне опознает подругу преступницы!

— До чего же глупые люди, — буркнула недовольно Тереска. — У меня было такое впечатление, что они хотели меня сразу разорвать на кусочки. Никто сперва не посмотрел, что лежит в той коляске.

— Так ведь никому бы не пришло в голову, что с такими воплями ты будешь догонять помойные ведра

— Ведер у меня теперь тоже нет, печально сказала Бася. — Разъяренная толпа — это страшная штука. Стихия. Ну ладно, я пошла за ребенком. Передай от меня привет родителям. И бабуле. И вообще всем, кто тебе подвернется под руку…

— Она иногда говорит страшно умные вещи, — сказала Шпулька, глядя вслед удаляющейся Басе. — Она мне нравится. Ты поможешь мне немножко с этим грузом?

— В последнее время я ничего другого не делаю, как только кому-нибудь помогаю с разными грузами, — ехидно заметила Тереска. — Басе несколько минут назад я тоже помогала. У коляски оказался необыкновенно легкий ход, интересно, что придумает твоя тыква.

— Надеюсь, что ничего. Хотела бы я спокойно прожить хотя бы неделю. Мне хочется, чтобы стало скучно.

— А почему тебе это не удалось на прошлой неделе?

— На прошлой неделе из Гданьска приехал Зигмунт, и сперва был страшный скандал, потому что он заявил, что хочет жениться…

— Господи спаси и помилуй! Ведь Зигмунту девятнадцать!

— То-то и оно. Если бы ему было двадцать девять, так и скандала бы не было. Он думал, что мать с отцом ему позволят, но они его как-то в конце концов переубедили. А потом был еще худший скандал из-за шпагата.

Тереске стало интересно.

— Какой шпагат? Ты мне ничего не рассказывала.

— Да я хотела рассказать, а из-за той проклятой контрольной по физике забыла. Отец вернулся с работы, а тогда лил дождь и он весь промок, особенно куртка на спине. Он и повесил свою куртку спиной к печке, чтобы она высохла. А потом вернулся Зигмунт, его уже переубедили насчет женитьбы, и он тоже весь промок. Все уже спали, так он повесил свои носки, чтобы высохли, потому что он приехал только в одной этой паре. Стирать не хотел, чтобы не шуметь, так и повесил — мокрые, грязные и дырявые. Только он их привязал шпагатом к куртке отца, к хлястику, и рано утром отец встал, надел куртку и поехал на работу. Весь маршрут девятнадцатым трамваем проехал, и только на конечной остановке ему кто-то сказал, что, дескать, проше пана, у вас сзади хвост висит. И это оказались те носки, привязанные шпагатом. Отца чуть удар не хватил. Он бы Зигмунта точно придушил, когда вернулся, только Зигмунт к тому времени уже уехал обратно в Гданьск.

— На босу ногу?

— Нет, в отцовских носках. И ты еще хочешь, чтобы мне было скучно!

— Эго не я хочу, это ты хочешь. Кстати, слушай, мы должны сдать спортивные нормы по плаванию и на водительские права.

Шпулька чуть не уронила тыкву.

— Ты с ума сошла?

— Нет, я просто подсчитала, что если мне удастся найти еще один урок и если до конца года я буду откладывать деньги, то смогу купить складную байдарку. И на каникулах мы поплывем по Висле в Гданьск или на Мазуры, или на Канал Августа, туда, где та замечательная земляника, помнишь? Хватит гнить в застойном болоте, начнем наконец жить как люди! Ага, и еще палатку купим.

Шпулька с нескрываемым ужасом вытаращила на нее глаза.

— И для этого тебе понадобились водительские права?

— Нет, водительские права — на всякий случай. Может быть, в следующем году нам удастся купить мотоцикл, тогда поедем на мотоцикле. Я все подсчитала, это самые дешевые каникулы. Зарабатывать сможем у крестьян, на сенокосе и жатве, кроме того, сможем ловить рыбу и собирать малину.

Шпулька поудобнее перехватила тыкву и посмотрела вдаль.

— Ты хоть раз в жизни поймала хоть одну рыбешку? — осторожно спросила она, помолчав.

Тереска кивнула головой и вздохнула.

— Поймала. Даже пару штук. Мой отец рыбачит, ты же знаешь. Года три назад, я уж и не помню, где это было, какое-то средненькое озерцо. Рыбки были не очень большие, а одна, здоровая как лошадь, у меня сорвалась. Я знаю, как ловят. А грибы и сенокос мы знаем как свои пять пальцев.

Шпулька вздохнула гораздо печальнее Терески.

— Я уже начинаю Господа молить, чтобы Он послал тебе этого твоего Богуся, — сказала она мрачно. — Почему этот кретин уехал? Если бы он был здесь, ты бы тратила деньги как сумасшедшая на черт знает какие духи, парикмахерскую, на тряпки, ничего бы ты не накопила и оставила бы меня в покое. А к тому же у тебя не оставалось бы времени ни на сдачу норм по плаванию, ни на уроки, ни на водительские права. Боже мой, Боже, за какие грехи мне такие страдания?

— Погоди, Господь тебя накажет, ты сделаешь какую-нибудь глупость и тебя ни за что ни про что посадят в тюрьму, — сказала рассерженная Тереска. — Там тебе будет очень даже спокойно и скучно. Или паралич тебя на старости лет разобьет, и будешь спокойно кататься в инвалидной коляске. И как тебе только не жалко времени на скуку и покой, тебе даже не приходит в голову, что жизнь дается только раз и что всего на свете мы сделать не успеем? Надо торопиться!

— А мне вовсе даже не хочется делать все на свете! — запротестовала Шпулька. — С меня хватит только некоторых вещей. Не надо требовать так много.

— Но хотеть надо как можно больше, потому что никогда не получаешь всего, что хочешь, всегда немного меньше. Но чем больше хочешь, тем больше в конечном итоге получаешь. И вообще надо все делать самому, потому что иначе человек начинает зависеть от других. Посмотри на Басю…

Они уже дошли до дома Шпульки и, не отдавая себе отчета, остановились во дворе, поправляя неудобный груз провианта. Потом они уселись на хлипкую лавочку, которая стояла под волейбольной сеткой.

— Бася права, надуманные амбиции — самая большая глупость на свете, — упрямо повторяла Шпулька. — И сколько людей себе из-за них жизнь испортили!

— Это совсем другой коленкор, — раздосадованно ответила Тереска. — Нельзя действовать насильно. Ей нужно помириться с мужем, потому что сама она не справится, а кроме того, ей нужно еще получить прощение за те мусорные ведра. В итоге ее жизнь и судьба зависят от мусорных ведер! Если бы она была совершенно самостоятельна, она могла бы сама решить, мириться с ним или не мириться, только добровольно, без влияния внешних факторов. В данном случае точно известно, что Бася — существо скандальное, а Мачек прав, но если бы было наоборот, то что тогда? И куда бы она сейчас дела свои амбиции, если все равно от него зависит?

— Никогда в жизни не получится быть полностью самостоятельной и независимой! — воскликнула Шпулька. — Ты только подумай, ну каким чудом?! Что эта твоя Бася, силач Бамбула? А ее муж возьмет ведра с мусором и отнесет куда надо…

— Не с мусором, а с песком.

— И с песком донесет. А она что? Тоже станет таскать? А другие тяжелые предметы?

— Наймет себе человека, который ей все принесет.

— Ага, как же. За что?

— За деньги, — сердито сказала Тереска, и обе вдруг замолчали, глядя друг на друга. Потом Шпулька вздохнула, как кузнечные мехи, поправила на коленях тыкву и нежно ее обняла. Тереска печально покачала головой.

— Ну и посмотри, — сказала она горестно. Что за проклятие какое-то, эти несчастные деньги. Мир так по-дурацки устроен…

Шпулька положила голову на тыкву.

— Ну хорошо, — зловеще сказала она. — Пусть будет по-твоему, поплывем мы на этой байдарке, жить будем в палатке. Нападут на нас хулиганы. И что? Даже если у тебя будут деньги, что ты сделаешь? Будешь швыряться в них деньгами?

— Ну уж на это они наверняка не обиделись бы, — буркнула Тереска себе под нос. — Глупая ты, перестань сама создавать трудности. Можно пойти на курсы дзюдо. Можно захватить с собой мясницкий тесак. Или пружинный нож. Или старый штопор моего брата… Им очень легко кому-нибудь выбить глаз.

— Или дрессированную ядовитую змею. Или автомат. Или огородиться колючей проволокой и пустить по ней ток…

— Где Рим, а где Крым! Мы говорили о самостоятельности, какое отношение это имеет к самостоятельности?

— А то, что я не собираюсь быть абсолютно самостоятельной и независимой, — твердо сказала Шпулька. — Могу быть самостоятельной в ограниченных пределах, а полностью даже и не подумаю! И тебе тоже не советую!

— Я-то по крайней мере попробую. Посмотрим, сколько мне удастся и что из этого выйдет…

— Дороше мои, вам в самом деле удобно сидеть с тыквой на коленях? — спросила иронически пани Букатова, стоя в двух метрах от девочек. — Я смотрю на вас как минимум полчаса и ясно вижу, что по собственной инициативе вы домой не дойдете. Вы что, в школе никак не наговоритесь?

* * *

Встреча с Басей стала своего рода поворотным пунктом. Замечание насчет амбиций прозвучало вовремя. Перед Тереской забрезжил неясный свет надежды. Надуманные амбиции… Точно, это уж совсем глупо. Если кто-то страшно боится, что у него корона с головы упадет, значит, слабовато эта корона на башке сидит. И упадет от малейшего дуновения ветерка. Значит, и бояться за нее нечего.

Неуверенность насчет Богуся стала невыносимой. Тереска должна была хоть что-нибудь о нем разузнать, получить его адрес, хоть что-нибудь сделать. Иначе ей грозила смерть от удушья, безумие или взрыв изнутри. У нее были снимки, которые она для него делала, и их надо было отослать независимо от того, как будет протекать дальше их роман. Разумеется, она просто обязана передать ему фотографии! И конечно, с этой целью она могла на законных основаниях пытаться достать его адрес. В этом не было ничего унизительного.

«Я сама себя обманываю, — подумала Тереска безжалостно в приступе самокритики. — Разумеется, эти снимки — только предлог. Я так мерзко сама себя обманываю, что руки себе больше не подам…

Однако решение было принято, и возможность как-то действовать принесла ей такое облегчение, что она на время решила примириться с чудовищным самообманом. Ведь пока еще неизвестно, как она поступит, но сам факт, что у нее есть свобода выбора, действовал живительно и волшебно. А любые сведения о Богусе были для нее манной небесной, по которой тосковали ее сердце и душа.

«А, все равно! — думала она с отчаянной решимостью. — Пусть хоть что-то, но узнаю про него!»

Збышека она выбрала по нескольким причинам. Во-первых, он казался ей очень симпатичным человеком, во-вторых, на турбазе он принадлежал к числу самых близких приятелей Богуся, в-третьих, он тоже собирался поступать в медицинский институт. К Тереске он относился с симпатией и снисхождением, не имел к ней претензий за то, что она вырвала Богуся из их компании и заняла его своей персоной. Он жил неподалеку, в сентябре она пару раз встречала его на улице, узнала, что его приняли в институт, теперь ничто не мешало ей зайти к нему. Она даже приготовила для него несколько фотографий.

Вечер был холодный, мрачный и мокрый. Погода наконец вспомнила, что наступил ноябрь, и перестала притворяться солнечным летом. Шел дождь.

Зонтик, с которого лилась вода, Збышек и Тереска под взрывы хохота разместили в ванне. Збышек, худенький голубоглазый блондин с милым, подвижным и веселым лицом, принял Тереску так, словно не представлял себе большей радости, чем ее приход. Он был полон веселья и радости жизни. Тереска с огромной благодарностью подумала, что таким, наверное, и бывает хорошо воспитанный человек… Он угостил ее апельсиновым соком, рассказал о первых впечатлениях о Медицинской Академии, поинтересовался, как у нее дела, с раскатами хохота выслушал рассказ о попытке детоубийства и с радостью поблагодарил за снимки.

— Для Богуся у меня тоже есть, — сказала оживленно и весело Тереска, стараясь заглушить сердцебиение. — Он вроде как во Вроцлаве учится?

— Ну что ты! — ответил Збышек и расхохотался. — С Богусем такой цирк вышел, просто кино! Он перевелся в Варшаву…

— Как это? — перебила его Тереска, вытаращив от изумления глаза. — Ему это удалось? И давно?

— Да почти с самого начала, в первых числах сентября устроил себе перевод. Четырнадцатого пришел первый раз на лекции. Он ушел от родителей, снял однокомнатную квартирку и строит из себя представителя золотой молодежи, только не для всех.

— Почему? — спросила Тереска, с трудом переведя дыхание.

— Да он влюбился! Ей-ей, помереть можно, история как в дамском романе! Он встретил в «Орбисе» девушку и стал за ней ухаживать. Пришлось ему ездить за ней чуть ли не по всей Польше. Он купил ей в «Орбисе» билет до Кракова на тот поезд, на котором должен был ехать сам, и думал, что они поедут вместе, а потом выяснилось, что в поезде ехала ее бабушка. Он наладил с этой бабушкой дипломатические контакты, узнал, что внучка едет в Познань, и прямо из Кракова помчался в Познань. Оказалось, что к тому времени девица вернулась в Варшаву. Он закатывал спектакли, ну просто как Ромео! Приходил с цветами и конфетами к девушкиной бабушке, чтобы у нее узнать адрес внучки в Варшаве, врал как по нотам, притворялся асом контрразведки, пока в конце концов своего не добился. Добился и влюбился, прямо в рифму получается… В нечеловеческом порыве любви — или, если угодно, бараньей глупости, это пока неизвестно — устроил себе перевод в Варшаву неизвестно каким чудом. На лекциях бывает, но видно, что телом он туг, а душой — совсем наоборот… Тебе не холодно?

Тереске приходилось подавлять страшный ком в горле и тяжесть в животе и в то же время пытаться дышать и следить, чтобы выражение ее лица не менялось. Из-за этого ее начало трясти как в лихорадке. Она изо всех сил сжала зубы, чтобы они не клацали. Смысл веселого рассказа Збышека пока не доходил до нее полностью, но она уже поняла, что случилось нечто страшное, произошел катаклизм, землетрясение, катастрофа, взрыв галактики. Пока надо было все выслушать, все выдержать и только потом начинать думать.

— Нет, что ты, — сказала она через силу. — То есть да, чуть-чуть замерзла. Очень уж мокро. Интересно, как она выглядит.

— Может, дать тебе горячего чайку?

— Нет, спасибо, не стоит, мне и так пора идти. Интересно, какая она…

— Худая, черная, должен признать, довольно эффектная, только уж очень сильно красится. Я сам этого терпеть не могу, но Богусь это любит. Я их раз видел вместе, Богусь от нее не отрывает обалделых глаз. И сразу видно, что он на ее почве совсем одурел. Влюбился, как в довоенном кино!

Збышек беззаботно рассмеялся. Тереска издала какой-то скрип, как заржавленная калитка, что должно было изобразить радостный смех. До сих пор она надеялась, что, может быть, это какая-то другая, а не та, но именно та самая…

Она почувствовала, что больше не вынесет.

— Мне нужно идти, — сказала она нервно и вскочила со стула. — Я забежала только на секундочку, мне еще нужно сделать кучу дел. Позвони, когда будет время.

— С большим удовольствием. И ты звони. Погоди, вот твой зонтик!

Дождь лил равномерно и монотонно. Мокрые дороги и тротуары сверкали в свете фонарей. Молодой человек, который вышел из-за угла улицы, увидел на противоположной стороне медленно идущую девушку, ссутулившуюся, с опущенной головой. Зонтик ее запрокинулся назад, на спину, вода с мокрых волос стекала на лицо. Все в ее осанке выдавало безнадежное отчаяние. Молодой человек узнал девушку и вспомнил, что однажды уже встречался с ней в ясный солнечный день. А-а-а, нет, ничего подобного, тогда тоже шел дождь, а солнце светилось в ее глазах. А теперь, наверное, на ее долю выпало какое-то страшное несчастье или обида. Он с досадой подумал о своих делах, которые не позволяли ему подойти и просто спросить, не может ли он ей чем-нибудь помочь…

Тереска только тогда поняла, что зонтик запрокинулся ей на спину, когда вода с мокрых волос потекла за воротник. Она подняла зонт над головой, но потом снова наклонила назад.

«И очень хорошо, — подумала она самоуничижительно, — по крайней мере не будет видно, что у меня на лице…»

Слезы текли у нее из глаз столь же обильно и непрерывно, как дождь. Ноги шаркали по лужам, но она шла, не обходя мокрых мест, тяжело и медленно ступая. Погода идеально соответствовала ее чувствам.

Все кончилось безапелляционно и безвозвратно. Угасли всякие надежды, к чертям отправились глупые мечты и иллюзии. Пятнадцатого ноября Богусь был в Варшаве… Он все время был в Варшаве… Девушка из «Орбиса»… Нет, это уж слишком много!

Плакал весь свет, и плакало разбитое сердце Терески.

* * *

Невозможность запереться в уединении в какой-нибудь клетушке, в подвале, спрятаться так, как прячутся больные звери, необходимость постоянно контактировать с людьми стали последними каплями яда. Не было ни времени, ни места, чтобы спокойно предаться отчаянию. Тереска считала, что после такой трагедии, после такого удара она никогда не оправится, до конца жизни. Самоубийство почему-то не приходило ей в голову, но она была совершенно уверена, что остаток дней своих проведет в воспоминаниях о погубленных надеждах и о том потрясении, которое их разрушило.

Сразу же после возвращения домой она попыталась биться головой об стенку, но быстро прекратила эти успокоительные действия, потому что шершавая штукатурка больно обдирала кожу на лбу, а удары вызывали глухое гудение и дрожь во всем здании. Общепринятое выражение отчаяния дало только тот результат, что Тереска набила себе шишку на лбу.

Ни школы, ни уроков бросить было нельзя. Обязанности надлежало выполнять. Каменное, немое отчаяние не соответствовало веянию времени, как и ношение черной вуали. Неблагоприятные обстоятельства привели к тому, что Тереску в поразительно скором времени охватила ярость.

Результаты этой ярости были весьма разнообразны и сильнее всего проявлялись на уроках, которые она давала. Содержание задач, невероятно оригинальных, привело к тому, что в мозгах ее подопечных навсегда закрепились тайны математической науки. Неожиданное улучшение отметок у Мариольки и Тадека было таким удивительным, что через неделю новые ученики просто сами шли в руки. Тереска могла теперь выбирать учеников, словно груши на прилавке.

К счастью, все эти предложения делались в школе. На территории школы настроение у Терески непонятным образом менялось, и она не протестовала против дополнительных нагрузок. А потом уже обязана была держать данное слово и выполнять обещания. Вообще в школе, среди людей и разнообразных дел, отчаяние почему-то теряло силу, его удавалось спихнуть куда-то на самое дно души. Оно вылезало наверх только в одиночестве, когда ничто не мешало ей думать и переживать. В тишине своей комнаты, сидя за столом и глядя в окно на голые деревья и холодный, заплаканный мир, Тереска чувствовала себя смертельно, безнадежно, безгранично несчастной.

«Что-то в этом есть, — думала она, оторвавшись от недоделанного обабившегося недоумка Анри де Валуа, и глядя на черную ветку, качающуюся за окном. — В школе мне почему-то лучше… Что-то должно меня заставлять действовать и толкать к другим делам. Если у меня нет времени думать, тогда мне лучше. Надо чем-нибудь заняться. Ничего мне не хочется… Надо чем-нибудь заняться. Господи помоги, чем же мне заняться?»

На сей раз колка дров не годилась. Эта работа не занимала ум, мысль двигалась в другом направлении, и руки сами опускались. Школа? Трудно считать школу заманчивым развлечением. Унылая обязанность, причем на ограниченное время. Ученики — тоже самая обычная мука. Зарабатывать деньги… Нет, не зарабатывать, а тратить! Тряпки, косметика… Ни к чему! Для кого?..

Мысль о том, что ей не для кого одеваться и не для кого выглядеть красивой, угнетала так сильно, что Тереска изо всех сил постаралась ее прогнать. Тут она вспомнила про милицию. Может быть, бандиты? Правда, бандитов тоже черти побрали, черти побрали все на свете, ей просто незачем жить… Минутку, ведь она должна была найти себе что-то, чтобы не быть несчастной!

«Не буду несчастной, — думала она упрямо и с отчаянием. — Я не хочу быть так по-идиотски несчастной! К дьяволу все, я не желаю быть несчастной!..»

Участковый встретил ее совершенно случайно, когда она возвращалась из школы, шаркая ногами и таща за собой сложенный зонтик. Дождь перестал какой-нибудь час назад. Идя навстречу Тереске, участковый долго на нее смотрел, и у него сложилось впечатление, что Тереска время от времени собирается погрозить кому-то кулаком и топнуть ногой. Она заметила участкового, когда он был уже в двух шагах от нее.

— Добрый вам день, — сказал он ласково.

— А знаете, — ответила Тереска рассеянно, глядя сквозь него. — Там в окно вылетел такой огромный горшок… С фикусом. А мой брат как раз там видел ту самую машину. А со стороны Пулавской шел тот самый очаровательный человек. Ну, похожий на гориллу… И может быть, все это из-за меня, потому что та коробка, которую я пну… о которую я споткнулась, обо что-то зацепилась, но я не уверена. Только не понимаю, как могла эта коробка зацепиться за фикус тремя этажами выше, но слышно было…

Бессвязный лепет участковый выслушал молча. По счастливому стечению обстоятельств ассоциации, навеянные словами Терески, показались ему совершенно понятными и логичными. Не далее как сегодня утром его молодой подчиненный впал в отчаяние из-за полной невозможности найти какие-нибудь следы, которые позволили бы раскрыть терзающую его сердце аферу. Участковый долго и терпеливо ему объяснял, что не он один такой, что его коллеги тоже мучаются и не могут никоим образом доказать вину конкретных лиц, что нельзя неожиданно врываться во все квартиры в подозрительном здании и проводить в них обыски. Кшиштоф Цегна понимал, что ему говорят, но глубоко страдал.

Путаные слова Терески открыли вдруг перед участковым новые перспективы.

— Минуточку, проше пани, — сказал он, — вы уж расскажите все еще раз и по порядку. А лучше всего будет, если мы пойдем в отделение и там вы мне расскажете. Мы тут как раз рядышком.

Тереска очнулась от своей задумчивости, сделала несколько шагов, мрачно посмотрела на участкового и вдруг остановилась.

— Фигушки, — сказала она сердито. — Я вам ничего не скажу, если вы мне не скажете, в чем тут собака зарыта. Меня это страшно интересует, и я хочу все узнать.

Участковый тоже остановился.

— Простите? — спросил он удивленно.

— Я вам ничегошеньки не скажу, если вы мне всего не расскажете. Заявлю, что не помню своих слов, и вообще отменю любые показания. Я хочу хоть что-нибудь узнать, потому что вообще не понимаю, это были бандиты или нет? Если нет, то вам нечем интересоваться, а если бандиты, то мне надо про них знать, потому что они ведь не за вами охотятся, а за мной, правильно?

Участковый внимательно посмотрел на нее. Опыт подсказывал ему, что в Тереске кипит стихийный бунт и странное, просто-таки агрессивное желание действовать. Он не знал причин такого странного состояния, но счел, что на всякий случай не надо ей противоречить. А сведения, которыми она располагала, показались ему ценными.

— Хорошо, — сказал он. — Разумеется, я вам все скажу. Бандиты они, бандиты. И на наш взгляд, их даже многовато. Ну пошли, пошли, потом поговорим.

В отделении, не желая пугать Тереску, он не сел за свой письменный стол, а выдвинул стул на середину комнаты. Стул Терески он поставил напротив себя. Вызванный на разговор Кшиштоф Цегна, видя, как оригинально устроился шеф, взял себе третий стул и поставил его напротив тех двух. Таким образом, все трое уселись посреди комнаты в кружок, словно собирались во что-то играть.

Тереска упрямо стояла на своем.

— Ни слова не скажу, пока не узнаю, в чем дело, — заявила она. — Я не проштрафилась, не судима, и ничего вы мне не докажете. Если даже вы меня арестуете, вам от этого никакой корысти не будет.

Участковый решил пойти на уступки.

— Ну хорошо, мы вам все расскажем. Суть в том, что милиция уже долгое время ищет кое-каких людей. Преступников. У нас есть различные подозрения, но мы ничего не можем доказать. Неизвестно, где они прячут… всякие незаконные вещи. Благодаря вам мы обратили внимание на автомобиль, который принадлежит одному из этих подозреваемых. Так вот, этот подозреваемый… в общем, благодаря вам мы знаем, что у него есть различные знакомые. И нас эти знакомые очень интересуют. Мне кажется, что некоторые его знакомые живут на Бельгийской. То, что вы видели, может оказаться очень важным, а может и нет. Нужно проверить.

Тереска слушала его недоверчиво и подозрительно.

— В жизни не слышала такого туманного объяснения, — заметила она недовольно. — Ничего не поняла. В чем их подозревают? В убийствах?

Участковому тоже показалось, что он никогда раньше не давал таких путаных объяснений, но не мог же он разглашать служебные тайны!

— Нет, в убийствах пока нет. В других вещах. Речь идет о том, чтобы поймать их на месте преступления.

— Какого преступления? Если вы не знаете, что они делают…

— Ну ладно, ладно уж. Это контрабандисты. И валютчики. Черный рынок, вы слышали, что существует черный рынок? Наверняка неизвестно, те это люди или какие-то другие, у них есть притоны… со всякими азартными играми. А пока… пока надо проверить.

— Если вы знаете, кто это, и знаете, что они делают, почему же вы их не арестуете?

— Во-первых, не я, а другое подразделение над этим работает. Во-вторых, мало знать, надо еще и доказать. В-третьих, мы знаем только некоторых, а хотим знать всех.

Тереска еще минуту смотрела на них, после чего уставилась в окно и впала в глубокую задумчивость. Она по-прежнему ничего не понимала, только знала, что существует какая-то афера, к которой она смогла бы прицепиться и начать действовать. Самостоятельное раскрытие преступных деталей в ходе контактов с милицией может оказаться даже очень интересным.

Она очнулась от своих мыслей и несколько раз кивнула головой сама себе.

— Ну ладно, — сказала она к вящему облегчению участкового, — ладно, расскажу я вам. Там все произошло так….

Она пересказала происшествие на Бельгийской, точно воспроизведя странный подслушанный разговор. Как участковый, так и Кшиштоф Цегна не скрывали своего интереса.

— А вы помните, которое окно это было? Можете его показать? — спросил Кшиштоф Цегна, не дожидаясь комментариев участкового.

— Ну конечно, могу.

— Тогда поехали прямо туда!

— Минутку, — сказал участковый, и Кшиштоф Цегна, который уже сорвался с места, снова сел. Участковый задумался.

— Опомнись, сынок, — сказал он ласково. — Не лети как на пожар. Если там у них малина, так они туда приходят очень осторожно, чтобы в глаза не бросаться, И нам туда надо идти осторожно, чтобы их не спугнуть. Во-первых, в штатском. Во-вторых, лучше, когда стемнеет. В-третьих, надо проверить, нет ли в этом доме второго выхода.

— Так можно прямо сейчас…

— Там есть двор, — сказала Тереска. — А что за тем двором — не знаю.

— Кроме того, ты же не знаешь, что за дом. Из того, что барышня тут рассказала, похоже, что это рядом, но не тот самый, куда заносили свертки. Мы с барышней условимся… Вы хотите нам помочь?

Тереска, которая слушала с величайшим вниманием, кивнула головой так энергично, что у нее что-то хрустнуло в шее. Приняв решение действовать, она была готова на все. Правда, ей казалось не слишком интересным все, кроме убийства, но нескрываемый энтузиазм, которым сияло лицо Кшиштофа Цегны, уверил ее, что поимка преступников — дело трудное и сложное. Если ей повезет, она сможет принять участие в раскрытии крупной аферы. И тогда уж она станет участвовать во всем, понравится это участковому или нет. Она должна поклясться, что поможет им во всем, чтобы они от нее уже так просто не отделались.

— Можете на меня рассчитывать, — сказала она твердо.

Участковый про себя отметил, что Тереска сейчас выглядит совершенно иначе, чем когда он заметил ее на улице, но не стал размышлять над причинами этих перемен. Он решил, что Кшиштоф Цегна должен переодеться и встретиться с девушкой попозже. Тереска посмотрела на часы.

— Сейчас у меня занятия, — сказала она. — То есть в четыре. В шесть я освобожусь.

— Отлично. В таком случае встретитесь в четверть седьмого в том табачном павильоне на углу. Будешь там ждать барышню, и вы с ней пойдете гуляючи к тому окошку, только пальцами на него не показывайте…

На сей раз Тереске удивительно легко удалось показаться семье с улыбкой. Ей не пришлось повторять себе, что по лестнице надо идти бодро. Оживление как-то автоматически придало ей сил. Она даже почувствовала, что проголодалась. Она уже забыла, когда в последний раз чувствовала голод. Времени у нее оставалось едва-едва пятнадцать минут. Вбежав в кухню, она наткнулась на Янушека, который жарил себе яичницу.

— Слушай, ты! — поспешно окликнула она его. — Сделай и для меня, подкинь туда еще два яйца! А почему жаришь ты, а не бабушка?

— Тихо! — сердито цыкнул Янушек. — Не нужна мне тут бабушка, она мне перца не дает. Ладно, вылью два яйца и для тебя, а ты хлеба отрежь. Я спешу.

— И я тоже. Голодная — ужас! Обязательно куплю себе машину.

— Сегодня? — поинтересовался Янушек.

— Балда! Через пять лет. Если бы сейчас у меня была машина, не надо было бы спешить. Через пять лет, может, удастся купить.

— А на кой тебе машина на старости лет?

— Тем более мне трудно будет всюду успевать. Не доводи яичницу до подошвенного состояния, она и так хороша!

— Она сопливая! Мне от этого плохо делается. Бабушка всегда жарит какую-то сопливую яичницу. А насчет машины, так я ее снова видел. Знаю, где она стоит.

— Что?

— Машина. Эта твоя, с революцией.

Тереска чуть не отрезала себе палец.

— Что ты говоришь?! Где стоит?!

— Не утром, а ближе к вечеру. На стоянке возле киностудии «Фильм Польский». Знаешь, там, за воротами парка.

— Ты уверен?

— Дурацкий вопрос! Я тоже себе куплю машину, но не в таком старом возрасте. А что такое вообще случилось, что ты проголодалась? Ты говорила, что худеть решила, и вся семья решила, что ты потеряла остатки разума и теперь помрешь. Я им говорил, что каждый когда-нибудь умрет, а раньше там или позже — все равно, но они мне закатили такой скандал… неведомо почему. Теперь я им скажу, что ты лопаешь, как Робин-Бобин Барабек, когда никто не видит, а диета — это так, напоказ.

Тереска не слушала монолога брата, потому что размышления над следствием поглотили ее без остатка. Если подозрительная машина паркуется возле «Фильма Польского», так близко от Бельгийской, значит, в этом что-то есть. Это чему-то служит. Может быть, на этой машине вывозят выручку из притона?

Кшиштоф Цегна в изящном костюме и легкой куртке с воротником из искусственной выдры выглядел весьма элегантно. Не уверенный в том, что Тереска придет вовремя, он пришел чуть раньше и теперь стоял в табачном павильончике, изображая намерение купить что-нибудь почитать. Он уже купил, папиросы, спички, крем для бритья, зубную пасту, красивый конверт с листком бумаги, две открытки, стержень для шариковой ручки и таблетки от головной боли, причем каждый предмет он покупал отдельно, капризничая насчет пасты, крема и открыток, словно оперная примадонна при подписании контракта. Продавщица проявляла к нему все больший интерес. Когда наконец опоздавшая на четыре минуты Тереска вбежала в павильончик и красивый молодой человек бросил брошюру, где подробно излагались секреты успешного свиноводства, продавщица посмотрела на Тереску с явной неприязнью. Она подумала, что молодежь пошла совсем скверная: такая соплячка, а уже свидания, да еще со взрослым парнем, куда старше ее самой. И что только парни видят в таких желторотых?

— Машина тоже тут, — сказала Тереска поспешно без всяких предисловий. — Мой брат ее видел, она стоит тут, возле «Фильма Польского». Потом можем пойти и посмотреть.

Кшиштоф Цегна ясно почувствовал, как возросла ею симпатия к веснушчатому лопоухому пареньку. Он решил, что в случае чего простит ему пару хулиганских выходок. Он был взволнован и полон желания начать следственную работу, поэтому они с Тереской медленно пошли вглубь улицы.

— Ну и которое окно? — спросил он тихо, пытаясь смотреть на противоположную сторону улицы, не поворачивая головы.

— Вот это, — ответила Тереска. — На четвертом этаже, минутку… один, два, три… четвертое от левой водосточной трубы. Там сейчас свет горит.

— Там, где цветастая занавеска?

— Ага. А здесь, внизу, по-моему, что-то такое было, из-за чего упал фикус.

— Этот дом проходной, у него есть выход во двор, и дальше можно пройти на Пулавскую. Если эти типы туда приходят, то только таким путем. Или через тот дом, поближе, там есть проход во двор. Надо бы кого-нибудь поставить с той стороны, по крайней мере несколько вечеров последить.

Кшиштоф Цегна не собирался обсуждать с Тереской следственную деятельность, но ему очень нужно было с кем-нибудь поговорить. Собственно, он разговаривал почти что сам с собой. Тот факт, что его слушала Тереска, причем очень внимательно, каким-то образом помогал ему думать.

— Они что-то придумали с сигнализацией, только я не знаю что, — сказала Тереска. — Вечером я могу тут постоять.

— Что, вы? Исключено! Тут специальные люди постоят, не дай вам Бог вмешиваться! Это может быть опасно, и вообще вы в этом не разбираетесь.

— Но я видела того чернявого и знаю, как он выглядит.

— Мы тоже знаем, — вырвалось у Кшиштофа. — Это хозяин той машины. Мы его знаем. Я уверен, что это они, и наконец можно будет до них добраться…

Он осекся, поскольку осознал, что теперь придется сообщать о последних своих открытиях высшему начальству, соответствующий отдел займется следствием, а он сам потеряет шанс отличиться. Он погрустнел и спешно стал ломать голову, как бы ему разведать что-нибудь еще, прежде чем у него отберут возможность действовать.

— Пошли, — сказал он решительно и потянул Тереску за руку на другую сторону улицы. — Посмотрим поближе.

Вдоль окон сверху спускалась тоненькая нейлоновая леска, которая внизу была привязана к подвальному окошку. Кшиштоф Цегна посмотрел вверх и взял леску в руки.

— Осторожно, — предупредила его Тереска. — Не тяните, а не то снова что-нибудь свалится.

— Вот какая у них система сигнализации, — ответил он задумчиво. — Но кто-то должен стоять на стреме… А-а-а, тот дворник, который убирал. Наверное, он в подъезде. Давайте войдем. Вот если бы вы…

Он взглянул на Тереску и вспомнил, сколько ей лет. Предложение притвориться влюбленной парой замерло у него на устах. Тереска мгновенно поняла, о чем он думает.

— Если хотите, я могу с вами кокетничать, — сказала она великодушно. — Терпеть не могу всего этого, но в интересах дела… Только не слишком.

Кшиштоф Цегна страшно покраснел, ничего не сказал и с достоинством обнял ее за талию. Тереска неумело прижалась к нему, чувствуя себя весьма неловко, хотя сходство Цегны с одним из ее любимых литературных героев облегчало симуляцию горячей любви. В подъезде, к счастью, было довольно темно и нельзя было заметить выражения их лиц, явно не соответствующего состоянию влюбленности.

— Я никого там не видела, — сказала Тереска недовольно, перелезая через кучи мусора во дворе. — Там никого не было.

— Вот именно, что был. На первой лестничной клетке сидел какой-то тип. Он нас видел. Наверное, он следит только за теми, кто входит наверх. Тихо!

Из ворот со стороны Пулавской улицы вышли двое. Они уверенным шагом направились прямо к загадочному дому. Кшиштоф Цегна резко схватил Тереску в объятия, причем это производило впечатление скорее нанайской борьбы, чем взрыва нежных чувств, потому что в первую секунду Тереска машинально попыталась вырваться.

— Вы уж меня так не пугайте! — сердито зашипела она. — Предупреждать надо!..

Кшиштоф Цегна несколько минут силой удерживал ее на месте, после чего отпустил.

— Подождите меня тут, — шепнул он. — Не двигайтесь с места!!

Тереска послушно застыла. Кшиштоф Цегна тихо пошел за двумя мужчинами. Тереска сперва долго стояла, потом, когда ничего страшного не произошло, осмелилась сделать шаг назад и уселась на какой-то ящик. В полном мраке никто не мог ее увидеть.

Из ворот на Пулавскую вышли еще двое. Из окон на них падал свет, и Тереска затаила дыхание. Один был ей совершенно незнаком, но другим оказался гостеприимный сумасшедший, на веки вечные врезавшийся в ее память. В голове у нее мелькнула дурацкая мысль, что если только он ее увидит, то силой затащит в это здание. «Только Шпульки тут не хватало!» — подумала она и попыталась не дышать. Странные типы вполголоса разговаривали.

— Вы сами видите, что место здесь идеально безопасное, — говорил незнакомец. — С того самого случая ничего не происходило…

— Тихо! — тревожно перебил его сумасшедший. — Сюда кто-то идет…

«Кто-то» оказался вернувшимся Кшиштофом Цегной. Он прошел мимо мужчин и оглянулся по сторонам, не видя Терески, которая выступила из темноты только тогда, когда те двое пропали с глаз.

— Одна шайка-лейка, — твердо заявила она, когда они с Цегной вышли на Пулавскую. — Не знаю, почему тут шляются одни садоводы. Наверное, потому, что они богатые. Тогда я видела одного из них, а теперь — второго.

— Пошли, посмотрим еще, где стоит эта машина. А кого вы видели?

— Того сумасшедшего типа с каким-то другим человеком. Они говорили, что тут безопасно.

Она процитировала услышанный разговор, и Кшиштоф Цегна почувствовал, что непременно должен обговорить этот вопрос с кем-нибудь и старательно продумать дальнейшие действия. Что-то тут было у него не так, но он сам не знал, что именно.

На стоянке возле храма польского кино действительно находился подозрительный «фиат». Внутри никого не было. В тот момент, когда Тереска и Кшиштоф Цегна осматривали его, сами не зная, что собираются найти, через узкие ворота с трудом проехал фургончик.

— Там ничего нет, — сказала разочарованно Тереска, заглядывая в салон.

— А что вы ожидали там найти? Открытый чемодан с долларами?

— Не знаю… Может, труп.

— Такие мокрой работы не любят.

Фургончик проехал в ворота, и водитель заметил Тереску. В этот же миг Тереска обернулась и увидела лицо водителя. Кшиштоф Цегна заметил ее радостную улыбку.

— Добрый вечер! — воскликнула она приветливо.

Водитель неохотно кивнул головой и буркнул что-то под нос. Он притормозил, потом снова прибавил скорость, включил правый подфарник, потом левый, потом снова притормозил, потом снова прибавил скорость, сразу же свернув направо, на небольшую площадь. То, как ехала машина, свидетельствовало о крайней нерешительности водителя. Лицо же сидящего за рулем выражало испуг и изумление. Он сдал назад, потом рванул вперед, снова сдал назад, явно намереваясь развернуться и выехать на Пулавскую. На маленькой, но совершенно пустой площади ему вполне хватало места, однако он маневрировал как-то уж очень странно и дико. Он, наверное, не заметил пустой бочки из-под дегтя, которая стояла на краю площади, потому что ударил по ней бампером. Бочка подскочила, упала и с веселым звоном покатилась вниз по площади.

— Я за ней не побегу, — буркнула Тереска. — Я уже бегала за мусорными ведрами, а меня за это чуть не линчевали…

Кшиштоф Цегна не обращал ни малейшего внимания на бочку, заинтересовавшись водителем фургона. Он узнал в нем человека с обезьяньей внешностью, которого он мимолетно видел на Жолибоже. О нем Цегна столько слышал, что дальнейшие планы этого садовника очень его интересовали. Орангутанг, услышав грохот бочки, нервно вздрогнул и резко дал газ. Фургон бросился вперед, чуть не врезался в фонарь и вылетел на Пулавскую.

Тут Кшиштоф Цегна словно очнулся, и его осенило.

Тереску, невзирая на громкие протесты, насильно отвели домой. Участковый, заинтересованный загадочным и весьма сбивчивым отчетом, понимая, что разговор не телефонный, вышел из дома и встретился со своим подчиненным в отделении. Сперва он упрекнул Цегну за то, что он слишком посвящает в дела следствия постороннего человека, потом загорелся его энтузиазмом.

— Я все понял, — горячо говорил Кшиштоф Цегна, расстегивая куртку, пиджак, сдергивая галстук и ероша волосы. — Это одна шайка. Черный Метя принимает в этом участие, то есть тут обязательно есть контрабанда. В этом притоне они устраивают свои дела и рассчитывают, что нам в голову не придет искать их здесь. А контрабандный товар хранят у всяких садовников. Они испугались девушек, потому что до сих пор все было шито-крыто, никто из них с черным рынком ничего общего не имеет. То есть у садовников они просто обязательно должны хранить товар, тут все сходится! Нужен ордер на обыск…

— Погоди, сынок, погоди, — перебил его участковый. — Это садоводы. Ну пусть хранят у них, так ведь где? Ты что, перекопаешь весь сад? А откуда известно, что оба садовника в это замешаны? А если только один? А если один, то который?

— Тот, у кого они были раньше. Точно. У невиновного в гостях они бы так не перепугались. Я подслушал их пароль. Они спрашивают про медсестру, которая умеет делать уколы в вену. Садовник с ними тут встречается, они забирают у Мети товар, официально Метя у них не бывает. Если бы не эта две девчонки, мы бы ничего не узнали…

— Ну да, конечно, ты прав, если логически рассуждать, так оно и должно быть. Но во-первых, за Метей ездили — и никакого результата, во-вторых, сейчас они могут испугаться и куда-то перебазироваться, а в-третьих, надо сообщить майору. Пусть он решает.

— Но тогда тем более надо их посторожить! — решительно запротестовал Кшиштоф Цегна. — Если они собираются перебазироваться…

* * *

Тереска, страшно обиженная на то, что ее без всяких объяснений отстранили от дела, подождала несколько минут, пока Кшиштоф Цегна отошел подальше, а потом, даже не заходя домой, помчалась к Шпульке.

— Ну почему у тебя нет телефона?! — выпалила она с порога, запыхавшись. — Приходится бежать к тебе, вместо того чтобы спокойно позвонить!

Для Шпульки идиотская влюбленность Богуся оказалась почти таким же ударом, что и для Терески. Она еще надеялась, что занятая предметом своих чувств подруга оставит ее в покое и откажется от кошмарною плана провести каникулы подобно двум авантюристкам. Узнав о трагедии, Шпулька пыталась заинтересовать Тереску возможностью поехать на зимние каникулы кататься на лыжах, что заняло бы подругу как следует, но Тереска и слышать не хотела про лыжи. Ей слишком дорого стоил крах мечтаний о совместной поездке с Богусем, который каждый год ездил на лыжах. С Тереской не было никакого сладу, и Шпульке пришлось смириться с мыслью, что скучно ей не будет.

— Одевайся, — потребовала Тереска. — Мы пойдем в одно такое место, где ты увидишь кое-что интересное.

Она предусмотрительно не говорила всего, опасаясь, что Шпулька категорически запротестует. А если ее вытащить из дому, она уже кротко поплывет по течению событий.

— Сейчас половина восьмого! — запротестовала Шпулька.

— Ну и что? Мы же скоро вернемся. Погода прекрасная, дождь перестал, и вообще подышишь свежим воздухом. Одевайся скорее!

Шпулька начала одеваться, не столько озадаченная предложением прогуляться в такое время года и суток, сколько переменой, которая произошла с подругой. Тереска стала другим человеком. В школе она вела себя более или менее нормально, но в ней видно было отчаяние, угнетенность и нежелание жить дальше. Теперь из нее ключом била энергия.

— И это, по-твоему, хорошая погода? — укоризненно спросила Шпулька, чувствуя на лице что-то вроде моросящего снега.

— Очень освежает, — не задумываясь ответила Тереска. — Влага очень полезна для кожи. Наш автобус, скорее!

Только выйдя из автобуса на Пулавской, Тереска начала объяснять, что к чему.

— Нашлись наши бандиты, — сказала она таинственно. — Оказывается, на Бельгийской у них притон азартных игр. Они сбросили мне оттуда на голову кадку с фикусом. Мы будем за ними следить.

Шпулька остановилась как вкопанная.

— Ни за что на свете! — сказала она энергично. — Я их боюсь!

— Дурочка, это они тебя боятся. Ничего они тебе не сделают. И вообще они права не имеют тебя даже увидеть! Ты же будешь следить тайно! Та самая машина стоит на стоянке за «Фильмом Польским». Сейчас проверим, она еще тут или уехала.

— В таком случае тут и это чудовище из Виланова!

Тереска смешалась. Чудовище из Виланова она собственными глазами видела всего лишь час назад, но Шпульке не следовало этого говорить. Врать лучшей подруге нельзя, надо ответить как-нибудь дипломатично…

— Эта машина вовсе не принадлежит тому чокнутому из Виланова, у нее совсем другой хозяин. Ты напрасно такой спектакль устроила в Тарчине. А там, наверху, разные преступники. У этого дома два выхода, ты встанешь возле одного, я возле другого, и мы запишем всех, кто будет входить и выходить.

— Мы что, фамилии у них спрашивать будем? — спросила слабым голосом Шпулька, которую объяснения Терески совершенно доконали. Дом с двумя входами и с преступниками наверху показался ей по меньшей мере гнездом упырей.

— Ты с ума сошла! Мы просто опишем их внешний вид. Это здесь, пойдем!

Тесно связанный с Французской революцией автомобиль стоял там же, где и раньше, на пустой стоянке. В нем по-прежнему никого не было. Тереска и Шпулька, неведомо зачем, обошли его вокруг.

— Сперва он сюда приехал… — оживленно начала Тереска и тут же осеклась. На аллейку упал свет фар. Через узкие ворота протискивался серый «опель».

— Давай спрячемся, — сказала она быстро. — Отсюда один уже удрал, едва завидев меня. Да еще и столкнул дегтярную бочку.

«Опель» въехал в аллейку, остановился, потом выехал задним ходом на площадь и встал рядом с «фиатом». Под стеной здания, где притаились Тереска и Шпулька, было совершенно темно. Водитель «опеля» вышел из машины, огляделся по сторонам, не заметил девочек, подошел к капоту своей машины и поднял его. Он был в одном костюме, без пальто, но в перчатках, смотрелся он необыкновенно элегантно и аристократически. Он с минуту покопался в моторе, вернулся в салон машины, вынул оттуда какой-то сверточек, снова подошел к капоту, который стоял встык с багажником «фиата», быстрым движением открыл этот багажник, сунул туда сверток и замер. Из глубины улицы послышался какой-то шум. Аристократ поспешно захлопнул багажник, закрыл капот своей машины, сел в нее и уехал. Тереска и Шпулька не отрывали от него глаз.

— Мне кажется, мы были свидетелями чего-то подозрительного, — сказала Тереска задумчиво.

— Надо запомнить его номер.

— Битва под Грюнвальдом.

— И разумеется, снова дурацкая пятерка по истории! — буркнула Шпулька.

— «ВИ 5410». Жолибож.

— Ты откуда знаешь?

— Все номера на «ВИ» — из Жолибожа. Мой брат на этом помешался, он уже всю семью заставил наизусть выучить, в каком районе какие буквы. Оказывается, любые знания — благо.

— Мы что, до утра будем так стоять?

— Не знаю, может, и надо бы. В любом случае это было бы любопытно и поучительно. Может, еще кто приедет… Мы бы всю историю таким манером вспомнили.

— А физику нельзя так выучить. Потому что я сегодня, кажется, двойку получила.

— Ничего тебе не кажется, ты ее получила. Жаль, нельзя украсть этот сверток и посмотреть, что там.

— Почему нельзя?

— Потому что он запер багажник.

— Ничего подобного. Вовсе он его не запирал. Разве что багажник сам блокируется. Он его открывал ключиком, а закрывая, просто захлопнул.

Обе они, покинув свой пост у стены, подбежали к багажнику «фиата». Тереска посмотрела на Шпульку с удивлением. Действительно, вспомнила она, этот тип просто захлопнул багажник. Те голоса на улице, которые его перепугали, теперь утихли. Не думая о том, что делает, не думая вообще ни о чем, она протянула руку, нажала кнопку и подняла крышку багажника. Багажник раскрылся. Сверток лежал посередине.

Девочки были так удивлены, что мыслительный процесс у обеих разом прекратился. Тереска наклонилась и взяла в руки сверток. Он оказался неожиданно увесистым. Она выпрямилась, прижимая его к груди, и в этот самый миг снова раздались сердитые голоса и звяканье металла. В узкой аллейке, которая отходила от площади вниз, явно происходило что-то нехорошее. Шпулька резко вздрогнула.

— Господи Иисусе, скорее! — взвыла она пронзительным шепотом.

Тереска на миг потеряла голову. Вместо того чтобы положить сверток обратно в багажник, она сунула его в руки Шпульке и захлопнула багажник снова. Потом, с силой таща подругу за собой, выскочила на улицу. Шпулька всеми силами сопротивлялась.

— Что ты вытворяешь, ты рехнулась? Мы же украли сверток! Пусти меня! Давай вернемся, его же надо отдать! — умоляла она, чуть не плача от страха.

До Терески вдруг дошел смысл Шпулькиных воплей. Она остановилась так резко, что Шпулька налетела на нее.

— Надо было меня предупредить, что мы идем воровать! И к тому же он такой тяжелый! Забери его у меня! Сделай же что-нибудь!

Тереска не имела ни малейшего понятия, что ей сделать. Она сообразила, что в соответствии с ее неосторожно высказанным пожеланием они действительно украли сверток, и ей стало нехорошо. До сих пор ни одна из них ничего в жизни не украла. Как поступить в таком случае? Наверное, надо как можно скорее вернуть украденное!

Она перехватила трофей, от которого Шпулька всеми силами старалась избавиться, и пошла назад.

— Надо незаметно подбросить обратно, — решила она. — Перестань закатывать истерику, откуда мне самой было знать, что мы идем воровать! Я же с этим типом не договаривалась, просто так получилось! Ну, я сделала ошибку, что поделаешь. Каждый может ошибиться.

Они дошли до площади и замерли на месте. Какие-то люди по противоположной стороне улицы вкатывали на площадь дегтярную бочку, громко и недвусмысленно выражая свое мнение о том хулигане, который повалил ее и скатил вниз. Они поставили бочку как следует, потом достали сигареты и закурили, не собираясь уходить. Один из них вытащил из кармана бутылку и ловким движением отбил у нее горлышко.

— Ну все, конец, — замогильным голосом сказала Тереска, глядя на них так, словно готова была убить их на месте. — Разве что подождать, пока они в стельку упьются и уснут?

— Никогда в жизни никто еще не упился в стельку поллитровкой на троих, — убежденно ответила Шпулька.

— Так что будет?

— Не знаю.

Следя за теплой компанией возле бочки, девочки по-прежнему стояли в темноте, где их никто не мог увидеть. Сверток не только оттягивал руки, но прямо-таки жег ладони. Трое мужиков прикончили жидкость в бутылке, красиво поставили ее возле бочки и затоптали окурки. Потом они еще постояли, поболтали, после чего не спеша вышли на Пулавскую. Тереска шевельнулась.

— Ну, наконец-то! — сказала она с облегчением.

В этот момент в аллейке появился кто-то новый. Молодой человек медленно шел в гору, глядя на потеки дегтя под ногами. Он посмотрел на бочку, оглядел площадь, подошел к «фиату» и стал его задумчиво рассматривать.

— Здесь что, вернисаж? — в бешенстве спросила Шпулька. — Неужели весь город должен подходить и пялиться на эту машину? Это что, священная дорога пилигримов?

— Я его знаю, — ответила Тереска радостно. — У него самые красивые глаза на свете. То есть я его не знаю, просто я с ним один раз разговаривала. Он очень симпатичный.

— Если он действительно симпатичный, он должен немедленно отсюда уйти!

В аллейке появилась еще одна фигура. Молодая дама, жутко элегантная, с прической в виде необыкновенно оригинальной башни, в чудесной красоты туфельках вышла на площадь и при виде молодого человека издала радостный возглас. Стуча каблучками по асфальту, она подошла поближе. Молодой человек оторвался от «фиата» и приветствовал красавицу с умеренной радостью.

Машины, которые проезжали по Пулавской, заглушали содержание их разговора, однако разыгрывающаяся на площади сцена была столь выразительна, что Тереска и Шпулька едва не забыли, зачем они тут стоят. Молодая дама, очаровательно улыбаясь, положила руку на рукав молодого человека. Молодой человек тактично убрал руку. Дама сделала жест рукой по направлению к скверу, но молодой человек покачал головой и жестом извинился. Молодая дама скроила разочарованную гримаску, топнула каблучком и, взяв молодого человека за руку, потянула его за собой. Молодой человек с поклоном поцеловал ей руку и высвободил свою ладонь, остановившись возле бампера «фиата». Дама придвинулась к нему поближе, что-то оживленно говоря и показывая в направлении Пулавской. Молодой человек снова покачал головой и посмотрел на часы.

— Вот нахальная баба, — шепнула потрясенная Шпулька. — Она за ним бегает, аж плохо делается!

— Старая гиена, — шепнула в ответ Тереска, — она же старше его. Ей, наверное, лет двадцать пять. А ведь присосалась к нему как пиявка…

— Тоже мне, нашла место романы крутить! Не может найти себе другого?

— Да она же специально притащилась сюда за ним, видно ведь! И они отсюда не уйдут, пока она от него не отцепится. Он ни за какие коврижки никуда с ней не пойдет.

— Интересно, почему она ему не нравится?

— А у мужчин странные вкусы. Может, потому, что она старая? Господи, сделай так, чтобы она ушла! Что за упрямая кретинка! Неужели у нее вообще нет самолюбия?

— А какое отношение имеет к этому самолюбие? — философски спросила Шпулька.

Молодой человек, очевидно, использовал аргументы убойной силы, потому что на лице молодой дамы прочно поселилась гримаса разочарования и досады. Она позволила вывести себя на улицу и протянула ему на прощание руку. Тереска и Шпулька отступили подальше в темноту.

— Ну иди же, иди прочь, гарпия! А ты оставь ее, чего с ней болтаешь! — шипела Тереска в бешенстве.

Молодой человек словно бы услышал, поклонился, повернулся и быстрым шагом пошел в южном направлении. Дама с минуту смотрела ему вслед, потом вздохнула и зашагала на север. Шпулька схватила Тереску за плечо.

— Давай! — крикнула она сдавленным шепотом.

Тереска шагнула было к «фиату», но тут же остановилась так резко, что едва не выпустила из объятий сверток. В ворота с трудом протиснулась очередная машина, светя фарами и рыча мотором. Водитель поставил машину возле «фиата» и заглушил мотор. В тишине, которая на миг воцарилась, Шпулька услышала рядом с собой зубовный скрежет.

— В жизни не могла бы подумать, что тут такое бойкое место, — прорычала Тереска. — Что этот кабан безрогий теперь сделает?!

Безрогий кабан вышел из машины, посвистывая, открыл капот и стал вывинчивать и рассматривать свечи. Одна свеча вызвала у него громкий протяжный свист, он открыл еще и багажник, вытащил оттуда какую-то коробочку и стал в ней копаться.

— Неужели остаток жизни мы проведем в этом месте? — зловеще спросила Шпулька. — Неужели нельзя куда-нибудь пойти?

— Как?! С этим вот в руках?! — испугалась Тереска. — И что мы сделаем, а? Мы же совершили кражу, любой милиционер имеет право нас арестовать! Мы должны подкинуть это обратно!

— Да ведь ты сама хотела украсть, чтобы посмотреть, что там!

— Больше не желаю даже заглядывать туда, мне все равно, что там есть, негде его даже развернуть… а уж тяжелый! Там, наверное, камни… Надо подкинуть, а то потом будет поздно.

Возле «фиата» вдруг появился неведомо откуда приземистый коренастый брюнет. Он посмотрел на водителя соседней машины, который рассматривал вынутые из коробочки свечи, открыл «фиат» и уселся за руль. Он не включил мотор, просто опустил окно и закурил сигарету. Похоже было, что он собирается славно провести вечерок в автомобиле.

При виде чернявого типа Тереска нервно вздрогнула.

— Я его знаю, — взволнованно шепнула она.

Шпулька неприязненно на нее посмотрела.

— Ты что, всех знаешь? Тут бывают только твои знакомые? Сверток этот мы свистнули тоже у твоего знакомого?

— Глупая, конечно, у него! Это же бандит! Это его автомобиль! Он уже из него не вылезет, не дай Бог, он нас тут увидит! Давай драпать отсюда немедленно! Ой, мамочки, надо бы хуже, да некуда!

В голосе Терески звучали паника и отчаяние. Шпулька ужасно перепугалась. Она окончательно перестала понимать ситуацию, в которую ее впутали, и мысль о том, что теперь она ни в коем случае не сможет выбраться из всего этого, чуть не лишила Шпульку сил. С отчаянным визгом она вырвала у Терески сверток из рук и выскочила на улицу.

Тереска, которую крик и рывок застигли врасплох, ничего не успела подумать и просто помчалась за Шпулькой. Они галопом пронеслись метров сто и остановились только на углу Бельгийской. Тяжело дыша, девочки переглянулись.

— Что… случилось?… — спросила Тереска, переводя дыхание.

— Как это? Ты же сама… велела убегать… — встревоженно ответила Шпулька.

— Но ведь не так внезапно!

— А как еще? Убегать постепенно? Что, надо было дать ему нас поймать? Возьми это!

— Сперва подкинуть, а потом уж убегать!

— Так ведь он сидел в машине! Господи, я уже совсем ничего не понимаю!

Через несколько минут им все же удалось достигнуть взаимопонимания и обсудить положение. Оно представлялось не в розовом свете. Украденный трофей все еще оставался у. них на руках, и о том, чтобы его подкинуть, вообще не могло идти речи. Разумнее всего было бы уйти отсюда как можно скорее и никому не показываться на глаза в этом районе. Но поступить в данный момент согласно голосу разума было не в натуре Терески.

— Ничего не поделаешь, раз эта дрянь у нас, она у нас и останется, — решительно сказала она. — Отдадим в милицию. К счастью, мы знаем, у кого украли. А раз уж мы на месте, можно пойти и посмотреть на этот дом. Посмотрим на него немножко, ты с одной стороны, а я с другой.

— И где эта другая сторона? — недоверчиво спросила Шпулька.

— Со двора. Там есть проход через всякие подворотни.

— Ни по каким подворотням я шляться не буду! Исключено! В конце концов, я могу постоять на улице, но эту гадость я с собой тоже не возьму! Если я обязана записывать, кто входит, у меня руки должны быть свободными!

— А ты как считаешь, я буду ногами записывать? А, ладно, будь по-твоему.

В подозрительном окне произошли кое-какие перемены. Цветастая занавеска, до сих пор задернутая, теперь была наполовину отодвинута, и на фоне окна вырисовывался чей-то силуэт.

— Это здесь, — шепотом сказала Тереска. — Там окно, а тут двери. Я пошла!

— Погоди! — нервно шепнула Шпулька. — Как мне тебя там найти?

— Я вернусь сюда. А если что, войди в дом, пройди его насквозь, выйдешь во двор и позовешь меня. И не ори во весь голос, я тебя услышу, здесь дворики маленькие…

Навьюченная воровской добычей Тереска исчезла в темном проходе, а Шпулька, стуча зубами от волнения, осталась на улице, словно загипнотизированная вглядываясь в таинственное окно, принося в душе торжественную клятву, что больше никогда в жизни не соблазнится увидеть «кое-что интересненькое».

Чуть погодя она оторвала взгляд от цветастой занавески и осмотрелась вокруг. Она вспомнила, что должна обращать внимание на всех, кто входит в дом и выходит оттуда. Еще Шпулька вспомнила, что среди входящих-выходящих будут и бандиты. Она стоит как раз напротив, и взгляд выходящего бандита обязательно упадет на нее…

Бежать из этого страшного места, не договорившись предварительно с Тереской, было невозможно. Однако имело смысл хотя бы немного отойти в сторону. Из глубины улицы медленным шагом приближался какой-то человек. Он, правда, шел по другой стороне, но он очень внимательно смотрел на Шпульку.

Шпулька пыталась притвориться, что он ее вообще не интересует. Она таким же медленным шагом пошла в сторону Пулавской, а сердце у нее давно ушло в пятки. Потом она повернулась и направилась в противоположную сторону. Человек остановился перед подозрительными дверями, заглянул внутрь и пошел дальше. Шпулька снова повернула. Она увидела, как прогуливающийся бандит перешел на ее сторону, подошел к ней поближе и спрятался за колонной во мраке. Она еще долго стояла, окаменев от испуга, потом дрожащими от страха руками вытащила из сумочки блокнот и стала записывать в нем приметы злодея.

«Без шляпы, — написала она. — Высокий. В какой-то одежде. В штанах».

* * *

Кшиштоф Цегна, расставшись с участковым, решил действовать самостоятельно и использовать шанс, который позволял ему самому сделать как можно больше следственных открытий. Он зашел домой, снял куртку и надел летний плащ. Правда, он понимал, что в летнем пыльнике будет холодно, но на всякий случай решил немного изменить внешность. Затем молодой человек отправился на Пулавскую.

Он внимательно исследовал двор, оглядел трех прохожих, двух мужчин и одну женщину, вышел на Пулавскую, а потом на Бельгийскую. Такой кружной путь он выбрал для того, чтобы не слишком часто проходить по подозрительным местам. Он прошелся до конца улицы, постоял там и медленно пошел к Пулавской.

Напротив интересующего его подъезда он внезапно увидел Шпульку, которую узнал с первого взгляда. Она стояла и всматривалась в окно с цветастой занавеской взглядом, полным испуга и отчаяния. Он не мог понять, что она тут делает и откуда взялся такой невероятный испуг. Он сразу заметил, что занавеска наполовину отодвинута, подумал, что это, наверное, знак для кого-то снаружи, но не мог поверить, что это знак для Шпульки. На всякий случай он решил присмотреться, перешел на другую сторону улицы и замер в тени.

Шпулька направилась вдоль по Бельгийской. Сознавая, что неподалеку притаился бандит, она чувствовала, что состоит из одной спины. Еще из затылка. Спина и затылок — единственные анатомические детали, которые у нее остались, но они разрослись на полгорода и стали очень чувствительны и ранимы. Она почувствовала, что у нее болит кожа на лопатках. Тут она не выдержала и через несколько шагов повернулась, чтобы встретиться с опасностью лицом к лицу.

Злодей без шляпы и в штанах, вопреки ее уверенности, не затаился прямо у нее за спиной. Он по-прежнему стоял там же, где и раньше, спрятавшись в тень. По другой стороне улицы шел очередной бандит, который подошел к подозрительному подъезду, огляделся и вошел внутрь. Шпулька дрожащей рукой перевернула страничку в блокноте, уронила карандаш, подняла его и стала описывать разбойника: «Низенький. Толстый, весьма. Брюнет. Кудлатая голова…» В этот момент она сообразила, что знает того, кого описывает. Это его она видела сто лет назад, когда они с Тереской стояли на небольшой площади за «Фильмом Польским», наверное, это было тысячу лет назад… или минут пятнадцать. Он как раз садился в тот навеки проклятый «фиат». Поэтому она поспешно приписала, не вдаваясь в подробности: «Это тот самый!»

Низенький брюнет не вошел в дом. Он снова появился в дверях, однако не целиком, только высунул голову, внимательно оглядывая улицу. Шпулька отпрянула в темноту. Она подумала, что больше этого не вынесет: двое бандитов, один притаился сзади, другой подкарауливает спереди… Это уж слишком, нужно обязательно связаться с Тереской, но как пройти через дом, если тот страшный кудлатый бычище стоит у входа! Господи, за что на нее свалилось такое, зачем ей все эти приключения, зачем миллион лет назад она позволила вытащить себя из тихого, безопасного, спокойного дома? Она блуждает в мокрых потемках уже целые тысячелетия, участвует в кражах, подкарауливает бандитов, чужих и знакомых, которые, в свою очередь, несомненно, подкарауливают ее…

Кшиштоф Цегна увидел зрелище, которое его очень обеспокоило. Шпулька стояла в темноте, словно вросла в тротуар. У подъезда подозрительного дома стоял брюнет и переговаривался с кем-то, кто находился в глубине подъезда. Инстинкт подсказал Цегне, что брюнет вот-вот подойдет к Шпульке и тогда случится нечто непоправимое, невероятно губительное. Он не имел ни малейшего понятия, что может сделать или сказать Шпулька, но совершенно точно знал, что любые ее высказывания окончательно испортят ему всю работу. Не долго думая он вышел из-за колонны и быстрым шагом тихонько подошел к Шпульке.

Занятая бандитом в дверях, Шпулька потеряла из виду бандита за колонной и совершенно о нем забыла. Ее паника достигла своей высшей точки. Когда Кшиштоф Цегна бросился к ней с воплем: «Ну, наконец-то! Добрый вечер, дорогая!», она не завопила изо всех сил только потому, что у нее перехватило дыхание. Она ахнула, ей стало нехорошо, она закрыла глаза и всей тяжестью повисла на руке Кшиштофа Цепш. У него еще успела мелькнуть мысль, что сегодня вечером он обречен на роль героя-любовника и что его обвинят в совращении малолетних.

— Здоровайтесь же со мной! — потребовал он взбешенным шепотом. — Ну, живее!

Шпулька открыла один глаз. С некоторым трудом она наконец узнала Кшиштофа Цегну, которого обычно видела в милицейской форме, поэтому открыла и другой глаз. Силы постепенно возвращались к ней, а неописуемое облегчение от того, что это оказался друг и соратник, заставило ее броситься Кшиштофу Цегне на шею. Более нежного приветствия Кшиштоф Цегна не мог себе даже представить. Он обнял Шпульку за плечи и, не медля ни секунды, потащил ее в направлении Пулавской.

Возле пересечения Бельгийской и Пулавской Шпулька вырвалась у него из рук и остановилась.

— Там был бандит, — сказала она испуганно. — Он прятался за колонной. Куда он делся? Мы не можем уйти, там Тереска!

Кшиштоф Цегна застонал.

— Где Тереска? Какой бандит?

Шпулька не знала, о чем говорить раньше.

— Он здесь был, сперва шлялся туда-сюда. Потом затаился в темноте. А она там, где-то во дворе, но я не знаю, где именно! Сделайте же что-нибудь!

Кшиштоф Цегна все время пытался что-нибудь сделать. Он махнул рукой на невыясненный вопрос с бандитом за колонной, потому что пребывание Терески во дворе показалось ему куда опаснее бандита. Он подумал, что с этими девицами быстро окажется в сумасшедшем доме. Ведь он лично проводил Тереску до самого дома! Откуда, черт побери, она снова тут взялась?!

— Пошли, — сказал он и побежал к Пулавской, таща Шпульку за руку.

Шпулька позволила себя тащить, пока не вспомнила, что ведь Тереска нянчит в руках украденный сверток. Тут она стала упираться. Минутой позже она вспомнила, что они ведь собирались отдать сверток в милицию, поэтому помчалась вперед еще быстрее, чем раньше, как раз в тот момент, когда Кшиштоф Цегна притормозил, желая спросить, что происходит. Шпулька налетела на Кшиштофа, наступила ему на ногу и врезала ему изо всей силы лбом по носу. У Цегны потемнело в глазах, и путь к профессиональным высотам показался ему вдруг невероятно трудным и мучительным.

Тереску они встретили через несколько шагов.

— Что там творилось, Господи помилуй? — спросила она сердито. — А, это вы… Я как раз собиралась отсюда выйти, но через дом не могла, потому что там стоят эти… Ты что там делала, кто там разговаривал?! Я слышала, о чем они говорили, но не понимаю, в чем дело!

— А что они говорили? — немедленно спросил Кшиштоф Цегна, отложив все прочие объяснения на потом.

— Они говорили: «Да нет, условилась на свиданку… соплячка, школьница желторотая, а туда же, по ночам шляется», говорили: «А этого я совсем не знаю, никогда его не видел». Еще говорили: «Он тут шлялся минут пять, наверное, ее ждал», потом говорили: «Ну и любовь до гроба», а остального повторять не стану, потому что не хочу выражаться. Какое свидание, о чем речь?

Кшиштоф Цегна почувствовал вполне понятную гордость и удовлетворение. Он поступил совершенно правильно, отреагировал как следует, не совершил никаких ошибок. Его злость на Тереску и Шпульку решительно уменьшилась.

— Пошли! — приказал он твердо.

— Минутку! — не менее твердо сказала Тереска. — Мы должны сделать признание. Ты уже ему говорила?.. Мы совершили кражу. Ничего не поделаешь, теперь уж вы делайте что положено…

Во второй раз за этот вечер участкового вытащили телефонным звонком из дому. В отделении его ждали трое необыкновенно взволнованных молодых людей. С ангельским терпением он выслушал невероятно сложный тройной рапорт, покачал головой и вздохнул.

— Вы, видать, постановили, чтобы старого человека покоя-отдыха лишить, — сказал он меланхолически. — Я совершенно не могу понять, зачем я делаю то, что к моим обязанностям не относится… Ладно, приведем наши впечатления в порядок, потому что пока я понял только две вещи. Что ты, сынок, вышел за пределы отведенного тебе участка и что ты ходишь в штанах. Ведь бандюга за колонной — это ты, правильно? Так нельзя. Бельгийской занимается Кватковский, с ним завтра надо посовещаться. Черному Мете кто-то подкинул в машину сверток, который уважаемые барышни слямзили. А я должен их за это по головке погладить и пряника дать… Какой-то тип в сером «опеле». А номер этого «опеля»?

— Битва под Грюнвалъдом, — быстро сказала Тереска.

— Вы что, действительно считаете, что по городу ездят только исторические даты?

— Нет, конечно, но практически… Спереди там пятерка… «Пятьдесят четыре — десять». Жолибож. То есть я хотела сказать «ВИ».

— Ну ладно, давайте посмотрим, что там такое в этом свертке. Может быть, придется его отдать хозяину. Даю вам слово, что не знаю, как мне выкручиваться из этой ерунды.

— Может, и выкручиваться не придется, — сказал Кшиштоф Цегна, который в вопросе кражи свертка был целиком на стороне Терески и Шпульки. В душе он благословлял их за осуществление идеи, которую он сам никогда не осмелился бы воплотить в жизнь.

Участковый перерезал веревку.

— Независимо от того, вернем мы этот сверток или нет, можем признаться в том, что внутрь заглянули, — сказал он и решительно снял бумагу.

Под бумагой была еще одна веревка и еще слой бумаги. Потом появилась большая плоская коробка без замка. Участковый поднял крышку и аккуратно приподнял толстую прокладку.

Кшиштоф Цегна уже не успел удержаться от громкого свиста. Тереска и Шпулька замерли, вытаращив глаза. Участковый философски смотрел на устрашающее количество великолепно упакованных швейцарских часов.

— Нуда, — сказал он задумчиво. — Сомневаюсь, что мы сможем найти хозяина, который признается, что у него пропало столько часов. Плохо получилось…

— Кто же мог предполагать? — буркнул смущенно Кшиштоф Цегна.

— А надо было предполагать. Раз уж ты, сынок, решил такими вещами заниматься сверх своих обязанностей, надо было считаться с такой возможностью. Где теперь у тебя вещественное доказательство? Надо было оставить сверток у него, проследить, что он с ним будет делать, куда поедет…

— Да уж столько раз следили за ним — и ничего…

— А неизвестно, было у него что-нибудь в те разы или нет. А теперь было. Сфотографировать… Этого типа из «опеля» вы сможете узнать?

Тереска и Шпулька, испуганно и завороженно глядевшие на часики, обе вздрогнули.

— Мы ничего такого… Мы не хотели… Не так… — простонала Шпулька.

— Мы-то думали, что у него в свертке что-то нелегальное… — взвыла напуганная Тереска. — Даем вам честное слово! Мы не хотели воровать часы!

Участковый слегка удивился.

— А вы что, на самом деле думаете, что эти часики — законное приобретение? Вы свистнули у этих типов здоровую порцию контрабанды, теперь это уже не скроешь. Будете свидетелями, иначе не получится. Если вас там никто не видел, то мне кажется, сейчас у них там страшная суматоха. Кшись, сынок, надо бы это использовать. Пиши рапорт. И сразу протокол, уважаемые барышни его подпишут. Вы того типа из «опеля» узнаете?

Тереска стала соображать, что к их краже отнеслись весьма оригинально и что есть еще шанс пойти завтра в школу, а не в камеру предварительного заключения.

— Да, разумеется, — сказала она поспешно. — Мы можем его сразу описать, пока помним.

— Я не помню, — сказала в отчаянии Шпулька. — У меня он перемешался в голове с тем, который прогонял наглую диву.

— Ты обязана вспомнить! Сосредоточься и напряги мысли! Он был старый.

— Ага, точно, — согласилась Шпулька. — Ему минимум лет сорок. И перчатки.

— Ага. И серый костюм…

— И наверное, штаны… — буркнул участковый, записывая их слова.

— Что? А, да, штаны. И волосы. В смысле, что он не лысый. Прическа такая… ежиком. И лицо такое… лепешкой. То есть не совсем как блин, нос у него выдавался вперед, но плоское какое-то лицо. И нос такой широкий… Правильно, Шпулька?

— Широкий, — поддакнула Шпулька, задумчиво хмуря лоб. — И еще у него было ухо…

Участковый прекратил писать.

— Одно? — подозрительно спросил он.

Шпулька кивнула головой.

— Одно. То есть нет, всего, конечно, два! Но одно ухо было какое-то такое…

— Какое?

— Ну, не знаю. Трудно описать. Какое-то такое…

— Не знаю, я ничего такого не заметила, — недовольно сказала Тереска словно бы с недоверием.

— Но я заметила. И ты наверняка тоже! Вспомни! Это ухо, ну, с нашей стороны, было у него такое… красное и как бы немного бесформенное. Тоже словно плоское.

— А ведь верно, ты права! — оживилась Тереска. — Расшлепанное! И только одно!

— Которое?

— То, что с нашей стороны. Минутку. Когда он заглядывал в мотор… С этой стороны… Правое!

— Да, именно правое. А левое было самое обыкновенное, — подтвердила Тереска.

— А эта прическа ежиком у него какого цвета? Брюнет, блондин?

— Точно под цвет костюма. И волосы серые…

— Наверное, с проседью, — сообразила Шпулька, — черные волосы с проседью как раз и покажутся серыми. Иначе просто невозможно иметь такие волосы.

— А еще что? Глаза, зубы?

Тереска покачала головой.

— Не требуйте от нас слишком многого. Мы на него смотрели, когда освещения почти не было. Глаз видно не было, а зубы… так ведь он не скалился! Высокий был, почти как Скшету… как вот этот пан, среднетолстый.

— Это что такое: «Среднетолстый»?

Тереска еще раз посмотрела на Кшиштофа Цегну.

— Преступник толще этого пана на одну треть, — решительно заявила она.

— На четверть, — критически поправила Шпулька.

— Ты думаешь?

— Ну посмотри. Если возьмешь от него четверть… вот столечко… и приложишь вокруг… Нет, ты права, на одну треть!

Кшиштоф Цегна стоял неподвижно, позволяя отделять от себя трети и четверти. Шпулька отказалась от мысли оторвать ему одну руку и сделала жестом что-то вроде разреза вдоль борта пиджака. Участковый с любопытством на них смотрел.

— Больше ничего интересного вам не удалось заметить?

— Больше ничего, — с сожалением ответила Тереска, а Шпулька печально покачала головой.

Участковый, начав протокол с описания типа из «опеля», теперь писал его без всякого плана. Кшиштоф Цегна приступил к написанию рапорта. В комнате царила тишина, которую прерывали только краткие уточняющие вопросы. Тереска и Шпулька, ненадолго успокоившись, снова почувствовали себя не в своей тарелке, особенно потому, что воровской трофей лежал у них прямо перед глазами.

— Надо это все пересчитать, — сказал вдруг участковый. — Кшись, иди-ка, сынок, сюда. Чтоб хоть какая комиссия была.

Часов было пятьсот штук. Тереска быстро подсчитала. По две тысячи штука, вместе получится миллион…

— Исусе Христе! — шепнула она сдавленным от ужаса голосом. — Мы украли миллион злотых!

Шпулька посмотрела на нее взглядом смертельно раненного василиска. Участковый дописал последнюю фразу.

— Больше, — сказал он. — Часть часов — золотые. А за них дают десять тыщ за штуку. Уважаемые барышни, прочитайте этот протокол и подпишите. Тут очень кратко написано, потому что мне не хочется вас здесь задерживать… Только самые важные вещи. Вас еще будут допрашивать.

Тереска протянула руку за протоколом, а Шпулька сидела как приклеенная к стулу.

— А когда, — спросила она тихим и робким сдавленным голосом, — а когда вы нас… арестуете?

Участковый как-то странно на нее посмотрел и сделал приглашающий жест в сторону протокола. Тереска подняла голову от официального документа.

— Но ведь тут нет ни слова о том… что мы украли… — неуверенно вякнула она.

— Но все остальное написано правильно?

— Правильно…

— Тогда подпишите. Никакое там не «украли», ничего вы не украли, вы принесли вещественное доказательство.

Он подождал, пока обе девочки поставили свои подписи, поднялся, одернул китель и откашлялся. Кшиштоф Цегна посмотрел на него и тоже поднялся. Тереска и Шпулька немедленно последовали их примеру.

— Благодарю вас от имени милиции! — басом гаркнул участковый необычайно торжественно.

Кшиштоф Цегна машинально вытянулся по стойке «смирно» и щелкнул каблуками. Тереска и Шпулька совершенно остолбенели. Участковый вышел из-за стола и с достоинством подал руку каждой из них по очереди. То же самое сделал и Кшиштоф Цегна.

— Большое спасибо, — сказала беспомощно Тереска, ничего не понимая.

Участковый стряхнул с себя торжественный вид и вернулся в обычное состояние.

— Вы оказали нам невероятно важную услугу, а теперь, ради Бога, идите домой как люди и оставьте бандитов в покое. И не крадите больше ничего, очень вас прошу. Вы сами-то домой доберетесь, а? Мы вас проводить не сможем, потому как сейчас наше начальство приедет, а свободной машины нет…

Только возле дома Шпульки подругам удалось немного прийти в себя.

События вечера были просто потрясающие, а удивительное поведение участкового произвело на них необыкновенное впечатление. Они чувствовали одновременно гордость за себя и полный хаос в мыслях.

— А выглядел-то как прилично, — сказала задумчиво Тереска. — Тот, который подбрасывал часы. Он, наверное, знал, что подбрасывает?

— Я уже никому не верю, — мрачно сказала Шпулька. — И вообще, больше я не дам вытащить себя из дому ради таких штук. Нас могли убить!

— Ну что ты, дурочка! Это же торгаши, а не убийцы! Милиция говорит, что такие специально избегают мокрых дел. Могли нас в крайнем случае побить, но больше ничего!

— Большое спасибо, я почему-то не горю желанием быть побитой. Что нам вообще за дело до них, почему ты влезаешь в такие вещи? Разве это тебя касается?! Какое тебе дело до чужих бандитов и их часов?!

Тереска остановилась и с возмущением посмотрела на Шпульку. Ответ на последний вопрос был достаточно сложным. Она не хотела даже перед самой собой признать некрасивую правду: что сотрудничество с Кшиштофом Скшетуским должно быть противоядием от истории с Богусем. Она не собиралась забывать про Богуся совсем, ни в коем случае! Благодаря пережитым потрясениям она чувствовала, что окружена ореолом трагического романтизма, который делал ее в собственных глазах возвышенной личностью. В сущности, она любила сильные переживания, и если уж приходится страдать, то, по крайней мере, пусть это будет как следует, а не тяп-ляп! Однако ей очень хотелось на эти свои переживания как-нибудь влиять, регулировать их хоть немножечко, чтобы они не отравляли ей жизнь. Страшное чувство гнетущей тяжести где-то внутри делало невозможным активное участие в жизни и было совершенно невыносимым! Необыкновенные события оказались замечательным лекарством, но очень трудно объяснить все это Шпульке, которая ничего особенного в Богусе не видела и вообще не понимала, как можно переживать такие трагедии на этой почве. Кроме того, преступная афера такого масштаба… мимо нее так просто не пройдешь! Ладно, ее спросили, почему ее это касается…

— А почему тебя касаются чужие дети? — сердито спросила она. — Твои они, что ли? Какое тебе дело, есть у них еда и кров над головой или они валяются под открытым небом без всякой защиты?

Шпулька аж подпрыгнула.

— Так ведь это совершенно другое дело! Дети — живые существа! И вообще, как можно сравнивать?! Из детей вырастут люди!

— Ага. Будущее народа…

— Из брошенных детей вырастет общество дегенератов! — завопила Шпулька.

— А какое тебе дело до общества? — безжалостно спросила Тереска.

Секунду Шпулька не знала, что ответить. Ее это очень даже волновало, но почему?

— Когда эти дети вырастут, мы же еще будем живы, правильно? — сказала она растерянно. — А я не желаю жить в обществе, которое состоит из опустившихся личностей и дегенератов. Особенно под старость.

— А в обществе, которое состоит из мошенников и бандитов, ты жить хочешь?

— Ну хорошо. Но для этого есть милиция…

— А для детей — органы социальной защиты и родители! Кроме того, дети долго растут! А тут — пожалуйста: один вечер, а сколько можно сделать! И мне хочется видеть результаты того, что я делаю, причем сразу, а не через двадцать лет!

Шпулька смутно почувствовала, что в этом есть какой-то смысл.

— Ну ладно, — признала она. — Но это так страшно и жутко!

— А мне нравятся страшные и жуткие вещи!

— Ты, наверное, ненормальная. Никто другой не впутывался бы в подобные вещи. Этот Богусь — просто кретин. Господи, влюбись ты в кого-нибудь другого!

— Отстань! — мрачно буркнула Тереска и пошла в сторону дома Шпульки. — Я никогда в жизни ни в кого больше не влюблюсь. С меня достаточно.

— Богусь не стоит того, чтобы быть последним! — категорически запротестовала Шпулька, и справедливость этого суждения ударила Тереску как молнией. Правда, до сей поры она полагала, что ее любовная жизнь необратимо рухнула и превратилась в руины, что разбитого сердца никто и никогда не склеит, но тут она вдруг засомневалась в справедливости этого решения. Богусь оказался идиотом. Может быть, когда-нибудь… кто-то еще… еще раз попробовать…

Она энергично задушила в сердце робкие надежды. Нет, исключено, из этого ничего не получится! Такие переживания не для нее, она должна заняться чем-нибудь другим. Торжественно объявленная благодарность милиции — это вам не жук начихал, это переполняет всю душу законной гордостью. Хотя совершенно иного характера…

— Если Кристине ее ухажер не сделает задания по физике, мы обе завтра сгорим как швед под Полтавой, — вдруг зловеще сказала Шпулька. — Я не верю, что ты успеешь сделать физику, а про меня и говорить нечего. Слушай, иди скорей домой и хотя бы попробуй что-то решить!

* * *

Вопреки ожиданиям Янушек отнесся к предложению сотрудничать с большой прохладой.

— Ты мне лучше так и скажи, что я должен следить за всеми машинами в Варшаве, — сказал он презрительно. — Этот «опель» из Жолибожа, так, что, по-твоему, из этого следует? Мне вообще не возвращаться домой?

— Так ведь машина не стоит же непрерывно на Жолибоже. Она ездит по городу и где-нибудь останавливается. Ты можешь случайно на нее натолкнуться.

— А эта машина, с революцией, тебя уже не касается?

— И эта касается. Но и «опель» тоже.

— А почему?

— Нипочему. Они милиции нужны.

— Ого! Почему это, елки-метелки, милиция так накинулась на транспортные средства? Ну ладно, буду тебе искать машины, но за это две недели будешь вместо меня посуду мыть.

— Ты с ума спятил? — спросила Тереска с таким безграничным изумлением, что Янушек опомнился. Действительно, в этой области от его сестры требовать было нечего.

— Ну ладно, не мыть, — согласился он. — Делать домашнюю работу по математике.

Тереска изобразила на лице укоризну и осуждение.

— Я хочу обратить твое внимание, что домашними заданиями по математике для всяких там умственно отсталых я занимаюсь за деньги. Это моя профессиональная работа. А ты…

— А я бы тоже мог искать всякие там тачки по городу за деньги!

— Ничего подобного! Помогать милиции в поимке преступников — это общественная работа!

— Тогда считай, что мое домашнее задание по математике — твоя общественная работа! Если я буду тратить время на поиски машин по городу, то не смогу делать математику!

После длительных торгов обе стороны пошли на некоторые уступки. Сошлись на том, что за некоторые задания по математике полкласса Янушека будет обращать внимание на некоторые машины города.

Результатом этого договора был скорый визит Терески к участковому. После своего значительного вклада в дело борьбы с преступностью она чувствовала себя в отделении как дома. Она постучала в дверь, услышала изнутри какое-то восклицание, которое приняла за приглашение, и вошла.

Участковый сидел на стуле за своим столом, а напротив него на стуле сидел какой-то человек весьма симпатичной внешности, тоже очень пожилой, лет сорока. У него было лицо с мелкими острыми чертами и очень живые быстрые глаза. В целом он немного походил на птицу.

— Добрый день, — сказала вежливо Тереска. — Мой брат видел «опель».

Участковый при виде Терески вздрогнул и изменился в лице. Он тревожно посмотрел на своего собеседника, поднялся со стула и сделал такой жест, словно защищался от нечистой силы.

— Не сейчас, — сказал он поспешно. — То есть… Простите, но… А кто вам позволил войти… В общем, и хотел сказать, что… занят я и прошу подождать!

Тереска страшно удивилась. Она недовольно посмотрела на незнакомого человека, который все это время сидел с каменно-вежливым выражением лица.

— Я позже не могу… — начала она.

— Тогда завтра! — быстро перебил ее участковый. — По личным вопросам я принимаю завтра!

Тереску это так удивило, что она уже ничего не могла сказать. Она секунду постояла с открытым ртом и вышла из негостеприимной комнаты. На улице, за дверями участка, она наткнулась на Кшиштофа Цегну, который возвращался с патрулирования своей территории.

— Этот ваш шеф выкинул меня за дверь, — сказала Тереска возмущенно. — Я бы очень хотела знать почему!

— А он один? — поинтересовался Кшиштоф Цегна.

— Нет. Там сидит какой-то тип. С такой птичьей физиономией. Он на вид очень симпатичный, значит, наверняка преступник.

— Господи, помилуй! — застонал Кшиштоф Цегна. — Никакой не преступник, а майор! Вы успели что-нибудь сказать?

— Что вы говорите, неужели майор? Да нет, ничего я не успела. Я хотела сказать, что мой брат видел «опель». А он вообще не пожелал ничего слушать! В чем тут дело? Это вас больше не интересует?

Кшиштоф Цегна с минуту помолчал.

— Все из-за меня, — сконфуженно сказал он наконец. — Это дело ведет именно майор, а я все время ему перебегаю дорогу. Шеф боялся, что вы что-нибудь скажете и начнется катавасия. Теперь уж, елки-палки, точно начнется!

Он отказался от мысли вернуться в отделение и очень огорченный пошел вместе с Тереской по направлению к ее дому. Тереске стало любопытно.

— Я ничего не понимаю. Как это вы ему перебегаете дорогу? Мешаете ему?

— Нет, не это. Но я превышаю границы своих полномочий. Я сам тащу, вместо того чтобы все передавать, да еще и сотрудничаю с посторонними лицами. То есть с вами. Но у меня на это есть свои причины.

Тереске стало еще любопытней. Кшиштофа Цегну беспокойство и неуверенность в будущем угнетали страшно, поэтому ему очень хотелось перед кем-нибудь высказаться. Вот почему он открыл Тереске все свои намерения и мечты о будущем.

У Терески его проблемы в мгновение ока нашли живейший отклик. Желание совершенствоваться и честолюбивые планы она всегда, особенно в последнее время, замечательно понимала. К тому же Кшиштоф Цегна действительно мечтал о многом.

— Потому что я, понимаете, — горячо говорил он, — хотел бы делать что-нибудь великое. Если уж чем-то заниматься, то по-настоящему великим и нужным. И чтобы результаты были. Ради Бога, я готов работать как вол, мучиться, бороться, мне это даже нравится, но чтобы из этого что-нибудь вышло!

Тереска подписалась бы под каждым словом этого монолога. В этот момент Кшиштоф Цегна словно сформулировал все ее жизненные принципы. Она тоже хотела делать что-нибудь великое, ей нравилось видеть результаты своей работы сразу, немедленно и категорически. Ее не устраивало абы что. Она не любила убираться, но любила натирать только что покрытый мастикой пол и смотреть, как под щеткой возникает ослепительный блеск паркетин. Любила чистить очень грязные ботинки, причем всегда сначала чистила один, чтобы потом сравнить вычищенный ботинок с грязным. Она любила мыть окна, но только тогда, когда через стекла уже ничего не было видно. Особенно ей нравились всякие работы, в результате которых возникало что-то постоянное.

Амбиции Кшиштофа Цегны Тереске тоже очень понравились, и в ней немедленно проснулось дружеское желание помочь. Она решительно была на его стороне. Вопроса служебной субординации она, правда, совершенно не понимала, но существование проблем на этой почве сразу приняла на веру. Видимо, в этой милиции так получается, что каждому выделяется его собственный бандит или как-то в этом роде и нельзя отбирать бандитов друг у друга.

— Понятно, — сказала она сочувственно. — Я вам помогу. Я тоже считаю, что вы должны их всех сами выловить. Много их?

В последнем вопросе прозвучала тревожная нотка. Говоря о поимке бандитов, Тереска в воображении увидела ряд ободранных фигур в лохмотьях, с бандитскими мордами, скованных цепью один за другим, с ядрами у ног, а всю цепь вел за собой торжествующий Кшиштоф Цегна. Она только не знала, какой длины должна была быть эта цепь негодяев.

— Не знаю, — осторожно ответил Кшиштоф Цегна. — Пара человек. Достаточно было бы поймать самых главных.

— Те, которых мы видели… Эти, из машин, они самые главные?

— Почти, но еще не совсем. Через них можно добраться до тех, кто стоит на самом верху, но их уже не я буду ловить. Мне бы вполне хватило, если бы я собрал улики против этих, поменьше. Понимаете, если бы вы тогда сфотографировали того типа, который подкинул сверток в «фиат», вместо того чтобы утащить эти часы. Или пусть даже утащить, но сперва сделать фотографии. А лучше всего было бы поймать его на месте преступления. Еще очень важно узнать, с кем он контактирует… За таким надо побегать.

— Это плохо, — сказала огорченно Тереска. — Не могу я за ним бегать, потому что в школу ходить надо. И моему брату тоже.

— Ну нет, только не это! — перепугался Кшиштоф Цегна. — Пусть вам такие мысли даже в голову не смеют приходить! Это опасная работа и вообще в этом надо разбираться. Я уж сам как-нибудь в свободное время за ним похожу. Только надо знать за кем.

Категорические запреты вызвали у Терески разочарование и даже легкий протест, но она не стала открыто проявлять эти чувства. Горячее желание помочь разрасталось в ней, как тесто на дрожжах.'

Сразу же на следующее утро, еще перед первым уроком, Шпулька нарушила данную себе самой клятву, что не станет больше соваться в те страшные вещи, которыми Тереска отравляет ей жизнь.

— У нас все больше и больше машин, — сказала она таинственно. — Я видела еще одну.

Тереска, со вчерашнего дня еще более увлеченная этой темой, немедленно заинтересовалась. Она сразу угадала, о чем речь.

— Какую? Где?

— Темно-зеленую. На сей раз Наполеон под Москвой.

— У тебя крыша поехала? Какой Наполеон?

— Бонапарт. Дата. То есть, я хотела сказать, номер. И снова дурацкая пятерка по истории.

— А-а-а!.. «Пятьдесят восемь — двенадцать»? А буквы какие?

— «ВФ». Я так долго терзалась, чтобы вспомнить, у кого такие инициалы, что в конце концов запомнила и так, потому что таких ни у кого из моих знакомых нет. Из-за тебя у меня появилась мания запоминать автомобильные номера по историческим датам. Но у меня запас знаний недостаточный.

— Средместье, — сказала взволнованная Тереска. — Где он был? И откуда ты знаешь, что этот автомобиль нам подходит?

— А я снова была свидетелем кое-чего интересного. На Кручей, перед «Гранд-отелем». Я стояла себе и ждала автобус, то есть не стояла, а прогуливалась. Этот… с ухом… подъехал на «опеле», из его машины вышел какой-то тип и сел в эту машину… в «Наполеона под Москвой». А «опель» сразу отъехал. Очень быстро. И у того, кто вышел, в руках был точно такой же сверток!

Шпулька была полна радости. Облегчение, которое она испытывала при мысли, что увиденная сцена уже в прошлом, что при этом не было Терески и никто ее не принудил ничего красть или там брать в плен кого-нибудь из бандитов, заставляло ее охотно и радостно рассказывать об увиденном. Тереска раскраснелась.

— Как он выглядел?

— Ну, я же тебе и говорю: темно-зеленый…

— Да не автомобиль, а этот тип!

— Такой какой-то. Невысокий, лысый, в куртке с воротником и в очках.

— И что он сделал?

— Ничего. Сел в этого «Наполеона» и уехал.

— Ты его узнаешь?

— Если увижу его с той же самой стороны и в той же самой одежде, то узнаю.

Ни одна из них не обратила внимания, что урок уже начался и учительница истории долгое время не сводит с них глаз. Учительница истории была толстая, крупная и величественная женщина, отчего ее и окрестили очаровательной кличкой Газель.

— Букатувна, будьте любезны рассказать нам, что тогда происходило в Польше, — вдруг предложила она зловещим тоном.

— Когда? — еще успела отчаянно шепнуть побледневшая Шпулька, поднимаясь с места как можно медленнее.

— В тысяча восемьсот тридцатом году, — сочувственно шепнула Кристина сзади.

У преподавательницы истории была кошмарная привычка по-своему задавать вопросы. Она считала, что ее предмет распространяется не только вглубь веков, но и вширь по всему миру. Невозможно было предвидеть, станет ли она требовать рассказать, что творилось в одном и том же месте в разные эпохи, или начнет проверять, что творилось в одно и то же время в разных уголках земного шара. Панические попытки вспомнить, что вытворяли немецкие маркграфы в тот момент, когда Христофор Колумб плыл в Америку, и который из Владиславов вырезал до последнего младенца семью какого-нибудь Святополка на Руси — или наоборот, — требовали невероятной сосредоточенности всех умственных способностей. Глубочайшая уверенность, что один раз усвоенные исторические сведения должны уже навсегда остаться в нафаршированных ими мозгах, позволяло историчке делать самые невероятные прыжки по странам и эпохам, независимо от того, в каком классе проходили материал. Перескок с Пунических войн на Ноябрьское восстание был мелочью, к каким класс давно привык. И все же каждый раз это вызывало легкое потрясение. Можно сказать, что класс привык к потрясениям.

— С Наполеоном было покончено пятнадцать лет назад, — невольно сказала застигнутая врасплох Шпулька, которую слишком резко оторвали от предыдущей темы.

— Действительно, — подтвердила Газель, критически глядя на Шпульку. — Но я тебя спрашиваю, что происходило, а не о том, что перестало происходить.

— Ноябрьское восстание…

— А в каком месяце, деточка, вспыхнуло Ноябрьское восстание?

— В ноябре… — неуверенно прошептала Шпулька, помолчав с минуту. За эту минуту она пыталась предугадать, какая страшная ловушка может быть скрыта в таком внешне невинном вопросе.

— Правильно. А когда начинается год?

— Первого января…

— Вот именно. И между январем и ноябрем обычно проходит довольно много времени. Стало быть?

Первые секунды Тереска внимательно слушала ответ Шпульки, чтобы в случае чего подсказать, и боясь, что спросят ее саму. Потом, однако, темнозеленый императорский автомобиль без остатка занял ее мысли, потому что она стала раздумывать, как бы снова с этой машиной повстречаться, только уже с фотоаппаратом в руке. Суть в том, что фотоаппарата у нее не было. А у Кшиштофа Цегны должен ведь быть служебный…

— Кемпиньская, — сказала Газель непоколебимо уверенным тоном. — Про это нам расскажешь ты.

«Господи Иисусе, про что?..» — в панике подумала Тереска.

Она принялась очень медленно вставать. Гаснущим взором посмотрела на стоящую рядом Шпульку.

— Эти два делегата в Думу, — шепнула Шпулька, не разжимая губ.

Мысль Терески лихорадочно заработала. Невозможно было ничего больше услышать, в классе царила мертвая тишина. Она сделала вывод, что, видимо, речь идет о том, чего никто не знает, и Газель уже выразила свое неудовольствие по этому поводу. А Тереска должна это знать, проклятая пятерка по истории обязывает ее отвечать абсолютно на все вопросы так, словно у нее в голове электронный мозг. Ноябрьское восстание было в предыдущем классе, но для Газели, для этого чудища, такие мелочи, разумеется, не имеют ни малейшего значения. Кажется, они говорили о Ноябрьском восстании, теперь что-то с этими делегатами, а сейчас, видимо, обсуждают непосредственные причины…

— Одной из непосредственных причин Ноябрьского восстания было то, что двое польских делегатов не были допущены в Думу, — сказала Тереска наугад.

Газель кивнула головой и явно ждала продолжения. Не имея понятия, о чем идет речь, Тереска замолчала и смотрела на преподавательницу как кролик на удава, не в состоянии отвести глаз.

— Фамилии, — снова прошептала Шпулька трагически.

Вот беда! Отвергнутые делегаты, несомненно, носили какие-то фамилии, только Тереска понятия не имела какие. У нее мелькало в голове, что они состояли в каком-то родстве, и она хотела было сказать, что это были отец и сын с фамилией вроде бы на «П», но, к счастью, вовремя спохватилась. Ошибочный ответ для Газели был куда большим преступлением, чем просто молчание, и в данном случае ошибка могла слишком дорого стоить. Кому-нибудь другому Газель и простила бы, Тереске — никогда!

Еще несколько секунд в классе стояла жуткая, замогильная тишина. Тереска собрала всю свою храбрость.

— Я не помню их фамилий, — сказала она решительно, пытаясь изобразить голосом глубокое смущение.

Газель, которая, казалось, навеки обратилась в камень, наконец заговорила.

— Это были братья Немоевские, — сказала она глухим мрачным голосом, полным глубокого осуждения, которое давило не хуже гидравлического пресса. После чего добавила: — Твоя оценка по истории с сегодняшнего дня стоит под вопросом…

«Этого мне еще не хватало!» — подумала Тереска, садясь на место. Она хорошо знала, что означают эти слова. В ближайшие недели ее проэкзаменуют по всему материалу, который они проходили, начиная с самых младших классов по сегодняшний день. И она должна знать все. Помнить все мельчайшие подробности, которые наверняка никогда больше не пригодятся ей в жизни. Если же, не дай Бог, Газель сядет на сынов Болеслава Кривоустого, она Тереску в гроб загонит. Отравит ей жизнь до самых выпускных экзаменов, и Тереска вообще их не сдаст. Неизвестно почему именно этот период в истории Отчизны никак не давался ей на память, и сыновья короля Болеслава, их вотчины и деяния постоянно путались у Терески в голове. По таинственным причинам Газель выбрала именно Тереску в качестве отличницы по истории и год за годом выжимала из нее на проверках все знания.

— Ты меня подвела, — сказала учительница с такой горечью, с такой печалью, что Тереске сделалось не по себе. Она вдруг почувствовала себя так, словно совершила какое-то страшное свинство.

— Что тебе в башку взбрело вытаскивать на свет Божий их паспортные данные! — возмущенно воскликнула она после урока, обращаясь к Шпульке.

— Господи, не знаю! — в сердцах ответила Шпулька. — Она меня пытала, пытала и все смотрит на меня и смотрит, ну как я могла все это вынести?! Я хотела выдумать что-нибудь, чего я не знаю, чтобы хоть на минутку отвлечь ее внимание!

— Ты меня заложила! Ведь заранее известно было, что спросит она как раз меня. И известно, что теперь будет. Ты что, считаешь, что у меня как раз сейчас есть время, чтобы учить историю? Чтоб ты пропала!

— Господи, ну прости уж, прости, ты ведь и так по истории все знаешь! Ладно, буду с тобой ловить бандитов, буду воровать часы, только перестань сердиться. Сперва она, теперь ты!

— Вот именно, — сказала мрачно Тереска. — Пожалуйста, можешь не красть. Меня ты втравила в экзамен по истории, а теперь можешь испортить жизнь одному порядочному человеку. Еще пара таких мелочей — и умрешь как благородная личность!

— Ты что, взбесилась, какая жизнь, какая личность?! — рассердилась Шпулька. — Какому еще человеку?!

— Перестаньте ссориться, — сказала замогильным голосом Кристина. — Сейчас химия, и химичка снова что-то там такое принесла. Опять будем неделю вонять неведомо чем, а я сегодня иду в театр…

Только на обратном пути из школы Тереска смогла рассказать Шпульке о мечтах и планах Кшиштофа Цегны. Она представила их так образно, что Шпулька тоже прониклась уважением и восторгом и решила, что недопустимо отказывать ему в помощи. В первую минуту она, правда, хотела спросить Тереску, какое ей дело до Кшиштофа Цегны и его жизненных планов, но потом раздумала. Кшиштоф Цегна, очень симпатичный и вызывающий самые теплые чувства, стал ей вдруг очень близок. Она вспомнила еще свой кактус, за который хотелось как-нибудь перед ним извиниться. Ясное дело, ему нужно помочь!

— Мы могли бы выследить тот автомобиль, если бы знали, где живет его хозяин, — предложила Тереска в порыве вдохновения. — Он нам этого не скажет, потому что боится, что мы влипнем в какую-нибудь неприятную историю. Но мы знаем номер и можем сами разузнать. Это Средместье, надо пойти в какое-то учреждение, где занимаются машинами, и там узнать, кому она принадлежит.

Шпулька слушала, чувствуя, с одной стороны, благородный энтузиазм, а с другой — растущую панику. Ее в ближайшем будущем явно ждали какие-то страшные впечатления.

— А где такое учреждение? — неуверенно спросила она.

— Не знаю. Там, где регистрируют транспортные средства. Янушек знает, а если нет, тогда — пан Влодек.

— Это кто такой — пан Влодек?

— Шофер директора моего отца. Он меня иногда до школы подвозит.

— И ты считаешь, что в этой регистратуре тебе сразу скажут, чья машина? Не спросят, почему ты ищешь хозяина?

— Я что-нибудь совру, выдумаю какую-нибудь историю. Например, он меня сбил, и теперь я его ищу, чтобы получить страховку.

— После смерти?

— Да нет, он меня не насмерть сбил, а немножко. Оба они меня сбили.

— Ну да, так по очереди по тебе проехали, а ты взяла и выздоровела? Не знаю, хорошо ли получается…

Оказалось, что плохо. Военный совет с Янушеком, который Тереска устроила поздно вечером, заставил ее изменить планы. У ее брата в этих вопросах было больше житейскою опыта.

— То, что тебя сбили — выкинь из головы, — сказал он категорически. — С этим надо идти в милицию, там сразу удивятся, что это ты сама их ищешь, а не менты. Придумай что-нибудь другое.

— Ну хорошо, я с ним ехала, и что-то забыла в машине…

— То есть или ты такая… легкого поведения… или он тебя вез за деньги. Это тоже наказуемо.

— У него что-то выпало, я подобрала и хочу ему это отдать.

— Бюро находок. Или объявление в газете. А кроме того, как это получилось? Он проезжал, у него что-то выпало, а ты сразу так быстро запомнила номер?

— На объявление у меня нет денег, это ведь не преступление? Он не проезжал мимо, он стоял, а что-то у него выпало, когда он трогался с места.

— Тогда ты еще должна иметь это что-то, что выпало. Они тебе предложат, чтобы ты оставила у них, и они сами отдадут. Это вроде бы идея получше, но все равно для нас плохо. Ври дальше.

— О Господи! Ну хорошо, он у меня что-то взял…

— Ага. Эго что-то само вскочило в машину? Так это что, блоха?

— Дурак ты! — рассердилась Тереска. — Это ты ему что-то прицепил. Дурацкая шутка. А он с этим уехал.

Янушек посмотрел на Тереску с огоньком в глазах.

— А знаешь, совсем неплохая мысль! Можно сказать и такое. И как раз ты хочешь узнать, не потерял ли он эту штуковину! Погоди. А что я ему мог прицепить? Ничего такого, что может сразу отлететь, потому что тогда не было бы смысла искать. А, знаю что! Компас на магните!

— Что-что?

— Компас на магните. У моего приятеля такой есть. Это компас для автомобиля, он не на магните, а на такой резиновой присоске, его прицепляют к приборной доске или вообще куда захочешь, а он держит, как клей! Я ему прицепил эту штуку к бамперу.

— Ты с ума сошел — прицепить кому-то компас к бамперу! Ну ладно, может, к заднему?

— Ну, разумеется, к заднему, спереди он мог бы сразу заметить. И вообще не сверху, а внизу. Если уж глупые шутки, то глупые шутки…

В результате беседы с паном Влодеком, который сказал, что транспортный отдел Средместъя находится в исполкоме, Тереска на следующий день после школы двинулась в бой. Сопровождавшая ее Шпулька решительно сказала, что идет просто за компанию и что внутрь не войдет ни в коем случае. Будет ждать на улице.

Тереске тоже было немного не по себе, но ею руководило чувство, с которым она не могла совладать, невзирая на страхи, неуверенность и беспокойство. «Не сожрут же они меня, — подумала она. — Ну, выкинут оттуда…» В сравнении со следующим уроком истории визит в транспортный отдел мог оказаться просто веселым развлечением.

Особа, которая сидела за столом в транспортном отделе, была старше Терескиной матери и производила впечатление грустной и разочарованной. Она посмотрела на Тереску поверх очков не слишком приветливо.

— Слушаю вас, — кисло сказал она, — в чем дело?

Всю ночь, утро и во время уроков в школе Тереска так тщательно отрабатывала рассказ о дурацкой проделке брата, что почти поверила в него сама. Она взволнованно, смущенно и с надеждой приступила к рассказу. Грустная чиновница заинтересовалась этой историей. Тереска была вежливой, воспитанной девочкой, совсем как довоенные дети, а к тому же она была так расстроена и полна доверия и надежды, что нельзя, никак нельзя было отнестись к ней равнодушно. Чиновница сняла очки, протерла их, снова надела и сочувственно посмотрела на Тереску.

— Это ваш младший брат, правда? Надо же, как он запомнил номер…

— Он, проше пани, на этой почве просто помешался. Он не помнит ни одной даты по истории, но помнит номера всех автомобилей, на которые хоть раз обратил внимание. И в этом его счастье, иначе пропал бы компас.

— А он не мог отпасть? Потому как, может, и искать-то уже нечего?

— Наверное, нет, он очень крепко держится. Даже при сильной тряске. Если отпал, то ничего не поделаешь, но мне кажется, надо по крайней мере попробовать.

Чиновнице страшно не хотелось вставать из-за стола и копаться в картотеке, у нее болела печень, в коленях давал себя знать ревматизм, но в этой девушке было что-то живительное, какая-то радостная, заразительная энергия. Чиновница вздохнула, поднялась со стула и подошла к шкафу…

— Есть!! — с торжеством выкрикнула Тереска, подбежав к Шпульке, которая поджидала ее на улице. — Он живет на Желязной! Быстрее, теперь едем в транспортный отдел на Мокотове!

* * *

— По-моему, нужно с ним по этому вопросу посоветоваться, — задумчиво сказала Шпулька. — Может быть, ему нужны определенные вещи, которые нам в голову не придут.

— Я как раз и собираюсь это сделать, — ответила Тереска.

Она с кряхтеньем выпрямилась и откинула падающие на лоб волосы. Они обе находились в подвале, где Тереска колола дрова. Котел центрального отопления в мороз становился неограниченно прожорливым. Шпулька собирала порубленные поленья в красивую пирамиду.

— Я вовсе даже и не знаю, какие именно снимки могут ему понадобиться, — продолжала она по-прежнему задумчиво. — Допустим, кто-то садится в машину или выходит из нее. Разве это снимок? Наверное, лучше сфотографировать их на месте преступления, как они передают друг другу эти свертки или что-нибудь в этом роде. И еще в свертках должны обязательно оказаться часы.

— Не требуй слишком многого, — буркнула Тереска и рубанула по очередному полену. — Я уж и сама не знаю, чем сперва заняться. Хорошо, что мне удалось так недорого купить этот фотоаппарат, потому что больше уроков взять просто невозможно по времени. Этих сволочей неизвестно когда караулить, а еще эта ведьма надо мной издевается методом внезапной атаки, так что я и сама не знаю уже, что учить. Сумасшедший дом мне гарантирован.

Жизнь в последнее время стала безумно разнообразной и поразительно изматывающей. Фотоаппарат Тереске удалось купить только потому, что было Рождество и половину необходимых денег она получила в подарок. То, что технические средства для следствия были закуплены, заставило ее последовательно реализовывать задуманные планы, и они обе со Шпулькой облазили город вдоль и поперек в поисках подозрительных автомобилей, на фоне которых они фотографировали друг друга. У них обеих уже была обширная коллекция фотографий в самых различных позах на фоне «мерседеса», «опеля» и «фиата», причем на некоторых снимках в глубине виднелись и владельцы машин. Развлечение это было весьма дорогостоящим, если учесть, что проявлять и печатать пленку приходилось в фотоателье. Поэтому уроки приходилось давать в прежнем объеме. Школа тоже требовала своего, а несчастная история окончательно отравляла жизнь. Страшно оскорбленная Газель применяла чудовищный метод, на каждом уроке задавая Тереске внезапные вопросы, перескакивая по эпохам и странам и перебивая, как только Тереска пыталась немного расширить ответ и показать все свои знания по данному вопросу.

— И надо же… ведь было время… — говорила Тереска между ударами топора, — когда я считала… что сильно занята… Ох, ну и сучище! И только сейчас… я понимаю… что у меня… была пропасть времени!

Шпулька вовремя отшатнулась, так что отлетевшее полено полетело не ей в голову, а в стену рядом.

— Ты меня убьешь или выбьешь мне глаз. Руби потише!

— Не могу, у меня нет маленького топорика. Он слетел с топорища. Просто смотри, куда летит, и уходи с этого места. Если Газель от меня когда-нибудь отцепится, у меня будет райская жизнь!

Шпулька пригнулась, чтобы ее не покалечило очередное полено, и покачала головой.

— Я уж и сама не знаю, кто из вас более упрямый…

— Я вовсе не упрямая, — ответила мрачно Тереска, прекратив рубить и опираясь на топор. — Она совершенно по-дурацки по непонятным причинам обязала меня иметь по истории эту пятерку. Ты понимаешь, она верит, что я должна это все знать, чтоб эту историю черти взяли! Это совершенно бессмысленно, мне же история нужна как собаке пятая нога, но подвести ее я не могу. Мне совсем эта паршивая пятерка не нужна, это ей она нужна, но ведь не могу же я так сразу поднять лапки кверху и сдаться! Это единственная пятерка по истории в обоих третьих классах, и, если у меня ее не будет, то не будет ни у кого, потому что никто другой не даст себя так захомутать! Это только я одна могла сглупить давным-давно, а теперь уже поздно отступать. Да ты и сама знаешь.

— Ага… Удивительно, как ты все помнишь.

Тереска снова начала колоть дрова.

— Я уж вообще… ничего другого не читаю… только книжки по истории… А если мы еще и поймаем… этих бандитов… И перестанем за ними бегать… Тогда у меня голова закружится… от изобилия свободного времени!

Шпулька про себя подумала, что тогда Тереска наверняка придумает что-нибудь другое, столь же трудоемкое, но предпочла вслух этого не говорить. Она встала с чурбачка и собрала наколотые поленья.

— И вообще глупо, — сказала она через несколько минут. — Нам было бы гораздо удобнее, если бы у нас была машина. Они ездят, а мы на машине за ними гоняемся.

— Еще бы. Летом у нас хоть санки были…

— Зигмунт, когда на праздники приезжал, снял колеса и снова поставил полозья. Сказал, что можем покататься с горки на саночках. Идиот.

Тереска расколола суковатое полено и озабоченно посмотрела на тающую кучу дров.

— Дрова кончаются, — сказала она мрачно. — Отец старается где-то достать оптом, но, по-моему, запас кончится раньше, чем он постарается. Придется мне ехать в деревню за выкорчеванными корягами. Жаль, что мы живем не у леса…

— Эй, ты-ы-ы! — вдруг провыл Януш над головой. — Ты тут?

— Нет, меня тут нет! — завопила Тереска в ответ. — Дрова сами колются! А что?!

— За тобой милиция пришла! Иди скорее! Меньше пожизненного тебе не дадут!!

— Придурок! — буркнула Тереска. Она оставила на чурбачке полено, которое как раз собиралась колоть, и пошла наверх, неся в руках свой страшный палаческий топор. Заинтригованная Шпулька полезла наверх за ней следом.

В прихожей их ждал Кшиштоф Цегна, который уклончиво отвечал на вопросы Кемпиньских.

— О, как хорошо, что вы обе тут, — сказал он с облегчением при виде Шпульки. — Идем со мной, нужно, чтобы вы дали показания и опознали людей. По снимкам.

— Деточка моя, не могла бы ты оставлять это страшное орудие там, где колешь дрова? — кротко спросил пан Кемпиньский. — Ты обязательно должна носить его с собой?

Тереска посмотрела на топор и покосилась на родителей. Кшиштоф Цегна, сам того не зная, подложил ей… ну может, не целую свинью, но поросеночка уж точно. У нее не было ни малейшего желания посвящать родителей в тайны своей следственной деятельности. Сразу начались бы комментарии, запреты и различные вопли и сопли, а ей сейчас было совсем не до семьи, и хоть в этой области хотелось спокойствия. Она не знала, что делать, но очень испугалась, что он скажет что-нибудь еще. Им со Шпулькой обеим нужно одеться, а ему на это время надо непременно заткнуть рот…

— Мы сейчас придем, — сказала она поспешно и не долго думая, сунула топор в руки милиционеру. — Пока мы одеваемся, отнесите это в подвал. Папа, дрова кончаются, сделай что-нибудь!

Когда Кшиштофа Цегну милостиво одарили топором, у него и у всех Кемпиньских сперва отнялся язык. Повернувшись спиной к родителям, Тереска заговорщицки подмигнула ему и сделала такую страшную гримасу, что Янушек, который смотрел на нее спереди, даже ахнул от восторга. Кшиштоф Цегна отреагировал совершенно правильно.

— Так точно! — отчеканил он и сделал четкий поворот «налево кругом» к подвальной лестнице.

Пока семья Кемпиньских успела прийти в себя и возразить, пока Кшиштоф Цегна убедил их, что ношение топоров не является позорным, пока он вернулся из подвала, Тереска и Шпулька уже были готовы к выходу. Они вытолкали посетителя из дома, не допуская дальнейших разговоров.

— Янушек, что это все значит? — подозрительно спросила пани Марта.

— Ничего особенного, — хладнокровно ответил Янушек. — Они подружились с этим милиционером, и он на ком-нибудь из них женится, только неизвестно пока на ком. Не знаю, у меня нет времени на разговоры, мне уроки делать надо…

В машине Тереска вытащила из сумочки толстую кипу фотографий и самодовольно вручила ее соратнику.

— При моих родителях, пожалуйста, ничего не говорите, — предупредила она. — Потому как они хуже вашего майора. А здесь пожалуйста — вот вам фотографии машин и этих типов, но мы никак не могли поймать их ни на каком приличном преступлении.

Кшиштоф Цегна снова онемел от неожиданности, но снимки жадно схватил.

— Елки-палки, это же как раз то, что нужно! — оживленно воскликнул он, просмотрев некоторые снимки. — Вы как раз этих типов и должны опознать на фотографиях и дать подробные показания. Скоро, наверное, конец всей афере, потому что их почти уже поймали. Только одной мелочи не хватает…

— А у вас как дела? — забеспокоилась Тереска. — Как получается?

— Совсем даже неплохо. Кое-что удалось сделать, но мне хотелось бы побольше. Вся проблема в том, что сейчас зима.

— То есть?

— Те места, где вы были, действительно могут служить для укрытия контрабанды. Они, должно быть, прячут все это там, потому что другой возможности мы просто не видим. А если зарыли, то как сейчас все это найти, когда земля промерзла? В садах можно прятать где угодно, потому что садовник вечно копается в земле, и неизвестно, то ли он там что посадил, то ли зарыл. А сейчас это трудно сделать.

— Так зачем же было ждать до зимы? — с осуждением в голосе спросила Шпулька. — Не лучше было найти все это осенью? Мы вам давно уже говорили…

— Да, но никто не верил, потому что никакие следы к садовникам не вели. То есть участие они принимают, но ведь сами контрабанду не возят. И вообще тут многого не понять…

— Им сейчас тоже труднее, — перебила Тереска. — Ведь они, наверное, в мерзлую землю тоже не закапывают. Куда-нибудь еще прячут.

— Ну да, только все-таки пока неизвестно куда.

Обе девочки были очень горды собой и взволнованы ситуацией, когда с интересом просматривали кипы самых разных фотографий. В отделении, кроме участкового, их ждали еще два симпатичных человека, перед которыми Кшиштоф Цегна упорно пытался вытягиваться по стойке «смирно». Одним из них был майор с птичьим лицом.

На снимках среди множества чужих людей оказалось и несколько знакомых.

— Вот этот, низенький, чернявый и лохматый, он ездит в «фиате», — не колеблясь сказала Тереска, а Шпулька, соглашаясь, кивала головой. — А-а-а, вот и тот, с ухом, из «опеля». О! И тот из «мерседеса», «Наполеон под Москвой»!

— Ой! — воскликнула Шпулька, и в голосе ее прозвучало изумление, смешанное с ужасом. — Это же тот сумасшедший! Тьфу, еще приснится! О, а этот что тут делает?

На одной из фотографий был запечатлен похожий на гориллу молодой человек из Тарчина.

— А этого вы тоже знаете? — поинтересовался майор.

Шпулька кивнула.

— Эго самый благородный человек под солнцем, — сказала она убежденно. — Не понимаю, что он делает тут, в этой коллекции преступников. Наверное, это потерпевший?

Майор переглянулся со своим товарищем, потом они оба посмотрели на участкового, а потом на Шпульку.

— Самый благородный, говорите?.. А простите, не будете ли вы так любезны, чтобы нам объяснить, в чем выражается его благородство?

С величайшим энтузиазмом Шпулька еще раз описала подробности каторжной работы по сбору саженцев от населения, причем на этот раз головой в знак согласия кивала Тереска. Работники милиции слушали их с невероятным вниманием. Участковый и Кшиштоф Цегна, которые знали про всю эту историю гораздо раньше, предусмотрительно молчали.

— Ну да, — сказал коллега майора, как-то странно чихнув. — Если судить по внешнему виду, так он — самый страшный бандит, а тут пожалуйста! Такой приличный человек. У вас, девочки, просто поразительные новости для нас!

— Так мы можем вам добыть еще сведений, если хотите, — любезно и очень живо предложила Тереска.

Все представители властей согласно запротестовали так решительно, что девочки даже удивились. Учитывая их заслуги, можно было сказать, что такой протест вовсе неуместен. В конце концов, в чем дело? Никакой опасности, а вон как пригодилось!..

Представители правоохранительных органов, глядя на выражение лица Терески, почувствовали решительное беспокойство. Видно было как на ладони, что ее желание участвовать в деле не умерить никакими силами. Невозможно предвидеть, до чего они еще докопаются и что в связи с этим сделают. При мысли, что, кроме бандитов, надо будет сторожить еще и Тереску, их охватила настоящая паника. Паника вызвала чрезмерное усердие…

— Ты заметила, что именно они нам запрещали так старательно? — сказала Тереска довольным голосом, когда после всех возможных показаний и опознаний они вышли из отделения, подписав протокол. — Вокзалы! Разумеется, дуры мы с тобой набитые и больше никто, раз нам до сих пор это не пришло в голову! Если те возят контрабанду, значит, возят ее поездами, и надо было давным-давно выйти на заграничные поезда!

— Так ведь, наверное, кто-то там следит за такими поездами? — возразила Шпулька.

— Да ведь нам же нужно, чтобы Скшетуский отличился, а не кто-то там, правильно? А из того, что они говорили, можно сделать вывод, что бандитов вот-вот будут брать. Мы должны ему помочь.

— Дрова, — в отчаянии сказала Шпулька, лихорадочно ища аргумент, который заставил бы Тереску заняться чем-нибудь другим. — Ты ведь должна была постараться насчет дров, потому что топить уже нечем.

— Отец должен постараться, чтобы грузовик привез какие-то там отходы пиломатериалов.

— Но ведь пока так и не привезли! Ты должна поехать за дровами, про которые ты мне говорила. Эти… каких… коряги… нет, выкорчеванные пни. Из вырубленного леса.

— О Боже! — подосадовала Тереска. — Еще и это! Ну ладно, делать нечего! Погоди… Мы поедем на санках, ты же говорила, что Зигмунт снова прикрутил полозья? Ты мне поможешь?

Из двух зол Шпулька предпочитала собственноручно вырубить целый лес, чем участвовать в поимке бандитов. Правда, ее тошнило при одной мысли, что придется опять пользоваться столешницей, которой она, правда, уже мастерски научилась управлять. Однако она отдавала себе отчет, что Тереске нужна какая-нибудь повозка, не пешком же она потащит эти коряги. Поэтому Шпулька согласилась.

— Но это послезавтра, — предупредила Тереска. — Завтра мы еще покараулим на вокзале, а тем временем, Бог даст, привезут и эти пиломатериалы на грузовике…

* * *

Морозную зимнюю тьму рассеивали лучи луны, когда Тереска и Шпулька съезжали на столешнице по насыпи, пытаясь не поломать при этом ног. Шпулька была страшно расстроена.

— Если бы ты мне раньше сказала, что это в той деревне за Вилановом, я с тобой ни за какие пироги не поехала бы, — говорила она в двадцать пятый раз. — Куда хочешь, только не туда! Это же наверняка близко от того нахального сумасшедшего!

— Совсем даже не близко, а немного подальше. А ты как хотела, чтобы за дровами можно было поехать в центр города? Успокойся, мы же к тому сумасшедшему заходить не станем! Он на нас сам нападет… Тормози, кто-то едет!

Столешница в виде саней создавала некоторые проблемы. Под горку она съезжала весьма неплохо, по ровной, скользкой поверхности можно было прекрасно ее разогнать, зато совершенно невозможно было придать ей нужное направление. Тяжесть этой махины исключала возможность торможения ногой, как с обычными санками. Надо было все время внимательно следить, чтобы повозка не набирала слишком большую скорость, а в случае чего приходилось просто с нее соскакивать. Съезжать с насыпи, особенно при зыбком свете луны, было весьма и весьма сложно, но дальше дорога просто сама приглашала в прекрасное путешествие. По гладкой, заснеженной, скользкой дороге ехать было просто одно удовольствие, причем найденный метод езды себя полностью оправдывал. Санки, на которых девочки с двух сторон отталкивались ногой, как на самокате, легко скользили, только время от времени норовили съехать на обочину.

— Напрасно эти шоссейные дороги делают выпуклыми, — недовольно сказала Шпулька. — Санки вбок съезжают.

— Какое счастье, что снег не убирают, — ответила Тереска, в отличие от подруги, настроенная оптимистически по отношению ко всему на свете. — Хорошо бы мы смотрелись, если бы пришлось тащить санки по асфальту!

— А это совсем бессмысленно. Вместо того чтобы ехать днем, мы снова шатаемся по темноте. Ты не можешь перенести свои уроки на вечер, а до вечера делать все остальное?

— Не могу. Как раз вечер мне и нужен. Где ты видела преступников, которые свои дела делают днем?

— Но ведь за дровами ты не к преступникам едешь?

— Да, но за ними приходится следить вечером. Как жаль, что вчера не привезли никакой контрабанды, мы могли бы поймать их сейчас по горячим следам, когда они ее прячут.

— Если бы вчера привезли, то вчера бы и спрятали. Неизвестно, может, сегодня привезли, — загробным голосом сказала Шпулька, понятия не имея, что говорит пророческие слова. — И вообще, контрабанду перевозили бы от поезда на машине. Ты что, собираешься угнаться за машиной на этом чудище?

— За нами кто-то едет, давай в сторону!

Поворот пришлось пройти пешком. На этих санях можно было преодолевать только самые пологие повороты. К счастью, шоссе на Виланов довольно прямое, и езда на оригинальном самокате, хотя и утомительная, проходила довольно легко. Девочки даже получали от нее удовольствие.

Чем дальше от города, тем лучше скользила повозка, набирая скорость. Тереска и Шпулька, быстро овладев новой техникой езды, чувствовали себя все увереннее. Они легкомысленно позволили себе довольно большую скорость, почти пятнадцать километров в час.

— Тормози, — сказала тревожно Шпулька, когда перед ними показался очень крутой поворот. Она топнула правым каблуком по дороге, пытаясь притормозить ударом, но попала на ледяную полоску, и каблук только скользнул, не вызвав никакого эффекта.

Одновременно Тереска ударила левым каблуком, но значительно успешнее. Неуправляемые разогнавшиеся сани на идеально скользких полозьях сами свернули на середину дороги.

— Боже, за нами кто-то едет! — отчаянно завопила Шпулька. — Нас задавят!!

— Тормози! — заорала перепуганная Тереска. — Поворачивай!

Она оттолкнулась ногой в надежде, что если Шпулька будет тормозить, то столешница вернется на правую сторону дороги. Со стороны Варшавы ехал какой-то автомобиль, все время мигая фарами. Шпулька в этот же миг решила съехать на левую сторону дороги и тоже оттолкнулась ногой, только секундой позже Терески.

Сани сделали внушительный рывок сперва вправо, потом влево и снова оказались посередине шоссе, скользя с прежней скоростью. Машина за их спинами исполнила на дороге какой-то странный танец. Тереска и Шпулька пытались воплотить свои намерения в жизнь, изо всех сил держась за железную дугу. Они были уже на повороте.

— Тормози ты! — дико завизжала Шпулька.

— Мамочки! — простонала Тереска.

Прямо перед ними, с правой стороны, выскочила вдруг еще одна машина. Все произошло одновременно. Тереска ударила каблуком. Шпулька оттолкнулась, сани скользнули вперед и величественно исполнили плавный пируэт на правой стороне поворота. Идущая навстречу машина, у которой прямо перед носом вдруг возникла из темноты чудовищная повозка, резко затормозила и сделала пол-оборота в противоположную сторону. Машина, которая ехала из Варшавы, тоже притормозила, и ее тоже занесло на пол-оборота, причем обе машины с лязгом и грохотом соприкоснулись багажниками и застыли.

Тереска и Шпулька упали в сугроб и тоже замерли, не только под влиянием катастрофы, но и по другой причине. На обеих машинах, стоящих задом к подругам, были прекрасно освещены номера. И номера эти были совершенно одинаковые: «ВГ 5789».

— Чтоб меня комар забодал! — в изумлении прошептала Тереска, таращась на номер.

— И у тебя в глазах двоится? — удивилась Шпулька.

Тереска стряхнула оторопь.

— Скорей, деру!! Они выходят из машин!

Столешница, которую выдернули из сугроба, дала себя разогнать в мгновение ока. Передышка длилась не больше десяти секунд. Паника придала девочкам сил, и, пока оба водителя успели выскочить из машин, Тереска и Шпулька уже были на расстоянии нескольких десятков метров, а темнота спрятала их. Они даже не заметили, что оба водителя были до странности одинаково одеты.

Девочки отважились оглянуться только через несколько сот метров.

— За нами не гонятся, — удивленно заметила Шпулька.

— Пешком, что ли? Они погонятся за нами на машинах, как только расцепят свои тачки! Живее!

Таинственная задержка погони имела самую простую причину. Обе машины сцепились задними бамперами так хитроумно, что освобождение их требовало усилий, смекалки и времени. Хотя оба водителя изо всех сил спешили, отвоевать свою свободу им удалось только через несколько минут. Со стороны города приблизился серый «фольксваген».

— Смывайся! — нервно шепнул один водитель другому. — Скорее!

Они сели в машины, спеша как на пожар, и тот, что приехал из Варшавы, свернул на дорогу вправо, а тот, который только что по этой дороге приехал, направился к Виланову. Водитель «фольксвагена», страшно рассерженный происшествием, которое задержало его на несколько минут на углу Хелмской и Бельведерской, издалека увидел какую-то мешанину на дороге, приблизился, осветил фарами номер «фиата», который направлялся к Виланову, и с облегчением вздохнул.

— Мы что, должны проехать мимо того проклятого дома? — спросила Шпулька, еще переживая их приключение на смертельном повороте. — На сегодня с меня развлечений хватит.

— Можем поехать кружным путем, по картофельному полю. Крюк будет километра два. Хочешь?

— Я уж и сама не знаю, что хуже. Кажется, я до конца жизни возненавижу дорогу на Виланов. А вообще, что это было? Почему на двух машинах оказался одинаковый номер? Почему они за нами не погнались?

— Видимо… — начала Тереска и вдруг осеклась, оглянувшись. — Как раз гонятся! Это они! Прячься!

— Туда! Скорее!!

— Осторожно! Ноги поломаем!

Ни на что не обращая внимания, Шпулька соскочила со столешницы, толкая ее в темное место, за какую-то кучу досок. На перекрестке шоссе освещал фонарь. Обе девочки с бьющимся сердцем присели за этой кучей досок, спрятавшись за крохотным кустиком. В свете фонаря они увидели, как «фиат» проехал без особой спешки и свернул вправо, на Повсин.

— Ну! — с облегчением сказала Тереска, поднимаясь. — Нас не увидели…

— Тихо! — зашипела Шпулька и потянула ее вниз. — Едет тот, второй!

— Почему надо тихо? Они же нас не слышат — мотор ревет!

По шоссе проехал серый «фольксваген» и помчался за «фиатом». Тереска и Шпулька еще подождали.

— Ну, и где этот второй? Испарился?

— Куда-то в другое место поехал. Ну что, все успокоилось, а? Не станем же мы тут до конца жизни сидеть!

— Они могут вернуться. Может быть, они нас ищут.

— Тем более, поехали скорей. Мы сейчас свернем, и они нас уже не найдут. Поехали в Повсин.

Дом сумасшедшего типа, возле которого им пришлось проезжать, стоял тихий и темный. Шпулька преисполнилась надежды, что хозяина-шизофреника нет дома, и приободрилась. Когда они добрались до цели, она энергично приступила к погрузке дров на столешницу. Две огромные выкорчеванные коряги и несколько маленьких, толстые ветки, буковые сучья и куски чего-то вроде шпал так здорово нагрузили сани, что едва можно было сдвинуть их с места.

— Ну да, конечно! — просипела взбешенная Шпулька. — Вниз мы съехали порожняком, а в гору придется толкать сани с таким грузом. Где тут логика, где здравый смысл, я вас спрашиваю! Что я, лошадь?!

— Нет, уж скорее ослица! — простонала в ответ Тереска. — Не жалуйся, такие упражнения поддерживают прекрасную спортивную форму. Ну, тяни же, ты уже ослабела, что ли?! На шоссе будет легче!

— Саженцы и то были потоньше…

Возле дома гостеприимного шизофреника Тереске вдруг пришла в голову прекрасная, но тревожная мысль. Она остановилась, тяжело дыша, и расстегнула воротник пальто на шее.

— Жарко, как в аду. Слушай, они же теперь должны нас убить.

Шпулька, которая обмахивалась шапкой, замерла с открытым ртом, уставившись на нее возмущенным и перепуганным взглядом.

— С этими одинаковыми номерами они устроили какое-то страшное мошенничество, о котором никто не знает, — зловеще продолжала Тереска. — Только мы. Они знают, что мы видели. Они просто не имеют права оставить нас в живых, даже речи быть не может. Ты бы нас не убила?

— Решительно не убила бы! — сердито ответила Шпулька. — Хватит с меня этих убийств и преступлений! Они могут думать, что мы про это никому не скажем. Мы могли не заметить.

Тереска пожала плечами и энергично постучала себя пальцем по лбу.

— У тебя плохо с головой и мечты какие-то дурацкие. Они не могут рисковать. Поубивают нас при первой же возможности и будут правы, потому что мы тоже расскажем про это милиции при первой же возможности. Вопрос в том, кто успеет раньше…

— Ты что, с ума сошла — говорить мне сейчас такие вещи? — возмутилась Шпулька. — И вообще, тоже мне, нашла место для отдыха! Как раз здесь!

— Потому что нам нужно быть особенно осторожными. Ты заметила, как медленно они ехали? Это они нас искали. И будут искать, пока не найдут.

В голосе Терески прозвучали какие-то пророчески мрачные ноты, и Шпулька почувствовала, как волосы дыбом встают у нее на голове, а по спине бегут ледяные мурашки. Сумасшедшая храбрость Терески дополнительно ее испугала, потому что ей показалось, что, вместо того чтобы избегать всяческих опасностей, Тереска сама будет лезть на рожон. Шпулька с трудом поборола паническое желание бросить подругу вместе с саженью дров и немедленно удрать.

— Господи, поедем скорее! — простонала она, чуть живая от страха. — Нет, пойдем посмотрим, нет ли их там! Подкрадемся! Поехали назад! То есть я уж и сама не знаю что…

— Конечно, надо посмотреть в доме. Подъедем чуть поближе и проверим…

Девочки подтолкнули сани поближе к подозрительному дому и снова остановились. Вокруг по-прежнему было темно и тихо.

— В случае чего тут даже спрятаться негде будет, — шепнула Шпулька дрожащим голосом. — Одни заборы…

В тишине до них неожиданно донесся рокот автомобиля и пугающе близко вспыхнули фары. Машина ехала в их сторону.

— Матерь Божия! — выдохнула Шпулька сдавленным сиплым шепотом.

Теперь и Тереска почувствовала нарастающую панику. В течение последних нескольких минут необходимость убить их обеих стала, по ее представлениям, просто насущной и экстренной. Не подлежало никакому сомнению, что бандиты едут сюда именно с этой целью. Нигде вокруг не было спасения, еще секунда — и фары их осветят, а там уж пиши пропало…

— Туда! — прошептала она трагически. — Быстрее!

Полуживая от страха Шпулька выполнила приказ и кинулась в открытую калитку бандитского притона, неуверенно пытаясь что-то возражать.

— Но там наше… останется…

— Наше пугало вообще ни на что не похоже, откуда им знать, что это наше. Дальше, дальше, сюда фары светят…

Автомобиль остановился, кто-то вышел из него и открыл ворота. Тереска и Шпулька замерли за кустами. «Фиат» снова тронулся и, медленно поворачивая к воротам, стал светить фарами гораздо ближе. Тереска и Шпулька отступали, соответственно, все дальше и дальше, оставаясь на границе света и темноты. Они добрались до стены забора вдоль дорожки, понимая, что дальше им деваться некуда и страшные фары через секунду обольют их светом. И тут Тереска вспомнила про дверцы в подвал.

Дверцы под крылечком были приоткрыты. В последнюю секунду она успела впихнуть туда Шпульку и спрятаться сама. Из-под их ног что-то покатилось вниз, фары скользнули по приоткрытым дверкам, по крылечку, по дорожке, и луч света заскользил дальше.

— Не толкай меня, тут ступеньки, я свалюсь в подвал и морду разобью! — прошипела Шпулька.

— Тихо! Спустись чуть ниже, мне нужно самой голову спрятать! Прекрати шуметь!

— Да тут же ничего не видно…

— А что ты там хотела рассматривать, выставку живописи, что ли?

Во дворе что-то происходило. Через щель в приоткрытых дверках были видны чьи-то ноги. Ног было четыре, что указывало на присутствие двух лиц. Лица бегали туда-сюда и в конце концов подошли к вымощенной плитками дорожке, которая шла вокруг дома. Замершая от испуга Тереска увидела, как одну из этих плит приподняли и в дыру под ней вложили какие-то свертки. Стараясь не дышать, она подумала, что теперь-то уж ее надо непременно убить, и даже дважды…

Лица положили плиту на прежнее место, насыпали на нее снег и удалились, а через несколько минут снова раздался рокот мотора. Шпулька в глубине подвала стала делать какие-то резкие жесты.

— Слушай, — зашептала она лихорадочно, дергая Тереску за ногу. — Надо проверить, все уехали или нет! Может, кто-нибудь остался! Выгляни!

Тереска осторожно выставила голову. Один человек закрывал ворота, другой сидел за рулем.

— Двое, — прошептала она. — Погоди, я посмотрю, сядет ли второй в машину… Сел! Их же двое было, правда?

Шпулька, ослабев от волнения, кивала головой в полной тьме египетской.

— Двое? — снова спросила Тереска, встревоженная тем, что не услышала ответа.

Шпулька еще энергичнее закивала головой.

— Да в чем дело? — шепотом крикнула испуганная Тереска. — Что случилось? Почему ты молчишь, ты что, умерла там? Сколько их было, двое?

— Так я же тебе все время и говорю, что двое! — рассердилась Шпулька.

— Как это ты так говоришь, что я ничего не слышу, где это ты там говоришь?!

— Я все время киваю головой… А-а-а, действительно. Может, ты меня и не видишь… Выйдем отсюда, пожалуйста!

Тереска вдруг застыла, присев в открытых дверях.

— Мы не можем, — шепнула она замогильным голосом.

— Почему?!

— Там кто-то прячется…

Шпулька подумала, что, если она умрет тут от сердечного приступа, ее сразу же и можно будет считать похороненной. Место замечательно подходящее для могилы. Она ничего не сказала, потому что у нее пропал голос.

— Какой-то бандит в дубленке прячется на тропинке около калитки. Теперь он вошел сюда… Убегай! Ниже, ниже!

Шпулька сама не знала, как оказалась в самом низу крутых ступенек, вообще их не видя, и при этом не поломала ноги. Она налетела на какую-то стенку, толкнула ее, стенка подалась под нажимом, распахнулась и оказалась дверью. Обе девочки привалились к двери с другой стороны.

— Он сюда войдет, — шептала еле слышно Тереска. — Он же в эту сторону шел…

— Запрем двери, только скорее! Это же подвал! Я тут ничего не вижу!

— Погоди, у меня есть фонарик… Заслони! Может, удастся запереть дверь!..

В свете фонарика, закутанного шарфом, показался маленький подвальный коридорчик и двери, которые можно было закрыть на железный засов.

Шпулька, в которой под влиянием паники проснулись нечеловеческие силы, за секунду задвинула засов. На миг они с облегчением вздохнули.

— А теперь что? — тревожно шепнула Тереска. — Сюда он не пройдет, а дальше что? Не оставаться же здесь до самой смерти? Надо выйти отсюда, но я не знаю как, разве что через дом…

— Ни за что!

— Дурочка, ты что, в самом деле хочешь остаться тут до конца жизни?!

— Дом заперт!

— Ну и что? Подумаешь, в окно выберемся!

— А тот, во дворе, будет нас поджидать?

— Сперва посмотрим, что он сделает…

Коридорчик действительно был самым обыкновенным подвальным коридорчиком. С другой его стороны тоже были двери, за которыми оказалась лестница. Со всеми мерами предосторожности, на цыпочках, светя тоненьким лучиком из закутанного фонарика, Тереска и Шпулька выбрались из подвала на первый этаж. В доме царили темнота и глухая тишина.

— Тут никого нет, — шепнула с надеждой Шпулька.

— Кажется, мы совершили взлом, — мрачно шепнула в ответ Тереска. — Пошли в кухню, оттуда виден двор. Оказывается, пригодился нам тот осмотр всего дома…

Во дворе было пусто. Таившийся во тьме человек куда-то пропал. Луна все еще светила, и после подвальной тьмы показалось, что на дворе белый день.

— Мы с тобой совсем голову потеряли, — вдруг трезво сказала Шпулька. — Мы влезли как раз туда, где нас ни за какие коврижки быть не должно. Пожалуйста, умоляю тебя, пошли отсюда и убежим как можно скорее!

Наружные двери оказались заперты на ключ. Другого способа покинуть дом, как через окно или уже исследованным путем, через подвал, просто не было. Подвал вызвал у них сомнения.

— Не знаю, а вдруг он уже туда влез и сидит там? — неуверенно сказала Тереска. — Шел-то он в эту сторону.

— Лучше всего было бы запереть его там, — решительно заявила Шпулька. — Тогда, по крайней мере, мы могли бы быть уверены, что он не станет за нами гнаться. Он тебя видел?

— Не знаю. Наверное, нет. Если это окно окажется забитым…

К счастью, окно легко удалось открыть. Тереска первой перелезла через подоконник и соскочила вниз. Шпулька села на подоконник, собираясь последовать ее примеру, и вдруг застыла на месте.

Из-за угла дома, с другой стороны крылечка, вышел бандит в короткой дубленке. Он остановился, огляделся по сторонам, отпрянул в темноту и медленно, крадучись, направился в сторону девочек.

И Тереска, и Шпулька, увидев его, все поняли в мгновение ока: крылечко, внизу обшитое досками, а сверху ажурное, заслоняло их, и, хотя страшный бандит шел прямо к ним, пока еще он подруг не видел. Обе девочки перестали дышать, не зная, что будет, когда он их заметит.

Бандит добрался до крылечка, присел на корточки и стал осматривать дверки, ведущие в подвал. Затем он начал спускаться вниз.

Тереска вдруг ожила.

— Запрем его там! Господи Иисусе, скорее! Единственный выход!

Шпулька молниеносно соскочила на землю. Тереска уже стояла около дверей в подвал. Захлопнуть их, с силой вбить с трудом влезающую в петли железную скобу и закрыть ее увесистым крюком оказалось быстрее быстрого, так что она сама не успела даже сообразить, как у нее это получилось. Шпулька дополнительно подперла двери какой-то палкой.

— Быстрее, пока никого больше нет!

Девочки пришли в себя лишь на шоссе. Только тут они осознали, что все время своего панического бегства не прекращали толкать перед собой нагруженные дровами сани, и даже не заметили, как прошли самые трудные места. Они сообразили, что заперли в подвальной каморке типа, который не только не протестовал против того, что его запирают, но даже не издал ни звука, и что они, несомненно чудом, ускользнули от смертельной опасности, в которую добровольно попали. Теперь, уже гораздо медленнее подталкивая чудовищно тяжелые сани, они миновали кошмарный поворот и снова увидели перед собой фары встречной машины.

— Нет, я больше не могу! — дико взвыла Шпулька. — Это уж чересчур!!

— Вот дьявол, — в бешенстве сказала Тереска. — Они что, размножаются на досуге, что ли? Не стой так, надо куда-нибудь спрятаться!

— Куда?

— За дерево!

— И эту кобылу ты тоже под деревом спрячешь?

— Так пускай остается, все равно не узнают! Погоди!

— Ты сама говорила, что нас будут искать, пока не найдут! — выкрикнула Шпулька и умолкла при виде действий подруги. Тереска выхватила из поклажи приличных размеров шпалу и замахнулась ею.

— Я им покажу! — мстительно заявила она. — А ты как знаешь! Я не пойду как овца на бойню!

Автомобиль медленно, но неуклонно приближался. Шпулька отчаянно смерила взглядом расстояние, посмотрела на Тереску, решительно и лихо выдернула из саней какую-то дубину и, спотыкаясь на ухабах, проваливаясь в снег, кинулась в убежище за деревом. На краю шоссе осталась диковатая, ни на что не похожая куча дров на полозьях.

Автомобиль подъезжал все медленнее. Он проехал еще несколько метров, потом остановился и сдал назад. Ни Тереска, ни Шпулька, полуживые от страха и волнения, не заметили, что это был не «фиат», а «варшава».

— Иисусе-Христе! — стонала шепотом Шпулька. — Если только останусь жива, никогда в Виланов не поеду! Не выйду из дома после шести вечера! О Господи!

Автомобиль немного развернулся, осветил фарами бесформенную кучу дров и снова остановился. У Терески и Шпульки перехватило дыхание. Дверцы машины отворились, и оттуда выскочил Кшиштоф Цегна!

Еще никогда ни одно человеческое существо не казалось им таким восхитительным, желанным и ненаглядным, как этот молодой человек, который осматривал их груз с живейшим беспокойством на лице. Падая в спешке, таща за собой судорожно сжатые в руках дубинки, сопя и издавая бессвязные хриплые вопли, обе они выскочили из-за спасительного дерева и кинулись на него. Кшиштоф Цегна в первую секунду испугался, потому что у него были все основания принять их радость за бандитское нападение, но тут же лицо его прояснилось от невыразимого облегчения.

— Ну слава Богу! — воскликнул он. — Как я боялся!

Больше он ничего сказать не успел, потому что Тереска и Шпулька решили немедленно проинформировать его обо всех событиях, все равно в каком порядке, требуя одновременно самых незамедлительных действий. Совершенно бесполезно было стараться понять, что они говорят и чего хотят.

— Только прямо сейчас! Пока он там сидит! — кричала Шпулька, от волнения лязгая зубами и немного заикаясь. — Они должны нас найти, значит, обязательно вернутся, но в подвале засов!

— Они столкнулись и поэтому стояли задом друг к другу, — трясясь от возбуждения, говорила Тереска. — И они должны были нас искать, потому что я их видела и эту дыру тоже…

— И было их двое, так что неизвестно, откуда взялся этот третий…

— У них было два номера! Понимаете? Два номера! То есть один и тот же номер, одинаковый! Оба! Понимаете?

Пока что Кшиштоф Цегна понимал только то, что была автомобильная авария, в результате чего появилась дыра, которую видела только Тереска, и что два типа, снабженные какими-то одинаковыми номерами, пытались девочек убить, но все вместе происходило в каком-то подвале. Это показалось ему весьма неправдоподобным. С великими усилиями он стал распутывать этот сложный клубок сведений, напирая на то, чтобы ему рассказали все в хронологическом порядке. Через несколько минут он с трудом понял, что сперва произошло столкновение машин.

— Вы говорите, два «фиата»? И на обоих был один и тот же номер? И буквы одинаковые?

— Ну я же вам и говорю! «Великая французская революция», тот самый! «Пятьдесят семь восемьдесят девять»! Оба! И рядышком стоят!

— И моя тетка! «ВГ»! И так хорошо освещены номерные знаки! Мы уж подумали, что у нас в глазах двоится!

— И в этом, наверное, кроется какое-то страшное мошенничество!

— Минутку! А потом вы что видели? Один проехал и поехал дальше на Повсин, правильно? А за ним что, «фольксваген»?

— «Фольксваген». Серый…

Кшиштоф Цегна вдруг начал понимать сразу множество вещей, и ему стало жарко. Секунду он не знал, что ему делать дальше, то ли продолжать добывать сведения, то ли использовать уже полученные. Он жестом остановил поток сенсаций и повернулся к милиционеру, который вышел из машины и с интересом прислушивался к их разговору посреди шоссе. С переднего сиденья высунулся тоже весьма заинтригованный водитель.

— Ну парень, везет же тебе! — с восторгом сказал водитель.

У Кшиштофа Цегны не было времени упиваться своим счастьем.

— Весек, лови майора, — приказал он поспешно. — Никого другого, только майора, потому что только один майор в этом разберется. Ну и катавасия, елки-палки! Ну ладно, а дальше что? Потом вы, девушки, влезли в эту хату?

— Нет, только во двор. Но там негде было прятаться, потому что кругом одни заборы.

— А этот автомобиль ехал и светил фарами.

— И в конце концов нам пришлось влезть в каморку под лестницей, а дальше там был подвал…

Кшиштоф Цегна внимательно слушал, кивая головой и время от времени требуя дополнительных подробностей. При известии о типах, которые поднимали плиту на дорожке в саду, он был потрясен, но, прежде чем успел это потрясение выразить, милиционер позвал его к машине, сообщив, что поймал наконец майора. С горящим взглядом и пылающими щеками Кшиштоф Цегна бросился к передатчику, а за ним кинулись Тереска и Шпулька, которые чувствовали себя в безопасности только в непосредственной близости от Скшетуского.

— У них два автомобиля, — спешно рапортовал тот. — Одинаковые «фиаты», один и тот же регистрационный номер, разумеется, один из них — фальшивый. Они меняются при первом же удобном случае, в условленном месте, один отвлекает слежку, а второй спокойно едет куда хочет. В эту минуту оба на месте… Второе: обнаружен тайник в притоне. Один из банды заперт в подвале полчаса назад… Нет, это случайность… Скорее всего, он пока там и сидит… В тайнике оставлен товар, тоже примерно с полчаса назад. Машина мокотовского патруля, Вилановская аллея, возле опасного поворота… Так точно, подождем!

— Сейчас они приедут, — сказал он, выходя из машины. — Говорите дальше. Вы заперли его на засов?

— И я еще подперла палкой, — призналась Шпулька. — Не знаю, не задохнется ли он там?

— Если уж мы вдвоем не задохнулись, то он один — и подавно, — возразила Тереска. — Ничегошеньки ему не сделается. Странно только, что он не заорал.

— Наверное, остолбенел. Он нас искал, чтобы поубивать. Мы оставили открытое окно в кухне.

— Это плохо. Если они вернутся, то сразу сообразят, что там кто-то побывал. Могут все унести в другое место. Ну-ка, Весек, погоди, найди-ка майора еще раз…

После краткого разговора Кшиштоф Цегна немного успокоился.

— Порядок, там где-то есть наш человек. То есть сотрудник. Если что, он присмотрит…

— Он на машине? — перебила Тереска.

— Нет, наверное, нет. Пешком.

— Тогда все впустую. Они вывезут на машине, и что? Он за ними бежать будет?

— Машина им мало что даст, потому что уже весь город за ними следит, да и наши машины туда едут. Мы с ними сейчас тоже поедем.

— Я — нет!! — взвизгнула в панике Шпулька.

Кшиштоф Цегна смущенно посмотрел на нее.

— Но вам придется поехать, чтобы показать это место. Если хотите, можете тут остаться, а поедет только одна из вас, но я думаю, что вам обеим лучше поехать.

Перспектива остаться одной на шоссе, в темноте, с саженью дров в качестве компании заставила Шпульку задрожать от ужаса. Из двух зол она предпочла ехать в этот проклятый дом в компании милиции. В конце концов, можно просто не выходить из машины…

— И что будет? — спрашивала чрезвычайно взволнованная Тереска. — Теперь из этой дырки все достанут?

— Наоборот, — ответил Кшиштоф Цегна, полный гордости, счастья и злорадства в адрес бандитов. — Мы все оставим и подождем их, чтобы поймать на месте преступления, когда они сами будут оттуда вынимать товар. Надо только проверить, что там есть, и нет ли у них другого места доступа к этой дыре. Не знаю, как там насчет этого бандита в подвале, он там напрасно сидит. Лучше было его там не запирать.

— Лучше, чтобы он нас обеих поубивал?

— Ну нет, конечно… Но напрасно вы его там закрыли, по крайней мере, не обязательно было так крепко его запирать. Он бы теперь вылез сам, и не было бы никаких проблем.

— Может, уже и вылез… — неуверенно сказала Тереска.

— Да я и так не стану ничего говорить, потому что вы сделали в десять тысяч раз больше меня. Медаль вам, девочки, надо дать. У меня в душе просто голос раздался, что надо сюда ехать!

— А откуда вы тут, собственно, взялись?

— Я боялся, что вы натворите каких-нибудь глупостей, — поколебавшись, признался Кшиштоф Цегна. — Вы же вчера были на Центральном вокзале… А сегодня пришла контрабанда, и заранее известно было, что они будут с ней крутиться. Вы могли бы прямо на них напороться, поэтому я пошел узнать, где вы, и оказалось, что вы поехали как раз сюда, за дровами. Я поймал патрульных ребят и уговорил их, чтобы они сюда поехали. Им все равно, у них как раз никаких вызовов не было… О, едут!

Через несколько минут Тереска и Шпулька, сидя в милицейской машине на приличном расстоянии от бандитского притона, с напряжением ждали новостей с поля боя. Вместе с ними сидел майор, он молчал, словно был чем-то недоволен.

В подозрительном доме, как и раньше, царили тишина и спокойствие. Окно кухни все еще было открыто, двери каморки под лестницей подперты палкой, изнутри не доносилось ни звука. На дверях подвала по-прежнему был засов. Все указывало на то, что за прошедший час ничего не изменилось, обитатели дома не вернулись, а пойманный бандит послушно сидит взаперти.

Майор подумал и решился.

— Иначе не получится, — сказал он. — Вы смотрите, не возвращаются ли эти. Того, из подвала, вытащить и сразу в машину. Подвал открыть, окно захлопнуть, убрать все следы. Пошли! Ну-ка, уважаемые гражданки, позвольте-ка с нами…

С бьющимся сердцем, с ужасом и неописуемым злорадством, Тереска и Шпулька снова вошли на проклятый двор.

— Здесь… — начала Тереска.

— Минутку! — перебил майор. — Сперва заберем этого. Отодвиньтесь, неизвестно, что ему в башку взбредет.

Два милиционера с видимым усилием выдернули палку-подпорку, которая, как оказалось, держалась намертво, потому что Шпулька вбила ее с нечеловеческой силой. Они вытащили крюк, сняли скобу и отскочили в стороны, открывая дверки.

— Руки вверх! — крикнул один из них. — Выходи!

— Кончай валять дурака, — мрачно сказал бандит, вылезая из каморки. — Я уж думал, что вам до конца жизни не придет в голову мысль вытащить меня из этого склепа. Какая скотина меня тут закрыла? О, простите, товарищ майор…

— Станковский, чтоб я сдох! — воскликнул один из сотрудников майора.

Майор философски кивнул головой.

— А я все голову ломаю, какого черта мешкает наш оперативник. Это и есть тот бандит, которого вы, барышни, обезвредили? Прекрасная работа. Станковский, как же вы могли даже не заметить, кто вас закрыл?

«Бандит», явно сконфуженный, вытянулся по стойке «смирно».

— От неожиданности, товарищ майор. Тут ни одной живой души не было, когда я подошел, но мне показалось, что в этой каморке что-то шевелится. Я осмотрел дом вокруг, как раз посветил сюда внутрь и стоял спиной ко двору. Ничего даже слышно не было, что-то треснуло, заскрипело — и все. Эти дверки страшно плотные.

— А почему вас не было, когда приехала машина?

— Докладываю: я получил сообщение, что они поехали на Повсин. Я обошел сады сзади, чтобы проверить, не поедут ли они окольными путями. Потом вернулся, потому что услышал, как рокочет мотор, но когда я сюда пришел, так тут никого не было. Мотор еще слышался, но издалека. А потом все было абсолютно тихо.

— Ну, этак мы могли за ними до Судного дня ездить… Ну ладно, теперь, девочки, покажите, где эта ваша дыра в земле. И пожалуйста, очень прошу больше не запирать в подвалах сотрудников милиции.

Тереска и Шпулька лишились дара речи с первой секунды, как «бандит» вылез из каморки. Они даже двигались как во сне. Тереска подошла к дорожке вокруг стены дома и показала пальцем. Под третьей плитой обнаружилась глубокая яма.

— Как там? — поинтересовался майор. — Порядок? Товар есть?

— Форменный склад, товарищ майор. Вплоть до самого фундамента. Соединения с домом нет, тут глухая стена.

— Проверьте все — и поехали. Я удивляюсь, что тут столько времени тихо. Ну ладно, хватит сенсаций, возвращаемся…

Где-то в уголке сознания Тереска отметила, что вся операция на подозрительном дворе происходит необыкновенно тихо и быстро. Она отдавала себе отчет, что ведь с ними приехало несколько автомобилей и множество людей и все эти люди куда-то пропали, а автомобили рассеялись по закоулочкам таинственным и непонятным образом. Вместе с майором их было человек пять, не считая спасенного из темницы «бандита». Голоса звучали тихо, свет лился узенькими лучиками, потому что фонарики со всех сторон заслоняли, и уже на расстоянии нескольких метров можно было вообще не заметить, что во дворе что-то происходит. Идя к машине, Тереска оглянулась и увидела дом, точно такой же тихий и спокойный, как и час назад. В сердце у нее родилось восхищение работой милиции. От этого к ней вернулось спокойствие духа, причем до такой степени, что она вспомнила про бесформенную кучу, которая осталась на шоссе.

— Но ведь у нас… — начала она неуверенно. — Мы не можем вернуться с вами… Мы должны забрать дрова…

— Какие еще дрова? — резко спросил майор.

— Наши… Они на шоссе остались… Мы же сюда приехали за дровами.

Только сейчас майор вопросительно обернулся к Кшиштофу Цегне. До сих пор он вел себя по отношению к нему с пугающей холодностью.

— Что это значит? — спросил он. — Так они были здесь без вашего ведома?

Кшиштоф Цегна почувствовал, что эта минута — решающая для его жизни и карьеры. Он уже сообразил раньше, что его подозревают в том, что он по собственному почину завербовал для сотрудничества с милицией посторонних людей, к тому же несовершеннолетних, и это подозрение уничтожает в глазах майора все его заслуги. Он собрал все душевные силы и необыкновенно доходчиво, коротко и ясно объяснил ход развития событий.

Выражение лица майора радикально переменилось.

— Ну, парень, если тебе так везет… — сказал он с живым огоньком в глазах. — Если ты всегда будешь вот так попадать в десятку… Нет, я должен тобой всерьез заняться!

* * *

— Перестань путать! — сурово сказала Тереска. — У Энея был сын Асканий и отец Анхизис, а не наоборот. Своего отца, Анхизиса, он вынес на плечах из пылающей Трои, а сынок Асканий бежал рядом. И наверное, ревел, как корова.

— Эти все имена на «А» постоянно у меня путаются, — пожаловалась Шпулька. — Агамемнон, Алкивиад, Ахилл, ахейцы, а еще в придачу Архимед! И все остальные!

— Это только Греция, не волнуйся. Римляне нашли деятелей на весь остальной алфавит.

— Ага. А Аттила?

— О Господи, один Аттила, тоже мне… Да и куда ты лезешь? Аттила — это пятый век! Уж кого-кого, а его трудно с кем-нибудь перепутать.

Обе они сидели в комнате Терески и учили историю. Газель не успокоилась на тщательном исследовании знаний Терески. При малейшем удобном случае она измывалась и над Шпулькой, которой эта наука давалась в обществе подруги гораздо легче, чем в одиночестве.

Перед носом у них стояло доказательство их великою достижения и невероятного успеха. Величественных размеров букет красных роз в пятилитровой банке украшал середину стола, причем банку использовали потому, что во всем доме не нашлось достаточно большой вазы. Точно такой же букет стоял посреди кактусов у Шпульки.

С цветами прибыл Кшиштоф Цегна всего лишь через неделю после операции в Виланове. Он сиял от счастья и в благодарность за помощь рассказал им дальнейшие подробности ликвидации шайки контрабандистов. Тайна спокойствия и тишины, какие царили в дому шизофреника-Салакшака, раскрылась еще в тот же вечер, и достижения Кшиштофа Цегны превзошли самые смелые ожидания.

Кшиштоф Цегна как раз выдвинул замечательное предложение. После того как Тереска и Шпулька дали показания, после того как милиция доставила им дрова и обеих взволнованных помощниц оставили дома, у него было сверхъестественное предчувствие, что нужно обязательно проверить дом на Бельгийской. Он заранее подслушал пароль, который позволял спокойно войти в притон азарта, и, благодаря его настойчивым просьбам заглянуть туда, сотрудники милиции увидели поразительную сцену.

Кшиштоф Цегна рассказывал обо всем с энтузиазмом и очень образно.

— Пошли мы туда вдвоем с поручиком, так только, посмотреть, что там творится, у поручика была рация, а пароля насчет медсестры и уколов оказалось вполне достаточно. Разумеется, пошли мы в штатском. И вот, пожалуйста, как раз в тот момент, когда вся компания там разлакомилась, как последние свиньи, всюду деньги, долларов валяется — как мусора, у всех безумные глаза, — тут-то как раз и входят двое. Этот ваш любимец из Тарчина и еще один, такой блондинчик, вы его не знаете, но мы-то давно на него глаз положили. И говорят: «Милиция, руки вверх!» Поручик глаза вытаращил, и я тоже. Они всех дочиста обобрали, особенно те, которые играли, совсем очумели, даже с места двинуться не могли. Мы вежливо и культурно подождали, поручик сказал что надо по рации, а я все это время отвлекал их: сделал вид, что на меня напал приступ кашля от волнения. Никто не удивился, потому что со страху у людей и худшие вещи случаются. Ну, когда они полностью всех выпотрошили, вошли наши, и тут уж сделался настоящий содом! Больше всего забрали у того типа из Виланова, того, который вам так не нравился, потому что оказалось, что он невозможно богатый. Он кучу денег раньше проиграл и как раз с огромной суммой пришел отыгрываться. А богатый он потому был, что с рождения торговал валютой. Еще при оккупации начал, а садовником только прикидывался.

— А что случилось с его женой? — с интересом спросила Шпулька.

— С какой женой? У него никакой жены нет. Он вдовец.

Из дальнейших объяснений следовало, что оба бандита, притворившихся милиционерами, были в тесной связи с тощим блондином и владельцем «фиата». Доказательства их союза, представленные взбешенному валютчику из Виланова, заставили его почувствовать себя обманутым. Из мести он заложил всех своих сообщников и необыкновенно облегчил решение последних загадок аферы.

— И знаете, долго нельзя было понять, в чем у них там дело с той занавеской, — продолжал Кшиштоф Цегна, третий раз накладывая сахар в чашку кофе, которым его угостили. — А это был знак, который они давали, чтобы сделать налет милиции на самих себя. Им мало было того, что они получали, потому что доход от контрабанды делили на всех. Больше всего получал шеф, тот, с ухом, а Черный Метя и этот тощий чувствовали себя обиженными. Это тощий их подговорил. Они хотели заманить в притон как можно больше богатых, особенно таких, что играли на наличные доллары, и договорились, что в самый подходящий момент отодвинут занавеску. Тогда те двое, которые там раньше никогда не показывались, придут и заберут всю наличность. Дескать, милиция выследила. Ну, так они и сделали. Вот только до этого они два раза пытались так поступить, и все им кто-то мешал. Один раз вы им скинули фикус, этот фикус сперва и служил знаком, с занавеской они уже потом выдумали…

— Минуточку, — перебила его ошеломленная Тереска. — То есть как? По сигналу фикус должен был падать?!

— Да нет же, что вы. Он должен был стоять посреди подоконника. Но веревка случайно обернулась вокруг горшка, и, когда вы сильно дернули, она потянула горшок и свалила. Веревочка шла к звонку, этот их дворник должен был в случае чего осторожно потянуть, и звонок зазвонил бы… А во второй раз они отказались от нападения тогда, когда вы у них свистнули часы. Этот, из Тарчина, испугался, убежал, и нападать было некому…

Как Тереска, так и Шпулька успели уже переболеть превращение молодого человека с внешностью гориллы из благородного рыцаря в мерзкого бандита. Они не засомневались в своем убеждении, что внешность человека ни о чем не свидетельствует, но не знали, отнести ли этот случай к исключениям из правила.

Дальше Кшиштоф Цегна объяснил, что в тот памятный вечер контрабандистский дом был пуст и тих, поскольку вся шайка была плотно занята в притоне азартных игр. Два одинаковых «фиата» были застуканы на месте преступления, когда они меняли номера, притом тут же открылось, что существовали и два «мерседеса»-близнеца.

— Понимаете, они подставляли одну машину вместо другой, и милиция совсем голову потеряла: номер сходится, машина та же самая, а результата никакого…

Всех остальных мерзавцев тоже переловили, а уж доказать в этой ситуации их участие в нелегальной торговле и контрабанде было проще простого. Кшиштофу Цегне гарантировано место в школе офицеров милиции.

— И все благодаря вам, — заявил он, галантно целуя девочкам руки. — Если бы вы с самого начала не обратили на это внимания…

— Но мы ведь обратили внимание на того режиссера, — самокритично перебила его Тереска, — а не на бандитов!

— Но мы обратили внимание на бандитов. Вы же сказали, что за вами кто-то ездит, с того самого и началось! А потом, если бы не этот скандал в притоне и не этот Салакшак, который со злости всех заложил, так легко не получилось бы. И вообще, это вы раскрыли самые важные вещи. Собственно говоря, это не мне надо идти в офицерскую школу, а вам!

— Большое спасибо, — сказала Шпулька с глубоким отвращением. — С меня вполне хватит того, что я заперла в подвале сотрудника милиции. Никого больше я нигде запирать не собираюсь. И не хочу, чтобы меня где-нибудь запирали и связывали!

Последнее замечание было вызвано тем, что майор, приготовив ловушку шайке контрабандистов, понимая, насколько важно сохранить все в абсолютной тайне, стал беспокоиться, что Тереска и Шпулька могут его подвести. Он даже выразил желание подержать их под замком до окончания дела.

— Вы вообще про это с кем-нибудь разговаривали? — обеспокоенно спросил он. — Может быть, в школе или в семье?

— Упаси Господь! — в один голос ахнули в ответ на это обе девочки.

— И не вздумайте никому из наших родителей что-нибудь на эту тему сказать! — предостерегающе добавила Тереска. — В школе вообще исключено, там нас посчитали бы дурочками и отравили бы нам жизнь окончательно. А в семье еще хуже. Никто ничего не знает и не имеет права знать. Иначе нам придется из дому убегать.

Шпулька кивала, а присутствующий при этом Кшиштоф Цегна торжественно поклялся и подтвердил, что семья Терески действительно ни о чем не догадывается, а она сама старательно хранит все в глубокой тайне. Майор успокоился.

— Александр Великий, — с омерзением говорила теперь Шпулька, глядя на розы, — Альбигойцы, А-а-а-а….

— Не хочу тебя расстраивать, но Аттилу побил в Галлии некий Аэций, — немилосердно сказала Тереска. — Тоже на «А». А потом была еще пара Альбрехтов, в том числе один из них — прусский. Позже он сошел с ума, предположительно, от огорчения, что ему отказала в руке и сердце королева Бона. Не выдержал такого позора.

— Скажи на милость, каким чудом ты все эти страшные вещи помнишь? Да еще туда-сюда по всем эпохам?! Где Галлия, а где прусские конунги?!

— Я обязана помнить. Она скачет по всем эпохам. У меня должны быть в запасе различные подробности на тот случай, если я забуду что-то другое. Иначе мне не выпутаться. Как ты себе это представляешь? Неужели ты думаешь, что я могу выучить историю, словно таблицу умножения? Я что, энциклопедия? Я должна где-то схитрить, увильнуть: она свое, а я — свое…

— На будущий год выбей из головы всякие криминальные развлечения, во всяком случае, прими к сведению, что я категорически отказываюсь в них участвовать. Следующий год — это выпускные экзамены. Я уже сейчас их боюсь.

— Вот именно, — вдруг без всякой связи с предыдущим сказала Тереска. — Байдарку надо купить в этом году, потому что в будущем мне не справиться. И в этом году надо сдать нормы по плаванию. Для этого тебе придется в последний раз прыгнуть вниз головой, потом уже можешь прыгать ногами. Пусть тебя это утешит, а теперь принимайся за работу!

Шпулька подумала, что после всего того, что ей пришлось пережить благодаря Тереске, ее ничто не испугает, а по окончании столь крупной преступной аферы другой такой, наверное, долго не будет. Кроме того, карьеру Кшиштофа Цегны они устроили и никому другому пока вроде не должны помогать. При воспоминании о Кшиштофе Цегне ей стало даже приятно.

— А все-таки хорошо, что наши усилия хоть на что-то пригодились, — удовлетворенно сказала она. — Мне даже нравится, что Скшетуский так хорошо устроился. Вот и пожалуйста! Все благодаря нам!

— И мне это нравится. Ой, я же забыла тебе сказать, что майор устроил нам абонемент в бассейн…

Шпулька слегка вздрогнула.

— Что?

— Бассейн. Мы можем ходить во Дворец культуры два раза в неделю в шесть вечера на те полчаса, которые отводятся работникам милиции. Да не пугайся ты так, там ничего не надо делать, просто плавать, а через два месяца можем сдавать нормы. Кристина тоже будет ходить, я и ей устроила.

— Зачем?

— Как это зачем? Чтобы она тоже могла туда ходить!

— Да нет же! Зачем она хочет туда ходить? Она же спорт не любит!

— Она говорит, что страшно растолстела и теперь должна похудеть. Она и впрямь растолстела, так что пусть худеет. Кроме того, этот ее парень занимается плаванием, так что она тоже хочет. Кажется, они снова ссорятся.

Шпулька согласно кивнула и подумала, что жизнь — страшно сложная штука. Она тоже когда-нибудь наверняка решит завести себе парня, и одному Богу ведомо, чем он будет увлекаться и к чему ей придется приспосабливаться. Вечно какие-нибудь трудности, проблемы и усилия, а чем дальше смотришь в будущее — тем хуже. Ей вдруг стало страшно тяжело на сердце.

— Неужели нельзя немножко пожить спокойно? — спросила она с досадой. — Неужели этот кто-то не мог бы увлекаться тем же, чем я, а не я — тем же, чем он?

Тереска посмотрела на нее, посмотрела на розы, потом перевела взгляд на ветки за окном.

— Все зависит от того, кто будет больше заинтересован, ты или он, — ответила она необыкновенно рассудительно. — Если он будет обожать тебя больше жизни, научится даже мазурку танцевать и в пинг-понг играть.

Шпулька пожала плечами, потому что у нее перед глазами встала вся знакомая с детства проза жизни.

— Да, как же, так и вижу это обожание, — буркнула она горько.

Тереска по-прежнему в глубокой задумчивости смотрела в окно.

— А скоро весна придет… — с тяжелым вздохом сказала она невпопад.

Весна ее слегка пугала. Пока, правда, еще живы были остатки зимы, но известно было, что весна обязательно придет, причем скоро. А с весной, как обычно, придут душистые вечера, сирень, эти чертовы соловьи, которых положено слушать в нежных объятиях любимого… Полгода тому назад она еще могла надеяться на нежные объятия Богуся, а теперь что? Полный ноль!

Интересная, замечательная, занимающая мысли и время преступная афера закончилась, и заноза в сердце снова заколола. До сих пор ни одна весна не будила в ней такого беспокойства и сожаления. Ни в одну весну она не чувствовала себя такой одинокой и несчастной, как сейчас…

Одиночество и несчастье Тереска держала как бы про запас, потому что весна еще не пришла. Она предвидела, что с ее приходом почувствует себя и одинокой, и несчастной, это было неизбежно как нормальное следствие трагедии с Богусем. Сенсационные переживания приглушили трагедию, а теперь сенсации кончились, и что ей остается? История и уроки, жизнь как жизнь, серая, будничная…

Ну уж нет! Серым будням Тереска так просто не поддастся! Плевала она на соловьев, на весну, на упоительные вечера и сирень! Она скинет с плеч эту треклятую историю, которая терзает ее до бешенства три раза в неделю, и тогда освободит голову, чтобы выдумать что-нибудь необыкновенное и не будничное. Пока надо только подождать и позволить Шпульке немного прийти в себя, пока еще зима, и этот бассейн, и нормы по плаванию, и деньги, которые надо заработать…

— Собственно говоря, я тебе удивляюсь, — сказала Шпулька, тоже глубоко над чем-то задумавшаяся. — Ты пользуешься бешеным успехом, за тобой бегают всякие разные, все девчонки с кем-то ходят, ты бы тоже могла, так почему нет? Почему ты не хочешь кого-нибудь из них выбрать?

В ее голосе ясно слышалась глубокая обида. Она поняла, что ее ждет, если Тереска не займется каким-нибудь парнем, а захочет избыток энергии, изобретательности и сил разрядить в ее компании. Она знала, что, вопреки горячему желанию, чтобы ее оставили в покое, она не откажет подруге в сочувствии и помощи, и у нее волосы встали дыбом при мысли, в чем ей придется в будущем участвовать. О полном отказе участвовать нельзя было и думать. Когда Терески было слишком много, Шпулька невыносимо уставала, но полное отсутствие Терески превратило бы мир в бесплодную пустыню. Единственным выходом было бы некоторое ограничение своего участия в ее эскападах, что удалось бы сделать, появись на горизонте какой-нибудь симпатичный парень…

— Это кого же я должна выбрать? — презрительно спросила Тереска. — Эти все гаврики никуда не годятся. Или недоумки, или хамы, или страшно самовлюбленные. Плевала я на них. Все они одинаковые.

— Ну хорошо, если они все такие одинаковые, то чего же ты от них хочешь?

— Дурацкий вопрос. Чтобы человек в меня, как положено, влюбился. Но не кто-нибудь, не первый встречный, атакой… такой, который бы мне соответствовал. Какой-нибудь не такой, как все.

— Богусь был такой же, как все, — буркнула осторожно Шпулька, не зная, как отреагирует Тереска на это напоминание.

Тереска сердито фыркнула.

— Но сначала он казался другим. Ты сама видела, что он другой, ты ведь сама так говорила! Он был такой… невинный, что ли. И хорошо воспитанный, и симпатичный, и влюбленный. И только потом…

— Это было на каникулах. Это были его последние каникулы после школы, еще такие, детские. А потом вошел во взрослую жизнь…

— Ничего себе, такая жизнь…

В голосе Терески зазвучала нотка горечи. Снова какая-то другая, настоящая взрослая жизнь ставила ей палки в колеса. Она существовала вокруг и рисовалась в перспективе, притягивала и отталкивала, искушала и не давала в нее войти, и наверняка просто не имела права быть обыкновенной. Другие давно уже жили этой взрослой жизнью, а она все еще нет…

Шпулька покачала головой, тяжело вздохнула и подумала, что, наверное, придется ей смириться с новой серией разнообразных приключений, которые невозможно будет предугадать. Спасения в лице какого-нибудь парня пока не предвиделось…

— Ну ладно, — сказала она, сдаваясь. — Тогда пойдем завтра в этот бассейн..

* * *

Погода была мокрая, мерзкая и холодная, шел дождь со снегом, размазываясь на асфальте в жидкую грязь. Тереска вместе с Кристиной и ее женихом вышла из Дворца культуры. Шпульки не было. Добившись в предыдущий раз удовлетворительных результатов в плавании, она категорически отказалась выходить из дому по такой погоде, утверждая, что у нее грипп, ангина, воспаление легких и насморк. Тереска махнула рукой и пошла в бассейн без нее.

Кристина сияла светом спокойного счастья. Жених ждал ее в вестибюле с нежностью на лице. Оба они согласно заявили, что погода великолепная, бодрящая, а прекрасный вечер так и манит погулять. Тереска сперва решила, что они шутят, потом — что они сошли с ума, но, посмотрев наконец на их лица, поняла их точку зрения. Для нее же погода, мир и жизнь были противными.

Она, однако, дала уговорить себя прогуляться, сама не зная, зачем с ними идет, вместо того чтобы сесть в автобус. Правда, ей было нужно в ту же самую сторону, но совсем не обязательно топать пешком! Она шла рядом со счастливой парой, влекомая под руку женихом Кристины, и было совершенно очевидно, что ему абсолютно все равно, держит он под мышкой руку Терески или бревно. Она старалась не влезать в лужи и одним ухом слушала их разговор.

Жених был человеком серьезным, учился уже на втором курсе, умел себя вести, и его нежность к невесте достигла таких высот, что переносилась иногда с Кристины на бревно по другую сторону от него.

— Осторожно! — говорил он доброжелательно. — Позвольте вам помочь перейти лужу… Нет-нет, не сюда, вы промочите ботиночки!

В Тереске нарастало такое чувство, что, появись перед ней сейчас лужа глубиной по пояс, она, несомненно, влезла бы в нее. Она перестала думать, решив, что позволит себе такую роскошь только тогда, когда с ними расстанется.

Кристина разговаривала с женихом про свежую курицу, которую нужно было купить для бабушки. Курица должна была быть обязательно свежая и очень жирная, что казалось недостижимым, поскольку жирными бывали только мороженые импортные пулярки, а бабушка категорически не желала есть мороженую птицу. Тереска не могла понять, чья это бабушка, его или ее, во всяком случае, отношение к бабушке как к общей собственности говорило о глубине близости влюбленных. Было совершенно ясно, что их чувства нашли себе место в обычной жизни и вошли в стадию общих дел. На площади Спасителя она наконец сообразила, что требовательная бабушка — это бабушка Кристины, и забота жениха о свежей птице вытекает исключительно из его чувств к обожаемой девушке.

На площади Унии Тереска решила, что дальше поедет на автобусе. Она надеялась, что они оставят ее на остановке, а сами пойдут себе домой на Раковецкую, но жених Кристины был джентльменом. Он счел недопустимым оставить Тереску одну на улице, причем говорил об это так, что у Терески перехватило горло. Она совершенно не собиралась в таком душевном состоянии возвращаться домой.

«И все из-за этой кретинки, — подумала она горестно, не уточняя, что именно из-за кретинки. — Если бы она пришла в бассейн, не было бы всего этого…»

Ее мысль должна была значить нечто большее: присутствие Шпульки было бы для нее душевной опорой, которая не позволила бы ей впасть в состояние такой угнетенности и отчаяния. А теперь ей приходилось с этим справляться одной.

Жених Кристины был очень милый и страшно упрямый. Не обращая внимания на ее протесты и объяснения, он дождался, когда придет автобус, впихнул Тереску внутрь и с радостной веселой улыбкой помахал ей рукой. Кристина, купаясь в своем счастье, безразлично относилась к его эскападам.

Тереска проехала одну остановку, вышла на Раковецкой, перешла на другую сторону улицы и села в автобус, который шел в противоположном направлении. Наконец-то она могла перестать следить за выражением лица.

Кристина, бабушка, курица, жених… Эта нежная забота, эта общность интересов, это взаимопонимание на основе нежных чувств… Они вместе, вдвоем, у них какая-то общая жизнь, а у нее что? А она была, есть и останется одна, никто не скажет ей доброго слова, никого не касаются ее нужды, хлопоты и огорчения, ей могло быть очень нужно купить курицу, фазана, мороженого страуса… для бабушки, так ведь ни одной собаке это не интересно! И что ей от этой пятерки по истории, которую она с почетом получила, от норм по плаванию, которые она каждую минуту может сдать, от фотоаппарата, которым никто не будет ее фотографировать, от магнитофона, под который ей не с кем танцевать, от этих недоумков, которые бегают за ней исключительно для развлечения… И что ей с того? Собственно говоря, она никому не нужна, никто ее не любит. Богусь ее бросил, даже Шпулька… даже Шпульке, единственной настоящей подруге, она надоела по уши, даже Шпулька против нее протестует… Никто не знает, до чего она одинока и несчастна и как ей хотелось бы иметь кого-то, кто любил бы ее и кого она могла бы любить, и абсолютно никого это не касается…

Слезы, которых стало уж очень много, не помещались в глазах. Тереска потянула носом раз, другой, открыла сумочку и обыскала ее.

«Вот дьявол, — подумала она, несчастная и сердитая. — Конечно, забыла платок!»

Кто-то сел на освободившееся место с ней рядом. Тереска отвернулась к окну, энергичнее шмыгнула носом и попыталась незаметно вытереть его рукавом. Безрезультатно. Слезы упорно катились.

«Прекрати распускать нюни, люди смотрят! — приказала она самой себе со злостью. — Вот незадача с этим платком, вся засопливилась…»

Она снова открыла сумку, притворяясь, что ищет носовой платок и стараясь спрятать лицо.

— Пожалуйста, возьмите, — вдруг спокойно сказал кто-то рядом.

Тереска перестала копаться в сумке и искоса посмотрела вбок, пытаясь не поворачивать головы. Она увидела белый, аккуратно сложенный платок, который подавала ей мужская рука. Она подняла глаза повыше и увидела молодого человека с самыми красивыми на свете глазами, того, кто помогал ей собирать свеколку и прогонял нахальную диву. Что-то в ней в отчаянии застонало.

Молодой человек, который узнал ее еще раньше, теперь увидел полные слез глаза, и неизвестно почему ему представилось затуманенное дождем озеро и слабо различимая сквозь пелену ливня стена леса. Ему вдруг страшно захотелось, чтобы над этим озером засветило солнце.

— Пожалуйста, — твердо сказал он.

Тереска поколебалась, потом взяла платок и вытерла нос.

— Большое спасибо, — жалобно сказал она. — Я как раз забыла свой…

Она замолчала и озабоченно подумала, что же ей теперь с таким платком делать. Отдать ему использованный или забрать его, постирать и отдать потом, но как? Спросить его адрес? Одновременно ей пришло в голову, что мало того что она одинока и несчастна, так еще и устроила из-за этого спектакль на глазах посторонних людей и оттого у нее дополнительные проблемы. Тут же она почувствовала, что забота молодого человека, совершенно ей чужого, страшно ее растрогала… И она подумала, что тем хуже, сейчас он так о ней заботится, а через пару минут его не будет, и вообще никого не будет…

— У меня с собой не больше трех платков, — сказал молодой человек. — Вы, пожалуйста, учтите это. Почему вы так плачете?

— Потому что вы очень хороший, — не задумываясь, ответила Тереска и расплакалась окончательно.

Молодой человек со вздохом положил руку на спинку сиденья перед ними, заслонив Тереску от глаз остальных пассажиров, и вытащил следующий платок. Тереска беспрерывно вытирала глаза и нос.

— Я вам все засморкаю! — всхлипнула она в отчаянии.

— Не все, а только платки. Если вам это поможет, я могу стать плохим. Но это неправда, заплакали вы раньше.

Главный поток удалось остановить. Он лился обильно, но недолго. Тереска отняла платок от глаз и снова вытерла нос. Сама себе она показалась несравненной дурой.

— Честно говоря, по глупости, — искренне призналась она. — Я как раз пришла к выводу, что ужасно несчастна. Разумные причины отсутствуют.

Она шмыгнула носом, посмотрела на молодого человека немного спокойнее и вдруг рассмеялась сквозь слезы.

Над озером засветило солнце.

— Ну и слава Богу, — сказал молодой человек. — А можно спросить, куда вы, собственно, едете?

— Понятия не имею. По-моему, я хотела ехать на Замковую площадь, чтобы поплакать там над трассой Восток — Запад. Это на меня хорошо действует.

— Трасса Восток — Запад не такая плохая, чтобы над ней плакать. Вы не против, если я вас немного провожу, пока вам не станет лучше?

— Наоборот. Вы тоже на меня хорошо действуете.

Сказав это, Тереска вдруг поняла, что это правда. В молодом человеке было что-то успокоительное, что возвращало равновесие душе, позволяло мыслям и чувствам занять правильное место. Основную причину такого воздействия она почувствовала в мгновение ока. В его поведении не было ничего от попытки кокетничать. Если он отнесся к человеку заботливо и ласково, то это значило, что он действительно чувствует к этому человеку что-то хорошее. Точно так же он заботился бы не только о ней, но и о лысом старичке или той же Кристининой бабушке.

— И все из-за этой дурацкой свежей курицы, — сказала она, стоя у балюстрады над трассой Восток-Запад. Я страшно разнюнилась, потому что мне пришло в голову, что для своей бабушки свежую курицу мне пришлось бы искать одной… Ну может, еще с моим братом, но ведь это не то! А самое смешное в том, что этот ее жених мне вовсе не нравится, он, конечно, симпатичный, но очень уж действует на нервы. Хотя, с другой стороны, должна признать, что он отличается в лучшую сторону от всех этих дворняжек, не знаю… может, потому, что он старше? Ему двадцать лет…

И не успела она оглянуться, как уже выложила молодому человеку все свои взгляды на других молодых людей, свои планы и намерения, рассказала про Кристину и Шпульку, раскритиковала свое увлечение Богусем и наконец призналась, что видела своего собеседника в роли жертвы искушенной соблазнительницы. Молодой человек живо заинтересовался всем, и этим тоже.

— А вы что там делали? — удивленно спросил он.

— Воровали часы, — таинственно ответила Тереска. Она беззаботно рассмеялась и рассказала соответствующий фрагмент аферы. Молодой человек явно очень обрадовался.

— А-а-а, так это были вы! Я знал, что там кто-то стоит, но не мог разобрать кто. Этот кто-то упорно скрывался. Меня очень радует, что все теперь выяснилось.

Тереска мимолетно удивилась его способности помнить такие мелочи, потому что, хотя для них со Шпулькой вечер был незабываемый, молодой человек часов ведь не крал и у него не было повода так подробно помнить этот вечер. Разве что… Разве что та девица…

— А та пани… — сказала она осторожно. — Вы с той пани… Тогда…

— Ни тогда, ни когда-либо еще, — живо и поразительно искренне ответил молодой человек. — Эта пани представляет тот самый тип людей, который вам так не нравится.

— То, что мне не нравится, еще не означает…

— Мне тоже не нравится. И поэтому мне нравится, что вам они не нравятся. Вы правы, не желая опускаться до этих… мимолетных развлечений. Человек заслуживает большего. При условии, что он может уважать в себе человека.

Тереска немедленно вспомнила Коссак-Щуцкую и крестовые походы и ощутила, что понимает, в чем дело, и, даже не задумываясь, чувствует, что это то самое, что надо… В душе у нее посветлело.

— Но ведь так я все время буду одна да одна, — критически сказала она, почему-то очень мало огорченная этим. — Разве что найдется такой человек, который думает точно так же.

— Ну, конечно, найдется. Таких больше, чем вам кажется. Таких, которые ищут настоящие чувства, а не суррогат. Им только неудобно признаваться в этом, потому что настоящие чувства сейчас немодны.

— Слава Богу, я всегда была немодная. Это значит, что и вы тоже?

— Ну да, и я тоже. И если я еще на что-то надеюсь, то вам сам Бог велел. Ведь вы еще такая молодая! Перед вами целая жизнь!

Это прозвучало так убедительно, что у Терески перехватило дыхание. Эта жизнь вдруг оказалась такой огромной, так заполнила ее всю, что она почувствовала, что вот-вот лопнет. Действительно, впереди у нее была вся жизнь! Она отделалась от истории, у нее есть уроки, впереди весна, а там каникулы! Над трассой Восток — Запад зашумел лес, а по трамвайным путям потекла река. На другой стороне Вислы появился берег океана. Перед ней была вся жизнь!

На молодого человека посмотрели просветлевшие глаза, прозрачные, как вода, и сверкающие, как звезды.

— Я могу ехать домой, — сказала Тереска. — У меня наступило необратимое улучшение. Но платков, таких засопливленных, я вам не отдам. Я их выстираю, а что дальше — не знаю. Могу послать вам на Главпочтамт до востребования.

— Не нужно, я сам их заберу при случае. Я знаю, где вы живете. А самое лучшее будет, если вы будете носить их при себе, в случае чего пригодятся, а я их у вас возьму при следующей встрече. Как видно, случайно мы с вами встречаемся не хуже, чем если бы условились.

— Не знаю, когда в следующий раз я буду воровать часы, но пусть будет так, — согласилась Тереска. — Вот мой автобус.

— Я вас провожу. А вместо обычной байдарки лучше купить складную. А то с перевозкой будет страшно трудно…

* * *

— Какая она замечательная, — сказала Тереска со счастливым вздохом. — И такая большая! Столько можно разместить!

— И два весла, — сказала мечтательно Шпулька.

— И можно купить её в рассрочку. Еще только добавить тысячу восемьсот злотых. Я никогда в жизни столько не скоплю, а уж если придется платить в рассрочку, то обязательно буду платить! И еще хватит на все остальное.

Они возвращались весенним днем после смотрин складной байдарки в идеальном состоянии, оставив за нее задаток знакомому, который как раз собирался ее продавать. Нормы по плаванию были сданы неделю назад. Весна пришла внезапно, солнце светило, ветер сушил улицы. Тереска светилась от счастья так, что затмевала солнце, потому что одновременно с покупкой байдарки на нее снизошла невероятная слава в школе. Не только у нее были самые лучшие оценки в обоих третьих классах, но и ее ученики замечательно отличились в учебе. В результате ее репутация преподавательницы превзошла все ожидания, что позволяло рассчитывать на будущие доходы. Шпулька, сдав нормы по плаванию, смирилась с тем, что каникулы они проведут так, как хочет Тереска, и ей это даже начало нравиться. Если принять во внимание такие соблазнительные планы, то до каникул Тереска не выдумает ничего нового, просто не успеет… Хотя, разумеется, с Тереской никогда ничего не известно…

— Я считаю, что ты могла бы с ним пококетничать, — вдруг предложила Шпулька, перебивая Терескины восторги по поводу уключин.

— С кем?! С веслом или с хозяином байдарки?!

— Да нет, с тем парнем с красивыми глазами.

Тереска остановилась как вкопанная.

— А знаешь, мне даже в голову не пришло, — ответила она изумленно. Еще секунду подумала, потом покачала головой и пошла вперед. — Он для кокетства не годится, — сказала она твердо.

— Почему?

— Не знаю.

— Я считаю, что он очень красивый. И не настолько уж старше. Максимум лет на шесть, ну, может, пять. И похоже, симпатичный человек. И мыслящий. И хорошо воспитанный. И не знаю, чего тебе еще надо.

— Ты так его расхваливаешь, словно тебе от этого какая-то выгода, — подозрительно сказала Тереска. — Ну да, все при нем. Просто даже чересчур. Но кокетничать с ним невозможно.

— Ну хорошо, а почему?

— Потому что он как раз из тех, кто не признает кокетства. Белая ворона.

Теперь уже Шпулька остановилась как вкопанная.

— Так ведь это как раз то, что тебе нужно!

— Вот именно. Но не хватает одного-единственного основного достоинства.

— Какого?!

— Не стой посреди проезжей части! Он не влюбился в меня насмерть с первого взгляда.

Шпулька покинула дорогу и перешла на тротуар.

— Но может, влюбится со второго, — сказала она осторожно. — Ты могла бы постараться.

— Не похоже на то, чтобы он в меня влюбился бы даже со сто двадцать второго взгляда. А вообще вся штука в том, что должно быть так, чтобы мне не нужно было бы стараться. Разве ты не понимаешь, что это должно быть само собой?

— Ну хорошо, а ты?

— Что я?

— Что ты о нем думаешь?

— Ничего не думаю. Представь себе, это какое-то странное чувство. Стоит мне о нем подумать, в голову немедленно приходит такое огромное количество вещей, что я не могу отделаться от этих мыслей и немедленно начинаю про все эти вещи думать. Сперва я вспоминаю про эти каникулы, потом про следующие, потом оказывается, что на свете такое количество мест, которые непременно нужно увидеть, и такое количество дел, которые надо переделать, а у меня совершенно нет времени! Не могу я о нем думать, потому что тогда умру от усталости.

Шпулька повертела пальцем у виска, и несколько минут они шли молча. Тереска вдруг замедлила шаг.

— Но стоит мне подумать, что он мог бы в меня влюбиться… — призналась она невероятно нежным, тихим, умиленным голосом и вздохнула. — Что он мог бы… Что те чувства, о которых он говорил… Что он мог бы в меня…

Шпулька судорожно стала глотать ртом воздух, потому что вдруг поняла, что, слушая Тереску, старалась не дышать и вот-вот задохнулась бы.

— Ну? — нетерпеливо сказала она.

— То мне это кажется совершенно невозможным. Скорее я окажусь во Флориде. Но до Флориды мы на байдарке не доплывем. Поэтому не дай Бог мне в него влюбиться, потому что потом я уж была бы несчастной до конца жизни. Это тебе не дурацкий Богусь…

Шпулька подумала, смиряясь, что в таком случае дело просто безнадежное и не остается ничего другого, как настроиться на то, что рано или поздно ее заставят плыть во Флориду если не на байдарке, то на каком-нибудь суденышке ненамного больше. Тереска на сей раз влюбилась во весь мир!

Тереска радостно посмотрела на небо.

— Мир такой большой, — сказала она, словно только что это поняла. — Должны же мы увидеть хотя бы кусочек! Так что выкинь из головы серую, будничную жизнь.


1

В естественном виде (фр.). — Здесь и далее примеч. перев.

(обратно)


2

Пока, детка (итал.).

(обратно)


3

Героиня романа Г. Сенкевича «Огнем и мечом» из трилогии «Огнем и мечом», «Потоп», «Пан Володыевский».

(обратно)


4

Герой уже упоминавшегося романа «Огнем и мечом», жених Хелены Курцевич.

(обратно)


5

В системе образования Польши существует четыре ступени, из которых четвертая ступень соответствует последнему одиннадцатому классу российской системы образования

(обратно)

Оглавление

X